Дина Лампитт

Изгнание

БРОДИТЬ

Легкомысленно, и быть везде, только не дома.

Такая свобода становится изгнанием.

Джон ДОНН

Легко покинув дом, отдать блужданьям дни, —

Такой удел изгнанию сродни.

Джон ДОНН

Посвящается Аманде, Бретту и Салли-Анни Лампитт с любовью.

Писатель, который говорит о своих книгах,

Поступает почти так же плохо, как мать,

Говорящая о собственных детях!

ПРОЛОГ

Этой ночью, когда она отправилась в постель, к ней снова пришел СОН, на этот раз он был даже яснее и отчетливее, чем всегда. Хотя она знала, что никогда больше не должна увидеть эти странные и давно забытые образы, но все-таки из темноты забвения СОН вновь возник и заставил ее еще раз вспомнить… Он начался, как это часто бывало, с длинного больничного коридора, по которому ей необходимо было пройти. Она чувствовала себя упавшим листом, что несет быстрый ручей. Николь не в силах была задержаться и контролировать свои действия. И, как всегда, это движение закончилось само собой, остановив ее перед одной из больничных палат, дверь в которую тут же отворилась, как бы приглашая ее войти.

Тело по-прежнему лежало на кровати, ее тело, которое она так часто видела за последние несколько лет. И все же сейчас оно показалось ей другим, более живым и естественным, несмотря на все те же многочисленные провода и трубочки, которые были присоединены к нему, поддерживая жизнь. Будто Спящая Красавица лежит в ожидании поцелуя, но поцелуя этого она не дождется никогда. Теперь Николь это знала.

В комнате были люди – родители, друзья. Николь с удивлением увидела, что многие плачут. Еще там были два врача, один из которых нажал на кнопку, выключив вентилятор.

– Она умрет без мучений? – спросил с надрывом женский голос.

– Совершенно без мучений, – тихо ответил доктор, – она просто улетит и никогда больше не вернется сюда.

С этими словами он поднял руку и отключил аппарат, поддерживающий жизнь.

Видевшая все это во СНЕ, Николь вздрогнула, потому что на какое-то мгновение ей показалось, что она сбросила с себя оболочку, которая только что была человеческим телом. Потом она повернулась и побежала опять по этому бесконечному коридору, все дальше и дальше в темноту… Николь резко приподнялась и села на постели, тяжело дыша и пытаясь успокоиться, постепенно сознавая, что она, наконец, навсегда избавилась от СНА, и никто из этих людей больше не потревожит ее.

Николь показалось, что этой ночью ей был дан знак: она должна была в последний раз обдумать все, что с ней произошло, вспомнить каждую мелочь. Сделав это, она содрогнулась, поняв ужасное значение своего СНА. Она действительно хотела забыть прошлое, но память отказывалась подчиняться ей и снова и снова прокручивала каждый момент СНА, прежде чем позволить ей забыть о нем навсегда.

Поэтому она не спеша встала с кровати и спустилась вниз, в комнату, где за каминной решеткой все еще слабо горел огонь. И там, сидя в полумраке и глядя на огонь, она почувствовала себя совершенно одинокой. И тогда Николь Холл начала вспоминать все с самого начала…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Все началось с конца, с заключительного театрального спектакля, который был дан в точно назначенное время. Когда зажженный в зале яркий электрический свет стер грани между зрителями и актерами, стало видно, что театр Вест Энд был полон в основном молодыми девушками, которые пришли сюда, горя желанием увидеть ведущего актера. Без сомнения, именно его – Луиса Дейвина – талантливого и красивого, любимца Национального театра, хорошо известного и уважаемого в Голливуде. И именно он провалил финальную сцену спектакля, сократив свой текст, ничего не сказав заранее партнерам. Это была пьеса, на которой держалась вся слава театра, а заключительная сцена в пьесе Артура Миллера «Испытание» была самой главной.

После того как последние слова были произнесены, на несколько секунд воцарилась тишина, и только потом послышались взволнованные аплодисменты. Николь Холл, так хорошо игравшая Абигайль Вильямс, что не раз доводила зрительниц первого ряда чуть ли не до обморока, тоже начала аплодировать, ей вторила Глинда Говард, игравшая Элизабет Проктор. Но сам Луис стоял в хорошо отработанной позе, раскинув руки в стороны и опустив голову так, что тень от волос скрывала его лицо, и принимал аплодисменты публики как должное. И даже когда он уже ушел со сцены, зрители продолжали хлопать так, будто он все еще был там. Его последний выход был таким же запоминающимся, как и все спектакли, в которых он играл.

Очутившись за кулисами, Николь окинула взглядом всю эту жужжащую от возбуждения толпу, заметив при этом, что те, кто больше всех ненавидел друг друга, обнимались с наибольшим энтузиазмом. Она еще раз убедилась в том, что знала уже давно: все ее подруги-актрисы так и вьются вокруг Луиса, ловя каждое его слово и заглядывая ему в глаза со слащавыми улыбками. Так как ему не нравилась ни одна из них, было приятно сознавать, что все их усилия напрасны. Ее согревала мысль о том, что она обладает секретом, о котором не знала ни одна из женщин, во всяком случае, из тех, с которыми она была знакома.

Секрет Николь был очень прост – дело в том, что между ней и блистательным актером был роман, который давно уже перерос в глубоко интимные, запретные отношения, скрывать которые приходилось по причине того, что Луис был уже давно женат. Подобно тому, как Ричард Бартон обзавелся своей Сибиллой и не изменял ей, пока не появилась Элизабет Тейлор, так же и Луис Дейвин встретил свою Марджори – верящую в него молодую девушку, и женился на ней, когда был еще не известным никому начинающим актером.

По поведению жены Луиса Николь никак не могла понять, демонстрирует ли та свою независимость, или же она настолько наивна, что совсем не понимает, что происходит у нее за спиной. Потому что по только ей одной известным причинам Марджори предпочитала воспитывать трех своих детей в Котсволде, подальше от лондонских скандалов, что сделало знаменитого актера беззащитным перед нападками уличных «похитителей мозгов», с которыми ему приходилось сталкиваться чуть ли не ежедневно. Был еще и третий вариант объяснения ее поведения: вполне могло быть так, что его жена давным-давно перестала интересоваться мужем, и ее совершенно не заботило, есть ли у Луиса любовница.

Казалось, это не беспокоит ее и сейчас, когда Марджори прошла на сцену через заднюю дверь, – она всегда приходила на все премьеры и заключительные спектакли мужа, – и мило улыбнулась Николь. Она была уверена, что все прекрасно знают, кто она такая, хотя и не подозревала, как по-разному к ней относятся. Почувствовав неуместное раздражение, Николь прошла в гримерную, которую делила еще с двумя ведущими актрисами, и начала не спеша снимать грим.

Поразмыслив немного, она вдруг поняла, что при ее появлении в гримерной повисла странная тишина, а потом эти двое с какой-то неистовой активностью заговорили про Марджори. Без всякой видимой причины они начали расхваливать жену Луиса и, не переставая твердили, что она очаровательная женщина. Чтобы досадить им, Николь надела костюм из кошачьего меха, плотно облегавший ее привлекательную сексапильную фигуру, и с вызывающим видом прошлась по комнате. После этого она принялась накладывать новый макияж и расчесывать пышные аккуратно подстриженные волосы. Потом она закурила сигарету и, сделав глубокую затяжку, выпустила струю дыма.

Сегодня должен был состояться прощальный вечер. И для того чтобы его все запомнили, Луис Дейвин будет вести его сам, пригласив всех в Патни, в свою квартиру с прекрасным видом на реку. Николь, которая провела в этой квартире множество ночей, смеясь в душе, слушала, как ее подруги-актрисы обсуждали, каким может быть жилище Луиса, не скрывая при этом своего восхищения. С тех пор, как в Голливуде он достиг головокружительного успеха, когда, будучи еще никому не известным, завоевал премию «Оскар», Луис сумел приобрести репутацию звезды даже среди коллег. И среди всей этой братии он выбрал Николь и влюбился в нее. Улыбнувшись самой себе, она поднялась и со словами: «Увидимся на вечеринке», – направилась к двери, распространяя вокруг себя запах дорогих духов. Закрывая дверь гримерки, Николь услышала, как одна из актрис произнесла: «Шлюха», – достаточно громко для того, чтобы это слово могло достигнуть ее ушей.

* * *

Позже она вспоминала, что на этот раз дорога в Патни была для нее не совсем обычной. Как только она оказалась в машине, у нее возникло чувство, что судьба дает ей какой-то знак, что она приближается к жизненному перекрестку, после которого ее жизнь изменится тем или иным образом. И это чувство породило в ней желание вспомнить все важное, что произошло в ее жизни, все те события, которые привели ее к этому повороту судьбы. Она вдруг захотела понять, что помогло ей сделаться прекрасной и неотразимой Николь Холл – блистательной актрисой и любовницей многих мужчин, получающей одинаковое удовольствие от извращенных занятий сексом и от игры на сцене.

Рожденная в апреле 1967 года под знаком Тельца, – самым чувственным знаком зодиака, она явилась плодом необузданной и короткой страсти, возникшей между ее родителями, которых заставили пожениться потому, что ее мать забеременела. Конечно брак, заключенный при таких сомнительных обстоятельствах, не мог просуществовать долго, поэтому он очень скоро распался по вине матери Николь, Френсис, которая бросила мужа и, как модно было в то время говорить, сбежала с блистательным Джони Карстейром – биржевым маклером и искусным игроком в поло. Ко всеобщему удивлению, и особенно к удивлению его самого, Николь оказалась на попечении своего отца.

Столкнувшись с этой непростой задачей, Пьер Холл не стал нанимать нянек и гувернанток, а предпочел отправить свою восьмилетнюю дочь в заграничную школу, продолжая выказывать свои родственные чувства по отношению к ней только во время каникул. Сразу после этого, в порыве страсти, он женился на своей секретарше, которая впоследствии относилась к падчерице со все возрастающим презрением. Николь, сумевшая уже тогда подчинить себе сложившуюся ситуацию, наслаждалась, ведя роскошную жизнь и занимаясь в театральной школе. За все это платил Пьер, так как чувствовал себя виноватым перед дочерью, особенно после того, как его вторая жена родила ему нескольких довольно хилых детей, которые теперь полностью завладели его вниманием.

По дороге в Патни, включив радио и закурив новую сигарету, Николь решила, что для хорошего психолога было бы просто наслаждением изучить ее натуру, потому что причины ее теперешнего поведения придется искать далеко за порогом ее детства, лишенного любви и материнской ласки. Но на самом деле все это было совсем не так. Причина заключалась в том, что с семнадцатилетнего возраста она начала «коллекционировать» мужчин, как другие коллекционируют марки. В обществе «самцов» она чувствовала себя как рыба в воде и наслаждалась грубой чувственной любовью с невероятной силой. Как-то раз, в каком-то споре ее обозвали «нимфоманкой», и, хотя Николь повернула разгневанное лицо в сторону говорившего, она в глубине души сознавала, что в этих словах есть доля правды. Николь была, хотя в английском языке и не существует такого понятия, никогда ни в чем не раскаивающейся грешницей. И, подражая мужчинам, она зашла в своих грехах так далеко, что начала записывать имена всех, с кем переспала, в специальный блокнот, в графу, названную ею самой «коллекция».

Сейчас, направляясь в одиночестве на вечеринку к Луису, она знала, что его жена, всегда остававшаяся в тени, несомненно, была предана мужу во время его долгого подъема на вершину славы. Николь понимала, что она сама должна каким-то образом преобразиться. Она хотела быть с Луисом не только потому, что любила его, но еще и потому, что ей нравилась его репутация «домочадца». Всей театральной и кинопублике о нем не было известно ничего, кроме того, что у него незабываемая внешность, и его пронзительные голубые глаза сияют с экрана магическим светом из-под шапки темных волос. И если Николь удастся заставить его покинуть уютное семейное гнездышко, которое свила для него Марджори, то ему никогда не придется сомневаться в ее верности. Да, она была когда-то девочкой на одну ночь, с которой было приятно провести время, но теперь для нее все должно измениться, она должна использовать все свое обаяние, чтобы завоевать сердце блистательного актера. Путь, который она выбрала, походил на путь, по которому шла Тейлор к своему Бартону, это был путь сирены, которая толкнула возлюбленного в пучину развода, а потом своим великолепным сиянием заставила забыть обо всем, удерживая в плену постоянного дурмана.

Все это казалось ей вполне выполнимым. Припарковав машину, она осторожно направилась к парадной двери квартиры Луиса. Тут она услышала смех Марджори и, внутренне собравшись, приготовилась к сражению с этой женщиной. Она подумала, что с этого момента ее тонкая интуиция сможет подсказать ей, когда наступит решающий момент.

В целях безопасности Луис никогда не оставлял парадную дверь открытой, даже сегодня, когда ночь была очень душной и то и дело раздавались раскаты грома, дверь была заперта.

Николь остановилась на крыльце и, прежде чем позвонить, постаралась подбодрить себя. Она приготовила для его жены улыбку, которой любовницы улыбаются женам своих возлюбленных, а если бы дверь открыл сам Луис, то мимо него она готова была пройти с безразличным видом, бросив, однако, Луису взгляд, который моментально напомнил бы ему об их любовных утехах. Каково же было ее удивление, когда дверь немедленно открыла Дейла Хоуп – молодая бездарная актриса, уроженка севера, которая играла в спектакле Мерри Варрен. Свою роль ей удалось вытянуть только благодаря усилиям Глинды Говард и Николь Холл.

– О, привет, – сказала Дейла и одарила Николь именно такой улыбкой, которую та сама собиралась адресовать Марджори.

На какое-то мгновение Николь растерялась. Она прекрасно знала, что Дейла ее не любит, и понимала, что этим наигранным радушием молодая актриса пыталась скрыть свое отвращение к ней. «Зачем же тогда она так улыбнулась мне?» – подумала Николь. Сразу же насторожившись, она поднялась по ступеням, ведущим в квартиру Луиса.

Это были великолепные апартаменты, идеально подходившие блистательному актеру. Они занимали весь первый этаж дома в викторианском стиле, а огромный балкон с видом на реку был украшен стальными гравюрами ручной работы. Вдобавок ко всему для создания интерьера Луис пригласил какого-то сверхмодного дизайнера, живущего за городом, и тот прямо-таки утопил его квартиру новомодными украшениями, выказывая тем самым блистательность и красоту своего вкуса. Цвета и ткани были подобраны идеально, а множество горящих лампочек дополняли гармонию, освещая все предметы в доме, даже букеты свежих цветов, которых было множество.

– Очаровательное местечко, правда? – прошептала Дейла. – Вы бывали здесь раньше?

– И не один раз, – ответила Николь.

– Так же, как и я, – со сладкой улыбкой сказала молодая актриса, прежде чем отойти от нее.

Николь на мгновение застыла, думая о том, что бы могла означать эта реплика, и уже понимая, что Дейла явно на что-то намекала. Но, взглянув на Луиса, Николь немного успокоилась. Казалось, он был совершенно поглощен разговором с Биллом Косби – их театральным менеджером – и даже не взглянул в ее сторону, когда она вошла в комнату. Николь решительно взяла себя в руки и приступила к игре.

– Как вы поживаете? – проговорила она, направляясь прямо к Марджори и протягивая ей руку. – Мне просто не верится, что мы наконец-то встретились. Я – Николь Холл, которая играла Абигайль Вильямс.

В глазах смотревшей на нее женщины появилось, как она и ожидала, выражение скуки, но они были гораздо неприветливее, чем могла ожидать Николь от женщины, которая добровольно покинула городское общество и поселилась в деревне. Николь считала себя принадлежащей к высшему свету, и для нее все жившие дальше Бромлея были простаками и провинциалами. Поэтому она очень удивилась, заметив, что Марджори оказалась намного умнее, чем она представляла. Было очевидно, что ей решительно наплевать на то, что они принадлежат к разным слоям общества. Николь вдруг вспомнила, что жена Луиса тоже была актрисой, перед тем как пожертвовать своей карьерой ради мужа, который только начинал проявлять свой талант. Николь внезапно поняла, что ее соперница, с которой, как ей казалось, будет легко справиться, на самом деле была намного проницательнее, чем она думала.

– Вы очень хорошо играли, – сказала Марджори, – особенно интимные сцены. А тот момент, когда вы и другие девушки падаете на пол, как колода карт, просто привел меня в восторг.

– Я очень рада, что вам понравилось, миссис Дейвин, – ответила Николь, пожалуй, слишком слащавым голосом.

– Да и сама пьеса просто замечательная, – продолжала жена Луиса, – но очень тяжелая. Говорят, она выворачивает людей наизнанку и вскрывает все самое худшее, что есть в них.

Николь уставилась на нее в изумлении. Она никак не ожидала такого поворота событий:

– Вы имеете в виду актеров или персонажей?

– О, конечно, не актеров, и сегодняшнее представление показало это. Просто я слышала, что пьеса вызывает сомнения. Так же как определенные события в обществе могут заставить людей показать все свое ничтожество и жестокость, персонажи пьесы и их действия также наглядно демонстрируют это.

Николь была крайне удивлена тем, что такая женщина способна поддерживать разговор на подобном уровне. Потом она решила, что Луис в любом случае не стал бы терпеть возле себя зануду, какой бы отличной домохозяйкой она ни была. Она все больше убеждалась в том, что с женой Луиса будет не так-то легко справиться.

– Позвольте мне предложить вам чего-нибудь выпить, – спохватилась Марджори, – что вы предпочитаете?

– О, не беспокойтесь. Я сама о себе позабочусь. Бар на кухне?

– Да, – Марджори улыбнулись.

На вид эта женщина была совсем простой и нисколько не привлекательной.

– Надеюсь, что позже мы сможем продолжить наш разговор, Николь.

– С удовольствием.

Все еще находясь под впечатлением от услышанного, Николь с радостью покинула роскошную гостиную и отправилась на кухню, где две девицы из обслуживающего персонала театра разливали напитки у буфетной стойки.

– Вам вина? – спросила одна из них.

– Да, пожалуйста. Сухого белого.

– Вот, пожалуйста.

Николь показалось, что, протягивая ей стакан, девушка сделала это недостаточно учтиво. Но тут обе девицы заметно напряглись и на их лицах заиграли улыбки, одновременно и жеманные и глупые. Даже не повернув головы, Николь поняла, что на кухню зашел Луис, и в ту же секунду почувствовала, как его рука скользнула по ее телу.

– Все в порядке? – спросил он.

От прикосновения его руки тело Николь тут же напряглось. Ее тело было поистине прекрасным, и стоило только нежным рукам Луиса дотронуться до него, ее плоть уже была готова ответить на его ласки.

– У меня – да. А как ты? – ответила актриса.

– Я просто мечтаю остаться с тобой наедине.

– Правда?

Луис улыбнулся:

– Я заметил, что ты долго и серьезно разговаривала с Марджори. О чем это вы секретничали?

– Она призналась мне, как это ужасно – стирать тебе носки.

Луис ленивым движением взъерошил волосы Николь, что заставило вздрогнуть двух девиц.

– Я не верю ни одному твоему слову, – произнес он.

Николь повернулась и посмотрела на него, уверенная в том, что Марджори не имеет и десятой доли той привлекательности, которой обладает она.

– Как тебе будет угодно, дорогой. Мне же следует пойти пообщаться с гостями, – с этими словами она вернулась в гостиную и начала оглядывать комнату в поисках кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить.

Занятая новой ролью, в которую она уже начала постепенно входить, Николь подавила в себе инстинктивное желание присоединиться к группе мужчин. Мило улыбаясь, она направилась к Глинде Говард, зная, что эта ведущая актриса принимает ее как равную.

В отличие от красавицы Николь и других актрис, Глинду можно было назвать «уродливой». Но благодаря своей прямоте и уму она легко сделалась одной из ведущих актрис театра, и ей не стоило больших усилий оставаться «первой дамой». В некоторых отношениях Николь завидовала этой актрисе: та почти никогда не уделяла большого внимания одежде, с удовольствием ела много мяса с кровью и мучное, а также курила и пила в невероятно больших количествах. Несмотря на все это, Глинда всегда оставалась стройной, ее можно было назвать чуть ли не костлявой, но выглядела она великолепно во всем, что бы ей ни взбрело в голову на себя напялить. Николь очень нравился макияж «первой дамы»: она использовала лишь минимальное количество туши для ресниц, а на губы наносила тонкий слой помады. Другой косметикой она не пользовалась. В сорок лет эта актриса казалась простой женщиной, однако глубина ее натуры не позволяла молодым относиться к ней без должного уважения, а уверенность в себе напрочь лишала ее боязни того, что кто-то сможет пошатнуть ее главенствующую позицию.

– Вы были сегодня неподражаемы, – произнесла Николь искренне.

Глинда кивнула в ответ.

– Ты тоже была совсем не плоха, – она закурила сигарету черного цвета, – что ты собираешься делать дальше?

– Я намерена сняться на пробы для «Мершант Айвори Продакшн».

– О, это совсем неплохо. Уверена, что ты преуспеешь в этом. Ты как раз в их вкусе.

– Вы так считаете?

– Несомненно. Это именно то, что им нужно – молодая и симпатичная.

– А вы, Глинда? Какие у вас планы?

«Первая дама» слегка пожала одним плечом, но даже этот слабый жест получился у нее очень выразительным:

– Две недели я собираюсь отдыхать, а потом начну репетировать леди Бракнелл в «Ольхе». Причем я хочу сократить свою роль до минимума. Так, слова «дамская сумочка» будут звучать просто «дамсу».

Уловив краем глаза, что Луис, вошедший в гостиную, был остановлен Дейлой, Николь неестественно рассмеялась и произнесла нарочито громко:

– Я обязательно приду посмотреть на вас!

– Что ж, выпишу тебе контрамарку, – Глинда осушила свой стакан и отставила его в сторону. – Будь хорошей девочкой, принеси мне еще выпить, – Глинда была из тех людей, которые могут попросить вас о чем угодно, совершенно не обидев этим.

– А что у вас было? – спросила Николь.

– Водка с тоником, милочка. Терпеть не могу все эти вина. У меня и так кислотность повышена. Да сделай, пожалуйста, двойную порцию, чтобы мне лишний раз не бегать в бар.

Довольная тем, что может услужить «первой даме», Николь поспешила на кухню.

– …Господи, столько энергии, – говорила одна из девушек, – иметь жену и трахаться с двумя любовницами…

– Может, у него их и больше.

– Может, но я и сама не прочь встать в эту очередь, а ты?

Как только Николь вошла в кухню, обе девицы виновато замолчали, но по выражению их лиц и грубости услышанных ею фраз она поняла, что они говорили о Луисе. Неприятное слово «любовница», употребленное к тому же во множественном числе, засело у нее в голове, и на какое-то мгновение Николь застыла, обдумывая его значение. Потом она смешала огромную порцию водки для Глинды и еще большую – для себя.

Тому, что она услышала, было два объяснения. Во-первых, девицы, ничего не зная о жизни Луиса и судя только по его поведению, могли предположить, что он спит со всеми подряд. Но второй вывод напрашивался сам собой: они могли действительно что-то заметить, находясь все время на кухне. А что могло означать самодовольное выражение на лице Дейлы и ее странный намек, что она бывала в квартире Луиса раньше? Смутное подозрение снова шевельнулось в душе Николь, и, полная мрачных предчувствий, она вошла в гостиную.

И Луис, и Дейла были там. Любовник Николь стоял рядом с женой и делал вид, что ловит каждое слово женщины, которая предпочла сидеть дома и гулять по Глостерширу вместо того, чтобы стать блистательной супругой блистательного актера. От одной этой мысли Николь сделалось дурно. Северянка же, про которую даже враги могли бы сказать, что она отлично играет свою роль, принимала ухаживания, стоя посреди группы смеющихся мужчин. В отличие от Николь, Дейла изо всех сил старалась завоевать популярность, демонстрируя свою сексуальность, и это явно давало определенные плоды. Осознав, что ее положение становится угрожающим, Николь протянула Глинде стакан с выпивкой и еще раз обвела взглядом комнату в поисках нового собеседника.

Супермодный художник установил небольшое белое пианино в нише возле балкона, и сейчас за ним сидел, лениво наигрывая одну из вещей Айвора Новелло, Джеймс Миллиган – старейший актер труппы, вечно играющий героев-любовников. В прошедшем в прошлом сезоне спектакле от играл роль Гайлса Кори.

– Господи, Джим, – произнесла Николь, подходя к нему, – эта вещь совсем устарела.

Он поднял глаза от инструмента и подмигнул.

– Эх, старина Айвор. Тебя удивит, если ты узнаешь, что я когда-то пел в хоре Королевскую Рапсодию.

– Я просто в ужасе. Ты не можешь быть таким старым!

Джеймс был из тех людей, которым можно говорить подобные вещи, зная, что он не обидится.

– Дорогая девочка, да, я такой старый, как сам Господь… по крайней мере, как его младший брат, – он слегка подвинулся и похлопал по сиденью стула.

Николь села рядом.

– Как было бы чудесно совместить твою молодость и мой опыт, чтобы я мог, повидав все, остаться молодым.

– Для меня это звучит так загадочно.

– Возможно, возможно. Хотя на самом деле мне очень не хотелось бы меняться. Сейчас я в таком прекрасном возрасте. Было время, когда я смотрел смерти прямо в лицо, и все же… я до сих пор продолжаю ходить по этой земле.

– Тебя это не пугает?

– Что?

– Сознание того, что жить тебе остается все меньше и меньше? – Николь вовсе не хотела задавать такой бестактный вопрос, но Джеймс, казалось, остался невозмутимым.

– Нисколько. Я просто жду своего следующего перевоплощения.

Он произнес эти слова так искренне, что Николь в изумлении уставилась на него.

– Ты что, действительно в это веришь?

– Конечно. Понимаешь ли…

Его прервала одна из девушек с кухни, появившаяся в дверях и громко крикнувшая:

– Стол уже накрыт. У вас все в порядке миссис Дейвин?

Марджори моментально приняла озабоченный вид. Николь, заметив это, вспомнила о своей игре и подумала о том, как ее все раздражает. Ведь это она должна была стоять там, посреди гостиной, мило улыбаясь гостям, приглашая их в столовую, где их уже дожидались груды тарелок и приборов, завернутых в бумажные салфетки.

Она даже изобразила на лице легкое раздражение, что делать вовсе не следовало, потому что, бросив быстрый взгляд в сторону Дейлы, поняла, что та все заметила.

– …Думаю, что сейчас нам всем следует поесть, – между тем говорила Марджори, – потому что Ли Ловадж прибудет сюда сразу после того, как закончит играть в гостиничном парке, и у нас начнутся танцы. Это будет не позднее половины второго.

– Во сколько же, в таком случае, закончится наш вечер? – спросил кто-то из гостей.

– После завтрака, – весело ответил Луис. – Не забывайте, что завтра воскресенье.

– Да, но боюсь, я не смогу оставаться с вами так долго, – произнесла Марджори, и это прозвучало в ее устах вовсе не как каприз, а просто констатация факта. – Я совсем не подхожу на роль ночной совы. Но заверяю вас, что вы все уже приглашены на воскресный ланч. Я его обязательно приготовлю.

Гости встретили приглашение хозяйки дома с радостным возбуждением, а Николь подумала: «Вот чем она смогла удержать его – своей невероятной тактичностью. И все же эта женщина уже сделала свое дело – она помогла ему подняться, следила, как он карабкается к вершине успеха, поэтому по всем законам шоу-бизнеса теперь ей следует уступить свое место».

И все же в какой-то мере авторитет Марджори был непоколебим, как первенство Глинды. Во время одной из песенок Ли Ловадж, оказавшейся очень подвижной негритянкой, хозяйка скрылась в спальне, в которой Николь провела с Луисом бессчетное количество незабываемых часов, полных неги и наслаждения, и в гостиную больше не выходила.

– Ничего не скажешь, решительная женщина.

– Что вы имеете в виду? – нервно спросила Николь, глядя на Глинду, которая замечала решительно все.

– Ведь смотреть не на что и наверняка ужасная зануда, но, видит Бог, она делает с Луисом все, что захочет.

Николь почувствовала, как у нее сжалось сердце:

– Вы так думаете?

– Конечно. Он, может быть, не поймет этого, пока не бросит ее, но в конечном итоге он обязательно вернется к ней.

– Господи, но почему?

– Потому, что она – его спасительная тихая гавань. Она не устраивает скандалов, она всегда под рукой и никогда не задает никаких вопросов. Тихо и спокойно поддерживает семейный очаг и только в случае необходимости появляется на сцене. Скажи честно, малышка, могла бы ты представить себе, чтобы такая девушка, как ты, вела подобный образ жизни?

– Но не может же быть, чтобы Луис был таким эгоистом.

– Почти все актеры именно такие, неужели ты этого не замечала?

– И каковы же это почти все актеры? – спросила подошедшая к ним Дейла.

Она явно выпила больше положенного и еле стояла на ногах.

– Эгоисты, милочка, – ответила Глинда. Ее едва накрашенные губы искривились в легкой усмешке. – Однако я не горю желанием быть вовлеченной в такого рода дискуссию. К тому же у меня кончилась выпивка. Так что, милочки, я оставлю вас, чтобы вы могли обсудить ваши девичьи проблемы без меня, – с этими словами она удалилась, тряхнув волосами цвета красного дерева.

Николь решила не церемониться с Дейлой:

– Весь вечер меня не покидает чувство, что ты хочешь мне что-то сказать. Ну что ж, теперь у тебя есть такая возможность. Так что ты желаешь сообщить мне?

Дейла опустила глаза:

– Мне кажется, это неподходящее место для подобного разговора.

– Ну, хорошо, тогда его начну я. Как только я вошла сюда, ты все время пытаешься мне намекнуть, что между тобой и Луисом интрижка. Я правильно поняла?

Голос Дейлы перешел на шепот, а в глазах появилось язвительное выражение:

– Это вовсе никакие не намеки. Я действительно сплю с ним. Поэтому проваливай с моего пути, иначе я все ему расскажу про тебя!

– Можно узнать, что конкретно?

– А то, что ты, дорогая, самая настоящая шлюха и тебе нечего делать в постели Луиса Дейвина. Одна моя близкая подруга училась с тобой в театральной школе. И она наслышала о твоей знаменитой «коллекции»…

Ее последние слова звоном отдались в ушах Николь, к тому же Ли Ловадж заиграла слишком громко. Николь вдруг заметила, что ряды гостей изрядно поредели, в гостиной осталось всего человек шесть.

– Заткнись, – пробормотала она, – ты просто решила устроить скандал.

– Это я решила устроить скандал? Нет, как вам это нравится! – воскликнула Дейла. – Дорогая, тебе известно, что ты у нас прямо знаменитость?

– И чем же я так знаменита? – спросила Николь, пожирая Дейлу глазами.

– А тем, что выставляешь все напоказ, совсем как Вивьен Ли. Ты мне ее во многом напоминаешь. Мне даже иногда кажется, что она в тебя перевоплотилась.

В гостиной повисла тишина, даже пианистка перестала играть. Но тут появившаяся с полным стаканом Глинда решительно прервала их ссору. Николь подумала, что она ужасно похожа на мисс Джин Броуди.[1]

– О, это очень интересно, – заявила она тоном, не терпящим возражений. – Я в свое время прочитала горы литературы о перевоплощении и так этим заинтересовалась, что один раз подвергла себя гипнотическому сеансу, и моя душа переселилась в того, кем я была в прошлом.

– Вы знаете, дорогая, – вмешался подошедший к ним Джеймс, – я тоже в это безоговорочно верю. Однажды, когда я был ребенком, мои родители привезли меня в Грецию. И там, в Дельфах, со мной произошло самое удивительное событие в жизни. Я тогда чуть не сошел с ума. Я был абсолютно уверен, хотя мне было всего двенадцать лет, что раньше уже бывал в тех местах!

Тут подошел Луис, его лицо было совершенно бесстрастным, и Николь поняла, что он взбешен. Ей оставалось только надеяться, что не она была тому причиной.

– И что же вы узнали во время переселения вашей души? – сдержанно спросил он у Глинды.

– Это действительно было так странно. Я жила в тысяча восьмисотых годах, была лесничим где-то в районе Йоркширских болот. И меня застрелил браконьер.

– А звали вас случайно не Оливер Меллоуз? – спросил Билл Косби, театральный менеджер.

– Нет, – подавив улыбку, ответила Глинда, – меня звали Джозеф Файбразер. Я это отлично запомнила.

Все были страшно заинтригованы, даже Ли прекратила играть, прислушиваясь к разговору. И в наступившей тишине Луис вдруг очень тихо произнес:

– Вы знаете, я могу гипнотизировать людей.

Николь уставилась на него в изумлении, подумав о том, что никогда не подозревала в своем любовнике таких способностей.

– Ты постоянно делаешь это со зрителями, дорогой, – промурлыкала Дейла, беря его под руку, но Луис отмахнулся от нее.

– Я совсем не это имею в виду, а говорю о настоящем гипнозе. Когда я работал в театре в основном составе, мне выпало играть роль Свенгали[2] в сценической постановке «Трилби». Главную героиню играла одна совершенно бездарная, визгливая, невзрачная девчонка, которая с тех пор пребывает в полной безвестности. Так вот, во время одной из репетиций, а она постоянно создавала ужасный шум, вдруг эта девица как-то странно притихла. Я посмотрел на нее повнимательней и понял, что она совершенно отключилась и находится в трансе. Оказалось, что это я нечаянно ввел ее в такое состояние. У меня было огромное желание оставить ее в таком виде навсегда.

– А что произошло потом?

– Я разбудил ее, сосчитав от десяти до одного, согласно тексту роли. Потом я несколько раз пробовал проделать это с другими. В общем, это довольно интересно.

– А ты когда-нибудь пробовал переселять души?

– Нет, но ужасно хотел бы попробовать.

Теперь, вспоминая все это, Николь никак не могла понять, что заставило ее сказать:

– Я буду добровольной участницей вашего эксперимента. Дейла сказала, что я – воплощение Вивьен Ли. Так давайте проверим это.

Луис заколебался:

– Я не хотел бы принимать участие в глупом розыгрыше.

– Но это вовсе не розыгрыш, – настаивала Николь, – мне действительно очень интересно.

– Ну давайте, мистер Дейвин, – проговорила Ли, сидевшая за пианино, – это же просто потрясающе!

– Ну хорошо, – в ту же секунду, а может, Николь это только показалось, голос Луиса приобрел магическое, завораживающее звучание, – ложись сюда, на софу.

Николь подчинилась, неотрывно наблюдая, как он подошел к выключателям и убрал верхний свет. Она подумала, что при свечах ее тонкое, нежное лицо будет выглядеть еще красивее.

Луис взял одну свечу и подвинул стул вплотную к софе.

– Сейчас, Николь, – сказал он, – ты должна смотреть на пламя. Смотри на него внимательно, не отрываясь, пока не почувствуешь, что веки становятся тяжелыми и тебе хочется закрыть глаза. В то же время все твои органы должны быть настолько расслаблены, что тебе покажется, что ты погружаешься прямо в мягкую ткань софы.

Он выглядел актером, собирающимся дать представление, и зрители были готовы к тому, чтобы внимать ему, затаив дыхание. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим звоном бокалов. Оглядываясь теперь назад, Николь вспоминала, какими тяжелыми вдруг стали ее веки и какой усталой она себя почувствовала.

– Она не притворяется? – шепотом спросил кто-то.

– Нет, – тихо ответил Луис, – обратите внимание, как она дышит.

«Как странно», – подумала Николь. Она слышала все, что происходило вокруг, но чувствовала себя оторванной от реальности. Совершенно четко она осознавала, что теперь, даже если начнется пожар, она не сможет и пальцем пошевелить, чтобы спастись, пока Луис не прикажет ей сделать это.

– Ты слышишь меня? – это был голос ее любовника.

– Да.

– Тебе удобно так лежать?

– Да.

Она услышала, как Дейла внятно произнесла:

– Да она просто притворяется.

– Заткнись, – оборвал ее Луис своим обычным голосом.

И тут же снова заговорил успокаивающе, обращаясь к Николь.

– Теперь ты должна представить, что входишь в тоннель. Правильно я говорю? – спросил он, обращаясь, по всей видимости, к Глинде.

– Совершенно верно.

– Тоннель совсем узкий, он похож на канал, по которому плавают баржи. Но когда понадобится, ты сможешь вернуться назад только через этот тоннель. Ты меня понимаешь?

– Да, – ответила Николь.

– Отлично. Тогда продолжай двигаться по этому тоннелю до тех пор, пока что-нибудь ни увидишь.

Даже сейчас Николь помнила, как увидела первую вспышку света.

– Там, в конце, я вижу свет.

– Наверное, это тот самый поезд, который от тебя ушел, – сказала Дейла, но Глинда прикрикнула на нее голосом мисс Броуди:

– Не строй из себя дурочку!

Их обеих перекрыл голос Луиса:

– Что ты видишь теперь?

– Свет все приближается. Он очень яркий. Мне это совсем не нравится.

– Продолжай приближаться к нему.

– Но я не хочу. Я хочу вернуться. Он слишком яркий. Глазам больно, – Николь ясно чувствовала, что ее тело охватила судорога, а глаза широко открылись.

– С тобой все в порядке? – спросил Луис, в его голосе явно слышалось беспокойство.

– Нет. Я сейчас ослепну. Я хочу остановиться. Пожалуйста, Луис, останови меня!

Она услышала, как он спросил у Глинды:

– Что мне делать?

– Заставь ее двигаться вперед. Она проходит временной барьер.

А Николь вновь услышала его успокаивающий голос:

– Ты должна пройти через этот свет, Николь. Только так ты сможешь узнать, что находится впереди.

Тело Николь забилось в судорогах.

– Нет, не заставляй меня делать это! – закричала она. – Мне страшно! Помоги мне!

И тут она вдруг успокоилась и замерла. Луис оглянулся в нерешительности:

– Глинда, ради Бога, с ней все в порядке? С вами тоже так было?

– Честно говоря, я не помню, но, по всей видимости, она перенеслась в прошлое. Спроси у нее о чем-нибудь.

– О чем?

– Ну, кто она, или что-нибудь в этом роде.

Прежде чем он успел задать вопрос, женщина на софе слабо двинулась и издала протяжный стон, похожий на предсмертный крик животного.

– Мне это не нравится, – пробормотала девушка, которая пришла с художником по свету.

– А, по-моему, зрелище довольно захватывающее, – Дейла постаралась сказать это с издевкой, но по ее голосу было ясно, что даже она готова закричать в любую минуту.

– Боже мой! – непроизвольно вырвалось у Глинды.

Николь извивалась на софе так, что, казалось, вот-вот упадет на пол.

– Она корчится от боли, – закричал Билл Косби, – ради Бога, Луис, выведи ее из этого состояния!

Актер, однако, будто очнулся от какого-то шока и в полной мере вошел в роль Свенгали.

– Скажи мне, кто ты? – снова и снова спрашивал он Николь. – Назови мне свое имя.

В ответ послышался еще один душераздирающий крик, и тело Николь содрогнулось так, будто у нее были схватки.

– Это же родовые схватки, – взвизгнула Ли Ловадж, – посмотрите! Она как будто рожает ребенка!

– Это просто невероятно, – взволнованно закричал Луис, – мне на самом деле удалось это сделать! – Он осушил стакан вина. – Кто ты? – снова спросил он, но ответом Николь был лишь продолжительный мучительный стон.

Билл вскочил на ноги:

– Луис, ради Бога, прекрати все это! Это может навредить ей!

Дейла, уже немного пришедшая в себя, проговорила:

– Мне кажется, она рожает премию «Оскар».

Луис вопросительно посмотрел на Глинду, которая осушила стакан водки одним глотком и сказала:

– Верни ее назад, дорогой. Это становится уже отнюдь не забавно.

– Николь, сейчас я начну считать с десяти до одного, – заговорил Луис, в его голосе явно звучали панические нотки, – когда я произнесу «один», ты проснешься, и будешь чувствовать себя отдохнувшей и спокойной. Ты не будешь помнить ничего, что с тобой произошло. Сейчас я начну считать, и очень скоро ты полностью проснешься.

Он сосчитал от десяти до одного, но сделал это слишком поспешно: Николь не слышала его. Вместо этого она продолжала кричать так, что кровь стыла в жилах, даже воздух в комнате, казалось, наполнился леденящим ужасом.

– Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Ты просыпаешься отдохнувшей и спокойной, – как заводной продолжал повторять Луис.

Но, казалось, Николь больше не слышала его, хотя теперь она лежала на софе совершенно спокойно, глаза ее были закрыты, тело совершенно расслаблено, а лицо стало вдруг на удивление белым.

– Что это с ней? – хриплым голосом спросила Глинда.

– Она не может проснуться, – ответил Луис, в его голосе открыто зазвучала паника, – Боже мой, она никак не проснется!

Тут вмешался Билл:

– Николь, – заговорил он, взяв ее за руку, и слегка пожал ее, – это я, Билл. Ты слышишь меня?

Ответа не последовало. Он наклонился, внимательно вглядываясь в ее лицо.

– Боже мой, ее дыхание становится все слабее! – дрожащей рукой он коснулся запястья женщины. – И пульс исчезает! Ради Бога, вызовите скорую. Произошла какая-то ужасная ошибка! Николь, – снова позвал он, – Николь, ты слышишь меня?

– Десять, девять, восемь… – снова начал было Луис, но его прервал полный ужаса крик Ли Ловадж:

– Там, в прошлой жизни, она умерла, и теперь, в этой жизни, тело ее тоже умирает. Господи, какой ужас!

Но на эти слова никто не обратил внимания, все с волнением наблюдали, как Билл, совершенно растерянный, начал делать Николь Холл искусственное дыхание.

* * *

Николь вплотную приблизилась к свету, и ей показалось, что она попала внутрь расскаленного солнечного шара. Свет был очень ярок и пронзителен, она подумала, что ослепнет. Затем, внезапно свечение исчезло, и вместо него настала полная темнота, в которую провалилась Николь, все ее тело содрогалось от ужасной боли. Каждую новую схватку она сопровождала громким криком. Потом она собрала последние силы и постаралась избавиться от того, что причиняло ей такую невероятную боль. Сжав ноги, она изо всех сил начала тужиться. Перед глазами у нее вдруг все поплыло, все ее тело оцепенело, и по нему прошла волна ужасного холода; такого она никогда не испытывала.

– Она умирает, – послышался совсем рядом женский голос.

– О, нет! – проговорил кто-то в ответ. – Она не должна умереть! Не должна! Нет, дорогая Арабелла!

Самым дальним уголком сознания Николь поняла, что кто-то наклонился над ней и начал делать искусственное дыхание. Потом все исчезло, и ее окутало облако серого пляшущего тумана, сделавшего ее невидимой и недосягаемой для множества тянущихся к ней рук.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Туман был повсюду: его тонкие крутящиеся нити извивались у нее в голове, веки были придавлены небольшими клочками тумана, не позволявшими ей открыть глаза. Туман, проникший в ноздри, не давал ей дышать. Окутывая ее тело, он успокаивал и холодил его. И сквозь эту странную пелену к Николь медленно и с трудом начало возвращаться сознание.

Ей очень хотелось открыть глаза и увидеть успокаивающее лицо своего любовника, вернуться на вечеринку, виновато рассмеяться и сообщить всем, что она не помнит почти ничего, что с ней произошло. Ей очень хотелось выпить и закурить сигарету, вдохнуть в легкие полную струю дыма, но из-за этого дурацкого тумана она не могла ни говорить, ни двигаться. Она лежала, как парализованная, пока все органы и части ее тела медленно возвращались к жизни.

Сначала к ней вернулось обоняние. Она почувствовала отвратительный запах. Его источник был где-то совсем близко: это был запах крови, смешанный с запахом каких-то трав. Еще она явно ощущала запах горящей древесины, как будто ветер повредил дымоход и выдул все его содержимое в комнату. И, вдохнув внезапно ожившими легкими всю эту ужасную мешанину запахов, Николь громко закричала.

Ничего подобного она никогда не испытывала. Где-то рядом горели дрова, и их дым душил ее, но это было ерундой по сравнению с болью, которую она чувствовала в нижней части тела. Будто ее долго и жестоко избивали – ноги ломило от боли, а половые органы казались разорванными на части.

– О Господи! – простонала она, удивляясь, какая сила смогла вызвать в ее сознании этот кошмар.

Потом воспоминание о нестерпимой боли, которую она почувствовала во время перехода в это новое состояние, заставило ее содрогнуться.

Ощутив около себя движение, новорожденный малыш издал свой первый крик – слабый, но настойчивый жалобный плач.

– Сейчас, сейчас, несчастная крошка, – произнес женский голос, и по деревянному полу застучали шаги.

Николь охватила паника от сознания того, что для гипнотического сна все ее ощущения слишком реальны, если судить хотя бы по той боли, которую она ощущала в нижней части тела. Затаив от страха дыхание, актриса медленно открыла глаза.

Она находилась в длинной комнате, отделанной темными дубовыми досками, в ней было душно и темно, и лишь горящий в одном углу каменный очаг создавал уют и немного радовал глаз. Великолепной квартиры Луиса в Патни, его роскошных апартаментов не было и в помине. Николь Холл прекрасно понимала, что то, что она видела, – только галлюцинация. И все же, то, что она слышала и ощущала, – отвратительный запах, плач ребенка, ее собственная боль, – было ужасающе реальным.

– Луис, верни меня назад! – в исступлении закричала она, широко открыв рот от ужаса.

Перед ее глазами появилась рука, грубая и сморщенная, со следами крови.

– У нее выходит послед, – сказал женский голос, и с этими словами женщина надавила на живот Николь с такой силой, что у нее из глаз непроизвольно брызнули слезы.

Она ощутила, как что-то скользнуло между ногами. У нее не было сил, чтобы приподняться и посмотреть, что это было, но хозяйка грубых рук тут же убрала это прочь. Чувствуя, что не в силах ничего сделать, Николь заплакала.

– Сейчас вам станет легче, – успокаивал ласковый голос, и в тот же момент она почувствовала, что ей на ноги полилась вода, пахнущая травами.

Сделав над собой усилие, Николь приподняла голову и посмотрела наверх.

Над ней склонилась молодая женщина, одетая в темное до пола платье, единственным украшением которого были белый воротничок и манжеты. Платье было так похоже на ее собственный костюм, в котором она играла в «Испытании», что Николь почти совсем успокоилась. Конечно же, ее подсознание не могло освободиться от мыслей и образов, которыми последние несколько месяцев был занят мозг, и она во сне перенеслась в прошлое, став снова героиней спектакля.

– А теперь, госпожа Арабелла, давайте я помогу вам встать с кресла, на котором вы рожали, – девушка протянула к ней обе руки.

– Абигайль, – поправила ее Николь, уже уверенная в том, что поняла, что с ней происходит, – в сценарии нет никакой Арабеллы.

– Боль затмила ей разум, – произнес другой голос, и в поле зрения Николь появилась женщина, грубые руки которой только что с такой силой давили ей на живот.

Актриса подумала, что никогда не видела ничего уродливее: в слабом сероватом свете, проникавшем в комнату из узких окон, черты лица казались завораживающими и отталкивающими. И все же, когда девушка помогла Николь подняться на ноги, она с радостью оперлась на руки этой уродины. Женщины перенесли Николь на огромную с пологом кровать, стоящую на четырех столбиках у дальней стены.

Николь не выдержала:

– Я не могу больше терпеть это дурацкое перевоплощение, или сон, или что это вообще такое, – взмолилась она. – Луис, разбуди меня. Ради всего святого, разбуди меня, пожалуйста!

– Тш-ш-ш, – заговорила девушка, – вам нельзя волноваться, – потом она понизила голос и обратилась к старухе: – Неужели это роды так расстроили ее?

– Скорей всего. Но это просто счастье, что она выжила. Я была почти уверена, что мы потеряем ее.

– Я тоже так думала.

Они замолчали, укладывая Николь в огромную кровать и помогая ей устроиться там поудобнее. Потом уродина повернулась к девушке.

– Зачем ты так дышала ей в рот? – с любопытством спросила она.

– Я просто хотела вдохнуть в нее воздух, вот и все. Она так прерывисто дышала, и мне показалось, что она делает это с большим трудом.

– Я думаю, что именно этим ты спасла ей жизнь, только не знаю, стоило ли это делать.

– Вы не должны так говорить, Ханна. Жизнь всегда стоит того, чтобы ее спасать.

– Может быть, может быть, – коротко проговорила женщина и повернулась к деревянной колыбели, стоящей возле кровати.

Из нее она достала аккуратно спеленатого ребенка, который тут же открыл ротик и начал хныкать.

– Это, – сказала она, протягивая сверток в сторону Николь, – твоя дочь. Неужели ты так и не захочешь посмотреть не нее?

Сон оборачивался ужасным кошмаром, и Николь вдруг перестала что-либо соображать. Закинув голову, она начала кричать, изо всех сил стараясь, чтобы звук ее голоса вышел за пределы этой страшной темной комнаты.

– Помогите! – визжала она. – Луис, пожалуйста, разбуди меня! Я больше не могу терпеть это перевоплощение. Я боюсь!

Но из темноты потолка не последовало никакого ответа. Ее любовник не мог или не хотел внять ее мольбам. И, несмотря на то, что ее разум говорил ей, что все, что она видит и слышит, – это всего лишь иллюзия, рожденная ее воображением, Николь никогда в жизни еще не была так страшно напугана. Уткнувшись лицом в подушку, она продолжала судорожно рыдать.

В голосе старухи зазвучало сомнение:

– Не может быть, чтобы она потеряла разум из-за того, что роды были такими тяжелыми. Уверяю тебя, мне приходилось принимать роды и потяжелее.

– Вам виднее, – сердито проворчала девушка, – но вы же сами сказали, что она чуть не умерла.

– Лучше бы она умерла, раз она не собирается признавать несчастную крошку.

– Она не поступит так, я ведь знаю ее всю жизнь. У нее очень доброе сердце, у моей госпожи Арабеллы. Она, наверное, просто очень устала. Вы знаете, если мы сейчас дадим ей поспать, когда она проснется, ей станет намного лучше, и мысли в голове прояснятся.

– Для нас всех будет счастьем, если ты окажешься права. В любом случае, мне пора. Здесь мне больше делать нечего. Я вернусь, когда придет время кормить несчастную малышку.

– Что мне делать, если она снова начнет кричать?

– Дай ей отвар из сонных трав.

Голоса стали удаляться, и сквозь всхлипы Николь услышала, как открылась и закрылась тяжелая дверь.

Потом наступила тишина, нарушаемая только далеким тиканьем часов, потрескиванием горящих дров и еле слышной возней новорожденного младенца.

«Если это сон, – мучительно думала актриса, – мне необходимо просто проснуться, но для этого надо, чтобы Луис сказал нужные слова, и я вернулась назад».

– Пожалуйста, дай мне это лекарство, – попросила она вслух.

Ответа не последовало, и, сев на кровати, Николь обнаружила, что осталась одна в этой мрачной комнате, сквозь окна которой на пол ложились серые тени от падающего снега.

– О, Господи, – воскликнула она, – этот кошмар закончится когда-нибудь? – вместо ответа душный воздух комнаты навалился на нее, казалось, с еще большей тяжестью, пугая темными тенями, притаившимися по углам. – Черт тебя побери, Луис, – громко сказала она, к ее страху примешивалась теперь бессильная ярость. – Будь проклят за то, что ты сотворил со мной! Чертов негодяй, верни меня назад! – в этот момент, вероятно разбуженный громкими криками Николь, ребенок начал плакать. – А ты заткнись, маленький отвратительный призрак! – пронзительно завизжала она в ярости.

Чем отчаяннее она кричала, тем громче плакал ребенок. В конце концов, она вынуждена была опустить руку и с сердитым видом сильно качнуть колыбель. Крик тут же перешел в неясное бормотание, и актрисе ничего не оставалось, как наклониться пониже и заглянуть внутрь колыбели. Под деревянным козырьком она разглядела, что малышка лежит лицом вниз, уткнувшись крошечным носиком в одеяльце.

– Прости меня, Господи! – воскликнула она и с большой неохотой наклонилась еще ниже, взяла беспомощное создание на руки.

Малышка сразу перестала плакать и, открыв глазки, посмотрела на нее слишком осмысленно для новорожденного младенца.

«Что же это за сон, – с диким ужасом подумала Николь, – ведь я ясно чувствую запах кожи младенца?»

Малышка громко чихнула и, сама испугавшись, опять начала плакать, но вдруг прижалась к груди Николь. К своему ужасу, она обнаружила, что рубашка у нее на груди расстегнута и ребенок взял в ротик сосок.

– О нет! – с отвращением закричала она и уже была готова швырнуть ребенка обратно в колыбель, но тут на нее нахлынуло странное чувство.

Она ощутила любовь к этому существу, сосавшему ее грудь. Неужели сеанс гипноза превратил дикую фантазию в реальность? Она, чье чувство материнства было полностью утрачено после того, как она сделала аборт, легкомысленно переспав с одним из членов «коллекции», кормила грудью ребенка. Это было невероятно! И все же, несмотря на все свое смятение, страх и отвращение, она почувствовала счастливое удовлетворение от того, что произошло. Вид сосущей с довольным видом малышки, упершейся в грудь крошечной ручкой, был на удивление трогательным. Глубоко вздохнув и не отрывая девочку от груди, Николь откинула голову на подушку.

Ей показалось, что она закрыла глаза лишь на мгновение, но когда она их вновь открыла, то увидела, что в комнату уже вернулась молодая девушка. Она успела зажечь свечи, задернуть занавески на окнах, скрыв морозные сумерки, и подбросить в огонь новых поленьев. Николь тяжело вздохнула, и девушка, подняв голову, внимательно посмотрела на нее, а потом заспешила к кровати.

– Я думала, вы спите, – недоверчиво произнесла она, – а вы, оказывается, кормите ребенка. Акушерка просила подождать с этим до ее прихода.

На актрису с новой силой навалилось чувство нереальности происходящего.

– Господи, помоги мне поскорее проснуться, – проговорила она со стоном отчаяния.

Девушка подошла поближе и положила руку Николь на лоб.

– Не мучайте себя так, госпожа. Я пришла, чтобы помочь вам.

Актриса схватила ее за запястье.

– Это правда? Ты сможешь это сделать? Неужели ты знаешь, как мне выйти из этого отвратительного транса?

– Вам необходимо уснуть, – решительно сказала девушка, – это все, что вам сейчас нужно. Когда вы проснетесь, все изменится.

– Правда изменится? Ты мне обещаешь?

– Конечно, госпожа, обязательно.

– Тогда забери ребенка и дай мне тот отвар. Чем скорее кончится этот кошмар, тем лучше.

Она была слишком измучена, чтобы снова заплакать, и вместо этого, выпив темную жидкость, которую подала ей девушка, и почувствовав чуть ли не облегчение, Николь стала молиться о том, чтобы ее сознание поскорей покинуло тело.

По всей видимости, ей это удалось, потому что она тут же увидела СОН. Она увидела тело, которое вкатывали на тележке-носилках в машину «скорой помощи», узнала стоящих на ступеньках дома в Патни Билла и Глинду, а между ними – бледного как полотно Луиса, которого они поддерживали с двух сторон. Оказавшись в машине, невидимая теми, кто там был, Николь наблюдала, как на лицо женщины надевают кислородную маску и включают ее. Приглядевшись внимательней, она поняла, что это лицо ей знакомо, но она никак не могла вспомнить, кто это. Включив сирену, «скорая помощь» помчалась в ночь, и последнее, что отчетливо различила Николь, были вспышки синей «мигалки», отраженные от пустых тротуаров спящего города, по которому сквозь темноту мчалась машина.

* * *

Николь Холл снова проснулась от плача ребенка. Его настойчивый писк проник в глубины ее сознания, и звуки его заставили сжаться ее сердце от страха, задолго до того, как она начала просыпаться.

– О, нет, – воскликнула она, в ужасе открыв глаза, – о Господи, умоляю тебя, нет!

В воздухе витал все тот же тяжелый запах – дыма и трав, и все те же панели из темного, почти черного дерева окружали ее.

«Но это же невозможно, – в панике подумала актриса, – ни одно переселение, ни один гипнотический сеанс не может длиться так долго!»

И тогда впервые в глубине ее сознания мелькнуло первое смутное подозрение, первая слабая догадка о том, что, проделав это гипнотическое переселение, они совершили какую-то ужасную ошибку.

Николь резко выпрямилась и села на кровати, с ужасом оглядываясь по сторонам. Тяжелый полог массивной кровати с пляшущими на нем отблесками пламени от камина почти полностью скрывал от нее комнату. От охватившего ее отчаяния у нее началась истерика и, открыв рот, она завизжала изо всех сил. Тут же послышался звук бегущих ног, занавеска поспешно отодвинулась, и в ее проеме появилось взволнованное лицо девушки.

– О, госпожа Арабелла, что с вами? Вы меня ужасно напугали! – услышала Николь.

Актриса ничего не могла ответить, она была охвачена ужасом от сознания того, что произошло на самом деле. Она вдруг начала понимать, хотя здравый смысл отказывался верить в это, что этот глупый гипнотический эксперимент удался и его результат оказался поистине устрашающим. Это означало, что произошло действительно невероятное: Луису удалось отправить ее назад, в другое столетие, и теперь она обречена быть пленницей этого прошлого, подобно несчастному, выброшенному на необитаемом острове.

– О, Господи! – продолжала кричать она. – Что ты сделал со мной?

С каждой новой секундой она все яснее понимала: все, что она видит и чувствует, происходит на самом деле. И все же Николь не теряла надежды, что это ТОЛЬКО гипноз, что она действительно перевоплотилась в того, кем была в прошлой жизни, и когда эксперимент закончится, она сможет вернуться обратно.

– Где я нахожусь? – обреченно спросила она у склонившейся над ней девушки, глаза которой были полны участия и сострадания.

– Конечно же, дома. Не говорите так странно, госпожа Арабелла. Вам это совсем не на пользу.

– Но где этот дом находится? – настаивала Николь.

– Вы прекрасно это знаете. Это Хазли Корт.

– А где находится этот Хазли Корт?

Девушка глубоко вздохнула:

– Ох, госпожа Арабелла, когда вы так говорите, у меня сердце прямо разрывается на части. Лучше давайте я дам вам еще лекарства.

– Нет, нет, – торопливо ответила Николь служанке, доставшей из-за спины чашку и бутылочку, – сначала позволь мне накормить ребенка, а потом я сделаю все, что ты скажешь.

Это была просто попытка выиграть время, и все же Николь стало на удивление хорошо, когда она взяла в руки аккуратно спеленутый сверток и увидела, что малышка тут же перестала плакать. С чувством невероятного облегчения Николь приложила девочку к груди, и та тут же принялась сосать с блаженным видом.

– Послушай меня, – нервно продолжала говорить актриса, – произошло кое-что невероятное. Я вовсе не Арабелла. Это ужасная путаница. И все это случилось в результате одного эксперимента, который не удался. На самом деле я – Николь Холл, но каким-то непостижимым образом я вошла в жизнь Арабеллы. Ты понимаешь меня?

Девушка смотрела на нее в полном недоумении, и Николь поняла, что с таким же успехом она может говорить с ней на чужом языке.

Служанка сказала:

– Все эти глупости принесут вам только вред, госпожа. Постарайтесь прекратить все это, пока не появился сэр Дензил, я вас очень прошу!

Все было бесполезно, и Николь решила пойти на хитрость. Она сделала вид, что раскаивается:

– Прости меня, но я никак не могу с собой справиться. Понимаешь, дело в том, что во время родов я совершенно потеряла память. И теперь я не могу вспомнить, кто я такая и даже кто ты такая. Так что, пожалуйста, не сердись на меня.

Девушка казалась удивленной еще больше, но, тем не менее, выражение ее лица смягчилось.

– Я вообще удивляюсь, что человек, бывший так близко от смерти, как вы, в состоянии говорить. Давайте я помогу вам все вспомнить.

Она села рядом с Николь на кровать и обняла ее за плечи.

– Что со мной произошло? – виновато спросила актриса.

– Вчера у вас начали отходить воды, и я послала за Ханной – акушеркой. Схватки продолжались двадцать четыре часа, а когда, наконец, ребенок родился, у вас, казалось, совсем не осталось сил. Вы лежали совершенно неподвижно и были так бледны, будто вы умерли.

– И что же ты сделала?

– Я стала дышать вам в рот, пока Ханна мыла руки и возилась ребенком.

Николь похолодела:

– Искусственное дыхание? Ты знаешь, а вот это я на удивление хорошо помню. Но я думала, что его мне делал Билл.

Служанка покачала головой:

– Нет, в комнате никого не было, только Ханна и я. Принимая во внимание ваше положение, сэр Дензил запретил кому-нибудь еще присутствовать при родах.

Это было удивительно, но любопытство оказалось сильнее страха:

– И что же это?

– Ну… вы же знаете…

– Да нет же! Говорю тебе, я ничего не помню.

– Ну, в общем, вы не замужем, госпожа.

– О, выходит, это незаконнорожденный ребенок? – спросила Николь, глядя на ребенка, уснувшего у нее на груди.

– Это ребенок от Майкла Морельяна.

– А кто он такой?

– Он был вашим женихом, пока ваши отцы не приняли разные стороны в этой борьбе.

Для Николь это было уже слишком.

– Кажется, я услышала довольно, – сказала Николь, почувствовав вдруг, как все это безнадежно и как силы оставляют ее. – Теперь только скажи мне, кто я такая, кто ты такая и где расположен этот дом.

– Вы – Арабелла Локсли, дочь сэра Дензила Локсли, хозяина Хазли Корт в Оксфордшире. А я – Эммет Фенемор, я стала вашей служанкой, когда мне исполнилось двенадцать лет.

Николь решила сделать последнюю отчаянную попытку все объяснить:

– На самом деле все совсем не так. Я вовсе не твоя госпожа, я – Николь Холл, актриса. И единственное, чего я сейчас хочу, – уснуть в надежде, что, когда я проснусь, все само собой встанет на свои места. Так что теперь забери ребенка и дай мне немного отдохнуть. Но если завтра, когда я проснусь, я все еще буду здесь, я хочу, чтобы ты пообещала, что поможешь мне.

– Бог его знает, смогу ли я это сделать, – ответила служанка, и Николь заметила, что, когда та наливала ей еще одну порцию темной жидкости и подавала чашку, она украдкой смахнула слезы.

* * *

Почти тотчас же она увидела СОН. Николь находилась возле больницы и наблюдала, как подъехала «скорая». Тело, которое она уже видела раньше, вывезли на носилках из машины и передали двум медсестрам и доктору, и те заспешили к дверям, на которых было написано: «Несчастные случаи». Следуя рядом, Николь поняла, что они направляются в отделение реанимации. Потом СОН растаял, и весь остаток ночи она проспала совершенно спокойно, до тех пор, пока не проснулась с новым, совершенно незнакомым чувством.

На этот раз она была готова к тому, что окажется снова в комнате, обитой дубовыми панелями, но все равно сердце ее замерло, И холодок страха пробежал по спине. Принюхавшись и узнав все тот же отвратительный запах, Николь поняла, что ее опасения оправдались. Она все еще находилась в своем странном путешествии во времени. Объятая ужасом, но полная желания осмотреться повнимательней, актриса тихо подползла к краю огромной кровати и осторожно выглянула в проем между тяжелыми темными занавесками.

Комнату заливал дневной свет, который придавал ей довольно непривлекательный и холодный вид, несмотря на то, что в камине горели поленья, такие огромные, какие только могли туда поместиться. Выглядывая из своего убежища, Николь могла теперь подробно разглядеть все детали громадной, обитой темным деревом комнаты; она заметила, что, несмотря на всю свою мрачность, жилище было не лишено определенной красоты, оно живо напоминало ей декорации компании «Нашинел Траст», с который ей так часто приходилось иметь дело в прошлом. И опять ясно ощутимый запах горящего дерева, реальность осязания плотной материи балдахина под пальцами, тепло горящего огня, – все это с новой силой заставило ее поверить в то, что ее сознание, ее дух (она не осмелилась сказать себе, что это ее душа) попали каким-то чудесным образом в другое столетие.

Подумав о своем сознании, она невольно вспомнила о своем теле, и тут в первый раз ее поразила мысль о том, что ее прекрасное тело должно было измениться не только в результате того, что она родила ребенка, который мирно спал в колыбели, но и от того, что ей приходилось этого ребенка кормить. Сама мысль об этом показалась ей такой невероятной, что Николь, вцепившись в одну из стоек кровати, зарылась опять с головой в подушки, совершенно пораженная тем, что с ней произошло что-то еще более невероятное, чем она думала вначале. В порыве отчаяния она решительно сорвала с себя простыню, которой была укрыта, и стала внимательно осматривать себя.

Тело, на которое она смотрела, не было ЕЕ телом. От великолепной фигуры, тонкой и гибкой, которой она так гордилась, не осталось и следа. Теперь это была фигура женщины намного ниже ростом, и, главное, это была фигура женщины, которая действительно только что родила. Вокруг живота складками морщилась кожа, грудь увеличилась и была вся в набухших синих венах. Когда она переворачивалась набок, то ясно видела, что странная, мягкая наподобие салфетки простыня, которой она была укрыта, тут же намокает возле соска.

– О, Господи! – прошептала она в ужасе от того, что увидела.

Дрожа от напряжения и страха, она все-таки решила, что должна выяснить все до конца. В дальнем углу комнаты, прямо под окном стоял стол, покрытый тяжелой скатертью. По тому, что на нем было множеством всяких пузырьков и баночек, она догадалась, что это стол для косметики. Над ним в деревянной раме висело на стене большое зеркало. С мрачным предчувствием, цепляясь, чтобы не упасть, за мебель, Николь с трудом добралась до стола и, изо всех сил вцепившись в его край, начала пристально вглядываться в темное зеркало.

В глазах у нее потемнело то ли от того, что Николь совершила такую непосильную прогулку, то ли от того, что она увидела в зеркале. Единственное, что она понимала в тот момент, это то, что на нее смотрит совсем другое лицо, что от ее собственной изящной красоты и утонченности, которой она гордилась в двадцатом веке, не осталось и следа. Лицо, которое отражалось сейчас в зеркале, было настолько не похоже на ее собственное, что она могла только в ужасе молча смотреть на него. Потом Николь увидела, как небесно-голубые глаза ее собственного отражения вылезли из орбит. Тут сознание покинуло ее, в голове все поплыло, и она упала на пол в глубоком обмороке.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Она снова увидела тело, картинка пробилась сквозь темноту подобно вспышке выстрела. На этот раз оно лежало в комнате, его окружали различные аппараты, в головах стоял монитор, на котором вспыхивали сигналы, показывающие, как бьется сердце и пульсирует мозг. Рядом молча сидели двое. Николь узнала их – это были ее отец и мачеха. Она с ужасом увидела, что ее отец, который всю жизнь считал себя светским львом и был окружен молодыми любовницами из высшего общества, плачет, как ребенок.

– Папочка, – позвала она, но отец не мог ее услышать, и видение начало потихоньку таять.

Она вдруг начала дрожать и трястись, краем сознания поняв, что это от холода. Зубы у нее застучали, а тело съежилось от налетевшего пронизывающего ветра. Медленно открыв глаза, актриса с того места, где она лежала на полу, увидела, как две створки большого, слабоосвещенного окна огромной спальни в Хазли Корт открываются, и, глядя на них, она увидела руку, которая появилась в проеме окна и растворила его настежь. Она была слишком слаба для того, чтобы закричать, она ничего не могла сделать, только лежала и наблюдала, как открывается окно, и как, держась за два конца деревянной лестницы, в комнату проворно спускается мужчина.

– Боже мой! – воскликнул он, упав рядом с ней. – Арабелла, что с тобой? – с этими словами он поднял ее и понес к кровати.

Уверенность Николь в том, что все, что она чувствует, происходит на самом деле, подтвердилась тем, что присутствие мужчины, держащего ее на руках, было вполне реальным. Не было никаких сомнений: он такой же человек, как и она, судя по запаху, исходившему от куртки из бычьей кожи, в которую он был одет, и слабому запаху лошадиного пота, исходившего от него самого.

– Бог оказался милостив, ты родила ребенка, – сказал он, осторожно укладывая ее на постель. – Тебе было очень больно?

– Все, что я об этом помню, было просто ужасно, – ответила Николь.

Незнакомец казался сконфуженным:

– Я ужасно страдал от того, что уговорил тебя на это, а потом в самый тяжелый для тебя момент не смог быть рядом.

Николь взглянула на него с интересом:

– Значит, вы, по всей видимости, Майкл Морельян?

Мужчина уставился на нее в недоумении.

– Конечно же, я Майкл, – коротко ответил он, потом, слегка прищурившись, наклонился к ней поближе. – Ты что, потеряла разум? Это все из-за родов, так?

Николь посмотрела на него внимательней, как бы прикидывая, стоит ли ей сделать еще одну попытку, чтобы все объяснить, хотя теперь она уже понимала всю безнадежность своего положения. Эксперимент полностью удался: ее разум переместился в совершенно другое тело, в тело девушки по имени Арабелла Локсли, несомненно, умершей при родах. Теперь, где-то там, в будущем, ее душа должна стать хозяйкой тела Николь. И как же она сможет объяснить и доказать кому-либо из простых смертных это совершенно невероятное переселение душ? И все же простой человеческий инстинкт заставил ее сделать еще одну попытку.

– Послушай, Майкл, – убедительно заговорила она, – дело в том, что я вовсе не сошла с ума, наоборот, я очень хорошо теперь представляю, что произошло на самом деле. Понимаешь, я вовсе не Арабелла. Мое настоящее имя – Николь Холл, я – актриса и живу в двадцатом веке. В результате перемещения с помощью гипноза я оказалась в теле Арабеллы. Конечно, я знаю, что ты не сможешь этого понять, но очень надеюсь, что ты хотя бы поверишь мне.

Почти машинально Майкл перекрестился:

– Что за глупости ты говоришь? – спросил он, и его лицо исказилось от страха.

– Это вовсе не глупости, я объясняю тебе то, что произошло на самом деле!

Страх на его лице сменился жалостью:

– Ах ты, бедная, бедная. Должно быть, родить нашего ребенка было так тяжело, что это помутило твой разум.

В этот момент («как будто специально», – горестно подумала Николь) ребенок захныкал, и Майкл удивленно повернулся к колыбели.

– У меня родился сын? – тихо спросил он.

Внезапно Николь, потеряв терпение, почувствовала раздражение при мысли о том, что ни один человек из этого далекого столетия, наверняка семнадцатого, насколько она могла судить по одежде, не поверит ни единому ее слову, как бы она ни пыталась убедить их.

– Это девочка, – с сожалением сказала она, – тебя это, наверняка, ужасно разочарует.

Майкл сдвинул брови, и его красивое лицо нахмурилось.

– Дочери я рад так же, как и сыну, – сердито ответил он, – и тебе лучше всех на свете известно об этом. Эти слова не делают тебе чести, прости меня, Господи, – тут на его лице появилось раскаяние. – Прости меня. Как мог я повысить голос на женщину, которую так люблю? На женщину, которая родила мне самую прекрасную малышку на свете?

– О, Господи! – в отчаянии воскликнула Николь. – Ну почему ты не хочешь понять?! Послушай, я вовсе не мать твоего ребенка. Я совершенно другой человек.

Вместо ответа Майкл притянул ее к себе и обнял. Он взъерошил ей волосы и начал говорить ласковые слова, которые, несмотря ни на что, успокоили Николь. Оказавшись так близко рядом с ним, она могла внимательно разглядеть черты его лица и принялась с интересом изучать их. Она увидела перед собой довольно мужественное и красивое лицо, которое при других обстоятельствах вполне могло бы понравиться ей. Он был похож на актера Майкла Йорка, но у этого Майкла волосы были длиннее, до плеч, а голубые глаза – темнее, и сейчас они казались почти лиловыми. Но все остальное: большой чувственный рот, слегка приплюснутый нос, мужественный подбородок и вся мускулистая фигура были на удивление похожи.

– Однажды я играла в фильме с твоим двойником, – по ошибке произнесла она вслух.

– Успокойся, – ответил Майкл, – сейчас тебе немного не по себе, но это пройдет. Очень скоро все встанет на свои места, я уверен в этом.

– О, если бы только это произошло, – сказала Николь, всхлипывая, – если бы только кто-нибудь смог помочь мне вернуться назад!

– Я помогу тебе, – заверил он, – я ни за что не брошу тебя. Конечно, если бы не обстоятельства, я бы смог жениться на тебе, все было бы совсем иначе, ребенок родился бы под крышей моего дома, и ты бы не страдала от этих ужасных галлюцинаций.

В ней с новой силой проснулось любопытство. Николь уголком простыни смахнула с глаз слезы и внимательно посмотрела на мужчину, который так нежно держал ее в объятиях.

– Какие обстоятельства?

По лицу Майкла пробежало удивленное недоверие:

– Как ты можешь спрашивать об этом? Ты что, потеряла память?

Она вдруг поняла, что станет легче, если она опять начнет притворяться и играть, как с Эммет.

– Да, абсолютно. Служанке даже пришлось сказать мне мое собственное имя. Так что, пожалуйста, помоги мне. Что же случилось такого, что помешало тебе жениться на… – она заколебалась, прежде чем произнести правильное слово, – …мне.

– Наши семьи оказались во враждующих лагерях, – спокойно начал объяснять Майкл. – Твой отец поддерживает короля, а мой – Парламент. И из-за этого наша помолвка была расторгнута.

Для нее было невероятным облегчением то, что ребенок в этот момент заплакал, и Майкл, бережно положив ее на спину, повернулся к колыбели. Она не смогла бы вынести его пристальный взгляд, потому что была просто в шоке от того, что услышала. Как она и предполагала, сеанс гипноза удался на славу. Она оказалась в прошлом, в Англии, здесь шла гражданская война, и это означало, что она попалась в ловушку.

Ощущение невероятности происходящего накатилось на нее, подобно океанскому приливу, с новой силой. Никто из этого столетия, в которое она попала благодаря эксперименту Луиса, не сможет даже осознать того, что с ней произошло. Само существование и понятие гипноза будет открыто только в восемнадцатом веке доктором Месмером, так что в сознании этих людей не существует даже намека на понятие, что это такое, а тем более, что может получиться в результате гипнотического сеанса. Она ясно осознала, что все попытки объяснить что-либо Майклу, или Эммет, или кому бы то ни было совершенно бесполезны. Поэтому для нее сейчас было лучше всего успокоиться, собраться с силами и ждать, когда произойдет что-либо такое, что позволит ей проснуться в своем времени. Если же этого не случится, то ей ничего не останется, как самой научиться входить в транс и положиться только на свои силы.

Она вдруг поняла, что Майкл, держа на руках малышку и глядя на дочь полными счастья глазами, обращается к ней:

– Как ты назвала малышку?

– Еще никак.

– Тогда, может быть, ты согласишься на имя Аделина, в честь моей матери?

Впервые с того момента, как она очнулась в Хазли Корт, Николь, удивившись самой себе, рассмеялась:

– Нет, боюсь, что не соглашусь. Давай подберем ей какое-нибудь шекспировское имя. Надеюсь, ты слышал, кто такой Шекспир?

– Конечно, – возмущенно воскликнул Майкл, – я же был и в «Фортуне» и в «Надежде»[3] и видел постановки Шекспира и Джонсона, не говоря уж о Джоне Вебстере. Ты же прекрасно знаешь об этом.

Она с легкостью парировала:

– Майкл, пожалуйста, не забывай, что я потеряла память, – она совсем не собиралась с ним спорить.

Зато у него теперь опять сделался виноватый вид:

– Ох, моя бедняжка, я молю Господа, чтобы ты скорее поправилась. Но все-таки, как насчет нашей дочери? Должен же я произносить ее имя, когда буду далеко от вас.

– Миранда, – немного подумав, произнесла Николь первое, пришедшее ей в голову шекспировское имя.

Майкл нахмурился.

– Однако это необычный выбор.

Николь вдруг стало скучно.

– Ну, хорошо, какое тебе тогда нравится?

– Нет, пусть будет Миранда. – Вдруг он насторожился. – Кто-то идет сюда. Мне пора. Королевское войско держит оборону в Йорке, а я должен присоединиться к войскам графа Эссекса. Будем надеяться, что Небеса помогут и меня не схватят.

– Тогда поторопись, – произнесла Николь на удивление взволнованным голосом.

Майкл нагнулся, и прикосновение его губ было нежным и приятным.

– До свидания, дорогая. Береги себя и малышку, – с этими словами он положил ребенка обратно в колыбель, нежно качнул ее и проворно скользнул в проем окна.

Его голова исчезла в тот момент, когда дверь открылась и в комнату вошла Эммет. Она успела заметить его, бросилась к окну и выглянула наружу.

– Господи, не может быть, это был господин Майкл! Он страшно рисковал, пробравшись сюда, уж будьте уверены.

– А что было бы, если бы его схватили?

– Наверное, сэр Дензил приказал бы высечь его до полусмерти.

Николь содрогнулась.

– Как жестоко.

Девушка кивнула:

– Конечно, но сейчас жестокое время, госпожа Арабелла. Семьи разделяются, и брат сражается против брата. Один Бог знает, когда все это кончится. И один Бог знает, что станет с вами, если вы сейчас же не поедите. У вас же маковой росинки во рту не было с тех пор, как вы родили девочку.

– Я что-то не очень голодна.

– Но вы должны есть для того, чтобы поддержать силы. Вы кормите грудью ребенка, и вам нужно есть, чтобы у вас было молоко.

Николь согласилась с ней:

– Хорошо, если ты принесешь мне что-нибудь, я обещаю тебе, что поем.

Девушка улыбнулась и направилась к той двери, через которую вошла, но, задержавшись на минуту, спросила:

– С господином Майклом все в порядке? – в ее голосе послышалось смущение.

Подумав о Майкле, Николь почувствовала приятную истому.

– Будь уверена, очень даже в порядке, – ответила она, а потом добавила: – Он в восторге от ребенка. Но, на мой взгляд, для отца он выглядит слишком молодо. Маленький похотливый дьяволенок. Когда он соблазнил Арабеллу?

Служанка уставилась на нее в недоумении:

– Прошу прощения, что вы сказали?

– Когда они с Арабеллой в первый раз занялись любовью?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О, ладно, к черту все это! – раздраженно воскликнула Николь. – Лучше я просто буду играть эту роль, только так вас можно в чем-то убедить. Я просто хочу узнать, когда Майкл и Ара… я… первый раз переспали.

Теперь Эммет выглядела явно раздраженной:

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, пока вы не перестанете говорить так, будто вы – не Арабелла.

– Хорошо, так когда же они… мы? – поправилась она.

– Вы переспали в первый раз, когда были помолвлены, два года назад, и вы прекрасно знаете об этом. Обе ваши семьи были согласны, чтобы между вами начались эти отношения. Хотя ваш отец был не очень доволен тем, к чему это привело.

Николь была поражена:

– Неужели? А что, это нормально, что молодые спят вместе до свадьбы?

– Конечно, многие так делают.

– А сколько нам было лет?

– Вам – пятнадцать, а господин Майкл был на три года старше.

– Вот это да! – воскликнула Николь, пораженная тем, что услышала. – Так что, Арабелле только семнадцать лет?

Эммет посмотрела на нее укоризненно:

– Все, хватит, не начинайте опять эти глупости, прошу вас.

Она быстро вышла из комнаты, сердито стуча каблуками по деревянному полу.

Вздохнув, Николь откинулась на подушки. Ей следовало все хорошенько обдумать. С каждым новым поворотом событий ей становилось все ясней, что единственный путь, который она может выбрать в этих сложных для нее обстоятельствах, – притвориться, что она Арабелла, и продолжать делать это до тех пор, пока не встретится кто-нибудь, способный понять, в каком положении она находится. Но при всех минусах создавшейся ситуации Николь решила для себя, что это великолепное испытание, а она по призванию – актриса, вполне способная сыграть роль семнадцатилетней инженю, которая по стечению жестоких обстоятельств стала матерью до того, как стала женой, а теперь к тому же оказалась замешанной в события гражданской войны.

– Разделенные мечом, – продекламировала Николь, вспомнив какой-то сериал, который видела еще в школьные годы.

И хотя ее все еще одолевали страх, отчаяние и чувство безнадежности, она впервые ощутила радостное возбуждение от ситуации, в которой оказалась.

«Если я смогу относиться ко всему этому, как к своей новой роли, – подумала она, – если я смогу сыграть ее безупречно, тогда все будет хорошо».

Но сказать и сделать – это не одно и то же, и когда погас дневной свет и комната погрузилась во мрак, Николь уже не была так уверена в себе, она с трудом представляла, что может произойти дальше, и заглядывала в будущее с трепетом и тревогой.

* * *

От души поев и выпив два бокала красного вина, она крепко уснула и проснулась только утром, разбуженная громким плачем малышки, которая требовала, чтобы ее накормили. Поражаясь тому, как ловко это у нее получается, Николь умело вытащила девочку из колыбели, и ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что та вся мокрая и необходимо поменять пеленки. Для этого нужно было встать с кровати и подойти к столу, над которым висело зеркало. Крепко прижимая к себе ребенка, Николь пересекла комнату и, положив сверток на плоскую поверхность стола, развернула квадратный кусочек грубого льна, который в середине семнадцатого столетия, по всей видимости, считался пеленкой.

Освободившись от пут, крошечное создание начало дрыгать ножками, и Николь обнаружила, что ее прежнее отвращение к детям исчезло, а вместо него появились любопытство и интерес. Она никогда прежде не видела только что родившихся детей, и ее поразило то, насколько малышка была маленькой и хрупкой. Она решила подмыть девочку и налила из кувшина в небольшой тазик прохладной воды. Потом очень осторожно опустила туда крошечную попку ребенка. Малышка заплакала от холода, но тут же замолчала, как только Николь завернула ее в чистую льняную пеленку. Вдруг Николь поймала свое отражение в зеркале и, слегка нервничая, заставила себя приблизиться к зеркалу и рассмотреть «Арабеллу Локсли» повнимательней.

Хотя девушка, смотревшая из зеркала, не обладала той пикантной внешностью, которая особенно восхищала Николь, ее лицо без всяких сомнений выдержало бы критику тонких ценителей красоты всех эпох. Тяжелые пряди золотистых волос поблекли и спутались из-за того, что ей только что пришлось пройти через роды, но стоит их вымыть, как они вновь засияют жизнью и красотой, обрамляя круглое, нежное личико. Глядя с удивлением на это личико, Николь заметила маленький подбородок, полные чувственные губы и глаза, цвета морской волны, очерченные длинными темными ресницами. Ничего утонченного и светского не было и в помине, вместо этого она видела перед собой классическое миленькое личико, и его вид заставил Николь даже затаить дыхание.

– Да, ты совсем не в моем вкусе, детка, – вслух сказала она, но тут ей стало неловко от того, что она критикует того, кто не может ей ответить.

И все же слова ее были правдой: не было ничего общего между той тонкой женщиной с мальчишеской фигурой, которой гордилась актриса, и этой женщиной, чья красота признавалась во все времена и которая смотрела сейчас на нее из зеркала.

– И фигура у тебя просто ужасная, – сказала Николь, но опять почувствовала себя глупо.

Ведь Арабелла только что родила ребенка, и разве можно было ожидать, что ее фигура будет похожа на холеную, хорошо тренированную и доведенную до совершенства специальными упражнениями фигуру Николь. Однако мысль о том, что ей придется теперь жить с телом другой женщины, начала уже пугать Николь все больше, и актриса поспешила обратно в постель, осознав, что ее начало трясти. Тем более что малышка, которую она положила в колыбель, все продолжала плакать, напоминая тем самым, что ее так и не накормили.

– О, прошу тебя, заткнись, – умоляюще сказала Николь, – я все равно не смогу справиться с тобой одна, – но плач становился все громче, и она была вынуждена взять ребенка на руки.

Но чем сильнее она старалась ее укачать, тем громче кричала девочка.

– Я ведь даже не твоя мать, – пробормотала она, глядя на нее и стуча зубами, – я тебя не рожала.

Тут она вспомнила, какую ужасную боль она испытала, когда проходила сквозь свет. Еще она вспомнила, как огромно было ее желание вернуться назад. Так что, наверное, в какой-то мере она причастна к появлению малышки. Внезапно ей стало жаль бедную крошку, она приложила ее к груди, и та сразу замолчала, начав сосать.

– Это просто невероятно, – вслух произнесла Николь. – Ты можешь себе представить, я ведь никогда даже не хотела иметь детей, а теперь вот у меня есть ты. И даже, представь себе, я дала тебе имя. Ты слышишь? Тебя зовут Миранда. Миранда Морельян, – ей вдруг пришло в голову, как красиво звучало бы это имя на сцене. – Сегодня вечером, – продолжала она громче, – роль Гедды Габлер исполняет наша восходящая юная звезда – Миранда Морельян.

Вдруг она испуганно замолчала. Дверь в комнату начала медленно открываться, и Николь поняла, что, наверное, кто-то уже давно стоял в темноте и слышал все, что она говорила. Не зная, что ей делать, она поступила, как самый настоящий «храбрец» – нырнула с Мирандой под одеяло. Но прежде, чем делать это, она заметила, что из открытого проема двери на нее внимательно смотрит мужчина с тонкими чертами лица и темными, горящими глазами.

* * *

Проснулась она от холодного солнечного света и пронзительного свиста. Выглянув из-под одеяла, Николь обнаружила, что Эммет, находившаяся в комнате, уже успела позаботиться о ребенке.

– Поздравляю, госпожа Арабелла, вы очень хорошо спали. Ночью вернулся ваш отец. Неужели вы не слышали шум? – спросила она, оглянувшись через плечо.

Так вот что за «привидение» смотрело на нее в ранний утренний час. Николь вздрогнула:

– Нет, я ничего не слышала. Проснулась среди ночи, покормила Миранду, потом снова уснула и спала до сих пор.

– Миранду? Вы так назвали девочку?

– Да, мы с Майклом вчера так решили.

Эммет приложила палец к губам:

– Не произносите это имя. Сэр Дензил запретил упоминать его. Потому что, говорят, король со своим войском захватил Йорк, и теперь вся страна оказалась втянутой в гражданскую войну.

– Сейчас 1642 год? – спросила Николь, вспомнив, что в 1992 году страна отмечала трехсотпятидесятилетие начала гражданской войны.

– Конечно. Мне бы очень хотелось, чтобы вы постарались взять себя в руки.

– Мне кажется, что я отлично с этим справляюсь, – грубовато ответила актриса, – никто больше не собирается закатывать истерик.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, и не собираюсь вас больше слушать, – служанка ответила ей почти сердито, чем снова напомнила Николь всю нелепость ее положения.

В самом деле, какое дело людям, целому народу, которого кучка знати втянула в кровавую войну, где брат готов убить брата, до глупой и непонятной болтовни женщины, чей разум помутился при рождении ребенка?

– О, Господи! – простонала Николь, и Эммет посмотрела на нее с беспокойством.

– Вы себя хорошо чувствуете? Сэр Дензил собирался зайти проведать вас.

– В самом деле? Тогда я встаю.

– Но это невозможно. После родов женщина должна лежать, по крайней мере, две недели.

– Ничего не могу поделать. И потом, я прекрасно могу посидеть в кресле возле камина. Так что давай, помоги мне встать с кровати и принеси горячей воды. Я собираюсь искупаться.

Если бы она только знала, каких усилий потребует это занятие, подумала потом Николь, она бы вполне ограничилась тем, что сказала, что хочет просто вымыться. Но, приняв решение, она твердо решила не отступать и довести дело до конца. С видом преувеличенного недовольства две служанки внесли в спальню огромное деревянное корыто, потом появилось множество слуг, каждый из которых нес ведро, и они довольно быстро наполнили корыто водой. И только когда Николь вступила в теплую приятную воду, она поняла, что ее собираются мыть не мылом, а растирать маслами. Однако она настояла на том, чтобы Арабеллу тщательно вымыли, а потом сама вымыла голову так чисто, как только смогла.

Позже, когда она сушила волосы у огня, Эммет сказала:

– Что происходит? Никогда не думала, госпожа Арабелла, что вы такая аккуратная.

– Это один из моих новых принципов. Увидишь, их будет еще очень много.

– О, госпожа! – воскликнула Эммет с неподдельной радостью.

Платье, которое ей принесли, во всех отношениях просто восхитило ее. Ей всегда нравилось играть в старинных костюмах, а теперь это был не костюм, а настоящее платье, сшитое в семнадцатом веке. Несомненно, Арабелла похудела после родов, и тесемки, поддерживающие юбку, пришлось затянуть потуже, а длинный закрытый лиф с кружевами у шеи и пышные рукава были явно велики.

Для Николь было странно чувствовать за спиной тяжесть длинных вьющихся волос. И вообще, это было ужасно – готовить чужое тело к встрече с отцом, который, как полагала Николь, был зол и недоволен тем, что сотворила его дочь. И когда она услышала стук тяжелых ботинок, доносящийся с лестницы, и увидела их обладателя в свете дня, поняла, почему голос Эммет начинал слегка дрожать, когда она произносила вслух имя сэра Дензила Локсли.

Отец Арабеллы был высок и строен, его можно было назвать даже худым, но бледное лицо с выступающими скулами, которое Николь мельком увидела ночью, при дневном свете не было таким пугающим. И все же внешность этого человека с горящими глазами и впалыми щеками можно было назвать отталкивающей, и Николь, удивившись, как у него может быть такая красивая дочь, невольно отшатнулась, когда он вошел в комнату и сел напротив нее.

– Значит, ты родила, – сказал он, внимательно осматривая ее фигуру.

«Мерзкий старый баран», – подумала Николь, а вслух произнесла:

– Да, как видите. Несколько дней назад у меня родилась дочь.

– С ней все в порядке?

– Да, она себя отлично чувствует, благодарю вас.

Он уставился на нее:

– А где твои манеры? Ты что, забыла, что мне надо говорить «сэр»?

– Так было раньше, но теперь, когда я стала матерью, я считаю, что в этом нет больше необходимости, – спокойно ответила Николь и увидела, как он побледнел.

«Господи, помоги мне», – подумала она, испытывая все возрастающее отвращение к этому человеку.

– Опомнись. Арабелла, – он не повысил голос, но его свистящий шепот был еще более устрашающим, – пока ты находишься в моем доме, я требую от тебя послушания. Надеюсь, ты понимаешь меня?

Николь захотелось в сердцах нагрубить ему, но она чувствовала опасность, исходящую от Дензила Локсли, и шестым чувством понимала, что этого делать не стоит. Для своей безопасности и для безопасности ребенка ей было бы лучше уступить, но она, посчитав это трусостью, решила пойти на компромисс.

– Я буду делать все, что вы захотите, пока я здесь, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто в один прекрасный день я надеюсь покинуть это место.

К ее удивлению, сэр Дензил ответил:

– Это именно то, о чем я уже давно мечтаю.

Николь в изумлении уставилась на него:

– Вы хотите, чтобы я ушла?

– Я хочу для тебя более подходящей участи. Я хочу, чтобы у тебя был свой дом. Если бы это произошло, я был бы действительно рад.

– А, понимаю, – актриса едва сдерживала ярость, – а что, в ваших правилах, чтобы я отправилась на поиски мужа, или вы сделаете это за меня?

На скуластом лице появилось недоумение:

– Ты прекрасно знаешь, что в наших правилах. Найти для своего ребенка здорового партнера с хорошей родословной. Так как мы – семья мелкопоместных нетитулованных дворян, ты была вправе остановить свой выбор на Майкле Морельяне, и его отец, и я дали наше согласие. Но теперь, когда у тебя есть ребенок, а страна разделилась на два лагеря, теперь, уверяю тебя, все будет совершенно иначе.

– И что же будет теперь?

– Тебе придется мириться с новыми обстоятельствами.

– Господи! – не подумав, воскликнула Николь. – Как я рада, что все это только сон.

Повисла неловкая тишина, которую прервал сэр Дензил:

– Будь любезна объяснить свои последние слова, – губы на худом лице превратились в тонкую линию, его выражение свидетельствовало о том, что это далеко не просьба, а приказ.

Тут Эммет, прокашлявшись, попыталась разрядить обстановку:

– Госпожа Арабелла слегка не в себе после родов, сэр. И иногда она не понимает, о чем говорит.

– Это правда, Арабелла?

Она не смогла сдержаться:

– Да, правда. Можно сказать, что после родов я стала совершенно другим человеком.

Даже не глядя на Эммет, Николь чувствовала, что та смотрит на нее полными ужаса и мольбы глазами. Сэр Дензил задрал костлявый подбородок:

– Я полагаю, что сейчас не время для всяких странностей. Надеюсь, ты сможешь взять себя в руки и постараешься сделать это как можно быстрее.

«Жалкий ничтожный негодяй, – подумала Николь. – Представляю, что было бы, если бы твоя дочь действительно сошла с ума. Уж наверняка ты бы посадил ее в одиночную камеру, и это в лучшем случае».

Вслух же она сказала:

– Желаете посмотреть на ребенка?

Он замер, видимо, раздумывая над своими хорошими манерами:

– Конечно. Я надеюсь, что ты назвала ее Констанция.

– Нет. Я дала ей имя Миранда. Но почему я должна была назвать ее Констанция?

Он побледнел еще больше:

– Ты прекрасно знаешь, почему. Потому что так звали твою мать, и твоя дочь должна быть названа в ее честь.

– Боюсь, что теперь слишком поздно. Миранда – это уже решено, – ответила Николь, но потом, подумав, не зашла ли она слишком далеко, добавила, – но, может быть, мы дадим ей второе имя – Констанция?

Мгновенно лицо сэра Дензила передернулось, и он снова побледнел, прошипев:

– Ты не смеешь вести себя так со мной, Арабелла. Я – хозяин в своем доме, и пока ты находишься под крышей моего дома, ты будешь покорной. Сегодня же вечером ребенок должен быть крещен, и девочке будет дано имя, которое назову я.

Вставая, Николь посмотрела на него и подумала: «Интересно, какая девушка могла соблазниться на этот мешок с костями и терпеть всю его брань? Хотя в том столетии, в котором живу я, он был бы совершенным ничтожеством. В лучшем случае – одиноким занудой, которого никто не любит».

Напоследок она сказала:

– Делайте что хотите. Но вы не сможете запретить мне звать ребенка тем именем, которое я выбрала.

Не говоря больше ни слова, сэр Дензил выскочил из комнаты, не удосужившись даже взглянуть на внучку и оставив Николь в еще большем смятении, чем перед их беседой.

– Боже, какая свинья! – воскликнула Николь, как только его шаги стихли. – Бедная Арабелла, она действительно просто страдалица.

– Послушайте, – проговорила Эммет довольно спокойно, но в ее голосе слышались панические нотки, – вы не должны продолжать так себя вести, госпожа. Я начинаю верить в то, что во время родов с вами действительно произошло что-то, вы действительно стали другой, хотя выглядите точно так же. Но если это и так, я умоляю вас не показывать этого. Сэр Дензил всегда был непреклонен, и он просто не потерпит этого. Он был очень жесток с вашей матерью, хоть и был неутешен, когда она умерла. Вашу жизнь он тоже может превратить в ад, если вы будете упрямы. Самое лучшее, что вы можете делать, соглашаться со всем, что он говорит, пока ваши силы не восстановятся, и вы не станете самой собой.

– Но Эммет, дорогая, – сказала Николь, беря девушку за руку, – во мне и говорит та, которую ты называешь «самой собой». Можешь мне верить, а можешь – нет, но у меня самой совсем другой отец, и я привыкла вертеть им, как мне вздумается. И потакать этому старому негодяю – это просто выше моих сил, черт возьми!

Эммет серьезно посмотрела ей в глаза, и Николь в первый раз заметила, что у девушки один глаз светло-коричневый, а другой – голубой.

– Не могу понять, что произошло с вами, госпожа Арабелла. Вы знаете, мне это не по силам. Но все же я очень прошу вас не усложнять себе жизнь, ни себе, ни мне.

Николь кивнула:

– Хорошо. Я постараюсь сдерживать себя, пока не найду способа избавиться от всего этого, – она помолчала, потом добавила: – Однако мне бы хотелось показаться доктору или какому-нибудь лекарю. Кто знает, может быть, кто-нибудь сможет помочь мне. Ты можешь мне это организовать?

На лице служанки отразилось такое облегчение, что Николь стало жаль ее:

– Я сделаю все, чтобы только увидеть вас вновь здоровой. Сегодня же пошлю записку в Оксфорд доктору Ричи, – серьезно ответила она. – А теперь, я думаю, вам лучше снова лечь. Это вообще неслыханно, чтобы женщина так скоро была на ногах после родов.

– Еще минутку, – произнесла Николь твердо.

Она быстро подошла к окнам, открыла одно из них и выглянула наружу. Ей захотелось увидеть хотя бы небольшую часть того уголка земли, куда она так неожиданно перенеслась.

Сады, окружающие Хазли Корт, были посажены, по всей видимости, еще в прошлом столетии. Сейчас же прямо перед собой Николь увидела мощеный, плохо ухоженный двор, окруженный полуразвалившимся забором и стройными тиссовыми деревьями. Справа раскинулся густой сад, наверняка полный всяких диковинных зверей и птиц. Вытянув шею, она увидела вдалеке замерзшую гладь воды и догадалась, что в свое время дом был обнесен рвом. Больше она ничего не смогла разглядеть, кроме простирающихся вдаль снежных просторов, что тут же заставило ее задуматься о том, какое сейчас время года.

– Какой сейчас месяц? – спросила она Эммет, которая тщательно расправляла ее постель.

– Девятнадцатое марта.

– Погода не очень-то весенняя.

– Да, и она держится уже несколько дней. Это ужасно, если учесть, как много людей сейчас перемещаются по стране.

Николь отвернулась от окна и посмотрела на нее:

– Так что же все-таки происходит?

– Ну, я могу судить об этом только по разговорам слуг, но ходят слухи, что король еще в январе уехал из Лондона, и это было ошибкой, потому что он теперь не может вернуться назад. Говорят, что он отправился на юг с жалкой горсткой преданных ему людей и добрался до Йорка.

– И что произошло там?

– Члены Парламента пытаются заставить его подписать новую конституцию. Ваш отец заявил, что он на стороне его величества, а сэр Дэвид Морельян полностью на стороне Парламента. Он верит, что король заключил сделку с дьяволом, и сам не понимает, что творит.

– И в результате целая страна оказалась расколотой на два лагеря?

– Теперь кажется, что это никогда не кончится.

– Самое подходящее время вернуться назад, – сказала Николь.

Она хотела выразить этими словами протест, пожаловаться на свою горькую участь, но вместо этого она неожиданно почувствовала прилив возбуждения, такой же, как ночью.

– Какое потрясающее время!

– Вы улыбаетесь совсем как раньше, – окликнула ее Эммет.

Приложив руки к лицу, Николь обнаружила, что она действительно улыбается.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

После того как доктор уехал, Николь села и уставилась в окно ничего не видящими глазами. Из Оксфорда доктор приехал верхом, саквояж с лекарствами и инструментами был прикреплен к седлу лошади, на которой следом за ним ехал подручный мальчик. Как только врач вошел в комнату, в Николь умерла всякая надежда. Она сразу же поняла, что доктор Роланд Ричи, этот огромного роста честный малый с грубоватым лицом и кристально чистыми голубыми глазами, не поймет ничего, если она попытается объяснить ему правду. И все же, повинуясь слепому желанию и надежде на спасение, актриса решила предпринять еще одну попытку.

– Я слышал, вы сильно пострадали при родах, госпожа, – доктор не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к делу. – Боюсь, что все женщины проходят через это. Но, слава Богу, слава Богу, и вы, и ваш ребенок живы, а это кое-что да значит.

«Да помогут мне Небеса!» – подумала Николь, еле сдерживая нетерпение. Выдавив из себя улыбку, она ответила:

– При родах, доктор Ричи, пострадало не столько мое тело, сколько рассудок. Вы когда-нибудь имели дело с душевными болезнями?

Кристально чистые голубые глаза сузились:

– Вообще-то случаи помешательства при родах мне не известны, может быть, они бывают, но редко, очень редко. Однако, госпожа, осмелюсь вам заявить, что вы совсем не кажетесь мне душевнобольной.

Николь начала говорить, взвешивая каждое слово:

– Я вовсе не сумасшедшая, доктор Ричи. Просто был произведен эксперимент над моим сознанием, и именно об этом я хочу вам рассказать.

Он знаком приказал мальчику поставить вещи и выйти из комнаты.

– Вы сказали – эксперимент? – переспросил врач.

– Да. Дело в том, что часть нашего мозга освобождается, когда человек засыпает. Вы с этим согласны?

Доктор Ричи заерзал на стуле и прокашлялся:

– Это та часть мозга, которая видит сны, да, согласен.

– Так вот, эту часть сознания можно отправить куда-нибудь, это вы тоже знаете.

– Да? – он соединил кончики пальцев и посмотрел на нее с недоверием и интересом.

– Куда-нибудь в путешествие в другое время и в другое место.

Доктор Ричи сделался вдруг очень серьезным:

– У вас есть медицинское образование, мадам?

– Нет, – быстро произнесла она, – я говорю вам об эксперименте в области перемещения с помощью гипноза, – с таким же успехом она могла бы разговаривать с ним на иностранном языке.

Доктор ничего не понимал, он уставился на нее, глупо моргая.

– Перемещать – это значит перебрасывать. Вы хотите сказать, госпожа, что вас куда-то перебросили или переселили? Вас что, заколдовали?

Где-то в глубине сознания Николь вдруг зародилось тревожное подозрение, и ее пронзило холодом от мысли о том, в какую пучину ее могут завлечь подобные разговоры. Ужасные события, произошедшие в Салеме в штате Массачусетс, которые легли в основу пьесы «Испытание», происходили в 1692 году, с теперешними событиями их разделяет период в пятьдесят лет. Сейчас же вера в колдовство очень «популярна» среди всех слоев населения, в него верят все, включая докторов и священников. Почувствовав, что эта тема становится опасной, Николь умерила свой пыл и задумалась над тем, как ей теперь уйти от этого разговора.

– Если кто-то сделал с вами такое, – продолжал Ричи, прервав наступившее молчание, – вы должны назвать мне их имена. Может, вы подозреваете кого-то, кто живет в этом доме?

– Конечно, нет, – ответила Николь, стараясь обдумывать теперь каждое слово, – это все мои собственные глупые фантазии, доктор Ричи. После родов меня стали посещать странные идеи. Иногда я совершенно не понимаю, о чем говорю.

Как будто поняв, что она старается уйти от разговора, Ричи прищурил глаза, и в них Николь заметила огонек недоверия.

– А ваш отец знает о вашем состоянии?

Николь явно начинала паниковать. Если сэр Дензил узнает, что его дочь заколдована, то последствия этого могут быть самые ужасные.

– О, да, – виновато проговорила она, – сэр Дензил заметил, что после родов я стала немного не в себе, – она повторила слова, которые слышала и от Эммет, и от Майкла, – поэтому он и решил, что меня должен осмотреть врач. Он подумал, что такой мастер своего дела, как вы, быстро поставит меня на ноги.

Но доктора Ричи не так-то просто было провести.

– Прежде чем продолжить наш разговор, я думаю, мне следует увидеться с сэром Дензилом, – сказал он.

– Его нет, – сказала Николь как можно уверенней, – вы же знаете, все вокруг только и говорят о войне, и он постоянно разъезжает, договариваясь с соседями.

– Тогда мне пора. Да, я оставлю вам одно лекарство. Если оно не поможет, мне ничего не останется, как пустить вам кровь, – он подошел к своему саквояжу и достал бутылочку с ядовито-желтой жидкостью. – Принимайте это три раза в день после еды.

– Что это?

– Заячья моча – старинное, но очень верное средство от меланхолии и болезни мозга. Также советую вам, госпожа, избегать шумных больших компаний и не переедать, постарайтесь также регулярно прочищать желудок.

Ей показалось, что он говорит все это в шутку, но на его лице не было и тени улыбки. И так как она уже сталкивалась с непредвиденной ситуацией в этом незнакомом ей столетии, ей ничего не оставалось, как с серьезным видом взять бутылочку и заверить доктора Ричи, что она постарается отбросить свои глупые фантазии. И все-таки ей, по всей видимости, не удалось до конца убедить его, так как в дверях он повернулся и сказал:

– Завтра я приду проверить, как вы себя чувствуете, госпожа Локсли. А на досуге советую вам подумать и вспомнить, не произносил ли кто-нибудь над вами непонятных слов, похожих на заклинание, – он замолчал, по-видимому, что-то обдумывая. – Ваш ребенок в порядке?

– В полнейшем, – заверила его Николь, – уверяю вас, он вполне здоров.

– Ага, – это было последнее, что сказал доктор, перед тем, как уйти.

Когда дверь за ним закрылась, Николь упала на стул и расплакалась от невероятного облегчения. Потом она подошла к столу и, налив себе бокал вина, уселась с ним около окна, глядя пустыми глазами в серые сумерки и думая о том, что же ей теперь делать.

Было совершенно очевидно, что ей просто необходимо принять какое-то решение. Она может активно продолжать поиски способа вернуться назад, всякий раз сталкиваясь с предрассудками и страхами, или же просто ждать, когда случай сам представится: это может быть сон или случайная медитация, которая вызовет транс и поможет ей оказаться в реальной жизни. В любом случае, ей надо подумать о своей безопасности. Получалось, что пока ей ничего не остается, кроме как в точности копировать Арабеллу.

Обдумав все, она поняла, что другого выхода нет. Она больше не сомневалась в том, что прекрасно сможет играть роль Арабеллы. На мгновение поддавшись отчаянию, Николь осушила бокал, и тут вместе с решимостью к ней вернулось знакомое уже чувство волнения и возбуждения, пробежавшего холодком по спине.

* * *

С этого момента жизнь для нее сделалась невыносимой. Каждый день, просыпаясь, Николь с замиранием сердца нутром чувствовала, что она все еще находится в Хазли Корт, что чуда так и не произошло, хотя ее освобожденное сознание наверняка блуждало где-то в потемках, ища дорогу к ее настоящей жизни. Потом, когда первое потрясение прошло, ей стало даже интересно каждый день, вставая с постели, удивляться всему, что она видела вокруг себя, и, подобно ребенку, делать все новые и новые открытия.

Как и многие ее подруги, Николь всегда строго следила за своей внешностью и фигурой, и сейчас, раз уж ей суждено было существовать в теле Арабеллы, она решила не отступать от этого правила. Несмотря на большую разницу в пище двадцатого и семнадцатого веков, она старалась придерживаться диеты и начала делать специальные упражнения, чем до смерти напугала бедную Эммет, которая однажды, войдя в комнату увидела, как ее госпожа в одном нижнем белье странно кланяется и дрыгает ногами.

– Боже мой, Арабелла, что это за дьявольские игры? Куда, ради всего святого, подевалась ваша скромность?

– Она куда-то исчезла после того, как я родила ребенка. А сейчас будь умницей, оставь меня в покое. Мне необходимо обрести прежнюю форму.

Служанка вышла из комнаты с выражением обреченности на лице. Впрочем, такое выражение лица было у нее теперь все время, она давно поняла, что с ее госпожой, которую она знала с малых лет, происходит что-то очень странное, но она даже представить себе не могла, что именно. Она также была очень удивлена тем, что Арабелла начала проявлять большой интерес к косметике, причем с совершенно неожиданной стороны. Если раньше она никогда ею не пользовалась, то теперь макияж стал для нее обязательным ежедневным ритуалом. Губы теперь у нее всегда были аккуратно обведены розовой помадой, щеки нарумянены, а ресницы выглядели странно длинными и темными. Все слуги знали, что Арабелла часто спускается в подвал, где у нее хранились всякие травы и настойки, которые она смешивала по своим собственным рецептам.

Ее желание придать своей внешности привычный шарм и утонченность было столь велико, что однажды она чуть не подстригла волосы. Потом, вспоминая об этом, она поняла, какая бы это была ошибка, и очень обрадовалась, что в тот момент Эммет вошла в комнату и сердито спросила, что это она собирается делать и неужели ей хочется быть похожей на мальчика.

– Но мне нравятся короткие волосы.

– Тогда вы совсем будете на себя не похожи, – яростно возразила Эммет, и актриса, которая вообще никогда не прислушивалась к советам женщин, внимательно посмотрев на нее, вдруг рассмеялась.

Ей все больше и больше нравилась Эммет, она напоминала ей малиновку: вся в черном, с черными волосами, с очень подвижными чертами лица и маленьким темно-красным ротиком. Фигура у нее была маленькой и тонкой, но ее хрупкость была обманчивой.

Служанка оказалась неприступной преградой на пути доктора Ричи, который настаивал на кровопускании, не сомневаясь уже более в том, что столкнулся с колдовством. Рассказав ему, как помогло лекарство ее госпоже, Эммет настояла на том, чтобы Ричи обследовал ступни Арабеллы, так как она боялась, что у нее может развиться артрит. Доктор важно заявил, что избыток секса мог ослабить ее суставы, и теперь, раз она на это жаловалась, он стал подозревать, что это нечто большее, чем простое растяжение связок. Однако этот трюк оказался удачным, и к тому времени, когда доктор выразил желание снова поговорить с сэром Дензилом Локсли, отец Арабеллы уже успел уехать. Поняв, наконец, что на этот раз опасность миновала, Николь пообещала себе впредь играть свою роль с еще большей осторожностью.

Она продолжала кормить малышку грудью, хотя это немного ограничивало ее возможности, а она горела желанием подробно изучить дом и сад и все прилегающие к ним окрестности. Ее отвращение к детям переросло в своего рода безразличие. Сказать по совести, она не могла признаться, что любит Миранду, хотя, когда малышка сосала ее грудь, она чувствовала странное спокойствие и умиротворение. У нее также возник чисто человеческий интерес к тому, как растет девочка, для нее это было ново и необычно, ни с чем подобным она раньше не сталкивалась.

Но самым привлекательным для женщины двадцатого столетия было изучение той восхитительной, завораживающей своей красотой местности, где жила Арабелла. Осторожно наводя справки, она выяснила, что дом в Хазли был построен еще во времена Вильгельма Завоевателя, а во время правления Генриха III появились все остальные постройки, территория была обнесена рвом, от которого теперь осталось лишь небольшое озеро, полное рыбы. С приходом апреля снег начал таять, и в садах Хазли Корта запели птицы. Наступила весна, хоть и запоздалая, но полная ярких красок и цветов.

Николь проводила почти все время вне дома, и это было удобно еще и потому, что она, таким образом, избегала встреч с сэром Дензилом, а в ее планы теперь входило видеться с ним как можно реже. Однако во время обеда, который подавался каждый день ровно в полдень, встречаться им все-таки приходилось. Она сидела на одном конце огромного дубового стола, а отец Арабеллы – на другом, и они могли общаться друг с другом лишь на расстоянии. Так как для этого нужно было разговаривать довольно громко, они чаще всего молчали, и Дензил Локсли сидел, уставившись или себе в тарелку, или на Николь, что доставляло ей крайнее неудобство.

Наблюдая за ним исподтишка, она заметила, что отец Арабеллы, овдовевший, как она теперь знала, четырнадцать лет назад, испытывал не совсем обычные родительские чувства к своей дочери, которая явно похорошела, после того как Николь придала ее внешности лоск и красоту двадцатого века. «Если это действительно так, – думала актриса, – то мое положение очень скоро может сделаться просто невыносимым, и мне действительно придется уйти отсюда». Эта мысль, однако, была настолько пугающей, что Николь старалась не думать об этом. Но однажды, когда эти совместные обеды стали для нее слишком тягостными, Николь, забыв об осторожности, решила заговорить с ним:

– Сэр, что такого интересного вы во мне нашли? Вы смотрите на меня, не отрываясь, вот уже десять минут, и я была бы вам очень признательна, если бы вы объяснили мне причину.

Он слегка вздрогнул, но вспомнив, что в комнате присутствуют слуги, смутился:

– Извини, я делаю это не нарочно. Мои мысли на самом деле очень далеко отсюда.

– С королем?

– Да, – смущенно ответил он.

– И какое сейчас положение в стране?

Сэр Дензил взглянул на нее с неподдельным изумлением.

– Ты же никогда не интересовалась политикой. Почему же сейчас ты об этом спрашиваешь?

– Потому что обстановка очень уж напряженная. Надвигается гражданская война, и я хочу знать обо всем как можно подробнее.

Суровые черты лица сэра Дензила смягчились, что бывало крайне редко.

– Надвигается гражданская война, неужели? Откуда тебе это известно, дитя мое?

– Потому что это совершенно очевидно, – ответила она, чувствуя, что ступает на опасный путь, – мне кажется, что обстановка с каждым днем накаляется.

– Кто тебе об этом сказал?

– Я слышала, как вы обсуждали это с сэром Гэйлзом Хойтоном.

Кожа на лице сэра Дензила натянулась, из-за чего кости проступили еще отчетливей: это означало улыбку.

– Вообще-то подслушивать нехорошо, но если ты горишь желанием узнать…

– О, да, – она почувствовала облегчение от того, что смогла найти подход к этому суровому человеку.

– Твоя мать, конечно, была слишком молода, чтобы интересоваться политикой, – продолжал он, – хотя, если бы она была жива, я думаю, что теперь ее бы это тоже интересовало. У нее были неплохие мозги, но она умерла слишком рано.

– Сколько лет ей было, когда она умерла?

– Девятнадцать. Но разве ты об этом не знаешь?

– Я не была до конца уверена.

– Как тебе известно, она умерла, рожая мне сына, который тоже погиб. И потеря этого мальчика расстроила меня до глубины души.

– Меня удивляет то, что вы не женились снова и не попытались завести других детей, – ответила Николь с ноткой напряжения в голосе.

Смерть жены, несомненно, была для него тяжелой утратой, но смерть сына… это полностью меняло дело.

– Мне не хотелось больше делать этого, – бесстрастно ответил отец Арабеллы. – Два раза было для меня вполне достаточно. Во всяком случае, тогда я считал именно так.

«Два?!» – чуть было не воскликнула Николь, но вовремя остановилась, так как прекрасно понимала, что о том, что ее отец был вдовцом, когда женился на ее матери, девушка должна была знать наверняка.

Вместо этого Николь сдержанно произнесла:

– Понимаю, – и склонилась над тарелкой.

– Не думаю, что ты можешь понять меня, – тихо ответил сэр Дензил.

Удивленная, она вскинула глаза и заметила, что он знаком указал двум лакеям покинуть комнату.

– Я думаю, что сейчас ты уже в том возрасте, когда вполне можешь понять меня, – продолжал он, изучающе глядя на нее.

Актриса почувствовала, что сейчас она должна быть очень осторожной.

– Понять что? – настороженно спросила она.

– Что женщины всегда изменяли мне, Арабелла. Первая жена меня опозорила, а вторая никогда не любила. У меня не было ни малейшего желания рисковать своим счастьем и жениться в третий раз.

– Вы можете объяснить подробней?

– Да. Так вот, первая леди Локсли совершила ужасный грех. Она изменила мне, спутавшись с одним из лакеев, а потом сбежала вместе с ним в Лондон.

– Ого! – искренне удивившись, присвистнула Николь.

– Прошло несколько долгих лет, прежде чем мне удалось точно установить, что она умерла, и я получил возможность жениться снова.

– На Ара… моей матери?

– Она была уже беременна, – проговорил сэр Дензил подавленно, – она путалась с каким-то безродным неудачником, который, узнав, что она в положении, удрал из страны. Ее отец был в полном отчаянии и предложил мне жениться на ней.

– Она что-нибудь вам рассказывала?

– Она была счастлива, оттого что нашла надежный дом и человека, давшего имя ее ребенку. Это было все, чего она хотела. Так что видишь, дитя мое, – сэр Дензил поднял в ее сторону бокал с вином, – я, исходя из всего этого, только твой отчим. Между нами нет никакого родства.

Николь захотелось сказать: «И поэтому, грязный старик, ты положил на меня глаз? Ты вырастил Арабеллу, понял, что она умна и красива, и теперь у тебя кое-где зачесалось? Удивительно, как она смогла избежать твоих притязаний». Вслух же она произнесла:

– Смотрите, как интересно. История повторяется, и у меня тоже незаконнорожденный ребенок. Но мы с Майклом поженимся. Несмотря на создавшееся положение, он вряд ли от меня отступится.

– Я не желаю, чтобы его имя произносилось в этом доме, – сердито ответил сэр Дензил. – Его отец не только на стороне Парламента, он является одним из его членов. Конечно, он сейчас в Лондоне, где собирает парламентские войска. А преданный ему сын наверняка помогает своему отцу.

– А почему вы так ополчились против них?

– Потому что я привык служить королю. Монархия стоит за то, чтобы установить и укрепить статус-кво. И я никогда не был сторонником перемен, – он помедлил и осушил бокал с вином. – Но, в любом случае, Арабелла, твоя помолвка расторгнута и ты имеешь право выйти замуж за того, за кого захочешь, – его темные глаза блеснули, когда он посмотрел на нее поверх края вновь наполненного бокала.

Как ни странно, Николь стало его жаль. Наверняка он уже несколько лет мечтал жениться на падчерице и искал только подходящего предлога прекратить ее отношения с Майклом Морельяном. Но, скорей всего, Арабелла, также как и сама Николь, находила его неприятным и отталкивающим, так что в этом отношении ему здесь ничего не светило.

– Я это знаю, – сдержанно произнесла Николь.

– И насколько велико твое желание стать невестой?

На время забыв о том, что она – Арабелла, актриса ответила, выражая свои собственные взгляды на замужество:

– Не думаю, что брак – это все, к чему нужно стремиться, если вы это имеете в виду. Его стоит заключать лишь в том случае, если собираешься иметь детей. Я достаточно консервативна, чтобы верить в это. Однако меня дети совершенно не интересуют, поэтому совершенно не волнует то, что я останусь одинокой женщиной.

Сэр Дензил выглядел совершенно пораженным:

– Но у тебя уже есть дочь! Да и вообще, как ты можешь высказывать такие суждения?

– Потому что я в них верю. А теперь, сэр, с вашего позволения, мне бы хотелось закончить обед.

С этими словами Николь, нарушив свою диету, от души наполнила тарелку и, принявшись за еду, дала понять, что не собирается продолжать разговор.

* * *

В этот же день она вынесла Миранду в корзинке на улицу, несмотря на яростные протесты Эммет.

– Прохладный воздух погубит ребенка!

– Какая ерунда Бедная малышка ужасно бледна. Сегодня совсем не холодно.

Не обращая внимания на ее слова, служанка превратила несчастную девочку в огромный кокон из пеленок, прежде чем позволила Николь вынести ее из дома.

Свернув направо и обойдя неухоженный двор, актриса прошла мимо красивого сада с подстриженными деревьями и, следуя дальше вниз по тропинке, спустилась к огороду, где уселась на освещенный солнцем камень. Поставила корзинку рядом с собой на землю и немного приподняла девочку, чтобы та тоже могла оглядеться вокруг. Хотя почти вся земля была вспахана под посадку овощей и зелени, тут и там оставалось множество цветов. Николь, закрыв глаза, наслаждалась, чувствуя, как ласковое апрельское солнце гладит ее по лицу.

