Евгений Сухов

АЛМАЗ В ВОРОВСКУЮ КОРОНУ

Глава 1 ГРУППА «ТРИ ТОЛСТЯКА»

Лагерь, расположенный в лесах Свердловской области, был спрятан между двумя сопками, покрытыми густым лесом. Его можно было увидеть, только спустившись по грунтовой дороге, которая пробегала метрах в двухстах от внешнего ряда заграждений. Весной сорок пятого года он выглядел точно так же, как и несколько лет назад. Войны, которая скоро должна была закончиться полной победой, здесь не было. В низине взору сразу же представлялись смотровые вышки, выстроившиеся по всему периметру зоны. Их высокие островерхие макушки безжалостно скребли высоту, как если бы имели какие-то наивные претензии к самому Создателю.

Территория лагеря была большой. Она раскинулась километра на полтора с севера на юг, да и с запада на восток ничуть не меньше. У склона колючие ограждения заметно изгибались в волнистую линию и щетинистыми колючими нитками сбегали вниз. Только башенки вышек свидетельствовали о том, что запретная зона продолжается и в низине.

Лагерь был разбит тремя рядами колючей проволоки на четыре сектора, между которыми, свирепо рыча, бегали цепные кобели. В центре каждой локалки находились длинные бараки, отстоящие друг от друга на одинаковое расстояние.

А вот немного поодаль от лагеря, на каменистой площадке, размещались караульные помещения, казарма и двухэтажный дом для офицеров. В стороне же, огороженная колючей проволокой, была построена просторная землянка в два наката. В ней проживало три человека: двое офицеров и один рядовой. К лагерю они принадлежали лишь территориально. Эти люди имели особый статус, их курировала военная контрразведка, по-другому именовавшаяся «Смерш» — «Смерть шпионам», если полностью. Как поговаривали, капитан Сидорчук и рядовой Куприянов, совсем не похожий на простого солдата, не могли ходить отдельно, а потому их видели всегда вместе, и они топали друг за другом как привязанные. Даже фигурами они были очень похожи, оба высокие, плечистые, резковатые в движениях, с выправкой профессиональных военных. Правда, капитан был блондином и чуток лысоват, а человек с простыми солдатскими погонами — напротив, с густой черной шевелюрой.

Чувствовалось, что за спиной каждого из них изрядная боевая школа. В конвойной роте ходил слушок, что каких-то три месяца назад брюнет был подполковником. В такого рода молву охотно верилось, не зря же во взгляде чернявого ощущалась какая-то особая сила и цепкость, какая бывает только у людей, давно наделенных немалой властью. И всякий военный, наталкивающийся на подобный взгляд, невольно подносил ладонь к головному убору и первым отдавал честь, совершенно не обращая внимания на серые солдатские погоны черноволосого статного мужчины. Мало ли как судьба повернется. Иной штрафник высоко взлетает.

На поясе у капитана и солдата были пристегнуты противотанковые гранаты, что предписывалось инструкциями. И у обоих было по офицерскому «ТТ». Командиром группы был майор Коробов, длинный мужик с бородавкой на щеке, которую он часто почесывал. С капитаном и рядовым майор откровенно держался на дистанции, и даже по одному короткому взгляду было понятно, что связывает всех троих только служба.

Троица не подчинялась никому из персонала лагеря и практически ни с кем не общалась, разве только с уполномоченными из Свердловска, которые тревожили их не чаще одного раза в неделю.

Однажды начальник лагеря, Глеб Кириллович Лавров, который к этим загадочным людям был немного ближе, чем все остальные, рассказал офицерам-сослуживцам о том, что прежде майор и чернявый были приятелями, но дружба их закончилась в тот самый момент, когда они оба запали на одну бабу. В результате чего чернявый лишился погон подполковника и был отправлен на Урал под начало своего соперника. Уверенность в том, что такой слух имел под собой почву, подтверждал и тот факт, что однажды к брюнету приезжала какая-то девушка, и он даже сумел остаться наедине с ней на пару часов. Вряд ли у молодых людей произошло что-то серьезное, потому что после этого свидания барышня даже не пожелала остаться в выделенной для нее комнате и уехала из поселка с первой же подвернувшейся попуткой.

Какое именно задание выполняла троица, из персонала лагеря точно никто не знал, но то, что операция носила высшую степень секретности, было ясно для всех. Иначе и быть не могло, не просто же так все это курировал всесильный «Смерш». А военная контрразведка была горазда на самые хитроумные комбинации. Бездарей там просто не держат — при желании они могли скрестить даже кошку с собакой.

Группа спецкурьеров официально именовалась «Три толстяка», хотя внешне они больше напоминали лосей — выглядели такими же могутными, подтянутыми и быстрыми. И оставалось отдать должное остроумию высокого начальства, надумавшего назвать так эту группу.

Один-два раза в месяц в лагерь из Свердловска приезжала машина с металлическим контейнером в сопровождении трех автоматчиков, которые, передав груз, немедленно исчезали. О доставке груза группе сообщал лично начальник лагеря. При этом он никогда не задерживался в землянке, отведенной для проживания спецгруппы, очевидно, исполняя четкие инструкции. Смершевец великодушно выслушивал рапорт начальника лагеря и легким кивком головы отпускал его с миром.

Барин лагеря, полковник Лавров Глеб Кириллович, был фигурой во всех отношениях колоритной. Под два метра ростом, с абсолютно лысым черепом и бесцветными бровями, со стороны он выглядел каким-то нескладным-несуразным. Однако этот человек обладал недюжинной силой и, бывая в гневе, способен был в одиночку навести страх даже на толпу матерых уркаганов. Несмотря на нелепую внешность, он отличался живым умом и, как многие люди, обладавшие аналитическими способностями, предпочитал излагать свои мысли ясно и просто. Для него не существовало оттенков в отношениях с окружающими его людьми, а потому, не мудрствуя лукаво, он делил их на своих и чужих, а всех заключенных подразделял на «черную» и «красную» масти.

«Черными» были заключенные, угодившие в лагеря по уголовным статьям, а вот «красными» — политические, попавшие сюда по знаменитой пятьдесят восьмой.

Лагерь Лавров не просто знал — он его чувствовал! Еще совсем недавно ему казалось, что не существовало вещей, которые бы находились вне его понимания. Но в последнее время атмосфера в лагере как-то вдруг переменилась, стала, несмотря на внешнюю безмятежность, какой-то напряженной. Прекратились даже драки между «красными» и «черными», которые нередко заканчивались серьезными последствиями. Подобное настроение больше напоминало затишье перед бурей, а она, судя по контингенту, который парился в зоне, могла разразиться нешуточными громами.

В самом объединении сук и блатных было что-то противоестественное. Они стояли на разных полюсах уголовного и житейского миров, каждый из них имел не только свои взгляды на жизнь, но и собственных апостолов. Легче было бы ухитриться смешать воду и пламя, чем увидеть их однажды сидящими за одним столом. Однако невозможное случилось. Уже третий день Лавров наблюдал за тем, как «красные» и «черные», объединившись в единые семьи, хлебали постную лагерную баланду.

Лаврову не хотелось верить собственным глазам, ведь каких-то полгода назад в лагере произошла серьезная заваруха, в результате которой шесть человек были заколоты заточками, и только оперативное вмешательство караула предотвратило междоусобное истребление.

А может, на заключенных снизошла божья благодать и каждый из них готов был подставить для удара правую щеку своему ближнему, предварительно уже схлопотав по левой? Вряд ли! Подобное может случиться разве что в богадельне, где старички стоят в шаге от смертного часа, а там, где находятся здоровые мужики и где жизнь, даже при самых невыносимых условиях, представляется нескончаемой, подобного не происходит. Так что не стоит тешить себя иллюзиями о каком-то там всепрощении. Оставалось ломать голову о том, какие такие обстоятельства заставили врагов броситься в объятия друг другу.

Имелся и еще один вопрос, который очень беспокоил Лаврова, — спецкурьеры подразделения «Три толстяка». Глебу Кирилловичу было известно, что за шутовским названием этой группы стояли очень серьезные силы и даже рядовой обладал такими полномочиями, о которых не помышлял и он, начальник лагеря, обремененный полковничьими погонами. Чего стоит одно лишь предписание, в котором прямо было указано, что в случае служебной необходимости начальник лагеря обязан безоговорочно выполнять распоряжения начальника этой таинственной группы.

Сложность ситуации заключалась в том, что трудновато было определить, в какой именно момент рабочие отношения переходят в разряд служебной необходимости. А потому Лавров, чтобы избежать осложнений по службе, потакал едва ли не любому желанию каждого из троицы.

Но главная его обязанность заключалась в том, чтобы своевременно сообщать «Трем толстякам» о приближении машины с грузом, направляющейся сюда из подобного же лагеря, расположенного на речке Вишере, в нескольких десятках километров. Грузовик приезжал не часто, всего лишь один раз в две недели, но для всего лагеря это было событие. Глеб Кириллович выставлял дополнительное оцепление на внешнем периметре зоны, и уже за пять километров от лагеря машину встречало отделение автоматчиков. В общем-то, к грузу допускались только «Три толстяка», а автоматчики стояли на значительном расстоянии и лишь наблюдали за тем, как курьеры переносят металлический контейнер в землянку.

Из всего персонала лагеря только одному Лаврову было известно, что в стену землянки вмонтирован несгораемый шкаф. Закамуфлированный под бревна, он практически был невидим в стене. Эта искусная работа, непонятно, для чего нужная, потребовала немалого мастерства. Человек, который ее выполнил, был в своем деле большой дока. Да и сама землянка была непростой, а люди, которые ее вырыли, наверняка до этого отстроили не один земляной город.

В землянку Лавров приходил лишь для того, чтобы сообщить майору Коробову о прибытии машины. Дальше прихожей он не ступал — останавливался перед крепко сбитой дверью, которая отгораживала жилое помещение от нежилого. Только однажды, когда потребовалось вдруг подписать какие-то бумаги, Коробов не без колебания пропустил начальника лагеря внутрь, позволив ему тем самым рассмотреть обстановку. Вот тогда Глеб Кириллович и заприметил сейф, замаскированный под бревенчатую стену.

Звонок из управления прозвенел в семь часов утра. Куратор сообщил, что машина с контейнером уже выехала и должна прибыть около пяти вечера. У Лаврова были кое-какие предположения о ценности секретного груза, но вслух он не высказывался. Иначе не был бы полковником и начальником лагеря.

Ясно было лишь то, что в землянке контейнеру пребывать недолго. Обычно на следующий день подъезжал точно такой же грузовик, который и забирал контейнер. Маршрут, по которому проедет машина, был строго засекречен, но Лавров догадывался, что автомобиль отправлялся в сторону военного аэропорта, расположенного в пятидесяти километрах, за горной цепью. Конечный пункт назначения оставался тайной, а житейский и служебный опыт подсказывал Глебу Кирилловичу, что не стоит проявлять любопытства, жизнь дороже.

Одевшись, полковник Лавров направился в землянку, чтобы сообщить спецгруппе о прибытии груза.

Между собой локалки соединялись короткими переходами, которые разделялись крепкими металлическими дверями. У каждого КПП постоянно стоял дежурный из актива. Нацепив на рукава красную повязку, заключенные, которых все остальные называли ссучившимися, ревностно несли службу. В этот раз у входа в КПП стояли двое активистов. Всмотревшись, полковник Лавров не без удивления признал в них прежних блатных — они влились в многочисленную прослойку «сук» и, не стесняясь, по-хозяйски расхаживали у КПП. Погоняло одного из них было Король, парень из бывших беспризорников — вот уж кого нельзя было заподозрить в любви к красному цвету!

Неожиданно Король обернулся, и Лавров, встретившись с ним взглядом, внутренне содрогнулся. Бывший блатной смотрел дерзко, с нескрываемым вызовом, и его физиономия Глебу Кирилловичу откровенно не понравилась. Король попытался даже улыбнуться, как если бы заприметил старого знакомого. Дескать, теперь мы с тобой, гражданин начальник, одним цветом укрываемся! Но Лавров отвернулся, сделав вид, что ничего не произошло. Ведь какую-то неделю назад заключенные боялись и глаза на хозяина поднять, а тут, нате вам, рожи корчат!

В увиденное не хотелось верить, ведь еще вчера эти люди были стопроцентные «отрицалы», и речи не могло быть о том, что блатные способны встать на «путь исправления». Но, судя по их довольному виду, о своем выборе они не сожалели. Пусть на презрение бывших приятелей им и наплевать, но ведь отступники могли получить за измену заточку в бок.

Конечно, у КПП можно было бы поставить солдат, но конвойная рота была недоукомплектована, а потому для охраны ворот приходилось привлекать актив, пообещав взамен скорое расконвоирование.

В лагере творилось что-то непонятное. А подобные вещи полковник Лавров давно привык раскладывать по полочкам в силу своего характера и склада ума.

Заложив руки за спину, Лавров направился в землянку спецкурьеров. Будто бы предчувствуя приход гостя, дверь неожиданно распахнулась, и на порог вышел руководитель группы — майор Григорий Коробов. Лавров невольно поежился. Он уже давно обратил внимание на то, что кто-нибудь из этой троицы появлялся всякий раз в тот самый момент, когда он приближался к землянке, и это при том, что они целыми днями могли вообще не выходить из землянки, уподобившись кротам. Создавалось впечатление, что он как будто бы пересекал некую пограничную зону, на которой были установлены хитрые приборы, тотчас подающие сигнал о появлении чужака. Но полковник Лавров совершенно точно знал, что вокруг землянки не было ни контрольной полосы, ни каких бы то ни было контрольных приборов.

Коробов всегда рассматривал полковника Лаврова с таким интересом, будто бы знал о нем нечто такое, из-за чего того могли бы оставить в лагере уже в качестве заключенного. Глеб Кириллович гнал от себя подобные мысли, но они были навязчивы и все равно лезли, будто клопы на свежую кровь.

Майор Коробов терпеливо дожидался приближения начальника лагеря. Поздоровались они сдержанно, почти сухо. Лавров обратил внимание на то, что Коробов никогда не начинал говорить первым, он умело выдерживал паузу, при этом смотрел прямо в глаза собеседнику, и создавалось ощущение, что он дожидается немедленного доклада. Полковник Лавров, не выдерживая взгляда колючих нацеленных глаз, всегда первым прерывал молчание.

В этот раз Глеб Кириллович решил держаться до конца. Пауза все длилась, а сдаваться Коробов не собирался. В конце концов затянувшееся молчание стало почти неприличным, и в этот самый момент Коробов слегка улыбнулся, как бы подбадривая. Мол, ну что же ты, полковник, медлишь? И Лавров не выдержал, заговорил спокойно и размеренно:

— Грузовик с контейнером подъедет около пяти вечера. — Он замолчал, но, так и не дождавшись ответа, продолжил: — У нас все готово.

— Хорошо.

Под словами «все готово» подразумевалось выдвижение автоматчиков навстречу грузовику. Солдаты растянутся в длинную цепь, находясь друг от друга в пределах визуального наблюдения, чтобы встретить подъезжающий автомобиль.

— Ладно, я пойду, у меня дела! — И, коротко кивнув на прощание, полковник затопал в обратную сторону.

Немалая неприятность заключалась в том, что уже третий месяц Лавров не мог добиться выполнения плана по добыче палладия. План без конца повышали. Начальнику лагеря приходилось собственными силами разведывать перспективные месторождения, для чего он привлекал к работе заключенных-геологов. И не зря. Повод для оптимизма все же был: пару месяцев назад два расконвоированных геолога заявили, что обнаружили перспективную жилу, сплошь состоящую из палладиевых минералов. В доказательство они даже приволокли пятикилограммовую друзу, усыпанную черными кубическими кристаллами. Вещь эта была, безусловно, красивая, она производила впечатление на всякого. Лавров даже торжественно установил ее в своем кабинете, но, как впоследствии оказалось, эта друза была едва ли не единственной из той «перспективной» жилы. А ведь он уже успел сообщить о новом месторождении в центр!

На следующий день после обнаружения жилы Глеб Кириллович пригнал к этому месту около трехсот заключенных с кирками и велел не пропускать даже самого крохотного гнезда, но жила оказалась небогатой.

Война заканчивалась, немцев добивали в Германии. Наверное, в стране произошли какие-то существенные перемены, если теперь требовалось столь значительное количество платиновых металлов. Раньше такого не наблюдалось. Причем изумруды, которым они частенько сопутствовали, воспринимались всего лишь как сопутствующее сырье, и богатая ими порода безо всякого сожаления свозилась в отвалы.

Послабления наблюдались даже в содержании заключенных. Взять хотя бы тех же самых бедолаг-геологов. Ведь до войны каждому из них за ошибочные прогнозы о запасах месторождений давали по пятнадцать лет лагерей. Однако сейчас толковые специалисты вдруг неожиданно стали востребованными и теперь, уже в качестве расконвоированных, занимались поисками платиновой руды, уходя от лагеря за многие километры. Да и за профессиональные ошибки сейчас карали куда меньше прежнего — попеняют малость и отправят геолога дальше сбивать ноги в маршрутах.

Хозяйство у Лаврова было огромным. Помимо лагеря, в окрестностях которого шла заготовка леса, в его ведении было четыре карьера. В первом добывали асбест, в вот во втором, третьем и четвертом велись разработки платины и этого клятого палладия.

Начальство, сидевшее в уютном Свердловске, требовало расширять поисковые работы на платину и другие цветные металлы. На речушке, отстоящей от лагеря километрах в четырех, вдруг обнаружились серьезные проявления золота. Недавно взятые пробы следовало перепроверить, дело было слишком серьезным. С одной стороны, это как будто бы неплохо. Почему бы государству не заполучить еще одно месторождение золота, но, с другой стороны, это было чревато дополнительными сложностями, главная из которых заключалась в том, что катастрофически не хватало личного состава для конвоирования заключенных. А если запустить в строй еще один прииск, то придется уменьшить охрану в самом лагере. Впрочем, существовал еще один выход, правда, весьма рискованный. В лагере было много политических и тех, кто угодил в неволю по недоразумению. Были и такие, кто успел немало повоевать, их называли автоматчиками, некоторые из бывших фронтовиков находились на положении расконвоированных и проживали за пределами лагеря в двух больших бараках. Почему бы в качестве эксперимента не дать им в руки оружие, чтобы охраняли заключенных? В этом случае отпадут многие проблемы. Например, охрану золотого прииска можно будет поручить расконвоированным, а на перспективную жилу платины отправить солдат.

Свои соображения Глеб Кириллович направил в центр еще три месяца назад и теперь с некоторым волнением ожидал ответа. Задумавшись, он прошел через ворота КПП и тут обратил внимание на то, что у входа в локалку дежурит еще один блатной с погонялом Гвоздь, отъявленный рецидивист с двадцатилетним сроком за плечами. «И он, значит, в актив подался! — едва не крякнул от удивления Лавров. — Каких только чудес не бывает на свете!»

Полковник Лавров вышел за территорию зоны и направился к дому. Благо квартировал полковник неподалеку, в каких-то полутора километрах от первого КПП. А из окон второго этажа его квартиры просматривалась даже промышленная зона.

— Товарищ полковник, — услышал он за спиной чей-то встревоженный голос.

Обернувшись, Глеб Кириллович увидел, что к нему бежит писарь. А это что еще за новости! Внутри ворохнулось нехорошее предчувствие.

— Что случилось?

— Только что был звонок из Свердловска, товарищ полковник. Вас просили срочно вернуться в штаб.

— Опять! — в сердцах проронил Лавров. — Что им еще нужно?

— Не сказали.

— И не скажут, — заметил полковник.

Глеб Кириллович не терпел, когда в службу вдруг вмешивались нежданные обстоятельства. Его принцип был таков — даже самая суровая служба должна протекать размеренно и обстоятельно. Например, сейчас его ожидал куриный суп, от которого он не намерен был отказываться. Затем получасовой отдых, когда можно будет, сидя на крыльце, выкурить пару папирос. А если накатит подобающее настроение, то можно будет задержаться и еще на полчасика, взгромоздиться на безотказную женушку и выполнить незамысловатый супружеский долг.

Запланированный график полетел к черту только потому, что кто-то надумал позвонить в неурочный час. Чертыхнувшись, Лавров пошел следом за курьером, мысленно костеря неуемное начальство. Поднявшись к себе в кабинет, Глеб Кириллович поднял трубку.

— Лавров на проводе.

— Как дела, Глеб Кириллович? — услышал он хрипловатый голос генерал-майора Савицкого, заместителя начальника управления по оперативным вопросам.

В действительности круг обязанностей Савицкого был значительно шире, а все потому, что он имел большое влияние на начальника управления. Поговаривали, что в Москве генерал-майор располагал серьезными связями и ни одно принципиальное решение, принимаемое по местным вопросам, не обходилось без его участия.

— Жаловаться грех.

— Рад за тебя. Знаешь, оказывается, не только ты просишь, чтобы разрешили расконвоированным доверить оружие. Народу всюду катастрофически не хватает. Мужики-то все пока еще на фронте. Мы тут подумали и решили, что при необходимости оружие можно выдать самым проверенным… Стволы у тебя лишние найдутся или все-таки подкинуть?

Лавров облегченно вздохнул. Значит, будет возможность заняться и золотишком.

— Своего хватит на два взвода.

— Этого достаточно?

— Вполне. Когда я могу получить официальный приказ?

— Значит, торопишься?

— Хотелось бы заняться отмывкой золота, а потом мы тут вышли на две крупные платиновые жилы. Хочу проверить, насколько они перспективные. Ведь надо же кому-то охранять заключенных, иначе они просто все разбегутся!

— Конвойная рота у тебя недоукомплектована?

— Так точно.

— Оружие расконвоированным можешь выдать хоть сегодня, — утешил генерал-майор. — Но за все отвечаешь лично!

— Прошу письменный приказ.

— Брось ты разводить бюрократию!

— Понял! — ответил Лавров. — Сегодня я не успею, но вот завтра попробую.

— Сколько человек ты думаешь вооружить?

— Для начала раздам двадцать карабинов. Километрах в пятнадцати есть перспективный на драгметаллы рудник, можно попробовать с него.

— Хорошо, — раздался в ответ бодрый голос Савицкого. — Мужик ты с головой, глупостей не наделаешь. Тут к тебе еще одно дело имеется.

Лаврову показалось, что голос Савицкого теперь прозвучал как будто бы вкрадчиво.

— Что за дело? — Глеб Кириллович попытался не выдать своей настороженности.

— Грузовик ты отправил?

— Да, он уехал в тот же день.

— Хорошо. Завтра жди еще один грузовик с «картошкой», подъедут в восемь тридцать. Оформишь все так, как раньше.

Кодовое слово «картошка» подразумевало очень серьезный груз.

— Сделаю! — уверенно отозвался полковник.

— Я на тебя надеюсь.

Голос генерал-майора прозвучал как-то натянуто. Но у полковника с Савицким были не столь приятельские отношения, чтобы спрашивать о том, что же так взволновало начальство.

Глава 2 ПРИЕМ ГРУЗА

Ровно в восемь утра полковник Лавров отдал распоряжение готовиться к приему важного груза.

Машина с контейнером никогда не стояла у КПП. Барин обязан был проследить за ее беспрепятственным продвижением. Ворота должны быть распахнуты, а полуторка безостановочно и на большой скорости обязана проследовать к землянке, где ее будет ждать спецгруппа.

В момент проезда грузовика лагерь словно вымирал, заключенных загоняли в бараки, а караульный взвод, усиливая режим, занимал позиции на подходе к зоне.

Так было и в этот раз.

У начальника лагеря была еще одна обязанность — он должен был лично присутствовать при передаче секретного груза. Обычно Лавров всегда стоял немного поодаль и смиренно наблюдал за тем, как контейнер переходит из одних рук в другие.

Заложив руки за спину, Глеб Кириллович направился к землянке.

Вся операция была распланирована с точностью до одной минуты. «Смерш» вообще отличался редкой въедливостью и пунктуальностью, и любое отклонение от намеченного плана воспринималось его представителями как грубейшее нарушение. А тут прошло уже более получаса, а машина все не появлялась. Что-то пошло не так. Глеб Кириллович поймал себя на том, что кулаки его невольно сжались. Даже солдаты конвойного взвода слегка погрустнели, проявляя некоторое нетерпение. Выдержанными оставались только члены спецгруппы «Три толстяка» — рядовой и капитан стояли у входа в землянку, а майор Коробов занимал позицию немного поодаль. Иногда троица обменивалась короткими малозначащими репликами, после чего они вновь надолго замолкали.

Машина появилась только через сорок пять минут. Сначала стало слышно глухое утробное урчание двигателя, неожиданно усиливающееся порывами ветра — машина пробиралась по распадку, — а затем показалась и крытая полуторка. По проселочной дороге, будто предрассветная дымка, стелилась поднятая пыль, а машина, жестковато подпрыгивая рессорами на кочках, стремительно приближалась. Не сбавляя скорости перед распахнутыми воротами, грузовик проскочил на территорию зоны и уверенно покатил в сторону землянки спецгруппы.

Солдаты проводили грузовик скучающими взглядами, а полковник Лавров двинулся по направлению к машине. В одном из разговоров с ним Коробов как-то обмолвился о том, что машина заминирована и тотчас взорвется, если кому-то вздумается самовольно изъять контейнер с грузом. Разблокировать автомобиль может только офицер сопровождения.

Суховато кивнув подошедшему начальнику зоны, прибывший майор посмотрел куда-то поверх голов выстроившихся солдат и, спрыгнув на землю, направился к спецкурьерам. Из кузова за ним выпрыгнули двое молодых солдат. Слегка поднатужившись, они подняли небольшой опломбированный ящик и понесли его следом за офицером. Майор, приблизившись к спецкурьерам на расстояние вытянутой руки, привычно вскинул ладонь к правому виску и коротко доложил о прибытии.

Суть их короткого разговора всегда оставалась для Лаврова тайной. Почему бы ему не подойти поближе и не послушать, о чем идет разговор? Что ему мешает? В конце концов, землянка располагается на территории его лагеря. Да и формального запрета на этот счет не было.

Глеб Кириллович неторопливо сделал вперед несколько шагов. Внезапно солдат из спецгруппы, стоящий к нему ближе всех, повернул голову и холодно посмотрел в его сторону. В поведении рядового Куприянова отсутствовала всякая угроза, просто кончики пальцев слегка скользнули по противотанковой гранате, пристегнутой к поясу.

«Все! Дальше двигаться нежелательно», — решил для себя Лавров. Следующий шаг Куприянов может воспринимать как пересечение контрольно-следовой полосы на государственной границе.

Лавров остановился и равнодушно посмотрел в сторону. Никогда прежде он не подходил так близко к «Трем толстякам» и сейчас видел, что парочку — капитана и бойца — кроме внешнего сходства связывает и предельная подозрительность. Прибывший курьер с майорскими погонами также с некоторым интересом взглянул на подошедшего полковника. И от столь откровенного любопытства у Глеба Кирилловича по спине пробежал холодок. Эта троица, как и приезжий офицер, не имела никакого отношения к НКВД, но их полномочия были гораздо выше, чем у него самого. А не лежит ли где-нибудь в кармане у майора Коробова предписание стрелять на поражение в случае неожиданного приближения кого бы то ни было?

Остановившись чуток позади майора, солдаты мягко установили ящик на землю. Скосив недобрый взгляд на подошедшего начальника зоны, прибывший бодрым голосом сказал:

— Груз сдан.

— Груз принят, — ответил Коробов.

— Напоминаю… За разглашение государственной тайны — расстрел! За любую сбитую пломбу — расстрел! За несвоевременную доставку груза к месту назначения — расстрел!

Старший группы майор Коробов заметно скучал, подобные страшилки он слышал едва ли не каждую неделю, а потому успел привыкнуть. Однако шутки тоже не уместны, их могут и не понять.

Козырнув, Коробов приказал Куприянову:

— Забирайте.

Далее не последовало ни прощального рукопожатия, ни единого дружеского слова. Просто все одновременно развернулись на каблуках и двинулись каждый в свою сторону.

И ни полковник Лавров, ни кто-либо еще из персонала лагеря не знали, что совсем недавно, еще в начале февраля этого вот сорок пятого года, все трое членов таинственной группы «Три толстяка» служили очень далеко от Урала. Они прибыли из Ялты, с Южного берега Крыма, а прислали их сюда такие люди, чьи фамилии даже и вспоминать страшно.

Глава 3 ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ

То, что гитлеровские спецслужбы не будут бездействовать, было ясно. Трудно удержаться от соблазна и, даже находясь при последнем издыхании, не попытаться разузнать, что делают в Ялте «Три толстяка», как называл абвер в своих донесениях большую тройку, а в случае безумной удачи не попробовать прихлопнуть ее. Но никто из советской контрразведки не ожидал от немцев особой активности. Да и что они могли в феврале сорок пятого? Выслать, например, дальнебомбардировочную авиацию и попытаться устроить из Ялты второй Ковентри? Или выбросить десант во главе с каким-нибудь Отто Скорцени, которому в сорок третьем удалось выручить арестованного Муссолини?

Нет, прошли те времена. Немногочисленные фронтовые бомбардировщики люфтваффе, еще способные вести боевые действия, до Южного берега Крыма не дотягивали, а дальней авиации к этому моменту у немцев вообще уже не было. Да и кто бы ее сюда допустил?! А уж идея морского десанта, каких-нибудь боевых пловцов, высаженных с подводной лодки, так это вообще из области горячечного бреда.

Конечно, у немцев была какая-то агентура, оставленная при отступлении, она работала, иногда выходила на связь по радио, но Берия уверил Верховного, что неприятных сюрпризов ожидать не стоит, рабочую обстановку конференции «Аргонавт», или Ялтинской встречи, не посмеет нарушить ни один вражеский агент.

Выслушав доклад Лаврентия Павловича, Сталин удовлетворенно кивнул. Ответственность была велика, и Берия прекрасно осознавал, что с ним может случиться в случае малейшей угрозы проведения конференции. Лучше перебдеть, чем недобдеть, а потому большое внимание было решено уделить дезинформации о климатических условиях, и даже в официальных сводках сообщалось о том, что Крым окутали сплошные туманы. Однако действительность была совершенно иной, все это время в Ялте, зажатой с двух сторон предгорьями, было солнечно, и Верховный очень надеялся, что такая погода продержится до конца конференции.

Сталин спустился с крыльца и, прищурившись, посмотрел на спокойное море. Было солнечно, на небе не было видно даже крохотного облачка. С трудом верилось, что всего лишь несколько дней назад он оставил морозную Москву с ее нешуточными февральскими метелями. Собственно, стремительный переход из одного климатического пояса в другой всегда напоминает небольшое чудо. Сознание не успевает перестроиться, приспособиться к быстро меняющейся обстановке, а память продолжает цепко удерживать привычные картинки, и поэтому всегда требуется некоторое время, чтобы вжиться в новую реальность.

От Юсуповского дворца, где размещалось советское представительство, до Воронцовского, в котором расположился Черчилль с сопровождающими, было минут сорок езды. Для Крымского полуострова расстояние большое, но Сталину нравилось разъезжать в машине. А потом была неплохая возможность поближе познакомиться с природой Крыма, который он любил, тем более что нужно было ехать по самым живописным местам.

Выйдя из дворца, Иосиф Виссарионович неторопливым шагом направился к автомобилю, стоявшему недалеко от входа. Территория поместья выглядела пустынной — охрана умела быть незаметной, — только в самых дальних концах сада ненавязчиво прохаживались три фигуры.

Ординарец расторопно распахнул перед Сталиным заднюю дверцу автомобиля, и он, подобрав левой рукой полы шинели, устроился на заднем сиденье. Коротко просигналив, машина выехала за территорию дворца. Уже за оградой к ней присоединилось еще шесть легковых автомобилей, точно таких же. Так что в случае возможного нападения диверсантам вряд ли удастся выяснить, в какой именно машине едет Верховный Главнокомандующий. Впереди и позади колонны на обыкновенных полуторках разместилось по взводу автоматчиков, готовых открыть огонь на поражение при любой угрозе автоколонне. Далее через каждые сто метров на протяжении почти сорока километров стояли солдаты НКВД, способные в случае опасности образовать живой щит. Автомобиль проезжал мимо бойцов на приличной скорости, и Сталин, поглядывая в окно, видел, как они приподнимали в почтении подбородки.

Первые два заседания проходили в Юсуповском дворце, а потому Сталину, по праву гостеприимного хозяина, полагалось сделать ответный визит. И первым, кого он собирался навестить, был премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль.

Английского премьера давно уже называли хитрым лисом. И надо признать, на то были свои серьезные основания — никогда нельзя было понять, какого размера кукиш старый британец держит в кармане во время непростых разговоров. Как прирожденный дипломат, Черчилль способен был расточать любезные улыбки, на грани фола шутить с женами глав государств и сполна эксплуатировать свою внешность беспечного добряка, любящего вкусно поесть и крепко выпить. Однако подлинную натуру Черчилля, без сомнения, великого государственного деятеля, выдавал его тяжеловатый взгляд, которым он оценивал окружающих. Скорее всего он был помесью хитрого лиса с породистым бульдогом. Такому лучше не попадаться — схватит крепкими челюстями и будет потрошить до тех самых пор, пока не вывернет душу наизнанку.

В машине было комфортно, над дорогой поработали военные строители, нельзя сказать, чтобы она была совсем без колдобин, но и фронтовой такую уже не назовешь, а потому можно было немного предаться воспоминаниям.

Сталин вспомнил о своей первой встрече с Черчиллем в Москве. Британский премьер, прищурив и без того крохотные глаза, долго рассматривал его неподвижным и тяжеловатым взглядом. Где-то внутри Сталина зародился неприятный холодок. Какой к черту лис?! Перед ним был зверь куда более серьезный! И если ему дать побольше свободы, так он своими могучими челюстями обязательно вцепится в «мягкое подбрюшье Европы». Сам британец любил так называть Балканы и прилегающие к ним территории и всеми силами старался не допустить там советского влияния. За доброжелательной располагающей улыбкой Сталин попытался тогда спрятать беспокойство и больше, чем следовало бы, задержал пухлую, но крепкую ладонь Черчилля в своей руке. Иосифу Виссарионовичу очень хотелось верить, что нечто подобное Уинстон Черчилль испытывает и по отношению к нему. Однако рассмотреть не сумел — тайна пряталась за хитрым прищуром тяжеловатых век.

Вот и сегодняшний разговор в Воронцовском дворце обещал быть непростым, но его окончательный результат обязан был остаться за Советским Союзом. Этому способствовали успешные наступательные действия на всех фронтах, а также та тщательность, с которой советская сторона готовилась к предстоящим переговорам. В переговорах по разделу мира мелочей не существует, весомое значение имеет и место, где будет проходить встреча, а потому Сталин настоял именно на Ялте. В какой-то степени солнце и мягкий крымский климат должны были нейтрализовать несговорчивость западных союзников.

После первого общения с британским премьером Сталин сделал вывод, что тот склонен отвлекаться от заранее установленной повестки дня и был горазд порассуждать на отвлеченные темы. А потому следовало быть готовым к любому развитию событий и, чтобы обезопасить себя от неожиданных вопросов, как можно больше узнать даже о частной жизни премьер-министра Великобритании.

Уже через день на стол Сталину положили подробные записки о неофициальной стороне жизни Уинстона Черчилля. Здесь имелись сведения частного характера. Как выяснилось, старший сын премьера сильно выпивал, вторая дочь была бездарненькой актрисой, а души он не чаял в младшенькой, которая лицом и характером была настоящим ангелом, звали ее Мэри. Прочитав доклад, Сталин нашел его весьма любопытным. Теперь он знал о привычках Черчилля, располагал информацией, чем тот бывает занят в короткий досуг, и имел представление о его многочисленных пристрастиях. Удовлетворяя собственное любопытство, Сталин прочитал даже записку о предках Черчилля. Через пару дней он был не только в курсе того, что предпочитает премьер-министр за завтраком, но и разбирался в его представительной родословной даже лучше, чем в собственной, откровенно говоря, весьма туманной.

Сталин обратил внимание на тот факт, что дед Черчилля воевал на Крымской войне и погиб где-то под Балаклавой. Поэтому не следует удивляться тому, если британский премьер-министр вдруг пожелает проехаться по местам Крымской войны. Набив трубку табачком, Сталин захотел закурить, но машину неожиданно тряхнуло, и часть табака высыпалась на шинель.

— Извините, товарищ Сталин, — повернулся белокурый водитель. — Колдобина большая. Никак не объехать. Я уж тут скорость сбросил.

Сталин великодушно махнул рукой и отряхнул с сукна шинели просыпавшийся табак.

— Ничего… Езжай дальше, только поаккуратнее.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Крымская война — не самая успешная страница в русской истории. После побед русской армии над турецкими войсками союзники — Англия и Франция предприняли блокаду Балтийского моря, после чего высадили десант в Крыму и совместными усилиями осадили Севастополь при поддержке все тех же турок и даже итальянского Сардинского королевства. Крымская кампания завершилась невыгодным для России Парижским миром.

Оставалось только выработать верную линию поведения при беседе с Черчиллем и не сбиваться с нее даже тогда, когда речь зайдет о предке премьер-министра, похороненном в российской земле.

Через полчаса автомобиль подъехал к Воронцовскому дворцу. На последних нескольких километрах Сталин приказал водителю сбавить скорость, чтобы выгадать еще несколько минут для подготовки к встрече.

Уинстон Черчилль появился на крыльце Воронцовского дворца в тот самый момент, когда автомобиль Верховного Главнокомандующего въезжал на территорию дворца. Дипломатия — очень тонкая материя, здесь обычно просчитывается каждый шаг, выверяется всякое движение, даже интонации в разговоре имеют значительную силу. А ожидание на крыльце — это верх дипломатического искусства. Нужно умело соблюсти именно те временные пропорции, при которых встречающая сторона не становится заложником собственной вежливости. И в то же время нужно дать понять, что прибывающий гость человек в высшей степени желанный.

Сталин посмотрел в окно. Черчилль, запахнув на большом животе шинель, терпеливо дожидался его приближения. Малоподвижный, толстый, он напоминал пародию на классические статуи. Огромная толстая сигара, застывшая в самом уголке его рта, вспыхивала красным кружком. Премьер-министр затягивался дымком, и это был едва ли не единственный признак, который отличал его от неодушевленных предметов дворца, построенного в стиле английского классицизма.

Сталин не спешил выходить, он как будто бы наслаждался ожиданием Черчилля. Вот наконец неторопливо распахнулась дверца автомобиля, и он выбрался из салона. Затем повернулся к сопровождавшему его адъютанту, что-то сказал, и тот, качнув головой, было ответил. Между Сталиным и Черчиллем расстояние быстро всего лишь метров в пятьдесят. Но Иосиф Виссарионович вел себя так, как будто бы намеревался преодолеть это расстояние только к завтрашнему утру.

Поведение советского лидера впору было назвать неуважительным, если бы в этот самый момент он не кивнул Черчиллю, приветливо улыбнувшись. Что-то сказав через плечо подошедшему Берии, Сталин размеренно зашагал по дорожке, выложенной булыжником. Расстояние можно было бы пройти в два раза быстрее, но Верховный Главнокомандующий специально шел с такой скоростью, чтобы заставить Черчилля постоять на крыльце дополнительные несколько секунд. В этом он весь, Дядюшка Джо! Политический пасьянс — вещица очень тонкая. Кроме умения раскидывать карты на мировой арене, здесь требуется еще и звериная интуиция, чтобы почувствовать настроение соперника.

Иосиф Виссарионович поднялся по ступеням и, улыбнувшись, протянул Черчиллю руку.

— Здравствуйте, товарищ Черчилль, — уверенно произнес он.

Валентин Бережков, переводчик Сталина, высокий сухощавый парень двадцати с небольшим лет, быстро перевел сказанное.

На какое-то время челюсть премьер-министра отвисла. Сталину даже показалось, что сейчас толстенная сигара свалится на мраморные ступени. Но нет, казуса не произошло, в следующую секунду он уверенно сжал конец сигары толстыми губами и недоуменно посмотрел на своего переводчика, как бы спрашивая: «А правильно ли я понял смысл?» В ответ тот лишь слегка кивнул, рассеяв тем самым недоумение Черчилля.

— Хм… Здравствуйте, господин Сталин, — ответил британский премьер-министр после некоторой паузы, крепко пожимая при этом руку Иосифу Виссарионовичу.

В искусстве дипломатии отсутствуют случайные вещи. А потому не следовало удивляться тому, что переговоры между Уинстоном Черчиллем и Иосифом Сталиным проходили за круглым столом, что подразумевало равенство высоких договаривающихся сторон. Сталин и Черчилль умело лепили улыбки и с интересом рассматривали друг друга. Единственное неудобство заключалось в том, что невозможно было положить руки на стол, и оттого локти Черчилля не находили покоя. Правда, очень удобен был стул. Широк, как раз по его фигуре, и в меру высок.

Сегодняшнюю встречу британский премьер-министр считал удачной — от Дядюшки Джо было получено принципиальное согласие о вступлении Советского Союза в войну с Японией через два-три месяца после капитуляции Германии. Хотя в этом соглашении наблюдалось несколько шероховатых моментов, но их можно было разрешить в процессе дальнейших переговоров.

Черчиллю очень не терпелось перебраться на мягкий диван, где можно было бы продолжить нелегкий диалог, но он никак не мог подыскать подходящего повода. Любое перемещение от стола подразумевает переход к иному, возможно более легкому направлению беседы, а Сталин, судя по интонациям, оставался серьезен и не был пока расположен уходить с деловой волны.

— Я ведь очень давно хотел побывать в Крыму и очень рад, что моя мечта наконец осуществилась, — произнес Черчилль. Сталин понимающе закивал. — Дело в том, что здесь, под Балаклавой, похоронен мой дед, лорд Раглан из рода Мальборо. Он погиб в Крымскую войну.

Молодой переводчик, слегка наклонившись к Сталину, перевел сказанное. Иосиф Виссарионович удовлетворенно кивнул.

— Я знаю об этом, товарищ Черчилль, — спокойно отреагировал Сталин. — Я сегодня же отдам распоряжение, чтобы вы смогли посетить могилу своего деда. Он, безусловно, был выдающимся человеком.

Черчилль удовлетворенно закивал.

— О да! Он преумножил славу нашего рода.

— Вы можете спокойно передвигаться по Крыму. Я вам выделю сопровождение.

— Это было бы замечательно.

— Если вы желаете, то можете отправиться прямо сегодня!

Черчилль внимательно посмотрел на Сталина. Похоже было, что тот не шутил, хотя в остроумии ему не откажешь. Уинстон Черчилль обратил внимание на то, что за время продолжительного разговора Сталин почти не вынимал изо рта пустую трубку. Дважды он намеревался набить ее, но всякий раз откладывал коробку с табаком в сторону.

— Кажется, на сегодня наша деловая встреча подошла к концу, — заметил наконец Сталин. — А не отметить ли нам достойно ее завершение? Моя разведка донесла мне о том, что товарищ Черчилль, кроме форели, своей жены Клементины и дочери Мэри, любит еще одну вещь.

Сталин весело расхохотался. Уинстон Черчилль с недоумением посмотрел на переводчика. Интересно, что же в этот раз так развеселило этого всемогущего человека? И когда тот перевел, спросил:

— И что же?

— Товарищ Черчилль любит настоящий армянский коньяк! — Повернувшись к ординарцу, который находился здесь же, Сталин энергично скомандовал: — Приготовлено ли то, о чем я говорил?

Вскочив, тот бойко ответил:

— Так точно, товарищ Сталин. У меня все с собой.

— Тогда выкладывай.

По-деловому открыв чемодан, адъютант вытащил из него три бутылки армянского коньяка и торжественно установил их на стол. Уинстон Черчилль одобрительно закачал крупной головой.

— Это именно то, что я люблю больше всего, разумеется, после жены и дочери. Вижу, что господин Сталин подготовился к нашей встрече. Я знаю, что господин Сталин родом с Кавказа, где готовят очень острые мясные блюда. Хочу сказать, что английская разведка тоже не бездействовала, и она выяснила, что любимым блюдом мистера Сталина являются шашлыки и хорошо прожаренные бараньи ребрышки. — Толстая шея Черчилля энергично крутанулась. — Стив!.. Стив, дьявол тебя побери! Куда ты запропастился?!

В комнату с подносом в руках, на котором стояли два блюда с прожаренными ребрышками, вошел шеф-повар.

— Я здесь, сэр.

Расставив тарелки на столе, Стив достойно удалился.

Ординарец уже успел откупорить бутылку коньяка и как заправский официант, заложив одну руку за спину, разливал коньяк в большие тюльпановидные бокалы.

Сталин взял бокал за тонкую ножку и поднял его на уровень лица. Черчилль охотно последовал его примеру.

— Товарищ Черчилль правильно заметил, что я родом с Кавказа, и я действительно очень люблю шашлыки и прожаренные бараньи ребрышки. — Сталин говорил медленно, слегка растягивая слова. Голос у самого главного коммуниста Советского Союза был мягкий и очень проникновенный. Внешне Сталин всецело соответствовал своему прозвищу Дядюшка Джо. Под его обаяние можно было попасть в первые же минуты разговора, если не помнить о восточном коварстве, столь присущем этому человеку. — Но у нас на Кавказе есть еще один очень хороший обычай. Если нам нравится человек и мы испытываем к нему уважение, то от своего стола к его столу мы отправляем хороший напиток. Так вот, этот коньяк от своего стола я отсылаю к столу товарища Черчилля, — поставил Иосиф Виссарионович перед премьер-министром свой бокал.

Уинстон Черчилль внимательно выслушал перевод и понимающе закивал.

— Я слышал о таком обычае. Мне он очень нравится, — продолжал премьер-министр сжимать в толстых пальцах свой бокал. — Я с удовольствием принимаю этот подарок от господина Сталина. И хочу преподнести ему свой бокал. От моего стола к вашему столу! — поставил он перед Иосифом Виссарионовичем свой бокал с коньяком.

Подняв бокалы, оба выпили почти одновременно. Адъютант, стоявший рядом, мгновенно наполнил бокалы.

— Давно я не пробовал прожаренных ребрышек, — сообщил Сталин. Откусив небольшой сочный кусочек, он сообщил: — Повар товарища Черчилля знает толк в приготовлении мяса. Вкусно! — Приподняв бокал с коньяком, Иосиф Виссарионович произнес: — Товарищ Сталин не привык оставаться в долгу и от своего стола посылает вашему столу. — Вновь поставил перед Черчиллем бокал.

Премьер-министр с готовностью отложил ребрышки на край тарелки, взял за тонкую ножку свой бокал и проговорил:

— Не хочу оставаться невежливым перед господином Сталиным, а потому посылаю от своего стола вашему столу. — И мягко поставил свой бокал перед Иосифом Виссарионовичем.

Сталин рассмеялся, присутствующие дружно подхватили смех. Даже адъютант не сумел сдержать скупой улыбки. Выпили еще по бокалу, закусив прожаренным мясом.

Часа через три Иосиф Виссарионович, взглянув на часы, вдруг заторопился, объявив, что через час у него должен состояться срочный телефонный разговор с командующими фронтами. Остановившись у дверей, Сталин и Черчилль крепко обнялись и с минуту тискали друг друга за плечи, по-товарищески похлопывая по спине.

Встреча явно удалась.

Теперь Верховному предстояло подумать о том, чем заплатить за почти уже выторгованный кусок мирового пирога. Жизни солдат, которые придется отдать, вступив в войну с Японией, его интересовали мало, Советский Союз в этом случае куда больше приобретал. А вот чем платить в прямом смысле слова, в частности за поставки по ленд-лизу? Об этом надо было основательно поговорить с Лаврентием.

Не удержавшись, Иосиф Виссарионович погладил ладонью старинные гобелены, украшавшие стены Юсуповского дворца. Затем, заложив руки за спину, подошел к окну. Архитектор, построивший дворец, продумал буквально каждую мелочь, и из окон второго этажа открывался замечательный вид на окрестности поместья. Но главным чудом, конечно же, оставалось море. Светло-зеленое у берегов, оно все более густело на глубинах, пока наконец темно-широкой полосой не захлестывало горизонт. Берия отметил, что взгляд Хозяина несколько потеплел, перед его глазами открылась впечатляющая панорама — голубое небо, такое же бескрайнее, как и море. Две ипостаси, две несовместимости разлились в бескрайность, чтобы потом узкой темной полоской слиться далеко впереди.

— Сегодня Черчилль был в приподнятом настроении. Ты не знаешь, Лаврентий, с чего бы это? — повернулся Сталин к Берии.

По долгу службы Берии полагалось знать все. Тем более что сделать это было совершенно несложно — в покоях премьер-министра были установлены крохотные подслушивающие устройства, которые трудолюбиво считывали с носителя информации каждый чих.

— Знаю, Иосиф Виссарионович, — с готовностью ответил Берия, сделав шаг вперед. — Сегодня его шеф-повар Стив приготовил запеченную форель, и премьер-министр остался чрезвычайно доволен завтраком.

Иосиф Виссарионович расположился в кабинете бывшего владельца Юсуповского дворца. Комната была обставлена со вкусом, понятно, что в покоях продумывалась каждая деталь. Любая вещь притягивала взгляд, будто бы красивая женщина. На стенах дорогие французские гобелены, в центре кабинета — массивный резной стол. Поднявшись, Сталин взял трубку и направился к креслу, в котором так удобно было курить. На некоторое время он задержался у окна, любуясь каштанами, после чего удобно устроился на мягком кожаном сиденье.

— Значит, ты говоришь, Лаврентий, что в России добывают алмазы? — задал Сталин главный вопрос.

— Да, Иосиф Виссарионович. Их добывают в Пермской области на реке Вишера. Как мне объяснили, пока неизвестно, где именно находится коренное месторождение. Его просто размыла река, и вода течением выносит алмазы на берег.

— Как же их добывают?

— Алмазы вымывают из песка, для этого имеются специальные технологии.

— Понятно. Алмазов действительно так много?

— Много, товарищ Сталин! Алмазы с Вишеры имеют промышленное значение.

— Вот оно как. Насколько мне известно, основной поставщик алмазов — это Южно-Африканский Союз?

— Так оно и есть, товарищ Сталин. Но алмазы также добывают еще и в других странах, например, в Пакистане, в Индии, в Намибии. Они есть даже в Австралии.

— Если алмазы добывают во многих странах мира, почему же Рузвельт с Черчиллем предпочли именно наши камушки?

Лаврентий Павлович довольно улыбнулся. Ответ на этот вопрос у него был готов.

— Дело в том, что алмазы с Вишеры необычайной чистоты. В них практически нет включений. Их чистота составляет до восьмидесяти процентов. Ни один алмаз мира не обладает такими высокими природными показателями.

— Ах, вот оно что. Тогда это многое проясняет. Капиталисты предпочитают все самое лучшее. Какова же чистота алмазов, добываемых в Южно-Африканском Союзе?

— Чистота алмазов в Кимберли составляет всего лишь шестнадцать процентов.

Сталин задумался.

— Хм…. Для союзников это будет весьма выгодная сделка.

— Да, товарищ Сталин, — согласился Лаврентий Берия. — Один алмаз средних размеров из Вишеры будет стоить целой дюжины алмазов из Кимберли такой же величины. Я тут связался с начальником лагеря, где ведется добыча алмазов, так он мне сообщил, что месячная добыча алмазов может потянуть на несколько миллионов долларов. Причем это самый предварительный подсчет… Дело в том, что среди алмазов встречаются уникальные камни.

— Теперь я понимаю товарища Рузвельта. Оказывается, он не такой бессребреник, как мне показалось в самом начале нашей беседы.

— Капиталиста невозможно перевоспитать, товарищ Сталин.

— Все верно, Лаврентий. — Сталин не пожелал раскуривать трубку. Положив ее, он поднялся и подошел к гобеленам, некоторое время любовался ими, заложив руки за спину. Затем, не выдержав, коснулся цветной матерчатой поверхности кончиками пальцев. — Лаврентий, следующее заседание у нас будет проходить в Ливадийском дворце?

— Так точно, товарищ Сталин, — попытался подняться Берия. — В четырнадцать ноль-ноль.

Сталин лениво махнул рукой, остудив пыл Лаврентия Павловича.

— На этом заседании мы будем обсуждать вопросы о репарациях, которые Германия выплатит Советскому Союзу и союзникам?..

— Да, Иосиф Виссарионович, — подтвердил Лаврентий Берия. — По нашим данным, сумма репараций должна составить двадцать миллиардов долларов.

— Кажется, сначала мы хотели претендовать на треть от этой суммы?

— Да, товарищ Сталин.

— Так вот, сейчас мы будем требовать половину! — твердо произнес Иосиф Виссарионович, направляясь к курительному креслу.

— Я располагаю информацией, что Черчилль может не согласиться с такой цифрой. У него уже был предварительный разговор с Рузвельтом на эту тему.

— Платину им подавай, на алмазы они претендуют… На которые не имеют никакого права, а вот платить за них не хотят! — едко заметил Сталин. — Если нам все же не удастся уговорить Черчилля и Рузвельта подписать такое решение, — взял Иосиф Виссарионович трубку в правую руку, — тогда репарацию с Германии мы возьмем в других формах. — Выдержав небольшую паузу, он продолжил: — Первое, произведем изъятие соответствующей части ее национального богатства. Второе, — рука Сталина слегка качнулась, — возьмем поставками текущей продукции. И третье. Пять лет немцы наносили нам материальный ущерб, так что пусть последующие пять лет восстанавливают нашу разрушенную промышленность. Теперь давай поговорим конкретно об алмазах. Они хорошо охраняются?

— Так точно, товарищ Сталин. На месте их добычи построен лагерь, который охраняет рота автоматчиков.

— Возможна кража алмазов?

— Такая вероятность исключена. Все рабочие и геологи проживают в одном месте. Контроль за добычей алмазов наивысший.

— Кто производит контроль? — Берия привык к тому, что Сталин вникает даже в мелкие детали.

— Шесть проверенных и хорошо подготовленных наших людей: две женщины и четверо мужчин. Все они офицеры МГБ. Впрочем, был один случай хищения. Вместе с куском породы один из прикомандированных геологов пытался вынести алмаз размером в два карата… На выходе его задержала охрана.

— И что же он сказал в свое оправдание?

— Сказал, что хотел пополнить свою минералогическую коллекцию алмазом.

— Что же стало с этим геологом?

— Десять лет без права переписки.

— Все правильно, — невесело согласился Иосиф Виссарионович. — Кто занимается поисками алмазов?

— Очень сильная группа специалистов, — ответил Берия. — Она состоит из шестнадцати геологов. В нее входят даже два доктора наук, а возглавляет ее академик.

— Они отбывают срок?

— Да, товарищ Сталин.

— За что? — ровным тоном поинтересовался Иосиф Виссарионович, повертев в руках трубку.

— В свое время этот академик и доктора были на стажировке в Южно-Африканском Союзе. Перенимали опыт поисков алмазов. Вернувшись, академик написал большой труд, в котором обосновал вероятное наличие точно таких же кимберлитовых трубок в Южной Якутии. Под открытие алмазов в Якутии он запросил у правительства большие деньги. Собрал группу единомышленников, в которую, кстати, вошли и эти два доктора наук, и обещал, что через два года найдет в Якутии коренные месторождения алмазов. Два года прошло, огромные деньги были потрачены, а алмазы так и не были найдены. Потом обнаружились его некоторые связи с английской разведкой…

— В чем это проявлялось?

— Он вел переписку с англичанами.

— Это еще не доказательство шпионажа. Я тоже, бывает, пишу письма Черчиллю. Что еще?

— Несколько раз среди коллег он высказывался критически о существующем политическом режиме.

— Понятно. Каков у него срок?

— Пятнадцать лет. Четыре года он уже отсидел в лагере.

Сталин согласно кивнул.

— Значит, эти два профессора тоже получили срок?

— Да, товарищ Сталин.

— Как же этот академик опять попал на алмазы?

— Когда началась война, он начал обращаться с просьбой позволить ему хоть как-то помочь Родине. Писал о том, что является крупным специалистом по поискам алмазов, и просил направить его в Свердловскую область, где их уже добывали. Просьбу его мы удовлетворили. Этот академик включил в свою группу тех людей, с которыми он искал алмазы в Южной Якутии.

Повертев трубку в руках, Сталин сунул ее в карман френча.

— Как он работает?

— За то время, пока он находится в Свердловской области, было обнаружено около десяти мест, весьма перспективных для поисков алмазов. Начальник лагеря его работой доволен.

— Его группа бесконвойная?

— Не совсем, товарищ Сталин, — отрицательно покачал головой Берия. — Их группу всегда сопровождают три автоматчика.

— Если он так хорошо работает и считает себя невиновным, почему же он тогда не подал прошение о помиловании? — несколько удивленным тоном поинтересовался Иосиф Виссарионович.

Берия был готов и к этому вопросу.

— Точно такой же вопрос задал ему начальник лагеря. Академик ответил, что они не могут просить о помиловании в то время, когда родная страна ведет тяжелую войну. И лучше его алмазов все равно никто не знает.

— Хм… Вот они, политические… Сколько же ежемесячно они добывают алмазов?

— Пять тысяч каратов.

— Мне это ничего не говорит. Нельзя ли как-нибудь поконкретнее? — несколько раздраженно произнес Иосиф Виссарионович.

Берия сумел сдержать улыбку. Ведь точно такими же словами и он переспросил у начальника лагеря.

— Если поконкретнее, то это будет два полных ведра алмазов! — почти торжественно объявил Лаврентий Павлович.

— Сколько?! — невольно вырвалось у Сталина.

— Два полных ведра, товарищ Сталин.

С минуту Иосиф Виссарионович молчал, обдумывая услышанное.

— Вот оно как… Значит, алмазы мы теперь измеряем ведрами? Хорошая новость. — Сталин слегка кивнул. — Я хочу потребовать поставок по ленд-лизу боевых и десантных американских кораблей. Мы должны будем расплачиваться за них целый год. А это сейчас для нас тяжелое бремя! На какую же тогда сумму союзники захотят заполучить с нас алмазов?

— На эти деньги Советский Союз мог бы жить безбедно целый год.

— А Рузвельт хитрец! — покачал головой Сталин. — Но другого выхода у нас тоже пока не предвидится, это надо признать. Боевые суда, которые они, будем надеяться, нам отдадут, пригодятся не только для борьбы с Японией. А времени, чтобы изготовить новые на своих предприятиях, у нас нет. Времена меняются, неизвестно, как события будут развиваться дальше, как через год сложатся отношения с нашими нынешними союзниками. Так что предложение придется принять. А этот академик по-прежнему думает, что в Якутии имеются алмазы? — неожиданно спросил Сталин.

— Да, — мгновенно ответил Берия, — у меня на столе лежит его подробнейшая записка, в которой он обосновывает существование алмазов в Южной Якутии.

— На чем основаны его утверждения?

— Будто бы он нашел там породу, в которой они встречаются.

— Как называется эта порода?

— Кимберлит.

— И что же он еще пишет в той записке?

— Пишет о том, что если бы его не арестовали, то через пару лет Советский Союз получил бы месторождение алмазов, которое могло бы конкурировать с районами их добычи в Южной Африке.

— Он случайно не обращался с просьбой разрешить вновь поискать алмазы в Якутии? — хитро прищурился Сталин.

— Обращался, Иосиф Виссарионович.

— Ну что ж, если он так считает, тогда давай предоставим ему возможность действовать самостоятельно. Пусть получит столько денег, сколько запросит. Пусть сам же подберет себе подходящую группу. Предоставим ему еще один шанс… Если он найдет алмазы, то получит Сталинскую премию и будет полностью реабилитирован.

— А если не найдет, товарищ Сталин?

— В таком случае десять лет без права переписки станут достаточно суровым наказанием. — Сталин поднялся и подошел к окну. Море было спокойным, как вода в аквариуме. — Будет наказан не только руководитель группы, но и все участники экспедиции.

— Я буду держать эту операцию под личным контролем, товарищ Сталин.

— Хорошо, Лаврентий. Вся операция должна быть строго засекречена. — Сталин прошелся по просторному кабинету. Остановившись у стола, он развернулся и в упор посмотрел на Берию. Судорожно сглотнув, тот не без труда выдержал тяжеловатый взгляд. — Никто не должен знать, сколько Советский Союз добывает алмазов, как и о том, какой дорогой и в какую сторону они уходят. Даже курьеры. Груз засекретить! К этой операции не стоит привлекать слишком много народу. Только так можно предотвратить утечку информации. Можно, например, разбить их на тройки. Пусть следят друг за другом. Предлагаю назвать операцию «Тигровый глаз». — Улыбнувшись каким-то своим мыслям, Сталин продолжил: — А тройки, которым будет доверена охрана алмазов, пусть именуются «Три толстяка». Вот что, Лаврентий, поручи кому-нибудь разработать эту операцию. И держи меня в курсе всего, что там будет происходить. — Взяв трубку, Иосиф Виссарионович улыбнулся: — Значит, говоришь, два ведра алмазов?

— Да, товарищ Сталин.

— Это очень неплохой улов, Лаврентий. А как их перевозят с места добычи?

— Пока на грузовиках, товарищ Сталин. До ближайшего аэродрома около двухсот километров.

— А почему нет площадки непосредственно там, на Вишере?

— Там очень сложный рельеф местности, Иосиф Виссарионович. Мы строим взлетную полосу, но она будет готова лишь в сентябре.

Глава 4 ХИТРЫЕ ИГРЫ

— Товарищ подполковник, разрешите доложить, — вошла в комнату Лиза, молодая девушка лет восемнадцати, с погонами старшего сержанта.

Даже самый строгий из мужчин, глядя на ее красивое и по-девчачьи наивное лицо, невольно добрел. Куприянов и сам не однажды замечал на себе чарующее воздействие ее внешности. Суровость вдруг самым неожиданным образом отступала куда-то в сторону, а лицо разглаживалось в доброжелательной улыбке. Прямо наваждение какое-то! И он ничего не мог поделать с собой. Чувствовал, что под ее наивным и открытым взглядом металл, который находился у него внутри, приобретает пластичность. В этот момент из него можно было лепить любые, даже самые причудливые формы.

Интересно, а сама Лиза догадывается о том, какое воздействие оказывает она на сурового начальника НКГБ?

— Докладывайте, старший сержант, — кивнул подполковник Куприянов. Это получилось жестче обычного, но девушку, похоже, подобное обращение не смутило.

— Только что нами была перехвачена шифровка, — Лиза протянула небольшой листок.

Куприянов потянулся за листочком. Его взгляд скользнул несколько ниже, чем следовало бы, — он никак не мог оторвать глаз от коленок девушки.

Прямо наваждение какое-то!

Куприянов почувствовал, что волнуется. Хотелось коснуться девичьей кожи, задержать ее ладонь в своей руке, но вместо этого он суховато произнес:

— Хорошо.

Куприянов глянул на группы цифр, написанных на листочке, спросил:

— Шифровальщикам передали?

— Так точно, товарищ подполковник. Они работают. Связисты говорят, что почерк радиста тот же, группа захвата выехала. Но вряд ли они успеют их перехватить, передача велась из-под Судака.

— Понятно, — протянул подполковник, складывая вчетверо шифровку. Затем он сунул ее в нагрудный карман гимнастерки.

Следовало бы немедленно доложить вышестоящему начальству о выходе противника на связь, да и девушке пора было заниматься своими делами, но отпускать ее вот так сразу не хотелось — мешала юбочка защитного цвета, которая плотно облегала овальные девичьи бедра.

Степану Куприянову как начальнику ялтинского НКГБ по долгу службы полагалось знать многое. Ему было известно, что девушка проживала в женской казарме вместе с тремя десятками таких же, как и она. Вот, правда, после отбоя многие женщины волшебным образом куда-то исчезали и возвращались только перед самым рассветом. На них не действовали никакие уговоры командиров, ни приказы начальства, ни ситуация военного времени. Женщинам хотелось любви, и упрекать их в этом было грех. Единственной женщиной, которая ни разу не покинула казарму, была именно она, Елизавета.

Интересно, а пришла бы Лиза к нему сегодня ночью, если бы он ее вдруг поманил?

— Когда вы сменяетесь? — спросил нейтральным голосом Куприянов.

— В восемь часов вечера, — отозвалась Елизавета. — А что, намечается какая-то серьезная работа? — спросила она с заметной готовностью.

Глаза наивные, как у первоклассницы. Так и растеряться можно. Как же ей, дурехе, объяснить, что он просто хочет остаться с ней наедине, а там, если повезет, завалить на узкий кожаный диван.

— Нет, просто подумалось, — отвечал Куприянов, испытывая некоторую неловкость от нахлынувших мыслей. — Возможно, будет некоторая срочная работа… Но я сообщу, если что, — неопределенно протянул он.

— Разрешите идти? — весело спросила Елизавета.

— Идите, Федорова! — суховато сказал подполковник.

В глазах девушки Куприянов рассмотрел задорные смешинки, которые свидетельствовали о том, что она не так наивна, как выглядит на первый взгляд.

Елизавета развернулась и уверенным, почти строевым шагом направилась к выходу.

Дверь захлопнулась с каким-то злорадным стуком, оставив Куприянова в пустом кабинете. Он едва сдержался, чтобы не крякнуть от досады. Ладно, пора принимать решение, не время пялиться на волнующие девичьи выпуклости. Но сначала надо сообщить о шифровке военной контрразведке.

Он поднял трубку телефона и потребовал у связиста привычным жестковатым тоном, к которому привыкли окружающие:

— Это подполковник Куприянов… Соедините меня с майором Коробовым.

С минуту в трубке звенела тишина. Затем раздался уверенный голос заместителя начальника военной контрразведки дивизии:

— Коробов на связи.

— Григорий, тут мои люди опять перехватили шифровку. Есть разговор. Сможешь ко мне подъехать?

— Буду через двадцать минут, — ответил Коробов и тотчас повесил трубку.

Григорий Коробов не задержался, явился точно через двадцать минут. Гладко выбритый, подтянутый, несмотря на долговязость, он вошел в кабинет, будто бы строевой офицер. А ведь до службы занимался тем, что составлял финансовые отчеты на оборонном предприятии.

В кабинете тотчас распространился запах дорогого одеколона. Наверняка какой-нибудь трофейный. Педант, аккуратист, с тонкими чертами лица, Коробов больше напоминал интенданта, чем офицера «Смерша».

Иллюзии улетучивались в тот самый момент, когда Коробов начинал говорить. Сразу чувствовалось, что общаешься с человеком, наделенным немалой властью и обладающим отменными волевыми качествами.

Выслушав суть дела, он сказал:

— У нас тоже имеются несколько перехваченных, но не расшифрованных радиограмм. Пару месяцев назад начались передачи. Группа одна и та же, а сейчас ты и сам знаешь, что происходит в Ялте. При малейшей угрозе «трем толстякам» полетят головы куда круче наших.

— А толстяками они называют «большую тройку»?

— Да. Хотя на толстяка потянет только Черчилль…. Так вот, эта группа всего одна, причем она хорошо законспирирована. Есть предположение, что внедрена в одну из воинских частей.

— Вот даже как. Откуда же они посылают радиограммы?

— Места передач меняются. Кругом леса, скалистая местность, очень неудобная для обнаружения. Прочесывать леса мы тоже не можем, для этого нужна войсковая операция. Людей нам дадут, но мы можем просто спугнуть их, так что придется действовать как-то похитрее. Правда, не исключен и второй вариант, — после некоторой паузы заметил Григорий Коробов. — Но сейчас рановато об этом говорить…

— Они себя обязательно обнаружат. Если группа нацелена на «большую тройку», следовательно, они должны от кого-то получать информацию, которую передают, встречаться с агентом или забирать его донесения из тайника, который обязательно находится где-то в городе. Отсюда сейчас выйти невозможно, — предположил Куприянов.

— Да, невозможно, — охотно согласился Коробов. — В этом-то все и дело. Меры уже приняты. Вокруг всей Ялты мы уже расставили наших людей, которые подмечают всякое движение. Выявили несколько подозрительных личностей, но все это не то… По нашим данным, никто из них не связан с «Тремя толстяками». Кроме одного человека.

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — разрешил Куприянов.

— Товарищ подполковник, — Лиза уверенно прошла в комнату и положила на стол перед Куприяновым несколько листков бумаги. — Подпишите документы, вы приказали их приготовить.

Куприянов скосил глаза на Коробова и увидел, с каким интересом тот разглядывает девушку. На его красивых тонких губах застыла слащавая улыбка. Воображение у майора было оперативное, так что в эту самую минуту он наверняка представлял Елизавету в самых соблазнительных позициях.

Подполковник черкнул подпись и невольно нахмурился, взгляд Коробова ему откровенно не понравился.

— Разрешите идти?

— Иди, Лиза.

С минуту Куприянов молчал, затем поднял голову и спросил:

— Так ты сказал, что есть один человек. Хорошо работаешь. Если рядом с носителями информации у фрицев имеется свой человек, то это весьма опасно. Сколько тебе нужно времени, чтобы обезвредить его?

Коробов улыбнулся.

— Пока это лишь кое-какие предположения, но довольно основательные. Это один из шоферов части. По нашим данным, только он и мог быть завербован. А вот брать надо с поличным, чтобы даже не думал рыпаться.

— Тоже верно.

— Кстати, я хотел у тебя спросить, — оживился вдруг Коробов. — Раньше я у тебя эту девчоночку не видел. Давно она у тебя работает?

Куприянов слегка насупился:

— Лично у меня она работает три месяца.

— Хм… Вот оно как, видно, просто не встречались. Красивая. Умеешь ты подбирать кадры!

— Да.

— У тебя с ней случайно ничего нет?

— Ничего. И совсем не случайно.

— Прекрасно! Ты не будешь против, если я займусь ей как-нибудь пообстоятельнее? А то, знаешь ли, море, солнце, как-то все это способствует романам.

— Не советую, — жестко отозвался Куприянов.

С минуту Коробов мерил Куприянова взглядом, соображая, как же следует реагировать на столь враждебный тон. Затем он расслабленно улыбнулся, подняв ладони кверху, — женщина не может быть серьезным поводом для ссоры между старинными приятелями.

— Не надо ничего объяснять. Все понимаю.

Коробов ушел, а Куприянов вдруг осознал, что несколько минут назад обрел серьезного врага.

Глава 5 ДИАГНОЗ РУЗВЕЛЬТА

Существовала еще одна причина, по которой Сталин предпочел для собственной резиденции именно Юсуповский дворец, или, как он значился по официальным документам, «Государственная дача № 4». Кроме прекрасного вида на море и роскошного сада, у здания была интересная история, к которой Сталин всегда был очень неравнодушен.

Заложив руки за спину, Сталин неторопливым шагом в сопровождении Молотова и Берии прогуливался по узким дорожкам поместья. Через полтора часа должны были подъехать Черчилль с Рузвельтом, и Верховный хотел отвлечься перед напряженным разговором.

Неожиданно Иосиф Виссарионович остановился перед флигелем, вход в который стерегли мраморные львы, и, повернувшись к Берии, произнес:

— Позовите коменданта дачи.

Сталин умел удивлять. Кто бы мог подумать, что в этот самый момент мысли руководителя великой державы занимает не ключевая беседа с главами двух других сильнейших государств мира, а всего лишь смотритель Юсуповского дворца.

Однако Берия отреагировал мгновенно, как если бы ожидал именно этого распоряжения. Повернувшись к адъютанту, Лаврентий Павлович распорядился:

— Приведите Геращенко!

Иосиф Виссарионович посасывал пустую трубку и с интересом рассматривал мраморного льва. Не удержавшись, похлопал его по загривку, будто доброго и преданного пса. Уже через две минуты один из охранников привел высокого мужчину с густой черной окладистой бородой. При любых других обстоятельствах его можно было бы назвать импозантным, принять за большого ученого или крупного чиновника, но сейчас тот выглядел необычайно растерянным, на его выпуклом большом лбу собрались крупные капли пота.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — скороговоркой произнес комендант.

Спина Геращенко невольно согнулась. Ему невероятно неловко было ощущать свой огромный рост, и он мысленно ругал матушку-природу, посмевшую наградить его таким неподобающим в данном случае величием. Предоставь Создатель ему возможность переродиться, так он скрутился бы в половину собственного роста. Но в нынешней ситуации ему невольно приходилось смотреть сверху вниз прямо на макушку вождя.

Сталин лишь слегка кивнул в знак приветствия и, вытащив трубку изо рта, показал на львов:

— Что это за львы?

Иосиф Виссарионович еще раз подтвердил, что умеет ошеломлять. Оставалось только гадать, какие сюрпризы он приготовил для хитроумного лиса Черчилля и президента США Рузвельта. Сопровождающие невольно переглянулись. На лице Молотова отразился нечаянный скепсис, вряд ли об этом может знать комендант дачи. Экскурсии по поместью в его обязанности не входят. Его функция состоит в том, чтобы размещать в апартаментах дворца партийную элиту. Но комендант не сплоховал.

— Это мраморные и терракотовые львы, товарищ Сталин. Во дворец они были привезены еще в двадцатых годах прошлого века из Венеции при тогдашней хозяйке дворца княгине Голицыной, — все так же скороговоркой выпалил Геращенко.

На губах Молотова и Берии промелькнули довольные улыбки — надо же, не подвел, шельмец! В ответ вождь понимающе закивал, оценив старинную красоту. Минуту он с интересом рассматривал пасть льва. Комендант то покрывался бледностью, а то вдруг становился багровым, как вареная свекла, толком не зная, как следует расценивать затянувшееся молчание товарища Сталина. А может, ему не следовало упоминать княгиню Голицыну? А что, если вдруг в вожде взыграла классовая неприязнь?!

И комендант поспешно продолжал:

— В Юсуповском дворце бывали поэты Василий Туманский, Виктор Тепляков, Василий Жуковский.

Поговаривали, что Иосиф Виссарионович интересуется поэзией и в молодости сам грешил сочинительством стишков. Так что сказанное должно было смягчить возможную опалу.

— Да, конечно, — согласился Иосиф Сталин. Тон его был вполне доброжелательным. — А что там за фигура выступает из-за куста? — показал он концом трубки в сторону зарослей можжевельника, из-за которого виднелись оголенные беломраморные плечи.

Комендант поднял глаза кверху, как если бы выпрашивал у отрогов Ай-Петри помощи, и заговорил:

— Это нимфа, товарищ Сталин… Дева. В греческой мифологии божество природы. — Кажется, опасная полоса миновала, и Геращенко невольно распрямился. Теперь было видно, насколько он все-таки высок. — А вот на дебаркадере установлена Минерва, это богиня римской мифологии, соответствующая греческой Афине.

— А что она держит? — удивился Сталин, сунув трубку в правый угол рта.

— Факел, товарищ Сталин. Этим она несколько напоминает статую Свободы, установленную у входа в порт Нью-Йорка.

Впервые за время разговора Сталин осклабился. Невольно вслед за Верховным заулыбались и Молотов с Берией.

— Я думаю, что эта композиция очень понравится президенту Рузвельту. А ты что думаешь, Лаврентий? — прищурившись, Сталин посмотрел на наркома внутренних дел.

— Я тоже так думаю, товарищ Сталин.

Иосиф Виссарионович, вдруг потеряв интерес к венецианским львам, а заодно и ко всем мифологическим персонажам, развернулся на каблуках и направился в сторону моря. Комендант продолжал оставаться на месте, не зная, как ему следует поступить: устремиться следом за вождем или спрятаться за спиной охраны. Все уладилось само собой. Берия, повернувшись к Геращенко, отчаянно замахал рукой, давая ему понять, чтобы он как можно быстрее удалился, и тот, облегченно выдохнув, тотчас скрылся за стволом могучего кипариса.

Самое сложное в общении со Сталиным — это пережидать затянувшуюся паузу. Невозможно было предугадать, в какой именно момент вождь прервет молчание, а до той поры она давила на собеседника нешуточной тяжестью.

Сталин прошел вдоль насаждений и остановился у ограды, откуда хорошо просматривалось спокойное море.

— Как проходит операция «Златоуст»? — спросил Сталин у Лаврентия Берии.

К операции «Златоуст» чекисты готовились задолго до начала Ялтинской конференции. Из самых ценных пород дерева — сандала, самшита, секвойи, слоновой пальмы — в подарок американской стороне был изготовлен герб Америки потрясающего изящества. Но потаенный смысл подарка заключался в том, что в него был вмонтирован крохотный и очень чувствительный «жучок», способный передавать подслушанные разговоры на довольно приличное расстояние. Причем «жучок» этот был весьма хитро устроен — питание прибора происходило не за счет батареи, а при помощи микроволнового излучения, а антенну для его передачи всегда можно было установить в поле деятельности микрофона.

Как известно, гости не приходят с пустыми руками, а потому сразу по приезде в Ялту посол США в СССР Аверелл Гарриман вручил десять тысяч долларов в фонд российских школьников. В качестве ответного подарка подразумевался именно этот герб с вмонтированным в него «жучком». Пионеры в торжественной обстановке успели вручить ему американского орла, и личный переводчик Сталина Валентин Бережков, который специально был осведомлен о деталях операции, задорно посоветовал американскому послу повесить его у себя в кабинете, добавив с легкой улыбкой:

— Мистер Гарриман, англичане просто умрут от зависти!

— Операция «Златоуст» вошла в фазу «Исповедь». Мы уже записали несколько телефонных разговоров Рузвельта с Черчиллем. Сейчас мои шифровальщики готовят вам подробный доклад, товарищ Сталин.

— Я обязательно ознакомлюсь с ним, — пообещал Иосиф Виссарионович. — Вкратце расскажи о некоторых вопросах.

— Разговор шел о том, что советская сторона будет добиваться того, чтобы Советскому Союзу вернулись Курильские острова и Южный Сахалин.

— Та-ак. И что же об этом думают союзники?

— В принципе они не против этого решения, но Рузвельт просил поддержки у Черчилля в том, чтобы тогда Советский Союз более активно включился в разгром Японии.

Сталин едва заметно кивнул. Подобный разговор для него не был неожиданностью. Не далее как вчера вечером они с Рузвельтом касались этой же темы, но Сталин не спешил давать обещаний. И американский президент, заметив нерешительность Дядюшки Джо, решил заручиться поддержкой хитрого британского лиса.

— Возможно, мы согласимся на их условия. Пора собирать камни. Что еще?

— Черчилль предложил разделить Германию не на три зоны оккупации, как обговаривалось ранее, а на четыре. Одну зону он предлагает отдать Франции. Он просил Рузвельта поддержать его по этому вопросу в споре с Дядюшкой Джо, — улыбнулся Берия.

Сталин подошел к скамейке и уверенно сел, закинув ногу на ногу. Его спутники продолжали стоять рядом, не решаясь присаживаться без разрешения Верховного Главнокомандующего. Некоторое время Сталин разглядывал нимфу, стыдливо закрывавшуюся руками, затем вытащил изо рта трубку и выбил пепел о край скамьи. Он основательно продул трубку, после чего плавным движением руки пригласил народных комиссаров устраиваться рядом.

Молотов и Берия присели почти одновременно, разместившись по обе стороны от вождя. Вопрос о разделении Германии не был для Сталина неожиданным. Другое дело, что ранее предлагалось разделить Германию на три части, а вот о Франции речь никогда не заходила.

— Этот вопрос нам следует проработать как можно более тщательно, — наконец заговорил Сталин, набивая трубку душистым табачком. — Второстепенных деталей быть не должно. Но на предстоящей встрече наша позиция должна быть такой… Франция не внесла столь ощутимого вклада в победу, чтобы ей предоставлять для оккупации целую зону. — Великий вождь закурил и, пыхнув сладковатым дымом, продолжал: — Впрочем, их условия можно принять, если в будущей Организации Объединенных Наций займет место не только СССР, постоянный член Совета Безопасности, но еще Украина и Белоруссия в качестве полноправных членов сообщества. Думаю, что они согласятся с нашим предложением. В качестве компромиссного решения мы не будем настаивать на членстве в ООН… допустим, Литвы. Было что-нибудь еще интересное в разговорах?

Лаврентий Павлович негромко рассмеялся. Пришло время, чтобы повеселить и Хозяина.

— Черчилль рассказал Рузвельту о том, как он совместно со Сталиным пил прекрасный коньяк и закусывал его бараньими ребрышками. Коньяк привезли с собой вы, товарищ Сталин, а вот ребрышки прекрасно приготовил повар Черчилля Стив.

Сталин невольно хмыкнул:

— Я буду ему признателен. Надо как-то наградить парня.

Иосиф Виссарионович большое значение придавал результатам Ялтинской конференции. Он был глубоко убежден в том, что от того, какие решения будут приняты на ней, во многом зависит дальнейшее мировое устройство. Некоторые позиции были очень принципиальными, и они требовали не только большого дипломатического ума, но и политической дальновидности. Например, очень щекотливым был вопрос о статусе Восточной Европы.

— А что ты скажешь, Вячеслав? — повернулся Сталин к Молотову.

— Мне кажется, что все складывается в нашу пользу, Коба, — отвечал министр иностранных дел, назвав Сталина по партийной кличке. Он был единственным человеком в окружении Верховного, кто имел подобное право. — В приватной беседе Чарльз Болен, один из людей, составляющих ближайшее окружение президента, рассказал о том, что за две недели до Ялты Рузвельт в Овальном кабинете потерял сознание и пробыл в коматозном состоянии около тридцати минут. Состояние его было настолько серьезным, что у него изо рта выделялась слюна.

— Человек он уже немолодой, возраст берет свое. А потом, эта его болезнь ног… Но для нас эта новость благоприятная. Следовательно, во время всей конференции «Аргонавт» он будет больше думать о собственном здоровье, чем о разделе мира. Представьте себе ситуацию, если президент Америки вдруг потеряет сознание перед товарищем Сталиным? — посмотрел Иосиф Виссарионович в глаза Молотову. — И свалится к его ногам.

— Непростая получится ситуация.

— Вячеслав, а Рузвельт случайно не мог заподозрить того, что мы изучаем его психическое состояние? — вновь спросил Сталин у Молотова почти равнодушным тоном.

Однако в действительности дело было не так. Молотов как никто другой знал, что ровное состояние Кобы — всего лишь маска. Сталин был из того редкого типа людей, которые способны скрывать распирающие их чувства.

— Все сделано как надо, Коба, — отвечал народный комиссар иностранных дел. — Когда Рузвельта провозили в инвалидной коляске, то доктор Золотарев стоял рядом и изучал его. Со стороны это выглядело совсем незаметно. По утверждению Золотарева, он только по одним глазам и выражению лица Рузвельта сумел проставить диагноз.

— И что же он сказал?

— Он определил, что в настоящее время у Рузвельта глубокая клиническая депрессия.

Сталин удовлетворенно кивнул. В настоящее время его больше всего занимало здоровье Рузвельта. Советский лидер понимал, что от того, как себя чувствует президент США, будет сильно зависеть исход и самой конференции «Аргонавт». Во время первой встречи, которая проходила в Юсуповском дворце, где Сталин был хозяином, в список делегации, под видом молодых офицеров, он включил двух опытных психиатров, которые должны были наблюдать за состоянием здоровья Черчилля и в особенности Рузвельта. Уже после заседания они доложили о том, что Черчилль, несмотря на пристрастие к спиртному и к крепким сигарам, обладает необычайно крепким психическим здоровьем и очень устойчив эмоционально. И вряд ли с ним может случиться что-нибудь дурное в ближайшие три десятилетия. Зато ясно, что Рузвельт живет на пределе собственных сил, он устал и очень тяжело болен. Скорее всего этот человек испытывает глубокую клиническую депрессию.

После такого вывода врачей диагноз Рузвельта следовало поскорее уточнить. И если он действительно подтвердится, то предстоящий диалог следует вести, опираясь на доклады о его здоровье. Причем диагноз предстояло уточнить в ближайшие два дня, до начала серьезных переговоров. И Берия разработал целую операцию, чтобы определить, чем именно болен Рузвельт.

— У меня имеются дополнительные данные, подтверждающие ухудшение состояния здоровья Рузвельта, — заговорил Лаврентий Павлович. — Наши предположения подтвердил также и наш американский источник.

— И что же он сказал? — Сталин повернулся в сторону Берии, пыхнув трубкой. На несколько секунд голова Лаврентия Берии скрылась в плотном дыму.

— Лет тридцать назад у Рузвельта был роман с молодой женщиной по имени Люси Мерсье, она была секретарем его жены. Отношения у них зашли настолько далеко, что Рузвельт уже не скрывал их от супруги. Тогда Элеонора, его жена, забрала пятерых детей и уехала к матери…

— В какой должности находился тогда Франклин Рузвельт? — перебил Сталин Берию, вытащив трубку изо рта.

Лаврентий Павлович научился понимать Хозяина даже по движению бровей. Так что трубка в ладони Сталина свидетельствовала о многом.

— Ему тогда был тридцать один год, и он находился в должности заместителя морского министра, — сообщил Берия. — Для такой крупнейшей морской державы, какой является Америка, это очень солидная должность.

Сталин приподнял руку с трубкой, но раскуривать ее дальше не пожелал:

— Я понимаю, Лаврентий, продолжай.

— Он уже готов был оставить свою жену, когда вмешалась его мать и заявила, что если он уйдет из семьи, то больше не получит от нее ни цента.

Сталин наконец опять пыхнул трубкой, окутав собеседника клубами дыма.

— Волевая женщина.

— Очень, — поспешно согласился Берия. — Еще через несколько лет Люси вышла замуж за очень богатого капиталиста из Нью-Йорка, Руттерферда.

— Слышал о таком, — согласился Сталин. — Он из очень влиятельной семьи.

— Да. Однако отношения между Люси и Рузвельтом не прервались даже после того, как она вышла замуж. Они регулярно встречались на съемных квартирах.

— Интересно, — обронил Сталин. — Этим обстоятельством можно воспользоваться и обыграть старый роман в свою пользу. Насколько можно доверять твоему информатору, Лаврентий?

— Мой источник — Елизавета Шуматова, известная в Америке художница. Ее вербовку мы осуществили сразу после того, как она уехала из России. Весьма надежный источник! Она ближайшая подруга Люси.

— Очень хорошо, — согласился Сталин. — Значит, их отношения продолжаются и в настоящее время? — задумчиво протянул он, видно, обдумывая какой-то свой план.

— Жена Рузвельта женщина очень властная. Она помнит обо всех его маленьких шалостях и ничего ему не прощает.

— Почему он встречается с Люси?

— Мы старались выяснить этот вопрос. Очевидно, у него имеются какие-то личные переживания, которыми ему хочется поделиться только с Люси. И когда у него наступает душевный и психический кризис, то он связывается с ней, и они очень продолжительное время проводят наедине. Незадолго до начала операции «Аргонавт» Рузвельт дважды встречался с Люси.

— Все это очень важно, — слегка кивнул Сталин и, прищурившись, спросил: — Значит, у нас имеются серьезные основания полагать, что мы выиграем операцию «Аргонавт»?

— Я в этом просто убежден, товарищ Сталин.

— Хорошо, — отреагировал Иосиф Виссарионович. — Восточную Европу я им не отдам! — Верховный Главнокомандующий поднялся. — Что ж, пойдемте. Сейчас должны подъехать наши гости.

Франклин Рузвельт вместе со своей делегацией размещался в Белом Ливадийском дворце. Под видом садовника во дворце постоянно находился профессор психологии, и когда мимо него морской пехотинец прокатил в инвалидной коляске президента Америки, то он, стараясь скрыть профессиональное любопытство, как бы невзначай заглянул ему в лицо. Достаточно было посмотреть на Рузвельта повнимательнее, чтобы сказать, что этот человек пребывает в глубокой депрессии. Однако тяжелое состояние совершенно не мешало ему лепить улыбки и адресовать их каждому встречному. Заметив выглянувшего из-за кустов садовника, Рузвельт улыбнулся и ему.

ГЛАВА 6 РУКИ ВВЕРХ!

Перехваченные радиограммы никак не поддавались расшифровке, а факт оставался фактом — в непосредственной близости от Ялты активно действуют агенты противника, которые могут располагать какой-то информацией о работе конференции «Аргонавт». Ситуация становилась совершенно нетерпимой, и никакие обстоятельства не могли оправдать ее. Группу надо было выявлять и брать немедленно. Иначе отправка большого начальства в лагерь могла бы считаться царской милостью, а уж народ помельче отгружали бы на Колыму целыми вагонами. Лидеры трех ведущих государств антигитлеровской коалиции имели полное право требовать стопроцентного обеспечения собственной безопасности и сохранения в абсолютнейшей тайне всех деталей ведущихся переговоров. А хозяин конференции — товарищ Сталин умел быть беспощадным даже в ситуациях с куда меньшей степенью риска.

При сложившихся обстоятельствах ставились вполне конкретные задачи — эту группу вражеских агентов следовало вычислить как можно быстрее и не спугнуть, не дать уйти, а взять их, желательно живыми. Даже физическая ликвидация вражеских агентов считалась бы неудачей. Их надо было именно взять живыми, пусть и не совсем здоровыми, и обязательно допросить, в деталях выяснить, что им удалось разузнать и передать о работе конференции.

В лес под Красногорском под видом обыкновенных рыбаков Куприянов направил небольшой отряд, который должен был установить местонахождение диверсантов. Однако, поплутав трое суток среди каменистых оврагов, они так ничего и не обнаружили. Правда, натолкнулись на две небольшие землянки, но они были вырыты здесь еще задолго до войны и использовались теперь редкими охотниками в качестве временного пристанища.

В дверь кабинета неожиданно постучали.

— Войдите, — откликнулся Куприянов.

В комнату робко ступила Елизавета. Подполковнику Куприянову потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не подняться навстречу девушке. Вчера вечером Куприянов не выдержал и предпринял-таки попытку потеснее пообщаться с Лизой. Он даже сумел уложить ее на диван, но вот когда его рука скользнула по ее обнаженному бедру и бесстыдно поползла дальше, вверх, то девушка вдруг объявила, что она девица, и несколько суховатым тоном заметила, что если товарищ подполковник будет столь настойчив, то можно будет перепачкать не только его обмундирование, но и служебный диван. Вот явятся к нему на следующий день подчиненные на совещание, а казенная мебель испорчена. Людям даже разместиться негде будет. Не выбрасывать же на помойку столь ценную вещь из-за опрометчивого поступка!

Да уж, в язвительности Елизавете отказать было никак нельзя.

Следовало отвернуться, сделать вид, что он очень занят, чего же заниматься самоистязанием. Но отправить девушку назад не хватало духу.

— Может быть, хотите чаю? — спросила Лиза.

Голос у девушки был слегка виноватым. Красивые белые зубки впились в нижнюю губу. Видно было, что и ей нелегко давалось спокойствие.

— Нет, благодарю, — равнодушно ответил Куприянов и вновь уткнулся в бумаги.

Девушка не уходила.

— Вы меня извините, если что-нибудь не так.

Не отрывая взгляда от вороха бумаг, Куприянов произнес:

— Это вы меня извините. В прошлый раз я вел себя не самым лучшим образом. Обещаю, что этого больше не повторится. Можете идти, — добавил он, сделав над собой усилие. — Я вас больше не задерживаю, — поднял Куприянов голову, но только для того, чтобы выпроводить Елизавету взглядом.

Губы девушки предательски дрогнули. Был момент, когда Куприянову показалось, что она не выдержит и разревется. Но нет, проявив характер, она твердым голосом ответила:

— Слушаюсь!

И, четко развернувшись на каблуках, вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

Внутри Куприянова что-то болезненно сжалось. Такое впечатление, что кто-то тиснул его крепкой лапой в том месте, где размещалась душа, и не желал отпускать. В какой-то момент Куприянову показалось, что он задохнется от нахлынувших чувств. Обхватив голову руками, он с минуту смотрел прямо перед собой. А затем сдавленный воздух прорвался через трахею в легкие, давая освобождение.

Пора было отправляться на свежий воздух, а то так ведь и свихнуться можно. Собрав бумаги в аккуратную стопку, Степан положил их в сейф. В силу сложившейся привычки Куприянов пытался жить легко и не старался обременять себя проблемами, которые могли бы помешать его основной работе. Следовало так же поступить и с Лизой, забыть сцену, произошедшую на диване. Но, к своему немалому удивлению, он вдруг осознал, что воспоминания не желают отпускать его. И чем сильнее он пытался избавиться от нахлынувших переживаний, тем контрастнее представлялся ему состоявшийся разговор, он обрастал в его памяти новыми неожиданными подробностями, казавшимися столь несущественными поначалу.

Лиза его зацепила. Это надо было признать. Девушка сумела отыскать какую-то тропку к его сознанию, доселе никому не ведомую, и теперь, разместившись там, не желала оставлять. С новым состоянием определенно следовало что-то делать. По большому счету оно мешало принимать правильные решения, отвлекало и не давало жить так, как подполковник давно уже привык.

Степан вышел на улицу и направился в штаб дивизии. Ходили упорные слухи о том, что после Ялтинской конференции дивизию, занятую охраной мероприятия, отправят на передовую, и он хотел спросить об этом лично у командира дивизии. Уж он-то об этом должен знать! Благо они были в приятельских отношениях.

В последние дни поселок вырос раза в четыре. Прямо на берегу моря раскинулся палаточный городок, обнесенный по периметру проволокой. Ограждение символическое, оно просто очерчивало территорию разбитого лагеря, но вряд ли отыщется смельчак, посмевший преодолеть ее вне отведенного места.

Офицеры были расквартированы по домам. Школу заняли в первый же день — ее определили под штаб дивизии, а в сельсовете размещалась дивизионная разведка.

Невозможно было представить, что кто-то способен потревожить работу конференции, — Ялту охраняла целая дивизия. Немного в стороне разместился танковый полк, по окружности стояли артиллерийские соединения. Незамеченной могла пролететь разве что птица. А чтобы вражеский самолет? Исключено!

Куприянову было известно, что танковый полк прибыл откуда-то с линии фронта, а потому чудом уцелевшие к концу войны танкисты воспринимали новое место дислокации как вполне и давно заслуженный отдых. Близость моря и яркие солнечные дни вносили свои коррективы в однообразную службу, и танкисты не упускали случая, чтобы зайти на чаек к томящимся без мужского тепла солдаткам. Заслужили, мужики. Наслаждайтесь покоем. Неизвестно, когда еще так на солнышке придется понежиться. Война кончается, но ведь она война!

Жизнь не прекращается даже во время боевых действий, и Куприянову было известно, что на столе у командира дивизии имелось около двух десятков заявлений на регистрацию брака. Половину из них предоставленной ему властью командир дивизии намеревался узаконить в ближайшую неделю. Остальным придется малость подождать. Интересно, как бы вытянулось лицо его непосредственного начальника, сидевшего обычно в кабинете в Симферополе, а теперь находящегося здесь же, в Ялте, если бы однажды Степан положил ему на стол подобное заявление?

Полевая кухня стояла на прежнем месте. Создавалось впечатление, что она прописалась здесь навечно. Все тот же старшина с покалеченной левой рукой по-прежнему кашеварил, у котлов все так же вертелась шумная ребятня, а повар щедро и с прибаутками раскладывал в алюминиевые тарелки наваристую кашу пехоте, расквартированной в поселке. Грядущая весна наложила отпечаток и на разудалого кашевара, и Куприянов уже дважды заприметил его в обществе крупной женщины. Полковой повар — фигура заметная, такого в карман не спрячешь, а подполковнику по должности полагалось знать, что происходит с красноармейцами в минуты досуга.

Отстояв небольшую очередь, алюминиевую тарелку протянул невысокого роста худощавый мужчина с вытянутым лицом. Куприянов внимательно всмотрелся в этого человека. Что-то в его поведении было настораживающее. И после минутного наблюдения за солдатом в подполковника ядовитой змеей вползло пока еще очень шаткое подозрение. Вытащив папиросу, Куприянов закурил, продолжая наблюдать за красноармейцем. Теперь он понимал, что его насторожило, — тот выглядел чересчур уж серьезным. Даже если он улыбался, то получалось так, как будто бы его скулы скручивало от боли. Такое впечатление, что боец продолжал оставаться на передовой и озирался так, словно опасался погибнуть от шальной пули. Тогда следует задать вопрос, почему он такой напряженный, когда война находится где-то далеко за горами и оттого кажется вовсе нереальной? Попал чуть ли не в рай земной, так наслаждайся, служивый, предоставленным отдыхом да щурься себе на южное крымское солнце. Однако что-то его тревожит, и озирается он так, как будто бы опасается погибнуть от выстрела в затылок. Хотя, если подумать, откуда здесь взяться пуле?

Красноармеец о чем-то переговорил с кашеваром. Повар довольно заулыбался и взял протянутый ему рюкзак. Он направился в сарай, оборудованный под склад. Через несколько минут он вернулся, держа наполненный рюкзак. Тушенкой, значит, повар приторговывает? Ладно, разберемся. Красноармеец благодарно кивнул и протянул компактный небольшой сверток. Что же там может быть? Будто для того, чтобы удовлетворить любопытство подполковника, сверток из искалеченной руки кашевара выскользнул, и на землю полетели пачки «Казбека». Натуральный товарообмен, значит, получается. Ну-ну!

Собрав оброненные пачки, кашевар тщательно отряхнул каждую из них от налипшей грязи и бережно спрятал в полевую сумку.

Красноармеец, кивнув на прощание, пошел по улице. Шагал он неторопливо. Со стороны могло даже показаться, что боец наслаждается предоставленной свободой, и только взгляд, который он как бы невзначай иной раз бросал из-за плеча, все более укреплял Куприянова в возникших подозрениях.

Боец вышел из села и направился по проселочной дороге. Куприянов старался держаться от него на значительном расстоянии. Затеряться было несложно, дорога была оживленной, по ней то в одну, то в другую сторону двигались колонны солдат, разъезжали грузовики. Красноармеец приободрился, прибавил шагу. Дальше развилка. Интересно, в какую сторону он направится? Спрятавшись за кузовом полуторки, Куприянов с интересом наблюдал за красноармейцем. Одна дорога уходила в соседнее село, а вот другая уводила в лес. Не задерживаясь на перекрестке, красноармеец зашагал в сторону леса. Далее следовало соблюдать предельную осторожность, движение по этой дороге было не столь оживленное, и красноармеец без труда сможет вычислить человека, который настырно идет за ним следом.

Подкинув сползший с плеча вещмешок, солдат заторопился по грунтовке, весело пыля кирзовыми сапогами. Шел он уверенно, беззаботно, было заметно, что дорога ему знакома до последней кочки, и ощущение близкого отдыха притупило в нем наблюдательность. Он оглянулся всего лишь дважды. И в какой-то момент подполковнику Куприянову даже показалось, что тот обратил на него внимание, когда он выходил из-за грузовика. Но нет, боец скользнул по Куприянову взглядом и продолжал углубляться в лес. Километра через полтора красноармеец вдруг неожиданно свернул в густой ельник и принялся подниматься по склону, а уже через минуту затерялся среди стволов.

Выждав некоторое время, Куприянов устремился следом.

Красноармейца Степан догнал в тот самый момент, когда тот уже спускался со склона. Шел он уверенно, совершенно не таясь, очевидно, полагая, что опасность осталась за перевалом. Степан даже услышал, как он, видимо, от переполнявших его чувств, что-то запел. Куприянов уже более не сомневался в том, что преследует диверсанта. Ясно было, что не стоило этого делать в одиночку, но не возвращаться же теперь назад, за подкреплением.

Дальше солдат принялся пробираться через кустарник. В одном месте он остановился и пристально стал рассматривать что-то под ногами. «Ага, высматривает растяжку, боится наступить!» — догадался Куприянов. Впереди открывалась небольшая полянка, которую со всех сторон плотно обступали кусты. Место глухое, потаенное. Просто так сюда не попасть. А вот у края поляны земля истоптана. Так оно и есть — землянка! Навстречу красноармейцу откуда-то из зарослей вышли еще двое, одеты они были в точно такие же затертые гимнастерки. На плечах одного из них Куприянов различил погоны старшины.

Подполковник почувствовал легкий зуд, известный каждому волкодаву. В этот момент зрение его обострилось, и он способен был рассмотреть каждую морщинку на их лицах. Диверсанты о чем-то коротко переговорили и спустились в землянку. За ними негромко хлопнула дверь.

Вот теперь пора!

Осторожно ступая, Степан направился к землянке, не забывая смотреть себе под ноги. Пройдя еще метров пятнадцать, он остановился — где-то здесь должна быть растяжка. Он повнимательнее всмотрелся под ноги. В метре от себя заприметил тонкую проволоку, мастерски замаскированную под опавшей листвой, — чуть заметно было лишь вытяжное кольцо, но и его можно было заметить только опытным взглядом.

Куприянов уже хотел было перешагнуть ловушку, как увидел еще одну растяжку, уже похитрее, укрепленную на уровне пояса. «Лимонка» была зафиксирована на дереве и была совершенно незаметна среди густой растительности. Подполковника невольно обдало холодом. Нетрудно было представить, что бы произошло с ним, двинься он всего лишь на полшага вперед. Оборонительная граната «Ф-1» косит все живое в радиусе двадцати метров, а ведь он находился от нее всего-то на расстоянии метра и мог запросто дотянуться рукой.

Куприянов глубоко вздохнул, стараясь привести в норму свое состояние. На лбу его выступила неприятная испарина, тонкая струйка воровато стекла со лба на переносицу, а потом, пощекотав кожу, сбежала на щеку. Подполковник вытер проступивший пот. Откуда-то взялась уверенность, что все самое худшее осталось позади и теперь с ним ничего плохого уже не произойдет.

Стараясь не коснуться проволоки, Куприянов осторожно проскользнул под ней. Затем аккуратно освободил кольцо и, взяв «лимонку» в левую руку, а в правую — пистолет, направился к землянке. До нее оставалось метра два, когда дверь слегка приоткрылась. Не теряя времени, Куприянов, подскочив, мощным ударом ноги вогнал ее вовнутрь, почувствовав, что кого-то сшиб с ног. Поток света, ворвавшийся вместе с ним в землянку, на мгновение ослепил четырех мужчин, сидящих за столом. Подняв над головой руку с «лимонкой», подполковник громко закричал:

— Сидеть, суки! Всех урою!

Он услышал в правом углу неясный шорох и, не целясь, выстрелил в направлении шума. Раздался глухой удар рухнувшего на пол тела.

— Не двигаться! Поднять руки!

Куприянову очень хотелось посмотреть на упавшего, убедиться, действительно ли тот мертв, но мешали четыре пары глаз, направленных в его сторону и ловивших каждое его движение. Из угла послышался сдавленный стон. Куприянов облегченно перевел дыхание. Все, упавший уже не жилец! С этой стороны опасности можно не ожидать.

Степан перевел взгляд в угол землянки — ему потребовалось всего лишь мгновение, чтобы оценить причиненный урон. Смертельно раненный диверсант сидел на земляном полу, опершись спиной о бревенчатую стену. Правую руку он прижимал к левой половине груди, а сквозь пальцы на застиранную гимнастерку обильной струйкой стекала кровь.

Отступив на шаг, Куприянов угрожающе процедил:

— А теперь выходи по одному. Предупреждать не стану, стреляю сразу на поражение. Первым идешь ты! — ткнул Куприянов стволом в сторону небритого красноармейца с орденами Красного Знамени и «Славы» третьей степени.

Тот нехотя поднялся и потянулся за шинелью, лежащей на высокой сосновой колоде, служившей, очевидно, чем-то вроде табурета. Движение вышло чуть более торопливым, чем следовало бы. А что, если под шинелью лежит «ППШ»?

— Руку назад! — приказал Куприянов, направив ствол пистолета точно в лоб «орденоносцу».

Ладонь «орденоносца» на некоторое время зависла над скомканной шинелью, он как бы раздумывал, а не ослушаться ли? Но уже в следующий момент грубоватое лицо дернулось в презрительной ухмылке, и он неторопливо поднялся. Следом за ним встали и другие.

Подполковник отступил на шаг спиной к выходу, продолжая держать диверсантов под прицелом. Он отметил, что руки у них свободны, на столе расстелена карта, и Куприянов без труда узнал на ней места расположения делегаций, помеченные красным карандашом. Ладно, потом разберемся, что к чему.

В землянку вели шесть ступенек, причем самая верхняя была очень высокой, укрепленной небольшим бруском. Куприянов не задавался целью запомнить дорогу, увиденное отложилось в его подкорке мгновенно благодаря тренировкам, укрепляющим память. Просто в необходимый момент он вытащил из подсознания нужный образ и поступил сообразно увиденному. Отставляя ногу немного назад, он прекрасно представлял, что на ступени не будет никаких посторонних предметов, которые могли бы помешать ему. Дальше еще один шаг, немного в сторону, следовало обойти выступающий камень. Куприянов мог даже сказать, какой он был формы — острый, с отбитым верхним краем.

Диверсанты, опасливо посматривая на гранату, двинулись за ним к выходу. Степан, стараясь держать их на прицеле, отступил еще на шаг, пытаясь отыскать подошвой следующую ступень. Вот один из диверсантов, двигавшийся последним, чуть поотстал и, как бы теряя равновесие, ухватился за ручку двери.

— Руки вверх! — строго предупредил Куприянов.

Убедившись, что приказание исполнено, Степан отступил еще на шаг, пробуя отыскать следующую ступень. Главное теперь — выбраться на поверхность, а дальше нужно будет заставить их связать друг друга, и пускай шагают под прицелом пистолета до расположения дивизионной разведки.

От подобных мыслей сделалось веселее, но расслабляться не стоило. Куприянов нащупал ногой следующую ступеньку и, слегка оттолкнувшись, поднялся на нее. В этот момент произошло непредвиденное — край ступени неожиданно осыпался, и Куприянов, потеряв равновесие, подался назад, не смея опереться занятыми оружием руками. Ствол пистолета пошел вверх, а из поля зрения исчезла фигура «орденоносца». Степан успел заметить, что диверсант, шедший вторым, рванулся в сторону, прямиком к близлежащим кустам. В ту же самую секунду подполковник почувствовал, как кто-то навалился на него, пытаясь вжать в землю, и спиной почувствовал угловатые ступени. Он увидел под собой лицо «орденоносца», перекошенное от ярости. Правой рукой тот уже занес для удара финку, и подполковник сфокусировал свое внимание именно на ней, заприметив на плоском лезвии рыжеватые пятна ржавчины. У Степана возникло ощущение, что время остановилось, а узкий конец финки сумел заслонить собой половину неба.

В руку вцепился кто-то из диверсантов, пытаясь вырвать пистолет, и Куприянов, силой преодолевая силу, развернул оружие на девяносто градусов и нажал на курок. Прозвучавший выстрел заставил «орденоносца» содрогнуться. Какую-то долю секунды лицо врага оставалось ожесточенным, затем в глазах промелькнули боль и удивление одновременно, а уголки губ напряженно опустились вниз. Его тело уже было мертвым, вот только сознание не желало мириться со случившимся и пыталось повелевать телом, как прежде.

Второй диверсант отскочил в сторону и, пригибаясь, побежал в сторону леса. Уже в следующую секунду Куприянов вскинул пистолет и дважды выстрелил в убегавшего. Попал! Не добежав до края опушки каких-то нескольких метров, тот упал лицом в землю, раскинув руки. Куприянов с силой откинул от себя убитого «орденоносца».

— Назад! — закричал Куприянов, вскакивая на ноги.

Третий диверсант, не обращая внимания на окрик, продолжал продираться через кусты. Направив пистолет в середину его спины, подполковник надавил на спусковой крючок. Диверсант дернулся и, теряя равновесие, сделал еще два неуверенных шага, приостановился, но только для того, чтобы уже в следующую секунду упасть во весь рост.

Еще один готов.

— Ты кто? Как зовут? — спросил Куприянов у единственного оставшегося в живых. Тот, будто бы окаменев, не мог произнести ни звука.

Брезгливо переступив через безжизненное тело «орденоносца», Куприянов двинулся навстречу.

— Павел, — испуганно отозвался уцелевший диверсант, хлопая белесыми ресницами.

Подполковник зло усмехнулся:

— Мне плевать, как тебя зовут… Кто ты в диверсионной группе? — В глазах парня промелькнула растерянность. Следовало немедленно дожать его. Направив ствол пистолета в центр его лба, Куприянов зло спросил: — Считаю до трех! Раз…

— Радист я, — поспешно ответил тот, подняв руки.

На душе полегчало. Значит, не все так скверно. Радист — лицо доверенное, а потому посвящен во многие детали. Его можно перевербовать и затеять радиоигру.