И, сидя на теплом камне, она думала о том, как все-таки странно и необычно то, что она, обожающая городскую жизнь и всегда твердившая, что вид любой травинки или листа вызывает у нее тошноту, с таким наслаждением вбирает в себя красоту Хазли Корт и окружающих его деревенских пейзажей. Наряду с такими неудобствами быта семнадцатого столетия, как невозможность принять ванну, отсутствие медицинской помощи и, что хуже всего – отвратительный туалет, была в этой спокойной, размеренной, лишенной всяческих хитроумных механизмов жизни своеобразная прелесть, которая восхищала и очаровывала ее. Была своя прелесть даже в этих красивых платьях, которые после того, как она поработала над фигурой Арабеллы, теперь сидели очень хорошо. Николь уже начинала нравиться жизнь без постоянных телефонных звонков и телевизора, хотя еще совсем недавно, скажи она кому-нибудь об этом, ее бы просто подняли на смех.

Тут на солнце набежала туча, и Николь вынуждена была, подхватив корзинку с ребенком, спасаться бегством, потому что начался один из коротких, но сильных весенних дождей. На огороде возле забора стоял небольшой сарай, где работники держали инструменты, и Николь забежала туда. Она поставила на пол корзинку, и, заглянув в нее, обнаружила, что малышка перевернулась и лежит в очень неудобной позе. Ей стало ужасно жаль крошку, и она нагнулась и перевернула девочку. Вдруг Миранда ей улыбнулась.

– Боже мой! – воскликнула Николь.

Она совсем не была уверена, что дети в таком возрасте способны выражать свои чувства. Но, как бы в доказательство того, что ей это не почудилось, Миранда улыбнулась еще раз.

– Ну, ну, верю, верю, – заговорила Николь и, достав ребенка, сделала такое, на что, по ее собственному мнению, никогда не была способна: она начала улыбаться, причмокивать и строить глупые рожицы, чтобы заставить Миранду еще раз показать свою беззубую смешную улыбку.

Девочка, ободренная, как она предполагала, своей матерью, активно включилась в игру, и Николь вовсю смеялась вместе с ней, когда вдруг тень, заслонившая вход в сарай, заставила ее поднять голову. В дверной проем, загородив на минуту свет опять появившегося на небе солнца, вошел мужчина, и, когда он ступил в сумрачную тень сарая, актрисе не удалось разглядеть его. Но потом она радостно воскликнула:

– Майкл! Что ты здесь делаешь? Сэр Дензил сказал, что ты в Лондоне.

– Я еще не добрался туда. Десятого мая большое войско капитана Трейна отправится туда. Я пойду вместе с ними. Но об этом я не хочу говорить. Я пришел узнать, как поживаешь ты и Миранда.

– С нами все в порядке. Посмотри, – Николь протянула ему девочку.

В ту же секунду он обнял их обеих и прижал к себе. Николь, забыв о том, что она – Арабелла, вспомнила о тех беззаботных днях, когда она так легко занималась сексом со всеми подряд, и решила, что Майкл мог бы занять достойное место в ее «коллекции».

– А ты довольно-таки смазлив, – прошептала она.

Он в ответ только странно посмотрел на нее: его мысли были заняты другим.

– Как ты себя чувствуешь? Выздоровела? Тебя больше не посещают странные видения?

– Нет, нет. Я чувствую себя намного лучше.

– И все-таки ты изменилась, это заметно по твоему лицу.

– Я начала пользоваться косметикой.

– Да, я заметил. Но не только это. У тебя стали другие глаза, в них появилась какая-то мудрость.

– Это мудрость материнства, – скромно ответила Николь, – наверное, я просто повзрослела.

– Не знаю, как это называется, – проговорил Майкл, целуя все еще смешно улыбающуюся девочку и аккуратно укладывая ее назад в корзинку, – но ты стала еще более прекрасной и желанной. Ах, Арабелла, как мне тяжело быть вдалеке от вас! – между ними пробежала искра желания, глаза Майкла потемнели, и он тихо проговорил: – В следующий раз наша встреча будет длиться несколько часов.

Николь прекрасно поняла, о чем он говорит.

– Каким образом ты сообщишь мне о ней?

– Я тебе напишу.

– Но если Дензил Локсли узнает об этом, он обрушит на наши головы гром и молнии.

– Да, ты права. Послушай, а если мне удастся передать это через Эммет. Тебя устроит?

– Меня устроит любая весточка от тебя, – тихо ответила Николь, придвигаясь еще ближе к нему и улыбаясь.

Он поднял ее с такой легкостью, как будто она была куклой, и Николь поняла, что Арабелла намного ниже ростом, она маленькая, почти как ребенок. Оказавшись в руках Майкла Морельяна, актриса почувствовала волнение от его близости. Конечно, он был всего лишь двадцатилетним мальчишкой из семнадцатого столетия, но он волновал и возбуждал ее ничуть не меньше, чем любой из ее суперлюбовников. Его поцелуй немного охладил ее. Ей показалось, что он недостаточно страстный и горячий, он отличался от тех поцелуев, к которым она привыкла, но, подумав немного, она поняла, что этот человек настолько бесхитростен и прост, что все его слова и поступки совершенно естественны.

– Ты все еще любишь меня? Несмотря на то, что тебе довелось пережить? – прошептал он ей на ухо.

Николь ответила за Арабеллу:

– Конечно, ты прекрасно это знаешь. Я ужасно по тебе скучаю.

– Я тоже. Но сейчас мне пора идти. Я опасаюсь, что сэр Дензил может выскочить из-под любого куста.

– Вот уж где ему самое место!

Они весело захихикали, и Майкл снова поцеловал ее, на этот раз более нежно.

– Береги себя, любимая. И Миранду. Я вернусь, как только смогу.

– Ты собираешься ехать в Лондон?

– Это от многого зависит.

– И от графа Эссекса?

– От него в большей степени.

– Это случайно не тот граф, любимец королевы Елизаветы?

– Нет, его сын, – Майкл оглянулся через плечо, – мне больше нельзя оставаться. Я скоро пришлю тебе весточку, – с этими словами он выбежал из хижины, оставив в Николь уверенность в том, что он сильный и уверенный в себе человек.

– Очень приятный молодой мужчина, – сказала Николь дочери Майкла, рассмеявшись тому, что она может теперь говорить все, что вздумается.

Потом она подняла корзинку со спящей в ней Мирандой и отправилась бродить дальше по саду и огороду, изо всех сил стараясь вспомнить все, что она знала о начале гражданской войны и о том, сколько она будет длиться. Чем она закончится, она знала: Карл I будет казнен, и страной станет править Оливер Кромвель, который закроет все театры до лучших времен.

– Мерзкий старый педераст, – проговорила она самой себе и вдруг поняла со странным чувством, что она думает и переживает не столько за себя, сколько за прошлое Англии.

«Но мне же нельзя слишком углубляться во все это, – подумала она, – иначе я никогда не смогу вернуться».

Она пошла назад к Хазли Корт, и эта мысль заставила ее нахмуриться.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хотя Николь знала, что она спит и видит СОН, ей все равно было страшно. В комнате, кроме нее самой, находилось тело. Со страхом прислушавшись к монотонному звуку вентилятора, напоминавшему ей вздохи безнадежности, она вдруг поняла, что к телу подключена система для поддержания жизни. Она попыталась вглядеться в лицо, но, как и всегда, почувствовала, что не в силах этого сделать. Она почему-то переживала за эту женщину (она видела, что лежащее там тело – женское), ей очень хотелось, чтобы она выздоровела, и с ней все было в порядке. Непроизвольно заплакав, Николь проснулась и обнаружила, что слезы все еще текут у нее по щекам.

Она уже давно перестала надеяться на чудо, а может быть, это СОН каким-то образом перенес ее на вечеринку в квартиру Луиса. Теперь, просыпаясь, она уже не ожидала увидеть ничего, кроме обитой дубом комнаты Хазли Корта, колыбели с Мирандой, стоящей у самой кровати. Вид тяжелых драпировок не оставлял никаких сомнений в том, что она увидит именно это. Самым неприятным было то, что теперь ее интерес и волнение по поводу новой жизни сменились унынием и безнадежностью. Впереди у нее были безрадостные дни, которые разнообразило только изучение окрестностей, но она уже осмотрела достаточно, и продолжать прогулки ей вдруг сделалось невыносимо скучно. А если не гулять, то оставалось только одно – болтать с Эммет и иногда с сэром Дензилом. Однажды она, правда, сходила в гости к Джойс Милдмей – дочери ближайшего соседа, который жил в десяти милях от них. Но беседа со скучной особой из другого столетия оказалась настолько обременительной, что Николь не пыталась повторить визит. Теперь весь ее интерес был прикован к Миранде, и она с радостью наблюдала, как растет девочка.

«Господи, если я буду вести такой затворнический образ жизни и воспитывать ребенка, ты поможешь, мне вернуться в свое время?» – в отчаянии пыталась молиться актриса.

Потребность в половой жизни, которой она была лишена, тоже немало угнетала актрису, ибо этот вынужденный обед безбрачия совсем не привлекал ее. Ее мысли все чаще и чаще возвращались к Майклу, она все больше хотела получить от него весточку. Но от «бывшего жениха» не было никаких известий, и Николь решила, что он давно уже в Лондоне сражается против короля на стороне Парламента.

Актрисе совсем не хотелось расспрашивать сэра Дензила, который продолжал выказывать признаки того, что он не прочь переспать с ней, хотя внешне продолжал лицемерно притворяться, что он всего лишь выполняет долг любящего отчима. Но это был единственный способ получить хоть какую-то информацию о том, что происходит в стране. Он был слишком хорошо обо всем осведомлен для простого оксфордширского нетитулованного рыцаря, и Николь иногда приходило в голову, что он – королевский шпион. Но если это и было правдой, сэр Дензил очень тщательно хранил свой секрет.

С его слов она поняла, что массовый поход народных ополченцев в Лондон начался в Финсбури Филдз десятого мая и проходит вполне успешно. Население города отнеслось к этому событию как к празднику, все вышли на улицы, чтобы посмотреть на графа Эссекса, которому до этого салютовали Уорик и Голландия.

– Чертов голландский проходимец, – шипел отец Арабеллы, когда читал отчеты, – когда-то ведь он был любимец королевы, а теперь решил сменить окраску. И какой негодяй. Не захотел присоединиться к войскам короля в Йорке, предпочел отказаться от должности, совсем как лорд Чемберлен.

«Его мнение прямо противоположно мнению Майкла», – думала Николь, понимая, что вся история человечества состоит на свою беду из противоположных мнений, несогласия, различий во взглядах. Вот, например, по мнению Луиса, она была привлекательной, чувственной, талантливой актрисой. А по мнению ее «подруг», она была просто сукой, которая пробила себе дорогу к популярности, ложась в постель со всеми подряд.

– И все-таки и эта, и та, но это была я, – пробормотала Николь вслух и вдруг содрогнулась, осознав, что сказала о себе в прошедшем времени.

С тех пор, как доступ в столицу для короля был закрыт, новости поступали одна хуже другой. В Йорке, где он обосновался, к нему присоединились только один полк и двести нетитулованных дворян со всеми семьями. Положение Карла I было настолько безнадежно, что он обратился с призывом к именитым собственникам, и был очень удивлен, когда на его сторону встало сорок тысяч простолюдинов, а потом войско их стало расти столь стремительно, что он уже не мог его контролировать.

– Куча мала, – заключил сэр Дензил после того, как описал все это.

Но не все было так гладко для поверженного монарха. Члены Парламента, становясь с каждым днем все настойчивее, издали «Девятнадцать требований», где лишали короля права самому назначать министров, а предоставить это военным, которые имели бы право также распоряжаться судьбами его детей. Не веря в то, что король на данный момент согласился на их требования, члены Парламента, однако, уже подготовили следующее постановление от шестого июня, где говорилось о том, что король должен сложить свои полномочия, так как он не в состоянии нормально управлять страной.

«Бедный маленький педик», – подумала Николь, вспоминая из учебников по истории, что Карл I был тщедушный маленький человечек не выше пяти футов ростом.

И вот наступила «развязка», хотя сэр Дензил такого слова не произносил. Всем, даже непричастным к политике людям, но следившим внимательно за событиями в стране, было ясно, что Карл никогда не согласится на предлагаемые ему условия капитуляции, и это вызвало волны одобрения среди тех, кто ему симпатизировал. Тринадцатого июня король издал контруказ, где явно выражал свои агрессивные намерения. И он не преминул последовать им, издав ряд законов в ответ на «Девятнадцать требований», которые в конечном итоге привели к ужасным последствиям, ввергнув всю страну в пучину переворота, заставляя граждан выступать против монархии.

– Несмотря ни на что, они ничего не хотят слушать, – мрачно сказал как-то сэр Дензил, вставая из-за стола после ужина и останавливаясь у окна посмотреть на поздний июньский закат. – По всей стране катится волна небольших, но безобразных бунтов, народ разоряет дома, которые, как им кажется, принадлежат баптистам. А к концу лета дела пойдут еще хуже, помяни мое слово.

– Они действительно так боятся баптистов или просто хотят погреть руки на грабежах? – спросила Николь.

Сэр Дензил внимательно посмотрел на нее, его темные глаза сверкнули.

– Как ты правильно заметила, у всех этих людей нет иной цели – только грабеж и нажива.

– Как всегда, – произнесла Николь, – ничто неизменно в этом мире. Этой деревенщине только дай повод для драки.

– Довольно странное суждение, если учесть, что ты еще совсем ребенок, – ответил он тем тихим голосом, который всегда ее ужасно нервировал. – Когда это ты успела узнать жизнь так хорошо, чтобы утверждать, что при политических конфликтах всегда происходит одно и то же? И что, моя дорогая, ты имела в виду под словом «деревенщина»?

– Я оговорилась, – поспешно ответила она, – я хотела сказать простолюдины.

– А, понятно, – сказал сэр Дензил, по привычке соединив кончики пальцев.

Наступила тишина, слышно было лишь пение дроздов, провожающих уходящий день. Суровая зима и капризная весна уже давно кончились. В садах стоял одурманивающий аромат множества цветов, но надо всем с необыкновенной силой доминировал запах роз, любой обитатель, на любом этаже огромного дома мог различить его среди всех запахов. Водяные птицы прилетели на озеро, которое раньше было рвом, и когда они чистили свои разноцветные перья, вокруг разлетались целые каскады радужных брызг. На территории Хазли огромные массивные вязы мирно грелись в лучах ласкового солнца, а поля вокруг были покрыты похожими на пятна крови маками, которые щедро наполняли воздух тяжелым ароматом. Николь думала о том, что лето будет просто прекрасное: без машин и выхлопных газов, без длинных верениц рассерженных мотоциклистов, и эти мысли подбадривали ее совсем было поникший дух. Этому даже не могло помешать сознание того, что вся страна вовлечена в гражданскую войну и всем обитателям Хазли Корт, включая и ее саму, угрожает постоянная опасность.

– Королевские поверенные записывают всех добровольцев, согласных сражаться на стороне короля, – как бы между прочим сказал сэр Дензил, снова наполняя бокал вином.

Николь еще раньше заметила, что он пьет больше, чем обычно, и подумала, что для него это способ заглушить свои чувства к ней.

– Вы пойдете воевать?

– Как я могу? Я ни за что не решусь оставить все свое нажитое веками имущество в руках семнадцатилетней девушки.

Она не могла ответить ему, не имела возможности объяснить, что ее мозг на самом деле на десять лет старше, и если бы хозяйство оказалось в ее руках, она вполне смогла бы хорошо его вести. Поэтому она промолчала.

– Даже если эта девушка самая очаровательная и самая красивая во всей стране, – продолжал он, и его лицо заметно оживилось, – это просто чудо, Арабелла, как роды изменили тебя. Раньше ты была просто прелестным ребенком, а теперь ты превратилась в настоящую красавицу.

Актриса поднялась:

– Благодарю вас за комплимент, отец. Боюсь, что сегодня я слишком устала. Спокойной ночи, – с этими словами она вышла из комнаты, даже не оглянувшись.

Закрыв за собой дверь, она услышала, как Дензил Локсли пробормотал проклятие и вновь наполнил бокал. Она понимала, что обстановка становится слишком опасной, что в один из ближайших дней ему не хватит даже целой бутылки вина, чтобы заглушить в себе влечение к ней.

«Господи, помоги мне, – думала Николь, – помоги и спаси! В мои времена мне стоило немалых усилий, чтобы отваживать от себя приставучих стариков. Теперь я попала в другое время, и здесь мне приходится заниматься тем же самым».

Но, благополучно улизнув от отчима Арабеллы, ей вовсе не хотелось идти в свою комнату и запираться там, повернув ключ в замке массивной дубовой двери. Она решила пойти прогуляться и, когда проходила через кухню, увидела Эммет, которая, несмотря на поздний час, все еще была там.

– Что ты делаешь? – удивленно спросила она, наблюдая, как девушка вычищает кухонный камин.

Она считала, что это не входит в ее обязанности.

– Ведь завтра – канун Иванова дня, и я готовлюсь к нему – ответила Эммет.

– Что это значит?

– О, Арабелла, вы прекрасно знаете. Не далее как два года назад вы сами начали помогать мне делать это. Если хорошенько вычистить дымоход и печь и поставить рядом кружку с молоком и тарелку с хлебом, то это очень обрадует фей.

– Фей? – пораженная Николь уставилась на нее.

Эммет оглянулась:

– Не говорите это таким тоном. Ведь они прячутся повсюду и могут нас услышать. Послушайте, Арабелла, вы, конечно, изменились с рождением Миранды, но вы не должны смеяться над тем, чего не знаете.

Это было похоже на то, как Глинда говорила когда-то о привидениях.

– Я вовсе не смеюсь, – машинально ответила Николь.

– Тогда помогите мне вычистить камин, а потом мы оставим возле него туфли, чтобы феи положили туда трехпенсовик в награду за работу.

– Боже, дома мне ни за что никто не поверит, – ответила актриса и, покачав головой, поражаясь тому, что она делает, подобрала подол и начала мести, а потом поставила туфли с пышными шелковыми розочками прямо около камина.

В одних чулках она спустилась с крыльца и ступила на землю.

Где-то далеко в лесу пел соловей, простирающиеся вокруг луга были залиты светом почти исчезнувшего за горизонтом солнца, воздух был полон ароматов, присущих тому времени суток, когда ночь еще не вступила в свои права, но темнота уже готова окутать землю. Сделав глубокий вдох, который был похож на глоток вина, Николь медленно побрела через сад к озеру, видя перед собой высокие деревья, сквозь которые просвечивала темная гладь воды, казавшейся в лучах заходящего солнца темно-малиновой.

– Если здесь водятся феи, – проговорила она с сомнением, – я надеюсь, что кто-нибудь из них меня услышит и исполнит мое самое заветное желание – как можно скорее выбраться отсюда.

То, что случилось потом, она никогда до своего последнего дня не могла понять: у дальнего края озера возникло нечто белое и прозрачное, нечто, что исчезло раньше, чем она успела повернуть голову, чтобы получше рассмотреть ЭТО.

– Ну, это уж слишком, – прошептала она, смеясь над собой, – я уже начинаю верить во все эти глупые фантазии.

И все-таки, что-то там было, она могла бы поклясться в этом. Поняв, что мелко дрожит, она посмотрела вниз и увидела, что ноги у нее насквозь промокли; последние лучи солнца исчезли за горизонтом, и вечер вдруг сделался неожиданно прохладным.

* * *

Весточка от Майкла пришла накануне Иванова дня. Арабелла с Эммет были в саду, собирая все необходимое для праздничного костра: его зажигали на закате солнца, чтобы огонь оградил дом от злых духов. Служанка встала еще на рассвете, чтобы собрать нужные травы, пока на них не высохла роса, их тоже надо будет кинуть в огонь, они придадут ему еще больше колдовской силы.

– Все это ужасно необычно, – с улыбкой пробормотала Николь за завтраком, жуя бутерброд с вишневым джемом.

Эммет вспыхнула и сделалась, по мнению Николь, ужасно похожей на розу.

– Вы говорите так, как будто не помогали мне убирать камин, госпожа. И потом, разве вы не нашли монетку в своем башмаке?

– Да, но…

– И как вы думаете, кто ее туда положил?

– Мой отчим, – быстро ответила Николь.

– Ничего подобного. Это феи, и вы прекрасно знаете это.

Николь, вспомнив странное видение, промелькнувшее над водой, не нашла в себе сил рассмеяться в ответ. А вечером, как бы подтверждая колдовское очарование праздничного костра, мальчишка, который рядом с ней выкладывал веточки, украдкой сунул ей в руку смятый клочок бумаги, сказав при этом:

– Госпожа, мама велела передать вам записку.

– Спасибо, – он все еще не убирал руку, и она вложила туда монетку – никому ни о чем не рассказывай.

Она не осмелилась сразу прочитать записку, потому что сэр Дензил все время стоял на крыльце и со странным выражением на лице не отрываясь смотрел, как она помогает складывать костер.

«Он прямо-таки раздевает меня взглядом», – подумала Николь. И вдруг поняла, что страшно устала от этого затянувшегося перевоплощения, от пребывания в этом чужом столетии. Ей ужасно захотелось положить всему этому конец. С силой, горечью и отчаянием, на которые способен человек из двадцатого столетия, ей захотелось оказаться дома.

– Конечно, то время ужасно и с каждым годом становится все отвратительней, но я к нему привыкла, – вслух пробормотала Николь, обнаружив, что горько всхлипнула, готовая разреветься.

– Да вы не волнуйтесь, – проговорил мальчишка-садовник, не поняв ни слова из того, о чем она говорила, – пусть мне лучше отрежут язык, но я ни за что вас не выдам.

– Вы очень скучаете по господину Майклу? – шепотом спросила Эммет, встав таким образом, что загородила собой Николь от пристального взгляда сэра Дензила.

– Да, да, – проговорила актриса, понимая, что не лжет.

– Уверена, скоро вы с ним встретитесь.

– Что заставляет тебя так думать? – спросила Николь, зная наверняка, что девушка не могла видеть, как мальчик передал ей записку.

– Потому что я попросила об этом фей.

И тут Николь расплакалась, ее переполняло странное чувство, и она ничего не могла с собой поделать. Она вдруг поняла, что, говоря по совести, ни одна женщина в мире не любила ее, а в лице этой простой деревенской девушки она нашла такую преданную подругу, которая была способна на то, чтобы на Иванов день загадать желание не для себя, а для своей госпожи.

– Подойди ко мне, – сквозь слезы пробормотала Николь и изо всех сил обняла Эммет.

– Я готова умереть за вас, – прошептала девушка, – не терзайтесь так.

– Скажи мне, – вместо ответа проговорила Николь, – ты стала так относиться ко мне с тех пор, как родился ребенок?

– Нет, гораздо раньше, – ответила служанка, – просто теперь я поняла, насколько вы ранимы.

Николь была вполне удовлетворена таким странным ответом.

Записку она прочитала поздним вечером, при свете свечи, скрывшись от посторонних глаз под тяжелым пологом дубовой кровати.

«Дорогая, – говорилось в ней, – я пишу тебе из Лондона, но собираюсь вскоре уехать отсюда. К тому времени, как это послание дойдет до тебя, я уже буду в Оксфорде. Буду ждать тебя в Овечьей роще возле нашего дерева в Иванов день, начиная с сумерек и до захода солнца. Если ты не придешь, я все пойму, но я буду там, чего бы мне это ни стоило. Всегда и во всем преданный тебе, и, несмотря на то, что ты не носишь мою фамилию, все равно твой муж Майкл».

Николь улыбнулась тому, как подписался любовник Арабеллы, и подумала, что людей из этого далекого столетия нельзя критиковать, потому что они по-настоящему искренни. Она снова растрогалась, вспомнив благородный жест Эммет. Встав с постели, она подошла к окну и еще раз посмотрела на костер, в который девушка бросила свои волшебные травы, которые отпугнут злых духов от этого прекрасного места. Он все еще ярко горел, и даже в этот поздний час несколько слуг танцевали вокруг него.

На нее накатились тяжелые мысли. Она вспомнила, что Кромвель не только закрыл все публичные места для развлечений, но и отменил праздник Рождества, запретил употреблять в пищу специи, потому что они распаляют страсти, не говоря уж о том, как жестоко его приспешники разоряли огромные красивые дома тех, кто пытался противиться его порядкам. В тот момент ее поразило то, что пуритане отменили все эти мистические обряды, а гражданская война положила конец празднеству, свидетелем которого она стала сегодня. Стараясь трезво оценить все недостатки нынешнего короля, его несостоятельность как монарха, она не могла не признать, что он все-таки сильный и выдающийся человек, что он мог бы навсегда остаться таким в истории, если бы не Оливер Кромвель, который заявил на всю страну, что король не кто иной, как старый, никчемный брюзга.

«Но не мне об этом судить, – подумала Николь, медленно возвращаясь в постель. – Господи, не дай мне испытать все это в полной мере. Пожалуйста, помоги мне вернуться. Пожалуйста!»

Но страх был сильнее ее, страх не уходил, и она долго ворочалась с боку на бок. Она боялась, что может никогда уже больше не вернуться в девяностые годы двадцатого века, что навсегда обречена жить в семнадцатом столетии и ей больше никогда не попасть в свое время.

* * *

Было совсем нетрудно выяснить, какая из окружающих Хазли Корт многочисленных рощ называется «Овечья», а вот вопрос с «нашим деревом» был намного сложнее. Так и не выяснив ничего определенно, Николь, однако, подбодренная желанием увидеть Майкла, выскользнула из дома, как только начали сгущаться сумерки. В голове у нее была путаница, ее радовало то, что они наверняка будут заниматься любовью, и мысль о том, что это будет соитие двух людей из разных столетий, ужасно возбуждала ее.

Когда же солнце, наконец, стало клониться к закату, она скользнула под сень огромных деревьев, надеясь, что никакого риска нет. Потом Николь поняла, что в лесу никого нет, что все население Англии состоит сейчас от силы из пяти миллионов жителей, а ее ночная прогулка в лесу делает честь жителю двадцатого века. Она пробиралась по сумрачному лесу, размышляя обо всем этом, и сердце ее бешено колотилось. В поисках Майкла, она несколько раз позвала его.

– Я здесь, – наконец услышала Николь и побежала на голос.

Она увидела его под огромной раскидистой березой, куртку из бычьей кожи он скатал и положил под голову, а сам сидел на одеяле, аккуратно расстеленном прямо на земле.

«Ничего не скажешь, – подумала Николь, – он хорошо подготовился». Но колкость так и не слетела у нее с языка, когда она увидела, с каким счастливым лицом он вскочил на ноги, бросаясь к ней навстречу.

– Арабелла, ты пришла!

– Да.

– Благодарю тебя, Господи! – и он тут же опрокинул ее на землю рядом с собой.

Ее немного шокировало, что Майкл, не говоря ни слова, сразу приступил к делу, целуя ее в губы и лаская грудь. Но она тут же поняла, что она для него – старый партнер и любимая женщина, которая понимает: во время войны все надо делать быстро, и ему нужно возвращаться в свой отряд, а ей – домой. И этот натиск заставил Николь забыть, что в подобной ситуации она всегда была главной, заставляя партнера полностью подчиняться ей и делать то, чего хочет она. Вместо этого она почувствовала, что полностью захвачена его страстью, и испытала почти девический испуг и волнение в тот момент, когда он вошел в нее. Прижимаясь к нему всем телом и повторяя все его движения, она вдруг осознала, что никогда еще не получала такого удовольствия от секса. Потом, словно молния вспыхнула у нее в голове – она достигла оргазма и уголком сознания поняла, что Майкл Морельян тоже достиг его лишь на какое-то мгновение позже, чем она.

– О, любимая, – прошептал он, – я уже забыл, как это здорово.

– Так, значит, у тебя никого не было? – с любопытством спросила Николь.

– Конечно, никого, – он лег рядом с ней, не выпуская ее из объятий, и лежа так, с закрытыми глазами, вдруг произнес: – Все-таки роды сильно изменили тебя.

– Каким образом?

– Ты перестала сдерживать себя. Никогда не подозревал в тебе такую страсть. Я чуть было не поверил в тот глупый бред, будто ты стала кем-то другим.

– И все же ты в это не поверил?

Он открыл глаза:

– Как я могу в это поверить? Ведь я смотрю на тебя и прекрасно вижу, кто ты.

Николь замолчала, подумав о том, не стоит ли ей еще раз попытаться убедить его в своей правоте. Но она чувствовала приятную истому, свежий воздух летней ночи, наполненной голосами птиц, настраивал на умиротворенную ленивую дремоту, и она решила: сейчас не время что-то доказывать. У нее просто не хватит на это сил.

– Тебе видней, – пробормотала она и почти тотчас уснула в объятиях Майкла.

* * *

Когда она возвращалась в Хазли Корт, стояла ночь, полная лунного света. Посмотрев на небо, Николь подумала, что никогда еще не видела такого количества звезд и не замечала глубины черного, безоблачного неба. Ей казалось, что в ее столетии все эти небоскребы, антенны и заводские трубы портят красоту неба и отбивают всякое желание смотреть на него. Немного посмеявшись над своим открытием, она побрела к дому, с легкостью перепрыгивая через преграды, встречающиеся под ногами, на сердце у нее было легко, думать ни о чем не хотелось.

«Однако ночной секс в стоге сена – это именно то, что тебе просто необходимо», – думала она, сожалея о том, что Майкл вынужден был уехать в Оксфорд. Она так хотела, чтобы он остался с ней хотя бы на несколько дней. Но он, явно сдерживая свою молодую страсть, решительно оседлал коня, и она, затаив дыхание, помахала ему на прощание рукой. «Интересно, увижу ли я его до того, как найду способ убраться из этого столетия?» – подумала Николь. И хотя мысль о возвращении была для нее самым заветным желанием, она не смогла удержаться и с грустью подумала, что это ее приключение, может быть, больше никогда не повторится.

Все еще поглядывая на усыпанное звездами небо, она подошла к дому и открыла калитку, ведущую на задний двор. Но как только ее ноги коснулись порога, песенка, которую она мурлыкала, невольно замерла у нее на губах. Она инстинктивно почувствовала, что в доме что-то случилось, поэтому, ни о чем больше не думая и не останавливаясь, взбежала на заднее крыльцо и кинулась в спальню. Еще не добежав до нее, Николь услышала громкий плач Миранды и, подумав о том, что это очень странно, что ребенок остался один, вошла в комнату.

Эммет была там, она ходила туда-сюда по комнате, пытаясь успокоить плачущую малышку и, повернувшись к своей госпоже, вошедшей в комнату, вздохнула с невероятным облегчением:

– О, наконец-то вы пришли, госпожа. Я так молила Бога, чтобы вы поскорее вернулись. Мне кажется, девочка заболела.

– Что с ней?

– Бедняжка, по-моему, простудилась и поэтому так сильно плачет.

– Только и всего.

– Не будьте такой жестокой. Вы же знаете, что простуда может обернуться для крошки очень серьезной болезнью.

– Уверена, что никаких причин для беспокойства нет. Дай-ка ее сюда, – забыв о недавно охватившей ее панике, Николь с облегчением взяла на руки девочку и внимательно посмотрела в ее красное от крика личико.

Ребенок действительно выглядел неважно, но оттого ли, что она так долго плакала, или оттого, что она действительно заболела, сказать было трудно. Николь думала лишь о том, как она ненавидит все это, а потому она вряд ли сможет чем-то помочь ребенку. Но вдруг она вспомнила, какие смешные Миранда корчит рожицы, когда улыбается, как она старалась выразить свое удовольствие, когда Николь пыталась играть с ней, и актрисе стало стыдно.

– Ну-ну, перестань, – ласково проговорила она и нежно качнула малышку из стороны в сторону.

– Твоя мамочка пришла, – сказала Эммет, – успокойся.

Миранда громко чихнула и закашлялась, но плакать перестала, и Николь, с облегчением вздохнув, понесла ее к колыбели.

– Не нравится мне эта простуда, – вдруг заявила Эммет.

– Почему?

– Кое-какие признаки, я, правда, не совсем уверена. С виду вроде бы ничего особенного, но мне не нравится, что у нее так напряжена грудь, я слышу там шумы. То же самое было с моими братьями и сестрами.

– А что с ними случилось?

– Двое из них заболели лихорадкой и умерли.

– О, ради всего святого, Миранда поправится.

– Я в этом не уверена. Помните, я предупреждала вас, чтобы вы не выносили ее на улицу?

– Свежий воздух еще никогда никому не вредил. Ее просто где-то продуло, это обыкновенная простуда, которая пройдет через день-два.

И все-таки Николь вынуждена была признать: дыхание у ребенка было тяжелым и прерывистым, что для обыкновенной простуды не свойственно.

– Послушай, а эта болезнь, ну, которой болели твои братья и сестры, как она называлась?

– Круп. Но если он переходит в лихорадку, это становится очень опасно.

Актриса положила руку на лоб ребенка и почувствовала, что он действительно неестественно горячий.

– Что же нам теперь делать? – воскликнула она.

– Мы ни на шаг не должны отходить от нее ни днем, ни ночью. Она может задохнуться от собственного кашля.

«Это просто невозможно, – подумала Николь, – я, которая даже не люблю детей, обсуждаю, как поступить, чтобы малышка не умерла. Господи, я ничего не хочу знать!»

Однако она еще сильнее прижала к себе девочку.

– Есть какие-нибудь лекарства, которые ей можно дать? – спросила она.

– Пойду поищу что-нибудь. Но они могут и не помочь. Единственное, что ей может помочь, если это действительно лихорадочный круп, – только постоянный уход, – произнеся эти тревожные слова, служанка вышла, оставив Николь один на один с больной малышкой.

Не совсем уверенная в том, что она поступает правильно, актриса попыталась накормить ее, но Миранда казалась слишком слабой и, едва начав сосать, сразу же остановилась, устало утихнув.

Николь молча села и попыталась вспомнить все, что она знала об этой болезни, но вскоре поняла, что ее знаний очень мало для того, чтобы помочь ребенку из давнего столетия, которому требовалось какое-нибудь простое лекарство. Если бы она любила Миранду чуть сильнее, если бы у нее было больше терпения, она бы наверняка знала, как ей помочь. Взяв дочь Арабеллы на руки, Николь села около окна и, тихо качая девочку, стала наблюдать, как вечная луна описывает еще один круг по бездонному небесному своду.

* * *

«Это, наверное, испытание для меня», – думала Николь, после того как следующие три дня пролетели для нее, как одно мгновение. Она поклялась себе, что после всего, что она пережила в семнадцатом столетии, она никогда не заведет себе ребенка в двадцатом. Не было никаких сомнений в том, что Миранда Морельян без всяких уколов и лекарств, без квалифицированной медицинской помощи борется за свою жизнь совершенно самостоятельно. Рядом с ней постоянно находились ее ненастоящая мама и помогающая ей во всем доблестная Эммет.

Николь отказалась даже на порог пустить доктора Ричи, боясь, что он опять усмотрит в болезни девочки колдовство и предложит свои ужасные методы лечения типа кровопускания и промывания желудка, не говоря уже о том, что ей совсем не нравился состав его лекарств. Что касается сэра Дензила, то ему разрешалось только иногда заглянуть в комнату, а к колыбели его и на пушечный выстрел не подпускали, давая понять тем самым, что он не имеет никакого отношения к дочери своей падчерицы. «Единственное утешение, которое я нахожу в болезни ребенка, – думала Николь, – это то, что я вообще не вижусь с этим старым развратником, что мне вот уже несколько дней удается избегать его слишком пристального и выразительного взгляда. С этим человеком я чувствую себя как на вулкане, который вот-вот взорвется». Ей все чаще приходило в голову, что она должна сбежать с Майклом, чтобы спастись от отчима, но она понимала, что этот план может быть обречен на провал. Время от времени она вспоминала, что у нее есть еще один способ спастись – вернуться в свое время, но это, увы, казалось ей все менее реальным. И даже эта мысль не была теперь такой уж важной, она полностью, с головой погрузилась в заботы о Миранде.

Ребенок лежал в колыбели весь в поту и в жару, ее крошечное тельце содрогалось от жесточайших приступов кашля. Она почти не ела, и Николь с ужасом наблюдала, как ребенок тает прямо на глазах. Ситуация казалась совершенно безвыходной, и актриса злилась на себя, чувствуя, что выглядит как последняя беспомощная идиотка.

Как-то ночью, слушая, как большие часы в комнате отсчитывают короткие минуты, она вдруг кое-что вспомнила. Воспоминание было смутным и относилось к тем временам, когда она была маленькой и жила с бабушкой. Николь тогда сильно болела и постоянно кашляла, ей было очень тяжело дышать. И когда у нее совсем не было сил для того, чтобы вздохнуть, бабушка как-то среди ночи отнесла ее на кухню и заставила низко наклониться над кастрюлей с кипящей водой, закрыв ей голову зонтиком, как ширмой. После этого – она очень хорошо это помнила – кашель почти прекратился, дышать стало легче, и вскоре она выздоровела. На следующий день бабушка поставила в ее комнате испаритель, чтобы воздух был насыщен влагой, и после этого она никогда больше не болела крупом.

Актриса села на кровати и, отодвинув тяжелый полог в сторону, увидела Эммет, сидевшую возле камина с беспокойно спящей на руках девочкой. Служанка повернула голову, когда Николь подбежала к ним с громким криком: «Пар!».

– Что вы имеете в виду? – спросила Эммет, потирая рукой воспаленные веки.

– Мы должны отнести Миранду на кухню и дать ей подышать влажным воздухом. Пошли.

Не дожидаясь, пока Эммет что-то сообразит, она выхватила у нее девочку, которая была теперь легкая, как пушинка, и, выбежав с ней из спальни, помчалась вниз по лестнице, прижимая ее к себе и стараясь оградить от сквозняков, которые, несмотря на жаркую летнюю ночь, гуляли по всему дому.

И тут произошло нечто очень странное. Она почувствовала, что рядом с ее сердцем бьется сердечко Миранды. Николь вдруг поняла, что плачет, и причиной ее слез была не жалость к себе, как это всегда бывало раньше, а жалость к кому-то другому, к этой малышке. Она действительно хотела, чтобы девочка выздоровела, она молилась за нее, она делала для этого все, что могла, и была в шоке от того, что кто-то из живых существ смог родить в ней такие чувства.

Николь вдруг поняла, что целует девочку в горячий лобик, ласково гладит ее крошечное тельце и приговаривает: «Ну-ну, малышка… сейчас все будет хорошо… мамочка тебя вылечит…»

Эта вспышка нежности больше всего напугала Николь. До этого момента она думала о Миранде только как о дочери Арабеллы, а себя считала, несмотря на то, что испытала послеродовую боль, лишь жертвой гипнотического переселения. И вот теперь впервые она назвала себя «мамой».

– Это только потому, что она болеет, – вслух сказала она, не будучи уже уверена в этом.

Слезы продолжали бежать у нее по щекам, она все еще пыталась разобраться в себе, пока наконец не поняла, что сейчас этим заниматься просто глупо. Она сосредоточилась на спасении ребенка и одним махом преодолела следующий пролет лестницы.

Кухни в Хазли Корт мало изменились с тех пор, как был построен дом, и Николь в который уже раз, войдя туда, поразилась тому, насколько они огромны. Попав туда, можно было сразу же представить себе, как в прошлые времена величественный шеф-повар, окруженный кучей помощников-поварят, колдует над обедом для огромной семьи. Да и теперь не только обстановка кухни осталась прежней. Там и сейчас был главный повар и его помощники, которые выполняли все его указания, готовя каждый день обеды, по крайней мере, на дюжину человек.

В ту ночь Николь с облегчением обнаружила, что главный повар, утомленный духотой кухни и жаром летней ночи, освежился большой кружкой крепкого пива, а убежищем выбрал погреб, из открытой двери которого доносился теперь его мощный храп. Оказалось, что нет необходимости будить его, так как чайник, уже вскипевший, висел над огнем. В тот момент, когда Николь собиралась снять его с крючка, подоспела Эммет, и они вдвоем сняли чайник и вылили его содержимое в кастрюлю. Обернув головку Миранды полотенцем, которое она принесла с собой, актриса наклонила ее личико как можно ближе к поверхности только что кипевшей воды. Потом она вдруг снова заплакала, на этот раз от облегчения, потому что услышала, что дыхание девочки сделалось ровнее, ей явно стало гораздо легче наполнять воздухом свои крошечные легкие.

– Это просто чудо, – сказала стоящая рядом Эммет, – если бы я только знала об этом раньше, – тут она внимательно посмотрела на Николь. – Вы ее действительно любите, правда? Бывали моменты, когда, честно говоря, я не верила в это.

Вопрос был слишком сложен, чтобы актриса могла на него ответить. Вместо этого она молча кивнула, подумав о том, что сейчас с заплаканными глазами и красным носом выглядит так глупо, как никогда в жизни.

– Арабелла, пожалуйста, не надо, – произнесла Эммет, губы которой тоже заметно дрожали, – я не могу на вас спокойно смотреть.

Но Николь не слушала ее. Все ее внимание было приковано к слабым вздохам, доносившимся из-под полотенца.

– Ей лучше, – сказала она.

– Да.

– Нужно увлажнять комнату постоянно. Надо повесить там мокрые простыни и расставить горшки с кипятком. Я уверена, что это ей поможет, – с этими словами она сняла с Миранды полотенце и внимательно посмотрела на ее личико. – Эммет, я хочу отнести ее наверх и покормить. Теперь, думаю, самое время это сделать. Ты сможешь сделать все, что я сказала?

– Конечно смогу, мэм.

– Тогда поторопись. Нельзя снова доводить ее до такого критического состояния.

– Никогда бы не подумала, что вы способны на то, что сейчас сделали, госпожа. Честное слово.

– Говоря по правде, я и сама никогда бы не подумала, – слегка улыбаясь, ответила Николь.

Позже, когда горшок с кипятком был поставлен на столик возле огромной кровати, на которой она укачивала Миранду, актриса задумалась над тем, что же все-таки с ней произошло.

– Это ты во всем виновата, – проговорила она, обращаясь к девочке, – ты все-таки нашла способ, как пролезть ко мне в душу, а, маленькая бестия? Боже, когда я вспоминаю, что я всегда раньше говорила… и что стало со мной теперь? Луис никогда этому не поверит!

«А будет ли у меня возможность рассказать ему об этом?» – усмехнувшись, подумала она. Потом, вздохнув, она задула свечу. Но в ту ночь она так и не уснула, а просто лежала в темноте, пока не услышала, как в утренней тишине начали петь птицы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Это было поистине странное и беспокойное лето, в которое Николь попала по стечению невероятных обстоятельств и теперь вынуждена была жить жизнью совершенно другой женщины. Это было лето, когда на ее глазах происходили великие исторические события. И еще, без сомнения, этим летом произошло гораздо более важное событие: ребенок, которого она спасла, хотя сама с трудом верила в это, этот ребенок постепенно возвращался к жизни, становясь жизнерадостным, улыбающимся существом. И благодаря этому чуду произошло еще одно – Николь, которая никогда никого не любила, теперь отдавала малышке всю свою нежность, заботу и любовь.

Сначала, после той ночи, когда она, как сумасшедшая, сбежала с девочкой на кухню, Николь пробовала бороться со своими чувствами. Но это ни к чему не привело, и, в конце концов, она вынуждена была признаться самой себе в том, что она по-настоящему полюбила это крошечное бессловесное существо, которое так во многом от нее зависело. Потом, предоставленная самой себе, постепенно Николь поняла, что она счастлива, что ей нравится такая жизнь, которую теперь омрачало лишь то, что ей постоянно приходилось держаться на расстоянии от Дензила Локсли, мрачная тень которого, казалось, лежала как на самом доме, так и на его окрестностях. И все же, как ни противен ей был этот человек, она находила в себе силы общаться с ним, ибо, увы, это был единственный способ получить информацию о событиях, происходивших в стране.

Начиная с середины лета, дела короля шли с переменным успехом. И хотя города Гулль, Линкольн, Ньюарк и Лечестер не признавали его власть, но графства Херфордшир, Вустершир и Уорикшир были полностью на его стороне. Войска теперь формировались по всей стране. В Манчестере во время уличного бунта погиб один человек, который стал первой жертвой гражданской войны. И так как йоркширская знать относилась к Карлу довольно холодно, он вынужден был двигаться все дальше на юг.

– Его величество призывает всех своих сторонников сойтись для принятия окончательного решения в Ноттингеме, – с волнением произнес сэр Дензил, размахивая в воздухе каким-то документом. – Боже мой, это война. Теперь ему ничего не останется, как начать ее.

Он разыскал Николь на террасе, где она сидела, пытаясь читать книгу, что было довольно сложно, если учесть, что шрифт и язык были малопонятны ей. Миранда лежала рядом на шерстяном коврике, и теплые лучи солнца ласково грели маленькое тельце, которое уже изрядно прибавило в весе после болезни.

– Как себя чувствует Констанция? – спросил он, бросив быстрый взгляд в сторону ребенка.

– Уже гораздо лучше, благодарю вас, – ответила Николь, игнорируя тот факт, что он так и не желает называть девочку ее первым именем, несмотря на то, что все обитатели дома уже давно признали его. Она решила просто сменить тему.

– Вы поедете на встречу с королем?

– Поеду, но только в том случае, если ты будешь меня сопровождать, – улыбнувшись, тихо сказал он.

Николь поняла, чего он добивается. Ему хочется выманить ее из дома, где не будет никаких преград для ухаживаний.

– Но я не могу покинуть Миранду, – быстро ответила она, – ведь я все еще ее кормлю.

Сэр Дензил слегка поморщился от отвращения, и Николь поняла, что хотя он и развратник, но разговоры на подобные темы ему неприятны.

– Ты можешь взять ее с собой.

– Не думаю, что сборище солдат всех сословий – подходящее место для маленькой девочки.

– Совсем наоборот, – спокойно ответил сэр Дензил, – там наверняка будет много их жен, а, следовательно, и детей.

– Можно мне это обдумать? – слегка волнуясь, спросила Николь.

Он улыбнулся одной из тех улыбок, которая всегда заставляла ее нервничать.

– Конечно, можно, дорогая, – он развернулся, чтобы уйти, но на полдороге остановился и оглянулся через плечо. – Я бы очень хотел, чтобы ты согласилась, – произнес он, прежде чем зашел в дом.

«Нисколько не сомневаюсь», – подумала Николь, желая ему провалиться в самую глубокую на свете яму. Он напоминал ей плохого актера из фильма ужасов, который рушит всех и вся на своем пути, пока не получит полного удовлетворения.

– Если ты надеешься, что я везде и повсюду буду сопровождать тебя, ты глубоко заблуждаешься, – прошептала она ему вслед, хотя мысль об этой поездке очень прельщала ее.

Когда-то ей доводилось играть в ноттингемском театре, она играла мисс Хадкастл в пьесе «Покоряющая сердца», и город тогда просто пленил ее. Увидеть этот город таким, каким он был в далеком прошлом, пройти по его улицам, существующим уже несколько столетий, было для нее очень и очень заманчиво. К тому же Николь понимала, что если она будет сиднем сидеть в Хазли Корт, она может не увидеть, как будут развиваться события гражданской войны и никогда не встретится ни с одним из ее героев. А тут предоставлялся реальный шанс увидеть Карла I и всех его придворных. На нее нахлынули школьные воспоминания о принце Руперте, ставшем причиной соперничества между Дугласом Фэрбенксом Младшим и Эрролом Флинном,[4] не говоря уже о молодом, но развратном Карле II.

«До тех пор, пока этот старый козел не оставит меня в покое, я должна быть с ним очень осторожна», – подумала Николь, вспомнив, что все светские дамы, пускаясь в путешествия брали с собой служанок. Она тут же поняла, что если Эммет будет рядом с ней, это наверняка охладит пыл сэра Дензила. «Если только я смогу повести себя умно, у меня получится восхитительное путешествие, а отчиму Арабеллы придется держаться от меня на почтительном расстоянии», – сказала себе Николь.

Она поведала о своем решении в тот же вечер, когда они вдвоем сидели в устрашающе огромной комнате, темные стены которой были увешаны мрачными гобеленами, изображающими сцены охоты. Николь всегда считала, что эта комната действует угнетающе, и в ней сэр Дензил выглядит особенно непривлекательно. Но именно там он сидел в тот вечер, работая со своими бумагами, и ей ничего не оставалось, как войти туда. Как только он заметил ее, его бесстрастное лицо тут же смягчилось и губы растянулись в подобии улыбки:

– Заходи, дитя мое.

– Я не могу долго здесь оставаться.

– Тогда останься ненадолго.

Николь едва заметно улыбнулась, села на стул напротив сэра Дензила и сказала:

– Если я соглашусь ехать с вами в Ноттингем, я бы хотела, чтобы меня сопровождала Эммет. Это возможно?

Он нахмурился:

– Конечно, у тебя будет служанка. Но Эммет слишком необходима здесь. Она лучше всех знает, как вести хозяйство в этом доме. Я не могу ее отпустить.

У Николь с языка чуть было не сорвалось: «Тогда я не поеду», но она вовремя одумалась. Были некоторые вещи, ради осуществления которых сэр Дензил мог бы в лепешку разбиться, и эта поездка с Арабеллой и была его заветным желанием.

– Но со мной будет кто-то из служанок? – настойчиво переспросила она.

– Можешь в этом не сомневаться, – он помолчал. – И знаешь, может быть, тебе все-таки лучше оставить девочку здесь? Ей ведь нет еще и шести месяцев, такое утомительное путешествие может ей повредить.

– Но вы же сказали, что я могу взять ее с собой.

– Конечно, можешь, дорогая, – примирительно произнес сэр Дензил, – я просто подумал, что поездка сама по себе может быть опасной для любого ребенка, тем более, если учесть, что он совсем недавно так тяжело болел.

Николь с негодованием поняла, что он загнал ее в угол.

– Не забывайте о том, что я все еще ее кормлю.

– Уверен, что ты можешь больше не делать этого.

– Но я пока не собираюсь отрывать ее от груди.

Опять легкая гримаса недовольства исказила лицо сэра Дензила:

– Это женские проблемы, меня они не касаются. Я говорю лишь о целесообразности того, что ребенка придется подвергать такому риску, – он уже почувствовал, что она хочет ехать, и продолжал на нее давить, зная, что окажется прав. – Совсем не обязательно было везти ребенка через полстраны только для того, чтобы он попал в самый разгар военных событий.

– Я не знаю, что вам ответить, – неуверенно произнесла Николь.

– Тогда разреши мне ответить за тебя. Тебе просто необходимо проветриться, дитя мое. Вот уже год, как ты сидишь в этом доме. Между прочим, таково мое желание, а пока еще я здесь хозяин, хотя и очень снисходительный.

Он улыбнулся, как ему казалось, очень милой улыбкой, и Николь почувствовала, что ей станет дурно, если она не прекратит эту беседу. Она встала и присела в реверансе, который ей так нравилось учить в театральной школе.

– Обещаю тщательно обдумать ваши слова. Спокойной ночи, отец, – она нарочито выделила последнее слово.

– Спокойной ночи, дочка.

Прежде, чем закрыть за собой дверь, Николь заметила, что он потянулся к бутылке с вином. «Он нервничает, потому что боится, что я откажусь ехать», – с уверенностью подумала она.

Эммет ждала ее в спальне, сидя у окна. Ее узкая спина была совершенно прямой, а обе руки мирно покоились на подоконнике. Полностью погруженная в свои мысли, она не услышала, как вошла Николь. Та же остановилась и несколько минут молча рассматривала удивительно хрупкое тело девушки, в котором пряталась такая нежная душа. Подобно маленькой алой розе она была милой и чистой, а глаза разного цвета придавали ее внешности своеобразное очарование. Но больше всего Николь в ней нравилось то, что она была единственной женщиной, которую она могла, не задумываясь, назвать своей подругой.

– Эй, – непринужденно начала Николь, лениво растягивая слова, как будто она вернулась в свою среду и беседовала с современной подружкой, – как тебе это нравится? Что же мне делать? Старый козел хочет, чтобы я поехала с ним в Ноттингем, где он намерен присоединиться к сборищу, которое организует король, но я так не хочу бросать Миранду. Или мне все-таки лучше ее оставить, как ты считаешь?

Эммет повернулась к ней, вид у нее был совершенно ошарашенный.

– Козел?

– Ну, сэр Большой Развратник Дензил Локсли.

– О, Арабелла, как вы можете о нем так говорить?

– Потому что так оно и есть. Он просто мечтает меня соблазнить. Разве ты этого не замечаешь?

– Пожалуй, я соглашусь с тем, что последние несколько лет он уделяет вам кое-какие знаки внимания.

– Он не пытался совратить меня в детстве?

– О, пожалуйста, не начинайте опять говорить всякий вздор. Мне ужасно не по душе, когда вы начинаете притворяться, что ничего не помните. Мне казалось, что все это у вас давно прошло.

– Конечно, конечно, – ответила Николь, которой ужасно не хотелось обижать девушку, особенно сейчас, – просто иногда мне необходимо, чтобы ты мне кое-что напоминала.

– Тогда вот что я вам отвечу: он никогда и пальцем до вас не дотрагивался, могу в этом поклясться. Но взглядом он способен прожечь дыры на вашей одежде, во всяком случае, так говорит моя мать.

Фраза была настолько выразительной, что Николь рассмеялась:

– Мне надо будет как-нибудь с ней познакомиться. Эта ее мысль звучит довольно забавно.

Лицо Эммет побледнело:

– Но вы же ее знаете, она вас лечила, когда вы болели корью.

– А, конечно, это была она, – быстро ответила Николь, – я теперь вспомнила. Ладно, но что же решить насчет Ноттигема? Он говорит, что ты со мной не поедешь.

– Вы должны ехать, – твердо сказала Эммет, – такая возможность выпадает не часто.

– Но я не хочу оставаться один на один с сэром Дензилом.

Служанка задумалась.

– А вы сможете делать вид, что очень подружились с какой-нибудь женщиной, и старайтесь быть все время вместе с ней.

– Но ночью это не поможет.

– Крепче запирайте дверь, – откровенно сказала Эммет.

– А что делать с Мирандой?

– Я разыщу в деревне женщину, которая будет кормить ее.

– Мне это совсем не по душе.

– На это необходимо пойти, или вам придется остаться дома, Арабелла. А для кормилицы это будет большая честь. Ведь многие знатные дамы вообще не кормят своих детей грудью.

– А когда она может перестать сосать грудь? – виновато спросила Николь.

– В любой момент от года до трех.

– Боже! Так долго!

Эммет посмотрела на нее укоризненно:

– Вы должны были бы это знать. Николь улыбнулась:

– Теперь я это знаю.

* * *

Они отправились в Ноттингем шестнадцатого августа, двигаясь сначала в сторону Нортгемптона, чтобы оттуда взять курс на Лестер и Дерби. Условия были ужасные: карету Дензила Локсли постоянно трясло и бросало из стороны в сторону, тем не менее, Николь ни на минуту не могла оторвать взгляд от окна. Ей казалось, что они едут по совершенно незнакомой стране: вокруг до горизонта простирались бесконечные леса, которые в двадцатом веке будут безжалостно вырублены, а вся местность обезображена сетью железных дорог и автомобильных трасс. Над ними раскинулось величественное вечное небо, по которому лениво плыли легкие летние облачка, оживляя окрестные леса и долины игрой света и теней. Иногда в поле зрения Николь попадали дома, уютно расположившиеся среди садов, окруженные цветочными клумбами и зелеными лужайками; их бревенчатые стены и остроконечные крыши являли собой восхитительный наглядный пример архитектуры прошлых столетий.

То тут, то там мелькали пшеничные поля, на некоторых урожай был уже почти убран. Один раз она увидела огромный фруктовый сад с клонившимися от тяжести плодов яблоневыми, вишневыми и сливовыми деревьями. Недалеко от него расположилась деревушка с простыми домиками, утопающими в зелени. Дальше, посреди цветущего луга, Николь увидела крестьянок, склонившихся над ручьем и моющих огромные ведра. Никогда еще она не видела столь прекрасной по своей чистоте и прелести картины, и в то же время эта уединенность и неповторимость опять напомнили актрисе, что население страны едва приблизилось к пяти миллионам.

Однако сама дорога была довольно оживленной. Карета сэра Дензила была далеко не одинокой, хотя, как могла заметить Николь, она была гораздо изысканней и современней почти всех экипажей, попадавшихся им на пути. В длинной веренице транспорта попадались даже простые повозки, битком набитые людьми.

– Здесь всегда так людно? – спросила она отчима Арабеллы.

– Конечно, нет. Это, должно быть, сторонники короля, которые спешат на встречу с ним.

Иногда мимо них с бешеной скоростью проносились одинокие всадники.

– Как они могут все время скакать так быстро? – спросила Николь. – Разве лошади не устают?

– Если лошадь – собственность ездока, он остановится где-нибудь на ночь и даст ей отдых. Но тот, кто очень спешит, просто заходит в конюшню и берет себе другую лошадь до следующего постоялого двора, и так – до конца пути.

– Так вот что помогает людям так быстро передвигаться! Хорошо отработанная система проката лошадей!

– Конечно, – слегка раздраженно ответил сэр Дензил, – что это с тобой сегодня?

Николь не ответила, она была слишком поглощена суетой и волнением, царившими на «королевской дороге»: все, кого она видела, были ярыми поклонниками монарха, откликнувшимися на его зов и спешившими теперь в Ноттингем на встречу с ним. Но название «королевская дорога» было не очень-то подходящим для этой ухабистой колеи, петляющей среди полей и лесов и пересекающей небольшие речушки. Слишком узкая для того, чтобы на ней могли без столкновения разъехаться два экипажа, она больше походила на горную тропу. Подумав об этом, Николь пришла к неутешительному выводу, что именно узкие дороги, которые не могли вместить всех сторонников короля, явились причиной многих его неудач в этой войне, начавшейся массовым походом людей, так необходимых монарху для войны.

– Бедняга, – еле слышно произнесла она, погруженная в свои мысли, но тут же очнулась, потому что сэр Дензил ласково похлопал ее по руке и переспросил:

– Что ты говоришь?

С тех пор, как они уехали из дома, его поведение заметно изменилось. Как того и опасалась Николь, вдали от привычного домашнего окружения он стал к ней более внимателен, более заботлив, явно проявляя все признаки влюбленности. Она была уверена, что он вот-вот сделает ей предложение, без всяких сомнений, делая ставку на то, что пообещает обеспечить ее материально и дать имя и кров горячо любимой ею дочери Майкла Морельяна.

«Но что же, – спрашивала себя Николь, – что же ответила бы ему настоящая Арабелла? Послала бы она его к черту, или, понимая всю безвыходность своего положения, согласилась стать его женой?»

В конце концов, она пришла к выводу, что просто невозможно понять логику женщины семнадцатого столетия, в котором для нее не существует никакой возможности остаться одинокой, тем более с незаконнорожденным ребенком на руках.

– Я спрашиваю, скоро ли мы доберемся до Лестера? – быстро нашлась актриса.

– К ночи. Остановимся в «Страусе».

– Звучит просто грандиозно.

Отчим Арабеллы посмотрел на нее с интересом:

– Иногда ты очень странно выражаешься.

– Простите, я просто оговорилась, – ответила Николь.

И хотя он принял это объяснение, в воздухе повисла тишина, и она явно почувствовала угрозу, исходящую от этого человека.

– А другие тоже там остановятся? – продолжила она, вспомнив совет Эммет завести близкое знакомство с какой-нибудь женщиной.

Служанку, которую выбрал для нее сэр Дензил, она уже успела невзлюбить.

– Вне всяких сомнений. Тебе будет казаться, что там собралось все мужское население, способное держать оружие и проживающее на расстоянии двадцати миль к северу и югу от берегов Трента. Все они спешат на зов короля.

– Но мы-то живем гораздо дальше.

– Настоящие патриоты короля приедут на его зов и доберутся до Ноттингема вовремя, как бы далеко они ни жили.

– И вы собираетесь сражаться за него? Вы присоединитесь к армии?

Худое лицо исказила гримаса.

– Бог свидетель, мое здоровье мне не позволит сделать это.

– Вот как? А что с вами? – не скрывая любопытства, спросила Николь.

– Болезнь легких, при которой нельзя участвовать в сражениях.

– Зачем же тогда было ехать?

– Следи за своим тоном, твои вопросы в высшей степени оскорбительны.

Николь не обратила внимания на его слова.

– Ответьте же мне, – настойчиво проговорила она.

– Я настоящий солдат короля. И уж если я не могу воевать сам, я буду помогать ему деньгами, лошадьми, людьми.

– А, понимаю.

– Многие окажутся в таком же положении, как я. Не у всех есть возможность покинуть свои поместья, чтобы присоединиться к королевскому войску.

«Но будет лучше, если они все пойдут воевать, и ты вместе с ними, – думала Николь. – Интересно, эта его болезнь – только предлог, чтобы не воевать, или он правда страдает от какого-то отвратительного недуга? Вообще-то, судя по его безумному взгляду и истощенному внешнему виду, вполне можно допустить, что он болен. И скорее всего – туберкулезом», – заключила она.

Мысль о его болезни и о том, что Арабелла была бы скорей всего вынуждена выйти замуж за этого человека, занимала ее до того самого момента, пока они не въехали на мощеный двор «Страуса». И только тут Николь вспомнила, что Арабелла – это она и проблема замужества стоит перед ней, а не перед той, в чьем теле сейчас находится ее душа.

Сама гостиница оказалась красивой, очень старой и слабо освещенной. Николь поняла, что, построенная еще в эпоху Тюдоров, она, тем не менее, оставалась модной и современной. Чтобы провести ночь в комнате, подобной тем, какие были в этой гостинице, людям в двадцатом веке приходилось уезжать за многие мили. Комната, в которой оказалась она, была с низким потолком и просто очаровывала своим убранством. Николь, стоя, с удовольствием осматривала ее, пока Маргарет, новая служанка, вытаскивала из саквояжа платья и встряхивала их.

– Вам помочь переодеться, госпожа?

– Ни за что. Сначала мне нужно выпить.

Девушка сделала ей реверанс, но не очень учтиво: по-видимому, она не любила Арабеллу за что-то, что произошло между ними давно и о чем не могла знать Николь.

– Как вам будет угодно.

Актриса невольно подумала, что она является прототипом миссис Данверс из пьесы «Ребекка», и ей оставалось только надеяться, что девушка окажется терпеливой и вежливой, иначе эта чудесная поездка может превратиться в заключение под стражу.

– Можешь пока переодеться сама, – бросила Николь через плечо, выходя из комнаты, и начала спускаться по деревянной лестнице.

Не будучи сильна в архитектуре, Николь все же поняла, что здание действительно принадлежит к временам королевы Елизаветы, потому что площадки между лестничными маршами были не огорожены и украшены резными столбиками. Именно это позволило ей посмотреть вниз, чтобы понять, что за шум доносится от дверей, ведущих во двор.

В дверях стоял мужчина, одетый в дорожный костюм, черный цвет которого прекрасно сочетался с малиновым цветом ремня, к широкополой темной шляпе было прикреплено несколько малиновых перьев. Когда он снял перчатки, Николь увидела чистейшей воды изумруд, ярко блеснувший в матовом свете свечей. Она, как зачарованная, разглядывала незнакомца, и он, в ту же минуту почувствовав, что на него смотрят, оглянулся. На нее смотрели глаза цыгана, глаза цвета жаркого летнего полдня, цвета крепчайшего старого коньяка, цвета сладостных дней и пожара осенних листьев, глаза, в глубине которых, казалось, затаился блеск темной воды стремительно мчавшихся горных потоков.

Слегка улыбнувшись, мужчина снял шляпу, и ему на плечи упала копна черных волос, таких же длинных, как у Майкла. Но в отличие от каштановых прямых прядей любовника Арабеллы, у этого человека волосы были густые и кудрявые, черные, как вороново крыло, и блестевшие таким же матовым блеском.

– К вашим услугам, мэм, – произнес он и поклонился.

В голове у Николь все смешалось, она совершенно забыла про Арабеллу и про то, в каком времени она находится. Она усмехнулась и непринужденно ответила:

– Боже мой! Ничего не имела бы против заполучить вас в качестве рождественского подарка.

Он выглядел удивленным:

– Рождественского? Но сейчас ведь только август.

– Да, знаю. Прошу прощения, я сказала, не подумав, – с этими словами Николь начала спускаться по лестнице, пока он стоял и ждал ее.

Когда она подошла, мужчина снова поклонился.

– Джоселин Аттвуд, к вашим услугам.

– Ник… Арабелла Локсли, приветствую вас, – она протянула руку для пожатия.

Вместо этого он ее поцеловал.

– Очень приятно, госпожа.

Лицо, в которое она смотрела, было очень интересным. Темные блестящие глаза, обрамленные длинными ресницами, придавали ему почти женственный вид, но это впечатление ни в коем случае не подтверждалось, стоило посмотреть на другие черты его лица. Под вьющимися волосами был виден широкий лоб интеллигента, нос был тонок и слегка удлинен, выдавая его аристократическое происхождение, на полных чувственных губах играла очаровательная улыбка. Это было лицо повесы и бездельника, и все же его черты таили в себе ум и понимание, а его бесшабашный вид не мог скрыть чувство собственного достоинства. Вся его фигура выдавала в нем человека, который прекрасно знает, как себя вести. Среднего роста и комплекции, он обладал силой и внутренней элегантностью, которая, без всяких сомнений, могла передаться только по наследству через несколько поколений.

– Вы остановились здесь? – спросил он, явно оценивая ее.

Стараясь не подать виду, что она с интересом его изучает, Николь ответила:

– Да, вместе с отцом. Он держит путь в Ноттингем на встречу с королем, – она вдруг испугалась, что сморозила глупость – ведь он вполне мог оказаться сторонником парламентариев.

Но, словно прочитав ее мысли, Джоселин сказал:

– Я тоже направляюсь туда. У его величества нет другого выхода, кроме как стоять твердо и до конца, и он дорожит любым человеком, спешащим ему на помощь.

– Это на самом деле так, – согласилась с ним Николь, заметив, что он бросил на нее испытующий взгляд.

– Вы разбираетесь в положении дел?

– Конечно. Ведь сейчас очень интересное, хотя и беспокойное время.

Он снисходительно улыбнулся:

– Вы умны не по годам, мэм. Могу поклясться, что очень немногие женщины в таком возрасте интересуются политикой.

– Тем хуже для них, – резко сказала Николь. – Между прочим, мне двадцать семь лет, – она произнесла это прежде, чем успела подумать, и тут же заметила, что лицо Джоселина слегка помрачнело.

– Боже мой! Я дал бы вам по крайней мере лет на десять меньше. Вы меня извините, но у меня почти шестнадцатилетняя дочь, и вы выглядите ее ровесницей.

Последовала неловкая пауза, она была явно разочарована, подумав, что наверняка он женат. Однако он не успел заметить ее замешательства, потому что она быстро обернулась, услышав тихие шаги, которые, как она безошибочно угадала, принадлежали сэру Дензилу Локсли. В первый раз она почти обрадовалась его появлению и быстро проговорила:

– Это мой отец, сэр. Сэр Дензил Локсли из Хазли Корт.

– Это в Оксфордшире? – спросил Джоселин, и когда отчим Арабеллы согласно кивнул, продолжал: – Должно быть, вы знаете семью моих кузенов Ноллисов. Им принадлежит дом недалеко от Хенлей, Грейз Корт.

– Конечно, я о них слышал, хотя мы никогда и не встречались. А сами вы принадлежите к роду Эйвонов, сэр?

– Да, мой старший брат – герцог.

Сэр Дензил поклонился.

– Знакомство с вами делает мне честь, милорд. Уверен, что наши отцы были знакомы и встречались не раз.

– В самом деле? Тогда для меня было бы истинным удовольствием, если вы и ваша дочь… – его взгляд, обращенный к Николь, был все еще полон недоверия, – …присоединитесь ко мне за ужином. Здешний хозяин накроет для меня стол в отдельной комнате.

Как сказала бы Николь, сэр Дензил сделался сама любезность.

– Мы будем просто в восторге. Во время путешествий нет ничего приятнее, чем заводить новые знакомства.

– Что ж, тогда я присоединюсь к вам, как только стряхну с себя дорожную пыль.

Но когда они, наконец, сели за стол, освещенный слабым светом мерцающих свечей в подсвечниках, наверное, самых больших, которые только были в доме, ночь уже полностью вступила в свои права; темнота протягивала в комнату через окно черные пальцы, похожие на длинные черные сливы. Как это часто с ней бывало, Николь вдруг почувствовала нереальность происходящего, ей казалось, что она играет роль в историческом фильме, и, украдкой поглядывая на окно, она была почти уверена, что увидит там кучу операторов и осветителей, следящих за каждым ее движением. Эта иллюзия усиливалась тем, что, покинув привычную обстановку Хазли Корт, она попала в «большой мир», путешествуя по стране, совершенно ей незнакомой и чужой. Непроизвольно вздохнув, она увидела, что проницательный взгляд Джоселина, в котором явно читался вопрос, устремлен на нее.

Он так и не переоделся, но побрился и причесал непослушные волосы, которые теперь спадали ему на плечи аккуратными локонами. Незаметно разглядывая его, Николь пыталась угадать, сколько ему может быть лет, и, в конце концов, пришла к выводу, что никак не больше сорока. Помня о своей недавней ошибке, она решила осторожно спросить его об этом.

– Вы сказали, что у вас есть дочь примерно моих лет, сэр. Позвольте заметить, что вы слишком молодо для этого выглядите.

– Арабелла, что ты себе позволяешь! – запротестовал было сэр Дензил, но Джоселин тут же охотно ответил:

– Мне тридцать восемь лет, однако, как я понял, моя дочь гораздо младше вас, – тонкие брови сэра Локсли поползли вверх, но Николь не дала ему ничего сказать.

– Мне казалось, вы сказали, что ей шестнадцать, лорд Джоселин, тогда я старше ее всего на год.

– В самом деле? Но я мог бы поклясться… – он не закончил фразы, а вместо этого поднял бокал и произнес: – Тогда я пью за обеих – за нее и за вас, – с этими словами он осушил бокал и пристально смотрел на нее поверх его края, пока она делала то же самое.

«Он вовсе не удовлетворен моим объяснением», – подумала Николь и с облегчением вздохнула, когда принесли блюда с едой, и все его внимание переключилось на еду.

По ее мнению, еды было огромное количество, хотя по тем временам ее было достаточно лишь для легкого ужина. По размеру языка она определила, что он – говяжий, что было лакомством для простого фермера, равно как и студень из свиной головы. Были также поданы: холодный пирог с мясом птицы, огромная чаша моллюсков и сыр «стилтон», который появился на столе со специальной ложечкой, чтобы выковыривать из него личинки. Лениво ковыряясь в тарелке, Николь обнаружила, что выпила уже достаточно много, и поняла, что в этом виноват Джоселин, моментально наполнявший ее бокал. Понимая, что он наблюдает за ней, она старалась избегать его взгляда, который странно возбуждал ее. Хотя в этом мужчине не было ничего странного или пугающего, ее не оставляло чувство, что он может без труда прочесть все ее мысли, причем не останется ничего, что бы она смогла от него скрыть. Ей стоило большого труда сосредоточивать все свое внимание на разговоре.

– Я уверен, – между тем говорил он, – что положение короля не слишком прочно. Покинув Лондон, он допустил большую ошибку.

Сэр Дензил, явно благоговея перед своим знатным собеседником, произнес:

– Да, вы правы, – потом он вдруг разоткровенничался. – Я послал на встречу с его величеством пока только интеллигенцию. Я, кстати, его агент и в случае необходимости подниму на его сторону все мужское население Оксфордшира.

– Значит ли это, что вы располагаете какой-нибудь дополнительной информацией?

– Только той, что король надеется, что его войско составит несколько тысяч человек.

– На стороне Парламента тоже есть сильные противники, – задумчиво проговорил Джоселин. – Эссекс и Варвик – эти имена кое-что значат. Народ вполне может встать на их сторону.

– Они злоупотребили его доверием, – прошипел сэр Дензил, поджав губы. – Как могут титулованные аристократы выступать против своего короля?

– При сложившейся мрачной ситуации, – серьезно сказал Джоселин, – я думаю, мы станем свидетелями еще многих измен. Просто немыслимо – всех считать союзниками, – мрачное лицо сэра Дензила, казалось, потемнело еще больше.

– Чем же все это кончится?

– Кто знает? Но творящиеся в стране гражданские беспорядки, без сомнения, ни к чему хорошему не приведут, – Аттвуд осушил еще один бокал. – Однако среди всего этого есть и хорошие новости. Племянники короля, принцы Руперт и Морис, едут из Богемии, чтобы присоединиться к нему.

– Принц Руперт? – спросила Николь. – Он случайно не сын Зимней Королевы?

Мужчины уставились на нее в недоумении.

– Он является сыном сестры короля, Елизаветы. Ее называют Червонная Дама, и я никогда не слышал, чтобы ее звали как-то иначе, – нахмурился сэр Дензил. – Иногда, Арабелла, ты говоришь очень странные вещи.

Она пожала плечами, решив не давать ему повода для спора:

– Простите, отец. Мне казалось, что я слышала, как кто-то назвал ее так. Так, значит, Руперт тоже будет в Ноттингеме?

Джоселин улыбнулся:

– Он со своими людьми уже добрался до Ньюкастла. Он один из лучших фехтовальщиков в Европе, и его помощь дядюшке будет очень кстати.

Николь снова вспомнила имена Эррола Флина и Дугласа Фэрбенкса и засмеялась от удовольствия:

– Я очень надеюсь, что мне удастся его увидеть.

– Если он будет в Ноттингеме одновременно с нами, я сам лично прослежу, чтобы ты была ему представлена, – напыщенно проговорил сэр Дензил.

– Я никогда этого не дождусь! – воскликнула Николь.

Чувство нереальности теперь усиливалось мыслями о том, что она повстречает настоящих исторических персонажей, ставших в ее веке легендарными, и от предчувствия этого ее начало трясти, как в лихорадке.

– Я думаю, вы понравитесь принцу, – сказал лорд Джоселин, и его глаза странно блеснули.

– Откуда вы знаете?

– Потому что, прошу прощения, госпожа, но говорят, что он ценит красивых женщин.

Слегка шокированная, Николь подумала, что это первый комплимент, который она получила в качестве Арабеллы, если не считать конкретные намеки сэра Дензила. У нее появилось жгучее желание посмотреться в зеркало. Она встала:

– С вашего позволения, джентльмены, я бы хотела пойти отдохнуть. Сегодняшнее путешествие утомило меня гораздо больше, чем мне казалось, – с какой легкостью, подумала она про себя, ей удалось найти подходящий предлог, чтобы покинуть комнату, и преподнести его в манере этого далекого столетия.

Лорд Джоселин поклонился:

– До завтра, госпожа Локсли.

– Надеюсь, – сдержанно ответила она.

Оказавшись за дверью, она тут же бросилась в свою комнату и достала из саквояжа ручное зеркало, которое было теперь чуть ли не главной вещью в ее туалете. Посмотревшись в него, она обнаружила, что Арабелла действительно очень мила. В свете свечей волосы цвета спелой пшеницы отливали золотом, вьющиеся пряди колыхались подобно волнам, когда она качала головой. Глаза блестели и в полутьме казались почти сапфировыми, ярко-розовые губы кривились в легкой усмешке.

– Ты только посмотри на себя, – вслух проговорила Николь, – всего несколько стаканов вина – и ты ухмыляешься, как дурочка. Если бы тебя сейчас увидел Луис, он бы смеялся до коликов.

Но жестокая правда была в том, что Луис был от нее на расстоянии миллионов световых лет. И Луис, который спал с гибкой стройной женщиной, скорей всего, не стал бы смеяться, а нашел, что эта приторная красота из другого столетия вовсе непривлекательна и не удостоил бы ее даже улыбкой.

На мгновение Николь вспыхнула от возмущения, ощутив неприязнь к телу, с которым была теперь связана таким странным образом. Тут ее мысли вернулись в настоящее, и она с сожалением подумала о том, что, может быть, уже больше никогда не увидит своего любовника и не сможет узнать, как бы он отреагировал на то, что произошло.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мост через быстро несущиеся воды реки Трент издалека казался таким узким, что на нем едва смогли бы разминуться два пешехода. Но когда громоздкая карета сэра Дензила Локсли приблизилась, то стало очевидно, что он вполне пригоден для переправы, правда, только одного экипажа. Поэтому на берегу выстроилась длинная вереница из повозок и карет, пассажиры которых нетерпеливо ждали, когда настанет их черед переправляться через реку. Заинтересованная всей этой суетой и спорами, Николь, не отрываясь, смотрела в окно. В ней все сильнее росло ощущение того, что она принимает участие в грандиозном театрализованном представлении.

Кругом были люди: пешие, конные, в простых грубых повозках и в дорогих величественных экипажах, – каждый из них старался как можно быстрее пересечь мост через Трент, на противоположном берегу которого расположился Ноттингем. Завороженно наблюдая за всеми этими людьми, Николь обратила внимание, что не все они пришли сюда для того, чтобы встретиться с королем. Многие пешеходы ругались, раздраженные тем, что им перекрыли главную дорогу в город, они отважно лезли под колеса, и их спасало лишь то, что попав на мост, все экипажи двигались не быстрее улиток.

Когда они были в середине очереди, Николь заметила черную карету лорда Джоселина Аттвуда с фамильным гербом Эйвонов на боку: в нем преобладали малиновый и золотой цвета.

«Впечатляет!» – подумала Николь и улыбнулась, увидев, как из окна кареты высунулась сначала знакомая шляпа, а потом – голова самого Аттвуда.

Он бросал что-то, по-видимому, монеты, потому что окружающие экипаж люди тут же рассыпались, что позволило ему двигаться относительно быстро.

– Наш новый друг тоже приближается к переправе, – сказала она радостным голосом.

Сэр Дензил не ответил, и Николь увидела, что глаза у него закрыты, хотя было не похоже, что он спит, потому что губы у него двигались, как если бы он молился. Отнесясь к этому поначалу с уважением, актриса вдруг почувствовала, что ее охватила дрожь, когда она подумала, о чем может молиться этот человек, решив, что все, о чем он думает, связано с ней.

Отчим Арабеллы не собирался никому давать чаевые, поэтому только через час они наконец-то смогли пересечь узкий мост и въехали в город с южной стороны. Взгляд приезжего неизменно обращался налево, где на востоке, подпирая купол неба, возвышался величественный Ноттингемский дворец. Расположенный на скале, возвышающейся на добрых сто футов над примыкающими к реке долинами, он восхищал и подавлял своим видом. В двадцатом веке, играя в ноттингемском театре, Николь побывала на его развалинах и посетила дворцовый музей, горько жалея тогда о том, что от его былой мощи не осталось почти ничего, что могло бы напомнить о легендарной битве злого шерифа с доблестным Робином Гудом. Теперь же, хотя и было видно, что дворец уже довольно старый, актриса в полной мере убедилась в его величии и великолепии, представив себе, каким он был во времена своей славы. К своему огромному удивлению, Николь увидела реку, омывающую стены дворца и явно заменяющую ров; она прекрасно помнила, что в ее веке от этой реки не осталось и следа.

Карета повернула к огромному зданию, расположенному перед крепостной стеной, и остановилась возле старинного постоялого двора, уютно примостившегося между крепостным валом и рекой, в непосредственной близости от скалы, на которой возвышался дворец. Над входом в гостиницу висела доска, на которой было написано «Пилигрим», и, прочитав название, Николь вдруг начала кое-что вспоминать. Она была уверена, что тогда, в будущем, она побывает на этом месте и они неплохо повеселятся именно в этом заведении, которое будет называться «Поход в Иерусалим». Ее спутником будет один актер, ставший через какое-то время одним из ее любовников. В тот день они оба были страшно возбуждены, узнав, что эта гостиница является самой старинной в Англии. Почувствовав дрожь возбуждения от того, что она попала на то место, которое в какой-то мере имело отношение к ее прошлой жизни, Николь повернулась к сэру Дензилу и, как только экипаж остановился, спросила:

– Мы не станем останавливаться здесь?

– Напротив, именно здесь мы и остановимся. А почему ты спрашиваешь?

– Но эта гостиница просто прилипла к скале… и мне кажется, что здесь не очень уютно.

– Но все остальные постоялые дворы в городе наверняка забиты битком, и я подумал, что тебе понравится это историческое здание. Когда-то оно служило дворцовой пивной и в нем собирались и знатные рыцари, и простой люд перед тем, как идти в поход против сарацинов, – он приблизился к ней. – Но ты ужасно побледнела, дитя мое, – с этими словами сэр Дензил обеими руками схватил ее маленькую ладошку.

Николь торопливо ответила:

– Мне просто нужно выйти на воздух, – она открыла дверцу кареты и, не дожидаясь пока кучер опустит подножку из трех ступенек, немного неуклюже спрыгнула на землю.

Прямо перед собой она увидела реку, извивающуюся между скалами и тускло мерцавшую под чужим хмурым небом; ветер, неожиданно сильный и холодный для августа, вздымал на ее поверхности небольшие волны. На берегу стояла ветряная мельница, ветер добросовестно раскручивал лопасти колеса, ниже по течению виднелась еще одна. Ближняя явно обеспечивала замок так необходимыми его обитателям хлебом и пивом; все ее выходы были сделаны в виде пещер, ведущих к замку и закрытых воротами.

Никогда еще Николь не чувствовала себя такой одинокой, мрачное здание на своем каменном постаменте преобладало над всем и подавляло все вокруг; река казалась безжизненной, по ее берегам не виднелось ни одного дома, и только одинокий рыбак сидел на противоположном берегу. Знание того, что через какое-то время этой реки не будет вовсе, что она полностью исчезнет с лица земли, так напугало Николь, что она начала мелко дрожать. И тут ей в голову пришла ужасная мысль.

Стоя на этом месте и глядя на эту фантастическую картину глазами жителя двадцатого века, Николь вдруг подумала, что это и есть реальность, это и есть ее настоящая жизнь, а то, где она была раньше, ушло, растворилось в воспоминаниях, превратилось в сон.

Стоя на берегу реки и отчаянно борясь с этой мыслью, Николь была просто парализована страхом, страхом того, что прошлое, в котором она оказалась, почти полностью овладело ею и все больше подавляет ее. Николь Холл потихоньку исчезает, медленно удаляется от нее, чтобы, быть может, уже никогда не вернуться.

Полная мрачных дум, она отказалась от ужина, понимая, что будет просто не в состоянии вести беседу. Она ушла к себе в комнату и с лицом, таким же мрачным, как скала, на которой стояла гостиница, легла на кровать. Так она молча лежала, наблюдая, как ночь постепенно опускается на странный город и в темноте матово поблескивает извилистая река.

Когда она уснула, она увидела СОН, который не беспокоил ее уже довольно долго. Она опять оказалась в больничной палате, наблюдая за телом, окутанным проводами. Около кровати сидел Луис, и Николь увидела, что он плачет. Как все, он делал это очень эффектно и красиво, представляя себя перед аудиторией.

– Господи, – говорил он полным трагизма голосом, – что же я натворил?! Что же я с тобой сделал!?

Женщина не реагировала, и тогда Луис начал читать текст одной из сцен из «Испытания», то место, где происходит диалог между Джоном Проктором и Абигайль Вильямс. Каждую фразу он заканчивал словами: «Ты слышишь меня? О, прошу тебя, слушай и внемли!» Но тело оставалось неподвижным, и единственным другим звуком в комнате был шум вентилятора.

Николь во сне произнесла имя Луиса и поняла, что он замолчал и начал подходить к телу со странным выражением лица. Но в следующую секунду черты его лица снова помрачнели, и, остановившись, он достал платок и смахнул слезы.

– Я приду на следующей неделе, – тихо произнес он. – Я буду стараться. О, дорогая, я никак не могу поверить, что такое случилось. Никак не могу!

Видение начало таять, и Николь показалось, что она стала падать в длинный черный тоннель, и во сне она закричала. Ее разбудил какой-то монотонный звук, она подскочила и села на постели, вспомнив, что она находится в маленькой старинной гостинице, примостившейся среди мрачных скал, и что кто-то стучит в дверь ее комнаты. Зная, кто это может быть, она испугалась, но мозг уже отреагировал на этот стук и она произнесла: «Кто там?». Ответа не последовало, но, к ее ужасу, дверь начала медленно открываться.

Он стоял в дверях, одетый только в белую ночную рубашку и из-за своей худобы похожий на вставшего из гроба покойника.

– Что вам угодно? – яростно прошептала Николь. – Если вы не в курсе, то сейчас глубокая ночь.

– Я услышал, что ты плачешь, моя дорогая, и подумал, может быть, ты заболела.

– Со мной все в порядке, – ответила она слегка напряженным голосом, – возвращайтесь, пожалуйста, к себе.

– Но мне показалось, что ты не совсем здорова, – настаивал он.

– Вам это только показалось, сэр.

Сэр Дензил все еще колебался, но Николь спасло то, что на нижнем этаже хлопнула дверь и по лестнице зазвучали шаги поднимающегося человека.

– Кто-то идет, – громко произнесла она, – спокойной ночи, отец, – с этими словами она снова легла в постель и закрыла глаза.

Это было рискованно, она прекрасно понимала, что ему ничего не стоит зайти в комнату и закрыть за собой дверь, чтобы его не увидели. Но после секундного колебания сэр Дензил, по-видимому, решив, что ему еще рано открывать свои чувства, тихо выскользнул за дверь. Николь с облегчением вздохнула.

* * *

На следующее утро Николь проснулась с головной болью от тяжелого сна и от сознания того, что ей чудом удалось избежать притязаний Локсли. С первой же минуты у нее появилось предчувствие, что в последующие двадцать четыре часа должно произойти что-то важное. Когда же она отправилась со следующей за ней по пятам служанкой на рынок, где продавали кружева (этим ремеслом Ноттингем был славен еще в четырнадцатом веке), ей казалось, что все вокруг испытывают то же, что и она.

Кругом было много народу: прекрасно одетые джентльмены, держащие себя с большим достоинством, всадники с хмурыми лицами, пешие воины – явно придворные солдаты – их доспехи и шлемы тускло блестели в лучах солнца. Хотя слухи о том, что именно в этот день, двадцать второго августа 1642 года, король объявит войну Парламенту, и не были у всех на устах, но атмосфера говорила сама за себя. В толпе царил дух веселья и возбуждения. Казалось, стоит сказать одно слово – и они все с радостью пойдут рука об руку хоть на край света. А пока на улице не было ни одного человека, который бы ни смеялся и ни провозглашал тосты. «Да, это самая типичная картина, – мрачно думала Николь, – для народа, который вот-вот будет вовлечен в гражданскую войну».

После событий предыдущей ночи ей хотелось провести весь этот день как можно дальше от сэра Дензила, поэтому она долго бродила по базару, выбирая себе кружева, а потом медленно и неохотно пошла обратно в «Пилигрим», где сэр Дензил уже ждал ее, кривя от злости бесцветные тонкие губы.

– Где, черт возьми, ты была? – разъяренно спросил он.

– Покупала кружево. А что случилось?

– Я искал тебя повсюду. Говорят, что сегодня во второй половине дня король торжественно въедет в город со своими детьми и племянниками. Клянусь Небом, если я хоть что-то пропущу, я тебя высеку.

– Вы не осмелитесь, – ответила Николь, сверля его глазами. – Или вы будете вести себя со мной учтиво, или я уеду отсюда немедленно.

Они с ненавистью смотрели друг на друга, и тут Николь заметила, что в его глазах появилось совсем другое чувство, они засветились желанием, вид у него сделался глупым, он стал похож на круглого дурака.

– Извини меня, дорогая, – сказал он таким напыщенным тоном, что Николь чуть не стошнило, – просто я чувствую, что это очень важный день в истории страны, и мне бы не хотелось пропустить хотя бы одно его событие.

– Тогда идите туда пока без меня, – ответила Николь, – я присоединюсь к вам позже.

Но он с этим не согласился, а, заставив накинуть теплый плащ, так как ветер с реки все усиливался, и становилось холоднее, быстро повел ее на базарную площадь. Когда они вышли из гостиницы, начал моросить мелкий дождь, и, посмотрев вверх, Николь увидела, что небо затянуто низкими свинцовыми тучами. Утреннее солнце исчезло, и вместе с ним, казалось, улетучилось праздничное настроение жителей города. Теперь все выглядели мрачными и замерзшими, и лишь только королевские солдаты в красивых одеждах и блестящих доспехах вносили некоторое оживление в мрачную картину всеобщего уныния. Сэр Дензил, однако, не обращал ни на что внимания, он энергично работал плечами, так же как два его спутника, пробираясь в первые ряды толпы, которая собралась на площади и с нетерпением ожидала, когда король въедет в Ноттингем и поприветствует своих подданных.

И вот, наконец – Николь не смогла бы сказать точно, когда это произошло – король появился: за ним следовала его семья, а за ней – целая толпа придворных и преданных королю дворян, среди которых в первых рядах ехал лорд Джоселин Аттвуд. Процессию завершали ряды пехотинцев, все они были прирожденными солдатами и уроженцами Йоркшира. «Отбросы общества», – проговорил кто-то в толпе, но на эти слова никто не обратил внимания, потому что, несмотря на то, что день был пасмурный, а в толпе были люди, настроенные враждебно, зрелище все же было захватывающим.

Король ехал на прекрасном белом коне; маленькая худая фигура Карла казалась величественнее, чем была на самом деле. Следом за ним ехали Карл II и его брат Джеймс. Персонажи, которых Николь видела в учебниках по истории, вдруг предстали перед ней во плоти, она не могла поверить своим глазам, и на какое-то мгновение у нее закружилась голова. Когда она снова пришла в себя, толпа приветствовала еще одного участника процессии – мужчину, одетого в дорогой малиновый плащ с золотой отделкой, его темные глаза выискивали в толпе красивых дам, и он посылал им грациозные воздушные поцелуи.

– Кто это? – шепотом спросила Николь у сэра Дензила.

– Принц Руперт, – ответил он, и в его голосе прозвучала гордость, которая сделала его в тот момент почти нормальным человеком.

Николь застыла от изумления. Один из главных героев гражданской войны, человек, чье имя вошло в историю, скакал на коне в каких-нибудь нескольких футах от нее. К ней с новой силой вернулось ощущение того, что это всего лишь фильм, что все эти люди только актеры и актрисы, и она готова была засмеяться от фантастичности всего, что она видела, слышала и ощущала. Запах немытых тел и конского пота, смешанный с запахом дорогих духов, которыми знать пыталась скрыть то, что не моется по нескольку недель, был одновременно и отталкивающим, и завораживающим.

Когда процессия проехала, толпа двинулась следом, кто-то таким образом выказывал свою преданность, а кто-то просто желал посмотреть, что произойдет дальше. Николь не могла оставаться на месте и вместе с толпой двигалась по старой, разбитой дороге в сторону дворца. Она прекрасно видела, как впереди королевская семья начала подниматься на холм к главным воротам крепостной стены; все окружение, придворные и знатные вельможи, так же как и солдаты, неотступно шли следом. А за ними двинулись на холм и все остальные жители Ноттингема, желая своими глазами увидеть знаменательное событие. Затаив дыхание, Николь следовала вместе с толпой.

Король с семьей поднялся на вершину холма и там, не спешиваясь, остановился, ожидая, когда толпа подтянется и воцарится тишина. Начавшийся после обеда мелкий дождь теперь уже лил как из ведра, ветер срывал шляпы и задирал подолы одежд, всем присутствующим было не очень-то уютно. Николь с удивлением заметила, что капли воды стекают с полей шляпы короля Карла и с кончика его длинного красивого носа; без всякой на то причины она вдруг прослезилась.

Тут королевский глашатай поднял руку, и в тот же момент в воздухе повисла гробовая тишина, нарушаемая только отдаленным плачем ребенка. И в этой тишине, держа перед собой документ, королевский глашатай начал читать медленно и певуче, как это, видимо, было положено, растягивая слова:

– Настоящим подтверждаю, что сегодня здесь будет сформирована армия из преданных Англии сторонников как для защиты его величества лично, так и для защиты его королевских прав, – торжественно провозгласил человек.

Война была объявлена.

Ребенок все продолжал плакать, но, кроме фырканья лошадей и тяжелого дыхания толпы, больше не было слышно ни звука. Казалось просто невероятным то, что война, которая продлится многие годы, началась такими простыми словами. Но тут, как бы подтверждая слова глашатая, два трубача протрубили несколько торжественных нот, звуки которых подхватил порыв ветра.

После этого трое мрачных солдат принесли королевское знамя. Они поставили его вертикально на вершине холма. Под взглядами толпы материя сначала безжизненно повисла, но потом сильный порыв ветра подхватил ее, и знамя развернулось и затрепетало.

Николь уставилась вверх, вытянув шею, она не ожидала, что знамя окажется таким огромным и величественным. Древко было не менее пятнадцати футов, а ткань, по всей видимости, это был шелк, была дорогой и изысканной. Николь, не отрываясь, смотрела на этот символ величия и мощи Англии: на нем были изображены корона и огромная роза Тюдоров, рядом геральдическая лилия с маленькой короной наверху – эмблема королевского французского дома. Девиз на флаге гласил: «Кесарю кесарево».

– Все, свершилось, – ухмыляясь, сказал сэр Дензил, казалось, он был удовлетворен, – мы начали войну.

И он издал радостный крик, который был подхвачен королевскими придворными и солдатами, хотя, как заметила Николь, многие жители Ноттингема вовсе не ликовали, а стояли молча. И все же англичане есть англичане, и как бы сдержанно они ни вели себя, спускаясь с холма, почти все тут же отправились в пивные, чтобы выпить за здоровье короля или чтобы послать ему свои проклятья.

Когда толпа начала расходиться, теснимая королевской конницей, прогремел гром, и Николь заметила, что губы у короля поджаты и он вовсе не улыбается. Зато принц Уэльский – будущий Карл II – и его брат, не говоря уже о принце Руперте, были готовы хоть сейчас вступить в бой и радостно кричали в толпу, похожие на возбужденных школьников. Среди придворных Николь вновь заметила лорда Джоселина, но его лицо было совершенно непроницаемым, по нему ничего нельзя было прочесть.

– Куда они теперь? – спросила Николь, глядя на проезжающих в сторону города всадников.

– В Сарланд Холл. Король остановился там.

– Наверное, там будет какое-то торжество.

– В некотором роде, – глаза сэра Дензила осмотрели теперь уже почти пустую площадку и остановились на одиноко развевающемся знамени. – Какой бы мрачной ни была причина, тем не менее, она есть. В любом случае, сейчас долг каждого преданного патриота – выпить за здоровье его величества.

С ужасом подумав о том, что если он напьется, то начнет распускать руки, Николь сказала:

– Я думаю, что должна вернуться. На сегодня с меня достаточно, – его рука непроизвольно потянулась к ее локтю.

– Ты должна выпить за короля, Арабелла. Если ты этого не сделаешь, я могу решить, что ты на другой стороне.

Она невольно вспомнила Майкла и, как если бы она была Арабелла, начала думать, где он сейчас может находиться и через сколько времени парламентарии узнают, что война уже официально объявлена. Впрочем, не было никаких сомнений в том, что один из их шпионов в данный момент покидает Ноттингем и мчится в сторону Лондона, чтобы сообщить эту новость. Вспомнив ночь, проведенную с Майклом в лесу, и его нежное отношение к Миранде, Николь понадеялась в душе, что ему удастся выжить в этой кровопролитной войне, которая продлится так долго.

– Ну, так что? – между тем настаивал сэр Дензил.

– Я выпью с вами, но только один глоток, сэр.

«Если я вернусь раньше, чем он, – подумала она, – то мне удастся запереть дверь». Тут она вспомнила совет Эммет завести подругу и решила попытать счастья, подкупив Маргарет.

Служанка была с ними на церемонии, следуя, как ей и было положено, все время чуть позади. Сейчас у нее был такой вид, будто она собралась уходить.

– Куда ты собираешься? – спросила Николь, стараясь придать голосу повелительные нотки.

– Обратно в гостиницу, госпожа. Я больше не нужна сэру Дензилу, – она бросила на хозяина осторожный взгляд.

Было совершенно очевидно, что служанка с ним заодно, и Николь незачем ждать помощи с ее стороны и просить понять ее, как женщина женщину.

– Тогда я иду с тобой, – решительно заявила Николь, – у меня нет никакого желания слоняться по чужому городу, зная, что назад мне придется возвращаться одной.

Отчим Арабеллы разрешил ситуацию с удивительной легкостью:

– Самый простой выход – это пойти и выразить наше почтение королю прямо в «Пилигриме». Я надеялся, что мы отправимся приветствовать короля в его резиденцию, где слуги уже наверняка накрыли столы. Но нет, так нет. Какая разница, где мы поднимем бокалы за его здоровье, как настоящие патриоты?

«Ах ты, хитрый негодяй!» – подумала Николь, но ей ничего не оставалось, как согласиться с этим.

Хотя на дворе стояло лето, вечер выдался на редкость сырым, темным и холодным, и было очень приятно оказаться в теплой шумной гостинице, полной приезжих и местных жителей. Многие из них уже были готовы к гражданской войне и радостно провозглашали тосты за здоровье его величества короля Карла I, другие же ютились по углам и бросали на сторонников короля явно неодобрительные взгляды. Молча наблюдая за всем этим, Николь думала, что же все-таки происходит в Ноттингеме на самом деле. Будут ли жители этого города поддерживать короля или восстанут против него? И сколько им понадобится времени, чтобы начать убивать друг друга? А может, никто из них так никогда и не решится высказать вслух свое неодобрение королю.

Но сейчас ее больше занимала мысль о том, как ей спастись от сэра Дензила, который выпил уже довольного много и его выразительный взгляд был прямо-таки прикован к ней; в нем читалось похотливое желание, копившееся в нем уже много ночей подряд. Сумасшедшая мысль о том, что она может убежать и жить затворницей, пришла ей на ум. Она может попытаться заняться медитацией, и тогда, возможно, ей удастся перенести свое сознание назад (или вперед?), в ее настоящее время. Она сидела у окна, уставясь в темноту. Ночь была просто ужасна, река вздулась, и по ней гуляли огромные волны, а дождь хлестал, не переставая, из низко несшихся над землей черных туч. Для спасения сейчас было явно не время, и она мысленно готовилась к тому, что ночка у нее будет не из легких. Не говоря ни слова и выбрав момент, когда сэр Дензил повернулся к ней спиной, Николь выскользнула из столовой, поднялась в свою комнату и тщательно заперла дверь. Но тут из темноты послышался голос:

– Вы поднялись так рано, госпожа. Я только-только успела приготовить ваши вещи.

Держа свечу высоко над головой, Николь вгляделась в темноту.

– Маргарет! Не ожидала, что застану тебя здесь.

– Вы и не должны были меня застать. Я думала, вы побудете подольше со своим отчимом.

– Он пьет со своими новыми друзьями. Мне не хотелось больше там оставаться.

– Вы все еще скучаете по господину Майклу? – тихо спросила служанка.

В голове Николь зародилось подозрение, и она ответила:

– Сегодняшние события положили конец всем чувствам, которые я к нему испытывала. С этого дня мы с ним – враги.

– В таком случае вам нужно подыскать себе мужа.

«А вот это именно то, – подумала Николь, – для чего ты ко мне приставлена». Вслух же она сказала:

– Со временем я это сделаю.

– Разрешите вас заверить, что вам не надо для этого далеко ходить, госпожа.

– На что это ты намекаешь?

– На то, что замечательный человек, добрый и сильный, находится рядом с вами.

– Уж не имеешь ли ты в виду сэра Дензила?

– Да, госпожа Арабелла, его.

– Но он же мой отчим, он был женат на моей матери. Как ты можешь предлагать мне такие вещи?

– В этом нет ничего, что противоречило бы законам Господа или людей, – проговорила, защищаясь, Маргарет, вступив в пятно света, падающего от свечи. – Это вовсе не родственные отношения. Ведь между вами нет кровного родства.

– Но я всегда относилась к нему именно как к близкому человеку, – ответила Николь, в ее голосе звучала непреклонность.

Потом она добавила:

– Сколько он заплатил тебе за то, чтобы ты все это мне сказала?

Даже в тусклом свете свечи было заметно, как Маргарет покраснела.

– Нисколько, госпожа. Я говорю вам это только потому, что желаю вам добра.

– Как бы не так! Да ты просто продажная сука! А теперь проваливай! – она подошла к двери и распахнула ее.

Прежде чем уйти, служанка одарила ее взглядом, полным ненависти, а в дверях обернулась и произнесла:

– Я должна буду сказать сэру Дензилу о том, что между нами произошло. Я много лет служу ему верой и правдой, и он не простит вам, что вы меня так обидели, попомните мои слова.

– Исчезни! – грубо прикрикнула Николь и захлопнула за ней дверь.

Опасность была совершенно очевидной. Ею овладело странное предчувствие, поднимавшееся откуда-то снизу, предчувствие, что она попала в нешуточный переплет и ей надо быть очень осторожной. Думая об этом, Николь не стала раздеваться, а села на кровать, прислонившись спиной к стене, и стала прислушиваться к ночным звукам.

Ветер яростно завывал по всему дому, задувая дым обратно в дымоходы, и воздух был удушающим; близкая река разыгралась не на шутку и бушевала, как океан. Из комнаты внизу доносились звуки застолья: крики, смех, веселые возгласы и проклятья, и Николь ясно услышала, как у нее под окном облегчается какой-то мужчина.

«Мне кажется, что это продлится всю ночь», – подумала она, и эта мысль позволила ей с надеждой подумать, что, может быть, сэр Дензил не захочет покидать своих новых друзей, а напьется с ними и уснет, оставив ее в покое.

Когда было уже за полночь, глаза у нее будто налились свинцом, и она была вынуждена закрыть их и, несмотря на неудобную позу, уснула. Проснулась она от звука, которого боялась услышать больше всего. В двери медленно повернулся ключ, и она начала открываться. Тихо соскользнув на пол, она затаилась.

При тусклом свете свечи она увидела, что в дверь вошел сэр Дензил, одетый, как и в прошлую ночь, только в нижнее белье. Но на этот раз он, по всей видимости, решил не тратить времени даром, а пошел прямо к кровати, тихо бормоча что-то себе под нос. Николь с трудом могла разобрать слова:

– Я люблю тебя… другого такого случая не будет… я должен это сделать, иначе я сойду с ума…

Тут она встала:

– Вы говорите это мне?

Он отпрянул:

– Арабелла!

– Что вы хотите?

Он сделал в ее сторону один шаг:

– Ты уже взрослая женщина, ты большая, у тебя есть ребенок. Уверен, тебе ничего не стоит дать мне то, о чем я мечтаю больше жизни.

– Что именно?

– Себя, свое тело, – и с этими словами он начал снимать с себя белье.

Николь только мельком успела увидеть худые ноги и бледный торс. В ту же минуту она бросилась прямо на него и изо всех сил ударила его кулаком в живот – он тут же согнулся пополам. В следующую секунду она была за дверью и мчалась по ступенькам, а потом вылетела из дверей гостиницы в ночь, несясь, куда глаза глядят, но только подальше от сэра Дензила Локсли.

Ей следовало повернуть налево, к городу, но Николь сообразила это слишком поздно, она уже мчалась к реке прямо в открытое поле. А потом вдруг, как из под земли, перед ней выросла темная тень, и она, не в силах остановиться, врезалась прямо в нее… и оказалась в объятиях мужчины.

– Боже мой, что все это значит? – произнес кто-то в темноте.

– Помогите мне, – задыхаясь, прошептала Николь, – вы должны мне помочь!

В темноте мелькнула ослепительная белозубая улыбка:

– Такой замечательный день вы решили закончить здоровой пробежкой?

– Не шутите, – ответила она, и тут, всмотревшись внимательней, увидела, что стоит лицом к лицу с лордом Джоселином Аттвудом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Звук бушующей реки проникал в пещеру и, отражаясь от ее стен, напоминал всхлипы женщины. Николь тоже всхлипывала, поднимаясь по каменным ступеням, вырубленным прямо в скале, и звук ее голоса сливался с шумом бешено мчащейся реки. Она никогда не испытывала такого облегчения от того, что в самый тяжелый для нее момент судьба столкнула ее с человеком, который был в состоянии ей помочь. Но несмотря на это, ситуация казалась ей странной и необычной, и она все больше склонялась к мысли, что вынуждена жить в тяжелом и жестоком веке. «Но разве может быть время более жестокое, чем девяностые годы двадцатого столетия?» – мелькнуло вдруг у нее в голове. Она тут же вспомнила об огромных перенаселенных городах с каменными коробками вместо домов, о миллионах безработных, и о тех прекрасных старинных английских семьях аристократов, которые вырождаются в жестоком мире бизнеса.

– Но разве кому-нибудь теперь есть до этого дело? – вдруг помимо воли, произнесла она вслух.

Джоселин внимательно посмотрел на нее в тусклом свете канделябров, развешанных на каменных стенах, и сказал:

– Не говорите ничего. Объясните мне, что с вами случилось, когда мы окажемся на месте.

– Извините, я просто не могу сообразить, где я нахожусь и что делаю, – поспешно ответила Николь, все еще думая о своем времени и о том, что этот человек никогда не сможет понять, в какой переплет она попала.

– А кто теперь это понимает? – неожиданно сказал он, и на мгновение мрак подземелья осветился его приятной улыбкой.

Они поднимались по очень странной лестнице, высеченной прямо в центре скалы, на которой стоял замок, и начинавшейся у самого берега реки. Николь никогда не приходилось видеть более спокойного и тихого места, и при других обстоятельствах она наверняка бы заинтересовалась этой удивительной пещерой. Но сейчас единственное, чего она хотела, – как можно больше увеличить расстояние между собой и сэром Дензилом. И все же любопытство взяло верх.

– Что это за место? – спросила она своего спутника, который помогал ей подниматься, твердо поддерживая под руку.

– Эту лестницу когда-то использовали, чтобы поднимать в замок огромные бочки с пивом. Ее называют «лаз Мортимера».

– Как?

– Вы когда-нибудь слышали о Роджере Мортимере, Мартовском Графе?

– Что-то знакомое.

– Он был любовником королевы Изабеллы, эта бедная женщина была женой Эдварда II, несчастного короля, убитого в замке Беркли.

Несмотря на весь свой страх, Николь вновь почувствовала интерес к истории:

– Его еще ужасно пытали при помощи раскаленной докрасна кочерги?

– Да, правильно, – Джоселин слегка кивнул.

– Так это в честь него, ну, этого Мартовского Графа, назвали эту пещеру?

– По этим самым ступенькам поднялась стража, чтобы арестовать его. Молодому королю Эдварду III казалось, что любовник его матери стал слишком силен и влиятелен, поэтому как-то ночью он приказал схватить его. Говорят, что он был схвачен прямо в постели у королевы, но другие, более стыдливые, утверждают, что его арестовали, когда он молился. Так или иначе, с Мортимером было покончено, и король стал единственным и полноправным хозяином дворца.

Николь оглянулась:

– Сейчас ведь кто-нибудь тоже может подняться сюда? А вдруг меня преследуют?

– Не бойтесь. Наверху есть дверь, которая запирается, к тому же около нее дежурит охрана.

– А я думала, что дворец пуст.

– Так оно и есть. Но не забывайте, что там, наверху, находится королевский флаг, поэтому во дворце разместились солдаты, чтобы охранять его и следить за порядком.

– И вы – один из них?

– Арабелла, – произнес Джоселин, помогая ей преодолеть несколько последних ступенек, – вы задаете слишком много вопросов. Когда я вас устрою как полагается, тогда поговорим.

Она все же не выдержала и сказала:

– Спасибо за то, что помогаете мне. Мне кажется, что любой другой мужчина из вашего времени надавал бы мне пощечин и отправил обратно к сэру Дензилу.

Тут она сообразила, что сказала глупость, потому что Джоселин посмотрел на нее совершенно обескураженно. Вскоре они оказались перед деревянной дверью, он постучал и тихо произнес свое имя, после чего послышалось бряцанье засова, и в замке повернулся огромный ключ. Николь вошла и оказалась в помещении, похожем на башню; несколько крутых ступеней вели вниз на площадку верхнего двора замка. Она огляделась и увидела, что, хоть двор был со всех сторон окружен полуразвалившимися каменными строениями, свечи горели только справа от нее, и именно туда направился Джоселин.

– Что это за место, куда мы идем?

– Раньше это были королевские апартаменты, и хотя теперь они изрядно разрушены, мы, в конце концов, можем там вполне уютно устроиться, и нам никто не помешает, пока вы будете мне рассказывать свою историю.

– А где солдаты?

– Они все на среднем дворе замка, прячутся от непогоды кто где может.

Они вошли в огромную каменную комнату, которая раньше наверняка была роскошным дворцовым залом. Там горел камин, а перед ним стояло что-то вроде походной койки. Кроме того, в комнате был стол, а на нем – кувшин с вином, чашка и тарелка с холодным мясом. К противоположной стене, смотрясь совершенно нелепо и неестественно среди этих холодных камней, был прислонен… роскошный королевский флаг. Николь уставилась на него в изумлении.

– Почему он здесь? Ведь только сегодня вечером его водрузили у дворца.

Лицо Джоселина тут же преобразилось: бесшабашный повеса исчез, на нее смотрел другой, серьезный человек.

– Его чуть не сдуло ветром, и если бы это произошло, не дай Бог, это был бы очень дурной знак. А для меня это было бы просто смертельно, если бы он упал.

– А вы что, несете за него ответственность?

– Да нет, во всяком случае, в мои обязанности это не входит. Просто я шел на празднование, и что-то заставило меня выйти посмотреть на флаг. Во время войны он ведь действительно много значит. Тем более теперь, когда почти все вековые традиции оказались под угрозой.

– Значит, вы – законченный монархист? – спросила Николь, в которой опять заговорило сознание женщины из двадцатого века.

– Мне просто не по душе общественные беспорядки, вызванные всеми этими призывами против верховной власти. Конечно, король, если к нему приглядеться, – далеко не идеал. Но разве бывают идеальные люди? – он налил Николь стакан вина, который она молча взяла. – Да, у Карла Стюарта – масса недостатков. В молодости на него большое влияние оказывал Бекингем, теперь – жена, но для меня – он символ порядка. Я ответил на ваш вопрос?

– В полной мере.

Джоселин повернулся к ней, его философское настроение улетучилось. Теперь это был еще один человек, на этот раз – внимательный и практичный. Николь невольно подумала, что ее первое впечатление о нем меняется с каждой минутой.

– Ну а теперь расскажите мне, что заставило вас со всех ног нестись к реке в столь поздний час, да еще в такую жуткую непогоду?

– Говоря простыми словами, сэр Дензил пытался залезть ко мне в постель. Я – его падчерица, между нами нет кровного родства. Так что с тех пор, как я выросла, он горит желанием сделать из меня госпожу или что-то в этом роде.

– Но это желание никак нельзя назвать взаимным, так я понимаю?

– Вы что, издеваетесь!? – воскликнула Николь, но тут же сама вздрогнула от своего неуместного восклицания.

Однако Джоселин, казалось, ничего не заметил, а только слегка кивнул:

– Понимаю.

– Не думаю, что вы понимаете все. Дело в том, что Арабелла…ну, то есть я… была помолвлена с Майклом Морельяном, сыном одного из членов Парламента. И наши семьи были не против, чтобы между нами возникли сексуальные отношения, и у меня родился от него ребенок… дочь. Но теперь наша помолвка расторгнута, потому что, как вы сами понимаете, он и его отец оказались на стороне парламентариев. А я оказалась в очень щепетильном положении. Мать-одиночка… ну и так далее.

Джоселин бросил на нее еще более удивленный взгляд, но сказал только:

– Продолжайте.

– Да это, в общем-то, все. Сразу после рождения ребенка сэр Дензил сказал, что постарается найти мне мужа. Но за последние несколько месяцев у меня создалось впечатление, что он сам хочет сыграть эту роль.

– Я вполне могу его понять. Вы просто удивительное создание, – тут настала очередь Николь посмотреть на него в недоумении, но в его удивительных глазах не было ни капли похоти, в них светилась завораживающая чистота и откровенность.

– И теперь я не знаю, что мне делать, – продолжала она, – за Майкла я не могу выйти, потому как даже не знаю, где он теперь, да и вообще мы с ним отныне, простите за высокопарную фразу, – разделенные мечом. И конечно, я не могу вернуться и жить с этим недоноском.

– А он что, недоносок? – спросил удивленный Джоселин, и Николь поняла, что допустила ошибку, употребив слово в неправильном значении.

Она слегка покраснела.

– Нет, я не это имела в виду. Я хотела сказать «грубиян».

– А, понимаю.

– Я бы могла где-нибудь работать. Но что мне делать с Мирандой?

– С Мирандой?

Николь сделала большой глоток вина и почувствовала, что голова у нее слегка закружилась.

– Ну, с малышкой. Понимаете, я так к ней привязалась, – его взгляд опять выразил удивление.

– Любая мать любит своего ребенка, – сказал он, и актриса поняла, что ей нужно быть внимательней.

– Да, конечно, не понимаю, почему я так выразилась. Но в любом случае я в безвыходном положении. Если бы у меня была работа, мне не пришлось бы ее бросать. Вы не знаете, можно здесь найти какую-нибудь работу?

Он рассмеялся:

– Вы говорите странные вещи, госпожа. Вы же прекрасно знаете, что для женщины вашего положения может быть единственная работа – вести хозяйство и заниматься только своим домом.

Николь не смогла сдержаться, лицо у нее вытянулось.

– Да вы что?

– Конечно.

Она посмотрела на него совершенно беспомощно.

– Так что же мне делать?

Вместо ответа Джоселин сам задал ей вопрос:

– Сколько, вы сказали, вам лет, Арабелла? – он спросил это очень тихо, и его глаза странно блеснули.

Может быть, из-за вина, а может быть – из-за успокаивающего тона Джоселина Николь почти потеряла бдительность и чуть было не сказала: «Двадцать семь», но вовремя спохватилась и произнесла:

– Семнадцать.

– Тогда вы можете совершенно спокойно выйти замуж, не нуждаясь в согласии отчима.

– Неужели? – она посмотрела на него недоверчиво.

– Мое дорогое дитя, женщины по закону становятся совершеннолетними в двенадцать, а мужчины – в четырнадцать. Так что вы уже давно вступили во владение своими правами.

Решив исправить свою оплошность, Николь быстро проговорила:

– Пожалуйста, не подумайте, что я такая невежа. Просто у меня было что-то вроде шока. Поверьте, вид сэра Дензила, стоящего в чем мать родила, может любого нормального человека превратить в идиота.

Джоселин покачал головой и широко улыбнулся.

– Мне нравится, как вы выражаетесь. Я никогда не слышал ничего подобного. Что значит «в чем мать родила»? Я так понимаю: на нем ничего не было?

– Вот именно – ничего!

– О! – воскликнул он и снова улыбнулся.

Повисла неловкая тишина, в которой стали слышны завораживающие звуки. Там, снаружи, жестокий ветер, чуть не сваливший гордое королевское знамя и превративший небольшую речку в бушующий океан, изо всех сил старался разнести каменные стены старого замка. А здесь, в комнате – веселый огонь, зажженный неведомым слугой, плясал и извивался на потрескивающих сухих поленьях. Николь ясно слышала дыхание Джоселина, стук своего бешено колотящегося сердца и звук льющегося вина, которое переливали из одного сосуда в другой. Вдруг ее собеседник произнес:

– Вы в любой момент можете выйти замуж за меня.

Как в замедленном кино, Николь повернула голову и уставилась на него:

– Что вы сказали?

– Вы в любой момент можете выйти замуж за меня.

– Выйти замуж за вас!? – она не верила своим ушам. – Но я же вас совсем не знаю.

Лицо Джоселина сделалось бесстрастным:

– Разве это так важно? Мы можем заключить союз, который устроит нас обоих.

Николь глупо уставилась на него:

– Я вас не понимаю.

– Вы в ужасном положении. Война разлучила вас с любимым человеком, в то же время вас преследует похотливый отчим, которого вы ужасно расстроили своим отказом, и он вам вряд ли это простит. Разве у вас есть выбор?

– Но, лорд Джоселин, мы же совсем незнакомы…

– Дайте мне договорить, – прервал он. – Я тоже одинок. Моя жена умерла почти шестнадцать лет назад, роды слишком ослабили ее. За дочерью следит и выполняет все функции матери моя незамужняя сестра Мирод, она также ведет хозяйство, так что, пока я воюю, дома все в порядке. Но больше у меня никого нет. Мне необходим человек, который бы меня понимал, мне нужен друг, с кем я мог бы обсудить то, о чем не могу говорить ни с сестрой, ни с дочерью. Им это неинтересно. Я не прошу вас любить меня, Арабелла. Честно говоря, я думаю, что было бы глупо предполагать, что у вас ко мне может возникнуть такое чувство. Но для нас обоих это будет спасительный брак, в котором мы оба будем понимать и уважать друг друга. Поэтому я прошу вас, чтобы вы соединили свою жизнь с моей.

Николь сидела пораженная, пытаясь осознать то, что она только что услышала. Стараясь разобраться в своих чувствах, она полностью ушла в себя. По ее понятиям, любое замужество в конце концов сводилось к необходимости через какое-то время заводить детей. И в той жизни, где сама мысль о детях была для нее неприемлема, она, естественно, не думала и о замужестве. Конечно, появление Луиса немного изменило ее взгляды на жизнь, но Луис был таким лакомым кусочком, что ни одна разумная женщина на ее месте не захотела бы упустить свой шанс. И сейчас человек, которого она совсем не знала, просил ее выйти за него замуж, почти навязывая ей этот брак, так необходимый в ее положении в том времени, где она сейчас находилась.

Несмотря на то, что это был единственный выход в сложившейся ситуации, Николь позволила себе рассмотреть еще один вариант. Она могла бы спастись от сэра Дензила, если бы вернулась в свою настоящую жизнь и распрощалась с этим мрачным временем навсегда. Но сейчас это казалось ей совершенно невозможным. Она очнулась от звука собственного голоса:

– Пожалуйста, разрешите мне все обдумать.

Джоселин вздохнул с явным облегчением, и она удивилась, предположив: «Неужели с ним произошел такой удивительный феномен, как любовь с первого взгляда?». Еще она вспомнила то странное выражение его глаз, которое заметила при первой их встрече, и решила, что оно что-то значило.

– Хорошо, вам надо поспать, – сказал он, – вы можете лечь на мою постель около камина. Я принесу себе одеяло. Но вы должны ответить на мой вопрос утром, потому что, если мы решим пожениться, нам следует уехать из Ноттингема как можно скорее.

– Но куда же мы отправимся? – тихо спросила она, поняв в этот момент, что все ее тело прямо-таки ломит от усталости.

– В Грейз Корт – поместье моих кузенов. Там недалеко есть церковь, в ней можно обвенчаться.

Николь собрала последние силы, чтобы спросить:

– Но почему вы все это делаете? Почему ваш выбор вдруг пал на меня? Вы же столько лет были предоставлены самому себе. Неужели за все это время вы не встретили никого, кто показался бы вам достойной, чтобы стать вашей женой? – Джоселин снова стал похож на бесшабашного повесу.

– На какой из вопросов мне следует сначала ответить? Помогаю я вам, потому что мне так хочется. Мой выбор пал на вас, как вы изволили выразиться, потому что вы совершенно удивительный человек и не похожи ни на одну из женщин, встречавшихся на моем пути. И будучи все это время вдовцом, я ни разу не сталкивался с человеком, способным таким странным образом заинтересовать меня. Вы удовлетворены?

Она улыбнулась:

– Слава Богу, что вы не сказали ничего о моей внешности.

– А что в ней плохого? Вы что, стыдитесь ее?