— Где последняя шифрограмма?! — крикнул Куприянов в помертвевшее от страха лицо Павла.

— Она осталась на столе. Только не убивайте меня, — жалостливо запричитал он.

Ткнув стволом в лицо радисту, Степан продолжал ломать его психику дальше.

— Что в ней было?! Ну, тварь?! Или хочешь отправиться следом за ними?!

Губы диверсанта нервно задрожали.

— Не могу сказать, еще не расшифровал. Я всего лишь радист… Только не стреляйте!

— Когда тебе выходить на связь?!

— Через десять часов.

— Бегом в землянку! — распорядился Куприянов.

И когда диверсант повернулся к нему спиной, Куприянов посмотрел на убитых. Один лежал прямо на ступеньках, скрючившись, а другой, разбросав руки, покоился у двери. Его рот был некрасиво открыт и обнажал золотую щеголеватую фиксу. Наверняка когда-то она являлась предметом его гордости. Третий противник лежал ничком, в кустах.

Оба зашли в землянку.

— Где рация?

— Я сейчас, — засуетился белобрысый Павел. — Она здесь, сейчас я ее достану. Только гранату уберите, вдруг выроните.

Подполковник Куприянов усмехнулся:

— Дурак! Внимательнее надо быть, я ведь даже кольцо не выдернул. — И он безо всякого трепета сунул «лимонку» в карман шинели. — Живо!

Ствол, направленный в самое лицо, очень даже способствует повышению сообразительности. В этой аксиоме Куприянов убеждался неоднократно, так что не стоило ничего менять. Павел был сломлен, вряд ли от него можно было ожидать хоть какого-то сопротивления. Вытащив из-под стола портативную коротковолновую рацию, он установил ее на стол, после чего с готовностью спросил:

— Что делать дальше?

— Дальше бери свою машинку, да и пойдем, милый ты мой. Разговоры разговаривать теперь мы не здесь будем.

— Понял, — быстро заморгал Павел белесыми ресницами.

Глава 7 АЛМАЗЫ ПО ЛЕНД-ЛИЗУ

Внимательно всмотревшись в лицо Рузвельта, Сталин пытался увидеть в его облике следы тяжелой болезни. Однако президент США выглядел молодцом и всякий раз широко улыбался, стоило только Иосифу Виссарионовичу задержать на нем свой цепкий взгляд.

В этот раз разговор проходил в Ливадийском дворце, где размещалась американская делегация. Заседание проходило в огромном роскошном Белом зале. В его центре располагался круглый стол, за которым, кроме глав государств, разместились еще министры иностранных дел и некоторые основные фигуры, включая переводчиков. В общей сложности шестнадцать человек.

Сталин остался доволен состоявшейся беседой и время от времени посматривал в противоположный конец зала, под самый потолок с богатой лепниной, на то место, где был закреплен герб Америки, врученный накануне Гарриману. Иосиф Виссарионович уже не однажды прятал лукавую улыбку в порыжевшие усы, думая о том, что каждое произнесенное здесь слово записывается на магнитные ленты.

— Меня беспокоит еще один важный вопрос, — произнес Сталин, посмотрев на Черчилля. Тот, в знак одобрения, слегка покачал крупной головой, давая понять, что союзники готовы рассмотреть любые инициативы Дядюшки Джо. — Дело в том, что сейчас советские граждане разбросаны по всей Европе. Это и многочисленные военнопленные, и те, кого немцы угоняли работать на оккупированных территориях. И поэтому я настаиваю на том, чтобы они были возвращены на родину… Даже из третьих стран, не оккупированных немцами. — Мягко улыбнувшись, Иосиф Виссарионович перевел взгляд на Рузвельта: — Надеюсь, что в этом вопросе я найду полнейшее ваше понимание и поддержку.

Морской пехотинец, стоявший позади Рузвельта, сделал небольшой шаг вперед и поправил плед, сползший с коленей президента. Отчего-то этот пехотинец чрезвычайно раздражал Сталина. Все это время он стоял неподвижно, гордо выставив вперед подбородок, и если бы не сползший вдруг плед, то его можно было бы принять за изваяние.

Бережков быстро перевел сказанное и приготовился выслушать ответ.

Первым заговорил Рузвельт.

— Мы понимаем ваши опасения, маршал Сталин, — очень четко проговорил он. — Всех ваших людей, включая военнопленных, мы переправим в Советский Союз. Вы солидарны со мной, сэр? — повернулся он к Черчиллю.

Уинстон Черчилль, откинув свое грузное тело на спинку стула, оживленно подхватил:

— О да, конечно! Мне докладывали о том, что советские военнопленные имеются во всех странах, оккупированных немцами. Их очень много и в Нормандии. Очень многие бежали из плена и влились в ряды Сопротивления.

— Мне бы хотелось обговорить вот какой момент, — продолжил советский лидер. — Советские люди, оказавшись на территории, оккупированной союзными войсками, могут быть приняты за фашистских пособников и быть взяты союзными войсками в качестве военнопленных. Поэтому я хочу, чтобы в этом вопросе была соблюдена деликатность.

— Мы понимаем это, — согласился Франклин Рузвельт, взяв бокал с минеральной водой.

— Мне бы хотелось, чтобы в принятых документах мы с вами зафиксировали основные условия по их достойному содержанию до обязательного возвращения на родину.

Черчилль, скрестив руки на груди, понимающе закивал:

— Да, я думаю, это будет разумно.

Выслушав переводчика, Сталин тоже удовлетворенно кивнул:

— Я рад, что в этом вопросе у нас с вами полное понимание.

— Господа, я бы хотел вернуться к вопросу о Совете Безопасности, — заговорил Рузвельт. — Мне кажется, что малым государствам нужно предоставить право голоса в нем, чтобы они могли влиять на мировые процессы.

— Я с вами согласен, сэр, — откликнулся Черчилль, доставая очередную сигару. Он не спешил ее раскуривать, сначала поднес к лицу, вдыхая сладковатый табак, и только после этого чиркнул спичкой о коробок. — Мы не должны ущемлять их права никоим образом. В противном случае это шло бы вразрез с основными идеями Атлантической хартии. Этот вопрос следует продумать более деликатно, чтобы не ущемить также интересы и больших государств. Ведь наши цели часто бывают различны, а объединившись, малые государства могут действовать против наших прямых интересов, а следовательно, против безопасности в целом!

Наконец Черчилль закурил, пустив облачко дыма под самую лепнину.

— Я вот что предлагаю, — Сталин посмотрел на Молотова, сидевшего рядом. Не далее как вчера вечером они детально обсуждали этот вопрос, зная, что пройти мимо него будет невозможно. — Решения Совета Безопасности могут быть приняты только в том случае, если за них единогласно проголосуют наши страны, имеющие статус постоянных членов совета.

— Мне кажется, что это хорошая мысль, — согласился Рузвельт. — Решение не будет принято, если за него не проголосует хотя бы одна из стран-учредителей, я правильно вас понял, маршал Сталин?

— Именно так, господин президент, — улыбнулся Сталин. — Если хотите, это будет «вето», правда, сформулированное в мягком виде.

— Я вас полностью поддерживаю, господа. — Грузное тело Черчилля слегка шевельнулось. — Я так думаю, орлы должны позволять малым птичкам петь, и им нечего беспокоиться о том, а чего же ради они поют.

Шутка оказалась удачной. За столом дружно рассмеялись.

Двое парней в форме морских пехотинцев быстро убрали со стола использованную посуду. Не исключено, что прежде они работали где-нибудь в фешенебельных ресторанах. Затем так же быстро стол был заставлен новыми кушаньями: парной телятиной, лазаньей, многочисленными салатами из морепродуктов. На трех больших блюдах была выставлена форель — подарок господина Черчилля.

Пододвинув к себе тарелку, Рузвельт вдохнул исходящий от блюда аромат и произнес:

— Обожаю лазанью!

Один из морских пехотинцев умело откупорил бутылку с армянским коньяком и, разлив шафранную жидкость в бокалы, скромно отошел в сторону. Черчилль, благодарно кивнув, взял бокал.

— Господа, мы сегодня много говорим. Не знаю, как у вас, но у меня просто пересохло в горле. Предлагаю как следует промочить наши глотки.

Выслушав перевод, Сталин поднял свой бокал.

— Всякое доброе дело нужно начинать с хорошей выпивки, иначе оно пойдет со скрипом, — усмехнулся он в усы.

Рузвельт весело рассмеялся удачной шутке и гибкими пальцами оплел ножку бокала.

— Предлагаю выпить за скорейшее окончание войны, — предложил Сталин. — И чтобы по ее окончании мы встретились вот в такой же теплой компании.

Иосиф Виссарионович протянул бокал с коньяком навстречу Рузвельту и Черчиллю, ревниво проследил за тем, как поплыли в воздухе их бокалы. Ритуал был исполнен. Только после этого коньяк был отпит.

На некоторое время беседа за столом прекратилась. Слышались лишь стук вилок о фарфоровые тарелки и довольное покрякивание глав государств. Напиток также впечатлил. Даже Молотов, считавшийся изысканным гурманом и сумевший познакомиться на многих дипломатических приемах с выпивками разных стран, по достоинству оценил выставленный коньяк. Подержав его во рту, он одобрительно закивал, выставив вперед большой палец. Затем в несколько глотков выпил содержимое бокала. Весело крякнув, он деликатно отер салфеткой мокрые губы.

Молчание нарушил Рузвельт. Повернувшись к Сталину, он воскликнул:

— Крым — сказочное место!

Губы Сталина чуть дрогнули.

— Да, вы совершенно правы, господин президент. Крым не может не понравиться.

Рассмеявшись, Рузвельт продолжал:

— Злые языки даже говорят о том, что Сталин специально пригласил нас в Крым, в самое красивое место в Советском Союзе, чтобы отвлечь от такого скучного занятия, как передел мира.

Иосиф Виссарионович негромко и натянуто рассмеялся. Вот только веселья в его смехе не чувствовалось. Голос вождя был металлический, звенящий, так бывает, когда по дну кастрюли перекатываются камешки. Сказанное было шуткой только наполовину.

— Вы не слушайте этих людей, господин Рузвельт, так могут говорить только мои недоброжелатели.

— Я так и понял…. Знаете, мне здесь необыкновенно легко дышится, — продолжил Рузвельт. — В Крыму какой-то особенный воздух.

— В Крыму очень мягкий климат, господин президент, — отвечал Сталин. — Этому способствуют море, горы. А хороший воздух, как известно, очень укрепляет здоровье.

— Я тоже так думаю, маршал Сталин. Я необыкновенно хорошо чувствую себя в Ливадии… Подойдет время, когда я не буду президентом и уйду в отставку. И я бы хотел поселиться именно в таком месте, похожем на Ливадию, чтобы там были горы и море. — Сталин очень внимательно слушал Рузвельта. — Я очень люблю лесоводство и обязательно посадил бы на склонах большое количество декоративных деревьев. А вы хотели бы жить здесь всегда, маршал Сталин?

Незначительных вещей в большой политике не существует. Передел мира — вещь весьма деликатная, она требует высочайшей дипломатии. Обижать союзников не полагалось, а потому следовало подобрать тактичные слова, которые были бы приятны президенту.

Губы Сталина дрогнули в понимающей улыбке. Кажется, подходящее слово было подобрано. Оставалось только выждать соответствующую паузу, чтобы каждому собравшемуся стало ясно, насколько основательно товарищ Сталин подходит к ответу даже на такой пустяковый вопрос своего американского коллеги. Для пущей важности Иосиф Виссарионович даже вытащил изо рта трубку, и его взгляд вильнул в сторону американского герба, с которого суровым взглядом на собравшихся посматривал орел. Интересно, в какой именно части этой птички упрятаны микрофоны? Может быть, под белыми перьями? Нужно будет поинтересоваться у Лаврентия.

— Ваша высокая оценка места встречи, господин Рузвельт, меня очень тронула, — размеренным голосом заговорил Иосиф Виссарионович. — Полуостров Крым действительно очень подходящее место, чтобы не только отдыхать, но и жить здесь.

Иосиф Виссарионович посмотрел на Валентина Бережкова, и тот, угадав желание вождя, быстро перевел сказанное.

Затянувшиеся переговоры сказывались на самочувствии Рузвельта. Под его глазами появилась темная синева, и как-то заметно одрябла кожа. Очевидно, Рузвельт плохо переносил их. Если бы беседа зависела только от воли американского президента, так он нашел бы предлог, чтобы спровадить гостей восвояси. Однако во всем этом существовало одно маленькое неудобство — двигаться он не мог и едва ли не всецело зависел от морского пехотинца, стоявшего у него за спиной.

— Но Крым сейчас не самое лучшее место для отдыха. Немцы здесь основательно похозяйничали, и моим людям пришлось проделать большую работу, чтобы гости чувствовали себя как дома. Был произведен ремонт зданий, обустроены прилегающие территории. Мебели, стройматериалов и прочего оборудования было завезено полторы тысячи вагонов! В какой-то степени я выдаю государственную тайну, — рассмеялся Иосиф Виссарионович суховатым смехом. — Очень надеюсь, что эта новость не дойдет до ушей Гитлера. — Главы государств, оценив юмор Дядюшки Джо, подхватили его веселье короткими смешками. — В Крыму еще очень много нужно сделать, господин Рузвельт, — очень серьезно посмотрел Сталин на президента Америки. — Хочу вас уверить, на сегодняшний день Крым не самое подходящее место для отдыха. Вы не представляете, какого труда стоило моим людям выселить отсюда весь неблагонадежный элемент. — Сталин чуть повернулся в сторону Берии, сидящего от него через два стула. С парной телятиной, которой старательно занимался Лаврентий Павлович, было покончено, и теперь он, повернувшись к вождю, внимательно вслушивался в его слова. — И я не гарантирую того, что спокойствие не будет нарушено в ближайшее время. А потом в Крыму еще очень много неразрешенных проблем. Полуостров пока еще представляет мало культивированный регион. Так что, господин Рузвельт, уверяю вас, здесь будут отдыхать миллионы советских людей, но предварительно нам предстоит основательно поработать.

Губы Рузвельта устало дрогнули, после чего он быстро заговорил. Бережков мгновенно стал переводить, стараясь изобразить даже интонации:

— Успехов вам, маршал Сталин. А теперь я бы хотел вернуться к вопросу об участии Советского Союза в войне с Японией. Для нас это очень важный вопрос.

Выслушав перевод, Сталин сунул в рот пустую трубку и благодушно кивнул.

— Мы очень заинтересованы, чтобы изгнанием Квантунской армии с захваченных ею северных территорий на материке занялись русские войска. Это удобно сделать Советскому Союзу в силу его географической близости. Американский флот ведет с японцами постоянные ожесточенные бои на море.

Подумав, Сталин отвечал все тем же размеренным голосом с убаюкивающими интонациями:

— Хочу сказать, что для нас это тоже очень непростой вопрос. У нас на Дальнем Востоке стоит целая армия, но, насколько я понимаю, война будет вестись по новому принципу. Японские территории не подразумевают обширные линии фронтов. Это будут во многом десантные операции.

— Совершенно верно, маршал Сталин, — с некоторым воодушевлением произнес Рузвельт. — Планируются исключительно десантные операции с захватом плацдармов, на которых в дальнейшем будут дислоцироваться основные силы. Что вы скажете по этому вопросу?

Сталин молча слушал перевод, лишь слегка качая головой в знак понимания проблемы. Его вид был совершенно безмятежным, он вынул трубку изо рта и выбил пепел о край блюдечка. Рузвельт выглядел слегка смущенным, создавалось впечатление, что погасшая трубка занимала Сталина куда больше, чем взволнованная речь президента Америки.

— Для подобной операции нужны подготовленные люди, — наконец заговорил Сталин. — Но сейчас наши наиболее подготовленные десантные соединения сосредоточены на Балтийском флоте. А кроме того, советские войска вели в основном сухопутные операции. Как вы сами понимаете, опыт стратегических десантов у нас небольшой.

Лицо Рузвельта неприятно дернулось. Он слегка распрямился, взявшись длинными узкими ладонями за подлокотник. Создавалось впечатление, что он сейчас встанет с инвалидного кресла и нервно пройдется по просторному залу. Однако чуда не случилось — он вновь бессильно оперся о высокую спинку.

— У нас имеется опыт таких операций, — сказал Рузвельт. — Не говоря уже об операции «Оверлорд», когда была успешно произведена крупнейшая в истории высадка десанта в Нормандии. Нашим морским пехотинцам приходилось неоднократно десантироваться на островах в Тихом океане, занятых японцами. Я предлагаю такой вариант. — Рузвельт выдержал паузу и, чуть прищурив глаза, буквально вцепился взглядом в спокойное лицо Дядюшки Джо. — В заливе Колд Бей на Аляске мы сможем провести подготовку советских военно-морских соединений, подключив в качестве инструкторов наших парней из отрядов особого назначения военно-морских сил.

Сталин негромко рассмеялся:

— Советские моряки воюют ничуть не хуже американских матросов. Они не нуждаются в такой подготовке. Со времен Петра Первого у нас очень большие боевые традиции. Другое дело, что на сегодняшний день у нас не хватает боевых кораблей, а насколько мне известно, Америка располагает боевыми судами. Так почему бы союзникам не передать часть этих кораблей Советскому Союзу по ленд-лизу?

Рузвельт расслабленно улыбнулся:

— Мы прорабатывали этот вариант. Разумеется, Советскому Союзу для десантирования необходимы боевые корабли. Мы можем вам дать сто боевых и десантных судов.

Сталин приподнял бокал с коньяком, помедлив малость, сделал небольшой глоток, обдумывая сказанное. В его рабочем кабинете в Юсуповском дворце на дубовом столе лежала расшифровка записи разговора Рузвельта с командующим Тихоокеанским флотом, где говорилось о том, что Америка располагает двумястами свободными боевыми судами. Следовало поднажать.

Мягко установив бокал с коньяком на прежнее место, Сталин ответил:

— Мы рассчитываем на помощь американской стороны в двести судов.

Рузвельт невольно крякнул и очень серьезно заявил:

— Это очень много, дорогой маршал Сталин. Чтобы отдать вам такое количество кораблей, нам придется оголить некоторые участки на Тихом океане.

— Но сто боевых кораблей для нас действительно очень мало. — Голос Сталина прозвучал тверже обычного. — Мне известно, какие потери в Тихом и Индийском океанах понес американский флот от действий камикадзе. Японские летчики потопили значительное количество боевых судов. Не исключено, что с такой проблемой придется столкнуться и советской эскадре.

— Хорошо, — поднял Рузвельт ладони, — вы меня убедили! Я могу вам предоставить, — тут последовала всего лишь крохотная заминка, свидетельствующая о многом, — сто сорок девять кораблей. А еще мы проведем операцию по подготовке русских экипажей для обслуживания боевых американских судов. — Посмотрев на адмирала, сидящего рядом, президент спросил: — Чарльз, сколько человек смогут пройти подготовку?

Задумавшись на секунду, адмирал уверенно ответил:

— Около двенадцати с половиной тысяч, господин президент.

— А сколько времени потребуется на переподготовку русских моряков?

Адмирал задумался вновь.

— Русские моряки очень хороши. Если все будет складываться так, как сейчас предполагается, то на переподготовку уйдет не более двух месяцев.

Сталин, чуть повернувшись к Бережкову, внимательно слушал перевод, кивая в знак согласия.

— Что вы на это скажете, маршал Сталин? — с некоторой натяжкой в голосе спросил Рузвельт.

— Я полагаю, что это разумное предложение.

— Сами понимаете, что подобная передача боевых кораблей и обучение их экипажей связаны с очень значительными затратами, которые вынуждена будет сделать американская сторона. Мы с Уинстоном хотели бы получать от вас по ленд-лизу алмазы и платину.

Челюсти Сталина невольно разомкнулись, и трубка выскользнула из правого уголка рта. Верховный ловко подхватил выпавшую трубку на лету, ленивым жестом отряхнул с френча просыпавшийся пепел.

Нате-ка вам — еще один сюрприз!

Этот Рузвельт не так прост, как могло показаться в начале встречи. Сейчас он держит себя так, что совершенно невозможно заметить приступов прогрессирующей болезни.

— Для меня это очень неожиданное предложение. Но с чего вы взяли, что в России имеются алмазы?

Рузвельт хитро улыбнулся. Похоже, что он располагал куда большей информацией по этому вопросу, чем думал товарищ Сталин. Непорядок!

— Алмазы добываются у вас в Пермской области.

Сталин посмотрел на Берию, сидящего по правую сторону, и спросил с намеренной наивностью:

— Лаврентий, ты в курсе этой проблемы?

— Так точно, товарищ Сталин. Мне известно, что алмазы добывают где-то на Урале, но где именно, я не знаю. Завтра я дам вам более полную информацию.

Сталин одобрительно кивнул:

— Хорошо, Лаврентий.

Повернувшись к Рузвельту, Сталин увидел, как переводчик быстро переводил его разговор с наркомом внутренних дел. Президент, чуть наклонившись в его сторону, слушал с напряженным, застывшим лицом. Наконец Рузвельт занял прежнее положение и вопросительно посмотрел на Сталина.

— Вы слушали мой разговор?

— Да, маршал Сталин.

— Завтра я буду иметь полную информацию по алмазам. Если добыча алмазов в Пермской области действительно является промышленной, тогда считайте, что мы с вами ударили по рукам.

Внимательно выслушав перевод, Рузвельт широко и расслабленно улыбнулся, впервые за время продолжительного разговора.

— Надеюсь, что так оно и произойдет.

— Сколько вы бы хотели получить алмазов?

— Предположим, пять тысяч каратов в течение целого года.

— Хм…. Это хорошая цифра.

— Разумеется, но ведь боевые корабли тоже стоят совсем не дешево.

— А сколько вам нужно платины?

— Полтонны.

— А можно полюбопытствовать, для чего вам такое количество платины? Если это, конечно, не военный секрет?

— Никакого секрета тут нет. Война заканчивается, и нужно думать о проектах, которые пригодятся в мирной жизни. Например, в машиностроении… Как вы знаете, платина очень тугоплавкий металл. Ни один из существующих металлов не выдерживает такую температуру, как платина.

— Понимаю. Но полтонны — это очень много. Я, пожалуй, могу вам дать триста килограммов!

— Хорошо, — не без колебания согласился Рузвельт.

Приподняв фужер с коньяком, Сталин провозгласил:

— Предлагаю выпить за здоровье господина Рузвельта.

— С удовольствием присоединяюсь, — произнес Черчилль, подняв свой бокал.

Глава 8 «СМЕРШ» В ИГРЕ

Ночь в Крыму приходит всегда неожиданно, как незваный гость. Еще минуту назад лучи заходящего солнца красными щупальцами ласкали песчаный берег, а потом вдруг темнота навалилась на побережье, заставляя затаиться всякую тварь.

Место для наблюдения Куприянов облюбовал на скамейке под деревом. Даже если кто-то и увидит его здесь, то вряд ли придаст этому особое значение. Точка обжитая, курильщиков здесь собирается немало — на пеньке прикреплена даже консервная банка, до самого верха заполненная окурками. Отсюда хорошо просматривался угловой дом с небольшим палисадником, огороженным невысокой оградой. Окно в доме вспыхнуло тусклым желтым светом, и сквозь занавески Куприянов увидел расплывчатый силуэт.

Степан невольно почувствовал волнение. Вот ведь как случается-то, сколько раз приходилось бывать под пулями, так ни один мускул ни разу не дрогнул, а тут бабу в окне увидел, так кровь уже на точке кипения. Если бы ему месяц назад сказали, что нечто подобное он будет испытывать по отношению к Елизавете, то подполковник воспринял бы это как забавную шутку. Но вот сейчас, не считаясь ни со своим свободным временем, ни с кучей бумаг, что лежали на его столе и требовали немедленного действия, он торчал перед окнами Лизы и ожидал только одного — ее появления. Влюбившись, мужик мгновенно глупеет, это надо признать. И сейчас Степан находился в подобном положении.

На службе их отношения не заходили дальше сухого «здравствуйте», и это при том, что с прочими женщинами Степан был чрезвычайно любезен. Фронтовики воспринимали дислокацию в Крыму как хороший передых перед предстоящими сражениями, а потому не лишали себя удовольствий и человеческих радостей. Несмотря на дисциплину, частенько можно было услышать, как вечерами из кустов доносится любовный шепоток.

Собственно, Степан Куприянов в этом отношении преуспел даже поболее многих других и никогда не упускал случая помять женщину на своей холостяцкой кровати. Однако он тут же забывал легкие приключения уже на следующий день. А если женщина желала продолжения, то Степан всегда находил повод избежать последующей встречи и умел, не открывая рта, сказать: «Нам было хорошо с тобой, детка, давай будем с удовольствием вспоминать об этом и обойдемся без дальнейших объяснений».

С Елизаветой все обстояло иначе. Она волновала его как женщина, и свои невольные чувства он старался спрятать за излишней требовательностью. Степан в силу своего характера привык реализовываться полностью и в любом деле старался ставить финальную точку. А если уж ухаживал за женщинами, то непременно старался довести дело до постели. С Лизой, в силу каких-то условностей, подобного пока не случилось, а потому он ругал свою нерешительность, был зол на службу, которая постоянно сталкивала их вместе. Но особенно негодовал на себя за то, что в присутствии Лизы у него вдруг пропадала залихватская удаль, а сам он неожиданным образом превращался в телка, способного разве что украдкой взглянуть на объект своего обожания!

Так что не стоит удивляться тому, что нерастраченное чувство привело его под окна Лизы. Куда же подевался тот гусар и балагур, который с легкостью разбивал женские сердца и лихими кавалерийскими набегами покорял самых известных недотрог? А вот он где… Спрятавшись в тени каштанов и нежно вздыхая, смотрит на окна обожаемой девушки.

К черту все эти условности! Отшвырнув окурок, Куприянов проследил за тем, как тот, описав огненный полукруг, падающей звездой затерялся где-то во тьме.

Переборов робость, Куприянов негромко постучал в дверь. Ему было известно, что Елизавета сейчас одна. За прошедшие несколько дней он успел выучить ее распорядок. Сразу спать она не ложилась, некоторое время читала, потом писала письма и только тогда ложилась спать. Позавчера вечером в ее дверь неожиданно постучался старший лейтенант из соседнего подразделения. В тот момент у подполковника Куприянова все внутри сжалось от ревности, и он испытал немалое облегчение, когда Елизавета спровадила героя с порога.

Постучавшись, Степан замер в ожидании. Некоторое время за дверью было тихо. Потом он услышал осторожные шаги, дверь приоткрылась, и в проеме показалось настороженное лицо Елизаветы. Несколько секунд девушка подозрительно всматривалась в ночного гостя, после чего, расслабленно улыбнувшись, произнесла:

— Заходи!

Сказано это было просто, как будто Лиза ожидала его появления. Словно между ними не существовало служебных преград, словно все было обговорено заранее.

Степан почувствовал на своей ладони прикосновение ее прохладных пальцев, которое немедленно подняло градус его возбуждения. Куприянов уверенно, зная, что не получит отказа, притянул девушку за талию к себе и впился губами в ее приоткрытый рот. Его руки уверенно и бесстыдно шарили по ее гибкому телу, а чувствительные пальцы через гимнастерку ощущали каждый его овал. На некоторое время он задержал ладонь на ее грудях, а потом из какого-то мальчишеского баловства легонько надавил на них. Лиза невольно охнула, тотчас ослабев, и Куприянов, подхватив ее на руки, понес в комнату.

— Ты ненормальный, — шепотом произнесла Елизавета.

— Я это знаю, — ответил Куприянов враз осипшим голосом.

Положив девушку на кровать, он принялся снимать с нее гимнастерку. Получалось это привычное дело несколько нервно, но он ничего не мог с собой поделать. Куприянов понимал, что в этот момент он напоминает торопливого несмышленого подростка, впервые добравшегося до женского тела.

Елизавета слегка улыбалась, глядя на его судорожные, не по-мужски суетливые движения. Поймав ее чуть насмешливый взгляд, Куприянов вдруг сделал для себя неожиданное открытие — Елизавета была гораздо спокойнее, чем он.

— Ты забыл закрыть дверь, — предупредила девушка, чуть отстранившись.

— Я сейчас. — Степан неохотно оторвал руки от горячего тела.

С улицы тянуло свежестью, приятно остужало разгоряченное лицо. За палисадником, неподалеку от того места, где он сидел всего лишь несколько минут назад, ему почудилось какое-то движение. Куприянов невольно потянулся к кобуре, пристально всматриваясь в темноту. Уж не следит ли кто-нибудь за ним? Простояв несколько минут у порога и не заметив ничего подозрительного, Куприянов вернулся в комнату.

Девушка вовсе не бездельничала в его краткое отсутствие: кровать уже была расстелена, а сама она лежала у стены, натянув тонкое одеяло до самого носа. Губ не было видно, сверкали лишь озорные глаза.

Расстегнув портупею, Куприянов пообещал:

— Я тебя не разочарую, девочка.

Лиза улыбнулась:

— Я очень на это надеюсь.

Все получилось даже лучше, чем Степан мог предположить. Елизавета лишь прикусила губу, стараясь погасить нечаянный крик, когда он вошел в нее. А потом, открыв глаза, счастливо прошептала:

— Теперь ты часть меня. Мы всегда будем вместе.

Елизавета возбуждала его любым своим прикосновением. Степану оставалось только удивляться, откуда же у нее берутся силы. Девушка в своем желании не отставала от него, и Степан поражался той неуемной страсти, которая была сконцентрирована в ее нежном теле.

В объятиях любимой женщины время всегда летит незаметно. Это истина, не требующая доказательств. От Елизаветы он ушел на рассвете, пообещав, что придет на следующую ночь. До начала службы оставалась каких-то пара часов, и нужно было немного поспать, а если не получится, то хотя бы просто полежать, вытянувшись во весь рост на кровати.

Куприянов обернулся, ожидая, что Елизавета провожает его взглядом. Так оно и вышло — приникнув лицом к стеклу, девушка высматривала в ночи Степана. Улыбнувшись, он поднял на прощание руку и мягко закрыл за собой калитку.

Все! Отношения с девушкой перешли в совершенно иную плоскость. Трудно было сказать, упростились они или, наоборот, осложнились до невероятного. Гадать пока не стоило, но ясно одно: на службе с ней следовало держаться точно так же, как и прежде, чтобы ни у кого и мысли не появилось о том, что их связывает нечто большее, чем чисто деловые отношения.

Рассветало. Скамейка под каштаном была видна издалека, вокруг щедро разбросаны окурки. Курили в основном махорку, как говорится, не до баловства. И курили до тех самых пор, пока огонек не подбирался к самым пальцам. Немного в стороне валялось еще два окурка, но это уже «Герцеговина Флор». Причем папиросина была выкурена до половины, после чего отброшена и безжалостно раздавлена каблуком. Создавалось впечатление, что курильщик явно нервничал. Вот только с чего бы это?

Куприянова охватило нехорошее предчувствие. Теперь он не сомневался в том, кому мог принадлежать этот окурок. Такой пижон на весь Крым был один. Коробов! Имеется вполне объяснимая причина, почему он крутился вокруг дома Елизаветы. Собственно, та же самая, по какой пришел и сам Степан. Неприятностей от заместителя начальника военной контрразведки ему следовало ожидать не позднее сегодняшнего утра.

Будь что будет!

От принятого решения ему сделалось спокойнее. Куприянову хотелось обернуться, чтобы еще раз посмотреть в сияющее лицо Елизаветы, и ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не поддаться соблазну.

Сначала он хотел сразу отправиться в штаб дивизионной разведки. Но, подумав, решил поступить более благоразумно — пусть лучше неприятное случится дома. Оно как-то полегче. Уже подходя к квартире, Степан обратил внимание на то, что у калитки брошен еще один злополучный окурок «Герцеговины Флор». Пижон! Следовательно, здесь его уже поджидали. Осмотревшись, Степан никого не увидел и, достав ключ, уверенно отомкнул дверь.

В комнате он посмотрел на часы. Интересно, сколько же ему придется дожидаться визита? Свет он включать не стал. Устроившись за столом, приготовился к недолгому ожиданию. Откуда-то взялась уверенность, что он не успеет выкурить даже папиросу. Что ж, имеется возможность проверить собственную интуицию.

Куприянов сделал уже третью затяжку, когда в дверь громко постучали. Ожидания оправдывались сполна. Подниматься не хотелось, да и табачок казался необыкновенно сладеньким.

— Куприянов, открывай дверь! — раздался требовательный голос.

Степан потянулся к кобуре. А что, если поступить иначе, например, дать два выстрела через дверь, потом удар ногой в оконную раму и прыжок в огород, а оттуда бегом по насыпи к морю? Вряд ли они сумеют его достать, даже если поднимут по тревоге целую дивизию. С его оперативным опытом несложно будет затеряться среди многочисленных воинских частей, затем незамеченным выбраться из Крыма, а дальше можно укатить в Сибирь.

Вот уж где не будут искать!

«Но как же Лиза?!» — внутри невольно похолодело. К Степану окончательно вернулось понимание того, что первой, кому начнут выкручивать руки, будет Лиза, которая пострадает только потому, что имела неосторожность уступить его настойчивости.

«Отставить!» — Степан поднялся и уверенным шагом направился открывать дверь.

В комнату вошли три человека, еще двое остались стоять на улице, сжимая в руках «ППШ». С двумя из них, старшими лейтенантами из «Смерша», Степан был знаком шапочно, а вот с капитаном Сидорчуком вместе выпили не один литр водки: им было о чем поговорить, что вспомнить. Куприянов даже испытал некоторое чувство облегчения, что среди ночных визитеров был именно Сидорчук.

Степан отошел в сторону, пропустив ночных гостей.

— Что-то вы больно поздно в гости ходите, — суховато заметил Куприянов. — Или, наоборот, слишком рано.

Шутку не оценили. Лица у вошедших оставались серьезными. Всем своим видом они давали понять, что дело нешуточное, сейчас не до баловства! Между тем никто не пытался оттеснить его плечом в глубину комнаты, никто из вошедших не злословил. В конце концов, ведь он был одним из них. Чувство корпоративности взяло верх.

— А ты никого не ждал? — спросил один из старших лейтенантов с густой сединой на висках.

— Признаться, нет.

— Значит, мы приготовили тебе сюрприз. Собирайся, поехали к полковнику Ершову! — сказал Сидорчук.

Полковник Ершов возглавлял службу «Смерша». Организация серьезная, как, собственно, и люди, которые в ней служат. Пустяками эти люди никогда не занимались.

— Я офицер НКГБ, — напомнил Куприянов. — Мое начальство знает об этом?

— Не переживай, — прозвучал лаконичный ответ, — все согласовано.

— Письменным разрешением?

Губы капитана слегка скривились.

— Письменным.

Значит, все-таки его отдали свои! Куприянову хотелось верить, что за него боролись и что, прежде чем отдать на откуп в военную контрразведку, были опробованы все варианты: методы убеждения, давления, шантаж, — которые нередко применяются при соперничестве между спецслужбами. И только когда стало ясно, что плетью обуха не перешибешь, свои люди нехотя отступили в сторону.

Куприянов внимательно посмотрел на капитана. Теперь перед ним был совершенно иной человек — исполненный чувства собственной значимости, вряд ли он помнил о шумных застольях, проведенных в одной компании. Власти у него сейчас предостаточно, если Сидорчук разрядит в Куприянова всю обойму, то вряд ли будет проводиться даже служебное расследование. Найдется немало свидетелей, как бедный подполковник Куприянов, изловчившись, стал сам прыгать на пули.

В «Смерше» все было не так, как у их коллег из армейской разведки. Они часто скрывали даже звания, предпочитая носить погоны на пару звездочек меньше. Скромняги, блин!

Кивнув, Куприянов направился к выходу, понимая, что более никогда не вернется в этот дом. Внутри крепко щемануло, подержало несколько секунд за душу да и отпустило ее на покаяние.

Ничто не говорило об аресте, даже ремня со штанов Куприянова не сняли. Конвоя за спиной тоже не было, обстановка почти домашняя. Полковник Ершов долго мешал в кружке чая колотый сахар, прежде чем обратил внимание на Куприянова. В какой-то момент Степану показалось, что он и арестанту предложит хлебнуть крепко заваренного чайку. Однако этого не случилось — откинувшись на спинку стула, полковник вдруг озабоченно, явно сочувствуя Куприянову, спросил:

— Как же это тебя так угораздило?

Секунду Степан соображал, как следует вести себя с прежним приятелем, после чего отвечал:

— Это вы о чем?

Полковник изобразил удивление:

— Официально, значит? Ну-ну… Как же о чем? Расстрелял почти всю группу диверсантов! А ведь с немецкой разведкой можно было бы вступить в радиоигру. Ты лишил нас очень хорошего шанса попудрить противнику мозги.

— Остался в живых именно радист, — хмуро заметил Куприянов.

Полковник Ершов был направлен в Ялту из Главного управления контрразведки. В его задачу входило организовать эффективный розыск вражеской агентуры на территории Крыма. Кроме того, он являлся большим специалистом по радиоигре с противником, власть его на территории Крыма была огромной.

Начальник контрразведки обхватил кружку ладонями, пытаясь согреть озябшие пальцы. В комнате было прохладно, и Куприянов невольно поежился.

— С утра лучше всего бодрит чай, — уверенно сказал Ершов. — Плюхнул полпачки на кружку, и хорошо! Сердечко стучит, разгоняет кровушку по жилам, а на душе радостно становится… Так вот, я тебе хочу сказать, радист не та фигура, чтобы знать все! Все может знать только старший группы. — Прищурившись, полковник спросил: — А знаешь, кто из них был начальником группы?

— Тот, что с орденом.

— Верно, — одобрительно хмыкнул Ершов, — он самый… Как ты догадался?

— Ну так начальство трудно не угадать. Мы тоже выслеживали эту группу.

— Хочешь сказать, что разведки не согласовали свои действия?

— Не мне решать.

— Не тебе, — задумчиво протянул полковник. — Вот поэтому я задаю тебе вопросы, а ты на них отвечаешь… Если бы ты знал, какого кабана подстрелил, так сам костьми бы лег, чтобы его живым доставить!

— Что мне, собственный лоб, что ли, подставлять?! — возмутился Куприянов.

Полковник Ершов как будто бы этого не услышал:

— Мы его давно пасем, только он всякий раз срывался. Железным Рыцарским крестом награжден! А это не хухры-мухры! Немцы просто так крестами не разбрасываются, значит, и вправду заслужил. А биография у него действительно очень любопытная. Мы навели о нем справки. Это Тимошенко Петр Григорьевич, капитан Красной Армии. Сам он из бывших кулаков. Родом из Западной Украины. Добровольно перешел к немцам. Обучался в закрытом учебном центре в Кенигсберге. Был на хорошем счету у командного состава. Впоследствии ему присвоили кодовый номер 317. По нашим данным, на задании он находился уже несколько месяцев, и было бы очень интересно узнать, что этот волчара делал в наших тылах все это время. — Полковник говорил размеренно, где-то даже лениво, четко выговаривая каждое слово, и чем больше он говорил, тем сильнее вжимался в стул Степан, воспринимая его слова как приговор. — У нас есть основания полагать, что некоторое время он проживал в Москве. Там он установил связь с человеком по кличке Писарь, от которого и получал информацию. А работает этот Писарь не в бакалейном магазине, а в Государственном комитете обороны. И нам бы очень хотелось выяснить, что это за человек. — Ершов макнул сухарь в чай и, откусив его, тщательно прожевал.

Подполковник Куприянов невольно повел плечами. С именем Ершова было связано немало печальных историй, а потому самое благоразумное — не спорить! Вдруг все-таки обойдется!

— Этого я не знал, — ответил Куприянов. Хотелось произнести это как можно тверже, но на середине фразы голос дрогнул, выдавая его волнение.

— Дежурный! — крикнул Ершов.

На окрик полковника выскочил молоденький солдат из комендантского взвода контрразведки.

— Да, товарищ полковник!

— Сухари кончились, — пожаловался Ершов. — Принеси с пяток.

— Есть! — развернулся солдат. Через минуту вернулся, сжимая в руках пакет с сухарями. Положив его на стол, спросил: — Разрешите идти, товарищ полковник?

— Ступай, — великодушно разрешил Ершов, макнув сухарь в остывший чай.

— А голос-то у тебя, подполковник, дрогнул, — довольно протянул Ершов. — Не из железа ты! Хочу тебе сказать, что позывные агента 317 на протяжении последних двух месяцев были запеленгованы в шести районах Крымской области. И нам было бы очень интересно узнать, какие задачи ставились перед ним на этот раз, кроме попытки узнать что-нибудь о работе конференции в Ялте. Ведь мы же его почти накрыли… — в отчаянии покачал головой полковник. — И вот я хочу тебя спросить, Степан, как контрразведчик разведчика, какие у меня должны быть чувства к человеку, который сорвал нам план операции?

— Они могли меня застрелить, — попытался оправдаться Куприянов, но при этом твердо знал, что любые его слова сейчас будут звучать неубедительно.

Допив чай, полковник Ершов поставил кружку на стол и бессильно развел руками.

— Даже не знаю, что с тобой делать, подполковник. Вина твоя налицо, прямо тебе скажу, у нас ведь и за меньшие нарушения в штрафбат отправляют, а тут такое! Засек бы их землянку да вернулся бы к своим, сообщил бы, где они находятся. И никуда бы они не делись! — Хитровато прищурившись, полковник спросил: — Признайся мне, Степан, славы, наверное, захотел? Поймал сразу пятерых диверсантов. Это ведь на звезду Героя может потянуть!

Куприянов невольно сжал кулаки, но, собравшись, отвечал спокойно:

— Ни о чем таком я не думал, просто увидел врага и хотел обезвредить его, хоть кого-то взять живым и доставить по назначению. Если бы я не взял их, где гарантия того, что они бы не ушли?

— Неубедительно, — вздохнул полковник. — В военное время сочувствовать не полагается, да вот только жаль тебя, непутевого, ни за грош сгинешь. Ты же знаешь, какая сейчас обстановка в Крыму. Так что нам положено реагировать на любые сигналы. У меня есть основания полагать, что эта группа следила за ходом операции «Аргонавт» и была напрямую связаны с человеком, находившимся в окружении первых лиц государства. Это я с тобой так откровенно говорю, ты разведчик, ты меня поймешь. Знаю, что этот секрет не выйдет дальше этой комнаты. Трудности ты нам создал, подполковник, — печально вздохнул Ершов. — А за них, как известно, нужно отвечать по всей строгости. Тут еще один грешок за тобой числится. — Порывшись на столе среди вороха бумаг, он озабоченно протянул: — Где же это оно? Надо бы прибрать здесь на столе, да как-то все времени нет… Или смахнуть как-нибудь все это со стола да выбросить в мусорный ящик! — Задумавшись на секунду, полковник сказал: — Пожалуй, в мусорный ящик нельзя, тут у меня такие документы, что о-го-го! Так что если кому-то из врагов попадут, многие головы полетят! Ага, вот она, нашел! — тряхнул он листком бумаги. — А из этого следует, что ты находишься в интимных отношениях со своей подчиненной. Что ты на это скажешь?

На лбу Куприянова проступил пот. Хотелось выглядеть спокойным, но не получилось. Губы Степана судорожно дернулись.

— Это тоже преступление?

Полковник Ершов неожиданно рассмеялся.

— Ну ты артист, Куприянов. Знавал я шутников, но таких, как ты, впервые. Тебе штрафной батальон грозит, а ты шутить пытаешься. Завалить бабу на койку, может быть, не самый большой проступок… Все мы не без греха! А только ведь это создает общую картину, подполковник, — жестко заключил Ершов.

— Что со мной теперь будет? — упавшим голосом спросил Куприянов.

Аккуратно сложив листы бумаг, разбросанные на столе, Ершов медлил с ответом.

— Трибунал, — наконец коротко объявил полковник. — Я напишу докладную, извини. А уж там решат, как с тобой поступать. Сержант! — крикнул полковник. — Уведите арестованного!

Сержант, отступив в сторону, пропустил Куприянова в коридор. На душе у Степана было погано. Именно так он и представлял себе арест — вошел свободным, а вышел уже под конвоем. Ладно хоть ремень не сняли, а то так и пошел бы по улице со спущенными штанами. Степан вспомнил о своем желании уйти через окно, но тотчас позабыл о нем — тоже не выход, не прятаться же всю жизнь!

Уже на выходе из здания Степанов столкнулся с капитаном Тарасовым, своим заместителем. Слегка попридержав Куприянова за рукав, он быстро шепнул:

— Держись, подполковник. В обиду не дадим. — И тотчас, стараясь не привлекать к себе внимания, не задерживаясь, прошел в дом.

От сердца у Степана немного отлегло. Авось свои что-нибудь да и придумают.

Сбросив скорость, «Виллис» объехал большую рытвину в центре дороги и уверенно покатил дальше. Следом за автомобилем гигантским шлейфом летела пыль.

— Брать только живым! — строго приказал Коробов. — Стрелять поверх головы.

— Сделаем, — весело отозвался чубатый капитан по фамилии Сидорчук и, посмотрев на четырех солдат, стоящих от него в нескольких шагах, добавил: — Не в первый раз, товарищ майор, свое дело знаем.

Григорий Коробов вышел навстречу легковому автомобилю и махнул рукой, делая знак остановиться. Поравнявшись с майором, «Виллис» встал. Верх у автомобиля, видно, совсем недавно был открыт, и на кожаных сиденьях плотным слоем осела пыль. Вот только переднее сиденье, где обычно любит разъезжать начальство, было прикрыто какой-то цветной тряпицей.

Улыбнувшись водителю, как старому знакомому, Коробов доброжелательно поинтересовался:

— Браток, до штаба не подкинешь?

В глазах водителя мелькнула настороженность, которая тотчас сменилась расположением.

— Садитесь, товарищ майор. Вот только канистру уберу, чтобы вам сподручнее сидеть было.

Голова водителя скрылась где-то в салоне автомобиля. По днищу что-то неприятно и тяжеловато шаркнуло.

В нехорошем предчувствии Коробов дернул дверцу «Виллиса», но она оказалась заблокированной. Водитель вдруг развернулся, и Григорий увидел его искаженное злобой лицо. В какую-то секунду Коробову подумалось о том, что это будет вообще последнее, что он увидит в своей жизни.

Прозвучавший выстрел заставил водителя дернуться всем телом и распластаться на сиденье.

— Зачем ты? — укорил Коробов подошедшего капитана. — Он ведь уже наш был.

— От нашего начальства никогда благодарности не дождешься, — недружелюбно буркнул чубатый капитан. — Ты бы лучше мне спасибо сказал… Посмотри на пол, товарищ майор, он же, сука, за пистолетом потянулся.

Коробов взглянул. Действительно, правая ладонь убитого, будто бы крепкая клешня, сжимала «вальтер».

Посмотрев на Сидорчука, стоявшего рядом, Коробов распорядился:

— Ну так чего стоите, вытаскивайте труп. Он сейчас кровью всю машину испохабит!

Глава 9 СУДЬБА АРЕСТОВАННОГО

Завершался седьмой день работы конференции «Аргонавт». Накопившаяся усталость понемногу давала о себе знать. Но расслабляться не стоило, в любое время мог последовать звонок от Хозяина, а тот предпочитал ночные доклады. Единственное, что позволял себе Лаврентий Берия в конце рабочего дня, так это выпить пару стаканчиков грузинского вина, причем это удовольствие всегда совмещалось с просмотром документов.

Полчаса назад курьер положил на его стол еще одну толстую пачку депеш, которую следовало разобрать до следующего утра. Второстепенных дел на конференции не существовало, и с каждой проблемой следовало разобраться немедленно и лично.

В первую очередь Лаврентий Павлович обычно просматривал документы, которые приходили из приемной Сталина. На некоторых из них размашистым почерком было написано: «Разобраться» или «Принять срочные меры». На столе Берии еще лежали расшифрованные записи разговоров Черчилля и Рузвельта, на трех из которых помощниками были пришпилены коротенькие бумажки с лаконичной надписью «Важно!». Следовательно, так оно и есть, аналитический отдел обычно не ошибается в подобных вопросах.

Бегло пробежав одну из записей, Берия убедился в том, что союзники хотят настаивать на том, чтобы расчленить Германию. Это сейчас она находится в руинах, но пройдет полтора десятка лет, как она вновь может обрести былую мощь. Пролистав следующую расшифровку телефонного разговора, Берия невольно крякнул — по мнению Черчилля, часть германской территории следовало отдать Франции и Польше. Собственно, и у Советского Союза в этом вопросе имеются некоторые интересы. Так что товарищу Сталину придется очень крепко подумать на эту тему, прежде чем дать утвердительный ответ.

Выпив стакан красного вина, Берия почувствовал прилив сил. Его внимание привлекла тонкая папка с личным делом, на котором синим карандашом было написано рукой Сталина: «Выяснить суть дела!» По заведенному порядку папка должна была находиться справа, где обычно хранились документы, подписанные рукой Хозяина. Но по какой-то причине она лежала немного в стороне от общих бумаг, как если бы не требовала скорого рассмотрения. Возможно, что так оно и есть — кто-нибудь из помощников уже успел ознакомиться с ее содержанием и переложил папку на край стола, где обычно размещались документы, не требующие скорейшего решения.

Стопку бумаг покрывала еще одна папка, на обложке которой был изображен красным карандашом крупный восклицательный знак, что означало — требуется скорейшее принятие решения. Лаврентий Павлович уже протянул было к ней руку, но в силу какого-то внутреннего противоречия отодвинул ее подальше. Взгляд Берии притягивала небольшая папочка с коричневой обложкой, на которой стояла резолюция Сталина: «Разобраться!» Более никаких отличительных знаков. Следовательно, эти бумаги не требовали скорейшего разрешения и запросто могли полежать день-другой, но начать разбор документов Лаврентию Павловичу захотелось именно с них. Пожалуй, так и следовало сделать, это будет некоторой разминкой перед более серьезными решениями.

Открыв папку, Берия невольно нахмурился. Надежда на скорейшее решение вопроса растаяла, как только он прочитал первую страницу. Но отложить папку в сторону он уже не мог. В докладной записке сообщалось о некоем подполковнике Куприянове, начальнике Ялтинского управления НКГБ, то есть его, Берии, человеке, арестованном офицерами «Смерша». Случай редкий, надо признать. Налицо конфликт между госбезопасностью и контрразведкой, и подполковник выглядел всего лишь жертвой межведомственных склок.

Лаврентий Павлович уже давно обратил внимание на то, что «Смерш» перешагнул очерченные ему рамки и, пользуясь покровительством Верховного, яростно продолжал теснить прочие службы. По-другому говоря, шла обычная борьба за власть и влияние на Хозяина, и Берия был уверен, что после окончания войны противоречия между ведомствами только углубятся. Как известно, победитель получает все! А Виктор Абакумов был не из тех людей, которые готовы довольствоваться малым. Само за себя говорило даже его имя — победитель! И он весело шагал по жизни, прыгая на самый верх сразу через несколько ступенек служебной лестницы. В нем уже ничего не оставалось от прежнего уполномоченного, каким он был всего лишь несколько лет назад. Теперь он возглавлял Главное управление контрразведки «Смерш», являясь одновременно заместителем наркома обороны. Следовательно, этот человек обладал куда большей властью, чем сам Берия.

Лаврентий Павлович нервно перелистал отпечатанные страницы дела, внимательно прочитал докладную начальника контрразведки. Причина для самого сурового наказания не убедительна. Хотя, если подумать, в военное время наказывают и за меньшие проступки. Со стороны контрразведки это было явное превышение своих полномочий, и когда-нибудь Виктору Абакумову придется за него ответить.

Возможно, Берия не рискнул бы втягиваться в конфликт с всесильным заместителем наркома обороны, если бы на папке не стояла резолюция Верховного. А если так, то это очень многое меняет, следовательно, ему дали особые полномочия в урегулировании создавшегося конфликта. Следовало воспользоваться неплохим шансом, чтобы щелкнуть по носу зарвавшегося начальника контрразведки.

Берия еще раз внимательно пролистал дело. Из него следовало, что подполковник Куприянов уже арестован и вторые сутки дожидается своей участи. Хм, но как это дело оказалось на столе у Верховного, минуя всемогущий «Смерш»? Следовательно, дела у Куприянова обстоят не так уж и плохо, если какие-то его друзья сумели подсунуть на рассмотрение Сталину дело об арестованном разведчике. Без них здесь не обошлось, и они действительно очень мужественные люди, если отважились бросить вызов всемогущему Абакумову.

Так что борются за тебя, подполковник!

Лаврентий Павлович нажал кнопку, и через несколько секунд перед ним предстал плотный молодой человек с погонами полковника.

— Георгий, ты смотрел это дело?

Берия слегка приподнял над столом коричневую папку.

— Изучил, Лаврентий Павлович, — мгновенно отозвался помощник.

— И знаешь, за что его?..

Лаврентий Павлович уже дважды перечитал дело. Скрупулезно вникая в каждую строчку, он успел составить о нем личное впечатление. Но по столь щекотливому вопросу ему хотелось услышать мнение и помощника, который прекрасно разбирался во всех закулисных течениях.

— Он расстрелял диверсантов, заброшенных в Крым, оставив в живых только одного, хотя и радиста.

— За это нужно давать орден, а не арестовывать, — сдержанно буркнул Берия.

— Все не так просто, Лаврентий Павлович. Как выяснилось, «Смерш» уже давно разыскивал эту группу.

— А тебе не кажется, что произошло обычное несогласование в работе разных ведомств? — заметил Берия. — Не так ли?

— Все верно, Лаврентий Павлович, но за Куприяновым числится еще несколько грешков морального плана. Вы, наверное, обратили внимание, что в папке лежит еще одна докладная, а в ней говорится о том, что подполковник Куприянов, пользуясь своим служебным положением, склоняет к сожительству сотрудниц.

Георгий обладал одной удивительной способностью — он мог видеть то, что пропускал Берия. А кроме того, он имел феноменальную память и держал в голове массу дел со множеством подробностей, которыми, словно соты медом, были заполнены ячейки его памяти.

— Вот оно как, — заинтересованно протянул Берия. — Что-то я этого не заметил.

— Этот лист сложен вдвое, — подсказал Георгий. — Вы его, наверное, пропустили. Разрешите, я вам его покажу. — Он пролистал несколько страниц, вытащил докладную записку. — Пожалуйста, Лаврентий Павлович!

Взяв протянутую бумагу, Лаврентий Павлович углубился в ее содержание. Занятное получается чтение. Из прочитанного следовало, что подполковник Куприянов конченый сластолюбец, который не пропускает мимо себя ни одной хорошенькой женщины. И вся его служебная деятельность сводится к тому, чтобы затащить к себе в постель очередную прелестницу.

Берия призадумался. Если дело обстоит действительно таким образом, то это уже потянет на серьезное дисциплинарное нарушение.

— Что ты думаешь об этом информаторе? — спросил Берия у помощника.

Помощник понимающе кивнул, похоже, что он ожидал подобного вопроса.

— Я наводил справки о Коробове. По моим данным, он и сам неравнодушен к этой особе.

Губы Лаврентия Павловича чуть дрогнули. Значит, так оно и было — в словах Георгия он не сомневался.

— Выходит, что они бабу не поделили? — уточнил Берия.

— Получается, что так.

— Какое наказание грозит Куприянову?

Георгий пожал крепкими плечами — кто об этом знает лучше, чем сам народный комиссар? После некоторой паузы он произнес:

— Как решит трибунал. Штрафбат, наверное.

Берия глубоко задумался. Взгляд его упал на папку в синей обложке, на которой был проставлен гриф «Совершенно секретно». А ниже красными печатными буквами выведено: «Тигровый глаз», — название операции по поставке драгоценных камней по ленд-лизу. Дело непростое, доверить его можно только человеку подготовленному, знающему специфику оперативной работы, с обостренной оперативной восприимчивостью. Ставки большие, на кон поставлены сто сорок девять боевых кораблей. Если кому и можно было доверить такое дело, так это такому человеку, как Куприянов. Хотя бы потому, что он сумел один расстрелять четырех опытных диверсантов. Одного умения стрелять здесь явно недостаточно. Должна быть еще и отменная реакция, умение мыслить предельно четко в нестандартной боевой обстановке, а главное, интуитивно ощущать потенциального противника, просчитывать каждое его движение. Интуиция — вещь трудно вырабатываемая, тут все идет от природы. Нелогично было бы столь ценный человеческий материал отправлять в штрафбат, на заведомую смерть.

Пусть еще послужит!

— Этот Куприянов был подполковником? — задумчиво спросил Берия.

— Так точно, Лаврентий Павлович.

— Звание вернуть мы ему не сумеем, — сделал Берия заключение после затянувшейся паузы. — Не хотелось бы ссориться с военной контрразведкой. Но вот спасти его вполне в наших силах. Мы его задействуем в операции «Тигровый глаз», которую курирует Ставка. — Улыбнувшись, он добавил: — Итак, для спецгруппы подобрано два человека, осталось найти третьего.

— А кто же будет второй? — удивленно спросил полковник.

— Коробов! — с улыбкой сказал Берия. В умных глазах помощника промелькнуло удивление. — Связка получится что надо. Будут внимательно присматривать друг за другом.

— Коробова могут не отпустить, — мягко возразил Георгий. — Он ценный работник. Начальник контрразведки очень ревностно относится к назначению своих людей.

— Ему придется смириться с этим, — сухо отозвался Берия, подумав о предоставленных ему полномочиях. Он не упускал случая, чтобы щелкнуть Абакумова по носу. — Операция очень серьезная, связана с переправкой огромных ценностей за границу. Так что без человека из контрразведки тут никак не обойтись.

Глава 10 РАССТРЕЛ ЗА СБИТУЮ ПЛОМБУ

Офицерскую шинель Куприянов снимать не стал. Не пожелал отпарывать и погоны старшего офицера, выдернув только из них звезды. Как бы пробуя металл на вес, он слегка подбросил их на ладони. Поначалу Степан хотел зашвырнуть звезды куда-нибудь в кусты, но потом остыл и решил сохранить их на память.

Не без досады он вспомнил свой вчерашний разговор с начальником Крымского управления НКГБ, который, как бы чувствуя свою вину, старался разговаривать с ним как можно мягче.

— Я пытался тебя защитить, — сокрушенно сказал он.

— Мне это известно, — спокойно отреагировал Куприянов.

— Я говорил им, что произошло недоразумение… Но вот видишь, они ко мне не прислушались. — Пожав плечами, он признал: — У них там происходит какая-то своя оперативная игра. Ты же знаешь «Смерш». Я и сам многого не понимаю из того, что происходит. Знаешь, могло быть и похуже. Откровенно тебе говорю, — приложил он к груди широкую ладонь. — Ты даже не представляешь, какие силы были задействованы на твое освобождение. Ладно, хоть от штрафбата отмазали!

Куприянов верил ему и без театральных жестов. Любому разведчику известно, что в военное время люди бесследно исчезают и за куда меньшие проступки. А тут вон как повернули! Отношение к начальнику у Степана поменялось в лучшую сторону, а ведь еще какую-то неделю назад тот держался с ним подчеркнуто сухо и официально.

Сейчас, когда его общества стали сторониться многие сослуживцы и большинство прежних приятелей, опасаясь, что опала и разжалование, подобно проказе, могут передаваться через рукопожатие, начальник пригласил к себе в кабинет только что освобожденного из-под ареста сотрудника и по-свойски завел с ним разговор.

— Я все это понимаю, — согласно кивнул Куприянов. — Спасибо.

Разговор начинал тяготить его. Не радовало ни любезно-сдержанное отношение, ни крепкий чай с пирогами, а сочувственный тон и вовсе раздражал.

— Да брось!.. Главное, не отчаивайся, — продолжал успокаивать его генерал-майор. — Я еще за тебя поборюсь.

— Мне надо идти, товарищ генерал.

— Куда-то торопишься?

— Через час мне надо быть в штабе контрразведки.

Полковник насторожился.

— И зачем они тебя вызывают?

— Не знаю.

Поднявшись, начальник сказал:

— Ладно, я все понимаю. Конечно, я не так хотел с тобой проститься. Посидели бы еще немного, выпили по маленькой. Но что поделаешь… Ты на меня не в обиде? Знаешь, иногда я бывал с тобой резковат.

Куприянов улыбнулся.

— Я такого не помню.

— Что поделаешь, служба у нас такая.

Куприянов поднялся. Генерал-майор был ниже его на полголовы, и Степан имел возможность рассмотреть его посветлевшую макушку. Странное дело, но на темечке у этого человека было два завитка, закручивающихся в противоположные стороны. Причем на одном из них волосы были совершенно седые и, завиваясь, как будто бы разбрасывали по макушке белые нити. А вот на другом — темно-коричневые с черными кончиками. Мужик симпатичный, обычно бабы от таких млеют.

— Если чем-нибудь обидел, не обессудь. Не со зла!

Куприянов растрогался.

— Все в порядке, Игорь Витальевич, — впервые обратился он по имени к генерал-майору. — Жаль расставаться.

— Мне тоже. — Попридержав Куприянова слегка за плечи, начальник продолжил: — Не знаю, как тебе сказать, а потому скажу, как уж оно есть. Возможно, дело бы как-то и рассосалось, но в нем замешан Коробов. Сам знаешь, там, где он появляется, обязательно случаются какие-нибудь неприятности. — Лицо Степана мгновенно посуровело. — Это с его подачи.

— Понятно, — протянул Куприянов с некоторой ноткой обреченности.

— Даже не могу предположить, за что это он вдруг на тебя взъелся.

— Бабу не поделили, — почти весело отозвался Куприянов. Трудно было понять, то ли шутит разжалованный подполковник, то ли говорит всерьез. — Пойду я, товарищ генерал-майор.

— Удачи тебе.

По долгу службы Куприянову не однажды приходилось бывать в штабе контрразведки «Смерш», который размещался в двухэтажном добротном особнячке. Поговаривали, что прежде он принадлежал какому-то знатному князю, который, не успев эвакуироваться в двадцатом году, был повешен на воротах собственного дома. В свой первый визит в это здание знакомый контрразведчик показал Степану даже крюк, на котором вздернули угнетателя взбунтовавшиеся пролетарии. И всякий раз, проходя мимо дубовых двустворчатых ворот, Куприянов невольно поглядывал в сторону балки, из которой предостерегающе и строптиво торчал чугунный изогнутый прут. Эдакое неприятное напоминание о том, что в этом мире все крайне переменчиво.

Место темное. И если основательно поковыряться в истории, то отыщется не одно душегубство, совершенное в его стенах. Куприянову пришла в голову шальная мысль, не лишенная оснований, а что, если его… как того самого князя в двадцатом! В назидание, так сказать, личному составу. Подобную практику «Смерш» охотно использовал в тяжелые военные годы. Степана передернуло от подобного предположения, и он не без внутренней дрожи ступил на порог штаба.

Куприянов поднялся на крыльцо, прошел по длинному коридору, внутренне готовясь к самому худшему. Он мог привести немало примеров, когда люди навсегда исчезали в самых высоких кабинетах, а такие «черные дыры», как штаб военной контрразведки, способны втянуть в себя целую вселенную. Однако никто не хватал его за руки, не пытался остановить. Он был одним из многих, кто явился в полуденный час в штаб контрразведки. Проходящие мимо люди не обращали внимания даже на его офицерскую шинель с испорченными погонами. Дескать, каких только чудаков не бывает!

А вот и комната № 24. На первый взгляд ничем не примечательная дверь, покрашенная зеленой краской, таких на этаже находилось не менее двух десятков. Единственное, что отличало ее от прочих, так это кусок прямоугольного ватмана, прикрепленного к верхней половине двери. На нем черной тушью было написано: «Полковник Ершов А.А.».

Ершов — высокий тридцатилетний мужчина — умел расположить к себе и едва ли не на каждого, кто с ним общался, производил самое благоприятное впечатление. Куприянов знал его как любителя веселого застолья, ценителя крепкого слова и просто как хорошего товарища. Но вместе с тем ему было известно, что более крутого и решительного человека трудно было отыскать на всем Крымском побережье. Ершов всегда действовал жестко. И когда исполнял приказ № 227, командуя заградительными отрядами, и когда руководил депортацией крымских татар. Этот человек был на своем месте, и более достойную кандидатуру для такой должности подобрать было трудновато.

В этот раз порог знакомого кабинета бывшего приятеля Степан Куприянов перешагнул не без внутреннего трепета. Его встретил холодный пронизывающий взгляд темно-карих глаз. Было бы глупо уповать на их прежние отношения — от них теперь остались только мыльные брызги. Сейчас он видел перед собой только человека, наделенного немалой властью.

В кабинете были еще двое: Коробов и Сидорчук.

— Разрешите войти, товарищ полковник, — спросил Куприянов с порога.

— Входи, — ответил Ершов со своего места.

Холодный сдержанный тон. Ни в голосе, ни во внешности не было и намека на былую дружбу. Оно и правильно, еще неизвестно, как бы сам Степан поступил на его месте.

— Садись, — распорядился полковник. И когда Куприянов сел на свободный стул, он заговорил чеканным голосом. — Догадываетесь, зачем я вас вызвал? — обратился он сразу ко всем троим.

— Никак нет, товарищ полковник, — за всех ответил Коробов.

— Партия доверяет вам важное задание. Сегодня вы вылетаете на Урал, в поселок Изумрудный. Будете жить в расположении отдельной конвойной роты НКВД. Прибываете не на пустое место, для вас уже обустроено жилье. Ваша группа отныне будет иметь кодовое название «Три толстяка». Вы будете спецкурьерами по доставке особо важных грузов. — Ершов обвел сидящих тяжеловатым взглядом. Надо признать, у него это получилось отменно. — Примерно раз в две недели к вам будут доставлять опломбированный контейнер. Ваша задача охранять его. За утечку информации о полученном грузе — расстрел! За сбитую с контейнера пломбу — расстрел! Ясно?

— Так точно, товарищ полковник! — бодро ответил Коробов.

— Контейнер будете держать в несгораемом шкафу в землянке. — Ершов остановил взгляд на Куприянове. — Куприянов и Сидорчук должны ходить только в паре. За непослушание последует самое суровое наказание. Каждый из вас должен носить при себе пристегнутую противотанковую гранату. Любое приказание майора Коробова должно исполняться в точности. Непослушание будет приравниваться к дезертирству в военное время. Думаю, что излишне вам объяснять, насколько важную задачу на вас возлагают, а потому и спрашивать мы будем по всей строгости! Связь с группой будет поддерживаться через начальника лагеря полковника Лаврова. Вопросы есть?

— Начальник лагеря уже знает о нашем скором прибытии? — спросил Коробов.

— Ему уже сообщили. Он сделает все от него зависящее, чтобы вы чувствовали себя в лагере вполне сносно.

— Мы от него как-то зависим? — хмуро поинтересовался майор.

— Нет, — резко ответил Ершов. — Все приказы вы получаете из Свердловска. В некоторых случаях начальник лагеря может поступать даже в ваше распоряжение. Например, если будет предпринято нападение на груз. В этом случае он обязан всеми имеющимися силами защитить груз. Все! Вопросы имеются? — строго спросил Ершов.

— Все ясно, товарищ полковник, — за всех отвечал Коробов. — Разрешите идти?

— Ступайте!

Глава 11 ЛАГЕРЬ СМЕРТНИКОВ

Приникнув к барачному окну, Фартовый, в миру Жора Гуньков, сузив серые глаза, с интересом наблюдал за тем, как двое архаровцев вытаскивали из грузовика опломбированный металлический контейнер, слегка наклонившись под его тяжестью. За три прошедших месяца, как в лагере появилась эта троица, ящики доставляли пять раз, и по тому, как была обставлена приемка груза, становилось понятно, что их содержимое составляет немалую ценность.

Вот только что там может быть: изумруды, платина или все-таки золотишко?

Затянувшись самокруткой, Фартовый выпустил струйку дыма в открытую форточку. Об особой важности груза можно было судить еще и по тому, что за два часа до приезда машины всех арестантов запирали в бараки, усиливали охрану КПП. А на двух вышках, с которых просматривалась землянка, охрана расчехляла пулеметы.

Фартовому казалось, что в ящиках должно быть именно золото. Неподалеку от зоны протекала речка Вишера, в темно-желтом песочке которой еще со времен фабрикантов Демидовых «черные» старатели намывали золото. Лет двадцать назад, будучи еще безусым пацаном, он и сам пробовал приобщиться к этому нехитрому ремеслу, но, потаскав сезон лоток, окончательно уяснил, что это занятие не для него. Нудно! А потом еще и руки сводит. А пальчики нужно беречь, иначе они потеряют свою проворность.

Карьеру старателя он завершил тем же летом, стащив у своего наставника полкило намытого золотого песка. Рыжье сдал местному скупщику, а на вырученные деньги сумел неплохо одеться. Потом безбедно жил три месяца, капусты хватило даже на то, чтобы поставить на клык золотую фиксу.

С того дня каким-то невероятным образом золото само шло ему в руки. Хотя на первый взгляд он не предпринимал для этого каких-то особых усилий. Украдет кошелек — а в нем золотые червонцы. Залезет в хату — наберет целую сумку всякого рыжья. Но особенно памятен был один случай. Как-то раз ему дали «наколку» — хату, в которой проживал одинокий семидесятилетний чудаковатый дед, всю жизнь собиравший старинные книги. Жора Гуньков не ожидал отыскать в его халупе что-нибудь ценное. Самое большее, на что он рассчитывал, так это натырить с десяток фолиантов, которые можно будет спихнуть на толкучке за пару червонцев каждый.

Хоть какой-то прибавок!

Замок был простой. Достаточно было пошерудить в скважине изогнутым шилом, как дверь распахнулась. Проникнув в квартиру, Жора набил две сумки книгами и собрался было уходить. Ни в тот момент, ни после он так и не сумел объяснить себе, что же именно заставило его порыться в ворохе грязного белья, сложенного в ванной комнате. Но когда он отбросил в сторону несколько ветхих, промокших тряпиц, то увидел обыкновенную банку из-под краски. Возможно, другой на его месте не придал бы находке никакого значения, но какой-то внутренний голос подсказывал Жоре, что надо бы приподнять ее. Взяв банку, он с удивлением обнаружил, что она необычайно тяжела. Недолго думая, он отковырнул тугую крышку и увидел золотые монеты, которыми банка была заполнена до самого верха.

О сумках с книгами Жора тотчас позабыл и, сунув банку под мышку, выскочил из квартиры. Это был второй серьезный фарт в его жизни.

В другой раз, проникнув в часовую мастерскую, он извлек из сейфа дюжину золотых часов. Везение заключалось в том, что он проник в мастерскую в тот самый момент, когда из музея была сдана целая коллекция золотых часов на починку. Иначе как фартом подобную удачу не назовешь. А потому за ним прочно закрепилась кликуха Фартовый.

Везение Жоры Гунькова заключалось еще и в том, что очень длительное время он оставался на воле, несмотря на то что редкий его день проходил без краж. Не будь у него разудалого нрава и таланта с легкостью расставаться с «нажитыми» капиталами, он наверняка сделался бы самым богатым человеком в городе. Именно эта разудалость и желание обратить внимание людей на свой невиданный фарт и привели его в конечном счете на нары: в гостинице «Метрополь», в Москве, куда его занесла с Урала воровская судьба, Фартовый вдруг принялся расплачиваться за ужин николаевскими червонцами. Даже у официантов, привыкших к самым различным причудам клиентов, от удивления брови заползли на середину лба и не желали более опускаться. Фартовому дали возможность угостить оркестр хорошим коньяком, щедро одарить официантов чаевыми, но, когда он вышел из зала, четверо крепких молодых людей уверенно заломили ему руки за спину и, не обращая внимания на протестующие крики, препроводили его на улицу, где их уже поджидал «черный ворон».

Через три года Жора был отпущен на волю, заполучив на киче еще одну нужную специальность — майданщик. Работая по вокзалам, Жора в массе народа безошибочно угадывал пассажиров, провозящих в поездах золото или иные ценности, и, проявляя невиданную выдумку, легко их обворовывал.

Несмотря на то что позже он побывал в чалкиной деревне еще четырежды, погоняло Фартовый за ним закрепилось.

Шнырь неторопливо и очень тщательно подметал биндюгу вора, залезая метлой в самые потаенные уголки, и время от времени бросал заинтересованные взгляды в сторону Фартового, неподвижно застывшего у окна.

Шнырю очень хотелось курить, и он рассчитывал на его милость, но вор как будто бы не замечал истекающего слюной «шестерки».

Наконец Фартовый повернулся.

— На, держи! — протянул он недокуренную «козью ножку». А когда тот, широко улыбнувшись, с благодарностью принял подарок, грубовато крикнул: — А теперь вали отсюда!

Шнырь, подхватив совок с веником, быстро исчез в коридоре. А Фартовый продолжал наблюдение за подъехавшим грузовичком. Вот двое солдат выволокли из грузовика ящик и, чуток согнувшись под тяжестью, потащили его в сторону землянки. Так склонять к земле могло только золото. Красноармейца, шедшего впереди, слегка качнуло от бремени. Зацепившись сапогом за камень, он едва не упал. Не без интереса Фартовый проследил за тем, как ящик был установлен перед хмырями, жившими в землянке. Капитан и чернявый красноармеец подняли груз, под присмотром своего майора и начальника зоны понесли его в землянку.

Золото Фартовый любил, и, судя по тому, сколь часто ему приходилось им владеть, оно отвечало ему взаимностью.

Ящик доставляли в зону примерно один раз в две недели. Надо полагать, что здесь был всего лишь перевалочный пункт, потому что контейнеры потом увозили куда-то с соблюдением все тех же мер безопасности. Мудреная чекистская комбинация. Золото само шло в руки, оставалось только придумать, как бы его взять поаккуратнее, чтобы не обжечься. По этому поводу у Фартового имелись некоторые соображения: следовало разморозить зону, поджечь бараки, организовать массовый побег в тот самый момент, когда в лагере будет находиться ящик с золотом. Он в лагере бывает, как правило, не более двух дней. А для этого важно как можно ближе подобраться к тому месту, где находится золото.

Немалую сложность представляли собой КПП, где дежурили «красные». Следовательно, нужно было взять все локалки под свой контроль, что возможно было сделать только в том случае, если нацепишь повязку активиста. Такие зэки, как вставшие на «путь исправления», были у администрации в особом доверии. Вряд ли кто из блатных по доброй воле захочет поменять «черную» масть на «красную», а потому следовало отыскать правильные слова, чтобы убедить их принять такое решение.

Дело сдвинулось с места две недели назад, когда Жора убедил нескольких блатных надеть красные повязки активистов, растолковав им, что постараются они ради благого дела. Уже через неделю «перековавшиеся» блатные свыклись с новой для себя ролью и вприщур посматривали на остальных заключенных.

Жора вышел из каптерки и, кивнув сидящим на табуретах быкам, сказал:

— Почапали в «красную» зону! С безруким перетереть нужно.

Еще год назад зона представляла собой единую территорию, существовавшую по законам блатных. Даже политические, которых в лагере было немало, жили по их законам, хотя и глухо матерились.

Все изменилось два года назад, когда в лагерь была направлена большая группа блатных, побывавших на фронтах. Среди «автоматчиков» оказались два вора в законе, причем один из них имел даже два ордена Славы. Он-то и стал зачинщиком смуты, объединив вокруг себя недовольных. Парень попался из отчаянных и, несмотря на то что вместо левой руки у него была культя, безбоязненно ходил по всему лагерю, давая тем самым понять остальным, что он не боится ни бога, ни черта. Собственно, так оно и было в действительности.

«Автоматчики» нарушили одну из главных заповедей воровского закона — не брать оружие из рук властей. А потому исконно блатной мир их отторгнул, а к «красному» они не могли пристать в силу собственных убеждений. Но сравнительно скоро «автоматчики» сумели подчинить себе активистов, сделавшись едва ли не полновластными хозяевами зоны.

Стычка произошла около полугода назад, когда между «автоматчиками» и блатными вспыхнула нешуточная буза, в которой полегло около двадцати заключенных, и даже конвойная рота не сразу сумела разогнать враждующие стороны. Никто не ожидал, что обычный конфликт способен перерасти в столь масштабное побоище. Его можно было бы избежать, если бы политические придерживались нейтралитета, но они неожиданно приняли сторону «автоматчиков». Пролитая кровь навсегда отрезала бывшим блатным путь к примирению.

Сразу после конфликта зона была поделена на две части, в каждой из которых был избран свой пахан. В «черной» зоне верховодил Фартовый, а вот в «красной» правил «автоматчик» с культей вместо руки — Ваня Трубилин, прозванный Рука.

Обиды, запертые в локалках, стали понемногу затухать. Еще год назад трудно было представить, что два пахана могут встретиться за одним столом, чтобы обсудить назревшие проблемы и раскурить на пару табачок. Однако общие интересы заставили их пойти навстречу друг другу.

Разговор двух паханов проходил на территории «красной зоны», где Рука был полновластным хозяином. Он жил в небольшой пристройке рядом с баней, вместе со своим подпаханником, двадцатипятилетним Сергеем, нескладным, долговязым парнем. Париться «автоматчик» любил, а потому место для его жилья было удачным. По зоне гулял слушок, что пахана с подпаханником связывали не только производственные отношения, но и в некоторой степени нежные чувства. Однако попробуй заикнись об этом, тотчас на пику поднимут!

Несмотря на красноватый оттенок и два ордена Славы, Рука по-прежнему в душе был вором, и блеск золота для него оставался столь же желанен, как и в прежние времена.

— Значит, ты говоришь, что там рыжье? — после некоторого раздумья спросил Рука.

— Оно самое! У меня на золото отменный нюх! — горячо заверил его Фартовый, поглаживая ладонью пробившуюся плешь. — Я его за версту чую!

Рука усмехнулся:

— Наслышан… А от меня-то ты чего хочешь?

— Сколько лет тебе здесь париться? — вдруг спросил Жора.

Улыбнувшись, Рука сказал:

— Ты мой срок не считай. Мне здесь помирать.

— Не самое удобное место ты подобрал для кончины, — хмыкнул Фартовый.

— Какое есть, — ответил «автоматчик», положив единственную руку на стол.

Фартовый невольно обратил внимание на ладонь Трубилина. Она была у него узкой, с необыкновенно длинными пальцами, какие встречаются у самых искусных карманников. Но что очень удивило Георгия, ладонь выглядела белой и необыкновенно холеной, с аккуратными постриженными ноготками, словно вор подправлял их крохотными напильничками. Хотя кто знает, возможно, так оно и было в действительности.

Характер у безрукого пахана был жестковатым, если не сказать больше. Многих заключенных буквально охватывал паралич, когда они встречали взгляд его свирепых глаз. Порой окружающим казалось, что Рука общался со шнырями только при помощи взглядов: посмотрит на одного, и тот, вскочив с места, спешит заваривать чай, глянет на другого, а тот уже расторопно торопится к пахану скручивать цигарку из махорки. Но понимание Рука имел, и с ним можно было говорить о вещах серьезных.

— А мог бы помереть где-нибудь рядом с морем, в своей халупе, — сдержанно заметил Фартовый, понимая, что ударил Руку едва ли не в самое уязвимое место. — Старушку-мать на старости лет пригрел бы.

Рука был родом из Севастополя и не однажды признавался в том, что мечтает вернуться в родные края.

Нахмурившись, пахан «автоматчиков» упрекнул:

— Ниже пояса бьешь, Фартовый.

Любой блатной сентиментален. И даже от банальной «Мурки» в исполнении лагерного музыканта он способен пустить слезу. А тут мать… Святое!

— Как возьмем золото, так половина твоя!

Стряхнув пепел, Рука усмехнулся:

— Только как же ты забрать его собираешься? Думаешь, оно само к тебе прилетит?

— Не прилетит, — охотно согласился Фартовый.

Рука и Фартовый встречались уже в третий раз. Как и во время предыдущих двух бесед, разговор проходил с глазу на глаз, а «быки» в коридорчике раскуривали махорку и недружелюбно посматривали друг на друга.

Встречи Фартового и Руки больше напоминали какой-нибудь солидный саммит руководителей двух соперничающих государств. Паханы держались соответствующе, не произносили оскорбительных слов и даже в самых острых вопросах проявляли завидный такт, опасаясь нанести противоположной стороне какой-нибудь моральный ущерб. Во время сложных переговоров выдержке воров могли бы позавидовать даже главы посольских миссий. Сначала встретились подпаханники, обсудили детали, а после, так сказать, на высшем уровне, встретились и паханы. Сейчас в предстоящем сотрудничестве были заинтересованы обе стороны.

На третьей встрече оба сошлись на том, что нужно разморозить зону и организовать массовый побег! Только в создавшейся неразберихе можно будет утащить золото.

— На днях в лагерь поступит большая группа арестантов, — издалека начал Фартовый. — Наш хозяин должен гнать план по палладию, а без народу его не сделаешь.

Рука невольно хмыкнул:

— И где же мы тут все разместимся?

— Не переживай, — отмахнулся Жора Гуньков. — Места найдутся для всех. Зону будут расширять, а твои «красные» им помогут.

Лицо «автоматчика» неприятно передернулось. Упрек был справедлив. Во все времена активистов привлекали для строительства зоны. По законам лагеря подобная работа считалась самой сучьей.

Но на такое «автоматчики» были не способны. Хотя они и потеряли свой прежний черный цвет, но и «красная» мантия была не для них. И отношение к активистам у них было не менее сложным, чем у «черных» к администрации.

— Строить зону… это не про нас, — буркнул Рука и, тряхнув пустым рукавом, добавил: — А может, ты меня загалчить хочешь?

Спокойно так спросил. Даже где-то равнодушно. Но Фартовый подозревал, какие нешуточные бури могут в этот момент подниматься в его груди.

— Ты не кипятись, — примирительно улыбнулся Фартовый. — Я не о том. Зону и без нас раздвинут, хотим мы того или нет. Найдутся работнички. У хозяина сейчас не только об этом голова болит, ему план гнать нужно! На нем три карьера висят, вот он и тянет из мужиков жилы. А на карьерах тоже людей расставлять нужно, а кто же их тогда охранять будет? — Не дождавшись ответа, Жора удовлетворенно протянул: — То-то и оно!

— Так к чему ты клонишь? — несколько раздраженно спросил Рука.

— Мне сорока на хвосте новость принесла, что не сегодня, так завтра у нас «красные» дубачить будут.

Глаза Руки от удивления округлились:

— Это как?

Фартовый остался доволен произведенным эффектом:

— А вот так! Раздадут «красным» винтовки и заставят блатных с мужиками стеречь! Барин давно жалуется, что конвойных не хватает. Вот ему Москва и дала добро.

Разговор начинал приобретать сложный оборот.

— А что же ты от меня-то хочешь? — недовольно спросил Рука.

— Твои архаровцы у барина на хорошем счету. Все-таки за ними боевой опыт. Я уверен, что они будут первыми, кому раздадут стволы. На КПП уже стоят мои люди, они могут открыть ворота в любую минуту. Кого я опасаюсь, так это дубарей с вышек. В их руках пулеметы, они могут враз всех положить. Вот здесь «автоматчики» и пригодятся. Как только им винтовки выдадут, так пускай снимут красноперых с вышек.

Рука всерьез задумался. Фартовый предлагал забить кочергу. А это дело серьезное и попахивает немалым кипешем. Если через колючку ломанется весь лагерь, то вряд ли кто будет способен остановить такую армаду. А если бунтарей вооружить винтовками, то получится вполне боеспособный отряд.

Рука всерьез рассчитывал умереть на зоне. Не потому, что на воле его никто не ждал, а в силу воровского мировоззрения, которое он впитывал в себя сызмальства. Подобная смерть была почетна, и втайне о такой кончине мечтал едва ли не каждый вор. Помирать на шконаре куда лучше, чем сгинуть где-нибудь в овраге от ментовской пули. Пусть уж лучше в последнюю минуту рядом окажутся кореша, с которыми хавал хозяйскую хавку, чем какой-нибудь бездушный лепила.

Но во всей этой философии имелся один существенный момент. С некоторых пор Рука не был прежним вором, а это уже другой коленкор. Нельзя сказать, чтобы он успел перековаться в «красного», но «черным» его тоже уже нельзя было назвать. Получался какой-то серый окрас, а это было обидно.

Вместе со сменой цвета претерпели трансформацию и его прежние воровские воззрения. В чем-то он мог отойти от канонических заповедей, завещанных иванами да громилами — столпами прошлых криминальных эпох. Например, мог пойти на побег!

От этой мысли пахану сделалось необыкновенно легко. Суровое лицо на какое-то мгновение подобрело, губы слегка дрогнули, обнажив желтоватые клыки. Почему бы не начать жизнь сызнова? Укатить, к примеру, куда-нибудь на Черное море, в Сочи, в Одессу! Самое подходящее место, чтобы встретить старость. А если иметь золотишко в запасе, то житье-бытье будет вполне сытным.

Бабу отыскать тоже не проблема. Мужиков повыбила война, а потому даже однорукий, но справный мужик для одинокой женщины будет в радость. Завалить на какую-нибудь разудалую малину, отыскать маруху посговорчивее да махнуть в теплые края!

— Так что ты скажешь? — нетерпеливо поторопил Фартовый.

— А не сорвется? Конвойные тоже сидеть сложа руки не станут.

— Я все продумал, — горячо заговорил Жора. — Для начала подпалим промзону. А в другом конце зоны устроим кипеш. А когда дубаки ломанутся, чтобы усмирять, так твои архаровцы поснимают из винтовок на вышках всех цириков. Зона наша. А мы врассыпную!

Рука крепко задумался. План был нехитрый и на первый взгляд выглядел вполне реальным. Сразу за колючкой начиналась тайга, и был хороший шанс оторваться от преследования. Риск, конечно же, присутствует, но как без него? Без него даже кошелек у дряхлой старухи не сопрешь.

Ване Трубилину были известны случаи, когда осуществлялись массовые побеги при режиме куда более строгом. А полгода назад произошел и еще более удивительный случай. В лагере близ Салехарда зэки подняли бунт, во главе которого стоял боевой летчик, Герой Советского Союза. Разоружив охрану, они по всем правилам боевого искусства направились в другой лагерь. В коротком бою сумели перестрелять дубаков и освободили зэков из этого лагеря.

Часть из них впоследствии рассосалась в тайге. А вот наиболее воинственные, вдохновленные победами, устремились к третьему лагерю, где тоже произошло серьезное сражение. На их усмирение была отправлена целая дивизия НКВД. Большая часть зэков была перебита, но летчику удалось скрыться. Может быть, в это самое время он загорает где-нибудь на Черноморском побережье и вспоминает свой рейд по лагерям ГУЛАГа.

— Многие полягут, — наконец произнес Рука.

Фартовый улыбнулся. Возражение, которое походило на согласие.

— Большое дело не обходится без потерь, сам понимаешь, лес рубят — щепки летят. Но шанс, чтобы уйти, большой! Сразу за зоной начинается лес, а зеленый прокурор не выдаст. Я тебе еще и адресок дам, где затаиться сможешь, когда прорвешься, — пообещал Фартовый.

Рука не ответил на предложение, гнул свое:

— Нужно ломануться во все стороны, тогда появляется шанс спастись многим.

Разговор Фартовому нравился все больше. Он напоминал обсуждение деталей. А обсуждать было чего.

— Согласен! Четвертый и второй бараки ближе всего стоят к локалке. От них мы прорыли норы к самому забору. Осталось только столбы приподнять, под колючкой пролезть, и мы на воле.

— Вижу, что ты все продумал.

Фартовый довольно заулыбался:

— Я об этом уже давно думаю, как только первую машину заприметил. Чекисты ничего просто так не делают. Они через нашу зону золотишко перевозят. Лучшего места для перегрузки и не придумаешь. Сам посуди, тут такая охрана, что никто посторонний и не подсунется. За забором, да еще за колючей проволокой! Это лучше всякого Гохрана будет.

— Надо обсудить со своими, — задумчиво протянул Рука. Идея побега все более вдохновляла его и выглядела вполне реально. Помнится, в штрафбате и похуже было, но ничего, как-то выкарабкался.

— А сам-то ты что думаешь?

— Попробую уговорить.

— Ночью надо бежать. Тогда верняк!

— Только как ты думаешь до золотишка добраться? Эти парни тоже не дураки, а потом, на поясе у каждого из них по противотанковой гранате.

— Как только начнется заварушка, мы их просто перестреляем, — горячо заверил Фартовый. — А если все-таки рванут гранатой, так золото от этого не испортится.

— Верно, не испортится. И когда ты думаешь начать? — настороженно спросил Рука.

— А чего тянуть-то с хорошим делом? — радостно спросил Фартовый. — Как только следующая машина прибудет, груз привезет, а потом другая приедет его забирать, тогда и начнем.

Дело было стремным. Конвойная рота не будет стоять на месте, полоснет из всех стволов, да так, что чертям станет страшно! Половина навсегда успокоится еще до того, как первая группа прорвется через ограждение.

— Да ты не дрейфь, — нажимал Фартовый. — Все будет путем! Я провода натянул. Как соскочим, нас на воле пригреют. Золота там столько, что на несколько жизней хватит, — вспыхнули азартом глаза Жоры.

— Мне бы одну хорошо прожить, — задумчиво протянул Ваня.

— Ну так что скажешь?

— Хорошо, ждем груз, — не без колебания согласился Рука.

Глава 12 ЗЕЛЕНЫЙ ПРОКУРОР

Спал Степан Куприянов всегда очень чутко. Достаточно было человеку задержать на нем взгляд, как он тотчас просыпался. Возможно, кого-то удивил бы подобный феномен, но сам Степан относился к этому совершенно спокойно, считая, что направленный взгляд столь же материален, как, к примеру, вода или свет. Вот и сейчас, даже пребывая в глубоком сне, он вдруг ощутил нешуточную опасность. Подсознание, которое продолжало бодрствовать даже во время сна, подсказывало ему, что какая-то серьезная опасность находилась очень близко. До нее можно было дотянуться ладонью и подушечками пальцев почувствовать ее горячее дыхание. В какой-то степени Степан обладал врожденным чутьем на опасность и теперь, вытянувшись на лежанке, ощущал ее каждой своей клеткой. Приоткрыв глаза, Куприянов увидел, как Коробов извлек из кобуры его «ТТ», поднес к глазам, вчитываясь в дарственную надпись на стальной пластинке. Затем привычным движением отстегнул магазин и вставил свой, после чего аккуратно убрал пистолет на место.

Куприянов старался не шевелиться и через прищур глаз наблюдал за тем, как Коробов приблизился к спящему Сидорчуку. Заглянув в его безмятежное лицо, он некоторое время вслушивался в его дыхание. Затем подошел к Куприянову. Степан прикрыл глаза. В нем сработал мощный природный механизм спасения. Почему-то верилось, что если он вдруг сейчас откроет глаза, то, возможно, это будут последние мгновения в его жизни. Простояв над ним несколько секунд, Коробов направился к своему месту. Стараясь не шуметь, он поднял шинель и укрылся ею с головой. Через полуоткрытые глаза Степан видел, как майор, ворочаясь, некоторое время не мог уснуть. А затем вдруг успокоился и засопел негромко и размеренно.

Все это было в высшей степени странным. Существовало неписаное правило — никогда не прикасаться к чужому оружию. Оно должно знать только одного хозяина, иначе подведет в самый ответственный момент. Коробов поменял магазин с патронами, зарядил его не иначе как холостыми. Ладно, придется вернуть тебе подарочек.

Отсюда вытекают две версии. Первая — майор надумал завладеть содержимым контейнера, который сейчас хранился в сейфе, а чтобы без проблем справиться с сопровождающими, решил поменять магазин. Вторая версия была наиболее правдоподобной. Их операция приближается к своему завершению, и он просто решил избавиться от свидетелей. Ведь до конца неизвестно, что именно перевозят в контейнерах и какую роль во всем этом играет сам майор Коробов. В конце концов, для контрразведки разжалованный подполковник всего лишь шлак. Смел его в совок, да и выбросил за порог.

Имелся и еще один аргумент в пользу второй версии. Накануне Коробов обмолвился о том, что вечером следующего дня должна прибыть машина за контейнером. Причем в этот раз он лично разговаривал со Свердловском. Весь предыдущий день он оставался взволнованным, и Куприянов не однажды ловил на себе его оценивающий взгляд, словно тот выбирал на его лбу подходящую точку для предстоящего выстрела. А может, вся эта операция задумывалась именно из-за этого последнего контейнера?

В самом лагере тоже творилось что-то непонятное. Внешне все было в норме, на зоне соблюдалась строжайшая дисциплина. Заключенные, как и прежде, выходили на работу, но вместе с тем Куприянов ощущал, что здесь назревает нечто опасное. Землянка находилась поблизости от лагеря, и каждый день на платиновый прииск мимо нее проходили колонны заключенных. Он чувствовал, что опасностью пропитан буквально каждый уголок зоны. Назревало что-то нешуточное. Не выдержав, Куприянов прошлым вечером поделился своими опасениями с начальником лагеря и заметил, как тот невольно напрягся, услышав о возможной угрозе. Мужик он был неглупый и должен понимать, что к чему. Наверняка он даже предпринял какие-то действия.

Не спалось.

Куприянов откинул шинель и вышел из землянки. Темно-серые облака заволокли небо, а потому ночь выдалась особенно темной. Зато дышалось легко. И Куприянов, вдохнув, задержал воздух в легких на некоторое время. Прием нехитрый, но очень действенный, весьма способствует активизации сознания. Мимоходом Степан подумал о том, что воздух в Крыму несколько сыроват, здесь он много суше. Он тотчас почувствовал, как задержка дыхания взбудоражила нервную систему, заставила ее активизироваться. Мир наполнился звуками, о которых минуту назад он даже не подозревал. Особенно порадовало стрекотание сверчка, доносившееся откуда-то из-за пределов лагеря. Наверняка насекомому было одиноко, вот он и кликал свою подругу. Острота ночного зрения усилилась. На вышке стоял красноармеец и перетаптывался с ноги на ногу. Наверняка не мог дождаться смены караула. А на дальней вышке, точно такой же, караульный, наверное, молоденький, вопреки уставу присел на какую-то опору и посматривал вниз. Лучше бы, конечно, не садился. Режимная зона не самое подходящее место, чтобы расслабляться, так ведь и уснуть можно.

Длинными темными пятнами в центре лагеря возвышались бараки. Там тоже все было тихо. Ни малейшего шевеления. Жизнь на зоне замирает с командой «отбой!», но чувственное восприятие подсказывало Куприянову, что все не так просто. Сегодня утром расконвоированные получат оружие. Зэки будут охранять точно таких же зэков, как и они сами.

В дальнем углу, там, где была промзона, Куприянов заметил какое-то неясное движение. Всмотревшись, он увидел, как по лагерю, соблюдая предельную осторожность, передвигается человек. В руках он нес какие-то ведра. Остановившись перед КПП, он дважды стукнул костяшками пальцев о косяк, и дверь тотчас открылась, а неизвестный скрылся в проеме.

Странно все это. Такое впечатление, что назревает что-то серьезное. Постояв немного у порога, Куприянов вернулся в землянку. Достав свой пистолет, он вытащил из него магазин и осторожно, стараясь не разбудить майора, вытянул у него из кобуры табельный «ТТ» и вставил в него извлеченный магазин. Постояв, он прислушался к ровному дыханию Коробова. Все в порядке.

Вернувшись на место, Куприянов лег. Ему достаточно было вытянуться во весь рост, расслабить конечности, чтобы погрузиться в глубокий, но вместе с тем чуткий сон.

Проснулся он рано утром от негромкого шороха. Открыв глаза, он увидел, что капитан Сидорчук, устроившись на краю постели, надевал хромовые сапоги. Майор еще сонно потягивался. Степан, напрягая свою волю, старался не выдать своего истинного отношения к Коробову, но понимал, что когда-нибудь его может прорвать.

Коробов наконец поднялся, быстро оделся. Свою форму он содержал в исключительной чистоте и каждое крохотное пятнышко на кителе воспринимал как личное оскорбление. В этот раз у локтя обнаружилось небольшое пятно мела. Вооружившись щеткой, майор старательно расправился с ним.

Имелась еще одна причина, по которой Коробов содержал свою форму в абсолютной чистоте, — это Варюха, вольнонаемная девка с высокой большой грудью, проживавшая в этом же поселке. Красивая и бедовая, она никогда не отказывала мужичкам в ласке, если те были настойчивы и обходительны. Судя по тому, как между ней и майором складывались отношения, о Елизавете он уже позабыл.

Григорий Коробов произвел сильное впечатление на эту даму, а потому она, отшив всех своих предыдущих ухажеров, переключила внимание на майора «Смерша».

Женщины в поселке были товаром ходовым. Стоимость их нежности и ласки в зависимости от внешних данных могла быть самой различной, одну без труда удавалось уговорить и за полпачки папирос, а вот другой требовалось внимание, обхождение. Приходилось приложить немало усилий, прежде чем завалить ее в постель.

Свидание с Варюхой было для майора чем-то вроде физической зарядки. Поупражняется на пышногрудой мадам, а потом, усталый, но довольный, как сытый кот, возвращается в землянку, чтобы двумя часами сна восстановить силы.

Почистив галифе, Коробов сообщил:

— Автомобиль за контейнером прибывает через два часа. Быть готовыми!

Куприянов с Сидорчуком невольно переглянулись. Только вчера вечером майор сообщил о том, что груз должен прибыть после обеда, и для его встречи уже был проведен инструктаж с караульным взводом. А из этой новости следовало, что груз будут забирать при соблюдении максимально возможной секретности. Даже самым доверенным лицам о приближении грузовика было сообщено только за два часа, да еще при условии, что они не должны покидать территорию лагеря.

Увидев на лице Куприянова недоумение, Коробов нахмурился:

— Есть вопросы?

— Собственно, нет.

— Прицепить гранаты, проверить оружие, — приказал Коробов и вышел из землянки.

При последних словах голос майора чуток дрогнул. А может быть, Степану это все-таки показалось?

Куприянов с Сидорчуком вышли следом. Под присмотром полковника Лаврова четверо солдат раздавали расконвоированным зэкам карабины с патронами. Даже с первого взгляда было заметно, что эти расконвоированные — люди служивые и оружие для них не в диковинку. Они критически осматривали стволы, проверяли затворы. В общем, все как обычно. Если бы не ветхие робы, в которые они были одеты, то их легко можно было бы принять за конвойную роту. Куприянов невольно хмыкнул. Надо же, зэки охраняют зэков. Есть в этом что-то противоестественное.

Прозвучала команда строиться. Расконвоированные заняли места по обе стороны от колонны. Держались они привычно, словно всегда делали это. Дубаки, выстроив заключенных в колонну по четыре, повели их на выход. Ворота широко распахнулись, и они пошли по грунтовой дороге в сторону ближайшего карьера. Расконвоированные, скинув с плеч винтовки, заняли место по обе стороны от колонны заключенных — шли размеренно, умело выдерживая нужную дистанцию, действительно, словно всю сознательную жизнь провели в охранении.

Только в конце колонны, вооружившись автоматами, топали два немолодых сержанта. Если приключится заварушка, так первыми, в кого они начнут стрелять, будут именно расконвоированные — зэки с карабинами.

Куприянов с интересом провожал взглядом удаляющуюся колонну, пока та не скрылась за хозяйственными постройками.

Из штаба вернулся Коробов, о чем-то коротко переговорив с Лавровым, он быстро направился в сторону землянки. Началось!

Полковник Лавров зачем-то снял фуражку с головы. Пригладил широкой ладонью редкие белесые волосы и опять аккуратно натянул ее, спрятав глаза от восходящего солнца. Затем быстро направился в сторону КП отдавать распоряжения. Неожиданно он обернулся и громко сказал:

— Да, совсем забыл, тут женщина пришла, спрашивала Куприянова. Что с ней делать?

Коробов перевел взгляд на Степана и хмуро спросил:

— Как ее зовут?

— Назвалась Елизаветой. Хотел прогнать, да как-то неудобно, — пожал Лавров плечами.

Майор усмехнулся.

— Это с каких пор ты такой стеснительный стал?

— Дело не в этом. Мне кажется, она в положении.

— Ах, вот оно в чем дело. Где она теперь?

— Стоит у ворот.

Повернувшись к напряженному Куприянову, майор хмуро обронил:

— Даю тебе пятнадцать минут. Не больше! Сам понимаешь… Приказ!

— Спасибо.

Коробов махнул рукой.

— Чего уж там… И смотри, чтобы граната на ногу не упала.

Степан ухмыльнулся.

— Учту.

Елизавета сидела на скамейке. Завидев Степана, она поднялась и сделала несколько шагов навстречу. Степан невольно приостановился. В таком положении, хотя внешне оно было еще не особо заметно, следовало бы сидеть дома, а не мотаться черт знает в какую даль.

— Здравствуй.

— Ты не хочешь меня поцеловать?

Степан нежно притянул женщину к себе. Ткнулся губами в ее щеку и тотчас почувствовал аромат, исходивший от ее кожи.

— Извини, я просто ошалел. Не думал, что ты можешь приехать… Как ты так решилась?

— Неужели ты до сих пор не понял, что я отчаянная?

— Теперь вижу.

— Сколько у нас времени?

— Пятнадцать минут.

— Жаль.

— Мне тоже. Где ты живешь?

— Остановилась пока у одной женщины. Думала, что мы побудем с тобой хотя бы два дня.

Степан отрицательно покачал головой.

— Это исключено. Как ты?

— У меня все в порядке.

— Я не знаю твоего адреса. Напиши! — Куприянов вытащил из кармана гимнастерки листок бумаги с карандашом.

Елизавета аккуратным крупным почерком написала адрес.

— Это адрес моей мамы. Я из Ставрополя, — протянула она клочок бумаги. — Мама всегда знает, где я нахожусь.

Куприянов взял листок, прочитал. Теперь это уже не позабудется. Он аккуратно сложил бумажку вчетверо и положил адрес в нагрудный карман гимнастерки. Пускай себе лежит, так как-то легче будет. Душу греет.

— Я тебя обязательно найду.

— Я это знаю, — покорно ответила женщина.

Степан притянул Елизавету к себе, почувствовал ее упругий живот. Теплой волной накатила нежность — не хватало еще пустить слезу.

— Береги себя, ты мне нужна, — преодолевая ком в горле, сказал Куприянов. — А теперь мне надо идти. Извини.

— Я буду тебя ждать, — прошептала Лиза вслед.

Грузовик, слегка пружиня рессорами на кочках, въехал на территорию части и остановился недалеко от землянки. Соблюдая определенный ритуал, конвойный взвод выстроился точно так же, как и обычно. С такого большого расстояния лиц не рассмотреть, но карабины, взятые наперевес, свидетельствовали о серьезных намерениях.

А вот и передача груза!

Все повторилось с точностью до самых последних мелочей. Барин с невозмутимым видом стоял на прежнем месте, наблюдая за тем, как контейнер перекочевал из одних рук в другие. Со всех сторон обвешанный печатями, он отбрасывал своей металлической поверхностью во все стороны крохотные зайчики, будто подразнивая и подзадоривая собравшихся. Солдаты несли его от землянки к грузовику легко, таким легким золото не бывает. Будь он упакован рыжьем по самую завязку, вряд ли им удалось бы протащить его хотя бы с десяток метров.

Фартовый даже засомневался: «А может, там вовсе и не золото? А куча всяких административных бумаг, которые нужно переправить из одного места в другое… Таким вот странным образом! Ладно, разберемся позже, когда вскроем коробочку».

Подошел Рука.

— Твои готовы? — спросил Фартовый.

Рука кивнул.

— Как и договаривались. Кипеш устроим на обратном пути, когда будем входить в лагерь.

— Все правильно. Сигнал к побегу — поджог промзоны.

— Значит, вечером ломимся на волю?

— Дай-то бог!

Смеркалось. Вечера Фартовый дожидался с особым волнением. Было сформировано три штурмовых отряда, все из блатных. Заточки с прутьями лежали в схроне и терпеливо дожидались своего часа. Первый отряд, вооруженный пиками, должен прорываться через промышленную зону, второй — через центральный КПП, а третий — будет двигаться через землянку.

Самое уязвимое место — выход через центральный КПП. С обеих сторон от него стоят вышки, на которых установлены пулеметы, и если начнется буза, то кинжальный огонь в момент посечет всех. Следовательно, дубарей с вышек нужно будет убирать первыми же выстрелами. Если бунт вспыхнет сразу в трех местах, то конвойная рота не сумеет его усмирить, появится хорошая возможность прорваться через колючку. А что охрана сможет сделать, когда неожиданно со всех сторон на волю ломанутся несколько сотен зэков?

В зону на большой скорости въехал грузовик и остановился рядом с землянкой. Неужели за грузом? Как бы не опоздать!

В это самое время колонна зэков, сопровождаемая конвойными, появилась из-за сопки, поросшей густым ельником. Мужиков вели с работы.

— Могут успеть вывезти груз, — высказал Рука общие опасения.

— Как только головная часть колонны войдет в лагерь, можно поджигать, — распорядился Фартовый.

Один из подпаханников тотчас вышел из барака выполнять распоряжение вора.

Сначала показался дубарь, держащий карабин наперевес, а уже затем выглянула голова колонны. Шли неровно, спотыкаясь на неровностях дороги.

По обе стороны от колонны шли расконвоированные с карабинами. Двух из них Фартовый знал хорошо. Один был артиллерист в звании капитана, а другой — танкист, майор. Первый угодил в лагерь за двойное убийство. История банальная, каких во время войны случилась не одна сотня. Внезапно приехав домой в короткий отпуск, защитник отечества застал молодую женушку и соседа-интенданта, вдохновенно разыгрывающих сцену под названием «собачья свадьба». Причем оба настолько были увлечены этим занятием, что не услышали звука отворяемой двери. Недолго думая, артиллерист разрядил в спаривающихся всю обойму пистолета.

В активе у танкиста было вооруженное ограбление. Все произошло до банального просто. Приехав после ранения в родной город, бравый офицер принялся весело угощать водкой уцелевших приятелей, а когда спиртное вдруг закончилась, он отправился в магазин за добавкой. Обнаружив, что денег у него явно недостает, фронтовик, угрожая продавщице пистолетом, вынес из магазина четыре бутылки водки, рассовав их по карманам. Задержали танкиста буднично, без пальбы, в тот момент, когда он с приятелями допивал последнюю бутылку. В комендатуре с него сорвали ордена, которыми он щеголял в отпуске, и после заседания трибунала отправили по этапу.

Собственно, ему еще очень повезло, приговор мог быть куда более суровым.

Эти ребята не подведут. Несмотря на «красную» масть, они показали нешуточный характер и заставили с собой считаться даже самых принципиальных блатных.

Головная часть колонны понемногу втягивалась в распахнутые ворота лагеря. Передние ряды, слегка замешкавшись, притормозили у входа, но нервный голос командира конвоя, узколицего прыщавого парня лет тридцати, заставил их следовать дальше.

Фартовый знал, что с промзоны за движением колонны наблюдают двенадцать человек. Поджог будет совершен в тот самый момент, когда большая часть конвойных окажется на территории лагеря. Рассчитано это на психологический момент — под защитой колючей проволоки дубаки почувствуют себя в полнейшей безопасности, а потому их можно будет без особого труда переколоть заточками.

Ликвидаторы, вооруженные этими самыми заточками, стояли рядом с колонной и терпеливо дожидались команды. Чтобы избежать лишней суеты, каждый из них заранее определил для себя предстоящую жертву. Фартовый с интересом наблюдал за парнишкой с погонялом Пика, который буквально сверлил взглядом молодого солдатика, стоящего в нескольких шагах от него.

Красноперый уже не жилец! От Пики не уйдешь — с заточкой он управляется куда лучше, чем с ложкой. За фокусы с финкой он и получил свою кликуху.

Четверо расконвоированных, среди них и танкист с артиллеристом, поотстали и шли теперь в конце колонны. На первый взгляд ничего особенного, но в подобных вещах случайностей не бывает. Именно эти четверо, все классные стрелки, должны были убрать дубарей с вышек.

Напряжение достигло наивысшего предела. Фартовый почувствовал, как его пальцы невольно вцепились в отворот бушлата. Чего же они там тянут?! Пора поджигать!

Зэки, оставшиеся в лагере, уже вскрыли схрон с холодным оружием и, стиснув в руках ножи и пики, дожидались сигнала Фартового, стоящего около окна. Достаточно было махнуть рукой, чтобы несколько тысяч зэков, презрев смерть, вырвались из бараков и побежали на колючую проволоку.