– С некоторых пор да, – ответила она, – но, знаете, я уже начала привыкать.

– Вы сильно утомлены, – твердо проговорил он, – вот ваша постель. Ложитесь.

* * *

Ей казалось, что она не сможет уснуть и будет всю ночь думать над свалившейся на нее проблемой, но события предыдущего дня и ночной побег от отчима Арабеллы так утомили принадлежащее ей тело, что Николь тут же уснула. Проснувшись, она увидела, что каменная палата залита солнечным светом, а в огонь кто-то успел подложить новых дров. Джоселина нигде не было видно. Чувствуя усталость и легкое головокружение, актриса поднялась с походной кровати и прошлась по комнате.

Санитарные условия были, прямо сказать, весьма и весьма примитивны. Они состояли из складного дорожного клозета, которым Николь вынуждена была воспользоваться, и кувшина с холодной водой. Она кое-как умылась, поливая себе из ковшика, потом надела платье, в котором накануне бегала под дождем, и которое было далеко не в лучшем виде. Завить волосы она даже не пыталась. Они болтались прямыми тонкими прядями, утратив блеск, и Николь просто расчесала их и повязала короткой лентой, которую нашла возле маленького зеркальца, используемого Джоселином во время путешествий, по всей видимости, для того, чтобы бриться. Проделав все это, она вышла из комнаты и пошла прогуляться по двору. Она была совершенно спокойна и ни о чем не думала, но тут увидела флаг, который развевался на прежнем месте, а его светлость шел ей навстречу с буханкой хлеба в руках. Тут она вспомнила, что должна дать ответ на его вчерашнее предложение.

– Прекрасный денек, – весело проговорил он, и Николь подумала, что в этом мире ничего не меняется: англичанин всегда останется англичанином, и в любом столетии его первые приветственные слова будут о погоде.

– Да. Я вижу, флаг снова поднят.

– Мы сделали это на рассвете, до того, как проснулись горожане, но слухи о том, что его сорвало ветром и что это дурной знак, уже поползли по городу.

– А вы сами в это верите?

Вся веселость исчезла с его лица.

– Я вовсе не суеверный человек, хотя и допускаю, что иногда нами управляют неведомые силы. Поэтому я скажу просто: я решил, что будет лучше, если он окажется там, где ему положено быть.

Джоселин снова улыбнулся, и Николь с удивлением подумала, как этот человек многогранен: только что он выглядел серьезным интеллектуалом, а через минуту превратился в бесшабашного кавалериста.

– Это что, завтрак? – спросила она, глядя на хлеб.

– Да. И еще я принес вам немного сыра и пива.

– Вы очень добры.

– Послушайте, – произнес Джоселин, – поешьте, пожалуйста, побыстрее. Пока я тут ходил туда-сюда, я встретил сэра Дензила. Он ищет вас по всему городу и, уверен, скоро заявится сюда.

– Что я должна делать?

– Я думаю, что мы должны уехать как можно скорей. Я уже распорядился, чтобы мой экипаж подали к главным воротам.

– Но он же может его там увидеть!

– Пусть себе видит, разве он обратит на это внимание? У него нет никакой причины связывать вас со мной. Прошлой ночью вы могли оказаться где угодно.

– Да, это так, – Николь помедлила, беспокойство все еще не покидало ее. – Но когда он услышит о том, что вы так поспешно уехали из Ноттингема, не вызовет ли это его подозрений?

Ее покровитель снова стал серьезным.

– Вот поэтому я и считаю, что нам необходимо пожениться как можно скорее. Если он все поймет и кинется за вами в погоню, будет уже слишком поздно, если на вашем пальчике к тому времени будет мое обручальное колечко.

– А если его не будет?

– На правах вашего законного опекуна у него будет прекрасный повод заставить вас вернуться.

– А как же ребенок? Я понимаю, что это глупо, но мне горько от одной мысли, что я ее бросаю.

– После того, как состоится свадьба, мы пошлем за девочкой.

– Тогда, кажется, у меня нет другого выбора.

Лорд Джоселин строго посмотрел на нее:

– Это решение для вас очень неприятно?

Николь покачала головой:

– Просто я вас совсем не знаю. А что если мы не подойдем друг другу, и наши отношения ни к чему не приведут? Что же тогда мы будем делать?

Прислушиваясь к своим собственным словам, какой-то частью сознания Николь понимала, что уж она-то как раз и есть самый подходящий кандидат для такого союза. Женщина из двадцатого века, оказавшись в семнадцатом, просто не может упустить такую возможность.

Джоселин тем временем, по-видимому, потерял терпение, судя по жесткому выражению его лица.

– Арабелла, я точно так же могу пострадать, как и вы. Сейчас другого выбора нет. Или вы решаетесь и отдаете себя в мои руки, или вам придется вернуться к сэру Дензилу, надеясь, что он простит вас. Что вы предпочитаете?

– Я поеду с вами, – сказала она, потом, сообразив, что это прозвучало не слишком вежливо, добавила: – Охотно.

Выбора у нее действительно не было. В конце концов, Джоселин далеко не урод, и, судя по его рассказам, у него хороший надежный дом, к тому же он выглядит достаточно умным и образованным для того, чтобы понять ее, а может, даже помочь ей вернуться в свой век. В то время как в руках сэра Дензила она наверняка окажется обречена на смерть.

– Даю вам десять минут, чтобы подготовиться к путешествию, – быстро проговорил ее будущий муж. – Съешьте столько, сколько успеете, а остальное возьмите с собой. Как только мы отъедем на достаточное расстояние, мы остановимся где-нибудь поесть.

– А что вы скажете королю? – с интересом спросила Николь.

– Что я должен вернуться домой, чтобы завершить кое-какие свои дела. Но что я снова присоединюсь к нему в Ноттингеме через две недели.

– Значит, вы по-настоящему собираетесь сражаться на его стороне?

– Да, моя дорогая, именно это я собираюсь делать, – ответил Джоселин, опускаясь на колени и начиная собирать свои вещи.

* * *

Через час они покинули город и, переехав через Трент, отправились на юг. Гроза так разбушевалась накануне, что, наверное, унесла сама себя, и теперь, когда они переезжали реку по мосту, она была совершенно спокойной, лишь легкий ветерок слегка рябил поверхность воды. На этот раз дорога была пустынной, на ней лишь изредка попадались крестьяне, спешащие на городской базар с разнообразными плодами своего труда. Когда их возница слегка ослабил поводья и сбавил скорость, чтобы дать лошадям отдохнуть, Николь высунулась из окна и оглянулась назад.

– Нет, он не гонится за нами, – сказал Джоселин.

Она удивилась:

– Откуда вы знаете?

– Он не успокоится, пока не заглянет в городе под каждый камень. А если вы вспомните, сколько ему придется осмотреть пещер, то поймете, что ему понадобится много времени.

– Пещер?

– Ну да, Ноттингем называют городом пещерных жителей, вы разве не знали об этом? Там очень много скал, в которых находятся пещеры, подобные лазу Мортимера, и большинство из них заселены. Если вам нужно убежать и скрываться, лучшего места не найти.

– Но мне совсем не нужно бежать и скрываться, – язвительно проговорила Николь, – меня вынудили это сделать.

Теперь настала его очередь смутиться:

– Простите мне мою бестактность, я просто отвык от общества жены, у меня ее так давно не было, – он помолчал. – Скажите, Арабелла, вы считаете, что одной из причин, по которой мы не подойдем друг другу, может быть то, что я старше вас на двадцать лет?

– Ну почему же на двадцать… – начала, было, она, но вовремя спохватилась, – я хотела сказать, что мы с вами близки по духу, и годы здесь не при чем. И потом я нисколько не считаю вас старым, – на мгновение Николь подумала о странном совпадении: ведь ему было столько же лет, сколько Луису Дейвину.

Она, должно быть, улыбнулась, потому что Джоселин сказал:

– И потому смеетесь?

– Да нет, просто я никогда не считала разницу в возрасте такой уж важной, милорд. И потом я… ну я действительно старше своих лет. В то время как вы в том возрасте, когда о мужчине говорят, что он в полном расцвете.

– Бог свидетель, вы умеете говорить комплименты, – ответил он.

Николь видела, что ему это нравится.

– А что вы скажете обо мне? – спросила она, явно напрашиваясь на комплимент. – Я не кажусь вам неразумным ребенком, который достоин лишь того, чтобы играть с вашей дочерью?

– Вот в этом-то и есть ваша загадка, – задумчиво проговорил Джоселин, – если бы у меня была причина не верить своим глазам, я бы не побоялся сказать, что вы намного старше, чем кажетесь, что у вас столетняя душа.

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы держитесь и говорите как женщина, которой много больше семнадцати.

– Нет, я не о том. Что вы имели в виду, когда говорили про столетнюю душу?

– В некоторых восточных религиях существует поверье, что после смерти душа не умирает, а переселяется в другое тело.

– И вы в это верите? Вы можете поверить в то, что душа одного человека может переселиться в тело другого?

Джоселин Аттвуд повернулся и внимательно посмотрел на нее. Она очень хорошо видела его аристократическое лицо.

– А вы? – спросил он.

– Да, – тихо сказала Николь, – я уверена, что такое может произойти.

– Могу себе представить, – ответил ее покровитель после секундной паузы, – какие интересные споры ждут нас впереди.

– Надеюсь, так оно и будет, – ответила она, и вдруг, неожиданно для себя, наклонилась и поцеловала его в щеку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Золотой вечер не спеша превращался в серебряную ночь. Незаметно розовые холмы потемнели и приобрели цвет спелой малины и набухших перезревших на летнем солнце слив. Потом, когда солнце скрылось за ними, они сделались того темного загадочного цвета, который имело благородное французское вино, привезенное в Англию первыми отважными моряками. Река, явно не Темза, лениво извивалась среди диких лугов, на ее поверхности не было ни единого паруса, ни единой лодки; в лучах заходящего солнца она казалась малиновой, потом сделалась оловянно-серой. И вот поднялась луна.

Она начала проделывать свой неизменный путь по небосклону, путь, который начался в незапамятные времена. Луна осветила темную ночную землю и мириады своих неизменных спутниц – звезд. День с его яркими и ясными очертаниями исчез, и его сменила темная загадочность ночи, освещенная серебряным ликом луны. Холмы теперь были огромные, темные и молчаливые, река походила на шелковую ленту, а все впадины и овраги были окрашены загадочным цветом индиго. Королева ночи явилась вместе со своей свитой и превратила реальность дня в ночную фантазию. И в этом лунном сиянии перед Николь впервые предстал Грейз Корт.

Это место, без всяких сомнений, было обжито еще в средние века: в лунном свете были хорошо видны полуразвалившиеся стены и башни старого замка, они отбрасывали длинные тени на лужайку, окружавшую новый дом. И он, по мере приближения кареты, все больше привлекал внимание Николь, его высокие крыши и многочисленные окна все четче проступали в лунном свете. Она смотрела на дом, не отрываясь, он все больше нравился ей. Она представила себе, как он стоит, высокий и гордый, среди любых бурь и ураганов, хотя сейчас, в конце лета, его фасад выдерживал лишь натиск вьющихся растений. В темноте кареты раздался голос Джоселина:

– Он вам нравится?

– У меня просто дух захватывает, – ответила Николь, – очаровательное место.

В лунном свете мелькнула его улыбка:

– Может быть, скоро, в один прекрасный день вы увидите мой дом – Кингсвер Холл, он расположен в устье очень красивой реки Дарт. Но в данный момент Грейз Корт даст вам приют, который так необходим.

– А это очень опасно для нас сейчас – ехать в Девон?

– Слишком опасно и слишком далеко. Если вы хотите, чтобы сэр Дензил вам больше не угрожал, мы должны обвенчаться немедленно.

Посмотрев на него внимательней, Николь обнаружила, что его глаза затуманены. Еще раз она убедилась в многогранности его натуры. На первый взгляд он казался прирожденным мошенником, блистательным повесой. Но как же обманчиво было это впечатление! Все его недавние поступки говорили о глубине и разносторонности натуры. Николь на мгновение замерла от мысли, что ей выпадет счастье провести с этим человеком достаточно времени, чтобы как следует узнать его. Однако она, современная женщина, вынуждена будет стать женой человека, которого совсем не знает, и ей снова показалось, что сложившаяся ситуация просто немыслима.

Лунная сказка тем временем продолжалась. Незнакомец, который скоро должен был стать ее мужем, привел ее в дом, освещенный мягким светом свечей. Она увидела богатые разноцветные ковры, украшенные замысловатой резьбой деревянные стены и мебель, отражающую великолепный вкус ее владельца. Следом за Джоселином Николь поднялась по узкой винтовой лестнице и оказалась на длинном деревянном балконе, окружающем дом по всему периметру.

– У меня такое чувство, будто я незаконно вторглась в чужие владения.

– Но почему?

– Потому что здесь больше никого нет. Хозяева могли бы выйти и поприветствовать нас.

Джоселин покачал головой.

– Боюсь, что этого не будет, – он грустно улыбнулся. – Дело в том, что во всем доме не осталось никого, кроме слуг. Мои кузены были очень обеспокоены событиями, происходившими в этом году, и, в конце концов, узнав, что король собирается поднять флаг и начать войну, уехали в Германию, – Николь посмотрела на него пораженная.

– А что, многие так сделали?

– Нет, не многие. Только те, кто могли себе это позволить. А бедный люд, как всегда во время войны, должен сидеть по домам и взваливать все тяготы себе на плечи.

– Я, конечно, не хочу говорить грубостей о ваших родственниках, но мне кажется, что они поступили как самые настоящие трусы – взяли и дали деру.

Лицо Джоселина просияло:

– Опять эти удивительные обороты речи!

– Ох, извините. Я иногда забываюсь, – честно призналась Николь.

– Вам незачем извиняться, дитя мое. Эта ваша манера так странно говорить делает вас привлекательней, – Николь были на удивление приятны его слова. – Но, так или иначе, – продолжал он, – я с вами согласен. Это, конечно, не очень приятно – сознаваться в том, что у тебя такие родственники, но, понимаете, они просто не признают борьбы и уж точно не хотят быть втянутыми в войну.

– А как же вы? Вы собираетесь сражаться за короля?

Джоселин улыбнулся:

– Как я вам уже однажды говорил, Карл Стюарт – глупый и безвольный человек во многих отношениях, но у нас с ним были общие предки, и сейчас я ем его хлеб. И не в моих правилах бросать человека в тот момент, когда ему тяжело. Кроме того, есть еще один препротивный и влиятельный радикально настроенный пуританин, который…

– Ускользнул у вас из-под носа? – не сдержалась Николь.

– Вот именно. Он член Парламента от Кембриджа. Три года назад Бог наказал его: у него погиб сын, причем он сам был повинен в его смерти. После этого он совершенно преобразился и стал почти невменяем. Как-то раз я пришел в палату, когда он держал речь. На нем было совершенно отвратительное платье, которое, я так понимаю, он выбрал сам, но самое гадкое было то, и меня от этого чуть не стошнило, что его нижнее белье было несвежим, а на шее виднелись следы крови, – он, видимо, порезался, когда брился. Лицо у него было красным и опухшим, он не говорил, а кричал, голос был грубым и резал слух.

– Я поняла, вы описываете Оливера Кромвеля?

– Вот именно. Поэтому мое отвращение к этому человеку и преданность тому, кому он бросил вызов, привели меня на сторону короля. И я буду сражаться за него, и пойду в бой, если это понадобится, хотя наши убеждения не во всем совпадают.

– Я думаю, что вы просто необыкновенный человек, – произнесла Николь после недолгой паузы.

– Да нет, я так не думаю. Я обыкновенный человек из крови и плоти и, как все, подвержен сомнениям и грехам.

– Но, Джоселин, вы собираетесь сражаться за свои убеждения, в отличие от ваших кузенов. Как вы сказали, их зовут? Ноллисы?

– Да. Моя тетка – та самая Петиция, которая пользовалась такой дурной славой.

Николь смотрела на него, изо всех сил напрягая мозги и надеясь на то, что он не замечает, что она и понятия не имеет, о ком он говорит. Он улыбнулся:

– У вас такой смущенный вид. Летиция Ноллис была замужем за первым графом Эссексом и родила второго графа – прекрасного грустного юношу, в которого без памяти влюбилась королева Елизавета, будучи уже в зрелом возрасте. Но это еще не все. Когда Легация овдовела, она тайно обвенчалась с Робертом Дадли – графом Лестером, он тоже в свое время был любовником королевы. Так что моя знаменитая тетушка была матерью одного любовника королевы и женой другого. Но это вовсе не значит, что она была верной сторонницей короля.

– Королева Елизавета была необычным человеком, ведь так? – взволнованно спросила Николь.

– Если вы хотите знать мое мнение, то в ее поведении действительно было много странного.

– А это правда, что граф Лестер столкнул свою первую жену с лестницы, чтобы она ему не мешала, когда у него с королевой началась любовная связь?

– Его жена, Эми Робсард, без сомнения, была убита, но кто это сделал, так и не было доказано.

– Все это так загадочно, – сказала Николь.

– Слишком загадочно для такого позднего часа. Вы, кажется, сказали, что утомлены?

– Да, это правда.

– Тогда мне следует проводить вас в вашу комнату и пожелать спокойной ночи.

«Он чертовски хорошо воспитан», – подумала Николь, глядя вслед Джоселину и закрывая дверь своей спальни. Если бы это был кто-нибудь из ее современников, да еще накануне свадьбы, он лег бы с ней в постель, не колеблясь ни минуты. Но этот притягательный и интересный мужчина настолько держал себя в руках, что казался почти равнодушным. С момента их первой встречи и до сих пор она не заметила со стороны Джоселина никаких любовных притязаний, самое большее, что он сделал – поцеловал ей руку. И его поведение странным образом дразнило ее, заставляя чуть ли не мечтать о том, чтобы оказаться с ним в одной постели.

Отодвинув тяжелые портьеры и глядя на полуразрушенные стены средневекового строения, возвышающиеся напротив лужайки, Николь грустно вздохнула. И тут без всякой причины она вдруг почувствовала приступ панического страха. В тот момент она вдруг отчетливо поняла, что никогда не сможет вернуться в свое время, что ей суждено пребывать в этом гипнотическом сне до конца своих дней. Мелко дрожа от страха, она легла в постель, но вместо успокаивающего забытья к ней пришел СОН.

Странным образом она ощутила себя лежащей на больничной кровати и даже почувствовала характерный больничный запах и услышала пугающий монотонный звук вентилятора. Ей показалось, что она вернулась в свое время, и сознание того, где именно она оказалась, сковало страхом все ее члены. Но желание осмотреться пересилило, и она медленно подняла веки.

– Господи! – тут же запричитал женский голос – Она открыла глаза! Посмотрите!

Вокруг кровати склонились неясные тени.

– Николь, – проговорил голос, прорвавшийся через толщу времен, – Николь, ты слышишь меня? – она понятия не имела, кто это говорит.

– Быстрее идите и позовите доктора, – скомандовал другой голос.

Кто-то взял ее за руку, и Николь услышала еще один голос, прозвучавший громче остальных.

– Арабелла, что с вами? Вам нечего бояться, дитя мое.

Туман рассеялся, все тени слились в одну, и она увидела лорда Джоселина, склонившегося над кроватью и с беспокойством смотрящего ей в лицо.

– Вам приснился кошмар?

Она была слишком напугана, чтобы врать:

– Я не знаю. Со мной происходит что-то странное, это все, что я могу вам сказать.

– Вы, наверное, видели один из тех снов, который кажется как бы реальностью и обычно бывает очень отчетливым, – проговорил Джоселин, глаза у него слегка затуманились.

– Да, наверное, так оно и было.

– Что вы видели? Вы можете рассказать?

– Мне казалось, что я совсем в другом месте и меня окружают люди, которых я когда-то знала. Я даже слышала их голоса.

– Понятно, – он поднялся. – Хотите, я пришлю служанку, чтобы она посидела с вами до утра? – Николь покачала головой.

– Нет, со мной все в порядке. Это была всего лишь галлюцинация.

Он кивнул:

– В вашем мозгу таится немало странных видений. А теперь спите, завтра нам предстоит венчание.

– Неужели? Так быстро?

– Священник из церкви Святого Николая, в деревне Розерфилд Грейз тут же разрешит мне это сделать, я уверен. Ведь история церкви и Грейз Корт тесно переплетены между собой вот уже несколько столетий. Кроме того, – Джоселин приподнял бровь, – право назначать священников в Розерфилд Грейз – это дело семьи Ноллисов, – Николь рассмеялась, но потом вздохнула.

– Как же все просто! Никакой волокиты, никакого бюрократизма.

В полутьме сверкнула его улыбка:

– А что значит «волокита», странное создание?

– Я объясню вам это утром, – ответила она.

– Надеюсь на это, – строго произнес он. – А теперь забудьте обо всем. Спите без снов. В следующие несколько дней нам предстоит многое сделать.

Но после его ухода Николь задумалась над тем, что она будет делать в следующие несколько лет, если не сможет вернуться в свое время. Вскоре она перестала думать об этом, и ее мысли обратились к двум незнакомым, но почему-то казавшимся ей устрашающими, женщинам – сестре Джоселина Мирод и его малолетней дочери Сабине.

* * *

На следующий день в одном из сундуков с одеждой, принадлежащих кому-то из женщин ныне уехавшей семьи Ноллисов, было найдено свадебное платье. Его юбка, украшенная тяжелыми драгоценными камнями по моде шестнадцатого века, была на удивление огромной и очень красивой, а корсет лифа затягивал грудь так, что Николь едва могла вздохнуть. Платье было просто сказочным, все усыпано серебром и жемчугом, многочисленные пышные кружева изящно подсвечивались блеском голубых сапфиров. Волосы Николь решила распустить и слегка завить, она послала ничего непонимающих слуг в сад за живыми цветами. А затем те, кто накануне лег спать, будучи уверенными, что хозяйский дом пуст, а, проснувшись утром обнаружили, что на них навалилась проблема свадебного обеда, в изумлении наблюдали, как лорд Джоселин и его невеста уселись в карету и отправились в близлежащую деревню Розерфилд Грейз в церковь Святого Николая.

Священника подняли прямо с постели, и он был весьма обескуражен тем, что сам милорд приехал просить у него согласия на брак и попросил, чтобы свадебная церемония была устроена этим же утром…

– Но к чему такая спешка, сэр? – изумился его преподобие Джон Холлин, думая про себя, что лорда Джоселина наверняка охмурила красивая молодая женщина, в чьей порядочности он отнюдь не был уверен.

– Сейчас война, – ответил новоиспеченный жених с одной из своих обычных приятных улыбок, – я уже поклялся в верности королю в Ноттингеме и собираюсь вернуться туда, как только заключу законный брак. Мы живем не в те времена, когда мужчине было бы позволительно медлить и обдумывать свои поступки.

– А как же невеста? Она тоже вернется с вами в Ноттингем?

Лорд Джоселин продемонстрировал свое мастерство за секунду становиться совершенно другим человеком:

– Нет, сэр. Похоже, что если мы хотим спасти королевскую корону, то нам придется вступить в кровавую войну. Женщине незачем участвовать в таких делах, – серьезно ответил он.

– Значит, она останется в Грейз Корт?

– Да, на какое-то время. Пока у нее не появится возможность отправиться в мой дом в Девоншир, – он опять хитро улыбнулся, – а именно к моей старшей сестре, которая ведет там хозяйство с тех пор, как умерла жена.

– Так-так, – проговорил священник, складывая вместе кончики пальцев и думая о том, что будущая леди Аттвуд избрала для себя не очень-то легкий путь.

Во время церемонии он еще больше убедился в обоснованности своих подозрений, потому что невеста оказалась не только очаровательной красавицей, но была и гораздо моложе, чем он предполагал. На тонкой шее, окруженной жестким плетеным воротником, давно вышедшим из моды, сидела милая головка с золотой копной волос, украшенных свежими цветами. Причем девушка держала ее так грациозно и независимо, что казалась гораздо старше своих лет. Если бы у священника было более развито воображение, он бы сказал, что в этом молодом теле скрывается душа зрелой женщины. Однако он сделал вывод, что сестре лорда Джоселина, да и кому бы то ни было другому, будет не так-то просто «прибрать к рукам» госпожу Арабеллу Локсли, готовую стать леди Аттвуд. К тому времени, когда клятвы были произнесены, и золотое обручальное колечко оказалось на изящном пальце невесты, мистер Холлин был так очарован обаянием и красотой Арабеллы, что невольно прослезился.

В качестве свидетелей из деревни были приглашены фермер с женой, выбор пал на него только потому, что он умел писать. Но сначала подписи должны были поставить жених и невеста. Священник положил перед ними приходскую книгу и смотрел, как лорд Джоселин одним широким взмахом пера вывел свое имя. Вдруг мистер Холлин замер и в изумлении уставился на книгу, потому что молодая женщина написала в ней имя «Николь», но тут же поспешно его зачеркнула и исправила на другое: «Арабелла Локсли».

«Однако это странно», – подумал священник и заметил, что лорд Джоселин тоже слегка удивился и чуть нахмурился, но понять его мысли было невозможно, так как на его лице тут же заиграла широкая улыбка, подобающая жениху в день свадьбы.

Николь была раздосадована на себя, понимая, однако, что сделала ошибку машинально, совершенно не задумываясь над тем, что она пишет. Хорошо еще, что она не успела написать «Холл». Что бы тогда подумал о ней человек, который сейчас нежно поцеловал ей руку в знак того, что дело сделано? Она одарила его быстрой виноватой улыбкой, пытаясь по его глазам понять, заметил ли он ее испуг, или она сумела его спрятать. Но глаза Джоселина были непроницаемы, как всегда.

– А теперь, моя милая леди, – сказал ее муж, – давай вернемся в Грейз Корт, где нас ждет праздничный обед.

– А что, будет еще и обед? Неужели слугам хватило времени, чтобы его приготовить? – удивленно спросила она.

– Могу ответить на это и да, и нет. Они, конечно, ужасно обескуражены, но это не помешает им организовать что-то типа небольшого торжества, – он повернулся к фермеру и протянул ему монету: – Спасибо за твои сегодняшние услуги, Бакстон. Желаю тебе и твоей жене всего хорошего.

– А я желаю вам и леди Аттвуд здоровья и долгих лет жизни, сэр, – с этими словами фермер подбросил вверх шляпу, на высоту, как предполагала Николь, определяющую размер вознаграждения, которое он получил.

– Ну что ж, аминь, – ответил Джоселин и, помахав рукой кучке зевак, собравшихся возле церкви, помог Николь забраться в карету.

– Дело сделано, – сказал он, – тебе больше незачем волноваться. Позволим сэру Дензилу признать свое поражение.

Она не нашла что ответить, просто потому что еще не осознала до конца происходящего. Потом вдруг подумала, как все это глупо. Вспомнив ночной кошмар, так похожий на реальность, она предположила, что он еще не кончился. В самом деле, может, это и есть тот путь, которым она сможет вернуться в свое время? Нахмурившись, актриса уставилась в окно кареты, думая о том, какие дальнейшие шаги ей теперь лучше всего предпринять.

Карета обогнула холм и приблизилась к дому, и тут Николь отвлеклась от своих мыслей, удивленная тем, что увидела. Слуги, видимо, уже пришедшие в себя после ее появления, застелили дорогу белым льняным ковром и теперь, когда карета на него въехала, бросали под колеса цветы и листья.

– Как это мило с их стороны, – произнесла она, двигаясь к Джоселину и слегка обеспокоенная затянувшимся молчанием.

– Они хотят сделать тебе приятное, впрочем, так же, как и я, – сказал он.

Ее охватило чувство вины, ведь она только и думала о том, как бы улизнуть от него.

– Спасибо, – искренне ответила она.

– Не стоит благодарить меня так рано, давай сначала посмотрим, что они приготовили нам для праздничного обеда, – проговорил он.

Эти безобидные слова, однако, были сказаны таким странным тоном, что Николь невольно посмотрела на него. В этот момент они остановились перед домом, и он помог ей спуститься. Лицо у него оставалось совершенно непроницаемым. И все же в нем угадывалось какое-то напряжение, которое Николь, чувствуя себя довольно неловко, отнесла на счет своего не совсем правильного поведения и особенно того, что она написала в приходской книге имя «Николь». Это наверняка навело Джоселина на мысль, что он знает ее так же мало, как и она его. Собрав все свое мужество и нежно взяв его за руку, Николь поклялась себе, что будет с ним изо всех сил нежна и откровенна до тех пор, пока ей предстоит оставаться в этом столетии.

– Так приятно, что ты распорядился все приготовить. Я и не ожидала, что у нас будет настоящая свадьба.

Он повернулся и посмотрел на нее с таким серьезным видом, что у нее оборвалось сердце.

– Мы-то знаем, что это брак по расчету, но так как другим об этом неизвестно, я решил, что свадьба должна походить на свадьбу.

На актрису нахлынула волна невероятной нежности.

– Обещаю тебе, что постараюсь сделать все, чтобы ты был счастлив, – сказала она и в порыве чувства поцеловала его в губы, для чего ей пришлось встать на цыпочки.

Он был полон страсти и силы, она поняла это сразу, лишь притронувшись к его губам. Внезапно Николь, привыкшая заниматься любовью легко, бездумно и так часто, как ей хотелось, почувствовала, что действительно желает его. К тому же теперь, пока она не выберется отсюда, этот человек будет составлять большую часть ее жизни. Так что хочешь – не хочешь, а их «роман» с Джоселином Аттвудом затянется теперь на неопределенный срок. Она подумала, что даже ни разу не переспала с человеком, за которого вышла замуж. И это показалось ей таким глупым, что она улыбнулась.

– Ты счастлива? – спросил ее недавний жених, протягивая руку и помогая подняться на балкон, с которого доносились звуки довольно веселой музыки.

– Да, – ответила Николь, и она на самом деле была счастлива, как только может быть счастлив человек в ее ситуации.

Деревянные стены галереи были украшены гирляндами свежих цветов, а посредине стоял огромный стол, покрытый белой скатертью. Он был накрыт на несколько человек.

– Но я была уверена, что у нас не будет гостей, – пораженная, проговорила Николь.

– Придут священник, местный врач с женой и еще несколько человек, с которыми я познакомился через кузенов. Если ты, конечно, не будешь возражать.

– Как я могу? – ответила она, поворачиваясь к нему с очаровательной улыбкой. – Ты все так мило устроил.

– Спасибо, дорогая. – Джоселин смотрел на нее с одобрением.

На секунду самолюбие Николь было задето: она подумала о том, что это не она, а Арабелла выглядит так очаровательно, что все вокруг бросают на нее восхищенные взгляды, но она тут же отбросила эту мысль. Раз уж ей суждено пока жить в этом столетии, она должна привыкнуть к мысли о том, что она и та девушка, которая умерла при родах – одно и то же лицо, и их нельзя отделять друг от друга.

– Ты выглядишь просто восхитительно в этом платье, – продолжал Джоселин, – оно как будто сшито специально для тебя.

– Ужасно жмет сиськи, – выпалила Николь, не подумав.

И тут, увидев, какое у Джоселина сделалось лицо, она не сдержалась и улыбнулась.

– Ты хотела сказать соски? – нахмурившись, спросил он.

– Да нет, я хотела сказать именно сиськи, – ответила она, – а что – это грубое слово?

– Да, его не очень-то часто употребляют в светской беседе, так же как, например, люэс.

– А это что – сифилис? – на этот раз он удивленно поднял одну бровь.

– Да, конечно. Но тебе не кажется, что эта болезнь не очень-то подходящая тема для обсуждения в день свадьбы?

– Но ты же сам спровоцировал меня на это, – жалобно проговорила Николь, и Джоселин не выдержал и рассмеялся.

– Интересно, в нашей будущей жизни смогу ли я тебя еще на что-нибудь спровоцировать?

– Конечно, у тебя будет масса возможностей сделать это, – ответила она и вдруг опять ощутила прилив какого-то глупого безмятежного счастья.

Она вновь почувствовала себя на съемках красивого исторического фильма. Она играет роль молодой, взволнованной и прелестной невесты, а актер – чуть старше ее – заботливого мужа. Остальные актеры и массовка одеты сельскими жителями и слугами, что очень подходит к декорациям. Все они чествуют молодую пару и произносят тосты в их честь. Единственное, что делало эту сцену не похожей на съемку, – некому было крикнуть «стоп», и скрытые камеры все продолжали и продолжали работать.

Потом началась та часть картины, которую Николь помнила очень хорошо, потому что то же играла в спектакле «Несносная леди». Тогда она была одной из гостий, теперь же ее роль была главной. День, заполненный танцами, весельем и выпивкой, постепенно перешел в вечер. Приближался тот час, когда жених и невеста должны отправиться в постель.

Возбужденные женщины, шелестя юбками, весело смеясь и подбадривая невесту, начали подниматься наверх, чтобы помочь ей раздеться и приготовиться к первой брачной ночи. Николь выпила к тому времени уже довольно много, чувство реальности и не думало к ней возвращаться, ей все еще казалось, что продолжаются съемки. Когда она стала подниматься по лестнице вместе с другими женщинами, взгляд ее упал на Джоселина, стоящего возле лестницы и внимательно наблюдавшего за ней. Почти машинально она послала ему воздушный поцелуй.

Ее ждали огромная кровать, украшенная цветами, и две служанки, готовые в любой момент помочь ей избавиться от платья. Зная, что она должна делать, Николь спокойно стояла, пока девушки развязывали многочисленные кружевные тесемки старомодного платья, в которое она была одета. Вскоре на ней не осталось ничего, кроме чулок и подвязок, которые, как она знала, по традиции нужно бросать гостям перед тем, как опустится полог кровати и молодые останутся вдвоем. Потом ей через голову надели длинную кружевную ночную рубашку, принадлежащую тоже кому-то из уехавших Ноллисов. Волосы были расчесаны, и дамы помогли невесте расположиться на огромной, с четырьмя стойками кровати в ожидании жениха.

Тут в комнату с важным видом вошел жених, и женщины подняли веселый шум. Он был в одном нижнем белье, его держали за запястья, он делал вид, что не хочет идти и мужчинам приходится вести его силой. Потом, смеясь и отпуская шуточки, мужчины вышли из комнаты и спустились вниз, а его светлость лег рядом с невестой. Женщины весело завизжали, когда из кровати вылетели чулки и подвязки, а потом наконец тяжелый полог упал, отвязанный твердой рукой жены доктора.

– Теперь все отправятся по домам? – прошептала Николь.

– Совсем нет, – ответил Джоселин, – музыка, танцы, ужин, вино и поцелуи будут продолжаться до рассвета.

– Для скромной свадьбы это довольно буйное веселье.

Он улыбнулся с довольным видом:

– В эти неспокойные времена приятно видеть, что народ находит в себе силы веселиться, так что простим им это.

– А как же Оливер Кромвель и пуритане? Они одобряют такие забавы?

– Скорей всего нет. Я уверен, что многие только из-за этого сделались приверженцами короля.

– Потому что они не хотят, чтобы их лишили права веселиться и следовать красивым обычаям?

– Конечно.

– И это правильно. Ты можешь представить себе Лондон без театров, где людям некуда пойти и не на что посмотреть?

Он внимательно посмотрел на нее:

– Почему ты так говоришь?

Сбитая с толку событиями этого дня и выпитым вином, Николь ответила:

– Я уверена, что их собираются закрыть. Теперь, когда Лондон в руках парламентариев.

– Ничего не слышал об этом.

– Уверена, что так и будет.

Джоселин улыбнулся:

– Похоже, я женился на ведьме, – он повернулся к ней, одной рукой подперев голову, а другой взял ее за подбородок. – Николь, я должен тебе кое-что сказать, и сказать сейчас. Я прекрасно понимаю, что ты вышла за меня замуж только потому, что старалась избавиться от притязаний Дензила Локсли, и я нисколько не надеюсь на то, что ты испытываешь ко мне какие-то чувства. Поэтому я оставляю за тобой право расторгнуть брак, как только ты этого пожелаешь.

Она уставилась на него:

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Церковь имеет право расторгнуть брак, который мы заключили. Запретить развод может только специальное постановление Парламента, а он занимается этим так редко, что об этом не стоит и говорить. Ты очень красива и желанна, но, несмотря на это, я не хочу навязываться тебе в качестве нелюбимого мужа. И следуя этому принципу, я собираюсь покинуть тебя сегодня ночью и буду делать это каждый день, пока ты не признаешься мне, что полюбила меня и готова отдаться, или пока ты не скажешь, что хочешь расторгнуть наш брак.

У Николь в голове мелькнула глупая фраза типа: «Ты что, шутишь?», а так как ничего более подходящего она не придумала, поэтому предпочла промолчать.

– Ты молчишь, – продолжал Джоселин, – и в этом нет ничего удивительного. Но завтра, когда ты обдумаешь эти слова, ты поймешь, что я поступаю правильно, – его голос звучал все уверенней. – Если наша совместная жизнь продлится долго, и мы будем наслаждаться обществом друг друга, тогда ты сможешь мне отдаться не только телом, но и душой. Сейчас я понимаю только одно: ты самая загадочная, самая необыкновенная женщина, какую мне доводилось встречать. Я вижу твою неординарность и чувствую, что у тебя есть какая-то тайна, которую я пока не разгадал. Но в один прекрасный день, если мы еще будем вместе, я ее разгадаю. Клянусь.

Николь все еще ничего не говорила, она молча смотрела на него и чувствовала, как по щекам у нее бегут слезы. Джоселин же, видя, что она плачет, не мог понять почему.

– Может быть, я задел твое самолюбие, но, умоляю тебя, не принимай мое поведение таким образом. Я не буду трогать тебя, но я верю, что наши отношения могут стать просто необыкновенными, что наши души смогут понять друг друга и слиться воедино. Поэтому я не буду принуждать тебя спать со мной до тех пор, пока не завоюю твое полное доверие.

Это было уж слишком. Николь плакала навзрыд до тех пор, пока не сообразила, что он встал с кровати и отправился к себе в комнату. Только тогда она затихла и спокойно лежала, глядя на светлую полоску зари, которая начала медленно окрашивать темное небо. И тут, обдумывая их разговор, она вспомнила, что Джоселин, обращаясь к ней, назвал ее Николь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первое известие о том, что сэр Дензил Локсли знает, где прячется его падчерица, привез им мистер Джон Холлин, приехавший в Грейз Корт на своей старой худой кляче. Его лицо было серым, и он, и его кобыла тяжело дышали. Представ перед лордом Джоселином и леди Аттвуд, которые как раз собирались идти обедать, он не стал откладывать свое сообщение в долгий ящик.

– Милорд, в Розерфильд Грейз приехал сэр Дензил Локсли и заявил во всеуслышание, что вы похитили его дочь и женились на ней против ее воли. Как вы сами понимаете, я встретился с ним для беседы, в которой заявил, что сам лично вел церемонию и никогда еще не видел более прекрасной и счастливой невесты. Но когда он попросил меня показать приходскую книгу, чтобы убедиться самому, он поклялся, что это почерк не его дочери, что писал кто-то посторонний, и в доказательство обратил мое внимание на то слово, которое миледи сначала перечеркнула, и заявил, что невесту, по всей видимости, зовут Николь.

– Умоляю вас, сядьте, мистер Холлин, и выпейте стаканчик вина, – спокойно сказал Джоселин, – только тогда у нас будет возможность обсудить это дело. Арабелла, не будешь ли ты столь любезна налить стакан вина? Я думаю, слуг не стоит беспокоить.

Она встала и, улыбнувшись, подошла к столу, но, наливая вино, повернулась к священнику спиной, чтобы он не видел, как у нее дрожат руки. Мистер Холлин тут же сделал огромный глоток, в то время как милорд продолжал пить маленькими глоточками.

– Теперь скажите точно, что он говорил? – спросил Джоселин. – Что я женился на его настоящей дочери или на женщине, которая назвалась ее именем?

– Он считает, что тут может быть и то, и другое. Сначала он говорил только о похищении, но теперь он считает, что это подлог. Он, кстати, направляется сюда и клянется, что отомстит.

– Другого я от него и не ожидал, – ответил Джоселин сладким голосом. – А сейчас давайте пообедаем? Я очень прошу вас, мистер Холлин, присоединиться к нам.

– Но как же быть с сэром Дензилом?

– Я никому не позволю испортить хорошую трапезу. Это мое золотое правило, – с этими словами милорд поклонился Николь, приглашая ее в столовую.

В этот вечер за ужином он был настолько любезен, обходителен и энергичен, но в то же время невозмутим, что актриса, наблюдая за ним через стол, никак не могла отождествить его с тем чувственным мужчиной, который заявил, что ему лучше прервать их брак, чем навязывать ей любовную связь без любви. Конечно, с его стороны это мог быть хитрый трюк, с помощью которого он рассчитывал затащить ее в постель, и трюк наверняка бы сработал безотказно. Но в глубине души Николь знала, что Джоселин просто не способен на такого рода подлость и искренне восхищалась его благородством. Он обратился к ней:

– Дорогая, ты почти ничего не ешь. Тебя что-то беспокоит?

– Да. Мне ненавистна только одна мысль о том, что мой отчим переступит порог этого дома.

– Дело в том, что он уже это сделал. Слуги попросили его подождать, пока мы не закончим обед.

– Лорд Джоселин! – удивленно воскликнул священник.

Муж Николь смахнул с его рукава воображаемую пылинку:

– Я же говорю вам, мистер Холлин, что не позволю никому мешать моей трапезе. Когда она закончится, я его приму.

«Прямо Невозмутимый Джо», – пробормотала Николь и тихо рассмеялась. Священник бросил на нее осуждающий взгляд, Джоселин лишь слегка приподнял одну бровь, давая понять, что если он и не понял ее слов, но слышать-то слышал. В наступившей тишине раздался далекий, но знакомый громкий голос.

– О, Господи, Господи, – воскликнул Джон Холлин.

– Как говорится – тучи сгущаются, ваша светлость. И гроза может разразиться даже до того, как я предстану перед ним.

– А мне нужно с ним видеться? – спросила Николь, чувствуя себя неуютно, после того, как услышала этот знакомый голос.

– Ну, конечно, нужно! Во-первых, мы должны доказать ему, что ты – Арабелла, а не какое-то не известное никому создание, представшее перед алтарем в облаке кружев. А во-вторых, он должен от тебя услышать, что ты вышла за меня замуж по своей воле и будучи в здравом уме и твердой памяти, а не под воздействием какого-нибудь дурмана.

– Но я просто ужасаюсь от мысли, что мне снова нужно будет предстать перед ним.

– Что ж, это неприятная процедура, но, боюсь, она необходима.

– Вы хотите, чтобы я тоже присутствовал? – нервно спросил мистер Холлин.

Джоселин слегка наклонил голову набок:

– Я думаю, что нам лучше встретиться с ним вдвоем, а потом мы вас позовем. Надеюсь, вы не будете возражать?

– Отлично.

– Ну что ж, тогда пойдем? Или вы хотите еще портвейна?

Заметив грустное выражение лица Николь, священник поспешно сказал:

– Я думаю, что с таким неприятным делом лучше покончить как можно скорей.

– Несомненно, – с этими словами лорд Джоселин поднялся из-за стола и жестом пригласил их обоих следовать за ним.

– Где расположился сэр Дензил? – спросил он у слуги, отодвинувшего его стул.

– В библиотеке, милорд.

– О, будем надеяться, что он не испортит книги, – Джоселин улыбнулся священнику. – Если вы не возражаете, мистер Холлин, мы с женой хотели бы перекинуться несколькими словами, прежде чем встретиться с разъяренным папочкой.

– Конечно, конечно, – ответил тот и снова скользнул в столовую, пожирая глазами бутылку с портвейном.

В тот же момент Джоселин схватил Николь за руку и повел ее за собой в сторону кабинета. Не зная, что он собирается ей сказать, она пыталась заглянуть ему в лицо. Он снова изменился, теперь это был решительный человек, человек действия.

– Послушай, дорогая, – зашептал он, плотно прикрыв дверь, чтобы их никто не мог подслушать, – что ты собираешься ему объяснить, когда он спросит, почему в приходской книге ты написала имя «Николь».

Она почти ожидала этого вопроса, и ответ был готов:

– Что это ты меня так прозвал, а я была во время церемонии очень взволнована и написала его, не подумав, – красивые брови взметнулись вверх.

– Вполне разумно! Хорошо, а настоящая причина?

– Боюсь, я не смогу тебе ее объяснить. Пока.

Он тихо засмеялся:

– Так я и думал. А теперь, маленькая ведьмочка, возьми себя в руки. Нам нельзя подавать виду перед сэром Дензилом, что мы только номинальные муж и жена, иначе это будет для него прекрасным поводом потребовать признать брак недействительным. Но если он поймет, что мы обвенчались для того, чтобы придаваться плотским утехам, то тогда все будет нормально.

Она хотела сказать: «Я бы очень желала, чтобы это было правдой», но слишком нервничала, а потому промолчала.

– Ты готова?

– Готова. Еще никогда в жизни мне так не хотелось встретиться с этим старым негодяем.

– Тогда пошли.

С этими словами Джоселин вылетел из кабинета, подошел к двери в библиотеку и распахнул ее.

– Вы дьявол! – вскричал сэр Дензил без всякого предисловия.

Он бросился к ним навстречу, как только увидел их.

– Вы грязный соблазнитель! Как вы осмелились увести от меня мою дочь? Как вы осмелились это сделать, сэр?!

С удивительной и неожиданной ловкостью Джоселин выхватил из кармана пистолет и направил его на сэра Дензила. Тот замер на месте.

– Если вы сделаете еще хоть одно движение в сторону кого-нибудь из нас, я выстрелю вам в голову, – сказал он, переходя в атаку. – Вопросы попрошу тоже не задавать. А теперь сядьте и успокойтесь, иначе, клянусь распятым Христом, вы превратитесь в труп.

Сэр Дензил побледнел, как мел, в углу рта у него выступила пена.

– Вы не посмеете это сделать, – сказал он, правда, не очень уверенно.

– Почему же? – усмехнулся в ответ Джоселин, – Честно говоря, ничто не доставило бы мне большего удовольствия. Вы пытались изнасиловать женщину, пользуясь ее зависимым положением в вашем доме, и за это вы не заслужили даже презрения. Если бы я назвал вас похотливым боровом, это было бы оскорблением для борова.

– Вы женились на Арабелле против ее воли, – сэр Дензил отступил немного назад, но стоял твердо, сжав кулаки.

Джоселин побледнел.

– Я думаю, что вам лучше спросить об этом ее, – прошептал он, пропуская Николь вперед.

Она с отвращением смотрела на сэра Дензила.

– Я никогда не забуду того момента, когда видела вас в последний раз, – тихо произнесла она, – хотя, видит Бог, я очень бы хотела об этом забыть. Лорд Джоселин избавил меня от ваших грязных притязаний, и я вышла за него замуж, не только из благодарности, но и потому, что полюбила его, – она почувствовала себя смелее, так как заметила, что Джоселин теперь смотрит на нее. – Он самый замечательный человек из всех, кого я когда-либо встречала… – она вдруг поняла, что то, что она говорит – правда, – а ваши утверждения, будто я вышла замуж за этого человека против воли, – ложь!

– А как, сэр, вы объясните ваше заявление, что это не настоящая Арабелла, а кто-то неизвестный по имени Николь? – продолжал нападать Джоселин. – Что вы теперь скажете? Как может другая женщина знать, что Арабелла видела вас в последний раз, когда вы разделись и обнажили свой инструмент? Ну, давайте, отвечайте на вопрос!

«Инструмент», – чуть было не фыркнула Николь, прекрасно понимая, что он имеет в виду, но ей пришло в голову, что теперь Джоселин сам употребил слово в неправильном значении. Сэр Дензил между тем стал еще бледнее.

– Вы грязный сукин сын, я убью вас за такие слова!

– Одно движение, – проговорил Джоселин, наводя пистолет, – и я стреляю.

– Арабелла, – сэр Дензил повернулся к Николь, – я требую, чтобы ты вернулась домой.

– Вы не имеете права ничего от меня требовать, – разъяренно ответила она. – Я взрослая женщина и мать, и имею право выходить замуж по своему выбору. Я выбрала лорда Джоселина, и вам придется смириться с этим.

– Может быть, и придется… – ответил сэр Дензил, – но я могу кое-чем отплатить твоему мужу… – он с ненавистью произносил теперь каждое слово, – я могу рассказать ему про тебя всю правду.

– Какую правду? – она вдруг, непонятно почему, занервничала.

– А ту, что ты ничем не отличаешься от шлюхи.

«О, Господи!» – подумала Николь, но промолчала.

– Эта негодяйка стала спать с Майклом Морельяном, как только они были помолвлены. Она не могла дождаться свадьбы и показала свою сучью натуру. От него она родила это отродье, а потом, когда он уехал, она переключила свое внимание на меня, потеряв во время родов рассудок и утверждая, что она не в себе.

– О чем это вы говорите? – воскликнула Николь.

– О, я знаю, о чем говорю, я все знаю о твоем безумии. Доктор Ричи мне все рассказал. Ваша жена, сэр, рассказывала о том, что сознание может путешествовать, что его можно посылать в другие места и времена. Она совершенно свихнулась, и ее похоть и извращенность не имеют границ. И правда заключается в том, что она пыталась соблазнить собственного отца, а теперь выкручивается, утверждая обратное. Да поможет вам Бог, лорд Джоселин, ибо ваша жизнь будет похожа на ад.

– В этом вашем заявлении есть только одно слово правды, – ответила Николь, готовая упасть в обморок от гнева, – действительно только сумасшедшая женщина могла попытаться соблазнить вас. Вы не заслуживаете даже презрения, и я больше не желаю вас видеть.

– Тебе и не придется, – спокойно произнес Джоселин. – Вы должны уйти, сэр. Немедленно! Ваше присутствие здесь больше продолжаться не может.

– Хорошо, я уйду, – согласился сэр Дензил, изо всех сил сдерживая ярость, – но знайте одно. Вы никогда больше не увидите своего ребенка, мадам. Констанция навсегда останется в моем доме. И я всем заявлю, что вы родили свою дочь от меня.

– О нет! – закричала Николь, понимая, что у нее начинается истерика, но ничего поделать она уже не могла. – Я не могу оставить с вами бедную крошку, чтобы вы издевались и мучили ее. Вы должны вернуть мне ее и немедленно. Вы слышите?

– Никогда.

– Боже, я убью тебя! – завизжала она и, кинувшись на него, вцепилась ногтями ему в лицо.

– Хватит! – приказал Джоселин, становясь между ними. – Арабелла, ты получишь назад свою дочь, не бойся.

– Сумасшедшие преследуются по закону, – начал сэр Дензил, и у него на губах заиграла отвратительная улыбка. – Так что вы сможете отобрать ее у меня только силой.

– Дорогой сэр, – спокойно ответил Джоселин, – теперь я бы хотел увидеть вашу спину.

– Вы прогоняете меня?

– Конечно. Так что проваливайте из моего дома, иначе я убью вас и прибавлю себе хлопот с трупом.

– Я этого так не оставлю, – пытался защищаться сэр Дензил, – не думайте, что все эти ваши угрозы останутся безнаказанными.

– Вон! – прорычал Джоселин и, распахнув дверь, выбросил отчима Арабеллы в коридор, схватив его за воротник.

– Господи помилуй! – воскликнул стоявший за дверью мистер Холлин.

– Прошу прощения, ваша светлость, – вежливо произнес милорд.

Нервы Николь не выдержали, и она залилась диким истеричным хохотом.

– Прекрати, – остановил ее Джоселин, даже не повышая голоса. – Иди в мой кабинет и посиди там. Роджер принесет тебе бренди. Позже я приду к тебе. А теперь, ребята, будьте так любезны, проследите, чтобы сэр Дензил покинул дом, а мы с мистером Холлином допьем портвейн.

На этом все закончилось. Выплеснув все чувства и эмоции, Николь сидела в свете свечей как бы погруженная в тихую и теплую пелену, невидящими глазами уставясь на пляшущий в камине огонь. Она хотела сосредоточиться и все обдумать, но ей это было не по силам. Ее мысли снова и снова возвращались к Грейз Корт, как трудяга-ослик, который ходит по кругу, вращая мельничное колесо. Все, что было с ней раньше – ее повторяющийся сон, сцена, которую она только что пережила, – все это крутилось у нее в голове, сливаясь и теряя очертания. Желая вообще изгнать всякие мысли, она закрыла глаза.

Должно быть, она уснула, потому что, когда дверь открылась, и в комнату вошел Джоселин, часы пробили полночь.

– Он ушел? – спросила она, глядя на стоящего в дверном проеме мужчину.

– Уже давно. Я все это время был с беднягой мистером Холлином, пришлось его успокаивать, он совсем разнервничался, – спокойно ответил Джоселин.

– А ты? Как ты себя чувствуешь?

– Со мной все в порядке, – он сделал несколько шагов в ее сторону. – Меня гораздо больше беспокоит твое самочувствие.

Николь встала, чтобы лучше видеть его лицо.

– Есть только одна вещь, которая беспокоит меня больше, чем судьба бедной Миранды.

– Что же это?

– Что ты можешь поверить в те ужасные вещи, которые он говорил обо мне. Потому что, кроме того, что у нас было с Майклом Морельяном, клянусь, больше не было ни слова правды.

– Я знаю это. Не забывай, что я встретил тебя ночью на берегу реки. Ни один человек не смог бы притвориться и разыграть такой спектакль.

– За исключением, может быть… сумасшедшей.

Джоселин положил руки ей на плечи:

– Дорогая, да, ты со странностями, тебя мучают какие-то видения, но сумасшедшей тебя назвать никак нельзя.

– Спасибо… Джоселин…

– Да?

– Ты придешь ко мне сегодня ночью?

Он взял ее за подбородок и внимательно посмотрел в глаза.

– Арабелла, не думай, что я отказываюсь, потому что хочу набить себе цену. Я такой же мужчина, как и все. Я понимаю, что между нами начинает возникать чувство, которое половой акт выплеснет наружу, и мы сможем достичь вершины блаженства. Но если это произойдет сегодня, ты не сможешь отдаться мне до конца, потому что в тебе еще живет что-то, что тебя сдерживает, может быть, это воспоминания о Майкле Морельяне, а может – что-то другое, чего я пока не знаю. Но, несмотря на это, я верю, что придет день, когда наша любовь достигнет вершины, и ты откроешь мне свою душу. И именно этого дня я буду с надеждой ждать. Ты понимаешь меня?

– Нет, – ответила она, вытирая слезы и качая головой, – я, наверное, слишком глупа.

– Не говори так. Ты прекрасная женщина и умная не по годам.

– Но ты же ничего обо мне не знаешь.

Он улыбнулся:

– А вот тут ты ошибаешься. Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь.

– Ты все равно никогда не сможешь понять все до конца.

– Может быть. Но мне и не придется это понимать, потому что ты сама мне обо всем расскажешь.

* * *

Она быстро уснула, но к ней снова пришел СОН. Сначала она увидела себя, прежнюю, на репетиции с Луисом, она видела, как он на нее смотрит, прямо-таки раздевая взглядом и восхищаясь тем, как хорошо она выглядит в новом облегающем костюме. Потом СОН изменился. Николь оказалась в больнице, наблюдая за кем-то, кто выглядел таким покинутым и одиноким. Ей показалось, что она проходит мимо знакомых людей, людей с вытянутыми лицами, разговаривающими друг с другом шепотом. Она узнала Глинду, но когда Николь подошла и начала с ней разговаривать, пожилая актриса не ответила ничего и даже не посмотрела в ее сторону, как если бы Николь вообще там не было.

* * *

Она проснулась в мягких лучах сентябрьского рассвета, птицы молчали, небо было холодного жемчужного цвета. Над развалинами прежнего Грейз Корт стлался туман, из которого, подобно корабельной мачте, возвышалась покосившаяся башня самого первого лорда де Грея, который сражался в Креси с Эдуардом III. В старом запущенном парке среди развалин листья на деревьях только начинали кое-где отливать медью и золотом. Переживая события прошлого вечера, Николь не могла дольше спать, ей хотелось выйти, прогуляться по саду, глотнуть свежего пьянящего воздуха. Поднявшись с огромной постели, она оделась без посторонней помощи и вышла из дома в прохладу раннего утра.

Она пересекла лужайку, окаймленную полуразвалившимися стенами, и уже собиралась войти в сад, окружавший старинную башню, когда какое-то движение возле конюшен привлекло ее внимание. Молодой слуга только что вывел одного из меринов и разговаривал с Джоселином, похлопывающим по спине животное, которое крутилось и танцевало под большим седлом. Испугавшись того, что Джоселин собирается уехать, Николь опрометью бросилась к ним.

– Ты куда-то уезжаешь?

Он снял шляпу и опустил уже было занесенную в стремя ногу:

– Всего лишь в Рединг. Я хотел выехать пораньше и вернуться еще до полудня.

– А зачем тебе туда? – спросила она, понимая, что этот вопрос и особенно ее тон могут показаться ему грубоватыми.

– Мне нужно отвезти это письмо на почту. А они расположены только в больших городах, вот мне и приходится ездить дальше Хенлея.

– А…

Ей ужасно хотелось спросить, кому предназначалось письмо, но она не осмелилась. Глаза Джоселина блеснули:

– Я написал сестре и сообщил ей о нашей свадьбе. Еще я попросил ее прислать в Грейз Корт моего слугу Карадока. Он может быть нам очень полезен.

– Понятно.

– Ничего ты не понимаешь, дорогая. Карадок не только считает себя моим рабом – я спас его, когда ему было десять лет из чертовски неприятной истории, – он еще отважен и силен как лев. Ты будешь за ним, как за каменной стеной, когда мне придется вернуться на войну. К тому же я хочу поручить ему одно очень важное дело.

– Какое?

– Украсть твою малышку и привезти ее сюда. Я должен убедиться в том, что ты счастлива, прежде чем уеду надолго.

– Но почему бы нам самим не попытаться добраться до нее? Зачем посылать слугу?

– Потому что Карадок просто мастер по таким делам. Несмотря на его огромные размеры, он может передвигаться в темноте бесшумно как тень. Если кто-то вообще способен забраться в дом Дензила Локсли и выкрасть ребенка, – то это Карадок.

Николь улыбнулась:

– Звучит обнадеживающе.

– И не только звучит. Это именно тот человек, который нам нужен, – Джоселин вскочил в седло. – В любом случае, я отправлю письмо. Чем скорее Мирод его получит, тем скорее она пришлет Карадока.

Все еще не желая отпускать его, Николь сказала:

– Какое у твоей сестры странное имя. А как оно пишется?

– Вот так, – она уставилась на белый бумажный конверт, запечатанный и подписанный с обратной стороны.

– Моей многоуважаемой сестре, леди Мирод Аттвуд, в ее дом в Кингсвер Холл, расположенный на реке Дарт, в пяти милях от Дартмута, в графстве Девоншир, – рассмеявшись, прочла Николь и, посмотрев на Джоселина, воскликнула: – Как забавно! – опять прежде, чем успела подумать.

– Самое обыкновенное написание адреса, – ответил он, немного обиженно, – уверен, что имя сестры прекрасно известно в Дартмуте, потому что мы обычно посылаем туда слугу три раза в неделю забирать почту. А туда ее доставляет местный посыльный из Плимута. Но все равно я на всякий случай пишу все полностью.

– Прости меня, – произнесла Николь, осознав, как, должно быть, надменно прозвучала ее реплика, – я вовсе не хотела тебя обидеть.

Но Джоселин не успокоился:

– Ты, по всей видимости, не часто пользовалась почтовыми услугами его величества, иначе тебе было бы известно, как они удобны. Не думаю, правда, что эта система останется такой же надежной, если страна начнет воевать. А теперь мне надо ехать, я хочу застать посыльного, – он нагнулся с седла и поцеловал ее в щеку. – Я вернусь быстро, так что пообедаем вместе.

– Прекрасно, – ответила Николь.

Она махала ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Казалось, что вместе с его исчезновением даже краски прекрасного утра померкли, и Николь вдруг представила, какой невообразимо пустой и скучной будет ее жизнь, когда он вернется в Ноттингем. Для нее потянется вереница бесконечно долгих дней ожидания и даже пришедшая после разговора с Джоселином мысль о том, что она может попросить Карадока украсть для нее, кроме дочки, еще и служанку Эммет, не обрадовала ее. «В общем, – думала Николь, – жизнь в семнадцатом столетии становится все более ужасной, и мне надо приложить все усилия, чтобы поскорей вернуться домой, пока меня что-нибудь не остановило».

Вдруг она вспомнила про смутные голоса и похолодела. «Неужели я действительно слышала, как кто-то звал меня по имени, или это была только иллюзия?» – подумала она. Что бы это ни было, она была напугана, но решила преодолеть страх, надеясь, что это единственный способ вернуться назад. Она остановилась возле большого дуба и легла на землю, потом закрыла глаза и попыталась войти в транс.

Когда она училась в театральной школе, их часто заставляли расслабляться до полного отключения, и вот сейчас она сначала изо всех сил напрягла мускулы, а потом дала им резко расслабиться, глубоко вдыхая при этом через нос, а выдыхая через рот. В то же время она постаралась избавиться от всех мыслей и сосредоточилась на «черном», как их учили в театральной школе.

Прошло какое-то время, и ей показалось, что она слышит далекую музыку, она даже узнала ее, это был «Петрушка» Стравинского, которого она очень любила. Она слегка повернула голову, вслушиваясь, и тут же услышала голоса.

– Она реагирует. Я заметил, как она шевельнулась.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Она чуть-чуть повернула голову. Николь, ты слышишь меня? Ты узнаешь музыку?

Она хотела сказать: «Это «Петрушка», но оказалось, что сделать это ужасно трудно. Она пошевелила губами, пытаясь произнести букву «П», однако не смогла издать ни единого звука.

– Она пытается говорить! Смотрите, смотрите!

– Господи, кажется ты прав. Николь, Николь! Ради Бога, проснись и скажи нам, что произошло!

Яркое осеннее солнце закрыла чья-то тень, она поняла, что прошло уже несколько часов.

– В чем дело? – спросил голос Джоселина, дрожащий от волнения и напряжения. – Арабелла, что случилось? Вернись, вернись назад, – последовала пауза, потом он отчетливо произнес: – Николь, не уходи.

Откуда-то издалека снова послышался голос:

– Она опять слабеет, Господи, помоги нам!

Тут две сильные руки схватили ее и немного грубовато подняли на ноги.

– Боже мой! – прошептал голос Джоселина прямо у нее над ухом, и Николь открыла глаза.

Она глупо смотрела на него, ничего не понимая, не в силах произнести ни слова или сфокусировать взгляд.

– Слава Богу, – прошептал он, – я думал, что ты умерла. Ты лежала совершенно неподвижно, бледная как смерть. Я даже не слышал твоего дыхания. Ты никогда больше не должна так делать, Арабелла. Слышишь меня?

Все еще не в силах разговаривать, Николь стояла, слегка пошатываясь. В следующую секунду он поднял ее на руки и понес к Грейз Корт. Больше всего она сейчас походила на капризного ребенка, который сбежал, прихватив с собой мешок с конфетами и объелся им до такой степени, что ему стало плохо. А теперь беднягу несли домой.

* * *

Как будто понимая, что Николь сама ввела себя в такое странное состояние, в течение следующих двух недель Джоселин не спускал с нее глаз. Будь Николь в хорошей форме, она бы ужасно разозлилась, потому что ненавидела, когда партнер находится с ней все время и следит за каждым ее движением. Но сейчас она была в другом столетии, и Джоселин не был обыкновенным любовником. Говоря по правде, она наслаждалась его обществом даже больше, чем обществом Луиса Дейвина, хотя не решалась признаться в этом даже себе самой.

Между тем Джоселин получал теперь много писем от друзей, в которых было все больше сообщений о ходе войны. Согласно их сообщениям, король Карл решил уйти с северо-востока и в середине сентября начал продвигаться на запад через Лестершир и Дербишир в сторону Шрусбери. Этот старинный город был прекрасным местом обороны для его величества, к тому же он мог собрать там своих сторонников из Уэльса, Маршо и Ланкашира. Тем временем молодой принц Руперт давал о себе знать, собирая свою кавалерию и двигаясь по территории Нортгемптоншира и Уорикшира, что изрядно беспокоило главных парламентариев.

– Он собирает деньги, – сказал Джоселин, прочитав очередное письмо.

– И это заставляет нервничать парламентариев?

– Он получит их в достаточном количестве.

– Так, значит, ты поедешь в Шрусбери, чтобы там присоединиться к ним?

– Да, как только появится Карадок, и ты окажешься в обществе своей дочери и служанки.

– Мне не хотелось бы оставаться одной в Грейз Корт.

– Но ты подождешь меня здесь?

Она знала, что если он и не до конца понимает, то все же чувствует ее состояние, ее желание ускользнуть от него, вернувшись в свое время. Поэтому ей нелегко было ответить на этот вопрос.

– Я вижу, что ты в нерешительности, – продолжал Джоселин, – скажи, ты все еще любишь Майкла Морельяна?

– Нет, конечно, нет.

– Но и меня ты еще не любишь, так ведь?

– Я хочу оказаться с тобой в постели, если это что-то говорит тебе.

Джоселин заколебался:

– Может быть, нам действительно следует заняться любовью, это прояснит ситуацию. И удержит тебя рядом со мной.

Николь никогда не ожидала от себя ничего подобного, тем не менее, она произнесла:

– Не стоит потакать моим желаниям, жертвуя ради этого своими убеждениями. Я могу подождать до тех пор, пока ты действительно будешь готов к этому.

– Господи, Арабелла! – воскликнул Джоселин, вскакивая и направляясь к ней. – Ты все-таки удивительная женщина! Не ожидал, что услышу такое от тебя.

С этими словами он заключил ее в объятия, и они впервые за время знакомства начали целоваться, давая волю своей страсти. Его язык оказался у нее во рту, он с наслаждением ласкал ее губы, он пил нектар любви, как пьют мед или вино, испытывая негу и блаженство. Она тут же поддалась на его ласку, отвечая на каждое движение, так, как это могла делать только Николь Холл.

– К черту все. Я хочу тебя, – проговорил Джоселин, расстегивая корсет и осыпая поцелуями обнажившееся тело.

Она почувствовала, как горячие губы целуют грудь, маленькие, твердые соски Арабеллы были теперь у него во рту.

– Я не могу больше сдерживать себя, – хрипло проговорил он, – ты хочешь, чтобы это произошло прямо здесь?

– Нет, пойдем в спальню. Сюда могут войти слуги.

Как будто услышав ее слова, кто-то постучал, и дверь почти сразу начала открываться. Они отскочили друг от друга с глупым и виноватым видом.

– Извините, что побеспокоил вас, милорд, – сказал появившийся слуга, с удивлением разглядывая растрепанного и возбужденного Джоселина, – но в дом прибыл человек, который утверждает, что вы посылали за ним. Он назвался Карадоком Веннером. Могу я его впустить?

– Он появился в самый подходящий момент, – виновато проговорил муж Николь, грустно глядя на нее. – Да, впустите его и скажите, что я буду через несколько минут.

– Ты обязательно должен встретиться с ним прямо сейчас? – спросил Николь, когда дверь за слугой закрылась.

– Он мчался без остановки от самого Девона. У меня слишком хорошие манеры, и я слишком уважаю его, чтобы отложить встречу.

– О, черт бы его побрал! – воскликнула Николь сердито, ненавидя в этот момент всех Карадоков на свете, и особенно этого, хотя она его еще даже не видела.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Не было никаких сомнений, что приезд Карадока Веннера в Грейз Корт внес в его жизнь значительные перемены, причем перемены, как думала Николь, к худшему. Как только этот странный человек переступил порог дома, Джоселин тут же начал обсуждать с ним проблемы своей семьи, казалось, его поглотили заботы о тех суровых женщинах, хотя они и находились далеко, в Девоне.

Все еще расстроенная тем, что Карадок помешал им в момент восхитительной страсти, Николь решила успокоиться и отправиться в постель. Джоселин не спешил присоединиться к ней, и когда часы пробили один раз, она встала, накинула теплую шаль поверх ночной рубашки и отправилась вниз, готовая излить на мужа весь свой гнев. Остановившись на нижней ступеньке лестницы, она услышала со стороны библиотеки мужа тихие голоса. Не постучавшись, Николь тихо открыла дверь и остановилась на пороге.

Она думала, что в лице Карадока встретит распространенный образ доброго великана, преданного слуги, принадлежащего хозяину душой и телом, и настоящего добряка. Ни одно из этих определений к нему не подходило, и вид у него был совсем не глуповатый, как предполагала Николь. Карадок был действительно огромным, как она себе и представляла, но высоким и мускулистым и выглядел стройным, даже почти худым. Его нельзя было назвать «простым», наоборот, Николь ощутила в этом человеке силу, ум и природную мягкость. Почувствовав, что его рассматривают, Карадок повернулся и, без всякого смущения, посмотрел Николь прямо в глаза.

В глубине души она была готова встретить взгляд смущенный и немного ревнивый, – ведь его хозяин нашел себе новую жену. Он должен быть сердит на нее за то, что она вытеснила его из сердца человека, которого он боготворил, и должен смотреть на нее как на чужака. Но во взгляде Карадока не было и намека на что-либо подобное. Вместо этого в нем читался интерес, взгляд был оценивающим и почти одобрительным. Без всякой причины Николь вдруг стало неуютно, и она отвела глаза.

На вид ему было около тридцати. По легкому поклону, который был адресован ей, во всей его фигуре безошибочно угадывались стремительность и грация. Волосы такие же длинные, кудрявые и густые, как у Джоселина, были светло-коричневого оттенка, в то время как яркие глаза, смотрящие на нее открыто и изучающе, – темно-синего цвета. Чем-то неуловимым они с Джоселином были похожи, и Николь даже подумала, что они могут быть дальними родственниками. Но когда Карадок, не спеша поднявшись, заговорил, она поняла, что это не так. Акцент слуги полностью выдавал его: он, без всяких сомнений, был девонским крестьянином и не мог иметь никакого родства с титулованным помещиком. Между тем, слуга поклонился и произнес:

– Я – Карадок Веннер, миледи.

– Здравствуйте, – ответила она слегка натянутым, холодным голосом.

– Извините, что появился в столь поздний час. Я мчался без остановки день и ночь и думаю, что не мог бы отложить этот разговор ни на минуту.

– Дело в том, Арабелла, – отрывисто проговорил Джоселин, – что моя дочь Сабина больна, и я должен ехать к ней.

Николь повернулась к нему и только теперь заметила, что он одет в дорожный костюм.

– Но ведь не прямо сейчас, не ночью же? – спросила она.

– Боюсь, что именно сейчас.

Она вовсе не собиралась плакать, во всяком случае, не при Карадоке, но ее тоска по Джоселину была столь велика, что слезы хлынули сами собой.

– О, черт возьми! – воскликнула она, вытирая глаза рукой, – неужели ты не можешь задержаться на час или два?

Ему было совершенно ясно, из-за чего она так расстроена:

– Любимая, если бы только это было возможно, – тихо ответил он. – Но боюсь, у меня слишком мало времени. Девочка тяжело больна, а такая поездка была не из легких и в лучшие времена. А теперь могут возникнуть осложнения, которые еще больше продлят мое путешествие.

Николь быстро повернулась и бросила взгляд на Карадока.

– Но можно ли мне будет сказать тебе хоть несколько слов наедине? – спросила она мужа, понизив голос.

– Конечно, – это произнес Карадок и тут же вышел, закрыв за собой дверь.

– Послушайте, милорд, – с отчаянием и гневом заговорила Николь, – вы заставили меня ждать так долго, что я уже не могла это выносить. И теперь, когда вы, наконец, решились заняться со мной любовью, вы даже не желаете задержаться для того, чтобы сделать это.

Джоселин быстро заключил ее в объятия:

– Я хочу это сделать с того самого момента, как встретил тебя в гостинице, где вы остановились по дороге в Ноттингем, и ты прекрасно знаешь это, – сказал он. – Я мечтаю о тебе, как никогда не мечтал ни об одной женщине, я хотел тебя тогда и хочу сейчас. И именно поэтому я на тебе женился. И именно поэтому я, рискуя потерять голову, поклялся себе, что не притронусь к тебе до тех пор, пока не буду уверен, что ты меня любишь.

– Но теперь ты в этом уверен?

Джоселин слегка отстранил ее:

– Нет, я чертовски близок к этому, но все еще сомневаюсь. Меня не покидает уверенность, что если Майкл Морельян вернется в твою жизнь, ты уйдешь с ним, не задумываясь.

– Но почему же тогда совсем недавно ты чуть не переспал со мной?

– Потому что ты – прекрасная молодая чаровница, и я не мог больше сдерживать себя. Я ведь всего лишь мужчина.

– Тогда давай поднимемся в спальню, – напряженно сказала Николь, чувствуя, что хочет его до безумия.

Джоселин снова обнял ее:

– Я действительно не могу задерживаться, дорогая, как бы ни хотел. Похоже, девочка умирает.

Прежде чем Николь успела подумать и взять себя в руки, она в сердцах воскликнула:

– О, эта чертова девчонка! – и выскочила из комнаты, в бешенстве хлопнув дверью.

Она кинулась вверх по ступенькам, слезы градом катились по щекам. Тут она увидела, что в тени лестницы стоит Карадок и пристально смотрит на нее.

– Что ты пялишься на меня? Это неприлично! – крикнула она через плечо, прежде чем забежать в комнату и захлопнуть дверь.

Вскоре она услышала, как уехал Джоселин, но продолжала лежать на кровати, освещенная лунным светом, думая о том, как глупо она себя вела. Она, женщина из двадцатого века, современная и независимая во всех отношениях, здесь сейчас сходит с ума по мужчине, который умер, по крайней мере, лет за триста до того, как она родилась. Но может быть потому, что она оказалась с этим мужчиной в одном времени, чувства, которые он пробудил в ней, были сильными и настоящими. Чуть не рассмеявшись над собой, Николь вдруг подумала, что по-настоящему влюбилась в Джоселина Аттвуда. «Интересно, что со мной будет, если я именно в эту ночь вернусь в свое время?» – подумала она, засыпая.

* * *

Без него дом казался пустым, лишенным жизни. Она бесцельно слонялась по балкону, не имея возможности выйти на улицу из-за дождя, и думала о своем расставании с Джоселином, которое оказалось просто невыносимым. Наконец, когда дождь кончился, она с надеждой решила, что должна поговорить с Карадоком и узнать, не велел ли муж что-нибудь передать ей, хотя что-то подсказывало ей, что это бессмысленно.

Она нашла слугу на конюшне, он запрягал лошадь в оглобли маленькой телеги. Пока он не ощутил, что на него смотрят, она молча стояла и наблюдала за ним, решив, что он, без всяких сомнений, по-своему очень привлекательный.

– Карадок, – тихо позвала Николь, подумав, что из него лучше сделать своего друга, чем врага.

– Да? – он быстро, настороженно, как заяц, обернулся.

– Я бы хотела извиниться за то, что накричала на тебя сегодня ночью. По правде говоря, мы с лордом Джоселином немного повздорили. Я не хотела, чтобы он уезжал именно в тот момент. Но он настаивал, и я просто вышла из себя. И все же мне не следовало повышать голос на человека, который был ни в чем не виноват.

– Но я был виноват, – ответил он, – ведь это я привез новость, которая так вас расстроила.

– И все же в этом нет твоей вины.

– Но разве не говорят, что иногда гонца даже убивают, если новость оказалась плохой?

Николь хитро улыбнулась:

– Я вижу, что ты очень хорошо знаешь жизнь.

Темно-синие глаза Карадока стали еще темнее:

– Я слишком рано ее узнал, – потом добавил совсем другим тоном: – Чем я могу служить вашей светлости?

– Я хочу узнать, не просил ли мой муж что-нибудь передать мне?

– Насколько мне известно – нет.

Она почувствовала легкую досаду, но, не показывая виду, сказала только:

– Полагаю, у него не было времени, – но, заметив, что слуга смотрит на нее недоверчиво, решила сменить тему разговора: – А куда это ты собираешься?

– Я еду за вашей дочкой и служанкой. Хозяин сказал, что я должен доставить их сюда как можно быстрее.

Николь уставилась на него в изумлении:

– Но ты не сможешь просто так войти и забрать их. Сэр Дензил тебя убьет.

В глазах Карадока мелькнули веселые искорки:

– Миледи, я проделаю это так, что ваш отчим поймет, что случилось, когда будет уже слишком поздно.

– Как же ты собираешься поступить?

– Шепнуть пару слов вашей служанке, а потом мне останется только подождать ее с ребенком поблизости. Это будет самое легкое дело в моей жизни.

– Но как ты сможешь с ней увидеться?

На лице Карадока появилось хитрое выражение:

– Чтобы это устроить, существует масса способов.

– Кого-то подкупить?

– Да, и этот тоже.

И ничего больше не говоря, он легко запрыгнул на место кучера и хлестнул плетью по спине лошади.

– Но, пошла! – закричал он, и повозка медленно тронулась.

Николь взялась рукой за поводья:

– Должно быть, ты очень уважаешь лорда Джоселина, раз готов выполнить для него такое поручение. Ты всегда был его слугой?

– С десяти лет, – мрачно ответил Карадок, и прежде, чем Николь успела спросить у него еще что-нибудь, рванул поводья и повозка вылетела со двора.

* * *

Она думала, что Джоселин вернется через несколько недель, а Карадок – через несколько дней, но время шло, никто из них не появлялся, и Николь вдруг поняла, что страшно беспокоится за судьбу дочери и служанки, не говоря уже о муже. Однажды, когда она как раз думала о всех троих, ее посетила одна неожиданная мысль: «А не стала ли моя настоящая жизнь, которую теперь можно назвать прошлой, более далекой и нереальной, чем это воображаемое время, в котором я нахожусь сейчас?» Тяжело дыша от испуга, Николь попыталась сосредоточиться на том времени, в котором она когда-то жила.

Все, что она о нем помнила, было расплывчатым и казалось далеким, как сон. Неясные образы отца, его второй жены, их детей, ее матери и Джони Карстейра, всех членов ее «коллекции», даже Луиса Дейвина, которого она так любила, казались ей фотографиями в старом альбоме, наполовину забытыми и почти не тревожащими ум и сердце. Пораженная произошедшей с ней переменой, Николь в тот день просидела молча и неподвижно дотемна. Потом она взяла себя в руки и решила больше не пугаться того, что с ней происходит. Что, в конце концов, изменится, если она постоянно будет об этом думать? Сделав над собой усилие, она попыталась сосредоточиться на ходе войны.

Джоселин старался держать ее в курсе событий, к тому же раз в неделю приходил преподобный мистер Холлин, чтобы попить господского портвейна и обсудить военную ситуацию. Так что Николь знала о ходе войны почти все, несмотря на отсутствие привычных ей видов связи.

Было похоже, что король весь сентябрь пробыл в Шрусбери, его армия теперь была довольно большой за счет прибывающих каждый день сотен людей. Между тем, как говорил мистер Холлин, один из членов парламента – граф Эссекс – вышел из Лондона с войском из шести тысяч солдат, четырех из них конных, чтобы отрезать Карлу путь в Вустер, куда король предположительно должен был отправиться, так как жители этого города были полностью на стороне короля. И именно там состоялась первая военная стычка. На помощь жителям города король послал принца Руперта – этого стремительного юношу, всегда одетого в малиновый плащ, отделанный серебряными лентами, – с тысячей всадников. Они сразились с графом на Повик-бридж к югу от города, где войско принца пополнили его брат принц Мориц, сэр Джон Байрон, лорд Дигби и сын виконта Вилмора Генри. Все вместе они разбили врага. С места сражения бежало множество людей и лошадей, потерявших седоков.

В конце октября военные новости стали доходить все реже и медленней, но мистер Холлин сообщил ей, что король наконец-то собирается покинуть Шрусбери и отправиться в сторону Лондона.

– Он, несомненно, решил поменять место своего расположения, миледи.

– Боюсь, как бы Джоселин ни присоединился к нему. Ему придется возвращаться через Бристоль, а там как раз собираются роялисты, – ответила Николь, надеясь, что это правда, и боясь, что муж мог обмануть ее, и послал за Карадоком только для того, чтобы тот присоединился к нему.

– Все еще нет никаких известий? О, дорогое дитя! – мистер Холлин соединил кончики пальцев.

Николь уже знала, что этот жест означает волнение.

– Я слышал, – осторожно продолжал он, – что граф Эссекс собирается закончить войну прежде, чем она начнется. Он надеется уничтожить армию его величества, а потом преследовать ее остатки по всей стране. Он даже не намерен встречаться с королем.

– А где сейчас расположены основные войска?

– Кажется, где-то в районе Уорикшира и Оксфордшира.

Тут Николь вдруг вспомнила уроки истории и спросила:

– Мистер Холлин, а не собираются ли воюющие стороны где-нибудь недалеко от Эджгилла?

– Честно говоря, миледи, я не знаю. Но если хотите, можете взять карту. Сэр Френсис обычно держал карты в библиотеке. Тогда я смогу показать точное место, где они находятся.

Николь с радостью ждала этих еженедельных визитов священника, особенно теперь, когда поговорить ей было больше не с кем. Иногда ей в голову приходила мысль о том, что если бы кто-то сказал Николь Холл, актрисе, что она будет наслаждаться обществом пожилого, невежественного служителя церкви, она рассмеялась бы говорившему в лицо. Но в этой необычной ситуации, казалось, все ее убеждения и привязанности совершенно изменились.

– Именно это я и хочу сделать, – сказала она и, повернувшись, вышла из комнаты, волоча длинную юбку по деревянному полу.

Карты оказались в специальном выдвижном ящике. Николь быстро просмотрела его содержимое.

– Вот здесь, – сказал мистер Холлин, указав пальцем на карту южной Англии в районе Уэльса, – насколько я знаю из дошедших до меня сведений, войска собираются именно здесь.

– Между Стратфордом-на-Эйвоне и Банбери?

– Да.

– Правильно. Сражение при Эджгилле – первое сражение гражданской войны, двадцать третьего октября 1642 года.

Мистер Холлин уставился на нее:

– Но дорогая леди Аттвуд, откуда вы можете это знать? Как вы можете так точно говорить о том, чего еще не было?

Уже знакомая с суеверными предрассудками населения, и, зная, что священники не являются исключением, Николь поспешила его успокоить:

– О, не волнуйтесь, сэр, я вовсе не предсказательница будущего. То, что я сказала, это только предположение, предчувствие того, что может произойти.

Священник посмотрел на нее подозрительно:

– Но мне показалось, вы назвали дату.

– Это тоже предположение. Но кто знает, как будут развиваться события? Я просто очень хочу узнать хоть что-нибудь о лорде Джоселине или Карадоке. Карадок поехал в Хазли Корт, чтобы вызволить мою дочь и служанку, и его нет уже несколько недель.

– Думаю, что он отлично справится с этим, – задумчиво проговорил мистер Холлин.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что обмануть вашего отчима и увезти ребенка без шума – дело довольно сложное. А человек лорда Джоселина, судя по тому, что я о нем слышал, умеет передвигаться быстро и бесшумно, словно тень, и ему не составит большого труда проделать подобный фокус. Я даже думаю, что он уже с этим справился.

– Я ужасно волнуюсь.

– Конечно, вы волнуетесь. Но позвольте, я тоже вам кое-что предскажу. Я думаю, что все трое – Карадок, малышка и служанка – появятся в этом доме завтра ночью.

– Откуда вам это известно?

– Один прихожанин сказал мне, что видел их на базаре в Оксфорде. Он обратил внимание на мужчину только потому, что ему показалось, что он видел его раньше с лордом Джоселином.

– Тогда это они! – радостно воскликнула Николь.

И опять она удивилась тому, что не может сдержать чувство радости и облегчения от того, что ребенок, которого она даже не считала своим, скоро снова окажется с ней. Не говоря уже о том, что ей будет приятно снова оказаться в компании служанки, хотя та и не умеет ни читать, ни писать.

Час спустя, когда мистер Холлин все еще сидел, допивая остатки портвейна, дабы не простудиться по дороге домой в этот холодный вечер, на каменной дорожке, ведущей к дому, послышался стук колес. Николь подбежала к небольшому южному балкончику над крыльцом и выглянула во двор. В свете горящих на стене факелов она увидела Карадока, помогавшего Эммет сойти с повозки. В руках у служанки она увидела изрядно подросшую Миранду, как можно было судить по размеру свертка, Николь с радостным криком подбежала к священнику:

– Они уже здесь, мистер Холлин! Ваше предсказание отлично сбылось, – она нагнулась и быстро поцеловала его в лоб, в потом со всех ног бросилась вниз навстречу вновь прибывшим.

– Ну, вот мы и здесь, госпожа, – проговорила Эммет, входя в дверь и осматриваясь. – Я не до конца верила в то, что мне говорили. Сначала я решила, что меня хотят обмануть. Но вы действительно здесь, живы и здоровы, значит, все это правда.

– Что правда?

– Что вы вышли замуж за лорда Джоселина Аттвуда и стали настоящей хозяйкой этого дома.

– Не совсем хозяйкой. Грейз Корт принадлежит семье Ноллисов, которые, не желая ввязываться в войну, уехали в Германию. Так что это мое временное прибежище, – Николь протянула руки к свертку. – А теперь дай мне девочку. Я не видела ее несколько месяцев, и, ты знаешь, очень соскучилась.

– В этом нет ничего удивительного, – ответила Эммет, – ведь она, в конце концов, ваша дочь.

«Но ты бы сама ужасно удивилась, – подумала Николь, – если бы знала, что разговариваешь с Николь Холл, которая никогда даже не собиралась иметь детей».

В этот момент малышка проснулась и, широко улыбнувшись Николь, протянула к ней ручки.

– Она узнала меня, – пораженно воскликнула актриса, – ты видишь? Я думала, она уже успела забыть, кто я такая, – с этими словами она схватила Миранду и начала обнимать и целовать ее, что было совершенно неприемлемо для Николь Холл.

– А теперь, – проговорила Эммет, бросив взгляд на Карадока, чье лицо было совершенно бесстрастным, а темно-синие глаза не выдавали никаких чувств, – может быть, вы захотите поблагодарить нашего спасителя, госпожа? – спросила она откровенно.

Николь тоже посмотрела на него, смущенная тем, что так открыто выказала свои чувства, и, сердясь на себя за то, что не поблагодарила слугу Джоселина, тем самым проявив свою невоспитанность.

– Что я могу сказать? – произнесла она. – Кроме того, что ты сделал меня невероятно счастливой. Я ужасно тебе признательна и считаю себя перед тобой в долгу.

Стоя в дверях, он походил на огромную птицу, готовую вот-вот взлететь. Не сдвинувшись с места, Карадок ответил:

– Я всего лишь выполнил поручение лорда Джоселина.

– Но это было ужасно сложное поручение. Другой наверняка не смог бы с ним справиться.

– Вот именно, – вставил молчавший до этого мистер Холлин, – вы, молодой человек, справились с ним просто мастерски. Сегодня ночью я помолюсь за вас.

По губам Карадока скользнула улыбка:

– Спасибо, сэр. Моей грешной душе не помешает лишняя молитва. А теперь прошу меня извинить, – с этими словами он быстро поклонился всем троим и, повернувшись, вышел из дома и растворился в ночи.

– Странный парень, – произнес священник, – он всегда такой неразговорчивый?

– Для меня он – полнейшая загадка, – ответила Эммет.

Николь кивнула и сказала, обращаясь к ним обоим:

– В нем явно есть что-то таинственное. Я постараюсь побольше узнать о его прошлом.

– Делайте это осторожно, – предупредил ее мистер Холлин, – он явно из тех людей, которые не привыкли откровенничать с окружающими. А теперь, леди Аттвуд, если вы позволите, мне тоже пора. Не могу выразить, как я рад, что ваша малышка снова с вами. Будем надеяться, что лорд Джоселин тоже скоро вернется.

– Помолитесь за него! – с чувством произнесла Николь.

– Могу вас заверить, что всегда это делаю, – просто ответил священник и, отвесив учтивый поклон, удалился.

* * *

Николь не спала всю ночь и, в конце концов, приняла решение. Обдумывая события, произошедшие вечером и вспоминая слова мистера Холлина о том, что, Карадок действует настойчиво и бесшумно, но всегда добивается своего, она поняла, что если кто и может разыскать лорда Джоселина, то это только его слуга. Она не допускала мысли о том, что ее муж все еще в Девоне. Как бы ни был он на нее сердит, он бы обязательно написал о том, где находится. Поэтому было совершенно очевидно, что он где-то по дороге туда или обратно встретился с королевской армией и присоединился к ней. А в Вустере уже начались перестрелки и стычки, и там гибли люди.

Николь содрогалась при этой мысли, а так как прошло уже так много времени, она боялась, что сойдет с ума, все время думая об этом. Ну почему, скажите на милость, она так волнуется о судьбе человека, который, если быть откровенной, для нее не больше, чем призрак? И все-таки она решила, что должна послать Карадока, чтобы он разыскал Джоселина. Как только рассвело, она встала и, тепло одевшись перед горевшим всю ночь в ее спальне камином, отправилась на поиски слуги.

Карадок появился из конюшни в тот момент, когда она к ней подходила, и Николь вдруг поняла, что он там ночевал: у него в руках был кувшин с водой, он явно собирался умываться. Едва заслышав ее шаги, он тут же повернул голову, как чуткий дикий зверь, и она увидела, как напряглись мускулы у него на спине.

– Это всего лишь я, – тихо произнесла она, – тебе незачем так напрягаться. – странные глаза вспыхнули.

– Я вовсе не напрягаюсь, миледи. Я просто посмотрел, кто идет. Сейчас война, и мужчина должен быть осторожным.

Не обращая внимания на его слова, Николь уселась на кучу соломы и приступила прямо к делу:

– Карадок, мне почему-то кажется, что ты меня недолюбливаешь.

Он сердито покраснел:

– Я не имею права любить или не любить, миледи. Хозяин взял меня к себе, когда я был еще ребенком, и с тех пор я преданно служу ему и его семье. Это все, что я могу вам ответить.

– Очень хорошо. Не буду больше тебя ни о чем спрашивать, потому что понимаю, что ты все равно мне не ответишь. Но я хочу, чтобы ты знал: хоть я ничего и не сказала вчера вечером, я тебе очень благодарна за то, что ты вернул мою девочку. Ты действительно справился с этим просто великолепно, и я хочу попросить тебя сделать еще кое-что.

– Если вы хотите попросить меня отыскать лорда Джоселина, то я и сам собирался сделать это, – ответил Карадок.

– По своей воле?

– Я бы, конечно, сначала спросил у вас разрешения, миледи. Честно говоря, я был очень удивлен вчера вечером, когда понял, что его нет. Это мероприятие с ребенком продлилось гораздо дольше, чем я предполагал, и я думал, что хозяин окажется дома раньше меня.

– Ты думаешь, что он все еще в Девоне? Может, его дочь умерла?

– Не думаю, что это случилось, мадам. Тогда бы милорд обязательно написал об этом.

– Я тоже так думаю. Скорей всего, он присоединился к королевскому войску и отправился с ним в поход. Поэтому я хочу послать тебя в одно место, которое называется Эджгилл, это между Стратфордом-на-Эйвоне и Банбери. У меня возникло странное предчувствие, что именно там произойдет первое сражение. А если он вернулся к королю, то я уверена, что он будет в центре этой битвы.

– А это далеко отсюда?

– Честно говоря, не знаю, но думаю, что милях в двадцати пяти.

– Если вы дадите мне хорошую лошадь, то я смогу добраться туда засветло.

Николь кивнула:

– Конечно, ты можешь выбрать любую, какую захочешь. Уверена, что ты разбираешься в них гораздо лучше меня.

– Отлично, – и Карадок повернулся, чтобы идти.

– Я скажу слугам, чтобы приготовили тебе в дорогу еды.

Он снова повернулся и посмотрел на нее:

– Я не могу ждать. Чем быстрее я поеду, тем быстрее я его разыщу.

Поколебавшись немного, Николь произнесла:

– Карадок, если он погибнет, я хочу, чтобы ты привез его тело. Он должен быть похоронен рядом с могилами предков, чтобы покоиться в мире.

– На поле боя нельзя быть уверенным, что выполнишь подобное обещание.

– Черт возьми! – фыркнула Николь, вдруг потеряв терпение из-за невозможного поведения этого странного человека. – Делай то, что я сказала, ты слышишь меня? Я хочу узнать о нем, и чем больше и быстрее, тем лучше. Ты сам сказал мне, что это твой долг – служить семье Джоселина, так что делай, что тебе говорят!

И, повернувшись к нему спиной, она почти побежала в сторону парка, желая успокоиться, прежде чем зайти в дом.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Осень, которая поначалу угнетала сыростью и холодом, превратилась в неописуемый хоровод красок и цветов. Небо, которое в сентябре было бледно-голубым, в октябре – серым и скучным, в ноябре сделалось пронзительно ярко-синего цвета, стало высоким и прозрачным, как стекло, и дни стояли такие ясные, что казалось, до склонов, лежащих на противоположной стороне долины холмов, можно дотронуться, протянув руку. В парке возле дома деревья приобрели оттенки всех вин, которые можно найти в винном погребе: искрящийся янтарем мускат, темно-красная, волнующая кровь мальвазия, горящая ярким оранжевым огнем гальвания, бледно-желтый рошель. Николь, гуляя по хрустящим листьям с Мирандой на руках, мысленно переносилась в прошлое: в те времена, когда она гуляла в высоких ботиночках рядом с матерью, пока Джон Карстейр не разлучил их; все это казалось теперь таким далеким, как будто произошло вовсе не с ней.

Карадок уехал на поиски Джоселина, и ни от одного из них не было никаких известий. У Николь было много свободного времени, и как-то, просматривая библиотеку, она нашла удивительную книгу. Она называлась «Английская домохозяйка», написал ее Г. Маркхам, адрес которого был смешным: «У Библейского знака на Лудгейт-хилл», а напечатал – человек по имени Джордж Собридж, там было написано, что книга отличается от первоначального варианта, она печаталась шесть раз, прежде чем была «дополнена и расширена и стала необходимой для каждого человека этой нации». Взгляд Николь привлек также и подзаголовок: «Внешние и внутренние качества, которыми должна обладать настоящая современная женщина».

Как ни странно, там было несколько довольно неплохих рецептов: «Взять форель, хорошенько выпотрошить ее и помыть, потом положить в глубокую оловянную тарелку. Взять полпинты сладкого вина, кусок масла, целый мускатный орех, петрушки, чабера и чабреца, – все это мелко порубить и хорошо перемешать, смесью набить живот форели и тушить четверть часа. Измельчить вареный желток и посыпать им форель сверху, обложить блюдо травами, посыпать сахаром и подавать на стол». А вот еще один, более необычный: «Взять индюшку или лебедя, выпь, журавля, утку или любую другую крупную птицу. Спустить с нее кровь и хорошенько выпотрошить, варить на огне до тех пор, пока она не станет мягкой, потом положить внутрь несколько ломтей первосортного белого хлеба, смоченного в уксусе, и снова варить».

С книгой в руке Николь отправилась на кухню, ей захотелось что-нибудь приготовить. Малышку, которая могла уже сидеть, она расположила за столом и сунула ей в руки ложку.

– Надо же, Арабелла, никогда не думала, что вы такая хозяйственная, – проговорила Эммет, зайдя на кухню и увидев госпожу, укладывающую что-то в кастрюлю.

Ее это явно удивило.

– Ну, не такая я уж и хозяйственная. Но знаешь, цыпленок «табака» у меня получается очень неплохо, а лосось, запеченный в тесте, – просто божественно.

– А что это такое?

– О, я просто пошутила, – ответила Николь, а Эммет, к счастью, не обратила внимания на ее слова, так что ее ошибка осталась незамеченной.

В книге, кроме кулинарного раздела, было еще много интересного, например глава «Домашнее лечение» была просто захватывающей. Некоторые хвори, такие как нарыв в ухе, прыщи на лице, запах изо рта, связанный с болезнью желудка, не говоря уже о соплях в носу и о сифилисе, который назывался французский или испанский люэс, считались настолько ужасными, что автор не считал возможным писать о них.

Николь особенно понравился рецепт: «При бешенстве, или воспалении головного мозга, больному следует впрыснуть через ноздри сок свеклы, что немедленно очистит и промоет ему голову, потом дать ему выпить горячего пива, смешанного с отваром фиалок и салата-латука; он тут же успокоится и безумная болезнь покинет его».

– Да, не завидую тому, на ком испробуют такое средство, – сказала она Миранде, которой читала книгу вслух.

Девочка радостно улыбалась и была в тот момент похожа сразу на двоих – на Майкла Йорка и Майкла Морельяна, что все больше удивляло Николь.

Ее мысли довольно часто возвращались к любовнику Арабеллы, которого она знала всего несколько часов и не старалась угадать, где он и куда направляется, если он, конечно, еще жив. В ее мозгу иногда возникала ужасная картина: Майкл и Джоселин убивают друг друга, и Николь впадала в депрессию. Слова «Разделенные мечом», казалось, приобретали для нее все большее значение, особенно теперь, когда новости о войне доходили только через слуг и очень редко – через священника.

Как и предсказала Николь пораженному мистеру Холлину, сражение при Эджгилле произошло в октябре и закончилось бегством графа Эссекса и победой короля. Рассказы об этом сражении отличались друг от друга, но все они сводились к признанию того, что победу завоевал принц Руперт, который неожиданно налетел на врага со своей конницей и отрыл огонь сразу из тысяч орудий, чем напугал противника и с легкостью обратил в бегство все его четыре полка. Однако роялисты тоже понесли немалые потери. Королевская охрана, специальный полк, замаскировался недостаточно хорошо, и в какой-то момент королю лично угрожала опасность, в то время как его знаменосец сэр Эдмонд Верни был подло и жестоко убит. Николь со священником с благоговением обсуждали слух о том, что он, отказавшись от помощи офицера охраны, убил шестнадцать парламентариев и сам был сражен вражеским мечом. Но и после смерти он так крепко сжимал древко знамени, что пришлось разрубить ему запястье, чтобы забрать флаг.

– Его тело не нашли, – добавил мистер Холлин почти шепотом, – но говорят, что обнаружили руку с кольцом, на котором был маленький портрет короля.

– А что стало со знаменем?

– Его, слава Богу, отбили чуть позже, войско Лукаса возвратило его королю.

К наступлению ночи с обеих сторон погибло, как слышал священник, около полутора тысяч человек из тридцати тысяч, начавших сражение. Темнота опустилась на поле, когда там все еще шла битва. Граф Эссекс получил подкрепление – к нему присоединились еще двое членов Парламента: полковник Джон Гемпден и капитан Оливер Кромвель. Когда наступил рассвет следующего дня, обе армии уже подсчитали свои потери и восполнили их, но ни одна не решилась снова начать сражение. Наконец, под крики и вопли роялистов Эссекс со своими людьми начал отступать в Уорик.

– Вы выглядите ужасно усталой, миледи, – произнес священник, когда разговор закончился.

– Я до смерти боюсь за сэра Джоселина.

Мистер Холлин прокашлялся:

– Позвольте мне вам заметить, что то, как вы его любите, написано на вашем лице. И у меня сердце обливается кровью за вас, миледи.

Она, было, засмеялась над ним и чуть не назвала старым сентиментальным дураком, но потом вдруг резко оборвала себя. А что, если ее постоянный страх за жизнь Джоселина и желание увидеть его снова это вовсе не глупости?

Она с грустью посмотрела на человека, разделившего с ней трапезу:

– Все не так просто, и кое-какой камень за пазухой у меня имеется. Честно говоря, ваша светлость, среди парламентариев у меня тоже есть один друг. И за него я тоже переживаю, гадая, остался ли он жив.

– Несомненно, это жесточайшие времена в нашей истории, – грустно ответил мистер Холлин. – Брат убивает брата, и каждый из них думает, что делает это ради Господа и добродетели.

– Это продолжается и по сей день, – пробормотала Николь.

– Что вы сказали?

– Да нет, ничего.

– А что это за парламентарий? Он ваш родственник?

– Я буду с вами откровенна, мистер Холлин. Он отец ребенка Ара… моего ребенка. Мы были с ним помовлены и собирались пожениться. Но сэр Дензил оказался на стороне короля, а сэр Джордж Морельян – член Парламента. Поэтому наши отношения закончились.

– Простите. Мне очень жаль, что я невольно вмешался в вашу личную жизнь.

Николь решила сменить тему:

– Вы сказали, что король направляется в Оксфорд?

– Мне кажется, что он прибудет туда в самое ближайшее время.

– А граф Эссекс?

– Он, кажется, сейчас переходит через возвышенность Чилтерн. Совсем неудивительно, что он покинул Эджгилл для того, чтобы пополнить свое войско.

– Но я уверена, – сказала Николь, нахмурившись, – что остатки королевского войска могут свободно отступать в Лондон. Там есть кто-нибудь, кто стал бы с ними сражаться?

– Никого. И если они сейчас там появятся, то, наверняка, смогут без труда захватить столицу.

Актриса притихла, задумавшись. Она пожалела, что в свое время не очень хорошо изучила историю гражданской войны и смутно припомнила, что в Тэрнхэм-Грин должно произойти что-то, что остановит Карла и Руперта на пути к Лондону и положит начало перелому в ходе всей войны. Увидев, что она опять задумалась о чем-то постороннем, мистер Холлин, ничего не понимая, сказал:

– Уверен, скоро вы получите весточку от лорда Джоселина.

– Надеюсь, что вы правы. Скажите, а если погода испортится, то все сражения прекратятся?

– Да, так обычно всегда бывает. Осмелюсь предположить, что милорд вернется домой к Рождеству.

– Рождество?! – воскликнула Николь. – Неужели я уже нахожусь здесь почти девять месяцев?

– Нет, только три, – мягко поправил ее священник, – я обвенчал вас почти сразу после того, как король поднял знамя и объявил войну, и вам понадобилось несколько дней, чтобы приехать сюда.

Но Николь не слышала его, она качала головой и изумленно повторяла:

– Не может быть, чтобы это длилось так долго, не может быть! Я просто не могу в это поверить!

* * *

После этого разговора прошло немного времени, и Николь вспомнила подробности разгрома при Тэрмхэм-Грин. Королевская армия поднималась вверх по реке от Патни, и тут ей преградила путь армия парламентариев из двадцати четырех тысяч человек, что в два раза превышало количество роялистов. Парламент собрал всех, кого смог, включая простых фермеров. Все они бросились навстречу врагу, стараясь не допустить того, что было под Брентфордом, когда принц Руперт неожиданно налетел на них и обратил в бегство. В то воскресенье, тринадцатого ноября 1642 года обе армии встретились лицом к лицу, а потом, ночью, король приказал своим войскам отступать в Оксфорд. Таким образом, королем был упущен единственный шанс закончить войну быстро и почти без потерь.

– И что же теперь будет? – спросила Николь у Эммет, потому что, когда до них дошла эта новость, мистер Холлин находился на службе.

– Говорят, что в эту зиму король не будет ничего предпринимать и встретит Рождество в Оксфорде.

– А его враги? Что будут делать они?

– Думаю, они будут продолжать войну. Они же пуритане и не одобряют всякие празднества.

– Похоже, они просто трусливая и нудная компания.

– Они не могут все быть такими, – разумно заметила Эммет. – Вот Майкл, например, совсем не такой. Он оказался на войне только из-за своих убеждений.

– Скорей из-за убеждений своего отца, – Николь села на кухонный стол. – Поверь, я за него ужасно волнуюсь. Но за Джоселина я волнуюсь в два раза больше. Я почему-то уверена, что он и Карадок погибли.

– Такое не могло случиться, – твердо сказала Эммет, – уверяю вас, госпожа, этот парень просто неуязвим, я имею в виду Карадока. Вы бы видели, как ловко он умыкнул Миранду и меня из Хазли Корт. Не было сказано ни слова, все передавалось лишь знаками, а выбрал для побега он ту ночь, когда сэр Дензил куда-то отлучился. И я уезжала с ним совершенно спокойно. Клянусь Богом, этого человека, наверное, даже меч не сможет убить.

– Но куда же тогда запропастился мой муж?

Эммет посмотрела на нее, прищурившись:

– Вы стали такая странная, Арабелла.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я знаю вас очень давно и прекрасно вижу, что вы изменились.

– Расскажи мне об этом.

– Хорошо, когда вы были совсем юной, вы были такой беззаботной, думали только о Майкле, а у самой в голове ветер гулял. Потом у вас родился ребенок, и вы вдруг начали утверждать, что вы – это не вы, а кто-то другой. Но потом вы и вправду превратились в кого-то другого. Вы стали хорошей матерью, а теперь, клянусь, мне кажется, что вы влюбились. Когда вы говорите об этом человеке, у вас такое лицо, такой взгляд, что мне он уже тоже нравится, он, наверное, очень хороший человек.

– Да, он просто замечательный, – улыбнулась Николь. – Но то, что я влюбилась в него… не знаю.

– Зато я знаю. Он покорил ваше сердце, этот человек. И вы его любите гораздо больше, чем Майкла.

– И больше, чем Луиса? – вслух удивилась Николь.

Но Эммет, по всей видимости, ее не расслышала, так как продолжала лепить слоеные пирожки, ничего не ответив.

Ноллисы, когда уезжали, были настолько осторожны, что забрали с собой своего повара и оставили вместо него довольно безразличного ко всему малого, в чьи обязанности входило кормить слуг. Теперь на кухне хозяйничали он и его помощник, но они не очень успешно справлялись с делом. Поэтому, когда появились Эммет и Миранда, Николь стала часто заглядывать на кухню. Сейчас же, когда до Рождества оставалось всего две недели, она решила рискнуть и попробовать что-нибудь приготовить.

– Неужели мне придется устраивать банкет? – спросила она, с ужасом глядя в книгу Г. Маркхама.

Эммет заглянула ей через плечо:

– Прочитайте мне. Вы же знаете, я не умею.

– …Нужно приготовить большую лесную птицу, например: выпь, утку, журавля, дрофу и так далее. Потом большую полевую птицу: павлина, фазана, перепелок. Затем горячее мясное блюдо: пирог с костным мозгом, пирог с айвой, флорентийский пирог и торт. Потом холодное мясное блюдо: пирог с олениной, зайчатиной, с окороком или беконом, дикой уткой или косулей и так далее, и все это должно подаваться на стол!.. Господи, да я сомневаюсь, что кто-то из гостей сможет сдвинуться с места, если съест хотя бы одно из этих блюд. Нет, давай оставим это.

– Но это же праздничный обед. Мы приготовим его только в том случае, если ваш муж вернется к Рождеству.

Николь постаралась переключить свое внимание с Джоселина на книгу рецептов.

– Значит, по-твоему, мы должны приготовить что-нибудь попроще?

– Да. Но, несмотря на то, что сейчас война, вы должны пригласить мистера Холлина и еще несколько человек, которые были у вас на свадьбе. Им это будет очень приятно.

– Ты права. Я обязательно приглашу их, – Николь перелистала страницы книги «Английская домохозяйка». – О Боже, не очень праздничные блюда звучат нисколько не лучше. Вот послушай: во-первых, блюдо свиного холодца с горчицей, во-вторых, вареного каплуна, в-третьих, кусок вареной говядины, в-четвертых, филе из тушеной говядины, в-пятых, поджаренный говяжий язык, в-шестых, жареный поросенок, в-седьмых, вареная зубатка. Боже, кто это? В-восьмых, жареный гусь, в-девятых, жареный лебедь, в-десятых, жареная индюшка, в-одиннадцатых, бедро оленя, в-двенадцатых, пирог с олениной, в-тринадцатых, козленок, начиненный пудингом, в-четырнадцатых, оливковый пирог, в-пятнадцатых, пара каплунов, в-шестнадцатых, сладкое или десерт. Это же невозможно!

– Не понимаю, почему вы так удивляетесь? Сэр Дензил всегда заказывал все это, когда к нему приходили гости.

– Я думаю, что люди здесь не становятся ужасно толстыми только потому, что им приходится много двигаться.

– Ну вот, вы опять за свое, – укоризненно проговорила Эммет. – А зубатка – это рыба, и вы это прекрасно знаете.

– Конечно, – беспечно ответила Николь.

– А сейчас я собираюсь покормить Миранду, прежде чем она уснет.

– Принеси ее сюда. Нам втроем будет веселее.

– Но нянька Ноллисов не одобрит этого.

– Ну и черт с ней, – ответила Николь и улыбнулась.

Была уже вторая неделя декабря, смеркаться начинало рано, и к тому времени, как они накормили Миранду и вымыли ее в теплой воде, которую Николь специально кипятила в чайнике, было уже почти темно. Когда обе женщины вышли из хозяйственной пристройки, располагающейся вплотную к хозяйскому дому, пошел снег.

– Он остановит все сражения, – с надеждой сказала Николь.

– Да, и должно быть так. Но от деревни к деревне ходят слухи, что Уильям Уоллер, командующий армией роялистов, которого так боятся парламентарии, поклялся, что в случае необходимости закончит войну, и даже зима ему – не помеха.

– Надеюсь, что у него не возникнет такой необходимости.

– Я тоже на это надеюсь.

Они стояли около маленького застекленного балкончика и смотрели на улицу; в руках у Николь была Миранда. Пейзаж изменялся прямо на глазах: первые снежинки были большие и падали медленно, тяжело, аккуратно ложась на ветки деревьев в парке перед домом, выделяли силуэт покосившейся старой башни, рисовали на лужайках белых лебедей. Уютно устроившись на руках «матери», девочка молча во все глаза смотрела, как с неба падает что-то белое и совершенно изменяет такой знакомый окружающий мир.

– Посмотрите на Миранду, – улыбаясь, сказала Эммет, – это снег, малышка.

– А в тот день, когда она родилась, разве не шел снег?

– Да, шел. В тот день я думала, что потеряю вас.

Что-то давно забытое очень ясно всплыло в ее памяти, и Николь даже удивилась. Тогда, в тот момент, когда она была в трансе, она прекрасно сознавала, что искусственное дыхание ей делал Билл Косби. Возможно ли, что Билл и Эммет сделали это одновременно в разных столетиях? И именно в тот момент и благодаря этому – она прошла временной барьер?

– Сегодня ночью подморозит, – сказала Эммет, – пойду лягу, чтобы согреть постель.

– А я немного почитаю.

– Тогда подкиньте дров в камин, а то к ночи совсем замерзнете.

Когда Эммет с девочкой на руках ушла, Грейз Корт погрузился в свое обычное молчание. Тишина в эту ночь была более полной благодаря снегу, который укутал землю. Николь направилась в библиотеку, по дороге отпустив слуг спать, и выбрала книгу. Она все больше привыкала к написанию и шрифту, в котором буква «S» заменялась на «F», что было довольно забавно для нее. В конце концов, она почувствовала, что устала и у нее нет сил продолжать. Подкинув в камин немного дров, Николь задремала прямо в кресле.

Вдруг, вздрогнув, она проснулась, уверенная, что до ее слуха донесся звук, который обеспокоил ее. В комнате было почти совсем темно, пахло погасшими свечами, и только догорающий огонь в камине слабо освещал комнату. Николь выпрямилась, прислушиваясь. Она снова услыхала шум. Несмотря на то, что его заглушал снег, она не могла ошибиться. Стуча подкованными копытами лошадей и бряцая железными доспехами и оружием, к дому приближалась группа всадников. Николь бесшумно подошла к окну и, осторожно отодвинув занавеску, выглянула на улицу.

Их было около тридцати: темные всадники на фоне сверкающего в лунном свете белого снега. На какое-то мгновение она обрадовалась, решив, что это возвращается Джоселин. Но она тут же узнала куртки из бычьей кожи и шлемы с тремя стальными полосами, защищающими лицо, которые носили только парламентарии. Полная ужаса, она осознала, что к ее дому приблизилась группа врагов.

Николь колебалась, не зная, что ей делать, но решение принять было необходимо, потому что в этот момент раздался громкий стук в парадную дверь. Выхватив из ящика стола пистолет Джоселина, она вышла на балкон.

Двое спешились и теперь стояли возле крыльца прямо под балконом, их фигуры отбрасывали огромные тени на сверкающий под луной снег.

– Что вам угодно? – надеясь, что ее голос не выдаст ее, они не поймут, как она боится, но не только за себя, а за мирно спящих в доме, ни в чем не повинных людей.

– Не стоит так волноваться, девочка, – ответил один из них, – если ты будешь хорошо себя вести, то мы не причиним тебе никакого вреда.

Она тут же сообразила, какую возможность они ей подсказали. Часто игравшая на сцене простых крестьянских девушек, Николь сказала:

– Хозяина нету дома, сэр. Дома нет никого, кроме нас, слуг. Он уехал кого-то навестить, и его пока не будет.

Другой мужчина коротко хохотнул:

– Да, он уехал навестить Германию. Мы прекрасно знаем, что здесь, кроме слуг, никого нет. Поэтому от имени парламентариев мы займем Грейз Корт. А теперь, девчонка, поднимай своих подружек и дружков, мои люди долго ехали и устали, но прежде, чем лечь спать, нам не мешало бы немного поесть.

В последнем из говоривших было что-то удивительно знакомое Николь, и она, перегнувшись через перила, внимательно всмотрелась в него. Она улыбнулась в темноте.

– Но-но, дядя, следите за своими манерами, – коротко бросила она, – или я попрошу свою госпожу, чтобы она вышла и отрезала тебе уши.

– Какого дьявола… – начал он, но она перебила:

– Мне кажется, что моя госпожа также и твоя госпожа!

– Что все это значит? – сердито воскликнул он.

– Как все-таки неприятно, когда тебя не узнают, – продолжала Николь, сделав вид, что обиделась.

– Господи… – произнес он и вдруг тоже рассмеялся.

Это был Майкл Морельян.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Не было никаких сомнений, что Грейз Корт превратился в настоящий гарнизон. В большом доме поселились капитан Морельян и лейтенант Филд, а солдаты вместе с кузнецом и шорником расположились в конюшне. Лошади, конечно, были на первом этаже, в то время как два других превратились в общую спальню и столовую, и, таким образом, вся компания была устроена более или менее удобно.

– Но почему вы оказались здесь? – спросила Николь Майкла, как только им удалось остаться наедине.

– То же самое я хотел бы спросить у тебя.

– Давай пока не будет об этом говорить. Скажи мне, пожалуйста, почему ваша группа «круглоголовых» обосновалась в этом уединенном месте?

Майкл удивленно поднял брови:

– Из-за того, что отсюда недалеко Оскфорд, моя девочка.

– Ты хочешь сказать, что вы собираетесь его атаковать?

– Конечно, нет, нас для этого слишком мало. Но, поскольку король обосновался в этом городе, мы стараемся собрать все войска, расположенные в Лондоне, поближе к Оксфорду. Если он попытается двигаться в сторону Лондона, у него на пути окажутся сотни группировок, подобных нашей, которые преградят ему путь.

– Как жестоко.

– Война сама по себе отвратительна. Раньше мне никогда не приходилось видеть смерть, но в Эджгилле я насмотрелся всего вдоволь. Я видел, как люди умирали, и никто не приходил им на помощь, хотя они захлебывались собственной кровью и подбирали свои кишки. Мой кузен лежал на земле окровавленный, и за то, что я наклонился над ним и держал его голову, пока он не умер, я получил выговор от офицера.

– Потому что он дрался на другой стороне?

– Да.

Николь внимательно посмотрела на Майкла при ярком солнечном свете зимнего дня, проникавшего через окна в библиотеке:

– Ты изменился.

– Боже мой! Конечно.

Он действительно изменился, даже внешне: его красивое юношеское лицо огрубело и осунулось, подбородок и скулы приобрели резкие очертания. Майкла Морельяна больше нельзя было назвать нежным, задумчивым юношей. Он казался гораздо старше двадцати одного года.

– Ты тоже изменилась, – сказал он, наклоняясь вперед.

Они сидели в креслах перед камином, лицом друг к другу.

– Как же?

– Во всех отношениях. Я знаю, что у тебя был день рождения, пока мы не виделись, но изменило тебя вовсе не то, что ты стала на год старше, – он взял ее руку и прикоснулся к ней губами. – Я вижу у тебя на пальце обручальное кольцо.

– Да. Я вышла замуж за лорда Джоселина Аттвуда почти сразу после того, как король объявил войну. Мы встретились с ним в Ноттингеме. Проще говоря, Майкл, мой муж спас меня от сэра Дензила.

– Как это?

– Ну, он решил, мой отчим, я имею в виду, что раз мы с ним не настоящие родственники, то наши отношения могут быть интимными. Он старался, мягко говоря, навязать мне себя. А когда я сбежала от него, то встретила лорда Джоселина, и он помог мне.

Глаза Майкла сузились и потемнели, став почти фиолетовыми:

– Ты считаешь, я должен благодарить его за это?

Николь решила сократить разделяющее их расстояние и встала на колени перед креслом Майкла:

– Майкл, не будь таким сердитым. Ты все равно ничего не смог бы сделать. Поэтому не злись на Джоселина. И запомни – он действительно меня спас.

Она собиралась еще сказать, что ее муж – очень хороший человек и у него доброе сердце, но Майкл не дал ей ничего произнести. Перегнувшись через ручку кресла, он прикоснулся губами к ее губам, и последовал поцелуй такой горячий, такой долгий и нежный, что у нее перехватило дыхание. Потом он сполз с кресла и оказался возле нее на полу, лицом он уткнулся ей в грудь, и она почувствовала горячие слезы на своей обнаженной шее.

– Господи! – сдавленно произнес Майкл. – Эта проклятая война! Она отобрала тебя у меня, и я никогда больше не смогу тебя вернуть!

– Никогда – это слишком долго, – бездумно сказала Николь, и, приняв ее слова за поощрение, Майкл снова поцеловал ее, на этот раз еще более нежно.

И она уступила ему, слегка приоткрыв рот.

Неизвестно, что могло бы произойти дальше, но звук приближающихся шагов заставил их сесть в кресла и продолжить прежнее занятие – обсуждение достоинств Грейз Корт по превращению его в военную базу. И только когда Николь спустилась в комнату Джоселина, которую он занимал еще совсем недавно, и обнаружила, что все его вещи пропали, она до конца осознала суть той перемены, которая произошла в доме благодаря этому бесцеремонному вторжению.

Потом она решила разобраться в себе и с прискорбием обнаружила, что хочет Майкла, что ее сущность «коллекционера» вовсе не изменилась, ей нравилось целоваться с ним, несмотря на всю ту необычную страсть, которую она испытывала по отношению к Джоселину. Поняв все это, она почувствовала себя больной.

– Вы проспали весь день, – сказала Эммет, заходя к ней в комнату.

– Да, проспала.

Девушка выглядела слегка смущенной:

– Под одной крышей с господином Майклом вам будет нелегко, госпожа. Но, в конце концов, у вас с ним дочь. Он, кстати, уже видел Миранду?

– Нет еще, он был слишком занят, но я обещала показать ее ему сегодня вечером.

– Только будьте осторожны, чтобы солдаты и особенно лейтенант не заметили, что вы с ним в таких дружеских отношениях.

– Почему ты меня об этом просишь?

– Потому что, если ситуация изменится, и роялисты опять захватят поместье, будет очень плохо, если пойдут слухи о вас, как о стороннице парламентариев.

– Вряд ли меня можно обвинить за хорошее отношение к человеку, с которым я когда-то была помолвлена.

– Сейчас это ничего не значит. Никакие причины учитываться не будут.