Фартовый посмотрел на промзону. В ее дальнем углу, где ровными рядами было навалено несколько десятков еловых стволов, вспыхнул небольшой огонек. Его запросто можно было бы принять за отблески заходящего солнца, если не знать, что это запалили бочку со смолой. Через какую-то минуту горящий вар разольется по бревнам, и пожар, распространившись на бараки, стоящие неподалеку, осветит заревом всю зону.

Фартовый посмотрел в другую сторону. Так оно и есть! Почти одновременно с первым огнем вспыхнул второй, пока еще осторожный. Он напоминал небольшой костерок, возле которого можно было погреться. Для солдат, стоящих на вышках, он не представлялся опасным, так что не имело смысла поднимать тревогу.

А вот это уже серьезно! Это начало!

Бочка со смолой, установленная на стеллажах, вдруг опрокинулась и с глуховатым стуком покатилась вниз, разбрасывая во все стороны горящие брызги. В ту же секунду танкист поднял винтовку и выстрелил в дубаря, стоящего на ближайшей вышке. Тот, нелепо взмахнув руками, повалился на поручни и повис. Секунды две цирик продолжал оставаться в таком положении, как бы раздумывая, а не совершить ли головокружительный прыжок. Видно, раздумав, он мягко сполз вниз, выпуская из рук винтовку.

Второй выстрел прозвучал почти одновременно с первым — артиллерист пальнул в цирика, стоящего на соседней вышке. Пуля пробила тело и, ударившись в стойку, оторвала от нее огромную щепу и швырнула ее на головы стоящих внизу зэков.

Колонна заключенных в один миг рассыпалась, а откуда-то прозвучали еще несколько выстрелов.

Грузовичок уже загрузили. Офицер, стоящий около землянки, что-то нервно кричал замешкавшимся солдатам. Автомобиль, фыркнув, дернулся с места, подпрыгивая на колдобинах, а солдаты, ухватившись за борта, ловко попрыгали в кузов.

— Вали дубарей! — закричал Фартовый, разбивая заточенным колом оконце барака.

На пол полетели оконные рамы, со всех сторон раздавались звуки разбитого стекла. А с дальней вышки тяжело застучал пулемет. Фартовый выпрыгнул в проем, почувствовал, как что-то острое впилось в правое плечо, и тотчас позабыл о боли, разгоряченный быстрым бегом. Еще через секунду вспыхнули склады на промзоне, осветив самые дальние уголки лагеря. Беспорядочно затрещали винтовочные выстрелы, совсем рядом вжикнула пуля, опалив Жоре щеку. Бежавший рядом блатарь вдруг вскрикнул и упал. Вооружившись матрасами и одеялами, урки вместе с «красными» преодолевали заграждение, накидывая тряпки на колючую проволоку.

Вот одна из перекладин, не выдержав брошенного на нее бревна, накренилась и рухнула, и тотчас по импровизированному помосту через заграждение устремились несколько человек. Спрыгнул один, второй… Не останавливаясь, заключенные бежали друг за другом в сгущавшуюся темноту. Вот последний из группы, неуверенно балансируя на бревне, спрыгнул за ограждение. Видимо, ошалевший от нежданной свободы, он некоторое время вращал головой во все стороны, не зная, как распорядиться ей. Затем вдруг дернулся, будто от сильнейшего удара, и упал на землю, выбросив вперед руки.

Вот и еще один отбегался.

Ограждения между локалками были сметены в считаные минуты, и сотни заключенных, вооружившись пиками, устремились в образовавшиеся лазы. У КПП через ограждения были переброшены широкие доски, по ним, как по настилу, стали быстро перебегать заключенные. Перекрывая крики и отчаянную брань, тяжело и часто забарабанил пулемет, сначала над головами восставших, а потом фонтанчики от пуль взметнулись и в самом центре скопления заключенных. Толпа враз отхлынула, оставив несколько убитых. А впереди, у КПП, шарахнул взрыв, осыпав осколками стоящих рядом. Столбы ограждения рухнули, и через брешь устремился новый поток заключенных, выбежавших из бараков.

Машина, набирая скорость, устремилась к воротам.

— Не выпускай грузовик! — кричал Фартовый блатарям, бросаясь вдогонку. — Отрезай отход!

Его голос потонул в отчаянных криках и в беспорядочной винтовочной стрельбе. Но каким-то неведомым образом призыв пахана был услышан, и четверо блатных, отделившись от толпы, бросились наперерез автомобилю. Встав на пути машины, они принялись отчаянно размахивать руками, пытаясь ее остановить. Грузовик, не сбавляя скорости, сбил бампером вставших на его пути заключенных и устремился за территорию лагеря.

Почти одновременно вспыхнули два барака, еще ярче осветив своим пламенем территорию лагеря. Жар от огня был нестерпим, зэки шарахнулись от бараков.

Конвойная рота, не справляясь со злой и отчаянной толпой, развернулась в цепь, чтобы перекрыть бреши в порванных ограждениях, а когда это удалось, уверенно перешла в наступление, оттеснив часть заключенных в угол лагеря. Неожиданно в противоположном углу зоны взорвалась граната, вырвав с корнем опору для ограждения. И тотчас через возникшую брешь широким потоком устремились побегушники.

Из общего хаоса Фартовый выделил хозяина зоны, который никуда не торопился и выглядел совершенно спокойным. Складывалось впечатление, что происходящее в лагере не имеет к нему никакого отношения. Вооружившись «токаревым», Лавров хладнокровно расстреливал пробегавших мимо зэков, причем каждая пуля непременно попадала в цель. Расстреляв обойму, он безо всякой суеты, словно дело происходило где-то на полковом стрельбище, доставал следующую и уверенным движением вгонял ее в рукоять. Какое-то мгновение полковник выбирал очередную цель, подняв руку на высоту груди, и в следующий момент Фартовый столкнулся с ним взглядом. Ему показалось, что он со всего разбега натолкнулся на стену. Он вдруг понял, что среди массы пробегающего люда барин разыскивал именно его и теперь, отыскав, собирался отпустить только мертвым. Так оно и есть, рука Лаврова, сжимавшая пистолет, двинулась в его сторону. В какое-то мгновение Фартовый увидел черный зрачок ствола, который теперь походил на зев огромного зверя. Еще какая-то секунда, и дуло пистолета проглотит его целиком.

Фартовый резко нагнулся, и пуля пролетела над его головой со злобным визгом. Лавров промазал! Не оглядываясь, Фартовый бросился к воротам. В этот самый момент грузовик неожиданно вильнул, скатившись на обочину, и, яростно вращая колесами, попытался выбраться оттуда.

Уцепившись за борт машины, Фартовый легко запрыгнул в кузов, крепко стукнувшись обо что-то коленом. Подняв голову, он увидел красноармейца с перекошенным от страха и злобы лицом, направлявшего на него пистолет. Коротким ударом стопы в голень Жора сбил солдата с ног и, навалившись на него всем телом, вогнал заточку ему в горло, еще в падении почувствовав, как острое жало уперлось в позвонки. Запоздало шарахнула пуля и, ударившись в металлическую стойку, полетела в сторону лагеря.

Фартовый поднялся. Контейнер лежал в углу. Вдоль борта, вытянувшись во всю длину, покоился второй красноармеец, голова его была рассечена, а из раны вытекала кровь. Когда же это его шибануло? Наверное, в тот момент, когда машина скатилась на обочину, — разбил голову, ударившись о борт.

Машину трясло и подкидывало на ухабах. Грузовик стремился уехать как можно дальше от опасного места. Со стороны лагеря раздавались частые автоматные очереди. Громко ахнул взрыв. И вновь трескуче и часто забарабанили винтовки. Присев, Фартовый сорвал с контейнера пломбы.

— Рано ты меня, урка, со счетов списал, — услышал Фартовый сдавленный голос.

Подняв голову, он увидел, как красноармеец с рассеченной головой, приподнявшись на локте, целится ему в грудь из карабина.

Глава 13 МАШИНА С КОНТЕЙНЕРОМ

Куприянов часто полагался на свое интуитивное восприятие. Оно было частью его существа, некое качество, унаследованное людьми с древнейших времен, от первобытных предков. Самое важное дело часто решают внутренние запасы сил и энергии, которые находятся в дремлющем состоянии, но способны активизироваться в тот самый момент, когда грядет нешуточная опасность. Тогда можно просчитать любого человека и знать, чего от него следует ожидать в следующее мгновение: откровенного разговора или выстрела в спину.

Интуитивное восприятие не однажды выручало Степана в его оперативной работе, и он совершенно точно мог сказать, в какой именно момент собеседник пытается «накормить» его ложью.

Нехитрым, но очень действенным приемам, способным обострять звериное чутье, его научили в школе НКГБ, где все дисциплины преподавали весьма незаурядные личности. И вот уже который день у Куприянова возникало ощущение, что он идет по раскаленным углям. Трудно было сказать, откуда именно исходила опасность, но в том, что назревало нечто серьезное, Куприянов не сомневался.

Машина за контейнером подъехала точно в назначенный срок, не сбавляя скорости, проскочила через распахнутые ворота и резко затормозила около землянки. Из кабины выпрыгнул молодой белобрысый майор НКВД и, лихо козырнув поджидающему Коробову, коротко сказал:

— Старший оперуполномоченный НКВД майор Кузнецов.

— Майор Коробов.

— Пароль?

В подобные игры можно было не играть, ведь знали друг друга четвертый месяц, но инструкция — вещь консервативная, а потому любое отступление от установленных правил грозило неприятностями.

— Хозяйка Медной горы. Отзыв?

— Малахит.

Куприянов все более убеждался в том, что человек, придумывающий пароли, наверняка воспитывался на легендах Урала и был не лишен местного патриотизма.

— Обождите здесь, — произнес Коробов и уверенно пошел в землянку, увлекая за собой Куприянова с Сидорчуком.

Ключ от сейфа находился у начальника группы спецкурьеров, по инструкции он не должен был расставаться с ключом даже ночью. Укладываясь спать, он непременно клал его под подушку, как самую ценную вещь. Отцепив ключи от пояса, Коробов открыл сейф. Вся работа заняла около трех минут. Однако здесь присутствовала некоторая тонкость — следовало знать последовательность открывания сейфа, если комбинация будет неожиданно нарушена, то мгновенно сработает элемент защиты, который тотчас заблокирует бронированную дверь. Тогда контейнер придется извлекать резаком.

Куприянов и Сидорчук стояли немного поодаль и терпеливо дожидались, когда майор отомкнет сейф. Для обоих не было секретом, в какой последовательности и в какую именно сторону следует поворачивать замки. Но указания полагалось соблюдать до мелочей даже в столь тесном коллективе.

Открыв сейф, Коробов отошел в сторону и приказал:

— Забирайте!

Куприянов шагнул первым. Малость поднатужившись, потянул на себя металлический ящик, подоспевший Сидорчук уверенно ухватил его с другой стороны. Почти не прогибаясь под тяжестью, они понесли контейнер к выходу.

— Пломбы не сорвите! — строго предупредил Коробов, когда капитан царапнул контейнером угол землянки. — Без башки хочешь остаться?!

— Понял, — с готовностью кивнул Сидорчук, поднимаясь по ступеням. Едва не споткнувшись, он чертыхнулся: — Зараза!

Выйдя из землянки, Куприянов почувствовал, что произошло нечто серьезное. Хотя на первый взгляд все было как прежде, ну, может, немного потише. Но именно это обстоятельство и не давало ему покоя. Нечто подобное бывает перед разгулом стихий. Не слышно ни стрекота кузнечиков, ни пения птиц, а потом как жахнет со страшной силой невесть откуда! И началось… Прежнее, всего лишь легкое предчувствие приближающейся беды понемногу перерастало во все большее ощущение опасности.

Куприянов с некоторой опаской посмотрел по сторонам. В конце лагеря, в промзоне, он увидел отблеск пламени. Его можно было бы принять за безобидный костер, в котором зэки обычно сжигают мусор.

Но только не сегодня!

— Поставьте контейнер, — распорядился Коробов.

Полученный сигнал уже активизировал подсознание, которое, складывая между собой разрозненную информацию, на первый взгляд не имеющую ничего общего, уже создало цельную картину происходящего. Костра в этой части лагеря быть никак не должно! Слишком близко к строениям, слишком медленно входила в лагерь колонна заключенных, а лица расконвоированных, получивших в распоряжение карабины не далее чем сегодня, были чересчур сосредоточенными и серьезными.

Пожар вспыхнул неожиданно, причем одновременно в двух местах, брызнув на притихший лагерь ярко-красным светом. И в этот же миг беспорядочно затрещали винтовки. Языки пламени уже облизывали стены бараков, высоко взметались в черное небо, стараясь опалить проступившие звезды.

С караульной вышки, стоявшей неподалеку, бабахнул выстрел, потом другой. Куприянов увидел, как молоденький сержант, действуя больше из страха, чем из служебного долга, поочередно отправлял пулю за пулей в вырвавшихся из барака заключенных. Неожиданно он бросил винтовку и, ухватившись за грудь, упал спиной на перила.

Коробов, растерявшись, озирался по сторонам, соображая, что следует предпринять далее. Отделившись от колонны, к грузовику устремился расконвоированный, на ходу передергивая затвор карабина. Куприянов выдернул из кобуры «ТТ» и дважды нажал на курок. Карабин в руках расконвоированного дернулся, и тот упал с развороченной скулой. У караульного помещения часто и громко затрещал пулемет. Схватившись за плечо, Коробов рухнул на землю.

— Груз останется здесь, — закричал белобрысый майор, — я не могу брать на себя ответственность! У меня инструкции. За мной, — крикнул он солдатам и спешным шагом направился к грузовику.

Куприянов поднял пистолет и дважды пальнул в воздух.

— Стоять, сука!

Заграждения между локалками уже были сметены. Побросав на колючую проволоку одеяла, бушлаты, заключенные преодолевали препятствия. Через каких-то несколько минут им удастся прорвать последнее ограждение, они выберутся из лагеря и окружат землянку. Приезжий майор остановился и повернул к Куприянову растерянное лицо.

— Ты чего, боец?! Перед кем пистолетом размахиваешь?! — выпучил глаза майор. — Да я тебя сгною!

— Ты сначала выберись отсюда, — проскрипел зубами Куприянов. — Поднять груз! Считаю до трех… Раз!..

— Взяли груз и потащили к машине! — распорядился майор и размашистым шагом заторопился к грузовику, на ходу расстегивая кобуру. — Мы с тобой еще поговорим.

Неловко подхватив контейнер, солдаты перекинули его через борт. Автомобиль сердито зарычал и быстро тронулся, стремительно набирая скорость. Красноармейцы, ухватившись за борта, проворно заскочили в кузов.

Яростные крики усилились — произошло столкновение зэков с конвойной ротой. Три десятка заключенных втаптывали в землю четверых солдат. Беспорядочные выстрелы только усиливали их ярость. В двух местах уже было прорвано внешнее заграждение, и заключенные плотным потоком устремились в образовавшуюся брешь.

Все перемешалось. Стрельба слышалась отовсюду. Расконвоированные умело расстреливали солдат из карабинов, грамотно используя укрытия.

Куприянов вдруг осознал, что они отрезаны от конвойной роты восставшими заключенными, которых сдерживала только колючая проволока, что в два ряда окружала землянку. Через гвалт и крики Степан отчетливо расслышал голос полковника Лаврова, приказывавшего стрелять на поражение. Каким-то образом солдатам удалось оттеснить заключенных от караульных помещений, но у центрального КПП, где отстреливалась небольшая группа солдат, вдруг опрокинулись столбы заграждения, и могучий людской поток устремился в распахнутые врата. У многих из заключенных в руках были карабины.

Каким-то неведомым чувством Куприянов осознал, что является объектом изучения. Причем опасность была настолько осязаема и близка, что он ощутил на затылке даже шевеление волос. Оглянувшись, Степан увидел, как один из расконвоированных целится в него из карабина. Куприянов успел среагировать раньше, чем прозвучал выстрел. Нагнувшись, он услышал, как за спиной коротко и громко вскрикнул Сидорчук, и, тотчас вскинув руку, привычно выбрал правильную траекторию и дважды выстрелил. Заключенный рухнул, выронив из рук винтовку. Совсем рядом послышался звук покореженного металла, и через бреши в ограждении, пренебрегая торчащей во все стороны колючей проволокой, в сторону землянки устремились десятка два заключенных с пиками в руках. Несколько человек бежали прямо на Куприянова. Степан понимал, что достаточно промедлить лишь несколько секунд, и заключенные втопчут его в землю.

Сознание сработало предельно четко. В его распоряжении оставались мгновения, которых вполне было достаточно, чтобы добежать до укрытия. На ходу отстегивая гранату, Степан устремился в землянку. Встав у входа, он стал наблюдать за приближающимися зэками. Не замечая затаившейся опасности, они полукругом приближались к землянке. Через мгновение этот полукруг сомкнется в плотное кольцо.

И тогда конец!

Размахнувшись, Степан швырнул гранату в центр группы нападавших. Ахнул мощный взрыв, почва, будто бы живая, всколыхнулась. Землянка как-то сразу просела, но устояла. Обостренным слухом Куприянов уловил металлическое позвякивание, это в блиндаже с боку на бок перекатывалась опрокинувшаяся керосиновая лампа. Распахнув дверь, он ворвался в землянку. Внутри уже полыхало. В лицо ударил едкий запах гари. Огонь бесновался, перекидываясь с пола на стены. Через каких-то несколько секунд пламя охватит все помещение. Схватив с табуретки документы, Куприянов сунул их в карман гимнастерки и устремился к выходу.

Распахнув дверь, он лицом к лицу столкнулся с зэком. Мимоходом отметил, что тот был молод, но передних зубов у него не было, их пожрала цинга. Не мешкая, Степан выстрелил ему в живот и, оттолкнув обмякшее тело, в два прыжка выскочил из блиндажа и тут же увидел, как на него, вооружившись заточками, бежали несколько заключенных. Сейчас они виделись ему всего лишь целями, которые нужно было уложить в предельно короткий срок. Разогнувшись, он вскинул пистолет и два раза выстрелил в заключенного, оказавшегося ближе других. Попал! Толпа отхлынула, и тут же где-то далеко за территорией лагеря раздался сильный взрыв. Внутри Куприянова похолодело.

Так оно и есть!

Грузовик пыхнул вверх черным клубом дыма. Сработала мина. Наверняка уничтожен и контейнер с грузом, находящийся внутри кузова. А это приговор. Единственное, что оставалось делать, так это как можно дальше убираться от лагеря.

Подбежав к бездыханному Сидорчуку, Куприянов отстегнул у него с пояса противотанковую гранату и залег. Подпустив поближе зэков, он рванул чеку и швырнул гранату как можно дальше в толпу. Врезавшись в землю, она тут же взорвалась, яростно разбросав во все стороны веер осколков. Степан почувствовал, как землю тряхнуло. Колючий песок сыпанул в глаза, забил дыхание. Подняв голову, Куприянов заметил в радиусе пятидесяти метров восемь убитых зэков, двое из них, с оторванными ногами, пытались ползти, волоча за собой кровавые сгустки внутренностей. Но это уже конец! Парни доживали последние минуты.

Поднявшись, Степан увидал, как вспыхнули остальные бараки. Пламя старалось перекинуться на близлежащие строения промзоны, яркими длинными языками стремилось зацепить вышки. Наконец это удалось, огонь подобрался к одной из вышек, и она охотно вспыхнула огромным факелом.

Конвойная рота уже сгруппировалась и принялась понемногу теснить заключенных в углы зоны. То и дело гремели автоматные выстрелы. Где-то отрывочно и зло застрекотал ручной пулемет. В лагере оставалось совсем немного заключенных, видимо, только те, кто не желал убегать. Согнав их в дальний угол лагеря, Лавров выставил охрану. Сквозь крики и трескотню винтовочных выстрелов Куприянов слышал его надрывный голос, приказывающий организовать преследование сбежавших заключенных. Два взвода под командованием молодых сержантов немедленно устремились в погоню.

Клубы черного дыма стелились по земле, пряча от людского глаза оставшиеся невредимыми строения. Вывороченные столбы и рваные проволочные заграждения были раскиданы по всему лагерю. Где-то неподалеку от землянки должен был лежать Коробов. Убит он или ранен? Степан поднялся и сквозь плотные черные клубы дыма попытался осмотреть местность. Майора нигде не было видно.

Степан не стал больше медлить, он побежал в ту сторону, куда укатил грузовик с контейнером.

Автомобиль успел отъехать от лагеря километра на три. На фоне темного хвойного леса он был почти неразличим. Выдавало его лишь брезентовое покрытие, которое серыми лоскутами свешивалось с бортов. Съехав с грунтовой дороги, грузовик правыми колесами увяз в жидкой болотине. От машины пахло жженым маслом и бензином. Развороченный капот беззастенчиво выставил наружу металлические потроха двигателя.

Куприянов открыл кабину, и прямо на него вывалился белобрысый майор. Степан невольно отскочил в сторону и склонился над убитым. На его затылке виднелось небольшое отверстие, вокруг которого запеклась кровь. Водитель тоже был мертв, откинувшись, он широко открыл рот, из уголка которого на острый подбородок тонкой струйкой стекала кровь. В лагере снова сильно полыхнуло, бросив огненный блик на стекла кабины. Куприянов невольно обернулся — это загорелась вторая вышка. Со стороны сопки, куда устремилась большая часть заключенных, тяжело простучала длинная автоматная очередь, а ей в ответ затрещали разрозненные винтовочные выстрелы. Сейчас охране было не до грузовика.

Степан распахнул дверцу кузова и увидел три трупа. Один боец лежал вдоль борта, отбросив винтовку в сторону, второй сидел в углу, упершись спиной в стенку, третий мертвяк, по всей видимости заключенный, лежал на контейнере, свесив руки. Создавалось впечатление, что покойник не желал расставаться со своей добычей даже после смерти.

Скорее всего все они погибли от разрыва мины, которая была вмонтирована рядом с контейнером.

Куприянов влез в кузов. Стащив заключенного зэка с контейнера, он едва не застонал от досады — пломбы и замки были сбиты, а это означало, что его ожидает расстрел. «Смерш» — организация серьезная, она всегда сдерживает обещания. Следовательно, у него в запасе не так уж много времени — всего-то лишь до рассвета! Максимум до полудня… Уже завтра утром сюда пригонят целый полк НКВД, а эти ребята умеют работать, не обременяя себя внутренними терзаниями, — за уход от хозяина светила вышка, и было бы глуповато полагать, что кому-нибудь из заключенных сохранят жизнь. Не уцелеть и Степану, никто не станет разбираться, как все было на самом деле, шлепнут как пить дать. Потом, может, и разберутся, только ему от этого легче не станет.

Выстрелы со стороны сопки, находящейся по соседству с лагерем, напоминали треск лесных орехов. Судя по интенсивности стрельбы, там шел настоящий бой.

Степан не без интереса посмотрел на лицо зэка. С виду крепкий, не такой уж и молодой, около сорока лет… Неожиданно тот застонал. Куприянов стиснул покрепче рукоять пистолета, но, поразмыслив, еще раз глянул зэку в лицо и стрелять не стал. Сам сдохнет!

Интересно, что же все это время он охранял? Не без волнения Куприянов приподнял тяжелую крышку. Контейнер до самого верха был набит какими-то запечатанными мешочками с бирками. В первый момент Куприянов испытал самое настоящее разочарование. Стоило ли городить огород и соблюдать строжайшую секретность из-за нескольких десятков холщовых мешочков самого неказистого вида?

Куприянов в сердцах оторвал бирку, развязал мешочек и ссыпал его содержимое в ладонь. На ладони засверкали камушки, собрав в себя скудный свет звезд. С минуту Куприянов оторопело любовался их сиянием, забыв про все, что творилось вокруг. В этот момент его чувства притупились настолько, что если бы рядом взорвалась граната, то он вряд ли услышал бы ее разрыв. Как бы опасаясь спугнуть видение, он тронул несколько камушков, которые, будто бы ожив, заполыхали радужными огоньками.

На его ладони лежали алмазы чистейшей пробы!

Теперь легко объясняется строжайшая конспирация, которая соблюдалась при выполнении задания. Сколько же алмазов может быть в этом контейнере? Несколько тысяч, а может быть, десятки тысяч?

Куприянов взял один — величиной с крупный орех-фундук — и завороженно рассматривал его несколько минут, любуясь радужным светом, полыхавшим у него внутри. Какова же цена такого камушка? Ясно, что стоит он немало! Наверняка на него можно построить целый танк, а то и не один. Куприянов ссыпал в ладонь оставшиеся камушки. Только в одном мешочке было несколько десятков камней, причем дюжина величиной с крупный орех. А вот другие поменьше — с горошину. Но и они тоже впечатляли.

Куприянов подумал о том, что никогда не испытывал столь сильных ощущений. Нахлынувшее чувство было непонятным и было похоже на нечто вроде душевного подъема. Неожиданно для себя Степан решил, что он ни за что не расстанется с этими сокровищами.

Куприянов осторожно, стараясь не уронить драгоценную ношу, ссыпал камушки обратно в мешочек. Два самых крупных алмаза сунул к себе в карман, после чего аккуратно завязал горловину мешочка. Уже положив его обратно в контейнер, Степан вдруг подумал, а что, если этот мешочек всего лишь единственный, наполненный брильянтами, а остальные набиты обычной речной галькой?!

Взяв другой мешочек, побольше, с большой сургучной печатью, он уверенным движением развязал горловину и выудил несколько камушков. Степан вновь заволновался, как в первый раз. Алмазы… Крупные, в половину ногтя каждый. Точнее сказать, они напоминали прозрачную гальку, какая попадается в речном песке. Правда, с той лишь разницей, что ни один из речных камушков не имел такого яркого блеска и тем более не способен был аккумулировать рассеянный свет.

Ссыпав алмазы обратно, Куприянов туго завязал горловину мешочка. Надо было действовать. К нему вновь вернулась действительность во всех ее суровых реалиях.

Следовало уходить, вот-вот сюда придут охранники лагеря. Ясно одно — обратной дороги для него более не существует. А чтобы не так печально было уходить в неизвестность, контейнер следовало забрать с собой.

Стрельба со стороны лагеря почти прекратилась, раздавались лишь отдельные винтовочные выстрелы. Трудно было сказать, что там происходит — то ли это дубари добивали раненых, то ли отстреливали выбежавших за территорию зэков.

Неожиданно со стороны леса длинными очередями застучал «дегтярев». Следовательно, на помощь охране, преследующей беглых, подошли основные силы. На какое-то время пулемет умолк. «Меняют горячий ствол», — справедливо решил Куприянов. Затем пулемет застрочил вновь, злыми длинными очередями.

Поднатужившись, Куприянов потащил контейнер. С сердитым шорохом он скользнул по деревянному настилу кузова. Спрыгнув вниз, Степан подтащил ящик к себе и, крепко ухватив, вскинул его на спину. От тяжести крепкого мужика слегка качнуло, но все же вес был подъемен. Оставалось выбрать местечко поукромнее, чтобы припрятать драгоценный груз до лучших времен. Стараясь не уронить контейнер, Степан свернул с грунтовой дороги и углубился в лес. Место было сырое, топкое. Идти было тяжело. Под ногами неприятно и как-то по-особенному злорадно чавкала болотная жижа. Пройдя с полкилометра, Куприянов остановился на краю небольшого болотца, поверхность которого густо поросла ряской, а со дна строптиво и колюче пробивались какие-то ветвистые кустарники.

Он осторожно снял груз с плеч и, стараясь ненароком не вывалить его содержимое, положил контейнер на землю. Лучшего места и не придумаешь. Вряд ли кто догадается искать алмазы именно в болоте. А потом, и место очень приметное: с правой стороны небольшой обрывчик, а вот с левой — огромная гранитная глыба, потемневшая от времени и сырости. В пяти шагах гнутая сосенка, вокруг которой торчат стволы берез.

Подтащив ящик к болотцу, Куприянов стал присматривать подходящее место. Такое выискалось — небольшой заливчик у валуна, торчащего из воды. Отыскать контейнер здесь не сумеют даже собаки. Поднатужившись, Куприянов бережно уложил ящик на дно и для верности положил на него крупный камень.

Разогнувшись, бывший подполковник НКГБ посмотрел на небо.

Ночь отступала, яснела, выпустив из плена звезды. Через каких-нибудь часа полтора рассветет совсем. Осталось выполнить последнее дело, а потом надо уходить!

Отряхнув с гимнастерки налипший сор, замаскировав травой и ветками следы, которые он оставил у болотца, Куприянов направился к дороге. Минут через пятнадцать он вышел к машине. Прежде чем подойти к грузовику, он некоторое время наблюдал за машиной из-за кустов и только после того, как убедился в полнейшей безопасности, вышел на дорогу. Заглянув в кузов, Куприянов увидел, что трупы убитых красноармейцев лежали на прежнем месте, единственная странность — отсутствовал заключенный, который вскрыл контейнер. Неужели очухался и уполз, воспользовавшись тем, что Степан его не добил? Ладно, теперь не до него!

Достав из кузова канистру с бензином, Степан облил горючим кабину, плеснул на борта и, отступая в придорожные кусты, тонкой струйкой лил бензин перед собой. А когда была пролита последняя капля, он швырнул канистру к грузовику. Порывшись в карманах, Куприянов вытащил спичечный коробок и, запалив спичку, поджег бензиновую дорожку. Горючее воспламенилось мгновенно, и огонь, злорадно отбрасывая вверх язычки пламени, устремился к грузовику. Добравшись до колес, пламя некоторое время вяло лизало покрышки, как бы раздумывая, а нужно ли ему взбираться выше. Но в следующие мгновения колебания были преодолены — брезент вспыхнул.

Развернувшись, Степан зашагал в глубину леса. Он не прошел и сотни шагов, когда со стороны дороги раздался оглушительный взрыв, и брызнувшее пламя опалило верхушки деревьев.

Глава 14 МИНА НА ТРОПЕ

Сейчас нужно было как можно дальше уйти от лагеря. Сразу за сопкой протекала небольшая речушка, по обе стороны которой шумел смешанный лес. Даже если по следу побегушников отправят собак, то у них все равно останется очень хороший шанс бесследно раствориться в чаще. Собаки натасканы на запах зэка, запах этот очень специфичен и не похож ни на один другой. А потому у Степана были шансы, чтобы уйти от погони. Теперь для всех он будет считаться погибшим. Главное, выправить документы — в настоящее время, когда переселяются целые народы, сделать это будет не так уж и сложно. За работу можно расплатиться и камушками. Куприянов подумал об этом мимоходом, как о чем-то само собой разумеющемся. Он уже считал алмазы своими и не собирался отказываться от сокровища, которое так неожиданно свалилось ему в руки. Нет, расплачиваться камнями не нужно. Надо затаиться, а уж потом, осмотревшись, решить, что же делать с ними.

Местность Куприянов знал хорошо. Ему приходилось пару раз пройти здесь, а потом перед глазами всегда была карта, которую он успел выучить до малейших деталей. В двух километрах от реки стояла избушка лесника. Тот несколько раз наведывался к хозяину лагеря по каким-то своим делам. Степан даже познакомился с ним. Лесник был мужичком хитроватым, с косым сибирским прищуром. Во все времена уральский лес был наполнен тайнами, и не исключено, что этот человек с татарскими глазами тоже являлся одной из них. Самой незаметной. Ведь кто-то же должен наблюдать за тем, что творится за пределами лагеря.

Избушку, если уж не нарываться на неприятности, надо было бы обойти стороной. Однако сложность ситуации заключалась в том, что она стояла на дороге, которая вела на противоположную сторону Уральского хребта. Это был кратчайший путь, по которому можно было уйти незамеченным. А по обе стороны от дороги тянулись непроходимые болота — места нежилые и стремные, а потому потребуется уйма времени, прежде чем удастся перевалить через хребет. Полагаясь на авось, Степан Куприянов двинулся в сторону избушки.

Она стояла у подножия сопки, едва ли не подпирая бревенчатой стеной глинистый склон. Вокруг как будто бы не было ничего настораживающего. Щебетали ранние птахи, неподалеку пискнул какой-то грызун. А где-то далеко, совсем неопасно, дважды пальнули из винтовки. После чего вновь установилась первобытная тишина.

Вытащив пистолет из кобуры, Степан медленно подошел к избушке. Остановившись перед дверью, прислушался — так ли все спокойно, как выглядит на первый взгляд? И только после этого осторожно распахнул дверь. В комнату широким потоком ворвались солнечные лучи всходящего солнца, осветив небольшой стол, сколоченный из гладко тесанных бревен, и человека, сидевшего на табурете у стены. И только всмотревшись в его застывшее лицо, Куприянов понял, что перед ним мертвец. Первым, почти рефлекторным его желанием было захлопнуть дверь и как можно быстрее убраться из опасного места. Но любопытство, такое же сильное, как и животный страх, заставило его перешагнуть порог и войти в комнату.

Покойник сидел напротив окна, свет падал прямо на его сухощавое вытянутое лицо. На зэка не тянет — одежда опрятная, почти новая, в такой здесь не ходят. Скорее всего в избушке он оказался случайно, а вот заточка, торчавшая у него из груди, свидетельствовала о многом. Удар был неожиданный, коварный, и нанес его настоящий мокрушник. Укол пришелся точно в сердце, задев при этом аорту. Вытаскивать пику убийца не пожелал, значит, в его распоряжении имелось нечто более существенное, чем заточенный стальной прут.

Вот только что делал этот франт в этой глуши?

Куприянов подошел к убитому, по-хозяйски обшарил его карманы. В одном из них брякнула мелочь, в другом связка ключей. Все это было не нужно. Степан щупал внутренний карман. В нем оказался большой кожаный бумажник. Раскрыв его, Куприянов вытащил паспорт на имя Зиновьева Павла Александровича. Кто он такой? Простой человек, оказавшийся не в то время не в том месте? Степан без колебаний сунул паспорт в карман. Пригодится! Покойнику документы уже без надобности, а вот ему в самый раз. Надо переклеить фотографию да кое-где подправить печать, и все будет в порядке. Проблем с этим быть не должно, в нынешние времена и не таких умельцев можно отыскать.

Пора было уходить. Степан прильнул к окну, внимательно осмотрел местность и опять не заметил ничего настораживающего. Он вышел из избы и тотчас уловил ноздрями запах паленого оружейного масла, который невозможно спутать ни с каким другим. А к нему примешивался запах немытого человеческого тела. Так могут пахнуть только зэки. Этот запах был едва ли не физической субстанцией. Степан не просто его почуял, он как бы стукнулся об него лбом. Запах был такой плотной и такой невыносимой концентрации, что не позволял идти, встав перед ним плотной непреодолимой преградой. И прежде чем Куприянов успел что-либо предпринять, за его спиной раздался хрипловатый голос:

— Стоять, красноперый! Руки поднять, если не хочешь без яиц остаться. — Куприянов застыл и поднял руки. — А теперь повернись, голубок, — издевательски проговорил все тот же голос. — Не вздумай дергаться!

Степан повернулся. В нескольких метрах от него стояли четыре человека. Всех четверых Куприянов знал. Троих зэков он видел в лагере, а вот четвертый — лесник. В их компании выделялся высокий однорукий зэк, один из паханов лагеря. Не стоило сомневаться в том, что в этом криминальном квартете он играл роль первой скрипки. Двое других — артиллерист и танкист — личности тоже известные, одни из первых, кто получил оружие из рук хозяина. Карабины оба держали уверенно, нацелив в живот Степану. Сейчас не стоило полагаться на быстроту собственной реакции или, предположим, на везение. Успеют пальнуть, прежде чем ему удастся сделать хоть один шаг.

— Что вам от меня надо? — спокойно спросил Куприянов.

Степан старался не показывать нахлынувшего на него страха и был очень рад, что у него это вроде бы получилось. Правда, плечико как-то непроизвольно дернулось, но такая мелочь не в счет!

— Крылья-то опусти, красноперый, — почти дружески посоветовал однорукий. Куприянов опустил руки. — А теперь скажи мне, куда ты золотишко спрятал?.. Или ты такой жадный, что и поделиться с нами не хочешь?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — покачав головой, ответил Куприянов.

— Ты кружева-то не плети, — строго предупредил безрукий, — а то мы тебе перышки-то поотрываем. — Повернувшись к леснику, он сказал: — Ну-ка, глухарь, не пропоешь ли нам, чего это у нас под боком красноперые пригрелись?

Только сейчас Куприянов обратил внимание на то, что руки у лесника были связаны, а на скуле багровел большой синяк.

— Это Куприянов Степан… Он входит в группу спецкурьеров. Задача их заключается в том, чтобы охранять контейнеры с ценным грузом, который транспортируют через лагерь…

— Что может быть в этом контейнере?

— Сказать сложно, но скорее всего золото.

— А ты сам-то кто будешь?

— Мне поручено присматривать за этой спецгруппой. И если на их счет возникнут какие-то сомнения, так немедленно доложить в центр.

— Так вот, я хочу тебя спросить: где рыжье? Что, или в молчанку надумал играть?

Порыв ветра колыхнул пустой рукав пахана.

— Говори, служивый, — поторопил лесник, — иначе они и тебя пристрелят.

— Хорошо, — угрюмо вздохнул Куприянов, сделав вид, что сдался. — Покажу. Только где гарантии, что вы меня потом не уберете?

— Бля буду! — просто и понятно пообещал однорукий.

— Ну, если так, — кивнул Куприянов, сделав вид, что этим обещанием сметены последние внутренние барьеры. — Пойдемте, здесь недалеко. На изумрудном карьере.

У поселка располагались три больших карьера и одна штольня. Во все времена люди знали, что место это прибыльное, и копать здесь камушки начали еще задолго до прихода первого Демидова. В царской России изумруды выносили из штолен ведрами. И даже в последние годы не считалось большим грехом покопаться в заброшенных шахтах, где почти всегда можно было найти с десяток хороших ювелирных камней. Только в последние годы, когда лагеря подошли вплотную к разработкам, штольню было решено затопить, а те пласты, что лежали выше грунтовых вод, заминировали, чтобы отвадить от приисков самодеятельных старателей-хитников.

Первые два года взрывы с периодичностью раз в два дня сотрясали всю округу, и местные жители невольно смахивали шапки с голов и крестились. Еще один хитник упокоился! А потом взрывы стали раздаваться все реже. Хита стала более осторожной, а некоторые и вовсе перебрались в другие, более спокойные места. И только самые отчаянные продолжали шастать по изумрудным копям и, вооружившись молотком, выковыривали самоцветы.

Подобная забава напоминала игру со смертью. В землянке у Куприянова висела карта, где были помечены заминированные места. И в свой первый же приезд в поселок Изумрудный он обошел самые опасные из них и убедился в профессиональности минера.

Неподалеку от этого места, в каких-то полутора километрах, находилась старая штольня. Место сухое, теплое. До недавнего времени в ней любили собираться бродяги. Вольное житие их закончилось в прошлом году, когда на подходе к штольне саперы установили три мины-ловушки. Первая мина сработала уже на следующий день, разметав бродягу по кустам. Вторая грохнула три месяца назад, окончательно отвадив от опасного места шатунов. Но оставалась последняя, установленная неподалеку от входа.

Вот в этой-то штольне размещалось около сорока ящиков с изумрудами, присыпанных каменным щебнем. Об этом мало кто знал, но это был твердый запас, который решено было использовать для оплаты поставок по ленд-лизу. Ящики хранились там уже довольно долго, но недавно были вытащены и перевезены ко входу в другую подземную выработку, которая находилась километрах в двадцати пяти отсюда. А может, это был просто другой вход в единую запутанную систему старых подземных коридоров. Точно этого не знал никто. Соваться в кромешную тьму охотничков что-то не находилось. Куприянов подозревал, что изумруды готовили к перевозке или просто решили сменить место хранения на более надежное.

Степан повернулся и уверенно зашагал к штольне.

— Ты вот что, — окликнул его безрукий. — Если надумаешь в лесочек двинуть, не советую! У нас зона все жилы вытянула, так что ты не шуткуй, замочим без предупреждения.

— Можешь не предупреждать, — набычился Куприянов. — Сам знаю, с кем дело имею.

День обещал быть солнечным, и оставалось только гадать, как же он сложится лично для него. Куприянов, не оглядываясь, шел по узкой тропке, обильная роса заливала сапоги. Первые двести метров Степан прошел уверенным шагом. Земля твердая, незаметно никакой просадки грунта, ни перевернутого дерна и вообще ничего такого, что могло бы свидетельствовать о заложенной здесь мине. За все это время Степан ни разу не оглянулся, но знал, что зэки топают за ним следом, внимательно следя за каждым его движением.

— Далеко еще? — нервно спросил безрукий.

— Уже пришли, — как можно безмятежнее ответил Куприянов. — Осталось метров сто пятьдесят.

— Ну-ну, — неодобрительно протянул пахан. — Я думаю, в твоих интересах не играть втемную. Я этого не люблю.

Куприянов не ответил, молча пошел дальше по тропе. Штольня начиналась с небольшой полянки сразу за кустами. Достаточно раздвинуть ветки, и можно увидеть темный вход, который напоминал большую звериную нору. Немного в стороне лежали куски шпагата, небольшой обрывок изоляционной ленты. Для человека далекого от подрывного дела это всего лишь обыкновенный мусор, но Куприянов знал, что он свидетельствует о заложенной здесь мине. Демаскирующим признаком был колышек, едва ли не демонстративно торчавший у корней лещины.

Куприянов уверенно последовал дальше, увлекая четверку все глубже в расставленную ловушку. Теперь вам никуда не деться, твари! Обернувшись, Степан посмотрел на лесника, мысленно прося у него прощения, и прыгнул за ствол березы. Запоздало хлопнули за спиной выстрелы, врезавшись в плотную древесину, сбили с густой кроны несколько листьев. Дернув за натянутую бечеву, Куприянов инстинктивно прижался к земле. Грохнул взрыв, дерево тряхнуло от врезавшихся в кору осколков, Степана осыпало срубленными ветками.

С минуту он лежал неподвижно, вжавшись лицом в землю. Запах прелых листьев щекотал ноздри, дышал теплотой. Выглянув из-за ствола, Степан невольно подавил подступившую к горлу тошноту. Шибануло крепко. Артиллерист лежал метрах в десяти от места взрыва. Грудь иссечена осколками, из ран на рубаху толчками вытекала кровь. Танкист тоже был не жилец, скрючившись, он валялся в какой-то неглубокой промоине с вывороченными наружу внутренностями. Леснику оторвало полтуловища, и кровавые обрубки были раскиданы по обе стороны поляны.

А где же безрукий?

Куприянов поднялся и заторопился к месту взрыва. Неподалеку он и обнаружил чудом уцелевшего пахана. Ухватившись единственной рукой за голову, тот раскачивался из стороны в сторону. Вот ведь как бывает, других осколками порубило, а на этом ни одной царапины. Повезло! Хотя, это еще как посмотреть. Подняв винтовку, Степан направил ее на безрукого. Грохнул выстрел. Безрукий содрогнулся и расслабленно вытянулся на траве.

Глава 15 СТРЕЛЯЮ НА СЧЕТ «ДЕСЯТЬ»

Вместо предполагаемого золота в контейнере оказались алмазы, упакованные в крепкие мешочки из грубоватой холщовой ткани. Сбив замки и сорвав пломбы, Фартовый даже не сразу осознал свою удачу. В какой-то момент он вообще перестал осознавать происходящее, потерял счет времени. Гамма красок, которая играла на естественных, не ограненных еще камнях, вырвала его из реального мира и унесла куда-то в противоположный конец вселенной. Первое, что пришло в тот момент в голову Фартовому, так это побыстрее набить карманы прозрачными камушками и бежать как можно дальше от опасного места. Ведь через какую-то минуту к застрявшей машине должны подойти цирики, потому что подобные ценности не путешествуют в одиночестве, у них обязательно должен быть серьезный хозяин.

Но белый свет, разбившись о прозрачные поверхности камней на радужные брызги, не отпускал, заставляя душу подниматься на новые, не изведанные ранее орбиты, наполняя ее ликованием. Неплохое украшение для его воровской короны. Жора Гуньков присел, чтобы досыта налюбоваться искрящимся светом. Совершенно некстати ему подумалось о том, что подобное сияние может быть только в раю. Но тут где-то совсем рядом раздался негромкий щелчок, что-то крикнул боец с рассеченной головой, а следующего момента Фартовый уже не осознавал — какая-то гигантская сила тряхнула грузовик, швырнув его, будто бы какую-то щепу, на обочину.

Очнулся Георгий от того, что кто-то грубо перевернул его на спину. В глубинах подсознания, там, где спряталась перепуганная душа, раздался вздох облегчения. Все это значило, что он жив!

Фартовый почувствовал, что все его тело представляет собой одну сплошную рану. Но особенно ныла голова, как если бы кто-то сильно сдавил с двух сторон виски. Еще несколько секунд подобной пытки, и череп разойдется по швам, брызнув по сторонам содержимым.

Жора открыл глаза, чтобы выразить свое неудовольствие, и заметил склонившуюся над ним фигуру. Заготовленная брань застряла где-то в центре грудной клетки и не желала выбираться наружу. Фартовый мгновенно узнал этого человека — перед ним был один из тех, кто охранял контейнер. Такие люди обычно запоминаются — крепкий, широкоплечий, с густыми русыми волосами… Даже зэку, большую часть жизни проведшему за колючей проволокой, становится ясно, что такие люди — умелые вояки. С ними лучше не спорить, и его единственный шанс остаться в живых, так это притвориться грудой обезображенного мяса.

В правой руке боец держал пистолет, прижав его к туловищу чуть повыше пояса. Даже если бы сейчас Фартовый напряг всю свою волю, призвал бы на помощь все свои скрытые ресурсы, то у него все равно не оставалось бы ни малейшей возможности выбить пистолет. Слишком крепко тот его сжимал, и слишком велико было расстояние между ними. С разбитого лба на глаза тонкой струйкой стекала кровь, превращая окружающие предметы в красный туман. На мгновение их взгляды встретились, и через алую пелену в черных зрачках Фартовый разглядел искру искушения, мелькнувшую в глазах бойца. Пронизывающий холод сковал все его тело. Прикрыв глаза, Фартовый приготовился умирать.

Но выстрела не последовало. Снова приоткрыв глаза, Фартовый увидел бойца, склонившегося над контейнером. В его ладони посверкивало несколько крупных алмазов. Взгляд отрешенный, в нем смесь удивления и страха, и трудно было сказать, чего в нем было больше. Георгий был уверен, что в этот самый момент боец не слышал ничего, кроме разве что барабанного боя, который наверняка разрывал его грудную клетку. Даже если бы сейчас в опасной близости громыхнул снаряд, то он вряд ли сумел бы справиться с оцепенением. По собственному опыту Фартовый знал, что такое состояние не будет продолжаться бесконечно долго, может быть, минуту, максимум две. Освоившись с очевидностью, боец начнет действовать, а потому следовало спешить. Перевернувшись на бок, Жора Гуньков пополз по искореженному кузову. Взрывом проломило днище кузова, и через пробоину он видел густые кусты, которые росли по обе стороны от дороги. Упруго подпирая борт, они пробились через дыру и упирались в покойника, лежащего неподалеку.

Стараясь не шуметь, Фартовый отполз еще на полметра. Теперь до пролома можно было дотянуться рукой. В него можно было спрыгнуть, проползти под машиной пару метров и легко затеряться в густых кустах. Боковым зрением он продолжал наблюдать за бойцом, который потянулся за следующим холщовым мешочком. Развязав его, тот осторожно ссыпал алмазы на ладонь и, пораженный, некоторое время с немым восторгом перебирал пальцами прозрачные камушки.

Фартовый пожалел о том, что под рукой нет заточки. Ведь более благоприятный момент, чтобы выпотрошить красноперого, трудно даже представить. Так и помер бы с глуповатой улыбкой, с какой он рассматривал камушки.

Ухватившись за сломанную доску, Жора почувствовал ее занозистый колющий край. Видно, срезал кожу. Ладно, не до того! Он посмотрел под днище, в лицо тут же ударил порыв ветра, остудив его. Снизу запахло бензином, потянуло пороховой гарью. Не без труда протиснувшись в дыру, Фартовый почувствовал, как треснула рубашка и как металлические обломки изодрали кожу и хищно впились в живот. Чтобы не закричать от резкой и нежданной боли, Фартовый стиснул зубы и, опершись руками о землю, вытянул из кузова ноги.

Он никогда не подозревал, что вокруг может быть столько разнообразных запахов. Перемешавшись между собой, они представляли изумительную смесь, отуманивающую сознание не хуже крепкого настоянного первача. Жора прополз под днищем, на некоторое время затаился за колесом и, не обнаружив вокруг опасности, скатился в кювет. Метрах в трехстах впереди обозначилось болотце, заросшее кочкарником, на противоположной стороне которого, выстроившись в нестройный ряд, склонились чахлые березки. Место для укрытия идеальное. Вряд ли вертухаи станут искать его именно там.

Фартовый полз осмотрительно, со знанием дела, стараясь не оставлять после себя примятую полосу травы. Так передвигаться способна только гигантская рептилия. Неторопливо и одновременно осторожно. Порой Жора ненадолго замирал, но только лишь для того, чтобы вслушаться в потревоженную выстрелами тишину, и снова полз прямиком к краю болота, такого топкого и коварного…

От земли тянуло гнилью, но Фартовый понимал, что это еще не болото — оно чуть дальше. Почва под ногами не чавкала, трава была высокой, он нырнул в нее, будто в омут, и спрятался ото всех. Осока злилась на упорство Фартового и яростно царапала занозистыми краями его лицо.

Но это мелочь, уж лучше быть ободранным, чем мертвым! Хорошо, что солдат с рассеченной головой взял чуток выше и пуля, скользнув, лишь контузила Фартового. Слава богу…

Одежда намокла, неприятно прилипала к телу, превратившись в сплошной комок грязи. Со стороны Фартовый выглядел порождением этого болота, неким диковинным пресмыкающимся, возвращавшимся из леса в родную стихию.

Неожиданно где-то позади сильно бухнуло, взметнувшееся пламя опалило макушку неба, а звезды, еще минуту назад такие ясные, словно переместились в соседнюю галактику. Пламя опалило росшие по обочинам кусты и глубокими тенями легло на болото.

В этот момент полыхающий грузовик представлялся едва ли не центром вселенной. Бушующее пламя сумело заслонить не только узкую дорогу, петлявшую между сопками, но и хвойный лес, который густо спускался со склона к равнине, а также лагерь, оставшийся в нескольких километрах.

Приподнявшись на локтях, Фартовый посмотрел на бушующий огонь. Отблески пламени падали на дорогу, высвечивая каждую ее неровность, на траву, которая росла вдоль обочины. Свирепствуя, пламя образовывало замысловатые кривые тени. Складывалось такое впечатление, что верхушки деревьев в такт огню подпрыгивали под порывами ветра, но это была лишь иллюзия — не ощущалось ни малейшего ветерка, во всем был виноват огонь, который безжалостно рвал в клочья ночь и создавал новые замысловатые комбинации из темноты и света.

Задрав подбородок, Фартовый смотрел, как полыхал грузовик, отбрасывая в небосвод снопы искр. Убедившись, что вокруг тихо, вновь юркнул в траву. Осока колыхнулась, а болото угодливо разошлось под тяжелым телом, принимая его в себя. Со стороны лагеря вразнобой прозвучали несколько выстрелов. Отдаленно и хрипло загавкали лагерные кобели.

Уж эти-то спуску никому не дадут!

Фартовый почувствовал, как его в холодные плотные тиски забирает болотная жижа. Ощущение было такое, будто каждый сантиметр его кожи собрал на себя по целому центнеру грязи. Болото сковывало движения, не позволяло ползти дальше. Болотная нечисть уцепила его крепкой костистой лапой за мошонку и хотела утащить на дно. Все, хватит! Нужно остановиться, так и увязнуть можно. Лучшего места, чтобы спрятаться, и не придумаешь, — вряд ли кто надумает искать его в этой трясине. Торчащую на поверхности макушку можно будет и грязью вымазать, так что есть шанс прорваться.

Он оторвал пук травы и положил его себе на голову. Теперь его невозможно рассмотреть даже с двух метров.

Барин не тот человек, чтобы дожидаться указаний. Наверняка уже успел организовать погоню, и через час, максимум через полтора, вертухаи должны быть здесь.

Почерневший каркас сгоревшей машины все явственнее проявлялся на фоне светлеющего неба. Вяло отбрасывая клочья копоти, горели покрышки. Но это ненадолго, через каких-то полчаса истлеют и они.

Жора приподнял голову и посмотрел на дорогу. Отряд НКВД появился даже раньше, чем он предполагал. Разбившись в длинную цепь, с автоматами наперевес, люди двигались в сторону сгоревшей машины. Фартовому даже показалось, что он слышит их сбивчивое дыхание, а где-то в самом центре отряда он рассмотрел начальника лагеря. Полковник шел с пистолетом в руке.

Все правильно! Такой груз без присмотра не оставляют.

Поначалу лай собак казался очень далеким и просто нереальным. Но уже через несколько минут их остервенелый лай стал куда более отчетливый. А еще через минуту Фартовый различал их по голосам и понял, что лают три собаки. У первой голос был необыкновенно звонким и сочным. Преодолевая пространство, он весело гулял по распадку, пробежался над болотом и, ударившись в крутой склон, покрытый лесом, погас.

Другая собака, с хриплым отрывистым голосом, лаяла нечасто, но чувствовалось, что существо это крайне злобное, и по коже неприятно и колюче пробегал холодный озноб. Вжавшись в землю, Фартовый вслушивался в сиплый угрожающий лай.

Но более всего Фартового пугал лай третьего пса, который звучал как-то хрипловато и даже вроде бы безобидно. Но именно такая псина три года назад, сорвавшись с привязи, чуть не загрызла его, и если бы не окрик охраны, то она запросто перегрызла бы ему глотку.

Первые две собаки были восточноевропейскими овчарками, но вот третья — кавказец. Он узнал бы ее в хоре из сотни похожих голосов. Прикрыв глаза, Жора тотчас представил, как выглядит кавказская овчарка: большая, мохнатая, с крупной головой. Такая собака должна отличаться неимоверно злобным нравом и дикой свирепой внешностью, напоминая повадками медведя. И уж если такой зверь вцепится в горло, так не отступит до тех самых пор, пока из артерий фонтаном не брызнет кровь.

Фартовый невольно передернулся, представив столь зловещую картину. Опасаться стоило именно этого пса.

Теперь лай собак звучал все ближе. Псы, натянув поводки, рвались к сгоревшей машине, ошейники впивались в их глотки, отчего лай получался еще более хриплым и сдавленным. Третий пес, как и предполагал Фартовый, был породистым могучим кавказцем с обрезанными ушами. Пес держался около правой ноги хозяина, даже не скалился и на первый взгляд выглядел вполне добродушно — лохматый кудрявый симпатяга. Но Фартовый знал, что достаточно было всего лишь одного окрика, чтобы тот превратился в демона. От такой собаки не уйти, она способна перекусить надвое волка, а что говорить про человека.

Сгрудившись у сгоревшей машины, бойцы некоторое время о чем-то разговаривали. Среди них выделялся ростом и уверенными манерами офицер. Всмотревшись, Фартовый узнал в нем командира той самой «тройки», что охраняла контейнер. Взмахнув правой рукой, левая у него была на перевязи, он заставил двух бойцов взобраться в обгоревший остов кузова. С минуту Жора наблюдал за их согнутыми спинами. Они топтались около какого-то тюка, стараясь ухватить его поудобнее. Наконец у солдат это получилось. Жора увидел, что в руках они держали обгоревший труп.

Ветка, за которую он держался, неожиданно обломилась с сухим треском. Кавказец, еще минуту назад выглядевший дремлющим, вдруг встрепенулся и, повернув мохнатую голову в сторону болота, угрожающе зарычал. Вытянув толстую шею, пес принялся жадно принюхиваться. Мохнатые черные брыла слегка подрагивали, обнажая могучие клыки.

Взгляды зверя и человека встретились. Пес мгновенно угадал в затаившемся заключенном смертельного врага. Стараясь не задеть стебли камыша, Фартовый мягко погрузился в воду. Только густая трава неохотно колыхнулась, выдавая его присутствие.

— Что у тебя там? — услышал Фартовый голос офицера.

— Абрек что-то волнуется, — отозвался боец. — Может, выдра плеснулась?

— Иди проверь, что там за выдра.

Фартовый был уверен, что на столь значительном расстоянии его невозможно было рассмотреть, помогала скрыться и густая трава. Но он увидел, как боец снял с плеча карабин и, подтолкнув собаку вперед, коротко распорядился:

— Взять его!

Фартовый окунулся поглубже, оставив на поверхности только глаза и ноздри, и со страхом наблюдал за тем, как пес быстро бежал к болоту.

Мысленно приготовившись к самому страшному, Фартовый закрыл глаза. Время остановилось. Вокруг царила пустота. Очевидно, нечто подобное ощущает душа, прежде чем отправиться на небеса. Впрочем, остался звук, один-единственный, — тихое урчание, которое раздавалось всего лишь на расстоянии полуметра.

Фартовый открыл глаза.

Прямо перед собой он увидел морду кавказской овчарки. Его взгляд встретили черные умные глаза. Слегка присев, пес внимательно рассматривал своего пленника, издавая утробное негромкое рычание. Увидев, что Фартовый открыл глаза, пес оскалился, издав еще более угрожающий рык. Собака намеревалась вцепиться в его макушку зубами, чтобы выдернуть Жору из болота, будто бы репу из грядки.

В душе Фартового поднялась ненависть ко всему собачьему племени.

— Иди сюда, — процедил он сквозь зубы. — Я тебе сейчас сам глотку перегрызу!

В ответ пес неодобрительно заурчал, однако не двинулся с места, продолжая контролировать каждое движение Фартового.

— Не веришь, падла! — скрипел зубами Фартовый. — А ты ко мне поближе подойди.

Брыли пса угрожающе задергались, обнажая желтоватые клыки. С щенячьего возраста кавказца натаскивали именно на этот запах, на запах, которым был пропитан человек в болоте. Всякого человека, от которого исходил подобный дух, пес воспринимал как врага и всегда был готов стиснуть челюсти на его горле.

Человек, прятавшейся в болоте, источал нешуточную угрозу. Пусть интонации его были спокойными, голос негромким, но Абрек чувствовал, что он намеренно оскорбляет его. А подобного пес стерпеть не мог.

Абрек был сильный матерый пес, на личном счету которого было десятка два порванных заключенных. Крепкие челюсти хранили память об их мягкой плоти, а рецепторы языка продолжали хранить вкус их крови, всегда солоноватый, с горчичным привкусом.

Вот и сейчас Абреку не терпелось вкусить крови человека, сидящего в болоте.

— Чего же ты остановился, тварь! — яростно шипел Фартовый. — Иди сюда. Я тебя сейчас утоплю!

Абрек отозвался глухим рычанием и сделал еще один шаг вперед, осторожно ступив на крепкую кочку. Ему оставалось лишь перебраться на крошечный мысок, а с него уже можно было достать пленника. Чтобы спастись, Фартовому нужно было бы отступить на шаг, но дальше — топь! А уж черти, которые затаились на самом ее дне, только и ждут момента, чтобы утянуть его до самой преисподней.

Фартовый приготовился умирать. Приподняв правую руку с заточкой, он нацелил ее точно в горло псу. Пусть это будет последний бой в его жизни, но просто так он не сдастся! А уж если ему предстоит гореть в адском пламени, так только на пару с лагерным кобелем.

Похоже, что и пес почувствовал настроение Фартового, не отводя взгляда, он буквально прожигал его карими умными глазами, готовясь к последнему броску. Жора отпустил березовую ветку и приподнял свободную руку. Пес угрожающе зарычал и перевел взгляд на поднятую ладонь.

— Наученный, падла! — Пальцы заключенного слегка зашевелились, он как будто бы приглашал Абрека к себе. — Ну, чего же ты остановился? Иди ко мне.

Пес угрожающе зарычал.

Фартовый слегка двинулся вперед, продолжая привлекать внимание пса движениями пальцев. А когда расстояние сократилось до вытянутой руки, он с силой ткнул заточкой, зажатой в другой руке, в поджарое брюхо, повернув при этом кисть. Собака увидела взмах руки в самый последний момент и, дернувшись, попыталась дотянуться клыками до кисти, но уже в следующую секунду металлическое жало глубоко проникло вовнутрь, распоров кишечник.

Пес обиженно заскулил и отскочил в сторону.

— Паскуда! — раздалось совсем рядом. — Он же Абрека пырнул. Сдохнет теперь пес… Может, его пристрелить?

Фартовый повернул голову. В трех шагах от него стояло два человека: один высокий и худой, другой на полголовы пониже, но крепкий. Старшим в этой паре был долговязый с перевязанной рукой, тот самый офицер из «тройки». Фартовый никогда не видел его вблизи и обратил внимание на крупную бородавку на правой щеке. Странное дело, но сейчас, не замечая ничего вокруг, он смотрел именно на нее.

Молодой боец держал в руках поводок, наверняка он и был хозяином пса.

А ведь Гуньков даже не заметил их появления. Такое впечатление, что оба, подобно бесплотным духам, материализовались из сгустков тумана.

— Не нужно, — лениво отозвался старший. — А тачку ты вместо него толкать будешь?

Тонко поскуливая, Абрек отполз в сторону, оставляя на траве влажный красный след.

Фартовый приподнял голову. Прямо на него смотрело черное дуло карабина. Палец солдата привычно лежал на спусковом крючке, но, похоже, убивать его не собирались. Во всяком случае, пока. Хотя у каждого дубаря из караульной роты имелся приказ, просто обязывающий его пристрелить любого лагерника, совершившего побег.

Фартовый поймал себя на том, что он не боится смерти. Его раздражала только пороховая кислятина, исходившая из темного нутра ствола. Более отвратительного запаха ему не приходилось вдыхать за всю свою жизнь.

Пес лежал в сторонке и жалобно поскуливал. Теперь это было совсем другое существо, чем каких-то несколько минут назад. В огромных карих глазах сквозила невысказанная тоска. Встретившись с Фартовым взглядом, кавказская овчарка слегка обнажила острые зубы. Ненависть была мимолетной, как искра, вспыхнула и погасла.

Фартовый перевел взгляд на красноперых. Офицер с пистолетом в здоровой руке сказал:

— Пристрелить надо пса, чтобы не мучился.

— А может, все-таки выживет, а? — В голосе второго слышалась надежда. Он был хозяином собаки и теперь бестолково вертел поводок в руках, не зная, что же с ним. — Травы какой-нибудь поест, псы чувствуют лекарство…

По тому, как скривились губы офицера, было ясно, что этого оптимизма он не разделял.

— Сдохнет, — уверенно ответил он, почесав родинку на правой щеке. — Крови много потерял. — Ты сам пристрелишь? — Увидев, как болезненно дрогнуло лицо бойца, он тут же добавил: — Или мне помочь?

— Я сам, — вскинул карабин крепыш.

Пес равнодушно смотрел на направленный ствол и даже не попытался отвернуться. Может быть, он хотел рассмотреть пулю, которая должна была вылететь из черного отверстия?

— Нет, не могу, — честно признался коренастый боец, опустив оружие. — Как смотрит… даже не моргнет. Понимает.

— Не без того, — задумчиво протянул офицер.

— Может быть, вы? — с надеждой спросил крепыш.

Долговязый офицер согласно кивнул и, подняв пистолет, направил его точно в середину широкого лба собаки. Прозвучал выстрел, голова пса дернулась, и он завалился на бок.

Повернувшись к Фартовому, долговязый зло бросил:

— Уж не думаешь ли ты, что мы будем тебя вытаскивать? Считаю до десяти, если не вылезешь из трясины, тогда тебе в ней и лежать вместе с этим псом. Раз… Два…

Преодолевая сопротивление вязкой тины, Фартовый сделал один шаг, второй.

— Я иду.

Офицер равнодушно наблюдал за потугами лагерника.

— Пять… Подними руки и выброси заточку.

Подняв руки высоко над головой, Фартовый выкинул заточку в болото. Она утонула, с легким шлепком провалилась куда-то в грязь.

— Быстрее, — поторапливал офицер, слегка покачивая пистолетом. — Не вижу в твоих движениях усердия. Это может плохо для тебя закончиться… Шесть… Семь… — с усмешкой продолжал отсчитывать он.

Фартовый вышел на берег и остановился рядом с майором.

— Молодец, — сдержанно похвалил он, — уложился в норматив. Сегодня многие не успели этого сделать. Так что поздравляю тебя с воскрешением. А теперь на колени.

Фартовый упал на колени в высокую траву.

— Свяжи ему руки.

Красноармеец проворно исполнил приказ, связав руки зэка собачьим поводком.

— Ну, чего встал? — ткнул он в бок Фартового стволом карабина. — Пошел вперед! Не расслабляйся!

Глава 16 СМЕРТНИКИ

Фартовый ожидал, что его поведут к лагерю, но неожиданно они свернули с дороги и пошли по распадку куда-то в глубину леса. Часа через полтора вышли на небольшую поляну, на которой уже находилось десятка три заключенных. Их охраняли с десяток красноармейцев с автоматами, немного в сторонке стояла еще одна группа солдат. У многих бойцов на кителях поблескивали боевые медали, у троих по ордену Славы. Пороху эти солдаты явно понюхали.

По ничего не выражающим лицам было понятно, что стоять в охранении для них привычно. С такими лучше не шутить. Это не пацаны из караульной роты, в них чувствовались настоящие волчары, умеющие не только караулить, но и безо всякого раздумья приводить приговор в исполнение.

Заключенные затравленно посматривали на бойцов.

В десяти километрах от лагеря размещался батальон особого назначения, где каждый боец прошел фронтовую школу. Чем они там занимались, никто точно не знал, но похоже, что солдаты специализировались на выполнении специфических акций, выявление и поимка зэков было всего лишь одной из них. Истребительный батальон! Эти ребята не мучают себя долгими раздумьями. Сначала стреляют, а потом размышляют. Тоже ничего удивительного — боевой опыт, полученный за годы войны, они перенесли на зэков, может, потому и живы до сих пор.

Здесь же вместе с двумя офицерами из лагеря находился барин. Как показалось Фартовому, выглядел он огорошенным. Могло, конечно же, и показаться, но прежде с такой удрученной физиономией Жоре видеть его не доводилось. Да оно и понятно, полетят теперь погоны с полковника. Хорошо, если голова на плечах останется и превратится товарищ Лавров из хозяина зоны в лагерную пыль.

— Фартовый, ты хоть знаешь, зачем мы здесь? — негромко спросил блатной с погонялом Гривенник.

— Понятия не имею… Если пока не убивают, значит, еще поживем, — невесело отозвался Георгий Гуньков и посмотрел на майора, который выгнал его из болота. — Ладно, хорошо, что еще собаками не травят.

Майор был здесь главным, он уверенно распоряжался, энергично размахивая здоровой рукой.

— Где тебя взяли? — негромко спросил Фартовый, продолжая наблюдать за долговязым майором.

— Мы уже за перевал зашли, думали, что оторвались, — невесело отозвался Гривенник. — Там низина небольшая, со всех сторон сопки. Идем мы цепочкой по тропе, иначе не пройти. Тут бабахнуло что-то, и впереди меня Петро падает с пробитой башкой. Потом еще пять выстрелов, и опять с пяток покойников. Ну, тут все и ломанулись врассыпную… Нас человек двадцать пять было, так все полегли… Только я и Горбатый уцелели.

— А вас почему не грохнули?

Гривенник пожал плечами:

— Трудно сказать… Когда стрелять начали, на меня столбняк напал, — обескураженно сообщил он. — Все вокруг падают, а я не знаю, в какую сторону ноги делать. Потом вот эти с сопки спустились, меня прикладом между лопаток… — повел он плечами и безрадостно добавил: — Еле очухался… Потом сюда привели.

Губы Фартового невольно разошлись в усмешке.

— Это ведь лучше, чем совсем без башки оставаться.

— Тоже верно, — со вздохом согласился Гривенник. — Фартовый, что с нами дальше будет?

Трудно было поверить, что со вчерашнего дня, всего лишь за сутки, произошло столько всего. Жора вспомнил распахнутый контейнер, до самого верха набитый тугими холщовыми мешочками. Ладонь защекотало от гладких камушков. Ощущение было занятное. Фартовый никогда не испытывал подобного раньше.

— А хрен его знает!

— Не нравится мне все это.

— Мне тоже.

— В лагере хоть и не лафа, но все как-то определенно было. А здесь совсем непонятно, чего же они от нас хотят.

Зэки сидели на небольшой полянке, плотно прижавшись друг к другу. В нескольких метрах от них с серьезным видом расхаживали шестеро бойцов. Казалось, что они даже не смотрят на заключенных, но стоило только одному из них слегка приподняться, как солдат, стоявший рядом, направил на него ствол автомата.

— Сидеть, — угрожающе приказал он.

— Ноги затекли, начальник, — пожаловался заключенный.

Боец привычно передернул затвор, приладил автомат к плечу.

— Может, тебя полечить малость?

А ведь пальнет! Зэк вновь плюхнулся на траву.

Подошел долговязый майор и, строго посмотрев поверх голов сидящих, скомандовал:

— Построились!

— Становись!

Команда привычная. Вопросов не возникало. Лагерники без особой спешки построились в колонну по четыре, а бойцы привычно заняли места по ее сторонам, придирчиво контролируя каждое движение зэков.

Посчитав зэков, приказали идти. Впереди шел майор. А следом, невесело пыля, четверо красноармейцев с автоматами наперевес.

— Послушай, Фартовый, куда это нас ведут? — обеспокоенно спросил Гривенник.

Фартовый смотрел на стриженые затылки бойцов.

— Что я тебе, гадалка, что ли… Если бы хотели нас завалить, так уже давно бы сделали это, — зло отозвался Гуньков. — Значит, мы им еще нужны.

Идти пришлось недолго. Прошли по распадку, спустились по глинистому склону и вышли к заброшенной штольне, барсучьей норой черневшей среди заросших валунов. На поляне лежали кирки с тачками, оставшиеся от прошлой смены. Эти вещи обычно с собой не брали, оставляли на месте. Да и кому оно нужно! Посторонние здесь не ходят, территория режимная, любой цирик, не опасаясь ответственности, мог пристрелить без предупреждения праздношатающегося. Таков порядок, об этом наслышаны были все. Даже если предположить, что кому-то придет в голову проникнуть в секретную зону, преодолев строгое охранение, то уж явно не для того, чтобы спереть брошенные на поляне инструменты.

Немного в стороне, у опушки леса, в небольшой балочке лежали длинные, плотно заколоченные ящики. Они были перетянуты стальной проволокой и запечатаны сургучными печатями.

— Построились! — распорядился долговязый. И, когда заключенные выстроились в колонну, продолжил: — Даю вам пять часов, чтобы засыпать эти ящики. А теперь разобрали кирки и лопаты…. За работу, господа заключенные!

— А наш вертухай-то не без юмора, — хмыкнул Жора.

Заключенные нерешительно топтались на месте, не желая подходить к тачкам. Половина заключенных — блатные, многие из них щипачи, которым полагалось беречь руки как самый драгоценный инструмент. Загрубеют пальчики, потеряют былую чувствительность, тогда даже в карман к старухе не залезть.

То ли дело мужики, им не страшно, они все ладони об соху истерли.

— Пошевеливайся, быстрее, — приказал солдат блатному с погонялом Клоп. И, не дожидаясь ответа, ткнул его прикладом в лицо.

Выплюнув выбитые зубы вместе со сгустками крови, вор молча, пряча взгляд, потащился к сложенным киркам.

— И чтобы работали у меня, как стахановцы! — предупредил долговязый майор.

Через минуту лопаты и кирки были разобраны, закипела работа. Заключенные насыпали в тачки отработанную породу и сваливали ее на ящики.

— Как ты думаешь, что в этих ящиках? — спросил Гривенник у Фартового, скидывая рыхлую породу в тачку.

Земля с тихим шорохом разбивалась о деревянное дно, рассыпаясь по углам.

— Чего мне гадать? — невесело буркнул Фартовый. — Я и так знаю. Мужики здесь работали, которых и на свете уже нет, так они рассказывали…

Жора Гуньков старался не привлекать внимания и споро бросал землю в тачку. Один из вертухаев, попыхивая папироской, почему-то все же задержал на нем настороженный, тяжеловатый взгляд. Фартовый невольно напрягся — один лишь черт знает, какие мысли блуждают под его фуражкой. Заведет за кустарник да пальнет в затылок.

Жора старался не смотреть на него, стремился показать, что работает споро, не хуже других. Успокоился он только тогда, когда красноперый, выпустив дымок, отошел в сторонку.

— Изумруды это! — уверенно продолжал Фартовый. — Каждый такой ящик по девяносто килограммов. В таких обычно керн перетаскивают. А здесь их сорок ящиков! Раньше изумруды в грузовик загружали и куда-то везли, а теперь вот засыпать решили.

— И зачем?

— Я так думаю, камушки союзничкам в обмен на танки и самолеты шли. А сейчас у большевиков с ними что-то разладилось, вот и решили припрятать изумруды до лучших времен, чтобы не растащили. — Тачка была почти насыпана. Пора бы ее катить, но главное еще не сказано. Фартовый чуть подался вперед и спросил: — Гривенник, как ты думаешь, почему они нас к лагерю не повели?

— Ну?

— А потому и не повели, что в расход хотят здесь пустить! — уверенно сообщил Фартовый. — Чтобы об этих ящиках никто не узнал.

Гривенник побледнел.

— Ты уверен?

— На все сто!

— Что нам делать?

— Ноги надо делать!

Гуньков швырнул большой ком породы. Упав в тачку, камень перевернулся, блеснув зеленым пятном. Изумруд был большой, с толстый карандаш. Поднять бы находку да сунуть куда-нибудь под рубаху. Вот только удастся ли воспользоваться ею? Так и сгинет зеленка в безвестности.

— А как?

— В штольню надо уходить. Там нас никто не достанет. Она тянется километров на пять, а то и больше!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! Пацаном я тут хитой промышлял. Хитником был — самостийно камушки рыл, золотишком баловался. Или ты думаешь, что я все время вором был, что ли?

— Нет, но…

— Послушай меня, там такие лабиринты, что сам черт ногу сломит! Не один хитник там заблудился…

Тачка была нагружена. Нужно катить. Боец, стоявший неподалеку, как будто бы почувствовал неладное и повернулся в их сторону. Он слегка приподнял сползшую фуражку, и Жора напоролся на его пронзительный взгляд, будто бы на пику. Автомат как бы невзначай слегка приподнялся.

А ведь и пальнет! Только сделай резкое движение.

Бойцы, находившиеся в охранении, совсем не напоминали солдат караульной роты. И вправду похоже было на то, что прежде они служили в заградительных отрядах, а сейчас выполняли какую-то серьезную задачу. Вот только в чем она заключалась, до сегодняшнего дня не знал никто.

Весь мир для них был поделен на белое и черное, безо всяких оттенков. Так проще принимать решения, а потому любое непонятное действие они воспринимали как угрозу, на которую следовало реагировать немедленно и однозначно — огнем на поражение.

Жора почувствовал, что он невольно подступил к самому краю, одно неверное движение, и его ожидает небытие. А жить хотелось даже в тот момент, когда от дыхания костлявой затылок начинал неметь от холода.

Торопливее, чем следовало бы, Фартовый ухватился за ручки тачки и, стараясь не смотреть на Гривенника, который продолжал загружать свою тачку, обронил:

— Как выгрузим тачки, пойдем мимо штольни и сразу сиганем в нее! Нас там не найдут.

— Но она узкая!

— Ничего, жить захочешь, протиснешься!

— Понял, — возбужденно откликнулся Гривенник.

— Только не мешкай!

Разровняв лопатой земляной бугор, Фартовый коротко осмотрелся и, воткнув лопату в грунт, развернул тачку в сторону ящиков, сложенных на дне балочки. Они были уже присыпаны в один слой, оставалось только навалить землицы по углам, где они пока еще торчали. Через пару ходок присыплют и их. А потом присыплют и тех, кто присыпал ящики.

Фартовый свалил породу.

Теперь в обратную дорогу. Без груза тачка казалась необыкновенно легкой, и в этот момент Фартовый почувствовал, что очень устал. Интересно, как долго они будут свозить на ящики землю? Может, майор прикажет пахать до тех пор, пока над ними не вырастет большой холм?

На следующий год холм этот зарастет кустами, а еще через десяток лет на этом месте будет такая чаща, что без топорика и не пробраться.

Заключенные расторопно высыпали породу на ящики. Темп работы не замедлялся ни на секунду. Никто из охранников не кричал, не повышал голоса. Часовые вели себя как бездушные истуканы, заметив приостановившегося заключенного, поторапливали его ударом приклада, отмечая при этом, насколько быстро он поднимется, и если тот был не слишком расторопен, то добавляли еще.

Фартовый толкал перед собой пустую тачку.

До штольни оставалось каких-то метров двадцать. Фартовый почувствовал, как у него повлажнели ладони, в ушах ритмично и часто запульсировала кровь. Он старался идти неторопливо, не глядя по сторонам, как будто бы его ничто не интересовало, но чувствовал, что надолго его не хватит. Еще минута-другая, и он сорвется и перейдет на бег. Фартовый смотрел прямо перед собой, опасаясь встретиться с охранником взглядом. Ему казалось, что все его мысли были написаны на лице и достаточно всего лишь короткого взгляда в его сторону, чтобы прочитать их. Он почувствовал, как по лицу стекают струйки пота. На какую-то минуту его охватил страх. Ведь их охраняли опытные, бывалые люди, а потому неизвестно, как они могут расценить капельки пота, выступившие на его лице.

Позади плелся Гривенник. Колесо его тачки нервно дребезжало на неровностях и камнях. Звук этот раздражал, казался очень громким. Создавалось впечатление, что взгляды бойцов были направлены в их сторону. Зажмурившись, Фартовый представил, как они сфокусировались в единый луч и прожигали в его спине огромную дыру. Но это все фантазии — один из бойцов, стоявших поблизости, равнодушно скользнул по Фартовому взглядом и, подкинув на плечо сползающий автомат, отвернулся.

Фартовый старался не смотреть на штольню, но она невольно притягивала к себе взор. Гипнотизировала. Такое ощущение, будто бы кто-то неведомый, спрятавшись в ее чреве, пытался играть с ним в гляделки.

До входа в штольню оставалось каких-то метров десять. Жоре хотелось отшвырнуть тачку и устремиться в зев пещеры. Только усилием воли он удерживал себя от столь опрометчивого решения. Наоборот, следовало выглядеть как можно более спокойным. Отвернувшись от штольни, Фартовый неожиданно встретился взглядом с долговязым майором. На какое-то время страх парализовал его, ему потребовалось немалое усилие, чтобы сделать очередной шаг.

Гривенник неожиданно споткнулся. Фартовый не обернулся, но услышал, как загрохотала выпавшая из рук Гривенника тачка и как зло чертыхнулся при этом упавший подельник.

Боковым зрением Фартовый увидел, как майор перевел взгляд на упавшего Гривенника. В его равнодушных глазах читалась решимость. Привычным движением вытащил из кобуры пистолет и уверенным шагом приблизился к упавшему. Сверху вниз посмотрел на распластанное тело:

— На счет «три» подняться! Раз…

Видно, у конвоя математика в большом почете. Уже на счет «два» Гривенник вскочил на ноги и, вцепившись в тачку, заторопился дальше.

Штольня располагалась немного в стороне, на краю поляны. Фартовый сделал один шаг, потом второй, такой же короткий, и оказался у входа. Из пещеры дохнуло колодезным холодом. Пора! Отшвырнув тачку, он, пригнувшись, метнулся в штольню. Услышал, как позади заторопился Гривенник. Еще один шаг, и пещера проглотила беглеца, даже не поперхнувшись.

Послышалась короткая автоматная очередь, приглушенная стенками штольни. Обернувшись, Фартовый увидел, как Гривенник, вскинув руки, подался вперед корпусом, как если бы кто-то очень сильно толкнул его в спину, и упал, едва шагнув в сумрак штольни.

Глава 17 БЕЗ РУЗВЕЛЬТА

Надо признать, что Жора Гуньков, он же Георгий Фартовый, не просто так стал законником и одним из паханов лагеря, спрятанного в лесах Свердловской области. Дураком он никогда не был и, наверное, немало порадовался бы, узнав, насколько точно удалось ему просчитать одно из решений самого товарища Сталина. И черт его знает, доложи об этом своевременно великому вождю кто-нибудь из его окружения и прибавь к этому тот факт, что именно этот самый Фартовый и разработал план массового побега и похищения алмазов, не удавшийся буквально из-за мелочей, какое решение принял бы лучший друг советских физкультурников. Конечно, он вряд ли поменял бы местами гражданина Гунькова и товарища Абакумова, но, может, и задумался бы о том, а не зря ли такой талант топчет зону.

Но чего не случилось, того не случилось. Да и план Фартового находился еще на стадии самых общих размышлений, когда Верховный вернулся из Ялты в Москву.

Столица встретила его теплом. С окон соскребали наклеенную крест-накрест бумагу. Теперь она была без надобности — бомбежки даже ближних тылов были крайне редкими, а те немногие самолеты, что все-таки прорывались через линию фронта, как правило, оказывались сбиты зенитками и истребителями.

Автомобиль Верховного, не сбавляя скорости, мчался в Кремль. Иосиф Виссарионович, следуя многолетней привычке, разместился на заднем сиденье, рядом с ним, за водителем, сидел его секретарь Поскребышев. Сталин выглянул в окно. На всем протяжении пути, выстроившись вдоль дороги, его встречали солдаты НКВД, чьи суровые напряженные лица демонстрировали полную готовность любой ценой выполнить возложенные на них обязанности. А вот за их строем, всего-то на расстоянии нескольких метров, существовала другая жизнь, и Сталин иногда замечал обращенные к машине улыбки девушек.

— Поехали на ближнюю дачу, — неожиданно произнес Иосиф Виссарионович.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — быстро отозвался шофер, притормаживая, чтобы развернуться.

Повернувшись к секретарю, Верховный приказал:

— Как только прибудем, пригласите ко мне Абакумова.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — произнес Поскребышев.

Отодвинув занавеску, Сталин посмотрел во двор. Территория дачи была очищена от снега, дорожки посыпаны желтым песочком, а близ дома, оставляя следы на жухлой прошлогодней траве, важно шествовали три большие вороны, солидно покачиваясь с боку на бок.

С первого взгляда охраны было не видно. Она умела не докучать своим присутствием Верховному. Вот только если присмотреться… У ели, метрах в пятидесяти от здания, слегка колыхнулась ветка, а за ней просматривался лоскуток серой шинели.

Это уже второе оцепление.

Люди, стоящие в первом, находились где-то поблизости, но увидеть их трудно, эти ребята умели затаиться.

Сталин развернулся. Виктор Абакумов, руководитель Главного управления военной контрразведки «Смерш», продолжал стоять у стола, вытянувшись. Несмотря на огромный рост, в присутствии Верховного Главнокомандующего он умел быть незаметным. А Иосиф Виссарионович ценил подобное качество.

— Не желаете ли прогуляться, Виктор Семенович? — доброжелательно поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— С большим удовольствием, товарищ Сталин. Тем более что погода благоприятствует. Вот разве что ветерок небольшой.

— Да, погода и в Москве хорошая, но в Ялте было совсем тепло, — ответил Сталин, сняв с вешалки шинель. — Мне там очень понравилось.

Абакумов поспешил сделать шаг вперед, чтобы помочь Верховному накинуть на плечи шинель, но тот небрежно отмахнулся, давая понять, что справится и сам. В быту существовала масса вещей, которые Верховный делал самостоятельно. Разве что сапоги лично не драил — это все-таки обязанность денщика!

— После Ялты никак не могу привыкнуть к московскому воздуху. В Крыму дышится совсем по-другому. Надо бы почаще там бывать. Не зря Рузвельт мечтает жить именно в таком месте.

— Отдых пошел бы вам на пользу, товарищ Сталин, вы очень много работаете.

— А куда денешься, — буркнул Иосиф Виссарионович, постучав себя по карманам.

Вытащив трубку, он повернулся спиной к ветру и неторопливо прикурил. Прогулку на свежем воздухе он любил сочетать с обстоятельными беседами. Абакумов не сомневался, что так будет и в этот раз, вот только не мог предположить, на какую тему пойдет беседа. А этот странный срочный вызов на ближнюю дачу!

Внутри похолодело от дурного предчувствия.

Цепким взглядом он осмотрел двор. Охрана у Верховного была высокопрофессиональной. Таким охранением не смог бы похвастаться ни один глава государства. И то, что Сталин до сих пор был жив, во многом была его, Абакумова, личная заслуга.

За сравнительно небольшой период было обезврежено двадцать три группы, имевших задачу устранить Верховного Главнокомандующего. Мины странным образом появлялись на пути его следования в Кунцево, а одна из них взорвалась в тот самый момент, когда головной автомобиль пересекал опасную зону. Страшно даже представить, в какую сторону качнулся бы маятник всей истории человечества, как развивались бы боевые действия, если бы Сталина вдруг не стало.

От тяжелых мыслей, несмотря на усилившийся ветер, Абакумова прошиб пот. В тот сложный период его собственная судьба висела на волоске. Случись что со Сталиным, ему припомнили бы все, вплоть до резкого слова, брошенного в сердцах не тому человеку.

Охраняя Верховного, он оберегал собственную жизнь.

Иосиф Виссарионович спустился с крыльца и размеренной походкой направился по асфальтовой дорожке вдоль фасада. За углом дома располагался круглосуточный пост. В обязанности часового входило немедленно обнаружить свое присутствие при любом постороннем шуме. Через несколько метров чекист должен услышать размеренный шаг Верховного и убедиться в том, что на вверенной ему территории действительно все в порядке.

Интересно, через сколько шагов охранник обнаружит свое присутствие? Через десять, а может быть, через пятнадцать?

Идя рядом со Сталиным, Абакумов поймал себя на том, что принялся отсчитывать шаги.

Охранник обнаружил свое присутствие на счете «одиннадцать». Шагнув из-за угла, он увидел приближающихся Сталина с Абакумовым и, приложив руку к меховой шапке, бодрым голосом произнес:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!

Иосиф Виссарионович лишь слегка кивнул и зашагал дальше, увлекая за собой Абакумова. Тот уже давно убедился, что Хозяин был из тех людей, которые не любят изменять своим давно сложившимся привычкам. Метрах в тридцати от здания была установлена скамья. Не бог весть какое сооружение, просто струганая доска, укрепленная короткими сучковатыми поленьями, лишенная даже обычной спинки. Охрана поставила эту скамейку для себя, чтобы во время короткого перерыва выкурить папироску и перекинуться несколькими фразами. Но неожиданно Сталин облюбовал именно эту скамью, всегда устраиваясь на ней. Отдыхая, он любил посматривать на вершины елей и всегда чему-то спокойно улыбался в порыжевшие усы.

Место для короткого отдыха охрана тут же перенесла куда-то в сторонку, а эта скамейка стала официально именоваться местом отдыха товарища Сталина. Начальник караула предложил было поставить над скамейкой беседку, чтобы в ненастье можно было бы укрыться от дождя, в снежную погоду от снега. Но неожиданно Верховный отказался, заявив:

— Не надо, и так хорошо!

Скамейку обустраивать не стали. Но вот подходы к ней окультурили, понасыпали на тропинки щебень. А зимой разгребали тропу даже в самый большой снегопад. Никогда не знаешь, когда Сталин пожелает прогуляться к скамейке. Выйдет во двор, а любимое место не прибрано! Непорядок!

Абакумов обратил внимание на то, что рядышком с лавочкой стояла теперь небольшая урна в форме каски гитлеровского солдата, выкрашенная в черный цвет. В такой мусоросборник даже плюнуть большое удовольствие. А темно-красными осколками гранита на фоне белого щебня было выложено солнце, — весьма искусная работа. Вряд ли Сталин высоко оценил подобное художество, но любому приятно осознавать, что его охрана талантами не обделена.

Остановившись в нескольких метрах от скамьи, Сталин концом трубки показал на верхушки елей и сказал:

— Вчера вот там я видел филина. Для этих мест редкая птица…

— И очень осторожная, товарищ Сталин.

— А меня совершенно не боялась, — с некоторой гордостью усмехнулся Иосиф Виссарионович. — Я пятнадцать минут за ней наблюдал. Потом она что-то прокричала и улетела в лес.

— Красивая птица, — живо согласился Абакумов. — В Ростовской области их очень много.

Иосиф Виссарионович понимающе кивнул. За два года до войны Абакумов получил назначение на должность начальника НКВД Ростовской области, откуда и был переведен в Москву.

— Да, мне приходилось там бывать. В Ростове природа богатая.

Развернувшись, Сталин посмотрел на Абакумова. Тот почти на голову был выше Верховного, но сейчас воспринимал свои физические данные едва ли не как недостаток. Будь его воля, так он скукожился бы до мелкой монеты и лег бы под ноги Хозяину.

Присаживаться на скамью Сталин не спешил, не замечая неудобства, которое испытывал Абакумов, продолжал рассматривать его.

— Виктор Семенович, вы можете мне сказать, куда поехал Рузвельт после Ялтинской конференции?

— Да, товарищ Сталин, — уверенно кивнул Абакумов. — После Ялтинской конференции он направился в Египет. Там его ожидал тяжелый крейсер «Куинси».

— Вот как? — удивленно протянул Верховный. Сунув трубку в рот, он затянулся табачным дымом. Выпустив серую невесомую струю через мясистый нос, сдержанно поинтересовался: — Что же он там делал? Решил погреться после Ялты?

Показав Абакумову трубкой на скамейку, Сталин сделал несколько неторопливых шагов и сел в самый центр, вопреки обыкновению, предоставив собеседнику краешек. Абакумов сел, слегка подтянув на коленях брюки. Сидя, он почувствовал себя гораздо увереннее, терялось физическое преимущество, которое было видно в тот момент, когда они стояли рядышком.

— По нашим оперативным данным, эта поездка была запланирована заранее. На крейсере его уже ждали.

— И с кем же он там встречался?

— В течение трех дней, с 12 по 15 февраля, он встретился с египетским королем Фаруком, императором Эфиопии Хайле Селассие и королем Саудовской Аравии Ибн Саудом, — без запинки доложил Абакумов.

Похвастаться хорошим образованием он не мог, однако обладал цепкой памятью, которая и занесла его на самую вершину власти.

— Кхм… Значит, он встречался с арабами. Интересную политику ведет господин Рузвельт. И о чем же он с ними разговаривал?

— По нашим данным, разбирался сионистский вопрос.

— И кто же был инициатором встречи?

— Король Саудовской Аравии. — Слегка улыбнувшись, Абакумов добавил: — Прежде он никогда не покидал пределы своего государства, а для Рузвельта решил сделать исключение. Как настоящий бедуин, он велел разбить шатер прямо на палубе крейсера.

Сталин весело рассмеялся. Подобных чудаков встречать ему не приходилось.

— А что Рузвельт?

— Президент стал объяснять, что для короля приготовлена шикарная каюта, всецело соответствующая его высокому статусу. Но Ибн Сауд наотрез отказался спать в ней, сказав, что вождю бедуинов пристало спать только на открытом воздухе или под пологом шатра.

— И о чем же они разговаривали?

— По нашей информации, Рузвельт хотел убедить Ибн Сауда дать согласие на переселение нескольких десятков тысяч евреев из Европы в Палестину.

— Вот как? — повернулся Иосиф Виссарионович к Абакумову. — Забавно. Как бы я хотел присутствовать при этом разговоре. И что же он ему ответил?

— Король бедуинов категорически отказал. Разговор между ними происходил очень долгий, и у нас есть данные, что каким-то образом король сумел перетянуть на свою сторону Рузвельта. Ибн Сауд остался доволен результатами переговоров, а в конце беседы даже сказал: «Мы, арабы, уже две тысячи лет знаем о евреях то, о чем вы стали догадываться только после двух мировых войн».

— Прямо так и сказал? — невесело хмыкнул Иосиф Виссарионович.

— Да, товарищ Сталин, — тотчас подтвердил Абакумов. — Сказано это было при множестве присутствующих. Информаторы сообщают, что Рузвельт испытывает к королю Саудовской Аравии симпатию.

— Хм… Оказывается, Ибн Сауд не такой простак, каким может показаться…

— В делах политики король непреклонен.

В пяти метрах от скамейки была устроена кормушка для синиц с вырезанным окошком, и птицы, соблюдая очередность, залетали вовнутрь, чтобы полакомиться салом. При этом они не суетились, не слышно было даже писка. Абакумов невольно улыбнулся, подумав о том, что в Кунцеве даже птицы умеют соблюдать должный порядок.

— Что было дальше?

— Далее Рузвельт пообещал Ибн Сауду, что он как президент Соединенных Штатов не предпримет никаких враждебных действий по отношению к арабскому народу.

— Вот даже как. — Сталин вытащил трубку изо рта. Некоторое время он сжимал ее в ладони, обмозговывая услышанное, после чего вновь повернулся к Абакумову. — Насколько мне известно, у Рузвельта имелось соглашение с сионистами?

— Именно так, товарищ Сталин. У нас есть информация из очень достоверных источников, что Рузвельт полностью обязался всячески содействовать сионизму — официальным порядком, частным образом и даже по собственному убеждению.

— Получается, что он нарушил эти договоренности?

— Выходит, что так, товарищ Сталин.

Иосиф Виссарионович осуждающе покачал головой.

— Для человека его уровня и политического опыта это непоправимая ошибка. Как же он этого не понял?

— Скорее всего Рузвельт просто недооценивает существующую угрозу. Мы не исключаем вероятности, что Ибн Сауд предложил ему более конкретные вещи, например, доступ к арабской нефти. Это гораздо более существенные моменты, чем предполагаемая угроза.

На соседней аллее, спрятанной от взора густыми зарослями можжевельника, Абакумов рассмотрел движение, это охрана, взяв в кольцо беседующих, обходила территорию по периметру. Угроза отсутствовала, но инструкции следовало исполнять в точности.

— За время наших встреч с Рузвельтом я успел немного его изучить. Его можно убедить, если аргументы действительно будут сильными. По возрасту он приблизился к тому рубежу, когда уже грешно чего-то бояться. Он всерьез считает, что самое большое, что ему грозит, так это поражение на предстоящих выборах. Ведь за его плечами четыре президентских срока, вот он и перестал воспринимать опасность должным образом. А вы как считаете?

— Я полностью разделяю ваше мнение, товарищ Сталин! Я даже думаю о том, что ему грозит смертельная опасность. У меня имеются серьезные основания так думать. — Собравшись с мыслями, Абакумов продолжил: — После обещания, данного Рузвельтом королю Саудовской Аравии, его секретарь Гопкинс немедленно покинул переговоры, заперся в своей каюте и больше не выходил. А через три дня сошел в Алжире. Он даже не пожелал встречаться с Рузвельтом и через третье лицо известил президента, что не желает более находиться в его обществе и доберется до Америки другим путем.

— Вот оно как… Я прекрасно помню этого Гопкинса. Во время ялтинских переговоров он был буквально тенью Рузвельта. Да-а… Что я могу сказать? У Рузвельта отсутствует порядок в делах. Попробовал бы кто-нибудь из моих секретарей учудить что-нибудь подобное, так сразу получил бы десять лет без права переписки! — с иронией заявил Сталин. — При случае я посоветую Рузвельту, как нужно поступать в подобных случаях. — Немного помолчав, вождь задумчиво продолжил: — Хотя у меня есть основания предположить, что он просто не дотянет до Потсдамской конференции. — Хмыкнув, Верховный добавил: — Если бы ему, как мне в свое время, пришлось бы бороться с правыми и левыми уклонами в партии, то он не относился бы тогда наплевательски к подобным проступкам. А какие у вас будут соображения по этому вопросу?

— Я проанализировал всю имеющуюся информацию, и мое мнение таково… Рузвельт ведет себя крайне беспечно, он недооценивает всю сложность ситуации и слабость собственного здоровья.

— Почему?

У кормушки появились воробьи, задиристые, озорные. Растолкав синиц, они пикировали в кормушку и, воровато осмотревшись, вылетали с куском хлеба в клюве. Наиболее отчаянные птицы слетали на тропинку и весело прыгали у ног собеседников. Наклонив крохотные головки, они заглядывали в лица разговаривающих людей и громким щебетанием выпрашивали гостинец.

Сталин сунул руку в карман, вытащил горсть семечек и щедро сыпанул их под ноги. Воробьи дружным семейством слетели с веток и принялись поклевывать угощение. Самый нахальный из них топтался у ног вождя, вызывая его легкую улыбку.

— Как бы на ботинки не нагадили, — недовольно проворчал Иосиф Виссарионович, бросив очередную жменю семечек далеко в сторону.

Абакумов слегка махнул рукой, но птицы не спешили покидать прикормленное место, лишь отлетели на несколько шагов.

Верховный повел плечами.

— Что-то похолодало.

— Да, это заметно, товарищ Сталин.

— Давайте вернемся обратно и продолжим наш разговор, — сказал Иосиф Виссарионович и, не дожидаясь ответа, поднялся. — Пойдемте, я скажу, чтобы нам организовали крепкий чай.

Разговор этот получил продолжение в апреле, после смерти американского президента.

Сталин закрыл папку и аккуратно отодвинул ее на край стола. К Рузвельту можно было относиться по-разному, этот американец никогда не стал бы настоящим другом Советской России, но его словам следовало доверять. Его место, согласно Конституции США, занял вице-президент Трумэн — вот с кем не хотелось иметь дело!

Так что уход Рузвельта можно расценивать как весьма значительную потерю.

Абакумов, выпрямив спину, смотрел на Хозяина. Его крупные сильные руки лежали на краю стола.

Некоторое время Сталин просматривал документы.

— Где умер Рузвельт? — наконец спросил Иосиф Виссарионович, ознакомившись с бумагами.

— В штате Джорджия, в своем имении Уорм-Спринг. Официальная медицина утверждает, что он умер от кровоизлияния в мозг, которое явилось следствием артериосклероза, — отчеканил Абакумов.

— А что по этому поводу говорит наша медицина?

— Выводы лечащего врача президента полностью сходятся с мнением наших специалистов, товарищ Сталин, — уверенно ответил Абакумов.

— Кого вы привлекали в качестве экспертов?

— Алексея Ивановича Абрикосова, а он, в свою очередь, еще группу специалистов.

Алексей Иванович Абрикосов был вице-президентом Академии медицинских наук, патологоанатомом. В научном мире непререкаемый авторитет.

— Ему можно доверять, — согласился Сталин.

Взгляд вождя сфокусировался точно на переносице Абакумова, превратившись в маленький колючий буравчик. Острые глаза Сталина буквально прожигали кожу, создавая значительные неудобства. Абакумов едва удержался, чтобы не почесать беспокоившее его место. Самое важное при общении со Сталиным — это достойно выдержать его направленный взгляд.

Вот где настоящее испытание!

При этом Иосиф Виссарионович не просто разглядывал своего собеседника, а самым тщательным образом изучал его, прищурив глаза, пристально всматривался, как если бы пытался прочитать затаенные мысли. И Абакумов молил бога, чтобы в этот час на ум Верховному не пришло что-нибудь дурное.

Важно не отвести глаз — Хозяин может воспринять подобный поступок как неискренность по отношению к собеседнику, к себе лично то есть.

Чтобы не смотреть прямо в глаза вождю, Виктор Семенович принялся разглядывать его щеки, покрытые мельчайшими оспинками, поросшие суточной темно-серой щетиной. Ему вдруг подумалось о том, что за последние два года Сталин сильно сдал, кожа на скулах обвисла и стала дряблой, а под глазами появились пигментные пятна, столь свойственные преклонному возрасту.

Перед ним был дряхлеющий старик, много повидавший на своем веку, проживший трудную жизнь. Суровым взглядом он напомнил Абакумову отца, и нежность, столь несвойственная ему в последние годы, безжалостно резанула по сердцу.

Но возникшие было иллюзии улетучились тотчас, едва Сталин произнес первое слово.

Вот он, хозяин земли русской, умевший не только жаловать, но и карать. Привыкший ко всенародному обожанию и сполна познавший силу ненависти. Человек-загадка, доступный для каждого и одновременно заоблачный. Очень обаятельный и страшный одновременно, причем настолько, что только от одного его взгляда застывала кровь в жилах. Каков он был настоящий, никто не мог сказать, даже самые близкие люди в его окружении.

Какую-то минуту назад Сталин был стариком, какие сидят на скамеечках в московских двориках, да и выглядел он почти по-домашнему. Типаж знакомый, у такого деда можно стрельнуть папироску, душевно поговорить о том о сем и, дружески хлопнув по плечу, беззаботно пошутить.

Теперь же перед ним был человек несгибаемой воли, знавший цену собственным словам. Уж не поэтому ли он столь тщательно подбирал, продумывал каждую фразу?

Иосиф Виссарионович взял трубку и постучал чубуком о край стола. Получилось очень нервно. Его лицо, какую-то минуту назад столь доброе, лицо беззлобного старика, неожиданно приняло жестковатое выражение. Абакумов невольно кашлянул, смутившись под взглядом темно-серых глаз. Очень хотелось верить, что перемена в настроении Хозяина к нему никак не относится.

— Ялта вспомнилась, — неожиданно сказал Сталин. — Рузвельт мне еще тогда показался каким-то беспомощным… Что-то подсказывало мне, что он скоро плохо кончит. Не ошибся… Теперь вот что надо решить. Товарищ Абакумов, а мы ведь поставляем им золото и драгоценности по ленд-лизу?

— Да, товарищ Сталин. Пока идет только золото. Первая пробная партия алмазов готова к отправке. Основная их масса пока копится и будет отгружена в объеме, предусмотренном вашей договоренностью с президентом Рузвельтом.

— Что ж, если я обещал покойному президенту предоставить алмазы, то так и придется сделать. Но ведь мы приготовили еще и большую партию изумрудов…

— Да, товарищ Сталин. Сорок ящиков по девяносто килограммов каждый. Прикажете заняться их отправкой?

— Пожалуй, нет, не прикажу. Изумруды я никому не обещал, следовательно, можно их пока и не отправлять. Схоронить на время, а будущее покажет, не так ли?

— Совершенно верно, товарищ Сталин.

— Так вот вы и займитесь этим. И обратите внимание на соблюдение максимально возможной секретности всего дела. Вы поняли, именно максимальной?!

— Так точно, товарищ Сталин. Разрешите приступать?

— Да. Ступайте!

Глава 18 ОПЕРАЦИЯ ПО УСТРАНЕНИЮ

Григорий Коробов не всегда обременял плечи тяжелыми звездами, да и не особо велик чин-то — всего майор. Иногда он предпочитал носить обычную гимнастерку без знаков различия. Так проще. Те, кому дозволено знать его полномочия, в курсе! А потому стоило только ему остановить свой тяжеловатый, с легким прищуром взгляд на бойцах, как они с готовностью вытягивались во фронт. Тяжелые погоны позволяют предположить, что его появление на данном участке не случайно и что предстоящей операции отводится значительная роль. Но чем меньше людей будет знать о секретном грузе, тем лучше.

Но окружающие каким-то непостижимым образом угадывали в нем значительную фигуру и невольно умолкали, стоило только ему заговорить. Но даже те, кто знал о его должности и статусе, не могли быть в курсе всех тех возможностей, которыми Коробов располагал, а были они значительно шире, чем просто контроль над передачей секретного контейнера. Кроме принятия груза, он должен был обеспечить безотказность прохождения машины на вверенном ему участке пути. А в случае осложнений, имея официальное предписание, мог карать или миловать любого на вверенном ему участке.

Был совершен побег. Пропал секретный контейнер. Ситуация чрезвычайная. Впрочем, подобный вариант расписывался в соответствующих инструкциях, в рамках которых предстояло действовать дальше — вызвать роту, которая стояла в семи километрах от лагеря, и принять на себя командование.

Следовало проявить характер, но это не впервой! И в этом случае погоны ничуть не мешали. По одежке встречают…

Коробов осознавал, что он всего лишь крохотный винтик хорошо отлаженной репрессивной машины, но даже он способен превращать в шлак любой человеческий материал. Работая в структуре «Смерша», он знал, что машина подавления напоминает огромный тяжелый асфальтовый каток. Правда, заводится она всегда с полуоборота и не остановится до тех пор, пока не выгладит, как паровым утюгом, все неровности.

А потому следовало поступать по всей букве инструкций и приказов, сурово наказать очевидных виновных, хотя и ясно, что ошибок в таком большом деле тоже не избежать. Как говорится, лес рубят — щепки летят!

Первым пострадавшим будет начальник зоны полковник Лавров. Чисто по-человечески мужика было жаль. Дядька он вроде смекалистый, с большой закалкой, свое дело разумел и любил. И вовсе не случайно, что контейнер передавался именно в его лагере. Все сходились во мнении, что Лавров-то сумеет обеспечить самое надежное прикрытие.

И вот как оно получилось…

Следовательно, Лавров сам виноват. В его обязанности входило предвидеть подобное развитие событий, почувствовать изменения, происходящие в лагере. Надлежало не оставлять без внимания всякий косой взгляд, брошенный в сторону караула. В распоряжении полковника имелась группа опытных оперативников, которые должны были проанализировать, если это потребуется, даже плотность атмосферы над лагерем, не говоря уже о том, что в их обязанности входило реагировать на любой сигнал, поступающий от инициативников. А ведь они предупреждали о готовящемся бунте.

Человеческое общество не однородно. Оно не умеет дышать по команде, а когда компания немалая, то всегда находится человек, который захочет раскрыть планы большинства. И даже не потому, что где-то в темном закоулке его души греется неисправимый стукач, а в силу внутреннего противоречия и нежелания шагать в ногу, вместе со всеми.

Таких людей следует привечать. Из них всегда получаются самые ценные агенты. А если Лавров не сумел предвидеть бунта, если интуиция его притупилась, следовательно, сам виноват и обязан нести ответственность в полной мере.

Теперь Глеб Кириллович Лавров отработанный материал, хотя мужик он стоящий. Но сущность карательной машины заключается в том, что она никогда не делает скидку на человеческий фактор, ей совершенно плевать, насколько у предполагаемого субъекта репрессий богатое внутреннее содержание, ей абсолютно без разницы, какие книги провинившийся читает и о чем размышляет на досуге, — интересны только проступки, за которые тот обязан понести ответственность.

Впрочем, возможен вариант, что могут учесть прежние заслуги полковника Лаврова, его многолетнюю незапятнанную репутацию. Начальнику лагеря очень крупно повезет, если его просто отправят в отставку. На госслужбу проштрафившегося уже не возьмут, но он должен будет благодарить судьбу, если удастся пристроиться где-нибудь сторожем.

Но Коробов имел все основания полагать, что участь начальника лагеря будет куда более печальной. Вызовут его куда-нибудь в центр для дачи подробных объяснений, и, как только Глеб Кириллович перешагнет порог управления, группа задержания наденет на него наручники и спровадит в воронок. Так что объяснения эти самые ему придется давать уже совершенно в другом месте и в ином качестве. Даже называться они будут иначе — показаниями.

А сейчас, стараясь исправить ситуацию, Лавров уверенно распоряжался, организовывал поиски заключенных и, как мог, старался исправить допущенные ошибки.

Самый оптимальный выход в его положении, так это застрелиться. Похоронили бы достойно, даже с некоторой помпезностью, но самое главное — молох карательной машины не зацепил бы его семью, остудил бы только ветерком перепуганные лица близких и поспешил бы дальше отыскивать новые жертвы.

Но не вкладывать же ему в ладонь табельный ствол!

Впрочем, его тоже можно понять, по чисто мужицкой привычке полагаться на «авось» он рассчитывает, что все-таки дело уладится, что беда пролетит стороной. Только покружит смертоносным ураганом над самой головой, попугает для видимости и отправится восвояси. Однако нет, просто так не обойдется, на это можно и не надеяться.

Самое неприятное заключалось в том, что операция входила в фазу «Z» — в самый худший из предполагаемых вариантов. А это означало, что, согласно директиве, власть полностью переходила в руки майора Коробова, и начальник зоны теперь был всего лишь слепым инструментом, используемым при его действиях. Теперь только от его личного желания зависело, кого казнить, а кого миловать.