Николь вздохнула:

– Какая идиотская ситуация, – потом она замолчала, потому что ее вдруг поразила другая мысль. – Господи, надеюсь Джоселин не вернется, пока они здесь. Он же попадется в ловушку!

– Не бойтесь, он узнает об этом раньше, чем появится в доме. Ведь слуг никто не держит взаперти.

– А как же мистер Холлин?

– Если он не дурак, то будет держаться подальше, хотя Майкл вряд ли обратит внимание на визиты священника.

– И наш изумительный рождественский обед придется отменить…

– Но пуританами являются только лидеры «круглоголовых», – ответила Эммет, – а простые солдаты в этом ничего не понимают. Они любят праздники так же, как и мы.

Николь встала:

– Если я не могу пригласить соседей, тогда и все остальные пролетают с рождественским обедом.

– Конечно, за исключением Майкла, – прямо сказала Эммет.

– Без всяких исключений, – твердо ответила Николь и вышла из комнаты под пристальным взглядом Эммет.

* * *

В тот вечер, может быть, это было глупо и неразумно, но Николь ужинала поздно в обществе Майкла потому, что она хотела этого. Явно смущенная и растроенная Эммет принесла Миранду, заботливо одетую в ночную рубашечку. В свете свечей лицо Майкла сделалось нежным, и он тут же начал играть с дочкой. Глядя на них, Николь была тронута до глубины души видом того, как он наслаждается обществом малышки, в тот момент он был нежен и прост и полон искренней любви. Вспоминая о жестоком обращении с детьми и преступлениях, совершаемых подростками, про которые она читала в газетах, и которые были столь ужасны, что ее тошнило при одной мысли о них, Николь радовалась тому, что, хоть и ненадолго, познала материнство в столетии, где не было ничего подобного.

Взглянув на нее, Майкл сказал:

– Ты так хорошо заботишься о нашей дочери, Арабелла. И это занятие тебя очень украшает. Ты выглядишь такой мудрой и уверенной в себе.

– Это я-то уверенная в себе?

– А почему это тебя удивляет?

– Потому что это странно, я еще ни разу не слышала этого слова по отношению к себе.

– Значит, все вокруг ошибаются, – ответил Майкл и поцеловал ей руку.

Вдвоем они пошли укладывать Миранду. Николь решила, что позволит ему сделать это, даже если потом пойдут толки среди его людей. Потом они, наконец, остались вдвоем и сели ужинать в гостиной, глядя друг на друга в свете горящих свечей.

Майкл осушил бокал вина и, поставив его на место, выдавил из себя вопрос, который, похоже, уже давно собирался задать.

– Скажи, ты любишь человека, за которого вышла замуж?

Николь понимала, что ей необходимо сказать ему правду:

– Я не знаю. Другие говорят, что люблю, но я сама не уверена в своих чувствах. Все, что я могу тебе сказать: я очень привязана к нему в благодарность за то, что он выручил меня, когда я была в совершенном отчаянии. Так что понимай это как хочешь.

Он горько рассмеялся:

– Я только недавно понял, что тело и душа не всегда находятся в согласии. Так что осмелюсь предположить, что как бы ты ни восхищалась своим мужем, он не смог вызвать в твоей душе тех чувств, которые ты испытывала ко мне.

– Ты это серьезно? – только и смогла произнести Николь.

Он кивнул:

– Неужели ты не понимаешь, что между нами все еще живы те чувства, которые мы испытывали друг к другу когда-то?

– Нет, – ответила Николь, чувствуя почему-то волнение и тревогу.

– Но ты хотя бы понимаешь, что, если бы не война, то мы сейчас были бы мужем и женой? – спросил Майкл.

– Ты хочешь сказать, что нам следует продолжить наши отношения?

– Почему бы и нет?

– Потому что я уже замужем, и теперь все изменилось.

– Так ли? Мне кажется, что нет. Если бы ты действительно была удовлетворена своим мужем, ты бы не стала целовать меня так, как ты это делала совсем недавно.

– Майкл, ради Бога… – произнесла Николь, вставая из-за стола.

Но было уже слишком поздно; он тоже поднялся, подошел к ней и, прежде чем она успела произнести еще хотя бы слово, заключил ее в объятия.

Она пыталась слабо сопротивляться его нежным губам и рукам. Она, Николь Холл, которая когда-то «коллекционировала» мужчин, сейчас готова была потерять над собой контроль и расслабить тело Арабеллы.

– О, Майкл, – прошептала она, – я так соскучилась.

– По мне или по другому?

– Не знаю, – ответила она, – не говори ничего, просто люби меня.

– Я люблю тебя, и ты это знаешь.

И потом, не прекращая поцелуя, они оба оказались на полу перед камином, Майкл со стоном одной рукой поднимал ее красивую пышную юбку, а другой рукой снимал с себя штаны. В следующее мгновение он уже лежал на ней. В тот момент, когда он проникал в нее, Николь изогнула спину, стараясь, чтобы он вошел в нее как можно глубже, и, когда Майкл застонал от удовольствия, она тоже достигла оргазма.

– У меня получилось все слишком быстро, – прошептал он, и лицо его было мокрым от пота.

– У нас впереди целая ночь, – ответила Николь.

– Ты это серьезно?

– Конечно.

Хуже всего было то, что она действительно была серьезна. Она хотела его до безумия. После стольких месяцев воздержания она набросилась на него, как жаждущий на родниковую воду, казалось, ей никогда не удовлетворить своего желания. Они провели всю ночь, занимаясь любовью, полной неистовой страсти. Его стройное тело ни на миг не отрывалось от нее, половой орган был все время в напряжении. Николь смеялась, когда ее любовник с удивлением смотрел на предмет своей мужской гордости, не понимая, что с ним произошло, пока наконец, не признал, что для него не существует другого английского флага и другого символа английской гордости. В этих простых и откровенных словах Майкла не было ничего вульгарного, они завораживали Николь и заставляли ее с новой силой отдаваться ему.

Когда наступило утро, они, наконец удовлетворенные друг другом, слились в последнем поцелуе и договорились, что Майкл придет к ней следующей ночью. Только после того, как он ушел, и к Николь вернулась способность здраво размышлять, она подумала о том, умно ли она поступает. Ведь если Джоселин вернется, и его ушей достигнут слухи о том, что она его обманывала, последствия могут быть самые плачевные. Понимая все это и думая о том, как лучше «замести следы», она осознала еще кое-что, но тут же постаралась отбросить эту мысль: Николь Холл никогда не испытывала угрызений совести, переспав с мужчиной, и не видела никакого смысла в том, чтобы делать это сейчас.

* * *

Дни летели быстро, и вскоре наступило Рождество. Майкл и лейтенант Филд покинули дом и забрали с собой все свои вещи. Николь все-таки пригласила соседей на скромный рождественский ужин, следуя книге Г. Маркхама, прибавив, правда, кое-какие свои блюда, которые получились очень неплохо. Поначалу гости вели себя очень осторожно, опасаясь, что дом окружен парламентариями, а может, некоторые из них даже находятся и внутри. Но после нескольких стаканов пунша приглашенные явно взбодрились и открыто начали произносить тосты за здоровье хозяйки и отсутствующего хозяина. И сидя за праздничным столом, глядя на веселые, обращенные к ней лица гостей, Николь вдруг почувствовала себя такой виноватой, что не выдержала и отвернулась. Ведь Джоселин женился на ней в порыве благородства, он даже не хотел принуждать ее жить с ним, не признавая секс без любви, а она предала его, изменив при первой же возможности.

Но в ту же ночь, после того как гости разошлись довольно рано, боясь поздно возвращаться, Майкл, который за последнее время изучил и по достоинству оценил все сексуальные потребности той новой женщины, которой теперь стала Арабелла, показал ей все свои превосходные качества любовника. Его стройные ноги с нежностью и силой обвивали ее тело, движения были медленными и такими чувственными и расчетливыми, что она про себя решила, что в ее «коллекции» еще никогда не было лучшего мужчины. Почему же тогда, когда он ушел в морозное зимнее утро, у нее пересохло во рту, а глаза наполнились слезами?

– Сука! – громко и яростно воскликнула она, изо всех сил колотя по подушке сжатыми кулаками.

Час спустя, умывшись и одевшись, готовая во всеоружии встретить новый день, Николь постаралась разобраться в себе и понять, почему она испытывает чувство вины по отношению к человеку, который, если разобраться, является для нее не больше, чем другом. Хотя память о тех кратких мгновениях и осязаемый плотский вкус поцелуев Джоселина не покидали ее. Первый раз в жизни Николь волновалась из-за того, что у нее было сразу два любовника.

В этот день она собиралась в Розерфилд Грейз проведать мистера Холлина и провести с ним еженедельную беседу о ходе военных действий. Сразу после завтрака, надев теплое пальто с капюшоном, так как было очень холодно, Николь отправилась в путь.

– Тебе просто повезло, – сказал Майкл накануне вечером, – что я разрешаю тебе так спокойно себя вести. Ведь войско принца Руперта стоит совсем рядом, и кто-нибудь из вас может в любой момент предать нас.

– Так все-таки, зачем вы здесь? – снова спросила она. – Неужели ты считаешь, что вы сможете помешать королю покинуть Оксфорд?

– Да нет, он может выехать из Оксфорда в любой момент со всем своим войском. Наша настоящая цель – следить за дорогами, ведущими в Лондон, если Карл предпримет еще одну попытку занять столицу. Я слышал, что вокруг скоро выстроят защитный вал, так что Лондон вскоре будет полностью укреплен.

– Этот город, наверное, очень много значит для парламентариев, раз они решили превратить его в крепость.

– Конечно. Ну, вот теперь ты знаешь, что такие маленькие группы, как наша, одни – побольше, другие – поменьше, охраняют дороги в Лондон, и для нас очень важно, чтобы наше месторасположение оставалось в тайне.

– Но как такое может быть? Слухами земля полнится, а, как я поняла, устная почта работает так же надежно, как и везде в мире.

Майкл нахмурился:

– А твой друг священник? Он не может предать нас?

– Нет, если я попрошу его молчать.

– Тогда сделай это, дорогая Арабелла. Мне бы не хотелось применять по отношению к нему насилие.

«Это было явное предупреждение», – думала Николь по дороге в деревню, прислушиваясь к хрусту снега под копытами лошади. Группа всадников не могла не обратить на себя внимания, независимо от того, кто они – «круглоголовые» или роялисты. И если люди Майкла начнут из мести грабить дома ее знакомых, то это может кончиться плачевно и для них, и для нее. А то, что ее дом останется цел и невредим, докажет слова Эммет о том, что ее будут считать сочувствующей «круглоголовым», и обвинения будут еще ужаснее, если пойдут слухи о том, что она спит с предводителем этих людей. Все больше волнуясь, Николь, между тем, медленно приближалась к дому священника.

К ее большому удивлению, мистера Холлина дома не оказалось, хотя входная дверь была открыта, а в камине ярко горел огонь.

– Здравствуйте, – позвала Николь хозяина дома, – вы здесь, ваша светлость? Это Арабелла Аттвуд.

Ответа не последовало, и, секунду поколебавшись, Николь решила поискать его в церкви. Оставив лошадь привязанной у крыльца, она прошла небольшое расстояние до церкви Святого Николая пешком, удивляясь, что священник вышел из дома в такой холод.

Перед ее взором расстилался оксфордширский пейзаж: рассыпанные тут и там постройки отбрасывали тени на девственную белизну снега, покрытые инеем темные деревья невозмутимо тянули ветви навстречу бледному солнцу. Маленькие ручейки и водоемы замерзли и были неподвижны, они походили на серебряные нити, вспыхивающие радугой в тех местах, где солнечный свет касался их. Вдалеке виднелась Темза, как всегда незамерзшая, темная и блестящая, как спина тюленя. Оглядываясь по сторонам, Николь с новой силой поразилась красоте природы, красоте этого простого сельского пейзажа, такого прекрасного в любое время года. Воздух, холодный и чистый, пьянил ее, словно вино, сама атмосфера зимнего утра казалась горькой и бодрящей, будоражущей кровь. Прищурившись, глядя на весь этот зимний пейзаж и почти ощущая на губах его вкус, Николь зашла в церковь.

После яркого дневного света в церкви было сумрачно и темно. На пороге она споткнулась и чуть не упала, и этот звук привлек внимание двух людей, стоящих на коленях перед алтарем. Одного из них она узнала, хотя почти ничего не видела: это был мистер Холлин, но второго, одетого в широкий плащ с капюшоном, Николь не знала. Когда она вошла, они оба повернули головы, и после недолгого колебания священник поднялся на ноги и обратился к ней со словами:

– О, Арабелла, дорогая, я очень рад, что вам пришло в голову искать меня здесь.

– Я зашла к вам домой, но там никого не оказалось, – она подумала было о том, что это объяснение вполне логично, но вслух ничего не сказала, так как вдруг застыла, внимательно вглядываясь в незнакомца.

– Я вижу, вы узнали нашего посетителя, – пробормотал мистер Холлин.

– Нет, не узнала.

– Как бы то ни было, он будет очень рад поговорить с вами, – продолжал священник, двигаясь в сторону Николь по проходу.

Незнакомец тоже поднялся.

– Добрый день, госпожа, – сказал он тихо.

От звука его голоса по спине Николь побежали мурашки, как бы ни была она рада его услышать. Потому что тот, кому этот голос принадлежал, был достаточно умен и хитер для того, чтобы разгадать, чем она занимается в спальне по ночам. Она решила не притворяться, что очень рада его видеть.

– Лорд Джоселин жив? – спросила она. – Ради Бога, ответь мне!

– Жив и здоров, миледи, – ответил Карадок, откидывая капюшон. – Сегодня утром я простился с ним в Оксфорде.

– Слава Богу! Я так боялась за него.

Слуга одарил ее одним из своих странных, ничего не выражающих взглядов.

– Для вас это тоже были не лучшие времена, вам тоже довелось многое пережить.

Николь отвела взгляд.

– Почему вы не написали мне раньше? – спросила она, изо всех сил стараясь скрыть свои чувства. – Хотя бы один из вас мог написать?

– Сражение при Эджгилле все так перепутало, – он говорил почти шутливым тоном, – а потом, когда мы проиграли сражение в Тэрнхэм-Грин, до нас дошли слухи, что Грейз Корт занят врагами.

– Но как вы об этом узнали?

– Вокруг полно шпионов, и они неплохо работают, госпожа. Если одна сторона не будет точно знать, что делает другая, то считайте, что война уже проиграна ею.

У Николь оборвалось сердце:

– И если я правильно поняла, лорд Джоселин избрал для тебя роль такого шпиона?

Опять вспышка его холодных глаз:

– Да, он был так добр, что предложил мои услуги принцу Руперту.

– Что ты должен сделать на самом деле?

– Мне приказано доставить вас, вашу дочь и служанку в Оксфорд, где вы встретитесь со своим мужем.

– И как ты собираешься это выполнить?

– Я ненадолго загляну в Грейз Корт в таком обличье, которое, надеюсь, не вызовет никаких подозрений. А потом, исходя из обстоятельств, разработаю план.

Ей хотелось его задушить, настолько уверенность этого человека бесила ее. И все же его способность оставаться невозмутимым, придумывать хитроумные планы и выполнять их с невероятной легкостью были достойны восхищения. Николь прилагала все усилия, чтобы ее голос оставался спокойным:

– Прежде чем выполнить задание, ты вернешься в Оксфорд?

– Нет, это слишком опасно. Я останусь в доме священника.

– Очень хорошо. Что ж, буду ждать твоего появления.

И только когда Николь возвратилась домой, до нее дошла вся важность происшедшего. Если Карадок будет крутиться неподалеку, ей просто невозможно будет продолжать свои отношения с Майклом, и ее любовник по вполне понятным причинам захочет узнать, почему она к нему охладела. Если она скажет ему правду, то слугу Джоселина можно будет считать мертвым, а она больше никогда не увидит своего мужа.

– Ну почему я не могу просто вернуться домой и покончить со всей этой путаницей? – вслух произнесла Николь и вдруг подумала о том, что те чувства, которые она испытывает сейчас, не идут ни в какое сравнение с повседневными чувствами ее прошлой жизни.

Ей пришла в голову странная мысль: ей показалось, что уйти отсюда сейчас – значит пропустить самый интересный момент захватывающего исторического сериала, и она улыбнулась, понимая, что ситуация – даже для телевизионного фильма – оказалась невероятно глупой.

* * *

Прошло несколько дней, от Карадока не было никаких вестей, и Николь все больше и больше нервничала.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Майкл и, прищурившись, посмотрел на нее.

– С чего ты взял?

– Когда мы прошлой ночью занимались любовью, у меня было такое чувство, что ты думала о чем-то совершенно постороннем.

Николь решила воспользоваться ситуацией:

– Я ужасно боюсь, что могут пойти разговоры. Если кто-нибудь узнает, что мы с тобой – любовники, это может быть очень опасно и для тебя, и для меня.

Он тоже был не настроен шутить по этому поводу:

– Да, это просто невероятно, что мы с тобой здесь встретились. Грейз Корт был выбран в качестве нашего гарнизона только потому, что нам было известно, что здесь нет никого, кроме нескольких слуг. А теперь я думаю, что ты права. Я начал замечать, что кое-кто из моих людей бросает на меня недвусмысленные взгляды.

– А для тебя важно, что они могут про тебя подумать?

– Моя личная жизнь не должна нарушать воинскую дисциплину.

– Тогда, может быть, нам следует лучше прекратить наши отношения?

Майкл посмотрел на нее очень серьезно:

– Так вот как ты к этому относишься, Арабелла? Как к простой интрижке? Ты, кажется, совсем забыла, что когда-то мы были помолвлены и у нас есть общий ребенок? Мне кажется, поэтому наши отношения сильно отличаются от простого флирта.

Николь почувствовала угрызения совести. Этот человек был действительно влюблен в Арабеллу, вернее – в ту женщину, которую принимал за нее.

– Не забывай, что я замужем, – неуверенно произнесла она.

Его глаза сверкнули стальным блеском:

– Что ты хочешь этим сказать? Что тебя интересует лорд Джоселин? Как же так? Ведь совершенно ясно, что ваш брак был заключен только потому, что в тот момент это было необходимо. И я думаю, что любишь ты меня, Арабелла.

Николь просто не знала, что ему ответить. Как она может объяснить человеку с таким честным взглядом на жизнь, что она получает удовольствие от секса с ним, но любовь здесь не причем? Она с новой силой почувствовала себя виноватой и впервые в жизни испугалась того, что натворила.

– Конечно, я люблю тебя, Майкл, – она была слишком напугана, чтобы сказать правду, – но дело в том, что я слишком многим обязана Джоселину Аттвуду. Сначала он спас меня, а потом женился на мне. И теперь у меня такое чувство, что я его предаю. Ты понимаешь меня?

Майкл вздохнул, он был теперь мрачнее тучи:

– Я не могу судить, что ты делаешь правильно, а что – нет. Единственное, что я понимаю, это то, что наши интимные отношения должны прекратиться.

Николь кивнула:

– Это самое лучшее и разумное, что мы можем сделать. Пока еще не стало слишком поздно.

– Ну что ж, но я буду отстаивать право видеть дочку.

«Прозвучало прямо как при разводе», – подумала Николь.

– Ты живешь с ней в одном доме. Конечно, ты можешь ее видеть.

Он поднялся и посмотрел на нее сверху вниз:

– Для меня не будет сюрпризом, если однажды ночью ты исчезнешь, Арабелла. Я думал, что мое присутствие помешает тебе отправиться на поиски мужа. Теперь я в этом не уверен. Мне кажется, что ты совершенно изменилась, ты сейчас можешь отдаться мне телом, оставив при себе свою душу. Та девушка, которую я знал раньше, была на такое не способна. И еще. Если бы такое было действительно возможно, я бы поверил в ту твою фантастическую историю, что, родив Миранду, ты стала кем-то другим.

Николь улыбнулась ему с грустью:

– Для нас обоих было бы лучше, если бы ты поверил в нее.

Он посмотрел на нее довольно хмуро, но ничего не сказал, а через несколько секунд вышел, заставив задрожать пламя свечей и оставив Николь, молча стоявшую посреди комнаты. Николь не двигалась, решив, что если она будет стоять спокойно, то странное чувство боли и страха покинет ее. Но вскоре она поняла, что не сможет справиться с ним. Для нее настал момент истины. Если она хочет разобраться в себе, ей нужно пройти через это. Как последняя вспышка перед глазами умирающего, перед ней промелькнул длинный список имен из ее «коллекции», и она тут же попыталась оправдать себя, подбирая такие слова, как «попробовать» или «выбрать подходящего мужчину».

– В любом случае, я собиралась покончить со всем этим, – проговорила она, обращаясь к самой себе, – для меня все стало по-другому, когда я влюбилась в Луиса.

И вдруг она поняла, что не может вспомнить его лица, да и другие, более знакомые лица, никак не хотели всплывать в ее голове на экране памяти.

– Что со мной происходит? – жалобно прошептала Николь, – Что, черт возьми, все это значит?

Но в глубине души она понимала, что с ней происходит. Эта правда была такой ошеломляющей, что она боялась признаться в этом даже самой себе. Дело в том, что прошлое, вернее настоящее, в котором она сейчас жила, стало для нее намного важнее ее реальной прошлой жизни. Эта жизнь со всеми ее опасностями и трудностями казалась ей более интересной, чем та, которой она жила раньше. И был еще один факт, который она не могла не признать. В самой глубине своего сознания Николь понимала, что все, чем она занималась раньше, было не просто некрасиво, но и честно, говоря, не разумно. Но что было, то было, с этим ничего нельзя поделать. Теперь события развивались так, что ей предоставлялся случай начать все сначала. В ее сознании вдруг возник совершенно неожиданный вопрос: захочется ли ей вернуться в двадцатый век, предоставь ей кто-нибудь сейчас такую возможность? Конечно, ее ответ будет «да», хотя она была абсолютно уверена, что будет страшно скучать по тем, кого встретила здесь, в семнадцатом столетии, даже по сэру Дензилу Локсли. Ей будет не хватать их всех так же, как совсем недавно не хватало Луиса Дейвина.

* * *

Слова Майкла оказались чуть ли не пророческими, потому что Карадок появился на следующее утро. Увидев его из окна второго этажа, Николь сначала не узнала его, но, когда длинная мускулистая фигура поднялась с сиденья повозки, у нее не осталось никаких сомнений в том, что это именно тот человек, которого она, несмотря на все свое к нему отвращение, ждала с таким нетерпением. Длинные рыжеватые волосы были теперь покрашены в черный цвет, даже цвет лица стал другим, более румяным. На Карадоке был длинный кожаный фартук кузнеца, а «инструменты» лежали в повозке. Николь вдруг пришло в голову, что появление кузнеца было вполне естественным, ведь лошадей не подковывали уже несколько дней, так что в появлении повозки не было ничего подозрительного и удивительного. «Боже мой! – подумала она, покачав головой. – Теперь я понимаю, почему Джоселин поручает ему такие невероятные задания».

Тут она снова подумала о том, что с черными волосами Карадок еще более похож на своего хозяина, и ей пришла в голову мысль, что он, быть может, все-таки является каким-нибудь внебрачным ребенком благородного рода Аттвудов. Как зачарованная, она смотрела, как Карадок достал свои инструменты и направился прямиком в конюшню, даже не взглянув в сторону Грейз Корт. «Как бы я хотела, чтобы он нравился мне хоть чуть-чуть больше», – подумала Николь, спускаясь вниз.

За последние несколько дней снег подтаял, и задний двор был похож на грязное болото. Повсюду чувствовалось холодное и безрадостное присутствие зимы, и актриса помимо своей воли восхищалась тем, что, несмотря на суровые условия, сэр Уильям Уоллер, представитель Парламента от Андовера, вместо того, чтобы оставить свои войска голодать всю зиму в Чичестере, увел их в начале января и успешно переправил в Лондон. С тех пор о войне не было никаких известий. С началом зимы, казалось, обе стороны затаились, выжидая, от кого последует первый выстрел. Король набирал новых солдат и оставался в Оксфорде, где его окружали преданные союзники. Его жена, королева Генриетта-Мария находилась в Голландии, пытаясь с помощью своих драгоценностей раздобыть для мужа людей и денег.

Немного потеплело, но все равно было очень холодно, и Николь, пока шла до входной двери, вся продрогла и начала дрожать, хотя во всех комнатах и во всех каминах ярко горел огонь. Она остановилась на пороге, кутаясь в меховой плащ, когда в дом зашел Майкл.

– Доброе утро, миледи, – сказал он непринужденно, хотя горе, которое она ему причинила, явно отражалось у него на лице: даже в тусклом свете оно казалось осунувшимся и усталым, в глазах читалась неприкрытая боль.

– Доброе утро, капитан Морельян, – ответила она, всей душой жалея, что доставила ему столько неприятностей.

– Из деревни приехал кузнец, потому что здешний неожиданно заболел. Я пришел спросить, можно ли будет отвести его на кухню, когда он все сделает?

– Конечно.

– Честно говоря, он кажется мне подозрительным, – продолжал Майкл, – я его раньше никогда не видел.

Взгляд, встретившийся с глазами Николь, был довольно выразителен, и она поняла, что он заподозрил Карадока.

– Не волнуйся, – коротко произнесла она и отвернулась.

Майкл кивнул:

– Что ж, хорошо.

– Хорошо ли? – спросила она, снова ловя его взгляд, – Майкл, ты уверен?

– Только ты можешь ответить на этот вопрос, – отрывисто ответил Майкл. – Прощай, Арабелла.

С этими словами он повернулся и направился обратно в конюшни, твердо ступая по покрытым инеем камням двора.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Когда она впервые увидела Грез Корт, он был освещен лунным светом летней ночи. Теперь Николь покидала дом, понимая, что, скорей всего, больше никогда его не увидит. Он был опять погружен во мрак, луна и звезды щедро проливали на него свой холодный свет. Николь оглянулась и бросила на дом прощальный взгляд. Повозка уже въехала в лес, погони за ними не было, топот копыт уже не смог бы достигнуть слуха обитателей дома. На короткое мгновение она подумала о Майкле, который, как она думала, безмятежно спит в своей кровати. Николь вновь почувствовала себя виноватой. «Что-то за последнее время я стала часто себя винить», – подумала она.

Из всех выдумок Карадока эта была, пожалуй, самая оригинальная, потому что две женщины и ребенок ускользнули из Грейз Корт совершенно незаметно. Николь еще утром объявила о своем намерении поехать на обед к мистеру Холлину, потом, когда стемнело, она вернулась и вышла прогуляться в парк перед домом, где Эммет уже гуляла с ребенком, причем обе были одеты очень тепло – на улице стоял мороз. По этой же причине на Николь была огромная охотничья шапка. Погуляв с Мирандой, обе женщины зашли в дом через одну дверь, но тут же вышли через другую, и, прячась в тени полуразрушенных старых башен, направились прямиком в лес. Карадок под видом кузнеца не спеша подковал одну из лошадей миледи, а потом спокойно покинул поместье. Через час все трое встретились в лесу и отправились в путь.

Как ни странно, Николь испытывала невероятное волнение, похожее на пугающий и волнующий восторг, который охватывал ее каждый раз перед выходом на сцену. Перед каждым спектаклем у нее замирало сердце, она почти физически ощущала, как у нее в крови повышается количество адреналина. Сейчас она переживала нечто похожее. Она прислушивалась к пофыркиванию лошадей, боялась, что яркий лунный свет может быть опасен для них, мечтала о том, чтобы скорее добраться до Оксфорда, и с волнением думала, как Джоселин отреагирует на ее появление. Она не была уверена в том, что Карадок мог услышать от солдат о ней и капитане, но если он все же что-то знал, она все равно не может просить его молчать.

Глядя на его огромную фигуру, восседавшую на месте возницы, Николь опять почувствовала неприязнь и в сотый раз удивилась, что же может в этом человеке вызывать в ней такие чувства. Может быть, потому, что она чувствовала себя так неловко, она произнесла его имя, и он, не оборачиваясь, ответил:

– Да?

– Когда мы доберемся до Оксфорда?

– К рассвету, миледи. Я не поехал по главной дороге, а стараюсь придерживаться окольных путей, по которым ездят крестьянские повозки. Чем меньше жилья мы встретим на своем пути, тем лучше.

– Это правда, что король решил укрепиться в городе со своими основными войсками?

– Теперь это кажется совершенно очевидным. Там его поддерживают многие жители, хотя настоящими роялистами являются только студенты и преподаватели университета. Говорят, что многие горожане – сторонники Парламента, так что его величество не может чувствовать себя там до конца спокойным.

– Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь сможет почувствовать себя спокойно.

– Вы что же, сомневаетесь в его окончательной победе?

– Да, – ответила Николь, но тут же пожалела о своей откровенности.

Если Карадок хотя бы краем уха слышал сплетни о ней, то он, без всяких сомнений, сочтет ее за сторонницу «круглоголовых». Решив, что лучше всего будет, если она не станет больше разговаривать до конца путешествия, Николь переключила свое внимание на Миранду, которая вдруг проснулась. Она взяла девочку из рук Эммет и стала качать ее, пока та снова не уснула.

Скрытая лесными деревьями повозка двигалась на северо-запад и вскоре миновала Хенли, ставший парламентским после сражения в Тэрнхэм-Грин, потом они проехали мимо разбросанных тут и там поселений Юли Хандред. После этого их курс лег почти прямо на север. Далеко в стороне они оставили несколько небольших деревушек, пока, наконец, вдали не показалась река Черуэлл. Вытянув шею, Николь смогла разглядеть ее гладь в первых проблесках розового утра, и вдруг сердце у нее замерло. Потому что там она увидела башню Магдалин-колледж, возвышающуюся на фоне светлеющего неба.

– Смотри-ка, она как стояла, так и стоит, – пробормотала она.

– Вы что, бывали здесь раньше, миледи? – спросил Карадок, расслышавший ее слова.

– Очень давно, – ответила Николь, не обращая внимания на удивленный взгляд Эммет.

Мост, по которому она тогда гнала машину с сидящими в ней еще тремя актерами, направляясь к зданию городского театра, отсутствовал. На его месте возвышалось величественное средневековое сооружение с арками, по которому повозка прогрохотала, направляясь к городу. И только теперь Николь в первый раз поняла, что Оксфорд обнесен высокой городской стеной, что Магдалин-колледж расположен за ней, а они сами приближаются к огромным городским воротам, возле которых расположена охрана.

– Это Восточные ворота, – объявил Карадок, останавливая повозку.

– А нас впустят?

– Конечно. У меня есть пропуск, подписанный самим принцем Рупертом. Лорд Джоселин дал мне его перед отъездом.

Николь ничего не ответила: она была слишком поглощена зрелищем, открывшимся перед ней, когда тяжелые деревянные ворота медленно растворились. Она сразу начала сравнивать тот Оксфорд, который она знала, с тем, который предстал перед ней сейчас.

Они оказались на главной улице города, которая по длине и очертаниям сильно напоминала Хай Стрит – Николь часто гуляла по ней, будучи здесь на гастролях. Однако Сент Эдмунд-Холла не было, а на его месте возвышался какой-то храм, Куинз-колледж – справа, Юниверсити-колледж – слева, – оба были на месте, хотя узнать их было довольно трудно. Посмотрев на то место, где должен был быть Олл Соулз-колледж, Николь увидела какое-то строение, но без готических украшений Хоксмура оно мало походило на себя. Церковь святой Девы Марии с ее огромной башней, напротив, была совсем такой же, какой ее знала Николь. Повозка прогрохотала мимо Бреизноуза и остановилась на месте, где сходились четыре широкие улицы.

– Это главный перекресток? – спросила Николь.

– Да, – ответил Карадок и повернул повозку направо на улицу, которая, как думала Николь, называлась Корн-Маркет, хотя она показалась ей немного шире, чем она ее помнила.

– Куда мы теперь едем?

– Сейчас минуем Корн-Маркет, потом церковь Святого Михаила и выедем через Северные ворота.

– Выедем из города?

Кажется, впервые за всю поездку Карадок обернулся и посмотрел на нее.

– Лорд Джоселин расположился в доме за пределами города. Он посчитал, что вы захотите жить подальше от людского шума и толпы.

– Как это мило и разумно с его стороны. А где находится дом?

– Возле церкви Святого Илии, недалеко от Сент Джонс-колледжа. В отличие от города, население которого растет с каждым днем за счет притока новых людей, там очень свежий воздух.

– Я и не представляла себе, как мал Оксфорд внутри этих стен.

Карадок еще раз взглянул на нее:

– Мне показалось, вы сказали, что бывали здесь раньше.

– Да, но с тех пор он сильно изменился, – ответила Николь, давая своим тоном понять, что не собирается продолжать беседу.

Только когда они поравнялись с Корн-Маркет – стоящим посреди улицы длинным низким строением, открытым по бокам, но придавленным крышей, опирающейся на деревянные колонны, – стали заметны признаки жизни в этом городе. Несмотря на ранний час, мимо них проехала, гулко цокая копытами по мостовой, группа всадников, явно только что въехавших в город. Они разделились на две группы, чтобы обогнуть низкую базарную постройку, и Карадоку пришлось остановить телегу у обочины, чтобы пропустить их. Николь разглядывала их во все глаза – это были первые солдаты, которых она видела с тех пор, как король поднял знамя и объявил войну.

– Очень красиво, – одобрительно проговорила Эммет.

Карадок усмехнулся, и его лицо совершенно преобразилось:

– Их полно в городе, они только и делают, что пьют, дерутся да портят девушек. Так что будь осторожна, моя милая.

– Тебе незачем мне указывать, как себя вести, – сдержанно ответила Эммет. – Я сама прекрасно разберусь, что к чему.

Карадок рассмеялся, и Николь очень удивилась, поняв, что он обыкновенный человек, просто ее он почему-то не любит.

– А вдруг тебе попадется особенно бойкий петушок?

– Не груби! – воскликнула Эммет, а Николь оставалось только гадать о смысле произнесенных им слов.

Повозка поравнялась с Иезус-колледжем – единственным колледжем в Оксфорде, который был построен при Елизавете, его кирпичный фасад выглядел красивым и новым. И тут перед ними выросла башня церкви Святого Михаила. Несмотря на ее головокружительную высоту, Николь поднималась на самый верх, когда была здесь в двадцатом веке. Теперь же она смотрела на нее совсем другими глазами, понимая, что башня служит прикрытием с северной стороны города. Теперь она поняла значение ее полного названия, которое несколько раз слышала: «Церковь Святого Михаила у Северных ворот». Между тем повозка подъехала к большим деревянным воротам и, после того как Карадок показал пропуск, подписанный Рупертом, покинула стены города.

Впереди, чуть правее возвышался Беильел-Колледж, он сильно отличался от того колледжа, который знала Николь. В ее веке от викторианской архитектуры в облике этой постройки, которая была заложена как первое здание университета еще в 1282 году, не осталось почти ничего. Теперь же она увидела две высоченные башни и квадратный монастырский двор. Инстинктивно Николь повернула голову налево, где должны были находиться театр «Аполон» и Оксфордский драматический театр, но, конечно, их там не было. Прямо перед ними посреди улицы стояла церковь Святой Магдалины, а слева от нее – ряд домов. Напротив них, рядом с любимым колледжем его преосвященства архиепископа – Сент Джонс-колледжем – возвышался дом, почти такой же красивый, как и сам колледж.

– Вот он, – коротко бросил Карадок, – тот самый дом, где расположился лорд Джоселин.

– Эти хоромы сгодились бы и для самого короля, – проговорила Эммет, расширив глаза.

– Ты почти угадала. Этот дом принадлежит кому-то очень важному.

Повозка заехала в ворота и по извилистой дорожке подкатила к ступенькам, ведущим к парадной двери. Николь не проронила ни слова, слыша только тяжелый стук своего сердца. Хотя она и уверяла себя в том, что она современная женщина из двадцатого века и может выпутаться из любой ситуации, сейчас она думала лишь о том, стало ли Джоселину каким-то образом что-то известно о ее отношениях с Майклом. В тот момент, когда повозка остановилась, и Карадок помог ей выйти из нее, прежде чем вытащить оттуда Эммет, актриса почувствовала, что дрожит. Потом вдруг неожиданно к ней пришло спасение. От сонного слуги, который провожал ее в дом, Николь узнала, что лорд Джоселин уехал вместе с принцем Рупертом и вернется только вечером.

– В таком случае, я хочу что-нибудь перекусить, а потом немного отдохнуть, – сказала она, почувствовав облегчение от того, что все самое страшное откладывается до вечера.

– Конечно, миледи, – ответил слуга и пригласил уставшую грязную компанию пройти в переднюю.

Николь, однако, зашла не сразу, она помедлила на пороге, внимательно осматривая дом, в котором ей теперь предстояло жить.

Дом, который Джоселину Аттвуду удалось каким-то образом заполучить под жилье, был поистине великолепен. Он был построен в классическом стиле, и огромное количество освещенных солнечным светом окон делали его величественным и просторным. Пол в прихожей, в которую выходили двери почти всех основных комнат, был выложен черным и белым мрамором, богато отделанный потолок имел форму креста, а перед каждой дверью стояло по две ионических колонны с треугольными фронтонами. В архитектуре Николь никогда не была сильна, так что все, что она могла установить из своих наблюдений, что дом построен в течение последних пятидесяти лет.

Прихожая, в которую она вошла и села на один из стульев с высокой спинкой, стоящий перед камином, была тоже очень красивой. Одну стену полностью занимал огромный ковер, изображающий мифологическую сцену с Венерой и Вулканом, в нем преобладали яркие красный, зеленый и синий цвета; на другой висел ковер с изображением сцены охоты. Огонь горел в камине, выполненном в геральдическом стиле. Цвет пламени, а также красные оттенки, преобладающие в гобелене и картинах, прекрасно гармонировали с турецким ковром и тяжелыми занавесками на окнах.

– Ну, что скажете? – спросила Эммет, внимательно наблюдавшая за хозяйкой.

– Просто потрясающе. Интересно, кому это все принадлежит?

– Вы сможете это узнать, когда вернется хозяин.

– Странно, что ты называешь лорда Джоселина хозяином, хотя сама еще ни разу не видела его.

– Теперь, когда вы расстались с Майклом, я знаю, что хозяин – он.

Николь наклонилась и взяла Эммет за руки:

– Я прекрасно понимаю, что ты знаешь о наших отношениях с Майклом, поэтому мне нет смысла говорить тебе об этом. Единственное, о чем я хочу тебя попросить, – ничего не говори моему мужу.

Служанка посмотрела ей прямо в глаза:

– Зачем вы это сделали?

– Я думаю, в этом была физическая потребность, – честно ответила Николь.

Эммет ничего не ответила, но посмотрела на нее своим внимательным «птичьим» взглядом так пристально, что Николь не выдержала и отвернулась, уставившись на пламя. К счастью, в этот момент открылась дверь, двое слуг внесли подносы с едой и поставили их на стол, чем сделали дальнейшее обсуждение аморального поведения Николь невозможным. Несмотря на голод, Николь обратила внимание, что на столе появились блюда, неподходящие для еды в это время суток: целая гора устриц и анчоусов, а также пиво и вино. Понимая, что ее желудок не сможет воспринять такую пищу, Николь попросила принести ей кусок хлеба с джемом, чем сознательно придала себе репутацию привередливой особы. Эммет, однако, от души поблагодарив, с удовольствием налегла на еду и налила себе огромный бокал пива. Ребенку Николь тоже не рискнула дать тяжелой пищи, и Миранда с удовольствием съела хлеба с вареньем, которое намазывала ей «мать».

– А теперь я собираюсь лечь, – сказала Николь, возвращая ребенка Эммет. – Разбуди меня, если вернется муж.

– Конечно, разбужу, и ничего ему не скажу. Да будет вам известно, я прекрасно понимаю разницу между физической потребностью и любовью, – сказала Эммет, вытирая рот ладонью.

– Но как ты можешь это понимать? – пораженная, спросила Николь. – Ты, простая деревенская девчонка?

– Такая же, как и вы, если уж на то пошло.

– Не груби, – оборвала ее Николь, – ты не знаешь и не догадываешься, кто я такая.

– Во всяком случае, вы совсем не та девочка, с которой я вместе выросла! – сердито произнесла Эммет и вся красная выбежала из комнаты.

Вздохнув, Николь подвинула стул поближе к огню и собралась подремать. Но стоило ей закрыть глаза, как раздался бесцеремонный стук в дверь, которая тут же начала открываться. Оглянувшись, Николь увидела, что в комнату вошла служанка.

– Извините, что тревожу вас, миледи, – сказала она. – Но прибыл лорд Георг Горинг и желает вас видеть. Он говорит, что опередил лорда Джоселина, и у него есть сообщение от вашего мужа.

– Попросите лорда Георга подождать и дайте ему что-нибудь выпить. Мне нужно переодеться. Да, а позже я хотела бы принять ванну.

– Хорошо, миледи, – с виноватым видом произнесла служанка.

Николь послала за Эммет и попросила ее помочь надеть какое-нибудь повседневное платье, которое они привезли с собой. Пока служанка одевала ее, возясь со множеством пышных кружев, Николь постаралась вспомнить все, что рассказывал мистер Холлин о Георге Горинге. По словам священника, господин, ожидающий ее внизу, женился когда-то на богатой ирландской наследнице только из-за ее денег и с легкостью сделал великолепную военную карьеру. Его тесть, не задумываясь, купил в качестве свадебного подарка пехотный полк в датской армии для своего зятя, который, казалось, был создан для того, чтобы вершить великие дела. Потом, к сожалению, лорд Горинг был тяжело ранен в сражении под Бреда, и его карьера военного резко оборвалась. Переживающему свою неудачу Горингу пришлось вернуться в Англию. Будучи почти ни на что не годным инвалидом, он неожиданно достиг успеха в политике, став сначала губернатором, а потом и членом Парламента от Портсмута. Он был одним из заговорщиков, вынашивающих план захвата порта, благодаря посылке туда французских войск, с целью поддержать короля, но портсмутский план провалился, и Горинг начал разрабатывать новый.

К тому времени командующие армией поменялись: ими стали граф Нортумберленд и граф Ньюкасл. Идея заключалась в том, чтобы организовать в Лондоне милицию, которая приструнила бы Парламент. Но в последний момент лорд Георг рассказал обо всем Джону Пиму – главе Палаты Общин. Заговор провалился.

– И парламентарии снова избрали его губернатором Портсмута, – рассказывал священник Николь, – а потом, когда король объявил войну, он снова надел мундир и призвал горожан сражаться за короля. Мне кажется, он самый настоящий двуличный негодяй.

Николь спустилась по лестнице, слегка взволнованная тем, что ей предстоит встреча с персонажем, сошедшим прямо со страниц истории. «Если не считать мимолетной встречи с королем, Рупертом и другими знатными королевскими отпрысками, это первая настоящая беседа с историческим персонажем с тех пор, как я превратилась в Арабеллу», – думала Николь.

Лорд Георг Горинг поднялся ей навстречу, как только она вошла, и актриса невольно улыбнулась, пораженная тем, как сильно ототличается от человека, которого она себе представляла. Она думала, что встретит темноволосого мрачного демона с непроницаемым лицом, но у этого парня был открытый простудушный вид, его широко посаженные глаза были большими и ясными. Глаза рассматривали ее оценивающе, а их хозяин склонился в поклоне, насколько больная нога позволяла ему это сделать.

– Леди Аттвуд? – и после кивка Николь продолжал: – Боже мой, да мой друг Джос просто счастливчик! До меня доходили слухи, что он женился на красавице, но я не привык доверять сплетням, пока сам не уверюсь в их правоте. Скажите, дорогая, а вы прислушиваетесь к слухам и сплетням?

Он явно ее поддразнивал, и Николь ответила:

– Конечно. Так узнаешь много интересного.

– Тогда вы наверняка слышали, что я пьяница и распутник, но уверяю вас, что это только с виду.

Ситуация была столь забавной – разговаривать с человеком, имя которого было ей известно по учебникам, – что Николь снова невольно улыбнулась.

– Я вижу, что нравлюсь вам, – нагло заявил лорд Георг и подмигнул. – Что ж, тогда я хочу выпить за ваше здоровье, – он поднял бокал с вином. – Вы не хотите ко мне присоединиться?

Николь кивнула, наполняя его бокал до краев и наливая себе.

– За самую прекрасную женщину в Оксфорде, чье присутствие среди нас, без сомнения, поднимает настроение всем, кто будет иметь счастье ее лицезреть, – он осушил бокал и снова откровенно посмотрел на нее. – Скажите, леди Аттвуд, вы настолько же целомудренны, насколько красивы?

Будь она в прошлой жизни, Николь ответила бы ему изысканной колкостью, но этому самоуверенному, длинноволосому, одетому в кружева кавалеру ей было как-то неудобно грубить.

– А вы? – спросила она в ответ.

Лорд Георг расхохотался и хлопнул себя по бедру:

– Боже мой, да вы просто очаровательная распутница. Дорого бы я дал за то, чтобы провести с вами сладостную ночку!

– Может, прямо сейчас? – ответила Николь, все еще улыбаясь. – Ах, да, извините, ведь сейчас светит солнце, а днем, как я понимаю, вы ни на что не способны.

Георг рассмеялся еще громче и осушил еще один бокал:

– Вы еще и остроумны! Клянусь всеми святыми, вы женщина, с которой нельзя не считаться.

– Мне сказали, что у вас есть для меня сообщение, – строго сказала Николь, с интонацией, которой никогда раньше за собой не замечала.

– Да, конечно. Человек Джоса, Карадок догнал нас на дороге и сообщил о вашем прибытии. Его светлость послал меня к вам, чтобы сообщить, что он вернется сегодня вечером и присоединится к вам во время праздника.

– Какого праздника?

– Главный церемониймейстер подготовил карнавал в честь того, что вскоре возобновятся военные действия.

Николь уставилась на него в изумлении, она когда-то слышала, что при дворе есть такая должность, но даже представить себе не могла, что церемониймейстер появится в городе, который фактически превращен в военный гарнизон.

– Вы выглядите удивленной, – произнес Горинг, без труда поняв, что выражало ее лицо. – Король почти сразу, как появился здесь, назначил церемониймейстера, и теперь этот человек просто незаменим.

– Но зачем нужно его держать? Чтобы повышать моральный дух?

– Чтобы показать, что придворная жизнь не стоит на месте, – серьезно ответил лорд Георг. – Тут в Оксфорде у нас есть почти все развлечения: пьесы, концерты, показ мод. Надо сказать, что всего этого вполне достаточно для светского образа жизни.

– Но это же просто возмутительно! Я думала, король перебрался сюда, чтобы вести войну.

Горинг взмахнул кружевным платочком:

– Конечно. Но нельзя же заниматься только войной. Что тогда скажут дамы?

– А что, здесь много дам?

– Конечно: жены, любовницы, женщины, сопровождающие армию. Их здесь просто море. Вы не останетесь без компании, дорогая.

– Это очень приятно, – сказала Николь, – ничего подобного я просто не ожидала.

– Подождите до вечера, – ответил Георг, – клянусь, вы будете удивлены еще больше.

– А где будет праздник?

– В церкви Христа, там сейчас находится резиденция его величества. Так что не обедайте сегодня очень плотно, потому что ужин будет просто грандиозным. Вы будете представлены королю в восемь вечера, – он слегка наклонился, и в его глазах заплясали веселые искорки. – Если у вас в голове уже зреет проблема, что надеть на бал, разрешите облегчить вашу задачу. Владелец этого дома – священник, когда уезжал, взял с собой только то, что смогло уместиться в его экипаже, то же сделала и его жена.

– А кто он?

– Член Городского Совета Ричард Френч, удачливый купец, но яростный сторонник парламентариев. Он сбежал отсюда в самом начале войны, когда по городу пошли слухи, что король собирается обосноваться здесь.

– И Джоселин присвоил все его хозяйство?

– Конечно, – лорд Георг поднялся на ноги, – в городе полно чужаков, они размещены по частным квартирам, в помещениях колледжей, в тавернах и гостиницах, и число их прибавляется с каждым днем. Позвольте вас заверить, что далеко не все приезжие живут в таких прекрасных условиях, как вы, миледи. И благодарить вам за это надо Джоса. Он примчался сюда, как ураган, и заявил свои права на этот дом, когда никто еще даже не успел сообразить, что к чему.

Николь улыбнулась:

– Могу себе это вообразить.

Горинг усмехнулся, его огромные глаза озорно блеснули:

– Дружище Джос очень хороший парень, несмотря на то, что я с удовольствием занял бы его место в постели. Так что сегодня вечером я буду ждать благословения и с его, и с вашей стороны.

Николь сделала реверанс, готовая расхохотаться от нелепости ситуации.

– Значит, до вечера, милорд, – произнесла она и вдруг почувствовала, как ей приятна мысль, что она – жена лорда Джоселина.

* * *

Поближе познакомившись с домом и пристройками, Николь обнаружила, что член Городского Совета Френч и его супруга оставили после себя много нужного и полезного, когда уезжали из Оксфорда. Только почти вся прислуга уехала вместе с домочадцами. Как бы то ни было, среди одежды Николь нашла несколько совершенно потрясающих платьев, и хотя они были великоваты для миниатюрной фигуры Арабеллы, перешить их не составляло особого труда. Среди предоставленных самим себе слуг нашлась швея, и она быстро переделала одно из платьев, пока Николь принимала долгожданную ванну. Вернувшийся после обеда Карадок, между тем, наведался в конюшни и убедился в том, что лучший экипаж члена Городского Совета находится на месте; правда, экипаж едва ли годился для стремительных поездок. Лошади тоже были далеко не молоды, но, как объяснил Николь Карадок, они вполне могли довезти куда надо.

– Значит, Золушка едет на бал!

– Что, миледи?

– Нет, ничего, – ответила она, не горя желанием даже пошутить с ним.

Как всегда, угрюмое молчание слуги ужасно раздражало ее, и Николь, спускаясь вниз к карете, жалела о том, что уехавшие хозяева не оставили своего кучера, и ей приходится довольствоваться Карадоком. Спокойный и невозмутимый, слуга Джоселина сидел на месте кучера, и лишь слегка кивнул ей, когда она поднималась в карету.

Возвращаясь по утреннему пути, они въехали в город через Северные ворота, потом мимо Корн-Маркет доехали до главного перекрестка. Николь смотрела в открытое окно кареты, и ее не покидало чувство, что она в сказочной стране. Она внимательно изучала Оксфорд, существовавший много лет назад. Народ был повсюду: солдаты, входящие и выходящие из таверн, проститутки, стоящие в дверях гостиниц, простые горожане, спешащие по своим делам; все они были освещены светом горящих факелов, прикрепленных металлическими скобами прямо к стенам домов, магазинов и гостиниц.

Из неосвещенных мест доносились крики и шум, явные свидетельства того, что народу на улицах на самом деле еще больше, а из темных аллей слышались звуки драк и потасовок, иногда шепот и смех – верные спутники любовных утех. Завороженная чарующим зрелищем, Николь представила себе картину, которую завтра утром осветит солнце после этих безумств, творящихся ночью на улицах. Даже кровь не вызовет удивления. Она видела двух солдат у пивной, один из которых так сильно ранил другого, что кровь лилась у того потоком из раненой руки. Было невероятным облегчением покинуть эти полные буйства, шума и разврата улицы и оказаться под надежной и спокойной крышей Сент-Олдейт.

Помещение оказалось Таун-Холлом, потом здесь будет находиться Оксфордский музей, в котором когда-то была Николь с туристической группой. Им тогда всем выдали наушники, и она слушала запись, которая рассказывала о прошлом этого города. Теперь же она видела это прошлое своими глазами, она полной грудью вдыхала его волнующий запах и была так близко от одного из придворных короля, что могла бы дотронуться до него рукой. Впервые с тех пор, как начали происходить события на вечеринке у Луиса Дейвина, Николь чувствовала, что ей повезло.

Огромные деревянные ворота церкви Христа быстро открылись, и карета въехала во внутренний двор. Николь не смогла узнать постройки, потому что красивой резной башни Кристофера Рена Тома не было. Вместо нее возвышалось типичное для архитектуры Тюдоров сооружение с башенками на каждой стороне ворот, через которые и проехал экипаж. Он повернул налево и остановился перед воротами, которые Николь никогда не видела, несмотря на то, что бывала здесь довольно часто во время учебы в той далекой прошлой жизни. Оттуда доносились звуки музыки, голоса, смех, звон стаканов. В церкви Христа шел праздник, король принимал гостей.

Неожиданно узкая лестница вела наверх, она наверняка не смогла бы уместить всех людей, которые собрались наверху; Николь уже чувствовала сладко-горький запах духов и немытых тел и слышала движение множества пар в бальных одеяниях. Вдруг, озабоченная тем, как она выглядит, актриса дотронулась до светлых волос Арабеллы, откинула их со лба и взбила полукруг вьющихся локонов по обеим сторонам лица. Потом она дошла до вершины лестницы, и, забыв обо всем, шагнула в большой зал церкви Христа, в зал, который в данный момент являлся главным залом королевской резиденции.

Там горело множество свечей, их свет терялся в высоте резного потолка, бросая искры на бокалы и тарелки и на все остальные предметы королевской роскоши, которые делали пребывание короля вдали от Лондона настолько приятным и удобным, насколько это было возможно. На специальном помосте помещалась группа музыкантов, зал был наполнен звуками скрипок, флейт и волынок, и над всем этим поднимался красивый и высокий голос труб. Эффект был просто потрясающий, отраженное несколько раз пламя от двух горящих каминов придавало всей атмосфере еще более захватывающий вид. И посреди всего этого великолепия небольшого роста, худощавый и слегка осунувшийся, с длинными волосами, в которых мелькала первая седина, стоял Стюарт – монарх, из-за которого и началась вся эта война. Открыв от изумления рот, Николь присоединилась к шеренге людей, ждавших своей очереди, чтобы поприветствовать короля.

Она совершенно не ожидала, что в этом человеке окажется столько обаяния и врожденного шарма, которые составляли большую часть его натуры. Отвесив ему реверанс и поцеловав руку, как это делали другие, Николь, не отрываясь, смотрела в это удивительное лицо с огромными, слегка навыкате черными глазами.

– Леди Аттвуд, – проговорил стоящий рядом с королем высокий слуга, присутствие которого отнюдь не делало его величество меньше ростом.

– Добро пожаловать в Оксфорд, – раздался голос из прошлого, голос из истории, который никогда никто из тех, кто будет жить в двадцатом столетии, не сможет услышать.

Николь чувствовала, что комната поплыла у нее перед глазами, до нее дошла вся важность того, что сейчас произошло.

– Благодарю вас, сэр, – еле слышно произнесла она и отошла от него неуклюже, как старуха, не способная на что-то большее.

Все вокруг нее вдруг ожило, она стала замечать улыбки на лицах, сверкание драгоценных камней, сияние атласных и шелковых одежд. Глубоко дыша, чтобы успокоиться, Николь оглядывалась вокруг. Даже если именно этой ночью ей будет суждено вернуться домой, она навсегда запомнит этот праздник, все его мелочи и самые незначительные события. И тут она увидела Джоселина.

Он стоял в дверях, смуглый и красивый, тонкие колечки волос падали на белоснежный кружевной воротник его безупречного костюма. В одном ухе он носил жемчужную сережку, которая сейчас вспыхивала почти так же, как его глаза, когда он обводил ими зал. Николь вдруг поняла, что никогда никого еще не была так счастлива видеть. Она больше не думала о том, что он может узнать ее постыдный секрет. Переполнявшие ее эмоции заставили ее подняться на носки, замерев, наблюдать, как этот самый удивительный на свете человек движется по залу.

Было совершенно очевидно, что он ищет ее, но пока не видит. Еще мгновение Николь оставалась на месте, но потом не выдержала и пошла ему навстречу. И когда между ними оставалось несколько групп людей, занятых беседой, их глаза встретились. Первый раз в жизни она не играла хорошо заученную роль, у нее даже кровь застыла в жилах. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло.

«Боже, – подумала она, – что это такое?» Она поймала себя на том, что ее губы улыбаются вопреки ее воле.

– Арабелла! – позвал он и помахал рукой.

Николь поняла, у нее не осталось и тени сомнений.

Она была влюблена в этого человека так, что не могла даже говорить. Чудо наконец-то произошло, и, поняв это, она вдруг осознала, что ее чувства к Луису Дейвину были просто ничтожными и больше смахивали на самовнушение.

– Джоселин, – прошептала она так тихо, что он вряд ли смог услышать ее слова, – что же ты сотворил со мной? Что же ты сделал с женщиной, которая всю жизнь считала себя блистательной Николь Холл?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Они уезжали из церкви Христа, когда небо уже было усыпано мириадами звезд. Пока они находились в зале, наполненном запахом духов и светом свечей, город сковал мороз, да такой сильный, что крыши окрестных молчаливых церквей сверкали, как сахарные домики, а каждая травинка на лужайке перед домом стала похожа на сказочный изумруд. Переполненный город затих, все – и пьяные и трезвые – уже лежали в своих постелях, так что единственным звуком среди этого царства тишины был лишь стук копыт лошадей и железное позвякивание ободка колес кареты, мчавшей их по замерзшим ледяным улицам.

Повинуясь торжественности момента, они молчали, и их сливающееся дыхание и стук двух сердец казались слишком громкими. Николь сидела совсем близко от обнимающего ее Джоселина и слышала, как у него по жилам струится кровь. Ей казалось, что она улавливает саму сущность этого живого организма, она чувствовала запах его кожи, запах его духов, запах его длинных кудрявых волос. Она была заколдована, зачарована чувством, переполнявшим ее, чувством любви, не понимая еще до конца то, как велик и безбрежен тот океан, в который она теперь только начала погружаться. И все же, несмотря на охватившее ее совершенно новое чувство, такое пленительное и такое приятное, в ее мозгу снова и снова наплывала тень вины, вины за то, что она натворила, возобновив свои отношения с Майклом Морельяном.

На какое-то мгновение успокаивающий стук колес и интимная обстановка, царящая в карете, дали повод воспрянуть духом прежней Николь Холл, и она подумала: «Ну и что? Ведь Джоселин даже не спал со мной. Я была совершенно свободна и могла делать то, что мне хотелось».

Но хоть это и было справедливо, она понимала, что правила поведения и те оправдания своих поступков, которые она находила приемлемыми в двадцатом веке, не могли никого удовлетворить в то время, в котором она сейчас находилась. И вздрогнув от накатившего на нее страха, она вдруг поняла, что Николь Холл, блистательная актриса и умная проститутка из двадцатого века, исчезает, и, похоже, бесследно.

– Почему ты дрожишь? – спросил Джоселин так тихо, что она сначала даже не поняла, что он вообще что-то сказал.

– Не знаю. Наверное от холода, – ответила она, подвигаясь к нему еще ближе.

– Залезай ко мне под плащ.

С этими словами он накинул полы плаща ей на плечи; теперь она чувствовала мягкость его бархатного камзола. Вместо ответа Николь поцеловала его в гладкую щеку, радуясь, что он не носит бороды и усов, как это было сейчас очень модно.

– Ты, должно быть, очень устала, – продолжал говорить он все еще очень тихо, – это был для тебя ужасно длинный и утомительный день, да и последние месяцы нельзя назвать для тебя слишком легкими. Хотя Карадок и сказал мне, что банда «круглоголовых» обходилась с тобой довольно вежливо. Ты ему солгала, или это действительно так?

Николь замерла:

– Почему я должна была солгать?

– Ну, вероятно, ты хотела пощадить мои чувства.

Николь сидела молча, соображая, что он имеет в виду. Она понимала, что разговор принимает довольно опасный поворот, и не знала, как его избежать.

– Что ты все-таки имеешь в виду?

Он едва заметно отодвинулся от нее:

– Если бы они хоть чем-то обидели тебя, мне бы не оставалось ничего другого, кроме как собрать отряд и привести его в Грейз Корт, чтобы отомстить за тебя.

– В этом нет нужды, – сказала она, и он снова прижал ее к себе.

Мысли Николь забегали подобно загнанному зайцу. Что же сказал ему Карадок? Упоминал ли он имя предводителя «круглоголовых»? Если нет, то не собирается ли он сделать это в ближайшем будущем? Может, лучше ей самой упомянуть имя Майкла Морельяна, или он уже знает о нем? Сейчас ей казалось: что бы она ни сказала, это только испортит их отношения, и Николь снова задрожала.

– Все еще холодно, дорогая?

Она уже готова была рассказать ему все, отмести все обвинения и вымолить у него прощение. Но ее прежние инстинкты, с которыми не так-то легко было справиться, пересилили, и она просто сказала:

– Нет, я просто очень устала.

– Мы уже почти дома.

– Я сразу отправлюсь в постель.

Она хотела добавить: «С тобой, мой любимый», но промолчала, снова задумавшись над тем, как много ему может быть уже известно.

Карета въехала через Северные ворота, сонные глаза стражника внимательно вгляделись в полумрак кареты, и он усмехнулся, увидев парочку, так близко прижавшуюся друг к другу. Потом, когда они подъезжали к церкви Святого Илии, Николь закрыла глаза, пытаясь уснуть, давая себе время на размышления и не двигаясь до тех пор, пока карета не остановилась.

Потом она услышала, как Джоселин тихо сказал Карадоку:

– Будь другом, открой дверь. Я собираюсь занести леди Аттвуд в дом.

Николь почувствовала, что ее подняли, как ребенка, на руки и понесли в дом. Было совсем не стыдно, но ужасно романтично, хотя она и понимала всю комичность ситуации. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного: когда тебя осторожно несут по лестнице и бережно кладут на кровать. Было такое, что за ней со смехом гонялись по всему дому, ее, как куклу, бросали на кровать, ее толкали и прыгали сверху. Джоселин превзошел все ожидания. Открыв глаза, она, улыбаясь, посмотрела на него.

– Я разбудил тебя? – спросил Джоселин.

– Да, но каким удивительным образом!

Он наклонился над ней:

– Арабелла, когда я последний раз видел тебя…

– Мы не закончили одно важное дело.

– …И я так часто вспоминал об этом, пока был далеко от тебя.

Николь приподнялась ему навстречу:

– Я тоже.

Лицо Джоселина было от нее так близко, что она увидела, как мышцы в уголках его рта напряглись, сложив губы в усмешку:

– Даже когда была с Майклом Морельяном?

– Значит, Карадок все рассказал?

– Да.

– Вот негодяй!

– Зачем ты говоришь про него так? Мой слуга рассказал обо всем, ничего не подозревая. Ты сама выдала себя этими словами, – Джоселин поднялся, став вдруг совершенно бледным и усталым. – Не надо больше ничего говорить мне, Арабелла. Твое лицо красноречивее всяких слов. Уж он, конечно, не упустил своего шанса, не правда ли, маленькая ничтожная сука? – с этими словами он вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Невероятное чувство потери и желание отвоевать такое новое для нее чувство любви так завладели Николь, что она была сейчас готова пойти на смерть ради того, чтобы доказать ему свою любовь.

– Минуточку! – прокричала она ему вслед, выскакивая в коридор. – Подумайте хорошенько, милорд, прежде чем так жестоко осуждать меня. Я самая обыкновенная женщина с потребностями и физическими влечениями почти такими же, как у каждого мужчины. Да, я изменила вам с Майклом Морельяном, но не чувствовала себя предательницей по отношению к вам, потому что мы с вами были мужем и женой только номинально. Но как же глубоко я ошибалась! Я ни на минуту не могу отделаться от чувства вины. А знаете почему?

Джоселин не отвечал, он слегка отступил в темноту коридора, и Николь не могла разглядеть выражение его лица. Она чувствовала, что терять ей нечего, и продолжала говорить, все больше злясь:

– Потому что я полюбила вас, вот почему! Я поняла это, как только увидела вас сегодня вечером. И могу заверить вас, что со мной такое произошло впервые и в этой жизни, и в любой другой. Когда-то я могла переспать с любым мужчиной, лишь бы он мне нравился, теперь же я хочу это делать только с тобой.

– И ты думаешь, что я тебе поверю? – тихо спросил он.

– Поверишь ты в это или нет – неважно, но факт остается фактом: я покинула Майкла и ушла с Карадоком, зная, что он приведет меня к тебе, и ни секунды не сомневалась, правильно ли поступаю. Черт возьми, Джоселин, что ты со мной сделал?

Она заплакала и закрыла лицо руками, впервые за несколько месяцев желая, чтобы этот проклятый сеанс гипноза закончился, и она оказалась в своем собственном столетии.

– Ты хочешь сказать, что больше не любишь Морельяна? – продолжал настаивать Джоселин.

– Я его никогда не любила, – заверила его Николь, – это была совсем другая девушка, безмозглое ветреное создание. Я говорила тебе правду, я совершенно другой человек. И та, кто действительно я, любит только тебя.

– Тогда зачем же ты…

– …Спала с Майклом? Потому что мне это было физически необходимо, – она посмотрела ему в лицо. – И рада, что поступила так, потому что в результате поняла – одних только сексуальных отношений недостаточно, во всяком случае, теперь. Все мое существо стало другим, Джоселин. Постарайся поверить в то, что я тебе сказала.

Когда она говорила, то еще, может быть, до конца не осознавала, что сама верит в каждое сказанное слово. И еще она понимала, что ей теперь нельзя отступать. Что эта загадочная удивительная личность – именно тот человек, которого она искала всю жизнь.

«Хорошенькое же путешествие я должна была совершить, чтобы его найти», – подумала она со свойственным ей цинизмом.

У нее больше не было необходимости продолжать изливать душу. Он вынырнул из темноты как приведение, подошел к ней и поднял так, что ее глаза оказались на уровне его глаз.

– Значит, ты меня действительно любишь? – настойчиво спросил он. – А Майкл Морельян навсегда остался для тебя в прошлом?

– Если я скажу тебе, что он никогда для меня ничего не значил, – серьезно произнесла Николь, – ты вряд ли мне поверишь. Поэтому постарайся поверить в то, что я сейчас тебе скажу. Я влюбилась в тебя по-настоящему, никогда в жизни я ни в кого так не втрескивалась.

Он засмеялся:

– Втрескивалась?

– Ну, влюблялась. Джоселин, тебе не кажется, что мы впустую тратим время, болтая здесь? Ты же сам сказал, что не притронешься ко мне, пока я не влюблюсь в тебя. Ну вот, наконец, это произошло.

– Да, – прошептал он, расстегивая воротничок рубашки, – наконец-то это произошло, любимая.

* * *

Смутно вспоминая – хотя ей вовсе не хотелось этого делать – весь свой предыдущий сексуальный опыт, Николь могла бы с уверенностью заявить, что ничего подобного она никогда не испытывала. И дело было вовсе не в том, что Джоселин был красив и хорошо сложен, и не в том, что он вонзался в нее с неистовой жадностью и невероятной нежностью, ни на секунду не переставая ласкать ее. Просто ей показалось, что два их тела – это две части одного целого, которые не могут быть одно без другого, которые слились воедино и физически, и духовно и никогда уже не смогут существовать друг без друга. Ласки и поцелуи, казалось, длились бесконечно, то наполненные страстью, то таящие в себе лишь тихую нежность. Порой Николь теряла сознание и вряд ли могла бы потом вспомнить, что происходило в такие моменты. В конце концов наступила кульминация, удовлетворение было потрясающим, ничего похожего Николь никогда не испытывала, и, судя по судорожным вздохам и стонам Джоселина, по тому, как он напрягся и расслабился в конце, Николь поняла, что он испытал то же самое.

Когда все закончилось, они долго молча лежали в объятиях друг друга. Казалось, каждый заново переживал все, что произошло между ними.

– Я люблю тебя, – наконец прошептал Джоселин.

– Я тоже тебя люблю.

Он приподнялся и лег рядом с ней, поддерживая голову одной рукой; темный завиток его длинных волос защекотал ей лицо.

– Ты ведь не уйдешь от меня, правда?

– Что за глупости ты говоришь. Почему ты об этом спросил?

– Потому что иногда ты исчезаешь.

– Правда?

– Да. Порою мне кажется, что в один прекрасный момент, особенно если начнется настоящая война, ты просто уйдешь отсюда туда, где тебе будет лучше.

Николь слегка отвернулась, чтобы Джоселин не мог видеть ее лица.

– Мы только начали узнавать друг друга. Зачем говорить о том, что нам придется расстаться?

– Это единственный ответ, который ты можешь мне дать?

– Не зная того, что судьба может выкинуть в следующий момент, боюсь, так оно и есть.

– Тогда мне ничего не остается, – произнес он, снова нежно обнимая ее, – кроме как смириться с этим.

* * *

Война была продолжена в феврале 1643 года, когда принц Руперт покинул Оксфорд и штурмом взял Чиренчестер. Принц последовал дальше на север в сторону Бирмингема, в то время как граф Нортгемптон, бывший предводитель либералов, отправился завоевывать Стаффорд. Лорд Джоселин присоединился к его войску. Вместе с известиями обо всех этих военных действиях пришло сообщение и о том, что королева Генриетта-Мария вернулась, наконец, в Англию, закончив все денежные манипуляции в Голландии. Ее миссия была отчасти успешной, хотя в своем письме Генриетта-Мария сообщила, что голландцы дали ей только половину того, за что она им заплатила. Так или иначе, ее величество получила сто тысяч фунтов стерлингов, две тысячи единиц огнестрельного оружия и солдат, пожелавших принять участие в войне. Однако надежды на то, что она присоединится к королю в Оксфорде, вскоре развеялись. Генриетта-Мария вернулась в Йорк в дом сэра Артура Ингрема.

– Я не могу ее понять, – сказала как-то Николь Эммет. – Ведь они так долго не виделись. Я бы на ее месте сделала все возможное, чтобы только быть рядом с ним.

– Говорят, для нее это очень опасно. А вы эти дни просто не в себе и не можете рассуждать здраво.

Это была истинная правда. Николь была просто без ума от любви к Джоселину, и ее не интересовало больше ничего. Кроме того, это головокружительное и горькое чувство любви (горькое, потому что им опять пришлось разлучиться) омрачалось тем, что к Николь стал возвращаться старый, почти забытый СОН.

На этот раз он начинался в Оксфорде – в том Оксфорде, который она когда-то знала, и она не переставая сравнивала два города. Потом сцена менялась, она оказывалась в больничной палате, где стояла пугающая тишина, нарушаемая лишь звуком постоянно вращающегося вентилятора. В этой тишине на кровати лежало тело, совершенно одинокое, если не считать присматривающей за ним медсестры. Вдруг, или это только снилось Николь, время каким-то непостижимым образом изменилось, и в палату вошел Джоселин. Самое страшное было то, что он двигался как во сне. Он ходил как лунатик или привидение, потому что медсестра ни разу не посмотрела на него и даже не заметила его присутствия. Каким-то непостижимым образом, как это бывает только во сне, Николь знала, что он сейчас тоже спит, что где-то там на поле боя в палатке его тело, как и ее, погружено в сон.

Однажды она проснулась посреди ночи с громким криком, услышав плач Миранды. Не теряя времени, даже не накинув теплую шаль, Николь зажгла свечку и побежала на первый этаж по изящной лестнице красивого дома. Сквозь огромные окна полная мартовская луна отбрасывала на гладкий деревянный пол яркие квадраты света, похожие на замерзшие лужицы молока. Завороженная их красотой, Николь на мгновение забыла про Миранду и, повернувшись, выглянула в окно.

На лужайке перед домом, образовав клин в виде буквы «V» с Луисом Дейвином в его вершине, стояли все те, кто был тогда на вечеринке в Патни. Не веря своим глазам, Николь прильнула к окну, надавив изо всех сил на стекло ладонями, глаза у нее были расширены от ужаса. Никто из этой молчаливой компании не двигался и не произносил ни звука, все неподвижно стояли, глядя прямо перед собой. Потом вдруг они все как один подняли головы и посмотрели на нее. Лица были бледны в свете луны, и лишь глаза, темные и блестящие, пронзительно вглядывались в ее лицо. Резко откинув голову назад, Николь издала крик ужаса, а потом, всхлипывая, опустилась на пол.

Тут послышался звук бегущих ног, и ласковые руки, руки Эммет, нежно обняли Николь, помогая ей подняться.

– Что это? – спросила служанка хриплым от волнения голосом. – Арабелла, что случилось? Что вас так напугало?

– Там, на лужайке перед домом. Это все люди из прошлого. Они пришли, чтобы забрать меня отсюда. Я это точно знаю.

– О чем вы говорите?

– Там Луис и Глинда, и все остальные. Они здесь, в Оксфорде. Я только что их всех видела. Они хотят, чтобы я ушла вместе с ними.

Эммет, изогнув шею, вглядывалась в окно:

– Но там никого нет. Вам, наверное, приснился кошмар. Посмотрите сами, там никого нет.

Все еще дрожа от страха, Николь медленно поднялась на ноги и, сделав над собой невероятное усилие, повернула голову и выглянула в окно. Сад был абсолютно пуст, только деревья и кусты отбрасывали причудливые тени на залитую лунным светом лужайку.

– Значит, это действительно был всего лишь сон? – все еще колеблясь, спросила она.

– Конечно, сон. Иногда вы бываете такой странной, госпожа. Мне все чаще кажется, что вы живете в каком-то другом мире. Взять хотя бы те странные имена, которые вы только что мне назвали. У вас никогда не было знакомых с такими именами. Вы их всех выдумали.

Николь натянуто рассмеялась, хотя ей было совсем не до смеха:

– Иногда я с радостью хотела бы поверить тебе.

– А вы просто сделайте это. Теперь отправляйтесь-ка в постель. Я сейчас посмотрю, как Миранда, а потом принесу вам горячий поссет.[5]

– Не думаю, что смогу заснуть сегодня.

– Но вам это просто необходимо, – твердо произнесла Эммет, – нельзя допускать, чтобы эти кошмары постоянно преследовали вас.

– Но откуда ты знаешь про кошмары?

– Знаю и все, – ответила служанка и быстро пошла прочь, прежде чем Николь успела задать ей еще один вопрос.

* * *

Николь порой казалось, что весь Оксфорд охвачен приступом какой-то бешеной шизофрении. С одной стороны, было совершенно очевидно, что город чуть ли не на глазах превращается в военный гарнизон, а с другой стороны, несмотря на все признаки войны, придворная жизнь шла своим чередом, будто этой войны не существовало вовсе.

Каждодневный наплыв солдат, сочувствующих и пленных, требовал скорейшего укрепления и расширения города, и король затеял грандиозную кампанию, приказав вырыть вокруг Оксфорда множество траншей и рвов. Инженер из Дании сэр Бернард де Гомм, выступающий на стороне короля, был вызван в Оксфорд, чтобы руководить созданием этой грандиозной системы, но к его приезду практически вся работа уже была сделана жителями города. Большинство делало это против своей воли. Университетские студенты, которые были самыми ярыми сторонниками короля, работали без устали днем и ночью с кирками и лопатами, так что все земляные работы были закончены к апрелю 1643 года почти полностью благодаря только их усилиям. Это было как раз кстати, потому что в феврале население в городе значительно возросло за счет пленных, прибывших из Чиренчестера. Многие из них жили неподалеку от дома Николь в церкви Святого Илии в неимоверно плохих условиях.

Все занимались рытьем траншей, возведением смотровых столбов, укреплением заборов, ворот и подъемных мостов. В городе происходило множество изменений: например, здания, бывшие ранее школами, где преподавались закон, логика, музыка, астрономия и риторика, превратились в военные склады, где хранились одежда, топливо и продукты, предназначенные для армии. Юридический факультет и факультет логики превратились в зернохранилище, студенты с риторического факультета целыми днями вязали веревочные лестницы и начищали солдатское обмундирование и доспехи, а в зданиях музыкальной и астрономической школ сидели сотни портных на деревянных скамейках и, подогнув под себя ноги, без остановки шили форму для солдат королевской армии.

Колледжи тоже были все заняты. Резиденция короля была расположена в церкви Христа, принц Руперт и его брат заняли Сент-Джонс и Иезус-Колледж, их помещения превратились в комнаты исключительно для аристократов и знатных вельмож, прибывающих из Уэльса. К сожалению, здания других колледжей использовались гораздо менее удачно. Так Олл Соулз-Колледж был превращен в оружейный склад, во Фруин-Холл был открыт литейный цех, где выплавляли пушки, а порох и снаряды к ним изготовляли в башне и под монастырским сводом Нью-Колледж. Точно так же башня Брейзноуз была превращена в солдатскую столовую, а монастырский двор церкви Христа в загон для скота.

Между тем солдаты со своими женами и любовницами были расквартированы в Сент-Эоб, Сент-Олдейт, в церкви Святого Михаила и Святой Марии Магдалины. Все другие маломальские пригодные для жилья дома были заняты офицерами и придворными, не говоря уж о командующих и доверенных лицах короля, включая его личного хирурга, аптекаря и швею. И, несмотря на это невероятное скопление народа, к изумлению Николь, главный церемониймейстер продолжал устраивать все новые и новые празднества, и придворная жизнь шла своим чередом.

В городе устраивались музыкальные представления, играли популярные пьесы, представлялись новые произведения литературы, а по людным улицам ходили разодетые по последней моде дамы и кавалеры, тут же находившие своих подражателей среди провинциалов, не желающих отставать от лондонской моды. В этой душной весенней атмосфере повсюду звучали пылкие романсы и страстные любовные объяснения. Как только стало чуть теплее, по берегам реки стали в изобилии попадаться парочки, занимающиеся любовью. Слушая сплетни и рассказы, Николь думала о том, что пройдет время, и ни одного влюбленного не заставишь выйти на берег этой реки, пока она не очистится от ужасной грязи, которой сейчас в ней было просто невероятное количество. В городе появился удивительный человек по имени Джон Тейлор. Николь тут же назвала его предшественником Уильяма Макгонагала, ужасные поэмы которого она так часто декламировала с мальчиками в драматической школе. Получилось так, что он стал чуть ли не единственным в городе борцом за чистоту окружающей среды.

Тейлор – простой паромщик с Темзы – приехал из Лондона, чтобы послужить королю. В насмешку за его прошение ему было поручено очистить воды реки, что само по себе было совершенно невыполнимо. Он написал об этом стихотворение, которое довело Николь чуть ли не до истерики. Но было не до смеха, ведь все, о чем он написал, было правдой:

Мой добрый король мне задание дал:

Очистить от грязи наш водный канал.

Я денно и нощно трудился как мог,

Ни сил не жалея, ни рук и ни ног!

Мертвые птицы, навоз лошадей,

С улицы грязь, сорняки из полей,

Свиньи, собаки, куриный помет —

Вся эта мерзость по речке плывет

И попадает на стол и в живот.

Смерть и болезни нам речка несет.

Давайте же дружно возьмемся за дело,

Чтоб стало здоровым опять наше тело.

Очистим мы воду, зловонную столь, —

Спасибо нам скажут страна и король!

– Вот это шедевр! – произнесла Николь, прочитав стихотворение Тейлора, наверное, уже в сотый раз и жалея о том, что Джоселина нет рядом, а то бы он тоже посмеялся с ней.

Она получила от мужа только одно письмо. Он сообщал, что граф Нортгептон выиграл сражение возле угольных шахт недалеко от Хоптон Хит в середине марта, но сам погиб. Он мчался во главе отряда, преследовавшего группу «круглоголовых», когда конь под ним был убит, а сам он упал и потерял шлем. Тут же его окружили вражеские солдаты, которые обещали ему прощение и чуть ли не умоляли сделаться их пленником. Но граф, который до войны вел жизнь беззаботную и мог с легкостью выпутаться из любой щекотливой ситуации, повел себя совершенно для него не типично.

– Я считаю ниже своего достоинства даже находиться под одной крышей с такими законченными негодяями, как вы, – сказал он и был тут же убит за эти слова: ему отрубили голову.

Похоронив своего командира, Джоселин отправился на встречу с войском принца Руперта, которое собиралось атаковать Бирмингем.

Больше от Джоселина не было никаких известий. В Оксфорде говорили, что принц со своим войском ворвался в город с песнями, криками и стрельбой, потом его солдаты занялись элементарным грабежом и «лишили девственности многих горожанок». Все, кто рассказывал об этом, делали это с большим удовольствием, хотя именно это Николь абсолютно не интересовало.

Среди вещей, брошенных членом Городского Совета Френчем в его доме, Николь отыскала странного вида хитроумное приспособление, которое при ближайшем рассмотрении оказалось прототипом детской коляски. Это было нечто вроде колыбели на колесиках, к ней была приделана ручка, за которую можно было держаться. Решив, что это не может быть ничем иным, Николь положила туда Миранду и, пользуясь прекрасным погожим деньком, вышла из дома. Она сразу же направилась к Северным воротам, решив обойти церковь Святого Илии, потому что запах, исходивший от пленных, содержащихся там, был просто невыносим. Карадок уехал сражаться вместе со своим хозяином, и Николь была искренне рада этому. Правда, у нее был слуга, который часто отправлялся с ней на прогулки в качестве телохранителя, но в тот день актриса отказалась от его услуг и отправилась на прогулку одна.

Сразу за воротами церкви Святого Илии стоял дом, который уже давно и очень сильно привлекал внимание Николь, – оттуда всегда доносились звуки музыки и взрывы веселого смеха. Она выяснила, что дом принадлежит мистеру Уильяму Строксу, и в нем находятся школа танцев, курсы по обучению фехтованию, а также акробатические классы, где обучают верховой езде и умению падать с лошади.

Каждый раз, когда она проходила мимо этого дома, ей очень хотелось подняться по ступенькам крыльца и заглянуть в дверь. И в этот чудесный майский день, слыша, как в трех ближайших садах, окружавших Сент-Джонс, Беильел и Тринити-Колледж, вовсю распевают птицы, Николь, стоя около дома, боролась с искушением подняться на крыльцо. Вдруг мальчишка, которого она заметила еще раньше, когда он проезжал через городские ворота в сопровождении взрослого мужчины, неожиданно оказался у ее ног и споткнулся о коляску с Мирандой.

– Тысяча извинений, мадам, – произнес он и отвесил грациозный поклон, который сделал бы честь мистеру Строксу.

У мальчика был просто очаровательный голос, голос, который находится на той стадии, когда юноша начинает говорить, как мужчина. Она поняла это потому, что слово «извинений» прозвучало на целую октаву выше.

– Почему ты не смотришь, куда идешь? – сказала Николь, притворяясь рассерженной. – Ты же мог уронить мою дочь.

Вместо ответа мальчик наклонился и посмотрел на Миранду, которая находилась в нерешительности, не зная, плакать ей или смеяться. Он пощекотал девочку, и она улыбнулась.

– Какой прелестный ребенок! – воскликнул он тоном придворного льстеца. – Осмелюсь сказать, мадам, что эта девочка, когда вырастет, будет разбивать сердца мужчин с такой же легкостью, как и ее красавица мать.

Николь громко рассмеялась, очарованная нахальством этого чертенка.

– Тебя что, учат в этой школе говорить комплименты? – спросила она, показывая на дом, рядом с которым они стояли.

Мальчик снова поклонился, на этот раз его длинные черные волосы почти коснулись его запястий:

– Мне нет необходимости учиться этому, мадам. Это для меня все равно, что дышать.

Милый голосок звучал то выше, то ниже, а темные глаза напомнили Николь удивительный цветок под названием черный тюльпан, к тому же в их глубине вспыхивали озорные огоньки, и актриса не выдержала и рассмеялась от удовольствия еще громче:

– Ты просто маленький озорной чертенок! Ну-ка, скажи мне, сколько тебе лет?

– Тринадцать… скоро исполнится. Мой день рождения двадцать девятого мая.

– Значит, твой знак – Близнецы?

– Да, я близнец. Астрологи матери составили мой гороскоп, когда я родился, и в нем говорится, что я буду любовником многих женщин. Не думаю, что она была в восторге от этого.

– Я тоже так думаю. Надеюсь, она сейчас, когда ты в таком нежном возрасте, хорошо следит за тобой?

Лицо мальчика слегка помрачнело, но он посмотрел прямо в глаза Николь:

– В данный момент она не может этого делать, потому что находится далеко от Оксфорда. Обо мне заботится мой отец.

Николь почувствовала легкое огорчение:

– Надеюсь, вы с ней расстались не из-за политических разногласий?

Мальчишка снова просиял:

– У меня такое чувство, что на этот вопрос кое-кто мог бы ответить положительно, – он опять помрачнел и потупил взор. – Она даже не появится на моем дне рождения, хотя отец устраивает небольшое торжество, – он помедлил, на смуглом, с еще по-детски пухлыми щеками, лице мелькнула белозубая улыбка – А вы, мадам, не хотели бы присоединиться к нашей компании? Я бы почел это за огромную честь. Ведь мы с вами уже друзья, правда?

– А где будет проходить торжество? – осторожно спросила Николь, не желая ставить себя в неловкое положение.

– В доме моего кузена, на Хай Стрит. Их с братом сначала поселили там, но потом они нашли себе другое жилье. А сейчас они оба вообще где-то сражаются, так что дом стоит пустой. Я пришлю вам адрес. Пообещайте мне, что придете, – все его нахальство вдруг исчезло, он превратился во взволнованного подростка.

– Это будет двадцать девятого?

– Да. Это не великолепный обед, мы устраиваем ранний праздничный ужин. Я очень буду вас ждать, – и прежде чем Николь успела еще что-то сказать, мальчишка быстро поцеловал ей руку и исчез за дверями школы.

Она стояла, глядя ему вслед, и размышляла о том, что это самый необычный и очаровательный мальчик, какого она когда-либо видела, он был явно дитя своего времени. Разве можно представить мальчика его возраста в двадцатом веке, имеющего столько шарма и напористости? Но, с другой стороны, вся молодежь этого столетия была похожа на тепличные растения, которым пришлось повзрослеть раньше времени из-за войны. Потом Николь вспомнила о детях, гибнущих в Югославии, о невинных жертвах в странах третьего мира и о тех несчастных обездоленных сиротах, которые находятся в многочисленных британских приютах. Дети лишены любви и заботы, а непростительно легкомысленному обществу нет до этого никакого дела, и она содрогнулась, попробовав и поняв потерянность и незащищенность, которые испытывают дети и подростки во все времена.

* * *

Дом на Хай Стрит, куда сквозь духоту городских улиц доставила ее карета, оказался гораздо современнее соседних домов. Это было высокое, изящное здание, построенное несколько лет назад. Рассматривая его через открытое окно кареты, Николь подумала о том, что обстоятельства, приведшие ее к этому дому, весьма загадочны. Во-первых, она не сказала мальчику своего адреса, однако письмо от него посыльный принес в тот же вечер, как если бы этот странный ребенок прекрасно знал, кто она такая и где живет. Во-вторых, в письме сообщалось время и день вечеринки, а в конце стояла подпись: «Близнец», что она отнесла на счет любви каждого мальчишки к тайнам и загадочности. Как бы то ни было, когда карета остановилась перед домом, Николь пришла к выводу, что отец «Близнеца», несомненно, человек состоятельный, так как все окна были ярко освещены, а изнутри доносилась громкая музыка.

Слуга с поклоном провел ее в гостиную, где Николь была встречена мажордомом. Бросив взгляд наверх, она тут же увидела уже знакомого ей мальчика, который, как только ее заметил, издал радостный крик и кубарем скатился по лестнице.

– Не забывайте о своих манерах, сэр, – произнес кто-то строгим голосом, на что ребенок ответил:

– Сегодня они не нужны, папа. Я же предупредил вас, и вы разрешили мне забыть о них по случаю моего дня рождения, – он поклонился Николь. – Дорогая и восхитительная леди Аттвуд, как приятно видеть вас здесь. Сегодня здесь находится придворный художник Уильям Добсон, и я попрошу его, чтобы он вас внимательно рассмотрел и хорошо запомнил.

Он был сама непосредственность, и Николь улыбнулась:

– Ты еще больший шутник, чем показалось мне вначале, и просто очаровательный молодой человек. Как ты узнал, кто я такая, ведь мы с тобой не знакомились?

– Но как же можно не знать очаровательную леди Аттвуд, которая живет возле церкви Святого Илии со своей дочкой и красавцем мужем и которая окружена таким покровом тайны и загадочности, что ее имя не сходит с уст жителей города?

– Неужели это правда?

– Все до единого слова.

Два черных глаза были прикованы к ее лицу, и Николь подумала о том, что этот подросток – весьма чувственное молодое создание. В этот момент она услышала позади себя шелест мягкой одежды. Женщина обернулась и, посмотрев на лестницу, увидела человека, который был ей знаком. Лицо было слегка насмешливым и немного грустным, на нем лежала печать понимания своего предназначения… Николь встретилась взглядом с… Карлом I. Увидев, как она поражена, мальчишка хихикнул и, развернув темный пояс, который держал до этого в руке, надел его… И Николь увидела, что это – королевская подвязка.

– Ах ты, маленький чертенок! – воскликнула Николь, прежде чем подумать.

Но тут же замолчала. В следующее мгновение она уже играла достойно свою роль в спектакле, кланяясь двум королевским особам: королю и королевскому сыну. «А ведь тем, что я совершенно не узнала Карла и принца Уэльского, – подумала она, – я с головой выдала себя, это может означать только одно – я не живу в их времени».

Очарование короля было врожденным, и оно еще раз объясняло, почему так много знатных особ, не разделявших его политические убеждения, встали на этой войне на его сторону.

– Мне очень приятно снова увидеть вас, леди Аттвуд, – сказал он. – Поэтому когда принц сказал мне, что хочет пригласить вас как почетную гостью, и я нисколько не возражал. Однако, как я понял, он сыграл с вами какую-то шутку. Может быть, мне следует наказать его?

– Конечно нет, сэр. В какой-то степени это и моя вина.

– Тогда все в порядке. Пойдемте в гостиную, а его оставим здесь – пусть встречает гостей.

Король был явным меланхоликом, но было совершенно очевидно, что он умел ценить женскую красоту и весьма скучал по женскому обществу. Величественно кивнув головой, он, однако, не погнушался с готовностью проводить Николь наверх, и это показывало, как ему было одиноко с тех пор, как королева вынуждена была разлучиться с ним. Почти не веря в происходящее, Николь зашла в комнату, где собрались гости принца Уэльского.

Это было довольно странное сборище людей, каждый из которых поклонился вошедшему королю. Внимательно рассматривая их и опасаясь допустить еще одну ошибку, не узнав тех, кого ей полагалось знать, Николь увидела пожилых мужчин, слишком старых для того, чтобы принимать участие в сражениях. В их обществе находился молодой красивый юноша с шапкой блестящих светлых волос. Были там еще двое: приятный молодой человек с милой улыбкой и звонким смехом, Николь сразу узнала в нем придворного художника Добсона, потому что заметила у него на руках следы краски, и смуглый, сердитого вида мужчина, с надменным выражением лица, к которому кто-то обратился «Лорд Генри».

Были там, конечно, женщины и дети, которые тут же уставились на Николь: дамы – со свойственным им во всех столетиях интересом и явно оценивающе, а дети – просто с любопытством. Мило улыбнувшись всем сразу, Николь позволила слуге налить ей бокал красного вина и уже собиралась выпить его, когда одна из женщин подошла к ней и отвесила поклон:

– Джекобина Джермин, – представилась она, – я встречала вас в городе, миледи, но у меня не было подходящей возможности заговорить с вами.

Она была очень хорошенькая, миниатюрная, похожая на эльфа, ее розовое нежное личико окружало облако светлых кудрявых волос. На личике сияли яркие зеленые глаза. В общем, милое это существо производило впечатление чего-то нежного и очаровательного. Николь поклонилась в ответ.

– Вы здесь в Оксфорде со своим мужем? – вежливо спросила она.

– Нет, мужа я себе еще не нашла, – уклончиво ответила девушка. – Мне кажется, что все мужчины во-крyг – слишком великолепны для меня. Нет, я жду здесь своего брата Генри. Он сейчас на севере, вместе с королевой. Вы знаете, они очень большие друзья.

Маленькая фея, произнося последние слова, как-то напряглась, она как бы старалась дать понять, что между Генри Джермином и его королевой существует нечто большее, чем просто дружба. Николь вдруг поняла, что ей становится интересно.

– А вы? – продолжила разговор Джекобина. – Вы ведь замужем за этим плутом Аттвудом, не так ли? И вы, наверное, теперь единственный человек, который не захочет выслушивать о нем ничего дурного. Во всяком случае, мне так кажется.

– Вам кажется совершенно правильно. Как долго вы находитесь в Оксфорде?

– Я приехала почти сразу после Рождества, как только получила сведения, что ее величество и Генри сели на корабль.

– Так он был вместе с ней в Голландии?

– Конечно, – ответила Джекобина с совершенно невинным видом.

– Поздравляю вас!

Джекобина улыбнулась:

– Вы знаете, с ними в этой поездке было несколько друзей королевы, но ее величество из всех выбрала Генри и произвела его в полковники.

– Как все это интересно. Мне бы очень хотелось узнать об этом побольше.

Маленькая женщина кинула на нее проницательный взгляд:

– Неужели вы ведете такой замкнутый образ жизни, что совершенно не в курсе всех последних сплетен?

– Пожалуй, можно сказать и так, – осторожно ответила Николь, – там, где я жила до последнего времени, мне было абсолютно не до этого.

– Тогда я считаю своим долгом посвятить вас во все тайны.

– Буду вам очень признательна.

Джекобина оглянулась:

– Но сейчас для этого не совсем подходящее время. Вот идет наш именинник-принц, и его девственность прямо-таки выпирает из его коротких штанишек.

Николь хихикнула, эта фраза напомнила ей вечные закулисные театральные сплетни, хотя чаще всего они касались ее.

– О чем вы говорите? – спросила она.

Глаза маленькой феи вспыхнули изумрудным блеском:

– Нельзя же быть настолько наивной, леди Аттвуд. Чарльз ждет не дождется, когда ему удастся заняться любовью. Сегодня ему исполнилось тринадцать, и он жаждет завоевать чье-нибудь сердце.

– Мне кажется, ему удастся это сделать не раньше, чем ему исполнится пятнадцать, – эти слова вырвались у Николь прежде, чем она успела остановиться.

Ей оставалось только надеяться, что Джекобина не расслышала этих слов. Между тем молодой принц приблизился к ним и, поклонившись, протянул руку Николь.

– Дорогая леди Аттвуд, – произнес принц Уэльский обворожительным голосом, – не удостоите ли вы меня такой чести сопровождать вас сегодня во время ужина?

– Конечно, сэр, – ответила Николь полным уважения голосом.

В тот же момент она отчетливо увидела, что стоявшая рядом девушка сделала едва уловимое движение веками. У Николь не возникло никаких сомнений, она была уверена, что Джекобина Джермин ей подмигнула.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Лето 1643 года унесло много жизней и поселило отчаяние в душах и роялистов, и «круглоголовых». Люди умирали не на поле боя, не от вражеских пуль и мечей, а от страшных болезней. Июнь выдался жарким, в Оксфорде солдаты спали прямо на улицах, совершенно не заботясь о гигиене и санитарных условиях, в которых им приходилось жить. В то же время все другие приезжие, начиная от знатных дам и кончая простыми конюхами, ютились в жилищах, которые были слишком малы для такого количества людей. Все они в один прекрасный день почувствовали, что задыхаются, что им не хватает воздуха, что они уже давно дышат вонью, исходящей из их собственных дорожных туалетов и ночных горшков, и вонь эта смешивается с запахом гниющих отходов, заваливших весь город и его окрестности. И вот, когда все водостоки и канализация были забиты настолько, что ими уже не было никакой возможности пользоваться, когда вонь сделалась совершенно невыносимой, в городе разразилась эпидемия, первые симптомы которой дали Николь Аттвуд – так она теперь себя мысленно называла – изрядный повод для беспокойства.

Она никогда не разбиралась в медицине, ей хватало того, что она иногда заглядывала в «Краткую медицинскую энциклопедию», которая была у мачехи. Однако у нее в голове очень хорошо отложилась статья о том, что эпидемия тифа обычно возникает в жаркое время года, в густонаселенных местах, где ей очень легко распространяться с помощью обыкновенных вшей, так легко перескакивающих с одного немытого тела на другое. Поэтому в доме, где она жила, слугам были даны строгие указания держать все и всех в чистоте, она так категорично требовала ее соблюдения, что те взбунтовались и хотели все дружно покинуть дом, пока Эммет не объяснила им, что хозяйка имеет дар ясновидения и знает, что главные виновники смерти – вши. В этот суеверный век девушка не могла придумать ничего лучшего, но процедура мытья и проверки волос у всех в доме стала обязательной и ежедневной. Всю одежду, в которой кто-нибудь выходил в город, тут же сжигали, и вскоре всей округе стало ясно, что дом леди Аттвуд – единственное место, где можно не бояться подцепить эту заразную болезнь.

Джекобина Джермин в панике бежала из своего дома на Хай Стрит и попросила приютить ее в доме Николь. Но даже ее заставили принять ванну с крепким раствором лечебных трав, тщательно вымыть и расчесать волосы, а всю ее одежду слуги тщательно стряхнули, выбили специальными палками для выбивания пыли и прокоптили в дыму разведенного во дворе костра. Когда во всех церквах колокола беспрестанно звонили, возвещая в который раз о чьей-то смерти, придворных волновало одно – королева может в любой момент двинуться на юг и оказаться рядом с ними в этом объятом болезнью городе.

Между тем, ее величество выехала из Йорка четвертого июня, сто пятьдесят повозок с оружием сопровождало множество придворных и солдат. Сама же Генриетта-Мария скакала верхом во главе колонны, называя себя главнокомандующим и обществе двух самых преданных ей людей: Генри Джермина и благородного Чарльза Кавендиша, второго сына графа Девоншира, человека, без всяких сомнений, горячо влюбленного в свою королеву.

– Неужели королева действительно так притягивает к себе мужчин? – спросила Николь Джекобину, когда они обе сидели за скромным ужином в саду дома возле церкви Святого Илии.

Волосы у обеих были распущены, на обеих после бани не было ничего, кроме длинных атласных рубашек.

Новая подруга обдумывала вопрос, ее нежное личико сделалось очаровательно серьезным:

– Да, в какой-то степени. Его величество просто без ума от своей жены, хотя, как мне рассказывали мои родители, сначала их брак был довольно несчастливым. А вообще-то королева – очаровательное милое создание, к тому же она прекрасно умеет держать власть в своих руках. И все уже привыкли к тому, что окружающие ее мужчины просто по уши в нее влюблены.

– А она с кем-нибудь из них спит? – спросила Николь полушутливо-полусерьезно.

Джекобина рассмеялась и ответила так, как могла бы это сделать женщина из двадцатого века:

– Конечно, нет, хотя это огромный соблазн, как ты понимаешь. Королева обожает, когда вокруг нее вьются молодые люди, но если хоть кто-то из них осмелится попытаться склонить ее к сожительству, она, не задумываясь, обвинит его в государственной измене.

– Ну а твой брат? Он-то как вошел к ней в доверие?

– Он все устроил так, что она считает его просто незаменимым. Но, поверь мне, его дружба далеко не бескорыстна, потому что он законченный карьерист. Сама убедишься, когда с ним познакомишься. Между прочим, принц Руперт его просто ненавидит, – грустно улыбнулась Джекобина.

– Тогда зачем ты приехала и дожидаешься его здесь? Не лучше ли тебе было остаться дома и не подвергать себя опасности этой эпидемии?

– Сейчас, когда идет война, это самое безопасное место, да и потом, я ужасно люблю рисковать. Мне кажется, подвергать себя риску – это единственный способ выжить. Я надеюсь, что моя жизнь будет полна всяких авантюр до самой глубокой старости.

Николь громко рассмеялась:

– А сколько тебе сейчас лет, дорогая?

– Наверное, столько же, сколько и тебе – девятнадцать.

Несмотря ни на что, она еще не научилась сдерживать свой язык, который произносил слова прежде, чем она успевала подумать:

– Но мне-то – двадцать восемь, – сказала Николь.

Джекобина в недоумении нахмурилась:

– Да простит меня Бог, но это не может быть правдой! Ты совсем не выглядишь на столько лет. Между прочим, моя служанка сказала, что тебе скоро должно исполниться девятнадцать, а уж тому, что говорят слуги, можно верить безоговорочно. Ты же сама знаешь.

Николь замерла в нерешительности, не зная, как ей на это ответить. Она прекрасно сознавала, что это – первая женщина, не считая Эммет, с которой у нее завязывается нечто похожее на дружбу, и ей не хотелось сказать или сделать что-нибудь такое, что могло бы помешать этой дружбе.

– О, прости меня, – наконец произнесла она, – иногда я чувствую себя на десяток лет старше. Конечно, ты права. Мне исполнится девятнадцать шестнадцатого июня.

Бледное миловидное личико слегка покраснело.

– А это правда, – едва переводя дыхание спросила Джекобина, – что ты – ясновидящая и можешь сказать, что произойдет в будущем?

Николь помедлила:

– Кто тебе об этом сказал?

– Все считают, что в тебе есть что-то таинственное. И еще все знают, что ты – единственная, в чьем доме нет этой заразной болезни.

Николь показалось, что ей представляется великолепная возможность. Она просто мечтала сказать правду, и, может быть, в лице этой девушки она нашла благодарного слушателя, который поверит ей. И все-таки существовал риск того, что эта правда напугает ее новую подругу и заставит поверить в то, что Николь – просто сумасшедшая. Немного поколебавшись, она сказала:

– Да это же просто здравый смысл и немного медицинских знаний. А что касается остального, то нет, я не ясновидящая.

– Почему же тогда у тебя вырвались слова, что принц Уэльский не переспит с женщиной, пока ему не исполнится пятнадцать?

– Я просто высказала догадку! И думаю, что ошиблась! – Николь хитро улыбнулась, прекрасно понимая, что тринадцатилетний принц вообразил себе, что по уши влюблен в Арабеллу Аттвуд и сделает все возможное, чтобы об этом узнали все.

На самом деле, согласно истории, Карл II не мог вести половую жизнь до пятнадцати лет, потому что попросту не был до того времени зрелым в сексуальном плане. В пятнадцать он соблазнил или его соблазнила его собственная гувернантка. Николь была совершенно уверена в одном: она ни в коем случае не собирается принимать ухаживания этого малолетнего дьяволенка, хотя у нее возникло подозрение, что кое-кто в Оксфорде готов неправильно истолковать ее роль во всем этом, и скорей всего, эти лживые слухи уже поползли по городу.

Джекобина вздохнула с сожалением:

– Ужасно жаль.

– Чего? Что принц такой развитый не по годам?

– Да нет, то, что у тебя нет дара предвидения. Я-то думала, что ты мне предскажешь будущее, – глаза у Джекобины вдруг загорелись. – Ты знаешь, я слышала, что в Вулверкоте живет одна цыганка, она может гадать и на картах, и на магическом кристалле. Это за городом, поэтому там нет этой ужасной болезни. Может, съездишь со мной к ней?

Поняв, что щекотливый разговор закончен, Николь с облегчением вздохнула.

– Конечно. Мы можем это сделать даже завтра, если ты так хочешь, – сказала она.

– О, это было бы чудесно.

– Хорошо. А теперь ты не хочешь сдержать свое обещание?

– Какое обещание?

– Ну, рассказать мне про принца Руперта, про брак короля и королевы… В общем, все, что я, по-твоему, должна знать про придворную жизнь.

Прелестная белая розочка удивленно приподняла брови:

– Принц Руперт – личность весьма загадочная. Он груб, высокомерен, совершенно не выносит дураков, но мне кажется, что за этой грубостью он пытается скрыть свою чувствительность и одиночество, – говоря это Джекобина слегка покраснела, и Николь пришло в голову, что девушка пылает страстью к этому неприкаянному племяннику короля Карла I.

– А в его жизни были женщины? – спросила Николь, надеясь увидеть реакцию девушки.

– Только несколько проституток и случайные любовницы. Он прежде всего – воин.

– А правда то, что он всегда носит ярко-красные цвета?

– Да, на нем всегда надето что-нибудь красное, если не костюм, то хотя бы пояс или подвязка. Ну, ты ведь знаешь, он одевается очень изысканно.

– Я очень удивилась, что не встретила его здесь, в Оксфорде, перед тем, как он уехал сражаться.

– О, принц Руперт просто избегает светской жизни и высшего общества. Он ненавидит все эти пустые жеманные беседы. Когда он был еще студентом, он предпочитал обсуждать морские путешествия с настоящими моряками, а не судить о них по слухам и разговорам друзей. Когда он в молодости был завсегдатаем гаагских таверн, он надевал на себя отвратительные старые рубища, чтобы выглядеть похожим на всех посетителей этих заведений.

– Мне кажется, – улыбаясь, произнесла Николь, – что ты к нему неравнодушна.

Джекобина смутилась:

– Да, надо признаться. Я влюбилась в него сразу, едва увидела, он только-только приехал в Англию. Именно поэтому я сейчас в Оксфорде: хочу встретиться с ним. Ну вот, теперь ты знаешь правду.

– Поэтому ты хочешь пойти к гадалке? Хочешь узнать, что будет между вами?

– Да, хорошее или плохое, но я должна знать.

Николь слегка поежилась, вечерний легкий ветерок коснулся ее влажных распущенных волос.

– А мне тоже невероятно интересно, – прошептала она в ответ, – что эта гадалка предскажет мне.

* * *

Окружающие Оксфорд деревни, все без исключения, обслуживали королевскую армию. В деревне Вулверкоте, находящейся в нескольких милях севернее Оксфорда, на мельнице мололи муку для солдат, расположившихся в Глостер-Холле, а в Осни все мельницы были реконструированы и теперь производили вместо муки порох. Шотоуверский лес вырубали на бревна для городских укреплений, а добываемая там же белая глина шла на изготовление солдатских трубок.

Николь с Джекобиной Джермин верхом на лошадях проехали мимо церкви Святого Илии, где лежали умирающие от тифа пленные, и, проехав по одному из укрепленных подъемных мостов, оказались в сельской местности. Они уже приближались к деревне Вулверкот, но огромной мрачной мельницы нигде не было видно, и это слегка расстроило Николь. Хотя настоящая причина ее беспокойства была скорее в том, что она боялась женщины, которая могла и вправду обладать даром ясновидения и распознать, что Николь явилась сюда из другого столетия, хотя причины самого переселения могли оказаться для нее загадкой.

Но, в конце концов, выяснилось, что направление, выбранное ими от Оксфорда, было совершенно правильным. Вскоре они увидели мельницу, а рядом с ней – узкую дорогу, уходящую вправо, по которой они и поехали. Эта дорога должна была привести их к узкой лесной тропинке. Чтобы выйти к хижине цыганки, им надо было спешиться и пройти пешком почти полмили по этой тропе. Они осторожно продвигались по лесу, низко наклоняясь, чтобы не задевать ветки деревьев, когда услышали слабый свист, подсказавший им, что они выбрали правильный путь. День был теплый и солнечный, цыганка сидела возле дома на деревянной скамье и насвистывала какую-то простую мелодию.

В этой согнутой фигуре было что-то, что заставило Николь встревожиться. Пол этого сидящего на солнце и игравшего на примитивном духовом инструменте существа было невозможно определить. Многочисленные длинные юбки и бесформенная рубашка мешали рассмотреть, мужчина это или женщина. Николь тут же поймала на себе взгляд проницательных глаз, устремленных на нее с грубого смуглого лица, которое скорее можно было назвать мужским, нежели женским. В этот момент человек накинул капюшон, оставив для изучения очень незначительную часть лица.

– Добрый день, – вежливо окликнула цыганку Джекобина, – мы пришли из Оксфорда и хотим узнать свое будущее. Ты поможешь нам в этом, добрая женщина?

Странный голос – полушепот, полукудахтанье, – произнес:

– Позолоти ручку, госпожа. Позолоти мне ручку, и я расскажу тебе всю правду.

«Это точно мужчина, – с уверенностью подумала Николь, – но зачем, черт возьми, ему нужен этот маскарад?»

Уже явно обеспокоенная, она произнесла:

– Я побуду на улице, Джекобина. Мне совсем не обязательно слушать то, что касается тебя. Но если я понадоблюсь, буду рядом.

Она заметила, как сверкнули черные глаза, но гадалка ничего не сказала.

– Хорошо, – ответила подруга, и Николь, по тому, как непроизвольно дернулся ее подбородок, поняла, что она тоже изрядно нервничает.

Ступая нарочито твердо, чтобы скрыть свой страх, Джекобина зашла в хижину вслед за цыганкой.

Присев на бревно у края поляны, Николь закрыла глаза, отдаваясь прелести весеннего дня. Тепло сияющего высоко в небе солнца укрыло ее подобно уютному одеялу, пение птиц и писк новорожденных птенцов, которыми был наполнен лес, действовали на нее успокаивающе, а нежный запах цветов и каких-то трав, посаженных в крошечном, но тщательно ухоженном садике в тени дома, кружили голову. Сама того не желая, Николь задремала.

Она не успела сообразить, что происходит, как к ней пришел СОН, испугав своей четкостью и неожиданностью. Она опять находилась в комнате, где лежало тело. Внимательно вглядевшись в лицо, она впервые поняла, что это лицо очень похоже на ее собственное. До этого момента Николь не приходило в голову узнать, кто это лежит, но теперь, вглядевшись в такие знакомые черты, она содрогнулась от страшной догадки: это она. Пока ее освобожденная душа блуждает где-то в другом столетии, ее тело вот уже несколько месяцев лежит на больничной койке.

Ей сделалось ужасно грустно, она наклонилась и дотронулась до руки женщины, затем обвила ее тонкие пальцы своими. Они были не теплы, не холодны. У нее возникло странное чувство: она держала своей собственной рукой свою собственную руку. Тело женщины слегка шевельнулось, как если бы она почувствовала, что ее душа где-то совсем рядом.

– О, Господи! – от ужаса почти завизжала Николь. – Помоги ей, пожалуйста! Помоги нам обеим!

Она тут же проснулась и обнаружила, что Джекобина вместе с цыганкой вышли из хижины и смотрят на нее.

– Что с тобой? – закричала подруга, бросаясь к ней. – Ты что, уснула?

– Да, да. Извините меня, я немного задремала.

– Тогда заходите в дом, миледи, – произнес странный шипящий голос, – вы расскажете нам сон, а мы постараемся разгадать его.

– Я бы хотела, чтобы вы просто предсказали мне будущее, – ответила Николь и, стараясь преодолеть страх, неохотно шагнула за зловещей фигурой в мрачное полутемное жилище.

Возле камина, в котором, несмотря на жаркий день, горело несколько веток хвороста, стоял стол, над огнем кипел закопченный чайник. На столе лежали магический кристалл и старая колода карт. Посмотрев внимательней, Николь поняла, что это старинные карты «Таро», и ей вдруг стало любопытно, как это существо, живущее в столь далеком времени, может ими пользоваться.

– Перекрести ладошку, – говорила между тем гадалка, протягивая руку, через ладонь которой проходил ужасный горизонтальный шрам.

Николь вытащила из висевшей у нее на запястье сумочки монетку, перекрестила ею ладонь, касаясь уголков шрама.

– Откуда это у вас? – спросила она.

– Это было ужасно, – последовал ответ, после чего рука подняла кристалл, и темные глаза стали внимательно вглядываться в него.

Капюшон при этом слегка съехал на затылок, и у Николь не осталось никаких сомнений в определении пола сидевшего перед ней человека. Напротив нее сидел мужчина и внимательно разглядывал мерцающий стеклянный шарик.

– А что случилось с настоящей цыганкой? – тихо спросила она.

Он перевел взгляд на ее лицо, глаза у него сузились:

– Она умерла, и я похоронил ее в лесу. О, не беспокойтесь, причина смерти была самой естественной. Я просто послужил ей как могильщик.

– Зачем же вы решили заменить ее?

Мужчина рассмеялся и откинул капюшон, теперь она могла уже ясно рассмотреть черты мужественного и обветренного мужского лица.

– Потому что армейская жизнь – не для меня, хотя и по причинам, которые вы даже не можете себе представить, – ответил он.

– Откуда вы знаете, что я могу себе представить, а что нет?

– Потому что мы с вами оба – беглецы и, зная это, мы очень хорошо можем понять друг друга, – он встал и слегка поклонился. – Разрешите представиться – Паикман Дитч, названный так потому, что родился именно там.[6] Раньше я сражался на стороне Парламента, теперь объявлен дезертиром и мошенником, – он посмотрел на Николь, ожидая, как она отреагирует на его слова, но она только спросила:

– А другого имени у вас нет?

Темные глаза слегка смягчились:

– Мою мать звали Эмеральд,[7] и иногда я пользуюсь этим именем, хотя для армии, как вы сами понимаете, это не подходит.

– Могу себе представить!

Он коротко рассмеялся, и продолжал:

– Эмеральд была цыганкой, она умерла от родов в той самой канаве, в которой я родился. К счастью, другие цыгане услышали мои громкие вопли и подобрали меня, чтобы воспитать как цыгана. Это они научили меня любить землю и понимать, что говорят звезды, расшифровывать картинки в магическом кристалле и гадать на старинных картах.

– И теперь вы занялись этим всерьез?

– Может, я заслуживаю большего, чем это жалкое существование, что вела цыганка, в которую я превратился. Но эти изменения, которые произошли, и особенно эта неизбежная война… все это для меня совершенно неприемлемо и никак не вяжется с моими цыганскими убеждениями… Поэтому после Эджгилла я просто сбежал. Там я в первый раз в жизни убил человека, и уже, наверное, никогда не смогу после этого прийти в себя. Я просто ушел, стараясь попасть в Оксфорд, но к счастью, по дороге набрел на это место.

– А его хозяйка к тому времени уже умерла?

– Нет, это произошло через несколько дней. Сами понимаете, местные жители слишком ее боялись, чтобы приблизиться к дому. Поэтому она покинула этот мир в полном одиночестве, никто об этом не знал. Так что мне не составило большого труда просто превратиться в нее. А знаете, многие приходили ко мне из Оксфорда, но вы – первая, кто смог разгадать мой трюк.

– Как странно.

– Совсем нет. Просто мы оба находимся не на своих местах и, зная это про себя, видим, что другой тоже только играет чужую роль.

Николь вдруг задрожала от холода, несмотря на то, что в комнате было чересчур натоплено и душно.

– И какую же роль играю я?

– Я еще не понял этого. То, что касается меня, – тут все просто, я – это я, просто стараюсь быть похожим на кого-то другого. А вот ваша игра – это что-то гораздо более сложное. Кристалл показывает мне знаки, которых я не могу разгадать. Все, что я могу сказать, вы находитесь не там, где должны быть.

Николь быстро наклонилась вперед и схватила его обезображенную руку.

– А я вернусь туда, где мне положено быть? – спросила она.

Мужчина посмотрел на нее удивленно, его грубые черты исказила циничная усмешка:

– Как странно вы об этом спросили. Кто из нас может знать, ГДЕ ЕМУ ПОЛОЖЕНО БЫТЬ? Может быть, как раз то, другое место – не для вас, как не для меня поле боя, поэтому не из страха, а потому, что меня заставляет это сделать мое тщеславие, я должен задать вам вопрос. Считаете ли вы, что вам больше подходит то место, где вы находитесь сейчас?

– Вы мне заговариваете зубы, – ответила Николь, – ответьте только, вернусь я или нет.

Эмеральд развернул ее руку и поцеловал ладонь:

– Вернетесь, если захотите.

– Но я хочу.

– Для меня совершенно очевидно, что это не так. Ваши губы говорят эти слова, но пробовали ли вы спросить об этом у своей страдающей души?

– Вы все еще не ответили на мой вопрос, – продолжала настаивать Николь.

– Напротив, я ясно ответил. Вы можете вернуться, если хотите этого.

– Но СДЕЛАЮ ЛИ Я ЭТО?

Он помедлил, обдумывая свой ответ, и в этот момент на пороге комнаты появилась Джекобина.

– Там приближается группа всадников. Боюсь, как бы это не оказался отряд наших врагов, – произнесла она.

Эмеральд уже успел набросить на голову капюшон, скрывший его лицо, и ответил своим прежним, бесполым голосом:

– Нет, это очередная группа солдат, прибывшая на мельницу. Они каждый день приезжают сюда в это время, – он поднялся. – Надеюсь, вы обе удовлетворены, миледи.

Джекобина слегка нахмурилась:

– Мне бы хотелось, чтобы мое будущее было не таким запутанным и сложным.

– Жизнь сама по себе – очень сложная штука, – сказал Эмеральд Дитч. – И ни одна цыганка или цыган не в силах что-либо в ней изменить.

Николь встала.

– Я думаю, нам пора уходить. Спасибо вам за такие содержательные полчаса.

Прорицатель слегка поклонился:

– Вы не рассказали мне ваш сон.

Николь улыбнулась:

– Я думаю, что вы и без него узнали про меня достаточно.

Он пожал плечами и склонил голову набок:

– Возможно. Но помните о том, что я сказал. Окончательное решение, какой путь вам выбрать, зависит только от вас.

– Уж этого я ни за что не забуду, – ответила Николь, выходя из дверей хижины на солнечный свет.

* * *

Продолжающееся лето было наполнено жестокостью и военными конфликтами. Шестнадцатого июня, когда Николь, сама того не желая, справляла девятнадцатилетие Арабеллы (Джекобина, не придумав ничего лучшего, устроила для нее торжественный ужин), войска «круглоголовых» и роялистов сошлись в сражении возле Бата. И именно в этот вечер командующий королевским войском, сэр Ральф Хоптон, написал своему противнику, возглавлявшему войско парламентариев, и лучшему другу, блистательному и стремительному сэру Уильяму Уоллеру письмо, где предлагал ему встречу, чтобы на ней обсудить условия перемирия. Ответ сэра Уильяма явился документом, где в нескольких предложениях была отражена вся трагедия гражданской войны:

«Зная все Ваши достоинства и искренне ценя нашу с Вами дружбу, я с сожалением думаю о том расстоянии, которое теперь нас разделяет. Можете ни на минуту не сомневаться, что мои личные симпатии к Вам остались прежними, их ничто не может изменить, но я должен быть верен тем, с кем я служу. Один только Бог, живущий в моем сердце знает, как неприятна мне эта служба, как ненавистна мне война, в которой нет врагов… Бог был с нами в мирное время, Бог с нами и сейчас, в эти тяжелые военные годы. Мы с Вами – на огромной сцене и должны до конца сыграть каждый свою роль в этой великой исторической трагедии. Так давайте же делать это по совести, каждый на своей стороне, как велят нам наши убеждения. И какими бы ни были последствия и исход этой ужасной войны, я буду всегда надеяться, что мне не придется менять подпись, обращаясь к Вам:

Ваш самый преданный друг». Через несколько дней написавший это письмо и его адресат сошлись в сражении при Лэнсдаун Хилл, к северу от Бата. Победа осталась за роялистами, но досталась она им страшной ценой. Большая часть их кавалерии полегла, и с ней погиб сэр Бевил Гренвилл, главный предводитель корнуэльских солдат, неординарный ученый и выдающийся полководец, а Уоллер, целый и невредимый, отступил со своим войском в темноту леса и повел его обратно в Бат.

На следующий день после этого сражения в расположении роялистов взорвалась большая телега с порохом. Все, кто стоял рядом, погибли, очень многие были ранены. Сэр Ральф Хоптон тоже был сильно ранен в руку, ослеплен огнем, к тому же он получил большое количество ожогов. Всего израненного, его перевезли в Девайзес, где он узнал, что Уоллер с подкреплением, прибывшим из Бристоля, вышел ему навстречу и расположился с войском возле Раундвей Даун, готовясь к новому сражению.