Первое, что Коробов должен был предпринять, так это совместно с барином организовать поимку разбежавшихся заключенных. С первой задачей справились без особых хлопот. Благо его отряд располагался в каких-то нескольких километрах от лагеря. Весьма кстати оказался и боевой опыт личного состава. После первого предупредительного выстрела солдаты стреляли на поражение, а потому большинство заключенных, сумевших углубиться в лес, встречали бойцов неподвижно и с поднятыми руками, как если бы на каждого из них напал столбняк.

Вторая задача оказалась посерьезнее. Надо было отобрать три десятка зэков и понадежнее припрятать изумруды, предназначенные для отправки по ленд-лизу союзникам. Несколько дней камушки в ящиках лежали на поляне под усиленной охраной, дожидаясь грузовиков, которые должны были вывезти их из леса, но потом из города неожиданно пришло предписание, в котором говорилось о том, что груз следовало надежно схоронить до особого распоряжения. Секретность — особая. Следовательно, свидетелей быть не должно. Изумруды предполагалось засыпать многометровым слоем земли, чтобы ни у кого и мысли не возникло о том, что под пустой породой могут находиться огромные запасы драгоценных камней.

Фаза «Z» имела высшую степень секретности, а потому к ней следовало приступать с особой тщательностью. Здесь не могло быть места недочетам.

Никто из зэков не проговорится, ответственность за это Коробов брал на себя, а вот как впоследствии поступят с личным составом, предстояло решать высшему командованию.

Среди бойцов муссировался упорный слушок о том, что батальон в скором времени будет расформирован, его личный состав вольется в войсковые части и будет отправлен на Дальний Восток. Причем в бой они двинутся в числе первых. Не пройдет и недели после начала неизбежной войны с Японией, как очевидцы захоронения изумрудов сгинут где-нибудь за речкой Уссури под кинжальным пулеметным огнем самураев, засевших в бетонных бункерах.

Так что о тайне захоронения изумрудов будут знать человека два, ну, в крайнем случае три!

Коробов наблюдал за ходом работ. Заключенные действовали споро. Разумеется, не на совесть, а из-за страха. Полчаса назад старшина Матвеев прикладом раскроил морды двум блатным, не торопившимся возить тачки. И в назидание остальным заставил их ходить в таком виде, не позволяя даже вытереть кровь. Коробов замечал, что всякий раз, проезжая с тачками, груженными до самого верха породой, мимо искалеченных товарищей, лагерники невольно косили глаза на их лица, покрытые застывшей багровой коркой.

Ящики, сложенные в небольшую пирамиду, уже были практически засыпаны, оставалось спрятать торчащие углы, обитые жестью. Часа три работы в таком же усиленном темпе, и на этом месте вырастет изрядный холм.

Майор Коробов внимательно всматривался в лица заключенных. Если они и догадывались о своем предстоящем конце, то это никак не проявлялось внешне. Лица красные, потные, от усердия повылезали языки, а ведь большинство из них лопату за всю жизнь в руках не держали, зато вкалывают так, как если бы возжелали лично внести вклад в строительство коммунизма.

На одном из них Коробов задержал взгляд. Это был тот самый заключенный, который прирезал Абрека. Пса майор любил, а потому прощать зэка был не намерен. В тот момент он едва сдержался, чтобы не пристрелить его, и только значительным усилием воли заставил себя убрать палец со спускового крючка. Такая смерть не для него, зэк сперва должен поработать. А потом еще обязан будет выкопать для себя могилу, вот только после этого и умрет, неважно, первым или последним. Собственно, он уже был покойником, просто его переход из живого состояния в мертвое немного откладывался.

Заметив внимание со стороны охраны, заключенный отвернулся и с прежним усердием покатил тачку. Что-то в его взгляде насторожило Коробова. Он всегда привык доверять интуиции, на войне она заставляла его пригибаться в тот самый момент, когда в него целился немецкий снайпер, а в отношениях с начальством вовремя попридержать язык.

Коробов невольно проводил лагерника взглядом. Даже в согбенной спине этого человека чувствовался скрытый протест. Майор проследил за тем, как тот перевернул тачку на один из ящиков, помогая себе при этом всем телом, и некоторое время стряхивал со дна прилипший грунт. В этом отношении он ничем не отличался от прочих заключенных, и все-таки здесь было что-то не так. Вовсе не потому, что тот старался не смотреть в его сторону, этому тоже не стоило удивляться — глупо было бы искать в его поведении какой-то признательности и думать о том, что заключенный испытывал к своему тюремщику нечто вроде душевной симпатии. Ведь отношения между надзирателем и зэком строго очерчены и не терпят полутонов.

Тогда что же ему не понравилось в поведении этого зэка?

И тут майор понял, что его настораживало, — лагерник двигался в некотором отдалении от тропы, которую уже успели натоптать заключенные. Только куда же это он может идти, если там нет рыхлой породы, которую легко можно подгребать лопатой и валить в тачку? А может, он решил помахать кайлом?

Коробов невольно усмехнулся — каких только чудаков не встретишь среди заключенных.

У края поляны возвышался огромный гранитный валун. Углы его выглядели обтесанными, как будто бы какой-то неведомый и очень терпеливый скульптор ради баловства решил придать камню округлую форму. Но действительность была иной — сносимый ледниками, он прошел путь в сотню километров, чтобы оказаться здесь, в небольшом распадке.

Всмотревшись в глыбу, Коробов вдруг неожиданно обнаружил некоторое ее сходство с вождем: узкий, слегка вдавленный лоб, прямой с легкой горбинкой нос. При пристальном рассмотрении обнаруживались даже брови, выступавшие небольшим козырьком, и полукруглый подбородок с ямочкой в середине. Небольшие неровности, поросшие мхом, напоминали прическу Хозяина, как будто бы кто-то неведомый сорвал с могучих плеч гранитную голову, да и зашвырнул ее в лес.

Тьфу ты, дьявол!

До каких только вещей не додумаешься, когда изнываешь от ожидания.

По обе стороны от валуна росли кусты, упираясь в камень, они слегка искривлялись в стороны, что только усиливало сходство с вождем. Торчащие прутья напоминали усы. Сюда бы парикмахера, окультурить, подровнять, да откуда же ему взяться в такой глуши!

Засмотревшись на гранитного вождя, Коробов на некоторое время упустил из виду заключенного, поспешно двигавшегося с пустой тачкой. Он шел немного быстрее, чем другие заключенные. Вряд ли он мучился угрызениями совести от своего блатного прошлого, и уж тем более было бы глупо думать о том, что он решил праведным трудом искупить прежний паразитический образ жизни. Значит, его подгоняло теперь нечто другое.

И тут маршрут лагерника слегка отклонился в сторону штольни. Еще несколько шагов, и он уже передвигался едва ли не бегом. А следом за ним, по точно такой же траектории, устремился второй заключенный, чуть не наезжая колесом тачки на пятки первому.

Штольня!

Если верить отчетам, длина выработки в ней составляла до нескольких километров. Это настоящий лабиринт, где можно затеряться навсегда. Кроме того, штольня была старой, разработки закончились еще во время НЭПа, и с тех пор она мало кого интересовала, все откровенно боялись скорого на расправу НКВД. Да и само пребывание в штольне было небезопасно. Своды, местами осыпавшиеся, отпугивали даже самых бесшабашных хитников, а потому, если в штольне и происходили какие-то сборы камней, так только у самого входа. Вход же, ввиду постоянных осыпей и без внимания хозяйского глаза, все более ветшал да зарастал кустарником. Некогда просторный вход, куда можно было пройти почти во весь рост с тачкой в руках, теперь завалило камнями, скатившимися с кручи, затянуло густой растительностью, от него остался только неприметный лаз, в который можно было протиснуться разве что бочком. Прятаться в штольне было равносильно самоубийству. Даже от самого легкого прикосновения ее своды и стены осыпались многопудовыми глыбами.

Следовало бы, конечно, поставить у входа охрану, но кто же мог подумать, что доходяги отважатся на побег, причем вторично, на глазах у взвода автоматчиков?!

Коробов выхватил пистолет и направил ствол в спину стремительно удалявшегося заключенного. Надо было пристрелить его там же, в гнилом болоте.

Майор уже хотел надавить на курок, как на линии огня появился старшина Матвеев, который ударом приклада поторапливал замешкавшегося заключенного.

— Отойди! — крикнул ему майор, стараясь выбрать нужную позицию.

Голос его сорвался, прозвучал нервно, заставив окружающих оцепенеть. Старшина, показав отменную реакцию, отскочил и уже направлял автомат в нужную сторону, но драгоценные секунды все же были потеряны.

Отшвырнув тачку, лагерник, пригибаясь, побежал в сторону штольни. До лаза оставались какие-то метры. Коробов невольно обратил внимание на то, что тот бежал, как подготовленный боец, пригнувшись, делая при этом короткие зигзаги, пригибался низко, чтобы затылком не словить выпущенную пулю. Так могут действовать только обстрелянные вояки. Одним умом и врожденным чутьем на опасность подобный факт не объяснить, следовательно, к стволу привычен, хотя на фронте быть никак не мог, сидел наверняка всю войну.

Петляя зайцем, он умело использовал кусты, которые сбивали прицел. Заключенный уверенно перемахнул через камень, оказавшийся на его пути, и очутился всего лишь в шаге от лаза в штольню. И прежде чем майор успел выстрелить, он понял, что беглеца упустил.

Выпущенная пуля ударилась над козырьком штольни, брызнув в стороны мелкой крошкой. Беглец оказался в каменном чреве, теперь его оттуда не выкурить даже гранатой.

Следом за ним в штольню устремился второй побегушник. Бежал он неуверенно, будто на деревянных ногах, спотыкаясь о неровности. «Вот этому не добежать», — спокойно подумал Коробов, прицеливаясь.

Взгляды охраны обратились в его сторону, но при этом боковым зрением бойцы продолжали следить за остальными заключенными, тупо ковырявшими породу.

Старшина приладил автомат к плечу, готовясь пальнуть вдогонку беглецу. Но Коробов уже понимал, что сам он выстрелит раньше, чем Матвеев нажмет на спусковой крючок. Он видел в перекрестье узкую спину беглеца, которая, будто бы под тяжестью неизбежного, согнулась к земле. Возможно, что он сумел бы добежать до штольни, если бы не тачка, брошенная первым беглецом, — перевернувшись, она лежала вверх дном, перекрыв длинными ручками дорогу. Не перепрыгнуть! Можно зацепиться. Единственный возможный вариант — обогнуть брошенную тачку и бежать дальше прямо в спасительную нору. Но будут потеряны секунды, которые отшвырнут беглеца в вечность.

Времени у Коробова было столько, что он мог прицелиться безо всякой спешки, отыскать на спине зэка наиболее уязвимое место. А оно располагалось слева, сразу под лопаткой. Пуля вырвет кусок сердечной сумки и пройдет навылет через грудь, раздвинув ребра. Так что он умрет прежде, чем упадет на землю.

Пистолет судорожно дернулся вверх при выстреле, и беглец, изогнувшись дугой, словно получил сильнейший удар в спину, рухнул лицом вперед, выбросив перед собой руки.

С запозданием в долю секунды выстрелил и старшина — его очередь прошла верхом, потревожив ветви густого кустарника. Пуля зацепила рукоятку тачки, заставив ее закрутиться на месте, а отколовшаяся щепа, отлетев, бешено закувыркалась в воздухе и, упав, зарылась в рыхлую темно-коричневую породу.

Следом, почти одновременно, сливаясь в единую злобную трель, прозвучали еще две очереди. Но они тоже ушли в белый свет, как в копеечку! Выпущенный на волю рой свинца искромсал все ту же тачку и улетел неведомо куда.

Расторопней всех оказался старшина Матвеев. Подбежав к штольне, он пальнул длинной очередью в немое черное пространство. Где-то в глубине, в сердцевине горы, приглушенно откликнулось эхо, покаталось по округе и умерло.

Еще несколько человек устремились следом. А вот этого делать было нельзя ни в коем случае. Более удачного времени для побега других зэков и не подберешь.

— Отставить! — громко крикнул Коробов и жестами приказал бойцам вернуться.

Сейчас не самое подходящее время, чтобы устраивать преследование. Нужно прежде всего засыпать ящики, а потом куда этот несчастный беглец, собственно, из штольни денется?

Старшина остановился и удивленно посмотрел на майора.

Повернувшись, Коробов натолкнулся на испуганные взгляды заключенных, в которых читался страх за собственную жизнь. Как произошедшее скажется на них? Насторожились даже бойцы, которые уже знали, что этот долговязый майор понапрасну глотку не дерет.

Сунув пистолет в кобуру, Коробов махнув рукой:

— Никуда он не денется. Сдохнет под завалами. Заминировать вход… По местам! Работать!

О произошедшем позабыли в следующую минуту. Под тяжестью грунта натужно заскрипели тачки. Кто-то сдержанно закашлялся, а на ящиках с изумрудами, где уже вырос большой земляной холм, невысокий заключенный с вытянутым лицом неумело перевернул тачку с породой. Просыпавшаяся земля вместе с крупными обломками известняка полетела вниз. Один из гнейсовых обломков, ударившись об угол ящика, отлетел под ноги стоящему рядом бойцу. Тот уничтожил взглядом лагерника, сделавшегося вдруг вполовину меньше ростом, и, пнув его носком сапога в живот, велел работать.

Пустяк! Все равно подыхать.

Минировать штольню взялся старшина. В пиротехнике он кое-что понимал — два года занимался диверсионной работой в Белоруссии, в тылу у немцев. А это о многом говорит. Сейчас он занимался делом, в котором крепко соображал, а потому с советами к нему никто не лез.

Если командир сказал, что беглец не должен уйти, то его слова следовало воспринимать буквально и полагалось проявить должную изобретательность. К делу старшина Матвеев подошел творчески — густо, как если бы плел паутину, перетянул вход проволокой, к которой прицепил две гранаты «Ф-1». Вещица убойная. В радиусе до двухсот метров все осыпает осколками, в упор вообще рвет все живое. Теперь ни одна скотина не должна проскочить. Впрочем, нет, крыса обязательно отыщет какую-нибудь лазейку. До чего же умные эти твари!

— А это что за хрен там стоит? — выругался Коробов, указав кивком на верткого мужичонку с «лейкой».

В выцветшей гимнастерке, в пыльной фуражке, вооруженный фотоаппаратом, он снимал насыпанный холм. Стоптанные сапоги, мешковато сидящая форма выдавали в нем человека штатского. Носить военную форму он явно не умел, да, видимо, и не жалел об этом.

— Он пропуск показал, подписанный Савицким, — виновато доложил подошедший старшина.

— Когда он подошел?

— Минут десять назад.

Майор Коробов невольно нахмурился. Больше всего его покоробило то, что фотограф не представился ему, как сделал бы на его месте любой другой, а предпочел действовать самостоятельно, через его голову, тем самым как бы подчеркивая свою независимость.

Заключенные фотографа совсем не интересовали, он относился к ним почти как к неодушевленным предметам. Следовательно, о предстоящей акции ему было известно не меньше, чем самому Коробову. Его волновали координаты схрона, где будут лежать ящики с изумрудами, а потому он старался запечатлеть малейший изгиб местности, все приметы и особенности рельефа, которые помогли бы впоследствии облегчить поиск. Запечатлевал он все это с такой тщательностью, что можно было быть уверенным в том, что самоцветы с помощью его фотографии отыщутся даже через пару столетий после захоронения.

Негативы скорее всего будут сожжены, а те немногие фотографии, которые все-таки будут напечатаны, останутся в архиве НКВД под грифом «Совершенно секретно».

Фотограф своим видом не впечатлял. Был он небольшого росточка, худосочный, нескладно сложен, в огромных роговых очках, которые казались тяжелее его головы и без конца сползали на большой мясистый нос. Прежде чем нажать на кнопку фотоаппарата, он всякий раз поправлял их указательным пальцем и прищуривал глаз. В этот момент фотограф напоминал снайпера, выбравшего очередную жертву. Но в действительности ничего такого не происходило, никто не падал, не стонал от боли, просто где-то внутри аппарата негромко щелкала пружина, и на чувствительной пленке запечатлевался момент, которому суждено было шагнуть в вечность.

У Коробова к фотографу мгновенно возникла неприязнь. Истоки ее были понятны. Во-первых, он не любил людей, которые не умели носить военную форму, во-вторых, тот должен был доложиться ему, старшему по званию, ну а в-третьих, как-то поделикатнее, что ли, снимать.

Но потом Коробова вдруг ужалила неприятная мысль. А что, если никакого разрешения и не требуется? И власть его вовсе не такая уж абсолютная, как он считал каких-то полтора часа назад? Как только фотограф отснимет местность, так его, Коробова, вместе с личным составом тут же и отправят под японские пули. Все-таки контейнер с алмазами — не пустяк, за него еще ох как спросят.

В НКВД наработан огромный опыт по устранению высшего командного состава, а что же тогда говорить о среднем звене!

Операцию по устранению могут провести и поделикатнее. Один из проверенных вариантов таков — отправят куда-нибудь в заполярную зону стеречь заключенных. Суровая природа располагает к предельной откровенности, возникает вполне объяснимое желание материть весь божий свет, а заодно и собственную незаладившуюся судьбу. Но думается, что кто-то рядом может услышать твою хулу на всех и вся и донести куда надо. А потом за нечаянно оброненное слово оказываешься за колючей проволокой вместе с теми, кого охранял еще вчера.

Впрочем, частенько применялся и куда более кардинальный способ — возьмут да пальнут в затылок без особых затей.

Но о худшем думать не хотелось. Надо было делом искупить свою вину. За контейнер с алмазами, конечно, спросят. Тут не отделаешься. Но, может быть, учтут прежние заслуги, да и то, как он вел себя сейчас, после бунта зэков, тоже учтут. Ладно, посмотрим…

На том месте, где несколько часов назад лежали ящики, теперь возвышался огромный земляной холм. Похоронены изумруды были крепко, теперь их так просто не раскопать. А уж весной все заплывет, затвердеет, порастет кустарником.

Подскочил старшина и негромко поинтересовался:

— Дальше закапывать, товарищ майор?

Хм, и слово-то подобрал какое, как будто бы о покойниках говорил.

Притомился даже фотограф. Расположившись на сломанной тачке, он смолил едкий табачок и спокойно посматривал на усердно работающих зэков. Лицо философское, отрешенное. Но в глазах просвечивает нехитрая мыслишка: просто мир так устроен, одни с тачками бегают, а другие их стерегут. И ничего тут не поделаешь. Впрочем, мелькала в них и еще одна мысль, откровенная и прямая, как расстояние между двумя точками. Хорошо, что именно ему приходится находиться во второй категории.

Коробов задержал взгляд на шестиметровой макушке холма и уверенно кивнул:

— Достаточно!

Лицо старшины неожиданно застыло, он ожидал дальнейшего распоряжения.

— Знаешь, что нужно делать?

— Так точно!

— Тогда чего стоишь? Приступай! — поторопил его майор и отвернулся.

Люди продолжали работать на износ. Однако никто из заключенных не роптал, уж лучше быть усталым, чем мертвым. Они привычно заполняли тачки землей и торопились по проторенной дороге.

— Прекратить работы! Становись! — громко крикнул старшина.

Лагерники охотно отставили в стороны тачки и в надежде на перерыв потянулись строиться. Все-таки какой-никакой, а отдых…

Заложив руки за спину, старшина терпеливо дожидался, пока заключенные построятся. Шеренга получалась неровной, в том месте, где была свалена гнейсовая порода, строй изогнулся кривой линией и уперся в тачки, сваленные в кучу.

Старшина подождал, пока линия, наконец, выровняется. Образцового построения от заключенных не требовалось — чай не на парад их сюда пригнали! — но все же следовало соблюсти некоторые условности, а потому не мешало подпустить и страху. Старшина сурово свел кустистые брови к переносице и строго распорядился:

— Поживее! Подравнялись.

Строй колыхнулся, затоптался на месте и кое-как выровнялся. На лицах зэков читалось заметное облегчение. Все же лучше стоять в строю, чем горбатиться на хозяина.

Даже кратковременный отдых меняет человека. Коробов с интересом всматривался в заключенных, надеясь рассмотреть в их лицах нечто похожее на предвидение. Но на усталых лицах читались только тоска и надежда на возможный отдых. Если прозрение и щекотало подкорку, то совсем ненавязчиво и тотчас затухало под стволами автоматов, направленными прямо в грудь.

Старшина неторопливо прохаживался вдоль шеренги. Один из лагерников, нарушая строй, выдвинулся чуток вперед. Тут не то что грудь четвертого, даже ближайшего соседа не рассмотришь. Секунду старшина решал простенькую задачу: двинуть его в рыло или пускай стоит как хочет. Выбрал второе. Оно и к лучшему. Чего же время на воспитательную работу тратить, все равно дурня уже не исправишь.

Старшина никуда не торопился, обстоятельно наслаждаясь собственным величием. Власть над людьми изменяет любого человека, даже самого крепкого. Это на гражданке ты один из многих, там могут и в зубы двинуть, коли сказал что-нибудь обидное. А здесь можешь материть подчиненного в собственное удовольствие и будь уверен, что любую твою блажь воспримут как откровение апостола. Если сейчас старшина был не богом, то уж его подручным — это точно! А потому, кроме подобающего поведения, ему полагалось иметь и соответствующий голос. Трудно представить подручного самого господа бога хрипатым, проглатывающим слова. Его слова, его голос обязаны пробирать до кишок, гипнотизировать сознание.

Взгляды заключенных были обращены на старшину. Такое внимание было для него привычным и неизменно доставляло немалое удовольствие.

Набрав в легкие побольше воздуха, он гаркнул:

— Как чувствуете себя, господа заключенные?!

Лагерники невольно заулыбались. Тон у старшины был игривый, со звенящими звонкими интонациями, что внушало определенный оптимизм.

Где-то на левом фланге раздался разбитной голосок:

— Прекрасно, гражданин начальник. Отпустили бы нас домой.

Заулыбались даже те, кому было не до смеха. В центре шеренги стоял узкоплечий лагерник с крупной головой. Спина его была согнута в дугу, отчего фигура зэка напоминала вопросительный знак. Разбитые губы походили на несвежие отбивные, а через щербатый рот вместе с дыханием выходили кровавые пузыри. Однако весело было и ему. Так уж оптимистично устроена человеческая природа, всегда хочется надеяться на лучшее, даже в тот самый момент, когда приходится разглядывать небо через клеточку. Верилось в лучшее — старшина дядька-то совсем неплохой, вот сейчас посмеется вместе со всеми, да и распустит всех по баракам подобру-поздорову.

За общим весельем никто не обратил внимания на глаза старшины, вмиг стеклянно застывшие, отчего его лицо приобрело какое-то хищное выражение. Даже крючковатый нос как будто бы вытянулся, а сам он стал похож на крупного матерого сыча, высматривающего за спинами заключенных добычу. Вот сейчас из густой травы выскочит полевка, и он устремится за ней вдогонку.

Неприметный, коренастый боец, державшийся как-то особняком, стоял за спинами заключенных. Он слегка кивнул, привычным движением скинул с плеча автомат и сделал три коротеньких шага назад.

— По порядку номеров рассчитайся! — гаркнул старшина, прерывая общее веселье.

Еще две минуты в строю царило нервозное оживление, позволившее на какое-то мгновение позабыть невеселую действительность. Затем установилась строгая тишина, словно перед суровым испытанием, и в тот же миг тишину распорол звенящий тенорок:

— Первый!

И тут же вслед за ним:

— Второй!

— Третий!

— Чет…

Неожиданно старшина быстро сместился на правый фланг строя, отступил и резко взмахнул рукой. Голос, выкрикивающий очередной номер, оборвался на полуслове, прерванный харкающей автоматной очередью. Шеренга поредела, а те немногие, которые оставались еще живы, с криком бросились врассыпную. Но в грудь им ударили прицельные очереди, заставив залечь навсегда.

Дело знакомое — полвойны прошло в заградотрядах. Здесь важен фактор внезапности. Кто знает, как бы повели себя блатные, прикажи им рыть могилы. А так полегли все до единого, даже не охнули.

Впрочем, нет, оставался еще один, тот, который удрал в штольню. Но он тоже не жилец. Завалит где-нибудь в глубине горы или гранатными осколками посечет, когда надумает выходить.

В любом случае ломать голову не стоит. Коробов вообще не терпел долгих развязок — выдернул занозу, помянул чью-то мать и пошел себе дальше.

Быстрее других сориентировался фотограф. Сделав несколько снимков, он вновь выбирал новый, более выгодный ракурс. Майора почему-то раздражал его профессионализм и тщательность, с которой тот подходит к делу. Пнуть бы его сейчас по тощей заднице сапогом, но приходилось лепить характер и делать вид, что инициатива «корреспондента» обычное дело. В действительности все обстояло как раз наоборот, исполнение такого приказа радости не прибавляло, именно потому покойников хотелось засыпать побыстрее, как те самые ящики.

Да и позабыть обо всем!

— А может, их рядком? — обратился фотограф к Коробову.

— Чего? — не понял майор.

— Я говорю, может, покойников рядком сложить? Так оно лучше фотографировать будет.

Григорий внимательно посмотрел на фотографа. На сумасшедшего тот не походил, осмысленный взгляд, в глазах искринка, но это от профессионального интереса. А значит, она не в счет! Вполне нормальный мужик, безо всяких отклонений, и отвечать полагалось в тон, так же по-деловому. Вот только Григорий никак не мог настроить себя на подобающую волну.

— И кто же будет их складывать?

Вроде бы равнодушно спросил, даже с оттенком некоторого понимания, но в груди зародились злые клокочущие нотки.

— Бойцы и положат. — Фотограф перевел удивленный взгляд на солдат, делившихся друг с другом табачком.

Понять их можно. Дело выполнено, теперь и цигарки можно посмолить.

— Тебе нужно, ты и складывай! — отрезал Коробов и отошел в сторону, понимая, что если и дальше вести этот ненормальный диалог, так он просто сорвется и пристрелит этого типа.

И сразу же пожалел о сказанном — у мужичка своя работа, и к ней следовало относиться с пониманием. Ведь не для собственного удовольствия предложил покойников рядком выкладывать. Следовательно, существует соответствующее предписание, а нарушать инструкции всегда чревато. Теперь ему, бедному, одному предстоит корячиться.

Движением указательного пальца Григорий Коробов подозвал к себе старшину, коротко распорядился:

— Покойников закопать!

Старшина был тертый калач, в войсках с тридцать девятого года, начальство видывал всякое, умел к нему приноровиться, а при надобности мог даже поспорить. Но сейчас был тот самый случай, когда следовало прикусить язык.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Место для акции было выбрано далеко не случайно, — метрах в двадцати находилась длинная и глубокая канава, наполовину заполненная дождевой водой. Останется только побросать в нее покойников да засыпать их землей. Разумеется, совсем не погребальный ритуал, но похороны состоятся в полном соответствии с инструкциями.

На лице старшины промелькнуло нечто похожее на разочарование. Сейчас бы самое время в охотку покурить, на камушках посидеть, анекдоты потравить. Покойники?.. Да они-то как раз не помеха! А теперь вместо хорошего перекура приходится заниматься мертвяками.

Майор Коробов отвернулся, давая понять, что разговор исчерпан. Фотограф — надо же, настырный малый — под ехидными и непонимающими взглядами солдат, презрев брезгливость, начал стаскивать убитых в нестройный ряд. Упарившись, он отер тыльной стороной лоб, сделал два снимка и поволок за ноги очередного покойника.

Вдохновенно работает, прерывать жаль. А придется! У каждого свои задачи.

— Отснял? — спросил Коробов.

Фотограф повернул голову. Григорий увидел, что стекла его очков были необыкновенно толстыми, наверняка тот ни хрена не видит даже на расстоянии вытянутой руки. Но из армии его не прогоняют, следовательно, человек на своем месте.

— Две пленки, — ответил тот с некоторой гордостью.

— Вот и славно. А теперь постой в сторонке.

Тачки пригодились. Бойцы без особого пиетета возили на них покойников и сноровисто, ухватившись за длинные отполированные ручки, как какой-то час назад заключенные грунт, отвозили скорбную поклажу в сырую канаву.

У людей неподготовленных подобная картина вызвала бы полнейший ужас. Несмазанные колеса гремели погребальной музыкой, со скрипучим стоном проваливались в колдобины, при этом конечности мертвецов небрежно болтались, словно именно они дирижировали этой зловещей погребальной мелодией. Но бойцы — народ бывалый, огрубелый, и к такого рода работе они относились с философским безразличием. Подкатив тачку к канаве, не без интереса смотрели вниз — а не забрызгает ли? Смерив расстояние до воды, опрокидывали тачку и расторопно отскакивали в сторону, чтобы не заляпаться.

Через полчаса все было закончено. Коробов огляделся, все ли в порядке, не забыли ли чего, и велел личному составу построиться.

Глава 19 ВЫХОД ИЗ СКЛЕПА

Ощущение свободы добавляло силы, было каким-то веселым и пьяным. Сбивая дыхание, Фартовый бежал, не разбирая дороги, все дальше углубляясь в темноту. Пробежав с полкилометра, он осознал, что мчится в абсолютную темень. Оставалось только удивляться, каким это образом ему удалось так далеко отойти от входа. При этом он не шарахался от стены к стене, набивая шишки и обдирая руки, он двигался целенаправленно, всякий раз обходя встречные преграды, предусмотрительно пережидая опасности в виде низких сводов, с которых сыпался грунт. Человек не кошка и не способен видеть в темноте, у него просто другая природа, но каким-то непонятным для него образом Фартовый перешагивал раскиданные на пути глыбы, сворачивал в нужную сторону, все далее углубляясь в массив горы, которому, казалось, не было конца. В одном месте он приостановился, каким-то образом почуяв нешуточную опасность, и совершенно не удивился, когда со свода рухнула внушительная глыба, перекрывая проход.

Увидеть глыбу было совершенно невозможно, кругом царил абсолютный мрак! Но Жора мог с точностью сказать, какого она была размера, какой формы, кажется даже, что ладони ощущали ее шероховатую поверхность. Подумав, Фартовый пошел вперед, повернулся боком и даже не удивился тому, что выбрал нужное направление, и не без усилий стал протискиваться между глыбой и стенкой штольни. Дотрагиваясь до камня, он подумал о том, что ощущение было точно таким же, каким он себе его и представлял, — шероховатая влажная поверхность.

Пройдя еще самую малость, Жора Гуньков остановился, задрал голову, представляя нависшие над ним толщи, сотни метров гнейсовой породы! Сейчас он находился, наверно, где-то в самой середине горы. Во все стороны, куда ни глянь, беспросветная тьма. Своды были высокими, где-то тонко пискнула какая-то подземная тварь, потревоженная нежданным вторжением чужака, и тут же смолкла.

Фартовый понимал, что он уже далеко отошел от лаза. Обилие штреков и многочисленных проходов, в которых велись выработки, обрекало на неудачу любую погоню. Выработки представляли собой разветвленные лабиринты, позволявшие легко скрыться. Здесь можно было провести половину жизни, но так и не отыскать выхода. На Жору накатил парализующий страх. У него не было лишней половины жизни, а отмеренное ему время исчислялось всего лишь несколькими днями — ровно столько, сколько можно прожить без воды.

Его руки мелко задрожали. Ничего себе склеп! Неужели так и придется помирать здесь? Плотной непроницаемой стеной его окружало темное безмолвное пространство. Оно представлялось ему таким же плотным, как скальный массив, об него можно было запросто расшибить лоб.

Жора сделал несколько небольших шагов вперед и тотчас натолкнулся на колючую стену — способность видеть в темноте пропала. С потолка, тихо шурша, сорвались небольшие комья породы, осыпав плечи и юркнув тонкой сыпучей струйкой за воротник. Осторожно, шаг за шагом, уподобившись слепцу, Фартовый пробирался вдоль стены, опасаясь провалиться в глубокую яму. И тогда уж точно конец! Останется только молча подыхать.

Фартовый никогда не ощущал себя столь беспомощным. Младенец в колыбели и то чувствует себя куда более защищенным.

Жора далеко углубился в штольню, чтобы его не могли пристрелить, стоя у входа. Теперь ему предстояла обратная дорога. Фартовый попытался напрячь все свои органы чувств, но они словно бы законсервировались, умерли, не подавали никаких признаков, а потому приходилось полагаться исключительно на интуицию да на удачу. Недаром же его прозвали Фартовым. Повезет и на этот раз.

Вокруг царили немота, слепота, полное отсутствие каких бы то ни было запахов. А может, он все-таки уже покойник, который каким-то неведомым образом сумел добраться до преисподней, оставив белый свет где-то далеко позади, и теперь идет навстречу загробным испытаниям? Точнее, путешествует не он сам, а его неосязаемая оболочка, а сам он смирнехонько, сложив руки на животе, покоится в гробу. Вот сейчас приподнимется чуток, да и разобьет лоб о смолистую сосновую крышку.

Тьфу ты, дьявол! До каких только вещей не додумаешься в такой кромешной тьме. Ноги двигаются, руки шевелятся, значит, живой! Чего же еще нужно?

И все-таки это преисподняя — еще несколько шажков, и он натолкнется на кипящие котлы, в которых черти варят грешников.

По коже пробежал холод, то ли от дурных мыслей, то ли потому, что в штольне действительно было прохладно. Дрянь дело, слишком далеко отошел он от выхода. Не надо было так мчаться. Имелась реальная возможность заблудиться, сгинуть в безвестности, превратиться точно в такую же неодушевленную породу, которая так зловеще похрустывала под ногами.

Трудно было сказать, сколько он прошел, сколько простоял без движения, сколько раз в изнеможении лежал на холодном полу. Фартовый осознал, что изрядно устал, знал, что весь поободрался, но понимал, что если упадет еще раз, то у него просто не отыщется сил подняться. Надо было, скрипя зубами, идти дальше, искать выход из этой западни.

Жора Гуньков никогда не думал, что запах способен быть таким острым. Он вообще относился к запахам как к чему-то совершенно необязательному и никогда не думал, что от них может зависеть жизнь. И вообще, он никогда не разделял запахи на какие-то тонкие составляющие, а определял их грубовато, емкими и короткими словами. Но в какой-то момент здесь, в этой сырой тьме, он ощутил необыкновенно тонкий аромат, какой обычно исходит от полевых цветов. Жора чувствовал, что запах этот стелется по земле и, струясь, поднимается к сводам штольни, понемногу заполняя собой все пространство. Внутри у Жоры радостно заныло. Выход был совсем недалеко, если сюда сумел добраться пьянящий цветочный запах.

Фартовый приостановился и втянул в себя сладкое благоухание. Более вкусного запаха ему не приходилось вдыхать за всю свою жизнь. Он почувствовал, как аромат, приятно пощекотав гортань, проник в легкие, как каждый новый глоток заполнял альвеолы, доставляя организму все более радостные ощущения.

Осталось только немного поднажать!

Фартовый прибавил шаг и в какой-то момент почувствовал, что тоннель резко сужается. Под его ногами зловеще поскрипывала каменистая крошка, он шел до тех самых пор, пока вдруг не уперся в тупик. Его охватило чувство щемящей безысходности, показалось, что напрочь пропали и те сладостные ароматы, которые только что щекотали ему ноздри.

Жора понял, что он заблудился, что у него не хватит сил, чтобы двигаться дальше, если он не отдохнет и не придет в себя. Следовало во что бы то ни стало успокоиться, собраться с мыслями, чтобы отправиться на поиски выхода, но вот спокойствия-то как раз пока и не было.

Под ногами тонко пискнуло. «Крыса! — догадался Фартовый. — Эти твари заползают в самые неожиданные места. Но крысы могут жить здесь только в том случае, если здесь есть хоть какая-то жратва. А чтобы ее найти, надо выйти на волю. Вряд ли они тут разживутся чем-нибудь».

Гуньков развернулся и двинулся в обратную сторону. Пройдя несколько метров, он вновь ощутил дурманящий запах — так может пахнуть только сбитая с цветков пыльца. Следовательно, он на верном пути.

— Заморить хотели Жорку Гунькова, суки, волки позорные… Не выйдет!

Направление Фартовый определил по слабым струйкам свежего воздуха. Входа еще не было видно, он располагался где-то далеко за поворотом, но вот ветерок приятно охлаждал обожженную многочисленными царапинами и ссадинами кожу. Жора сделал над собой усилие и вдруг со страхом осознал, что силы у него на исходе. «А что, если идти до выхода еще очень далеко?» — в отчаянии подумал Фартовый. Тогда придется умирать от обезвоживания прямо у порога, за которым открывается воля.

К горлу подкатила неприятная тошнота, которая буквально выворачивала внутренности. Запрокинув голову, Фартовый сделал несколько глубоких вдохов. Спазмы, душившие его, малость отошли. Ему стало значительно легче.

Еще шаг, другой… И Жора понял, что выбрался наружу. Собственно говоря, он так ничего и не увидел, скорее почувствовал. Вокруг по-прежнему была непроглядная чернота. Внешне как будто бы ничего не изменилось. Но вот если всмотреться, то впереди можно было заметить крохотную точку. Это была звезда. Она поманила его секунду и вновь укрылась во мрак.

— Сгноить меня хотели?! Я же Фартовый! — скрипнул зубами Жора Гуньков, выглянув из узкого лаза.

Воздух казался необыкновенно чистым и вкусным. Тишина и безветрие оставались где-то глубоко внутри скалы. Жора наконец-то вышел на волю и тут же захмелел от свежести. Некоторое время он приходил в себя, просто дышал, вытянувшись во весь рост на траве. А потом встал и неуверенно пошел вперед.

Из-за тучи выглянула луна. Она посеребрила верхушки деревьев, бросила кривую уродливую тень на затоптанную поляну, пококетничала еще малость холодным блестящим боком и спряталась.

Это была совсем не та поляна, с которой Фартовый сумел удрать в штольню. Там прямо перед входом возвышался свеженасыпанный холм, под которым лежали ящики с изумрудами, а здесь все выглядело совсем иначе. Интересно, сколько же он провел времени в штольне? Один день? Два? А может быть, целую неделю? Теперь этого уже не узнать, да и к чему такие подробности! В замкнутом пространстве время протекает стремительно.

— Где же здесь вода? Черт бы ее побрал!

Больше всего на свете Фартовый хотел пить. Забрести бы сейчас в то болотце, в котором он когда-то, тысячу лет назад стоял, по горло, да вылакать его до капли.

Сделав еще один шаг, Фартовый невольно остановился. Поначалу ему показалось, что это бревна, брошенные неподалеку от входа. Но, всмотревшись как следует, он вдруг понял, что это обрубки человеческого тела. Ближе всего к нему лежала верхняя половина чьего-то туловища. Впору бы испугаться, да все его чувства остались где-то в глубине штольни.

Фартовый подошел к трупу. Увиденному он не особенно удивился. Это был «автоматчик» Рука. На этот раз ему не повезло очень серьезно. В трех шагах от него лежал еще один труп, дядька с бородой, но Фартовый его не знал, зато еще двое были хорошо знакомы. Отвоевались танкист с артиллеристом.

А впрочем, повстречать покойника — это к удаче. А их тут аж четверо. Пора бы свалить отсюда, а то и так подзадержался.

Теперь Фартовый точно знал, чем он будет заниматься в ближайшее время, а то и всю оставшуюся жизнь, если понадобится. Прежде всего он должен будет раскопать и любым способом перевезти куда-нибудь в надежное место ящики с изумрудами. Это сделать почти невозможно, но он сделает. И еще он будет искать контейнер с алмазами, тот самый, который находился в кузове грузовика. Его утащил служивый, не добивший раненого зэка, пожалевший его. Всю жизнь искать будет, а сам не отыщет, так сыну завещает.

Да, у Жоры Фартового был сын, что же в этом удивительного?! Лет пять сейчас мальцу, зовут его тоже Георгием. Надо лишь заехать к его непутевой мамаше, встреча с которой была мимолетной, и забрать у нее пацана. Вот и еще одна забота на всю оставшуюся жизнь.

Глава 20 ДЕЛО ПО АЛМАЗАМ НИКОГДА НЕ ЗАКРЫВАТЬ

Вытянувшись чуть ли не по стойке смирно, Виктор Абакумов с тревогой наблюдал за тем, как товарищ Сталин сделал три шага по направлению к карте. Некоторое время Хозяин пристально рассматривал укрепленные на ней флажки, затем передвинул один из них и зашагал в обратную сторону, даже не посмотрев на Абакумова. Виктор Семенович проглотил спазм, застрявший в горле, хотя со стороны он выглядел совершенно невозмутимым. Следовало что-то сказать в свое оправдание, но нужных слов не находилось. Абакумову было известно, что и за меньшие проступки у людей слетали головы. Да с каких плеч! А тут такое…

Пропал контейнер с алмазами, предназначенными для оплаты поставок союзниками по ленд-лизу.

Эту операцию курировала военная контрразведка, а следовательно, именно на руководителя «Смерша» возлагалась вся мера ответственности. И оставалось только гадать, каким именно образом Иосиф Виссарионович распорядится его повинной головой: рубанет по ней шашкой со всего размаха или укоризненно похлопает по холке, как делает Хозяин с провинившимся, но преданным псом.

Единственное, чем мог помочь себе Абакумов, так это первым сообщить Сталину о пропаже контейнера. Что, собственно, он и сделал. Хозяин ценил покаяние, а потому хотелось верить, что наказание не будет чересчур суровым. Кроме того, все же оставалась небольшая надежда на то, что камушки могут вскоре где-нибудь всплыть. Такие вещи, да еще в таком невиданном объеме, как правило, бесследно не пропадают.

Иосиф Виссарионович не спешил садиться, не предлагал присесть и провинившемуся. Этот неприятный факт еще предстояло пережить. Неожиданно Сталин остановился около стола и, взяв щепотку табака, стал набивать трубку. Его взгляд упал на фотографию, лежавшую на столе, на которой он был запечатлен вместе с союзниками, Рузвельтом и Черчиллем. Рузвельт сидел в инвалидной коляске, острые колени президента покрывал плед, а вот Сталин с Черчиллем расположились в высоких креслах с удобными подлокотниками. На груди у Черчилля был кожаный нагрудник — подарок его жены, Клементины, — спасавший дорогие костюмы от горячего пепла сигар. Сталин был в своем строгом френче. Хозяину редко нравились фотографии, но это был тот самый снимок, который, по его мнению, получился на редкость удачным. Фотография хорошо передавала настроение, царившее на встрече.

После Ялтинской конференции Сталин частенько брал эту фотокарточку в руки и подолгу рассматривал лица союзников. В окружении Верховного знали, что эта фотография была в некоторой степени индикатором его настроения. Если Сталин, глядя на снимок, улыбался, то можно было предположить, что он с теплотой вспоминал ялтинские вечера, когда они на пару с Черчиллем выпивали по нескольку рюмочек армянского коньяка. Когда Хозяин начинал хмуриться, то, значит, на память ему приходили уступки, которые он вынужден был сделать под нажимом союзников.

Что же будет в этот раз?

Виктор Семенович жадно всматривался в лицо Сталина. Выражение лица Хозяина вдруг смягчилось, а в уголках губ родились две крошечные морщинки, которые через секунду углубились, придав его лицу добродушный вид. Теперь Абакумов понимал, почему союзники окрестили Сталина Дядюшка Джо.

Помнится, впервые услышав, как они называют его между собой, Сталин вспылил и хотел даже уйти во время заседания, но Рузвельту удалось подобрать подходящие слова и объяснить Сталину, что Дядюшка Джо — это так же уважительно, как для американцев дядя Сэм. Сталин оценил высший пилотаж дипломатии и, улыбнувшись, остался. Конфликт на этом был исчерпан.

Иосиф Виссарионович положил на стол фотографию. Получилось немного небрежно.

— До этого мы отправляли по ленд-лизу алмазы? — наконец, негромко спросил Сталин, посмотрев на Абакумова.

Генералиссимус никогда не повышал голоса, даже во время самого напряженного разговора. Это ему было и не нужно. Зачем? Любое его слово, даже произнесенное шепотом, обязательно будет услышано в самом отдаленном уголке мира, если, конечно, это не секретный разговор. А когда Сталин останавливал на собеседнике свой неподвижный взгляд, то у того от напряжения начинал садиться голос.

Виктор Семенович невольно кашлянул.

— Кхм… Одну небольшую партию алмазов. Пробную. А когда с ней все прошло, как и планировалось, то было решено запустить и основную. До этого грузовики перевозили в контейнерах золото.

Сталин взял трубку, сунул ее в уголок рта и, чиркнув спичкой, запалил табачок. Выдохнул густой клубок дыма. В комнате запахло ароматным табаком.

— Первая партия груза доставлялась к союзникам самолетом?

— Да, до Мурманска. А оттуда союзники вывезли ее на эсминце под усиленным конвоем до Англии.

— Как вы считаете, могла произойти утечка информации?

Виктор Абакумов отрицательно покачал головой.

— Это совершенно исключено, товарищ Сталин. Люди для этой операции были тщательно подобраны. Об ответственности предупреждены. За время существования канала с контейнеров не было сорвано ни одной пломбы.

Подняв со стола фотографию, Сталин еще раз, но уже вскользь, взглянул на нее, а потом небрежно положил на стол.

— Что еще переправляли по этому каналу?

— Только золото, — уверенно ответил Абакумов. — Изумруды пока накапливали. Для отправки уже подготовлено сорок ящиков с изумрудами по девяносто килограммов каждый.

— Насколько серьезна охрана?

— Конвойная рота, — так же уверенно ответил Абакумов. — Изумруды хранятся в штольне. Подступы к штольне заминированы. Место там глухое, любой посторонний человек на виду, а информаторов у нас в этом районе достаточно. Так что мы осведомлены обо всех передвижениях подозрительных лиц.

Иосиф Виссарионович сел за стол и надолго замолчал, покуривая трубку. Табачный дым был густой, плотный. На какое-то время он скрыл от взора Абакумова голову вождя, отчего Виктор Семенович ощутил некоторую неловкость. Сталин вдруг качнулся всем корпусом и, выныривая из-за дымовой завесы, спросил:

— Значит, вы говорите, что бунт заключенных произошел именно в то самое время, когда осуществлялась транспортировка основной партии алмазов?

— Именно так, товарищ Сталин.

— Почему же начался этот бунт? И почему именно в этот день и в той зоне, где хранились алмазы? Может быть, лагерь плохо охранялся? — удивленно поднял брови Иосиф Виссарионович.

Этот вопрос следовало бы задать тому, кто ведал системой лагерей. Неужели придется отдуваться за кого-то другого?

— Нет, товарищ Сталин, — заверил Абакумов. — Лагерь, в котором произошел бунт и побег заключенных, был одним из самых охраняемых на Урале. Лагерная зона расширялась, заключенные добывали платиновые руды, конвойных катастрофически не хватало, а потому в качестве эксперимента решено было выдать оружие некоторым расконвоированным, чтобы они вместе с конвойной ротой охраняли остальных заключенных. Именно эти расконвоированные личности, получив оружие, воспользовались этим обстоятельством и расстреляли конвойных в спину.

Сталин кивнул. Трудно было понять, что это могло означать: несогласие с действиями начальника лагеря или, наоборот, понимание создавшейся ситуации. Облако густого темно-серого дыма вновь окутало голову вождя. Чуток подавшись вперед, он опять вынырнул из-за дыма и небрежным движением предложил Абакумову присесть. Виктор Семенович немедленно воспользовался этим предложением.

— Мне думается, что бунт и побег связаны с прохождением алмазов через этот лагерь. Как вы сами считаете, Виктор Семенович?

— Операция проводилась в строжайшей секретности, товарищ Сталин, — убежденно заверил Абакумов. — Скорее всего это простое совпадение. Я уже выслушал доклад начальника лагеря, он сказал, что грузовик, в котором находился контейнер с алмазами, сгорел дотла.

— А куда же подевались люди, которые охраняли груз?

— Двое из «Трех толстяков» погибли во время восстания заключенных, а третий, майор, руководитель группы, был ранен. Трое спецкурьеров, которые забрали груз, сгорели в машине. Их тела опознаны.

— Почему же они погибли?

— Грузовик был заминирован, таковы инструкции. В случае нападения на курьеров груз должен был быть уничтожен.

— Сколько заключенных бежало из лагеря?

— Около трехсот человек.

Сталин неодобрительно покачал головой.

— Это много.

— Много, товарищ Сталин, — вздохнув, согласился Абакумов.

— Со всем этим делом нужно разобраться самым тщательным образом. — Сталин слегка постучал трубкой по столу.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — Абакумов попытался подняться.

Иосиф Виссарионович протестующе махнул рукой.

— Сидите. И еще вот что… Война окончена, но всех беглецов надлежит наказать по законам военного времени. Слишком дорого обошлось для нас их… баловство!

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

Выдержав значительную паузу, Сталин продолжил:

— Пропажа такого количества алмазов для нас очень большая потеря. А обязательства перед союзниками остались, и их нужно выполнять. Не далее как сегодня у меня был неприятный разговор с Черчиллем…

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Ничего вы не понимаете, товарищ Абакумов! Я хочу сказать, что такие вещи не исчезают бесследно. — Иосиф Виссарионович строго посмотрел на Абакумова. — Так что рано или поздно алмазы обязательно объявятся. Вы согласны с этим?

— Всецело разделяю ваше мнение, товарищ Сталин, — убежденно заверил вождя Виктор Семенович.

— Это дело никогда не должно быть закрыто. Никогда!

Глава 21 АЛМАЗ «СУЛТАН»

Задернув занавески, Илья Горовой достал из шкафа шкатулку и вытащил из нее крупный прозрачный камень.

Алмаз «Султан» являлся семейной драгоценностью. Он был талисманом для трех поколений, и расставаться с ним было жаль. Крупный, с блестящими треугольными гранями, он удобно лежал в руке, и Илья Горовой жгуче испытывал потребность прикасаться к его гладким прохладным граням. От драгоценного камня исходила какая-то целительная сила, достаточно было подержать алмаз в руках, как любая усталость мгновенно пропадала. Но держать его дальше в квартире было рискованно. Илья всю жизнь привык полагаться на чутье, а оно подсказывало ему, что в скором времени к нему могут нагрянуть с обыском, и утаенный алмаз станет дополнительным и весьма серьезным поводом для обвинений.

Камень следовало перепрятать, схоронить в более надежном месте. После мучительных размышлений Горовой решил обратиться к своему двоюродному брату Абраму Зальцеру, занимающемуся в Свердловске ювелирным делом. У того в подобных делах был большой опыт. Пусть подержит алмаз у себя год-другой, а когда все утрясется, тогда его можно будет забрать.

Сложность заключалась в том, что в связи с военным положением были отменены все отпуска, а потому следовало найти вескую причину, чтобы съездить в Свердловск. И скоро такая отыскалась — из Москвы эвакуировали электротехнический завод, а потому он и поехал на Средний Урал в качестве проверяющего.

И сразу с вокзала, кое-как объяснив причину своей отлучки, Илья направился в ювелирную мастерскую, к своему двоюродному брату.

В последний раз он был здесь четыре года назад, перед самой войной. Он отметил, что в мастерской мало что изменилось, прежними оставались даже обои. Правда, обновилось оборудование, появились новые станки для шлифовки, причем немецкие, трофейные, что давало основание предположить, что Абрам Зальцер имеет солидные заказы и пользуется покровительством весьма влиятельных особ.

Увидев вошедшего Илью, Абрам вышел из-за шлифовального круга и, всплеснув руками, воскликнул:

— Посмотрите на этого человека! Ведь это и есть мой двоюродный брат?! Что же такое должно было произойти, чтобы он пришел ко мне в гости? Может быть, он принес мне хороший камень?

Кузены обнялись. На висках у Абрама за эти годы появилась густая седина, так что внешнее благополучие могло оказаться просто ложным, война обязательно прошла и через его мастерскую.

— Знаешь, ты угадал. У нас с тобой будет время, чтобы посидеть и потолковать, а пока давай взгляни-ка сюда.

Приоткрыв бархатную коробочку, в которой лежал алмаз, Горовой протянул ее Абраму. Его кузен был из тех людей, которых трудно чем-либо удивить, однако даже он крякнул от изумления.

— Ах как хорош! Более совершенный камень трудно даже представить. Это и есть тот самый «Султан»?

— Да.

— Кажется, он достался тебе от отца? — внимательно посмотрел Абрам на брата.

— Все так.

— Не в укор тебе будет сказано, но почему ты его раньше не показал мне? — мягко упрекнул Илью кузен.

— Случая как-то не представлялось.

— И что ты хочешь с ним делать… Продать?

Горовой отрицательно покачал головой.

— Через несколько дней я отправляюсь в Ялту.

— О! — уважительно протянул Зальцер. — Вижу, что мой брат хорошо устроился.

Горовой усмехнулся:

— Надеюсь, что это так… Я хочу, чтобы алмаз полежал у тебя некоторое время. У меня какое-то нехорошее предчувствие, а когда все утрясется, я его заберу.

Зальцер задумчиво покачал головой:

— Значит, ты хочешь, чтобы я его припрятал?

Заметив в глазах кузена алчный блеск, Горовой твердо предупредил:

— Только не надо уговаривать меня продать алмаз. Этот камень не предмет торга. Я отдаю тебе его на хранение.

Абрам Зальцер печально вздохнул.

— Оставь мне хотя бы надежду, что когда-нибудь ты захочешь продать его за приличные деньги.

Горовой усмехнулся:

— Хорошо. Обещаю, что если я кому-то и продам этот алмаз, так только тебе.

Абрам Зальцер открыл сейф, где держал самую дорогую продукцию, и бережно уложил в нее коробочку с алмазом.

— Это хорошая новость, за это стоит выпить. — Захлопнув дверцу, он продолжил: — Отсюда твой «Султан» никуда не денется. А теперь давай расскажи немного о себе. У меня есть хороший французский коньяк.

Глава 22 ПОРТСИГАР ЛАВРЕНТИЯ БЕРИИ

Небрежно надорвав пачку, Степан Иванович Куприянов вытряхнул на стол папиросы «Беломорканал». Едкий запах табака мгновенно распространился по крохотной комнате, шибанул по мозгам.

Папиросы лежали горкой, сваленные друг на друга, образовывая при этом замысловатое инженерное сооружение. Степан Иванович взял со стола серебряный портсигар, нажал на крохотную затертую кнопочку и откинул крышку. На внутренней стороне портсигара красивым почерком была выгравирована надпись: «Подполковнику Куприянову от Лаврентия Павловича Берии». Вот так коротенько, почти фамильярно. Берия тогда даже не пожелал нужным вписать свое воинское звание и прочие регалии. Но так оно теплее.

Портсигар был изящен, тонкой работы, какие могли делать только в старое время. Коллекционеры назвали бы его раритетом. Но даже и без этого портсигар Куприянову был весьма дорог. Степан Иванович не расставался с ним никогда, считая, что эта вещица приносит ему удачу. Если повнимательнее вникнуть в нелегкие этапы его жизненного пути, то, очевидно, так оно и было в действительности. И самое главное везение заключалось в том, что он до сих пор оставался в живых!

От портсигара Степан Иванович не пожелал избавиться даже после того, как Лаврентий Павлович Берия официально был объявлен врагом народа и агентом сразу всех империалистических держав, а демонстрировать подобные подарки в то непростое время означало накликать на себя большое лихо. Наиболее осмотрительным поступком в его положении было бы забросить портсигар с высокого моста в какую-нибудь мутную пучину, но Степан Иванович, пренебрегая осторожностью, продолжал носить его с собой. Он только поглубже прятал портсигар в карман брюк и извлекал его на свет только в том случае, когда оставался в одиночестве.

В нынешнее время за такую надпись к ответственности уже не привлекают. Берия, а вместе с ним и вся прошедшая эпоха опасности уже не представляли, теперь это была история. В Кремле уже десять лет сидел генсек с густыми черными бровями. Но даже сейчас Степан Иванович не спешил никому показывать портсигар по той простой причине, что подарен он был подполковнику Куприянову, в то время как его нынешняя фамилия была иная — Зиновьев. И у любого, кто прочитал бы эту дарственную надпись, невольно могли возникнуть неприятные вопросы. А отвечать на них Степану Ивановичу очень не хотелось.

Бережно, стараясь не вытряхнуть табак из тонкой бумаги, он принялся закладывать папиросы за узенькую резинку, почерневшую и свалявшуюся от времени. Она выглядела такой же старой, как и сам портсигар. Но менять ее Степан Иванович не торопился, пусть все останется так, как есть. Каждая вложенная папиросина закрывала кусочек надписи, и скоро на виду оставались только четыре последние буквы. Подумав, Павел Александрович Зиновьев закрыл папиросами и их.

Вот ничего более и не осталось от прежнего Куприянова.

Порой Степану Ивановичу казалось, что прежняя его жизнь прожита кем-то другим, а он был всего лишь ее невольным свидетелем. В НКГБ служил кто-то другой, очень похожий на него, затем все этот же, очень хорошо знакомый ему человек, был спецкурьером в группе «Три толстяка».

Алмазов тоже никаких не было…

Зиновьев со щелчком захлопнул портсигар.

Дудки! Алмазы были и есть.

Куприянов даже знал, где они лежат. Впрочем, как же не знать, если он сам их лично туда и припрятал.

Степан Иванович усмехнулся своим мыслям. По большому счету его можно было считать везунчиком. Ведь за все эти годы так никто и не заподозрил, что под фамилией Зиновьев прятался бывший сотрудник органов госбезопасности подполковник Куприянов.

Первое время после побега Степан Иванович вздрагивал от каждого шороха. Особенно сильно страх подступал по ночам, вместе со сновидениями, он цепко хватал его за душу и не отпускал до тех самых пор, пока не изматывал всего. Оставлял только под утро, когда не было более сил чего-то бояться. Остаток ночи уснуть он уже не мог, так и приходилось подолгу лежать с открытыми глазами.

Волнения улеглись только на третий год, а еще через пару лет Степан Иванович иной раз ловил себя на том, что сам стал понемногу подзабывать свое прежнее имя. Выдавливая из себя подполковника Куприянова, он вдруг с удивлением заметил, как на освобождающееся место охотно вживается Зиновьев Павел Александрович, мужик с хитрецой, очень прижимистый, с природной крестьянской смекалкой, и оставалось только удивляться, откуда что берется.

Перерождение было столь стремительным, что застало врасплох самого Куприянова, и, почесывая затылок, он с удивлением всматривался в произошедшие перемены. Этот Зиновьев мужичок был еще тот, прекрасно видел, где что плохо лежит, и при случае способен был бы спереть из колхозного амбара, безо всякого зазрения совести, мешок муки, который мог обменять на восьмидесятиградусный первач.

Чего же тогда говорить о контейнере, полном алмазов!

Странное дело, но метаморфозы, происходившие в его личности, совершенно не тревожили Куприянова. Наоборот, он относился к Зиновьеву даже с некоторой симпатией, отмечая, что подобные черты характера добавляют много нового к его прежней личности. А еще через год от прежнего Степана Ивановича Куприянова осталась только оболочка. Но и та год от года все больше изнашивалась и дряхлела.

Заглянула Лиза, увидев в его руках серебряный портсигар, слегка нахмурилась.

— Ты пойдешь обедать?

Зиновьев сунул портсигар во внутренний карман пиджака.

— Немного позже.

К Лизе Куприянов вернулся через год.

Подкараулив на улице, он ухватил ее за локоток, слегка притянул к себе, ожидая невольного вскрика. Но женщина, обернувшись, нисколько не удивилась его возвращению. Прижавшись, она негромко сказала:

— Где ты был? Я так долго тебя ждала.

Сказано это было с той интонацией, с какой обычно встречает благоверная подзадержавшегося муженька. Вот уже и стол накрыт, и борщ на нем стынет, а он, невзирая на призывы, забивает с мужиками во дворе традиционного «козла».

— Я же тебе обещал, что приду.

— Пойдем в дом.

Куприянов отрицательно покачал головой.

— Нет… Я пришел за тобой. — Посмотрев на часы, Степан добавил: — Даю тебе полчаса времени.

Елизавета счастливо улыбнулась.

— Я выйду раньше… У меня уже все собрано в чемодане.

— Как ты догадалась?

— Знаешь, я чувствовала, что ты должен скоро появиться.

Вот и не верь после этого в женскую интуицию. Тряхнув густыми темно-русыми волосами, Елизавета уверенно двинулась к дому. Куприянов невольно задержал взгляд на ее раскачивающихся бедрах. Отметил, что женщина по-прежнему была хороша, может быть, чуток располнела, но некоторая пышнотелость была ей только к лицу.

Стоп! А ведь Лиза должна была родить. Разговор следовало начинать именно с этого. Куприянов ощутил запоздалые угрызения совести. Надо же было думать о желанном ребенке целыми месяцами и забыть о нем при первой же встрече с любимой!

Право, это оригинально!

— Лиза! — окликнул Степан.

Женщина обернулась.

— Кто у нас?

— У нас родилась доченька, — счастливо улыбнулась молодая мамаша и уверенно зашагала по асфальтовой дорожке.

До Свердловска они добирались три дня. Странное дело, но за все время пути Елизавета даже ни разу не поинтересовалась, куда именно они едут, где будут жить? Она руководствовалась обычным женским принципом: главное — это быть вместе! Порой своей доверчивостью она напоминала ему пятилетнюю девочку, которая, вложив ладонь в крепкую отцовскую руку, готова следовать за ним куда угодно.

И надо сказать, что Лиза не ошибалась.

На Куприянова накатило щемящее чувство благодарности. Без Елизаветы в этой жизни ему было бы тяжко. Ее призвание заключалось в том, что в самые трудные минуты его жизни она всегда могла отыскать ободряющее слово.

— Знаешь, когда я тут на улицу выходила, мне показалось… Даже не знаю, как тебе и сказать, — задумчиво заговорила Лиза.

— Что именно тебе показалось? — забеспокоился Степан Иванович.

— Впрочем, нет, пустое, не обращай внимания, — махнула Лиза рукой.

Она ненадолго задержалась у порога, как бы спрашивая: «Может, я тебе еще нужна?» И, не дождавшись ответа, ушла, наградив мужа улыбкой.

Поначалу Куприянов хотел устроиться в милицию. С его-то оперативным опытом он сможет быть полезен на любой работе и на всякой должности. Но, поразмыслив, Степан, точнее, уже Павел, решил отказаться от подобной затеи. Несмотря на обширный штат, работники НКВД оставались довольно узкой прослойкой. Причем многие сотрудники знали друг друга лично, они пересекались на некоторых совместных операциях, участвовали в совещаниях, учились на всевозможных курсах. Так что не исключалась вероятность того, что он мог в любой момент повстречаться со своими прежними сослуживцами.

Возникло бы немало неприятных вопросов по поводу его неожиданного воскрешения. Подумав, Куприянов решил заняться плотницким делом. Это было одно из немногих ремесел, к которым он тяготел и которыми владел весьма прилично. Причем плотницкому делу его никто не учил, умение приходило как бы само собой. И Степан всерьез начинал полагать, что в какой-то своей прежней жизни он наверняка был каким-нибудь искусным мастером и работал где-нибудь на верфи, а то и вовсе возводил крепостные стены да божьи храмы.

Прибившись к одной плотницкой артели, Степан Иванович — а для всех остальных Павел Александрович — строил избы, подряжался на разные стройки, и с каждым забитым гвоздем он все больше отдалялся от своего боевого прошлого, пока наконец не позабыл о нем совсем.

Но в этот раз на Куприянова, что называется, накатило. Переживания, которые, казалось, уже давно были погребены под пластами прошедшего времени, новых впечатлений и успели изрядно порасти быльем, вдруг неожиданно прорвались.

Такое иногда бывает.

Нахлынувшие чувства следовало похоронить, и чем быстрее такое случится, тем лучше. Но всплывшие из памяти ощущения уже проникли в нервную систему и готовы были вывести его из прежнего благодушного настроения. Это сильное наваждение, а с ним следовало бороться. Рецепт знакомый и неоднократно испытанный временем. Через него проходила значительная часть мужиков.

Куприянов поднялся и открыл холодильник. Увидел полбутылки водки, а для желанного забвения такой дозы будет явно недостаточно. Придется подаваться в ближайший магазин. Для верности нужно будет прикупить еще одну бутылку, и будет самое то, чтобы прочистить засорившиеся мозги.

Свое подобное состояние Куприянов хорошо знал. Перспектива была не столь и дурна, не спеша, рюмочка за рюмочкой, выдуешь полтора пузыря под хорошую закусь, а потом плюхнешься на диван и в таком блаженном состоянии просуществуешь часов двадцать. И вся дурнота, которая не давала покоя в последнее время, разбежится, рассеется и понемногу опять забудется.

Набросив на плечи куртку, Степан Иванович вышел в подъезд.

В носоглотку ударило что-то кислое. В последний месяц площадку первого этажа облюбовали окрестные алкаши, явно пользуясь добродушием здешних жильцов. Подъезд понемногу превращался в мусорную свалку, а по запаху больше напоминал сточную канаву. Куприянов не однажды ловил себя на мысли, что хочет вытряхнуть с площадки табор бомжей, для убедительности помахав перед их носом именным пистолетом, тоже глубоко спрятанным от посторонних глаз. Но всякий раз одумывался, понимая, что может выбиться из созданного образа — незлобивого мастерового, который с утра до вечера строгает деревяшки и у которого всегда можно стрельнуть рублик на стакан вина.

Как только на первом этаже стала собираться эта публика, освещение тут же пропало. Вкручивать лампочки было бесполезно, они пропадали со скоростью света. На полу в углу обычно лежали драные одеяла, на которых дремали пьянчуги.

Куприянов скосил взгляд. Так оно и есть, в углу он рассмотрел силуэт человека. На Степана Ивановича вдруг накатило, он не без раздражения подумал о том, что следовало захватить с собой ведро с кипятком да навсегда покончить с этой вонючей заразой!

— Степан! — неожиданно услышал Куприянов негромкий голос.

Пальцы замерли на дверной ручке, ощутив ее прохладу. Нутро обдало стылым ветерком. Так бывает всегда, когда заходишь в холодную воду. Сердце бешено заколотилось. За десятилетия спокойной жизни он уверился в том, что ничто не способно вывести его из состояния безмятежности. Но, оказывается, достаточно было произнести его прежнее имя, как позабытые ощущения всколыхнулись ураганом, мгновенно вернув его в тревожное прошлое.

Первым порывом Куприянова было оглянуться, чтобы разглядеть человека, окликнувшего его. Но это означало выдать себя с головой. Но уже в следующую секунду, как отлив, на него нахлынуло облегчение.

Послышалось!

Слишком долго он ожидал чего-нибудь подобного, а потому даже скрип отворяемой двери воспринимает как оклик.

Вряд ли еще остался на свете человек, который знает его настоящее имя. Прошло три десятка лет, за это время он и сам изменился до неузнаваемости.

Его замешательство продолжалось какую-то секунду. Куприянов уверенно толкнул дверь, почувствовал, как прохладный воздух проник в затемненный подъезд. Мимоходом он подумал о том, что привычная доза спиртного сегодня будет превышена. Вот только к доброй выпивке следует прикупить соответствующую закуску.

Но тут в спину прозвучало привычное прежде обращение:

— Степан Иванович, неужели не узнаешь меня?

Дверь оставалась приоткрытой, и в проем хлынул поток солнечного света. Упав овальным пятном на скомканные в углу тряпки, он осветил мужчину в потертом плаще, стоящего под лестницей. Теперь Куприянов понимал, что встреча была неслучайной. Его поджидали. Степану Ивановичу очень хотелось рассмотреть глаза и лицо человека, стоящего в углу, но глубокая тень, падавшая от стены, предусмотрительно ложилась на его лицо, пряча от случайного взгляда.

Голос говорившего показался ему знакомым.

— Вы ошиблись… товарищ.

Степан Иванович хотел было пройти дальше, но незнакомец продолжал все тем же въедливым тенорком с хрипловатыми интонациями:

— А может, ты никогда и про майора Коробова не слышал?

Куприянов резко развернулся. Человек, стоящий на лестничной площадке, подался вперед на шаг, солнечный свет неровным полукругом упал на его лицо, высветив худощавый хищный профиль. Прошедшие десятилетия сильно изменили его внешность, но, всмотревшись, в нем можно было узнать прежнего контрразведчика Коробова. Перед ним был матерый зверь. Такие люди, как этот, не питаются падалью. Даже если старость сделала дряхлыми их тела, то она вряд ли способна отразиться на их гастрономических пристрастиях. Им всегда нужна кровь, живая бьющаяся плоть, которую они могли бы разрывать когтистыми цепкими лапами.

Куприянов недобро прищурился.

— Так, значит, это ты?

— Хе-хе, — майор довольно улыбнулся. — А ты ожидал увидеть кого-то другого? Или думал, что меня того… За сорванные пломбы! Знаешь, я тоже так думал… Просто мне повезло. А потом учли еще кое-какие заслуги.

Голос бывшего майора Коробова приобрел совершенно другую тональность. Чувствовалось, что ему есть что вспомнить.

— Я не о том… Алкаши здесь, думал, кто-нибудь из них. Мало ли… У тебя ко мне дело какое есть? Чего ты хотел?

Последнюю фразу Степану Ивановичу хотелось произнести как-нибудь побеспечнее, но получилась она с некоторым вызовом. А следовало бы проявить осторожность.

Григорий Коробов разочарованно хлопнул ладонями по бокам, от чего его плащ колыхнулся волной. А солнечное пятно, поплыв, высветило замызганные полы. Сейчас перед ним стоял обыкновенный старик, живущий на одну пенсию. Трудно было поверить, что лет сорок назад от его воли зависели людские судьбы.

Григорий Петрович нервно рассмеялся:

— Ха-ха! За алкаша меня принял. Занятно! Вижу, что с юмором у тебя по-прежнему все в порядке. Ты вот меня о делах спрашиваешь, а мне, может быть, просто своего фронтового друга захотелось повидать. Поговорить, вспомнить… Ведь не каждому довелось спецкурьером в «Трех толстяках» побывать. Это ведь особое доверие… Чего это ты, Степан Иванович, с лица сошел? Может, тебе дурно сделалось? Ах, понимаю, понимаю, — делано закивал бывший майор. — Ты ведь сейчас не Куприянов, а Зиновьев Павел Александрович, надо ведь соблюдать конспирацию. — Театрально оглядевшись, Коробов продолжал заговорщицким тоном: — А то ведь кто-нибудь и услышать может, да?

— Вижу, что ты хорошо поработал.

— Я ведь контрразведчик. Ты не забыл? Работа у меня такая. Так поговорим, Павел Александрович?

Скрипнув зубами, Куприянов ответил как можно спокойнее:

— Мне сейчас не до разговоров.

Глаза Коробова делано округлились.

— Разве тебе не интересно, как я тебя нашел?

Коробов совсем вышел из тени. Теперь Куприянов мог рассмотреть его до самой последней морщины. С некоторым злорадством он подумал о том, что судьба не была к его сослуживцу милосердна, лупила наотмашь, оставляя на правильном, некогда холеном лице грубоватые отметины в виде глубоких морщин. Зато памятная бородавка сидела на своем месте, никуда она не делась.

— Извини, Григорий, домой не приглашаю, давай посидим на скамейке, выпьем.

Распахнув дверь, Куприянов вышел, зная, что Коробов тотчас поторопится следом. Так оно и случилось. Степан Иванович не отошел и десяти шагов, как недовольно скрипнула растянутая дверная пружина. Смачно хлопнула о косяк дверь, закрывшись, и Куприянов услышал за спиной торопливые шаги. Оборачиваться не стал, не та ситуация, чтобы колотить бывшего сослуживца камушком по темечку. Что-то ему от него надо, а вот что именно — это и придется выяснить в ближайшие полчаса.

Смахнув со скамейки сор, Куприянов сел и принялся наблюдать за подходившим Коробовым. Со злорадством подумал о том, что время оставило следы и на его фигуре. Плечи ссутулились, как будто он наклонялся перед каждым встречным. Он сел рядом, невесело крякнув, и, близоруко сощурившись, порадовался теплому солнышку.

— И не страшно тебе было? — неожиданно спросил Коробов.

— О чем это ты?

— Что под другой фамилией живешь?

— Привык, — отвернувшись, ответил Куприянов.

— Я-то прожил под своей, и мне чужие страхи не знакомы.

— У тебя и своих полно.

— Есть такое дело. Везучий ты, — неожиданно признал Григорий.

Куприянов невольно хмыкнул:

— Вот как… С чего это ты вдруг взял?

— Тот Зиновьев, чью фамилию ты носишь, убрать тебя должен был, как и Сидорчука. Не забыл такого?

Капитана Сидорчука Куприянов и в самом деле подзабыл, как и всю свою прошлую жизнь. Вместо знакомого лица неряшливый набросок, какой обычно бывает на детских рисунках, лишенный каких бы то ни было черт индивидуальности. Вряд ли он узнал бы сейчас бравого капитана, даже если бы повстречал его нос к носу.

— Спасибо, что напомнил, — скривился Степан Иванович. — А то я забывать стал.

Коробов отмахнулся:

— Не благодари. Пустое! Вон как оно в жизни получается…

— Почему он должен был нас убрать?

— Лишние свидетели были не нужны. Так что тебя должны были списать как расходный материал. Так бы оно и случилось, если бы не тот самый неожиданный побег заключенных. Однако нашей вины тут нет. Кто бы смог такое предвидеть!

Уже три десятилетия отделяли Степана от той ночи. Но Куприянов вдруг почувствовал, как неприятно заволновалась кровь. Вспотели даже ладони. Значит, еще не все умерло. Слегка приподняв ладони, он хотел вытереть их о куртку, но вовремя удержался.

— Откуда ты знаешь?

Коробов невольно хмыкнул:

— Как же мне не знать, если я сам составлял этот план. А Савицкий, начальник ГУЛАГа, утверждал его. Ты удивлен?

— Не очень. Как произошло бы наше устранение?

— Банально. Зиновьев был лесником. Я бы тебе вместе с Сидорчуком приказал принести от лесника посылочку. Вот там бы вас и убрали. Да так, что и следов бы ваших не осталось.

— А лесника?

— Потом, сам понимаешь, и его тоже. Слишком многое иногда было поставлено на карту.

— А как же расследование?

— Не говори глупостей, какое еще расследование! А потом, это у вас была бы самовольная отлучка.

— К чему ты мне все это говоришь?

— Хочу напомнить, что времена были суровые. Я ведь тоже пострадал. Пять лет в лагерях просидел. Думал, прежние заслуги учтут. — Махнув рукой, он добавил: — Вот и учли. Да и то ладно, хорошо, что хоть в живых оставили.

— Меня ты хотел в первую очередь убрать. Отчего же такая немилость?

— А ты не догадываешься?

— Лиза? — предположил Степан Иванович. — Однако ты злопамятный.

Григорий Петрович тяжко вздохнул.

— Кто же из нас не без греха? Вот когда тебя здесь дожидался, так Елизавету увидел. Сразу узнал. Думал, что встречу какую-нибудь старуху. Вместо лица копченое сморщенное яблоко. Но она даже не изменилась. Не девочка, конечно, но очарования не потеряла. Думал, узнает меня, я даже приостановился слегка. А она скользнула по мне взглядом, как по неодушевленному предмету, и пошла себе дальше. Мне такой бабы всю жизнь не хватало…

— Короче! — жестко потребовал Куприянов, чувствуя, как на него накатывает гнев, надо заканчивать с этим.

— А короче оно будет вот так. Тебе не пришла мысль, почему это вдруг от тебя с Сидорчуком хотели избавиться?

— Почему же?

— В этом контейнере, который мы получили перед побегом, находились алмазы… Только не надо делать удивленное лицо, Степа. Ты об этом знаешь не хуже меня. Ведь поначалу я и в самом деле подумал, что ты погиб где-нибудь в лесу при преследовании беглых зэков. А потом меня что-то очень крепко одолели сомнения. Не такой ты все-таки олух, чтобы так бездарно погибнуть. Тебе же все время везло. Вот я и предположил, а что, если вдруг тебе удалось сбежать? Ведь ты же профессионал. Организовать такое дело для тебя пара пустяков. А тут и Зиновьев что-то не появлялся. А потом у заброшенной штольни четыре трупа нашли, а среди них и лесник объявился, весь искромсанный на части… Вот только документиков-то при нем никаких не нашли. Не знаешь, куда они подевались?

Куприянов промолчал.

— Значит, кому-то они очень понадобились. Я тогда и подумал, уж не тебе ли… И, как видишь, не ошибся.

Куприянов усмехнулся:

— Так ты меня сдать, что ли, хочешь?

Коробов расхохотался:

— Не смеши меня. Кому ты сейчас нужен со своим прошлым? Тебя даже слушать никто не станет. У теперешних начальничков и без тебя полно всяких дел. А почему бы тебе, кстати, Степа, и в самом деле не объявиться? А то живешь как нелегал. Расскажешь все так, как оно и было, может, даже орден получишь.

— Привык я к этой фамилии. Дети у меня с ней выросли. Внуков растят. Чего же мне ее менять?

Хитро прищурившись, Григорий Петрович погрозил пальцем:

— Ох, лукавишь ты, Степа! Ох, лукавишь! Только вот что я тебе хочу сказать: в грузовике-то контейнера с алмазами не оказалось.

— Куда же это они могли деться? — удивленно спросил Куприянов.

— Вот и я тоже об этом думаю. Спецкурьеры при оружии лежали. Даже зэка одного рядом с машиной в болоте нашли, а вот контейнер пропал. Не подскажешь ли мне, куда это он мог запропаститься? Может, ты знаешь? Ты ведь вроде за грузовиком тогда побежал…

— Что я тебе, гадалка, что ли? Откуда мне знать?

— А вот я тебе сейчас напомню, Степа. Ты взял контейнер!.. Только не надо морщиться, ты меня что, за простака держишь? Или, как у нас говорили, развести хочешь? — строго спросил отставной майор. — Камушки ты присвоил! Вот я и хочу у тебя спросить, куда же это они делись? Куда ты их спрятал?

— Только я все-таки никак не пойму, с чего ты вдруг решил, что контейнер у меня?

— Тут не нужно быть очень прозорливым, Степа. Ты допустил одну грубую ошибку, когда продал очень большой алмаз. Такие, как правило, наперечет, имеют собственные имена. Их держат в солидных банках.

— Гриша, послушай, но с чего ты взял, что этот алмаз продал именно я?

— Тот алмаз по характеристикам точно совпал с теми, что были в контейнере.

— А у тебя, значит, опись имеется?

— Получается, что так. Все это время я отслеживал информацию. А не появится ли что-нибудь похожее на алмазном рынке? И вот мои труды были вознаграждены.

— И где же всплыл алмаз?

— В Германии. Он был настолько хорош, что им заинтересовались специалисты из «Де Бирса». И вот я подумал, кто мог незаметно спрятать эти алмазы? Все сходилось на тебе. Тем более что твоего трупа так и не нашли. Вот мне и оставалось отыскать Зиновьева. И, как видишь, я не ошибся.

— Чувствуется контрразведчик.

— Кажется, в твоем голосе прозвучала ирония. Только зря ты это. Нас тогда так обучали, что нынешним оперативникам и не снилось! Сейчас все на приборах измеряют, экспертизы проводят, забыли, что такое оперативная работа, а нас учили мысли читать. О как!

— Что ж, неплохо… И что же я, по-твоему, сейчас думаю?

Коробов мелко захихикал.

— А у тебя всего одна мыслишка. Здесь и разгадывать-то особенно нечего. Думаешь, как бы этого старого хрена по темечку тюкнуть, чтобы никто не узнал. Только хочу тебе сразу сказать, что меня такой расклад не устраивает. Я не настолько старый, чтобы помирать, у меня есть еще некоторые планы на жизнь.

— Поживешь еще, — буркнул Куприянов.

— Вот я и хочу тебя спросить, Степан Иванович, как же это ты со своим опытом так лопухнулся? И надо же было тебе алмаз величиной с булыжник продавать? Сдавал бы потихоньку по крохотному алмазику и жил-поживал бы сейчас спокойненько. Как же ты не понимаешь, что все такие вещи отслеживаются! Вот когда я получу свои алмазы, то буду продавать только маленькие.

Куприянов хмыкнул:

— А с большими что делать будешь? Государству, что ли, подаришь?

— Скажешь тоже, государству! — беззлобно расхохотался Григорий Петрович. — Оно себя никогда не обманет. Внукам большие алмазы достанутся, а уж они сами решат, что с ними делать. Так что давай делиться.

Куприянов невольно поджал губы. Алмазы он действительно продал, не удержался. Кто же знал, что дело может обернуться таким образом?! Был продан не один алмаз, а три! Причем, с учетом их величины, цена была почти бросовая. На эти деньги он сумел прикупить шесть соток за городом и построил даже дачный фанерный домик. Благо речка была рядышком, всегда можно порыбачить, искупаться и позагорать. Оставшиеся деньги Степан Иванович спрятал в подвале дома и о своем богатстве не заикался даже Елизавете. В праздники он доставал по десяточке, чтобы прикупить каких-нибудь деликатесов и порадовать жену. Этим он всегда удивлял Елизавету.

Кто бы мог подумать, что продажа алмазов так громко аукнется.

— Хорошо… И сколько же ты хочешь? — после некоторого колебания спросил Куприянов.

— Вот это уже деловой подход, — одобрительно кивнул Коробов. — Знал, что мы с тобой договоримся. Мужик ты толковый, со смекалкой. Знаешь, я всегда имел к тебе симпатию. Сложись как-нибудь по-другому, так мы могли бы с тобой приятельствовать.

— Глушить вместе водочку, бегать на пару за бабами… — хмуро стал перечислять Куприянов.

— Вроде того.

— Короче, сколько ты хочешь?!

— А ты меня не торопи, — насупился Григорий Петрович. — В кои-то веки я повстречал своего старинного приятеля, не каждый же день такое случается. Знаешь, что-то накипело, хочется пообщаться. В последние годы меня толком никто не понимает. Если и следует к кому-то обращаться, так только к таким людям, как ты… Я ведь малость поиздержался, вот глянь, — распахнул он плащ, показывая старенький пиджак. — Совсем ветхий стал. На мою скудную пенсию ничего шикарного не купишь. А пожить-то хочется.

— Значит, рассчитываешь еще пожить?

— Не то слово! А потом, у меня целый букет болезней, надо лечить. Витамины нужны, а они тоже денег стоят… Мне нужна половина!

В глазах у Коробова появился стальной блеск. Куприянов внимательно всмотрелся в бывшего сослуживца. Нет, не шутит. Следовало подобрать надлежащие слова. Но Степан передумал, ведь о такой взор любая колкость переломится.

— Хм… Однако! А ты знаешь, сколько там алмазов?

— Разумеется. Полный контейнер. Это несколько килограммов. Алмазы лежат в холщовых мешочках, на каждом из которых имеется сургучная печать.

— Ты предлагаешь делить их по камушку?

— Ну, за кого ты меня принимаешь? — На морщинистом лице Коробова отразилось неподдельное возмущение. — Мы же давно знаем друг друга. Связаны, так сказать, десятилетиями дружбы. Алмазы можно разделить просто. Один мешок тебе, другой мне. Будем делить, даже не заглядывая вовнутрь. Так сказать, полностью доверившись судьбе. Ты не возражаешь? — И, не дожидаясь ответа, он продолжил: — Вот и отлично! А знаешь, у меня на твой счет были кое-какие сомнения. Но ты, слава богу, покладистым оказался. Хочу тебе честно сказать, ты от многих неприятностей себя уберег.

Степан Иванович помрачнел.

— Что ты имеешь в виду?

Постучав желтоватой ладонью по груди, Коробов продолжил:

— Вот здесь у меня письмецо… Дал бы тебе с ним познакомиться, если бы ты не согласился.

Отвертеться не удастся. Коробов — опытный оперативник. Такие люди, как он, не опускаются до пустых угроз. Следовательно, он незамедлительно выполнит свои намерения, если почувствует что-нибудь неладное.

— А если бы не подействовало?

— Не сомневайся, подействовало бы! Амнистии по алмазам у нас не бывает. У нас государство может многое простить, но только не похищение ценностей на такие суммы.

Все это можно было бы принять за неудачную шутку. Между старинными приятелями может проскальзывать и не такой юмор. Но в добродушие Коробова мешала поверить складка между бровями, которая добавляла в его внешность нешуточную жесткость.

— А ты не боишься, что я тебя по темечку тюкну и отберу твое письмо? — равнодушно спросил Куприянов.

— Если я не вернусь, то такое же письмо будет отправлено в КГБ. Что-то мы заговорились с тобой о пустяках, Степа. Так где же алмазы?

— Неужели ты думаешь, что я храню их у себя дома в сундуке? — едко поинтересовался Куприянов.

— Не думаю. С твоей стороны это было бы крайне неосмотрительно. Но они должны находиться где-нибудь поблизости, чтобы их можно было бы взять в любое время.

С ковром на плече из подъезда вышла высокая девушка в коротеньком платьице. Едва взглянув на двух пенсионеров, сидящих на лавке, она обогнула детскую песочницу в центре двора и направилась к бельевой веревке, протянутой между двумя столбами. Уверенно перекинула ковер через веревку. Коротенькое платьице приподнялось, оголив крепкие бедра. Ухватив тоненькими пальчиками прихваченную с собой палку, девушка принялась колотить по ковру, выбивая из него клубы пыли.

Нельзя было сказать, что зрелище было возбуждающим. Все в прошлом! Но что приятным — это точно! При каждом замахе палкой платьице оголяло длинные ноги, доставляя старикам немалое удовольствие. За подобной сценой можно было бы наблюдать часами. Но насущные дела заставляли оторваться от этого приятного зрелища. А жаль…

— Контейнер находится в лесу. Может, поедем на следующей неделе?

Григорий Петрович широко улыбнулся.

— И ты думаешь, что я смогу дожидаться несколько дней? Едем сегодня!

— Сейчас почти полдень. Лучше ехать с утра, путь не близкий.

Коробов удивленно посмотрел на Степана Ивановича:

— Ты меня хочешь испугать или отговорить? Так вот, хочу тебе сказать, что у тебя не получится. Я слишком долго ждал этого дня. — Он поднялся: — Поехали!

— Давай я хоть Лизу предупрежу, что задержусь, — попытался отговориться Куприянов.

Коробов отрицательно покачал головой:

— Ничего не выйдет. Она у тебя женщина очень даже не глупая. Ведь сейчас на твоей физиономии написано, что с тобой чего-то не так. А женщины существа догадливые, их просто так не проведешь. Нет уж, едем!

— Если такой расклад, тогда поехали.

Глава 23 ЧТО БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ С АЛМАЗАМИ?

Сначала они около часа тряслись в электричке, переполненной дачниками. Куприянову пришлось прямо перед собой лицезреть небритую физиономию какого-то садовода, который к тому же еще дышал в него свежим перегаром. Дальше поехали на сельском автобусе, но в нем было уже посвободнее. Отыскались даже свободные места, и Куприянов, заняв место у окна, думал о том, что случилось. И, судя по тому, что по правую сторону от него сидел Григорий Коробов, случилось нечто не очень хорошее. Ехал он не к себе на дачу, где любил коротать свободное время, а к алмазам, которые надежно спрятал за городом.

За стеклом, напоминая дымовую завесу, поднялась пыль. Была бы возможность, так завернулся бы в нее поплотнее да спрятался от Коробова.

— Приехали, — невесело буркнул он, когда автобус вырулил на конечную остановку.

По обе стороны от дороги плотной стеной возвышался лес. Неподалеку, метрах в ста, между стволами просматривался какой-то небольшой домик.

Коробов осмотрелся, вздохнул и невесело поинтересовался:

— И долго еще идти?

— Километров пять, — стараясь не выдавать волнения, объявил Куприянов. — Но пойдем по хорошей дороге, не заметишь, как и дойдем. Ну, пошли, времени у нас мало.

Коробов смерил его вопросительным взглядом и предупредил:

— Надеюсь, что все пройдет без неожиданностей. Мне бы не хотелось разочаровываться.

— Не переживай, — беспечно и коротко отозвался Степан Иванович.

Предстоящая дорога Куприянову напоминала ту, по которой он шел когда-то, выслеживая диверсанта в Крыму, в феврале далекого сорок пятого. Даже местность была под стать, тоже холмистая, поросшая соснами.

Степан Иванович все дальше углублялся в лес. Дорога была неширокой, проходила мимо старого отвала. Недалеко отсюда в войну добывали палладий, а вот пустую породу свозили в овраг. Если хорошо покопаться, то наверняка можно будет отыскать хорошие камушки. Присмотревшись, Куприянов увидел, что в своих предположениях оказался прав, — в трех местах виднелись свежие раскопы. Хитники балуются…

— А что ты со своими алмазами делать будешь? — неожиданно беззаботно поинтересовался Коробов.

Вопрос прозвучал совершенно внезапно, да и не к месту. Степан и сам не однажды задавал себе подобный вопрос, но никогда не находил на него ответа. Конечно, неплохо было бы переправить алмазы куда-нибудь на Запад. Уж там с ними можно было бы развернуться по-настоящему и прожить остаток дней вполне достойно. В какой-то момент он даже заволновался, подумав о том, что Коробов догадался о его затаенных мыслях.

Степан Иванович перевел взгляд на Коробова. Бывший сослуживец пытался выглядеть этаким простаком, вот только получалось это у него очень неубедительно: во взгляде прищуренных глаз просматривался матерый волчище, способный проглотить жертву целиком.

Одному переправлять алмазы за границу очень сложно. Должен быть человек, которому можно было бы всецело доверять. В качестве такого компаньона идеально подошел бы Коробов. С его опытом контрразведчика он будет просто незаменим. В какой-то момент Куприянов хотел поделиться своими планами, но, взглянув на бывшего сослуживца, тотчас осекся. Нет, на этого нельзя положиться, он мог быть кем угодно, но только не простачком. Вряд ли время размягчило его характер. Волк может постареть, лишиться зубов, но никогда не поменяет своего норова. Это уже природа, а ее, как известно, не переделаешь.

Вроде бы и улыбался, и взгляд лепил добродушный. Вот только получалось у него из рук вон плохо, как в бездарной роли у бесталанного артиста.

Добродушием здесь и не пахло. Куприянов почти физически почувствовал, как перехлестнулись их энергетические поля, высекая в своем противостоянии искру. Точнее, молнию. Степан Иванович в один миг осознал, что им не разминуться. Коробов попытается уничтожить его тотчас, как только узнает, где находятся алмазы. И дело тут совсем не в жадности, а в том, что он был настоящий профессионал, который привык всегда зачищать концы.

В сущности, вопрос был бестолковый, где-то даже наивный. В действительности он не менял их взаимоотношения, а задан был лишь для того, чтобы усыпить бдительность.

— Как тебе сказать…

— Как есть, так и скажи.

— Я пока еще не определился, — сдержанно отозвался Степан Иванович.

— Вот как? — удивился Коробов. — А следовало бы. Алмазы у тебя уже тридцать лет лежат, за это время можно было бы что-нибудь и придумать.

Некоторое время они шли молча. Куприянов впереди, Коробов чуток поотстал. Его сбивающееся дыхание раздражало, но приходилось мириться, куда же тут денешься!

— Знаешь, какая главная проблема — в делах с алмазами?

Губы Куприянова неприязненно скривились.

— Я думал, что главная проблема, это факт их наличия или отсутствия.

— А ты не без юмора, — довольно хмыкнул бывший сослуживец. — Так-то оно, конечно, так, но когда алмазы есть, то появляются другие проблемы. Например, как бы понадежнее переправить их в то место, где ими можно было бы воспользоваться. — Куприянов внимательно посмотрел на Коробова. Казалось, что тот читал его мысли. — В связи с этим я тут подумал… Знаешь что, а почему бы нам с тобой не скооперироваться? Мы бы с тобой такое замутили, что ни одна контрразведка бы не догадалась! За кордоном у меня имеются надежные люди, которые смогли бы помочь решить наши проблемы. Разумеется, за некоторое разумное вознаграждение. Вот только без твоей помощи никак не обойтись. Так ты что на это скажешь?

Куприянов остановился и внимательно посмотрел на Коробова. А может, стоит согласиться и выбросить из головы все необоснованные подозрения? С момента их последней встречи прошло три десятка лет, за это время камень крошится, а что же тогда говорить о человеке, который соткан-то всего лишь из костей и мяса? Может, перед ним самый обыкновенный старик, который хочет прожить остаток жизни без особых хлопот.

Степан Иванович уже хотел было выразить свое согласие, но его насторожил правый уголок рта собеседника. Морщинка у самых губ была чуть длиннее и глубже, отчего лицо его на какой-то момент сделалось асимметричным, едва ли не до безобразия исказившись. Так может выглядеть только фальшь.

Куприянов внутренне передернулся — надо же, чуть было не попался! Это предложение прозвучало для того, чтобы еще крепче усыпить его бдительность.

Степан Иванович сделал вид, что все же заинтересовался.

— Хорошо… Ты, похоже, сильно изменился… У меня тоже на этот счет имеются некоторые соображения. Я знаю, что алмазы переправляли союзникам по морю. Через Мурманск, а оттуда в Англию и в Америку. Так почему бы нам не проделать такой же путь?

— Придется серьезно делиться, — заметил Коробов. — Это новый круг людей. И немалый.

— Денег будет столько, что их хватит на всю команду!

Коробов отрицательно покачал головой:

— На всю команду не нужно. Достаточно, например, заплатить капитану, а уж он найдет место, куда можно спрятать мешок с алмазами. Среди десятков тысяч тонн железа он будет совершенно незаметен.

Куприянов кивнул:

— Согласен.

Коробов довольно улыбнулся.

— А ты, оказывается, ничего, с тобой можно поговорить по-свойски. Вижу, что ты изменился.

— Да и ты уже не тот. Не знаю, может, уже мы с тобой стары для таких дел…

Коробов промолчал.

Дорога значительно сузилась. Несколько лет назад здесь разъезжали машины, отчетливо выделялась колея, уже заросшая по центру. В некоторых местах она была разбита до глубоких колдобин, в которых цвела застоявшаяся вода, и приходилось далеко обходить эти места, чтобы не погрязнуть в болотине.

И все-таки в одном месте Степан Иванович сплоховал. Наступил на краешек колеи, а он возьми да и провались! Ботинок так и увяз по самую щиколотку в грязи.

— Тьфу ты, дьявол!

— Черта вспоминаешь, а это не к добру, — закачал головой Григорий. — А в том, что я изменился, нет ничего удивительного. Тут целые страны видоизменяются, не то что люди, — недовольно буркнул Коробов. — Вот посмотри, что от прежнего величия нашей страны осталось, один только пшик! Кто мы сегодня? Разваливающаяся страна, имеющая на своем вооружении ядерную боеголовку. Вот и все… А потом, от таких денег у кого угодно голова кругом пойдет. Далековато ты меня ведешь, — подозрительно заозирался Коробов. — Так где ты алмазы сховал?

— Не волнуйся, уже пришли, — успокоил его Куприянов. — Вон, посмотри на полянку, — кивнул он в просвет между деревьями, за которыми торчала трансформаторная будка, а рядом висел небольшой щит: «Осторожно, высокое напряжение!»

Возможно, что щит этот был прибит здесь каким-нибудь шутником. Но рисунок с черепом и скрещенными костями заставлял обходить эту территорию стороной. Невольно закрадывалась мысль о том, что предупреждение висит здесь далеко не случайно.

Куприянов уверенно подошел к трансформаторной будке и объявил:

— Алмазы здесь.

Коробов довольно заулыбался:

— Хитро придумано, узнаю бывшего разведчика. Никто и не подлезет. Наверное, сам и будку приволок.

— Она здесь и была. Недалеко отсюда прииск заброшенный. Сюда даже кабель протянули. А когда карьер выработали, то линию свернули, но будку оставили. Вот она и пригодилась!

Будка была старая, проржавленная, у самого основания вообще разъеденная до дыр. Дверца хлипенькая, но вот замок навесной, с крепкой серьгой. Такой просто так не сковырнуть.

Степан Иванович осмотрелся, помедлил, потом сунул руку в карман, достал ключ и уверенно вставил его в скважину. Действовал он по-хозяйски, очень привычно, как если бы отмыкал входную дверь собственной квартиры.

Дверь открылась. Петли даже не скрипнули, что свидетельствовало о заботливом уходе за ними. В нос ударила застоявшаяся сырость. Густые кроны деревьев скрадывали свет, поэтому внутри будка выглядела несколько уныло. Подслеповато прищурившись, Коробов удивленно спросил:

— Где же тут твои сокровища?

Куприянов держался немного в стороне, что было далеко не лишней предусмотрительностью.

— Посмотри в тот угол, — кивнул Куприянов на обыкновенный мешок, стоящий в углу трансформаторной будки.

Коробов удивленно посмотрел на Куприянова.

— Ты меня разыграть решил, Степан? Так у тебя это получилось.

На лице Куприянова появилась довольная улыбка.

— Вот ты и попался! Мешок только сверху до половины заполнен песком. А вот на самом дне камушки.

— Значит, ты их переложил?

— Переложил, — охотно согласился Куприянов. — Не таскаться же мне все время с этим контейнером под мышкой.

Приоткрыв дверь пошире, Коробов вошел в трансформаторную будку. Ступил он туда осторожно, как на заминированное поле. Ничего не произошло, будка не перевернулась, земля под ногами не разверзлась. Все обыкновенно.

— Рисковый ты мужик, Степан. А не боишься, что твои камушки сопрут?

— Ответь мне, Григорий, кому придет в голову искать их под слоем песка?

— Пожалуй, никому, — честно признался Коробов.

— На то и рассчитано. Мне бы тоже не пришло. А потом этого песка за будкой целая куча навалена. Так что ни у кого даже подозрения не возникнет. Ну, чего ты стоишь? — упрекнул Куприянов. — Развязывай горловину.

Коробов вытащил из кармана нож, сухо щелкнуло выброшенное широкое лезвие. Он равнодушно перевел взгляд на Куприянова. Степан Иванович сделал вид, что ничего не произошло. И вдруг понял, что для создания видимой беспечности ему пришлось мобилизовать немалые внутренние ресурсы. Даже испарина на лбу выступила. Но, кажется, этого Коробов, к счастью, не заметил.

Срезав веревку с горловины мешка, он зашвырнул ее в угол.

— Знаешь, а я ведь ожидал, что рано или поздно кто-нибудь да объявится, — вздохнул Куприянов.

Разгребать песок следовало двумя руками, нож пришлось отложить в сторону. Коробов набрал в ладони песку и швырнул на землю. Выглядел он возбужденным.

— Я не удивлен, ты же человек бывалый и обязан был просчитать все варианты.

На землю с мягким шорохом плюхнулась еще одна большая пригоршня песка. Еще, еще…

— Ах, вот они! — Голос Коробова был заметно возбужден. Его пальцы натолкнулись на плотную холщовую ткань. Потянув, Григорий вытащил из песка небольшой плотный мешок.

— Вот только не знал, кто это будет.

Сургучные печати на холщовых мешках приковали внимание Коробова. Повисла продолжительная пауза.

Не удержавшись, он даже провел пальцами по грубой ткани и одобрительно крякнул.

— Не разочаровался, когда увидел меня?

Коробов в нетерпении потянул за завязку. Мешочек развязался на удивление быстро.

— Как тебе сказать… Я думал, что тебя и на свете-то давно нет.

— Не пришло еще время меня хоронить. Еще поживем!

— Я даже приготовился к встрече, — сказал Куприянов слегка осипшим голосом. Но, кажется, Коробов этого не заметил. — Но почему-то мне казалось, что это должно было произойти значительно раньше.

— А разве это что-нибудь меняет?

Наклонив холщовый мешочек, он ссыпал его содержимое на ладонь.

— Это еще что за хренотень?! — поднял Григорий Петрович на Куприянова рассерженный взгляд.

— Это гравий.

— Где алмазы?!

— А теперь скажи, Гриша, когда именно ты хотел меня грохнуть? Сразу после того, как получишь алмазы, или все-таки решил немного повременить? — Рука Куприянова быстро скользнула куда-то в темноту вдоль ржавой стенки будки.

Просыпанный гравий смешался с песком. Небольшие черные камешки выглядели на желтом фоне крохотными злющими глазками. Вот только к алмазам они не имели никакого отношения.

— Брось, Степан. Давай поговорим.

— А ствол за поясом ты для душевной беседы приберег? — сдержанно укорил его Куприянов. — Я ведь его сразу увидел. Но и у меня тоже кое-что есть.

Коробов так и не понял, откуда в руке Куприянова появился пистолет. Скорее всего он лежал здесь же, в будке, и опытный противник воспользовался его увлечением алмазами, которые вот-вот окажутся в руках, и сумел незаметно взять оружие. Теперь надо было заговорить его, тоже отвлечь внимание.

— Послушай, не о том ты сейчас говоришь, — почти взмолился Коробов. — Нам нужно много обсудить.

— А ты молодец, хорошо держишься, — сдержанно похвалил Степан Иванович. — Честно говоря, я еще сам не знаю, как бы себя повел, когда бы мне в лицо ствол наставили. Чувствуется боевая закалка.

Куприянову не однажды приходилось целиться в человека. При этом он испытывал всегда самые разные чувства — от лютой ненависти до брезгливости. Чего не обнаруживалось никогда, так это равнодушия. Степан всегда знал, что придется преодолевать некоторый внутренний психологический барьер, стрелять не в бессловесную тварь, а в человека. В этот раз ощущение было сложнее. Скорее всего он испытывал усталость. Впечатление было таким, будто он долго шел по бесконечной дороге, не зная, когда она приведет его к цели. И вот сейчас, когда отдых уже не за горами, на него вдруг навалилась смертельная усталость. Следовало сделать последний шаг, а вот сил для него более не оставалось.

— Ты не сделаешь этого, я тебе нужен, — уверенно продолжал Коробов, не сводя пристального взгляда с направленного в лоб ствола пистолета.

— Вряд ли.

— Мы с тобой вдвоем такие дела еще провернем…

Куприянов прекрасно понимал, что такой волчара, как Коробов, должен был прийти на встречу подготовленным. Он просто обязан иметь в каждом рукаве по стволу, наверняка где-то еще припрятал какой-то сюрприз. Пистолет, заткнутый за пояс, предназначен всего лишь для отвода глаз. Это первое, на что чаще всего обращаешь внимание. Степан даже невольно задался вопросом, а из какого же пистолета он захочет его завалить? Вопрос не из праздных, Куприянов помнил, что Коробов одинаково хорошо стрелял с обеих рук.

Как бы в растерянности Коробов отступил на один шаг. Дальше стена — пятиться некуда. Интонации в его голосе звучали искренне и проникновенно. В какой-то момент Куприянов почувствовал, что поддается внушению, и уже готов был опустить оружие. Ему потребовалось сделать над собой немалое усилие, чтобы освободиться от этого наваждения. Расслабляться было никак нельзя — пропадешь…

Вот Коробов сделал всего лишь небольшое движение вперед. Но именно так начинается атака.

— Стоять!

— Ну, ты даешь, Степан! Никогда не думал, что нам вот так придется разговаривать. Тебя же без меня раздавят. Ты даже не представляешь, какие силы заинтересованы в том, чтобы найти эти вот камушки, пропавшие три десятка лет назад. Причем силы эти не только в России, но и за рубежом! Я отслеживал информацию, пользуясь старыми связями. Да отпусти же пушку, чудак. Стал бы я тебе все это говорить, если бы хотел тебя убить?!

Словно от избытка чувств Коробов приподнял руки, его ладони оказались у шеи. Куприянов догадался, что в следующий момент тот выдернет из-за ворота припрятанный там небольшой пистолет, и вот тогда уже не успеть!

В тесной будке выстрел прозвучал громко.

Небольшое помещение тотчас наполнилось пороховой гарью. Пуля, угодив в шею, сбила Коробова с ног. Ударившись о стену, он тяжело сполз вниз. Еще какое-то мгновение Коробов жил, пуская кровавые пузыри на ворот рубашки, а потом затих, небрежно свесив голову набок.

Степан осознал, что отвык от запаха горелого пороха, впрочем, как и от покойников с пулевыми ранениями. Усмехнувшись, он подумал: «Не хватало мне еще проблеваться».

Коробов, конечно, враг. Вряд ли он выпустил бы его отсюда живым и уж тем более пошел бы на справедливую дележку камней с последующим заключением мирного договора и союза. Просто пристрелил бы без долгих разговоров бывшего коллегу по «Трем толстякам» и, сморкнувшись на труп, двинул бы своей дорогой. Такие люди, как Гриша Коробов, не обременяют себя моральными терзаниями.

Как ни храбрился Куприянов, но чувствовал, что смерть сослуживца не прошла для него бесследно. Потребовалось продолжительное время и изрядная мобилизация внутренних ресурсов, чтобы унять заколотившееся сердечко. И надо признать, что ему было от чего шалить, не так часто приходится убивать бывших приятелей. Пусть и тех, которые сами хотели такое сделать еще тридцать лет назад.

Куприянов склонился над убитым. Никакой некрофилии, просто нужно обшарить карманы, посмотреть, где он остановился. Если судить по разговорам, то здесь Григорий проездом.

Сунув руку в карман пиджака, Куприянов вытащил конверт, с интересом повертел его в руках. Видимо, это и есть то самое письмецо, о котором Коробов заикался во время беседы на лавочке. Ладно, его можно будет прочитать и попозже. Постучав по карманам, он услышал мелодичный звон, кроме мелочи, там было что-то еще, потяжелее. Так оно и есть, ключи! На металлической поверхности брелка было выгравировано название местной гостиницы. Значит, ключ решил не сдавать администратору, проявил хитрость старого контрразведчика. Да оно и к лучшему. Теперь можно предположить, что в комнате у него лежит точно такое же письмо, на тот случай, если он вдруг не вернется. Надо будет навестить этот номер и полюбопытствовать, где же оно там хранится.

Оставлять здесь покойника было нельзя. Его нужно перетащить в какое-нибудь безлюдное местечко, да там и похоронить. Тьма сгущалась. Оно и к лучшему. Через каких-нибудь десять минут в лесу будет совершенно темно, как в склепе. От мрачноватого сравнения губы Степана невольно дрогнули.

Захватив лопату, стоящую в углу, Куприянов оттащил Коробова поглубже в лес. Отыскав подходящее местечко, он выкопал неглубокую яму и уложил в нее покойника. Все оружие, все мелочи он выгреб из его карманов. Потом разберемся. Теперь оставалось только понадежнее упрятать его под камнями, чтобы зверье не разрыло.

Через три часа работы на месте захоронения ничто не говорило, что под сучьями и камнями кто-то похоронен. «Спи спокойно, дорогой товарищ».

Уже возвращаясь, Степан Иванович вдруг обнаружил, что где-то обронил серебряный портсигар, подарок Лаврентия Берии. Но возвращаться не пожелал. Где его сейчас отыщешь!

Ладно, надо думать, что делать дальше. Все ведь только начинается…

Content

Евгений Сухов
АЛМАЗ В ВОРОВСКУЮ КОРОНУ

Глава 1 ГРУППА «ТРИ ТОЛСТЯКА»

Глава 2 ПРИЕМ ГРУЗА

Глава 3 ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ

Глава 4 ХИТРЫЕ ИГРЫ

Глава 5 ДИАГНОЗ РУЗВЕЛЬТА

ГЛАВА 6 РУКИ ВВЕРХ!

Глава 7 АЛМАЗЫ ПО ЛЕНД-ЛИЗУ

Глава 8 «СМЕРШ» В ИГРЕ

Глава 9 СУДЬБА АРЕСТОВАННОГО

Глава 10 РАССТРЕЛ ЗА СБИТУЮ ПЛОМБУ

Глава 11 ЛАГЕРЬ СМЕРТНИКОВ

Глава 12 ЗЕЛЕНЫЙ ПРОКУРОР

Глава 13 МАШИНА С КОНТЕЙНЕРОМ

Глава 14 МИНА НА ТРОПЕ

Глава 15 СТРЕЛЯЮ НА СЧЕТ «ДЕСЯТЬ»

Глава 16 СМЕРТНИКИ

Глава 17 БЕЗ РУЗВЕЛЬТА

Глава 18 ОПЕРАЦИЯ ПО УСТРАНЕНИЮ

Глава 19 ВЫХОД ИЗ СКЛЕПА

Глава 20 ДЕЛО ПО АЛМАЗАМ НИКОГДА НЕ ЗАКРЫВАТЬ

Глава 21 АЛМАЗ «СУЛТАН»

Глава 22 ПОРТСИГАР ЛАВРЕНТИЯ БЕРИИ

Глава 23 ЧТО БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ С АЛМАЗАМИ?