Изнемогая от ран, Хоптон давал приказания, лежа на больничной койке. Принц Морис, младший брат принца Руперта, вместе с маркизом Хартфордом и графом Карнарвоном, видя, что осталось от кавалерии, поскакали в Оксфорд за подмогой, обещая, что не остановятся по дороге, даже если лошади умрут под ними. В Оксфорде же, несмотря на разбушевавшуюся эпидемию, шла подготовка к большому празднику в честь скорого прибытия Генриетты-Марии, которая была уже совсем близко. Принц Руперт отправился ей навстречу, чтобы проводить королеву через Мидленд.

Всадники прибыли в Оксфорд одиннадцатого июля. Все в грязи они падали с ног от усталости, они скакали всю дорогу, это чуть было не погубило их. Лошадей они загубили. Те, кто видел, как они приехали, в том числе один слуга из дома Николь, подробно рассказавший ей об этом, были свидетелями ужасного зрелища. Всадники спешились, шатаясь как пьяные, и тут же попросили о помощи, но им сообщили, что принц Руперт уехал. Не выдержав такого напряжения, принц Морис открыто заплакал. К счастью, король еще не успел отправиться навстречу королеве, и был все еще в городе. Он послал на подмогу Хоптону второй отряд под командованием лорда Уилмота (первый, под командованием сэра Генри, уже покинул пределы города).

Положение же в Девайзесе было весьма плачевно: провизия и порох сильно пострадали от дождя. Ральф Хоптон мучительно страдал от ран. Еще два дня, и с остатками войска было бы все кончено, но тут свершилось чудо. Несмотря на то, что он проскакал из Оксфорда со своим войском пятьдесят миль, Уилмот налетел на парламентариев как буря. Сражение продолжалось до тех пор, пока вражеская кавалерия не ударилась в бегство. Но он снова и снова атаковал их, заставляя двигаться к приготовленному заранее эскарпу, где почти все всадники и лошади нашли свою смерть. А в это время из города вышли корнуэльские солдаты и стали теснить пехоту «круглоголовых». В результате тридцать парламентских знамен оказались в руках роялистов вместе с полевыми орудиями и другим оружием, отобранным у пленных, которых было огромное количество. История, начавшаяся подобно поединку Давида и Голиафа, закончилась полной победой роялистов.

* * *

Королева приехала в Оксфорд четырнадцатого июля, перед этим король, принц Уэльский и его младший брат Джеймс, герцог Йоркский, присоединились к ней в Эджгилле. Некоторые, в том числе и Николь, решили, что король решил встретить именно в Эджгилле свою жену в память о тех, кто погиб там, сражаясь за него. Но Карл, как оказалось, поехал туда по просьбе жены и постарался тут же исполнить желание королевы наградить по заслугам ее любимого спутника Генри Джермина, брата Джекобины. Таким образом, новоиспеченный граф Сент Олбанс въехал в город в составе свиты королевы.

Рискуя подцепить заразу, Николь приехала в город, чтобы присоединиться к придворным, встречающим королевскую чету во дворе церкви Христа. Они въехали туда гордо, бок о бок, под величественно развевающимся флагом Тюдоров. Но бросив лишь беглый взгляд на Генриетту-Марию – знаменитую историческую личность, Николь больше не сводила глаз лишь с одного человека, за жизнь которого так часто молилась по ночам. Увидев его красивую темноволосую голову, Николь с облегчением вздохнула.

Она иногда спрашивала себя: что заставило ее так сильно привязаться к Джоселину Аттвуду, ведь, как она надеялась, она могла в любой момент уйти и оставить этого человека в прошлом. Но ее беспорядочные мысли находили на этот вопрос только один ответ: она не могла сдержать те чувства и страсть, которые он вызывал в ней. Они были столь велики и необузданны, что все разумные порывы Николь просто не могли им противостоять.

Сначала собравшиеся приветствовали процессию, но потом все бросились в объятия друг друга. Спешившиеся мужчины приветствовали своих жен и любовниц, обнимая и целуя их. Только принц Руперт, верный себе, с мрачным видом зашел в дом, не обращая ни на кого внимания. Даже Генри Джермин, который, по словам Джекобины, будучи первым придворным королевы, не имел права далеко от нее отходить, радостно обнял сестру, спеша поделиться с ней известием о своих победах.

– А ты, моя любимая, как поживала все это время? – спросил Джоселин, подбежав к Николь.

Он не поцеловал ее, просто взял за руки и держал, слегка отстранив от себя, чтобы видеть ее лицо.

– Я никогда в жизни не думала, что можно так скучать, – честно ответила Николь.

Джоселин усмехнулся:

– Даже несмотря на то, что принц Уэльский пытался заменить меня в мое отсутствие?

– Ты слышал об этом?

– Я слышал, что он воспылал к тебе юношеской страстью.

– Могу тебя заверить, что ничего не произошло. Сказать по правде, я стала на удивление верной кое-кому, – лукаво ответила Николь Холл.

ГЛABA СЕМНАДЦАТАЯ

Согласно предсказанию, Джекобине Джермин было суждено лишь завести небольшую интрижку с принцем Рупертом, который привык завоевывать женские сердца ненадолго, а потом бросать своих любовниц, пока они не успели ему надоесть. Ее мужем, как ей нагадали, станет человек ниже нее по происхождению, хотя в его жилах и будет течь герцогская кровь.

– Какой-нибудь благородный негодяй, – сказала Николь, выслушав ее историю.

– Наверное. Хотя я не представляю, кто мне может понравиться больше, чем принц. Мне ненавистна даже мысль об этом.

– Значит, Эмеральд Дитч была не права.

– Так зовут ту женщину? – спросила пораженная Джекобина, – Мне она не представилась.

Николь казалась смущенной:

– Я могу ошибаться.

– Сомневаюсь, – ответила ее подруга, ее бледное маленькое личико повеселело, – ты из тех людей, которые никогда не ошибаются, Арабелла.

Ожидая прибытие Джоселина, ее подруга переехала обратно в Оксфорд, желая быть поближе к Руперту, который, как слышала Николь, не стал жить в колледже, а поселился в доме на Хай Стрит. Так что в доме, куда Николь и Джоселин возвращались в тот вечер после торжественной встречи королевы, не было никого, кроме слуг и ребенка. Она заметила, что муж был в каком-то странном состоянии, он был на удивление возбужден и обеспокоен, и Николь совсем не удивилась, когда он предложил ей пойти домой пешком и прогуляться вдоль реки, чтобы полюбоваться последними минутами уходящего дня. Оставив лошадей, они медленно побрели в сумерках.

Вечер был просто великолепный, солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в великолепный багровый цвет. Масса усилий была приложена для того, чтобы убрать всю грязь с улиц, поэтому в этот вечер воздух в городе был наполнен запахом трав и цветов. Местный врач заявил, что недавняя эпидемия тифа разразилась из-за присутствия в городе армии, солдаты которой «питаются чуть ли не отбросами, живут в ужасных условиях и носят одежду, которую не стирают годами». Поэтому городской совет нанял на работу в два раза больше мусорщиков и дворников, и это помогло изрядно улучшить санитарное состояние городских улиц.

Теперь можно было не бояться заразиться на каждом шагу, и Николь с Джоселином медленно вышли из огромных ворот церкви Христа, повернули налево и покинули город через Южные ворота. Обычно в такое время ворота были закрыты, через них никого не пропускали, но сидевший на страже и мирно попивающий портвейн охранник, узнал в лорде Джоселине приближенного принца Руперта и открыл для них калитку. Вскоре пара оставила городские стены далеко позади и теперь не спеша брела среди лугов, по которым петляла река Шеруел. Темнота становилась все гуще, и Джоселин взял Николь за руку.

Она почувствовала, как по ее телу пробежала искра, исходившая от его руки, это была искра желания, и она, поняв, наконец, причину его возбуждения, вдруг ужасно захотела оказаться дома, до которого было еще так далеко. Но тут Джоселин удивил ее еще больше.

– Как ты думаешь, река чистая? – спросил он, и она увидела в полутьме его улыбку.

– Да, слава Богу. Этот смешной человек, которого все называют «водяным поэтом», поработал на славу.

– Тогда давай проверим на себе ее чистоту?

– Ты хочешь сказать, что нам стоит искупаться?

– А почему бы и нет? Вокруг никого нет. Надеюсь, ты умеешь плавать, Арабелла?

– Конечно.

– Ну, кто первый окажется в воде?

С этими словами Джоселин начал снимать с себя костюм, бросая изысканные кружевные предметы одежды на землю так небрежно, как будто это были лохмотья. Его тело показалось Николь еще более прекрасным, чем она его помнила. Оно было стройным и сильным, было заметно, что он много времени проводит в седле. Предмет его мужской гордости, уныло висевший в окружении черных волос, стал медленно подниматься, когда он посмотрел на нее. Природа брала свое, и Николь нарочито медленно начала развязывать множество завязок на платье, пока Джоселин стоял от нее на расстоянии и не делал попыток приблизиться. С нежным шелестом все предметы ее туалета один за другим упали на землю, и она оказалась, как и он, совершенно голой.

– Ты так прекрасна, Арабелла, – тихо сказал он.

Вместо ответа она протянула руки, и мужчина из прошедшего столетия поспешно шагнул ей навстречу. Потом Джоселин заключил ее в объятия, их губы слились в поцелуе, таком страстном, что Николь показалось, он пытается языком дотянуться до ее сердца. Их поцелуй, казалось, длился целую вечность. Когда объятия немного ослабли, его губы скользнули вниз, целуя ее шею, плечи и грудь, которая тут же напряглась под их лаской.

Прикасаясь руками к его упругому телу, Николь чувствовала, как напряжена каждая его клеточка. Им были не нужны слова, они, стоя на берегу блестящей вечерней реки, были поглощены друг другом и своими чувствами. Джоселин осторожно водил языком по ее соскам, потом она почувствовала, что его губы скользнули ниже по ее телу.

– Иди ко мне! – взмолилась Николь, чувствуя, как ее тело все больше охватывает желание, она медленно опустилась на колени, стараясь делать все, чтобы ему тоже было приятно.

Они посмотрели друг на друга: их лица говорили все без слов, глаза были наполнены бешеным желанием. Николь осторожно легла спиной на траву, а он лег на нее сверху, и каждой клеточкой своего тела она ощущала приятную тяжесть. Он вошел в нее медленно и осторожно, затаив дыхание. Она обняла его за шею, не видя уже ничего, кроме широких плеч, закрывших последние лучи солнца, лаская его с невероятной страстью и нежностью, пока, наконец, не почувствовала, что его движения стали упругими и ритмичными. Она поняла, что он теряет контроль: ритм становился все быстрее и яростнее. Не в силах больше сдерживать себя, ее муж тихо застонал от наслаждения. Жалея о том, что минута такого невероятного блаженства подходит к концу, но уже понимая, что не сможет сдержать его страсть, Николь начала двигаться с ним в одном ритме, помогая ему и себе достичь кульминации. И скоро она наступила. Судорожно вздохнув, Джоселин сделал несколько движений, вложив в них всю силу и страсть. Потом она почувствовала, как внутри у нее что-то лопнуло, разорвалось, Джоселин восторженно зашептал слова любви, и Николь показалось, что она поднялась в небеса и призрачно парит среди звезд.

– Никогда не испытывал ничего подобного, – прошептал Джоселин, падая рядом с ней в траву, похожий на уставшего солдата, только что вышедшего с поля боя.

– Я тоже, никогда.

– Ты говоришь правду?

– Да! – ответила Николь.

Они зашли в реку и, наслаждаясь наготой друг друга, долго плескались в ней, а потом стали медленно одеваться. Вскоре они, крепко взявшись за руки, брели в сторону Магдален-Колледжа и, пройдя через сад и кладбище, направились в сторону церкви Святого Илии, минуя парки Вадхама, Святой Троицы и Святого Джонса. Они не хотели возвращаться в город, который в этот час был молчаливым и сонным. Подходя к дому, Джоселин и Николь все-таки остановились и полюбовались его видом в лунном свете.

* * *

Через несколько дней ей пришло в голову, что в ту ночь большинство солдат, офицеров и командующих армией, включая и самого короля, занимались тем же. Но только не принц Руперт. На рассвете он уже подъезжал к Бристолю, где Уоллер собирал остатки своего несчастного войска. Потом он начал преследовать сэра Уильяма и делал это до самого Ившема, атакуя и ослабляя его армию чуть ли не на каждом шагу. Таким образом, парламентская «Западная Ассоциация» (так они называли объединенные войска из Глостершира, Шропшира, Сомерсета и Уилтшира) была разгромлена и унижена. Это все, плюс еще гибель в середине июня Джона Хемпдена – наиболее любимого и уважаемого лидера «круглоголовых» – сильно пошатнуло моральный боевой дух парламентариев. Вскоре – двадцать седьмого июля – пришла еще одна трагическая весть: Бристоль пал под натиском армии принца Руперта. Жестокое лето постепенно превращалось в осень, и обстановка в стране как раз созрела для того отвратительного и никому не нужного сражения, которое произошло двадцатого сентября при Раунд Хилл возле Ньюбери.

И в той, и в другой армии было не больше пятнадцати тысяч солдат. Все они страдали от плохого питания и ужасных условий, в которых им приходилось жить, во время своих бесконечных походов и преследований. Принц командовал кавалерией очень умело, тесня врага, но войско «круглоголовых» стойко держало оборону и периодически открывало огонь по врагу. Кровь, внутренности, кишки и мозги летели по воздуху и брызгали в лица тем, кто оказывался позади. Капитан Джон Гвин рассказывал, что видел, как «целая колонна солдат в шесть рядов была полностью обезглавлена одним пушечным выстрелом».

Кровавая бойня закончилась тем, что обе армии прекратили огонь с наступлением ночи. Но утро следующего дня застало людей продолжающими сражение, колящими, убивающими, рубящими друг друга. Мертвецов тут же вывозили с поля боя на телегах, и, согласно рассказам очевидцев, их было вывезено тридцать полных телег. Король вернулся в Оксфорд страшно расстроенный смертью своего друга и государственного секретаря, красавца лорда Фолкленда. Он покончил жизнь самоубийством на поле боя, намеренно пустив коня черепашьим шагом в небольшой разрыв в колонне войска, а враги поливали его непрерывным шквалом огня из тяжелых орудий. Лорд Фолкленд пошел на эту смерть, «одетый во все чистое, как на банкет», проклиная жестокость времени, в котором жил, и страшно переживая смерть своей возлюбленной, миссис Морей, «которую любил больше чем кого бы то ни было на свете». Тех, кто слышал об этом жестоком сражении, унесшем столько жизней, больше всего поразило то, что во дворце среди придворных шли разговоры, что это сражение явилось по своей сути совершенно бесполезным и не принесло никакой пользы ни одной из сторон, ни для настоящего, ни для будущего.

* * *

Николь приходилось теперь выполнять кое-какие придворные функции, и она, пользуясь случаем, внимательно следила за переменой, которая происходила с Карлом Стюартом. По дворцу ходила грустная история о том, что, когда они были на пути в Ньюбери, еще не зная, чем закончится это ужасное сражение, король сел на придорожный камень и склонил голову в каком-то немом отчаянии. Подошедший к нему младший сын Джеймс, герцог Йоркский, спросил, не лучше ли им отправиться домой. И король ответил: «У нас нет больше дома». Это мрачное настроение все чаще посещало его величество, несмотря на то, что теперь королева была рядом.

Во многих отношениях, как казалось Николь, появление Генриетты-Марии ухудшило атмосферу дворцовой жизни. Хотя король, без всяких сомнений, просто обожал ее, и супруги вели интенсивную супружескую жизнь (существовала дверь, в стене, соединяющей Мертон-Колледж, где была расположена резиденция королевы, и церковь Христа), их воссоединение внесло явный раскол в жизнь придворного общества. Окружавшие королеву люди (и в первую очередь, конечно, Генри Джермин) начали ссориться с королевскими фаворитами за преимущество быть первыми и более знатными. Было два человека, которые страдали больше других: два королевских племянника – принц Руперт и принц Морис, которых королева явно не любила.

Известия с полей сражений в ту осень были малоутешительными для короля и его окружения. «Круглоголовые» одержали победы в Йоркшире и Линкольншире, а осада роялистами Гулля была снята прибывшими туда опытными шотландскими воинами: сэром Джоном Мелдрамом, сэром Томасом Ферфаксом и полковником Оливером Кромвелем. Николь была удивлена, когда услышала последнее имя и выслушала всю историю в мрачном молчании, радуясь мысли о том, что Джоселин находится в Суссексе, сражаясь под командованием Ральфа Хоптона, у которого восстановилось зрение, и он полностью оправился после ужасного поражения при Лэнсдаун Хилл. Но из Суссекса новости были нерегулярны и малоутешительны, поэтому Николь все чаще ловила себя на мысли о том, что Джоселин, возможно, уже погиб в бою. Смутно сознавая, зачем она это делает, и на этот раз намеренно поехав одна, Николь как-то ранним октябрьским утром отправилась повидаться с Эмеральдом Дитчем.

День был просто замечательный, в воздухе стоял запах скошенной пшеницы и спелых фруктов, небо над головой было синим и прозрачным, как крылышки голубых бабочек. Деревья в лесу ошеломляли своими яркими красками, вселяя в Николь чувство легкости и радости, и все же она не могла не думать о том, что все краски леса повторяют яркую палитру цветов, присущих тому месту, где разворачивается сражение: темно-красный – цвет крови, темно-желтый – цвет солдатских курток, зеленовато-коричневый – цвет начинающих затягиваться боевых ран. Сухие листья под копытами лошади хрустели, напоминая звуки мушкетных выстрелов, и, когда она, наконец, добралась до поляны, где стояла цыганская хижина, все ее мысли были о смерти.

Как бы в ответ на ее меланхолическое настроение, Эмеральд тоже находился в состоянии, похожем на мрачный транс, хотя, как поняла Николь, оно было вызвано, скорее всего, травами, которые он подмешал в табак своей трубки. Когда Николь увидела его, он сидел и лениво курил. Грубые черты лица выдавали невероятное количество прожитых им лет, казалось даже, что человек не может жить так долго. В то же время Николь заметила, что черты его лица немного расплывчатые и мягкие, а черные глаза сверкают жизнью, как драгоценные камни. Он пригласил ее войти и кивком головы указал на место за столом у горящего камина.

– Как вы себя чувствуете? – немного смущенно спросила Николь.

– Просто замечательно, – ответил он, но больше ничего не стал объяснять.

– Погадаете мне на картах?

Эмеральд покачал головой:

– Сегодня я могу только смотреть в магический кристалл, именно сегодня он мне откроет множество своих тайн.

– Хорошо, пусть будет кристалл, – согласилась Николь, – я бы очень хотела получить кое-какие советы.

Потусторонний взгляд исчез, глаза Эмеральда вдруг сузились, и он внимательно посмотрел на нее:

– Подобно тому, как я страдаю, пребывая в облике несчастной умершей старой Мэг, так же и ты страдаешь от своего перевоплощения, не так ли?

– Мне кажется, уже начало страдать мое сознание.

– Возьми кристалл, – сказал Эмеральд и протянул ей стеклянный шарик, который сверкнул в ее руках зловещим красным светом, будто был сделан из ртути.

– Сколько я должна его держать?

– Всего лишь мгновение или два, пока в него не перельется немного тепла твоей души.

– Как поэтично сказано.

– Мы, цыгане, все поэты, – ответил Эмеральд, – темнокожие дети матушки Земли.

Прежняя Николь Холл, наверное, рассмеялась бы в ответ на эти слова и фыркнула что-нибудь вроде: «чушь собачья», но сейчас она только молча кивала головой, внимательно слушая каждое слово. Эмеральд протянул руку со шрамом.

– Теперь отдай его мне, Николь, – сказал он.

– Как вы меня назвали?

– Николь. Ведь это твое настоящее имя.

– Боже мой… – едва слышно простонала Николь.

– Ты проделала такое удивительное и длинное путешествие, – продолжал цыган, и его речь теперь была похожа на мелодичное тихое пение, – которое не доступно пониманию человека. Но ты проделала его не по доброй воле, тебя заставили это сделать силы, которым трудно сопротивляться.

Николь молча кивнула головой, вспоминая и почти физически ощущая заново ту силу, которая заставила ее перенестись в прошлое.

– Сначала тебе не нравилась та перемена, которая с тобой произошла, ты плакала и сопротивлялась моля, чтобы тебя отпустили. Потому что то время было гораздо легче для тебя.

– Легче?

– Да, потому что там все твои желания были ясны и понятны. Ты была ребенком, с простыми детскими желаниями, которые, правда, не всегда исполнялись. Теперь же все изменилось. Теперь на месте маленькой девочки появилась взрослая женщина.

– Что все это значит?

– Мужчина принес тебе счастье, и ты теперь больше не знаешь, чего хочешь. Ты слепо блуждаешь в лабиринте. Одна часть твоей души мечтает выбраться отсюда, но другая хочет остаться тут навсегда.

Николь заплакала, нисколько не стыдясь этого.

– У тебя будет шанс уйти отсюда, – продолжал Эмеральд, прижимая сверкающий стеклянный шар к груди.

Было похоже, что его красноватое свечение переливается в сердце мужчины, как густая кровь.

– Тебе будет предоставлен такой шанс. Даже дважды.

– И я им воспользуюсь?

– Я говорил уже об этом раньше: все в твоих руках.

– А Джоселин? Он не погибнет на войне?

– Мужчина, которого ты имеешь в виду, любит тебя так, как только может человек: сердцем, душой и телом. Он верит в то, что ты – вторая половина его существа, но именно он предоставит тебе шанс вернуться в прошлое.

– Как?

– Этого я сказать не могу, – Эмеральд положил кристалл и поднял глаза, и Николь увидела, что они сверкают загадочным огнем, как две черные жемчужины. – Остерегайся СНА, – тихо произнес он, – именно во сне ОНИ приходят за тобой.

Николь вздрогнула.

– Я видела ИХ на лужайке перед домом, здесь в Оксфорде, я была просто в ужасе.

Его брови удивленно поползли вверх:

– Но это те люди, по которым ты скучаешь.

– Да, я знаю. Поэтому вся эта ситуация мне и кажется такой невероятной.

– Ты должна познать истину, – ответил Эмеральд шепотом, – тогда ты поймешь, что тебе делать. Твой муж останется жив, если ты этого захочешь.

– Я боюсь, – прошептала Николь.

– Храбрый всегда боится. А теперь тебе лучше уйти. Зайди ко мне еще раз, перед тем, как уехать из Оксфорда.

– А когда я отсюда уеду?

– Скоро, очень скоро, – слова замерли у него на губах, и она увидела, что он или уснул, или погрузился в глубокий транс.

Николь возвращалась в город, когда день, начавший уже клониться к вечеру, сделался цвета перезрелой сливы. Начинавшиеся сумерки ткали по небу тончайшие серебряные нити, а деревья отбрасывали на землю длинные золотые тени, как бы поторапливая уходящий день. Сделав крюк, Николь поднялась на вершину холма и остановилась, глядя на раскинувшийся у его подножия Оксфорд, на неровную линию недавно построенных укреплений, напоминавших формой странную звезду. Издалека была хорошо видна огромная церковь Святого Илии, она также заметила крошечное пятно дома, где жила с человеком, которого так любила.

– Я хочу вернуться сейчас, – громко произнесла она, – пока он снова не пришел и не занялся со мною любовью. Потому что я чувствую, скоро настанет час, когда вернуться мне будет так же невозможно, как и добраться сюда.

Она заплакала и похлопала лошадь по шее. Повинуясь этому простому сигналу, животное медленно двинулось в сторону дома. Ему было абсолютно все равно, отчего плачет его наездница: жалеет ли она о своем потерянном прошлом или страшится того, что ее ждет в неизвестном будущем.

* * *

Как того боялась Николь, этой ночью к ней пришел СОН. На этот раз она немного постояла перед входом в больницу, а потом вошла внутрь, удивляясь тому, что вокруг столько людей, пока наконец не сообразила, что все они пришли проведать больных. Кругом было много детей, но никто из них не был так красив, как Миранда. Это заставило Николь как-то странно заскучать, она повернулась и побрела к выходу, но тут увидела Глинду Говард. Желая поговорить с ней и рассказать о своих приключениях, Николь побежала за ней, громко окликая актрису по имени.

Глинда не слышала ее, а продолжала быстро идти по длинному коридору с бежавшей сзади и все еще пытающейся привлечь ее внимание Николь. Потом Глинда остановилась возле какой-то двери, и Николь отпрянула назад, ей не хотелось заходить туда, потому что она знала: что именно за этой дверью лежит то тело… Движение воздуха, которое возникло оттого, что Глинда распахнула дверь, захватило ее и внесло в комнату, как если бы она совсем не имела телесной оболочки. Она снова увидела картину, от которой ее бросало в дрожь.

Тело лежало все так же неподвижно и спокойно. Актриса присела на стул, стоящий рядом с кроватью, ее безобразно-красивое лицо было серьезным, рот, похожий на цветок цикламена, слегка приоткрылся, когда она заговорила:

– Смотри, я принесла с собой Библию – сказала Глинда, – ты слышишь это, маленькая негодяйка? Я только что ходила с ней в церковь. Смешно, правда? Ты не находишь?

Тело оставалось неподвижным, его сон не могло ничто потревожить.

– О, Господи! – в отчаянии воскликнула актриса, ее плечи безвольно опустились. – Видит Бог, мне не следовало приходить. Ты, конечно, была порядочной сукой, Николь, но я вовсе не хотела, чтобы с тобой случилось такое. Ты вовсе не заслужила этого.

Николь замерла. Она, наконец, поняла, что то, о чем она раньше только догадывалась, на самом деле – правда. Да, это тело – это она, или то, что от нее осталось, когда произошло переселение, такое неудачное или, наоборот, очень удачное!? И теперь, когда ее душа разгуливает где-то далеко, а может быть, и близко, она лежит здесь, неподвижная, в глубокой коме.

Глинда нагнулась и, приблизившись к самому лицу лежащего на кровати тела, заговорила:

– Если бы только я могла знать, где ты, Николь. Все-таки, ГДЕ ЖЕ ТЫ? Где твоя душа, где твое сознание, пока твое тело лежит здесь? Ты ведь не умерла, но и живой тебя не назовешь… Куда ты все-таки отправилась?

– Я здесь, Глинда, – прошептала Николь, – я здесь. Я стою позади тебя, – и она очень осторожно опустила руку на плечо актрисы.

Глинда подскочила, резко обернувшись назад.

– Боже, кажется, я что-то слышу! – негромко воскликнула она. – И все же, могу поклясться…

– Глинда, это я, – перебила ее Николь, теперь уже громче. – Здесь! Посмотри! Глинда, Глинда! Я здесь в комнате вместе с тобой!

Вдруг Николь начала падать, как тогда, когда сеанс гипноза только начинался. Она падала вниз, в темноту, снова и снова выкрикивая имя актрисы. Она понимала, что падает в бездну, но тут кто-то поймал ее и продолжал крепко держать, пока она жалобно всхлипывала и причитала. Еще не успев открыть глаза, Николь уже поняла, кто это был.

– О, Джоселин! – громко закричала она, – Не оставляй меня больше одну! Мне бывает иногда так страшно!

Он начал качать ее, гладя по волосам.

– Я здесь, я снова с тобой. Не надо плакать, Арабелла. Это был всего лишь сон, – нежно произнес он.

– Но сон был такой реальный, если б ты только знал, такой реальный!

– Это было что-то из твоего прошлого?

– Да.

– Связанное с Майклом Морельяном?

– Нет, – вздохнув, ответила Николь, – это связано с теми, кого я знала задолго до того, как познакомилась с ним.

Джоселин кивнул, но больше ничего не сказал, просто сидел тихо-тихо и нежно прижимал ее к себе, пока Николь не уснула.

* * *

В октябре 1643 года король Карл I созвал совещание военного совета. Некоторые командующие возвратились в Оксфорд, чтобы присутствовать на нем. Джоселин Аттвуд оказался в их числе. Он гнал коня всю ночь, чтобы пораньше приехать к Николь, но, как он потом сам рассказывал, нашел жену такой расстроенной, что она не могла встретить его подобающим образом. Все же на рассвете им удалось проявить свои супружеские чувства: ощутив его рядом с собой, Николь проснулась и, встав на колени, начала ласкать его член, который был совсем не меньше, оттого что его хозяин крепко спал. Проснувшись, Джоселин обнаружил, что его плоть находится глубоко внутри его жены, и он немедленно принялся за дело. Насладившись друг другом до изнеможения, они уснули, и только яркий свет позднего осеннего дня смог разбудить их.

Военный совет было решено собрать в церкви Христа, и Джоселин с Николь поехали прохладным осенним утром в Оксфорд на двух лошадях, он – по приказу короля, она – чтобы повидаться с Джекобиной, которую на эту встречу пригласил брат. Генри Джермин был довольно ловок, и ему удалось расположиться в том же здании, где размещалась резиденция короля. Гости могли спокойно сидеть около окна, потягивать вино, играть в карты и в то же время видеть всех, кто собирается на встречу с королем.

Для Николь это была еще одна великолепная возможность посмотреть на людей, которые творили историю. Она не отрывала глаз от квадратного двора, в который один за другим – кто пешком, кто верхом – прибывали люди, не обращая внимания на то, что ее партнерша вовсю обыгрывала ее в пикет.

Первым прибыл Эдвард Гайд, блестящий адвокат, член Парламента, решивший в трудный момент встать на сторону своего короля. Всем известно, что в один прекрасный день сын Карла Джеймс женится на безобразной дочери Гайда Анне только потому, что та от него забеременеет, и что Гайд Парк будет назван так в честь этой семьи. Поэтому сейчас Николь смотрела на него во все глаза. У него были хорошие, ухоженные волосы, и больше об этом человеке нельзя было сказать ничего лестного, так как он был маленький, толстый, кривоногий. Николь понадеялась, что, к счастью для герцога Йоркского, который сейчас был очень симпатичным светловолосым маленьким мальчиком, описание Анны Гайд как толстой и пучеглазой особы будет в свое время просто преувеличено. Заметив ее интерес, Генри Джермин сказал:

– Этот юноша – ужасный нахал. Вы знаете, он долгое время утверждал, что королева имеет слишком большое влияние на короля, пока сам для себя не решил, с какой стороны ему самому лучше намазывать масло на хлеб.

– Правда? – произнесла в ответ Николь, решив, что ей лучше удержаться от комментариев.

– А вот еще один тип, которого я просто терпеть не могу, – продолжал Джермин.

– Кто это?

– Генерал Уильям Легг, ирландец, они с принцем Рупертом – закадычные друзья. Он был пленником парламентариев, но в прошлом году ему удалось бежать. Это он открыл оружейный завод в Вулверкоте.

По всему сказанному новоиспеченным графом Сент-Олбансом было прекрасно видно, на чьей он стороне. Все, кто был согласен с принцем Рупертом, были для него врагами общества, а остальные автоматически превращались в хороших людей. Так, например, барон Байрон, отличившийся в битве при Ньюбери, явно не числился у него в любимчиках.

– Кто захочет быть другом человека, у которого такие ужасные усы? – сказал Генри, указывая на появившегося во дворе бравого человека в солдатской форме.

С другой стороны, Генри, барон Перси, ужасно надменный тип, которого Николь видела на дне рождения принца, был вполне надежен и приятен, только потому, что его одобряла королева, а с принцем Рупертом они были злейшими врагами. Посматривая иногда на подругу, чтобы увидеть ее реакцию, Николь заметила, что нежное, как розовый бутон, личико меняет свой цвет с такой скоростью, что даже для Генри, удосужься он хоть раз взглянуть на сестру, стало бы очевидно, что она по уши влюблена в человека, которого он так ругает.

Следующим появился лорд генерал-лейтенант, семидесятилетний граф Форт.

– А что вы думаете о нем? – с любопытством спросила Николь.

Молодое, но уже довольно испорченное лицо Генри осталось равнодушным.

– А, этот старый мямля! Он слишком стар, чтобы с ним считаться. Говорят, он прикидывается еще более глухим, чем есть на самом деле, чтобы со спокойной совестью «не слышать» того, что говорит Руперт.

– Не так уж глупо с его стороны.

– Да, думаю, вы правы, – неохотно согласился граф.

Почти сразу за Фортом прибыл красивый светловолосый юноша, который тоже был на вечере у принца Карла.

– А это герцог Ричмонд, да? Где он остановился? – спросила Николь.

Джермин склонил голову набок:

– Джеймс Стюарт? Да, конечно, он двоюродный брат короля и очень близок с его величеством. Он всегда появляется в роли усмирителя, когда этот несносный принц Руперт начинает хорохориться.

– А вам он нравится?

– Он не может не нравиться. Но если за этим Стюартом и водится грешок, то это то, что он дружит со всеми и ни с кем.

В первый раз за все время подала голос Джекобина:

– Но это же ужасно глупо, Генри. Герцог – замечательный человек, и у него честная и открытая душа. Он правильно сделал, что отказался участвовать во всех этих глупых вечеринках, которые устраивают королева и король. И все мы поступили бы намного благоразумнее, если бы последовали его примеру.

Брат удивленно уставился на нее:

– Что ты об этом можешь знать?

– Достаточно, – сердито ответила она, – не забывай, что я пробыла в Оксфорде гораздо дольше тебя и прекрасно вижу все те изменения, которые произошли после приезда королевы.

– Да как ты можешь так говорить?

– Могу, потому что это правда.

– Пожалуйста, – резко оборвала их Николь, – прекратите. В других семьях ссорятся из-за политических убеждений, но вы-то оба на одной стороне.

Они выглядели смущенными, как двое поссорившихся детей.

– Извини, – пробормотал Генри.

– Ты тоже меня извини, – неохотно ответила Джекобина.

– А вот сейчас я увидела человека, которого действительно ненавижу, – произнесла Николь, стараясь отвлечь их внимание, – я просто не представляю, как это чудовище могли назначить губернатором Оксфорда.

– Но королева о нем хорошего мнения, – тут же парировал Генри.

– Тогда она, без всякого сомнения, очень заблуждается, – ответила Николь, надеясь, что это замечание не прозвучит слишком нетактично по отношению к королевской особе, потому что она была уверена, что сэр Артур Астон – настоящий садист, достойный быть разве что начальником нацистского концентрационного лагеря.

Недавняя эпидемия тифа, называемая суеверными гражданами «военной лихорадкой», унесла жизнь прежнего губернатора сэра Уильяма Пеннимана, и на его место Генриетта-Мария назначила сэра Артура. Он был таким ярым и жестоким католиком, что многие католики даже отказывались считать его своим единоверцем. Из-за его жестокости его ненавидели все. Однажды он приказал, чтобы солдату, которого он за что-то невзлюбил, отрезали кисть. Теперь весь свой садизм и жестокость он вымещал на жителях Оксфорда. Даже сейчас, когда знатные полководцы и придворные собирались на совет, на главном перекрестке города была установлена виселица и еще одно приспособление для казни под названием «лошадь». Оно представляло собой две сколоченные доски, на которых несчастного, совершившего преступление, заставляли «проскакать» с привязанным к ногам мушкетом.

От Эммет Николь знала, что за голову губернатора тайно назначено большое вознаграждение, и что когда он куда-нибудь выходит, он берет с собой четырех охранников, одетых в длинные красные куртки, чтобы их можно было издалека заметить; они были вооружены до зубов, и самым грозным их оружием были алебарды – топоры с длинными ручками.

– Он настолько ужасен, – произнесла Джекобина, становясь на сторону подруги и не обращая внимания на слова брата, – что мне кажется, его ждет самая ужасная смерть.

– Зато он великолепно поддерживает порядок в городе, – сказал ее брат, но женщины уже не обращали на него внимания, потому что во двор въезжал последний всадник – принц Руперт.

Джекобина вздохнула, а Николь уставилась на него во все глаза, понимая, что перед ней один из самых удивительных людей истории: по-настоящему смелый воин, который, несмотря на это, обладает душой и чувствительностью великого актера.

Принц был одет в черное, его костюм, правда, оживлял пояс любимого им ярко-красного цвета; на голове была шляпа со знаменитым набором перьев, которую он всегда надевал даже в бою, тогда как другие защищали голову шлемом; ноги украшали сапоги с причудливой бахромой, которые он тоже очень любил. Рассмотрев принца очень внимательно (благо ей в первый раз представилась такая возможность), Николь обратила внимание на темную массу волос, спадающих до плеч, длинный прямой нос и рот, настолько чувственный, что было трудно поверить в то, что он не проводит все свое время, занимаясь любовными утехами. В этом молодом человеке чувствовалась какая-то загадка, он был совсем не таким, каким хотел всем казаться. В человеке, который на первый взгляд казался красивым и бравым солдатом фортуны, были скрыты какие-то более могущественные силы. Под лоском и обаянием Руперта, под его независимой манерой одеваться и вести себя, скрывались большой ум, темперамент, огромная отвага и непоколебимая решимость. Это была натура, обладающая не только пытливым умом, но и любознательным отношением ко всему сущему.

До смерти боявшиеся его «круглоголовые» верили, что принц находится под покровительством самого дьявола, а собаку принца Руперта, белого пуделя по кличке Бой, сопровождавшего его повсюду, считали посланцем Сатаны. Руперт научил своего любимца подпрыгивать высоко в воздух при слове «Карл» и ложиться на спину, задрав лапы, при слове «Пим» (такова была фамилия члена Парламента), и все, кто был суеверен, изрядно нервничали, видя этот трюк.

Почувствовав, что на него устремлено слишком много глаз, принц поднял голову и снял шляпу, приветствуя дам, наблюдающих за ним из окна. При этом его собственные глаза сверкнули, не уступая в блеске драгоценным камням, а на лице появилась наигранная официальная улыбка. Тем временем Бой, наверняка подчиняясь тихо произносимой команде, завалился на спину и притворился мертвым.

– Доброе утро, – громко сказала Джекобина, не обращая внимания на своего брата, который пробормотал:

– Расфуфыренный попугай!

– Доброе утро, – ответил принц и одарил их еще одной улыбкой, на этот раз более лучезарной.

После этого лицо его сделалось как всегда серьезным, и он быстро вошел в дом.

– Как ты думаешь, он заметил меня? – прошептала Джекобина.

– Конечно, – ответила Николь, хотя у нее возникло неприятное ощущение, что взгляд принца был обращен, скорее к красивой и яркой Арабелле, нежели к ее маленькой, похожей на эльфа, подруге.

– Прошли все члены совета? – спросила она у Генри Джермина, как бы между прочим меняя тему разговора.

– Да, все.

– Тогда, мне кажется, мы можем продолжить игру.

С этими словами Николь отвернулась от окна и взяла в руки карты, но, продолжив игру, она, как ни старалась, не могла забыть, как Руперт Рейн смотрел на нее, так долго и так откровенно.

* * *

Рождество в 1643 году было ознаменовано тем, что королева объявила о своей двухмесячной беременности. Было очевидно, что дверь между двумя колледжами была сделана не зря, она сослужила свою службу. Загрустивший было король слегка повеселел, узнав, что так хорошо справился со своими супружескими обязанностями, а у Генриетты-Марии – тридцатичетырехлетней женщины, матери шестерых детей, на бледных щеках появился румянец, что для нее являлось первым признаком беременности.

Во дворце состоялось странное торжество, которое было тягостным для всех, хотя причины этого были глубоко сокрыты. В воздухе явственно ощущались какое-то скрытое беспокойство и вражда, подогреваемые мальчишкой принцем Уэльским и его молодым кузеном Рупертом, которые вдруг стали соперниками, добиваясь внимания со стороны Николь, что не нравилось ни Джекобине, ни Джоселину. Будь она прежней Николь Холл, ей ничего не стоило бы воспользоваться ситуацией и обратить ее себе на пользу, но для теперешней Николь Аттвуд все происходящее казалось просто кошмаром.

Джоселин был похож на сжатую пружину, – она никогда раньше не замечала, чтобы он так вел себя. Ужасы войны и постоянные встречи со смертью, казалось, убили в нем бесшабашного повесу, и на его месте появился спокойный серьезный человек, чьи глаза теперь внимательно и неотступно следили за ней, скрывая в своей глубине все чувства. В конце концов, это неотвязное внимание с его стороны сделалось невыносимым, и Николь решила открыто поговорить с ним.

– Дорогой, почему ты все время на меня так смотришь? Надеюсь, ты не ревнуешь к Карлу и Руперту? Они просто играют, флиртуя со мной, и делают это в основном из-за того, чтобы позлить друг друга.

Он улыбнулся, на минуту к нему вернулось прежнее чувство юмора:

– Нет, любимая, я не ревную тебя. Связь, существующая между нами, все больше убеждает меня в том, что ты меня любишь.

– Тогда, что тебя беспокоит? Может быть, Сабина?

– Нет, моя дочь полностью выздоровела еще до того, как я покинул Девон, чтобы возвратиться к тебе.

– Тогда я сдаюсь.

Смуглое лицо сделалось серьезным:

– Все дело в том, что меня постоянно преследует какое-то неясное чувство, но мне кажется, если я скажу тебе об этом, ты просто посмеешься надо мной.

– Мне никогда не хотелось над тобой смеяться, – ответила Николь, понимая, что это действительно единственный человек, на чувства и поступки которого она никогда бы не смогла наплевать. – Ну, пожалуйста, скажи мне, что тебя так беспокоит.

– Меня не покидает странное предчувствие, что ты уйдешь от меня.

– Как? Ты думаешь, я собираюсь умереть?

– Нет.

– Но измену ты тоже не можешь иметь в виду, ведь ты сам сказал, что знаешь, как я люблю тебя.

Джоселин покачал головой, и длинные кудрявые локоны заколыхались у его лица:

– Это глупо, я прекрасно понимаю, но никак не могу отделаться от этого чувства.

Вдруг в душе Николь родился страх, она вспомнила предсказание цыгана и произнесенные им слова: «Ты можешь уйти, если захочешь, это полностью в твоей власти».

– Но я не хочу никуда уходить, – протестующе сказала она, и лишь в этот момент поняла истинное значение произнесенных ею слов.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

– Нет, не то, – сказал Уильям Добсон, отступая на шаг от холста и глядя на него, прищурив глаза, – слишком счастливое выражение лица. Если вы еще не потеряли терпение, миледи, я бы хотел, чтобы вы сели немножко по-другому.

– Но можно я хотя бы взгляну на то, что уже нарисовано? – спросила Николь, почти умоляюще.

Ее удивляло то, что художник не хочет показать ей ее собственный портрет, хотя в глубине души она понимала нежелание главного королевского портретиста показывать работу, которая была не закончена.

– Я бы не хотел этого делать, – ответил он, улыбаясь. – Портрет не готов к тому, чтобы его можно было критиковать. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Николь кивнула и поднялась:

– Как не отрепетированная пьеса?

– Вот именно.

– Тогда приходите завтра в это же время, если это вас устроит.

Добсон поклонился и начал собирать кисти.

Портрет был заказан в январе, незадолго до того, как Джоселин опять отправился на войну. Неизбежность новой разлуки угнетала их обоих, и позирование художнику было неплохим способом отвлечься от мрачных мыслей. Сейчас Добсон был завален заказами, плату он брал вперед, и среди придворных ходили слухи, что принц Руперт заплатил ему за копию портрета леди Аттвуд. Внимательно глядя на художника, Николь боролась с желанием спросить у него, правда ли это.

Как бы прочитав ее мысли о принце, Уильям Добсон неожиданно сказал.

– Я недавно закончил портрет принца Руперта, его выражение глаз так же трудно передать, как и ваше.

– Что вы имеете в виду?

– То, что так же, как и у вас, в его глазах отражается часть его души, но, без всяких сомнений, он, так же как и вы, очень хорошо умеет прятать свои тайны.

Николь удивленно подняла брови, но ничего не ответила.

– Может быть, вам это будет интересно, – продолжал художник, – но одно время я имел привычку пробираться в Палату Общин и делать просто наброски или писать портреты ее членов. Именно там мне удалось сделать рисунок с представителя от Хантингдона, полковника Кромвеля. Теперь о нем много говорят.

Николь почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок.

– Расскажите мне о нем, – попросила она.

– Его глаза горят ярким синим огнем, огнем фанатизма. Он посланец Бога, хотя далеко не самый любимый.

– О чем вы говорите, мистер Добсон?

– Я говорю о том, что за его внешней непривлекательностью, вы же знаете, у него очень некрасивое бородавчатое грубое лицо, он лыс и очень неряшлив, так вот, за этой внешностью скрыты невероятные жестокость и самоотвращенность, которые очень напугали меня. Он считает, что послан на нашу грешную землю Богом и должен изменить мир по его указанию. И он сметет со своего пути каждого, кто попытается помешать ему. Я считаю, леди Аттвуд, что полковник Кромвель – самый опасный из всех парламентариев, потому что он подобен лошади, на глаза которой надеты шоры, он не видит ничего, кроме своей цели, и человеческие слабости не доступны его пониманию.

– И все же, он не стал известен всем и каждому, – медленно ответила Николь.

Художник, казалось, не обратил внимания на странность ее фразы.

– Я пришел к такому заключению о нем, потому что мне довелось рисовать его портрет и слушать его речь.

– Вы очень наблюдательный человек.

– Художники все такие, – произнес Уильям Добсон и вышел из комнаты.

Постояв несколько секунд, задумчиво глядя на закрывшуюся за ним дверь, Николь тоже поспешила выйти из комнаты, так как ей надо было переодеться к званому вечеру, который устраивала королева.

Был март 1644. Миранде несколько дней назад исполнилось два года. Чуть больше двух лет назад Николь оказалась в семнадцатом столетии. Сейчас, когда она размышляла об этом, ее начинала мучить головная боль – такой невероятной казалась ситуация. Но когда она думала о Джоселине, о тех странных отношениях, которые их связывали, ей начинало казаться, что она всегда жила здесь, и то, что казалось ей игрой, было на самом деле реальностью. Ей предстояло сыграть роль в спектакле, главной героиней которого была Генриетта-Мария, и в задачу Николь входило вместе с другими придворными дамами развлекать и повышать дух унылой беременной королевы.

Николь, получившая возможность уже несколько месяцев наблюдать за королевой, проникалась все большей любовью к этому крошечному созданию – жене английского короля. Николь считала тело Арабеллы миниатюрным – по сравнению со своим собственным, – но даже рядом с Арабеллой Генриетта-Мария выглядела почти карлицей. Ее маленький рост особенно бросался в глаза, когда она стояла рядом с королем: хотя он сам был всего пять футов, четыре дюйма ростом, ее темноволосая макушка едва доходила ему до плеча. И все же эти два маленьких человечка были главными персонажами в величайшей трагедии, когда-либо разыгранной на земле Англии.

Николь снова и снова возвращалась мыслями к этим двоим, пока Эммет помогала ей одеваться к вечеру. Они поженились, когда ей было шестнадцать, а ему – двадцать пять, оба были девственниками, хотя Карл был без ума от гомосексуалиста, очаровательного красавца Георга Вильерса, герцога Бекингема, позже ставшего любовником его отца. Николь пыталась выяснить что-нибудь об этих отношениях, задавая Джоселину всякие каверзные вопросы, но из его ответов было понятно, что связь была чисто платонической, а король, хотя и был гетеросексуален, был одно время просто потрясен тем участием и пониманием, которым окружил его романтичный и блистательный Бекингем, когда юноша был совершенно одинок. Женитьба не принесла Карлу любви, которой он ждал с таким вожделением, потому что Генриетта-Мария, увидев своего мужа первый раз, горько разрыдалась, и после этого целых два года они жили раздельно.

– Но они хоть переспали? – спросила Николь своего мужа.

– Я думаю, что они выполнили свой супружеский долг, что было отвратительно для обоих. После этого они отказались заниматься тем, что им было столь неприятно.

– Ну и каким же образом это все изменилось? – все больше интересуясь, продолжала спрашивать Николь.

– Прежде всего, он отправил домой всех ее слуг-французов, а когда королева спросила его, зачем он это сделал, его величество ответил, что раз это его дворец, он собирается подчинить ее себе. С этими словами он втолкнул ее в свою комнату и запер ее на ключ просто для того, чтобы приструнить жену. От отчаяния королева разбила кулаком окно, и королю пришлось силой, грубо, забыв о своих манерах, оттаскивать ее от разбитого стекла, после чего у нее на теле остались ужасные синяки.

– Боже мой! – воскликнула Николь, вспомнив, как ее удивил и шокировал когда-то этот рассказ.

– А потом Бекингема убили, чего он вполне заслуживал. Вот тут-то и наступила перемена. Король был безутешен, Генриетте-Марии пришлось его успокаивать, и они влюбились друг в друга. Их любовь была искренней, сознательной и духовной и физической, к тому же ужасно романтичной. Правда, они могли за один час поцеловаться раз сто.

– Потрясающе!

– Раньше она считала его отвратительным, но теперь никак не могла насладиться его обществом. Они проводили вместе каждую ночь, и небезрезультатно! Их первый ребенок, к несчастью, умер, а вторым стал этот маленький дерзкий сорванец, который рыскает по всему Оксфорду и ищет с тобой встреч.

«Но не так уж долго это продлилось», – думала Николь, в то время как Эммет продолжала «упаковывать» ее в пышное кружевное платье. Ибо, если верить слухам, молодой красивый принц, слишком взрослый для своих четырнадцати, которые в скором времени собирался отпраздновать, уже устал от леди Аттвуд и воспылал новой страстью: это была восемнадцатилетняя, очень хорошенькая любовница одного из солдат личной королевской охраны. Эта дамочка, к счастью, горела желанием сделать принца настоящим мужчиной.

«А вот здесь, – думала Николь, час спустя заходя в покои Генриетты-Марии и расположенные в Мертон-Колледже, – живет мать этого маленького похотливого дьяволенка, которая опять собирается рожать».

Дом королевы располагался в северо-восточном углу огражденного забором Мертон-Колледжа. Единственное огромное готическое окно его было освещено огнем свечей, это означало, что сегодня вечером ее величество ожидает гостей. На какое-то мгновение, пока ее не узнали, Николь остановилась в дверях и еще раз внимательно оглядела женщину, влияние которой на Карла было так велико, что ее даже готовы были обвинить в той безвыходной ситуации, в которой оказалась страна. «Да, – подумала она, – любовь может стать поистине разрушительной». И все-таки было трудно критиковать это подвижное маленькое создание с черными милыми вьющимися локонами, темными глазами, длинным прямым носом и маленьким ротиком с пухлыми губами и слегка выступающими вперед зубами. Ведь Генриетта-Мария была такой же ярой католичкой, как Кромвель – пуританином, и кто осмелился бы осуждать их обоих за их приверженности?

– Моя дорогая леди Аттвуд, – вежливо произнесла королева, сверкнув на Николь в полутьме черными глазами, – как это мило, – и она протянула ей крошечную белую ручку.

Делая реверанс и целуя руку королевы, Николь с надеждой думала о том, что, быть может, Джекобина, которая в последнее время просто позеленела от ревности, не придет сюда. Но уже через секунду она увидела свою бывшую подругу, которая появилась здесь даже раньше. Николь вдруг почувствовала ужасную нелепость ситуации и решила, что расставит все по своим местам, как только у нее появится такая возможность. Теперь такой возможности не было, так как королевские музыканты начали тихо играть, а это служило сигналом к началу светской беседы.

Этим вечером в доме ее величества не было ни одного представителя мужского пола, и Николь с иронией подумала, что ей выпало побывать на «девичнике», где будут одни женщины и женские сплетни, немного вина и легкий ужин, и, уж конечно, разговоры о мужчинах и детях. Она полностью уверилась в этом, оглядевшись вокруг, к тому же королева произнесла:

– Я так благодарна вам за компанию, дамы. Эта беременность слишком тяготит меня, и если бы не ваше милое общество, я бы, наверное, совсем пала духом.

Она была само очарование и любезность, ее нельзя было винить ни в чем, и Николь с грустью подумала о том печальном будущем, которое впереди ждет эту женщину.

– Разрешите заметить вам, мадам, – сказал кто-то льстивым голосом, – что, несмотря на все ваши заботы, вы выглядите просто восхитительно.

Генриетта-Мария раздраженно поджала маленькие губки:

– Не представляю, как мне это удается. Все эти бесконечные разговоры о войне ужасно угнетают меня, а теперь, когда его величество решил собрать в Оксфорде членов Парламента, город кажется совершенно переполненным людьми.

Это было действительно так. В довершение к тому, что город был ужасно перенаселен, Карл пригласил всех желающих членов Парламента в Оксфорд, чтобы в своем штабе организовать независимый Парламент. Таким образом, на его стороне оказалось около ста человек. Двадцать второго января 1644 года король открыл свою оппозиционную ассамблею. Они собирались в Доме Собраний, который располагался в Богословской школе в здании библиотеки: на нем присутствовали несколько представителей двора, в том числе еще недавно не имеющий никакого титула принц Руперт, который теперь стал герцогом Кумберлендом.

В городе было полно всякого сброда; шумные гулянки, драки и пьянки немедленно вышли из-под контроля, так что правительство запретило продажу спиртного после девяти часов вечера. Руперту как-то раз самому пришлось выйти ночью из дома и успокаивать с помощью алебарды двух разъяренных дуэлянтов, которые затеяли драку из-за лошади. Грозный сэр Артур Астон был ранен в бок во время уличной драки, и никакому разумному человеку не пришло бы в голову искать виновника. Времена были страшные, и Николь искренне скучала по Карадоку, все еще находившемуся на шпионской службе по заданию Руперта. Она была бы совсем не против, чтобы именно он сопровождал ее по мрачным и опасным улицам города в ночные часы.

– Я уверена, мадам, – заговорила Джекобина, обращаясь к королеве, – что известие об успехе принца Руперта в Мидланде, несомненно, согрело ваше сердце.

Генриетта-Мария нервно заерзала на стуле и положила руку на живот.

– Эти разговоры о войне приводят лишь к тому, что малыш начинает брыкаться – ответила она. – Неужели мы не можем поговорить о чем-нибудь другом?

С ее стороны было умно поменять тему разговора: все знали ее неприязнь к племяннику своего мужа. Гостям оставалось лишь стерпеть ее каприз и заговорить о чем-нибудь другом. Это не составило большого труда, потому что в этот момент появился красивый молодой певец, и все стали внимательно слушать его. Николь от души наслаждалась пением и думала о том, что через три с половиной столетия из него бы обязательно сделали мальчика-стриптизера. Певец владел вниманием «публики» вплоть до ужина. Когда пришло время садиться за стол, Николь, наконец-то, оказалась лицом к лицу с Джекобиной. Девушка-фея сделала инстинктивное движение, пытаясь оказаться подальше, но Николь протянула руку и задержала ее.

– Послушай, – сказала она спокойным, но в то же время умоляющим голосом. – Я не могу больше выносить этих странных отношений между нами, тем более, что они возникли из-за непонимания. Принц Руперт действительно ищет моей благосклонности, но это ничего не значит, он поступает так только для того, чтобы досадить принцу Уэльскому. А на самом деле я совершенно не интересую его.

Это была ложь, но Николь прекрасно знала, что подруга увлечена принцем и потому лгала она исключительно из лучших побуждений.

– Мне трудно в это поверить, – с прохладцей ответила Джекобина.

– Я понимаю тебя. Но все же я бы очень советовала тебе, когда принц снова будет в Оксфорде, постарайся обратить на себя его внимание, и он тут же перестанет смотреть на меня. Вся беда в том, Джекобина, что ты в его присутствии становишься ужасно застенчивой, и он не замечает, насколько ты красива.

– Я абсолютно уверена в том, что он влюблен в тебя, – произнесла Джекобина и отвернулась, показав свой гордый профиль.

Николь фыркнула:

– Какая чушь! Он же прекрасно знает, что я счастлива в браке. Человек такого ума, как у принца Руперта, не должен тратить время на такое безнадежное мероприятие.

– Ты действительно так считаешь?

– Конечно. Давай лучше подумаем, как тебе лучше завести с ним интрижку.

– Почему только интрижку?

– Ну, как же, ведь Эмеральд Дитч гадала тебе, а я считаю, что она действительно обладает даром предвидения. Так что если он, то есть я хотела сказать – она – права, то совершенно невозможно, что ты и принц Руперт будете долго вместе.

Черты лица Джекобины немного смягчились.

– Извини, что я вела себя совсем не по-дружески. Мне надо было догадаться, что ты гораздо лучше, чем я о тебе думала. И еще. Я хочу сказать тебе, что вы с Джоселином просто созданы друг для друга, – сказала она.

– Неужели? – спросила Николь, удивляясь тому, что услышала.

– Да! – с большим чувством произнесла Джекобина. – Вы оба выглядите абсолютно уверенными в своей любви.

* * *

Малышка Миранда имела для Николь большое значение, будто она сама ее родила, ей иногда казалось, что она и в самом деле сделала это. Потому что теперь, когда она думала о перемещении, она смутно вспоминала острую боль, повторяющиеся схватки, как она тужилась и громкий тонкий плач ребенка. Все эти мысли вызывали в ее голове непроизвольный вопрос: в какой момент кончилась жизнь Арабеллы и в ее теле оказалась душа Николь Холл. В теле, которым она теперь владела с таким наслаждением, ее фигура была такой миниатюрной, а грудь на удивление полной и красивой.

Миранда тоже отпраздновала свое двухлетие: она весело расцеловала мамочку, запутавшись, правда, в длиннющем платье, которое делало ее похожей на взрослую женщину в миниатюре. Николь от кого-то слышала, что король не разговаривал до трех лет, и его отец, известный в Англии, как Яков Первый, а в Шотландии – Шестой, решился было подрезать ему голосовые связки, надеясь, что это поможет. К счастью, таких ужасных мер удалось избежать. Теперь, думая об этом, Николь не могла нарадоваться, что Миранда постоянно о чем-то болтает, хотя и не всегда понятно о чем. Подрастая, она все меньше становилась похожа на Майкла Морельяна, а все больше просто на маленькую девочку. Однако ее глаза сохраняли все тот же темно-синий, почти сиреневый цвет, как у отца, что в будущем, несомненно, придаст пикантность ее красоте.

Через несколько дней после ее дня рождения, которое они отпраздновали шестнадцатого марта, в Оксфорд пришло известие о самом, пожалуй, блистательном подвиге принца Руперта Он с небольшой группой всадников сумел снять осаду Ньюарка, налетев, как молния, на войско сэра Джона Мелдрума, разгромив его и обратив оставшихся в живых в бегство. Это было большой победой роялистов, но «круглоголовые» недолго оставались в долгу. Двадцать девятого марта несколько отрядов из Лондона атаковали королевскую кавалерию в Шеритонском лесу. Несмотря на то, что сначала они были отброшены мушкетным огнем, Уильям Уоллер сумел собрать свое войско и укрепить его с помощью кавалерии сэра Уильяма Бэлфора, «красномундирников» сэра Артура Хазелри и войска лестерширских кирасиров, прозванных так за свои доспехи, похожие на раковины. Объединенными усилиями им удалось разгромить роялистов и обратить их в бегство.

Некоторым казалось, что положение короля дало заметную трещину на юге Англии. Что касается сэра Ральфа Хоптона, многие считали, что он после потери зрения в сражении при Лэнсдаун Хилл, так никогда и не восстановит свой авторитет среди солдат. Тот, кого король называл «преданным роялистом из шеритонского леса», «бравым, старомодным полководцем», был на самом деле престарелым графом фортом, утратившим свое влияние и серьезно страдающего подагрой. В результате этого поражения в его войске значительно упали моральный дух и дисциплина, а среди солдат нашлись «болтуны», которые шептали о том, что даже Оксфорд находится под угрозой. Настроение у Николь было подавленное, и это усиливалось еще и предчувствием чего-то трагического, что должно было случиться, хотя она не могла бы с уверенностью сказать, произойдет ли это лично с ней, или будет касаться всех жителей города. Именно это предчувствие заставило ее как-то вечером выйти из дому и отправиться на прогулку вдоль городской стены по направлению к Магдален Гроув. Там теперь был устроен полигон для тяжелых орудий, которые доставлялись туда с помощью лошадей и быков. Стоял теплый апрельский вечер, во всем чувствовалось дыхание весны. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались сады, озаренные лунным светом, темные тени деревьев пересекали тропинку, по которой шла молодая женщина. Она чувствовала смутную тревогу, подобно пущенной по следу борзой, подобно дебютанту, собирающемуся в первый раз выйти на сцену. Ей вдруг ужасно захотелось снова стать актрисой, возвратиться в свой прежний образ и снова побыть Николь Холл. Именно в этот момент совершенно неожиданно произошло то, что она предчувствовала уже давно. От дерева отделилась высокая темная фигура. Не успев опомниться, Николь оказалась в объятиях мужчины, страстно ее целующего. От него пахло спиртным, хотя кожа на лице была мягкой и гладкой, а чистые, длинные волосы источали нежный аромат лаванды. Ко всему этому примешивался особый мужской запах, по которому она с точностью определила, что это не Джоселин.

– Пожалуйста, не сердитесь, – прошептал в темноте чей-то голос. – Я просто не смог сдержаться, – слабый акцент тут же выдал того, кому он принадлежал.

Мужчина, появившийся из темноты на ее пути, был принцем Рупертом.

Ей бы следовало повернуться и убежать, или громко закричать, зовя на помощь, или даже просто приказать ему уйти. Но ей, которая столько лет была «коллекционером», которая никогда не боялась самых опасных проявлений мужской страсти, было не так-то просто подавить в себе свои прежние инстинкты. Почти не понимая, что она делает, Николь обвила руками его шею и поцеловала Руперта так же страстно, как это только что сделал он. В тот же момент принц отшатнулся от нее почти так же неожиданно, как только что набросился.

– Еще раз простите, – произнес он, – это было просто великолепно и незабываемо. Но, боюсь, я слишком много выпил и совершенно не владею собой.

Николь должна была признаться себе, что почувствовала легкое разочарование.

– Я не знала, что вы уже вернулись в Оксфорд, – с наигранной прохладой сказала она.

– Официально я еще не вернулся. Я пришел сюда, чтобы привести в порядок свои мысли, но через несколько часов мне надо отправляться обратно в лагерь.

– Какие мысли? – тихо спросила Николь. – Что вас беспокоит?

– Дело в том, что я никогда раньше не испытывал ничего подобного, – тяжело вздохнув, ответил принц Руперт и сел на поваленное дерево, обхватив голову руками.

Она вдруг почувствовала к нему невероятную жалость и, подобрав платье, села рядом с ним.

– Расскажите мне о том, что вас тревожит.

Он внимательно посмотрел на нее, лунный свет смягчил черты его лица, и он казался даже моложе своих лет.

– Это может звучать неправдоподобно, – начал он, – но я почти ничего не знаю о женщинах, хотя моя мать сестра короля и признанная красавица. Ее называют Червонная Дама…

– …Или Зимняя Королева, – перебила его Николь.

– Что и говорить, я никогда не был ее любимцем. Говоря обо мне, она всегда называет меня «милым, но неотесанным», чуть ли не «мужланом», – он усмехнулся, – но как бы там ни было, когда мне исполнилось десять, меня отослали в Лиден, в университет, и я очень скоро вышел из-под ее влияния. Короче говоря, леди Аттвуд, в армию я попал, когда мне исполнилось четырнадцать, и сразу же отправился воевать в Бельгию. Но, вы не поверите, когда это случилось, моя мать тут же вернула меня назад. Она, оказывается, была наслышана о распущенности военных и решила, что меня там просто развратят!

– Вы хотите сказать, что у вас не было возможности нормально заняться сексом?

– Ну, это слишком громко сказано. У меня было много возможностей стать мужчиной, – его глаза лукаво блеснули. – Конечно, я ими воспользовался.

– И к чему это привело?

– Это привело к тому, что я никогда в жизни не был влюблен. Когда мне исполнилось шестнадцать, я приехал в Англию и был представлен ко двору моего дяди Карла. Он оказался очень добрым человеком и полюбил меня от всей души, так что теперь у меня было достаточно времени, чтобы заняться своей личной жизнью. Мое поведение было совершенно праздным, я полностью отдался всем тем удовольствиям, которые присущи королевской особе. Вот тут-то и начались мои les plaisirs d'amour.[8] Но я никогда не влюблялся ни в одну из женщин, с которыми спал, и не испытывал ничего, кроме плотского удовлетворения. Вот тут-то король и сообщил мне о своем мудром решении отправить меня на Мадагаскар, который нужно было завоевать и сделать колонией Англии. Готовясь к этому путешествию, я даже начал изучать навигацию и кораблестроение, но тут опять вмешалась моя мать, и я никуда не поехал.

– Бедный принц Руперт, – произнесла Николь, которая не знала об этой истории.

– Да, я впал в ужасную депрессию. Когда в 1637 году я снова приехал к дяде, мне даже хотелось, чтобы во время королевской охоты произошел несчастный случай, и мои бренные кости, наконец-то были бы похоронены в родной Англии.

– И за все это время, вам ни разу не встретилась женщина, которой вы могли бы восхищаться?

Принц Руперт наклонился и снова поцеловал ее, но на этот раз поцелуй был нежный, похожий на поцелуй брата.

– Видит Бог, нет! Моя мать, правда, хотела меня тогда женить на девушке, которая была ужасно глупа, зато обладала отменным здоровьем. Я отказался и вернулся в армию принца Оранского, на этот раз уже со своим собственным отрядом кавалеристов. В конце концов, я попал в плен. Мне было тогда всего девятнадцать.

– Значит, начавшаяся гражданская война была для вас как нельзя кстати?

– Да. Раньше меня ничто не увлекало так, как война, но теперь я чувствую, что у меня появилось еще одно увлечение.

– Вы хотите сказать, что влюблены в меня?

– Я не уверен в этом. Я никогда раньше не был влюблен. Но вы, несомненно, как-то влияете на меня, Арабелла, потому что я думаю о вас день и ночь. Сегодня вечером я бродил от одной таверны к другой, пока не напился. Ноги сами несут меня куда-то. Я старался выкинуть вас из головы, но вдруг увидел вас здесь… не сдержался и поцеловал.

– Но я ответила на ваш поцелуй, – лукаво произнесла Николь, в ней вдруг возродилась какая-то давно забытая часть прежней Николь Холл, по телу прокатилась волна плотского желания.

Принц Руперт задумчиво посмотрел на нее.

– Да, вы ответили на него, это правда, – вдруг он обнял ее за талию. – Можно мне еще раз поцеловать вас?

Николь показалось, что ее сознание разделилось на две части: Николь Аттвуд изо всех сил боролась с Николь Холл, но этот необычный конфликт был разрешен в пользу последней.

– Я как раз надеялся, что вы сделаете это.

Все остальное произошло очень быстро. Страстно целуя ее, Руперт заставил встать ее на ноги и очень медленно отвел в тень деревьев, где бережно положил на мягкую душистую траву. В следующее мгновение он быстро поднял многочисленные пышные юбки, и она почувствовала, как его губы ласкают самые сокровенные места, которые они прикрывали. Одной рукой он уже расстегивал специальный карман на брюках, где обычно располагался предмет мужской гордости и который стал неотъемлемой частью мужской одежды. Николь изумилась огромному размеру его полового органа, но в следующее мгновение она уже громко вскрикнула от удовольствия, потому что принц, перенеся всю тяжесть своего тела на колени, очень быстро вошел в нее.

– Мне остановиться? – прошептал он ей на ухо, прекрасно понимая, что теперь уже слишком поздно.

– Нет, это так замечательно.

Даже говоря это, даже прижимаясь к нему изо всех сил и чувствуя, что Руперт старается войти в нее как можно глубже, Николь вдруг поняла, что никогда в жизни не знала за собой такой чудовищной вины. Однако она, приложив все усилия, отогнала прочь эти мысли и постаралась получить максимум удовольствия от этого дикого полного грешного наслаждения, полового акта.

Между тем принц Руперт уже терял контроль над своими действиями, его движения становились все более яростными и быстрыми, она все сильнее ощущала тяжесть его тела.

– Боже мой, Арабелла, – стонал он, – я никогда, никогда в жизни не испытывал ничего подобного.

Он затаил дыхание, Николь почувствовала, что вот-вот наступит кульминация, и, поддавшись его натиску, кончила одновременно с ним.

– Это было самое прекрасное, что я когда-либо испытывал.

Николь показалось, что у него на глазах блеснули слезы.

– Да, это было замечательно, но будет лучше, если это никогда не повторится, – она вдруг почувствовала себя очень неловко и быстро поправила юбки.

– Почему?

– Потому что я не могу изменять Джоселину Аттвуду.

– Но ты же не любишь его! Если бы ты его любила, ты никогда бы не допустила, чтобы это произошло.

– Нет, принц, ты ошибаешься. Я действительно люблю своего мужа, и это еще больше заставляет меня презирать себя за то, что только что произошло.

Он сделался грустным:

– Как я уже сказал, я очень мало понимаю в любви. Но могу сказать откровенно, что с тех пор, как я появился при дворе своего дяди и до сего дня, я шел на поводу у своей плоти, а сейчас был единственный раз, когда я делал это от души. Я понял, что отдал тебе всю свою страсть, но твоя душа была вовсе не со мной.

– Ты очень хорошо все понял.

Принц грустно усмехнулся.

– Ну что ж, пусть будет так. Мне снова не повезло, – он поднялся. – Разреши проводить тебя домой. Сейчас уже слишком поздно, тебе не следовало бы разгуливать одной, – он опять невесело улыбнулся, – вокруг бродит много непорядочных мужчин.

Он позвал своего белого пуделя Боя, с ним появился его новый пес – черный Лабрадор, обе собаки все это время мирно спали под соседним деревом.

– Лучше я пойду одна. Теперь настала моя очередь собраться с мыслями.

– Как тебе будет угодно, – вздохнул Руперт. – Но пожалуйста, запомни, что для меня это было самое удивительное приключение в жизни. Мне только очень жаль, что оно так закончилось.

Сказав это, он ушел в темноту, плечи его были опущены, вся фигура выражала отчаяние. Собаки следовали за ним. Николь вдруг почувствовала к себе отвращение. К горлу подступила тошнота, она села под дерево и зарыдала так горько, как никогда в жизни. Она знала, она была уверена, что любит Джоселина, и все же она позволила, чтобы совершился этот никому не нужный половой акт. На этот раз она не могла оправдать себя тем, что ее замужество – всего лишь формальность, ведь она искренне наслаждалась им. Ей было горько и стыдно, по щекам у нее катились слезы отчаяния, но теперь Николь не могла уже скрыть от себя истинную причину того, что произошло. Эта отвратительная страсть, гораздо хуже той, что она питала к Майклу, могла иметь только одно объяснение. И оно заключалось в том, что в ней говорила сущность другой Николь Холл, – шлюхи, гордящейся своей «коллекцией». И теперь, после этой последней вспышки страсти, она должна убить в себе эту сущность.

– И на этот раз она умрет во мне навсегда, – в тишине прошептала Николь. – Да, я была дешевой продажной проституткой, но теперь я приложу все усилия и не позволю больше, чтобы проститутка опять одержала победу.

И с этими мыслями, как будто она изгоняла из себя дьявола, Николь медленно побрела к дому. Она даже представить себе не могла, что принц Руперт, вернувшись к себе на Хай Стрит, упадет на кровать и плача, как ребенок, долго не сможет уснуть: этот чувствительный и противоречивый молодой человек понял, что в первый раз в жизни безумно влюблен.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

События разворачивались с нарастающей быстротой. После своего неудачного любовного визита в Оксфорд Руперт вернулся в Шрусбери, туда, где уже раньше располагался со своим войском. Генриетта-Мария, между тем, чувствовала себя плохо, она жаловалась на постоянно мучивший ее кашель. Она была убеждена, что он возник у нее из-за сырости, исходящей от реки, окружавшей город. Королева также утверждала, что ее мучают жестокие боли, не связанные с ее беременностью. Но самое ужасное было то, что король, собрав военачальников десятого апреля в Олдборн Чес, что неподалеку от Оксфорда, обнаружил, что численность его войска не превышает и десяти тысяч человек. Это было меньше, чем отдельно взятое войско графа Эссекса или сэра Уильяма Уоллера. Положение Карла I вдруг сделалось угрожающим.

Король сразу же послал за принцем Рупертом, хотя бедняга и так разрывался на части – его просили приехать буквально во все уголки страны, где шли сражения. Маркиз Ньюкасл, главнокомандующий армией роялистов, написал в письме, что «если принц немедленно не присоединится к его войску, то положение его дядюшки станет крайне опасным, если не безнадежным». Он надеялся, что «его высочество приедет как можно скорее», и подписал письмо: «Самый преданный вашему высочеству человек, У. Ньюкасл». Однако Руперт не смог ответить на этот «крик души», – вместо этого он отправился в Оксфорд, чтобы принять участие в одном из самых решающих военных советов в этой войне. Следом за ним, только с другой стороны, в Оксфорд приехал лорд Джоселин Аттвуд, больной и истекающий кровью, со страшной гноящейся раной в левом плече. За ним присматривал верный Карадок, который, как всегда, появился как бы ниоткуда и был единственным человеком, сопровождавшим хозяина. У Николь сердце облилось кровью, когда она увидела этого блистательного повесу, который спас ее от Дензила Локсли, а теперь был похож на раненого волка – выстрел из мушкета снес ему чуть ли не полплеча. Она поняла всю глубину своего предательства по отношению к Джоселину, ведь она изменила ему с принцем Рупертом, она опять повела себя как последняя шлюха. И теперь чувство вины, любовь и нежность к этому человеку переполнили ее и вылились в одно огромное желание увезти его подальше от этого страшного и опасного города в такое место, где бы он мог спокойно поправиться.

– Этот твой дом в Девоне… – шептала она, склонившись над мечущимся в лихорадке мужем и глядя на спутанные кольца волос, прилипшие к мокрому от пота лицу.

– Ты имеешь в виду Кингсвер Холл?

– Да. Мы должны отправиться туда, как только ты придешь в себя и будешь готов к такому путешествию.

Несмотря на то, что Джоселину было очень плохо, он улыбнулся:

– Это что, приказ?

– Да. Ведь там ты будешь в одиночестве и безопасности, пока не заживет твоя рана?

Он кивнул:

– Конечно, но боюсь, что мне будет приказано остаться в Оксфорде, чтобы быть под рукой. Ведь положение угрожающее, несмотря на то, что Руперт прилагает все усилия, чтобы его исправить.

Николь поспешно отвернулась, чтобы он не мог увидеть, как она покраснела при этом имени.

– Ситуация на войне меня не касается. Мне просто необходимо что-то предпринять, чтобы увезти тебя подальше отсюда, – сказала она.

Как оказалось, Николь не единственная считала, что лучше поскорее покинуть Оксфорд. Нанеся очередной дежурный визит королеве, она узнала, что они с королем, как это было ни тяжело для них обоих, решили расстаться.

– Моя дорогая леди Аттвуд, я ужасно расстроена, – начала Генриетта-Мария, – дело в том, что я вынуждена с вами попрощаться. Его величество решил, что для меня будет лучше отправиться рожать в Экзетер. Он думает, оттуда я смогу легко уехать, если в том будет необходимость.

– Но вы-то сами хотите уехать отсюда, мадам? – спросила Николь, страшно удивленная тем, что такая счастливая семейная пара решилась на то, чтобы расстаться друг с другом.

– Я в ужасе от того, что мне придется расстаться с королем, но в Оксфорде я чувствую себя отвратительно. Видите ли, милая, я очень устала. И даже не столько от постоянных поражений, сколько от разговоров о них.

Глядя на нее и зная, какая судьба ждет королеву, Николь кивнула:

– Тогда я думаю, вам действительно лучше уехать, ваше величество. Это будет правильное решение.

Поколебавшись какое-то мгновение, Генриетта-Мария схватила Николь за руку:

– А вы не сможете поехать со мной? Конечно, меня будет сопровождать лорд Джермин, но его сестра отказалась стать одной из моих фрейлин. Она заявила, что должна попытать счастья в Оксфорде. Совершенно не понимаю, что она имела в виду.

– Зато я понимаю, – почти неслышно пробормотала Николь, а вслух произнесла: – Я буду несказанно рада занять ее место, мадам. Но осмелюсь попросить вас об одном одолжении.

– О каком?

– Как вы знаете, лорд Джоселин был тяжело ранен в сражении в Шеритонском лесу. Я хотела бы просить вас разрешить ему тоже отправиться с нами, чтобы потом уехать в Кингсвер Холл. Это его дом возле Дартмута, там он скорее поправится.

Королева выразила удивление одним из своих жестов, которые делали ее немного похожей на воробья:

– Конечно. Я буду просто счастлива предоставить вам такую возможность.

– Спасибо. А кто еще поедет с нами?

– Мой священник, мой врач, еще три флейлины, кроме вас, и, конечно, лорд Джермин.

– Когда мы отправляемся?

– Через два дня, семнадцатого апреля, – ответила Генриетта-Мария, и по спине Николь пробежал неприятный холодок, она вспомнила, что через десять дней настоящей Николь Холл исполнится двадцать девять лет.

* * *

Мысли Николь об отъезде были прерваны созерцанием ее портрета, который ей наконец-то удалось увидеть, и который она тут же узнала. Он назывался «Портрет неизвестной дамы» и висел в библиотеке ее деда в его доме в Холланд-парк. Он приобрел его на аукционе еще до войны просто потому, как он объяснил Николь, когда она была еще ребенком, что он ему очень понравился. И теперь, глядя на только что написанный портрет, с которого нежно улыбалось красивое лицо Арабеллы Аттвуд в пышном платье времен Стюартов, Николь была поражена тем, что сразу не догадалась об идентичности этих портретов. Она так часто его видела, ей не раз говорили, что он написан художником У. Добсоном, но она только теперь поняла, что лицо на портрете и лицо, которое она так часто теперь видела в зеркале, – одно и то же. Совершенно пораженная, она молча смотрела на холст.

Главный королевский художник нетерпеливо вскинул подбородок:

– Я вижу, он вам не нравится, леди Аттвуд?

– Напротив, очень нравится, – поспешила она успокоить автора портрета, – просто это так неожиданно – увидеть себя со стороны.

– Да, мы очень редко представляем себе, как выглядим.

– Но вы просто поразительно передали сходство!

Добсон поклонился:

– Благодарю вас, леди Аттвуд.

Николь подошла ближе к холсту и спросила:

– Это правда, что вы сделали копию? Последовала долгая пауза, после чего Добсон произнес:

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что на этом портрете я держу в руке красную розу, а на другом у меня в руках – незабудки.

Добсон в изумлении уставился на нее:

– Но как вы узнали?..

– Я его видела, – загадочно произнесла Николь и, оставив художника в полном недоумении, покинула комнату, чтобы распорядиться запаковать портрет и уложить его вместе с другими вещами, уже собранными для поездки.

Ее не переставали преследовать странные мысли и загадочные вопросы. Если Арабелла Локсли умерла при родах, тогда кто же эта женщина, изображенная на этих двух портретах? Неужели она сама? А может быть, она действительно была когда-то Арабеллой, а теперь просто заново проживает ее жизнь? Все это казалось странным и загадочным, она не могла ответить ни на один вопрос. Единственное, она теперь знала наверняка: у ее деда был портрет, на котором она держала в руках незабудки, значит, это был холст, принадлежавший принцу Руперту. Ничего не понимающая и растерянная, Николь в тот же день отправилась к Эмеральду Дитчу, чтобы попытаться получить у него объяснения, а заодно и попрощаться с ним.

Но домик в лесу оказался пуст, ничто не говорило о том, что здесь кто-то живет. Правда, не было и следов борьбы, крутом царили чистота и порядок. Удивленная и немного испуганная, Николь поднялась наверх в спальню, желая убедиться в том, что там тоже никого нет. Она не обнаружила там ни карт, ни магического кристалла, ни тонкой деревянной дудочки. Значит, цыган забрал свои нехитрые пожитки и покинул хижину. Николь могла только гадать, что заставило его оставить такое безопасное место, но эти пустые стены ни о чем не могли рассказать, и, побыв в доме еще несколько минут, она села на лошадь и вернулась в Оксфорд.

В эту ночь к ней пришел СОН, которого она почти ждала, но на этот раз он сильно отличался от ее предыдущих снов. Начался он, правда, как всегда, в больничной палате, где лежало ее бедное тело. Но сейчас, посмотрев на себя несколько мгновений, Николь выскользнула из больницы и села в автобус, идущий в Холланд-Парк. Ее никто не видел, она простояла всю дорогу, опасаясь, что если сядет, то кто-нибудь окажется у нее на коленях.

Было совсем нетрудно – проскользнуть от автобусной остановки по тротуару до знакомого дома, и, подойдя к нему, она увидела, что дедушка дома, потому что из одного из окон, выполненных в великолепном георгианском стиле, лился яркий свет, и Николь смогла даже различить фигуру деда, сидевшего в своем любимом кресле и читавшего газету. Она позвонила, и, когда он открыл дверь, влетела в дом. Дед тоже не заметил ее, потому что выглянул наружу, раздраженно нахмурился, а потом закрыл дверь и вернулся в свое кресло.

Николь приблизилась к портрету с незабудками, который висел на прежнем месте, над камином, и вгляделась в такое знакомое лицо, написанное много лет назад. Портрет потемнел и потрескался, время сделало свое дело, но блистательно красивая Арабелла Аттвуд все так же улыбалась с холста, и маленькие тонкие пальчики одной руки все так же сжимали нежные цветы – символ «истинной любви».

– Дедушка, – произнесла Николь нормальным голосом, и так как после этого ничего не произошло, продолжила, – что случилось с принцем Рупертом?

Ее дед, этот старый красивый мужчина, неожиданно подпрыгнул и испуганно завертел головой. Убедившись, что в комнате никого нет, он произнес:

– Николь? – его голос дрожал от страха, ей стало его жаль.

– Не пугайся, пожалуйста, это всего лишь сон. Я просто очень захотела тебя увидеть, – сказала она, изо всех сил стараясь успокоить его.

Он не подошел к ней, а вместо этого пересек комнату и снял телефонную трубку. Когда он назвал номер, Николь поняла, что он звонит в больницу.

– Добрый вечер, сестра. Это Филипп Пагет. Извините, что беспокою вас, может, вы сочтете странным, но мне показалось, я только что мысленно разговаривал со своей внучкой, Николь Холл… Это та девушка, которая поступила к вам шесть месяцев назад… – его голос стал затихать, потом вдруг загремел, и последние слова: «шесть месяцев назад…» отдались эхом в голове Николь.

– Но я здесь уже два года! – закричала она. – Это просто невозможно! Почему время для моей души и для моего тела течет по-разному? Господи, почему так происходит?

Она проснулась, как всегда вся мокрая от пота, в страхе зовя деда и выкрикивая: «Почему только шесть месяцев?», пока ее голос не сорвался на хрип. И тут дверь спальни отворилась.

Чтобы Джоселин мог больше отдыхать, они спали в разных спальнях, но сейчас, несмотря на то, что он был очень слаб, муж нашел в себе силы дойти до ее комнаты. Он остановился в дверях, опираясь на косяк, лицо его было таким же белым, как надетая на нем ночная сорочка.

– Что случилось? – спросил он, и в его голосе послышались неподдельное беспокойство и страдание.

Николь выпрыгнула из постели и подбежала к нему, ее собственный страх растаял, теперь она беспокоилась только за мужа.

– Дорогой, тебе не нужно было вставать. Это был всего лишь один из моих глупых ночных кошмаров. Давай, я помогу тебе вернуться в свою комнату, – сказала она.

– Нет, – ответил он, и на мгновение его лицо озарила прежняя саркастическая улыбка. – Лихорадка прошла, и мне кажется, самое худшее позади. Я, вернее, мое жалкое подобие, очень хочет остаться с тобой.

– Для тебя или для твоего жалкого подобия, – прошептала Николь, – всегда найдется место в моей кровати.

С этими словами она подхватила его, подумав, что жалкое подобие – это скорее она, а он – вполне реальный и тяжелый мужчина.

* * *

Они выехали из Оксфорда утром семнадцатого апреля, небольшая процессия, состоящая из нескольких карет, повозок и всадников. Король, принц Уэльский и герцог Йоркский отправились провожать королеву, Карл сел в карету со своей женой, так что они могли попрощаться там с глазу на глаз. Но в Абингдоне, откуда король должен был отправиться назад, и им нужно было окончательно расстаться, Генриетта-Мария не сдержалась. У нее началась истерика, она громко плакала, говорила, что умрет, что она больше никогда не увидит своего мужа, и, в конце концов, она обессиленно упала на руки Карла, всхлипывая и дрожа всем телом. Доктору пришлось чуть ли не силой увести эту маленькую дрожащую женщину в ее карету, где он дал ей успокоительное лекарство.

Король и два его спутника медленно удалились, похожие на скорбное трио из какой-то исторической трагедии. Зная, что королева абсолютно права, что она действительно в последний раз видела своего дорогого Карла, Николь молча смотрела на эту сцену, не замечая, что по ее щекам тоже градом катятся слезы.

– Что с тобой, моя маленькая ведьмочка? – прошептал Джоселин, наблюдавший за женой. – Уж не предчувствуешь ли ты самое худшее?

Она кивнула:

– Да. Я уверена, что король и королева больше никогда не увидят друг друга.

Джоселин сделался мрачным и серьезным:

– Если это действительно так, то мы все в большой опасности, и я должен как можно скорее переправить тебя в безопасное место.

– А что же будешь делать ты сам?

– Как только я оправлюсь настолько, что смогу держать в руках оружие, я вернусь к королю, чтобы защищать его. Я тебе уже говорил раньше, я согласен далеко не со всем, что он делает, но я дал ему клятву верности.

Их лошади тихо шли рядом, и Николь положила руку на запястье мужа.

– Куда бы ты ни направился, я все время буду следовать за тобой, – произнесла она.

Глаза Джоселина сверкнули золотом в свете утреннего солнца, он внимательно посмотрел на нее:

– Значит ли это, что ты меня любишь?

– О, да, – твердо ответила она, – недавно я поняла, насколько глубоко мое чувство.

Он, слава Богу, не спросил ее, когда и почему она это поняла, хотя она вспыхнула и отвернулась, вспомнив, что не смогла устоять перед настойчивостью и страстью принца.

– И все-таки меня не покидает предчувствие – в один прекрасный день ты уйдешь от меня.

– Я уйду от тебя, только если какие-нибудь высшие силы заставят меня это сделать.

Озорное лицо Джоселина просияло, можно было с уверенностью сказать, что он начал выздоравливать:

– Да? Когда я вновь обрету свою прежнюю силу, как насчет того, чтобы родить мне ребенка?

Николь улыбнулась:

– Я никогда не хотела иметь детей, но что касается тебя…

Муж посмотрел на нее с нескрываемым удивлением:

– Но ты же родила Миранду!

– Ах, да, – спохватилась Николь, – конечно, это сделала я, но сейчас я подумала о твоем ребенке…

– А, понятно, – ответил он, но в глубине его глаз она увидела огонек непонимания и недоверия.

* * *

Королева пришла в себя только через тридцать миль, и к тому времени, как они достигли деревушки под названием Вуттон Бассет, она чувствовала себя вполне сносно. Однако Генри Джермин, показав себя истинным джентльменом, настоял на том, что им необходимо добраться до Бата, так как для больной женщины будет гораздо безопаснее, если она проведет ночь в городе. На следующий день он продолжал командовать их передвижением, и опять они двигались на юг без остановки, пока не оказались под надежной защитой города Шафтсбери. Все действия Джермина были суровыми и безжалостными. Когда королева попросила его хоть о короткой остановке, он твердо ответил, что в его руках находятся две жизни, за которые он несет ответственность: жизнь ее величества и ее будущего ребенка.

– При такой скорости, – сказал Джоселин, когда они остановились на ночь в простой придорожной гостинице, – мы доберемся до Экзетера через два-три дня. И что потом? Как ты собираешься сообщить королеве, что я хочу, чтобы ты поехала со мной?

– Еще не знаю. Но она очень добра ко мне. Ведь она позволила взять мне с собой мою служанку, а тебе – твоего слугу, не говоря о Миранде.

Терпение Генриетты-Марии иссякло к тому времени, когда они доехали до Шерборна, к тому же ее опять начали мучить сильные боли. Несмотря на все убеждения лорда Джермина, она настояла на том, чтобы отправиться в городскую ратушу, в которой, к их всеобщему удивлению, главным священником оказался сэр Луис Дейви – главнокомандующий округа Дорсет. В конце концов, Генри был вынужден согласиться, что здесь они будут в относительной безопасности, и ему пришлось отказаться от своего плана попасть в Йовил до наступления темноты. Сэр Луис, с удивлением обнаружив, что к нему в гости, как снег на голову, свалилась королевская особа, проявил максимум гостеприимства и уступил им для ночлега свой дом, который оказался, к слову сказать, довольно неуютным.

Николь пришла к выводу, что ее неприятно поразило имя этого человека, потому что впервые за долгое время она вспомнила о Луисе Дейвине. Ее мысли, хотя она того не желала, возвратились в прошлое, она подумала о том, что именно этой ночью ей придется вернуться в прошлую жизнь, и испуганная, она изо всех сил прижалась к Джоселину, как только они оказались вдвоем в постели.

– Что с тобой, милая? – спросил он, прижимая ее к себе так сильно, что она могла слышать, как стучит его сердце.

– Не знаю. Просто это глупое чувство, что когда-нибудь нас может что-то разлучить.

– Но только вчера ты говорила, что хочешь остаться со мной.

– Да я хочу этого больше всего на свете. Но существуют силы, которые выше нас, Джоселин.

Он приподнялся на локте и внимательно посмотрел на ее лицо. При свете свечей Николь ясно видела каждую черточку его лица, на котором отражалось все пережитое им за последнее время. Он похудел, его черты стали тоньше, кожа казалась более смуглой, но все те же черные вьющиеся волосы спадали до плеч, и все те же огромные глаза, как бы наполненные внутренним светом, были ласковы и доверчивы.

– Как и всегда, ты говоришь загадками, Николь, – тихо произнес он.

– Почему ты меня так назвал?

– Потому что тебя так зовут. Я знаю, что ты одновременно и Николь, и Арабелла, хотя я совершенно не понимаю, как это может быть. Но я уверен, что мне не придется оставаться в неведении до конца моих дней. Когда мы доберемся до Кингсвера и я достаточно оправлюсь, клянусь, я отыщу причину твоих страданий. Я найду способ успокоить твой разум раз и навсегда. Обещаю, я изгоню из тебя этого дьявола.

Николь отвернулась, чтобы он не мог увидеть печаль, исказившую ее лицо.

– Боюсь, это не под силу даже тебе, – тихо ответила она.

* * *

Они добрались до Экзетера через три дня. По мере того как процессия продвигалась в юго-западную часть страны, жители которой в основном были приверженцами короля, Генри Джермин все более замедлял темп их передвижения. В Экзетере Генриетта-Мария расположилась в Бедфорд-Хауз, который был заранее приготовлен для нее и ее свиты. В первый же вечер пребывания на новом месте королева почувствовала себя гораздо лучше, она выглядела добродушной и повеселевшей, и Николь решилась испросить у нее разрешения покинуть ее величество и уехать со своим мужем.

– Но моя дорогая леди Аттвуд, я считала, что между нами была договоренность, и вы будете сопровождать меня. Я ведь и так пошла вам на уступки, разрешив взять с собой мужа, дочь и слуг. И мне крайне неприятно, что теперь вы пытаетесь обмануть мое доверие, – королева сказала эти слова скорее печально, нежели гневно, и Николь стало стыдно.

– Почему бы тебе не схитрить? – спросил Джоселин, после того как она рассказала ему о своем разговоре с королевой.

– Каким образом?

– Заставь ее величество пообещать тебе, что она тебя отпустит после того, как родит ребенка.

– А что ты будешь делать в это время?

– Я доберусь до Кингсвера и возложу на Мирод обязанности по уходу за мной до полного выздоровления. Думаю, что это будет ей по душе.

Николь встревожилась:

– Она для тебя, наверное, все на свете?

Джоселин ухмыльнулся:

– Да нет, не совсем так. Но наша мать умерла, когда мне был год, а Мирод – шесть. Между нами было еще двое малышей, но они оба умерли, так что можно сказать, что на сестру лег весь груз моего воспитания.

Николь подумала о том, каким пагубным могло быть влияние на него старшей сестры, но ничего не ответила.

– Потом, – продолжал Джоселин, – когда умерла моя жена, родив Сабину, Мирод занялась воспитанием моей дочери. Сама она так и не вышла замуж, как ты понимаешь…

«Господи, час от часу не легче!» – подумала Николь, но опять ничего не сказала.

– …Так что она будет просто счастлива поухаживать за мной, пока ты будешь ублажать королеву, – закончил Джоселин.

«Уж это точно», – подумала Николь.

Вслух же она задала вопрос, который интересовал ее уже довольно давно:

– Джоселин, почему ты так долго не женился? Ведь ты давно вдовец.

– Потому что я мечтал встретить тебя, – ответил он.

Она удивленно посмотрела на него:

– Ты хочешь сказать, что мечтал встретить кого-нибудь похожего на меня?

Ее муж покачал головой:

– Нет, я имел в виду именно то, что сказал. Я очень часто видел тебя во сне. Иногда это была ты, а иногда я видел совсем другую девушку, похожую на мальчика, потому что у нее были короткие волосы. Но это была тоже ты. Я знаю, ты мне не поверишь, но, когда мы встретились там, на дороге в Ноттингем, я тебя сразу узнал. И влюбился еще до того, как ты заговорила.

– Но почему ты мне раньше об этом не говорил?

– Потому что это звучит так странно, так невероятно, хотя это истинная правда.

– Так значит, мы искали друг друга среди столетий? – Николь растерялась и совершенно не подумала о том, что сказала.

– Наверное, – ответил он, его глаза потемнели и загадочно сверкнули, но больше он ничего не сказал.

На следующий день Джоселин с Карадоком, которому каким-то образом удалось на время отстраниться от обязанностей шпиона, сели на коней и поскакали по дороге, которая петляла среди диких лесов и вела в Дартмут. Николь, которая уже успела получить одобрение своего плана у королевы, проводила их до окрестностей города. Она так усиленно старалась держать себя в руках, расставаясь с мужем, поэтому лишь прикоснулась к его губам.

– Как только родится ребенок, пришли мне весточку, – произнес он, – я сразу же за тобой приеду.

– А если тебе придется вернуться на войну?

– Тогда вместо меня приедет Мирод, – ответил Джоселин.

С мыслью об этой неизвестной ей женщине, которая теперь почти полностью завладела ее сознанием, Николь развернула коня и поскакала обратно в Экзетер, чтобы дождаться там рождения ребенка, которым, насколько она знала историю, станет Генриетта-Анна, для членов семьи – просто Минетт, будущая жена гомосексуалиста герцога Орлеанского и любовница его брата, короля Людовика XIV.

* * *

В начале лета 1644 года принц Руперт собирался покинуть Оксфорд и проехать по всем своим укреплениям, выстроенным в форме звезды. Сначала он хотел помочь своему брату, принцу Морису, находящемуся на западе страны, избавить Йорк от нависшей над ним угрозы быть атакованным хорошо вооруженной двадцатитысячной армией парламентариев. Он сделал это шестнадцатого мая. При нем теперь был не только Бой, но и черный Лабрадор, тот самый пес, которого он приобрел во время осеннего военного совета, когда впервые заметил, как Арабелла Аттвуд смотрит на него сверху из окна. Сначала он называл его «Бой», но потом дал ему кличку «Шейд»;[9] эта кличка напоминала ему о тайном любовном приключении, когда он испытал самое большое блаженство за свои двадцать четыре года, проведя незабываемый час в тени парка с женщиной, которой искренне восхищался.

По мере того, как принц двигался на север, к нему присоединялись другие военачальники со своими людьми. Так, в Честере к нему примкнул Джон Байрон, а в Болтоне – любящий риск Георг Горинг, недавно освобожденный из плена парламентариев в обмен на графа Лозиана. Там же в Болтоне к ним присоединился граф Дерби, только что прибывший с острова Мэн. Все вместе они добрались до Латом-Хауза, который был осажден уже в течение месяца, а благородная и мужественная графиня Дерби, француженка, урожденная Шарлотта де ля Тремоль, стойко держала в нем оборону.

Враги, осаждавшие Латом-Хауз, тут же бежали, узнав, что на них собирается напасть принц Руперт, и это еще раз доказало, как одно только его имя могло вселять ужас в сердца соперников. Радостная и счастливая графиня выпорхнула из своего имения, которое она так храбро и долго защищала, и крепко обняла принца. Как он сам потом признавал, ничего более ужасного с ним не происходило с начала войны.

Король тоже покинул Оксфорд, чтобы «попугать» противника. Послав основные силы в Абингдон на борьбу с Уильямом Уоллером, Карл сам пронесся по укреплениям «круглоголовых», громя их направо и налево, имея при себе всего тысячу всадников, восемь пушек и тридцать экипажей. Противник короля лорд Эссекс громогласно объявил, что Уоллер, которого он недолюбливал, может спасти свое положение только в том случае, если со своим войском начнет двигаться на запад. Начавшийся июнь застал всех – и принца Руперта, и его дядю-короля, и почти всех их противников в движении в разных концах Англии.

По прошествии первой недели месяца Руперт, чувствуя, что не сможет сам отвоевать Йорк, написал Карлу, прося его помочь освободить город. Четырнадцатого июня король ответил ему из Вустера, где, как он полагал, у него были серьезные неприятности. Думая, что Эссекс захочет ему отомстить и то же самое попытается сделать Уильям Уоллер, король боялся, что им двоим без труда удастся разгромить его войско. Первые строки его письма показывали, в какой глубокой депрессии он находился: «Если я потеряю Йорк, то можно считать, что я почти потеряю корону». Далее он продолжал: «Всей силой своего влияния на тебя и уважения, которое ты ко мне питаешь, заклинаю тебя отложить все другие дела и по получении этого письма сразу же попытаться захватить Йорк». Получив этот приказ к сражению, Руперт тут же занялся его подготовкой, в то время как сам король, узнав, что Эссекс, в конце концов, решил двигаться на запад, занялся подготовкой к сражению с войском Уоллера.

* * *

Утром шестнадцатого июня у королевы Генриетты-Марии начались схватки, и к полудню она произвела на свет красивую и здоровую девочку. Николь, которой по долгу службы было положено присутствовать при родах, была просто в восторге от увиденного чуда. Ее восхитило не само рождение ребенка, хотя она раньше никогда этого не видела, а то, что она стала свидетелем появления на свет Минетт, принцессы, которая в один прекрасный летний день станет любовницей самого короля-Солнце, в то время как его красавец братик не сможет подарить ей любовь, которую она будет от него ждать.

В тот же вечер Николь написала Джоселину о рождении ребенка и о том, что он может приехать и забрать ее домой. «Что же теперь меня ожидает?» – подумала она. Внезапно мысль о Мирод и Сабине, одна из которых – старая дева, а вторая – наверняка испорченная девчонка, показалась ей неприятной и она решила, что жить с ними будет просто невыносимо.

Атмосфера в Экзетере была очень напряженной. За день до рождения Минетт принц Морис покинул занимаемый им Лим и прибыл в Экзетер, чтобы защитить королеву от приближающегося войска графа Эссекса. Ходили слухи о том, что тот собирается захватить Генриетту-Марию в плен, поэтому во время церемонии крещения девочки, которая состоялась в городском соборе через несколько дней после ее рождения, все участники торжества страшно нервничали и в буквальном смысле слова «постоянно оглядывались назад».

Морис, который в отличие от своего сентиментального старшего брата, был более похож на простого солдата, внимательно следил за леди Далкис – новоявленной гувернанткой Минетт. Николь, которая скоро распрощается с ними со всеми, обнаружила, что плачет. Она никак не могла вспомнить, что произойдет дальше с Генриеттой-Марией и ее новорожденной малышкой, поэтому очень переживала за них. Когда после окончания церемонии они вышли на соборную площадь, вокруг которой были расположены залитые солнечным светом красивые здания, построенные в двух архитектурных стилях, – Тюдоров и Стюартов, – слезы все еще текли у нее по лицу. Она постаралась успокоиться и взять себя в руки.

На площади было полно пеших и всадников – принц привел с собой небольшое войско из Лима. Один из всадников привлек особое внимание Николь. Он направился прямо к ней и остановился в нескольких дюймах. Не ожидая, что за ней прибудут так скоро, Николь с удивлением уставилась на красивую фигуру Карадока Веннера.

– А где лорд Джоселин? – спросила она неприветливо, неприязнь к этому человеку возродилась в ней с новой силой.

– Он в гостинице на Фрог Стрит, миледи.

– Но почему он там?

– Он посчитал, что это наиболее уединенное и спокойное место, где он может попрощаться с вами.

– Попрощаться?

– Да. Ему стало известно, что принц Руперт нуждается в каждом воине, который поможет ему захватить Йорк. Хозяин решил, что должен прийти ему на помощь.

– Он себя хорошо чувствует?

– Да, – кивнул Карадок, – в основном благодаря любви и заботе миледи Мирод.

«О Господи!» – подумала Николь, но тутже одернула себя.

– А как он думает поступить со мной? – спросила она.

– Я отвезу вас в Кингсвер Холл, а потом присоединюсь к нему.

– Все это хорошо, мой дорогой Карадок, – сурово произнесла Николь, – но дело в том, что вы оба ошибаетесь. Если Джоселин собирается ехать на север, то я тоже поеду туда. Мне было без него ужасно одиноко, и я не собираюсь опять терпеть разлуку с ним. И не спорь со мной, просто отвези меня к мужу, я сама ему сообщу об этом.

В первый раз с тех самых пор, как она познакомилась с Карадоком, он искренне ей улыбнулся:

– Да, миледи.

Он помог ей сесть на лошадь позади себя, и они поехали по оживленным улицам.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Осада Йорка длилась уже почти два месяца. Он был отрезан от всего мира, в городе уже начинался голод, его жители сидели на воде и хлебе. Но возглавляемые маркизом Ньюкаслом, который как-то в письме назвал себя «самым преданным принцу Руперту человеком, горожане и не думали сдаваться. Замуровав себя в толстых древних стенах города, они сожгли все окрестные поля и деревни, чтобы враг не мог подойти близко, и неистово обороняли городские ворота. Они также были готовы в любой момент поджечь мосты через реки Ос и Фосс, если бы только враг решил воспользоваться ими.

Четырнадцатого июня 1644 года маркиз решительно отказался от предложения сдать город врагу, хотя те обещали накормить жителей. Вскоре после этого неприятель предпринял попытку атаковать город через Северные ворота, имевшие также название «Будтэм Бар», которую маркизу удалось отбить. Но даже такой мужественный воин, как маркиз, воспринял известие о том, что к нему на помощь спешит принц Руперт и что он уже совсем близко – всего в четырех милях от города, с несказанной радостью и послал ему приветственное письмо:

«Приветствую Вас, дорогой сэр, и благодарю Бога, что из множества путей Вы выбрали именно этот, ведущий ко мне. Вы – Спаситель Северных земель и Благородный Защитник Короны. Ваше имя, сэр, вселяет ужас в сердца самых неустрашимых вражеских полководцев, и они склоняют головы перед ним».

И это оказалось истинной правдой, потому что три военачальника «круглоголовых»: Томас Ферфакс, командующий войском из средней Англии, граф Ливен, со своим шотландским войском, а также граф Манчестер – главнокомандующий «Восточной Ассоциации», получивший это звание после нескольких блистательных побед на востоке Англии, когда он покорил несколько графств, включая Хантингтон и Линкольншир, – все они моментально отступили от стен города. Узнав об этом, жители города радостно выбежали за его пределы и накинулись на продукты и вещи, которые предназначались для них же и среди которых оказались, кроме всего прочего, четыре тысячи пар новой обуви!

Николь и Джоселин присоединились к войску принца тридцатого июня, когда оно под прикрытием ночи почти бесшумно двигалось между Демнтоном и Нарсборо. К счастью, Николь не пришлось встречаться с Рупертом лицом к лицу, потому что Джоселин пошел докладывать принцу об их прибытии один. Спросить, справлялся ли принц о ней, Николь не осмелилась.

– Я думаю, тебе лучше присоединиться к другим женщинам, – сказал Джоселин, когда они вдвоем легли на узкую походную кровать в отведенной для них палатке.

Николь посмотрела на него крайне удивленно:

– Каким другим женщинам?

– О, их здесь не менее сотни. Да и во всех армиях всегда полно женщин.

– А кто они?

– Уборщицы, носильщицы, прислуга, поварихи, швеи и просто женщины, которые сопровождают солдат.

– Проститутки?

– Да, ну и жены тоже.

Николь усмехнулась:

– А я тогда кто?

– Ты – и то, и другое, – пробормотал Джоселин, целуя ее, и она, почувствовав, как напрягся его половой член, немедленно потянулась к нему, как делала это всегда.

Употребив все свое женское обаяние, она смогла уговорить его взять ее с собой. Вечером в гостинице на Фрог Стрит она восхитила его, доставив мужу массу наслаждений. Причина этого была не только в том, что она страшно по нему соскучилась, Николь также подсознательно пыталась сгладить свою вину перед ним за связь с Рупертом. Он ничего не знал об этом и был уверен, что она исстрадалась по нему за эти несколько недель, ее губы неустанно ласкали каждый уголок его тела. Когда наступила кульминация, он был в таком восторге, что долго не мог прийти в себя.

– Не оставляй меня, – взмолилась она, – я не вынесу еще одной разлуки, которая может продлиться несколько месяцев.

– Я тоже этого не вынесу, – ответил Джоселин, все еще не придя в себя после экстаза…

И так Николь оказалась рядом с ним на лошади.

В ту ночь, когда все солдаты спали (лорд и леди Аттвуд среди них), один из шпионов принца Руперта вернулся в лагерь и разбудил своего командира, у которого в последнее время появилась привычка по ночам не спать, а лишь дремать, и который еще не знал, что женщина, в которую он страстно влюблен, находится совсем рядом. В результате этого ночного разговора планы изменились. Проснувшись утром, участники похода узнали об этом, и известие, передаваемое от одного к другому, быстро облетело лагерь.

– Врагу стало известно о том, что мы направляемся в Норсборо, а оттуда на восток и собираемся напасть на его войско, которое расположено к северу от Йорка. Поэтому они на лодках переправились через Ос и сконцентрировали свои силы неподалеку от Лонг Марстона, чтобы встретить нас там. Когда мы дойдем до Нарсборо, нам следует повернуть на север и зайти в город с другой стороны.

– А он умен, наш принц, – произнес Джоселин, седлая своего коня, такого же черного, как его кудрявые волосы.

– Конечно, – тихо ответила Николь.

Спустя полчаса огромное войско, состоящее из пеших и конных, захватив с собой орудия и амуницию, снялось с места так тихо, как это можно было ожидать от войска, растянувшегося на две мили, – слышны были лишь цоканье лошадиных копыт и тихий звон оружия. Не было барабанного боя, и ничто не могло указать врагу на то, что войско, ведомое гениальным предводителем, развернулось и подходит к городу с противоположной стороны. Увидев высокого, стройного мужчину, скачущего во главе, Николь почти пожалела о том, что решила поехать с мужем, ибо она теперь со всей очевидностью поняла красоту и физическую привлекательность принца Руперта. Человек, с которым она так неосмотрительно переспала, сегодня был одет так же изысканно, как всегда, алая шляпа украшала его темноволосую голову, сапоги с бахромой поблескивали в лучах солнца. Глядя на него, Николь все яснее понимала, что не любит его, что дело совсем не в этом. Просто теперь она испытывала стыд, который ей никогда раньше не был ведом.

Вытащив меч, командир показал направление, и вся армия, повинуясь этому безмолвному сигналу, продолжала двигаться дальше. Николь обернулась и посмотрела на вереницу женщин, шедших в конце процессии; ей вдруг захотелось, подобно им, делать что-нибудь для солдат, стать хоть чем-то полезной для победы войска. Она, как назло, никак не могла вспомнить, поможет ли предстоящее сражение снять осаду с Йорка.

– Черт, почему я не была достаточно внимательна на уроках истории? – тихо пробормотала она, а потом спросила: – Могу ли я тоже что-нибудь сделать?

Блеснувшие в утреннем свете глаза Джоселина проследили за ее взглядом.

– Ты ведь не захочешь стать поварихой?

– Можно и поварихой, если для меня не найдется ничего другого.

Он ответил очень серьезно:

– Нет, ничего не найдется. Все остальное может быть слишком опасно.

– Почему?

– Потому что все другие должности связаны с риском, женщинам приходится находиться на поле боя и рисковать наравне с мужчинами. Что касается разведчиков, то они в любой момент могут быть разоблачены.

– А разведчики – это то же самое, что и шпионы?

– Да, что-то в этом роде. Только женщины обычно занимаются разведкой задолго до сражения, чтобы узнать о противнике заранее, а не пробираются в его расположение во время боя, как это делает Карадок.

По спине Николь забегали мурашки:

– И что же им нужно разведывать?

– Ну, например, где спят вражеские солдаты и сколько их.

– И как же они это делают?

– Ну, кто-нибудь может переодеться, например, женой фермера и проникнуть в расположение врага.

– А, понятно, – произнесла Николь, решив, что лучше оставить эту тему.

Не то чтобы она считала ее для себя слишком опасной, просто она поняла по глазам Джоселина, что эта тема ему неприятна.

В тот же день, первого июля 1644 года, ближе к вечеру, они дошли до Йорка и, обойдя город, стали лагерем возле Марстон-Мура. Услышав это название, Николь наконец-то вспомнила, что здесь произошло кровавое и ужасное сражение, но кто вышел из него победителем, ей никак не удавалось вспомнить. Пока она ломала над этим голову, снова и снова укоряя себя за то, что была недостаточно внимательна на уроках истории, события тем временем начали развиваться. Маркиз Ньюкасл прислал приветственное письмо принцу, которое Руперт воспринял как готовность служить под его командованием. Поэтому он послал в город Георга Горинга с посланием для Ньюкасла, где говорилось, что тот должен быть готов со своими людьми к четырем часам следующего утра к совместной битве с парламентариями. Отправив письмо, Руперт сел на коня и еще раз объехал свой лагерь, чтобы убедиться в готовности своих солдат.

Делая обход, принц совершенно неожиданно столкнулся с Николь и остановился как вкопанный, в изумлении глядя на нее.

– Что за черт! Арабелла, Боже мой, что вы тут делаете?

– Я решила поехать с Джоселином. Я почувствовала, что не смогу сидеть дома, сложа руки.

Руперт сделал шаг в ее сторону:

– Если бы я только знал, что вы здесь, я послал бы вам записку…

– Ваше высочество, – строго произнесла Николь, – я здесь со своим мужем, и единственное, о чем хочу вас попросить, – держитесь от меня подальше. То, что между нами произошло, должно быть забыто.

Принц горестно рассмеялся:

– Как вы можете просить меня забыть то, что произошло, если я только об этом и думаю? Конечно, с вашей стороны это была всего лишь ошибка, но я был совершенно искренен в своих чувствах, я убедился, я понял, что безумно люблю вас!

Она вспыхнула и рассерженно отвернулась со словами:

– Пожалуйста, не говорите мне об этом. Вы расстраиваете меня.

Принц страстно прижался губами к ее руке:

– Я скорее умру, чем доставлю вам неприятности. Единственное, чего я хочу, чтобы вы были счастливы.

– Тогда постарайтесь, чтобы Джоселин ничего не заподозрил. Ведите себя естественно по отношению ко мне, умоляю вас.

Руперт помрачнел:

– Не показывать вида, что я безумно влюблен в вас, – это самое страшное, о чем вы можете меня просить.

– Но я умоляю вас, сделайте это, так будет лучше для всех.

– Хорошо. Но и не мечтайте о том, что я хоть на секунду перестану думать о вас.

– О, Господи! – воскликнула Николь, и в ее голове мелькнула шальная мысль о том, что если бы она надумала собирать «коллекцию» в этом столетии, то принц был бы наверняка первым в ее списке.

Появление Джоселина, который вернулся после обхода своего небольшого отряда, избавило ее от необходимости продолжать разговор. Увидев принца Руперта, он поклонился, сделав замысловатый реверанс, на который принц ответил едва заметным кивком головы. Заговорил он с ним, однако, вполне любезно.

– Я рассчитываю объединиться с маркизом Ньюкаслом завтра на рассвете, однако до этого времени мне хотелось бы отдохнуть. Буду вам очень признателен, Аттвуд, если вы с вашей женой разделите со мной обед.

– С удовольствием, – ответил Джоселин, но его лицо стало вдруг озабоченным. – Вы расскажете нам за обедом о своих планах?

– Мой план, – ответил принц, поворачиваясь, чтобы уйти, – побольнее укусить ненавистного противника.

– Конечно, конечно, – поспешно произнес Джоселин, глядя вслед удаляющемуся Руперту. – Он явно чем-то расстроен. Я бы даже сказал, что он нервничает, если об этом человеке вообще можно такое сказать.

– Ты говоришь о нем так, как будто он бездушная машина, – произнесла Николь, дотрагиваясь рукой до запястья мужа.

– Но это так и есть. Он отличная машина, способная безошибочно вести бой, и ему совершенно чужды жалость, нежность и другие чувства.

– Какая ерунда. Он же любит своих собак.

– И еще тебя, чему я совсем не удивлен, – ответил Джоселин, играя ее длинными локонами. – Я всегда считал, что его соперничество с кузеном из-за тебя вовсе не было простой забавой.

Николь повернула к нему совершенно бесстрастное лицо; в тот момент она возблагодарила Бога за то, что была актрисой.

– Совершенно не понимаю, почему ты так думаешь. – С этими словами она зашла в палатку, чтобы переодеться.

Все военачальники в лагере были заранее предупреждены об обеде с принцем. Он состоялся в тот же день, первого июля, поздно вечером. Стол стоял прямо на улице перед палаткой Руперта, и за ним располагались все преданные ему и королю люди. Тут были лорды Байрон, Малинекс и Аттвуд, сэр Сэмюэл Тьюк, сэр Френсис Макуорс, сэр Уильям Блэкистон, сэр Чарльз Лукас, братья Артур и Маркус Тревор, а также полковники Дейкр, Карнаби и Лэнгдейл. Николь была единственной женщиной за столом и, сидя справа от принца, чувствовала себя ужасно неловко, потому что ей приходилось, находясь от него так близко, постоянно держать дистанцию.

Сразу после полуночи, когда обед уже почти закончился, к ним присоединились еще гости. Маркиз Ньюкасл за четыре часа до назначенного срока пожаловал из Йорка с несколькими преданными королю жителями города.

– Милорд, – произнес Руперт, осушив стакан портвейна и протестующе подняв руку, – сожалею, что заставил вас так рано поднять в бой ваших людей. Но завтра нам предстоит поистине великий день.

– Сэр, – ответил Ньюкасл, он был явно раздражен, а может, Николь это только показалось, – мои люди все еще находятся в Йорке под командованием лорда Эйсина…

– Боже праведный! – застонав, прервал его принц.

– …а я пришел сюда к вам, чтобы дать один совет.

Если раньше Николь приходилось только слышать о вспыльчивом характере принца, то теперь она смогла в этом убедиться.

– Я совершенно не нуждаюсь в нем, спасибо, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Я собираюсь атаковать противника на рассвете, пока он ничего об этом не знает, а, следовательно – не подготовлен, ведь они этого не ждут, да и основные силы у них только на подходе.

– Но лорд Эйсин…

– Этот ваш лорд Эйсин – просто грязный сифилитик, – грубо прервал его принц. – Я всегда его ненавидел, так же, как и он меня. Так что, милорд, я намерен выступить, не дожидаясь его. Здесь в Марстон-Муре у меня четырнадцать тысяч солдат, и большая их часть – моя личная кавалерия. Если мы выступим на рассвете, то застанем их врасплох. Мы разнесем в пух и прах и их самих, и их чертовы пушки!

– А какова их численность?

– Мне точно неизвестно. Но я зашлю к ним женщину, и она узнает обо всем.

Николь поднялась и вежливо поклонилась хозяину стола:

– Извините меня, ваше высочество, господа, но я бы хотела удалиться.

Руперт был немного пьян, а потому находиться рядом с ним было для нее довольно опасно. Он одарил ее многозначительным взглядом и, вскочив на ноги, прижался губами к ее руке.

– Конечно, миледи. Вам надо немного поспать перед сражением. Учтите, это мой приказ. Завтра я не позволю вам даже приблизиться к полю боя.

С ужасом чувствуя, что Джоселин не спускает с нее глаз, Николь пробормотала что-то в знак согласия и, выскользнув из-за стола, кинулась в свою палатку. Мысли путались у нее в голове. Но одна из них, о том, что она может принять участие в сражении при Марстон-Муре и тем самым участвовать в сотворении ИСТОРИИ, не давала ей покоя. Она пообещала принцу, что не будет лезть под пули, когда начнется сражение, но ведь она может предпринять кое-что полезное. Если она прямо сейчас переоденется в простую деревенскую женщину и сделает вид, что просто пораньше отправилась на базар, то это может стать самым захватывающим и опасным приключением в ее жизни. Она выведает все о войсках неприятеля и вернется к принцу еще до рассвета со сведениями, которые ему так необходимы. Конечно, Николь понимала, что Джоселин придет в ярость, узнав об этом. Не переставая думать о муже, Николь надела старую юбку и кофту, которые ей когда-то дала Эммет, и поспешила туда, где были привязаны лошади.

Прекрасная летняя погода портилась, по небу непрерывно плыли тяжелые облака, то и дело закрывая огромную яркую луну. Но света было вполне достаточно, чтобы она могла без труда оседлать свою лошадь. Эту науку Николь освоила недавно, ей пришлось пересиливать себя, потому что в прошлой жизни она всегда с опаской относилась к этим животным. Уже через несколько минут она направила лошадь по дороге между пшеничным полем и грядой невысоких холмов, за которыми лежала болотистая местность, и, держась подальше от палаток со спящими солдатами, во весь опор поскакала к тому месту, где, как она полагала, была расположена вражеская армия.

В двух милях на восток от Мартон-Филд раскинулась деревушка Лонг-Мартон, и именно туда направилась Николь, уверенная, что часть «круглоголовых» расположилась где-то по соседству. Предположения ее подтвердились. Она пересекла границу, разделяющую болото и пшеничное поле, и услышала звуки, указывающие на чье-то присутствие. Лагерь неприятеля оказался, когда она его увидела, гораздо меньше, чем следовало ожидать: было похоже, что основные силы противника отсюда уже ушли, а здесь остался лишь небольшой кавалерийский отряд. Посреди поля она увидела небольшой лагерь, обнесенный временной оградой, и кучку стреноженных лошадей. Николь подъехала ближе; яркая луна и горящие факелы позволяли ей все хорошо рассмотреть.

Солдаты противника, несомненно, спали, но в одной палатке – на вид самой большой – горел свет, и оттуда раздавались приглушенные голоса. По всей видимости, военачальники парламентариев, так же как и их противники-роялисты, обсуждали сложившуюся ситуацию. Николь бесшумно поползла вперед, думая о том, как будет здорово, когда она передаст принцу все, о чем они говорят.

Вынырнувшая из темноты рука схватила ее за шею так грубо и неожиданно, что она даже не успела вскрикнуть. Ей так и не удалось это сделать, потому что рука приподняла ее над землей, и Николь несколько секунд висела, беспомощно болтая в воздухе ногами. Когда же ее поставили на землю, она тут же расплакалась при виде того, кто ее схватил. Это был огромный детина, никак не меньше шести футов ростом, его огромные рыбьи глаза зло уставились ей в лицо.

– И куда же это, крошка, – прошипел он, – скажи на милость, ты направляешься?

Николь сделала попытку прикинуться деревенской простушкой.

– На рынок, сэр. Я только что пришла из деревни, – ответила она, стараясь улыбаться как можно обаятельнее.

– Да? И на какой же это рынок ты идешь? – спросил он, не обращая внимания на ее заигрывания.

Мысль Николь бешено заработала: Йорк находится совсем в другой стороне, а какие еще города есть поблизости, она не знала.

– В Нарсборо, – рискнула ответить она.

Он грубо рассмеялся:

– Но это же почти в двадцати милях отсюда.

– Вот поэтому я и вышла так рано, – убежденно произнесла Николь.

– Да уж, вижу. И что же ты несешь на рынок, милая женщина?

– Ну, яйца и овощи, и все такое с фермы моего мужа.

– О, я думаю, что это как раз то, что нам нужно. Пошли-ка, посмотрим, что у тебя там есть.

Она прекрасно понимала, что на этом ее карьера «шпионки» с треском провалилась. Как только он увидит ее лошадь, на которой нет и намека на поклажу, с ней будет покончено. Она сделала еще одну отчаянную попытку:

– Если вы позволите мне съездить домой, я смогу привести что-нибудь более существенное… цыплят там или окорок, или еще что-нибудь. Это займет не больше двадцати минут.

Он улыбнулся и приблизил к ней ужасное луноподобное лицо:

– Я думаю, мне следует посоветоваться по этому поводу со своим командиром. Уж он-то быстро разберется, что к чему.

– Пожалуйста, – бесстрастно ответила Николь, – Если это вам так необходимо.

– Конечно, необходимо. Мы наслышаны о том, что этот дурак Руперт посылает женщин-шпионок, чтобы они все разнюхивали. Но ты-то, конечно, ничего об этом не знаешь, не так ли?

В его голосе звучала такая явная издевка, что Николь хотелось закричать от страха.

– Мне ничего про это неизвестно, – игриво ответила она. – И то же самое я могу сказать вашему офицеру, если вы будете так добры и отведете меня к нему.

– Это доставит мне истинное удовольствие, – ответил ее мучитель и, сделав шутовской поклон, подтолкнул ее в сторону освещенной палатки.

По раздающимся из палатки голосам Николь поняла, что там находятся двое, и она надеялась, что сможет уговорить кого-нибудь из них отпустить ее, если хотя бы один из них поддастся на ее чары. Тут она обнаружила, что ее втолкнули в палатку, и она, ослепленная ярким светом, начала оглядываться по сторонам.

За столом сидели двое мужчин, один – почти спиной к ней, и она не могла видеть его лица, второй смотрел прямо на нее. Николь увидела длинные черные волосы и треугольники бровей. Это лицо, на котором светились жестокие черные глаза, было ей знакомо. Она поняла, что попала в плен к сэру Томасу Ферфаксу – одному из самых известных предводителей «круглоголовых». Николь присела в неловком поклоне, изображая деревенскую простушку.

– Что это значит? – спросил Ферфакс, в его голосе послышалось удивление.

– Шпионка, сэр. Во всяком случае, я так думаю. Она слонялась возле лагеря, а когда я ее поймал, она сказала мне, что идет на рынок.

Треугольные брови взлетели вверх:

– Сейчас, посреди ночи? Ну-ну, продолжайте.

– Это истинная правда, сэр, – ответила Николь, кокетливо улыбаясь, – и мне кажется, что это просто возмутительно, что человека, который занимается своими делами, так бесцеремонно хватают и начинают допрашивать.

– Послушай-ка, красавица, – сурово произнес Ферфакс, – тебе, наверное, прекрасно известно, что не сегодня-завтра тут состоится сражение. Так чего же ты ожидала? – он повернулся к конвоиру. – У нее есть с собой какие-нибудь продукты?

– Не думаю, сэр. Но могу проверить ее лошадь.

– Да, проверьте, – Ферфакс повернулся к человеку, сидевшему с ним за столом. – Мне кажется, она действительно шпионка. Слишком уж она красива для деревенской фермерши, которую нужда заставляет вставать в такую рань. Господи, неужели они думают, что мы такие дураки, и нас так легко обмануть?

Второй мужчина повернулся и внимательно посмотрел на нее… И тут Николь чуть не грохнулась в обморок. Опять! В самый неожиданный момент в ее жизни появился Майкл Морельян! Для него ее появление было тоже полной неожиданностью. У него в прямом смысле слова «отвисла челюсть», а глаза «вылезли из орбит».

– Боже милостивый! – воскликнул он.

Ферфакс заволновался:

– Вы знаете ее?

Майкл нахмурился:

– Я не уверен, но мне кажется, я видел ее в окрестностях деревни.

– Тогда почему вы так удивились?

– Всему виной ее красота, – быстро ответил Майкл, стараясь скрыть свое замешательство, – она поистине просто чудо.

– Идет война, – укоризненно ответил сэр Томас, – и мы здесь для того, чтобы сражаться, а не восхищаться хорошенькими женщинами, – но тут его лицо смягчилось. – Однако признаю, она действительно невероятно красива. Как тебя зовут, девочка?

– Бетси, сэр, – ответила Николь и с удовлетворением отметила про себя, что Майкл усмехнулся.

– Мне кажется, ты совсем непохожа на Бетси, – сдержанно произнес Ферфакс, и, повернувшись к вошедшему охраннику, спросил: – Ну?

– Лошадь очень выхоленная, сэр, и на ней очень дорогое седло, она явно не фермерская.

– Так-так, – протянул сэр Томас, складывая вместе кончики пальцев, – на этот раз Руперт сплоховал.

Волна справедливого гнева подкатила к горлу Николь, но она, решив не усложнять ситуацию, промолчала.

– Что же это он так! – многозначительно произнес Майкл.

– Можешь на коленях благодарить своего глупого Бога за то, что мы с уважением относимся к нашему врагу, девчонка, – продолжал сэр Томас, – в противном случае я послал бы тебя на допрос, а допросы не всегда заканчиваются благополучно.

– Что же, в таком случае, вы собираетесь со мной сделать? – спросила Николь с облегчением.

– Придется тебе провести эту ночь закованной в цепи, – почти ласково ответил Ферфакс – Не могу рисковать и дать тебе возможность сбежать, чтобы ты рассказала своему хозяину обо всем увиденном. Ну, а завтра посмотрим.

Майкл поднялся и спросил:

– Куда вы хотите ее поместить, сэр Томас?

– Да все равно, ведь она будет связана.

– Не хотите ли, чтобы я ее покараулил?

Знаменитая улыбка искривила губы Ферфакса:

– В этом нет необходимости. Я позову сержанта. Тем более что наш разговор еще не закончился, полковник. – Ферфакс позвонил в колокольчик, который лежал на соседнем столе вместе с принадлежностями для письма. – Уведите пленника, – приказал он солдату, появившемуся в дверях, – да, и закуйте ее в кандалы с ног до головы, – генерал одарил Николь плотоядным взглядом. – Спокойной ночи, Бетси, – сказал он и повернулся к бумагам, разложенным перед ним на столе.

Ситуация, в которой оказалась Николь, была, пожалуй, самая страшная, в которой ей когда-либо довелось побывать. Она поняла это, когда ее приковали к столбу недалеко от места, где стояли лошади. Она почувствовала такую слабость, что опустилась на землю, потом решила, что ей необходимо облегчиться, что она и сделала тут же, надеясь, что поблизости нет никого из солдат, и на нее никто не смотрит. После этого она, стоя у столба, долго глядела на одинокую луну и на еле заметную красную полоску рассвета, означавшую, что самая ужасная ночь в ее жизни подходит к концу.

Потом в темноте, перед самым рассветом, появился Майкл, он почти вплотную наклонился к ней, чтобы никто не мог услышать их тихой беседы. Сначала он грубо обругал ее за то, что она так жестоко обманула его в Хазли Корт, потом сменил гнев на милость и с глубокой нежностью спросил, как поживает дочь. Наконец, мужчина, ставший когда-то первым любовником Арабеллы, страстно припал к губам Николь, и на этот поцелуй она, учитывая ее положение, не могла не ответить.

– Будь все проклято, но я все еще люблю тебя, Арабелла, – пробормотал он. – Бог свидетель, клянусь, что если я встречу на поле боя твоего мужа, то, не задумываясь, убью его.

Уверенная в том, что он представления не имеет, как выглядит Джоселин, Николь ответила:

– Это ваше личное дело и дело вашей совести, полковник Морельян.

Он посмотрел ей прямо в глаза и спросил:

– Послушай, что это в тебе за дьявольская сила, которая до сих пор держит меня в твоей власти? Я молил Господа, просил его избавить меня от этих чар, но теперь мне совершенно ясно, что этого никогда не произойдет.

Спрашивать его о том, что будет с ней дальше, освободят ли ее или нет, показалось Николь не очень уместным для такой «торжественной» минуты, поэтому она промолчала, и Майкл, бросив на нее хмурый взгляд, ускользнул прочь. Когда он ушел, Николь вспомнила, что какие-то двадцать четыре часа назад нечто подобное ей говорил Руперт, и она с горечью подумала о том, что и в этом столетии ей удалось собрать «коллекцию». Но на этот раз она не получала от нее никакого удовольствия.

– Я ненавижу тебя, Николь Холл, – произнесла она, опустив голову и чувствуя, как слезы катятся градом по немытым щекам.

На рассвете пришел тот самый сержант, который надевал на нее цепи. Он вытащил связку ключей, с помощью которых открывались замки.

– Тебе надо присоединиться к другим женщинам, – сказал он, снимая с нее оковы. – Это приказ полковника. Да, и, между прочим, он сказал, что тебе лучше не представляться вражеской шпионкой. Скажи, что ты пришла из деревни, а то тебе все волосы повыдергают.

«О, Господи!» – подумала Николь, заходя в палатку, где несколько откровенно недружелюбно настроенных женщин тут же начали подозрительно ее осматривать.

– Пришла помочь? – спросила одна из них.

– Да. Что бы вы хотели, чтобы я делала?

Раздался взрыв смеха, а чей-то голос произнес:

– Вычисти ночной горшок сэра Томаса, вот что. Ведь у него слишком изысканные манеры, и он не может, как все, ходить на двор.

– И где же вы хотите, чтобы я это сделала? – спросила Николь, уперев руки в бока, совсем так, как это сделала разговаривавшая с ней женщина, и в палатке повисла тишина.

В десять часов – гораздо позднее, чем назначил Руперт, – Николь с того места в лагере, где ей приказали наводить порядок, увидела, что на гребне одного из холмов появились всадники принца. Заметив их, из лагеря им наперерез помчались всадники парламентариев, и сразу после этого со всех сторон начали появляться отряды «круглоголовых». Ей казалось, что их армия покинула Марстон-Мур, расположилась где-то около Тадкастера, но теперь она увидела, что дело обстоит совсем иначе.

Около полудня появился маркиз Ньюкасл с четырьмя отрядами; два из них состояли из «белых накидок», прозванных так потому, что они носили некрашеные куртки из грубой шерсти. Николь ясно могла видеть, что «круглоголовые» уже навели порядок в своем войске: сэр Томас Ферфакс выстраивал их перед лесистым холмом под названием Марстон-Хилл, на котором, к своему глубокому удивлению, Николь увидела зрителей, наблюдавших за происходящим, как спортивные болельщики на стадионе.

Погода испортилась, пошел дождь, дорогу развезло – людям и лошадям стало тяжело передвигаться по ней. На левом фланге «круглоголовые», командиром которых был Оливер Кромвель (к сожалению, он был слишком далеко, и Николь не смогла рассмотреть как следует эту историческую личность), были атакованы отрядом принца Руперта. Женщина из двадцатого столетия, пораженная зрелищем, неотрывно смотрела на грандиозное сражение. Сколько там было воинов, она бы не могла сказать, но тысячи людей сошлись не на жизнь, а на смерть на линии символической границы, разделяющей Марстон-Мур и Марстон-Филд.

Ей в руки сунули сумку с какими-то жидкостями и мазями и велели бежать за солдатами, чтобы промывать им раны.

– Не обращай внимания на переломы, – предупредила ее какая-то женщина, – этим займутся хирурги, если у них будет на это время.

– Но как я узнаю, что это перелом?

– Если конечность будет неестественно вывернута, вот как. А теперь давай, поторапливайся.

Никогда в жизни Николь не испытывала такого ужаса, как в тот день, она все время слышала далекие пушечные раскаты. А ведь человек, в которого она была влюблена, и еще двое, любившие ее, участвовали в этой жестокой, кровавой бойне, и ее просто парализовала мысль о том, что кто-нибудь из них может быть убит.

«Господи, помоги им», – беззвучно молилась она, чувствуя, как волны страха подкатывают и сжимают ей сердце.

День между тем клонился к закату, и над полем боя вдруг повисла странная тишина; слышны были только пофыркивание и топот лошадей, приглушенные голоса всадников и едва различимые звуки боевой песни, которую вдруг грянули «круглоголовые». Небо потемнело, приближалась гроза, и Николь увидела, что большинство зрителей спокойно отправились по домам, уверенные, что на сегодня все самое интересное окончено. Тут грянул гром, и с ним с неба упали первые огромные градины. Как будто услыхав сигнал, пехота «круглоголовых» под командованием Александра Лесли, графа Ливена, начала спускаться с холма к линии, разделявшей обе армии. Быстро сориентировавшись, роялисты развернули пушки и сделали несколько выстрелов по наступающему врагу. Место действия окутала плотная завеса дыма.

Всем было приказано двигаться за пехотой, и Николь шла вместе со всеми, промывая бесконечные раны. Лорд Байрон, увидев кавалерию Кромвеля, кинулся на нее со своими людьми, не дождавшись приказа Руперта, и оказался без поддержки. Ему пришлось отступать. Сквозь дым Николь один раз увидела принца, который скакал прямо на солдат Байрона, выхватив меч, он кричал: «Предатели, вы что, бежать? А ну-ка, за мной!» Потом он пропал из поля ее зрения, она нагнулась, чтобы помочь солдату, упавшему у ее ног, и уже не обращала внимания на крики людей и ржание лошадей.

Ей казалось, вокруг царят хаос и паника, и не было никакой возможности определить, кто побеждает. На коленях у Николь умирал молодой солдатик «круглоголовых» – живот у него был как будто вспорот, и все кишки выпали наружу, нижнюю половину его тела разнесло снарядом, и теперь она представляла ужасное месиво из крови, мяса и костей. Пока он умирал, зашло солнце, и появилась луна. Подняв голову, в свете луны Николь увидела картину, от которой ее вырвало: сэр Томас Ферфакс, у которого из раны на щеке сильно текла кровь, размахивая мечом, выбивал оружие из рук своих же солдат, стараясь помешать им изрубить на куски отряд «белых накидок» маркиза Ньюкасла. Солдаты твердо держали оборону, несмотря на то, что уже стемнело, они не желали отходить и предпочитали смерть сдаче в плен. «Вы же убиваете простых крестьян!» – кричал Ферфакс, но все было напрасно: его никто не слышал и никто не хотел прийти ему на помощь. По мере того как беспомощные, изрубленные солдаты падали друг на друга, запах крови сделался настолько невыносимым, что Николь опять вырвало.

Постепенно крики смолкли, дым рассеялся, и Николь обнаружила, что стоит одна посреди поля, освещенная светом луны, удивленно и с ужасом оглядываясь по сторонам.

Вокруг нее друг на друге лежали трупы и полутрупы, среди них пробирались раненые, а хирурги и женщины склонялись над теми, кого еще можно было спасти. Опустив глаза, Николь увидела, что ее собственные руки в крови по самые плечи.

Она понимала, что должна убежать отсюда. Как во сне, она пошла в том направлении, где, как она знала, располагался лагерь роялистов. Николь машинально перешагивала через трупы, вдруг она упала и оказалась лицом к лицу с мертвым всадником. Его безжизненные глаза были в дюйме от ее собственных, на губах, из которых все еще бежала кровь, застыла жуткая ухмылка.

– Помогите! – изо всех сил закричала она, но сама не услышала собственного голоса. – Может, мне кто-нибудь помочь?

Ей никто не ответил. Оперевшись на плечо мертвеца, она нашла в себе силы подняться на ноги. Она надеялась найти лошадь погибшего всадника, чтобы уехать на ней. Вдруг она увидела… Карадока, целого и невредимого, он спокойно ехал на коне и внимательно осматривал каждый труп.

– Помогите! – снова закричала Николь, стараясь сделать это как можно громче, чтобы слуга услышал ее. – Ради Бога, Карадок, помоги мне!

Он услышал и обернулся. При свете луны она увидела, что у него на глазах блестят слезы. Страшная догадка мелькнула у нее в голове, и, чувствуя, как задрожали колени, она начала пробираться, перешагивая через трупы, ему навстречу.

– Где Джоселин? – спросила она, когда, наконец, подошла к нему.

Карадок молчал. Вместо ответа он выпрыгнул из седла и с какой-то бешеной яростью обнял ее.

– Ради всего святого, – снова повторила он, – где он?

Он опять ничего не ответил, но его приглушенные всхлипы были красноречивее слов.

– Он мертв, да? – настойчиво повторила она.

– Да, да. Я видел, как он упал, но никак не могу его найти.

– О, нет! – закричала Николь, закрыв лицо ладонями. – Он не мог так уйти от меня! Я не хочу его потерять, после того как искала так долго! Карадок, скажи мне, что это неправда.

– О, Господи! – ответил слуга. – Если бы я только мог!

– Я должна помочь тебе его искать.

– Нет, я не разрешу вам. Вы и так увидели сегодня зрелище, которое никогда не забудете, и Бог свидетель, с вас хватит. Хозяин сказал мне, что делать, если я найду вас живой. Он велел мне отвезти вас обратно в Йорк и поручить заботам принца.

– Но я не могу позволить, чтобы его тело оставалось здесь.

– Он так сказал, – произнес Карадок, и его лицо стало похоже на каменную маску. – Я не могу не исполнить последней воли хозяина, касайся это вас или кого-нибудь другого. Я доставлю вас в Йорк и передам принцу, если даже мне придется убить вас для этого.

– Ты ведь действительно можешь это сделать? – спросила Николь, внимательно глядя ему в глаза.

– Да, – коротко ответил слуга, – я любил этого человека, я обязан ему жизнью и я исполню его волю, пусть даже мне придется при этом умереть.

Она не могла больше спорить, у нее просто не было на это сил, и в каком-то оцепенении они двинулись прочь от этого ужаса, с этого страшного поля брани. В сражении гибли не только люди, она увидела труп белого пса, его кудрявая шерсть тоже была залита кровью.

– Господи! – воскликнула Николь, указывая на него. – Это же Бой, пес принца?

– Да, – глухо ответил Карадок и снова заплакал: – Сегодня мы потеряли всех.

– Как, и принца? Но ты же сказал, что он в Йорке!

Карадок покачал головой:

– Я не знаю, там он или нет. Мне было приказано сначала найти вас.

– А если его там нет? Что тогда?

– Тогда, – бесстрастно ответил слуга, – я отвезу вас в Кингсвер Холл, так хотел лорд Джоселин.

– Но я там никого не знаю, – Николь истерически заплакала, – Карадок, я боюсь туда ехать. Я боюсь того, что со мной может случиться.

Но он не мог больше отвечать ей, он был слишком потрясен горем, и их слезы, похожие в свете луны на маленькие жемчужины, падали на землю и, смешиваясь с кровью, орошали долину, которая называлась Марстон-Мур.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Дорога в Йорк была похожа на кадры из фильма ужасов. Повсюду, насколько хватало глаз, лежали тела, мертвые вперемежку с умирающими, которые жалобно стонали и махали руками, стараясь привлечь внимание приближающихся всадников. В воздухе уже чувствовался запах разложения, и хотя Николь была в ужасе от постоянного созерцания трупов, и ей хотелось как можно скорее выбраться из этого царства мертвых, слабая надежда на то, что Джоселин может быть где-то здесь, заставила ее попросить Карадока ехать медленнее, чтобы она могла рассмотреть лицо каждого погибшего воина. Но сколько они ни смотрели, ни тела Джоселина, ни принца Руперта, они не увидели. Проведя за этим занятием почти всю ночь, они, наконец, Бог знает в котором часу, подъехали к Западным воротам Йорка. Перед их взорами предстала еще более мрачная картина. Раненых солдат, сумевших добраться до стен города, туда не пускали. Вся дорога, ведущая к воротам, была заполнена умирающими людьми, которые плакали, стонали и молили о помощи.

– О, Господи! – воскликнула Николь, она уже не могла больше плакать, не могла никого жалеть, она хотела только одного – поскорее лечь в постель. – Мы не сможем войти в город.

– Хотел бы я повстречать человека, который сможет помешать мне сделать это, – ответил Карадок, и она увидела, что его осунувшееся лицо исказила яростная гримаса. – Именем принца Руперта, откройте! – прорычал он, изо всех сил колотя в сторожевую калитку короткой обожженной дубинкой, которая висела у него на поясе.

– Это вы, ваше величество? – послышался за воротами чей-то голос.

– Нет, я сопровождаю женщину, леди Аттвуд. Если с ней что-нибудь случится, вы поплатитесь за это жизнью. А теперь впустите нас!

С этими словами Карадок так яростно заколотил в калитку, что Николь удивилась, как эта деревянная дверь, державшаяся на нескольких железных болтах, вообще не отлетела. Послышался звук открываемого замка, и, заскрипев тяжелыми петлями, ворота открылись. Увидев это, раненые, находившиеся вблизи ворот, кинулись вперед, и Николь стала свидетелем еще одного примера человеческого безразличия и жестокости. Лошадь Карадока с бешеной скоростью влетела в ворота, стражники тут же начали их закрывать.

– Пустите раненых! – прокричала Николь стражникам, оглянувшись через плечо. – Они же тоже люди, такие же, как и вы! Ради всего святого, проявите хоть каплю сострадания!

Она так и не узнала, как отреагировали солдаты на ее слова, потому что в следующее мгновение Карадок завернул за угол, и ужасное зрелище исчезло из виду.

– Куда теперь? – спросила Николь, чувствуя себя такой уставшей, что с трудом могла говорить.

– В дом маркиза Ньюкасла. Если принц жив, он может находиться только там.

– А что будешь делать ты? – спросила Николь, внимательно всматриваясь в лицо слуги своего мужа.

– Как только вы окажетесь в безопасности за закрытыми дверями, я вернусь на поле боя.

– Но ты и так ужасно устал.

– Я не могу отдыхать, пока не найду лорда Джоселина. Я не могу допустить, чтобы над его телом издевались, а потом обчистили. А с первыми лучами солнца наши враги займутся именно этим.

– Неужели у них хватит варварства, чтобы обирать мертвых?

– Они, так же, как и мы, нуждаются в пище и деньгах, – бесстрастно ответил Карадок. – А вещи, взятые у мертвых, считаются честной добычей.

– Боже мой, – произнесла Николь, – неужели ни в одном из столетий не было настоящего благородства?

– Ни в одном, – с горечью откликнулся Карадок, и его плечи затряслись от истерического смеха.

Маркиз Ньюкасл, как они узнали, отыскав, наконец, его дом, тоже не вернулся из боя, и его никто не видел после того, как он присоединился к войску принца Руперта.

– Но все равно, это его гостья, – сообщил Карадок дворецкому.

– А принц, он вернулся? – в волнении спросила Николь.

– Нет, миледи. С тех пор, как закончилось сражение, никто не возвращался.

– И, может быть, уже никто не вернется, – грубо сказал Карадок. – В любом случае мне надо идти, – он повернулся к слуге. – Леди Аттвуд находится под покровительством самого принца Руперта, так что позаботьтесь о ней должным образом, вы меня поняли?

– Карадок, – Николь еле осмелилась произнести это, но она знала, что должна это сделать, – ты помнишь капитана Морельяна, который был командиром отряда в Хазли Корт?

– Да, а что с ним?

– Он вчера был в лагере «круглоголовых», его произвели в чин полковника, я видела его. Если его убили, и ты найдешь тело, похорони его, пожалуйста. Мы когда-то с ним очень дружили.

– Все когда-то очень дружили, – мрачно произнес Карадок и, выйдя за дверь, растворился в ночи.

Николь думала, что тут же уснет, но она была так измучена, что не могла сделать даже этого. Она долго лежала с открытыми глазами в доме маркиза, в комнате для гостей, разглядывая полог массивной старинной кровати и думая о том, что Джоселин убит, но никак не могла в это поверить. Потом, когда комната уже наполнилась солнечным светом, Николь уснула, желая лишь одного – больше никогда не просыпаться. Но она проснулась и услышала, как в окно барабанит дождь. Она поднялась с кровати и вспомнила, что ей нечего надеть, потому что юбку и кофту, которые были на ней, она отдала служанке, а та, наверное, сожгла их. Голова ее была совершенно пуста; она машинально побрела по дому и начала спускаться по лестнице, как была, в ночной рубашке, которую ей дал кто-то из прислуги.

В маленькой скромной гостиной она увидела сидящего в кресле человека, он был сгорблен и печален, из его ран сочилась кровь, и Николь не сразу смогла его узнать. Вдруг она увидела черные кудрявые волосы, и в ее сердце зародилась надежда.

– Джоселин?! – закричала она и, подбежав к креслу, упала перед ним на колени, заглядывая в лицо мужчины.

Он поднял голову и с удивлением посмотрел на нее. Она увидела смертельно бледное лицо со сверкавшими на нем черными глазами, но это не было лицо Джоселина, это было лицо принца Руперта.

– Господи! – воскликнула она, не зная, плакать ей или смеяться.

– Арабелла! – хрипло прошептал принц и разрыдался, закрыв лицо грязными руками, его тело сотрясали рыдания, он был жалок и несчастен, и Николь тоже расплакалась.

Он ничего не мог сказать, а только всхлипывал и стонал, по его телу то и дело пробегала судорога; он только время от времени поднимал лицо и, глядя на нее, качал головой, как бы силясь что-то произнести. Немного справившись с собой, Руперт опустился на пол рядом с ней, она обняла его и стала нежно качать из стороны в сторону, стараясь успокоить. Ей показалось, что они просидели так несколько часов. Наконец, принц пришел в себя. Он смахнул слезы, смешанные с кровью, глубоко вздохнул и жестом, полным достоинства, поправил порванную одежду.

– Это было ужасно, – тихо произнес он.

– Знаю, я была там, – так же тихо ответила Николь.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Где?

– На поле боя, в тылу у «круглоголовых».

– И что же ты видела?

– Многое. Потом я потерялась среди трупов, и если бы не Карадок, я была бы там до сих пор, – она печально отвернулась, – Джоселин погиб, Карадок видел, как он упал.

– Слава Богу! – прошептал Руперт, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Теперь никто не будет мешать нам! Ведь этот благородный человек, которому я так завидовал, мертв.

– Замолчи! – яростно крикнула Николь. – Замолчи немедленно! Я не могу даже думать об этом.

– Когда я уходил с поля боя, при свете луны я считал наши потери. Мы потеряли, по крайней мере, три тысячи, а может, и больше.

– Противник тоже понес большие потери.

– Знаю. Но те, кто спаслись, гнались за мной, они жаждали моей крови, грозились разрезать меня на куски и бросить их толпе. Мне пришлось несколько часов прятаться на гороховом поле, пока преследователи не успокоились. Они захватили знамя и разорвали его. Но что самое страшное, Арабелла, самое ужасное…

Она подняла глаза и увидела, как по лицу Руперта беззвучно текут слезы.

– Что?

– Они убили Боя и поймали Шейда, моего красавца Шейда, которого я назвал в память о тебе, дорогая. Они взяли его в плен, отрезали ему уши и зовут теперь Круглоголовый!

– Не может быть! – воскликнула Николь и поднесла руку к губам.

– Да, да. Они убили не только почти всех моих друзей и моих лучших солдат, они расправились даже с моими собаками! Боже мой, Арабелла, они чуть не убили меня этим!

Она снова обняла его, и они оба горько заплакали.

– Я не могу уйти отсюда без Джоселина. Я люблю его, Руперт, ты понимаешь? – в ужасе произнесла Николь.

– Я знаю. Как ты можешь думать, что я тебя не понимаю?

Николь нетерпеливо поднялась:

– Я должна вернуться и отыскать его. Мне нужно одеться и вернуться в Мур.

Руперт покачал головой:

– Там уже наши враги. Они раздевают трупы и хоронят своих. Всякий, кто окажется поблизости, рискует попасть в плен.

– Но там Карадок, он ищет своего хозяина.

– О, этот выберется невредимым откуда угодно. А что касается тебя, ты не можешь снова рисковать своей жизнью. Я запрещаю тебе.

– Мне никто никогда ничего не запрещал, – машинально ответила она.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – устало произнес принц, – но при сложившихся обстоятельствах, ты должна подчиниться, ибо это – военный приказ.

Они молча смотрели друг на друга, и вдруг Николь спросила:

– Когда ты в последний раз ел?

– Я завтракал перед сражением.

– И все?

– Да.

– Я распоряжусь насчет еды, или попросим маркиза? Он здесь?

– Маркиз ушел, – ответил Руперт, изобразив на лице подобие ухмылки, – они оба, он и лорд Эйсин, это жалкое ничтожество, не вступили в бой до самого полудня, я это точно знаю. Они оба не выполнили мои приказы, во всяком случае, мне так показалось. А теперь они направляются в Скарборо, где их ждет корабль, на котором они сбегут. Вот так закончилась история о «самом преданном мне человеке».

– А что слышно о Ферфаксе? – она вспомнила, как этот человек выбивал оружие из рук своих же воинов, рубивших на куски отряд «белых накидок».

– Он думает, что проиграл сражение, и отправился в Кавуд, он понес большие жертвы, даже потерял брата.

– Он пытался спасти «белые накидки».

– Мне говорили об этом. Но они все равно погибли все до единого, прямо там, где стояли. Когда все закончилось, их накидки стали красными, – с горькой иронией добавил он.

Николь встала.

– Мы больше не должны об этом говорить. Мы должны быть мужественными, как те, кто пережил последнюю войну, – сказала она.

– Какую войну?

Она грустно покачала головой:

– Это не имеет значения. Разреши мне накормить тебя.

Руперт поджал губы:

– Нет. Сначала я напьюсь, чтобы у меня хватило мужества вернуться обратно.

– Куда, на поле боя?

– Нет, к своим кавалеристам, которые остались живы. Северный полк Горинга прячется где-то поблизости. Я должен разыскать его и привести сюда.

– Чтобы продолжать борьбу?

– Конечно. Говорят, мое войско разбито, и так оно и есть, но им не удастся добраться до моего дяди, пока я не доберусь до каждого из них. Дай мне выпить, а потом распорядись насчет ванны. Я с ног до головы запачкан кровью и смертью, – перехватив тревожный взгляд Николь, он добавил: – Обещаю тебе обязательно поесть вечером.

«Теперь я знаю, – думала Николь, – что чувствовали вдовы во время второй мировой войны. Кровавая бойня продолжается, каждый день кто-то гибнет, и нужно думать о живых».

Позвонив в колокольчик и объяснив все слуге, она торопливо поднялась наверх и переоделась в то, что смогла отыскать для нее служанка: довольно линялое платье с пышной юбкой и приталенным лифом, украшенное, правда чистыми воротничком и манжетами. Потом она вернулась к принцу. Выполняя свое обещание, он накачивался бренди, на его щеках уже появился обычный румянец, лицо ожило, и на нем заиграла одна из его ленивых ухмылок. И все же Николь заметила, что глаза его блестят неестественно ярко, в их глубине притаилось отчаяние, так что малейшее расстройство может вернуть его в прежнее состояние депрессии.

В два часа дня, приняв ванну и переодевшись в какие-то вещи Ньюкасла, он отправился исполнять свой долг, пьяно дыхнув на Николь перегаром и пообещав вернуться до темноты. Николь осталась стоять, прислонившись к стене, стараясь осознать, что же произошло, и никак не веря в это и не позволяя внутренней тоске завладеть ее сердцем.

Через час вернулся Карадок, грязный как черт; сзади ковыляла его совершенно выдохшаяся лошадь. Глядя на него, Николь поняла, что больше не испытывает неприязни к слуге Джоселина. Она распорядилась, чтобы его накормили и дали выпить. Только после этого она осмелилась задать роковой вопрос, ответ на который без труда читался на его лице, ибо Карадок был просто в отчаянии.

– Ты нашел его? – решилась спросить она, наконец.

– Нет, его я не нашел. Он все еще лежит там. Но я принес вам вот это, – с этими словами он вынул из кармана кольцо с печаткой, принадлежавшее Джоселину, и осторожно положил его на ее протянутую ладонь.

Она в изумлении смотрела на него:

– Что ты хочешь этим сказать? Он умер или попал в плен? То, что ты не нашел его тела, дает ли это нам какую-нибудь надежду?

Слуга был мрачен:

– Боюсь, что нет, мадам. Лорд Джоселин никогда бы не расстался с кольцом, будь он жив. Вы помните случай с сэром Эдмундом Верни?

– Главный королевский знаменосец? – Николь побледнела. – После Эджгилла было найдено его кольцо, но его тела так и не нашли. Ты это имеешь в виду?

– Да.

Незаданный вопрос повис в воздухе.

– Ты хочешь сказать, что Джоселина разрубили на куски? – наконец произнесла Николь.

– Я его не нашел, – повторил Карадок хриплым голосом.

– Значит, он жив. Если, конечно, его не похоронил кто-то другой.

– «Круглоголовые» уже похоронили всех своих покойников. На поле остались только роялисты.

– Хватит, – отрезала Николь, – замолчи, Карадок. Если я услышу еще хоть одно слово о мертвых, я не смогу остаться с теми, кто еще жив. Ты понимаешь меня?

Он кивнул и поцеловал ей руку:

– Вы – хорошая женщина, леди Аттвуд. И сильная. Сначала я подумал, что вы просто глупая красивая кукла, но теперь я увидел огонь, горящий у вас внутри. Теперь я не удивляюсь тому, что мой хозяин так любил вас.

Только сейчас, выслушав добрые слова Карадока и осознав, что даже он говорит о своем хозяине в прошедшем времени, Николь не выдержала и разрыдалась. Она впервые плакала по мертвому мужу, только по нему, и ей не было дела до страданий принца Руперта, и ни одна жертва этой ужасной войны ее больше не интересовала.

– Вы должны отдохнуть, – превозмогая душевную боль, произнес Карадок, – пойдемте, миледи.

Несмотря на то, что он был сам до смерти измучен, он подхватил легкое тело Арабеллы и, позвав служанок, отнес ее наверх и уложил в постель, где вокруг нее тут же засуетились женщины, успокаивая ее. Они тут же напоили ее снотворным, и Николь быстро уснула, благо в этом она в тот момент нуждалась больше всего.

* * *

Николь снова была на поле боя, сейчас там было пусто и тихо, только птицы пели над головой. Трупов не было, но вокруг было множество могил, аккуратных и поросших молодой травкой, которая всегда быстро вырастает на болотистой почве. Еще там был Уильям Добсон, его темный силуэт четко выделялся на фоне светлого неба, он стоял у холста и был полностью поглощен своей работой. Николь окликнула его по имени, он сорвал шляпу и помахал ей в знак приветствия.

– Что вы рисуете? – прокричала она.

– Идите и посмотрите! – прокричал он в ответ.

Она побежала к нему через поле, чувствуя себя совсем как Кэти из романа Бронте «Грозовой перевал». «Глупо, конечно», – сказала себе Николь, ведь она всегда считала, что главная героиня этого романа не только ужасно раздражительная, но и безобразно толстая.

– Это портрет, – сказал художник, когда она подошла к нему.

– Чей?

– Меня просили держать это в тайне, но вы застали меня врасплох, – ответил Добсон.

Тут он отошел, чтобы ей было удобнее смотреть. Это был Джоселин, он смотрел на нее с холста как живой. Она внимательно вглядывалась в его блестящие черные кудри, сияющие золотистые глаза, нежные чувственные губы.

– Неужели он действительно умер? – тихо спросила она.

Но Добсон, казалось, не расслышал, он рассеянно проговорил:

– А?

Вглядевшись в портрет внимательней, Николь увидела: как и она, Джоселин изображен на портрете с цветами в руках. Это были ландыши.

– Эти цветы имеют какое-нибудь значение? – спросила она Добсона.

– О, да! Они означают «возродившееся счастье».

– Слава Богу, – ответила Николь. – Значит, мне не нужно оплакивать его.

Художник ничего не ответил, продолжая молча трудиться над портретом, а она отошла, продолжив поиски своего мужа. Он действительно оказался рядом, появившись, как будто ниоткуда; он обнял ее, и она почувствовала тепло его рук и сладкую нежность его губ. С облегчением вздохнув, Николь крепко прижалась к нему и, счастливая, заснула в объятиях человека, который, она не сомневалась в этом, ее искренне любит.

* * *

Она проснулась и не могла отличить сон от реальности, потому что увидела, что в ее огромной кровати с пологом действительно находится мужчина. Она скорее почувствовала его присутствие, тепло его тела, запах его волос и, протянув руку, дотронулась до него. Ей так хотелось верить, что это не сон. Она сняла с себя ночную рубашку, чтобы быть обнаженной рядом с ним, чтобы всем телом чувствовать исходящую от него любовь.

Когда забрезжил рассвет, она снова вдруг неожиданно проснулась и, все еще находясь в дурмане, попыталась отличить сон от реальности. Она поняла, что рядом с ней в постели лежит Руперт, как будто для него это было вполне естественно – оказаться здесь. В тишине спящего дома, при свете лучей восходящего солнца, она внимательно вглядывалась в лицо этого человека, человека, который был сама история, а теперь лежал рядом с ней в качестве удивительного любовника.

На фоне белоснежной наволочки черные волосы сплелись в причудливую паутину, длинные черные ресницы слегка подрагивали во сне. Лицо его было бледно, наверное, сейчас он видел во сне всех своих погибших друзей и собак и, приветствуя их, беззвучно шевелил губами. Он показался Николь по-детски взволнованным и гораздо моложе своих двадцати четырех лет, и она впервые осознала и поразилась тому, что в руках этого нетерпеливого и чувствительного мальчишки находится сейчас судьба английской короны. Ведь именно он старался изо всех сил и сделал все возможное, чтобы спасти своего дядю Карла I и защитить его наследственные права. Она поцеловала его в лоб, стараясь не разбудить. Сердце ее вдруг затрепетало от гордости: ведь в качестве объекта своей пылкой любовной страсти он выбрал именно ее.

* * *

За завтраком они были вдвоем, и глаза принца ни на секунду не отрывались от ее лица. Но этот завтра; не мог длиться вечно, и с нескрываемой горечью, Руперт произнес:

– Арабелла, сегодня я должен уехать из Йорка.

Но она уже ждала этого:

– Ты должен найти потерявшуюся кавалерию?

– Не только. Вчера я обнаружил, что здесь в городе и его окрестностях находятся около тысячи солдат из пехоты, которых этот негодяй Эйсин не соизволил взять с собой. Также мне сообщили, что из северной части Йоркшира мне навстречу движутся две тысячи кавалеристов под командованием сэра Уильяма Клаверинга. Так что у меня снова есть армия, правда, она совсем небольшая, но все-таки – армия!

На какое-то мгновение Николь опять подумала о нем, как о мальчишке, играющем в войну, но она тут же отбросила прочь эти мысли, потому что военное мастерство и отвага Руперта вовсе не были похожи на «мальчишеские».

– Значит, ты уезжаешь?

– Другого выбора у меня нет, – он наклонился над столом и взял ее за руку. – Прошлой ночью Карадок сказал мне, что Джоселин просил меня о твоей защите. Он сделал это, наверное, потому что знал, как я тебя люблю. И это действительно так, Арабелла. Если бы не эти смутные времена, я сказал бы тебе гораздо больше, но сейчас я должен оставить все это при себе. Знай лишь одно: я никогда ни на ком не женюсь, кроме тебя, и даже если я с кем-то пересплю, то буду думать только о тебе. Ты – добрая фея, вошедшая в мою жизнь и заполнившая все мое существо, и я от души благодарен за это Господу. Я очень хотел бы узнать тебя ближе, это относится и к сексу, но такова, видимо, моя судьба, мне опять приходится расстаться с тобой и страдать вдали от тебя, но это гораздо лучше, чем спокойно жить, не зная о твоем существовании.

Николь ничего не могла ответить, она была поражена услышанным.

– А теперь, – продолжал Руперт, – как человек, которому в руки отдана твоя судьба, я настаиваю на том, чтобы ты отправилась в поместье лорда Джоселина в Девоншир. Карадок доставит тебя туда и останется с тобой, чтобы оградить от любой опасности, я приказал ему это.

– Это военный приказ? – попыталась пошутить Николь, хотя ей было совсем не до смеха.

– Да. Я освободил его от военной службы, так что пока он будет с тобой.

– А что дальше?

– Мы подождем дальнейших событий. Но знай, что до нашей следующей встречи ты постоянно будешь в моем сердце, я буду воевать с твоим именем на устах, а ночью ты будешь приходить в мои сны.

– Да благословит тебя Бог, – прошептала Николь.

– Тебя тоже, Арабелла. У меня не будет ни минуты покоя, пока мы снова не увидимся.

С этими словами этот надменный юноша, баловень судьбы, безжалостный солдат фортуны вышел из комнаты, изо всех сил стараясь не оглянуться.

* * *

На следующий день Николь с Карадоком выехали из Йорка и начали свое длительное путешествие в Девоншир. Никто из них не знал, что граф Эссекс уже вплотную приблизился к Экзетеру и открыто угрожал взять в плен королеву Англии, так что Генриетта-Мария была вынуждена покинуть страну. Оставив Генриетту-Анну, которой было всего три недели от роду, она с большими предосторожностями (у нее все еще не прошла родильная горячка) покинула город и в сопровождении только одной служанки и доктора отправилась в Корнуолл. Большую часть пути им пришлось пройти пешком, и это было ужасное путешествие, но, в конце концов, они добрались до Фалмута, где Генриетта-Мария села на корабль и отбыла во Францию.

В ночь перед отплытием королева написала письмо королю:

«Прощай, мой любимый. Если я погибну, то знай, что ты потерял человека, который никогда не принадлежал душой и телом никому, кроме тебя. И всей своей любовью я заклинаю тебя никогда меня не забывать».

На следующее утро она села на корабль и покинула страну и человека, которого так любила и который полностью разделял ее чувства. Счастливая королевская пара – слишком редкая вещь в истории, а грядущие события были гораздо сильнее их любви, и супругам пришлось расстаться, чтобы никогда больше не встретиться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Когда король писал Руперту из Вустершира, умоляя его освободить Йорк, после чего последовало сражение при Марстон-Муре, он находился в очень опасном положении: ему угрожали сразу две вражеские армии – сэра Уильяма Уоллера и графа Эссекса. Но, как вскоре выяснил Карл, опасность была не так уж велика. Дело в том, что Уоллер, имевший совсем небольшое войско, побоялся нападать на короля, окруженного многочисленной и преданной армией, и отправился прямиком в Бекингем под защиту «Восточной ассоциации». Армии противников случайно встретились на Кропреди Бридж у реки Черуэлл, к которой они подошли с разных сторон. Они отлично видели друг друга. Заметив брешь между авангардом и задними рядами роялистов, Уоллер решил направить туда свое войско и бросился на мост. Однако эта попытка не принесла успеха. Среди роялистов были жертвы, но положение «круглоголовых» стало гораздо хуже. Лондонский отряд, покрывший за четыре недели двести миль, вышел из-под контроля, и седьмого июля 1533 года с криками «Домой! Домой!» две тысячи «круглоголовых» дезертировали и разбрелись по деревням. Узнав об этом, король спокойно отправился на запад страны.

Граф Эссекс тем временем, озабоченный судьбой Уоллера, грубо нарушив все приказы командования, начал двигаться на запад, чтобы снять осаду Лима. Вскоре он получил приказ из Лондона вернуться в столицу, но не обратил на него внимания, а продолжал все больше углубляться в Девоншир. Узнав об этом от своих шпионов, Карл решил по горячим следам отправиться за ним в погоню. Вот в какой напряженной обстановке Николь и Карадоку пришлось начать свое путешествие из Йоркшира.

Принц Руперт уехал из Йоркшира четвертого июля, а на следующий день жена и слуга Джоселина отъехали по Большой Северной дороге так далеко, как только это было возможно. Николь, которая пересекала страну во время своего путешествия в Ноттингем, а Большую дорогу видела только мельком, когда они с Джоселином, как сумасшедшие, мчались на север, сейчас искренне удивлялась тому, что эта дорога действительно больше всех других дорог Англии. Карадок, однако, старался избегать ее, потому что это была территория врага, и они повернули на запад сразу же, как только им выпала такая возможность. Слуга Джоселина предпочел пробираться сквозь чащобы, чем быть захваченным в плен.

Они ехали той же дорогой, которой Николь уже однажды путешествовала с Джоселином, и теперь все напоминало ей о нем. Она постоянно думала о своем сне, и ландыши не давали ей покоя. В глубине души она теперь была почти уверена, что ее муж вовсе не погиб, она убеждала себя, что он просто попал в плен, что в один прекрасный день его освободят, и он вернется к ней, и эта мысль позволяла ей преодолевать все новые и новые мили.

Путешествие оказалось затянувшимся и утомительным, их постоянно преследовали мелкие неприятности, так что Николь и Карадок добрались до Экзетера только двадцать шестого июля. Там они узнали, что граф Эссекс, узнав об исчезновении королевы, обошел город стороной и направился в Тевисток. Вместо него жители ждали появления короля, который был от города всего в четырех милях.

– Честно говоря, я не знала, уезжать нам или оставаться, – рассказывала Эммет Николь, после того как они радостно расцеловались.

Служанка поспешила на помощь Миранде, которая, нетвердо шагая, шла к матери, радостно протягивая ручонки.

– Когда королева так поспешно уехала, – продолжала она, – я немного забеспокоилась, должна признаться. Но мне казалось более разумным остаться здесь, чем ехать в незнакомый Кингсвер Холл. Ведь я знала, что вы в любом случае приедете за мной.

Прижав к себе ребенка, Николь ответила:

– Боюсь, у меня плохие новости. Лорд Джоселин погиб в битве при Марстон-Муре, во всяком случае, мне так сказали.

Эммет посмотрела ей в глаза долгим, открытым взглядом, какой у нее, впрочем, был всегда, и произнесла:

– Почему же тогда печаль не туманит ваш взор?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что вы не верите в это, не так ли?

– Не верю, или не хочу верить?

– На это я не могу ответить, – покачала головой Эммет, – я уверена только, что в вас живет надежда.

– Майкл остался жив после сражения, он тоже участвовал в нем.

– Как вы узнали?

– Я видела его и даже разговаривала с ним, а потом Карадок сказал мне, что он жив.

– И что же он?

– Здравствует. Он теперь полковник.

– Он ведь вас больше не интересует?

Николь покачала головой:

– Только как друг. Как любовник, он уже давно ушел в прошлое.

– О! – только и произнесла Эммет и с решительным видом вышла из комнаты: ей надо было вынуть одежду Николь из дорожных сундуков и хорошенько выбить из нее пыль.

Когда Николь уезжала из Экзетера, она переселила служанку и дочку в небольшой уютный домик недалеко от резиденции королевы; теперь она была счастлива вернуться именно в него, наслаждаясь спокойствием и одиночеством в этом удобном жилище. Как будто угадав ее мысли, в тот же вечер Эммет спросила:

– Нам действительно так уж необходимо ехать в Кингсвер Холл?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что там живут две женщины, которые, скорей всего, невзлюбят нас, они будут ревновать вас к лорду Джоселину, который долгие годы был их «собственностью»…

– …А самого его нет, и помирить нас будет некому.

– Вот именно.

Николь вздохнула:

– Перед тем как пойти в бой, мой муж распорядился, чтобы меня вверили заботам принца Руперта, если сам он не вернется. А принц Руперт приказал мне отправиться в Кингсвер.

– Но почему?

– Он уверен, что там я буду в полной безопасности. Мне кажется, он не уверен в надежности положения роялистов на западе страны.

– Но король жив, здоров и всего час назад беспрепятственно вошел в Экзетер. Он прислал вам приглашение на обед, надеюсь, он сделал это искренне.

– Мне не хочется туда идти.

– Он, должно быть, в отчаянии и скучает по королеве, ведь он опоздал всего на две недели, чтобы увидеться с ней.

– Бедняга, – прошептала Николь, на секунду забыв, что Эммет все еще слушает ее, – ему придется еще столько пережить, дай Бог, чтобы у него на все хватило мужества.

Эммет протестующе затрясла головой:

– Пути Господни неисповедимы, и вы не можете знать о них!

Однако, придя в тот вечер в Бетфорд-хауз, Николь нашла, что атмосфера там далеко не мрачная и не гнетущая. Король спокойно сидел в гостиной, скрестив ноги таким образом, что его полуторамесячной дочурке было на них весьма удобно.

Обаяние Карла Стюарта усиливалось еще тем, что он был замечательным отцом, король с огромной нежностью относился к своим трем сыновьям и трем дочерям. Посреди этой кровавой мясорубки, к сожалению, только двое его сыновей находились теперь в относительной безопасности в Оксфорде: Карл, принц Уэльский, и Джеймс, граф Йоркский. Старшая его дочь, принцесса Мария, которую еще в десятилетнем возрасте отдали замуж за принца Оранского, вообще не участвовала в войне. Но, к сожалению, двое других его детей – девятилетняя принцесса Елизавета и четырехлетний принц Генри, герцог Глосстерский – попали в руки врагов и сейчас находились под домашним арестом во дворце Святого Иакова. С королем была еще самая младшая, Минетт, которая теперь была в безопасности, но, будучи совсем крошкой, больше признавала леди Далкис, чем своего отца.

Увидев вошедшую в комнату Николь, король вежливо поклонился ей.

– Моя маленькая дочь просто очаровательна! Она помогает разогнать мою тоску по королеве, хотя мне все равно очень грустно сознавать, что, прибудь я несколькими днями раньше, моей жене не пришлось бы бежать отсюда, – сказал он, печально улыбаясь.

– Это так ужасно, – произнесла Николь.

– Вас ведь не было здесь, когда ее величество уезжала?

– Нет, я отправилась на север вместе с лордом Джоселином.

Король медленно покачал головой.

– Марстон-Мур. Какая жуткая трагедия, – он поднял на нее полные слез глаза. – Примите мои искренние соболезнования, леди Аттвуд, я знаю о вашей утрате.

– Это довольно странно, сэр, – сказала Николь в каком-то непонятном порыве, садясь напротив короля, – но я не верю в то, что Джоселин мертв. Понимаете, слуга не смог отыскать его тело. Поэтому я уверена, что в один прекрасный день мой муж вернется.

– Молю Бога, чтобы вы оказались правы. Конечно, «круглоголовые» захватили пленных, так что можно предположить, что ваш муж оказался среди них.

Николь кивнула:

– Мне остается надеяться только на это. Но давайте лучше поговорим о Минетт. Ведь я присутствовала при ее рождении, как вы знаете.

Выражение лица Карла сделалось нежным и заботливым:

– Это были восьмые роды моей бедняжки жены. Вы, несомненно, знаете, что двое наших детей умерло. Наш первенец – сразу после рождения, а принцесса Анна – еще во младенчестве.

– Да, – ответила Николь.

– Для королевы в ее возрасте было, наверное, нелегко выносить еще одного ребенка.

– Но роды были очень легкими.

– Надо возблагодарить за это Бога. И еще за то, что теперь эта красавица принесет нам много радости.

«Какой радости? – с грустью подумала Николь. – Ведь ты обречен, несчастный маленький король, твой конец уже совсем близок».

Но, несмотря ни на что, она весело и почти без остановки болтала за обедом, на котором среди королевских военачальников, кроме нее, присутствовала только одна женщина – леди Далкис.

– Правда ли то, что вы скоро нас покинете? – спросил Карл, повернувшись к Николь, когда разговор за столом ненадолго стих.

– Да, я должна ехать в Кингсвер Холл, хотя мне этого совсем не хочется, – честно призналась она.

– Но почему же, миледи?

– По чисто семейным причинам. У моего мужа есть две слишком близкие ему женщины, которые могут проявить ко мне недостаточно радушия.

– И все-таки, – с чувством произнес король, – если только лорд Джоселин жив, – это единственное место, где он сможет связаться с вами. Если вы верите в это, то должны исполнить свой долг.

– Вы совершенно правы, – задумчиво ответила она. – Большое спасибо вам, сэр. Вы привели мне самую вескую причину. Теперь я без всяких колебаний отправлюсь туда, и ничто не сможет меня остановить.

Король улыбнулся своей знаменитой игривой улыбкой.

– Думаю, что нечто подобное происходит время от времени с каждым из нас, – с этими словами он учтиво поцеловал ей руку.

* * *

На рассвете следующего дня Николь покинула Экзетер. Карадок не хотел заезжать в Дартмут, поэтому он настоял на том, чтобы выехать как можно раньше и добраться в Ньютон Эббот до наступления темноты. Они поехали в большом крытом фургоне. Для сундуков с вещами Николь, среди которых был и портрет Арабеллы с красной розой, написанный Уильямом Добсоном, требовалось много места. Карадок занял место возницы. Мысли Николь скакали в такт подпрыгивающему на каждой кочке фургону; даже самая незначительная выбоина на дороге заставляла пассажиров стискивать зубы. На следующее утро тряска началась снова. Они терпеливо переносили неудобства в надежде на то, что к вечеру достигнут своей цели. Овчинка стоила выделки – солнце еще только начало клониться к закату, а они уже были в Тотнесе. Фургон повернул на юг и теперь катился по берегу извилистой реки Дарт.

Николь, которая почти совсем не знала Девоншир, была очарована красотами местности. На каждом новом повороте река сверкала живой лентой среди сумрачного темного леса; небо казалось живым, отражая каждую каплю воды, весело бежавшей к морю. Создавалось впечатление, что никакая война не способна нарушить величие и спокойствие природы. Даже небольшие сонные деревушки Сток Габриел и Диттишем казались попавшими сюда из другого времени, а их жители нисколько не интересовались кровавыми событиями, охватившими всю страну.

– Теперь уже близко, – сказал Карадок, повернув голову и вглядываясь в сумрак фургона.

Николь попросила его остановиться, когда покажется Кингсвер Холл, чтобы она могла пересесть вперед и рассмотреть поместье получше, что было невозможно сделать, сидя в глубине фургона.

Прекрасная лошадь, правда, изрядно уставшая, медленно тащила фургон, огибая последнюю перед Дартмутом излучину реки. И тут Николь увидела большой дом, стоящий на противоположном берегу реки среди высоких деревьев; окружавшие его зеленые лужайки весело сбегали прямо к воде. Она повернулась к Карадоку:

– Это он?

– Да, – он поднес ладонь к глазам, прикрыв их от яркого солнечного света, – кажется, это самое лучшее место, откуда можно рассмотреть его.

– А как мы попадем на ту сторону?

– Внизу, прямо под нами – паром. Это собственность хозяев дома. Я позвоню в колокольчик, и за нами приедут.

– Это напомнило мне одну книгу. Где-нибудь здесь не живет случайно Агата Кристи? – она тут же опомнилась и смутилась, но Карадок спокойно ответил:

– Здесь поблизости живет только семья Гилбертов. У них много имений, и один из своих домов они построили недалеко отсюда.

– Давай остановимся ненадолго, а потом спустимся вниз, – попросила Николь. – Я хочу рассмотреть все получше.

– Тогда лучше всего отсюда, – произнес Карадок, останавливая лошадь, которая тут же опустила усталую голову.

Дом, скорее всего, был построен еще отцом Джоселина, его архитектура принадлежала к эпохе царствования королевы Елизаветы, постройка имела типичную для того времени форму буквы Е.

«Тогда это было, наверное, ужасно модно», – подумала про себя Николь.

На каждом углу огромного строения, во всяком случае, на тех, которые были видны Николь, возвышалась восьмиугольная башенка, накрытая куполом, заканчивающимся шаром с флюгером. Все остальное представляло собой самое удивительное и чудовищное строение, которое Николь когда-либо видела. Башенка, бойницы, дымовые трубы – все это громоздилось друг на друге, создавая впечатление чего-то громадного и объемного. Даже крыльцо, тоже сделанное в виде буквы Е, казалось огромным и было под стать дому. Его нелепость, однако, скрывал нежно-розовый цвет камня, из которого он был построен.

– Ну и чудище! – выдохнула Николь и, не обращая внимания на угрожающий взгляд Карадока, задала ему вопрос, переведя разговор на другую тему:

– Сколько в нем комнат?

Он покачал головой:

– Никогда не считал, миледи, но думаю, что никак не меньше пятидесяти.

– Да, основательная постройка.

– Естественно. Вы насмотрелись?

– Да. Ну что ж, пора идти знакомиться с ними, – она судорожно сглотнула и, повернувшись, посмотрела в глаза Карадоку. – Сейчас я боюсь больше, чем на поле сражения тогда, в Марстон-Муре.

Он одарил ее одной из своих редких улыбок:

– Я же буду с вами, так что не стоит бояться.

– Они очень страшные?

– Да нет, совсем чуть-чуть, – осторожно ответил он и начел медленно спускать фургон к реке.

У противоположного берега виднелся огромный паром, на нем без труда могли разместиться и лошади, и карета. На их берегу находилась маленькая деревянная клетка с колокольчиком, и в ответ на звонок из домика, пристроенного над паромом, появился слуга.

– Джайлз! – прокричал Карадок.

Николь задумчиво смотрела, как сверкает вода, из которой в этот закатный час то и дело выпрыгивала рыба, – пойди скажи леди Мирод, что вдова лорда Джоселина и ее свита прибыли.

Человек очень внимательно посмотрел на противоположный берег, оценивая незнакомцев, а потом повернулся, быстро прошел через железную калитку и заспешил к дому по липовой аллее.

– Он сейчас вернется, – спокойно сказал Карадок.

– А как он преодолеет реку?

– С помощью рук, он будет перебирать ими по этой железной цепи, что протянута от одного берега до другого.

– Это все из той же книги, – пробормотала Николь, улыбаясь себе под нос.

Они молча ждали, пока паромщик, желавший, по всей видимости, удвоить скорость передвижения, позвал подручного, и они вдвоем стали тянуть тяжелый паром на другой берег. Переправив на паром фургон и пассажиров, они потащили его назад через сверкающий Дарт без видимых усилий и даже не вспотев при этом. На земляной площадке Карадок снова взгромоздился на место возницы и направил фургон направо, а Николь и Эммет с Мирандой на руках начали сами подниматься к дому по узкой тропке, петлявшей среди вязов.

– О, неужто нас кто-то встречает? – пробормотала Эммет, и Николь, подняв голову, увидела, что у старинного дубового крыльца в немного наигранной и неестественной позе стоит женщина.

– Леди Мирод? – спросила Николь, когда они подошли ближе.

– Да, – ответила женщина и отвесила учтивый поклон, который слегка сбил Николь с толку, ибо она совсем не ожидала, что их будут встречать таким образом.

– Простите, что я приехала без предупреждения, – быстро произнесла Николь, делая ответный поклон. – Просто мы ехали издалека, с севера, и совершенно не представляли, когда доберемся сюда.

– Это правда, что Джоселин погиб в сражении при Марстон-Муре? – спросила Мирод, не обращая внимания на извинения, и Николь только теперь заметила, что женщина вся, – с ног до головы, одета в черное.

– Да, – ответила она, пожалев о том, что, будучи уверена, что Джоселин жив, не носила траур, а была одета в ярко-зеленое платье, нисколько не заботясь о том, чтобы выглядеть печальной.

– Поверьте, что мои страдания так же искренни, как и ваши, – произнесла Мирод и сделала еще один величественный поклон.

– Пожалуйста, – настойчиво заговорила Николь, – мы же с вами родственницы, нет никакой необходимости во всей этой официальности, – она порывисто взяла женщину за руки, не упуская тем временем возможности получше рассмотреть ее.

Леди Мирод Аттвуд ничего бы не стоило быть довольно привлекательной женщиной, если бы она захотела этого. Но выражение ее лица полностью соответствовало тому образу, который она для себя создала: бесцветные глаза, уложенные кое-как волосы, губы со слегка опущенными уголками, что выражало печаль, были лишь слегка тронуты помадой. Она была похожа на пирожное, которое забыли украсить кремом, и поэтому его совсем не хотелось съесть. В общем, она была настолько лишена индивидуальности и выразительности, насколько это можно сказать о человеческом существе.

«Господи, помоги мне», – подумала Николь, уже теряя надежду, но все еще приветливо улыбаясь.

– Нам всем здесь необходимо с уважением относиться к вам, – продолжала Мирод. – Как вдова Джоселина, вы теперь – старший член семьи. И мы все должны будем выполнять ваши распоряжения.

Это прозвучало как фраза из заученной роли.

– Ради всего святого! – воскликнула Николь порывисто, она уже почти теряла над собой контроль. – Вам вовсе не обязательно это делать! Я всего лишь незнакомка, а вы уже много лет распоряжаетесь в этом доме. Если вы думаете, что я явилась сюда, чтобы поставить здесь все с ног на голову, то вы глубоко ошибаетесь.

Монолог получился немного сумбурным, но Ми-род, по-видимому, услышала в нем что-то приятное, потому что ее губы тронуло подобие улыбки.

– Вы хотите, чтобы я продолжала вести хозяйство?

– Конечно, я даже прошу вас об этом, – заверила ее Николь, чувствуя, что уже начинает уставать от этого разговора.

Сестра Джоселина, казалось, только что заметила Эммет и Миранду и нахмурилась, поняв, что ребенку, по крайней мере, два года.

– Но это не может быть девочка Джоселина?

– Нет, – тут же прервала ее Николь, – это моя дочь, Миранда.

Глаза Мирод впились в стройную фигуру Арабеллы:

– А вы не беременны? Я так надеялась, что от моего брата останется наследник.

– К сожалению, не могу вас этим обрадовать, – Николь немного помедлила, а потом решила рискнуть. – Мирод, я не верю в то, что Джоселин погиб, поэтому я не ношу траур. Я почти уверена, что он попал в плен во время боя, и до тех пор, пока не уверюсь в обратном, я ни за что не надену траур. Надеюсь, это вас не обидит.

Нежная улыбка коснулась губ Мирод:

– Если бы только вы оказались правы! И если бы Сабина тоже смогла в это поверить. Понимаете, у нее не было матери, и теперь она просто без ума от горя и тоски по отцу. Она так ужасно восприняла эту новость. Если бы вам только удалось переубедить ее, ей, наверное, стало бы легче.

– Я изо всех сил постараюсь это сделать, – произнесла Николь, и в этот момент все четверо, взойдя на высоченное крыльцо, ступили на порог дома.

Они прошли через комнату, которая, по всей видимости, служила прихожей, и оказались в огромном центральном зале дома. Николь посмотрела по сторонам и увидела очень высокий потолок и специальное возвышение для музыкантов с одной стороны огромного зала. Вдруг она заморгала, не веря своим глазам; при тусклом свете свечей ей вдруг показалось, что в комнату вошла лисица, одетая, как человек. Причудливая игра света и теней произвела потрясающий эффект. Но это, конечно, была не лиса, а девушка, девушка с совершенно белым лицом и яркими рыжеватыми волосами, ее стройное тело было полностью скрыто траурным нарядом, и Николь могла только подивиться такому невероятному сходству.

– А это, – натянуто проговорила Мирод, – моя племянница Сабина.

На секунду «лиса» замерла в тени, а потом шагнула вперед и встала перед Арабеллой Аттвуд в свете многочисленных свечей, зажженных в честь приезда гостьи. Зная, что она хорошо освещена и мачеха может внимательно разглядеть ее, девушка слегка нервничала.

Черная прозрачная вуаль, закрывавшая ее лицо и скрадывающая границу между волосами и капюшоном, почти полностью скрывала лицо девушки, и тут Николь поняла, что делает ее так похожей на лесного зверька, – это были удивительные волосы, выглядывавшие из-под капюшона. Джекобину Джермин, недавнюю подругу Николь, которую она так бессовестно предала, можно было назвать белой розой, окруженной легкой дымкой, а волосы этой девушки сверкали так ярко, как будто освещались изнутри бешеным огнем. Николь никогда не видела такого яркого странного цвета, они были дымчато-красными.

Из-под черного одеяния появилась тонкая белая рука и дотронулась до пальцев Николь. Одновременно с этим Сабина присела в вежливом реверансе.

– Как приятно после такого долгого ожидания увидеть вас, мачеха, – произнесла она.

Голос был низкий и спокойный, но в нем чувствовалась какая-то тревога. Еще не успев рассмотреть лицо девушки, Николь поняла, что не нравится ей, что ее страхи оказались не напрасными и Сабина не потерпит присутствия в своем доме молодой и красивой мачехи.

– Надеюсь, мы подружимся, – но даже по ее голосу было понятно, что она сама сомневается в этом. Тут она почувствовала, что Сабина изучает ее, и подняв глаза, начала делать то же самое.

Лицо, смотревшее на нее, было очень необычным, оно было красиво какой-то неестественной, настораживающей красотой. Больше всего в нем привлекали внимание глаза, и, заглянув в них, Николь поняла, что так же, как и такого цвета волос, она никогда не видела и таких странных глаз. Они были очень светлого голубого цвета, прозрачные, как лед, а еще более удивительными их делало то, что по внешнему краю радужной оболочки они были обведены тонкой полоской карего цвета, а возле зрачка рассыпались такого же цвета маленькие искры. Они завораживали и притягивали к себе взгляд, как безбрежный холод полярных снегов.

– Конечно, подружимся, – ответила девушка и отвела взгляд, как бы боясь, что он может выдать слишком многое.

– А теперь, – деловито сказала Мирод, – позвольте мне провести вас в спальню Джоселина.

Однако Николь решила быть разумной.

– Нет, – произнесла она, – пусть она подождет до его возвращения, – она слегка повысила голос и посмотрела в сторону Сабины, – ибо я наверняка знаю, что он вернется. Поселите меня где-нибудь вместе с моей дочерью и служанкой, где, как вы считаете, мне будет удобно. Я клянусь вам, что единственное мое желание – это доставить вам как можно меньше хлопот.

Растерявшаяся Мирод вспыхнула, не зная, что ответить, а Сабина лишь не спеша повернулась и бесшумно пошла прочь.

– Я искренне надеюсь, что вы будете здесь счастливы, леди Аттвуд, – сказала сестра Джоселина, когда они поднимались по огромной лестнице, ведущей на второй этаж.

– Я постараюсь, – ответила Николь. – Но, пожалуйста, называйте меня Арабеллой, я очень не хочу, чтобы нашим отношениям мешала эта официальность.

– Но вы теперь хозяйка в доме, – настаивала Мирод.

– Нет, – возразила Николь, остановившись на ступеньках и взяв под руку Мирод, которая тоже остановилась. – Я говорю правду. Вы не должны из-за меня менять порядки и свою жизнь в этом доме. Если я могу чем-то помочь, принять в чем-то участие, тогда – другое дело. А вмешиваться и делать что-то по-своему я вовсе не собираюсь.

– Вы очень милы и умны, – откровенно призналась Мирод, внимательно глядя в лицо Арабеллы, – и ко всему этому еще и очень молоды.

– Могу вас заверить, – искренне сказала Николь, – что я гораздо старше, чем выгляжу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Догадка Николь оказалась совершенно правильной: Кингсвер Холл был построен не только во времена царствования королевы Елизаветы, он был построен в тот период, когда она пылала бешеной любовью к Роберту Дадли, графу Лестеру, в то время, когда она была на вершине своей славы и красоты. Дом стоял с 1566 года, то есть с того самого года, когда французский посол поклялся своему испанскому коллеге в том, что Лестер «первый раз переспал с королевой именно в новогоднюю ночь».

– Грандиозно! – воскликнула Николь, когда Мирод, слегка покраснев, передавала ей эти исторические сплетни. – Я всегда подозревала, что она в этом плане была слегка озабочена.

– Арабелла! – произнесла совершенно шокированная Мирод, что дало Николь повод подумать, что ее золовка до сих пор девственница.

Судя по тому, что говорил ей Джоселин, и по ее собственным подсчетам, Мирод должно было быть сейчас сорок шесть лет, хотя бесцветные одеяния и неухоженные волосы делали ее гораздо старше. Оглядев ее как-то при свете яркого августовского солнца, Николь очень захотелось добраться до этого бесцветного лица и оживить его той простой косметикой, которую Г. Маркхам в своей книге советует применять каждой женщине. Но с ее приезда прошло всего две недели, и Николь побоялась сказать что-либо по этому поводу, ей и так приходилось постоянно рушить барьеры, которые золовка то и дело воздвигала между ними, и Николь подумала, что своим замечанием она может еще более ухудшить ситуацию.

Дом очень хорошо гармонировал с окружающей природой. Со стороны реки располагалась застекленная терраса, а на заднем дворе, похожий на маленький горный поток, бил фонтан. С западной стороны была голубятня, по всей видимости, очень старая, а за ней – окруженный стеной сад. К этому Джоселин успел добавить и несколько современных построек: с восточной стороны дома приютились две одинаковые беседки, стоящие в так называемом тиссовом саду, в центре которого уже более современный фонтан бил посреди глубокого и очень красивого озера. С тыльной стороны дом огораживали конюшни и хозяйственные постройки все из того же нежно-розового кирпича с отполированными дубовыми дверями, а спереди он был надежно защищен речной излучиной.

Внутри дом был настоящим музеем с бесконечным числом комнат, каждая из которых была украшена и обставлена мебелью разных стран мира. Просторная длинная галерея тянулась по второму этажу всего восточного крыла дома, а под ней располагалась таких же размеров библиотека. Соединяющий два крыла здания коридор был тоже довольно внушительных размеров, один его конец заканчивался галереей, откуда можно было смотреть вниз в центральный зал, а второй упирался в несколько сумеречных спален, которые теперь занимали Николь, ее дочь и служанка. В западном крыле находился целый ряд комнат, принадлежавших Джоселину, одна из которых, как с удивлением обнаружила Николь, оказалась лабораторией для проведения научных опытов.

Даже не спрашивая, Николь поняла, что семья Аттвудов когда-то была католической, потому что в самых неподходящих местах по всему дому были разбросаны укромные уголки, в которых мог спрятаться священник. Каменная панель центральной галереи бесшумно отодвигалась, за ней скрывалась лестница, ведущая наружу. Подоконник в библиотеке отодвигался, и под ним находилась лестница, идущая в подвалы. Стоило нажать в определенном месте на ручную панель, и в столовой отодвигалась одна половица, открывая вход в крошечную комнатку, расположенную между полом дома и потолком подвала. Но самым интересным для Николь показалось то, что в спальне Джоселина отодвигалась встроенная в стену панель, и за ней открывался подземный ход, ведущий в один из летних домиков.

– А что было сделано сначала, – спросила Николь у Мирод, – ход или домик?

– Подземный ход. А этот домик, закрывающий выход из него, Джоселин строил с особым удовольствием.

– И по этому ходу убегали священники?

– Да, но после того, как умер наш отец, мой старший брат, который теперь живет во Франции – герцог Эйвон, принял протестантство в целях политической безопасности.

– Но мне казалось, Джоселин говорил, что вы его вырастили, и что вас было только четверо детей, двое из которых умерли. Откуда же тогда появился этот герцог?

– Это действительно так. Нашему брату было уже пятнадцать, когда родился Джоселин, и он ушел странствовать по миру.

– А потом история повторилась, и вам пришлось нянчить и воспитывать дочь Джоселина.

– Да, – ответила Мирод и вздохнула. – Она меня очень беспокоит. Ведь она едва произнесла несколько слов с тех пор, как вы появились в доме.

– Вы хотите сказать, что я ей не нравлюсь?

Сестра Джоселина вдруг улыбнулась искренне и обаятельно:

– Мне кажется, она видит в вас соперницу, Арабелла. Должна признаться, что ни она, ни я не ожидали, что вы окажетесь такой молодой и очаровательной. Когда Джоселин написал, что женился, я подумала о женщине гораздо более старшей.

Считала ли Сабина ее соперницей или нет, но факт оставался фактом: девушка как будто растворилась, словно превратившись в одну из теней, прячущихся в многочисленных углах огромного дома. Она каждый день садилась с ними за обеденный стол, одетая во все черное, и лениво ковырялась вилкой у себя в тарелке. За ужином она тоже неизменно появлялась, пила вино, но почти ничего не ела, разве что крошечный кусочек дичи. Николь даже подумала, что у нее анорексия,[10] но спросить об этом не было никакой возможности, ибо девушка окружила себя глухой стеной молчания, пробить которую пока не удавалось. Это было неприятно, но Николь старалась не позволить Сабине отравлять жизнь своим явным презрением и искренне наслаждалась красотой и загадками особняка, видом прекрасных садов, прогулками по берегу реки и вообще всей атмосферой тишины, мира и спокойствия.

Война, между тем, продолжалась. Новости поступали в основном благодаря Карадоку, который каждый день ездил в Дартмут и привозил оттуда все сплетни, какие только ему удавалось раздобыть. Они узнали, что король, побыв некоторое время с Минетт, двигался теперь в Корнуэлл, преследуя графа Эссекса. Между тем, принц Руперт вместе с Георгом Горингом направлялся в Шрусберри. Еще, как стало известно из тех же источников, в лагере роялистов начался раскол. Король узнал, что сэр Генри, лорд Уилмот, в отсутствие принца Руперта тайно встречается с графом Эссексом. Они ведут мирные переговоры, которые, как предполагал Уилмот, могут положить конец войне, если военачальники с обеих сторон придут к единому мнению.

Примерно восьмого августа (все по тем же источникам Карадока) Карл внезапно арестовал сэра Генри, хотя тот и был командиром одного из полков. Он был сослан в Экзетер и подвергнут аресту, а его место тут же занял Георг Горинг. Этот инцидент вызвал недовольные толки среди офицеров, которые служили под командованием сэра Генри и тех, кто когда-то одержал с ним победу при Раундвей Даун и на Кропреди Бридж. Поговаривали о несправедливости и жестокости такого ареста, а некоторые зашли еще дальше. Оказалось, что кое-кто думает так же, как и Уилмот, что некоторые уже сомневаются в исходе войны. Неожиданно кое-кому показалось, что идея мирных переговоров не так уж и плоха.

– Как ты думаешь, они пойдут на это? – спросила Николь Карадока.

– Сомневаюсь, миледи. Такие, как принц, а их большинство, не успокоятся, пока не доведут войну до конца.

– Мне кажется, что тут он не прав, как ты считаешь?

– Кто знает? С тех пор, как существует мир, люди не могут прийти к согласию, – с этими словами слуга удалился.

С того момента, как они добрались до Кингсвер Холл, Карадок пребывал в каком-то странном, подавленном настроении. Николь связывала это с тем, что он мучается от неизвестности насчет Джоселина и хочет вернуться на войну. Но когда она спросила его об этом, Карадок отвел оба ее довода.

– Я почему-то не так уж уверен, что мой господин жив. Хотя ваша уверенность, миледи, вселяет в меня надежду. А что касается войны, я нахожу, что это жестокая, кровавая и отвратительная бойня. В Марстон-Муре я увидел столько, что этого хватит мне на всю жизнь. Хотя я не сомневаюсь, что моя шпионская деятельность действительно помогает спасти чьи-то жизни.

– Тогда почему бы тебе не присоединиться к королю? – предложила Николь. – Он ведь в Корнуолле, а это недалеко отсюда. Мне тут совсем неплохо, я в полной безопасности. Хоть Сабина и ненавидит меня, зато с Мирод мы стали друзьями.

Видимо, у нее получилось это немного грубо – ведь он знал обеих женщин гораздо дольше, чем ее, – но он вдруг смутился, и Николь в первый раз в жизни увидела, как он покраснел и неуверенно забормотал что-то о том, что молодая леди, должно быть, ее стесняется.

– Неужели? – поддразнила его Николь. – Видишь ли, она не соизволит даже изредка заговорить со мной. И это ты называешь стеснением?

– Может быть, именно так она проявляет свою застенчивость, – ответил Карадок все тем же странным тоном.

Николь вдруг пришло в голову, что он просто влюблен в эту странную девушку. Заметив это однажды, Николь начала наблюдать и вскоре убедилась, что Карадок действительно испытывает не просто привязанность к своей молодой госпоже. И все же эти ее предположения были не совсем точны.

В конце августа в долине Дарта пошли дожди, и зеленые лужайки зазеленели еще больше. Один раз Николь, решившая подышать свежим воздухом, но не желавшая при этом промокнуть, зашла в комнату Джоселина и, сдвинув потайную панель, прикрытую камином, прошла в скрытую за ней дверь. Она спустилась по винтовой лестнице и тоннелем, через который сбегали священники, прошла в летний домик.

В конце тоннеля тоже была лесенка, ведущая к полу комнаты, где с помощью рычажка одна из досок сдвигалась и давала возможность человеку спокойно подняться по ступеням и оказаться в домике. Но, приблизившись к подножию лестницы, Николь вдруг остановилась и удивленно прислушалась. Наверху явно кто-то был, их было двое, а звуки, доносившиеся оттуда, не оставляли никаких сомнений в том, что они делают. Думая, что они совершенно одни, эти двое страстно занимались любовью. Ужасно смущенная, Николь повернулась, чтобы неслышно уйти, но тут женский голос заставил ее остановиться и прислушаться.

– Давай быстрее! Ты же знаешь, как я люблю, – эти слова были сказаны низким хриплым голосом, похожим на голос Сабины.

Мужчина не ответил, но Николь услышала, как он порывисто вздохнул, как бы выпуская на волю свои чувства, и начал двигаться так быстро и ритмично, что слабое деревянное ложе, на котором они лежали, казалось, вот-вот развалится.

– О, так намного лучше! – простонала девушка.

Теперь у Николь не осталось никаких сомнений – это была Сабина.

Мужчина продолжал молчать, и Николь, чувствуя себя чуть ли не скопофилом,[11] поняла, что она может продолжать подслушивать и по доносившимся звукам представить себе всю картину происходящего у нее над головой. Она прекрасно слышала, как ягодицы Сабины елозят по голому деревянному ложу, как мужчина сдерживает свою страсть и в то же время изо всех сил старается удовлетворить ее, пока он, наконец, не простонал:

– Я больше не могу. Я сейчас… – но его следующие слова потонули в крике наслаждения, который издала Сабина, и через секунду его стон присоединился к нему.

Теперь Николь не сомневалась и в том, кто этот мужчина. Это был Карадок. Он лежал там, наверху, и занимался любовью с дочерью своего хозяина.

Николь повернулась, чтобы уйти, не желая больше ничего слушать, но слуга Джоселина, будучи необыкновенно чутким и внимательным, даже в такой момент, по всей видимости, услышал шорох, доносившийся из-под пола, потому что он вдруг сказал:

– Что это?

Николь в ужасе замерла на ступеньках, понимая, что ей лучше подслушать все до конца, чем быть застигнутой при этом занятии.

– Что? Я ничего не слышу, – лениво произнесла Сабина, и Николь ясно представила ее себе: разметавшиеся, подобно лесному пожару волосы, бледное довольное лицо, безвольно раскинутые в стороны ноги.

– Тебе было хорошо? – тихо спросил Карадок.

– Нормально, – немного помедлив, ответила «лиса», – я ведь знаю, что ты можешь быть гораздо более страстным.

«Значит, они занимаются этим не в первый раз», – подумала Николь.

– Когда тебе это показалось?

– Когда вы с отцом в последний раз были здесь, и когда еще не было этой суки. Мы тогда занимались любовью на ступеньках, за дымоходом в галерее, а папочка был совсем рядом – прямо за стеной. Это было просто здорово! Помнишь, как мы тогда хихикали?

– Но потом мне было очень стыдно.

– Да уж, конечно, сэр Великий Оргазм. Но кто не рискует, тот не выигрывает, пора бы тебе об этом знать.

Карадок вздохнул:

– Ты очень развратна, несмотря на молодость.

Сабина села:

– То же самое ты сказал мне, когда много лет назад лишил меня девственности. Ты прекрасно знаешь, что тогда я могла приказать кастрировать тебя. Я ведь была еще почти ребенком.

– К тому времени я любил тебя уже много лет.

Николь, считавшая себя прошедшей огонь, воду и медные трубы, была шокирована тем, что услышала, но ее симпатия к Карадоку заглушала все другие эмоции. Она представила себе, как он, рискуя жизнью, спасает Джоселина и привозит его домой, где развратное маленькое создание награждает его по заслугам.

«А она опасная маленькая сучка, – подумала Николь, – но как Джоселин мог родить на свет такое ужасное существо?» Тут Сабина снова заговорила, на этот раз слащавым льстивым голосом:

– Но ты меня все еще любишь? Так же, как и тогда?

– Ты же прекрасно знаешь, что да.

– Значит, ты поможешь мне избавиться от этой суки?

Карадок помолчал, а потом ответил:

– Я не могу, Сабина. Сначала я был о ней точно такого же мнения, как и ты. Я думал что она хочет выйти замуж за его деньги, что она честолюбка… или как там это слово?.. Но теперь я понял, что не имею права судить так о ней.

– Честолюбивая карьеристка, вот как это называется. И она на самом деле такая. Она слишком молода для моего отца и вышла за него замуж только ради того, чтобы наложить лапу на его состояние.

– Теперь я не верю этому, – немного смущенно ответил Карадок. – Ты бы видела ее на поле боя в Марстон-Муре. Арабелла – очень смелая женщина, и мне очень хочется, чтобы ты мне поверила.

Голос Сабины стал глуше, и Николь пришлось напрячь слух, чтобы разобрать ее слова:

– Она явилась сюда, чтобы прибрать к рукам то, что по праву принадлежит мне. Если отец погиб, то Кингсвер Холл – моя собственность.

Николь не составило труда представить выражение лица Карадока.

– Арабелла считает, что он все еще жив, и я молю Бога, чтобы она оказалась права. Потому что этот дом станет владением герцога в том случае, если лорд Джоселин не оставит после себя наследника, – сказал он.

– Я это прекрасно знаю, – нетерпеливо ответила она, – но мой дядя разрешит мне жить здесь хоть всю жизнь. Если я, конечно, не вступлю в выгодный брак.

– А кем же буду для тебя я в таком случае?

– Тем же, кем был всегда: источником опасности и наслаждений.

– И только?

– Да, и только. Но даже этого может не быть, если ты мне не поможешь.

– Тогда мне придется обойтись без этого, – сердито отрезал Карадок. – Кроме того, что я люблю тебя, я еще люблю и твоего отца, не забывай об этом. А он без ума от Арабеллы. И я пальцем не пошевелю для того, чтобы навредить ей.

– Тогда мне придется сделать это в одиночку, – ледяным тоном произнесла Сабина, и тут Николь, не заботясь больше о том, что ее могут услышать, повернулась и пошла по тоннелю прочь.

* * *

Дождь шел весь день, а к вечеру зарядил как сумасшедший. Обед, который Мирод обычно просила подавать как можно позже (обычно часа в два), приближался, а Сабина и не думала появляться. Николь была только рада этому: ей было просто необходимо прийти в себя.

– Где же может быть эта негодная девчонка? – обеспокоенно спрашивала Мирод, подавая слугам сигнал, чтобы подавали на стол, и бормоча, что они не могут больше ждать.

У Николь чуть не сорвалось: «Наверное, вынашивает свой план, как от меня избавиться», но она вовремя спохватилась и вместо этого сказала:

– Она, скорей всего, вышла на прогулку, и по дороге ее застал сильный дождь.

Мирод вгляделась в одно из квадратных окон, которых в столовой было много, благодаря чему она была хорошо освещена.

– Дождь так и не перестал?

– Это не дождь, это ливень, – ответила Николь и подняла бокал с вином. – Мне даже по душе, что погода испортилась. Теперь я не буду чувствовать вины, оттого что постоянно гуляю, а смогу сидеть дома и беседовать с вами, моя дорогая. Я уже давно об этом мечтала. Пью за ваше здоровье.

Казалось, Мирод это понравилось, потому что она сказала:

– Но, возможно, вам мое общество быстро наскучит. Как бы там ни было, но вам по возрасту гораздо ближе Сабина, чем я.

– По виду, может, и так, но по своим взглядам я гораздо более близка к тебе, – ответила Николь, переходя неуместно на «ты».

Они продолжали болтать, пока их тарелки не опустели. Тогда они поднялись и пошли в комнату Мирод. Чувствуя, что сейчас в самый раз выпить портвейну, Николь распорядилась, чтобы слуга принес им вина и два стакана. Поблагодарив его, Николь налила золовке, стоящей и смотревшей в окно, добрый глоток портвейна.

– Дорогая, я так надеюсь, что с девочкой ничего не случилось, – произнесла Мирод, глядя в окно на бесконечный серый дождь.

– Ты очень часто говоришь о Сабине, как о ребенке, хотя ей ведь наверняка уже восемнадцать, – ответила Николь.

– Да, почти. Ее день рождения в ноябре.

– Прекрасный возраст, чтобы выйти замуж, не так ли?

– Конечно, это так. Но всякая возможность выдать ее замуж отпала из-за этой ужасной войны. Сейчас, когда распадаются семьи, а лучшие друзья убивают друг друга, найти подходящего молодого человека просто невозможно.

– Что же ты собираешься делать?

– Молиться, о том, чтобы это побоище поскорее закончилось. И еще о том, Арабелла, чтобы ты оказалась права, Джоселин поскорее вернулся и снял с меня всякую ответственность за Сабину.

– Бедняжка Мирод, – сказала Николь, погруженная в свои мысли, – твоя жизнь была совсем не из легких все то время, пока ты исполняла роль матери.

И без того невыразительное лицо золовки сделалось еще более непроницаемым:

– Это был мой долг.

– Да, но чего это тебе стоило? Неужели тебе не хотелось самой выйти замуж и родить ребенка?

Мирод села напротив нее и глотнула портвейна:

– Видит Бог, ты совершенно права. Один раз я была влюблена и хотела выйти замуж за одного очень благородного человека, хотя мой старший брат, герцог Эйвон, считал, что он недостоин меня.

– Почему?

– Потому что он был всего лишь сыном местного помещика. Хотя времена браков между людьми только одного сословия уже давно прошли, даже среди аристократической верхушки я успела испытать на себе всю их жестокость.

Николь стало очень интересно, она снова наполнила стакан Мирод и спросила:

– Но теперь-то все изменилось?

– Официально молодые люди должны спрашивать благословения у родителей перед тем как жениться или выйти замуж, но теперь, во всяком случае, так было до войны, дети получили возможность быть гораздо более самостоятельными в выборе супругов, даже среди аристократов.

– Ты хочешь сказать, что сейчас для того, чтобы жениться на ком хочешь, достаточно быть здоровым и способным вести половую жизнь?

– Боюсь, что сейчас наступают именно такие времена.

– А война все изменит еще больше, – задумчиво произнесла Николь. – Войны всегда все меняют.

Мирод удивленно посмотрела на нее:

– А ты действительно очень умна для своих лет, дорогая. Совсем неудивительно, что Джоселин так тебя любил.

– Любит, – поправила ее Николь, – он не погиб, Мирод. Я это точно знаю.

– Но откуда?

– Если я скажу, что мне нагадала это цыганка, ты ведь будешь смеяться надо мной?

– Совсем нет, – серьезно сказала Мирод, – много лет назад я сама ходила к цыганке в Дартмут… – она замолчала, отдавшись воспоминаниям.

– И что она тебе предсказала?

– Еще тогда, много лет назад, она предсказала мне твое появление. Она сказала, что я буду счастлива, когда последую совету того, кто будет казаться мне молодой девушкой, но которая будет мудрой, ее душа прожила несколько столетий. И это именно ты, Арабелла, – в волнении произнесла Мирод. – Она сказала, что ты переступишь порог моего дома, и вот ты здесь.

Николь лукаво улыбнулась:

– Не знаю, как насчет большого ума, но я действительно прожила несколько столетий.

Но Мирод уже ее не слушала, она вспоминала старое предсказание и даже слегка покраснела от удовольствия, а потом продолжила:

– Еще она сказала, что Ральф – это тот парень, которого я любила, – вернется ко мне, попросит моей руки, и я уйду вместе с ним.

– Возможно, так оно и будет. Но где он сейчас? Ты не потеряла с ним связь?

Неожиданно Мирод снова побледнела и стала очень серьезной:

– Некоторое время назад он забрал своих людей и лошадей и присоединился к войску графа Эссекса. Так что он теперь – член Парламента. Понимаешь теперь, что я испытываю?

– Прекрасно понимаю, но пусть это тебя не беспокоит. Если судьбой предначертано, что он приедет за тобой, значит, так тому и быть. И почему бы тебе не подготовить себя к этому?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты слишком долго ограничивала себя во всем. Дорогая, сейчас тебе пришло время подумать о себе. Слушай меня. Могу тебе поклясться, что с твоими светлыми волосами и карими глазами ты могла бы стать просто красавицей. Но ты почему-то не стараешься подчеркнуть в себе все самое привлекательное, а, наоборот, выставляешь напоказ не самое красивое, что в тебе есть. Нет ничего грешного в использовании косметики, Мирод. Ею пользуются все женщины.

– А ты – великолепный пример, ты просто мастерски пользуешься ею. Но я даже представления не имею, как это делается.

– Давай, я научу тебя. Для меня это будет огромное удовольствие, да и тебе самой понравится. Так что, когда твой Ральф появится, он будет приятно удивлен.

– В лучшем случае он придет для того, чтобы взять нас в плен, – мрачно сказала Мирод.

– Тогда почему бы ему не получить тебя в качестве своей военной добычи? Ну, что ты на это скажешь?

– Я скажу, слава Богу, что ты появилась здесь, моя дорогая, – с этими словами Мирод поднялась со стула и порывисто обняла Николь. – Ты даже представить себе не можешь, как тяжело мне было последние несколько лет, – тихо добавила она.

– Из-за Сабины?

– Да, иногда я очень за нее беспокоюсь, – продолжала говорить Мирод, низко наклонившись к Николь, чтобы никто не мог их подслушать.

– Но почему?

– В семье ее матери не все было благополучно. Мы узнали об этом слишком поздно, когда они уже были женаты. Так вот, брат жены Джоселина забил свою жену до смерти, и его отец сам отдал его под стражу.

– Боже мой!

Мирод заговорила еще тише:

– Я была рада, когда умерла Катерина, прости Господи. У нее была дурная кровь, и я не хотела, чтобы от нее осталось потомство.

– Но Сабина?

– Она дикая, взбалмошная, у нее часто меняется настроение, но она не сумасшедшая.

– Ты уверена?

– Настолько, насколько это возможно.

– А Джоселин знает об этом?

– Нет. И не узнает, покуда я жива. Самое лучшее, что для нее можно сделать, это выдать замуж за человека, у которого была бы железная воля. И чем скорее, тем лучше.

– Но на это нет никаких шансов из-за войны?

– Все оставшиеся молодые люди или слишком больны, или совсем глупы. Так что пока не кончится война, Сабина останется под этой крышей.

– Тогда будем надеяться, что ее отец скоро вернется. Я уверена, что Джоселин сможет приструнить ее и выдать замуж.

Мирод покачала головой:

– Боюсь, что он слишком идет у нее на поводу. Но теперь, когда появилась ты, я верю, что все должно измениться. Он не захочет больше потакать ее диким выходкам и капризам.

– Мне кажется, она сама так думает, – задумчиво произнесла Николь.

Говоря это, она почувствовала нечто странное, как будто сзади кто-то положил ей на спину ледяную руку, заставив вздрогнуть от неожиданности и страха.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Наступили погожие дни ранней осени, река Дарт казалась спокойной и прозрачной, как стекло, зеленые берега и разноцветные деревья, будто пришедшие из другого мира, молча смотрелись в зеркало ее чистых и глубоких вод. Гуляя по ее берегам за руку с Мирандой, Николь искренне наслаждалась дивной погодой, прекрасными днями этой золотой осени, вспоминала о недавних дождях, которые так быстро кончились, и думала о том, что сейчас самое время приехать Джоселину, чтобы полюбоваться этой красотой. Спускаясь к реке, почти до воды раскинулся сливовый сад, темно-сиреневый цвет которого вносил очаровательную пикантность в яркие оттенки красных и желтовато-коричневых цветов окружающего леса. Между Дартом и Плимутом располагались фермерские хозяйства, и окрестные поля сверкали золотом под тяжелыми пшеничными колосьями. Жестокий 1644 год подходил к концу, и Николь, чья уверенность в том, что Джоселин Аттвуд вышел живым из того рокового сражения, чувствовала, что ее надежда потихоньку тает, как тает осенью длина светлого дня.

Но, несмотря на все свое беспокойство и подавленность, Николь не переставала радоваться тем изменениям, которые произошли с Мирод. Те несколько уроков, которые она преподала ей, научив пользоваться косметикой и правильно подбирать наряды, помогли ее золовке преобразиться, как по волшебству. Место унылой домохозяйки заняла женщина, которую, может быть, не всякий бы назвал красавицей, но которая теперь, без всякого сомнения, обрела свою прелесть и очарование. Она полностью поменяла и свои взгляды на жизнь, что касалось, главным образом, Сабины, к которой она теперь перестала относиться как к непослушному ребенку, обращаться с которым следует осторожно, как с хрустальной вазой. Она только время от времени выговаривала племяннице по поводу ее поведения и отношения к мачехе.

Все это было вполне естественно и не должно было обижать девушку, но Николь все чаще замечала, как Сабина бросает на нее убийственные взгляды, в которых читалась такая неприкрытая ненависть, что ей становилось не по себе, и мороз пробегал по коже. Иногда ей казалось, что «лиса» уже щелкает зубами, готовая напасть на нее в любой момент.

– Что я ей сделала? – спросила она как-то Эммет. – У меня такое чувство, что в один прекрасный день она воткнет мне нож в спину.

Эммет восприняла эти слова вполне серьезно:

– Я думаю, что вы слишком много позволяете ей, миледи. Вам время от времени не мешало бы ставить ее на место и показывать, кто здесь хозяин.

– Это может принести только вред.

– Почему вы так думаете?

– Леди Мирод сказала мне, что в семье ее матери было не все в порядке с психикой.

– Бывали минуты, когда я сама приходила к такому же выводу, – сказала Эммет, нисколько не удивившись этому сообщению.

– Но коли это так, то что же мне делать?

– Молиться, чтобы лорд Джоселин поскорее вернулся.

Впервые Николь решилась посмотреть правде в глаза:

– А если я все это время ошибалась? Если он действительно погиб тогда, при Марстон-Муре?

– Тогда я бы на вашем месте отправилась на поиски принца, – рассудительно ответила Эммет. – Я бы не стала здесь оставаться, каким бы восхитительным ни было это место. Вы остались живы в этом сражении вовсе не для того, чтобы теперь страдать от выходок этой злой девчонки.

Эти слова так ярко доказывали простоту деревенского ума Эммет, что Николь улыбнулась:

– Ты права, но это можно будет осуществить лишь в самом крайнем случае. Если Джоселин жив, он будет искать меня только здесь, в Кингсвер Холл.

– Конечно, именно здесь, – согласилась Эммет, кивая головой. – Поэтому вам придется набраться мужества, Арабелла.

С каждым днем ее уверенность становилась все слабее, а странная, гнетущая атмосфера в доме способствовала этому. Теперь, кроме удовольствия наблюдать за перевоплощением Мирод, единственные радостные минуты она испытывала, беседуя с Карадоком, когда они обсуждали военные новости, вместе радуясь победам и завоеваниям Карла Стюарта, хотя Николь прекрасно знала, чем все это закончится.

Преследуя графа Эссекса до полуострова Фоуи, король окружил его и заставил сдаться. Однако самому Эссексу, оставившему свою кавалерию на попечение датского полководца, удалось бежать на рыбацкой лодке. Пехота, которую граф бросил на произвол судьбы, была в совершенно плачевном состоянии: солдаты были измучены и чуть не умирали от голода. Эта баталия, известная как битва при Лоствизиле, принесла королю около десяти тысяч мушкетов, не говоря уж о другом оружии и амуниции. Многие считали, что Карл допустил ошибку, позволив вражеским пехотинцам отправиться на все четыре стороны. Сам он направился в Портсмут.

– А где сейчас принц Руперт? – спросила Николь у слуги.

– В Бристоле. Говорят, он даже доволен тем, что ему удалось избавиться от лорда Уиллмота и его приспешника лорда Перси. Похоже, принц сам метит в главнокомандующие всеми войсками. Это совершенно очевидно говорит о том, что он оправился после неудачи при Марстон-Муре.

Одно только это название вызвало дрожь в теле Николь.

– Скажи мне, только честно, – сказала она, глядя в глаза Карадоку, – с того ужасного сражения прошло много времени, как ты думаешь, Джоселин жив, или я все это время обманывала себя?

Карадок грустно покачал головой:

– Если б я только мог это знать, миледи.

Николь нахмурилась:

– Я бы попросила тебя отправиться на его поиски, если бы не одна вещь.

– Какая?

Она уже готова была поделиться с ним своими страхами, но мысль о том, что он любит Сабину, остановила ее. Но Карадок все понял:

– Вы не хотите оставаться здесь без моей защиты, да?

– Да.

Слуга заговорил очень тихо:

– Вы же знаете, что она не посмеет вас тронуть. Она будет продолжать трепать вам нервы, но дальше этого не пойдет, уверяю вас.

– О, Господи! – воскликнула Николь. – Из всех, кто здесь живет, я меньше всего хотела, чтобы об этом знал именно ты.

– Потому что вы думаете, что я люблю ее?

– Я не думаю, я знаю.

Карадок отвернулся, его лицо помрачнело:

– «Любовь» – это не совсем верное слово, миледи. Я от нее просто без ума, когда я ее не вижу, я ужасно страдаю, а увидев, просто не в силах сдерживать свои чувства. Мне было десять, когда лорд Джоселин привез меня в этот дом, а она была еще грудным ребенком. Я сразу же влюбился в нее, я ее нянчил и всячески оберегал, а потом, прости меня, Господи, как только у нее прошел первый менструальный цикл, я совратил ее. Я никогда не мог себе простить этого, но и поделать с собой ничего не мог. Потом, когда прошло несколько лет, я понял, в кого она превратилась, но поклялся себе, что буду следить за ней и ни за что не дам пасть слишком низко.

Николь задала вопрос, который она уже задавала Мирод, немного изменив его форму:

– А лорд Джоселин знает, насколько распутна Сабина?

– Он думает, что она до сих пор девственница. Вы даже представить себе не можете, леди Аттвуд, как я казню себя за это предательство, меня оправдывает лишь то, что я совершенно теряю голову от желания, стоит мне только увидеть ее.

– Почему же тогда ты не на ее стороне и рассказываешь мне все это?

Из глаз Карадока выкатилась непрошеная слеза:

– Потому что я скорее убью ее, чем позволю наделать всяких глупостей. Себя-то я уже давно считаю безбожником, но ее душе не позволю гореть в аду.

Николь молча смотрела на него некоторое время, а потом вдруг поднялась и порывисто обняла его, достав лишь до талии.

– Бедный Карадок, – произнесла она, – какую ужасную жизнь приходится тебе вести. Если я была несправедлива или груба с тобой, прошу, прости меня. Это потому, что, как я думала, ты меня недолюбливаешь. Но теперь-то мне известна истинная причина.

– Тогда в Йорке, после этого ужасного сражения, я понял, какая вы хорошая женщина, миледи, – просто ответил Карадок, и Николь вдруг поняла, что слова «хорошая женщина» действительно подходят к ней.

* * *

Осенние краски становились все ярче, а дни все короче; король начал продвигаться на север со своим десятитысячным войском. Десятого сентября он покинул Плимут. На следующий день, появившийся на берегу реки всадник так яростно зазвонил в колокольчик у переправы, что Карадок, оттолкнув начавшего было ворчать Джайлза, сам отправился на пароме на другой берег. Он переправил и лошадь, и седока, а когда они сходили на берег, то у слуги как-то странно блестели глаза, и Николь рискнула спросить:

– Хорошие новости?

– Да. Этот человек – личный посол короля, миледи, и он привез письмо от его величества.

Николь нетерпеливо разорвала пакет. Ей показалось, что гнетущая атмосфера, окружавшая ее последние несколько дней, как-то незаметно растаяла.

– Что там? – спросила Мирод, быстро вошедшая в комнату и не желавшая ничего пропустить.

– Король хочет заехать сюда с дюжиной близких ему офицеров. Армия расположится лагерем недалеко от Тотнеса, а сам он попросил разрешения остановиться у нас в доме и день-два отдохнуть от походной жизни.

– И когда они появятся?

– Послезавтра.

– Боже мой! Да у нас же полно работы! – воскликнула Мирод и бегом направилась в сторону кухни.

– Я сейчас быстро напишу ответ, – крикнула ей вслед Николь, – Карадок, ты не организуешь для посла что-нибудь поесть и выпить?

– Поручите это мне, – послышался низкий голос, и Николь с удивлением обнаружила, что «лисица» тихо вошла в комнату и уже давно стоит, молча слушая каждое слово.

Николь перевела взгляд с посла, – хорошо сложенного молодого мужчины – на Карадока.

– Я думаю, дорогая, что от тебя будет гораздо больше пользы, если ты поможешь своей тете, – сказала она сладким голосом и отвернулась.

Как только посол уехал, в доме воцарился приятный хаос по подготовке встречи дорогих гостей. Все обитатели немедленно начали готовить праздничный обед, согласно инструкциям, данным в книге Г. Макхама. Из Дарта были доставлены устрицы, а все остальное – из самого Дартмута. Даже у самого маленького члена семьи – Миранды – было полно работы: ей доверили мыть фрукты. Все спальни были вычищены и проветрены, а белые простыни, как флаги, свисали из каждого окна.

– Я поселю короля в спальне королевы Елизаветы, – объявила Мирод своей невестке.

– А она, что, здесь была? – удивленно спросила Николь, чувствуя, как по спине у нее пробегает холодок от одной мысли о том, что она дышит одним воздухом с великой английской королевой.

– Да, мой отец пригласил ее в Кингсвер Холл незадолго до конца ее царствования.

– Ну, и какая она была, родители не рассказывали?

– Рассказывали. Моя мать заявила, а сама она была тогда молодой и красивой, что на королеве был огромный рыжий парик, зубы у нее были черными и такими редкими, что можно было с трудом понять, что она говорит, едва прикрытая грудь ее величества была довольно морщинистой и низкой. А мой отец, который тоже был еще довольно молод и красив, утверждал, что королева была совершенна, как богиня.

– Как странно.

Мирод рассмеялась:

– Я думаю, что Елизавета имела талант кружить головы мужчинам, делая их слепыми, а женщины, между тем, могли рассмотреть ее более внимательно.

– А куда ты собираешься разместить королевскую свиту?

– Для этого я хочу использовать комнаты, которые сейчас занимаете вы. Так что я переселю тебя в комнату Джоселина, а Миранду – в детскую.

– Хорошо.

И все же она чувствовала какой-то суеверный страх, перенося свои вещи в комнату, где Джоселин жил, спал, работал. Его лаборатория открыла ей глаза на еще одну сторону жизни ее мужа. Оказалось, он еще занимался наукой, был человеком, который мог часами сидеть над книгами, изучать старинные фолианты и рукописи, черпая из них знания. Она беспокойно металась по постели, в которой когда-то спал ее муж. Проснувшись, она поняла, что ей приснился эротический сон, полный неги и истомы. Все еще дрожа от эмоций, которыми был наполнен сон, молодая женщина, в которой, по всей видимости, проснулась Николь Холл, встала и подошла к окну.

Мягкая лужайка спускалась к реке, которая в этот час переливалась нежным, чарующим светом. Из этого окна вид был гораздо лучше, чем из ее прежней комнаты, она отчетливо различала причудливые формы гнезд зимородков, следы, оставленные водяными выдрами, маленькие всплески на реке от пляшущей рыбы. И еще она увидела паром, который плыл по воде, оставляя за собой пенный след. В этот ранний час кто-то переправлялся через реку. Еще не успев ничего подумать, Николь накинула теплую кофту прямо поверх ночной рубашки, выскочила из дома и побежала через мокрую от росы лужайку, через пересекающие ее тропинки прямо к реке. С каждым шагом она чувствовала, что сердце у нее стучит все сильнее, и это могло означать только одно. Торопливо открыв калитку, она выбежала на берег и остановилась, вглядываясь в черные воды реки.

Паром был на середине реки, его пассажир справлялся с ним так уверенно, как будто занимался этим всю свою жизнь. Чуть появившийся край солнца осветил черные волосы и знакомые очертания плеч, которые напрягались, когда руки перехватывали цепь.

– Джоселин?! – еле слышно позвала Николь.

Мужчина поднял голову, хотя и не мог ее услышать. И тут она увидела улыбку, осветившую смуглое прекрасное лицо.

– Ну, слава Богу! – произнесла она, и ей вовсе не хотелось плакать.

Вместо этого она почувствовала, как все ее существо наполняется диким блаженством и восторгом. Выбежав на земляную площадку, Николь замерла, вытянув вперед руки и ожидая, когда мужчина из семнадцатого столетия, подаривший ей настоящую любовь, окажется рядом.

Они не сказали друг другу ни слова, просто их губы слились в долгом поцелуе. Таком же долгом, как столетия, которые разделяли их. Потом Николь и Джоселин медленно пошли к дому, и он просто держал ее за талию, а когда они оказались в огромной гостиной, он снял с головы шляпу и повернулся к ней, разглядывая ее в тусклом свете горящих свечей.

– Я столько раз представлял себе, что ты стоишь здесь, – сказал он. – Наконец-то хозяйка Кингсвер Холл оказалась там, где ей следует находиться.

– Дорогой, – ответила Николь, – а я столько раз представляла себе, что мы тут вместе с тобой. Все эти долгие дни меня не покидала надежда, даже когда все остальные ее уже потеряли.

– Не будем говорить сейчас об этом, у нас впереди масса времени, чтобы все рассказать друг другу. Я только сообщу тебе, ничего не объясняя, что я просто опередил короля, а сам король прибудет сюда через несколько часов.

– А я и не хочу ничего больше ни слышать, ни говорить, – ответила Николь и снова поцеловала его.

Они стояли вдвоем посреди гостиной дома, построенного его отцом, и Николь мечтала только об одном – остаться с ним наедине. А вместо этого они оба находились в центре событий и были окружены людьми, которые могли в любой момент появиться и нарушить их одиночество.

* * *

И действительно, у них больше не было времени, чтобы остаться вдвоем. Как и предполагала Николь, их возвращение в дом не осталось незамеченным, в гостиную уже вбежали слуги, кто-то побежал, чтобы разбудить леди Мирод и ее племянницу. Потом послышался радостный крик – в комнату вбежала сестра Джоселина. Щеки ее горели, и выглядела она прелестно – косметика заметно изменила ее внешность – Джоселин бросил на Николь взгляд, полный признательности и одобрения. Появилась и Сабина, она грациозно вошла и опустилась на колени перед отцом, целуя ему руку. Чувствуя неловкость, Николь отвернулась, ища Карадока, и на секунду встретившись глазами, они обменялись взглядами, полными взаимопонимания, но тут же маски были снова надеты, чтобы Джоселин ничего не смог прочитать по их лицам.

Потом, чтобы отпраздновать радостное событие, все обитатели дома были приглашены выпить за здоровье хозяина. Когда всеобщая суматоха немного улеглась и все начали расходиться по своим делам, появился король в сопровождении своих генералов.

Этот день Николь не сможет забыть никогда: она прекрасно понимала всю важность того, что произошло в ЕЕ доме. Она, которая когда-то была просто Николь Холл, теперь стала гостеприимной хозяйкой, принимавшей в своем доме маленького человечка с серым землистым лицом, одетого в костюм цвета красного вина, с кремовым воротником и манжетами, человека, который был известен в истории как Карл I, король, который первым носил это имя, король, который войдет в историю под именем короля-мученика. После великого обеда все вышли на террасу с видом на реку. На его величестве была широкополая шляпа с перьями, одна серьга с жемчужиной матово блестела на фоне длинных черных волос. Он повернулся и с улыбкой посмотрел на Николь, и у нее вдруг возникло чувство нереальности всего происходящего.

У нее, по-видимому, был довольно растерянный вид, потому что Карл вдруг спросил:

– Вы выглядите удивленной, леди Аттвуд. Что-нибудь не в порядке?

– Нет, сэр. Я просто думаю о том, как все это странно.

– Вы имеете в виду удивительное возвращение вашего мужа?

– Это – тоже, но существуют и другие вещи, ваше величество, не менее странные, – ответила Николь, и король не стал больше ее ни о чем спрашивать.

К вечеру в доме разожгли камины, этого не сделали раньше, потому что осенний день был на удивление теплым. В гостиной звучали музыка, веселые разговоры и смех. Вся атмосфера была настолько приятной и легкой, что обычно сдержанный король выпил немного больше, чем всегда. Потом веселье пошло на убыль, и компания начала потихоньку распадаться, – все разошлись по своим комнатам. Король отправился в спальню королевы Елизаветы, а Николь и Джоселин остались, наконец, вдвоем.

Они молча лежали рядом и задумчиво смотрели на зеленый узорчатый полог огромной кровати, всем своим существом наслаждаясь друг другом, радостные от того, что они снова вместе.

– Ты очень устал? – спросила Николь.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее, черные волосы рассыпались по белоснежной ткани ночной сорочки.

– Я так устал, что, боюсь, не смогу сейчас исполнить свой супружеский долг. Ты простишь меня за это?

Она взяла его ладонь и приложила к своей щеке.

– Нам принадлежит время, – вдруг по спине у нее пробежал неприятный холодок, – во всяком случае, я на это надеюсь.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что иногда мне становится не по себе. Не обращай внимания. Лучше расскажи мне, спать я все равно не могу, как тебе удалось спастись после Марстон-Мура и как ты потерял кольцо, которое я хочу тебе вернуть.

С этими словами Николь сняла кольцо с печаткой, которое носила на шее на цепочке, и надела его на мизинец мужа.

– С кольцом все было очень просто, – начал он рассказывать, – во время боя оно просто соскользнуло с пальца, мои руки были мокрые от крови и пота. Гораздо удивительнее то, что ты смогла найти его, когда все вокруг было завалено трупами и залито кровью.

– Это не я, это Карадок нашел его. А потом продолжал искать тебя, час за часом, но нигде не мог найти никаких твоих следов.

– Это потому, что я лежал под огромной грудой тел, мертвых и умирающих. Я был весь в крови, грязи и моче, у меня был такой вид, что меня невозможно было узнать. Я и сам уже начал умирать, не от ран, они были не так уж и опасны, а от того ужаса, в котором я находился. И вдруг произошло нечто очень странное. Вместе с могильщиками, которые, как крысы, медленно стали заползать на поле, думая, что все кончилось и там не осталось никого, кто мог бы им помешать, появился человек, которого я сначала тоже принял за одного из них. У него была повозка, и он собирал тех, кто подавал хоть малейшие признаки жизни. Он увез нас, но не ограбил и никого не убил, нет, – он всех нас спрятал и стал лечить. Он вылечил всех, кто был способен выжить.

– Как странно. Он что, доктор?

– Нет, никакой он не доктор. Он – цыган с лицом, сморщенным и черным, как старый пергамент. Я не могу сказать, на чьей стороне он воевал, потому что он клал в свою повозку всех – и роялистов, и «круглоголовых». Он собирал травы и варил лекарства, которые его племя научилось делать много лет назад, передавая это искусству из поколения в поколение. А по ночам, когда мы все лежали в его хижине, он пел нам странные песни и играл на тонкой деревянной дудке. Странное создание, но я обязан ему своей жизнью.

– Ты говоришь, он играл на тонкой дудочке?

– Да, а что такое?

– У этого человека было странное имя, да?

Джоселин тихо рассмеялся, заставив закачаться причудливые тени:

– Да, его звали Дитч. Эмеральд Дитч.

– Здесь есть какая-то странная связь, – удивленно произнесла Николь. – Дело в том, что я встречалась с ним, когда мы были в Оксфорде, он тогда предсказывал судьбу тем, кто осмеливался посетить его уединенное жилище в Вулверкоте.

Муж с удивлением посмотрел на нее:

– Как это странно, что ты тоже встречала его. Ну и каковы же были его предсказания?

– Он и сказал, что я не захочу вернуться назад, – сонно ответила Николь, прижимаясь к Джоселину, чувствуя невероятную усталость.

– Назад, куда? – тихо спросил он.

– Просто назад, – пробормотала она и поцеловала его в щеку.

* * *

Утренний свет застал двух влюбленных, которые, хотя и были женаты уже почти три года, готовы были доказывать свою любовь снова и снова. Эта любовь началась с поцелуев, с поцелуев, которые длились вечно, которыми они покрывали тела друг друга. Потом Николь и Джоселин достали пузырек с розовым маслом и, раздевшись, начали нежно натирать им друг друга.

– Это так замечательно, я безумно хочу тебя, – прошептал Джоселин ей в ухо.

Она ничего не могла ответить, она просто прижала его к себе изо всех сил, сжимая пятками его бедра, пока он страстно входил в ее лоно, а потом лежал у нее на груди, изнемогая от наслаждения. Николь, однако, не была удовлетворена, она снова и снова ласкала и прижимала его к себе, молча требуя продолжения. И когда солнце полностью осветило комнату, проникая под полог огромной кровати, он снова вошел в нее, и, чувствуя всем своим существом, как в нее вливается его семя, она поняла, что никогда раньше не испытывала подобного блаженства.

– Это было просто бесподобно, – чуть слышно выдохнула она.

– Это было просто бесподобно, потому что ты – та женщина, которую я искал всю жизнь, – тихо произнес Джоселин и еще крепче прижал ее к себе.

* * *

Через два дня Карл Стюарт со своими верными генералами и лордом Дигби, скачущим рядом с ним, покинул Кингсвер Холл и отправился в Солсбери. В качестве подарка король разрешил Джоселину остаться на две недели дома, но строго настоял на том, чтобы милорд присоединился к нему и принцу Руперту в Дорсете в графстве Шерборн в начале октября.

– Молю Бога, чтобы вам хватило времени для того, чтобы насладиться обществом вашей жены, – сказал король на прощание.

– Это будут самые счастливые две недели в моей жизни, – ответил Джоселин. Джоселин и Николь долго стояли, махая вслед королевской процессии, а потом медленно вернулись в дом.

– Не слишком ли это долго для нас с тобой? – смеясь, спросила Николь.

– Я думаю, нет. Тем более что я хочу не только насладиться твоим обществом, но мне необходимо за это время сделать одно очень важное дело.

– Какое же?

– Изгнать из тебя дьявола.

– Какого дьявола? – удивилась Николь.

– Ты сама прекрасно знаешь, какого, дорогая. То, что ты называешь себя Николь, а не Арабелла, та странная ошибка при нашей первой встрече, когда ты сказала, что тебе около тридцати лет, потом ты ужасно кричишь по ночам, когда тебе снятся какие-то кошмары. Я даже прозвал тебя ведьмой, так как ты иногда знаешь, что произойдет в будущем. Теперь я намерен выяснить, почему с тобой это все происходит.

Она доверчиво посмотрела на него и взяла за руки, как бы стараясь предостеречь:

– Джоселин, я прошу тебя, не делай этого. Есть вещи, которые даже ты не сможешь понять, и я не перенесу, если это разрушит наши отношения.

– Но этого не может случиться, – ответил Джоселин, – единственная моя цель – помочь тебе. Я только хочу выяснить причину твоих ночных кошмаров и избавить тебя от них. Послушай, Николь, Арабелла, жена, в конце концов, мы живем в век, когда совершаются научные открытия, пусть даже сейчас этому мешает эта чертова война. Как ты можешь знать, что я что-то не смогу понять, что ты можешь меня чем-то удивить?

– Потому что я это знаю, – настойчиво повторила Николь, – оставь это, Джоселин. Из этого не выйдет ничего хорошего.

– Разреши мне самому решать, – не менее настойчиво произнес он и, взяв ее за локоть, слегка подтолкнул, заставив подняться по ступенькам, – и они оказались в лаборатории.

Комната была обставлена, как кабинет алхимика, на стенах висели полки, на которых стояло множество стеклянных и глиняных банок, в них были непонятные порошки, а в больших стеклянных колбах в жидкости плавали какие-то зародыши. Она увидела неведомые приборы, с подведенными к ним трубками и ретортами, похожие на примитивные перегонные аппараты. Посреди стола стояла большая ступа с делениями, а рядом – масляный примус и оловянная кастрюля. И еще там было много книг. Они лежали везде, даже на полу, многие были старинные, некоторые – в очень дорогих переплетах.

– Боже мой! – воскликнула Николь, удивленно оглядываясь.

– Ты здесь никогда раньше не была?

– Нет. Мне было неудобно вторгаться в чужие владения.

Он приподнял одну бровь:

– Ты считаешь, что сейчас это делаю я?

– Это не совсем так, но если ты так выразился, то я не могу не согласиться.

Он улыбнулся и осторожно взял ее за руку:

– Послушай, Николь. Если ты хочешь, чтобы я сейчас остановился, я остановлюсь. Я тоже не хочу вторгаться в твои личные владения.

Она растерянно молчала, и Джоселин, отвернувшись, взял лучину и зажег примус. Потом он поставил на него кастрюлю и начал в банке смешивать какую-то жидкость.

– Что ты делаешь? – спросила Николь, ей было интересно и страшно.

– Я готовлю одно старинное снотворное. Если уж я сам не могу помочь тебе избавиться от кошмарных снов, то, надеюсь, это поможет.

Николь покачала головой и опустилась на табуретку, стоящую перед столом.

– Теперь я понимаю, что мы никогда не сможем быть до конца близки друг с другом, если я не расскажу тебе абсолютно все. Но пожалуйста, помни: когда я закончу, ты будешь совершенно уверен в том, что я окончательно сошла с ума.

– Я так не думаю, – улыбнулся Джоселин.

– Но это будет именно так, – жалобно произнесла Николь.

«Ну как объяснить человеку, который не понимает, что такое гипноз, что произошло на этой злополучной вечеринке у Луиса?» – думала она про себя. Все еще не зная, с чего ей лучше начать, Николь замолчала.

– Кто такой Луис? – неожиданно спросил муж, чем очень ее удивил.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что во сне ты иногда зовешь его.

– Он тот человек, который заварил всю эту кашу, – ответила она, все еще колеблясь.

– Расскажи мне о нем.

– Это было бы слишком просто. Сначала я должна объяснить тебе, что бывает такое состояние, в которое один человек может ввести другого. И этот другой, находясь в состоянии сна, может разговаривать, отвечать на вопросы, потому что его сознание в это время существует отдельно от тела и может само возвращаться, например, в прошлое. Это состояние называется «гипноз».

– От имени Гипноса, греческого бога сна?

Николь уставилась на него, открыв рот:

– Да, я думаю, что ты прав. Неужели тебе известно о таких вещах?

– Нет, я никогда ни о чем подобном не слышал, но могу представить это себе без труда.

– Тогда идем дальше. Спящее сознание предоставлено самому себе, оно может путешествовать, а человек, который его освободил, способен указывать ему, куда оно должно перенестись. Он может послать его в прошлое, в детство спящего человека, или еще дальше, например, в его прошлую жизнь, в того, кем этот человек был раньше, до смерти и до перевоплощения.

мПовисла неловкая тишина, Джоселин задумчиво посмотрел на нее:

– Из этого следует, что не существует ни ада, ни рая? Значит, душа бесконечно путешествует, перемещаясь из одного тела в другое? Я слышал об этом, это восточная философия, а не христианская религия.

– Я думаю, что конец ее странствиям все-таки наступает, когда она достигает совершенства. Но я слишком мало об этом знаю, поэтому не могу об этом говорить. Могу тебе сказать только одно, я добровольно согласилась подвергнуться этому эксперименту. Меня загипнотизировали и приказали вернуться в прошлое. Короче говоря, Джоселин, хотя ты мне вряд ли поверишь, это перемещение удалось. Моя душа, сущность, называй как хочешь, попала в тело женщины, которая рожала, которая только что дала жизнь ребенку. Это была Арабелла Локсли. С этого момента я переселилась в нее, и теперь не могу вернуться в то столетие, из которого меня переселили.

– А какое это столетие? – тихо спросил он.

– Я жила в 1994 году. Мое настоящее имя – Николь Холл, я – актриса, женщина, которая выступает на сцене, в театре. Сейчас у вас существует нечто подобное, но само понятие театра возникнет, когда теперешний принц Уэльский взойдет на престол и станет королем Карлом II.

Джоселин молча встал, прошел в дальний угол комнаты и, налив из какой-то колбы в стакан каричневатой жидкости, выпил ее одним глотком.

– Это все правда?

– Да.

– Ты пришла сюда из такого далекого будущего, что если я попаду туда, то только в виде праха?

– Да, если тебя устроит такое объяснение.

– Тебя закинуло в это столетие, подобно тому, как моряка выбрасывает на необитаемый остров?

– Да, именно так я себя и чувствую.

– А Луис, как я понял, был в том столетии твоим любовником?

– Он был тем человеком, который меня загипнотизировал и отправил сюда. Он сам не понимал, что делает, для него это была просто игра. Поэтому-то и произошла ошибка. Он послал меня сюда, а обратно вернуть не смог.

Джоселин покачал головой:

– Подумать только, я женился на женщине и спал с ней, в то время как она принадлежала совсем другому и чувствовала себя, как пленница, у которой просто не было другого выхода. Как это ужасно.

– Ради всего святого, – прервала его Николь, вскакивая на ноги, – ты что, так ничего и не понял? Да, я попала сюда по ошибке и перед Богом могу поклясться, что это правда, но теперь я уже освоилась здесь и мне здесь нравится. И я влюбилась в тебя, Джоселин Аттвуд, и я всего лишь на одиннадцать лет младше тебя, и вовсе не сопливая девчонка. Ты просто глупец, потому что говоришь о вещах, которые никогда не сможешь понять. Я ХОЧУ остаться в этом столетии и быть твоей женой, ты слышишь меня?

Он посмотрел на нее очень серьезно:

– Ты уверена в этом? Если нет, то я могу научиться этому, ну, гипнозу, и отправить тебя домой.

– Но мой дом – ЗДЕСЬ! – выкрикнула Николь и начала плакать, не в силах более сдерживаться.

Он обнял ее и погладил по волосам:

– Любимая моя, я хочу помочь тебе. Ты рассказала мне такую удивительную сказку, твоя история столь фантастична, я просто не знаю, что тебе сказать.

– А что бы ты сказал женщине, которая любит тебя настолько, что готова забыть прошлое и то, кем она была в этом прошлом?

– Я бы ей сказал, что ни за что на свете не хочу расставаться с ней.

– Тогда не смей пытаться отправить меня обратно!

– Значит, это тот самый кошмар, куда ты не хочешь возвращаться?

– Да, конечно. И чем больше я в тебя влюбляюсь, тем страшнее он мне кажется. Я ужасно боюсь, что однажды усну и так же по ошибке вернусь в свое прежнее тело, которое лежит там и ждет мою душу, и больше никогда тебя не увижу.

– Видит Бог, Николь, – произнес Джоселин, у которого глаза тоже были полны слез, – если такое произойдет, мне конец. Да, ты блуждала где-то среди столетий, но то же самое можно сказать и обо мне. Помнишь, я говорил, что видел тебя во сне, и я всегда знал, что если мне удастся тебя найти, то я найду вторую половину твоей души. Поэтому я не хотел спать с тобой, когда мы поженились. Мне нужна была твоя любовь… или – ничего.

– И теперь у тебя есть и я, и моя любовь, и даже больше чем любовь.

– Тогда мы должны сделать все для того, чтобы ты осталась здесь.

Николь медленно кивнула и вдруг вспомнила слова, которые ей сказал Эмеральд Дитч: «У тебя будет два шанса уйти. Человек, который тебя любит, сам откроет перед тобой эту дверь».

– Никогда больше не позволяй меня гипнотизировать, – с горячностью произнесла она, подумав о том, что это был ее первый шанс. – Это может быть очень опасно.

– Клянусь, я никогда этого не позволю.

– Тогда, возможно, нам удастся остаться вместе, – ответила Николь, крепко прижимая его к себе, но где-то в глубине ее души поселилось беспокойство.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Первые крепкие морозы в долине Дарта ударили в 1644 году в середине декабря. Лед сковал все окрестные леса и луга и медленно подступал к реке. Но она, слишком быстрая для того, чтобы лед смог с ней справиться, продолжала бежать, темная и глубокая; берега блестели серебром, а тропинки, проложенные вдоль них, вспыхивали то и дело голубым светом, как бы предупреждая об опасности тех, кто собирался ступить на них. Деревья в лесах, скинув свои осенние наряды, стояли темные и мрачные, бросая прозрачные тени на укрытую снегом землю. Ночи были длинными, казалось, небо никогда больше не станет голубым, а звезды на нем сверкали в туманной дымке, похожие на россыпи алмазов.

Дом, стоящий у воды, стал холодным, хотя во всех комнатах постоянно горели камины. Николь, бродившая из конца в конец по его бесконечным коридорам, была одета в теплый плащ, отороченный рыжим лисьим мехом, а когда выходила на улицу, надевала огромный меховой капюшон. Каждую ночь, перед тем как уснуть, она долго ворочалась и вздрагивала от холода под одеялами, одна в огромной кровати, глядя сквозь узорчатый полог, как пламя, пожирая сухие поленья, пляшет на потолке, стараясь оживить мрачный дом, погруженный в темноту. И все-таки это было время, когда она, даже несмотря на отсутствие Джоселина, чувствовала себя необыкновенно счастливой, потому что каждый раз, просыпаясь утром, она снова и снова сознавала, что больше не одна!

Уже почти три месяца у нее не было менструации, последний раз она была за две недели до того, как он вернулся, переправившись через быструю реку на деревянном пароме. Были и другие признаки: красивая грудь Арабеллы стала мягкой, она заметно увеличилась, и Николь невольно вспоминала, какой она была, когда впервые кормила Миранду, и как тогда ей не хотелось этого. Сейчас же ей все время хотелось ласкать и обнимать дочку, она с нетерпением ждала того дня, когда сможет шепнуть ей на ухо о том, что у нее скоро появится братец или сестричка.

Эммет, конечно, уже давно обо всем догадалась. Помогая как-то надевать ей кружевное платье, она замерла и в упор посмотрела на госпожу.

– Милочка, у тебя на груди выступили вены, – сказала она, и то, как ласково она обратилась к госпоже, говорило о многом.

Теперь, когда на носу было Рождество и Мирод почти все время проводила в хлопотах на кухне, Николь все чаще думала о том, что, хотя Джоселин и находится где-то в Оксфорде вместе с королем и его генералами, которые собрались, чтобы обсудить планы зимних военных действий, у нее осталась частица мужа, и она может часами думать об этом пока невидимом существе.

Муж, даже не подозревая о том, что он после себя оставил, отправился на встречу с его величеством в последний день сентября, и уже второго октября прибыл в Шерборн, всего на два часа позже самого короля. Из письма Джоселина они узнали, что принц Руперт тоже приехал туда, и там состоялся военный совет. Потом войско его величества отправилось в Солсбери, чтобы освободить Бейзинг Хауз, но там оказалось целых три вражеских армии. Король тогда решил двигаться дальше и занял Доннингтонский замок возле Ньюбери.

Шпионы роялистов полностью подтверждали слухи о том, что военачальники «круглоголовых» начали ссориться между собой. Граф Манчестер, который не любил ни Кромвеля, ни Уильяма Уоллера, упрямо повторял, что продолжать войну бессмысленно. Граф Эссекс, который тоже ненавидел Уоллера, упорно продолжал продвигаться вперед со своей армией, несмотря на проливные дожди. Кромвель, который легкомысленно пополнил свою кавалерию религиозными фанатиками и которого не любили даже его собственные офицеры, устраивал отвратительные сцены, ругаясь с главнокомандующим Лоуренсом Кроуфордом, потому что страшно завидовал ему. Уоллер же молча осуждал их всех.

И все же, как Николь узнала из письма мужа, все эти кричащие негодяи должны были согласиться с тем, что им необходимо сразиться с королем, пока численность его войск не превзошла численность войск Парламента. Лучшие солдаты из четырех лондонских армий, а это были те люди, которых тренировали еще в мирное время и которые изначально были вовсе не солдатами, а городской милицией, поддерживающей порядок в городе под командованием военного министра, так вот, этих людей послали, чтобы они отрезали войско короля и не дали ему встретиться с принцем Рупертом. Враждующие стороны приготовились ко второму сражению при Ньюбери, а первое состоялось на Раунд Хилл в 1643 году.

Семнадцатитысячная армия парламентариев атаковала роялистов, число которых было чуть ли не в два раза меньше. Однако граф Манчестер, который уже давно потерял всякий интерес к войне, опоздал со своим войском, в результате чего понес тяжелые потери. Кавалерия Кромвеля была слишком медлительна, и Георг Горинг без труда разогнал ее. Принц Морис повторил свою атаку и вконец разгромил пехоту «круглоголовых», уже начавших мародерствовать в окрестных деревнях. К сумеркам сражение было окончено, и король устремился в Бат, чтобы там встретиться с принцем Рупертом. По словам Джоселина, сэр Уильям Уоллер и сэр Артур Хазелригг настаивали на преследовании Карла Стюарта, чтобы заставить его продолжить сражение, но граф Манчестер закричал на сэра Артура: «Да ты просто кровавый убийца!», – и отказался участвовать в этом. После этого король и принц отправились в Берфорд, где его величество назначил своего двадцатипятилетнего племянника главнокомандующим армией. На этом они расстались весьма помпезно под бой барабанов, уверенные в том, что граф Манчестер больше не собирается сражаться с ними. Через две недели они оба оказались в Оксфорде, чтобы подвести итоги сражений 1644 года.

– В своем письме милорд написал, – рассказывала Николь Эммет, – что командующие «круглоголовых» получили из Лондона запрет отправляться на зимние квартиры, и все они были страшно этим недовольны. Все, кроме, конечно, Кромвеля. Он жаждет продолжать сражения.

– Он совсем не похож на человека, который служит Богу, правда? – высказала свое мнение Эммет.

– Он, наверное, молится, когда убивает, – ответила Николь, вспомнив, что все массовые убийства двадцатого века тоже были совершены «во имя Господа».

– Но ведь Христос учил нас совсем иному?

– Да, – уверенно ответила Николь, – Христос учил нас совсем иному.

* * *

К середине декабря Николь была уже полностью уверена, что беременна. Убедившись в этом, она сочла необходимым сообщить новость Мирод. Уже неделю держались сильные морозы, берега реки искрились инеем, а у основания оконных рам сверкали ледяные наросты. В один из таких дней Николь разыскала свою золовку и, оторвав ее от домашних дел, настойчиво взяла за руку и отвела в свою комнату, где заставила ее сесть у камина, протянув той стаканчик кларета.

– Я хочу кое-что сообщить тебе, – начала Николь, но озорные искры, вспыхнувшие в глазах Мирод, заставили ее в изумлении замолчать.

– Мне кажется, я знаю, что именно, – произнесла пожилая женщина, осушая свой стакан.

– Неужели? Что же?

– Ты стала такой пухленькой, моя дорогая Арабелла. Могу поклясться, ты поправляешься, потому что беременна.

– Думаю, так оно и есть, – улыбаясь, ответила Николь.

Мирод вскочила на ноги, подбежала к невестке и от души поцеловала ее:

– Какой чудесный подарок Джоселину, да и всем нам. И когда же ребенок должен появиться на свет?

– В июне, так как очевидно, это случилось в сентябре… – Мирод слегка покраснела, – …так что я думаю, да, именно в июне.

– Значит, чуть раньше или чуть позже твоего собственного дня рождения?

– Моего?.. А, ну да, – ответила Николь, которая все еще не могла привыкнуть к тому, что их с Арабеллой дни рождения приходятся на разные даты.

– За тебя, моя дорогая, – произнесла Мирод и подняла стакан с вином.

Потом они замолчали и долго сидели, глядя друг на друга, и пляшущий свет огня освещал их лица. Вдруг, нарушив спокойную тишину, со стороны лаборатории Джоселина послышался слабый шорох (ее дверь выходила в небольшую гостиную так же, как и дверь спальни, и все три комнаты образовывали довольно уединенное и уютное место).

– Что это?

– Не знаю, – ответила Мирод, и вид у нее был довольно растерянный.

– Похоже, в соседней комнате кто-то есть. Надеюсь, это не один из многочисленных домашних котов, он же устроит там разгром и свалит все колбы и реторты, – с этими словами Николь вскочила и, подбежав к двери, распахнула ее, вглядываясь внутрь лаборатории.

Комната была погружена в темноту, в эти морозные зимние вечера темнело очень рано, слабый свет от таких же морозных звезд проникал лишь через покрытое морозными узорами окно. Николь, напрягая зрение, вглядывалась в темноту, потом сделала несколько осторожных шагов и вошла в эту «пещеру алхимика». Она услышала чье-то частое дыхание и тут же почувствовала сокрушительный удар по голове. Она не успела произнести ни звука и молча начала падать. Послышался звук бьющегося стекла – она задела одну из многочисленных полок.

Опять Николь увидела СОН, как будто ворвалась в него. Никогда еще ей не было так страшно. Родители стояли возле ее тела, на их лицах явно читалась неприязнь друг к другу, копившаяся на протяжении долгих лет. Рядом с ними находился врач – благородного вида седовласый мужчина, одетый во все белое.

– …Никакой надежды, – услышала она слова доктора.

Мать Николь судорожно всхлипнула, и Николь подумала, что для такой невозмутимой и холодной женщины – это слишком необычное проявление чувств.

– Совсем никакой? – переспросил отец.

– Я считаю, что никакой. Я бы посоветовал, чтобы этот аппарат…

Но Пьер Холл, поджав губы, бросил на него испепеляющий взгляд:

– Я хочу сказать, что мы это еще обсудим.

– Хорошо, – нахмурившись, ответил доктор.

– Мое бедное тело! – громко произнесла Николь.

В ответ на эти слова тело, лежащее на кровати, ее плоть, казалось, слегка вздрогнуло.

– Смотрите! – заверещала мать Николь. – Смотрите! Смотрите! Да смотрите же!

Потом вся эта сцена начала расплываться и удаляться, как будто Николь смотрела на все сквозь перевернутую подзорную трубу. Она почувствовала, что ее обнимают чьи-то руки, а из головы теплой липкой струйкой течет кровь. Она открыла глаза и увидела, что над ней склонилась Мирод, совершенно потрясенная случившимся. Николь увидела также, что в лабораторию вошел Карадок.

– Что случилось, миледи? – отрывисто спросил он, задыхаясь, как от быстрого бега.

– Я не знаю, я ничего не поняла. Леди Аттвуд показалось, что она услышала здесь какой-то шум, а потом мне послышался звук бьющегося стекла, я вбежала сюда и нашла ее лежащей на полу.

– На нее кто-то напал?

Мирод в изумлении уставилась на него:

– Конечно, нет. Ей, наверное, стало плохо, и, падая, она поранила голову.

Карадок почти грубо оттолкнул Мирод:

– Я отнесу ее.

– Только осторожней, она беременна.

– Тогда молитесь, чтобы с ребенком ничего не случилось.

Он поднял ее, в руках этого могучего человека она казалась легкой, как перышко. Сдерживая дыхание, он отнес ее в спальню и бережно уложил на кровать. Николь внимательно посмотрела ему в глаза.

– Там КТО-ТО был, – прошептала она так тихо, чтобы Мирод не могла услышать.

– КТО?

– Я не знаю. Я не разглядела. Но я совершенно уверена, что по голове меня УДАРИЛИ…

Но тут в спальню вошла Мирод, и они замолчали.

– Я сейчас же отправлюсь в Дартмут за врачом, – настойчиво сказал Карадок, вызывающе глядя на Мирод.

– Нет, подожди, погода просто ужасная, – взволнованно ответила она. – Мы с Эммет сами поможем леди Аттвуд.

– Если с ней или с ребенком что-нибудь случится, это будет на нашей совести. Не забывайте, что это ребенок лорда Джоселина. Можно мне взять экипаж? – спросил он так, будто не слышал, что ему сказала Мирод.

– Конечно. Но будь осторожен, дороги скользкие, как стекло.

– Вы тоже будьте осторожны, леди Мирод. В отсутствие хозяина, я – ее телохранитель и уверен, что она упала вовсе не сама.

Она посмотрела на него в изумлении:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я и сам толком не знаю. Все, о чем я прошу, не отходите от миледи.

Потом он вышел. Николь слышала, как он спускается по лестнице, перешагивая сразу через несколько ступенек. Когда звук его шагов замер, Мирод вздохнула.

– Он довольно странный парень, но, я думаю, он прав. Я распоряжусь, чтобы Эммет спала с тобой в одной комнате, – с этими словами она позвонила в колокольчик.

Николь задремала, все предметы в комнате начали терять свои очертания, тени сгустились, отблески от огня матово вспыхивали, отражаясь от дубовых стоек кровати. Ей вдруг показалось, что она осталась одна, совершенно беспомощная. И тут тень в одном из углов стала гуще, отделилась от стены и медленно приблизилась к кровати. Кто-то остановился рядом, глядя на нее с такой ненавистью, что Николь невольно содрогнулась. Это была Сабина, одетая, как всегда, во все черное, ее ледяные глаза смотрели на Николь с дикой яростью.

– Уходи, – прошептала Николь, – уходи отсюда, убирайся!

Но тут Эммет, дремавшая в кресле у камина, встрепенулась и спросила:

– В чем дело, госпожа? – тень тут же исчезла из комнаты, так же бесшумно, как и появилась.

Николь помнила, как ее осматривал врач, добрый и невозмутимый, как и все врачи. Он привел с собой маленькую, похожую на розочку женщину. Она ощупала живот Николь, потом коснулась рукой промежности, проверяя, нет ли там следов крови, и заявила, что на этот раз все обошлось, но что миледи необходим покой.

– А у меня действительно будет ребенок? – спросила Николь так, будто обращалась к современной квалифицированной акушерке.

– Можете не сомневаться, миледи.

– А какого он размера?

– Достаточно большой.

– Как мускатный орех? – настаивала Николь.

– Нет, как груша.

Николь улыбнулась и почти сразу же уснула: ей дали выпить отвар из маковых зерен, и на этот раз она не видела никаких снов.

Когда она проснулась, в комнату сквозь замерзшие окна пробивался веселый яркий день. Эммет отправилась куда-то по делам, и теперь с ней была Мирод, которая стояла, молча глядя в окно, и радостно обернулась, как только Николь позвала ее:

– О, дорогая, как ты себя чувствуешь?

– У меня немного болит шишка на голове, а в остальном – я совершенно здорова.

– Ну, слава Богу. Давай я помогу тебе сесть. Доктор все еще у нас, вчера вечером было слишком холодно, да и поздно, поэтому он остался.

– Он хочет еще раз меня осмотреть?

– Да, я пойду предупрежу его, что ты скоро будешь готова.

Николь улыбнулась золовке.

– Ты не будешь возражать, если я попрошу Эммет помочь мне одеться? Я хочу ей кое-что сказать.

– Конечно, нет. Пойду посмотрю, проснулась ли она. Она всю ночь просидела возле тебя.

– Тогда, может, лучше ее не беспокоить?

– Она наверняка не спит слишком крепко, она очень беспокоится за твое здоровье, так же как и Карадок.

С этими словами Мирод выскользнула из комнаты, оставив Николь одну. На этот раз в комнате не было зловещих теней, ничего загадочного, и Николь уже начала думать, уж не пригрезилась ли ей вся эта ночная сцена, когда вошла Эммет. Лицо ее было бледно, а разноцветные глаза внимательно осматривали комнату.

– Вы спаслись? – полушепотом спросила она.

– Да, но почему ты употребляешь это слово?

– Я ночью разговаривала с Карадоком. Он сказал мне, что вы считаете, будто на вас кто-то напал.

– Это правда, я не сомневаюсь. Мне показалось даже, что я видела Сабину.

Эммет задумалась:

– Карадок мне ничего конкретно не сказал, но он ведь не может этого сделать, правда?

– Ты знаешь про него и эту девчонку?

– Конечно, знаю.

И служанка довольно подробно рассказала, как наткнулась на них как-то раз в лесу; Карадок держал Сабину на руках, ее ноги обвивали его бедра, на нем не было ничего, кроме рубашки, и он так яростно входил в нее, будто у него был не член, а металлический стержень.

– Они тебя видели?

– Нет, они были слишком заняты.

– Они уже много лет занимаются любовью. Ты знаешь, он просто дуреет от нее.

– Но не до такой степени, чтобы не волноваться за вас. Он очень настоятельно просил, чтобы я не спускала с вас глаз.

Николь откинулась на подушку:

– Как ты думаешь, почему она это сделала?

– Потому что вы ждете ребенка, госпожа. Она боится отойти на задний план.

– Ты имеешь в виду внимание Джоселина?

Эммет раздраженно фыркнула:

– Не думаю, что ее заботит это. Нет, ее главная цель – наследство.

– Но это же родовое поместье.

– Это-то ее и волнует. Вы родите еще одного ребенка, и ее приданое станет вдвое меньше.

– Но если она удачно выйдет замуж, какое это будет иметь значение?

– Госпожа, не разыгрывайте из себя дурочку! – возмущенно воскликнула Эммет. – Все члены знатных семейств втянуты в эту войну, и, в конце концов, они все поубивают друг друга. Кто же останется для девушек? Старики да сопливые мальчишки. Все остальные полягут на полях сражений.

– Мирод говорила примерно то же.

– Да потому что так оно и есть. Я думаю, Сабина только и мечтает о том, чтобы убрать с дороги вас и вашего будущего ребенка. Тогда она опять сможет делать то, что ей нравится – открыто владеть домом и издеваться над членами семьи и прислугой.

Николь обняла за талию сидевшую перед ней на кровати Эммет:

– Тогда мы должны быть предельно осторожны. Я очень хочу родить этого ребенка, Эммет. Да, я когда-то даже не помышляла о том, чтобы иметь детей. Но это было давно, до того, как я встретила Джоселина.

Эммет уставилась на нее:

– Опять вы заговариваетесь. Когда вы были помолвлены и делили постель с Майклом, вы, кажется, об этом не думали.

– А, тогда, – быстро ответила Николь, – тогда я была слишком молода.

– Ну, а теперь вам надо подниматься, мамаша Арабелла! – спохватилась Эммет и начала помогать госпоже одеваться и приводить себя в порядок к приходу доктора.

* * *

К Рождеству стало еще холоднее, хотя снег так и не выпал. В канун Рождества, которое справлялось по старому календарю пятого января, Мирод принесла в гостиную специальные святочные поленья, согревшие сердца всех обитателей дома: хозяев, прислуги, – все собрались вместе и, попивая горячий пунш, распевали песни, приветствуя святки. Николь, уже вполне выздоровевшая, до последнего момента надеялась, что приедет Джоселин, но из-за ужасной погоды, видимо, он решил остаться в Оксфорде и встретить Рождество вместе с королем. Стоя возле Мирод и чувствуя беспокойство от того, что слева от нее находилась Сабина, Николь вместе со всеми подняла бокал. Все выпили за наступающий Новый год. Потом все принялись за праздничный обед, прежде чем отправиться в часовню, где в полночь все должны были опуститься на земляной пол и прочитать молитву.

Между тем, по всей стране стали заметны признаки пуританизма, за который ратовали парламентарии и их сторонники. Еще когда события, приведшие к гражданской войне, только начинались, в Кентерберийском соборе был учинен чудовищный акт вандализма, были уничтожены витражи с изображением Святого Бекета и Девы Марии. Потом позже стало известно, что по всему королевству продолжаются бесчинства, бунтари сносят алтарные заграждения, а сами алтари ломают и переворачивают. В одной из церквей прихожане из рук пастыря выбили хлеб и пинали его, как футбольный мяч. В другой – некая мамаша громко бранилась, а ее ребенок в это время написал прямо посреди общего обеденного стола.

Николь, женщина из другого, далекого столетия, снова и снова думая об этом, приходила в ужас от этого отвратительного сектантства. Она прекрасно понимала, что все это дело рук тех, кто нашел для себя нового Бога, рьяных пуритан, среди которых не последнее место занимал мистер Кромвель; он горел желанием «вывести народ из темноты, чтобы они могли увидеть свет».

Но в осторожной и доброй политике, которую проводил глава англиканской церкви, – а он утверждал, что все священнослужители должны оставаться на своих местах и следить за тем, чтобы народ продолжал преклонять колени, – Николь находила некое утешение. Его призывы к сплоченности стали первым примером духовного возрождения.

Присутствие Сабины, одетой в красное, которое странным образом совершенно не гармонировало с цветом ее волос, наложило отпечаток и на эту молитву, и на эту кристально чистую полночь. Держа одну руку на животе, как бы пытаясь оградить от беды находящееся там существо, а другой взяв под руку Мирод, Николь брела под звездным небом к дому и думала о настоящем, которое на самом деле было прошлым, прошлым, которое для нее теперь станет будущим. Она никак не могла определить четкие границы между тем и другим, не могла понять, где кончается одно и начинается другое.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Первые дни нового 1655 года был увековечены в памяти будущих поколений кровавыми расправами, учиненными парламентариями над своими противниками. Первым был казнен архиепископ Лод, казнь которого была бы молчаливой и достойной, если бы не вмешательство чванливого ирландца, у которого даже было имя, подходящее к этому случаю (так поняла Николь из одного из последних писем Джоселина) – Джон Глотуорси. Этот ничтожный господин взбежал на эшафот и постарался заставить архиепископа признаться в том, что он будет после смерти гореть в аду. Но, несмотря на все его кривляния, Лод только ответил:

– Я всегда чтил протестантскую религию, которая существует в Англии испокон веков, поэтому сейчас я здесь, чтобы умереть за эту религию, – с этими словами он положил голову на плаху, чем избавил себя от дальнейших притязаний сэра Джона.

Через несколько дней римский католик, Генри Морск, который проповедовал в Лондоне и помогал беднякам и калекам, тоже принял жестокую смерть за свои убеждения. Его связали и повесили, он умер в страшных мучениях, а его нагое тело еще долго оставалось на виселице в назидание другим. Ему вырезали сердце, выпотрошили внутренности, а затем четвертовали. Огромная толпа, наблюдавшая за издевательствами над телом человека, который всегда учил их верить в Бога, хранила гробовое молчание. Глава города соизволил извиниться перед послами Франции и Испании, которые стали свидетелями этой ужасной расправы:

– Милорды, – сказал он, – я очень сожалею, что вам пришлось увидеть этот спектакль, но для нашего ничтожного народа просто необходимо, чтобы иногда устраивались подобные представления.

Николь, читая эти строки, вспоминала религиозных фанатиков Боснии и думала о том, что в этом мире ничего не меняется.

Эта морозная и кровавая зима, которая началась так жестоко, казалась бесконечной, но все-таки весна пришла в долину Дарта, и дикие фиалки и нарциссы, источая сладкий аромат, зацвели по берегам реки. Сидя перед весело журчащим фонтаном, Николь читала и перечитывала письмо от Джоселина:

«Моя дорогая, любимая Николь, как должно быть тебе странно носить под сердцем ребенка от человека, который, по твоим понятиям, живет в таком далеком от твоего столетии. Твоя удивительная история заставила меня пересмотреть все понятия о времени. Неужели возможно такое, что где-то существуют первобытные люди, которые ревут в своих пещерах? Чем больше я об этом думаю, тем меньше в это верю. Но есть одна вещь, в которую я верю безоговорочно. Может быть, моя любовь к тебе и прошла через несколько столетий, но она ничуть от этого не ослабла, а стала настолько сильной, что это единственное, что поддерживает меня. Я изо всех сил молюсь за твое здоровье и за то, чтобы твоя беременность протекала благополучно и безболезненно. Уверяю тебя, я бы отдал полжизни за то, чтобы в нужный момент оказаться рядом с тобой».

Николь улыбнулась и вытерла слезы, которые потекли у нее из глаз подобно апрельским ручьям, потом продолжала читать:

«У меня для тебя масса новостей. Король отослал принца Уэльского из Оксфорда в Бристоль, чтобы он там сформировал себе войско. Сам его величество останется пока здесь до середины марта, он уже начал перестраивать свою армию, в этом ему помогают Эдвард Хайд и Джон Колпепнер. Ходят слухи, что принц уже давно не девственник, и, глядя в его сияющие глаза, я готов поверить этому. А между тем, наши враги прислали в Оксфорд мирную делегацию, за которой с большим вниманием присматривают принц Руперт и принц Морис. Но боюсь, что из этих переговоров ничего не выйдет.

Столичные службы докладывают, что парламентарии в Лондоне недавно приняли «Билль о самоотречении». Согласно ему, находящиеся в армии члены Парламента должны отказаться от своих командных постов. Граф Эссекс и граф Манчестер сделали это без особого сожаления. Однако наш дружок Кромвель сильно возражал, хотя, и это ни для кого не секрет, ему тут же присвоили другое звание, он теперь – генерал-лейтенант кавалерии Ферфакса. Такой компромисс доказывает всю несостоятельность этого «Билля». Все говорят о том, что положение Кромвеля в Вестминстере довольно странное. И это при том, что Георг Горинг со своей армией заманивает его и сэра Уильяма Уоллера все дальше на запад».

В конце Джоселин добавил постскриптум: «Парламентарии под командованием Ферфакса формируют армию нового образца. Здесь, в Оксфорде, мы называем ее «Армией нового подлеца».

Николь выронила письмо и молча сидела, слушая звуки весело бегущей воды. На какое-то мгновение война показалась ей чем-то далеким и нереальным, атмосфера в саду Кингсвер Холл была спокойной и умиротворяющей. Но она прекрасно понимала, что это всего лишь иллюзия. Она чувствовала, как в доме нарастает напряжение, появившееся почти одновременно с ее приездом. С того происшествия в лаборатории атмосфера в доме изменилась, это было едва заметно, но теперь Николь уже точно это ощущала.

Мирод, хотя это никак не отражалось на ее внешности и поведении, продолжала играть роль озабоченной хозяйки, хлопотала по хозяйству, была весьма приветлива с Николь и каждый день справлялась о ее здоровье. Но она явно избегала встречаться с ней с глазу на глаз, и между ними больше ни происходило тех доверительных бесед, которые уже было начали сближать Николь с золовкой.

– Похоже, она меня избегает, – пожаловалась Николь Эммет. – Это, наверное, потому, что она боится правды?

– Да, скорее всего, это именно так. Ведь это она воспитывала эту сучку Сабину, и теперь ей стыдно из-за нее людям в глаза смотреть.

– Бедняжка Мирод, – произнесла Николь, ей действительно было жаль ее.

Смутную угрозу внушало ей и поведение Карадока, хотя оно и отличалось от поведения Мирод. Он просто подавлял ее своим присутствием. Не обращая внимания на то, видят его или нет, он теперь, как тень, повсюду следовал за Николь, давая ей тем самым понять, что он всерьез принимает угрозу, нависшую над ней. Это ужасно ее раздражало: знать, если даже она не могла его видеть, что он где-то рядом и безмолвно наблюдает за ней.

«Однако у меня появился телохранитель», – думала Николь.

И все-таки его присутствие успокаивало. Эммет высказала предположение, что Сабина не замедлит повторить попытку покушения, чтобы разом покончить с обоими: с мачехой и неродившимся ребенком, который собирался стать ее братом или сестрой. На Рождество случилась еще одна неприятность, которая могла кончиться очень плачевно и которая заставила Николь разволноваться еще больше.

Причиной волнений стало большое блюдо с конфетами, оно стояло возле серебряной крюшонницы, украшенной остролистом и плющом, переплетенным красными лентами, там плавали ломтики печеных яблок и ароматные семена гвоздики. Николь откусила кусочек от одной из конфет, но ее вкус показался ей странно горьким, и она выкинула остатки в камин. После этого у нее всю ночь страшно болел живот, и ее сильно рвало. Конечно, это ее состояние было приписано тому, что она беременна. Когда же на следующее утро она спустилась вниз, то узнала, что один из спаниелей Мирод, старый добродушный пес, который прожил в доме уже почти четырнадцать лет, неожиданно сдох. Самым странным было то, что собака лежала в гостиной перед пустым блюдом из-под конфет, которое он, по всей видимости, скинул на пол, а потом съел все конфеты.

– Боже мой! – воскликнула Эммет, бешено вытаращив глаза. – Вы случайно не ели эти конфеты вчера вечером, госпожа?

– Я откусила одну, но потом выкинула ее.

– Мне кажется, что именно этим вы спасли себе жизнь.

– Но это невозможно, чтобы конфеты были отравлены. Ведь их мог взять, кто угодно, даже Карадок.

– Вероятно, его предупредили.

– Нет, я не могу в это поверить, – твердо сказала Николь, – так можно подозревать всех и просто сойти с ума.

Эммет прищурилась:

– Может, отравленными были только зеленые конфеты?

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, если за вами понаблюдать, то любой заметит, что из всех конфет вы всегда выбираете зеленую.

Логичность и правильность этого заявления так напугали Николь, что после этого она не притрагивалась ни к конфетам, ни к фруктам. С тех пор, может, потому, что она стала так внимательна, а может, просто это было совпадением, но больше инцидентов не было. Замечание Эммет насчет Карадока, правда, слегка беспокоило Николь, и она никак не могла решить, доверять ему или нет.

Несмотря на то, что Карадок постоянно следил за женой Джоселина, и казалось, следует за ней повсюду, Николь прекрасно видела, что его «роман» с Сабиной продолжается. Теперь они «спаривались», как выразилась Эммет, везде: во всех укромных уголках дома и сада, которые вовсе не были такими уж «укромными». Николь казалось, что их обнаженные тела и животные стоны преследуют ее повсюду. В конце концов однажды, когда она очень устала, когда ребенок особенно активно шевелился у нее в животе, и она ужасно тосковала по Джоселину и обдумывала, что можно предпринять в этом дурацком положении, Николь не выдержала и взорвалась.

Это произошло в один из ненастных дождливых вечеров. Николь сидела на галерее и, пытаясь вышивать, находила, что это получается у нее совсем неплохо. Она находилась в самом конце галереи, потому что там было большое окно, а ей было необходимо много света. Из-за этого она не сразу заметила фигуру, появившуюся в другом конце и остановившуюся под одной из арок, примерно в ста сорока шагах от нее. Что-то заставило Николь поднять голову и вглядеться в дальний конец огромного помещения.

Сабину было очень легко узнать по водопаду необыкновенно рыжих волос, оттеняющих бледный цвет кожи. Сегодня на ней было гиацинтово-синее платье, этот цвет подходил ей идеально. Девушка стояла, не говоря ни слова и не двигаясь, и Николь невольно подумала, до чего же красивая у нее падчерица, но тут же напомнила себе, что гадюка – тоже очень красивая змея.

Сабина повернулась, собираясь уйти, но Николь окликнула ее:

– Пожалуйста, не уходи, я хочу поговорить с тобой.

Всего только секунду девушка колебалась, выбирая между своей ненавистью и соблюдением правил приличия. В конце концов, она медленно двинулась по галерее к тому месту, где сидела мачеха. Она шла бесшумно, был слышен лишь шелест платья, все ее движения были грациозны, осторожны и хорошо отработаны, она походила на дикую кошку, готовую исчезнуть при малейшей опасности. Оказавшись шагах в двух от мачехи, Сабина замерла, а потом сделала легкий учтивый поклон, ее глаза при этом ни на секунду не отрывались от лица Николь.

– Да? – произнесла она.

Николь вдруг сообразила, что впервые она и Сабина оказались наедине, и у них есть возможность поговорить без свидетелей, и она улыбнулась девушке такой милой улыбкой, какую только ей удалось изобразить.

– Почему бы тебе не присесть? Если хочешь, мы можем перейти поближе к камину.

– Я прекрасно чувствую себя и стоя, – ответила Сабина, ее глаза продолжали все так же пристально изучать лицо мачехи. – Что вы хотите мне сказать?

– Я хочу поговорить о наших с тобой отношениях, – Николь посмотрела на нее, желая проверить реакцию девушки. Сабина неприязненно смотрела на нее.

– Наши отношения именно такие, какие должны быть между мачехой и падчерицей, разве не так? Я надеюсь, что вполне справлюсь с этим. Все, что от меня требуется, это относиться к вам с уважением. Разве я этого не делаю?

– Да, ты всегда вежлива со мной.

– Тогда, на что же вы жалуетесь?

У Николь с языка чуть не сорвалось: «Только на то, что ты пытаешься убить меня», но она удержалась от этого. Решив играть по правилам Сабины, она произнесла с совершенно бесстрастным выражением лица:

– Мне кажется, дорогая, что ты могла бы быть еще немножко повежливее.

– Что вы имеете в виду, мадам?

– А то, что ты могла бы скрывать свои интимные отношения с Карадоком более тщательно. Я просто удивлена, что девушка с таким умом, как у тебя, может быть столь небрежна.

И без того бледное лицо Сабины побледнело еще больше, и Николь поняла, что попала в точку: это был удар по ее самолюбию, и это задело ее гораздо больнее, чем тот факт, что мачеха знает о ее любовном увлечении.

Повисла неловкая тишина, девушка обдумывала ответ. Наконец, она сказала:

– Я нахожусь в том возрасте, когда можно выходить замуж, а значит, и вести половую жизнь. И я подумала, что не будет ничего плохого в том, что я сделаю это со слугой, – ведь так поступают многие дамы. Мало того, обычно эти отношения продолжаются и после того, как они выходят замуж. Но честно говоря, я думала, что скрываю их довольно хорошо. Что ж, заверяю вас, что это больше не повторится.

– Ты хочешь сказать, что бросишь его?

Светло-голубые глаза сверкнули ледяным холодом:

– То, что я собираюсь делать, вас не касается, не так ли? Я вполне взрослая, чтобы контролировать свои действия, и пока я вас не трогаю, вам незачем лезть в мою жизнь.

Это было так похоже на те слова, которые она сама сказала своей мачехе, когда ей было восемнадцать, что у Николь мороз пробежал по коже. Все же она решила пригрозить ей:

– Мне, конечно, незачем это делать, а как насчет твоего отца? Как бы он посмотрел на это, если бы узнал о твоем поведении?

– Мне кажется, мадам, – произнесла Сабина, при этом ее ледяной взгляд был готов просверлить Николь насквозь, – что в свое время вы тоже вели себя не лучшим образом. Моему отцу тоже будет неприятно услышать об этом.

– И что же именно ты имеешь в виду?

– Карадок случайно проговорился мне, что ваш ребенок – от одного капитана «круглоголовых». И еще он рассказывал мне, как этот капитан занял тот дом, где вы жили. Не вздумайте убеждать меня, что вы не воспользовались случаем и не завели с ним новую интрижку. У меня просто чутье на такие вещи, и я прекрасно представляю, что вы вели себя как шлюха.

Николь вскочила на ноги:

– Как смеешь ты говорить такое, маленькая сучка!

– Я вижу, что попала в точку. Так вот, дорогая мачеха, давайте заключим с вами сделку. Я буду молчать о вашей измене, а вы будете молчать о моих похождениях.

Сабина почти победила ее, Николь почувствовала, что краснеет:

– Моя измена, как ты ее называешь, была не такой уж страшной. Это случилось до того, как мы переспали с твоим отцом, и теперь он знает об этом все. Так что этим ты меня не сможешь шантажировать, дорогая.

– Но в этой истории есть что-то, чего вы СТЫДИТЕСЬ, – ответила Сабина с отвратительной улыбкой, – я чувствую это. Если я поподробней расспрошу Карадока, он, наверняка, расскажет мне что-нибудь еще. Меня не проведешь, мадам, будьте уверены.

Николь глубоко вздохнула, решившись излить весь свой яд:

– Ты можешь бежать к своему отцу и рассказывать ему любые сплетни, какие только пожелаешь, но есть еще кое-что, чего ты не учла.

– И что же это? – спросила Сабина, покраснев, как рождественская роза.

– А то, что ты пыталась убить меня, и я знаю об этом. Так что ты не только похотливая маленькая сучка, ты еще и потенциальная убийца.

На лице девушки слегка дернулось веко:

– Вы думаете, что лорд Джоселин поверит хотя бы одному вашему слову?

– Если до этого дойдет, я смогу убедить его в этом, – ответила Николь, с этими словами она аккуратно положила вышивание и, пройдя мимо Сабины, направилась в конец галереи, не взглянув на нее больше ни разу.

* * *

Позже Николь пришла к выводу, что в результате этого разговора ее жизнь оказалась в еще большей опасности. Лицо Эммет, которой она поведала всю эту историю, сделалось совершенно серым. Николь решила обратиться за советом к Мирод или к Карадоку. Однако их отношения с ней были настолько открытыми и добрыми, что она не нашла в себе силы портить их; ей оставалось решать свои проблемы в одиночку. Весь апрель был для нее просто ужасным, она не знала ни минуты покоя.

Новости с фронта, которые она узнавала от Карадока и из редких писем Джоселина, немного поднимали ей настроение. Объединенный Комитет двух Королевств, – так теперь называлось главное командование парламентариев, – послал Ферфакса (человека с причудливыми треугольными бровями) снять осаду с Таунтона, так что к концу апреля сэр Томас со своим войском бодро продвигался на запад. Кромвель рыскал по Оксфордширу, отбирая у населения всех лошадей, каких ему только удавалось обнаружить. Несмотря на это, король и принц Руперт вместе с лордом Джоселином Аттвудом смогли проскочить мимо него из Оксфорда и встретиться в Стоу-на-Уодде с Георгом Горингом. Таким образом, в канун первого дня мая обе стороны покинули свои штаб-квартиры и начали продвигаться в противоположных направлениях.

– Мне скоро рожать, – говорила в тот же день Николь Эммет и, физически чувствуя размеры своего живота, вдруг как-то странно встревожилась.

– Когда вы ждете появления ребенка?

– Я думаю в середине июня, может быть, в конце.

– Все правильно, если считать с сентября, когда лорд Джоселин был здесь.

– Думаешь, это произошло тогда, когда мы с ним виделись в последний раз?

– Я уверена в этом. Теперь вам надо быть очень осторожной, миледи. Ребенок может родиться шестнадцатого июня, как раз в тот день, когда вам исполнится двадцать один год.

– Жалко, что я уже совсем забыла, как это – рожать, – задумчиво сказала Николь.

– Ничего, вспомните, когда придет время, – грубовато ответила Эммет. – В любом случае, я буду с вами. Вы же помните, это я спасла вас, когда вы рожали Миранду.

– Ты и Билл Косби, – улыбаясь, ответила Николь.

– Ну, не начинайте опять. Лучше идите отдыхать, если хотите завтра подняться рано, чтобы со мной собирать цветы.

– Может, мне не ходить? – спросила Николь, зевая во весь рот. – Знаешь, что, я пойду, если проснусь.

– Ну, и хорошо, тогда я не буду вас будить.

С этими словами Эммет, старинная подружка, поцеловала госпожу и пожелала ей спокойной ночи.

* * *

Бытовал такой обычай: на рассвете первого дня мая молодые парни и девушки шли в лес собирать цветы и ветки, чтобы украсить потом ими дом. Самое интересное было то, что возвращались они из леса подчас не такими невинными, какими были до того, как туда отправились. Николь проснулась в этот день очень рано и, вспомнив, что, когда они жили в Хазли Корт, Эммет очень любила такого рода развлечения, подошла к окну. Она увидела, что служанка как раз вышла из дома, и, открыв окно, крикнула:

– Подожди меня!

Эммет подняла голову:

– Хорошо, но поторапливайтесь, госпожа. Я хочу умыться росой, а через полчаса она вся высохнет! – прокричала она в ответ.

– Я буду готова через несколько минут.

Николь забыла в тот миг обо всем: о своей беременности, о том, что она живет одна без мужа, без друзей, даже о том, что над ней нависла серьезная угроза. Накинув широченный плащ, – единственное, что было удобно в ее положении, – она, подобно легкой бабочке, выпорхнула из дома в тишину и прелесть первого майского утра.

Все вокруг казалось сказочным: бледно-розовое небо, звенящее птичьими трелями, мокрая от росы трава, будто сама стелющаяся им под ноги.

– Пошли босиком, – радостно смеясь, предложила Эммет. – А теперь, моя милая, я сплету тебе чудесную гирлянду из цветов, – с этими словами она сняла туфли и начала собирать маленькие белые цветы, еще не успевшие раскрыться под лучами солнца.

– Куда мы отправимся? – спросила Николь, в точности повторяя то, что сделала Эммет.

– Лучше всего в тот лес, что спускается прямо к реке. Там, должно быть, ужасно много цветов.

– Мы пройдем через сад?

– Конечно, там как раз очень удобная тропинка.

Они прошли по земляным террасам, спускающимся к самой воде, и направились в сторону заросшего сада. Огромные тисовые деревья, окружавшие его плотной стеной, отбрасывали темно-синие тени на зеленые лужайки, петлявшие по холмам, и эти тени слегка приглушали яркость и прелесть этого прекрасного безоблачного утра. Сама не понимая зачем, Николь незаметно ускорила шаг.

В сад можно было зайти с двух сторон: со стороны дома и построек, и с другой стороны – по тропинке, ведущей от реки. Оба входа ограждали высокие железные ворота, встроенные в тисовую ограду. Николь положила руку на задвижку, чтобы открыть ворота, и в эту минуту она вдруг услышала, что задвижка дальних ворот тоже щелкнула. Она повернулась к Эммет:

– Кто это может бродить здесь на рассвете?

– Наверное, кто-нибудь еще вышел собирать цветы в первый майский день, – беспечно ответила Эммет.

– Ты случайно не видела, кто?

– Нет.

Слегка пожав плечами, Николь открыла калитку и шагнула в сад. Она тут же сощурилась – такими яркими красками он был наполнен. Разноцветные клумбы, огороженные низкими бордюрами, как спицы колеса сбегались к центру, где стояли две красивые мраморные скамейки. Небольшой водопад – главное украшение сада – был расположен не в центре, а находился чуть сбоку и сбегал вниз по живописной ступенчатой скале. Струящаяся вода пенилась, крутилась и падала, рассыпая радужные брызги в большое озеро у подножия скалы. Рядом с водопадом было довольно холодно из-за множества водяных искр, подобно алмазной пыли разлетающимся во все стороны. Николь показалось, что отражающееся в них и в самой воде раннее солнце делает их похожими на отрезы дорогой тафты, расцвеченной всеми цветами радуги. Несколько секунд она стояла, вслушиваясь в шум водопада и почти физически ощущая прелесть окружающего ее сада. Потом взгляд ее упал на озеро у подножия водопада, и она вдруг сорвалась с места и со всех ног бросилась туда. Там лицом вниз, с разметавшимися вокруг головы золотыми волосами лежала… Миранда.

Вспоминая об этом позже, Николь объясняла свои действия чистой интуицией. Она схватила дочку Арабеллы за ступни и подняла вверх, держа ее так некоторое время, чтобы вода, попавшая в легкие, могла сама из них вылиться. Потом она положила девочку, сама легла сверху и, закинув ей голову и придерживая язык, начала делать искусственное дыхание.

– Боже мой, она умерла? – закричала подбежавшая Эммет.

Николь не могла ничего ответить, она начала делать ребенку массаж сердца: восемь раз ритмично нажала на грудь Миранды, потом снова припала к ее губам и снова ритмично задышала ей в рот. И тут вдруг Эммет, не говоря ни слова, сорвалась с места и бросилась через сад, к дальнему его выходу; она выскочила через калитку так стремительно, будто за ней гнались черти. Николь была слишком потрясена случившимся, чтобы удивляться, она продолжала приводить девочку в чувство, изо всех сил стараясь вернуть ее в этот мир. Наконец, она увидела, что грудь девочки слегка приподнялась и, выплюнув остатки воды, ребенок ожил и задышал.

– Моя дорогая, моя малышка, – запричитала Николь, качая ее, – как же это с тобой случилось? Что ты тут делала одна так рано?

Еще слишком слабая, чтобы говорить, Миранда только молча смотрела на нее… и тут Николь поняла все: девочка не сама упала в воду, ее бросили туда. Николь тут же вспомнила, что она слышала, как лязгнула калитка, – это убегал убийца, он спешил покинуть сад через задние ворота, чтобы вдоль реки вернуться домой и не вызвать подозрений, когда тело девочки будет найдено.

– Сабина! – уверенно произнесла Николь и поняла, что Эммет тоже обо всем догадалась и бросилась в погоню.

Движения Николь были неуклюжими, она с трудом поднялась на ноги, все еще держа на руках Миранду, и медленно побрела к дому, ступая прямо по разноцветным цветочным клумбам. Вдруг она услышала, что откуда-то со стороны реки донесся пронзительный крик Эммет. Молодая женщина буквально разрывалась на части, не зная, что ей делать: заниматься девочкой или бежать на помощь к верной служанке. Немного поколебавшись, она побежала к дому так быстро, как только могла. Она не знала, собирается ли Мирод отправиться в это утро за цветами, но когда она выбежала из сада, то, к своему облегчению, увидела, что золовка не только уже встала, но и вышла на террасу – ее, по-видимому, тоже привлек крик, донесшийся с реки.

– Мирод, – позвала ее Николь, – ради Бога, помоги мне. Кто-то пытался утопить Миранду, но я подоспела вовремя. Ее надо срочно уложить в постель, пусть кто-нибудь сделает это и присмотрит за ней. Возьми, – не дожидаясь ответа, она протянула дочку растерявшейся Мирод и помчалась по скользкому склону прямо к реке.

Калитка, ведущая на земляную площадку, была открыта, было похоже, что кто-то недавно туда вошел. Николь, проскочив площадку и причал, остановилась на берегу бешено мчавшегося Дарта. Паром был на середине реки. Было совершенно непонятно, как он туда попал, потому что никто из двоих, находившихся на нем, и не пытался им управлять. Он крутился вокруг своей оси, в то время как на нем, избивая друг друга яростнее, чем мужчины, бешено дрались Эммет и Сабина.

Николь стояла и беспомощно наблюдала эту сцену. Ребенок у нее в животе вдруг начал яростно пинаться, она понимала, что совершенно ничем не может помочь своей служанке, дела которой были совсем плохи: лицо у нее было жутко исцарапано, его заливала кровь. Сабина безжалостно била Эммет по ногам и между ног. И тут Николь поняла, какую ужасную вещь задумала Сабина: медленно, но неотвратимо, она толкала Эммет к краю парома, и, казалось, ничто уже не сможет помешать ей.

– Оставь ее в покое! – закричала Николь. – Я прекрасно вижу, что ты собираешься сделать! Но тебе не удастся выкрутиться, на этот раз у меня будет куча свидетелей.

Сабина, казалось, ее не слышала, а может, эта угроза подействовала на нее возбуждающе. Ударив Эммет изо всей силы кулаком по лицу, она почти лишила ее сознания. Николь подумала о том, хватит ли у нее сил для того, чтобы кинуться в воду и спасти служанку, когда Сабина сбросит ее с парома. Николь инстинктивно зажмурилась в тот момент, когда Сабина, выведя паром на середину реки, туда, где было самое глубокое место, грубо столкнула Эммет прямо в бешено бегущий поток.

– Господи! – закричала Николь и начала снимать с себя плащ.

Но тут она услышала раздавшийся совсем рядом выстрел и увидела, что Сабина удивленно смотрит на пулю, которая летит по воздуху прямо к ней. В следующее мгновение одна сторона ее лица и прекрасные рыжие волосы окрасились кровью, и Николь увидела, что ее падчерица упала на деревянные доски парома. Николь стало плохо, у нее закружилась голова. Опустившись на колени, она увидела, как Карадок пробежал мимо нее и бросился в воду.

«Он хочет спасти ее, – с яростью подумала Николь, – он хочет спасти эту мерзкую девчонку!»

Но она ошибалась. Слуга Джоселина вернулся на берег, неся на руках Эммет, которая еле шевелила посиневшими губами, выплевывая воду, но живая и здоровая.

– Слава Богу, – произнесла Николь.

Николь билась в истерике, поэтому не увидела, что Карадок внимательно посмотрел на Сабину, неподвижно лежавшую на плоту, как подстреленная птица, она также ничего не поняла, когда он, наклонившись, поцеловал ей руку и произнес: «Да благословит вас Бог, леди Аттвуд». Только через несколько минут она осознала, что его больше нет рядом с ней.

Подняв голову, она увидела сквозь слезы, что Карадок снова в воде и что он плывет к парому. Сердце у нее обливалось кровью, пока она молча смотрела, как он взобрался на паром, поднял свою любимую на руки и, крепко прижав ее к себе, – его лицо и грудь были закрыты разметавшимися рыжими волосами, – бесшумно соскользнул в реку, и воды ее сомкнулись над их головами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Уже наступил вечер, когда тела Сабины и Карадока принесли в дом. Они проплыли вниз по реке почти до самого Беаркав Кастл – небольшого укрепленного форта, построенного еще во времена царствования Генриха VIII. Местный рыбак обнаружил их там, они все еще держали друг друга в объятиях. Тела их уже всплыли, и рыбак с двумя своими помощниками поднял их в лодку. Так бывшие любовники были доставлены обратно в Кингсвер Холл, где теперь и лежали, спокойные и умиротворенные, в холодной часовне.

Через час из Дартмута прибыл констебль и попросил разрешения поговорить с леди Мирод. Она поведала ему очень убедительную историю о том, что ее племянница упала в Дарт, а верный слуга Джоселина пытался ее спасти. Страж порядка больше не стал задавать никаких вопросов.

– Значит, вы считаете, что все было именно так? – прямо спросила Николь золовку.

– Да, пока вертится мир, никто не узнает правду о том, что произошло на самом деле, – ответила она и посмотрела на Николь. – На самом деле все было совсем не так, правда, Арабелла?

Николь задумчиво смотрела на Мирод, ей бы очень не хотелось говорить ей всей правды, но она понимала, что вряд ли удастся скрыть ее.

– Не стоит щадить моих чувств, – продолжала золовка, – в течение последних нескольких месяцев в этом доме происходили вещи, которые от меня скрывали, но я о многом догадывалась. А теперь я хочу знать все. Я не ошибалась, считая Карадока и Сабину любовниками?

– Да, – тихо ответила Николь.

– Понятно, – сказала Мирод и отвернулась к реке.

Ночь уже спустилась, почти черные воды Дарта казались потоком темной крови; в них отражалось малиновое солнце, уже почти скрывшееся за деревьями, неровные очертания которых четко выделялись на фоне темнеющего неба. Вечер был довольно теплый, но в этот самый момент с поверхности воды подул ледяной бриз и обдал холодом обеих женщин, стоящих на огороженной террасе и провожающих один из самых ужасных дней своей жизни.

– Тогда это даже к лучшему, что они оба погибли, – продолжала Мирод.

Николь удивленно посмотрела на нее, но ничего не сказала.

– Состоя в родстве и занимаясь любовью, они совершали двойной грех – и перед Богом, и перед людьми.

– Что ты имеешь в виду?

– Карадок – наш брат, мой и Джоселина. Пожалуйста, не смотри на меня так удивленно. На самом деле все очень просто. После того, как умерла наша мать, наш отец, который был уже в преклонном возрасте, согрешил с дочкой рыбака, одной девушкой из Дартмута. Это было ужасно, ей было всего двадцать, а он был старше ее на сорок лет. Его титул не позволял жениться на ней, хотя, видит Бог, он очень хорошо к ней относился. В общем, в результате этой связи на свет появился Карадок. Отец постоянно давал деньги на воспитание ребенка, но потом мы узнали, что девушка и ее отец умерли, а вторая жена рыбака относилась к ребенку просто отвратительно, к тому же она присваивала наши деньги. Она издевалась над мальчиком и обращалась с ним хуже, чем с животным, держа его во дворе, в загоне для кур. Именно там Джоселин и нашел его и забрал его оттуда домой.

– Бедняга, он так ни о чем и не узнал?

– Правду о своем происхождении? Нет. Это было бы слишком жестоко. Мы выделяли его среди других слуг, но это все, что мы могли для него сделать. И ты же знаешь, как он любил Джоселина, он всегда говорил, что тот спас ему жизнь. Еще и поэтому мы ничего не могли ему сказать.

– Значит, Сабина была его племянницей?

– Да, хотя она сама не знала об этом, и это ее оправдывает, – Мирод повернулась к Николь, ее лицо вспыхнуло, но тут же снова стало бледным. – Она была настоящим дьяволом, эта девчонка, правда?

Николь кивнула:

– Было бы несправедливо тебе врать. Она пыталась убить нас обеих – и меня, и Миранду. А когда Эммет догадалась об этом, она постаралась заставить замолчать и ее.

– И Карадок покончил со всем этим?

– Мирод, – произнесла Николь, обнимая золовку за плечи, – он убил ее, а потом и себя. Они умерли вместе. Такова ужасная правда о том, что сегодня произошло.

На глазах пожилой женщины выступили слезы:

– Какой ужасный конец для двух таких красивых молодых людей.

– Да, ужасный конец. Но разве это не самое лучшее, что могло случиться? У девушки была дурная кровь, ты сама говорила мне об этом. А Карадок был несчастным полулордом. Что бы дальше ждало их в этой жизни?

– Ничего. И так как одни дурные поступки порождают другие, я думаю, что их смерть была единственным выходом из всего этого.

– Я тоже так думаю. А теперь мы должны, для своего же блага, постараться смириться с тем, что сегодня произошло.

Лицо Мирод приобрело уверенное выражение:

– Они оба будут похоронены в часовне, в семейном склепе. Наконец-то, бедный Карадок обретет достойное себе место.

– И ты не испытываешь к нему ненависти за то, что он убил ее?

– Нет, – ответила Мирод, громко всхлипнув, – он был моим братом, а ему приходилось вести жизнь простого слуги. Как я могу теперь судить его?

Николь вгляделась в уже полностью обступившую их темноту, и тихо сказала:

– Джоселин не должен узнать об этом. Он будет знать только то, что будут знать все. Правда убьет его.

– А Эммет будет молчать? – обеспокоенно спросила Мирод.

– Она не скажет ни слова.

– Кроме тебя больше нет свидетелей этой драмы.

– Да, я видела, как Сабина упала в воду, а Карадок утонул, стараясь спасти ее.

– Аминь, – произнесла Мирод, и Николь почувствовала, как золовка еще крепче обняла ее.

* * *

Через пять дней, несмотря на то, что она была на восьмом месяце беременности и была похожа на огромный бочонок (во всяком случае, ей так казалось), Николь решила уехать из Кингсвер Холл и отправиться на поиски Джоселина. К этому времени двойные похороны были закончены. Два гроба, на каждый из которых Мирод положила по красной розе, были опущены в семейный склеп, и священник прочитал молитву за упокой душ Сабины Аттвуд и Карадока Веннера. Потом все собрались в гостиной на небольшие поминки. В доме повисла гробовая тишина. Казалось, что даже сами его стены пропитались скорбью. Для Николь же эта тишина вовсе не была полной, ей постоянно слышался доносившийся изо всех углов шепот, ей повсюду мерещилось облако дымчато-красных волос и звук легких шагов по ночам. В огромном доме все напоминало о случившемся, и она поняла; если она не хочет сойти с ума и хочет родить нормального ребенка, ей необходимо покинуть это место.

Мирод решила, что Николь окончательно сошла с ума:

– Как ты собираешься путешествовать в таком состоянии? И куда, скажи на милость, ты собираешься ехать?

– Я хочу найти Джоселина. Я хочу быть с ним, когда ребенок появится на свет.

– А ты знаешь, где он находится?

– Сегодня утром я получила от него письмо. Астролог короля предсказал его величеству, что сейчас он может одержать быструю и блистательную победу. Поэтому он уехал из Оксфорда и находится в Стоу-на-Уолде.

Мирод удивленно посмотрела на нее:

– А Джоселин не рискует, когда пишет тебе о подобных вещах?

– Нет, – покачала головой Николь, – когда королевская армия куда-то движется, об этом знают все. Конечно, есть какие-то планы, которые от всех держатся в тайне, но Джоселин и не пишет мне о них.

– Но он пишет конкретно, когда он там будет?

– Конкретно – нет, но ты не волнуйся, я обязательно с ним встречусь.

– Тогда тебе следует взять экипаж с кучером. Николь поцеловала ее:

– Нет, дорогая. Позволь нам с Эммет путешествовать в простых платьях и в простой повозке, чтобы быть похожими на простых крестьянок, занимающихся своими делами. Тогда на нас меньше будут обращать внимание.

– Но не собираешься же ты пуститься в путь в этом ужасном крытом фургоне?

– Боюсь, что именно в нем. Но ты не беспокойся, я не собираюсь трястись на запятках, чтобы у меня начались преждевременные роды. На месте для кучера вполне хватит места для троих.

Мирод нахмурилась:

– Троих? Я надеюсь, ты не собираешься подвергать этому ужасному путешествию еще и Миранду?

– Я больше никогда не расстанусь с ней. Я понимаю, что ты бы здесь прекрасно за ней присмотрела, что ей было бы хорошо и спокойно в Кингсвер Холле, но я все равно возьму Миранду с собой. Понимаешь, когда она чуть не утонула в тот день, я впервые почувствовала, что это действительно мой ребенок, – слова соскочили у нее с языка, прежде, чем она успела подумать.

Выражение лица Мирод из недоверчивого сделалось совершенно потрясенным:

– Но ведь ОНА ТВОЯ дочь? Или нет?

– Да, конечно, – поспешила успокоить ее Николь, – просто ребенок Джоселина для меня так важен, что иногда мне кажется, что он – первенец.

Лицо Мирод смягчилось:

– Дорогая Арабелла, какая же ты замечательная жена.

– А ты – просто замечательная золовка. Но, пожалуйста, не плачь. Я вернусь, обещаю тебе.

– Правда? Ты, правда, вернешься?

– Да. В конце концов, мой ребенок имеет права на этот дом.

Все-таки Мирод всплакнула, и Николь почувствовала себя виноватой от того, что оставляет ее одну в этом мрачном доме, полном грусти и привидений.

– Тебе не будет здесь неуютно?

Золовка покачала головой:

– Сабина не причиняла мне зла, пока была жива, и я не думаю, что теперь она будет вставать из могилы, чтобы беспокоить меня.

– Но ты бы не хотела уехать отсюда на некоторое время?

– Нет, – уверенно ответила Мирод, – мне нужно следить за тем, чтобы дом содержался в чистоте и порядке, ведь вы с Джоселином вернетесь сюда.

– Мне будет не хватать тебя.

– А мне – тебя.

Все было сказано, и они обе понимали это. Поэтому на следующее утро они расстались с бодрыми лицами и без рыданий. Повозка, управляемая Эммет, съехала с парома на противоположном берегу реки и скрылась за поворотом дороги. Две женщины и ребенок направлялись туда, где вовсю бушевала гражданская война.

* * *

Было решено ехать прямо, хотя в этом случае им обязательно придется пробираться по территории врага. Эммет не стала заезжать в Таунтон, который, по слухам, был недавно занят роялистами (правда, сэр Томас Ферфакс уже успел освободить его). Вместо этого она, тщательно выбирая дорогу, медленно вела повозку от Экзетера до Бата. Тут и там встречались солдаты обеих армий, но никто не задавал вопросов двум женщинам – женам фермеров, одна из которых вот-вот должна была родить, которые спокойно ехали по своим делам. И все-таки их путешествие оказалось слишком долгим и тяжелым, так что, когда они, наконец, прибыли в деревню Стоу-на-Уолде, то узнали, что король и его генералы уже покинули ее.

Николь, уставшая от того, что все время приходилось спать прямо в фургоне, сняла комнаты в гостинице под названием «Орел и младенец». Ей пришлось сначала показать деньги, потому что хозяин не верил ей на слово. Но зато там она узнала, куда отправился король со своим войском. Оказалось, что его армия достигла почти шести тысяч человек: среди них было триста всадников и пять тысяч триста пехотницев. Еще она узнала, что на военном совете Георг Горинг и принц Руперт полностью разошлись во мнениях о дальнейших действиях.

– Король и принц хотели ехать на север. Они остановились здесь, и, вы знаете, военный совет проходил именно в этих стенах, – с гордостью говорила жена владельца гостиницы, выкладывая перед ними на тарелку огромный кусок мяса.

Николь, забыв о хороших манерах, тут же набросилась на еду.

– А что Георг Горинг? – спросила она с набитым ртом.

– Он сначала пытался сдержанно им возражать, но в один прекрасный момент не выдержал и прямо-таки взорвался. И это все происходило здесь у нас в гостиной. Он считал, что они должны вернуться на запад. Один из его солдат рассказал мне, что милорду там было очень весело, он был сам себе хозяин и грабил и разбойничал, как хотел.

– Он вел себя как разбойник, – прокомментировала Николь, обгладывая куриную ножку.

– Они все-таки разделились – милорд решил возвратиться на восток, а королевская армия отправилась совсем в другое место.

– А вы не знаете, куда?

– Конечно, знаю. Они отправились в Маркет-Харборо.

– Боже мой, – чуть ли не прорычала Николь, – это далеко?

– Далеко, – ответила Эммет, – отсюда – мили, мили и мили. Почему бы нам не остаться здесь и не подождать, когда они вернутся?

– Но почему ты решила, что они вернутся сюда?

Эммет слегка занервничала:

– Уж не хотите ли вы сказать…

– Нет, не хочу. Я просто хочу сказать, что они совсем не обязательно будут возвращаться тем же путем.

Эммет вздохнула:

– Вы правы. Просто я так натряслась в этом фургоне, что мне кажется, уже никогда не смогу прийти в себя.

Николь посмотрела на нее в изумлении:

– Ты хочешь сказать, что нам нужно было остаться в Кингсвер Холл?

Миранда, сидящая вместе с ними за столом и говорившая абсолютно правильно, как ее учила Николь, ответила:

– Нет, тот дом – плохое место.

– Теперь уже больше не плохое, – заверила ее Николь, – все плохие люди ушли оттуда, – она улыбнулась Эммет. – Но малышка права. Мы правильно сделали, что уехали.

– Я тоже так думаю, – ответила Эммет и опять вздохнула.

* * *

На следующий день они снова были в дороге, вкушая все «прелести» путешествия, двигаясь на этот раз так быстро, как только это было возможно. Наконец, утром последнего дня мая две женщины и ребенок оказались в Маркет-Хорборо, где узнали, что королевское войско уже ушло оттуда и теперь продвигается в направлении к Лестеру.

– Но неподалеку отсюда стали лагерем женщины, – сообщили Николь, когда она пришла в гостиницу снять комнату.

Ей опять пришлось показывать деньги и даже платить задаток, но она и сама понимала, что после такого изнурительного путешествия, была грязной и оборванной, совсем как бродячая цыганка.

– Женщины из армии?

– Ну да, проститутки и любовницы, жены и обслуживающий персонал. Принц Руперт отправился в Лестер, чтобы от имени короля потребовать покорности от его жителей, а кто пока не нужен, остался здесь.

– Но мы не отправимся за ними прямо сейчас, – твердо заявила Эммет. – Мы останемся здесь, поедим, выспимся, вымоемся, а вечером пойдем в женский лагерь и посмотрим, нет ли там кого-нибудь из знакомых.

– Но многие из дам остановились здесь, в городе, – сообщил им хозяин гостиницы, – в лагере в основном только шлюхи.

Несмотря на то, что он так странно выразился, Николь поняла, что он имел в виду: полковыми дамами назывались жены офицеров и любовницы полководцев, а любовницы простых солдат звались просто полковыми шлюхами.

– Мы разыщем их вечером, – твердо повторила Эммет.

– Но ведь кто-нибудь из них может что-то знать о Джоселине и рассказать мне, – запротестовала Николь.

– Это можно сделать и позже.

И хотя Николь ужасно устала, она так и смогла как следует отдохнуть. После обеда ее разбудили звуки рвущихся снарядов – Лестер был всего в нескольких милях от Маркет-Харборо, – и эта канонада продолжалась до самого вечера. Час или два она промучилась, напрасно пытаясь уснуть. Наконец, уже в сумерках, она встала и попросила, чтобы ей принесли корыто с горячей водой. Эммет и еще одна худосочная служанка с трудом исполнили ее просьбу. Чувствуя себя так, как будто она не мылась несколько месяцев, Николь с наслаждением погрузилась в корыто и начала плескаться в нем с несказанным удовольствием. Когда она снова легла в кровать и посмотрела на свой живот, то увидела, что ребенок медленно переворачивается с боку на бок. Николь задумалась над тем, когда же он соизволит явиться на свет.

Обедать она не стала, но распорядилась насчет легкого ужина, после которого, убедившись, что Миранда спокойно спит, они с Эммет пошли в город, в надежде на то, что в двух других гостиницах, которые назывались «Медведь» и «Ангел» (та, в которой остановились они, называлась «Три Лебедя»), они смогут найти кого-нибудь из знакомых. Женщины медленно брели по улице. Когда они проходили мимо старой школы, Николь вдруг услышала:

– Арабелла? Но этого не может быть!

Николь обернулась, удивленно улыбаясь, и увидела в темноте, недалеко от одного из горящих факелов, Джекобину Джермин, ту самую девушку, которую она так бессовестно предала, уступив принцу Руперту. Однако Джекобина или уже забыла об этом, или просто не была уверена в том, что это было, но она бросилась в объятия Николь, как самая закадычная и давняя подруга.

– Дорогая, я еле-еле смогла узнать тебя, ты действительно беременна. Конечно, лорд Джоселин сообщил мне об этом, говоря, что ты поправилась, но я никогда не думала, что такая миниатюрная крошка, как ты, может стать такой огромной.

Николь застенчиво улыбнулась:

– Примерно через две недели я снова стану миниатюрной. Но это-то как раз не столь важно. Ты видела Джоселина, он здесь?

– Да, он был здесь до вчерашнего дня, пока не уехал с королем и принцем Рупертом в Лестер. Сегодня утром Руперт должен был подойти к городским воротам и потребовать, чтобы их открыли для короля. В том случае, если они откажутся, он должен был после нескольких предупредительных залпов атаковать город. Судя по тому, что мы сегодня полдня слышали, ему пришлось это сделать.

– Как ты думаешь, город уже взят?

– Я не знаю, но завтра утром собираюсь поехать туда и узнать.

– Я поеду с тобой.

Джекобина с удивлением оглядела фигуру Арабеллы:

– Ты думаешь, это будет разумно с твоей стороны?

Николь рассмеялась:

– А думаешь, с моей стороны было разумно отправиться в это сумасшедшее путешествие, однако я сделала это, теперь не остановлюсь ни за что, если даже начну рожать прямо сейчас.

– Ты совершенно не изменилась, – улыбаясь, ответила Джекобина.

Держась за руки, они дошли до гостиницы «Ангел», где просидели, болтая, несколько часов. Эммет вежливо извинилась и, не желая им мешать, вернулась обратно в «Три Лебедя». Джекобина рассказала Николь довольно грустную историю, и та опять почувствовала себя виноватой. Оказывается, принц Руперт, наконец-то, заметил Джекобину, – это случилось на Рождество, и переспал с ней, довольно грубо, по ее словам, лишив ее девственности.

– Он, конечно, извинился, Арабелла, сказав, что не ожидал, что я – девственница, а если бы знал, то держал бы себя в руках.

– Значит, он был с тобой не так уж и груб.

– Уверяю тебя, он сказал это только из вежливости. На самом деле ему было абсолютно все равно, да и сейчас он не обращает на меня внимания. Во время полового акта он все время закрывает глаза, и я почти уверена, что он думает в этот момент о другой женщине. Принц Руперт влюблен в какую-то даму, а может, и не в даму, но я никак не могу выяснить, кто она. Одно время я по глупости думала, что это ты, но когда ты уехала в Девон, то поняла, что ошибаюсь.

– И что же ты собираешься делать? Уверена, что эта «игра» тебя совсем не устраивает, – осторожно сказала Николь.

– Я намереваюсь расстаться с ним, потому что продолжать это – очень больно, лучше уж покончить со всем разом. Хотя мне это будет нелегко. Когда я его вижу, то совершенно теряюсь, и все чувства возрождаются во мне с новой силой. Самое лучшее, что я могу сделать, это поехать за границу. В общем, я не знаю, куда мне податься.

– Бедная Джекобина, – произнесла Николь.

Девушка-фея вздохнула:

– Да, любовь это самая ужасная вещь, я теперь поняла это.

– Ну, не всегда. Стоит тебе только встретить достойного человека, и Руперт перестанет для тебя так много значить.

– Да нет, я не верю в это.

– Слушай, давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила Николь и осторожно перевела разговор на другую тему, так осторожно, как умела это делать только Николь Холл.

Между ними все же существовала какая-то напряженность. Подруга грустила, хотя Николь обратила внимание, что она стала намного симпатичней после своего приключения с принцем. Сама же Николь чувствовала вину перед Джекобиной, и вина эта усугублялась сознанием того, что завтра она, кроме того, что встретится с Джоселином, увидится еще и с принцем Рупертом. Эта мысль, подобно темному облачку, возникла где-то в глубине ее сознания, и сколько она ни старалась, никак не могла отогнать ее прочь. Николь очень хорошо выспалась ночью, но проснулась она все же с чувством вины по отношению к подруге.

* * *

Лестер был почти полностью разгромлен после того, как рассердившийся принц атаковал его. В стенах, окружающих город, зияли огромные дыры, через которые, по всей видимости, и проникали роялисты. Правда, там еще были одна или две лестницы, по которым они тоже могли попасть за городские стены. И хотя сражение было жестоким, на улицах уже не было трупов, лишь булыжная мостовая была мокрой и скользкой от крови. Это было единственное молчаливое напоминание о трагедии, которая здесь разыгралась. Хотя было много ужасного: богатые дома были разграблены, а дома бедняков снесены чуть ли не до основания; даже церкви и больницы не пощадили грабители; окна магазинов были выбиты, а товары честных торговцев разбросаны по улицам города.

– Какой откровенный грабеж! – с отвращением воскликнула Николь.

– Да, всегда одно и то же, король это одобряет, а принцу Руперту все равно. «Круглоголовые» поступают точно так же.

– Им бы всем следовало получше следить за своими солдатами.

– Если солдаты хоть раз почувствуют себя привольно, потом с ними уже никакими силами не справиться.

– Это просто отвратительно, – произнесла возмущенная Николь и тут же заметила повозку, полную награбленного добра, которая проехала мимо них и скрылась за поворотом дороги, ведущей к городским воротам.

Женщины приехали в Лестер в фургоне, потому что Николь в ее состоянии не могла передвигаться иначе. По мере того как они продвигались все дальше к центру города, им обеим стало казаться, что жители тоже принимают их за грабителей, поэтому после короткого совещания было решено спрятать фургон в надежном месте и продолжить путь пешком. Никто не пытался с ними заговорить, никто им не улыбался. Николь удивило еще и то, что на улице было совсем мало народу. Вдруг мимо проехала большая группа кавалеристов, все они были в сверкающих сапогах и с разноцветными перьями на шляпах, и все они двигались в том же направлении, что и две подруги.

– Что это значит? – спросила Николь Джекобину.

– По всей видимости, король и его приближенные собираются на утреннюю молитву, чтобы возблагодарить Бога за победу.

– А Джоселин тоже там будет?

– Конечно. И принц Руперт.

– Чего же мы медлим? – воскликнула Николь и, схватив подругу под руку, поволокла ее к старинной церкви, которая виднелась вдалеке, как раз там, куда проскакали солдаты.

– Они все направляются к церкви Святой Марии де Кастро, там короновали короля Генриха VI.

– О, тогда она старинная даже по вашим меркам, – не подумав, сказала Николь.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно спросила Джекобина, как раз в тот момент, когда они проходили под аркой главного входа.

Несмотря на лицемерие тех, кто только что грабил и убивал, а теперь стоял коленопреклоненно перед Господом, что было для Николь чрезвычайно неприятно, сама церковь, ее теплая и мягкая атмосфера вселили покой в ее душу, и она спокойно села на скамью в заднем ряду.

Прямо перед ней в первом ряду, окруженный генералами, сидел король. Увидев его опущенную голову, Николь поняла, что он устал и чему-то очень расстроен. Сразу за ним, одетый в синий плащ с красной окантовкой, помещался принц Руперт; у него был такой вид, словно он немного скучал. Рядом с принцем сидел Джоселин. Его черные волосы каскадом спадали на плечи и на белый кружевной воротник. У Николь сжалось сердце, когда она увидела, что два человека, которые так страстно любят ее, сидят так близко, что их плечи даже слегка соприкасаются, когда они подвигались, давая место вновь прибывшим.

– Ты ужасно бледна, – прошептала Джекобина, бросив на подругу быстрый взгляд.

– Это из-за ребенка, – быстро произнесла Николь, положив руку на живот.

Она так тихо повторяла слова молитвы, которую читал священник, что ее никто не мог услышать, но Джоселин, по всей видимости, что-то почувствовал, он вдруг повернул голову, а еще через секунду то же самое сделал и принц Руперт.

– Они нас увидели, – радостно прошептала Джекобина.

Нет, они не увидели их, просто глаза обоих мужчин скользили по прихожанам, будто они кого-то искали, хотя делали это незаметно друг от друга.

«Они чувствуют, что я здесь», – подумала Николь, но тут же поняла всю нелепость этой мысли.

Она, похоже, оказалась права, потому что Джоселин и принц Руперт медленно обвели взглядом всех присутствующих и, наконец, оба в изумлении уставились на нее.

«Как слепа любовь», – подумала Николь, когда Джекобина взволнованно прошептала:

– Принц заметил меня. Смотри, как он смотрит на меня.

Но Николь прекрасно понимала, из-за кого мрачное дотоле лицо принца озарилось вдруг радостной улыбкой. И тут же лорд Джоселин, растерянный и радостный, как будто он все еще не верил своим глазам, поднялся со своего места и, вытянув вперед обе руки, порывисто ринулся навстречу Арабелле Аттвуд.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Было первое июня 1645 года, Николь и Джоселин вышли из сумрака церкви Святой Марии де Кастро и оказались под летним голубым небом, омытые лучами яркого солнца. Джоселин, запрокинув голову, от души смеялся над своей женой, которая так растолстела, что стала почти квадратной. Он же ничуть не изменился со дня их последней встречи: все такие же черные волосы ниспадали на плечи из-под шляпы с перьями, все та же белозубая счастливая улыбка играла на благородном лице. Принц Руперт стоял в нескольких шагах от них, держался он просто великолепно, его манеры были, как всегда, безупречны. В первое мгновение, правда, когда его взгляд скользнул по фигуре Николь, а потом вопросительно задержался на ее лице, она поняла; принц с надеждой думает, что это – его ребенок, но он быстро все подсчитал и пришел к выводу, что это невозможно.

– Но как, каким образом ты оказалась здесь, когда я думал, что ты не покидала Кингсвер Холл? – спросил ее Джоселин.

Наступала тяжелая минута, медленно и осторожно, жалея мужа, Николь рассказала ему о трагедии, и Джоселин не смог сдержать рыданий. Король, о чем-то говоривший со своими военачальниками, краем глаза увидел происходящее и поступил, по мнению Николь, так благородно, как это мог сделать лишь настоящий монарх. Подойдя к ним, он порывисто обнял Джоселина за плечи и сказал:

– Дорогой мой, я не знаю, что именно так опечалило Вас, но умоляю, будьте мужественны. То, что сейчас происходит вокруг нас, само по себе является большим горем, прошу вас, пойдемте в мою резиденцию, там я смогу разделить с вами вашу печаль.

– Мадам, разрешите мне проводить вас, – произнес Руперт, наклоняясь к Николь и предлагая ей руку.

Бросив быстрый взгляд на Джекобину, она ответила:

– Это так любезно с вашей стороны, сэр, но, пожалуйста, присоединитесь к его величеству. Мы с подругой должны обсудить, что нам делать дальше. Мы вовсе не собирались оставаться в Лестере.

– Тогда я буду от души надеяться, – сказал Руперт, ни на секунду не отрывая взгляда от лица Николь, – что ваши планы изменятся, – он вежливо поклонился и отправился вслед за королем.

– Я, должно быть, сошла с ума, – прошептала Джекобина, еле переводя дыхание, – что так страдаю из-за него. Он даже не взглянул на меня.

Николь вдруг захотелось сделаться прямой и грубоватой, опять стать женщиной из двадцатого столетия.

– Ты когда-нибудь слышала поговорку: «Лучшая рыба та, которую еще не поймал»? – спросила она.

– Нет.

– Так знай, это означает, что не стоит расстраиваться из-за одной конкретной рыбешки, ведь вокруг полно других. То же самое можно сказать и про мужчин. Я думаю, ты права – Руперт не обращает на тебя никакого внимания.

– И это при том, что он лишил меня девственности, – сердито сказала Джекобина.

– Кто-то должен был это сделать, – невозмутимо ответила Николь и постаралась сменить тему разговора. – Так, что же нам теперь делать? Я ужасно не хочу бросать Миранду и Эммет в Маркет-Хорборо, но я так же не хочу ни на миг расставаться с Джоселином.

– Хочешь, я вернусь и заберу их оттуда? – предложила Джекобина.

Николь заколебалась:

– Может быть, лучше просто сказать им, что они оставались там и ждали меня? Я ведь не знаю планов короля, мало ли куда он поведет свое войско завтра. Как ты считаешь?

– Они и так уже напутешествовались, особенно девочка, – рассудительно ответила Джекобина, – пусть они остаются там, где им удобно и спокойно.

– Тогда скажи им, что я или вернусь, или пришлю им весточку. Тебе нетрудно будет это сделать для меня?

– Конечно, нет.

Николь благодарно поцеловала подругу в щеку:

– А ты сама вернешься потом сюда.

Джекобина покачала головой:

– Нет, лучше я присоединюсь к другим дамам. Чем меньше я буду видеть «крупную рыбу», тем легче мне будет присматриваться к другим рыбам.

– Ну что ж, тогда до скорой встречи.

– До скорой, – ответила Джекобина, а Николь повернулась и пошла за королевской процессией так быстро, как ей позволило ее положение.

* * *

Дальнейшие события развивались совсем не так, как предполагали подруги. Пробыв в Лестере два дня и от души насладившись властью в покоренном им городе, король решил, что армии следует немного отдохнуть, и он отправился вместе со своими подданными в Уорвикшир, решив поохотиться в Фозлей Парк недалеко от Давентри. Были и другие хорошие новости. Ферфакс, направлявшийся в Таунтон, чтобы снять с города осаду, получил вместо этого приказ атаковать Оксфорд и, согласно сведениям, полученным от королевских шпионов, повернул в другую сторону. Угроза завоевания города неприятелем была снята.

«Мои дела еще никогда не были так хороши», – писал Карл I королеве.

Это же он сказал своим генералам, отправляясь с ними на охоту.

– Но как же ты? – спросил Джоселин у Николь. – Я не могу просить тебя присоединиться к нам, учитывая твое состояние.

– Почему бы и нет? Ведь мне останется только одно – вернуться в Маркет-Хорборо и составить компанию другим женщинам. А я, дорогой мой, хочу, чтобы ты был рядом, когда наш ребенок появится на свет. Такова традиция нашего века, не знаю, как принято в вашем веке. Значит, мне необходимо вплоть до родов находиться рядом с тобой.

Джоселин нервно расстегнул кружевной воротничок:

– Мой Бог! Я просто свалюсь в обморок!

– Ну, не будь таким рохлей!

– А что это значит?

Так, смеясь и поддразнивая друг друга, они отправились на королевскую охоту. Но все-таки в поведении Джоселина проскальзывала легкая грусть, которую не могли развеять никакие развлечения. Он ничего не говорил жене, но Николь догадывалась, что он скорбит о смерти Сабины и Карадока, и душа его полна печали, которой он не может поделиться даже сней. Все же она решила осторожно заговорить с ним:

– Мне кажется, я понимаю то, что ты чувствуешь. Один раз, когда Миранда была в опасности, и я думала, что она умерла, я очень остро почувствовала горечь утраты. А что касается Карадока, он был тебе не просто другом, ведь так?

Джоселин бросил на нее быстрый взгляд:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я знаю, он был твоим братом. Мирод сказала мне.

– Что? Зачем она это сделала?

– Она, как и ты, очень переживала его гибель, и, наверное, ей было необходимо поделиться с кем-то своим горем.

Джоселин вздохнул:

– А из-за Сабины она так же переживала?

Это был опасный вопрос, но Николь честно ответила на него:

– Она была просто в ужасе от того, что такая молодая и красивая жизнь закончилась столь трагически.

Джоселин отвернулся и задумчиво посмотрел в окно:

– Молю Бога, чтобы душа моей дочери покоилась с миром.

Фраза была такой странной, что Николь решила больше ничего ему не говорить. Каким-то неуловимым образом муж дал понять ей, что в глубине души он догадывался о той черной силе, которая жила в Сабине, и лучшим доказательством этого была вся жизнь его дочери и сама ее смерть. Однако она не стала продолжать разговор.

Когда десятого июня они добрались до Фозлей Парк – огромного поместья, все еще принадлежавшего королю, Николь написала Джекобине, сообщила ей, где она находится, и попросила ее передать это Эммет. Потом она позаботилась о том, чтобы ей нашли акушерку и поселили в одном из домиков в Фозлей. Сделав все это и немного успокоившись, она отправилась на прогулку, наслаждаясь погодой, в то время как король и его окружение охотились в лесу. Однако ей так и не удалось родить своего первенца в спокойных домашних условиях.

Одиннадцатого июня, во время обеда, прискакал один из королевских слуг и сообщил, что армия сэра Томаса Ферфакса стоит всего в двух милях. Король тут же послал разведчиков, чтобы те узнали, правда ли это, но все подтвердилось еще до их возвращения. Армия роялистов, расположенная рядом с Бурроу Хилл, заметила странных всадников, которые тут же пустились в бегство, как только они увидели, что их обнаружили. Самое худшее было то, что королевская конница в этот момент прохлаждалась, а кони мирно паслись неподалеку.

– Конечно, они сообщат своим, что мы совершенно не готовы к сражению, – мрачно заметил Джоселин, вернувшись через час после совещания в Фозлей Парк.

– Что же теперь будет?

– Король решил, что нам срочно надо сниматься с лагеря. Мы как можно быстрее отправляемся обратно в Маркет Хорборо.

– О, Господи! – воскликнула Николь.

– Ты хочешь взять акушерку с собой?

– Нет, ты прав, мы должны уехать, и как можно быстрее. Когда я доберусь до Эммет, она сделает все необходимое.

– Мы отправимся, как только все солдаты будут готовы.

Все знали, что враг находится очень близко, и это делало атмосферу напряженной. Не успев как следует подготовиться, уже через час войско тронулось в путь. Николь чувствовала себя ужасно, она никак не могла найти нормального положения, в котором ей было бы удобно сидеть. Принц Руперт (Джоселин был занят с королем) помог ей забраться в королевскую карету, которая была приготовлена специально для нее.

– Я пошлю в Маркет-Хорборо гонца, он предупредит вашу служанку, – пробормотал принц. – Девушка встретит нас по дороге.

– Это очень благородно с вашей стороны.

– Будь это даже мой ребенок, это все, что я мог бы для вас сделать.

– Но это не ваш ребенок, – ответила она, посмотрев ему прямо в глаза.

Его выразительные глаза вспыхнули:

– Я это знаю. Просто я решил, что в одну из тех ночей с вами могло произойти то же самое, Арабелла.

– Что вы подразумеваете под теми ночами?

Он отвернулся.

– Ничего. Просто помните, что я всегда остаюсь вашим преданным слугой, – с этими словами принц перешел в начало колонны, но даже издалека его можно было узнать по ярко-красной шляпе.

Они ехали весь день и всю ночь, экипаж так трясло, что Николь боялась, что может родить каждую минуту. К вечеру тринадцатого июня она почувствовала тупую боль внизу живота. Они приехали в деревню Нэзби, которая находилась в двух милях от Маркет Хорборо, откуда уже прибыли остатки королевской армии и все женщины. Каково же было потрясение Николь, когда она обнаружила, что ни Джекобины, ни Эммет, не говоря уже о ребенке, среди них не было.

– А где Джекобина Джермин? – спросила она жену одного из офицеров, когда они устраивались на ночлег.

– Я думаю, она отправилась за акушеркой, чтобы взять ее с собой, но вряд ли кто-нибудь согласится, кто захочет рисковать?

– А что, разве завтра будет сражение?

– Да. Принц сначала хотел дождаться Георга Горинга с его армией, но потом согласился со всеми, что лучше самим принять бой, чем убегать от врагов.

– О, Боже! Я надеюсь, что они успеют пробраться к нам.

Женщина ласково посмотрела на нее:

– Не беспокойтесь, кто-нибудь поможет вам родить.

– Но мне бы очень хотелось, чтобы это была Эммет, – жалобно сказала Николь и повторила то же самое Джоселину, когда он с наступлением темноты пришел к ней. Вид у него был угрюмый.

– Я не могу так рисковать твоей жизнью и жизнью ребенка. Лучше я отправлю тебя в Маркет-Хорборо. Там тебе будет обеспечен уход, – сказал он.

– Но я же могу разминуться с Эммет.

– Это необходимый риск, на который мы должны пойти.

В эту ночь она уговорила его остаться с ней, все ее тело ныло, она никак не могла найти удобного положения и желала только одного – чтобы земля разверзлась и поглотила ее, ей было почти так же тоскливо, как перед сражением при Марстон-Муре. Руперт просидел до рассвета со всеми королевскими военачальниками, среди которых был и король. Как и они, Николь встретила рассвет, так и не сомкнув глаз, нещадно болела спина, а тело было так велико и неуклюже, что она никак не могла улечься на узкой походной кровати. Она завидовала Джоселину, который беспробудно спал, одетый, на соседней кровати. Проснувшись, он посмотрел на нее:

– Я должен отправить тебя отсюда, дорогая.

Николь поджала губы:

– Я не перенесу никакой поездки. Эта чертова повозка уже снится мне в ночных кошмарах. Разреши мне остаться здесь и дождаться Эммет.

– А если ее не будет?

– Тогда кто-нибудь из женщин сделает все необходимое.

Он нежно обнял ее:

– У тебя начинаются роды, дорогая?

– Думаю, что пока нет. Правда, у меня чертовски болит спина, но больше нет никаких признаков.

– Давай я отведу тебя в одну из повозок с багажом, там будет безопаснее, и попрошу кого-нибудь посидеть с тобой.

В слабом свете утра Николь прошла вдоль королевской армии, которая была уже почти готова к выступлению, к багажным повозкам, которые находились в миле от самого войска, в них везли оружие и обмундирование. Интендант, увидев Джоселина, снял шляпу и вежливо поклонился, потом посмотрел на Николь.

– Миледи пора рожать? – спросил он озабоченно, явно не желая, чтобы у него еще прибавилось забот.

– Не сейчас, – напряженно ответил Джоселин. – Но я бы хотел устроить ее поудобней в одной из повозок и оставить поблизости одну из женщин.

– Хорошо, милорд, – ответил солдат, жадно наблюдая, как Джоселин достает монету.

Когда монета оказалась у него в руках, он в тот же миг сделался намного приветливей.

– Если миледи соизволит минутку подождать, я постелю ей чистую постель.

Он скрылся в фургоне, и в этот самый момент Николь вдруг вспомнила подробности этого сражения, сражения при Нэзби. Она повернулась к Джоселину с полными слез глазами и тихо сказала:

– Береги себя, милый.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Это значит, что мы проиграем, так?

– Да.

– И король…

– Нет, ни король, ни принц Руперт, – она улыбнулась, – и никто из других известных полководцев.

– Тогда увидимся вечером.

– Да, дорогой.

Они поцеловались на прощание и расстались. Николь не очень-то хотелось сразу забираться в фургон, поэтому она еще некоторое время стояла и наблюдала за королевской армией, собирающейся в поход. Только что появившееся солнце освещало их разноцветные одежды, играло лучами на шлемах и доспехах, сам малыш-король был просто великолепен в своем боевом костюме и при полном параде. Джоселина она не видела, но около десяти часов появился прекрасный принц Руперт, влюбленный в нее. Он скакал во главе кавалерии, полный решимости не повторять ошибки, допущенные при Марстон-Муре. Вместе с братом Морисом он остановился перед конницей, вытащил меч и указал им вниз, туда, где, по всей видимости, располагался противник. Наблюдая эту сцену, красивую, как будто это были кадры из исторического фильма, Николь вдруг почувствовала, что у нее по ногам потекла какая-то жидкость и образовала у ее ступней небольшую лужицу. Она ощутила острую боль и поняла, что два сражения – ее и Джоселина – начались одновременно.

– Да поможет нам Бог, – прошептала она и начала подниматься в фургон.

Вдруг она почему-то раздумала это делать, ей не хотелось протискиваться в духоту фургона, к тому же она понимала, что будет лучше, если она останется на ногах. Бледная, как полотно, почти не понимая, что она делает и куда идет, она начала медленно двигаться в сторону открытой поляны, видневшейся за багажными повозками.

Сзади, на некотором расстоянии началось жестокое сражение. Принц Руперт первым бросился в атаку на кавалерию под командованием Генри Айртона, которому недавно было присвоено звание генерал-интенданта – он был протеже Оливера Кромвеля. В то же время сам Кромвель повел своих «железнобоких» прямо на армию короля. Через несколько мгновений они встретились, и все скрылось за пеленой дыма и пыли. Николь в это время была занята совершенно другой проблемой, у нее не хватало сил даже на то, чтобы повернуть голову, поэтому она ничего не могла видеть.

Схватки участились, они были ритмичными и сильными. Николь никогда не испытывала ничего подобного. Ей вдруг подумалось, что, может быть, роды начались у нее еще вчера и продолжались всю ночь, и теперь развязка намного ближе, чем она предполагала. Ее охватила паника, и она стала с ужасом оглядываться, ища хоть кого-нибудь из людей. Но вокруг никого не было, единственными живыми существами были птицы, кружащиеся у нее над головой. Тут до нее донесся слабый звук катившейся вдалеке повозки. Николь предположила, что это кто-то спешит к ней на помощь.

Повозка медленно катилась; одинокий возница сидел на козлах; его темные, обветренные руки лениво сжимали вожжи, и он явно никуда не спешил.

– Помогите! – закричала Николь. – Пожалуйста, помогите мне! У меня начались роды, мне необходима помощь!

Он поднял голову и увидел ее. Она заметила, что он натянул поводья, и лошадь пошла быстрее. Но тут у нее началась следующая схватка, такая сильная, что она упала на землю, ее тело забилось в конвульсиях, а из горла вырвался крик.

– Теперь легче, – произнес чей-то голос, и она скорее почувствовала, чем увидела, что повозка подъехала, а кучер наклонился над ней.

– О, Боже! – простонала она. – Пожалуйста, найдите мне акушерку. Я боюсь, что вот-вот рожу.

Человек как-то загадочно хихикнул, что показалось Николь очень странным в такой момент.

– Отлично, отлично. Я так и думал, что нам придется встретиться в такой момент. Не волнуйтесь, миледи. Уверяю вас, вы попали в надежные руки, – ласково сказал он.

С облегчением простонав, Николь открыла глаза и увидела, прямо перед собой… Эмеральда Дитча.

* * *

Он дал пожевать ей малиновых листьев, а потом очень осторожно, так что Николь ничего не почувствовала, осмотрел ее.

– Скоро ты начнешь тужиться, – убежденно сказал Эмеральд, – роды начнутся, я думаю, с минуты на минуту.

– Всю ночь меня мучили страшные боли.

– Значит, так оно и есть. А теперь, дитя мое, не дожидайся следующей схватки. Постарайся, подобно рыбе, плыть по течению.

– Как это?

– Сделай глубокий вдох, но задержи воздух и не пускай его в живот. Давай, попробуй.

Это было просто здорово, ей казалось, что у него волшебные пальцы. Сидя рядом с ней и бережно ее поддерживая, Эмеральд начал тереть ей спину, и она почувствовала, как от каждого прикосновения его рук из ее тела уходит тяжесть.

– А теперь ответь, как ты хочешь рожать? – спросил он.

– Что значит – как?

– Ну, хочешь ли ты стоять, сидеть на корточках, лежать? Как?

– А как рожают цыганки?

– Стоя. Но для тебя будет лучше, если ты только слегка приподнимешься, Николь. У меня есть старые одеяла, и если мы подложим их тебе под спину, это будет как раз то, что нужно.

Она уже забыла, что он знает ее настоящее имя, и поняла, что в этот момент он употребил его весьма кстати. Чувствуя спиной гору одеял и слыша прерывистое дыхание человека и лошади, Николь, лежа в углу телеги, думала только о ребенке, который вот-вот должен появиться на свет. Ее бедра были высоко подняты, и ничего не мешало ей разводить в стороны или соединять их. Незаметно для себя она начала тужиться. Вдруг яркий свет летнего дня исчез, и она оказалась в тоннеле, в том же самом узком тоннеле, по которому она так давно попала сюда. Вглядевшись в дальний конец этого тоннеля, она чуть не ослепла, так ярко горел там свет.

Каждый раз, когда женщина тужилась, она понимала, что приближается к этому свету, он становился все ослепительнее, веки у нее заломило от боли, а глаза вылезли из орбит. Еще один сильный толчок, и Николь оказалась так близко к свету, что смогла разглядеть, что находится по ту сторону. Как она и ожидала, там лежало тело, все так же, на больничной койке, подобное Спящей Красавице. Оно дышало: грудь поднималась и опускалась, и теперь лишь эта странная световая пелена отделяла Николь от ее собственного тела.

Откуда-то издалека послышался голос, она поняла, что это Эмеральд обращается к ней:

– Николь, где ты?

– Я возвращаюсь, – сквозь сон ответила она.

– Николь, – услышала она вдруг голос Луиса и от неожиданности даже подскочила; до сих пор она не знала, что он тоже здесь, – сейчас я буду считать от десяти до одного. Когда я скажу «один», – ты проснешься отдохнувшая и посвежевшая.

– Где ты? – спросила она.

– Я здесь, дай мне руку, – теперь она увидела его, он стоял возле кровати и сжимал ее ладонь. – Ну, давай же, дорогая, – повторил он.

Но в этот момент голос, который был далеко, снова зазвучал:

– Дай мне твою руку, девочка.

– Но ее держит Луис.

– Николь, – убежденно заговорил Луис, – ты сейчас так близко. Еще только один рывок, и мы снова будем вместе.

Она поняла, что он прав. Еще одно движение, она перешагнет через световой барьер и окажется в мире, который находится за ним.

– Что же мне делать? – растерянно закричала она.

И снова откуда-то издалека послышался голос Эмеральда:

– Ты хочешь вернуться туда, Николь?

Она заколебалась, не решаясь ответить, и он повторил вопрос:

– Так что, ты хочешь вернуться туда, Николь?

– Ну, давай же, – настаивал Луис.

Она слишком долго уже жила здесь, она узнала, что такое настоящая любовь, она очень изменилась для того, чтобы вернуться в прежнюю жизнь.

– Нет! – закричала она. – Нет, я хочу остаться здесь!

– Тогда не тужься больше. Я сам достану ребенка, – прошептал голос из прошлого.

Она повиновалась и сжалась, подобно пружине, и тут почувствовала, как что-то выскользнуло у нее между ног; послышался тихий плач, который постепенно нарастал, становился все громче и, наконец, сделался таким оглушительным, что стены тоннеля рухнули, и на нее опять хлынул солнечный свет, окружавшая ее до этого темнота все проваливалась и проваливалась вниз, утопая в свете солнца. И когда исчез тоннель, с ним вместе растаяла ослепительная перегородка из света, она распалась на множество мелких кусочков, подобно разбитому стеклу.

Николь открыла глаза и увидела, как Эмеральд Дитч перерезает пуповину, соединяющую ее с ребенком, лежащим на мокрой от крови подстилке между ее ног.

– У меня родился сын! – задыхаясь, прошептала она.

– Да, прекрасный здоровый мальчик.

С этими словами он поднял маленькое беспомощное существо, и Николь с удивлением увидела, что у него такие же длинные черные волосы, как у его отца. Она внимательно посмотрела на Эмеральда Дитча и спросила:

– Во время родов произошло кое-что странное. Ты об этом знаешь?

– Да. Круг замкнулся.

– Что ты имеешь в виду?

– С появлением на свет одного ребенка ты оказалась здесь, с появлением другого – ты чуть было не перенеслась обратно.

Николь медленно кивнула:

– Да, и ты помог мне остаться здесь?

– Я сделал то, чего ты хотела, – ответил цыган, пожимая плечами.

Она улыбнулась ему, целуя малыша в лобик.

– Да, – произнесла бывшая Николь Холл, – это было именно то, чего я хотела.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В результате сражения при Нэзби роялистам пришлось отступить на занимаемые ими прежние позиции, то есть в Лестер. Четыре с половиной тысячи роялистов были взяты в плен, а мертвые и умирающие лежали на поле боя, которое растянулось на четыре мили; все они были раздеты и ограблены врагом.

В самый разгар сражения Оливер Кромвель подверг короля Карла Стюарта чуть ли не смертельной опасности. Он, прорвав с севера оборону кавалерии, внезапно оказался прямо перед личным королевским войском, которое составляли всего девятьсот всадников и триста пехотинцев. Принц Руперт был где-то в гуще сражения, и Карл был вынужден защищаться самостоятельно. Он уже было собрался вести свою гвардию в атаку, но тут появился благородный северянин граф Корнуорс. Развернув свою кавалерию, он поскакал прямо на врага, крича во весь голос: «Вы что, хотите поскорее умереть?!». К сожалению, это напугало лошадь его величества, и она резко поскакала вправо. Увидев, что король покидает поле боя, его конница последовала за ним.

Когда принц, сумевший добраться во время сражения до фургонов обоза Ферфакса, возвратился на поле боя, он обнаружил, что в рядах роялистов царит полный хаос. Прийдя в ужас от увиденного, принц Руперт, тем не менее, постарался подбодрить и организовать остатки своего войска и кавалерии, вскоре он понял, что это невозможно. Ему оставалось только броситься вслед за королем в сторону Лестера. Оставшиеся в живых офицеры и солдаты последовали за командиром.

* * *

Как бы повинуясь шестому чувству, Эмеральд Дитч не повез Николь туда, где разыгралась ужасная трагедия. Он развернул повозку в сторону Лестера и не очень быстро повез мать с новорожденным сыном в город. Однако они ненамного опередили роялистские повозки с багажом, отступающие с поля боя и нагнавшие их телегу по дороге. И там, среди других женщин, ехавших в каретах, повозках или просто шедших пешком, оказались Джекобина и Эммет.

Николь лежала, не шевелясь, прижав к груди ребенка, она была в полузабытьи и никого не видела. Но Эммет, с лицом черным от копоти, ни на миг не переставала всматриваться в лица, ища хозяйку. Вдруг она издала радостный крик, и в следующее мгновение Джекобина Джермин, заглянув в повозку цыгана, увидела там Арабеллу Аттвуд. К ней тут же потянулось множество дружеских рук. Они бережно перенесли роженицу в один из фургонов, укрыли горой одеял и простыней, чтобы ее не сильно трясло. Наконец наступил момент, когда Николь должна была сказать «прощай» человеку, который помог ее ребенку появиться на свет.

– Эмеральд, – взволнованно зашептала она, – со мной когда-нибудь еще случится такое?

Он улыбнулся своей странной улыбкой:

– Если ты имеешь в виду роды, думаю – да. А если ты говоришь о тоннеле – нет, я думаю – нет.

– Но как ты узнал об этом? О тоннеле.

– Я уже давно о нем знал, еще тогда, когда мы виделись второй раз.

– И ты можешь пообещать мне, что я никогда больше туда не попаду?

Эмеральд кивнул:

– Нет. Теперь, когда ты сделала свой выбор, для тебя многое изменится.

– Что именно?

Он опять улыбнулся:

– Кто это может сказать? Я знаю только то, что знаю. А теперь мы должны проститься. Там на поле еще лежит много умирающих бедняг, которые могут остаться в живых с моей помощью.

Николь схватила его руку и приложила к своей щеке:

– После Марстон-Мура ты спас моего мужа. Ты знал об этом?

– Да, знал, – тихо ответил он и, больше не сказав ни слова, развернул лошадь и поехал к полю боя, лишь помахав ей на прощание рукой.

– Какой он странный, – произнесла Джекобина, глядя на удаляющегося Эмеральда.

Она сидела в фургоне рядом с Николь, держа на коленях Миранду, а Эммет шла рядом.

– Я считаю, что он очень много знает, – сказала Николь.

– Да, он оказался совершенно прав насчет меня и Руперта.

Николь посмотрела на нее с виноватым видом:

– Я до сих пор не спросила тебя о Джоселине. С ним все в порядке?

Джекобина игриво улыбнулась:

– Я думала, ты со своей проницательностью и сама обо всем знаешь, но теперь я вижу, что ты действительно волнуешься. Но я тебя успокою. Он вышел из боя целым и невредимым, а потом чуть не сошел с ума, когда не нашел тебя там, где оставил. Клянусь Богом он обшарил каждый уголок в каждом из этих фургонов, а потом помчался в Лестер, надеясь продолжить поиски там.

– Но мы-то тоже отправляемся туда?

– Да, – успокоила ее Джекобина, – пройдет совсем немного времени, и вы снова будете вместе.

– Слава Богу! – ответила Николь, целуя сына, который только что уснул, насосавшись молока.

Джекобина улыбнулась, она выглядела совсем неплохо, хотя зубы ее стучали, а все лицо стало черным от копоти.

– Он просто красавец и вылитый отец. Ты уже дала ему имя? – спросила Джекобина.

– Да, Эмеральд помог ему появиться на свет, а Эммет – такая замечательная подруга, поэтому я решила назвать его Эмлин, ну, еще, конечно, в честь Уэлша, великого актера.

Джекобина покачала головой:

– Не думаю, чтобы я его знала. Но это просто потрясающее имя – Эмлин Аттвуд. Мне нравится.

– Теперь надо, чтобы оно понравилось еще и Джоселину.

– Я уверена, что ему понравится все, что бы ты ни предложила, – с очаровательной улыбкой ответила Джекобина, потом она закрыла глаза, внезапно почувствовав усталость от стольких волнующих событий прошедшего дня.

– А какое сегодня число? – вдруг взволнованно спросила Николь.

– Четырнадцатое июня 1645 года. А почему ты спрашиваешь?

– Мне помнится, я что-то читала об этом дне.

– Что ты могла читать? – спросила Джекобина, она слишком устала, а поэтому не обратила никакого внимания на странность ее слов.

– Я читала: «… это был не только конец королевской армии, но и конец его царствования».

К счастью для Николь, ее подруга в этот момент уже спала и не могла слышать и осознать этих горьких слов.

* * *

Повозки обоза, что совершенно естественно, двигались довольно медленно. Уже начали сгущаться сумерки, а они все еще были в нескольких милях от Лестера. Когда почти совсем стемнело, все услышали звуки, бывшие предвестниками чего-то более страшного, чем застигшая их на дороге ночь. Колонна двигалась по главной объездной дороге, поэтому сначала никто не удивился послышавшимся сзади звукам цокающих копыт. Но было что-то зловещее в поступи всадников, которые приближались так быстро и неотвратимо, что у всех женщин, а их было несколько сотен, сопровождающих повозки, мороз побежал по коже.

– Что это? – спросила Николь, очнувшись от глубокого и спокойного сна.

– Не знаю, – ответила Джекобина, до этого тоже мирно дремавшая.

Но бедняжка Эммет, которая все так же шла возле фургона, немного прихрамывая, вдруг закричала:

– Это целый отряд всадников, миледи! Они приближаются к нам, как ветер.

В следующее мгновение все увидели, кто к ним приближается. Одетые в кожаные куртки, с лицами, закрытыми железными забралами, с мечами наголо, к ним приближались по крайней мере два полка «круглоголовых».

– Они собираются атаковать нас! – воскликнула Джекобина.

– Нет, не может быть, – в ужасе ответила Николь. – Мы же не армия, а только женщины.

Но в ту же секунду эти слова замерли у нее на губах: она увидела, что все их повозки окружены. К горлу знатных дам уже были приставлены мечи, а тем бедняжкам, с которых нечего было взять, всадники начали отрезать носы и уши, сдирать кожу с лица до самых костей; некоторых же просто прокалывали мечами и бросали умирать прямо в дорожную пыль. Но было кое-что и пострашней. Женщины, которые даже и отдали деньги и драгоценности в обмен на свои жизни, вовсе не спасли себя этим: эти знатные дамы разделили ту же участь, что и их служанки и просто женщины победнее.

– Теперь наша очередь, – сказала Джекобина и сняла с талии маленькую сумочку так быстро, что Николь даже не успела понять, зачем она это делает.

Но Джекобина ничего не успела ей объяснить. Задыхающийся солдат спешился возле их фургона и, заглянув внутрь, схватил Эммет за шею и приставил обнаженный меч к ее лицу.

– Не трогай ее! – закричала Николь. – Я дам тебе все, что ты захочешь.

– Вот, возьми это, – произнесла Джекобина, протягивая сумочку. – Это бриллианты, которые достались мне от матери. Они твои, если ты сохранишь нам жизни.

Солдат рассмеялся и поднял Эммет в воздух, крикнув:

– Может, и сохраню. Но сначала подправлю это милое личико.

Бедняжка завизжала и закрыла глаза, а Николь сняла с пальца обручальное кольцо.

– Это единственное, что у меня есть, но оно золотое. Прошу тебя, не трогай ее, – взмолилась она.

Вдруг возле фургона послышался чей-то голос:

– Одно движение, солдат, и я вырежу на твоей спине полоски и обмотаю ими твой член. Понял?

Голос принадлежал Майклу Морельяну, вид у него был такой же отвратительный и грозный, как у остальных, лицо почти скрывал шлем, но в тот момент Николь показалось, что это самый прекрасный человек, которого она когда-либо видела.

– Но полковник… – запротестовал было солдат.

– О, черт тебя возьми! – воскликнул Майкл и застрелил солдата из пистолета, висевшего у него на поясе.

Николь никогда еще не видела, чтобы события развивались так быстро, она даже не успела понять, что произошло. Майкл с отвращением отбросил тело солдата и помог беспомощно барахтающейся Эммет выбраться из-под него.

– О, это вы, господин Майкл, – всхлипывая, пролепетала она, падая перед ним на колени.

– Да, это я, – угрюмо произнес он. – А сейчас я возьму ваш фургон под свою защиту и вывезу вас отсюда. Эти грабители и убийцы разошлись не на шутку, так что даже я не могу гарантировать вам безопасность, – он окликнул испуганного возницу, который все еще держал вожжи. – Эй, кучер, давай отправляйся в Маркет-Хорборо. Я поеду рядом, так что на вас больше никто не осмелится напасть.

Посадив Эммет в фургон, полковник Морельян оседлал лошадь и поскакал прочь от этого страшного места со следующим за ним по пятам фургоном.

– Кто это? – спросила Джекобина, страшно заинтригованная.

– Его зовут Майкл Морельян, когда-то я была с ним помолвлена, пока наши семьи не оказались из-за этой войны в разных лагерях. Если уж быть до конца откровенной, он – отец Миранды.

Джекобина с интересом посмотрела на нее:

– Да что ты! Тогда неудивительно, что он так нежно смотрел на девочку.

– Конечно, именно поэтому. Но я боюсь, он спасет нас только из-за нее, – сказала Николь, а потом закричала, обращаясь к Майклу, – Как же ты мог допустить весь этот ужас? Я думала, что ты не сможешь спокойно смотреть на то, как убивают и издеваются над невинными женщинами!

– Да это отвратительно! – смущенно сказал в ответ Майкл. – Но что я могу поделать? Солдаты оправдывают себя тем, что многие из этих женщин – ирландки и католички, а значит, их можно убивать именем протестантского Бога, который оправдает все злодеяния.

– Как это мерзко! – гневно воскликнула Николь. – Многие из этих бедняжек – той же веры, что и ваши солдаты, и если твои подчиненные убивают своих единоверцев, то о каком Боге может идти речь?

Майкл покачал головой:

– Не говори ничего больше. Я и так в ужасе от того, что моя дочь видела весь этот кошмар. Я сейчас постараюсь пристроить вас на каком-нибудь постоялом дворе, где вы будете в безопасности. Но как только я это сделаю, я должен буду уехать обратно в Лестер.

– Как в Лестер? Что ты собираешься там делать?

– Мы решили еще раз атаковать город, прежде чем вернуться на запад и разделаться с Горингом.

Ужас пронзил Николь насквозь:

– Но там в Лестере – Джоселин. Он отправился туда искать меня.

– Сомневаюсь, чтобы король долго пробыл в городе. Им скоро донесут, что сэр Томас Ферфакс следует за ними по пятам.

Николь постаралась не выдать себя, скрыть ужас, который охватил ее:

– Тогда, может быть, мне удастся послать ему письмо? Я только что родила ему сына, спасибо Господу, а он даже не знает об этом.

Майкл повернул к ней бесстрастное лицо:

– Это война, Арабелла. Мало надежды на то, что тебе удастся связаться с мужем, когда в стране царит такой хаос и одно сражение следует за другим.

Тут вмешалась Джекобина:

– Но, как бы то ни было, все-таки стоит послать ему хотя бы записку.

– Но кто передаст ее? – удрученно спросила Николь.

– Может быть, вы? – спросила Джекобина у Майкла, улыбаясь ему своей застенчивой улыбкой доброй феи.

Он покачал головой:

– Меня еще могут понять, когда узнают, что я спасал мать своего ребенка, но если выяснится, что я встречался с одним из вражеских генералов, расплата будет незамедлительной и ужасной.

– Да, он прав, – ответила Николь, – мы просто не имеем права просить его так рисковать.

– Тогда я просто не знаю, – растерянно произнесла Джекобина, – как сообщить лорду Джоселину, где ты.

– Может, мы сами отправимся в Лестер?

– Я запрещаю тебе это, – твердо сказал Майкл, – ты ведь только что родила еще одного ребенка. Неужели ты хочешь, чтобы вы оба умерли от заражения крови?

Джекобина тоже не замедлила вмешаться:

– Арабелла, ради всего святого, будь благоразумной. У тебя теперь сын и дочь, и в первую очередь тебе надо думать о них.

Николь прекрасно понимала, что они оба правы.

– Да, конечно, – согласилась она, и только тут заметила, что Джекобина и Майкл не только смотрят друг на друга с интересом, но уже успели обменяться несколькими мимолетными улыбками, на которые она, впрочем, сейчас, не обратила особого внимания.

* * *

В Маркет-Хорборо во всех гостиницах было полно свободных комнат, потому что многие из полковых дам, которые занимали их раньше, больше не смогли сюда вернуться. Николь постоянно думала о множестве трупов, еще не преданных земле, о тех несчастных, оставшихся в живых, но лица которых теперь навсегда будут страшно обезображены – они остались где-то там, на дороге, и теперь, наверное, разбрелись по окрестным деревням. Женщины остановились в гостинице «Ангел», и пока Джекобина укладывала Николь в постель, а потом искала акушерку, которая могла бы обеспечить матери и ее новорожденному сыну хороший уход, Николь горько плакала.

– Как ты думаешь, что теперь с ними будет?

– С армейскими женщинами? Бог знает. Наверное, те, кто могут ходить, отправятся на поиски: одни – своих мужей, другие – любовников…

– …Чтобы те отвергли их, ведь они теперь так безобразны.

Джекобину передернуло:

– Давай не будем говорить об этом. Это слишком ужасно, чтобы все время думать об этом.

– Я бы предпочла умереть, чем быть так жутко изуродованной.

– Да, – согласилась с ней Джекобина, – я тоже.

После этого разговора Николь, как ни странно, спокойно уснула и долго спала. Проснулась она только для того, чтобы покормить ребенка, и когда акушерка – высокая худая женщина – заботливо промывала теплой водой ее лоно. Проснувшись окончательно, она поняла, что благополучно проспала день, когда Арабелле исполнился двадцать один год. Было семнадцатое июня, и она узнала, что Лестер уже почти полностью находится в руках парламентариев.

– Что же нам теперь делать? – спросила она Джекобину, которая с умилением смотрела, как ее подруга поглощает завтрак.

– Мы все решили. Перед отъездом полковника Морельяна в Лестер мы с ним обсудили, как поступить, чтобы нам всем было хорошо.

– Ну, и что же вы решили? – довольная, спросила Николь.

– Так вот, ты и я с двумя детьми отправимся в Девон, в отдельной повозке, но с армией парламентариев. Полковник сказал, что это единственный путь, во время которого он сможет обеспечить нам безопасность. И прежде чем ты попытаешься спросить меня о Джоселине, я тебе сообщу, что он сейчас вместе с королем, который, если верить слухам, направляется в Раглан Кастл, что в Хардфордшире. После этого вся королевская армия отправится в Бернстейпл, на встречу с принцем Уэльским, который тоже движется туда из Бристоля. Идея полковника заключается в том, что мы с их войском доберемся до Девоншира, а там ты сможешь отделиться от него и встретиться со своим мужем, который тоже будет там.

– Как это благородно со стороны полковника.

– Я очень рада, что ты согласна, потому что я зашла довольно далеко в подготовке этого мероприятия: наняла лошадей и экипаж, а возница согласился рискнуть своей шкурой, но только за очень высокую плату.

– Ну, что ж, значит все решено.

Джекобина нахмурилась:

– Единственное, что нас беспокоит, это твое теперешнее состояние, путешествие предстоит нешуточное. Томас Ферфакс знаменит тем, что движется со своим войском как молния. Поэтому нам придется переносить ужасную тряску по многу часов.

– Не волнуйся, это я перенесу, – убежденно ответила Николь. – Что мне остается еще делать? – она помедлила и добавила: – Ты ничего не сказала об Эммет.

– Экипаж не слишком велик, и она туда не поместится, поэтому полковник Морельян отправил ее к другим женщинам, и теперь Эммет числится в армии «круглоголовых» кухаркой. И, между прочим, уже отправилась с ними.

– А мы бы не могли тоже с ними отправиться? – спросила Николь. – Может быть, так было бы проще?

– Нет, – ответила Джекобина, рассмеявшись, – видишь ли, парламентарии разрешают передвигаться вместе с войском только тем женщинам, которые работают. А любовницам и шлюхам это запрещено.

– Но они же тоже работают, – ответила Николь, и подруги рассмеялись.

В ту ночь Николь встала с кровати, оглядела свою фигуру и вздохнула, понимая, что заняться собой ей удастся, только когда они доберутся до Девона. Она понимала, что сейчас это не столь уж и важно, но была еще одна мысль, которая не давала Николь покоя. Она очень хорошо осознавала, что во время родов чуть не вернулась в свое время, что стоило ей сделать еще одно усилие, и она преодолела бы тоннель и оказалась в своем прежнем теле. Теперь, когда Николь отказалась это сделать, она почти с ужасом думала о том, что сама сожгла за собой все мосты.

* * *

После того как восемнадцатого июня сэр Томас Ферфакс – главнокомандующий армией нового образца – отвоевал Лестер, он отправился на запад и пятого июля 1645 года занял Таунтон и Сомерсет. По дороге он остановился лишь раз, чтобы поговорить с руководителями клобменов. Это были те люди, которые формировали собственные отряды из сельских жителей. Они были вооружены простыми дубинками, и им приходилось сражаться как с «круглоголовыми», так и с роялистами, в основном они защищали свои владения и имущество. За время похода, однако, Ферфакс был дважды атакован ими (в Солсбери и Дорсете), но оба раза ему удалось выкрутиться путем мирных переговоров, не пролив ни капли крови. Кроме этого на его пути не было никаких препятствий, и его войско, несмотря на ужасную жару, двигалось вперед с невероятной быстротой, делая по семнадцать миль в день.

А за его армией, на некотором расстоянии, но стараясь не отстать и из боязни потерять связь с Майклом Морельяном, ехали Николь и Джекобина. Их экипаж был действительно очень мал, они изнывали от жары и тряски, а выходить на воздух им удавалось только по ночам, когда они останавливались в какой-нибудь гостинице. И почти каждую ночь Майклу удавалось улизнуть из военного лагеря, он навещал их и проводил с ними несколько часов. Миранде было уже почти три года, она понимала, что Майкл – ее отец, и называла его «папочка», произнося это слово как-то по-своему.

– Что она имеет в виду? – спросил он за обедом.

– Она так произносит слово «папа». Тебе не нравится? – сказала Николь.

– Мне нравится уже то, что она узнает меня, а о том, что она меня как-то называет, и говорить не приходится. А вообще, я бы очень хотел почаще с ней видеться, Арабелла.

– Вероятно, когда кончится весь этот ужас, у тебя появится такая возможность.

– А если с Джоселином что-нибудь случится, – произнесла Джекобина – она изрядно выпила и у нее слегка развязался язык, – вы поженитесь?

– Нет, – быстро ответил Майкл, – мы были слишком молоды, когда стали любовниками. После того, как Арабелла уехала в Оксфорд, она совершенно изменилась. И теперь, когда я увидел, что она так счастлива с другим, я просто не осмелюсь просить ее руки. К тому же, – добавил он, – она перестала быть той женщиной, о которой я мечтаю.

Повисла короткая пауза.

– Продолжай, – сказала Николь, почувствовав легкое раздражение.

– Благодаря этой войне я понял, что на свете есть вещи более важные, чем любовь, – продолжал Майкл, осушив полный стакан кларета, а Николь вдруг подумала, что он ужасно похож на Майкла Йорка.

– Что же это за вещи? – спросила Джекобина.

– Когда у тебя есть настоящий друг, который тебя понимает и готов разделить с тобой все тяготы и лишения. Я хочу, чтобы со мной рядом была женщина, готовая пойти со мной хоть на край света. Кто знает, сколько еще продлится эта война? Кто знает, скольким из нас удастся в ней выжить? Я бы хотел, чтобы со мной рядом был человек, готовый каждый день идти на риск, жить одним днем и думать о будущем, только когда оно наступит.

Джекобина ничего не сказала, только осушила залпом свой бокал. Николь же мудро заметила:

– Все это, право слово, одни разговоры, дорогая. Ведь Джоселин жив, и я надеюсь, что мы скоро снова будем вместе. О том, что с ним что-то случится, не может быть и речи.

– Отлично сказано, – тихо произнес Майкл и сменил тему разговора. – Шпионы сэра Томаса сообщают, что король все еще в Раглан Кастл, набирается сил. Трудно поверить, но он целыми днями играет в кегли, ведет праздные беседы со своими придворными и даже читает стихи. Мне иногда кажется, что этот человек потерял рассудок.

– Я думаю, – задумчиво сказала Николь, – что для короля гораздо легче вести прежний образ жизни и притворяться, что ничего не происходит. То же самое было в Оксфорде. Но если Джоселин все еще с ним, ему наверняка не по душе вся эта праздность.

– Нам точно известно, что королевскую свиту еще никто не покинул. Так что твой муж с ним.

– Мне бы очень хотелось, чтобы он уехал оттуда. Мне не терпится показать ему сына.

– Я думаю, тебе лучше всего было бы добраться до Бернстейпла и ждать там, – рассудительно сказал Майкл. – На твоем месте я бы задержался там на день или два. Сэру Томасу не терпится встретиться с Георгом Горингом, поэтому он не станет там долго задерживаться.

– А где сейчас лорд Горинг?

– Он вынашивает идею снова захватить Таунтон, и сейчас его войско стоит где-то на востоке от города.

– А принц Руперт с ним? – спросила Джекобина, вспыхивая от одного этого имени.

– Нет, он был в Бернстейпле, но сейчас уехал оттуда. Несколько дней назад он отправился на корабле в Бристоль.

– Как он? – спросила Николь, чувствуя легкую вину.

– Еще более угрюм и раздражителен, чем обыкновенно. Говорят, сражение при Нэзби подействовало на него удручающе. Мне кажется, он просто стал терять всякий интерес к этой войне.

– Да, так оно и есть, – согласилась Николь.

Они оба с удивлением посмотрели на нее.

– Откуда ты знаешь? – спросила Джекобина.

– В его поведении было что-то очень странное, я заметила это, когда мы виделись с ним в последний раз, незадолго до того, как я родила Эмлина. Я даже подумала, что он очень несчастен.

– Может быть, это потому, что он не получил того, что ему пообещали, – грубовато заметила фея, и Майкл изучающе посмотрел на нее.

– Может быть, это потому, что ему не пообещали того, что он хотел получить, – отпарировала Николь, и тут она заметила, что между двумя, сидевшими с ней за обеденным столом, повисла многозначительная тишина.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Было жаркое летнее утро, и жители Таунтона проснулись рано. Небо над окружавшими город горами Блэк Даун Жиллз было ярко-голубым и безоблачным, а поля у их подножий лежали безмятежные и молчаливые. Земля, казалось, дремала, и ничто не предвещало, что в скором времени здесь разыграется жестокое сражение, и она станет последним пристанищем для множества истекающих кровью воинов. В этот день лучше всего было бы сидеть где-нибудь в тени и изредка нырять в быструю прохладную воду веселой речушки. В такой день хорошо попить вина, пойти в лес и набрать огромные букеты цветов, петь песни, смеяться и пьянеть от тепла и прелести лета. Но это было десятое июля 1645 года – день, когда творилась жестокость, совершались убийства и лились целые реки крови, которую разомлевшая земля впитывала в себя. Земля была усеяна телами людей и лошадей, а над ними простиралось безмолвное голубое небо, которое к вечеру стало окрашиваться в темно-синий цвет.

Николь проснулась еще до рассвета, она ждала Майкла, который должен был (уже в который раз!) незаметно улизнуть из лагеря, пробраться к ним в темноте и привести с собой Эммет. Он позаботился о том, чтобы вся ее семья снова была вместе, и теперь отпускал их навстречу опасности, рискуя больше никогда не увидеть свою дочь.

«А сам он останется ни с чем», – с грустью думала Николь. Слезы, появившиеся у нее на глазах, были похожи на капли утренней росы, которая моментально высыхает под первыми лучами солнца.

В свете наступающего дня Майкл выглядел мужественным и прекрасным. Его красивое лицо было загоревшим, высокая стройная фигура выглядела элегантной и подтянутой, он был свежевыбрит, его золотой пояс сверкал, а воротничок на шее был просто ослепителен. Эммет же, наоборот, казалась похудевшей и утомленной, во всем ее облике чувствовалась какая-то грусть, она почти совсем потеряла свою, и без того скромную, привлекательность.

– О, моя дорогая! – воскликнула Николь и порывисто обняла служанку, вытирая слезы с ее странных разноцветных глаз.

– Арабелла, – грубо оборвал ее Майкл, – мне нужно идти. Лагерь начнет собираться в любую минуту, и хотя я смогу объяснить свое получасовое отсутствие, но дольше я задержаться не могу. Так что слушай меня внимательно. Ты должна отправиться в Бернстейпл, как только будешь готова. Держитесь большой дороги, ведущей в Эксмур, и поезжайте так быстро, как только это будет возможно.

– Сегодня будет сражение?

– Я не вправе обсуждать такие вещи, но советую тебе уезжать как можно быстрей.

Николь вдруг почувствовала невероятную благодарность.

– Ты был так добр ко мне, – произнесла она и порывисто обняла его.

Он поцеловал ее в ответ, но по тому, как холодно он это сделал, она поняла, что его любовь к ней действительно прошла.

– У моего ребенка замечательная мать, – просто ответил он.

– Я обещаю тебе, что буду беречь Миранду.

– А лорд Джоселин, будет ли он, как прежде, любить ее, ведь у него теперь есть свой сын.

– Его отношение к ней никогда не изменится. Ведь он, женившись на мне, принял и мою дочь. К тому же он очень благородный человек.

– Тогда я спокоен, – сказал Майкл и повернулся к двери.

У дверей послышался шум, и Николь поняла, что там стоит Джекобина и подслушивает их разговор. На ней был темно-синий дорожный костюм, бархатная накидка придавала ей бравый вид, роскошные белокурые волосы спадали на плечи из-под небольшой шляпки. Она совсем не была больше похожа на застенчивую фею.

– Доброе утро, – спокойно произнесла она и мило улыбнулась всем троим.

Удивленная необыкновенной переменой, произошедшей с ее подругой, Николь сказала:

– Я так рада видеть, что ты уже готова, да еще и выглядишь просто красавицей. Значит, мы можем отправляться прямо сейчас.

Джекобина соединила одетые в перчатки руки и ответила:

– Дорогая, я проснулась так рано совсем не для этого. Я пришла сказать тебе, что решила не ехать с тобой в Бернстейпл, так что нам придется расстаться.

– Но почему? – совершенно потрясенная спросила Николь.

Джекобина повернулась к Майклу:

– Полковник, вчера за обедом, когда я выпила немного лишнего и задавала довольно откровенные вопросы, вы сказали, что вам не нужна возлюбленная, а нужен надежный друг. Я обдумала ваши слова и пришла к выводу, что это ваше желание возникло оттого, что вы когда-то любили, но потом потеряли Арабеллу. Так вот, у меня тоже был возлюбленный, и я тоже потеряла его, поэтому я прекрасно понимаю ваши чувства. – Майкл смотрел на нее слегка ошарашенный, не произнося ни слова. – Вы сказали, – продолжала Джекобина, – что хотите иметь рядом женщину, способную разделить с вами все ваши беды и радости. И если вы говорили это искренне, я согласна стать такой женщиной. Я останусь с вами и разделю все то, что судьба уготовит нам, и буду жить, не думая о том, что произойдет завтра.

Николь стояла, не в силах даже шевельнуться от изумления, она была поражена тем, что война может сделать с человеком, как она моментально сбрасывает с него маску снобизма и ложной светскости, ломает привычные ему рамки поведения и заставляет показать свое истинное лицо. Искоса смотря на Майкла, она с нетерпением ждала его ответа.

– Но вы такая красивая, – вместо ответа произнес он.

– Ну и что из этого следует?

– Ну, вы могли бы найти себе кого-нибудь более достойного. Почему вам пришло в голову стать подругой бойца из вражеского стана?

Лицо Джекобины окаменело:

– Простите меня, полковник. Или я не поняла, что вы на самом деле вчера имели в виду, или я просто вам не нравлюсь. Я думаю, что вы не обидитесь на то, что я вам сказала, и забудете об этом, – с этими словами она повернулась, готовая уйти.

Наконец-то Майкл двинулся с места, он порывисто вскочил и схватил ее за руку:

– Да нет же, вы все поняли правильно, и я говорил совершенно искренне, но как я могу такое милое создание втянуть в жесткую авантюру?

– О, ради Бога, Майкл, – вмешалась Николь, чувствуя, что больше не может слушать эту словесную перепалку, – не смотри на то, что Джекобина выглядит такой хрупкой, на самом деле она твердая, как кремень. Лучше скажи, ты собираешься принять ее предложение или нет? – тут она кое-что вспомнила. – А кстати, среди твоих предков случайно не было герцогов? – Джекобина удивленно уставилась на нее, а она пробормотала в ответ на ее взгляд: – Предсказание Эмеральда Дитча.

– Мой прадед по материнской линии был герцог Норфолк, – ответил удивленный Майкл, – но я думал, что ты знаешь об этом, Арабелла.

– А, я забыла, – беспечно произнесла Николь и тут же перешла на прежнюю тему: – Так как насчет предложения Джекобины?

– Если она не против такого неопределенного будущего, мне даже и думать не стоит. Лучшего товарища мне и желать не надо.

– Тогда я отправляюсь с тобой прямо сейчас, – деловито сказала Джекобина.

– Нет, ты останешься дожидаться меня в Таунтоне, – ответил Майкл категоричным тоном. – Сегодня прольется много крови, и я не хочу, чтобы ты прибавила к ней хоть каплю своей. Я вернусь за тобой, как только сражение закончится. Но если я вдруг не вернусь, ты сможешь отправиться в Бернстейпл к Арабелле.

Лицо Джекобины опять погрустнело:

– Я-то думала, что наши отношения начнутся прямо сейчас.

– Они уже начались, – ответил Майкл. – Клянусь тебе, я обязательно приеду за тобой.

Майкл нагнулся и поцеловал ее, и по тому, как страстно он это сделал, и по тому, как доверчиво открылись губы Джекобины, Николь поняла, что пройдет совсем немного времени, и они оба будут наслаждаться друг другом в постели, так что все их прошлые беды и разочарования забудутся сами собой. Она повернулась к Эммет:

– Иди и побыстрей собери Миранду, ей еще нужно будет попрощаться с отцом, – потом, заметив как Джекобина и Майкл смотрят друг на друга, Николь добавила: – Я пойду с тобой, – и почти выбежала из комнаты.

Она долго потом не могла забыть, как выглядели эти двое: ее бывший любовник и подруга, которую она когда-то так жестоко предала; они казались ей далекими и нереальными, тогда как все вокруг было настоящим и осязаемым, эти двое выглядели так, будто она смотрела на них сквозь стеклянный магический кристал.

* * *

Через час Николь распрощалась с ними обоими, но долго еще видела Джекобину, махавшую вслед повозке, катившейся по разбитой дороге в сторону Бернстейпла. Майкл ушел задолго до того, как они уехали, он присоединился к войску «круглоголовых» под командованием сэра Томаса Ферфакса, стоявшему у деревни Лонг Саттон. Теперь тишину и спокойствие дня нарушали доносившиеся издалека мушкетные выстрелы, бой барабанов и тонкое ржание испуганных лошадей.

– Знаете, Арабелла, я так устала, я уже просто ненавижу эти звуки, – сказала бедная Эммет, сидевшая, прижавшись к Николь с одной стороны, а с другой – к ней так же тесно прижалась Миранда.

С какой-то тайной грустью в душе, похожая на Мамашу Кураж, Николь нежно обнимала их обеих, не спуская, однако, умиленного взгляда с Эмлина, крепко спящего в своей корзинке.

Они строго придерживались совета Майкла, следуя по дороге, ведущей в Эксмур, поэтому им не пришлось увидеть сражение. Пока они ехали, Николь не переставала думать о молодом полковнике «круглоголовых» и его новой подруге: ей было радостно сознавать, что эта ужасная гражданская война, которая всех разлучала и поселяла ужас в людские души, помогла хотя бы этим двоим обрести надежду и поверить в свое личное счастье.

Постепенно эти мысли сменились другими: Николь начала вспоминать все, что читала когда-то об этом времени. Она знала, гражданская война подходит к концу, и совсем скоро Англия сделается парламентской страной. Жизнь станет тяжелой, правительство будет жестоким и особенно будет преследовать тех, кто воевал на стороне роялистов.

«Как бы мне хотелось вспомнить, что станет с каждым из этих знатных господ», – думала она.

Но одно она знала наверняка: очень скоро король будет казнен, и мысль о том, что его казнь может помешать ее встрече с Джоселином, заставила ее содрогнуться.

Эммет, сидевшая совсем близко и очень хорошо знавшая свою госпожу, спросила, как бы прочитав ее мысли:

– Лорд Джоселин встретит нас в Бернстейпле?

Николь покачала головой:

– Понятия не имею. Я знаю только, что он был вместе с королем в Раглан Кастл, но я не имею ни малейшего представления, куда он оттуда направился.

– И подумать только, он даже не видел еще своего сына.

– Не напоминай мне об этом, – ответила Николь, почувствовав вдруг сильное беспокойство и подавленность.

Изнуряющая жара летнего дня утомила не только женщин, но и лошадей, так что около полудня Николь решила сменить их. Она справедливо рассудила, что на ночлег они могут остановиться в небольшом торговом городишке Норд Молтон, который почти вплотную примыкал с севера к Эксмуру. Следующий день, как им показалось, когда они утром отправились дальше, выдался немного прохладнее предыдущего. Теперь, наконец, они двигались по территории, принадлежавшей роялистам, и могли смело начать поиски лорда Джоселина Аттвуда.

В Бернстейпле еще со времен саксонских королей размещалась королевская резиденция, и Николь сразу же поняла, почему она находится именно здесь, когда увидела ее, уютно пристроившуюся на берегу лениво текущей реки То. Оглядывая красивые городские здания, любуясь старинными церквами, и заметив даже самый настоящий театр, построенный при Елизавете, Николь почувствовала, как у нее поднимается настроение. В гостинице «Черный Лебедь», стоящей у самой воды, отыскались свободные комнаты, и Николь, сменив дорожное платье, немедленно отправилась в здание, возвышавшееся посреди торговой площади, которое Карл и принц Уэльский, по ее мнению, должны были предпочесть холодным стенам Северного дворца и поселиться именно там.

Явиться к принцу без приглашения или хотя бы без предупреждения было довольно невежливо, но Николь была не в том настроении, чтобы думать о хороших манерах. Единственной ее целью было узнать новости о своем муже, узнать о его планах на будущее, которое теперь стало реальностью, теперь, когда она чуть не вернулась в свое время, но все-таки избежала этой опасности.

Слуга, открывший дверь, сообщил ей, что принц Уэльский собрал на совет своих министров и просил его не беспокоить. Немного огорчившись, Николь пообещала прийти через час и отправилась бродить по оживленному берегу реки.

Реку То с востока на запад пересекал очень живописный мост, его строительство можно было отнести к пятнадцатому столетию. Город был построен на восточном берегу, в том месте, где река широко разливалась, разделялась на два потока. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Николь взошла на мост и стала вглядываться в бегущую под ним воду, ловя в ней отражения причудливых узоров моста.

Было время прилива, и река, полноводная и быстрая, покрытая мелкой рябью, неслась к морю, которое, казалось, зовет ее. Николь посмотрела туда, где было море, но услышала лишь гул прибоя, почувствовала запах соленой воды и увидела смутную радужную пелену брызг. Вдруг ей пришло в голову, что вода – это главный путь спасения роялистов. По воде уплыла Генриетта-Мария, вскоре принц Уэльский тоже спасет свою кавалерию, переправив ее через Ла-Манш. Теперь она точно знала, что должна сделать, чтобы спасти только одну небольшую семью, но значившую теперь для нее так много. С мыслью об этом Николь вернулась на торговую площадь.

Принявший ее через полчаса принц значительно отличался от того маленького дьяволенка, который так бессовестно посмеялся над ней у крыльца школы танцев и фехтования мистера Уильяма Стоука в Оксфорде. Молодой человек, поднявшийся из кресла навстречу вошедшей Николь, недавно отпраздновал свое пятнадцатилетие и был уже около шести футов росту, так что он уже почти стал таким, каким, как знала Николь, он будет, когда вырастет. Он улыбнулся ей, черты его загоревшего лица были четкими, на какое-то мгновение Николь уловила в них сходство с отцом, хотя в его внешности явно преобладали черты его предков Медичи. Делая учтивый реверанс, Николь подумала, что это просто потрясающе, как двое таких малюток, какими были король и Генриетта-Мария, смогли произвести на свет такого гиганта.

– Моя дорогая леди Аттвуд, – сказал принц почему-то слегка дрожащим голосом, – вы даже представить себе не можете, какое я испытал облегчение, увидев вас снова. Это просто чудо, на которое я уже не надеялся.

– Чудо? – удивленно переспросила Николь.

– Да. Мы все уже поверили в то, что вы погибли. Мой отец написал мне из Раглана, что лорд Джоселин носит траур и просто с ума сходит от горя.

Она смотрела на него, совершенно пораженная:

– Я ничего не понимаю. Но что заставило всех так думать?

– Нам сообщили, что вы находитесь с женщинами в багажном обозе, на который после Нэзби напали «круглоголовые». Я никогда, слышите, никогда, не прощу им этого злодеяния.

– Но я, слава Богу, смогла выбраться оттуда.

Принц обворожительно улыбнулся:

– Конечно, это случилось только благодаря Богу. Я должен немедленно сообщить его величеству, что с вами все в порядке.

Николь задала, наконец, вопрос, за ответом на который ей пришлось ехать так далеко и так долго.

– А где теперь мой муж? Вы знаете, ваше высочество?

– Да, знаю. Несколько дней назад он покинул Раглан и отправился морем в Бристоль, к принцу Руперту, который обещал сохранить этот город как роялистский. Мой кузен сам уехал отсюда совсем недавно. Вы разминулись с ним совсем чуть-чуть.

– Как он поживает?

– Видит Бог, он сильно изменился. Он тоже скорбит о вашей смерти и носит траур, он стал угрюмый, как медведь. Такое впечатление, что он принял поражение при Нэзби и это ужасное нападение на женщин исключительно на свой счет.

Николь посмотрела принцу в глаза:

– Вы хотите сказать, что он винит себя и в моей смерти?

– Да, – его мальчишеские глаза выражали понимание, что сделало его похожим на взрослого мужчину. – Вы для него очень много значите, леди Аттвуд. Я считаю, что вы – Ахиллесова пята моего пылкого молодого кузена.

– Надеюсь, лорд Джоселин не согласился бы с вами.

Принц улыбнулся:

– У вашего мужа, как и у всякого разумного человека, на этот счет существует свое мнение. Между прочим, не хотите ли поужинать со мной сегодня? А перед ужином я напишу письмо о том, что вы живы, и тут же отправлю его в Бристоль. Там этой новости будут несказанно рады.

Николь немного смущенно посмотрела на него:

– Не могли бы вы в своем письме, сэр, написать также, что у лорда Джоселина появился сын, что он родился как раз во время сражения при Нэзби и что его зовут Эмлин Аттвуд.

Черные брови принца удивленно взлетели вверх:

– У вас родился второй ребенок? Примите мои поздравления. Можно, я стану его крестным отцом?

Она удивленно посмотрела на него.

– Неужели это все происходит с Николь Холл? – прошептала она, затаив дыхание.

Карл очень удивился:

– С кем?

– Я оговорилась, сэр. Это будет большая честь и для меня, и для лорда Джоселина.

– Тогда позвольте мне пригласить викария, чтобы он как можно скорее окрестил ребенка?

– Конечно, благодарю вас, ваше высочество, – произнесла Николь, все еще не веря, что это все происходит на самом деле.

* * *

Ближе к вечеру она снова шла к дому принца, и в лучах заходящего солнца любовалась бликами на реке, которые делали ее поверхность похожей на ковер из живых нарциссов. На земляных террасах рыбаки складывали в корзины свой дневной улов, и серебряная рыбья чешуя вспыхивала в лучах солнца золотыми искрами. Этот вечер был просто великолепен еще и потому, что Николь теперь знала, почему Джоселин так покорно по приказу короля уехал в Раглан Кастл, а не бросился на ее поиски. И хотя в глубине души она ругала его, что он так легко поверил в ее смерть, вместо того чтобы обрыскать все вдоль и поперек, Николь все же успокоилась, узнав истинное положение вещей.

Молодой принц, думавший когда-то, что влюблен в леди Аттвуд, встретил ее, одетый в самое лучшее свое платье. Затянутый в зловещий темно-малиновый бархат, с белыми воротничком и манжетами, оттеняющими его красивый загар, Карл уже обрел те роковые черты, которые впоследствии сведут с ума несчетное количество женщин. Присмотревшись к нему, Николь пришла к выводу, что Джоселин был прав: наверняка в Оксфорде какая-нибудь кокетка помогла ему стать мужчиной, и с тех пор, по всей видимости, этот список был продолжен. Принц смотрел на нее взрослым оценивающим взглядом, и Николь была рада тому, что ее фигура снова сделалась стройной, после того как она родила Эмлина.

Интимность обстановки усиливалась тем, что гостиная в торговом доме, куда пригласил ее принц, была освещена мягким светом свечей и украшена множеством цветов; они отражались в огромном зеркале, висевшем над бюро, серебряная отделка которого на фоне темных, обитых дорогим деревом стен, казалась такой яркой, что слепила глаза. Развешанные по стенам гобелены тоже заставляли дивиться их роскоши: темно-золотые краски сливались с нежно-зелеными, глубокие малиновые тона почти тонули в васильковой синеве.

– Желаете вина, мадам? – спросил принц и собственноручно налил ей из хрустального кувшина, инкрустированного серебром, которое ярко искрилось, попадая в свет свечей.

Но в тот момент, когда Николь и принц Уэльский соединили бокалы, собираясь выпить за здоровье его величества, чарующая атмосфера вечера была внезапно нарушена. С улицы послышался звон копыт нескольких всадников и почти сразу за ним – грубый стук в парадную дверь.

Принц и Николь удивленно переглянулись.

– Что за напасть? – обиженно произнес принц.

Но тут появился мажордом и доложил:

– Внизу лорд Горинг, ваше высочество.

– Пригласите его сюда, – слегка раздраженно приказал принц.

Георг Горинг был первым из исторических личностей, которого она встретила в Оксфорде, и тогда он ей очень понравился. Однако с того времени его репутация пьяницы, слухи о его ужасном поведении на востоке страны, где он грабил деревни, позволяя своим людям насильничать, бесчинствовать и даже убивать тех, кто мешал им этим заниматься, очень сильно пошатнули авторитет этого человека в глазах Николь. И все же, несмотря на всю его прирожденную жестокость, в этом мужчине, появившемся в дверях прекрасной комнаты, с видом вовсе не угрюмым, а веселым и бесшабашным, было гораздо больше привлекательного, чем отталкивающего. Прикрыв рукой глаза, так что его утомленного худого лица почти не было видно, Горинг произнес:

– Мы отступили, сэр. Все-таки нам пришлось это сделать. Я схватился с Черным Томом в Лонгпорте, и этот каналья разгромил нас. Они взяли две тысячи пленных, остальные разбежались во время отступления, а тех, кто остался, поубивали клобмены. Около тысячи лошадей погибло во время боя.

Карл задумчиво посмотрел на Георга Горинга, а потом протянул ему хрустальный кувшин.

– Вот, возьмите и успокойтесь, – сказал он, а потом, повернувшись к Николь, добавил: – Итак, на западе у нас больше нет армии.

Она кивнула головой, соглашаясь с ним.

Сквозь красивое, почти детское лицо принца, лицо юноши, только что вступившего в этот мир, на нее глядел Карл Стюарт, будущий король Англии.

– Боже мой, Арабелла, что со мной будет? – воскликнул он.

– Вы будете храбрым, как лев, – ответила она, – и таким же умным. Очень скоро ваш отец-король прикажет вам покинуть страну. Как только он это сделает, повинуйтесь ему.

– А что станет с ним?

Николь ничего не ответила, она обвела взглядом роскошную гостиную и увидела, что за столом, закрыв лицо руками, рядом с опустевшим кувшином сидит Георг Горинг, а по его щекам, смешанные с грязью, текут слезы.

– Так что же? – переспросил принц.

– Боюсь, что самое худшее, – осмелилась ответить она, и в следующее мгновение будущий Карл II, один из самых умных и великих королей, которые когда-либо правили в Англии, оказался в ее объятиях, дрожа от страха и неизвестности перед лицом того, что ждет его в будущем.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Через два дня на рассвете Николь отплыла из Бернстейпла. Рыбак, которого она наняла, повел лодку сначала по руслу реки, потом вышел в открытое море и направил судно вдоль побережья, минуя Саунтон и Бегти Поинт, прежде чем свернуть к Морт Поинт и выйти в Бристольский залив. Николь сидела на палубе и думала о том, что ее бесконечное путешествие, наконец-то, приближается к концу. С каждой милей все ближе становился Бристоль, а значит, и ее встреча с Джоселином.

На рассвете предыдущего дня они крестили Эмлина. Церемония состоялась в старинной церкви Святого Петра, которая была заложена еще в 1318 году. Казалось, ее темные стены источают запах прошедших веков. Принц Уэльский был его крестным отцом, а Эммет – крестной матерью, и этот факт заставил Николь задуматься о том равенстве, которое наступит в двадцатом столетии.

После церемонии она полностью расплатилась с Яковом, кучером, который привез их из самого Таунтона. Она дала ему гораздо больше денег, чем обещала, и крестьянин теперь мог спокойно возвращаться домой, Николь была ему очень благодарна, она оплатила ему и повозку, и лошадей. Он рассказал ей, что собирается отправиться со своим экипажем по реке Северн, а потом сойдет на землю и уже своим ходом доберется домой в Маркет-Хорборо.

– Сейчас не то время, чтобы можно было спокойно проехать по деревням, миледи, – объяснил он, когда они расставались.

– Да, я знаю. Я и сама теперь буду стараться передвигаться по воде, насколько это будет возможно.

– Это очень умно с вашей стороны.

Помахав ему на прощание рукой, Николь отправила детей с Эммет обратно в гостиницу, а сама пошла к принцу. Она должна была пообедать с ним и Георгом Горингом. За обедом разговор вертелся исключительно вокруг Бристоля и того опасного положения, в котором оказался этот город.

– Как вы знаете, – сказал Карл, – мой отец первоначально отправил меня туда, чтобы я смог там организовать свою собственную резиденцию. Однако, как оказалось, ситуация там сложилась очень опасная, и мне пришлось приехать сюда.

– Почему вы считаете, что там так опасно? – спросила Николь.

– Сам город довольно прочно укреплен, но оттуда невозможно убежать. Это не то место, из которого можно незаметно исчезнуть.

– Но ведь это всегда можно сделать по воде.

– Я думаю, что Эйвон Джордж будет перекрыт. Конечно, один-два человека всегда смогут улизнуть, но для меня с моей свитой это было бы очень непростым делом.

Георг Горинг наполнил свой опустевший бокал.

– Если честно, леди Аттвуд, ситуация там – совсем дрянь. Я думаю, что даже принц Руперт долго не продержится, – сказал он.

Его прервал Карл:

– Мой кузен заверил его величество, что сможет продержаться четыре месяца. Отправляясь туда, он взял много своих сторонников, запас продуктов для жителей города, скот и корм для него, несколько тяжелых орудий, чтобы защищать городские стены.

Николь повернулась к Горингу:

– Тогда почему же вы так пессимистично настроены, милорд?

Он угрюмо посмотрел на нее, от его былого лоска после поражения при Лангпорте не осталось и следа.

– Потому что при сложившихся обстоятельствах Черный Том Ферфакс ни за что не остановится. Его люди рвутся в бой, они хорошо обучены и дисциплинированы, он постоянно получает деньги и обмундирование из Лондона, к тому же всем известна его жестокость. А Бристоль по важности – второй город Англии. Он не допустит, чтобы этот город долго находился в руках роялистов, – прозвучал его ответ.

Карл покачал головой:

– Молю Бога, чтобы вы оказались не правы, лорд Горинг.

– Вскоре вам будет не до молитв, – с горечью заметил Георг.

И вот теперь Николь плыла навстречу, подвергая своих несчастных детей еще одному ужасному испытанию, не говоря уж о бедняжке Эммет.

– Ты, наверное, ужасно устала, да? – спросила Николь, похлопав по руке служанку, которая сидела у ее ног и задумчиво смотрела на спокойную голубую воду Бристольского залива.

– Честно говоря, да, миледи, – со вздохом ответила Эммет.

– Иногда я чувствую себя такой виноватой перед тобой. Я оторвала тебя от семьи, друзей, заставляю постоянно мотаться с места на место, подвергаю тебя всяческим опасностям. А ты даже никогда не подашь виду, что тебе плохо, только худеешь, да все чаще выглядишь уставшей, – вдруг Николь в голову пришла одна мысль. – Кстати, насчет друзей. Сколько времени мы с тобой вместе, а ты ни разу не призналась мне, есть ли у тебя дружок. Неужели у тебя никогда никого не было?

То ли от морского ветра, то ли от ее слов на лице Эммет появился легкий румянец:

– Там, в Кингсвер Холл был один рыбак, который часто приносил продавать к нам на кухню свой улов. Он мне нравился.

– А он разделял твои чувства?

– Я думаю, да. Он всегда говорил, что ему нравятся мои странные глаза.

Николь улыбнулась:

– Это похоже на комплимент.

Эммет немного рассеянно улыбнулась ей в ответ:

– Мне всегда казалось, что я могла бы поселиться в одном маленьком домике неподалеку от Дартмута. Там было бы просто замечательно.

– Так же замечательно, как будет везде, когда эта война, наконец, кончится, и парламентарии придут к власти.

Эммет прищурилась:

– Вы думаете, это скоро произойдет?

– Да.

– А они будут очень суровы с нами?

– Я всегда боялась режима, который устанавливали религиозные фанатики, но после этой войны наступят такая разруха и голод, что народ будет страдать вовсе не от правительства.

– Тогда может быть, – застенчиво проговорила Эммет, – после того, как вы и лорд Джоселин встретитесь, мне удастся вернуться в Холл и поселиться там?

– Эммет, – твердо сказала Николь, обнимая за плечи служанку, – когда это произойдет, мы ВСЕ вернемся в Кингсвер и уже никогда больше не уедем оттуда. И мы будем вместе ВСЕГДА.

– Но лорд Джоселин вовсе не тот человек, который может отказаться от сражений.

– Значит, надо будет каким-то образом заставить его сделать это.

Не желая слишком утомлять своих пассажиров, капитан небольшого рыбацкого судна, пришвартовался к каменной пристани в Майнжеде, где его суденышко уютно устроилось среди огромных кораблей, которые ходили в далекие страны. Недалеко от порта виднелся ряд разноцветных домов с соломенными крышами, один из них оказался гостиницей под названием «Русалка». Николь со своей семьей остановились там, всю ночь океан пел им свою вечную песню, баюкая усталых путников. На следующий день они на рассвете вышли в море и доплыли до величественного Эйвон Джорджа чуть позже полудня. Потом еще шесть миль они двигались вдоль доков, пробираясь в глубь острова.

Бристоль был городом, из которого еще саксы отправлялись в свои смелые морские путешествия. Он оставался главным торговым путем английских купцов вплоть до 1552 года, когда вышел королевский указ о создании в Бристоле морского торгового общества. Вскоре морская торговля расцвела по всему миру, и вот теперь, в результате войны, для Англии наступили тяжелые времена, торговля сильно пошатнулась, впрочем, как и многие ремесла.

Николь любила этот город и, любуясь старинными доками, которых в ее время здесь уже не было, она вдруг поняла, что, несмотря на то отчаянное положение, в котором она оказалась, ничего не зная о муже, этот старинный порт совершенно очаровал ее. Опять она была поражена тем, насколько сам город меньше своего потомка, город был аккуратно окружен городской стеной, вокруг нее располагались судостроительные верфи и порты.

Судно пришвартовалось к одной из восточных пристаней, и Николь не поверила своим глаза, увидев, что вода подступает к самым стенам Бристоля. Когда она играла здесь в Королевском театре, этого залива уже не было и в помине, и она даже решила, что та небольшая речушка, которая обрывалась у нового городского центра, создана искусственно. Довольная тем, что капитан предоставил ей возможность полюбоваться Эйвоном старых времен, она щедро заплатила ему из своего изрядно «похудевшего» за долгое путешествие кошелька и в окружении семьи, пройдя через Западные ворота, вошла в город.

Стражники, стоявшие на воротах, сказали, что принц Руперт может быть или в своем гарнизоне в замке, находящемся за Восточными воротами, или в своем доме на Уайн Стрит. Оглядываясь по сторонам и ничего не узнавая вокруг, Николь поднялась по Корн Стрит к месту, где сходились четыре большие улицы. Так же как главный перекресток в Оксфорде, это, по всей видимости, тоже был центр города, и, совершенно уверенная в этом, она увидела, что прямо напротив начинается Уайн Стрит.

Как она и ожидала, принца Руперта дома не было, и его мажордом ответил на ее взволнованные вопросы совсем неутешительно. Лорд Джоселин Аттвуд вовсе не жил в доме принца и было даже неизвестно, находится ли тот вообще в городе.

– О, Господи! – воскликнула Николь, оглядывая своих уставших спутников и не представляя, что ей делать дальше.

– Но, быть может, миледи согласна подождать, пока вернется его высочество, и я уверен, что он сможет рассказать вам о местонахождении лорда Джоселина.

– Я с удовольствием подожду, – благодарно произнесла Николь и с облегчением прошла в маленькую гостиную, куда их пригласили, поставив новые зажженные свечи.

– Мы останемся в этом доме? – прошептала Эммет, как только за слугой закрылась дверь.

– Это зависит от того, где Джоселин. Но почему ты спрашиваешь?

– Потому что, если милорда здесь нет, я бы не одобрила то, что принц будет находится с вами под одной крышей.

– О, ради всего святого! – раздраженно ответила Николь. – Руперт – джентльмен и прекрасно понимает, что все уже сказано. Или ты сомневаешься во мне?

– Руперт влюблен в вас, – просто сказала девушка, – а у вас – доброе сердце.

– Что ты хочешь этим сказать?

Но Эммет ничего не ответила, она с жадностью набросилась на сладкий пирог с фруктами и только упрямо покачала головой, когда Николь повторила вопрос.

* * *

Принц вернулся уже в сумерках. Они услышали, как его кованые сапоги простучали по холлу, а потом, после короткого разговора со слугой, он, как сумасшедший, влетел в гостиную с вытаращенными от удивления глазами.

– Арабелла! – воскликнул он и опустился перед ней на одно колено, стараясь заглянуть в лицо.

Эммет бросила на нее взгляд, в котором читалось: «Я же говорила!», но Николь не обратила на нее внимание, расцеловав Руперта в обе щеки.

– Так приятно видеть вас снова, ваше высочество. Но мы пришли сюда, надеясь найти моего мужа, – сказала она.

– Прежде чем я расскажу о нем, – ответил принц, – разрешите мне сообщить вам, как я был несказанно рад, когда получил письмо от моего кузена Карла. Ведь я думал, что вы погибли и похоронены, я носил траур, скорбя о вас, – немного понизив голос, он добавил: – Эта новость чуть не убила меня, если бы вы знали, как я страдал.

Видя выражение его лица и зная, что Эммет не сводит с нее упрекающего взгляда, Николь произнесла:

– Благодаря Господу, нам всем удалось тогда спастись после Нэзби. Нам четверым и Джекобине Джермин.

– Да? – растерянно ответил принц, и ни один мускул не дрогнул на его лице при упоминании о девушке, которую он сделал женщиной. – Она здесь, с вами?

– Нет, она отправилась своей дорогой. Но могу вас заверить, что она в полной безопасности.

Тем же тоном Руперт сказал:

– Я очень рад, что с ней все в порядке, – он перевел взгляд на корзинку, стоящую у ног Николь. – Я вижу, что вы успешно разродились.

– Да, – она подняла Эмлина так, чтобы Руперт смог получше разглядеть его.

– Мальчик?

– Да.

– У вас просто замечательный сын. Лорд Джоселин будет очень рад, – он поднялся с колена и продолжал совершенно другим тоном: – Пока мы будем ждать милорда, я настаиваю, чтобы вы были моими гостями.

– Мне кажется очень странным, что его до сих пор нет, – сказала Николь, тоже поднимаясь. – Принц Уэльский заверил меня, что Джоселин уже давно покинул Раглан Кастал и отправился сюда, чтобы помочь вам держать оборону города.

– Значит, принц ошибся, – коротко бросил Руперт, – вашего мужа не было тут и в помине. Но как только до него дойдет новость о том, что вы здесь, я уверен, он тут же примчится сюда.

«Кажется, он подсмеивается надо мной», – подумала Николь и искоса взглянула на него. Но и сейчас это красивое лицо не выражало никаких чувств, она даже удивилась, вспомнив, что когда-то это лицо что-то выражало. Зная, что Эммет все еще неотрывно смотрит на нее, Николь сказала:

– Я с благодарностью приму ваше приглашение остаться здесь, сэр. Мои дети совершенно измучены оттого, что нам все время приходится переезжать с места на место, нигде не останавливаясь.

– Они настоящие дети войны, видит Бог, – ответил Руперт. – Хотя я считаю, что нет ничего лучше в мире, чем обзавестись семьей и жить спокойно рядом с любимой женщиной.

– Молю Бога, чтобы в один прекрасный день эта ваша мечта сбылась, – бесстрастно ответила Николь, понимая, что эта фраза адресована ей.

– Да будет так, – произнес Руперт. – А теперь, мадам, я покажу вам ваши апартаменты. Этот дом очень большой и уютный, а на верхнем этаже есть несколько комнат, которые, мне думается, раньше были детскими. Если вы не против, мы поместим туда ваших детей и служанку?

– Это будет просто замечательно, – ответила Николь и, в тот момент, когда принц поклонился ей и вышел, чтобы отдать распоряжения, она не выдержала и скорчила гримасу сурово смотрящей на нее Эммет.

В тот вечер Николь и принц Руперт ужинали вдвоем, а потом вернулись в гостиную и долго сидели на высоких стульях возле камина, почти не разговаривая. Летний вечер, между тем, становился все прохладнее, и, в конце концов, пошел дождь. Ровно в девять часов Николь поднялась.

– Куда вы уходите? – спросил Руперт, глядя на нее сквозь сизый дым, поднимавшийся от длинной трубки, которую он курил.

– Кормить ребенка.

– Принесите его сюда, разрешите мне посмотреть.

– Но это очень интимное занятие, а вы не муж.

– Арабелла, – воскликнул принц, наклоняясь и хватая ее за руку, – вы помните, что я сказал вам тогда, в Фозлей?

– О чем?

– О ребенке. Я тогда уже понял, что это не мой ребенок, но я бы очень хотел, чтобы он был моим. Так вот, я не отказываюсь от своих слов. И не отказываюсь ни от одного слова из нашего разговора в Йорке, когда я сказал, что не женюсь ни на ком, кроме вас, – Николь отвернулась, вдруг страшно смутившись. – Поэтому теперь, – продолжал принц, – я хочу попросить вас об одном одолжении. Разрешите мне, хотя бы в течение нескольких дней, пока нет лорда Джоселина, сыграть роль вашего мужа. Позвольте мне сидеть с вами каждый вечер так, как сегодня, позвольте смотреть, как вы кормите сына, позвольте пить, есть и вообще находиться рядом с вами. Я знаю, что для меня это – единственный шанс. Сделайте для меня это, умоляю вас, если у вас есть ко мне хоть какие-то чувства.

Николь в изумлении посмотрела на него:

– Надеюсь, вы не предлагаете мне делить с вами еще и постель?

– Конечно, нет. Можете не волноваться на этот счет, у меня даже мысли такой не было.

– Значит, вы хотите сыграть в «Счастливую семью»?

Руперт покачал головой:

– Я не знаю, что это такое. Вы же знаете, моему воспитанию уделяли не слишком много внимания. Но может быть, это как раз то, что я имел в виду.

Внезапно Николь всем своим существом почувствовала любовь к этому человеку, это была совсем не та бешеная страсть, которую она испытывала к Джоселину, просто она прониклась симпатией и уважением к этому необыкновенному, темпераментному и такому несчастному солдату фортуны.

– Ну, что ж, хорошо, – Николь показалось, что эти слова произнес кто-то другой.

На ее счастье, Эммет была уже в постели, и Николь, взяв Эмлина, спустилась вниз и села у камина. Она кормила младенца, и веселый огонь отражался на гладкой коже ее груди, полной молока. Руперт сидел у ее ног, совершенно потрясенный этим зрелищем.

– Вы что, никогда раньше этого не видели?

– Нет, никогда. В нашей семье это запрещалось. Моя мать очень заботилась о своей фигуре и не кормила нас грудью, боясь, что она испортится.

– Я тоже когда-то так думала, – задумчиво ответила Николь.

– Вы? Вы, такая женственная и заботливая мать?

Образ Николь Холл, стройной, ухоженной и сексуальной, встал перед ее глазами, и ей показалось, что она вспомнила о существе с другой планеты.

– Да, я. Но с тех пор я изменилась до неузнаваемости. – Это была банальная шутка, но сейчас Николь улыбнулась ей.

Руперт поцеловал ей руку и вернулся на свой стул. Так он сидел, вытянув обутые в сапоги ноги, держа в руке бокал с вином и неотрывно смотря, как она кормит ребенка, пока тот, довольный, не уснул у нее на руках.

– А что вы будете делать теперь? – тихо спросил он.

– Уложу его спать и пойду спать сама. У меня был очень тяжелый день. Спокойной ночи, Руперт.

Он поднялся и поцеловал ее в щеку:

– Я еще посижу здесь, докурю трубку. Приятных снов, дорогая.

Выходя из комнаты, Николь подумала, что не будь принц настроен так серьезно и возвышенно, эта их игра в дочки-матери была бы просто смешной. Но война научила ее слишком многому, в частности не смеяться над другими. Ступая почти бесшумно, она поднялась в свою комнату и начала готовиться ко сну. Потом, когда она уложила ребенка, и перед тем, как задуть свечу, Николь подошла к двери и решительно закрыла ее на замок.

* * *

Июль кончился, наступил август, но Джоселин и не думал появляться. Николь все больше удивлялась этому, тем более что гонцы, приезжавшие к принцу Руперту, в конце июля сообщили, что король покинул свое убежище в Раглан Кастл и направляется на север.

– Но где же Джоселин? – обеспокоенно спрашивала она хозяина дома.

Тот постарался ее успокоить:

– Должно быть, он пошел на север вместе с королем. Дорогая, не будьте такой удрученной. Письмо моего кузена Карла могло не дойти до него. Я напишу ему еще одно, обещаю вам. А сейчас, хотите, я расскажу одну забавную историю?

– Хочу, – ответила Николь, стараясь отвлечься от своих забот.

– Помните старого Мелдрума, который захватил нашу главную оборонную пушку в Гулле, ее еще называли «карманный пистолетик королевы»? Я с ней сражался в Ньюарке.

– Помню.

– Так вот, этот негодяй, наконец-то, погиб. Когда он отвоевывал Скарборо, – это, к сожалению, «круглоголовым» удалось, он был ранен прямо в ягодицы выстрелом из мушкета, – принц хлопнул себя по бедрам и рассмеялся, как школьник, – представляете, прямо туда? Потом он свалился со скалы высотой двести футов, но не разбился, потому что его плащ раздулся, и он медленно спланировал на землю.

– Это был первый в мире парашют, – пробормотала Николь.

– Но, в конце концов, наши добрались до него и распороли ему брюхо. Тут уж Мелдруму пришел конец.

– Вы всегда смеетесь, когда кто-нибудь умирает? – резко спросила Николь.

Руперт смутился:

– Нет. Но мне приятно, что смерть этого старого хрыча оказалась такой смешной. Вы не поверите, но он – профессиональный солдат, а встал на сторону парламентариев.

– Но вы тоже профессиональный солдат, а встали на сторону короля.

– Он – мой дядя, – важно ответил принц, считая это вполне достаточным аргументом.

Она должна была признать, что принц был просто великолепным собеседником. К тому же ее присутствие вернуло его к жизни, к нему вернулось прежнее чувство юмора, так что весь город вскоре заговорил о том, что Руперт стал часто общаться со своими солдатами, при этом он похлопывал каждого по плечу и, не переставая, отпускал шуточки.

– По городу ходят слухи, – сказала как-то Эммет.

– Ну и пусть, – смело ответила Николь. – Я – гостья принца, и больше ничего. Можешь сказать это всем этим болванам от моего имени.

– Один человек, который был рядом с ним после сражения при Нэзби, сказал, что принц чуть не сошел с ума, когда думал, что вы умерли. Он плакал и выл, ему не было никакого дела до своих солдат.

– Эммет, – прервала ее Николь, – когда-то, в Кингсвер Холл, когда над нами повисла угроза, и мы думали, что лорд Джоселин погиб, ты сама советовала мне отправиться на поиски принца и просить у него защиты. Так чего же ты хочешь теперь? Думаю, тебе нужно смириться с этим.

– Я не хочу, чтобы лорд Джоселин был обманутым.

– Никто не собирается его обманывать. А теперь иди.

И все-таки служанка была совершенно права, и Николь понимала это. Постепенно, находясь рядом с Рупертом, да еще в такой спокойной, домашней обстановке, она чувствовала на себе ее неотвратимое влияние. Очень медленно, почти незаметно, они стали очень близки и дороги друг другу.

«Джоселин, пожалуйста, приезжай скорей, – мысленно молила его Николь, – или хотя бы пришли мне весточку».

Но связь работала отвратительно, весть о том, что король, дошедший уже до Донкастера, опять повернул на юг, ужасно ее расстроила.

– Вы уверены, что Джоселин не погиб в Раглане? – в сотый раз спрашивала она принца.

– Послушайте, – ответил он, слегка раздраженно, – я не видел его собственными глазами, но все мои шпионы уверяли меня, что он жив. Что еще я могу вам сказать?

– Почему вы сердитесь? – в свою очередь спросила она.

Он тут же раскаялся:

– Простите меня, дорогая. Я очень вас обидел?

– Нет, что вы, конечно, нет. Но вас что-то беспокоит, да?

Он кивнул, наполняя бокал вином.

– В городе начинается мор, и полковник моей охраны, сэр Ричард Крейн, выглядит совсем неважно.

– Вы думаете, он тоже заразился?

– Не знаю, но ужасно беспокоюсь.

– Если это – болезнь, о которой я думаю, – задумчиво проговорила Николь, – тогда нам следует истреблять вшей.

– Почему вшей? Они что, разносят заразу?

– Они разносят болезнь, которая называется тиф. Но бывают и другие страшные болезни, например, чума, она передается через блох, живущих на зараженных крысах.

Он наклонился, сократив и без того небольшое расстояние, разделявшее их. Они, как обычно, сидели вдвоем после ужина и мирно беседовали.

– Ты такая умная, Арабелла, так много знаешь. Я никогда в жизни не встречал женщины, подобной тебе. Господи, как бы я хотел, чтобы ты не была замужем! – воскликнул принц.

– Но я замужем, и ты знаешь, что я очень люблю Джоселина. Единственное мое желание, чтобы он поскорее вернулся.

– А я больше всего на свете хочу, чтобы этого не произошло, – честно признался Руперт, не боясь своей откровенности, – потому что каждый день, проведенный с вами, для меня просто бесценен.

– Умоляю вас, прекратите! – взорвалась Николь и вдруг разрыдалась, ей сделалось невыносимо оставаться в таком странном положении.

Принц ничего не ответил, и когда она справилась с собой и посмотрела на него, то увидела, что он молча сидит, уставившись на огонь с такой грустью, что она едва удержалась, чтобы не броситься к нему в объятия. Однако она этого не сделала, а встала из кресла и отправилась к себе в спальню, размышляя о том, что скоро ей будет необходимо переехать, иначе их дружеские отношения не замедлят перейти в любовную страсть.

* * *

Этому, однако, так и не суждено было случиться, им помешали события, которых Николь больше всего боялась. Жители города и приезжие совершенно не заботились о чистоте, и болезнь продолжала свирепствовать. Сэр Ричард Крейн умер. Ходили слухи, что сэр Томас Ферфакс стремительно приближается к городу. Руперт проводил все больше времени, патрулируя городские улицы, и возвращался так поздно, что «хозяйка» к тому времени была уже давно в постели. Николь даже решила, что он делает это специально, стараясь не дать разгореться страсти, но потом она поняла, что обстановка в городе действительно угрожающая, и до прибытия Черного Тома остались считанные дни.

Третьего сентября Руперт вернулся позже обычного, но Николь еще не спала. Эмлин весь вечер капризничал, и она, в конце концов, взяла сына на руки и принялась ходить по всему дому, укачивая его. Она спустилась в гостиную, где в камине еще горел огонь. Тут в комнату ворвался принц Руперт, но, увидев ее, остановился и тихо спросил:

– Арабелла, дорогая моя, почему вы еще не спите?

– Представляете, этот маленький негодник кричал не переставая весь вечер! – и она показала на уснувшего ребенка.

Руперт усмехнулся, глубокие складки, делавшие его лицо озабоченным, разгладились.

– Что-то трудно в это поверить, – но больше он не стал шутить, а рухнул в кресло, яростно стягивая с себя сапоги.

– Что случилось? – спросила Николь.

– Принесите мне бренди, тогда я все расскажу.

Он залпом осушил полный стакан бренди и снова наполнил его из графина, который она ему подала.

– Ферфакс передал мне письмо, и черт меня возьми, если я знаю, что ему ответить, – с этими словами он достал из кармана конверт и протянул ей.

Николь с интересом посмотрела на письмо, которое само по себе имело историческое значение, и начала читать:

«Я с величайшим уважением отношусь как к Вашему королевскому происхождению и причастности к Английской Короне, Ваша честь, так и к тем великолепным достоинствам, которыми Вы обладаете: мужеству, благородству и отваге, хотя мы и сражаемся по разные стороны. Но должен сообщить Вам, что король, по всей видимости, одержимый сторонниками дьявола, уже давно предал свой собственный Парламент, а месте с ним и свой народ».

Она подняла голову и с ужасом посмотрела на Руперта:

– Чего он хочет?

– Всего лишь, чтобы я сдал Бристоль. Он утверждает, что тем самым я восстановлю свое доброе имя в глазах парламентариев и всего народа, – он осушил еще один бокал.

– И что вы собираетесь делать?

Руперт в отчаянии затряс головой:

– В том-то все и дело, черт возьми, Арабелла, что я не знаю. Эта война у меня уже в печенках сидит. Благородно сдаться – вот единственный способ закончить ее без дальнейших ненужных жертв. Но я пообещал дяде, что буду удерживать Бристоль до его прихода, поэтому мне, наверное, все-таки придется принять сражение.

Николь недоверчиво посмотрела на него:

– Неужели принц Руперт, самый отважный воин всех времен и народов, мог разочароваться в войне?

Он как-то странно поглядел на нее:

– Вы говорите об этом так, как будто все это было в прошлом.

– В какой-то степени, так оно и есть. Но оставим это. Так что вы собираетесь делать?

– В данный момент – уклониться от прямого ответа. А дальше – понятия не имею. Ради всего святого, Арабелла, что мне делать? Нас намного меньше, и я прекрасно сознаю это. Неужели я должен посылать людей на смерть, ради того, чтобы показать, какой я храбрый? Господи, помоги мне! – и он уронил голову на руки.

Николь тихонько вышла, оставив его одного. Она слишком боялась того, что могло произойти между ними: между ней и человеком, который был последней надеждой короля, человеком, от которого зависела теперь судьба Бристоля.

* * *

Как Николь и ожидала, принц Руперт тянул время. Он написал генералу сэру Томасу ответ, в котором выражал готовность пойти с ним на переговоры, но не мог назначить точной даты. Ферфакс ограничился пока тем, что построил укрепления вокруг города, которые напоминали заграждения роялистов в Оксфорде, и солдаты его армии расположились там лагерем в полной боевой готовности.

В окруженном городе нарастало напряжение среди жителей и солдат. Оно усиливалось еще и тем, что вовсю начал свирепствовать тиф. В доме Руперта атмосфера тоже была крайне тяжелой; он почти беспробудно пил, считая положение безнадежным. Николь все время плакала, волнуясь и за него, и за так странно исчезнувшего Джоселина. Наконец, девятого сентября грянули события, которые стали кульминацией так долго тянувшихся неприятностей.

Принц Руперт, объезжая укрепления в городе и за городом, еще раз убедился в том, что силы врага во много раз превосходят его собственные. Он вернулся домой, ослепший от ярости и бессилия, и молча сел за накрытый к ужину стол.

– Стоит Ферфаксу лишь пальцем пошевелить, и от нас ничего не останется, – сказал он Николь, выпив очередной бокал вина и закрыв глаза ладонью. – Мы и часа не продержимся, мы просто не в силах это сделать.

– Тогда, может быть, разумнее сдаться и спасти невинные жизни простых людей?

– Но король расценит это как предательство.

– Что для вас страшней? Видеть, как гибнут солдаты и жители города? Или немилость короля?

– Не знаю, – честно признался Руперт, – я просто не знаю, – и опустил голову на скрещенные руки, как бы пытаясь защитить ее.

На этот раз она не смогла заставить себя уйти, слишком много горя, отчаяния и ответственности свалилось на этого человека, и она больше не могла быть холодна с ним. Поднявшись со стула, она обошла стол и нежно обняла его.

– О, Арабелла, помогите мне! – воскликнул он, и она увидела, что у него из глаз текут слезы.

– Не надо, Руперт. Вы действительно – самый великий воин всех времен и народов. Какое решение бы вы ни приняли, оно будет правильным. Я это точно знаю, – с нежностью в голосе произнесла она.

– Я буду молиться Господу, чтобы вы оказались правы, – ответил он, сажая ее к себе на колени и целуя в губы.

Николь внезапно почувствовала страстное желание, на какое-то мгновение она забыла обо всем и с такой же страстью ответила на его поцелуй. Вдруг у нее перед глазами возникло лицо Джоселина, он смотрел на нее так же, как в первый раз, когда они встретились. Она ясно увидела черные кудри, ниспадавшие на белый воротник, его красивое смуглое лицо, но лучше всего она видела его глаза и тот пылкий взгляд, которым он ее одарил.

– Нет, принц, нет, – сказала она тихо и поднялась, освобождаясь из его объятий.

Он недоумевающе посмотрел на нее, глаза его пылали страстью.

– Но я люблю вас.

– Я тоже вас люблю.

– Тогда почему вы мне отказываете?

– Потому что теперь все изменилось, я уже совсем не та женщина, которой была. Я превратилась в совершенно другого человека, в женщину, которая обожает своего мужа.

На какое-то мгновение по ее лицу скользнула улыбка – Николь Аттвуд поняла, что Николь Холл больше не существует.

– Значит, мне не на что надеяться? – спросил Руперт, поднимаясь.

– В этом плане – нет, не на что. Но я никогда не перестану любить тебя как друга.

Каждая клеточка его тела была напряжена, он пошел к двери, но, дойдя до нее, повернулся к Николь.

– Я принимаю вашу дружбу, потому что мне больше ничего не остается, – горько проговорил он. – Но знайте, что мне никогда не будет этого достаточно. Я отдал вам свое сердце, Арабелла, и теперь оно навсегда принадлежит вам. И повторяю, я никогда ни на ком не женюсь. Спокойной ночи, – после этого он вышел из комнаты, и она услышала, как он тяжело поднимается по лестнице.

Сожалея о словах, которые пришлось сказать этому удивительному человеку, но гордясь тем, что удалось проявить твердость характера, Николь задула свечи и уснула прямо в кресле напротив камина.

Она слышала, как часы пробили два раза, ее разбудил отдаленный выстрел из пушки. Подскочив в кресле, Николь бросилась к двери, но тут она сама открылась, и на пороге возник принц Руперт, одетый небрежно, как солдат, разбуженный по тревоге.

– Началось, – угрюмо произнес он, и вдруг на его лице появилась мальчишеская усмешка. – Этот подлец Ферфакс наверняка думает, что я сплю, и поэтому специально начал это именно сейчас.

Николь поцеловала его в щеку:

– Что мне делать?

– Ждать меня здесь. Я обязательно вернусь, хотя когда – одному Богу известно. Но если я не вернусь завтра к полудню, идите в доки, нанимайте лодку и возвращайтесь обратно в Девон. Денег хватит?

– Наверное, нет.

– Тогда возьмите из моей красной шляпы, я прячу их там и считаю, что это такое же надежное место, как и любое другое, – с этими словами он вышел и растворился в темноте ночи.

Николь пошла в спальню и легла в кровать. Она не могла спать, слишком велико было волнение за человека, которого она, может быть, больше никогда не увидит.

К рассвету звуки выстрелов стали намного ближе. Николь поняла, что «круглоголовые» прорвались сквозь малочисленное оцепление и теперь подошли к самым городским стенам. Около десяти часов утра, весь грязный от копоти орудий и крови, вернулся Руперт. Он был угрюм, как никогда. Увидев слуг, столпившихся в гостиной и жавшихся друг к другу, он не стал им ничего говорить, а пригласил Николь в библиотеку, где они могли поговорить с глазу на глаз.

– Мы проиграли? – спросила Николь, как только Руперт закрыл за собой дверь.

– Да. Моих людей так мало, что я даже не могу поставить их по всему периметру городских стен, которые тянутся на несколько миль. Стоит только всем собраться в одном месте, как наши враги начинают атаковать в другом. Рейнсбороу прорвался с востока и захватил Приорх Хилл. За ним вошла кавалерия Кромвеля и отрезала мою охрану от городских жителей, – он замолчал, осушая бокал с бренди, который протянула ему Николь. – Мне остается только засесть в городе и драться за каждую улицу. Но это означает, что такое выгодное место, как Бристоль, – потерян. Они не оставят от него камня на камне. Поэтому мне говорят, что лучше сдаться, и мне кажется, другого выхода у меня нет.

Она подошла к нему и обняла:

– Вы сделали правильный выбор. Не стоит жертвовать таким красивым городом и его жителями.

– Король сочтет меня за обыкновенного труса.

– Ну и пусть. Люди сами все поймут, – она грустно улыбнулась ему. – А теперь настал час, и нам пора расстаться?

– Да, мне кажется, что это самый подходящий момент, сейчас можно спокойно покинуть город и отправиться в Девон. Вы уже поняли, Арабелла, что мы проиграли эту войну?

– Да, – ответила Николь, – понимаю.

Принц быстро проговорил:

– Хорошо, я сейчас приму ванну и переоденусь в чистое, чтобы сдаться с достоинством. Уверяю вас, что Черный Том и этот негодяй Кромвель обязательно обратят на это внимание. Вы побудете еще здесь, чтобы проводить меня в этот ужасный путь?

– Конечно.

Он нежно поцеловал ее в губы:

– Когда я уйду, возьмите этот кошелек и немедленно уходите. Вы должны быть на пристани до того, как они начнут все крушить. Вы понимаете?

– Да.

– Ну, что ж, я пошел переодеваться, чтобы сыграть весь этот спектакль до конца.

Через полчаса они все уже были внизу и смотрели на принца, который собирался сдаваться врагу. Николь и Эммет были одеты так неприметно, что даже если бы захотели, не смогли бы привлечь ничье внимание, даже на Миранду они умудрились напялить что-то ужасное. Наконец, появился принц Руперт, он сознавал что, может быть, видит их всех в последний раз. Он помахал им рукой, спускаясь по ступенькам с таким беспечным видом, будто его ничего не заботило. Николь затаила дыхание, глядя на него: он был, как всегда, в своем любимом темно-красном костюме, отделанном очень дорогими серебряными кружевами, все ордена были на нем.

– Вы выглядите просто великолепно, – прошептала Николь.

– Да, я оделся, как подобает такому случаю, – скромно ответил он хриплым голосом. – А теперь, дорогая, бегите, пока не стало слишком поздно, – они поцеловались просто как обыкновенные друзья. – Не забывайте меня, – бросил он напоследок.

Принц надел шляпу, которая идеально подходила к его костюму, и, вскочив на вороного коня, стоящего у входа, помчался прочь.

– Он очень храбрый человек, – смахивая слезы, сказала Эммет.

– Мне казалось, что ты его недолюбливаешь?

– Да, это так, но все равно я считаю его самым великим человеком в мире.

Снова им предстояло отправиться в путь. Николь благодарила Бога, что дети вели себя спокойно, когда они подошли к Западным воротам и она начала объяснять стражникам «круглоголовых», что она очень волнуется за мужа и решила отправиться на его поиски, он – обыкновенный рыбак, он попросил ее помочь донести домой улов.

– Попросите его принести часть улова сегодня вечером сэру Томасу Ферфаксу.

– Конечно, сэр. А куда?

– В его апартаменты, в замок.

– Хорошо, сэр. Конечно, он принесет, сэр. Спасибо тебе, Господи, что у меня такой деревенский вид, – тихо добавила Николь, когда охранник открыл ворота, пропуская их.

В доках было на удивление тихо и спокойно, и, приглядевшись, Николь поняла, почему. Поперек Эйвона стоял вражеский корабль, он был огромен, все остальные суда казались перед ним просто игрушечными.

– Но как же мы выберемся отсюда? – растерянно спросила Эммет.

– Не знаю, – ответила Николь. – Думаю, что это судно нам не удастся нанять.

Вдруг она увидела небольшое рыбацкое судно, способное бросить вызов даже океану. Оно называлось «Уэльский Дракон» и стояло у дальнего причала, его капитан сидел рядом, как будто чего-то ожидая.

– Послушайте, – окликнула его Николь. – Давайте я найму вас, а я хорошо заплачу. Мне надо добраться до Дартмута.

Он поднял голову, и Николь увидела черные длинные волосы, совершенно черное от копоти лицо и очаровательную белозубую улыбку.

– Сколько? – громко прокричал капитан.

– Восемь фунтов. – Николь понимала, что это ее единственный шанс.

– Согласен, – ответил он и, когда они быстро подошли, встал и отвесил поклон. – Очень раз подвезти вас, дамы, очень рад. А вас особенно, – он игриво шлепнул Николь, – у нас найдется местечко для такой замечательной попки…

Она повернула к нему разгневанное лицо, но тут услышала веселый смех.

– Что, хотите, как следует, мне наподдать? – спросил он.

Николь поняла, что перед ней… Джоселин.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Они двигались вниз по реке Айвон, извилистая и коварная, она должна была вывести их в открытое море. Позади, в городе, подобно звукам мчавшегося поезда, раздавались непрерывные залпы тяжелых орудий. Высоко в небе, раскинув крылья и издавая жалобные стоны, носились чайки – предвестники близости океана. Со всех сторон высились скалы, которые, впрочем, сыграли свою роль в их путешествии: небольшое суденышко благополучно проскочило среди каменных нагромождений, невидимое за пеленой брызг и белыми пенными бурунами. Возле Уэлша им встретился патрульный корабль «круглоголовых», с которого их окликнули, но Рик, полное имя которого было Ричард, показал охранникам рыбину, а указательный палец вытянул в сторону Уэльса – это на всех языках мира могло означать лишь одно: все они рыбаки на этом небольшом рыбацком судне.

Джоселин и Николь молча стояли рядом на палубе и курили глиняные трубки, которые напоминали ей время, когда она работала в театре. Ребенка она держала у груди, чтобы враги видели, что кроме рыбалки у них и других забот хватает. Эммет отпила из высокой тонкой чашки, а потом дала попить Миранде, которая стояла рядом и, открыв рот, смотрела на корабль «круглоголовых».

– Проплывайте! – прокричали им с корабля, и Рик, усмехнувшись и откинув со лба прядь волос, прокричал в ответ что-то неразборчивое.

– Отлично, – тихо сказал Джоселин, улыбаясь охранникам и дымя трубкой с совершенно невозмутимым видом.

Они уже миновали корабль охраны и скрылись из их поля зрения; теперь вполне можно было расслабиться. Николь и Джоселин продолжали молча стоять и с умилением смотреть на своего сына, наслаждаясь тем, что они опять вместе.

Николь вспомнила, как близка она была к тому, чтобы изменить мужу с Рупертом.

– Нам очень опасно разлучаться. Мы никогда больше не должны этого делать, – только и сказала она.

Не глядя на нее и перегнувшись через перила, Джоселин ответил, как бы прочитав ее мысли:

– С этого момента мы всегда будем вместе, обещаю тебе. Теперь что бы ни случилось, куда бы я ни отправлялся, ты всегда будешь около меня.

– Спасибо, – искренне ответила Николь.

Они миновали русло реки Северн и вышли в спокойные воды Бристольского залива; солнце висело уже совсем низко, его ярко-оранжевый диск медленно опускался в море, окрашивая воду в темно-красный цвет. С палубы суденышка Николь еще различала отвесные береговые скалы и далекую полосу уэлшской бухты. Она обрадовалась, когда Рик повернул на юг, и они зашли в небольшой портовый городок Уочет и причалили к пирсу. Николь с Джоселином, все еще изображая из себя бедную рыбацкую чету, сошли на берег и отправились в город за продуктами.

Всю ночь они просидели на палубе под открытым небом, тихонько разговаривая. Единственную каюту на судне заняли Эммет и Миранда, сына они оставили с собой на палубе, укутав его потеплее, так как морской сентябрьский ветер после захода солнца был довольно прохладным. Рик спал на свернутых снастях, а Николь с Джоселином, нежно обнявшись, рассказывали друг другу о тех бесконечных днях, которые прошли с момента их прощания. Она поведала ему о том, что было в Нэзби, как она родила Эмлина, о благородном поступке Майкла во время нападения «круглоголовых» на багажный обоз, о том, как ездила в Бернстейпл, а потом в Бристоль, и повсюду она разыскивала своего мужа.

– Если бы я только знал, – произнес Джоселин. – Ведь я уже поверил в то, что ты покинула меня навсегда.

– Ты очень огорчился?

Ярко сверкнули глаза на обветренном лице:

– Огорчился? Это не то слово, Николь. Я ведь решил, что навсегда потерял вторую половину своей души, которую с таким трудом нашел. Если бы не мысли о Мирод, я бы покончил с собой. Но я подумал, что для нее это будет уж слишком жестоко, – потерять последнего из близких ей людей.

– Слава Богу, что у тебя хватило здравого смысла, чтобы подумать об этом. Значит, письмо принца не дошло до Раглана?

– Какого принца?

Николь слегка смутилась:

– Принц Уэльский написал тебе из Бернстейпла, что я жива и здорова.

– Нет, этого письма я не получал. Но я получил письмо от принца Руперта.

– От принца?

– Да. Он написал мне, что ты живешь у него в Бристоле, но город находится в опасном положении и может быть в любую минуту захвачен врагом. Он просил, чтобы я скорее возвращался в Кингсвер Холл, куда он обещал отправить и тебя.

Николь молчала, и Джоселин, оторвавшись от своих мыслей, посмотрел на нее:

– Каждая страница его письма дышала страстью к тебе. Этот неисправимый романтик не может ничего скрыть. В глубине души ему, наверное, очень хотелось, чтобы я умер, но именно от него я узнал, что ты жива.

– А где тебя застало его письмо? – тихо спросила она.

– В Раглан Кастл. Сначала я был там вместе с королем, потом отправился с ним на север, пока ему не пришлось повернуть обратно. Мы лишь ненадолго заехали в Оксфорд, а потом снова вернулись в Раглан. Мне показалось, что его величество смирился с неизбежным.

– Значит, он понял всю безнадежность своего положения?

– Я в этом не уверен. Когда мы во время нашего похода на север остановились в Бреконе, он послал принцу Уэльскому письмо, в котором указывал, что тому делать в случае нашего поражения. Видимо, он думал об этом, потому что незадолго до письма от Руперта король попросил меня отправиться на запад страны, в те места, которые я хорошо знаю, и помочь принцу Карлу поправить ситуацию. Оказывается, тамошние военачальники лорд Горинг и сэр Ричард Гренвилл передрались между собой. Гренвилл отказался выполнять приказы Горинга, и они начали войну друг с другом, вместо того чтобы думать о том, как им лучше бороться с врагом.

– Боже, какие дураки!

– Любовь и война всех нас делают дураками, – ответил Джоселин. – Теперь позволь мне рассказать конец моей истории. Как только я получил от него письмо, я немедленно покинул Раглан, добрался до первой же рыбацкой деревни и нанял Рика, вернее Ричарда, вместе с его посудиной.

– Джоселин, – твердо сказала Николь, – пусть принц Уэльский подождет тебя еще немного. Мне действительно необходимо добраться до Кингсвер Холл и остаться там. Разыскивая тебя, я протащила наших несчастных детей через полстраны. Им просто необходимо пожить спокойно где-нибудь в одном месте.

– Ты – очень хорошая мать, – тихо произнес он.

– Сама не понимаю, как мне это удается. Если бы ты знал, какой я была раньше, ты бы сам не поверил в это.

Джоселин задумался:

– А что теперь будет с ней, с Николь Холл, с той частью тебя, которая осталась в прошлом?

Николь честно ответила:

– Я не знаю. Эмеральд Дитч предупредил, что теперь меня ждут перемены, но какие он не сказал.

– Как ты считаешь, она там, в другом времени, умрет?

Не в силах сдержаться, Николь расплакалась:

– Да, да, я думаю, умрет.

– Бедная Николь, – тихо произнес Джоселин.

– Нет, – ответила она, качая головой, – она – счастливая, потому что она – это я. Умрет лишь ее тело.

– Я буду молиться за вас обеих, – сказал он и обнял ее еще крепче.

* * *

Через неделю, двигаясь вдоль живописных берегов, они, наконец, приплыли в Дартмут. Путешествие оказалось довольно приятным и спокойным; там, где река Экс впадала в океан, Николь любовалась высокими скалами, потом пошли дикие и пустынные берега Корнуоллского полуострова. Они миновали загадочный Тинтагел и окруженный спокойными водами полуостров Пенвит, на котором возвышалась величественная гора Святого Михаила. Потом на берегу появились строения и, наконец, они увидели мыс Лизард, на котором стоял маяк, построенный в 1619 году. Затем они миновали Фалмут и Плимут и, наконец, миновав небольшой залив Страт-Бей, издалека увидели великолепный Дартмутский замок.

– Вот мы и дома, – сказал Джоселин.

– Да, дома, и все вместе, – ответила Николь.

К этому времени они уже провели ночь вдвоем. Как только судно оказалось на территории, занятой роялистами, они сняли с себя маски, став теми, кем они были на самом деле. Они зашли на ночь в узкий залив, на берегах которого располагался город Боскастл. Море здесь было мелкое и походило на пруд. Лодка пришвартовалась к удобному пирсу, перестроенному сэром Ричардом Гренвиллом, который отправился отсюда драться с испанцами. И именно здесь, в маленькой гостинице, которая называлась «Отдых для рыбака», Николь и Джоселину удалось провести ночь наедине.

Море окружало их со всех сторон; его шум доносился из открытого окна комнаты, море сияло голубизной с картины, висевшей над простой кроватью, его запах исходил от каминной решетки, сделанной из дерева, когда-то выброшенного на берег прибоем. Комната была вся пропитана его запахом и вкусом. Дыхание океана, чистое с привкусом соли, успокаивало, и они, сами того не заметив, вошли в его ритм, их движения повторяли глухие удары волн, накатывающихся на берег. Эта спокойная сила вечного океана как бы перелилась в их тела, они почти физически ощущали, как усталость и невзгоды покидают их, как чувство любви и тихой нежности обволакивает их. Любовная игра продлилась до утра, и Николь, и Джоселину никогда еще не было так хорошо вместе.

Теперь семья была почти дома. Они высадились в Дартмуте, попрощавшись с Риком, и наняли маленькую речную лодку, в которой им предстояло проплыть последний отрезок такого долгого пути домой. И вот они приблизились к страшной черте, которую было необходимо преодолеть. Они достигли того места, где Сабина и Карадок, сделав последний шаг, перешли в другой мир и где Эммет чуть не последовала за ними.

– Ты вся дрожишь, – сказал Джоселин, глядя на служанку.

– Я просто замерзла, милорд, – ответила Эммет, обещавшая до конца жизни хранить страшный секрет.

Дом был окутан такой угрюмой тишиной, он казался таким спокойным и безмолвным, что Николь, шагнув за его порог, постаралась наделать как можно больше шуму, уверенная, что сможет разогнать тени прошлого и обитающие в нем души. Мирод тут же выбежала им навстречу, она плакала и смеялась, а потом спросила, долго ли они собираются оставаться в доме.

– Пока война снова не позовет нас, – ответил Джоселин.

Но тут вошла Эммет с детьми, и Мирод забыла обо всем, бережно беря на руки Эмлина и улыбаясь вцепившейся в ее ногу Миранде.

Мирод настояла на том, чтобы они все обедали в большом зале, Джоселин сидел во главе стола, а обе дамы – по обе стороны от него. Служанка принесла колыбель, в которой когда-то спал Джоселин, и Николь уже хотела было положить туда Эмлина, но вдруг ей в голову пришла неприятная мысль, и она спросила:

– А Сабина не спала в этой колыбели?

– Нет, – очень тихо ответила золовка, – я приказала сжечь все ее вещи, все до единой. Это было тяжело, но я знаю, что это было необходимо.

– Очищение огнем?

– Я подумала о том же.

И вот теперь спящий спокойно, может быть, впервые за всю свою жизнь наследник Джоселина тоже присутствовал на семейном обеде, а Миранда, которую ее приемный отец называл теперь дочкой, сидела с ними за столом до последнего, она зевала не переставая, но придумывала массу причин, по которым Николь никак не удавалось отправить ее в постель.

Наконец, оставшись втроем, они перебрались в гостиную и зажгли свечи, на стенах заплясали причудливые серебряные тени.

– Когда мы поедем навестить принца? – спросила Николь.

– Через день-два.

– А дети? – спросила Мирод.

– Я возьму их с собой, хотя они ужасно устали от всех этих путешествий. Но я дала себе слово, что наша семья теперь всегда будет вместе.

– Хорошо. – Мирод помедлила, потом вдруг судорожно глотнула. – Джоселин, я должна тебе кое-что сказать, пока до тебя не дошли слухи. На завтра я приглашена в гости к сэру Ральфу Уэллесу.

Джоселин удивленно посмотрел на сестру:

– Уэллесу? Но я был уверен, что он сражается в рядах парламентариев.

Мирод слегка заерзала на стуле:

– Да, это так. Он сражался под командованием графа Эссекса, но после его гибели он вступил в армию нового образца. Сейчас он здесь. Его жена внезапно скончалась, и теперь он занят детьми, младшему из которых всего шесть, бедняжке. Он хочет расселить их пока по своим родственникам.

Николь заинтересовалась этой новостью и спросила:

– Ральф? Это тот самый Ральф, о котором ты мне рассказывала?

– Да, тот самый, – и Мирод кинула на нее выразительный взгляд.

– Ты не можешь принять его приглашения, ведь он – наш враг, – резко сказал Джоселин.

– Да что ты говоришь! Как ты можешь вести себя так глупо! Никогда не ожидала от тебя проявления таких узкособственнических взглядов! – Николь сказала это так гневно и решительно, что он посмотрел на нее с тревогой.

– Подожди, но ведь я… – начал было он.

– …Тут нечего ждать, – прервала его Николь, – Мирод имеет полное право навестить своего старого друга. Пора забыть об этом чертовом «разделении мечом», – Николь повернулась к золовке, – так вот, дорогая, я считаю, ты просто обязана принять его приглашение. Где живет Ральф?

– В Дармуте, в Баярд-Хауз.

– Вот и отправляйся к нему и веди себя уверенно. Выложи все карты на стол.

Они оба уставились на нее в изумлении.

– Что ты имеешь в виду? – натянуто спросила Мирод.

– Ты должна сказать ему, что он все еще тебе не безразличен. Ведь это правда? Пойди к нему и скажи, что ты согласна быть с ним, если он испытывает к тебе нежные чувства.

– Арабелла! – в ужасе проговорила Мирод, а на лице Джоселина заиграла лукавая улыбка.

– Но что, что в этом плохого? Если ты ему сама об этом не скажешь, как он об этом узнает?

– Но, может быть, он уже давно меня не любит? – пыталась протестовать Мирод.

– Да? А зачем же тогда он хочет тебя видеть? Скажи ему, что ты готова вести хозяйство в его доме, но только при условии, что он на тебе женится. И чем быстрее, тем лучше.

– Арабелла! Но он же только что потерял жену!

– Сейчас война, – раздраженно ответила Николь, – люди не обращают внимания на такие мелочи. Давай, Мирод. Если ты не сделаешь это сама, это сделаю я.

– Ты не осмелишься.

– Она не осмелится? – воскликнул Джоселин и откровенно рассмеялся. – Я теперь понял, что женат на очень решительной особе.

– И все-таки, братец, как я могу пойти на такой шаг? Ты же сам только что сказал, что Ральф Уэллес – наш враг.

С лица Джоселина моментально слетела улыбка, он очень серьезно посмотрел на сестру и сказал:

– Николь права. А я был не прав. Война тут абсолютно не причем. Отправляйся к нему. Желаю тебе удачи.

– Хорошо, я подумаю, – нахмурившись, произнесла Мирод. – А почему ты только что назвал Арабеллу Николь?

– Это тайное имя, которое я ей дал, – ответил Джоселин и нежно поцеловал руку жены.

* * *

Через три дня произошло невероятное событие. Женщина средних лет, сторонница короля, предложила вдовцу, стороннику парламентариев, выйти за него замуж, и он принял это предложение. Причем, как ни странно, именно Ральф настоял на свадьбе, которая состоялась до того, как у него закончился отпуск.

– Он сказал, что если его вдруг убьют, то мое положение будет ужасным. Нам придется обвенчаться по специальному разрешению, приглашать мы никого не будем, а церемония состоится в церкви Святого Петра. Ральф просил передать тебе, Джоселин, что он мечтает сделать меня счастливой, – рассказывала Мирод, раскрасневшись, как девушка.

– Я думаю, он ведет себя очень благородно, – уверенно произнесла Николь.

Джоселин задумчиво покачал головой:

– Конечно, конечно. И все-таки, Мирод, надеюсь, ты меня поймешь, но я не смогу присутствовать на церемонии. Я очень близок к королю, и если бы он не послал меня к принцу, то я был бы сейчас около его величества. Надеюсь, ты поймешь и простишь меня.

Она грустно кивнула:

– Конечно, дорогой. Ральф тоже рискует, находясь на территории врага.

Джоселин слегка пожал плечами:

– Авторитет короля заметно здесь упал, особенно после ссоры между Горингом и Гренвиллом. В Дартмуте не найдется никого, кто бы осмелился поднять руку на твоего будущего мужа.

– Господи, чем же все это кончится?

– Поражением, – ответила Николь золовке, – теперь это только вопрос времени, – она повернулась к Джоселину. – Мне придется взять назад свои слова, несмотря на то, что я дала клятву. Поезжай к принцу один. Я останусь с Мирод и помогу ей подготовиться к свадьбе. Нельзя допустить, чтобы в такой знаменательный для нее день, рядом не было кого-нибудь из нас.

Мирод благодарно посмотрела на нее:

– Неужели ты действительно готова пойти ради меня на такую жертву?

Николь поцеловала ее:

– Ты заслужила все счастье мира, а я хочу помочь тебе получить хотя бы его часть. Я надеюсь только, что Джоселин снова не исчезнет.

Он внимательно посмотрел на нее, его лицо было на этот раз очень серьезным:

– Что бы ни случилось, куда бы меня ни заслали, я клятвенно обещаю, что на Рождество я буду дома. Это тебя успокоит?

– Меня успокоит только канун Рождества.

– Хорошо, даю тебе слово.

* * *

Через несколько дней, первого октября 1644 года, леди Мирод Аттвуд вышла замуж за сэра Ральфа Уэллеса. Церемония венчания прошла в церкви Святого Петра, расположенной во дворе Дартмутского замка. Николь никогда еще не была в таком старинном месте, церковь была выстроена в шестом веке. И именно здесь и на ее глазах начиналось семейное счастье Мирод.

Жених оказался подвижным, широкоплечим и очень милым человеком, и хотя ему было за пятьдесят, он еще не успел располнеть, правда, был уже близок к этому. Он так нежно целовал невесту, что Николь с уверенностью могла бы сказать, что семейная жизнь этих людей будет полной и счастливой. Она подняла бокал вместе с остальными гостями, которых было всего человек двенадцать, и от души пожелала молодым счастья. И все же, несмотря на то, что Николь знала, что время короля, принца Уэльского и принца Руперта подходит к концу, несмотря на то, что невеста и жених идеально подходили друг другу, несмотря на все искренние пожелания в их адрес, она понимала, что в этом мире никогда нельзя предвидеть что-то заранее и обещать, что счастье будет длиться вечно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Незадолго до Рождества 1645 года в Англии стояли сильные морозы. Было так холодно, что лед сковал даже Темзу, Северн и Дарт, не говоря уж о других речках, больших и маленьких. Тот холод, который стоял в Кингсвер Холл в первую зиму пребывания там Николь, казался просто смешным по сравнению с теми морозами, которые свирепствовали теперь. Все обитатели дома ходили в теплых пальто и шапках, а температура воздуха на лестницах и в коридорах опускалась ниже нуля. Но, несмотря на жуткий холод, армия «круглоголовых» не собиралась отправляться на зимние квартиры, продолжая сражаться, хотя среди солдат участились случаи обморожения, Черный Томас заявил о своем намерении разгромить роялистов, для чего отправился на запад страны.

Николь, которая в прежние времена получала информацию о ходе войны от Карадока, вынуждена была теперь сама ездить в Дартмут. Но это не тяготило ее, она каждый раз гостила у Мирод и наслаждалась общением с ней и ее приемными детьми. Их было пятеро: младшему было шесть, а старшему – шестнадцать. Женщины вполголоса обсуждали все ухудшающуюся военную ситуацию и строили различные догадки о том, где сейчас может быть Джоселин.

Он уехал еще в начале октября, и за все это время от него пришло только одно письмо, хотя это было вовсе неудивительно, потому что дороги были скованы жестокими морозами. Но все же кое-какая информация в Дартмут поступала, так, они знали, что принц Уэльский покинул Бернстейпл, потому что город уже почти пал под натиском врагов. В этом единственном письме Джоселин еще раз пообещал, что вернется к Рождественским праздникам домой. Николь с золовкой уже строили на Рождество совместные планы. Они решили, что Мирод и все ее пасынки и падчерицы приедут в Кингсвер Холл на каникулы. Мирод даже не надеялась, что Ральф сможет освободиться и приехать на праздники домой.

– Никак не могу понять, почему Ферфакс продолжает воевать, несмотря на эту ужасную погоду, – со вздохом сказала Мирод.

– Потому что он хочет поскорее закончить войну. Ведь большая часть страны уже во власти Парламента, но осталась маленькая ее часть, которая еще оказывает сопротивление. Вот он и хочет покончить с ней.

– А что будет потом?

– Война закончится, парламентарии победят, – бесстрастно ответила Николь.

– А что будет с королем и принцем Уэльским? Что их ожидает?

– Я думаю, – ответила Николь, осторожно выбирая слова, – мы должны приготовиться к тому, что короля скоро не станет.

Мирод посмотрела на нее в ужасе:

– Ты имеешь в виду, что его могут УБИТЬ?

Николь кивнула:

– Да, я думаю, так и будет.

– Какой ужас! Как это будет тяжело – жить по правилам такого ярого пуританина, как Кромвель. Знаешь, Арабелла, когда он взял Бейзинг-Хауз, который так мужественно защищали маркиз и маркиза Винчестер, он приговорил к смерти около ста мужчин и женщин, причем многие из них не имели никакого отношения к войне. Потом он всенародно заявил, что в борьбе с баптистами его мушкеты и мечи не будут иметь никакой жалости. Я не хотела тебе этого говорить, но Ральф сказал мне, что сэр Томас никогда не одобрял такую политику, мало того, он просто ненавидит Кромвеля за это.

– Я не сомневаюсь в том, что в один прекрасный день они с Кромвелем не на шутку разругаются. А ты?

– Меня это тоже не удивит, – кивнув, ответила Мирод.

Николь почувствовала, что разговор о войне слишком волнует золовку, и они заговорили о более интересной теме – приближающемся Рождестве.

Вдобавок к лютым морозам выпал снег. Передвижение по дорогам стало почти невозможным, и было решено, что Мирод со своими приемными детьми приедет к Николь, как только дороги чуть-чуть расчистятся. Снегопады не прекращались, и Николь уже начала думать, что ей придется праздновать Рождество только с Эммет и детьми.

– Мне кажется, мы будем одни, – грустно сказала она служанке.

Эммет покачала головой:

– Нет, милорд обязательно приедет.

– Почему ты так уверена?

– Потому что плохая погода не может стать для него помехой. Вот мой друг Уилл из Дартмута, ну, тот рыбак, про которого я вам как-то говорила, собирается приехать ко мне на коньках. А он ведь не так любит меня, как лорд Джоселин – вас. Так что я думаю, если уж мой приедет, то милорд и подавно.

– Надеюсь, ты окажешься права, – ответила Николь, она никак не хотела мириться с очередным отсутствием Джоселина.

Однако к пятому января, к Рождественской ночи, ее муж так и не появился. Вдобавок днем начался такой сильный снегопад, что за стеной снега ничего не было видно, да еще задул порывистый сильный ветер. Снег падал беспрерывно, и когда Николь, проснувшись утром, подошла к окну, она не узнала своего сада: лужайки, занесенные снегом, превратились в огромный сверкающий ковер, кустов не было видно, и только верхушки деревьев торчали, похожие на бравые шляпы кавалеристов.

Берега реки, там, где снег покрывал лед, светились разноцветными искорками, а сам Дарт, казалось, был сделан из темно-синего стекла, его матовую поверхность кое-где расцвечивали серебряные снежинки. И над всем этим сказочным королевством низко висел матовый красный диск зимнего солнца, под лучами которого это удивительное полотно вдруг ярко вспыхивало разноцветными огоньками.

– Какая красота, – прошептала Николь и посмотрела в безоблачное голубое небо, ей вдруг безумно захотелось, чтобы Джоселин был рядом и разделил с ней этот восторг.

И вдруг, каким-то непостижимым образом, она почувствовала, что он ЗДЕСЬ – он приехал поздно ночью и, не желая ее беспокоить, ждет в гостиной ее пробуждения. Накинув меховой плащ прямо поверх ночной рубашки, Николь выбежала из комнаты и помчалась по бесконечным холодным коридорам и лестницам в гостиную.

Перед ее взором предстала замечательная картина. В камине ярко горел огонь, было видно, что его зажгли совсем недавно; огромные поленья весело трещали, отбрасывая в дымоход снопы искр, свет от которых плясал на темных деревянных стенах комнаты. Небольшой постамент для музыкантов был украшен зелеными ветками, их темные тени лежали на стоявшей посредине огромной крюшоннице, украшенной яркими красными лентами. Перед камином, вытянув к огню озябшие ноги, на каждой из которой сидело по малышу, расположился Джоселин, его черные кудри отсвечивали красноватым блеском.

– О, ты приехал! – воскликнула Николь и бросилась на колени перед креслом, в котором он сидел.

Он улыбнулся своей игривой улыбкой:

– А ты что, сомневалась в моем слове?

– Конечно. Я думала, что ты застрянешь где-нибудь в пути из-за этой жуткой погоды.

– Если такая женщина, как ты, ждет, – ответил Джоселин, – любой мужчина пройдет через все снега и холода.

– Твоя лесть откроет тебе любые двери.

– И я этим пользуюсь.

Наконец, они перестали балагурить и обменялись страстными поцелуями.

Первое Рождество, с тех пор как она попала в семнадцатое столетие, праздновала вся семья. Этот праздник навсегда запечатлелся в ее памяти: она, ее муж и дети забыли о войне, они не думали ни о чем, кроме Рождества. Потом, когда праздник закончился, и скрипач перестал играть, они вдвоем вышли на улицу, в тихую морозную ночь. Перед ними расстилалась снежная равнина, ничто не нарушало ее спокойствия: ни дуновение ветерка, ни тень от пробежавшего животного.

– Ты снова уедешь? – шепотом спросила Николь, глядя, как у ее рта расцветает облачко белого пара.

– Только вместе с тобой и детьми.

– Что ты хочешь этим сказать?

– У меня есть распоряжение короля. Давай вернемся в дом, я расскажу тебе обо всем. Здесь слишком холодно, чтобы вести беседы.

Очарование праздника продолжалось: они попрощались с Мирандой и Эмлином и сами забрались в постель, но не спешили заняться любовью. Они уселись рядышком и, глядя на пламя камина, потягивали вино и тихо разговаривали. Они от души наслаждались обществом друг друга.

– Расскажи мне о приказе короля, – попросила Николь.

– Он довольно странный, – задумчиво сказал Джоселин, – с одной стороны, его не волнует сложившаяся ситуация, но с другой – его беспокоит безопасность принца. Он приказал, если враги восторжествуют, то принц Карл должен немедленно отправляться во Францию. Как я тебе говорил, принца уже переправили в Тависток и отправят еще куда-нибудь, если это будет необходимо.

– А куда?

– В Труро, оттуда он сможет легко перебраться на острова Силли. А мы что, отправимся с ним?

– Да, я дал этому мальчику слово, что буду защищать его, а свое слово я привык держать.

Николь отпила вина:

– Это значит, что мы все поедем с ним во Францию?

– Да, если понадобится.

– Боюсь, что это будет необходимо.

– Да, знаю, – тяжело вздохнув, ответил Джоселин, – у нас нет никаких шансов. Теперь уже почти все крупные города находятся в руках врагов, король сам отказался от помощи принца Руперта – самого достойного воина из всех. Горинг забрал свои деньги и уехал за границу. Боюсь, теперь у королевских солдат кет никаких шансов.

– У него самого нет никаких шансов.

– Ты хочешь сказать, что ему пришло время расплачиваться за свою глупость?

– Да. Карл I был казнен «круглоголовыми».

– А принц Уэльский?

– Ему, к счастью, удалось спастись. Он вернется в страну и докажет свое королевское происхождение, обещаю тебе.

– Слава Богу.

На некоторое время повисла тишина, потом Николь спросила:

– Что было с принцем Рупертом после Бристоля?

– Король, к своему стыду, просто вывалял его в грязи. Он заявил, что принц предал его, уступив город врагу, и отправил Руперту письмо, в котором велел немедленно убираться из страны.

Николь осушила свой бокал:

– И он уехал?

– Нет, только не он, – улыбаясь, сказал Джоселин, – Руперт настоял на том, чтобы король принял его, он хотел ему объяснить, что произошло в Бристоле. Они встретились в Ньюарке. Принц и его брат Морис пришли к королю и предстали перед военным советом. Это было ужасно, некоторые из присутствующих, включая офицеров Руперта, были полностью на стороне принца. Однако король не давал никому слова сказать и за ужином ругал Руперта на чем свет стоит, потом приказал всем уйти, заявив, что это его личное дело. Затем заставил многих уехать.

– А где теперь Руперт и король?

– В Оксфорде. Они снова вместе, но почти не разговаривают друг с другом. Король полон планов, он надеется на заграницу. Принц вернулся к своим солдатам, хотя у него почти не осталось армии.

– Господи, как все это глупо!

– Давай оставим эту грустную тему, – сказал Джоселин, – оттого, что мы будем обсуждать ее, лучше никому не станет. Это самое замечательное Рождество в моей жизни, и мне вовсе не хочется портить его такими неприятными разговорами.

– Бедный Руперт, – пробормотала Николь, задувая свечу и ложась рядом с мужем.

– Он обязательно спасется, – успокоил ее Джоселин. – Он слишком ярко горит, чтобы быстро погаснуть.

С этими словами он привлек Николь к себе, и они тут же забыли обо всем на свете, кроме объятий, поцелуев и той радости, которая наполняла их тела и души.

* * *

Все Рождественские каникулы простояли лютые морозы. Мирод прислала с рыбаком Уиллом, дружком Эммет, письмо, где написала, что побоялась везти детей в Кингсвер Холл по такой погоде. Николь послала ей ответ и сообщила, что приехал Джоселин и очень хотел бы увидеть сестру, но они прекрасно понимают, в каком она оказалась затруднительном положении. Несмотря ни на что, на Двенадцатую ночь, семнадцатого января, Джоселин, закутав всю семью, даже Эмлина, в теплые шубы, повел всех в сад поливать яблоневые деревья. Таков был старинный обычай, он нравился всем, особенно слугам, они громко пели и лили у корней деревьев целые реки горячего сидра, не забывая, впрочем, время от времени вливать его и в себя, и нанизывали на ветки пропитанные сидром куски хлеба для живущих в саду птиц.

– Это делается для того, чтобы был богатый урожай? – спросил Николь.

– Да, – серьезно ответил Джоселин, – деревья будут просто ломиться под тяжестью плодов, хотя я сомневаюсь, что мы увидим все это, ведь нас здесь не будет.

– Да, я тоже думаю, что нас не будет, – ответила Николь, вздыхая при мысли, что придется покинуть этот прекрасный дом, хотя он и был наполнен грустными воспоминаниями.

Ее мысли о будущем были прерваны – слуги издали дружный радостный крик, которому вторили несколько орудийных залпов: это означало, что они закончили поливать яблони. Спокойно спящий до этого малыш проснулся и так громко заплакал, что Джоселин, еще не до конца вошедший в роль отца, испуганно протянул его матери.

– Я отнесу его в дом и покормлю, – сказала она. – Ты пойдешь, Миранда?

– Нет, я останусь с Джосом, – ответила дочь и доверчиво взяла отчима за руку.

Николь пошла к дому, неуклюже взбираясь вверх по скользкой тропинке, она была уже почти на вершине холма, когда вдруг услышала приближающийся к дому стук копыт быстро мчавшейся лошади. Она почему-то испугалась и спряталась в тень, наблюдая, как к крыльцу подъехал всадник. Приглядевшись, она увидела, что это не всадник, а всадница, сидящая в седле боком. Николь поспешила к ней, потому что узнала Мирод, которая, торопливо спешившись и привязав лошадь, яростно забарабанила в дверь большим железным молотком.

– Мирод, – позвала Николь, подходя к ней сзади, – что привело тебя сюда в столь поздний час? Что случилось?

Золовка повернулась и удивленно посмотрела на нее:

– А, это ты, Арабелла. Слава Богу. А где Джоселин?

– Он вместе со всеми поливает яблони. Но они уже закончили, он сейчас вернется.

– Нельзя терять ни минуты, – взволнованно сказала Мирод.

– Почему? В чем дело?

– Сегодня ночью Ральф тайно передал мне сообщение. Ферфакс окружил Дартмут и завтра же собирается атаковать его. Джоселин – один из людей короля, и его приказано взять в плен, или даже убить. Вы должны покинуть Кингсвер Холл как можно быстрей. Так сказал Ральф.

– Но куда нам идти?

– Я наняла Джоба Аткина, отца дружка Эммет, так что его лодка в вашем распоряжении. Можете отправляться, как только будете готовы.

– Вот и начинаются наши мучения… – еле слышно произнесла Николь.

– Да, – ответил Джоселин, шагнувший к ним из темноты и присоединившийся к женщинам, – это конец всему.

– Мой дорогой брат, – сказала Мирод, обнимая его за шею, – ты должен взять с собой все ценности, какие только сможешь. Я боюсь, что пройдет очень много времени, прежде чем ты вернешься.

Тут Николь вспомнила, эту дату знали все – год возвращения к власти династии Стюартов.

– Это будет в 1660 году, – произнесла она. – Четырнадцать лет.

Джоселин посмотрел на нее, потрясенный.

– Ты хочешь сказать, что, когда мы вернемся сюда, мой сын будет уже юношей? – он показал на малыша, которого она держала на руках.

Она кивнула:

– Да, боюсь, все будет именно так.

Он наклонился к ней и зашептал, чтобы Мирод не могла его услышать:

– Николь, ты уверена, что готова пойти на это ради меня? Если хочешь, я попробую вернуть тебя в твое время. Там ведь легче жить, не правда ли? Я уверен в этом.

Она повернулась и положила руки ему на плечи.

– Я уже приняла решение, еще в Нэзби. Я навсегда решила покончить с тем, что было со мной там, и забыть ту жизнь, которая у меня была. Я принадлежу тебе, Джоселин, и останусь с тобой, если ты не отвергнешь меня, – сказала Николь.

– Я хочу, чтобы ты всегда была со мной, – ответил он.

– Это замечательно! – произнесла она и вошла в дом.

* * *

Они работали всю ночь, все до одного, слуги, их дети, хозяева и управляющие, пока, наконец, к рассвету работа не была закончена. Все, что можно было увезти, было собрано и уложено в дорожные сундуки, остальные ценные вещи, включая портрет Николь с красной розой, были сложены в повозку, на которой уезжала Мирод.

– Что же до всего остального, – сказал Джоселин, грустно оглядывая свой дом, – пусть достается Черному Тому.

– А как быть со слугами, милорд? – беспокойно спросил его мажордом.

– Вы все можете оставаться здесь. Кто бы сюда ни пришел, они не причинят вам зла, даже, наверное, будут рады, что вы остались. Пока вам будет платить леди Мирод, а потом здесь появятся новые хозяева. А теперь, Джемс, собери всех в гостиной, я должен поблагодарить всех и попрощаться.

Николь казалось, что она смотрит кино: все домашние плача собрались, чтобы попрощаться со своими хозяевами, спасающимися от жестокостей гражданской войны. Медленно обходя всех, Джоселин каждому пожимал руку и каждого благодарил за то, что они верой и правдой служили его семье. И вот дошла очередь до Эммет.

– Но ты-то, конечно, поедешь с нами? – спросил Джоселин.

Девушка неожиданно покраснела:

– Можно мне поговорить наедине с госпожой, милорд?

– Конечно, – ответила Николь и, нежно обняв ее за плечи, отвела в комнату, которая была раньше господской спальней и где теперь все было перевернуто.

– Ты хочешь остаться, да? – спросила Николь, сразу переходя к делу.

Эммет смутилась:

– Но не здесь. Леди Мирод приготовила для меня место в своем доме в Дартмуте, ведь теперь у нее столько детей… И потом…

– Ты бы хотела быть рядом с ним?

На лице девушки отразились все ее чувства:

– Он не гонит меня, и ему все еще нравятся мои странные глаза.

– Это решает все, оставайся, – Николь взяла Эммет за руки, – но мне будет ужасно не хватать тебя. Ты была мне такой замечательной и преданной подругой. И, между прочим, ты была первой, кого я здесь увидела, ты знаешь об этом?

– Что вы имеете в виду? – спросила сбитая с толку Эммет.

– Ну, когда я появилась здесь, когда родилась Миранда.

Лицо Эммет посуровело.

– Не начинайте все снова, – сказала она и вышла, чтобы уложить последние вещи.

* * *

С рассветом они отправились в путь по большой дороге, ведущей в Дартмут. Воздух звенел от мороза, на лесную дорогу опустились первые снежинки – предвестницы нового снегопада. Примерно в двух милях от Кингсвер Холл, где Дарт сильно сужался, четверо взрослых и двое детей (Мирод и Эммет провожали их) спешились и пустили лошадей прямо по прочному льду. Когда они добрались до бухты, где их ждал Джоб Аткин с сыном Уилли, оранжевый диск солнца поднялся уже довольно высоко. Снег нещадно хлестал по лицам.

– Для путешествия условия просто ужасные, милорд, – предупредил его Джоб, вглядываясь вдаль сквозь разбушевавшуюся не на шутку метель.

– Они будут еще ужаснее, если меня поймают, – ответил Джоселин. – Но я не хочу никого заставлять рисковать вместе со мной.

– Мы можем выбраться из Дартмута и спрятаться где-нибудь, пока не кончится шторм, – предложил Уилли.

– Так мы и поступим, – решительно сказала Николь, – это наш единственный выход.

Она повернулась и обняла сначала Мирод, а потом Эммет, на глаза вдруг навернулись слезы.

– Мне так больно расставаться с вами обеими, – произнесла она. – Вы такие замечательные подруги.

– Да хранит тебя Господь, дорогая Арабелла, – глухо ответила Мирод..

– Берегите себя, миледи, – сказала Эммет, целуя ее, – я никогда не забуду те годы, которые провела с вами.

Николь была уже около лодки, но вдруг снова повернулась к служанке:

– Скажи мне, я поумнела с годами?

– Вы так сильно изменились и поумнели, – улыбнувшись, ответила Эммет, – что, если бы я не знала, что это невозможно, я бы сказала, что вы – теперешняя и вы – прежняя – это два абсолютно разных человека.

Николь отвернулась, чтобы никто не увидел ее слез. На берегу оставались два очень дорогих ей человека, а утлое рыбацкое суденышко торопливо пересекло бухту и, преодолевая снегопад, вышло в открытое море.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Быстрота и качество распространения информации, существовавшие в семнадцатом веке, веке, в котором не было ни телефонов, ни телевидения, ни даже газет, всегда заставляли Николь удивляться, а сейчас просто повергли ее в изумлении. Как только они отплыли от Дартмута и начали осторожно пробираться вдоль извилистого побережья, держась спокойных заливов и бухточек, ожидая, когда наладится погода, до них дошли новости о том, что Ферфакс начал штурм города. Они все продолжали крутиться среди береговых скал, когда им стало известно, что Черный Том направляется к Торрингтону, где надеется перехватить сэра Ральфа Хоптона, которого ждал принц Уэльский вместо лорда Георга Горинга. Тот, в свою очередь, сделал вид, что болен, и уехал из страны, надеясь, что во Франции его ожидает много развлечений.

– Будет сражение, поэтому нам лучше всего тоже отправиться туда, – сказал Джоселин.

Однако его довод был глубоко ошибочен, и Николь очень убедительно доказала ему, что приближенные принца не замедлят увезти его из Тавистока, поэтому для них будет разумней всего дожидаться его в Труро. Они продолжали плыть вдоль большого северного изгиба полуострова Корнуолл, пока, наконец, не оказались в заливе Фалмус-Бей, из которого множество живописных речушек и заливов вели в глубь острова к городу Труро – великолепному старинному морскому порту, находящемуся почти в десяти милях от моря.

Погода была по-прежнему ужасной, им по нескольку дней приходилось дрейфовать или стоять где-нибудь на якоре, плавание очень затянулось: они прибыли в Труро только к концу января. Но вот, наконец, Николь и Джоселин сошли на твердую землю и поселились в портовой гостинице «Водяной», одно название которой заинтриговало Николь, напомнив ей о старинных сказках и удивительных морских легендах.

Но никакого мира и спокойствия не царило на берегах старого залива. Николь не пришлось «надышаться романтикой» и насладиться морскими легендами. Джоселин постоянно нервничал, он думал только о том, что Хоптону необходима помощь, и все время повторял, что принц подумает, что его предали. Впервые в жизни Николь вышла из себя и разозлилась на него.

– Давай, уезжай! – не выдержала она. – Помогай кому-нибудь из них, а можешь сразу обоим! Брось меня и на этот раз, ты всегда так поступал, когда кому-нибудь была нужна помощь.

Вместо того чтобы нагрубить, что было вполне естественно в его состоянии, Джоселин обнял ее и усадил к себе на колени, сказав:

– Выслушай меня Николь, внимательно выслушай. Когда-то я уже говорил тебе, что я подданный короля, что я ем его хлеб. Я дал ему клятву, что буду верно служить ему и короне. Да, и тебе я дал слово, что больше никогда не оставлю тебя одну. А теперь подумай над дилеммой, перед которой я оказался. Я обещал тебе, что мы всегда будем рядом. И в то же время я просто обязан помочь принцу Уэльскому избежать опасности. Я, человек, живущий в своем столетии, а не в твоем. Можешь ли ты понять, как мне тяжело?

– Я понимаю тебя, – сконфуженно ответила она, – но мы теперь вместе, и мы – одна семья, а ты хочешь своим уходом все сломать. Мы обрели свое счастье в тяжелой борьбе. Какое ты имеешь право все это разрушить?

Ответ Джоселина прозвучал очень мрачно:

– Я не могу ответить так, как ты того хотела. Я люблю тебя, я люблю наших детей, и ты это прекрасно знаешь, но я не могу спокойно сидеть и наслаждаться этой любовью, зная, что кто-то находится в опасности.

– Но ты же обещал мне, – упрямо повторила Николь, понимая, что ведет себя, как эгоистка.

– Да, я знаю. Поэтому я и остался здесь. Я понял, что ты для меня – самое главное, – он посмотрел на нее своими влюбленными темно-золотистыми глазами, и какое-то мгновение Николь наслаждалась победой.

Но она быстро поняла, что это вовсе не победа, что она проиграла, и как всякий утопающий попыталась схватиться за соломинку.

– Я бы не хотела, чтобы ты чувствовал себя виноватым перед кем-то, – сказала она.

– Боюсь, что не смогу чувствовать себя иначе, любимая.

– Но Джоселин, я осознаю свою вину, и мне ужасно стыдно.

– Тебе не должно быть стыдно. Ты совершенно права, дорогая. Я и так слишком долго оставлял тебя без защиты.

– Но здесь я в безопасности, мне ничего не угрожает, как раньше.

– Я тоже так думаю, – ответил он и отвернулся.

– Если ты поедешь спасать принца, сколько времени это займет?

– Если я переоденусь и пойду по суше, то доберусь до Тавистока за день, от силы – за два.

Она улыбнулась и покачала головой, понимая, что Николь Холл никогда в жизни не позволила бы, чтобы с ней так обращались. Но тут она перестала думать о себе – и прошлой, и настоящей – она подумала о принце и поставила себя на его место: мальчишка, рядом с ним нет ни отца, ни матери, он окружен врагами и думает только о том, что в любой момент и с любой стороны на него может напасть Ферфакс.

– Поезжай к нему, – вдруг сказала она.

Он в изумлении посмотрел на нее:

– Но только что ты говорила это совсем другим тоном.

– Теперь мой тон изменился. Хоть принц и воинственный, и бравый солдат, но он еще совсем мальчишка и наверняка ужасно напуган. Поезжай и вызволи его из беды, Джоселин. Сыграй свою роль в истории, привези его в Труро, чтобы он мог уплыть отсюда навстречу неизвестности, которая его ожидает и которая называется СУДЬБА.

– Как прекрасно сказано. Ты действительно отпускаешь меня?

– Да, я просто обязана тебя отпустить, – ответила она, понимая, что так оно и есть.

* * *

Джоселин уехал на следующее утро, в День Святого Валентина 1646 года. Николь смотрела вслед Джоселину, и в ее душе бушевали такие странные чувства, что она с трудом понимала сама себя. Ей не верилось, что это она, она, которая когда-то была страшной эгоисткой, пошла наперекор своему характеру и пожертвовала своим спокойствием ради молодого принца, отправив своего мужа навстречу опасности.

После отъезда Джоселина, оставшись одна, Николь взяла детей и пошла бродить по порту, откуда огромные корабли испокон веков возили корноуоллское олово во все страны света. Теперь, во время войны, торговля почти прекратилась, но судна с блестящими корпусами и величественными мачтами все так же молчаливо стояли у причалов. Глядя на них, Николь вдруг показалось, что она сама – такой корабль, который долго скитался среди времен, но, преодолев огромное расстояние, разделяющее их, она нашла свою тихую гавань, и этой гаванью для нее стал Джоселин.

* * *

Вскоре до Труро дошло известие об окончательном поражении королевской армии. Согласно слухам, Хоптон остановился в Торрингтоне, и после короткого боя на городских улицах Ферфакс обратил остатки роялистов в бегство. У короля не осталось больше никаких шансов собрать хотя бы подобие войска, и принц был вынужден послушаться его величество и действовать согласно его указаниям.

Николь с нетерпением ждала принца и, естественно Джоселина. И вот как-то на рассвете ее разбудили громкий стук подков о мостовую и радостные возгласы. Бросившись к окну, она выглянула на улицу и увидела их всех: во главе небольшого отряда скакал великолепно одетый Карл, не уступая по красоте и бравому виду своему кузену, принцу Руперту; с двух сторон от него ехали сэр Эдвард Хайд и лорд Колпеппер, или просто сэр Джон, они оба были с принцем, когда он отправлялся в Бристоль, и теперь они принадлежали к его личной охране; сразу за Карлом, во главе небольшой группы роялистов скакал Джоселин.

– Слава Богу! – произнесла Николь и тоже начала кричать, махать руками и посылать воздушные поцелуи, приветствуя процессию.

Она побежала переодеться и, через некоторое время спустившись вниз, радостно встретила их всех. Молодая красивая женщина среди уставших мужчин, она с радостью принимала их поклонение и в этот миг она любила их всех.

Обедали в тот день поздно – слишком много дел нашлось каждому из них: надо было подготовить корабль, который должен доставить принца на острова Силли. Наконец, все сели обедать – всего человек двадцать пять – и это был незабываемый вечер. В столовой гостиницы стояли два длинных стола, накрытых белыми скатертями, за столами, окруженными темными дубовыми стенами, на стулья с высокими прямыми спинками расселась вся королевская свита, и только самому принцу было поставлено массивное кресло.

Еда была незамысловатая, но вкусная и сытная: баранья нога, огромное блюдо жареных цыплят, торт и самые разнообразные дары моря – сырые, вареные, копченые и жареные. Но сначала на столе появилось два больших блюда: одно – с анчоусами, другое – с креветками. Вино разлили по бокалам, все присутствующие встали и дружно выпили за здоровье короля.

После этого вино полилось рекой, настроение улучшилось. За столами находились люди, потерявшие все, но покидавшие страну с чувством собственного достоинства. Наконец, поднялся Джоселин и сказал:

– Мадам, джентльмены, я предлагаю поднять бокалы за его королевское высочество принца Уэльского.

Все встали, но тут заговорил принц:

– Джентльмены, я очень благодарен вам за вашу дружбу, благородство и ту поддержку, которую вы все оказывали мне в эти ужасные последние несколько месяцев. Я пью за всех вас. Но здесь присутствует человек, за которого я хотел бы выпить отдельно. Это Арабелла, леди Аттвуд. Она вошла в мою жизнь странным образом и навсегда осталась моим другом. Арабелла, спасибо вам, что вы к нам присоединились.

Его голос еще звучал, эхом отдаваясь от стен, когда Джоселин тихо добавил:

– За Николь, мою жену. За женщину, соединившую в себе два столетия, – свое и мое. За женщину, которая подарила мне самое удивительное блаженство в мире.

* * *

Этой ночью, когда она отправилась в постель, к ней снова пришел СОН, на этот раз он был даже яснее и отчетливее, чем всегда. Хотя она знала, что после рождения сына никогда больше не должна увидеть эти странные и давно забытые образы, но все-таки из темноты забвения СОН вновь возник и заставил ее еще раз вспомнить… Он начался, как это часто бывало, с длинного больничного коридора, по которому ей необходимо было пройти. Она чувствовала себя упавшим листом, что несет быстрый ручей. Николь не в силах была задержаться и контролировать свои действия. И, как всегда, это движение закончилось само собой, оставив ее перед одной из больничных палат, дверь в которую тут же отворилась, как бы приглашая ее войти.

Тело по-прежнему лежало на кровати, ее тело, которое она так часто видела за последние несколько лет. И все же сейчас оно показалось ей другим, более живым и естественным, несмотря на все те же многочисленные провода и трубочки, которые были присоединены к нему, поддерживая жизнь. Будто Спящая Красавица лежит в ожидании поцелуя, но поцелуя этого она не дождется никогда. Теперь Николь это знала.

В комнате были люди – родители, друзья. Николь с удивлением увидела, что многие плачут. Еще там были два врача, один из которых нажал кнопку, выключив вентилятор.

– Она умрет без мучений? – спросил с надрывом женский голос.

– Совершенно без мучений, – тихо ответил доктор, – она просто улетит и никогда больше не вернется сюда.

С этими словами он поднял руку и отключил аппарат, поддерживающий жизнь.

Видевшая все это во СНЕ, Николь вздрогнула, потому что на какое-то мгновение ей показалось, что она сбросила с себя оболочку, которая только что была человеческим телом. Потом она повернулась и побежала опять по этому бесконечному коридору, все дальше и дальше, в темноту… Николь резко приподнялась и села на постели, тяжело дыша и пытаясь успокоиться, постепенно сознавая, что она, наконец, навсегда избавилась от СНА, и никто из этих людей больше не потревожит ее.

Николь показалось, что этой ночью ей был дан специальный знак: она должна была в последний раз обдумать все, что с ней произошло. Поэтому она не спеша встала с кровати и спустилась на первый этаж гостиницы в маленькую комнату отдыха, где за каминной решеткой все еще слабо горел огонь. И там, сидя в полумраке и глядя на огонь, она почувствовала себя совершенно одинокой. И тогда Николь Холл начала вспоминать…

ЭПИЛОГ

Они никогда не любили друг друга, хотя и относились с уважением к профессиональным достоинствам друг друга, но теперь они, как товарищи по несчастью, проводили вечер вдвоем.

– Ради всего святого, дай мне выпить, – попросила Глинда, и похожий на цветок цикламена рот задрожал.

Луис посмотрел на нее своим томным взглядом:

– Бренди?

– Да, двойной.

Он принес стаканы ей и себе.

– Мне так не хотелось идти туда. Я пошел только из-за ее родителей, – сказал он.

– Я тоже, – ответила Глинда, осушая стакан одним залпом и протягивая его, чтобы Луис наполнил его снова.

Луис машинально взял стакан, но в бар пошел не сразу.

– Она быстро умерла, в тот же миг, как только врач отключил этот чертов аппарат. Я никогда бы не мог в это поверить, – произнес он.

– Чего я никак не могу понять, – проговорила Глинда, сморкаясь, – почему она все-таки ушла? Я уверена, что первое время она подавала признаки жизни. Мне казалось, она иногда даже отвечала мне. А тебе?

– Я в этом не сомневался. Как-то я пришел и увидел, что ее тело дрожало, а глазные яблоки вращались. Я просил ее вернуться, пытался применить гипноз, я очень старался, но у меня не получилось, – актер беспомощно развел руками.

– А через некоторое время мне стало казаться, что она не хочет возвращаться. Вначале она явно на что-то реагировала, а потом ее мозг будто начал отключаться.

– Но почему Николь не захотела вернуться? Ведь у нее здесь было все, живи и радуйся.

– Я тоже так думаю, – тихо сказала Глинда, – и все-таки…

– Что все-таки?

– Принеси мне выпивку, тогда скажу, – она взяла стакан и выпила на этот раз гораздо медленней. – Спасибо. Ты ничего не заметил перед тем, как она умерла?

– Нет, – хрипло ответил Луис, – ничего. А что я должен был заметить?

Она повернулась к нему, и он подумал, что никогда еще не видел знаменитую актрису такой серьезной, на ее лице не было и тени улыбки.

– Она улыбнулась, – прошептала Глинда. – Клянусь Богом, она улыбалась.

– Что такое ты говоришь? – испуганно спросил Луис – Что это может означать?

– Это, возможно, означает, как сказал в своем стихотворении Джон Донн, что Николь легкомысленно скиталась в своих снах и была, где угодно, только не дома. И такая свобода привела ее в конце концов к ИЗГНАНИЮ.

Примечания

1

Героиня романа Мориэл Спорк «Мисс Джин Броуди в расцвете лет». (Прим. перев.)

2

Свенгали – персонаж романа Дж. Дюморье «Трилби» (1894). Музыкант, обладающий магическим воздействием на людей. Он сделал натурщицу Трилби знаменитой певицей, однако после его смерти она лишилась голоса. (Прим. перев.)

3

Театры, созданные Шекспиром и существовавшие после его смерти. (Прим. перев.)

4

Два американских актера. (Прим. перев.).

5

Напиток из молока, вина и трав. (Прим. перев.)

6

Досл: «Человек из канавы». (Прим. перев.)

7

Изумруд. (Прим. перев.)

8

Любовные похождения.

9

Shade (анг.) – тень.

10

Отсутствие аппетита. (Прим. перев.).

11

Скопофилия – половое извращение, при котором человек удовлетворяется, наблюдая сцены половых сношений (Прим. перев.).

Content

Дина Лампитт
Изгнание

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛABA СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания