Евгений Сухов

Бубновый туз

Часть I ГОНИТЕ ВАШИ ДЕНЕЖКИ

Глава 1 НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Петерс остановился перед высокой дверью, расправил гимнастерку под ремнем и уверенно постучал.

— Войдите, — раздался приглушенный голос.

Яков Христофорович перешагнул порог кабинета Председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии.

— Вызывали, Феликс Эдмундович? — от дверей спросил Петерс, не решаясь проходить без приглашения.

— Проходите, Яков Христофорович, — по-дружески пригласил Дзержинский, показав на свободный стул, стоящий от него по правую руку.

Петерс сел и в ожидании посмотрел на Дзержинского. Между Председателем ВЧК и его заместителем, Петерсом, с первых же дней сложились товарищеские отношения. Но вместе с тем их продолжала разделять невидимая черта, которая всегда незримо присутствует в отношениях начальника и подчиненного.

Вряд ли она когда-либо будет пересечена.

Дзержинский не любил панибратских отношений, а Петерс не смел сближаться в силу служебной дисциплины. Кроме того, Дзержинский был значительно старше своего заместителя, а в сочетании со значительным партийным опытом это очень много значило. По мнению Петерса, Феликса Эдмундовича по праву можно было бы назвать стариком.

— Что вы можете сказать об Игнате Сарычеве?

Петерс невольно напрягся.

Сарычева Яков Христофорович знал еще по совместной работе в Питере, именно он рекомендовал его Дзержинскому в качестве председателя московской Чека. Феликс Эдмундович обладал хорошей памятью, помнил мельчайшие подробности всех дел, которыми пришлось заниматься, а следовательно, не мог не помнить его рекомендации.

А если так, тогда что может стоять за вроде бы безобидным вопросом?

Петерс считал, что московские чекисты с назначением Сарычева только выиграли. Умный, бескомпромиссный, умеющий работать круглые сутки напролет, он локомотивом прошелся по преступности, и его бурная деятельность уже давала первые серьезные плоды.

К тому же подавляющее большинство дел Сарычев контролировал лично и, обладая въедливым умом, вникал в их обстоятельства глубоко, не оставляя никаких неясностей.

Привлечь бы в Чека еще с десяток таких работящих матросиков, и можно тогда с уверенностью сказать, что волна преступности будет сбита в ближайшие недели.

— Кхм… Мне кажется, что Сарычев хороший, инициативный работник. Он уже много сделал… — чуть растягивая слова, отвечал Петерс, стараясь выглядеть как можно увереннее.

Выдержать пронзительный взгляд Председателя ВЧК было чрезвычайно сложно: Дзержинский не просто смотрел — он буравил переносицу собеседника, как если бы хотел узнать, что прячется в глубинах его подсознания. Яков Христофорович не раз становился свидетелем того, как заматерелые преступники начинали ломаться и давать показания, стоило им только пообщаться с Дзержинским.

А может, Феликс Эдмундович наделен каким-то сверхъестественным даром, позволяющим ему влиять на волю людей?

Тьфу, дьявол! До чего только не додумаешься. Ведь большевики не верят в подобную чертовщину!

— А вам не кажется, что Сарычев начал уставать? — помолчав, спросил Дзержинский.

Ах вот оно в чем дело. Легче не стало, но ситуация несколько прояснилась.

— Возможно, что и подустал. Сарычев много работает. Все мы люди и время от времени нуждаемся в отдыхе. Но это не мешает ему приходить на работу раньше всех и позже всех уходить.

— Так-то оно, конечно, так, — неопределенно протянул Дзержинский.

Пальцы Петерса невольно вцепились в подлокотники кресла, фаланги пальцев побелели. С эмоциями надо уметь справляться. Он мгновенно ослабил хватку. Интересно, заметил ли Дзержинский? Наверняка… С его-то наблюдательностью!

Взгляд Феликса Эдмундовича становился все более пронзительным, выворачивал душу наизнанку. Даже ему, заместителю начальника ЧК, становилось как-то не по себе, а что тогда говорить об откровенной контре!

На Якова Христофоровича нахлынул озноб — по коже неприятно пробежали мурашки. Да уж… Никогда не знаешь, о чем заведет речь Дзержинский и о чем он думает, — а что, если подозревает его, Петерса, в какой-нибудь контрреволюционной ереси?!

Окружение у председателя было не самым простым. Среди них хватало и таких, кто откровенно недолюбливал латыша Петерса, считая его чужаком в России. Например, могли наговорить, что он связан с монархистами, а в таких делах не станут особенно церемониться.

Неприятный, леденящий озноб добрался до самого нутра и не желал выходить наружу. Следовало как-то противостоять могучей воле Дзержинского, но как это сделать, Петерс не знал.

На правой стороне лба Феликса Эдмундовича была крохотная родинка, и Петерс старался смотреть прямо на нее.

— Я вот о чем подумал, Яков Христофорович, надо бы назначить Сарычеву крепкого заместителя. Человека, которому мы доверяем, который проверен партийной работой.

— Согласен с вами, Феликс Эдмундович, — поспешно сказал Петерс. — Не мешало бы реорганизовать его работу. Ведь он многое берет на себя. И возможно, что где-то даже не успевает. Если у него появится сильный заместитель, то он сумеет разгрузиться и работа станет более плодотворной. У вас имеется кто-то на примете?

— Да. Мария Сергеевна Феоктистова.

Такого ответа Петерс не ожидал. Взгляд Дзержинского обесточивал, лишал сил. Не выдержав, он отвел глаза в сторону, испытав настоящее облегчение. Сейчас Петерс напоминал электрический прибор, из которого выдернули шнур. Вот немного остынет и будет способен продолжить беседу.

О том, что Мария Феоктистова человек Дзержинского, он слышал и раньше, но теперь удостоверился в этом лично. Говорят, что в Петрограде она была его глазами, а если слухи соответствовали действительности, то сейчас он хочет присматривать и за Москвой.

— Чрезвычайная комиссия — особый орган. В подразделениях уже сложились свои отношения. Вряд ли женщина сумеет там прижиться. Ведь по своей природе они мягче, чем мужчины.

— Вы давно знаете Марию Сергеевну?

— Около трех лет.

— Вот видите… А я ее знаю уже лет десять. Хочу отметить, что она очень волевая женщина, чем-то она напоминает мне Коллонтай. Даже внешне… А в ее твердости сомневаться не приходится. — Голос Дзержинского был уверенным, он четко выговаривал каждое слово, что придавало его высказываниям дополнительную убежденность. — Несмотря на молодость, она давно состоит в партии и очень полезна нашему делу. Я бы даже сказал, что она способна пойти на самопожертвование. Мария Сергеевна человек весьма трудной судьбы. У нее необыкновенное самообладание. Несколько раз она оказывалась просто на краю гибели и всякий раз находила в себе силы, чтобы выжить и стать еще более твердой. Знаете, однажды она мне рассказала кошмарную историю о том, как убийцы истребили всю семью ее родственницы, а она спряталась в подвале и просто чудом осталась жива!.. Так что вы скажете на это? — спросил Председатель ВЧК.

Яков Христофорович поднял глаза, теперь он чувствовал себя не в пример сильнее.

— Мария Сергеевна, конечно, достойная женщина… Я тоже знаю ее очень хорошо. Она сама из Питера. Некоторое время она работала в Питере, и наши с ней пути несколько раз пересекались по службе. Но я даже не это хотел сказать… Как бы это помягче выразиться…

— Смелее, — подбодрил Дзержинский.

— В некоторых вопросах она ведет себя крайне легкомысленно, — нашелся Петерс.

— Вот как. — Лоб Дзержинского собрался в складки. — Что вы имеете в виду?

Лицо Петерса разгладилось, кажется, он сумел подобрать подходящие слова.

— В своих делах она часто использует свое женское обаяние. Скажу так, пользуется им, и весьма умело. В Петрограде у нее было несколько любовных компрометирующих связей.

Дзержинский усмехнулся:

— Только-то и всего! В наше время женщины не могут быть другими, уверяю вас, дорогой мой Яков Христофорович! Я вам даже больше могу сказать! Такая женщина, как Мария Сергеевна, не остановится ни перед чем, чтобы выполнить задание партии. Вы слышали о ее первом замужестве?

Дзержинский слегка наклонил голову в сторону, глаза смотрели хитровато и с прищуром.

— Нет, — несколько растерянно протянул Петерс.

Порой Якову Христофоровичу казалось, что он держит перед Дзержинским серьезный экзамен, и всякий раз он очень старался, чтобы найти правильный ответ.

— Так вот, Мария Сергеевна по заданию партии, будучи еще чуть ли не гимназисткой, вышла замуж за сына фабриканта. — Чуть улыбнувшись, Дзержинский добавил: — Знаете, в то время ее муж и не помышлял о революционной деятельности, но зато потом стал очень полезен в нашей борьбе. Догадываетесь, о ком я говорю?

— О товарище Феоктистове?

— Да. Вот видите, как бывает! Он весьма хорошо зарекомендовал себя в Чрезвычайной комиссии, и Владимир Ильич хочет перевести его на работу в ЦК партии. У меня о Марии Сергеевне тоже сложились свои впечатления. Это довольно волевая и сильная женщина. К ней очень хорошо относится Ленин. Мне кажется, что именно такая женщина, как Мария Сергеевна, сейчас очень нужна нам. Она с юношеских дней находится в революции. На ее счету три побега из ссылки, а это много значит… А ведь в то время она была еще совсем девчонка! Мне рассказывали, как в девятьсот седьмом году она была на баррикадах и очень переживала, что не имеет медицинского образования. А на следующий год ее арестовала охранка. Такое испытание не каждый мужчина способен выдержать, а тут хрупкая барышня… Могу вам сказать, что она очень достойно перенесла пребывание в тюрьме. Одним словом — выстояла! А по поводу вашего замечания, — Дзержинский немного помолчал и, откинувшись на спинку стула, продолжил: — Это не так и плохо, что она умеет руководить мужчинами. Подобное качество дано не каждой женщине. Мария Сергеевна успешно проявила себя как хороший руководитель в Петрограде, думаю, что она будет очень полезна и в Москве.

Петерс неловко кашлянул.

— А то, что касается ее внешних данных, так это даже плюс. Редкий мужчина устоит перед такой женщиной. Вы не находите?

— Возможно, — неопределенно протянул Петерс, ощущая неловкость.

Был момент, когда Мария Сергеевна нравилась ему всерьез.

— С ранней юности она в окружении мужчин. Мне порой кажется, что она знает нас лучше, чем мы сами себя. Во всяком случае, такой женщине приятно подчиняться, — в глазах Феликса Эдмундовича блеснула лукавинка. — А то, что она пользуется успехом у мужчин… Возможно, именно в этом и заключается ее главная ценность. Так что, если у вас нет возражений, я подписываю приказ о ее назначении.

— У меня нет возражений, Феликс Эдмундович. Приступать к работе она может уже с завтрашнего утра.

— Человек она активный, думаю, что справится. И еще одно… Нужно провести тщательную чистку среди чекистов. Как выяснилось, в наши ряды затесалось немало классовых врагов. Только вчера в Питере было арестовано двадцать два человека! Некоторые из них даже работали в царской жандармерии и в военной контрразведке белых. Мы тут все удивляемся, откуда эсерам и левым коммунистам известно о наших планах, а они, оказывается, находятся в наших рядах.

— Я понял, товарищ Дзержинский.

— Вы помните, сколько руководителей в московской Чека сменилось за последние три года? — неожиданно спросил Дзержинский.

— Шесть. Игнат Сарычев — седьмой, — уверенно ответил Петерс.

Феликс Эдмундович поднялся и, заложив руки за спину, направился к окну. Петерс обратил внимание на то, что Дзержинский был неимоверно худым. Старенькая гимнастерка, изрядно вытертая на локтях, висела на его высокой фигуре, как парус на мачте в безветренную погоду. Заправленная за широкий ремень, она собралась у пояса в мелкие складки, отчего спина Дзержинского выглядела слегка сутулой. Некоторое время Феликс Эдмундович смотрел в окно, созерцая пробегавшие мимо экипажи. Узенькая бородка, строптиво выставленная вперед, придавала его облику какое-то упрямое выражение.

— Вот видите, седьмой, — задумчиво протянул Председатель ВЧК. — А как нам известно, у семи нянек дитя без глаза! За это время столько мусора набилось в наши ряды, что нам надо только расчищать их и расчищать, как авгиевы конюшни. Так что дайте соответствующие указания товарищу Сарычеву.

Глава 2 ФИЛЕР

На первый взгляд село казалось вымершим, только внимательно прислушавшись, можно было понять, что жизнь здесь не умерла, — в дальних дворах бабы громыхали пустыми ведрами.

В центре села на пригорке возвышалась церковь, но, лишенная колокола, безголосо и с немым укором, она взирала на предавших ее прихожан. А помнится, года два назад, когда Игнат впервые заехал в гости к боцману, колокола трезвонили так усердно, что закладывало уши.

Не уберегли!

Задрав голову, Игнат Сарычев не увидел на куполах прежней позолоты. Маковка была покорежена и нещадно помята, по всей поверхности тянулись длинные кривоватые полосы. Очевидно, что позолоту счищали какими-то скребками. И оставалось только удивляться безрассудности кощуна, что отважился забраться на самую верхотуру в надежде заполучить частицы сусального золота.

Не стало хозяина, так все пошло прахом!

Мирон Серафимов уныло плелся рядом. Сейчас он напоминал глупого щенка, что суетливо вертится под ногами, чтобы привлечь внимание хозяина. Порой у него это получалось. Тогда Игнат останавливался, словно для того, чтобы пинком поучить нерадивого разуму, но, наталкиваясь на заискивающий взгляд, всякий раз отступал.

Боцман, тот, с кем Сарычев не раз и не два ходил по суровым балтийским водам, был убит четыре дня назад.

Похороненный под березкой, он крепко хранил тайну своей трагической кончины. Впрочем, небольшая зацепочка была. Месяц назад боцман пришел в московскую Чека и поведал о том, что случайно повстречал капитана второго ранга Николая Александровича Богданова, служившего в дореволюционное время в военной контрразведке Балтийского флота. Однако это не помешало Богданову перекраситься в восемнадцатом году в красный цвет и прослужить шесть месяцев капитаном крейсера. Позже выяснилось, что он действовал по заданию белогвардейской организации «Великая единая Россия». И три сторожевых корабля, что пошли ко дну, торпедированные английскими подлодками, были всецело на его совести.

Тогда Богданову удалось уйти. До особого разбирательства он был взят под арест. У дверей каюты, где он был заперт, не было выставлено даже охраны, а когда корабль прибыл на место приписки в Кронштадт, то на месте командира не оказалось — Богданов выбрался через иллюминатор и, сумев обмануть охранение, добрался до берега, чтобы впоследствии примкнуть к мятежным матросам.

Так что Богданову можно было предъявить довольно длинный список претензий, а за любой из пунктов этого списка — отправить на морское дно на прокорм рыбам.

Боцман сказал, что Богданов очень изменился: отрастил бородку, посолиднел, но все еще крепок.

Боцман признавался, что ни за что не узнал бы Богданова, если бы не столкнулся с ним в дверях московской Чека. Плутовато вильнув взглядом, тот проворно спустился с крыльца и, вскочив в пролетку, укатил.

Боцман не рассказал помощнику Сарычева Самохину об этой встрече. Самого Игната он в тот день не дождался.

А на следующий день Боцман был застрелен как раз после этой встречи, и теперь Сарычев не сомневался в том, что Богданов действительно сумел втереться в ряды Чека. Впрочем, подобное происходит уже не впервые. С периодичностью раз в три месяца приходилось ставить двурушников к стенке, а не далее как на прошлой неделе был расстрелян бывший руководитель комиссаров и разведчиков товарищ Шварц, в недалеком прошлом начальник контрразведки деникинской армии. Так что опыта в подобных делах было не занимать.

Как говорится, дурную траву с поля вон!

Покопавшись в личных делах сотрудников, Сарычев не нашел ни одного с фамилией Богданов. Отсутствовал и Николай Александрович. Внимательно просмотрев фотографии, он обнаружил пять человек с бородами. Двое отпадали сразу, в Чека они работали уже несколько лет, третий не подходил по возрасту — был слишком молод. А вот к двоим стоило присмотреться повнимательнее.

Сам Сарычев встречался с Богдановым лишь однажды, когда служил на Балтийском флоте, — тот как-то инспектировал их крейсер. Но видеть его пришлось из строя матросов, в приветственной удали вытянув шею. Так что, по существу, особенно он к нему и не приглядывался. А то, что и помнилось, было плотно замазано густой краской времени. А потому на собственные впечатления полагаться не приходилось. Но то, что один из них чем-то отдаленно напоминал лощеного капитана второго ранга, потомственного военного и дворянина, — это точно! Но это могло быть и простым совпадением. Мало ли на свете похожих людей.

— Ты проследил за ним? — наконец спросил Игнат у своего спутника.

Мирон, словно бы ждал вопроса, тут же торопливо ответил:

— До самого дома по пятам топал.

— Он тебя не заметил? Сам понимаешь, если это действительно он, так в два счета вычислит. Все-таки за ним школа царской контрразведки. А они умели работать!

— А я, по-твоему, что? — обиделся не на шутку Мирон. — Я все их приемчики знаю.

* * *

Мирон знал, о чем говорил.

По его словам, филером он мечтал стать с раннего детства и оттачивал искусство в подглядывании за сверстницами, когда они справляли нужду в кустах. Из своих наблюдений он узнал массу любопытного. Именно отсюда у него выработалась неимоверная страсть к приключениям.

Так что когда Мирон подрос, то другого пути для него просто не существовало. А потому, окончив военную службу, он поступил на филерские курсы, после которых был определен в охранное отделение и слыл невероятным мастером в своем деле.

После октябрьского переворота, оставшись без работы, Мирон некоторое время торговал на рынках, а когда безделье стало невмоготу, он пришел в Чека и, сняв шапку перед начальством, рассказал свою историю, справедливо заметив, что «шпики» полезны при любой власти.

Сарычев поначалу хотел отказать нежданному просителю, но Мирон вдруг неожиданно сказал:

— Значит, вы на флоте служили.

— Верно. А откуда тебе это известно?

Поначалу Сарычев не удивился. О том, что он служил на флоте, знали многие, и филер мог узнать об этом из разговоров.

— А давеча, когда вы курили, то слюну от себя далеко сплевывали. Так обычно моряки поступают, чтобы на палубу не попасть.

— Хм, верно.

— А еще кепочку свою далеко на затылке носите, как обычно это моряки делают. Да и походка соответствующая.

— Какой ты наблюдательный! — Игнат окинул внимательным взглядом тщедушную фигуру филера. — А может, ты тогда скажешь, в каких именно водах я ходил?

— Скажу, — быстро отреагировал шпик. — В Китайском море бывали.

— Слышал, что ли, от кого? — недоверчиво спросил Сарычев.

— А я и так знаю. На правой руке у вас дракон выколот. А его обычно морячки делают, что в китайских водах бывали.

Охранка всегда славилась хорошими филерами. Так что за Мироном действительно была серьезная школа.

Вскоре Мирон возглавил группу наружного наблюдения, и Сарычев убедился в том, что тот способен был выследить даже собственную тень.

К своему делу Серафимов относился творчески. Однажды в архивах Игнат обнаружил целую пачку его донесений, где каллиграфическим почерком были написаны подробные отчеты о выслеживании и задержании большевиков, среди которых было немало людей с именем. Когда-нибудь придется поговорить с Мироном об этом поподробнее, а сейчас не стоило его напрягать понапрасну, тем более что работал он с огоньком.

* * *

— И что он делал?

— Сначала Темный зашел к своему приятелю на Ямскую. Пробыл у него часа два. Я все это время в соседнем доме сидел, через окно наблюдал. А потом он на кладбище пошел.

Каждому наблюдаемому Серафимов давал меткую кличку, что было очень удобно.

— Что же Темный на кладбище-то делал? Может, встретиться с кем-то хотел? Подальше от людей?

Мирон, смутившись, ответил:

— Думаю, что от меня решил оторваться. Сплоховал я малость. Когда он за угол заворачивал, я к нему едва ли не вплотную подошел, а он возьми, да и повернись! Вот и узрел меня! — Он сплюнул с досады… — Хотел среди могил затеряться. Смотрю, топает по главной аллее, а потом — шмыг в склеп! И просидел в нем часа три. Уже смеркаться стало, я думал, что он ночевать там останется. А он вышел. Отряхнул свой пиджачок и дальше двинул.

— Тебя-то он не видел?

— Нет, я за памятником спрятался.

Из церквушки вышел сторож. Некоторое время он с откровенной враждебностью посматривал на подошедших, но, не увидев в них угрозы, удалился в притвор.

— Куда же он пошел?

Филер широко улыбнулся:

— Ни за что не догадаетесь!

— Я с тобой в загадки, что ли, буду играть? — негромко спросил Сарычев.

Частенько филер увлекался, воспринимая работу как веселую игру.

— К Феоктистову Павлу Сергеевичу!

— Ах, вот оно как, — не сумел сдержать вздох удивления Сарычев. — Хотя если подумать…

Нечто подобное он предполагал. Свое происхождение Феоктистов не называл, но оно выпирало из него, как сломанная кость. Чего стоит его привычка добираться на работу в экипаже, щедро расплачиваясь с кучером. Было здесь что-то от барчука, не знающего счета деньгам.

Павел Сергеевич был членом коллегии Всероссийской ЧК — одна из «священных коров», к которой небезопасно было даже приближаться. И вот теперь имелась возможность посмотреть, кто же он есть на самом деле.

— Хорошо, не отступай от него ни на шаг.

— Буду стараться.

Сарычев посмотрел на часы. Надо было возвращаться в Москву.

Неделю назад судьба преподнесла ему настоящий подарок: в Москву из Питера направили Марию Феоктистову. Только от одной мысли о ней в груди у него приятно заныло.

Познакомился он с ней в то время, когда, уже будучи профессиональной революционеркой, Мария, тогда еще Завьялова, вела на его корабле пропагандистскую работу. Сторонников она нашла быстро, что не удивительно при ее внешности. У каждого морячка, что смотрел на ее чувственный рот, невольно возникала мысль, что такие губы созданы для любви, но уж никак не для революционных лозунгов!

Барышню частенько приходилось прятать в кубрике, когда неожиданно объявлялся кто-то из офицеров. И матросики, скрывая лукавые улыбки в пышных усах, думали об одном — оставить бы девку на корабле да слушать ночами ее восторженные революционные речи.

Неожиданно для многих она вдруг стала оказывать знаки внимания Игнату Сарычеву и щедро принялась снабжать его литературой крамольного толка. И в каждую короткую встречу не забывала спрашивать — познакомился ли он с содержанием? Сарычев только утвердительно кивал в ответ — как же ей, бедной, объяснить, что из запрещенной литературы они сворачивают цигарки, а то и вовсе используют ее по нужде!

Игнат привязался к Марии и невероятно скучал, если она не появлялась на корабле хотя бы несколько дней. Получая увольнение, он использовал любую возможность, чтобы встретиться с ней.

Родители, не зная о революционной деятельности дочери, были к ней необычайно строги, воспринимая ее, как и прежде, примерной гимназисткой. Никто из них долгое время не догадывался о том, что, как только она закрывала за собой дверь в спальню, так тотчас спускалась по водосточной трубе и шла туда, где ее ожидали соратники по революционной борьбе.

Игнат Сарычев был одним из них.

Всякий раз, когда она вылезала из окон своей спальни прямо к нему в объятия, то он тешил себя мыслью, что их отношения зайдут куда дальше формальных поцелуев.

В то время распространение революционных воззваний и лозунгов для нее было куда важнее, чем любовная игра.

Неминуемое случилось на второй год их знакомства, во второразрядной гостинице, которую Мария использовала в качестве явки, на кровати, под которой лежало два чемодана, набитых крамольными прокламациями. Помнится, осознав факт, что он не первый познал революционную нимфу, Игнат испытал самое настоящее разочарование. А когда боль понемногу утихла, он, стесняясь, спросил, кто же был тот первый счастливчик. Оказалось, что муж! Она была замужем!

Мария выскользнула из-под одеяла, порылась в своей сумочке и извлекла из нее небольшую фотографию, слегка пожелтевшую по углам.

Звали этого человека Феоктистов Павел Сергеевич.

Сарычев второй раз за вечер испытал разочарование. Он-то ожидал увидеть настоящего Посейдона, эдакого покорителя морей, одним удалым взглядом разбивающего женские сердца, а его взору предстал весьма непритязательный очкарик с непокорным русым чубом.

Ни фасона, ни фактуры, только одни оттопыренные уши! И поди пойми, чем он сумел охмурить такую валькирию, как Мария.

После этого свидания во второсортной гостинице его интерес к Марии заметно поугас, и скоро они расстались совершенно безболезненно друг для друга. А еще через год Мария укатила в Германию, где была принята в руководство партии.

Тогда ему казалось, что они расстались навсегда.

Неправильно было бы утверждать, что он о ней не вспоминал. Все это время Сарычев старался внушить себе, что таких женщин, как Мария, много. Но на самом деле он желал только ее. До него доходили слухи о ее многочисленных романах, знал он и ее модные рассуждения о необязательности семейных отношений, что будто бы они чужды новому строю. И чем больше Сарычев думал о Марии, тем большую испытывал ревность к ее неизвестным ухажерам.

Совсем короткая встреча произошла у них в Петрограде, в то время, когда он возглавлял там уголовный розыск. Он как раз тогда готовился к предстоящей инспекции — приводил в порядок свои дела, инструктировал личный состав — и никак не думал, что влиятельный ревизор может появиться в образе Марии Сергеевны Феоктистовой, его прежней возлюбленной.

До этой встречи с Марией ему казалось, что его чувства к ней умерли и были похоронены под двухметровым слоем равнодушия. Но стоило ему только заглянуть в ее глаза — ясные и не по возрасту наивно взиравшие на мир, — как внутри его все колыхнулось, будто бы они вовсе не расставались. Оказывается, все это время Игнат жил в ожидании встречи с Марией и знал, что когда-нибудь она произойдет.

При виде Марии внутри его все загорелось, отразившись на лице в виде легкой улыбки. Так бывает. Вот стоит себе вулкан, со стороны он может выглядеть очень спокойно: склоны, поросшие буйной растительностью, только иной раз клубится едкий и на первый взгляд вполне безобидный дымок. А в действительности внутри его свирепствуют глубинные процессы и копят силы, чтобы излить раскаленную магму на поверхность и пожрать все то, что встретится у них на пути.

Нечто подобное испытывал в тот момент и Сарычев. Сила его чувств была настолько напряжена, что могла излиться по жерлам души и растопить Марию в плазме любви.

Скоро они расстались. У Сарычева были основания думать, что она уехала из Петербурга оттого, что испугалась нахлынувшего чувства. Иначе бы им гореть тогда обоим. Некоторое время о Марии ничего не было слышно. До Игната доходили слухи о том, что Мария Феоктистова была избрана в руководство ЦК. Неизвестно, как долго бы она продвигалась и дальше по партийной линии, если бы предметом гласности не стал ее роман с молодым сотрудником, который был младше ее лет на восемь. К тому же он оказался еще и левым эсером.

Карьера Марии Сергеевны подломилась. И вот теперь ее перевели в московскую Чека в качестве его заместителя. Интересные повороты порой закручивает судьба.

За прошедшую неделю у них так и не нашлось времени, чтобы поговорить пообстоятельнее. Но того чувства, что прежде связывало их, более не возникало. Судьба развела их по разным берегам жизни, позади у каждого была широкая дорога из обид и разочарований.

По праву руководителя Сарычев мог вызвать Марию к себе в кабинет, чем окончательно определил бы их отношения. Она пришла бы, переломив гордыню, но в этом случае между ними установилась бы некоторая патовая ситуация — ни мира, ни войны. А Сарычев склонялся к мирным решениям. И однажды, спустившись на этаж ниже, он обычным просителем постучал в дверь и пригласил Феоктистову отужинать с ним в ближайшую субботу.

То есть сегодня.

Игнат посмотрел на часы. Если сразу отправиться домой, то у него хватит времени, чтобы переодеться. Сарычев хотел отдать распоряжение водителю, чтобы тот заводил машину, но тут увидел, что к подъезду подъехал автомобиль. И понял, что ужину не бывать.

Из автомобиля выскочил возбужденный Петр Самохин и, поправляя на ходу фуражку, выкрикнул:

— Мы нашли Егора Копыто!.. Он сейчас в трактире в Луковом переулке.

Значит, предчувствие не обмануло. Сердце слегка заныло от разочарования. А ведь где-то в глубине души он все-таки рассчитывал, что встретит утро в теплых женских объятиях. Встреча с Марией откладывалась.

Егор Копыто после ареста Кирьяна Курахина возглавил банду и доставлял чекистам немало хлопот. Теперь появилась хорошая возможность поквитаться.

— Кто-нибудь наблюдает за ним?

— Алексей Серяков следит! Мы сначала хотели его брать сразу, но потом решили оставить под наблюдением. Может быть, кто-то еще подойдет.

— Едем!.. Неплохо было бы накрыть их всех скопом! — направился Игнат к автомобилю.

Глава 3 ТРАКТИР В ЛУКОВОМ ПЕРЕУЛКЕ

Место было выбрано с расчетом: во-первых, тихое, а во-вторых, случайные люди сейчас в этот район заглядывали редко. Разве что в силу необходимости.

За небольшим столом, сколоченным из толстых сосновых досок, сидело двое мужчин. На вид одному было лет тридцать пять, внешности он был неброской, с широкой залысиной, заползающей острым клином на реденький завиток у макушки, губы пухлые, капризные, глаза чуть раскосые, под носом обозначились глубокие жестковатые складки. Говорил он уверенно, но негромко, и было заметно, что к вниманию он привык.

Его собеседнику было чуток за сорок, густые черные волосы пострижены коротко, на висках отдельными ниточками пробивалась седина. В общем, ничего приметного. Перед ними в глубоких тарелках остывала солянка, стояла наполовину распитая бутылка водки. Прислуживал мужчинам косматый здоровущий половой — доверенное лицо хозяина. Несмотря на запоминающуюся внешность, верзила умел быть незаметным, оставаясь при этом очень предупредительным.

Того, что помоложе, звали Егор Копыто. Он был одним из авторитетнейших жиганов.

Черноволосого именовали уважительно, по имени-отчеству, Савва Назарович, или Савва Большой. В досье сыскной милиции он значился как один из опытнейших медвежатников — Тимошин Савва Назарович.

Кроме них, в трактире находилось еще семь человек: пятеро разместились в углу тесной компанией и что-то оживленно обсуждали, еще двое — немного в сторонке, ближе к двери.

Глянув через плечо на веселящуюся компанию, Егор снова обратился к собеседнику:

— На двери будет висеть замок.

— Что за замок? — по-деловому осведомился собеседник.

— С серьгой. Крепкий. Расколешь, Савва Назарович? — с опаской спросил Егор, слегка прищурив свои калмыцкие глаза.

— Кто сообщил?

— У меня свой человек в конвое.

— Тогда другое дело, — понятливо кивнул медвежатник. — А то мало ли…

— Ну так чего?

Похлопав пятерней по отвисшему карману, где находился кошелек с деньгами, Савва Назарович важно заверил:

— Ты меня заинтересовал, а я сделаю, что обещал. Будь спокоен!

Копыто расслабленно улыбнулся. В мастерстве Саввы Тимошина сомневаться не приходилось — не однажды доказал его делом. Но беспокойный вертлявый червячок, угнездившийся где-то в области селезенки, подталкивал проявлять бдительность, именно поэтому второй раз за вечер он задал один и тот же вопрос. В ответ — понимание.

Дело-то серьезное!

* * *

Савва Тимошин росточка был невысокого, внешности — неброской. Жил скромно, достатком не щеголял, чем существенно отличался от других медвежатников, — те любили изыск, костюмы шили у самых лучших портных, а еду предпочитали из самых дорогих ресторанов, порой даже носовые платки предпочитали иметь с царскими вензелями, а манерой держаться заметно отличались от остальных уркаганов и жиганов.

Глянул на такого и тут же определил — большого полета птица!

В отличие от остальных медвежатников, Савва Назарович выделяться не любил — одевался непритязательно: осенью — потертое пальтишко, летом — обычные брюки с выцветшей рубашонкой.

Внешне он напоминал провинциального лекаря, понимающего, сочувствующего, готового даже в самую скверную погоду мчаться на вызов к больному. Сходство с доктором усиливал небольшой кожаный саквояж, с которым Савва Назарович практически никогда не расставался. А когда присаживался, то непременно ставил его рядышком, поглаживая, — так добрый хозяин поступает с кошкой, прыгнувшей ему на колени. И только когда он начинал говорить, впечатление от его неброской внешности мгновенно улетучивалось — становилось ясно, что беседуешь с человеком значительным, скупым на слова, отчего его речь приобретала какую-то особую значимость. Даже говорил он как-то по-особенному манерно, слегка растягивая слова, чем невольно приковывал внимание собеседников.

Но вместо медицинских инструментов в саквояже у Саввы Тимошина лежали отмычки, гусиные лапки, ворох ключей, фомок и прочие воровские приспособления, с помощью которых он мог вскрыть самый несговорчивый сейф.

Савва Тимошин входил в элиту воровского мира, даже самые матерые уркаганы отзывались о нем с уважением — «музыкант».

Свою карьеру он начал шестнадцатилетним подростком в подручных у знаменитого шнифера из Замоскворечья Петьки Орлова, который, обладая недюжинной силой, раскурочивал ломом сейфы, будто консервные банки с килькой. А когда того во время очередного ограбления бакалейной лавки повязали артельные мужики, Саввушка, осиротев, организовал собственное предприятие и вот уже более двадцати лет не знал промахов.

Обладая исключительными способностями, Савва Назарович сумел продвинуться в своем ремесле гораздо дальше наставника и вместо тяжелых ломов, которыми традиционно пользовались «шнифера», усвоил более тонкую науку «белых пальчиков» — вооружившись сапожной иглой, открывал самый сложный замок. Грубых орудий в виде ломов и фомок он почти не признавал, дверцы вскрывал аккуратно, как рачительный хозяин, и даже при самом детальном изучении на металлической поверхности невозможно было рассмотреть следов взлома.

«Подвиги» Саввы Тимошина не остались незамеченными — после каждого виртуозного ограбления его вызывали в полицейский участок, порой уговорами, а порой откровенным мордобитием требовали признания. Серьезно Савва Назарович прокололся лишь при ограблении книгопечатника Сытина, уронив у сейфа ключ с именными вензелями. И с тех пор за ним, как собаки на привязи, топали филеры, что не мешало между тем Савве Назаровичу периодически наведываться к фабрикантам со своим потертым саквояжем.

Медвежатником он был удачливым и, вскрыв очередной сейф с большой наличностью, немедленно отъезжал за границу, где проводил время, как преуспевающий буржуа, щедро тратя деньги на всевозможные удовольствия. Возвращался на родину он только тогда, когда вконец прогуливал все денежки, что вновь заставляло его браться за привычное ремесло.

По большому счету, он был последним медвежатником Российской империи. Большая часть его «коллег», скопив за время своей «трудовой деятельности» немалый капиталец, перебралась в Европу, где щедро делилась профессиональными секретами с западными коллегами. Меньшая часть, присмирев, решила поменять воровскую специальность на менее хлопотную.

За свою большую криминальную карьеру Савва Назарович ни разу не был пойман, что свидетельствовало о небывалой его везучести и необычайной изворотливости. В сыскной полиции он имел щедро оплаченных осведомителей, которые всякий раз заблаговременно сообщали ему о возможных неприятностях. Не без усмешки Савва Назарович сообщал своим приятелям о том, что в секретном досье, заведенном на него и сохранившемся еще с царских времен, имеется запись о том, что он является опаснейшим медвежатником Российской империи.

* * *

— Это твой аванс… Вторую половину получишь, когда Кирьян выйдет.

— Договорились, — не стал возражать медвежатник. — Он будет один?

Егор Копыто широко улыбнулся и мечтательно произнес:

— Один… Но в поезде еще будут купцы. Так что покормишься и от их щедрот.

— Годится, — кивнул Савва. — Копейка никогда не помешает. Только у меня вопрос.

Егор насторожился, лишнего любопытства в делах он не любил:

— Задавай!

— Скорый поезд никогда не останавливался на этой станции, с чего это он должен остановиться в этот раз?

Губы Егора снисходительно дрогнули и сжались в тонкую линию:

— Не сомневайся, остановится. Куда же им деваться-то? — Кивнув на саквояж, на котором по-хозяйски покоилась ладонь медвежатника, добавил: — Не позабудь свой чемоданчик, он нам еще пригодится.

— Я без него никуда!

Немного правее их стола, через завесу плотного дыма, проглядывали фигуры двух мужчин: один в потертом коротком пальто, расстегнутом на все пуговицы, а другой — рябой в полосатом жилете. В их внешности не было ничего примечательного. Обычные обстоятельные мужики, даже пиво они пили степенно, закусывая его солеными сухариками.

Обыкновенные, в общем, вот только взгляд, брошенный одним из собеседников, рябым узколицым типом — короткий и очень цепкий, — насторожил Егора. В нем проглядывался интерес, не тот поверхностный, который мелькает у случайного собутыльника, а профессиональный, какой проявляется только у ищеек, настырно идущих по свежему следу.

— Теперь давай расстанемся. Ты выходишь первым, я за тобой.

Со стуком поставив кружку с остатками пива на стол, Тимошин обеспокоенно спросил:

— Ты что-нибудь заметил?

— Не суетись, надо проверить.

Кивнув, медвежатник поднялся и направился к выходу. Зацепив случайно плечом стоящего у дверей жигана, вежливо извинился, чуть приподняв шляпу, и выскользнул в проем.

Взяв со стола пару сухариков, Егор небрежно бросил их в рот и захрустел, продолжая наблюдать за рябым соседом. В поведении того внешне ничего не изменилось, если, конечно, не считать, что правая бровь озабоченно подпрыгнула на середину лба, — парень решал непростую задачу — броситься вслед за удаляющимся медвежатником или все-таки доесть кусок курицы. Аппетит победил — обглодав косточку, он аккуратно положил ее на край тарелки и скосил взгляд на Егора. На первый взгляд совершенно безвинный взор, такой можно встретить у человека, с которым случайно оказался за соседним столом.

Терпеливо выждав несколько минут, Егор Копыто встал и уверенным шагом пошел из трактира. Приостановившись у выхода, он посмотрел на косматого полового, стоящего у стойки. Поймав его взгляд, тот слегка кивнул и небыстрым шагом, с подчеркнуто равнодушным видом, стараясь смотреть поверх склоненных голов, направился следом за жиганом.

Егор отошел под арку и тотчас слился с темнотой. Вокруг было пустынно и тихо. Только из трактира через слегка приоткрытую дверь раздавался дружный хохот. Жиганы веселились. Наверняка отмечали удачный налет.

— Дело какое, Копыто? — уважительно спросил подошедший половой.

Егор не торопился с ответом. Достав серебряный портсигар, он вынул две папиросы, одну протянул собеседнику, другую оставил себе.

Портсигар был приметный, инкрустированный рубинами. А четыре крупных александрита, встроенные по углам, полыхали ярко-красными зрачками. Две недели назад этим портсигаром щеголял в трактире заезжий жиган из Питера, вызывая нешуточную зависть московских коллег. После очередной пьянки приезжий пропал, а вот портсигар неожиданным образом всплыл в руках авторитетного жигана.

Взяв папироску, половой чиркнул зажигалкой, закурил, на миг осветив хищное, скуластое лицо жигана.

— Фраера в полосатом жилете видел? — спросил, затянувшись, Копыто. — Рябой такой.

— Ну? — удивленно спросил половой.

— Часто он здесь бывает?

— Впервые вижу.

— Понятно… Легавый он! — спокойно сообщил Егор, выпустив в сторону струйку дыма.

— Да ну?! — подивился половой, тряхнув космами.

— Вот тебе и «да ну»!

— Откуда знаешь?

Егор задумался. Как бы попроще объяснить свои ощущения? Ведь половой только пожмет плечами, если ему сказать, что взгляд залетного фраера просто не понравился Егору.

— Я мента кожей чувствую. За мной он следит. Завали его! Всю малину запалит!

— Как скажешь, Копыто, — храбрясь, кивнул половой.

— Только вот что, пусть подальше отойдет от трактира. Мало ли чего…

— Понял, — кивнул космач. — Не впервой!

— Игрушка нравится? — повертел Егор в руках серебряный портсигар.

— Хороша, слов нет.

— Бери! Это тебе за работу. — Копыто сунул в ладонь половому портсигар.

— А как же ты? — обескураженно протянул детина.

— Не переживай! Я себе еще надыбаю! Ладно, отваливаю я! На майдан к Федорычу надо зайти. Мануфактуру сплавить. Деньжата нужны.

— Оно, конечно, дело, — тот неловко сунул подарок в карман. — Ну пока!

* * *

Проводив взглядом удаляющегося Егора, половой отшвырнул недокуренную папироску и стал ждать. Через каких-то пару минут вышел парень в полосатом жилете и быстрым шагом направился в ту сторону, куда и Копыто. Половой невольно скрипнул зубами — странно, что он не сумел раскусить залетного легавого в первую же минуту. А ведь следовало бы, за то хозяин ему и платит! А Копыто — молодец, едва взглянул и тотчас расчухал.

Глаз-то у жигана наметанный!

Космач вышел из тени и уверенно последовал за легавым. Когда тот отошел подальше от трактира, он громко позвал его:

— Послушайте!

Рябой остановился и удивленно посмотрел на приближающегося к нему полового.

— Ты меня?

— А то кого же?.. Да ты не бойся меня, мил человек, — расхохотался он мелким смешком. — Я здесь в трактире служу. Неужели не признал?

— Признал… Так в чем дело?

— А вот в чем… Ты Назара Тесака знаешь?

— Это какого Назара, с Сухаревки, что ли? — проявляя заметное любопытство, спросил рябой.

Слишком нетерпеливым было его любопытство, слишком откровенно рассматривал он подошедшего, словно хотел запомнить навсегда.

— Того самого!

Молниеносно выдернув из-за пояса нож, косматый коротким замахом вогнал его в живот рябому. Почувствовал, как острое лезвие туго распороло ткань и вошло по самую рукоятку уже без всякого усилия. Рябой коротко ахнул, широко открыв глаза, а космач почувствовал, как теплая струйка, просочившись между его пальцев, пролилась на землю.

— Подыхай, легаш!

Согнувшись пополам, рябой сделал неуверенный шаг назад, второй… Изо рта его хлынула кровь, он покачнулся и тяжело осел на землю.

Осмотревшись, убийца достал из кармана платок и вытер испачканную ладонь. Похлопав по карманам, нащупал что-то — похоже на сложенные листы бумаги. Вытащив их, он бегло просмотрел и сунул за голенище — разберемся, что он там понаписал!

Теперь можно возвращаться в трактир. Достав портсигар, он отошел на свет и полюбовался подарком — а хороша вещица!

Глава 4 ЗНАТНЫЙ АРЕСТАНТ

Раздался короткий стук в дверь, и заместитель Председателя ВЧК Яков Петерс оторвал взгляд от разложенных на столе бумаг.

— Войдите, — негромко произнес он.

В комнату вошел красноармеец лет восемнадцати и, протянув пакет из плотной бумаги, скрепленный сургучовой печатью, отрапортовал:

— Товарищ Петерс, вам пакет от начальника МЧК!

— Давай сюда!

Красноармеец сделал два коротких шага и протянул его Петерсу.

— Иди!

Тот быстро вышел из кабинета. Оставшись один, Петерс надорвал конверт и извлек небольшой листок, где на плохонькой бумаге было напечатано: «…Срочно. Лично товарищу Петерсу. Вчера вечером на окраине Москвы был обнаружен труп сотрудника ВЧК Алексея Серякова. По сообщению, переданному им накануне, он сумел выйти на банду Егора Копыто. После ареста Кирьяна Курахина Егор Копыто сумел сплотить и возглавить остатки его банды. По непроверенной информации, банда Егора Копыто намеревается отбить Кирьяна при его конвоировании по этапу. Председатель МЧК Сарычев И.Т.».

Яков Христофорович отложил в сторону донесение и поднял телефонную трубку:

— Леня… Вот что, давай принеси-ка мне дело по банде Кирьяна Курахина… Кстати, куда его сейчас этапируют? В Питер? Скажи начальнику конвоя, чтобы усилил охрану, у меня есть информация, что его попытаются отбить. Где именно? Вот этого я тебе сказать не могу. Так что давай поднимайся ко мне. Жду!

* * *

— Арестант-то, наверное, знатный, — с нотками уважения в голосе протянул старик в малахае. — Вон какой конвой при нем! Я двадцать пять лет на якутской каторге отпарился, но не помню, чтобы одного человека так строго стерегли.

— По всему видать, душегубец! — остановилась на краю дороги женщина в длинном пальто и цветастом платке. — Вон какие тяжелые кандалы.

Кирьян приостановился, недружелюбным взглядом смерил ротозеев, застывших вдоль дороги, а красноармеец, топавший следом, лениво, но очень чувствительно ткнул Кирьяна прикладом между лопаток.

— Чего встал? Двигай дальше!

Кирьян невольно сделал шаг вперед и, глянув через плечо, огрызнулся:

— Мы еще с тобой поговорим.

— Недолго тебе разговаривать, до первой стенки!

Вышли на станцию.

— Оцепить платформу! — распорядился начальник конвоя, крепкий мужчина в кожаной куртке. Коротко стриженная бородка придавала ему щеголеватый вид. По тому, как он двигался — слегка раскачиваясь из стороны в сторону, — было понятно, что из моряков, будто бы балансировал по раскачивающейся палубе.

С десяток красноармейцев, скинув с плеч винтовки, оттеснили наседающую толпу.

— Назад! Назад! Кому сказано, назад!

Толпа, поддаваясь молодости и силе, заметно потеснилась.

— А ты думаешь, нам ехать не надо?! — громко орал дядька с широкой бородой. — Мы двадцать верст отмахали, чтобы сюда добраться!

Красноармейцы выглядели невозмутимыми и шаг за шагом теснили пассажиров с перрона.

Рядом с начальником конвоя стоял узкоплечий чекист в коротеньком пальто — Феоктистов Павел Сергеевич, доверенное лицо самого Якова Петерса, — именно ему было поручено осуществлять отправку Кирьяна Курахина в Петроград. Широкая густая борода делала его значительно старше своих лет, хотя ему было немногим за сорок, на тонкой узкой переносице поблескивали тяжелые очки с толстыми стеклами. Оптика без конца сползала на кончик носа, и он то и дело указательным пальцем отправлял очки вновь на середину переносицы.

Кирьяна охраняли восемь бойцов, взяв его в плотный круг. Немного поодаль стояли еще пятеро чекистов, одетых в кожаные куртки, они о чем-то негромко разговаривали и резали колючим взглядом плотную толпу пассажиров.

— Не наседать!

Вдали послышался свист приближающегося паровоза. Толпа в ожидании взволнованно колыхнулась и двинулась к путям.

— Вы меня вместе с остальными, что ли, повезете? — спросил Кирьян вихрастого красноармейца, стоящего рядом. — Народ-то меня не испугается? Я ведь налетчик и душегуб.

— Думаешь, порвут? — хмыкнул красноармеец. — Не беспокойся, мы тебя охранять будем. Ты только не шали. А то, того…

— Чего «того»?

— Штыком в бок! — И, слегка наклонившись, добавил быстрым шепотом: — Я от Егора Копыто.

— Так.

— Он тебе кланяться велел, скоро встретитесь. Будь готов! — Заметив подошедшего Феоктистова, красноармеец тряхнул русым чубом и добавил: — Всех вас, гадов, к стенке надо ставить!

Протяжно и тяжело заскрежетали тормоза паровоза. Пыхнув черным едким дымком, он остановился.

— Заводи его в первое купе. Там для него клетка приготовлена, — распорядился начальник конвоя.

— Для него в самый раз будет, — заметил чубатый боец.

Дверь вагона с громким лязгом распахнулась, и проводник — миролюбивого и простоватого вида дядька, — глянув поверх голов провожающих, сдержанно поинтересовался у узкоплечего чекиста, безошибочно угадав в нем старшего:

— Так где там ваш арестант?

Поправив очки, Феоктистов, толкнув вперед Кирьяна, сказал:

— Вот он, красавец!.. Ну чего встал? Поторапливайся давай. Или приказать, чтобы тебя под белы рученьки спровадили?

— Не тронь! — огрызнулся Курахин. — А то я тебя так приголублю, что ты меня навек запомнишь!

Проводник смерил Кирьяна взглядом, остановил удивленный взгляд на кандалах, угрожающе звякнувших, и вздохнул:

— А я-то все голову ломаю: для кого же такую клетку сделали? Уж не для зверя ли? У меня ведь половина вагона приличные люди, как же они с таким арестантом до самого Питера поедут?

— Ничего, батя, как-нибудь перетерпят, — невесело хмыкнул Кирьян, вставая на подножку.

— Стоять! К стене! — распорядился красноармеец, когда Кирьян прошел в тамбур.

Кирьян остановился, уткнувшись лицом в угол. Боец распахнул решетчатую дверь и гостеприимно предложил:

— Прошу, ваше сиятельство. Для вас в самый раз будет.

Кирьян шагнул в клетку. Металлическая дверь за его спиной захлопнулась, и тотчас зловеще шаркнул засов. На три оборота закрылся замок.

— Ключ я забираю, Марк Нестерович, — подошел Феоктистов к начальнику конвоя. — Он будет у меня.

— Так вы же не остаетесь? — с недоумением напомнил начальник конвоя.

— Так надежнее будет. Не исключаю, что в дороге Курахина захотят отбить. А такой замок открыть непросто. Швейцарский механизм!

— А там нас встречают с ключом?

Улыбнувшись, Феоктистов ответил:

— Совершенно верно, такой же ключ будет в Питере. Вот им и откроют.

Глупо было бы раскрывать все карты. И вовсе не потому, что Петерс не доверял сопровождению, просто когда в секретную операцию вовлечено множество народа, то невольно происходит утечка информации.

Проход заполнили красноармейцы. Трое чекистов заняли соседнее купе, а еще двое остались в проходе и неторопливыми шагами принялись мерить узкий коридор.

— Ну куда ты лезешь, мать? — ругались в тамбуре красноармейцы. — Нельзя сюда!

— А как мне тогда, сынки, добраться-то? Не пешком же мне до Питера топать!

— Арестант здесь у нас! В другой вагон иди.

— Ох беда мне!

Дверь с громким стуком захлопнулась, приглушив возбужденные голоса пассажиров. Раздался длинный свисток. Помедлив еще минуту, паровоз шумно пыхнул паром, и состав тяжело тронулся.

Начальник караула подошел к часовому и, стиснув пожелтевшие зубы, приказал:

— Глаз с него не спускать! Перед Ревтрибуналом ответишь!

— Что я, не понимаю, что ли, — вытянулся тот. — О нем сам товарищ Петерс справлялся.

Глава 5 НАЛЕТ НА СТАНЦИЮ

Сгущались сумерки. На станции в этот день народу было немного. Лишь небольшим табором недалеко от вокзала держались десяток бродяг.

Егор Копыто осмотрелся по сторонам и, убедившись, что за ним никто не следит, бодро зашагал вдоль путей. Остановился он у длинного кирпичного здания, где размещались ремонтные мастерские, немного подождав, коротко свистнул. Из-за угла вышел средних лет мужчина в длинной красноармейской шинели.

Оглядевшись, мужчина коротко спросил:

— Ничего не изменилось?

— Все, как обычно, — уверенно ответил Копыто. — Сначала работаем мы, а потом уже ваша очередь. Но на вокзал заходите только после того, когда мы дадим залп. Не забудьте выждать, чтобы нам на пятки не наступать, — строго напомнил он. — А не так, как в прошлый раз! Едва пальба не началась.

Тот кивнул:

— Признаю, накладочка небольшая вышла. Поторопились. Но ведь никто не пострадал. Верно?

— Верно. Но могло быть хуже.

— Тут еще один вопрос надо бы обсудить, — туманно сказал красноармеец.

— Не самое лучшее время для обсуждений, — раздраженно заметил Егор.

Мужчина снисходительно хмыкнул:

— А другого может и не представиться.

— Ладно, что там у тебя? — примирительно спросил Копыто.

— Надо бы нам добавить. Риск слишком уж большой. Тут чекисты одного нашего зацепили, кажется, чего-то подозревают.

— Этого еще не хватало!

— И я о том же. Да ведь и груз тоже непростой. Самого Фартового повезут!

— Сколько ты хочешь? — после некоторого колебания спросил Копыто.

— Добавишь миллионов пять, и будет то, что надо. Да еще поклажа…

— Ну ты и раскатал губу! — поморщился Егор.

— Это ведь воробушки! Легко прилетели, легко и улетят!

— Ничего себе воробушки, — взбунтовался Копыто, — кому-то из-за них и свинец придется поглотать. И с чего ты взял, что будет поклажа?

— Мы тут со своей стороны пробили, в поезде нэпманов будет, как сельдей в бочке! Если ты, конечно, против, то давай считать, что разговора не было. И разбегаемся! Мое дело сторона. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь, — пожал красноармеец плечами.

— Ладно, хорошо. Но чтобы все было в ажуре!

— Все будет как положено, — повеселев, пообещал собеседник и, кивнув на прощание, пошел в сторону вокзала.

* * *

Три подводы, запряженные лошадьми вороной масти, стояли неподалеку от перрона. А кучера, дядьки в длиннополых тулупах, азартно резались в карты. Картина привычная. Наверняка понаехали откуда-нибудь из дальних сел продавать товар. Горожане — народ зажиточный, а потому стоило рассчитывать на хорошую копейку. И, только присмотревшись, можно было различить обрезы, угловато выпирающие из-под тулупов. Впрочем, и это объяснимо — время нынче лихое, а потому без оружия нельзя никак!

Подошел Егор Копыто. Тронув мужичонка, сидящего на козлах, спросил:

— Ты ничего не забыл?

Тряхнув пегой бородкой, тот всерьез обиделся:

— Как же можно? Не впервой! Дело-то привычное.

— Скоро будут. Не зевай…

— А я завсегда, — широко улыбнулся мужичонка, показав щербатый рот. — Меня только крикни! — Повернувшись к напарнику, такому же бородачу, как и он сам, зло проговорил: — Ну чего варежку распахнул? Бросай стерки!

Егор отступил на три шага и растворился в темноте. Еще некоторое время был виден горящий окурок папиросы, брошенный им на землю, а потом потух и он.

Пройдя метров пятьдесят, Егор свернул на узкую тропу, которую с обеих сторон плотно обступали заросли боярышника. Раздвинув кусты, он негромко позвал:

— Гаврила, ты здесь?

— А где же мне быть! — бодро отозвался молодой голос. — Жду.

— Ладно, будь здесь. Не высовывайся, там легавые по перрону шастают.

— А мне легавые — тьфу! — весело сказал парень. — С одного кармана хаваем.

— Будь готов, скоро подойдет. Твои-то здесь?

— Куда же им деться-то? Рядом стоят.

— Это я так… Не разглядеть тут ни хрена!

* * *

Станция Ховрино пользовалась дурной славой. Не далее как шесть месяцев назад здесь был ограблен поезд и убит машинист, попытавшийся оказать сопротивление, а потому составы старались проскочить гиблое место как можно быстрее.

Машинист Большаков Иннокентий Яковлевич мысленно читал молитвы, проезжая стремное место.

Поговаривали, что близ этих мест лютовала банда Егора Копыто. Прежде Егор был правой рукой самого Кирьяна Курахина, а когда того «закрыли» в Чека, заделался «иваном», установив в банде жесткую дисциплину.

Подъезжая к станции, Большаков увидел, что семафор закрыт. Машиниста охватило дурное предчувствие — прежде такого не случалось.

— Что они там, уснули, что ли? — повернулся он к помощнику.

— Не знаю, Иннокентий Яклич, — бесшабашно отозвался вихрастый помощник. — Сейчас на дороге черт те что творится!

— Ну чего истуканом стоишь? — в сердцах прикрикнул машинист. — Давай три гудка!

— Ага!

Прозвучало три коротких гудка — прибытие.

Из дверей вокзала, помахивая красным фонарем, вышел дежурный.

— Ну что там случилось?

— Тормози состав, — крикнул невесело дежурный.

— Что такое?

— Ремонт путей. Совсем все износилось.

— Это надолго?

— До самого утра провозятся, а может быть, и больше.

Чертыхнувшись, машинист сбросил давление пара.

— Все, приехали… Ну чего стоишь?! — снова прикрикнул он на помощника. — Отворяй дверь. Попробуем узнать у начальника станции, что там случилось.

— Ага, мигом, — помощник расторопно отворил дверцу.

— Что за власть такая, никогда не знаешь, доедешь до места или нет, — сетовал машинист. — Или колесо отвалится, или впереди пути разберут. А то и вовсе ограбят. — Он уже было привычно поднес щепоть ко лбу, чтобы осенить себя крестным знамением, но неожиданно раздумал. Не молельное нынче время. — Тьфу ты! Не приведи господь!

Дверь отворилась. И тотчас на подножку, отбросив фонарь, вскочил «дежурный». За его спиной звякнуло расколовшееся стекло фонаря.

Ткнув в грудь машиниста стволом револьвера, налетчик весело скомандовал:

— К топке! Пикнешь — пристрелю гада!

— Понял, — испуганно попятился машинист.

— И ты к нему. — Он указал револьвером на помощника. — Гаврила! — гаркнул он в темноту. — Поднимайся сюда!

На подножку бодро запрыгнул высокий сухощавый парень.

— Будут баловать — стреляй!

— Понял, Егор! — широко улыбнулся Гаврила. — Только у меня ведь не побалуешь.

* * *

Где-то в хвосте состава прозвучало три винтовочных выстрела, а им в ответ раздалась короткая пулеметная очередь. Звякнуло разбитое стекло, и отчаянный женский вопль резанул по самому сердцу.

Спрыгнув на перрон, Егор зло распорядился:

— Да заткните вы эту бабу!

Глуховато бухнул выстрел, и крик мгновенно оборвался, на самой высокой ноте. Снова завязалась короткая перестрелка, затем по перепонкам ударила взрывная волна, предпоследний вагон, тяжеловато подпрыгнув, сошел с рельс.

— Кирьян в седьмом вагоне, — подошел к Егору белобрысый парень с «маузером» в руке.

— И в чем дело?

— Чекисты забаррикадировались, не пускают, мать их!

— Мне учить тебя, что ли?! — гаркнул во все горло Копыто. — Забыл, как это делается?! Очередями по окнам, чтобы неповадно было, и гони их в конец вагона.

— Понял! — весело отозвался парень и, придерживая рукой папаху на голове, кинулся к вагону.

Из соседнего вагона раздалась грубая мужская брань, которой отозвалась отчаянная женская мольба:

— Возьмите что угодно, только не убивайте!

Егор поднялся в вагон.

Гоша Одесский, учтиво склонившись перед хорошенькой пассажиркой, помахивал револьвером и взывал к пониманию.

— Мадам, вы меня принимаете за старьевщика, — заливался его обходительный приятный тенор. — Мне не нужна ваша ветошь. Пожалуйста, вот это колье!

— Возьмите!

— О господи! Какие у вас прекрасные ушки! А как их украшают сережки с бриллиантами! Снимай!

— Это подарок мужа.

— Я очень сожалею, мадам!

Не задерживаясь, Егор устремился по коридору в седьмой вагон.

— В морду ему! — услышал он рассерженный голос в последнем купе.

Послышался грохот опрокинувшегося тела, и следом испуганный голос запричитал:

— Забирайте все!

— Господа пассажиры! — звонко заголосил разбойный голос. — Даем вам две минуты, чтобы снять с себя все самое ценное. Иначе то же самое нам придется снимать уже с покойников.

У седьмого вагона раздалась длинная пулеметная очередь — на перрон густо и звонко посыпались разбитые стекла. Кто-то громко вскрикнул.

— Гони их в хвост!

Четверо налетчиков уже влезли в разбитые окна и, надрывая глотки, нагоняли страху:

— Всех постреляем! Бросай оружие! Вот так-то оно лучше будет. Давай сюда, Кирьян здесь!

— Где Савва?! — отчаянно выкрикнул Егор Копыто. — Куда его черти унесли?!

— Горло зря не дери, — сказал вышедший из-за спин жиганов медвежатник. В руке у него покачивался неизменный саквояж. — Не под пули же мне лезть.

Его степенный облик никак не вписывался в толпу гогочущих жиганов, поймавших кураж, — он был серьезен и сдержан, что еще более усиливало его сходство с провинциальным лекарем — какое может быть веселье, когда приходится ехать невесть в какую даль, да еще к ложу тяжелобольного. Поднявшись в вагон, он уверенно прошел в тамбур. Остановился напротив купе, где, вцепившись руками в стальные решетки, стоял Кирьян.

— Побыстрее! — поторопил его пахан. — Мочи больше нет ждать!

Взглянув на замок, Савва Назарович спокойно ответил:

— Придется потерпеть.

Щелкнув замками саквояжа, он распахнул его, и, порывшись в содержимом, вытащил коротенькую отмычку со множеством зубчиков.

— Вот эта в самый раз будет… Ну и замок тебе достался. — Он взглянул на Кирьяна, вцепившегося руками в решетку. — Я такие только в немецком банке видел. Видно, очень тебя большевики любят, если так крепко стерегут.

— У нас взаимная любовь, — зло отозвался Курахин.

Сунув отмычку в замочную скважину, медвежатник с минуту пытался провернуть ее, с усилием вращая кистью.

— Да тут все зубья поломаешь, — недовольно пробубнил Савва. — Крепко они тебя упаковали. — Металлические зубья отмычки, скрежеща, скользили по стальному сердечнику. — Дьявол их подери! Еще немного. — Протолкнув отмычку немного поглубже, он повернул ее еще раз, и тотчас раздался победный щелчок. Распахнув дверцу, Савва Назарович распорядился: — Выходи!

— Как вы шумно меня встречаете, — невесело хмыкнул Кирьян, посмотрев на жиганов, набившихся в коридор. — Не ожидал! — Приподняв руки, стянутые кандалами, скомандовал: — Ну чего стоишь? Не век же мне в них ходить!

Вытащив из саквояжа тонкую пилку, Савва Назарович сказал:

— Потерпи! — и деловито принялся распиливать сталь.

Через минуту кандалы звонко упали на пол. Растирая запястья, Кирьян приказал:

— А теперь давай чекистов посмотри… Куда они там попрятались?

— В соседнем купе, — отозвался Гаврила.

— Давай поторопи их, пускай вылезают, — уверенно распоряжался Кирьян. — Я на вольный воздух пойду.

— Сделаю! — метнулся жиган в противоположный конец вагона. Распахнув дверь, радостно сообщил: — Да их здесь, как тараканов! Выходить по одному! — заорал он. — Иначе всех положим.

Дверь распахнулась, и в коридор вышел красноармеец, за ним еще один.

— Винтовку давай.

Боец без сопротивления протянул оружие.

— А ну пошел на выход! — распорядился Гаврила и забросил за спину винтовку.

На перрон один за другим попрыгали разоруженные красноармейцы.

— Руки за голову! Становись вот сюда!

Заложив руки за затылок, чекисты послушно отходили в сторону.

— Ба! — радостно воскликнул Кирьян, увидев среди них человека в кожанке. — Да это никак начальник конвоя! А ну иди сюда! Как вас звать-то, товарищ чекист? «Раз, два и к стенке»?

Налетчики, стоящие рядом, одобрительно рассмеялись.

— Да с ним никак еще четверо? Какой приятный сюрприз. Вот сюда, в сторонку! Руки за голову… Не дергаться!

— Послушайте, — начал начальник конвоя, высокий, с аккуратной бородкой. — Мы просто сопровождающие.

— А может, ты и в Чека не работаешь?

— Я там всего лишь с месяц.

— С месяц, говоришь… А вот скажи-ка ты нам, непутевым, сколько за прошедший месяц ты жиганов к стенке поставил?

— Я никого не расстреливал, все решает председатель Ревтрибунала товарищ Петерс, — растерянно заговорил чекист.

— Значит, так получается — я не я и лошадь не моя? — хмыкнул Кирьян Курахин.

Жиганы одобрительно загоготали, наслаждаясь беспомощностью чекиста. Не каждый день можно встретить такое.

— Чего же ты молчишь, друг мой ситный? — ласково протянул Кирьян. — Вижу, что ты не любишь жиганов. Жить хочешь? А ну давай станцуй нам «Яблочко»! Повесели жиганов! Ну?! Я долго ждать не буду, считаю до трех. Раз… Два…

Чекист сначала неохотно, потом все быстрее и быстрее стал перебирать ногами, умело вытягивая носок. Движения красивые, правильные. Было видно, что танцевать он умел.

— Вприсядку пошел! Вприсядку! — развеселившись, выкрикивал Копыто.

Чекист лихо вращался, подпрыгивал, вызывая невольные улыбки у жиганов.

— Все, — выдохнул начальник конвоя, когда танец был закончен.

— Похвально, — сдержанно отметил Курахин. — Значит, в перерыве между решениями Ревтрибунала тешишь душу плясками?

— Вовсе нет, я с малолетства танцевать умею.

— Ну-ну, а теперь вы танцуйте, — повернулся Кирьян к чекистам, стоящим гуртом.

— Не дождешься! — процедил один из них, скуластый, с крепкой, мускулистой шеей.

— Что я тебе могу сказать? Не уважаешь ты жиганов… Дай шпалер, — повернулся Курахин к Егору.

Приставив ствол ко лбу чекиста, Кирьян с минуту наблюдал за его лицом, пытаясь уловить малейшие мускульные изменения. Криво улыбнувшись, скупо похвалил:

— А ты молодец, хорошо держишься. Жаль будет тебя убивать.

— А ты не жалей, я на таких, как ты, в Ревтрибунале насмотрелся.

— Больше не посмотришь! — спокойно сообщил Курахин и нажал на курок.

Голова чекиста дернулась от сильнейшего удара, и он упал на Гаврилу, стоящего позади.

— Фу ты черт! — брезгливо отряхнул тот с одежды жирные ошметки. — Все мозги на моей тужурке оставил. Ты бы, Фартовый, поаккуратнее как-то.

Курахин скривился:

— Извини, что не предупредил. Плясуна отпустить. Остальных, — кивнул он на стоявших около ворот чекистов, — шлепнуть! Кожанки не забудьте снять, — направился он к следующему вагону. — Они нам еще понадобятся.

Вскочив в вагон, Фартовый стремительной походкой двинулся по коридору. Размахивая револьвером, он звонко кричал:

— Господа, настоятельно требую открыть купе! Проявите благоразумие, выкладывайте денежки!

Сейчас в нем не было ничего от того пленника, каким он был всего-то пару часов назад.

В первом купе сидело трое мужчин и одна женщина. Один из мужчин был средних лет, весьма представительного вида. Дорогой бостоновый костюм сидел на нем как влитой. Увидев ввалившегося в купе налетчика, он улыбнулся ему почти по-свойски. Двое других застыли в немом ожидании, даже не пытаясь скрыть подступивший страх. Женщина, привлекательная особа лет двадцати, упрямо разглядывала трещинки на столе, упорно не замечая ватаги жиганов, ввалившихся в купе.

— Господи боже мой! — картинно закатил к потолку глаза Кирьян. — Какая дама! Позвольте поцеловать вашу ручку. — Сунув пистолет за пояс, он бережно взял хрупкую женскую ладонь, обтянутую черной лайковой кожей. Поднес к лицу. — Господи, как она благоухает! Господа жиганы, я сейчас сойду с ума!

За его спиной раздался одобрительный смех жиганов. Кирьяна Курахина невозможно было представить без куража, соскучившись по его чудачествам, они теперь ловили каждое его слово. На их довольных лицах запечатлелось обожание.

— Барышня, запах вашего тела способен свести с ума даже самого искушенного жигана. Поверьте мне, я знал очень много дам, но ни одна из них не дышала таким ароматом, как вы. А ладони!.. Они просто созданы для восхищения, ими нужно любоваться, как шедевром! Позвольте, я освобожу вас от этих оков. — Кирьян уверенно потянул перчатку. Почувствовав, как девичьи пальчики слегка сжались, Курахин покачал головой: — Я очень ценю вашу скромность, но уверяю вас, эти милые господа, что стоят рядом со мной, — перевел Кирьян взгляд на гогочущих жиганов, — настоящие ценители женских прелестей, — продолжал он стягивать перчатку. — Какое уродливое кольцо! — ахнул Фартовый. — Оно портит вашу ручку! А изумруд… Отвратительный камень! Вам немедленно нужно избавляться от этой вещи! Уверяю вас, иначе драгоценности принесут вам массу неприятностей!

Отобрав кольцо, Кирьян некоторое время с нескрываемым восхищением рассматривал камень.

Острый девичий подбородок вскинулся и задрожал. Девушка быстро заговорила:

— Послушайте, прошу вас. Не отбирайте у меня это кольцо. Это единственное, что у меня осталось. С ним у меня связано очень многое.

— Барышня! — Кирьян аж поморщился от обиды. — Вы нас принимаете за каких-то грабителей. Вот гляньте на этого милого человека, — показал он взглядом на Егора Копыто, широко ощерившегося щербатым ртом. — Разве этот любезный человек способен принести кому-то зло? Мы всего лишь мирные жиганы. Это кольцо вам не к лицу, оставьте его мне. — Посмотрев его на свет, заявил: — Знаете, я буду носить его с собой постоянно, как воспоминание о нашей встрече. — Он положил кольцо в карман.

Девушка отвернулась.

— Какой восхитительный изгиб шеи. И какое отвратительное на нем золотое колье! А потом, вы нас обманули, сказали, что у вас нет ничего, кроме этого кольца. Егорушка, помоги барышне освободиться от ненужного груза.

— Вашу лебединую шейку, мадмуазель, — хмыкнул Копыто.

— Как вам будет угодно. — Расстегнув колье, она положила его на стол. — Надеюсь, что оно вам нужнее, чем мне.

— Можете не сомневаться, барышня.

Кирьян уже потерял к пассажирке интерес и подступил к импозантному мужчине лет тридцати. Пощупав ткань его костюма, уважительно произнес:

— Хорош костюмчик. Гаврила, как раз твой размер. Давай снимай пиджачок, а заодно и штаны!

— Позвольте…

— Ах да, ты стесняешься дамы. Барышня, вам придется отвернуться, — сообщил Кирьян. — Сейчас этот господин будет снимать порты.

Женщина отвернулась.

— Но как же можно!

— Можно, дорогой мой товарищ, — спокойно заверил Кирьян. — В наше революционное время все возможно! На то нам и дана свобода, чтобы сбросить с рук тяжелые оковы, а с тощей шеи — кровопийц-капиталистов. Сейчас у нас равноправие и такие костюмы может носить каждый пролетарий. За что же мы тогда кровь проливали?! И сумку свою не забудь… И часики… Вам тоже следует раздеться, — посмотрел он на остальных мужчин. — Даю вам три минуты. Время пошло, господа. От того, насколько вы будете расторопны, зависит ваша жизнь… Прошло двадцать секунд… Тридцать… Вижу, что вы не верите в серьезность наших намерений. Договор придется ужесточить. Тот, кто разденется последним, будет убит!

Мужчины поднялись одновременно. Не обращая внимания на жиганов, набившихся в купе, принялись лихорадочно сбрасывать с себя одежду.

— Ставлю красненькую на старика! — ликовал Кирьян. — Он еще молодым даст сто очков вперед.

— Не-ет! — смеясь протянул Егор Копыто. — Молодой первым будет. Посмотри, как из штанов выпрыгивает.

На пол полетели пиджаки. Тонко затрещала атласная рубашка, мелкой россыпью покатились пуговицы. Импозантный мужчина сбрасывал брюки, подминая их ногами, а руки уже уверенно стягивали рубаху, не обращая внимания на галстук, впившийся в горло пестрой шелковой удавкой. Еще один рывок — и к ногам налетчиков полетела рубашка.

Кто-то из жиганов подхватил брошенный на пол пиджачок и, примерив его, сунул в сумку. Вторым разделся крепыш с седыми висками, позабыв снять бабочку «кис-кис».

Старик оказался последним. Волнуясь, он пытался отстегнуть ремень, но руки, мелко подрагивая, отказывались слушаться.

— Пока ты будешь так штаны стягивать, твоя баба замерзнет, — гоготал Егор Копыто.

Кирьян поднял револьвер. Раздался отчаянный женский вопль.

— Кем ты работаешь, дед?

— Я бухгалтер.

— Ах, вот как… Значит, дело с деньгами имеешь?

— Работа у меня такая.

— И на кого же ты работаешь?

— На фабриканта Тараса Тимофеевича Юдина, — негромко выдавил из себя старик.

— Чем же он занимается?

— У него свой кирпичный завод.

— Он богатый человек?

— Да, он состоятельный человек, и дед его, и отец — все они были фабрикантами.

— Где же находится этот кирпичный завод?

— В Бескудникове.

— Когда будет зарплата?

— Через четыре дня.

— Где хозяин хранит деньги?

— Обычно у себя в сейфе.

— В сейфе еще что-нибудь есть?

— Там он хранит семейные сбережения.

— А ты молодец, умеешь нравиться… Ладно, объявляю амнистию, это большевики не умеют прощать, а мы, жиганы, люди с пониманием, так что живи, дед! Барышня, — спокойно обратился Курахин к девушке. Глаза у нее были широко открыты, полны ужаса. — Извините, что причинил вам неприятности. Но что поделаешь, работа у нас такая, как говорит бухгалтер. Вас более никто не тронет. Обещаю! Это вам сам Фартовый Кирюха говорит! — Повернувшись к жиганам, добавил: — Пойдем отсюда. Бабу не трогать, — гулко стучали его быстрые шаги по коридору. — Узнаю — убью!

— Что мы, не понимаем, что ли! — едва успевал за паханом Егор Копыто.

— Где народ? — кричал Кирьян, отворяя одно купе за другим.

— Все вышли на перрон, когда поезд остановился, — оправдывался Егор.

— Идите сюда! — восторженно крикнул с противоположного конца вагона белобрысый жиган. — Здесь их полное купе!

— Кирьян, — негромко сказал Копыто. — Пора уходить. Скоро здесь будет охрана и железнодорожники.

— Эх, Егорушка, — почти в отчаянии вздохнул жиган. — Не даешь ты мне позабавиться!

Бесшабашный и веселый взгляд Кирьяна натолкнулся на испуганные лица мужчин и женщин. Прижавшись друг к другу плечами, они в тесноте словно искали спасение.

— Знаете, кто я такой? — неожиданно спросил Кирьян, уставившись в плотного круглолицего мужчину в кепке.

Встретившись с жиганом глазами, тот неловко улыбнулся и поспешно стянул с макушки головной убор.

— Здрасьте!

Губы мужчины растянулись в заискивающей улыбке. Лицо пассажира показалось Фартовому знакомым. Так поспешно стягивать головной убор приучены только каторжане, нежданно столкнувшиеся с начальством. Отсюда и заискивающий взгляд и стремление расположить к себе всякого собеседника. Движение очень характерное, отработанное годами, его невозможно спутать ни с каким другим. В нем прячется почти животный страх перед возможным наказанием и одновременно надежда на благоприятный исход.

— Это ты, Иоська? — удивился Кирьян, рассматривая в упор круглолицего.

— Он самый, Кирьян… — всего лишь небольшая заминка, поднатужившись, мужчина отыскал подходящее слово, — Матвеевич.

Кирьян сузил глаза — не самое подходящее место для злых шуток.

— Ты это… того… Какой я тебе Матвеевич?

В глазах толстяка плеснулось замешательство. Будто бы пущенные по воде круги, оно сказалось на пальцах, которыми тот беспокойно теребил снятую шляпу. Вот сейчас он услышит приговор…

— Как же не Матвеевич? — вполне искренне подивился толстяк. — На сибирской каторге вы «иваном» были, а я майдан держал. Так что мне до вашей чести далековато. А потом авторитет…

И вновь заискивающая, просящая улыбка.

Кирьян хмыкнул. Толстяк не шутил. Иосиф Львович Брумель действительно был майданщиком на сибирской каторге, а Кирьян, как «иван», охранял его стол, за что получал по полтине в день. Первый раз их пути пересеклись восемь лет назад, когда очередной этап «семи морями» перегоняли из Одессы на Камчатку. Толстяка били смертным боем, лупили впрок, чтобы не забывал арестантскую науку и не тянул с каторжан семь жил.

В тот раз только вмешательство Кирьяна предотвратило смертоубийство.

Второй раз их пути пересеклись пять лет назад, в Петропавловске-Камчатском, славившемся по всему полуострову своими строгими порядками. Пребывая в кандальной тюрьме, Кирьян удивлялся тому, что каждую неделю какая-то милосердная душа передавала ему рублик, который в то время являлся для него немалым подспорьем. Только когда он был переведен в околоток — небольшую больничку, где можно было отдышаться и залечить язвы от кандалов, — к нему заявился поселенец и, сняв картуз, явно стесняясь собственного благополучия и сытости, сообщил о том, что это он скармливал ему рублики на скорейшее выздоровление.

В этом поселенце Курахин узнал Иосифа, которого некогда спас от смертного боя.

* * *

— Матвеевича забудь! — отрезал Кирьян. Посмотрев на перепуганных пассажиров, он продолжал: — Ты мне товарищ! Господа, советую облегчить собственную участь и освободиться от золота и всех драгоценностей. Даю вам три минуты! Копыто, — повернулся Кирьян к сподвижнику: — Засекай!

— Сделаем, — охотно согласился Егор Копыто, вытащив из кармана серебряные часы.

Особенно расторопно люди освобождаются от драгоценностей под дулами револьверов, направленных точнехонько в центр лица. Со стороны создается впечатление, что золото просто начинает жечь им кожу.

Кирьян с усмешкой наблюдал за их стараниями.

На столе быстро росла горка драгоценностей: кольца, колье, перстни, портсигары. Здесь же лежали бумажники и кошельки. Сильно стукнув, старичок в ветхом пиджачке установил в центр стола малахитовую шкатулку, инкрустированную золотом.

В углу тамбура подле окна стояла молодая женщина и никак не могла снять с безымянного пальца перстень с сапфиром. Понаблюдав за ее потугами, Кирьян усмехнулся:

— Сударыня, если вы будете так рвать перстень, так наверняка останетесь без пальца. Давайте я вам помогу.

— Как вам будет угодно, — протянула женщина ладонь, словно подавала ее для поцелуя.

Уверенным движением Кирьян снял с пальца украшение.

— У вас очень здорово получается, — фыркнула женщина.

— Практика-с, мадам!

Посмотрев камень на свет, Кирьян положил перстень в карман.

Взяв со стола часы, Кирьян произнес:

— Итак, господа, время ваше вышло. Гаврила, собери добро.

Открыв саквояж, тот широким движением смахнул драгоценности в кожаное нутро. Золотой дождь просыпался с тихим шорохом и рассыпался по широкому дну.

— Сколько ты мне тогда рублей дал? — спросил Кирьян у бывшего майданщика.

— Не считал, Кирьян Мат…

— Вот возьми, — протянул он Брумелю золотые часы. — Кирьян не любит оставаться в долгу. Этого достаточно?

Взяв часы, майданщик закивал:

— Достаточно, барин. Благодарствую! Сполна хватит.

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Коммерция у меня, торгую понемногу.

— Где тебя найти?

— На Сухаревку заходите, там Иосифа Львовича любой покажет. Я человек полезный.

— Загляну, — пообещал Кирьян.

— Уходим, Кирьян, — торопил его Копыто. — Пора!

Вышли из купе. В тамбуре, зажав лицо руками, сидела молодая девушка в разорванной кофточке. Кирьян только хмыкнул: веселятся жиганы! Понять их можно, кровушка-то кипит. А с девки не убудет!

Подводы, заваленные добром, стояли на платформе. Кучера, взяв вожжи, терпеливо дожидались.

Спрыгнув с подножки, Копыто подскочил к одному из кучеров, мужчине с окладистой бородой, и коротко скомандовал:

— Поедешь лесом до хутора. Там разгрузишься.

— Знаю, хозяин, — обиженно протянул возница, шевельнув вожжами. — Ведь обговорено уже.

Вышел Кирьян. Застреленные чекисты лежали вповалку, без всякого почтения. Один из жиганов, с огромным самоваром в руках, торопился к подводе. Возможно, что в хозяйстве и он необходим, но золотишко было бы предпочтительнее. Споткнувшись о выставленную ногу убитого, парень зло чертыхнулся и поторопился к тронувшейся подводе.

— Но, пошла! — хлестнул бородач вожжами по крупу застоявшуюся лошадь. — Да бросай ты сюда свой самовар!

— Ты это, Гурьян, поосторожнее! — Жиган уложил аккуратно самовар. — Бабе своей хочу подарок сделать.

— Да что с ним будет! — рассмеялся бородач. — Но, пошла, родимая! — ударил он вожжами лошадь, заставив ее бежать трусцой.

— Кирьян, — подошел к главарю молодой улыбчивый парень. Кирьян узнал в нем того самого красноармейца, что сообщил ему о предстоящем налете. — Пойдем за вокзал, там карета тебя ждет. Со всем почетом докатишься. И сразу на блатхату, там марухи по тебе соскучились!

Веселость молодого жигана отчего-то раздражала. Хотя, может быть, и зря. Ведь не исключено, что тот жизнью из-за него рисковал.

— Кожаную куртку откуда взял? — хмуро спросил Курахин.

— Так ведь вот они, — растерянно кивнул жиган на убитых чекистов. — Не пропадать же добру. Да и вещица все-таки хорошая, ноская! — Улыбнувшись во всю ширь, добавил — Да и бабам очень нравится!

— Ходишь, как чекист! Я на эту кожу в кабинетах «чрезвычайки» насмотрелся. Скидывай!

— Как скажешь, Кирьян, — примирительно кивнул молоденький жиган.

Сняв куртку, он перебросил ее через плечо.

— Так поедем?

— Ксивы у чекистов забрали?

— А то, — засветилось радостью лицо жигана. — Все здесь, — похлопал он ладонью по карманам брюк.

— Что-то я тебя не припоминаю, откуда ты?

— У Федора Моченого был. А когда его замели, так я к Егору прибился.

— Понятно. Тебя как кличут?

— Антип.

— Вот что, Антип, к бабам потом. Знаешь, где Дарья живет?

— Знаю.

— Что с ней?

— Наши ее не трогают. Неизвестно, как ты отнесешься.

— Все правильно, — хлопнул Кирьян по плечу жигана. — У меня к ней должок, я с ней сам переговорю. Пошли!

Автомобиль стоял в тени деревьев и был едва различим. Водитель, заметив приближающихся жиганов, завел двигатель, и машина, вынырнув из темноты большой черной рыбиной, осветила фарами подошедших.

Распахнув переднюю дверцу, Кирьян плюхнулся на пассажирское кресло. На заднем устроился Егор Копыто.

— Дарью, шалаву мою, знаешь? — по-деловому спросил Кирьян.

— Ну?

— Поехали к ней! Ну а потом к лялькам!

— Как скажешь, Кирьян!

Глава 6 ЛЕПИ УЛЫБКУ ШИРЕ

Автомобиль быстро катился по проселочной дороге.

— Мы толком так и не поговорили: как сейчас в Москве?

— Давят чекисты, — высказался Егор. — Твой Сарычев да баба еще одна при нем, Марией, кажись, зовут. Она у него замом.

— Значит, баба в Чека? — хмыкнул Фартовый. — Это что-то новенькое.

— А что ты хотел, какой режим — такие порядки.

— Повстречать бы ее, — зло процедил Фартовый, — я бы ей впендюрил!

Помолчав, он вынул из кармана револьвер и, взвесив его на ладони, вздохнул:

— За решеткой совсем от шпалера отвык. А с ним теперь и вправду на воле себя почувствовал.

Развернувшись, машина нырнула в темноту. Некоторое время ехали молча. По обе стороны плотной стеной тянулись кустарники. Ветки, растопырившись, со злорадством стегали по лобовому стеклу, царапали кузов. В одном месте колесо провалилось в колдобину, сильно ударившись рессорами.

— Сбавь обороты, Николай, — неодобрительно сказал Кирьян, — не хватало еще застрять в этой глухомани. Не пешкодралом же до Москвы идти!

— Тоже верно, — согласился водитель. — Ведь с таким пассажиром едем!

Одно время Николай Зайцев по кличке Колька-шофер работал водителем в крупном питерском меховом магазине. Занимался тем, что доставлял товар крупным заказчикам. Проработав с полгода, он однажды исчез вместе с большой партией меховых изделий. Первая же попытка продать похищенный товар свела его с московскими жиганами, которые потребовали пятьдесят процентов от реализации. Покочевряжившись для вида, Николай понял, что большего ему не раздобыть, и, получив обговоренный процент, сам запросился в компанию к Кирьяну.

Развалившись на сиденье, Кирьян покуривал, выпуская струйку дыма уголком рта. На душе было хорошо и спокойно, худшее осталось где-то в поезде, что застрял на станции. Трудно было поверить, что каких-то три часа назад он трясся в душном вагоне, а будущность упиралась в стену с отметинами от пуль.

— Если по-быстрому, то часа за полтора доберемся, — уверенно предположил Колька-шофер. — Тут дорога хорошая, накатанная.

— А я никуда не тороплюсь, — ответил Кирьян. — Не напорись на патрули. По ночам их до черта шастает!

— Не беспокойся, Кирьян, — примирительно заверил водитель. — Заставу проедем, а там дальше нас никто не достанет. Ксивы у нас тоже в порядке.

— А вот это для тебя, — протянул Егор Копыто сложенный вдвое листок бумаги.

— Ого! Мандат! «Удостоверение… Оперуполномоченный МЧК Крайнов Василий Федорович. Всем органам власти оказывать содействие в выполнении профессиональных задач подателю документа. Председатель Ревтрибунала Я.Х. Петерс»… Ксива верная?

— А то!

— Я с таким документом даже в Кремль могу войти!

— Откуда мандат?

— У нас в Чека свой человек.

Стараясь не порвать бумагу, Кирьян аккуратно сложил ее и спрятал в нагрудный карман.

У Краснопресненской заставы машину тормознули два бойца. Высокий красноармеец в длинной шинели уверенно преградил путь легковой машине. Правая рука придерживала за ремень трехлинейку. Другая лениво упала вниз, приказывая остановиться. Второй, едва ли не на голову ниже, стоял рядом и внимательно наблюдал за приближением автомобиля. Еще несколько человек стояли в стороне и на первый взгляд не проявляли никакого интереса к подъезжающей машине.

У небольшой каменной будки был установлен пулемет, повернутый стволом в сторону дороги.

— Спокойно, — сказал Кирьян. — Я сам буду говорить. — Посмотрев на напряженно застывшего Егора, бодро добавил: — Улыбку шире лепи, как будто корефана повстречал.

— Понял, Кирьян.

Место для заставы было выбрано удачно. Сразу за шлагбаумом — пустырь, любой, кто надумает вырваться из города, должен будет преодолеть сто метров открытого пространства, а сделать это под стволом «максима» очень непросто.

Колька нажал на тормоз. С обеих сторон к машине потянулось шесть человек. Четверо вооружены винтовками, а у троих у бедра в деревянных кобурах болтались «маузеры».

— Что-нибудь не так, командир? — весело спросил Кирьян.

Глянул в строгое лицо красноармейца и будто бы на пику напоролся.

— Документы, товарищи, — вежливо и одновременно непреклонно потребовал красноармеец.

Кирьян сунул руку в карман и неторопливо вытащил мандат.

— Торопимся мы, товарищ.

Красноармеец взял мандат. Внимательные строгие глаза буквально впились в документ, придирчиво изучая каждую букву. Кирьян с интересом рассматривал точеный профиль, с легкой горбинкой, — молод, не более двадцати пяти лет, черноглаз, вида жиганского. Такие парни не утруждают себя угрызениями совести. Пальнут между глаз и отправятся допивать остывающий чаек.

Прочитав документ, красноармеец тщательно сложил его.

— Куда направляетесь, товарищи?

— К председателю Ревтребунала товарищу Якову Петерсу, — не моргнув глазом, уверенно отвечал Курахин. — А разве нас в чем-то подозревают?

Подошедшие красноармейцы обступили автомобиль.

— Просто таков порядок, — спокойно ответил красноармеец, продолжая держать мандат. — А что вы собираетесь делать у товарища Петерса?

— Хм… Я должен отвечать вам и на этот вопрос?

— Да, — спокойно кивнул красноармеец. — Именно по его распоряжению выставлены заставы. Бандиты лютуют, в городе неспокойная обстановка.

— Хм… Вот оно, значит, как… Вы слышали, товарищи, с кем нам придется бороться? — обернулся Кирьян на присмиревшего Егора Копыто.

Внешне на лице жигана не отразилось никаких переживаний. Вот только у носа углубились морщины, придав лицу дополнительную жесткость. Правая рука скользнула под расстегнутое пальто. Достаточно моргнуть, чтобы Егор выхватил револьвер и в секунду выпустил четыре пули в обступивших их красноармейцев.

Останутся еще двое. Как быть с ними? Наверняка в будке остался кто-то еще — они тут же выскочат на выстрелы. А один из бойцов предусмотрительно подошел к пулемету. Рассредоточившись, бойцы начнут палить по отъезжающей машине, а проехать сотню метров открытого пространства под пулеметным огнем — весьма сложная задача.

— А может, оно и правильно, — неожиданно посуровел Курахин. — Время того требует. Сейчас какой только контры не встретишь. А едем мы к товарищу Петерсу вот по какому делу… Несколько часов назад бандиты на подмосковной станции отбили у конвоя уголовника Кирьяна Курахина по кличке Фартовый. Слыхали о таком?

— Это что, тот самый?

Вроде бы ничего не произошло, взгляд красноармейца по-прежнему суров, вот только интонации как будто помягчели.

— А другого нет.

— Как же ему удалось бежать? Такая охрана…

— Я сам об этом знаю очень немного. Нам позвонили со станции и сказали, что поезд был остановлен налетчиками. Пассажиры ограблены, а Кирьян отбит жиганами.

— Там же были чекисты!

— Им не повезло, товарищ… Бандиты расстреляли их, одного из них Курахин убил лично. Вопросы еще есть? А то нас товарищ Петерс заждался.

Красноармеец вернул «мандат»:

— Проезжайте! Извините за задержку, сами видите, что творится.

— Видим, товарищи! — с явным облегчением отозвался Кирьян, забирая документ. Упрятав его в карман, он спросил: — Только я никак не пойму, почему вы нас остановили. Неужели мы на налетчиков похожи?

Всего-то секундная пауза, показавшаяся Кирьяну вечностью.

— Кепка мне ваша не понравилась… Восьмиклинка, — признался, чуть смутившись, красноармеец, — такую обычно жиганы носят. А потом, у вашего товарища фикса золотая, — кивнул он на Егора Копыто. — Не часто встретишь такую у чекистов.

— Вот как? — удивленно протянул Кирьян. — О товарище Сарычеве приходилось слышать?

— Приходилось, — сдержанно отозвался красноармеец.

— Так это и есть тот самый товарищ Сарычев, собственной персоной, — показал он на Егора. — Если бы не его знаменитая фикса, так многие жиганы до сих пор на воле бы расхаживали!

— Много о вас слышал, товарищ Сарычев, — с почтением произнес красноармеец, — но вот встречать не доводилось. Рад знакомству!

Егор Копыто сдержанно кивнул, проклиная в душе разговорчивость Кирьяна. Тот был в своем репертуаре, не может обойтись без шуток. А ведь по лезвию ножа топает.

Красноармеец, отступив на шаг, распорядился:

— Дайте дорогу!

Красноармейцы, стоявшие на дороге, почтительно разомкнулись, и машина, просигналив на прощание, двинулась вперед.

— Только не гони, — предупредил Кирьян. — Не хватало после всего пережитого получить в спину пулеметную очередь.

Когда машина отъехала на значительное расстояние, Курахин облегченно вздохнул:

— Знаешь, эти сто метров мне показались самыми длинными в моей жизни. Останови!

— Зачем? — удивился Колька-шофер.

— Останови, сказал!

— Как скажешь.

Автомобиль остановился. Открыв дверцу, Кирьян снял с головы кепку-восьмиклинку и зашвырнул ее на обочину.

— Все, поехали!

— Зачем ты Сарычева-то приплел? — угрюмо спросил Егор.

Кирьян Курахин невесело усмехнулся:

— А потому что жить хотелось. Ты видел, как он нас разглядывал? Не знаю, что там его насторожило, но отпускать он нас не хотел. Да и легавые нас окружили, как охотничьи псы медведя!

— А если бы кто-нибудь из них знал Сарычева? Тогда что?

— Видишь, нам повезло, — безмятежно улыбнулся Кирьян. — На то я и Фартовый! Давай теперь к Дарье, заждалась меня краса ненаглядная.

Дальний свет фар высвечивал малейшие неровности на дороге, и автомобиль, мелко подпрыгивая, мчался в центральную часть города.

— Я вот что думаю, Кирьян, — осторожно подступился с разговором Егор Копыто. — А не зря ли мы подводы с добром отпустили? Нужно было сначала разделить и сваливать, а уж только потом своими делами заниматься.

— Вот что тебя мучает. Оставь! Куда они от Кирьяна Курахина денутся! За каждое кольцо спрошу! А потом — я так мечтал с этой сучкой рассчитаться, а ты мне говоришь про какое-то добро… Нет, не зря! — Глаза Кирьяна злобно блеснули. — Я у нее за все спрошу!

— Ну, если так, — неопределенно качнул головой Копыто. — А то знаешь ли, как тебя взяли, так разные разговоры пошли…

— Что за разговоры? — насторожился Курахин.

— Не обижайся, Кирьян, говорю так, как есть… Говорили, что ты уже не тот, что был раньше.

— И почему же?

— А сам подумай, как же это так получилось, что баба могла окрутить такого жигана, как Кирьян!

— Ах, вот оно что. Значит, баба такая умная.

Колеса автомобиля дребезжали по брусчатке, выколачивая мелкую дробь. Вот и Мещанский переулок, в конце которого дом, где проживает Дарья.

— Коля, глуши мотор!.. Побудь пока здесь, а мы с Егорушкой мою любаву навестим.

Кирьян бодро выбрался из салона. Огляделся. Давненько здесь не бывал. Типичная московская улочка, с многочисленными проходными дворами. Внутри неприятно ворохнулось, а ведь, провожая Дарью до калитки, он любил прогуливаться именно этой стороной, наиболее тенистой. И, облюбовав закоулок потемнее, не ведая греха, мял ее сдобное и аппетитное тело.

Подошел Егор Копыто.

— Нахлынуло? — посочувствовал он. — Брось!

— Пойдем, — решительно сказал Кирьян и, не оборачиваясь, зашагал к дому Дарьи.

Где-то в конце улицы, явно спросонья, закукарекал петух, а ему лениво, в басовитой тональности, отозвался в соседнем дворе пес — тявкнул два раза и, громыхая тяжелой цепью, скрылся в будке.

Вот и привычная калитка. Невысокий забор. Взгляд натолкнулся на треснувшую дощечку, которую он как-то случайно сломал. Внутри щемануло — на какие только глупости он не шел ради Дарьи! Взявшись за ручку, Кирьян не сразу открыл калитку.

— Постой, давай через забор, там нас никто не увидит, — вдруг сказал Кирьян. — А оттуда к двери.

В окне горел свет. В какой-то момент Курахина разобрала ревность. Значит, не забылось. Кирьяну некстати вспомнилось, с какой страстью Дарья билась под ним в любовной схватке, — пальцы до сих пор продолжали хранить тепло ее кожи, он помнил запах ее волос.

Пошло оно все к черту! Если не сопротивляться нахлынувшему чувству, то оно просто раздерет на части.

— Кирьян, что с тобой? — обеспокоенно спросил Егор Копыто.

— Ничего, — пожал Фартовый плечами.

— Мне показалось, что ты застонал.

— Накатило… Забудь!

— В окно посмотри, — показал Егор. — Не одна твоя барышня.

В ответ Фартовый лишь невесело хмыкнул:

— Не скучает… А ты чего думал? Такие бабы, как она, одинокими не бывают. Кирьяна под боком нет, так она тотчас себе хахаля завела.

— А может, там Сарычев? — с затаенной надеждой предположил Копыто.

Курахин внимательно посмотрел на подельника: вот что значит родственная душа — об одном думалось!

— Хотелось бы.

Поднялись на крыльцо. Огляделись. На улице стоял их автомобиль, — Колька явно скучал, откинувшись на спинку, он глядел в молчаливую темноту.

— Мыслитель, мать его!

За дверью глухо раздавались голоса. Кирьян осторожно потянул за ручку. Дверь не поддавалась.

— Может, плечиком надавить? — предложил Егор.

— Обожди. Без шума нужно. Хочу сюрприз девоньке устроить. Где-то тут я прутик видел подходящий, — посмотрел Кирьян по сторонам. — Ага, нашел!

Подняв с земли тонкую ветку, Кирьян просунул ее в щель между косяком и дверью и осторожно приподнял крючок. Откинувшись, он негромко стукнулся о косяк.

Фартовый приоткрыл дверь. Из горницы доносились приглушенные голоса. Раздался женский смех — беззаботный, задорный, разодрав нутро Кирьяну, будто заточенным железом. Ему пришлось совершить над собой немалое насилие, чтобы не поддаться нахлынувшей ярости. В кулаке хрустнул раздавленный коробок спичек, причинив боль. Вытащив из кармана руку, Кирьян осмотрел ладонь.

— У тебя кровь, — кивнул на пальцы Егор.

Кирьян только отмахнулся. Его внимание привлекла кожаная куртка, висевшая в коридоре. Он тихо подошел к ней и быстро обшарил. Так… револьвер… хорошо, пригодится. А это что — удостоверение. Куракин развернул его. С фотографии на него глянуло знакомое лицо. Да это же Назар — бывший подельник, отчаянный жиган. В удостоверении же значилось, что это Никифор Васильевич Спирин — сотрудник уголовного розыска. Дела…

Сунув удостоверение в карман, Кирьян решительно шагнул к двери. Копыто, как тень, последовал за ним…

Услышав скрип отворяемой двери, Дарья испуганно обернулась. Курахин увидел, как у девушки от ужаса широко распахнулись глаза, а крик, уже готовый было сорваться с хорошеньких губ, тотчас был прикрыт узкой ладошкой. Мужчина, сидевший рядом с Дарьей, выглядел совершенно невозмутимым. Впрочем, люди с такой могучей комплекцией редко нервничают.

По уверенности, с какой он держался, чувствовалось, что в этом доме он частый гость.

— Здравствуй, Кирьян, — спокойно сказал мужчина.

— Здравствуй, Назар.

Дарья удивленно взглянула на своего гостя.

— Ты его знаешь?

Кирьян усмехнулся:

— Как же ему не знать меня, если мы с твоим хахалем когда-то вместе нэпманов щипали, как курочек! Слыхал я, что ты, Назар, теперь Никифор Спирин?

— Выходит, что так.

— Слыхал я о… подвигах Спирина Никифора, только вот никак не думал, что это тот самый Назар, с которым мы на каторге баланду хлебали. Пристроиться решил… Спецпаек, значит, для тебя будет получше, чем жиганская хавка.

Лицо Назара побледнело. Рот перекосило. Равнодушие давалось ему с трудом. Глаза, вопреки его воле, невольно косили в сторону револьвера, направленного точно ему в грудь.

— Ты не так понял, Кирьян, тут совсем другое.

Жиган отрицательно покачал головой:

— Бороду клеишь, Назар. Засухариться решил. Думаешь с большевиками фарт поймать. А только от нас ведь никуда не денешься. Или не знал?

— Кирьян, не делай глупостей. Я тебе буду полезен.

— Вот как. Что же ты большевикам про себя наплел?

— Наплел с три короба, поверили! — ободрившись, сказал Назар. — Сейчас в уголовке какого только элемента нет! И эсеры, и меньшевики, и анархисты… а чем мы хуже остальных? Я там на хорошем счету. Если каждый из нас будет на своем месте, так мы с тобой такие дела замутим! — с воодушевлением стиснул кулаки Назар.

В какой-то момент Кирьян размяк, даже морщины на лбу разгладились. Еще секунда — широко распахнет руки и примет в объятия бывшего подельника.

— Ты клятву жиганскую давал?

Бывший жиган нервно сглотнул:

— Чудак-человек, как ты не можешь понять…

— Ты не ответил.

— При чем тут клятва? — в отчаянии воскликнул Назар, взмахнув тяжелыми руками. — Я тебе о настоящем деле говорю!

— А вот теперь ты меня послушай… В жиганской клятве говорилось, что если ты отступишь от жиганского пути, то пускай тебя покарает рука твоего собрата. Признаешь?!

Назар сглотнул слюну и негромко сказал:

— Было дело, но тут ведь другое…

— Значит, и отвечать за свои дела надо.

— А только ты мне за бабу мстишь. Сначала ты ее того… А потом я ее употребил. Знаешь, а она хороша… уж больно мне хотелось посмотреть на ту бабу, из-за которой потерял голову сам Кирьян. А как потер ее, так понял, что ничего в ней особенного нет. Такая же, как все, вот только рожей посмазливее будет…

— Прекрати! — выкрикнула в отчаянии Дарья. — Какие же вы все сволочи!

— …А когда я ее раскладывал, — яростно сверкнули глаза Назара, — она такая миленькая, такая беленькая, что…

Раздался выстрел, наполнив помещение запахом пороха, прервав откровения Назара на полуслове. Безвольное тело завалилось на бок, опрокинув стул.

Девушка, вжавшись в угол, боялась пошевелиться, со страхом наблюдая за Кирьяном.

Улыбнувшись, Курахин устроился рядом.

— Да ты вся дрожишь! — расчувствовался жиган. Голос у него был проникновенный, сочувствующий — ничего не осталось от того человека, каким он был всего лишь минуту назад. — Что это на тебя нашло? А может быть, это я тебя напугал? Пустое! Это же я, твой Кирьян!

— Да-да, я вижу, — кивала Дарья, сглатывая слезы.

— Даже прическа у тебя растрепалась, — продолжал сочувствовать жиган. — Давай я тебе ее поправлю. — Стволом револьвера он бережно убрал с ее лба прядь. — Вот так… Теперь ты у меня настоящая красавица!

— Спасибо.

— Пустяки… Если бы ты знала, девонька, как я по тебе скучал. Бывало, такая тоска накатит, что белый свет возненавидишь. Ты меня слышишь?

— Да, Кирьян, я тебя слышу, — торопливо закивала девушка.

— Я вот что думаю, Дашенька, как бы мы с тобой хорошо жили, повернись оно все по-другому. — Кирьян притянул к себе девушку. — Ну чего ты все ухмыляешься? — укорил он Егора. — Неужели в нашу любовь не веришь?

— Отчего же не верить-то?

— Тогда скажи, Егор, мы правда хорошая пара?

— Лучшей я не знаю.

Вдруг Кирьян отстранился от Дарьи. Некоторое время он разглядывал ее в упор, с заметным интересом, словно бы видел впервые.

После чего спросил:

— А ты ведь тоже меня любила, Дарья. Признайся, ведь любила?

Разговор затягивался. Отвернувшись, Егор спрятал ухмылку — одичал Кирьян в одиночестве, пусть душу отведет.

Егор Копыто подошел к окну и, раздвинув чуток занавески, посмотрел во двор. Его встретила ночь. Тихая, прохладная, равнодушная. Где-то у забора должен стоять автомобиль, отсюда не рассмотреть.

Брезгливо отпихнув ногой руку убитого, он вернулся к столу и устроился на освободившийся табурет.

Торопить Кирьяна не полагалось — пахан знает, что делает. А потом, Фартовый не лишен был чудачеств, не театр, конечно, но слушать занятно.

Неожиданно Кирьян нахмурился:

— Вот ответь мне, барышня, что же у тебя за натура такая — любить порочных? Сначала в одного жигана втюрилась, потом в другого! — брезгливо кивнул он на распластанный труп. — А может, тебе и третьего захочется?

Девушка отвернулась, закусив губу.

— Ты как, Егор, не хочешь побаловаться? Для друга мне ничего не жалко.

— А что, я готов, бабенка она справная, — мелко хихикнул Копыто.

— Кирьян, — взмолилась Дарья, — оставь меня!

— Знаешь, какая у меня мечта была, пока я у чекистов гостил? — Голос Фартового неожиданно посуровел.

— Какая?

— Вытягивать из тебя клещами жилочку за жилочкой, чтобы видеть, как ты от боли на стенку лезешь.

— Не делай этого, прошу тебя! — взмолилась Дарья.

Кирьян поднялся.

— Думал сам ее, собственными руками… А как увидел эти глазища, понял, что не смогу, — честно признался жиган. — Будто бы переворачивается во мне что-то. Никто так мне в душу не заглянул, как эта баба! Знаешь что, Егор, сделай это сам. Я тебя во дворе подожду.

— Как скажешь, Кирьян, — с видимым равнодушием согласился Егор. — Мне-то не впервой. — Сорвав со стены бельевую веревку, Копыто подступил к девушке. — Иди сюда, моя красотуля, я тебя сейчас приголублю!

Дарья отшатнулась.

— Не делайте этого, умоляю вас!

Кирьян вышел, громко хлопнув дверью. Спустившись с крыльца, Кирьян поймал себя на том, что он уже вычеркнул Дарью из списка живых. Из-за двери раздавался ее голос, очевидно, она умоляла пощадить ее, но в действительности от нее осталась всего лишь тень, так сказать, оболочка, не вызывавшая в его груди ни малейшего душевного отклика. Это как пожелтевшая от времени фотография, стоящая на чужом комоде и в чужой комнате. Держишь ее в руках, всматриваешься в лица, и ничего в душе не шевелится. Потому что снимок давний, а люди, запечатленные на фотографии, уже давно ушли.

Ожидание было недолгим. Громко стукнув дверью, вышел Копыто. В руках сумка.

— Как ты ее?

— Узел на шее затянул, — буркнул Копыто, — она как-то хрюкнула и голову набок закинула.

Кирьян нахмурился:

— Без подробностей. Что в сумке?

— Барахлишко собрал. Кое-какие шмотки были, не пропадать же добру. Ей-то уже без надобности, а вот нашим марухам в самый раз будет.

— Оставь! — сказал Кирьян.

Егор удивленно захлопал глазами:

— Шутишь, Кирьян? Чего это легавым-то оставлять?!

— Мне от этой сучки ничего не надо.

Сказано было тихим усталым голосом, но Егор понял, что сейчас не самый подходящий момент для возражений.

Зашвырнув сумку в глубину двора, буркнул:

— Пускай тогда поищут.

Егора Кирьян знал давно и доверял ему. Жиган он верный и рисковый. Умеет подчиняться, но и сам не промах. Фартовый знал, что у Егора есть сестра, которую тот очень любит и держит подальше от своей воровской жизни. Бережет, значит. Не любит, когда другие жиганы расспрашивают его о ней. Небось и барахлишко тоже ей подсобрал. Ничего, обойдется…

Уже не таясь, жиганы вышли на пустынную улицу и спешным шагом направились к машине. К их удивлению, на улице ее не оказалось…

— Что за хренотень? — невольно выругался Кирьян. — Где машина? Да я твоему шутнику ноги на шее завяжу!

— Не горячись, Кирьян, — увещевал его Копыто, — что-то здесь не так. Прежде за ним таких шуток не наблюдалось… Глянь туда! — кивнул он в сторону кустов.

Под кустом боярышника, скрючившись, лежало безжизненное тело.

— Никак Колька?

— Он самый. Кто же это его так крепко приголубил? Эх, машину жаль!

Взяв водителя за плечи, Кирьян перевернул его на спину. Негромко простонав, Колька открыл глаза.

— Где машина? — тряхнул Кирьян его за плечи.

— У-у, — ухватился он ладонью за голову. — Не знаю.

— Ты хоть помнишь, что произошло? — подошел Егор.

— Не помню… Голова гудит… я ведь из машины даже не вылезал. Услышал, что кто-то идет, думал, что вы. Повернулся, а меня хрясь по кумполу… И я отключился.

Кирьян нахмурился:

— Ты хоть рассмотрел, кто тебя по макушке звезданул?

— Где тут, — только простонал Колька. — Хотя постой… Помню, что кожанка на нем была… Такая, какую чекисты носят. Я только головой успел слегка дернуть, ладно хоть живой.

— Машина — вещь приметная, просто так ее не спрячешь. Узнаю, что кто-то из своих, — убью!

— Да где их теперь разыщешь, — безнадежно махнул рукой Егор. — Заприметили нас, когда мы сюда подъезжали, вот и увязались.

— Ладно, чего лежишь? Простудишься! Нас на блатхате девоньки ждут.

Глава 7 ЖИГАНСКАЯ МАЛИНА

— Так куда мы сейчас топаем-то?

— На Ивановскую горку, — сообщил Егор Копыто. — Извозчика бы не помешало.

— Сейчас ни один из них туда не поедет. Стремно!

Высокий склон круто уходил к Китай-городу, Яузе и Москве-реке. Улочки в низине извилистые, коротенькие, в них всегда можно было без труда затеряться в случае опасности.

Район был отчаянный, жиганский, и даже в самое трудное время здесь можно было отыскать майданщика, который рискнет взять любой стремный товар.

Заповедное место жиганы берегли, а потому никогда не сбывали товар на близлежащем рынке. Если где и можно было его увидеть, так на Хитровке или вот еще на Сухаревке.

Внутри у Кирьяна сладко щемануло, остановившись, он с минуту созерцал ночной город. Крыши домов, посеребренные полнолунием, выглядели особенно нарядными. Красотища-то какая! Вот так все бегаешь куда-то, от чекистов прячешься, а чтобы душу красотой залечить — все времени не находишь.

И вновь город накрыл мрак — порадовала луна светом, да и спряталась за кучерявые облака, будто чего-то устыдившись.

Метрах в тридцати мелькнула чья-то фигура, заставив возвратиться в действительность. Теперь Фартовый понимал, что каждый их шаг умело контролируется. И окажись они не те, за кого себя выдают, то вряд ли им удалось бы выбраться отсюда живыми. Не одна безвинная душа сгинула в закоулках Хитровки. Благо, есть где замолить грехи — рядом, в Подколокольном переулке, стояла часовенка, пользующаяся немалой популярностью у коренных хитрован. После смертоубийства, когда душа истомится от божьего укора, можно завернуть в храм. А там выходи, как вновь рожденный!

Глядишь, душа и освободится для нового злодеяния.

Прошли мимо бродяги, сидящего на ступеньках полуразрушенного дома. Всмотревшись в полуночных гостей, он приподнял ветхую шляпу и, обнажив в уродливой улыбке беззубый рот, проговорил:

— Господа, грошик на курево не подадите?

Сунув рубль в открытую ладонь, Кирьян двинулся дальше.

— Благодарствую, мил человек, — крикнул вдогонку нищий.

Луна, пробившаяся сквозь тучи, осветила хитроватую физиономию бродяги, не помнящего родства. Он был не так пьян, как могло показаться на первый взгляд. Один из тех, кто стоял на страже Хитровки. Едва Кирьян прошел, как он поднялся и пошел следом.

Вошли в темный узкий переулок. Еще одна тень пересекла дорогу, да и скрылась в проходном дворе.

Оставшись на углу, Егор Копыто некоторое время всматривался в темноту, пытаясь определить только ему одному ведомые знаки, и, не обнаружив ничего подозрительного, объявил:

— Все, пришли! Ждут нас!

* * *

Жиганы научились конспирации, а потому и само здание, и блатхата, находящаяся на самом верхнем этаже, были выбраны весьма продуманно. Из окон, выходящих на три стороны, хорошо просматривались все подходы, а если уголовке вдруг захочется организовать облаву — даже если они перекроют всю округу, — то всегда можно найти лазейку в здешнем хиросплетенье дворов, проулков, сквозных подъездов.

Безопасность жиганы ценили.

Но обычно о рейде чекистов они были осведомлены заранее, и на всех путях их возможного передвижения выставлялись дозоры — беспризорники за пару папирос готовы были исполнять любой наказ паханов. Подсобляли и бродяги, не помнящие родства, с этими расплата была иной — следовало уважить и поднести шкалик.

Огромный дом представлял собой сложнейший лабиринт с многочисленными переходами и тупиками, разобраться в котором мог только его давний обитатель. Следовало потрудиться, чтобы отыскать выход. На первом этаже у входа обычно отирались бродяги, снимая за копеечку койку, — им в случае милицейской облавы полагалось создать толчею в переходах, чтобы жиганы успели выскочить через черный ход и раствориться незамеченными.

Кирьян с Егором вошли в дом, и скрипучие половицы тут же оповестили об их прибытии. Из ниоткуда, будто бы отделившись от стены, вышел домушник Илья Захаров. Малый незлобивый, вот только разве когда перепьет, может прибить за нелестное слово. Собственно, потому и отбывал бессрочную, пока наконец большевики не «разморозили» камчатскую каторгу.

Полтора года он добирался до Москвы, где прибился к крепкой маханше, содержательнице притона. На большие дела он уже не выходил, но не упускал случая, чтобы подстеречь в темном углу какого-нибудь залетного богатенького барина.

Собственно, тем и жил.

— Здравствуй, Кирьян Матвеевич, — произнес домушник, сняв с головы картуз. — Давненько тебя не было видно.

— Хм… Здравствуй, Илья… Муромец! Ха-ха-ха! Меня могло и совсем не быть. Большевички-то легки на расправу. Раз-два — и к стенке!

— Все готово? — по-деловому спросил Егор Копыто.

— А то! — всерьез обиделся домушник. — Такого гостя привечаем — и не быть готовым! Нам уже сообщили. Я пришел, чтобы у дверей тебя встретить.

— Ну спасибо, брат, уважил! — дружески хлопнул Кирьян домушника по плечу. — Пошли!

Вошли в длинный коридор, по обе стороны — комнаты, за которыми шла незатейливая жизнь. Из-за ближайшей приоткрытой двери раздавался тонкий девичий смех, подхваченный мужским гоготом. В конце коридора раздавались громкие проклятия, вслед за которыми послышался звон разбитой посуды. Но в драку никто не встревал — не детвора, разберутся сами.

Миновали первый этаж, поднявшись на второй, остановились перед угловой комнатой. Илья Захаров весело подмигнул, после чего решительно распахнул дверь.

— Девки, сбегайтесь в кучу! Вы посмотрите, какого молодца я вам привел!

Перешагнув порог, Кирьян невольно зажмурился — свет от лампы, над которой неприглядными лоскутами продолжал висеть абажур, немилосердно бил по глазам и не позволял рассмотреть находящихся в комнате. Только возбужденный гул мужских и женских голосов давал понять, что в комнате ему рады.

— Сам Фартовый пожаловал!

— Кирьян! Какими судьбами!

— Мы думали, что тебя уже шлепнули.

— Не говори так. Кирьян еще всех нас переживет, — очень серьезно высказался Илья.

Привыкнув к яркому свету, Кирьян вошел в комнату. Здесь было дымно и шумно. Поделившись на два стола, жиганы резались в буру. Позабыв на время про раскинутые карты, жиганы поднялись навстречу Кирьяну. Его хлопали по плечам, говорили теплые слова, а он отвечал тем же и был очень рад, что оказался в знакомой компании.

— Может, в стирки с нами перекинешься? Такой человек, как ты, с пустым лопатником не ходит.

— Как-нибудь в следующий раз. Тесновато у вас, — пытался отговориться Кирьян, заприметив в дальнем конце комнаты молодую ляльку.

— Мы для тебя всегда место найдем, — не сдавался жиган по прозвищу Валет — невысокий и юркий, как юла.

— Человеку с дороги как следует отдохнуть нужно, а ты за карты, — услышал Курахин за спиной знакомый голос. — Вот если бы маруху какую подогнал, тогда другое дело.

Кирьян повернулся. Навстречу ему, раскинув руки для объятий, вышел коренастый человек лет тридцати.

— Кузя?! — удивленно выдохнул жиган. — Кого я не ожидал здесь увидеть, так это тебя!

Обнялись. Дружески похлопали друг друга по спинам.

— А ты думаешь, что только ты один девочек любишь?

* * *

Кирьян был знаком с Кузей еще по сибирской каторге. Кузя происходил из потомственных каторжан, каких в Южной Сибири всегда было много. На эти отдаленные территории на протяжении двух столетий ссылали своевольный люд, который сумел выработать свои нормы поведения. Именно в этих местах выкристаллизовывались такие характеры, какие нечасто можно встретить в городах. Поэтому, оказываясь в городе, такие люди становились паханами, сколачивая вокруг себя столь же бесшабашных, как и они сами. Оттого их опасались и уважали, зная, что данное им слово следует держать, а слово «товарищ» для них значило несколько больше, чем обычно. В первую очередь «товарищ» — это человек, которому доверяешь и знаешь, что он не подведет; если надумаешь подаваться к «зеленому прокурору», не сдаст надзирателям и на равных вынесет с тобой тяжкую ношу; это — человек, с которым ты и сам обязан делиться последним.

Кузя с малолетства был карманником, а повзрослев, неожиданно проявил страсть к электротехнике, столь не свойственную его кругу. Всюду, где бы он ни находился, стремился раздобыть литературу по электричеству, проявляя невероятное усердие в учении. Скоро он настолько поднаторел в электротехнике, что его стали приглашать разбираться с электричеством как в государственные, так и в частные дома. Электричество тогда являлось редкостью, на которую могли раскошелиться только самые зажиточные граждане. В этом-то и был весь секрет его промысла. Где-нибудь через полгода, когда удобства цивилизации окончательно стирали воспоминания о толковом электрике, Кузя проникал в квартиру и без особых проблем выносил из нее все самое ценное.

Кузю жиганы любили.

Его ремесло было новое, во многом непонятное и приносило немалый приработок. А кроме того, по широте душевной он щедро делился награбленным.

Порой казалось, что в квартиру он проникал ради собственного удовольствия да еще из-за молодецкого куража.

* * *

— Здравствуй, дорогой мой друг! — мял Кузя в могучих руках плечи Кирьяна. — Я-то все «Вечерние известия Московского Совета» читаю…

— Там, где списки расстрелянных? — догадался Кирьян.

— Во-во! А там тебя нет. Значит, живой, думаю. А тут ты появляешься собственной персоной. Как же тебе удалось слинять?

В углу, покуривая папиросы, сидели три женщины. Самой старшей из них, маханше, было лет сорок, звали ее Варвара Степановна, именно она держала блатхату. В прежние времена она была маруха известного «ивана», сгинувшего где-то на Байкале. Однако девка не растерялась и после года одиночества завела собственное дело — привела с десяток девочек, которых, используя почасовой тариф, сдавала жиганам. Девки были деревенскими, ядреными, взращенными на молоке и масле, а потому пользовались немалым спросом, что позволяло числиться Варваре в зажиточных дамах.

Маханша и сама не была лишена очарования — пышные формы и блеск в глазах находили не одного почитателя. Имелся в этом некий жиганский шик — попользовать хозяйку притона.

Две другие были значительно моложе маханши, одной из них было лет двадцать пять, другой — от силы восемнадцать. Первая была очень грудастой, милое личико портили разве что пухлые, ярко накрашенные губы. В ее пристальном взгляде чувствовался опыт, да и внешне она была далеко не майский цвет — кожа на скулах слегка обветшала, покрывшись мелкими морщинками, и потеряла упругость, свойственную молодости. Другая совсем юная. Эдакий невинный птенчик, выпорхнувший из родительского гнезда. Плечи угловатые, худенькие, между пальцев зажата наполовину выкуренная папироса, и тонкий дымок кривой танцующей струйкой поднимался к потолку, где и рассеивался.

Но смотрела барышня зорко, будто опасалась какого-то подвоха.

Кирьян подошел к девушке.

— Как зовут тебя, крошка?

Растерянно улыбнувшись, барышня пискнула:

— Люся.

Чем-то эта девочка напомнила Фартовому Дарью.

— Узнаю Кирьяна, — воскликнул Кузя, — не успел порог переступить, как тотчас кралю охмурил. Мы тут копытами бьем, в грудь себя кулаками стучим, пытаемся девку за занавесочку затащить, а ему стоило войти, как девка сдалась. Кирьян, давай сначала с нами за встречу выпей. Эй, Степановна! Гони первач!

— Первач денег стоит.

— Не поскуплюсь, Степановна! Такой гость!

— Не надо, жиганы, — великодушно высказался Кирьян. — Я вас сам угощаю. Сегодня день у меня удачный. Вот тебе за постой, Степановна, — бросил он на стол пяток золотых монет. — Тащи все, что у тебя есть.

— Принесу, милые, здесь и на закусь хорошую хватит. — Варвара проворно смахнула со стола монеты.

Через минуту на белой скатерти стояла бутыль с первачом, мелко нарезанная селедочка с репчатым луком, икорка, насыпанная горкой в глубокую тарелку.

Все, как полагается!

— А барышня пить будет? — кивнул Кирьян на Люсю.

— Она у нас не пьет, — сердито сказала маханша. — Вот разве только наливочку.

Разлили самогон в стаканы.

— Ладно, будем живы!

Длинные пальцы Кирьяна обвили граненый стакан с мутноватым самогоном.

— По нынешним временам это не так уж и плохо.

Выпив горькую, жиганы от души крякнули. Сдержанно похвалили хозяйку за хлопоты и весело заработали челюстями, поедая выставленный на стол харч.

— Что дальше думаешь делать? — спросил Кузя.

— Не переживай, сидеть долго без дела не стану. Отдышусь немного и на дело. Вкусная жранина хороших денег требует, — посмотрел Фартовый на Варвару Степановну. — Ведь не в кредит же хавать, хозяйка-то заругает.

Разрумянившись от наливочки, маханша с нежностью посматривала на Кирьяна. Достаточно только дать бабе повод, и может завязаться трогательный роман, который обещает продлиться целую ночь. Людмила сидела рядом и крохотными глотками потягивала наливку. Юное неискушенное существо, по воле случая оказавшееся на блатной хате. А ведь только за одно знакомство с жиганами ее могут упрятать на кичу.

— Женщина она с пониманием, шибко ругаться не станет.

— Ты что-то хотел предложить?

Егор Копыто сидел рядом и, увлеченный трапезой, в разговор не вступал.

— Есть кое-что интересное, — неопределенно протянул Кузя.

— Давай колись, обмозгуем!

— Хорошо, — после некоторого колебания сдался Кузя. — У меня один человечек есть на примете, очень толковый! Голова варит, как у тебя!

— Спасибо за комплимент. Только я ведь не барышня, давай к делу!

— Ну так вот… Он предлагает взять ювелирный магазин на Дмитровке.

— Это тот, что на углу? — не скрыл своего удивления Курахин.

— Он самый, — широко улыбнулся Кузя.

Кирьян негромко рассмеялся:

— Мне казалось, что я один такой сумасшедший, а, оказывается, в Москве нас трое таких набирается… Вместе с тобой. Замки на дверях видел?

— Не слепой.

— Ты же знаешь, что к нему не подойти!

— Это как сказать.

— Магазин этот не хуже Кремля охраняется. И не забывай, если шухер поднимется, так менты через минуту на точку прибегут!

— Знаю, их отделение как раз за углом.

— Так что же ты хочешь?

Прохладная девичья рука легла ему на колено. Кирьян почувствовал, что его обожгло от неожиданного прикосновения. Тепло мгновенно распространилось по всему телу, быстро достигло грудной клетки, и теперь пожар грозил сжечь его изнутри. Экое будет зрелище, только дымок пойдет!

Фартовый невольно сглотнул слюну, потом перевел взгляд на девушку. В зрачках плутоватый огонек — а она не такая уж и невинная, как кажется.

— Не горячитесь, вам это не идет, — мило улыбнулась Люся.

— Хм… А что, по-твоему, мне может подойти, детка? — с интересом посмотрел на девушку Кирьян.

— Любовь.

Жиганы, сидевшие за столом, дружно рассмеялись. Даже Егор Копыто.

— После того, что со мной произошло, барышня, мне только любви не хватает. Знаешь, не везет мне с бабами!

— Это потому, что женщины, с которыми вы встречались, вас не любили. А вот когда вы повстречаете такую, которая отдаст вам себя всю, то поймете, что любовь — это главное.

— Уж не про себя ли ты говоришь?

Чуть застенчивая улыбка, за которой последовал немедленный ответ:

— Вовсе нет. Просто я немного колдунья и умею заглядывать в будущее.

— Хм… А ты и вправду странная девка… Не каждый день такие разговоры на воровской малине услышишь. Не удивлюсь, если ты мне скажешь, что еще и стишками балуешься. Откуда такое чудо? — повернулся Кирьян к маханше.

— Это моя племянница, — с некоторой гордостью сообщила Варвара Степановна.

— Ах, вот оно как.

— Она ведь еще и гимназию закончила. Был бы жив ее отец, так вряд ли сидела б с нами.

— По-твоему, для твоей племянницы мы плохая компания? — сурово спросил Егор Копыто.

Курахин проглотил еще один спазм, пережавший горло, — девичьи пальчики скользнули внутрь бедра, кажется, барышня знала, как нужно доставлять удовольствие.

— Хорош базарить! И девку не трогать! — обвел Кирьян собравшихся жиганов долгим взглядом. — Она теперь со мной. Может, кто иначе думает?

— Кто же это с тобой спорить будет? — усмехнулся Кузя.

— А может, все-таки в картишки! — навязчиво подступил Гаврила.

— Да нагрей ты его, Кирьян, — посоветовал Кузя, — а то он никак не угомонится!

Кирьян невольно хмыкнул:

— Ну давай раскинем, если денег не жалко.

— Так во что будем играть?

— В буру! Предупреждаю сразу: играю один кон.

Глаза Гаврилы блеснули азартом:

— Хорошо. — Распечатав новую колоду, он спросил: — Почем?

— Полтора миллиона.

— Годится!

Раскинул по три карты. На козырь выпали крести. Хорошая масть, воровская. Кирьян поднял карты. Еще один шанс проверить судьбу.

— А знаешь, у меня бура, — швырнул он на стол карты.

Валет, десятка и туз. Весьма приличный расклад.

Жиганы довольно заулыбались.

— Любят карты Кирьяна!

— На то он и Фартовый!

— У меня нет сейчас столько денег, — потупившись, сказал Гаврила.

— Ничего, потом отдашь, — смилостивился «иван», дружески хлопнув жигана по плечу. — Все, хватит! Мне кажется, что этот день никогда не закончится.

Перехватив узкую девичью ладонь, он слегка сжал ее. Пальчики были совсем тонкие, будто бы спички. Тисни их покрепче, так они и затрещат! Поднявшись из-за стола, он потянул за собой Люсю. Девушка последовала за ним покорно.

— Степановна, ты постелила гостю? — спросил Фартовый.

— Постелила, Кирьян, в соседней комнате… Давай я тебя провожу! — кокетливо поправила Варвара прическу.

— Не надо, — отрезал жиган. — Меня твоя племянница проводит.

— Ну как скажешь, дорогой гость, — натянуто улыбнулась маханша.

Взяв со стола бутыль с остатками самогона, Кирьян сказал:

— Я с племянницей твоей за твое здоровьице выпью.

Приобняв Людмилу за талию, Фартовый вышел из комнаты под одобрительные окрики жиганов.

Глава 8 ИЗЛОВИТЬ В КРАТЧАЙШИЕ СРОКИ

Прошло уже полгода, как Игнат Трофимович Сарычев возглавил Московскую чрезвычайную комиссию. По большому счету, в его судьбе практически ничего не изменилось — заниматься приходилось тем же самым, что и в Питере, а именно: вылавливать уркачей и жиганов, чей преступный разгул по стране приравнивался к национальной трагедии; гасить всякий политический сброд, мнивший себя революционерами; разбираться с уголовниками всех мастей и просто хапугами, вознамерившимися погреть руки во время революционного пожара.

Больше всех хлопот доставляли жиганы. Они работали по-крупному, старались не размениваться на мелочовку — дня не проходило, чтобы налетчики не ограбили какую-нибудь фабрику или завод.

Но вместе с политической анархией и обычной мелкой уголовщиной, которой всегда было предостаточно, по Подмосковью прокатилась волна каких-то невиданных, непонятных зверств — вырезались целые семьи! Так, например, с месяц назад в Медведкове была зарублена семья из десяти человек. В глаза бросалась одна странность — мокрушникам каким-то образом удалось связать все семейство, усадить их на пол, а потом по очереди зарубить топором. Причем никто из убитых так и не оказал сопротивления, а ведь четверо из них были молодыми крепкими мужчинами, способными постоять за себя.

Умерщвляли людей из-за вороха тряпья, из-за горсточки бижутерии. И с этими душегубствами тоже надо было разбираться.

Вспомнив этот случай, Сарычев разнервничался. Заложив руки за спину, прошелся по кабинету, остановился у окна. Затем тяжеловато опустился на стул. Сарычеву хотелось выглядеть спокойным, но получалось плохо. Зайди сейчас кто-нибудь из сотрудников в кабинет, так непременно обратил бы внимание на его тревожность.

Открыв портсигар, он вытащил папиросу, хотел было закурить, но, собрав всю волю, сунул портсигар в дальний ящик стола. Если надумал бросать, так надо делать это сразу, а не держать на столе красивую вещицу с душистыми соблазнами!

Дело в Медведкове выглядело бесперспективным. Несмотря на все потраченные усилия, не было даже каких-то существенных зацепок, что могли бы пролить свет на трагедию.

Похожая история произошла полмесяца назад близ Шереметьева — там тоже была вырезана большая семья из двенадцати человек. И опять никто из присутствующих не оказал никакого сопротивления. Выехав на место убийства, Сарычев подробно расспросил соседей, которые в один голос утверждали, что накануне видели трех незнакомых мужчин и женщину. Самое странное заключалось в том, что на одном из мужчин была кожаная куртка, а другой был одет в длинную красноармейскую шинель. Обычно так одеваются работники соответствующих органов, а следовательно, нужно было негласно проверить каждого из сотрудников, кто где был в эти дни.

Так что работы предстояло много.

Убийства очень смахивали на то, что Сарычев раскрывал в прошлом году под Питером. Тогда там свирепствовала банда некоего Тараса Культяпого, который отличался необыкновенной жестокостью. Представляясь сотрудником милиции, он обухом топора лично убивал каждого. После чего выкладывал трупы веером в центре комнаты. Когда душегуб все-таки был изловлен, то на вопрос, почему он так раскладывал покойников, ответил с незатейливой улыбкой:

— Красиво!

Попробуй докопайся тут до темных глубин человеческой души.

Возможно, что сейчас какой-нибудь второй Культяпый шастает по подмосковным деревням и селам, чтобы удовлетворить собственные представления об эстетике.

Позавчера троица, схожая с описаниями свидетелей, появилась в Домодедове. Сарычев лично выехал в этот район, но эти люди скрылись буквально за час до появления оперативной группы. Прочесывали местность двенадцать часов, пока не обнаружили землянку, а в ней окровавленную шинель. Оставался открытым вопрос — те ли самые это преступники или объявилась какая-то другая группа. И откуда взялась кровь на шинели, причем в таком большом количестве? Ведь убийства в районе не зафиксировано. А если это так, то убит мог быть кто-нибудь из преступной троицы. Например, во время ссоры. Не исключено, что причиной раздора могла быть женщина, находящаяся в банде. В тесном коллективе подобное происходит очень часто. Когда двоим хорошо, то третьему бывает плохо.

Но в таком случае где спрятан труп?

От подобных невеселых мыслей у Сарычева начинало покалывать в висках.

В последние несколько недель активизировалась банда Егора Копыто. Сколоченная из остатков банды Курахина и других разрозненных группировок, она представляла собой весьма влиятельную силу. Неделю назад одному из агентов Сарычева, бывшему матросу Балтийского флота, Алексею Серякову, удалось нащупать след банды и даже установить, где она в основном базируется. Но в установленный срок Серяков не вышел на связь. А еще через неделю труп Алексея нашли в Яузе. Как было установлено экспертизой, в реку он был брошен уже мертвым. Судя по одежде, на которой нашли следы глины, убит он был где-то в другом месте. Не исключено, что около того самого трактира, где выслеживал Копыто. Но очевидцев преступления не обнаружили, а хозяин заведения и половые только разводили руками и в один голос утверждали, что заведение оперативник покинул живым и здоровым.

Неожиданно дверь распахнулась, и, поздоровавшись, в кабинет прошел Петерс.

Высокий, долговязый, с длинными волосами, он напоминал расстригу-семинариста. Однако впечатление это было обманчивым. В действительности молодой человек обладал немалой волей и большой властью, которыми умел распоряжаться весьма эффективно.

Сарычев пожал тонкую руку Петерса. Пожатие у того было вялым, словно все силы ушли на политическую борьбу.

Яков Христофорович устроился на кожаном черном диване и указал Сарычеву на свободный стул, будто он являлся хозяином кабинета.

— Кажется, вы занимались бандой Курахина?

— Точно так, Яков Христофорович. По заданию Феликса Эдмундовича я был внедрен в банду, после чего мы взяли как самого Кирьяна Курахина, так и его основных сообщников. Ядро банды было уничтожено…

— Но ведь были уничтожены не все?

— К сожалению, да. Банда у Курахина была очень многочисленной, насчитывала около сотни человек. Но наиболее активные жиганы были изловлены и расстреляны…

— Сколько примерно человек уцелело? — перебил Петерс.

— Около шестидесяти.

— И как вы думаете, что они намерены делать в дальнейшем? Встанут на путь исправления?

Его мягкий прибалтийский акцент отчего-то раздражал. Может, потому, что где-то в глубине души Игнат недолюбливал Петерса, считая его чужаком, но старался не показывать этих своих чувств даже взглядом.

— Жиганы такой народ, который вряд ли когда-нибудь встанет на путь исправления. Скорее всего они просто примкнут к другим бандам.

— Я слышал о том, что среди налетчиков люди Кирьяна пользуются большим спросом.

— Так оно и есть. Их с радостью берут в любую банду. Как бы мы ни относились к уголовникам, но Курахин был личностью выдающейся. Он умел влиять на людей, пользовался непререкаемым авторитетом, и бандиты его слушались.

— Так вот я хочу вам сообщить, что этой выдающейся личности удалось бежать на станции Ховрино.

— Каким образом? — ахнул Сарычев. — Ведь он же был отправлен в Питер под усиленной охраной.

— Его отбила банда численностью около тридцати человек. Все налетчики были очень хорошо вооружены. Действовали нагло, с устрашением. Видите, поезд даже не отъехал далеко от Москвы.

— Значит, Кирьян скрывается где-то в городе?

— Ему удалось просочиться через заставы, и сейчас он находится в Москве. Так вот мы тут посоветовались и решили поручить дело по поимке Кирьяна и его банды именно вам. В конце концов у вас есть, так сказать, некоторый опыт общения с ним. Вы знаете его, так сказать, «почерк», можете предугадать его поведение. В общем, лучше, чем вы, никто из наших людей его не знает. Так вы готовы?

В этот раз прибалтийский акцент был особенно заметен.

— Готов, Яков Христофорович.

— Но предупреждаю, изловить его вы должны в кратчайшие сроки. На сегодняшний день это одно из самых главных дел. Кирьян — преступник номер один. И с ним, и с его бандой вы должны действовать решительно и предельно жестко! — Петерс слегка стукнул кулаком по столу. — Только так можно достигнуть результатов. Бандиты обнаглели и ведут себя хуже всякой контры. И поступать мы с ними должны по закону революционного времени. Вы согласны со мной?

— Согласен, Яков Христофорович.

— Хочу предупредить, в его деле имеется много непонятных моментов.

— На что мне следует обратить внимание особо? — заинтересованно спросил Сарычев.

— Мы бы хотели, чтобы вы выяснили, каким это образом налетчикам всякий раз удается осуществлять свои набеги на поезда именно на этой станции и всякий раз уходить безнаказанно. У нас имеются серьезные основания полагать, что налет был осуществлен при сговоре с кем-то из руководства станции, возможно, даже с ее охраной. — Немного задумавшись, он добавил: — Во всяком случае, на момент налета ни милиции, ни охраны на станции не оказалось. Хотя им полагалось находиться там неотлучно… Милиция появилась только после того, как налетчики были уже вне зоны досягаемости.

— Потери есть?

Длинные волосы без конца сползали на выпуклый лоб председателя Ревтрибунала, явно мешая ему. Откинув их рукой, он продолжал, слегка растягивая слова:

— К сожалению, имеются. Погибло пятеро наших людей… Чекисты. Преданные партии люди. Кириллов, Елизаров и Сидорчук работали в московской Чека. Вы хорошо их знали?

— С Кирилловым и Елизаровым я едва успел познакомиться, но вот Сидорчука знал хорошо. В прошлом году он этапировал к нам в Питер уркача Воронкова. Тот еще был злодей! В Москве мы с Сидорчуком толком так и не поговорили, встречались все как-то наспех. Дел было много… Думали, выпадет немного свободного времени, поговорим как следует за жизнь. Вспомним. Кто бы мог подумать, что так получится.

— Это большая потеря для Чека. К сожалению, всего не предусмотришь. И еще вот я о чем хочу вас предупредить. У нас имеется кое-какая оперативная информация о том, что Курахин собирается с вами расправиться.

— А уж я как с ним желаю встретиться!

— Прошу отнестись к моему предупреждению весьма серьезно. Дело в том, что он уже расправился с Дарьей.

Пальцы Игната невольно сцепились в крепкий замок. Не уберег!

— Как это случилось?

— Она была задушена, — тихим сочувствующим голосом сообщил Петерс.

— Где?

— В своем доме. С ней был еще один наш сотрудник.

— Кто?

— Здесь история тоже не совсем понятная. Между ними, судя по всему, существовали какие-то близкие отношения. Мы решили провести более тщательное расследование и навели о погибшем справки. Выяснилось, что его прошлое не столь безупречно, как он нам сообщил.

— Он что-то скрывал?

— Да. Погибший даже отбывал срок на сибирской каторге.

— Политический?

— То-то и оно, что к политическим делам он не имеет никакого отношения. Самый обыкновенный грабеж! Вот такие люди к нам просачиваются, товарищ Сарычев. В ближайшее время нам нужно провести основательную чистку.

— Проведем, товарищ Петерс.

— Страна захлебнулась в терроре и насилии. Надо как-то сбить эту преступную волну.

— Понимаю, товарищ Петерс.

Яков Христофорович поднялся:

— Если понимаете, тогда работайте. Во дворе вас ждет машина, сейчас езжайте в Ховрино и разберитесь на месте. Держите меня в курсе всех дел.

Глава 9 ОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

Станционный перрон был захламлен: валялись разбросанные газеты, какие-то мятые брюки, рваные вещи, перевернутые корзины и даже раздавленный патефон, заброшенный под лавку. Немного в стороне стояла телега со сломанной осью. По словам очевидцев, она принадлежала налетчикам и поломалась под тяжестью скарба. Не утруждая себя починкой, налетчики просто разбросали добро на остальные телеги и укатили в сторону Москвы.

У входа на вокзал, прикрытые несвежей простыней, лежали трупы расстрелянных.

— Это они? — посмотрел Сарычев на сопровождавшего его высокого парня в студенческой куртке. Он возглавлял уголовный розыск в Ховрине.

Высокий, слегка сутулый, в массивных очках, он выглядел очень нескладным.

— Да.

— Тебя как звать-то?

— Дмитрий.

Приподняв простыню, Сарычев посмотрел на неподвижные лица. С самого края лежал Сидорчук, и сейчас Сарычев смотрел только на него.

Вот оно как довелось встретиться, теперь уже не поговорить.

Накинув простыню на застывшие лица, он спросил:

— Очевидцы имеются?

— Вон они стоят, — махнул «студент» в сторону крыльца, где под присмотром трех красноармейцев с карабинами толпилось десятка полтора мужчин и женщин.

— А красноармейцев-то зачем приставили? Они арестованные, что ли? — укорил Сарычев.

Парень слегка смутился. Сразу было видно, что в органах он недавно, наверняка пришел работать в милицию, увлеченный революционной романтикой, едва отучившись пару курсов в университете. Какой-то месяц в милиции, а уже успел сделать карьеру. Если так пойдет и дальше, то через каких-то полтора года он попадет к Игнату в подчинение.

— Они хотели уйти… После собрать их всех вместе было бы очень трудно. Мы решили, чтобы они все рассказали лично вам.

— Снимем показания, запишем их адреса и отпустим с миром! Чего же людей наказывать, они и так пострадали.

Игнат подошел к разноликой толпе. В глазах задержанных он увидел откровенный испуг, в котором так и читалось: «Что еще такого можно ожидать от новой власти!»

Поделикатнее нужно обращаться. Вот так и плодим врагов, где не следовало бы.

Свидетелей нужно было расположить к себе, иначе разговора не получится. Игнат даже попытался улыбнуться, но улыбка как-то смялась — не самый подходящий случай для веселья. Досадно, но в ответ он не встретил ни одного открытого взгляда. Сарычев уже хотел было пригласить «студента», чтобы совместными усилиями как-то преодолеть нарастающее отчуждение, как вдруг прямо в лицо ему посмотрел невысокий плотный мужчина лет пятидесяти. В его глазах Сарычев усмотрел какую-то отчаянную решимость: «А, была не была!» По внешнему виду типичный интеллигент, даже в нынешнее время их немало курсирует из Москвы в Петербург.

Стараясь придать своему голосу как можно более доверительный тон, Сарычев спросил:

— Простите, как вас зовут?

— Михаил Петрович Сельвестров, учитель математики, — чуть приподнял мужчина фетровую шляпу.

— Очень приятно. Я — Сарычев, начальник Московской чрезвычайной комиссии… Михаил Петрович, в каком вагоне вы ехали?

— В том самом, в котором везли заключенного, товарищ Сарычев, — уверенно сказал дядька.

Сарычев слегка улыбнулся. Подобные люди обладают способностью приспосабливаться ко всему новому, даже слово «товарищ» было произнесено им без всякой запинки, словно бы он всю жизнь разговаривал на языке пролетариата.

— И что же там случилось?

— Ну-у… Все произошло так стремительно. Мы сначала ничего толком не поняли. Поезд ведь на этой станции останавливаться не должен, а тут вдруг застопорился, да так, что с верхних полок чемоданы посыпались. Мы даже не успели их поднять, как к нам в купе ввалилось несколько грабителей. Рожи вот такие! — образно показал он, надув щеки и расставив при этом ладони в стороны. — Глаза — во!.. Очень возбужденные. Гони, говорят, червонцы! Даем тебе минуту на размышление, и пистолетом мне в лоб! Вы видите царапину, товарищ? — ткнул он пальцем в красноватый след над левой бровью.

— Да, вижу.

— Как им возразишь? Я достал все ценности, какие у меня были, и отдал бандитам.

— А что вы им отдали?

Секундное замешательство. Учитель математики не так прост, как может показаться вначале.

— Ну-у… Сам-то я питерский… Здесь в Москве купил для жены золотой кулончик с серьгами, вот пришлось их и отдать. Часы у меня были швейцарские. Их они тоже забрали.

— Могли бы их узнать?

— Разумеется!

— Что было дальше?

— Потом в соседнем купе драка какая-то завязалась. Звонкий голос такой раздавался, все по нервам бил. Дай, говорит, ему по мордасам! А через минуту выстрел раздался. Вот только не знаю, убили кого или нет.

— Понятно. А что делал тот заключенный, которого освободили налетчики?

— Знаете, видеть-то я его видел, он в клетке сидел рядом с нами… Но вот что именно он делал — сказать не берусь. Не до того было, чтобы головой крутить. Честно говоря, оробел малость.

— Кто-нибудь может рассказать о случившемся? — шагнул Сарычев в толпу.

Настороженность понемногу сменилась любопытством. В глазах так и читалось: «С пониманием чекист, умеет слушать. Авось пронесет».

— Я могу рассказать, — строго произнесла крупная женщина лет сорока пяти.

— Что вы видели?

— Как поезд остановился, я-то сдуру на перрон вышла. Думала, может быть, остановка какая. Дай, думаю, огурчиков соленых в дорогу прикуплю, чтобы веселее ехать было. А тут налетчики понабежали и кричат, чтобы никто из купе не выходил. Один из них ко мне подскочил и сумочку из рук вырвал. А у меня там, между прочим, две николаевские золотые монеты лежали! — в негодовании воскликнула дама.

— Понимаю ваше отчаяние, сударыня. Вы его запомнили?

— Молодой был, но думаю, что узнала бы.

— Что было дальше?

— Войти обратно в вагон я не сумела. Они как коршуны влетели на подножки и по коридорам разбежались. Только брань из вагонов раздается. А потом милиционеров в кожаных куртках из вагона вывели. Вот такая, как у вас, будет… Только у вас пообтертая, а у них новые совсем. И тут вышел тот самый, о котором вы спрашиваете…

— Откуда вы знаете, что это был он? — перебил ее Сарычев.

— Так я видела, как его в Москве сажали, — удивленно сказала женщина. — На руках у него кандалы были, тяжелые такие. Я тогда еще подумала, убивца ведут! Как же это я с ним, иродом, в одном вагоне ехать буду? И видно, не зря переживала.

— Понятно, продолжайте.

— А тут он вышел на перрон, важный такой и без кандалов. Сразу видно, что он среди них за старшего был. И тут к нему милиционеров привели. Что они там говорили, сказать не берусь, далеко стояла. А только их лица как-то сразу переменились. А тут еще антихрист один ко мне подскочил да как даст по шее прикладом! Чего, говорит, мать, стоишь? А ну марш в вагон! Ну я и пошла… Матерью назвал, а ведь ненамного меня младше, — в голосе женщины прозвучала самая настоящая обида. — А только когда я на подножку встала, тут и выстрел прозвучал. Глянула я назад, а там один из милиционеров уже на земле лежит. Только дернул разок ногами и затих.

Напряженность первых минут спала. Толпа понемногу стряхнула оцепенение. Заговорили все разом — негодующе, зло. Чекист оказался дядькой понимающим.

— Простите, а вы случайно не товарищ Сарычев будете? — учтиво спросил мужчина в дорогом добротном пальто.

— Он самый, милейший, вы что-то хотели добавить?

Дядька пожал плечами:

— Вряд ли я сумею добавить что-то нового. Налетчики заходили в купе, требовали деньги, а если что-то не так, так сразу по мордасам! А только тот человек, про которого вы говорили, подошел ко мне и сказал, чтобы я передал привет Сарычеву от Кирьяна. — Незнакомец замялся, было видно, что он чего-то недоговаривает.

— Что он еще сказал? — потребовал Игнат.

— Сказал, передай ему, что… В общем, вы бы поостереглись его. Убить он вас хочет.

— Понятно, — хмыкнул Сарычев. — Только для меня это не новость.

— Вы зря так относитесь, — укорил его мужчина. — Я за свою жизнь разных людей встречал и могу сказать вам с полной ответственностью, что это очень опасный тип. Вы бы его поостереглись!

— Спасибо за предупреждение. Но если встречу его где-то на узкой дороге… Убегать не стану!

— Кто-нибудь видел, как освобождали заключенного? — повернулся Сарычев к свидетелям.

— Я видел, — отозвался все-таки мужчина в пальто.

— Та-ак, что вы видели?

— К клетке подошел мужчина с саквояжем. Ну, знаете, какие обычно бывают у сельских врачей. Он и сам был очень похож на доктора, спокойный такой… Достал из саквояжа какие-то инструменты и, поковырявшись немного в замке, открыл его.

— Как выглядел этот мужчина? Высокий, низкий, крупный, мелкий?..

— Роста он был такого, — приподнял свидетель руку на уровень лба. — Среднего. Упитанный такой. Пальто на нем было хорошее, из дорогого драпа. А так вида простого, встретишь такого на улице и не обернешься.

— Узнать смогли бы?

Заметно поколебавшись, мужчина ответил:

— Думаю, что да.

— Вы хотели бы еще что-то добавить?

— Право, не знаю, стоит ли?

— Стоит, — уверил Сарычев.

— Когда чекисты на перрон спустились, то этот арестант, ну, что в поезде ехал…

— Понимаю.

— Велел одному из них «Яблочко» танцевать. Сказал, что, если не станцуешь, пристрелю.

— А тот что?

— Станцевал… Потом он велел другому плясать, а когда тот не согласился, застрелил его.

— Вот оно как… Вы нам очень помогли.

— Знаете, на улицу страшно выйти. Считаю своим долгом.

«Студент» отирался здесь же — негромко давал наставления круглолицему коротышке в матросском бушлате.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что морячок воспринимал новое начальство, как чужеродный социальный элемент. Держался с достоинством, выставив на обозрение тельник, будто сам отдавал распоряжения. Легкий кивок головы свидетельствовал о том, что он снизошел до «студента». На нижней, слегка оттопыренной губе обозначилась брезгливая морщинка: «Да такими чистоплюями все балтийское дно усыпано!»

Не так «студенту» следовало бы разговаривать с ними, а пожестче! Вежливое обращение такими типами воспринимается как неуверенность в себе и слабость.

Придется растолковать. Сарычев движением пальца поманил к себе «студента». Тот охотно повиновался.

— Тут вот какое дело… Только без обид, Дима, договорились?

— Разумеется.

— Какое твое происхождение?

— Из дворян, — стиснув зубы, выдавил «студент», как будто бы озвучил какую-то гадость.

— Оно и видно. Ты бы спрятал, что ли, свою студенческую тужурку. Надел бы что-нибудь другое, гимнастерку, например.

— Для чего?

— Какой ты непонятливый! Чтобы лишних вопросов не возникало! И забудь ты свое «будьте любезны»! Это тебе не университетский курс. Ты — начальник, а они — подчиненные. Ты меня хорошо понял?

«Студент» обиженно насупился. Значит, все-таки проняло.

— А как же товарищ Дзержинский?

— Что — «товарищ Дзержинский»? — озадаченно спросил Сарычев.

— Он ведь тоже из дворян.

— Чудак-человек! — искренне удивился Игнат. — Ты себя с Дзержинским-то не равняй! Ты еще не родился, а он уже в партии состоял. И не в обиду тебе будет сказано, характер-то у него покрепче твоего будет. Тебе приходилось встречаться с товарищем Дзержинским?

Дмитрий отрицательно покачал головой:

— Не доводилось.

— Ну вот видишь… А мне частенько. Он одними глазами уничтожить может!

— Кажется, я вас понял, товарищ Сарычев.

— Вот и хорошо. А теперь отпускай всех свидетелей, только не забудь их адреса переписать. Могут еще понадобиться. Да, еще вот что, позови мне этого плясуна.

— Этот плясун — начальник конвоя.

— Ах, вот оно как… Ладно, разберемся. Потом нанесем визит начальнику станции и спросим его напрямую: почему не было охраны?

Через несколько минут Дмитрий появился в сопровождении крепкого молодого мужчины с приятным располагающим лицом.

— Рубцов, — коротко представился подошедший.

Фамилия показалась знакомой.

— Сарычев…

— Вы мой начальник, товарищ Сарычев. Я ведь тоже из московской Чека.

— Почему я вас не видел раньше?

— В Чека я всего лишь месяц, переведен из уголовного розыска. Но все это время, по личному распоряжению товарища Петерса, занимался этапированием заключенных в концентрационные лагеря для принудительных работ.

— Понятно… Значит, вы начальник конвоя?

— Да, — потупив взгляд, ответил Рубцов.

— Как же это так произошло?

— Сначала остановился поезд… Мы думали, что случились какие-то неполадки. Остановка-то незапланированная. А потом вдруг со всех сторон налетели бандиты. Повыбивали стекла, начали стрелять, ворвались в двери. Мы пытались отстреливаться, но это было бесполезно. Такая пальба поднялась, что голову невозможно было поднять! Все как-то внезапно произошло, — добавил он в свое оправдание.

Открытый взгляд, располагающее лицо. Все при нем! И вместе с тем здесь было что-то не так, чего-то не увязывалось. Но вот что именно — Сарычев понять не мог.

Первое впечатление непростое, как будто бы начальник конвоя чего-то недоговаривал.

— Сколько их было человек?

— Много! Думаю, что человек тридцать, а то и больше.

Рассмотрев тельняшку, проглядывающую у ворота через расстегнутую пуговицу, Игнат спросил:

— Где служили?

— На Балтике.

— Вот как. И я там же. На каком судне?

— Крейсер «Верный».

Сарычев кивнул:

— Знаю такой, кажется, там анархисты заправляли.

— Одна видимость, — отмахнулся морячок. — У нас была своя ячейка, большевистская!

— Кажется, все они полегли во время Кронштадтского мятежа.

— Не все, я же вот остался!

— На крейсере «Верный» командовал Петр Сергеевич Васильев, капитан второго ранга.

Бывший матрос обиженно надул губы:

— Вы меня проверяете, что ли? Командиром на нем был капитан первого ранга Эрнест Константинович Губерманн.

— Ладно, не обижайся, — улыбнувшись, перешел Сарычев на «ты», — работа у меня такая. Что там у тебя за разговор с Кирьяном был?

— Какой еще у меня может быть разговор с бандитом? — насупился Рубцов.

— Ну что за народ! — всплеснул руками Сарычев. — Опять за обиду принимает. Ну хорошо, что тебе говорил Кирьян?

— Наставил в лоб пистолет и говорит, если станцуешь «Яблочко», будешь жить, а нет, так пристрелю. Народу много было, слышали.

— А ты что?

— Видите, живой… Станцевал.

— Говорят, что неплохо станцевал.

— Беда в том, что по-другому я не умею. Я лучший танцор на флоте был. А вы бы на моем месте не станцевали?

— Может быть, и станцевал бы…

— Ну вот видите, — с заметным облегчением вздохнул Рубцов. — Сейчас я бы лежал вот здесь вместе с остальными… Кому от этого польза? А так еще революции послужу!

— Тоже верно. Так, значит, ты сейчас на Лубянку?

— Я там работаю, — чуть смутившись, отвечал Рубцов.

— Ладно, поговорим попозже.

— Как скажете, товарищ Сарычев.

Начальником станции оказался кругленький лысоватый человек средних лет с пышными рыжеватыми бакенбардами. В тужурке железнодорожника, распираемой большим животом, он выглядел очень официально. Было заметно, что он сильно волновался — короткие руки не находили себе покоя, они то взлетали вверх, а то вдруг успокаивались на животе, будто бы угнездившиеся птицы.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — спросил начальник станции, когда Игнат Сарычев уселся на стул, напротив него.

— Вовсе нет, — сдержанно заверил его Сарычев. — Я просто хочу узнать, почему так случилось.

— Поймите меня правильно, я не боюсь брать на себя ответственность, но я совершенно не знаю, почему так случилось!

— Давно вы здесь начальником станции?

— Всего лишь третий месяц. Я даже толком не успел вникнуть во все дела.

— Случались ли раньше ограбления поездов на этой станции?

— Бывало… Но все они происходили при других начальниках.

— Где вы лично находились во время ограбления?

— Ограбление произошло поздно вечером. Мой рабочий день уже закончился, и я пошел к семье.

— Но вместо вас ведь кто-то оставался?

— Должен был остаться дежурный, но он отлучился. — Немного помявшись, он добавил: — Сказал, что у него заболела жена. Он пришел уже после ограбления.

— А кто должен охранять станцию?

— Отряд милиции.

— Почему же никого из милиционеров не было? Кажется, отряд милиции находится в вашем подчинении?

— Это не совсем так! Охрана мне не подчиняется. Хотят — придут, хотят — уйдут! Я просто не знаю, что с ними делать! Почти все они проживают здесь неподалеку. Однажды я им приказал охранять склады с мануфактурой, так они просто взяли и разошлись по каким-то своим делам. И что вы думаете? Склады были разграблены в эту же ночь! — воскликнул он с возмущением. — Знаете, им никто не указ. Просто партизанщина какая-то!

— Вы разговаривали с начальником отряда? Почему он не был в это время на месте?

— Разумеется, разговаривал! Он сказал, что у него было задание патрулировать дороги и что пришли они на станцию точно в назначенное время. А если я сомневаюсь, то могу звонить товарищу Дзержинскому!

— Вы давно на железной дороге?

Лицо начальника заметно размякло. Вопрос пришелся ему по душе.

— Всю жизнь. Дед мой был путейцем, отец путеец, и я путеец, чем очень горжусь. Так что порядок во мне заложен наследственностью. Если вы в чем-то меня подозреваете, так это напрасно. Вы просто не там ищете!

Сарычев поднялся:

— Спасибо, вы нам очень помогли.

Глава 10 ГРАЖДАНЕ, ЭТО — ОБЫСК!

Приближаясь к перрону, поезд трижды коротко прогудел и, дохнув клубом пара, остановился, тяжело лязгнув металлом. На платформу молодцевато сошло семь человек: трое было в матросских бушлатах, опоясанных пулеметными лентами, четверо — в кожаных куртках, у высокого, что шел чуть впереди остальных, по бедру легонько постукивала деревянная кобура с «маузером».

До недавнего времени железнодорожную станцию Бескудниково революционные вихри обходили стороной, и жители села всерьез рассчитывали пережить лихолетье. Но оно уверенно вошло в село и, поскрипывая сапогами, направилось в сторону кирпичного завода.

Немногие жители, встречавшиеся на пути вооруженных людей, сворачивали от греха подальше в близлежащие переулки. Все живое насторожилось, даже клубы черного дыма, густо валившие из труб кирпичного завода, как будто бы поиссякли и теперь едва струились.

Среди чекистов выделялся мужчина высокого роста и крепкого телосложения. В правом уголке рта кокетливо заломлена дымящаяся папироска. Остановившись на миг, он что-то сказал своему приятелю, шедшему от него по правую руку, пыхнул дымком и вновь зашагал уверенной походкой.

У проходной кирпичного завода, смущенно кашлянув, навстречу надвигающейся группе вышел сторож Лаврентий Прокопич. На кирпичном заводе он проработал без малого тридцать лет, порядок любил, знал по имени каждого рабочего и о новой власти ведал только понаслышке. Собственно, в Бескудникове мало что изменилось. Село продолжало жить по старым порядкам, и заводом, как и пятнадцать лет назад, заправлял Иван Юдин, чей дед, выбившись из крепостных, основал на месте богатейших залежей глины этот кирпичный завод.

— Хозяин у себя? — сурово спросил высокий чекист, положив ладонь на «маузер».

Весьма красноречивый жест. Спорить не хотелось.

— Иван Тимофеевич Юдин?

— Он самый.

— У себя. Только по какой надобности вы к нему?

Сунув руку в карман, мужчина вытащил сложенную вчетверо бумагу, аккуратно развернул и, тряхнув ею перед лицом старика, сурово сообщил:

— Вот ордер на обыск. Открывай.

— Так ведь хозяин не разрешал, — не сдавался старик.

Дед явно развеселил чекиста. Широко улыбнувшись, тот весело поинтересовался:

— Дед, а ты что-нибудь слышал о московской Чека?

— Кое-что доводилось, милейший.

— Значит, только «кое-что»? — Взгляд чекиста мгновенно посуровел. — Вижу, что у вас в деревне совсем советской власти не признают. Придется здесь заново революцию совершать. — От благодушного настроения гостя не осталось и следа. — Дедуля, а может, ты хочешь, чтобы тобой «тройка» занялась? Ты о ней тоже ничего не слышал?

Старик поскреб щеку, заросшую густой седой щетиной, и смиреннейше попросил:

— Не надо… Милости прошу, товарищи, — широко распахнул он ворота перед властью.

— Вот так-то оно лучше будет, — довольно хмыкнул чекист, картинно поправив болтающийся у бедра «маузер», и уверенно шагнул на территорию завода. — Где здесь у вас контора будет?

— Дальше! — махнул сторож на большой дом с широким крыльцом. — Там всегда хозяева сидели. Царство им небесное… Да и нынешний тоже там.

— Прошу за мной, — повернулся высокий чекист к поотставшим товарищам. — Нам еще нужно успеть на доклад к товарищу Сарычеву.

Увидев людей в кожаных куртках, без стука вошедших в его кабинет, хозяин кирпичного завода поднялся из-за стола и, скрывая нешуточный испуг под маской холодной учтивости, вежливо спросил:

— Чем могу быть полезен, товарищи?

— У нас есть ордер на обыск, — тряхнул чекист заготовленной бумагой.

— Кхм… Вот оно как. Значит, не доверяют. Не ожидал! Ведь совсем недавно я имел беседу с Яковом Христофоровичем Петерсом, и он меня уверил… Не ожидал. — Хозяин выглядел заметно растерянным. — Разрешите взглянуть на ордер, товарищи, — шагнул он к чекистам.

Хозяин завода был еще не старый мужчина, не более пятидесяти пяти лет, интеллигентного вида, с аккуратно подстриженной бородкой. Добротный темно-серый костюм подчеркивал его худощавую фигуру. Было заметно, что своему внешнему виду он придавал немалое значение, на тощей шее красовалась кокетливая бабочка.

— Пожалуйста, — охотно протянул чекист бумагу с печатями.

— Однако, — осмотрел Юдин печати. Вернув ордер, спросил: — И что же вы у меня будете искать?

— Нам поступило сообщение, что вы храните у себя литературу контрреволюционного толка.

— Бог ты мой! — невольно ахнул Юдин. — Чего только не наговорят.

— Кроме того, нам стало известно, что у вас на заводе хранятся краденые вещи.

— Это какое-то недоразумение! — возмутился хозяин.

— Вот это мы и должны выяснить.

— Это какой-то кошмар!

— Мы понимаем, что к краденым вещам лично вы можете не иметь никакого отношения, но мы должны проверить факты, — равнодушным тоном продолжал чекист. — Не исключено, что в контрреволюционной деятельности замешан кто-то из вашего окружения.

— Голубчик, — почти взмолился Юдин, — этого просто не может быть. Каждого из своих работников я знаю лично. Мне известно не только как их зовут по имени и отчеству, но даже сколько детей у каждого из них и какого числа день их ангела. Причем каждому на день рождения я делаю подарок. Так что я знаю о своих рабочих больше, чем вы думаете.

— Советская власть не ошибается, товарищ, — сурово заверил его чекист. — Обыск мы проводим в интересах ваших же рабочих. А кому они доверяют — это у них еще спросить надо… Классовым врагам, которые сосут из них кровь, или родной рабоче-крестьянской милиции, сотрудникам, которые готовы положить за них свои жизни! Приступайте к обыску, товарищи!

— Это просто уму непостижимо! — всплеснул Юдин руками. — Знаете, мне бы не хотелось говорить об этом, не хочу хвастаться, но я ведь советскую власть встречал с большим энтузиазмом, а в трудные для нее годы даже давал деньги на издание большевистских газет. Я всегда помню о том, что и сам происхожу из крестьянской среды… Но никак не думал, что все это может так обернуться для меня. Да-а-с!

— Вы что-то имеете против советской власти? — насупился командир. — А может, в таком случае имеет смысл продолжить наш разговор где-нибудь в подвалах Лубянки? Знаете, у нас там очень много таких говорунов. И каждый при этом считает себя невинно пострадавшим.

— Делайте что хотите! — безнадежно махнул рукой хозяин.

— Ключи от сейфа, — протянул чекист ладонь.

— А это вам зачем? — удивился Юдин.

— Вы слышали про ограбление поезда бандой налетчиков, случившееся несколько дней назад?

— Что-то такое писали в газетах.

— Жиганами была похищена большая партия наличных денег. По нашим оперативным данным, эти деньги хранятся именно в вашем сейфе.

— Бог ты мой! Уверяю вас, в сейфе нет никаких денег… Только разве что зарплата рабочим. Как раз сегодня я собирался ее выдавать.

Чекист оставался непреклонным:

— Мы в этом должны убедиться лично.

— Возьмите.

Чекист взял ключ.

— Позовите, пожалуйста, понятых. В соседней комнате кто-нибудь есть?

— Да… — растерянно ответил хозяин. — Кассир… И еще бухгалтер.

— Пригласите их.

Директор тотчас удалился. Через минуту он вернулся в сопровождении женщины лет тридцати и пожилого мужчины. Взгляды у вошедших выглядели затравленными, пронизанными страхом.

— Вы знаете, зачем вас позвали?

— Да, — кивнула женщина.

— Догадываюсь, — ответил старик, стараясь не встречаться с чекистом взглядом.

— Теперь давайте откроем сейф и посмотрим, что в нем лежит. Товарищи понятые, прошу подойти поближе.

Боязливо покосившись на высокого чекиста, первым к сейфу шагнул старик, а уже затем женщина, так же опасливо, — в расширенных глазах любопытство и страх, и трудно сказать, чего именно присутствовало больше. Сейф располагался за спиной хозяина и занимал едва ли не половину стены. Вставив ключ в замочную скважину, чекист дважды повернул его, после чего потянул на себя дверцу. Она легко распахнулась.

На полках, перетянутые обыкновенным шпагатом, лежали пачки денег.

— Взгляните, товарищи, — повернулся высокий чекист к понятым, мгновенно посуровев: — Что вы видите в сейфе?

— Деньги, — боязливо выговорила женщина, виновато улыбнувшись.

— Деньги придется изъять как вещественное доказательство, — тоном, не терпящим возражений, проговорил чекист.

— Позвольте! — возмутился хозяин. — К ограблению эти деньги не имеют никакого отношения. Я их получил вчера вечером в Московском коммерческом банке! Можете позвонить директору и выяснить.

— Выясним… Но сейчас мы должны изъять деньги до соответствующего распоряжения. Прошу приступать, товарищи, — распорядился он, посмотрев на чекистов, застывших с мешками в руках. — А ты запротоколируй изъятое, — указал он на коротко стриженного милиционера. — Для нас самое главное — социалистическая законность.

К сейфу подошли два чекиста. Чтобы не мешать друг другу, они заняли места по обе стороны от сейфа и ленивыми, размеренными движениями принялись швырять пачки денег в расправленный мешок. Никакой нервозности или торопливости — движения привычные, размеренные, едва ли не доведенные до автоматизма. Глядя на них, охотно верилось, что подобную процедуру они выполняют изо дня в день, а потому она им изрядно наскучила. На какое-то время в комнате установилась тишина, зрелище притягивало: не часто приходится видеть столь огромные суммы и тем более наблюдать за тем, как они перетекают из одного кармана в другой.

Стриженый чекист, удобно устроившись за столом, принялся считать пачки.

Юдин нервно сглотнул.

— Это произвол. Я буду жаловаться.

— Это ваше право, — охотно согласился белобрысый чекист. — Можете жаловаться товарищу Дзержинскому.

Холщовый мешок, по мере наполнения его пачками денег, все более тяжелел, приобретая угловато-неровную поверхность. Один из чекистов даже слегка приподнял его, пробуя на вес, и по тому, как дрогнула его рука, можно было судить, насколько он тяжел.

— Товарищ Зарипов, — повернулся высокий чекист к невысокому парню лет двадцати пяти. — Возьмите двух товарищей и проверьте остальные помещения. Улики могут быть спрятаны и там.

— Есть, — развернувшись, милиционер вышел.

— Объясните, наконец, что вы ищете на моем заводе?! — подступил Иван Тимофеевич.

— Прошу вас отойти в сторону! — Рука белобрысого предостерегающе юркнула в карман.

Ссутулившись, хозяин отступил в угол комнаты.

Сейф опустел наполовину. Виднелась крашеная темно-коричневая стенка, а в углу лежала небольшая металлическая коробка, в которой обычно хранится табак.

— Что это такое? — спросил чекист у хозяина, показав на металлическую коробку.

Губы хозяина беспомощно дрогнули. Растерянность продолжалась недолго, неглубоко вздохнув, он проговорил удивительно спокойным голосом:

— Я не знаю, что здесь находится.

— Так это ваш сейф?

— Мой.

— А что находится в этой металлической коробке, вы не знаете?

— Получается, что так.

— Товарищи понятые, прошу подойти сюда и посмотреть, что находится в этой металлической коробке.

Кашлянув в кулак, старик сделал несколько робких шагов и приблизился вплотную. Женщина тоже подошла и принялась наблюдать за происходящим из-за его плеча.

Взяв в руки коробку, чекист одобрительно крякнул:

— Ого какая!

Внутри по жести что-то тяжеловесно шаркало. Понятые настороженно замерли, присмирели и чекисты, находящиеся в комнате. Даже муха, что бесшабашно билась в окно, и та вдруг успокоилась, словно прочувствовалась предстоящим моментом.

Высокий чекист обратил внимание на то, что женщина даже слегка приподнялась на цыпочки, стараясь повнимательнее рассмотреть содержимое коробки.

— Да что же они, в конце концов, делают-то?! — неожиданно вскричал хозяин кабинета, метнувшись к окну. — А диван-то в чем провинился? Почему они его тащат?! Неужели он тоже имеет какое-то отношение к недавнему ограблению или к каким-нибудь политическим диверсиям?!

Присутствующие невольно посмотрели в окно. Двое чекистов, прогибаясь под тяжестью, несли через двор большой кожаный диван. О чем они разговаривали, слышно не было, но по улыбкам, что гуляли на их лицах, было понятно, что уловом они остались довольны.

— Прошу минуту внимания. — Чекист с усилием открыл крышку. — Крепко сидит, зараза!

Понятые невольно ахнули.

— Ничего себе, — крякнул чекист.

— Что вы здесь видите?

— Золотые царские червонцы, — глухо сказал бухгалтер.

— Золото, — подтвердила женщина.

— Так вот я вам хочу сказать, — голос чекиста значительно посуровел, — из поезда пропали червонцы николаевской чеканки, которые перевозил наш сотрудник. Сам он был убит, а вот золото было похищено. Гаврила! — обратился он к сотруднику, сидевшему за столом и проводившему опись изъятых денег. — Сосчитай, сколько здесь червонцев.

Чекист аккуратно поставил коробку с монетами на стол.

— Сделаю, — охотно кивнул Гаврила.

— Можете не пересчитывать, — подал голос Юдин. — Там сто пятьдесят девять монет. Приберегал для себя, на черный день, мало ли… Но кто мог знать, что все это вот так выйдет.

— Берегли, значит, для того, чтобы за кордон удрать? Да мы вас, контру, давили и дальше давить будем! — жестко пообещал высокий чекист. — Пора вам освобождаться от буржуазных излишеств. Золотые монеты тоже придется изъять, я вам напишу расписку.

— Я буду жаловаться.

— Это ваше право. Гаврила, дай листок бумаги.

Присев, руководитель группы написал несколько строчек.

— По вашему делу следует обращаться к товарищу Сарычеву. Он лично распорядился об обыске. Если у вас имеются какие-то претензии на наши действия, то меня вы можете отыскать на Лубянке. Мой кабинет как раз напротив кабинета товарища Сарычева. Так что милости прошу, как говорится, рад буду встрече, а по этой бумаге вы можете получить изъятые вещественные доказательства.

Чекисты продолжали укладывать в мешки пачки денег. Иногда их сосредоточенная работа прерывалась требовательным голосом Гаврилы:

— Егор, которая пачка-то?

И, получив немедленный ответ, он обращался к понятым, стоявшим в центре комнаты:

— Вы считаете? А то не будет хватать пяти рублей, так товарищ хозяин жаловаться на нас станет.

Шесть последних пачек в мешке не уместились. Распихав их по карманам, начальник строго предупредил:

— Гаврила, не забудь запротоколировать и эти пачки. Все должно быть по закону!

— Запротоколирую. А они не выпадут из карманов-то?

— Буду осмотрителен.

Придвинув листок бумаги к понятым, высокий чекист попросил:

— Понятые, подойдите сюда. Распишитесь.

Первым подошел старик. Черкнув закорючку, он отошел в сторону.

— Теперь прошу вас. Пересчитывать будете?

— Я новой власти доверяю, — ответила женщина и, размашисто расписавшись, бочком отодвинулась к двери.

— Товарищи понятые, вы можете идти. Спасибо за вашу революционную сознательность и за готовность помочь советской власти, — поблагодарил чекист.

Упрашивать не пришлось. Протиснувшись между стоящими чекистами, понятые выскользнули в коридор.

— А с вами, товарищ хозяин завода, у нас будет более обстоятельный разговор. Так что прошу вас послезавтра к двенадцати часам на Лубянку.

— Это вы меня официально приглашаете? — ахнул Иван Тимофеевич.

— Разумеется, вот повестка, — протянул чекист листок бумаги, на котором было написано число и время.

Юдин осторожно взял бумагу.

— Господи боже мой, этого еще не хватало!

Начальник группы, выглянув в коридор, громко позвал:

— Антип, давай сюда! И Николая не забудь прихватить. У нас тут два мешка вещественных доказательств, дотащить нужно.

* * *

Горловину у мешков с деньгами завязали веревкой и, взвалив мешки на спины, потащили за территорию завода. Только когда уже отошли на значительное расстояние, Кирьян посмотрел на коптящие трубы и усмехнулся:

— А ведь хотел этого бухгалтера замочить.

— Ладно, бог миловал.

— Старикашка крепко держался, не выдал. За такое содействие ему и денег можно дать.

— Пусть спасибо скажет, что живым остался.

Егор Копыто, подбросив на плечах мешок, заметил:

— А ведь сторож чего-то почувствовал! Мог бы настоящих легавых пригласить.

— Кто на шухере стоял? — спросил Кирьян, посуровев.

— Я, — отозвался Антип.

— Где я тебе велел быть?

Не ожидая грозы, тот продолжал улыбаться. День удался, сейчас могут простить и не такое. Поклажа столь тяжела, что ее едва тащили, а если деньгами распорядиться с умом, так можно с полгода жить всласть. Но Кирьян не из таких, чтобы долго отдыхать, отдышится, да и опять на дело пойдет.

— У ворот.

— А ты где был?

— Я на территорию зашел, там обыск проходил, как-то не хотелось от других отставать.

— А если бы в самом деле чекисты нагрянули, тогда что? — сурово спросил Кирьян.

Сегодня не тот случай, чтобы давить, хотя в прежние времена за такое ротозейство могли бы и на пику поставить.

— Кирьян, да прости ты его, — заступился за опального Егор Копыто, продолжавший находиться в благодушном настроении. — Не каждый день такой фарт подваливает.

Кирьян улыбнулся. На то он и пахан, чтобы улавливать общее настроение жиганов. Фарт валит, значит, и сам должен быть довольным. А нерадивого следует только пожурить, пусть знает, что пахан способен быть великодушным.

— За бабой он побежал… пока диван тащили, он ее в уголке зажимал. Кажись, свидание назначил.

— Так оно и было? — весело поинтересовался Кирьян.

— Да. Задержись мы подольше, так я бы ей вдул! — мечтательно протянул Антип.

— Ничего, еще успеешь, — подбодрил Гаврила.

Улыбаясь, Кирьян продолжал:

— Бабы деньги любят.

— Здесь такая прорва хрустов, что их на полжизни хватит.

— Это точно.

— Если ты такой любвеобильный парень, то я тебе еще и от себя могу добавить. — Кирьян сунул руку в карман и вытащил гривенник. Сунув его в ладонь жигану, сказал: — Держи!

Взяв монету, Антип удивленно спросил:

— Что это такое?

— А это и есть твоя доля. В следующий раз хлебалом торговать не будешь, а значит, и за бабами не станешь бегать.

— Кирьян, что-то я тебя не понимаю. Ты меня за шпану, что ли, какую-то держишь? — посуровел жиган. — Мне нужна моя доля!

Завод был уже далеко. Жиганов никто не видел. Только трубы, что коптили темным смрадом, подсматривали за ними из-за верхушек деревьев. Место тихое, безлюдное.

Подходящее место для убийства.

Жиганы, поотставшие с поклажей, бережно, как любезного товарища, поставили под куст диван, сели на него и, воспользовавшись неожиданным отдыхом, принялись сворачивать цигарки.

Разворачивался неожиданный спектакль, не хотелось бы ничего пропустить. Молодой поднял голос на пахана, и более опытные жиганы, встав полукругом, с интересом ожидали, как Кирьян будет сбивать ему рога.

Всем было известно, что Фартовый не прощал даже косого взгляда, брошенного в его сторону. А тут почти вызов! Воткнет финку в бок, перешагнет через распластанный труп и пойдет своей дорогой.

— Восстал, значит, — с интересом полюбопытствовал Фартовый.

Взгляд удивленный. Такой бывает только у сытого кота, следящего за нахальным мышонком, что пьет молоко из его блюдца. Сейчас он решал для себя простую задачу: придавить его лапой или все-таки понаблюдать, насколько далеко тот может зайти в своем нахальстве.

— Ты на кого голос поднимаешь, сявка? — добродушно поинтересовался Кирьян.

— Я дело говорю, Кирьян. Не по себе воз тащишь. А потом — у жиганов к тебе обиды накопились. Верно я говорю? — посмотрел Антип на жиганов, обступивших их полукругом.

На губах Курахина промелькнула снисходительная улыбка, мгновенно отозвавшаяся на лицах жиганов. Растет молодежь, чего тут скажешь. Ей палец в рот не клади!

— В прошлый раз, когда хату мануфактурщика Попова распотрошили, так ты себе все бриллианты забрал, а нам только часики да серебряную посуду оставил, — наседал Антип. — Ладно бы на дело камушки взял, а то ведь лярве своей отдал. А не шибко ли ей столько за одну ночь? Не дорого ли она нам всем обходится? Верно я говорю, жиганы? А может, она тебе подмахивает так хорошо, что никакая другая не сумеет?

Мышонок оказался назойливым. Мало того, что бегает перед самым носом, так он еще и в миску нагадил.

— В общем, мы так с жиганами решили, теперь все поровну будет. А то, что ты себе щеманул, вернуть придется. — Жиганы потупили взоры — а это уже перебор! — Верно я говорю, жиганы? — повернулся Антип к братве, пытаясь отыскать хотя бы одно сочувствующее лицо.

— Посмотри сюда, — спокойно попросил его Кирьян.

Опасность стояла рядом. Она уже навалилась на Антипа всем своим немалым весом, вжимала его в землю, словно могильная плита. А молодой жиган, не чувствуя ее тяжести и могильного холода, продолжал упорствовать, все ближе подступая к бездне.

Все произошло стремительно. В одно движение Кирьян выдернул из-за пояса финку и воткнул ее под ребро молодому жигану. Тот охнул и округлившимися глазами посмотрел на убийцу.

— Хавать, значит, много захотел. Ну так хавай! — процедил Фартовый, туго провернув нож в боку.

Парень охнул и, с трудом превозмогая боль, простонал сквозь зубы:

— Так ты же меня убил, сука!

— А вот тебе за суку, — повернул еще раз Курахин.

Лицо молодого жигана перекосилось от муки. Он ступил шаг, потом второй, такой же крохотный. Парень еще стоял, беззвучно шелестел губами, даже, кажется, обращался к Кирьяну с каким-то вопросом, но в действительности он уже был не с ними. Его судьба уже никого не интересовала. Мысленно жиганы уже разделили его долю и, судя по удовлетворенным физиономиям, остались довольны неожиданным довеском.

Кирьян брезгливо отшвырнул нож и пожаловался:

— Испачкался!

— С него течет, как с порося. Перышко-то по артерии прошлось. Вот и хлещет, — сдержанно заметил Егор Копыто. Вытащив из кармана платок, протянул его пахану: — Оботри куртку, вон как заляпал!

Зажимая ладонями рану, жиган качнулся, а потом его повело к кустам — стоявшие рядом шарахнулись от него, как от чумного.

— Да иди ты к лешему!

— Мешок отодвинь, — сказал Кирьян. — Ведь заляпает весь. Как потом через город потащим?

— Эх, надо было кожанку с него снять, — искренне огорчился Гаврила. — Такую вещь испортили!

— Ничего! Снимем еще с какого-нибудь красноперого.

Сквозь пальцы быстрой горячей струйкой стекала кровь, заливая полы куртки, крупными сгустками падала на колени, смешивалась с придорожной грязью. Силы оставляли молодого жигана. Подломившись в коленях, он упал под куст, коряво завалившись на согнутую руку.

— Надо было бы подальше его отвести, — посетовал рябой жиган с крупной вытянутой головой. Кликали его почему-то Калоша.

Калоша вышел из уркачей и на сахалинской каторге был «иваном». Жестокий, ни в чем не знавший удержу, он был приговорен к шестидесяти годам каторги. Однако сумел бежать, переплыв на утлом суденышке Татарский пролив. Покуролесив по Сибири, он был отловлен полицией как «не помнящий родства» и переправлен обратно на Сахалин, причем в тот же самый острог, откуда когда-то бежал. Калошу не выдали. Зная его отчаянный характер, даже надзиратели опасались узнавать в нем беглого арестанта. Отбыв положенные полтора года, он вернулся в Москву, где вскоре прибился к группе жиганов.

— Верно. А уже там грохнуть.

— Что теперь с ним делать?

Кирьян невольно скривился:

— Вы о покойнике печетесь, как о живом, — недовольно высказался он. — Забросайте его ветками, да и дело с концом. Никудышный был хлопец. А ведь я ему, стервецу, сказал машину какую-нибудь остановить. Егор!

— А?

— Пойдем на дорогу машину ловить.

Вышли на дорогу. Ждать пришлось недолго. К кирпичному заводу, лихо подскакивая на колдобинах, двигался грузовик. Пыль, клубившаяся следом за ним, оседала на кустах акации, росших вдоль дороги, серым ковром стелилась вокруг.

— Стоять! — выскочил на дорогу Кирьян, размахивая пистолетом.

Грузовик резко притормозил. Расстояние вполне достаточное, чтобы, развернувшись, повернуть на соседнюю улицу.

— Подай в сторону! — направил жиган «маузер» точно в растерянную конопатую физиономию шофера, совсем мальчишки.

Машина съехала на обочину. Подбежав к остановившейся машине, Курахин скомандовал:

— Я начальник Московской чрезвычайной комиссии Сарычев! На сегодня твоя машина поступает в наше распоряжение.

Подошли остальные жиганы. На лицах ни тени улыбки. Поставили около грузовика два больших мешка, покрякивая, опустили тяжеленный кожаный диван.

— По какому праву! Я сейчас должен ехать к товарищу Земцову! Вы знаете, кто он такой?!

— По праву революционной необходимости! Ты слышал о такой? — насупился Кирьян.

— Товарищи, но ведь надо как-то… — растерянно начал объясняться водитель.

— Ты, видно, не знаешь, что такое московская Чека? — суровым тоном перебил его Кирьян. — Мы тебе это можем растолковать в подвалах Лубянки.

— Хорошо, — поспешно закивал шофер.

Уже примирительным тоном, глядя прямо в растерянные глаза парнишки, Кирьян продолжал:

— Понимание нужно иметь, товарищ! Контра голову поднимает, продохнуть не дает честным гражданам. А ты саботажем занимаешься.

— Да я вовсе не саботажник! — в возмущении воскликнул парень. — Но сейчас электростанцию нужно запускать, а я провода должен срочно подвезти. А вы у меня грузовик забираете. Что же в таком случае я товарищу Земцову скажу?

— Правду надо говорить, товарищ, — назидательно вещал Фартовый. — Без правды мы никогда не построим наше светлое будущее. Помещики нам врали, попы нам врали! Царь нам тоже постоянно врал. Никому веры нет! Оглянуться — так все построено на сплошном вранье… И вы хотите им уподобиться?

— Нет, но…

— Вот видите, товарищ. Вы сознательный гражданин. Именно с такими, как вы, мы контре хвост и прижмем! Вы согласны со мной?

— Согласен, но…

— Загружайтесь, товарищи чекисты, — повернулся Кирьян к жиганам.

Первым в кузов взобрался Гаврила.

— Чего встали? Давайте сначала грузить улики, а потом все остальное.

Бережно подхватив мешки с деньгами, жиганы аккуратно уложили их в кузов. Кряхтя, втащили в кузов диван. После чего расторопно взобрались сами.

— Вы мне напишите какую-нибудь бумагу, что я чекистам помогал, — робко обратился водитель к Кирьяну, по-детски шмыгнув носом. — А то, сами понимаете, начальство у нас строгое, уволить может.

Изобразив понимание, Кирьян согласно кивнул головой:

— Сделаем все как положено, дорогой мой товарищ. Для кого мы контрреволюционную гидру душим? Для таких вот честных и понимающих людей. Чтобы жилось нам всем лучше. Я правильно говорю, товарищи? — серьезно спросил Курахин у жиганов, разместившихся в кузове.

— Все так, товарищ Сарычев, — бодро поддержал его Егор Копыто.

Вытащив листок бумаги с карандашом, Кирьян быстро написал на нем несколько строчек.

— Можешь смело передать эту бумагу товарищу Петерсу. Тебе еще и деньги дадут за помощь чекистам, товарищ. На много, конечно же, не рассчитывай, но рабочий день оплатят полностью. Тебе все понятно?

— Как не понять, — отвечал повеселевший шофер, бережно укладывая в карман сложенный вчетверо листок бумаги. — Счастливой дороги.

— Николай, — обратился Фартовый к Кольке-шоферу, — давай садись за руль!

Глава 11 ПАЛАЧ ДЛЯ САРЫЧЕВА

— Яков Христофорович, это какая-то ошибка! — кричал в трубку рассерженный Сарычев. — Я не имею никакого отношения к обыску у академика Сереброва. В это самое время я был совершенно в другом месте… Своих людей я тоже туда не направлял. Просто кто-то из бандитов прикрылся моим именем и сыграл со мной злую шутку… Да, товарищ Петерс, я уже в курсе… На этот кирпичный завод уже отправилась оперативная группа… Хозяин завода сейчас находится у меня… На станции мы обнаружили труп мужчины. Хозяин завода узнал в нем одного из грабителей. Именно этот налетчик был в составе конвоя, когда отбивали Фартового. Скорее всего утечка информации проходила через него… Что между ними произошло, не совсем понятно. Чего-то не поделили… Я думаю, что это дело рук банды Кирьяна Курахина. Вот именно, мой старый знакомый. Только ему могла взбрести в голову такая идея — скомпрометировать меня. Мы принимаем самые серьезные меры. Учту, товарищ Петерс.

Положив трубку, Сарычев глубоко вздохнул:

— Уф!

Строго посмотрев на хозяина кирпичного завода, продолжавшего неловко топтаться около стола, добавил:

— Да вы садитесь!

— Спасибо.

— А вы говорите, вернуть деньги… Вам еще повезло!

— В чем же, разрешите вас спросить, повезло?

— В том, что вы еще остались живы. И богу должны молиться! — Махнув безнадежно рукой, Игнат добавил: — Хотя в наше время в бога не очень-то верят. Вот что я вам хочу сказать, где бы Кирьян ни появлялся, он обязательно кого-нибудь прихлопнет. Поезд грабил — три трупа. В мануфактурную лавку заглянул — еще пара! На кирпичном заводе вроде бы без жертв обошлось, но зато потом одного зарезал. Правда, своего… Но это черт с ним! Нам только от этого лучше будет, меньше всякой поганой твари по земле будет ползать.

— Но кто-то же должен нести за это ответственность? — в отчаянии воскликнул Юдин. — Я не смог выдать рабочим зарплату!

— Уверяю вас, мы будем искать грабителей!

— Ведь когда я открывал завод, то меня заверили, что ничего не случится. Власти будут охранять меня. А теперь я разорен! И если я не отыщу деньги через неделю, то рабочие просто уйдут от меня.

— У меня к вам вопрос: кто знал о такой большой наличности?

Хозяин удивленно пожал плечами:

— Я никогда не делал из этого секрета. Ведь это зарплата! Об этом знал весь завод. Может, вам это покажется странным, но я человек старого воспитания, привык к определенному порядку, и если мои рабочие знают, что я выдаю зарплату пятого и двадцатого числа каждого месяца, то я должен, кровь из носу, эти деньги достать и расплатиться за их труд.

— А кто знал о том, что деньги хранятся в сейфе?

— Это тоже не секрет. Сейф старинный, в какой-то степени он наша семейная реликвия, достался мне от деда, и в нем всегда хранилась наличность! К тому же за всю историю завода у нас не случалось ничего подобного. Да и народ у нас честный!

Сарычев нервно пробарабанил по столу:

— Хм… Все бы так считали. Я вам все-таки советую нанять хорошую охрану и как следует проверять каждого входящего на завод.

Юдин лишь безнадежно махнул рукой:

— Да сейчас каких только документов не сделают! А потом, как же им было не поверить, если они пришли в кожаных куртках, с оружием?.. Сейчас все чекисты так ходят, и попробуй усомнись! Пристрелят!

— Пристрелят, — вынужден был согласиться Сарычев. — Вот тут ко мне до вас молодой человек приходил. Тоже, знаете ли, бумагу мне принес. Хотите знать, что в ней было написано?

— И что же?

— А чтобы я ему из фондов московской Чека выдал тысячу рублей.

— И за что?

— За то, что жиганы увезли на его машине деньги, похищенные с вашего завода. А внизу подпись стояла, Кирьян Курахин. Мой давний знакомец, кличка у него Фартовый. Видите, как дело далеко зашло?

— Да уж, — удивленно протянул Юдин. — И бандитам все сходит с рук?

— Мы, конечно же, не бездействуем, но пока они ускользают от нас…

Юдин поднялся. Надев на голову шапку, сказал:

— Вижу, что вам сейчас не до меня. Разрешите откланяться.

— Вы не сомневайтесь, Иван Тимофеевич. Пропавшие деньги мы будем искать.

— Остается только надеяться на чудо. До свидания.

Юдин ушел. Сарычев посмотрел на часы. Через несколько минут должно начаться совещание. Времени оставалось ровно столько, чтобы выпить стакан чаю и подумать о сложившейся ситуации. А она выглядела дрянной во всех отношениях. Кирьян мало того, что чувствовал себя безнаказанным и всемогущим, он еще всерьез намеревался осуществить свои угрозы.

За последние полгода Сарычев поменял три квартиры. Он стремился не к роскоши, а к безопасности. Первую свою квартиру он оставил потому, что она была взломана уже на четвертый день после того, как Курахина отбили у конвоя. Свидетели утверждали, что в квартиру проникло шесть вооруженных жиганов, и если бы Игнат не заночевал в тот день на работе, то до утра бы не дожил.

Месяц он ходил с сопровождающим его повсюду бойцом, держа наготове револьвер.

Прежнюю квартиру он оставил и, как ему тогда показалось, перебрался в более безопасный район, на Мясницкую улицу. Но в безопасности он здесь чувствовал себя всего лишь два месяца, а потом вдруг почувствовал, что его плотно пасут и проделывают это со всем знанием филерного мастерства, передавая от одного «топтуна» к другому. Становилось ясно, что жиганы терпеливо изучали его маршрут, чтобы, подкараулив в подходящем месте, пришибить наверняка.

Это была последняя ночь, когда он ночевал в той квартире, — последующие несколько дней уже ютился на узеньком диване в своем кабинете. Затем ему предложили просторные комнаты главного инженера ткацкой фабрики, которого переселили куда-то на окраину Москвы.

Квартира хорошая, просторная. Своим метражом она напоминала крейсер. Живи да радуйся! Но что-то подсказывало Игнату Трофимовичу, что его покой будет в скором времени нарушен и здесь.

Так оно и произошло!

Уже через месяц он стал чувствовать некоторое внутреннее беспокойство. Вроде бы все шло своим чередом — как мог давил уркачей и жиганов, начальство неплохо относилось к нему, ценило за результаты, отношения с коллегами были налажены. Собственно, имелось все, чтобы жить и работать без особых проблем. Однако его беспрестанно точил какой-то крохотный червячок, который не позволял расслабиться даже на секунду. Возможно, именно поэтому он сумел понять, что опять стал объектом изучения.

К тому времени Игнат отказался от сопровождающего. Нечего расслабляться, он и сам сумеет постоять за себя! К тому же у них в Чека каждый человек на счету. И хотя по штату ему полагалась машина, на худой конец пролетка, но и с этим тоже возникали проблемы. Время-то стояло тяжелое! Так что до работы и с работы он добирался, как и все: на своих двоих да на трамвае.

Вот как раз в трамвае он увидел, что из противоположного конца вагона, из-под нависшего на лоб козырька фуражки, за ним наблюдает какой-то крепкий мужчина, по всему виду — жиган. В фуражечке, тельняшечка из-под ворота для форсу проглядывается. Тяжеловатый взгляд неизвестного буквально сверлил его.

Заметив к себе интерес со стороны чекиста, мужчина тут же выскользнул в открытую дверь. Сарычев поначалу хотел увязаться следом, но тот самый червячок неприятно зашевелился. Игнат остался в вагоне, а на остановке растерянно топтались четыре человека, ожидавшие его появления.

Не дождались!

Через осведомителей, буквально по крохам собирая информацию, Игнат выяснил, что жиганы собрались на сход, где и порешили расправиться с начальником московской Чека. Причем решено было сделать это с размахом и помпой, до которых так охоча жиганская натура. Его вроде бы собирались похитить, судить, прочитать приговор, а после соблюдения всех этих формальностей — казнить. Причем казнить его должен был сам Оглобля, казнивший людей еще в царских острогах. Уцелел, значит, знаменитый кат, подавшийся в палачи, чтобы спасти свою шкуру: на каторге он зарезал «ивана» и долго бы не прожил, если бы не попросился в палачи.

А вот теперь жиганы отыскали его для такого важного дела, как казнь главного московского чекиста.

Пригодился, выходит, Оглобля!

Месяц Игнат жил в тревоге, ожидая удара, а когда ощущения заметно притупились и он уже стал подумывать о том, что худшего не произойдет, как вдруг к нему в дверь постучался мальчонка и, протянув листок бумаги, тотчас испарился.

Развернув листок, Сарычев увидел, что простым карандашом в центре листка была нарисована массивная колода, на которой лежала плеть с двенадцатью хвостами. А ниже корявыми печатными буквами было написано: «Привет от Кирьяна!»

Сарычев понимал, что Кирьян никогда не выпускал его из виду: он то приближался к нему вплотную — и тогда он видел тех, кто выслеживал его, или удалялся на значительное расстояние — и в этом случае к нему заявлялся несмышленый мальчуган с малявочкой в руках.

Что же Фартовый придумает в следующий раз?

Подошло время совещания. Негромко постучавшись, в кабинет один за другим подошли Савелий Кондрашов и Петр Самохин. Не дожидаясь приглашения, они разместились на прогнутом диване, придвинутом к столу. Немного задержавшись, подошел Марк Рубцов. Сарычев видел, что после ограбления на железнодорожной станции Рубцов чувствовал себя в его обществе крайне неловко, но подстраиваться к подчиненному желания у Игната не возникало.

— Докладывайте.

— Вчера вечером Кирьян был на Сухаревке, на одной малине, — первым заговорил Рубцов. — Мы появились там сегодня утром, но его уже не было.

— Почему так долго собирались?

— Не хватало людей. Пока всех собрали, время ушло. Но у меня такое чувство, что Кирьяна кто-то предупреждает.

Секунду подумав, Сарычев кивнул:

— Он знает, что мы его ведем. Именно поэтому он не находится больше двух дней на одной хате. А насчет того, что его кто-то предупреждает, — это отдельная тема. Нужны зацепки, по которым можно было бы выйти на Кирьяна. Что у вас есть еще?

— Наш информатор говорит, что у него появилась молодая красивая женщина. Он всюду таскает ее с собой. Это вызывает раздражение у жиганов. Один из них сказал о своем неудовольствии Кирьяну прямо в лицо, тот спокойно выслушал его. Даже поддакнул пару раз, а потом застрелил, не моргнув глазом.

— Это на него похоже, — невесело согласился Сарычев. — Что это за баба?

— Никто толком не знает.

— Что еще?

— Через своего осведомителя я узнал, что Кирьян должен был появиться на малине у Сухаревки. Выставил засаду, но он так и не появился. Потом мы узнали, что он со своей кралей все-таки подходил к дому… Почти в руках у нас был! Но заходить не стал, постоял немного, выкурил папироску и ушел дворами.

— Не удивляйся, — хмыкнул Сарычев. — Кирьян — зверь, а потому и повадки у него звериные. Он опасность за версту чует. Еще раз наказываю, если нет возможности его поймать, его нужно уничтожить! Он не просто уголовник, он социально враждебный элемент, контра! Всюду выдает себя за сотрудника милиции. В трех последних ограблениях он назвался моим именем! Знаете, чем это закончилось? — Парни пожали плечами. — А вы послушайте. Мне позвонил товарищ Дзержинский и стал выяснять, что это значит. Вот такие они, пироги… Жиганы настолько обнаглели, что стали ходить за мной по пятам. Когда-нибудь я приду домой и увижу Кирьяна, развалившегося на моей кровати! Мы должны объявить им самую настоящую войну, действовать нужно жестко и без всякой жалости. — Ладонь Сарычева со стуком опустилась на стол. — Всех жиганов, участвовавших в нападении на поезд, нужно будет примерно наказать! Чтобы честные люди знали, что мы работаем и не даем их в обиду! Разузнать, что это за медвежатник, который открыл швейцарский замок… Впрочем, их не так много… я даже предполагаю, кто мог это сделать. Тимошин Савва Назарович. Савва Большой. Самый известный медвежатник, да и по описанию свидетелей подходит. После удачного дела любил отдыхать за границей. Все его коллеги давно отбыли к буржуям, а он патриот, в России решил остаться. Если мы не придумаем, как его изловить в ближайшее время, он нам еще много неприятностей доставит. А теперь давайте расходиться. Дел много!

Глава 12 ЖИГАН ОВЧИНА

В прошлое воскресенье, когда к нему подошел Гаврила и сказал, что у него на примете есть человек, которого стоит выслушать, человек, мол, надежный, Гаврила знает его еще по Питеру, где обретался в начале своей воровской карьеры, и ручается за него, Фартовый не придал его словам особого значения. Ко всяким новым знакомствам Курахин относился с большим недоверием. Малознакомые люди опасны, их поступки часто непредсказуемы, и почти у каждого из них имелся к нему какой-то свой шкурный интерес.

Тем более сам Гаврила для Кирьяна был человеком новым. Он прибился к банде, когда Фартовый был за решеткой. Егор Копыто ручался, что Гаврила парень надежный. Да и сам Кирьян убедился, что Гаврила не робеет в опасных переделках, держит масть отчаянного жигана. Все же стоит к нему присмотреться, попробовать на излом. Ведь как-то незаметно вместе с Егором Копыто Гаврила все чаще оказывался рядом с Фартовым. Поглядим, поглядим, что за парень этот Гаврила, усмехался порой про себя Кирьян.

Но теперь он понимал, что не зря уступил настойчивости Гаврилы. Собеседником Кирьяна был парень с наружностью гимназиста, рядом с жиганами, которые сидели по обе стороны от Фартового — Гаврилой и Егором Копыто, — он выглядел неоперившимся птенцом, каким-то гимназистом.

В первые минуты разговора Кирьян воспринимал собеседника всего лишь как одного из наводчиков, которому следовало отстегнуть десять процентов причитающейся прибыли. В таких вопросах Курахин был щепетилен, знал, что именно на этом держится его фарт. Поэтому наводчики работали с ним охотно, потому что знали — они всегда получат причитающийся им куш.

Но, выслушав «гимназиста», Кирьян понял, что ошибался!

* * *

Со стороны его жизнь представлялась сплошным праздником. Кирьян любил жить на широкую ногу, щедро награждая не только суетливых халдеев, но даже тех, кто случайно оказался с ним за одним столом. Он любил шик! Спокойствие было не для него. Гулять так гулять. Он останавливался только в том случае, когда в его карманах начинал дуть ветер.

По-настоящему он мог раскрыться только с теми людьми, кого знал долго и с которыми был связан делами. В этом случае он бывал необыкновенно легок в общении, шутил, рассказывал презабавные истории, и жиганы не чаяли в нем души. Попадая в общество малознакомых людей, он становился малоразговорчивым и на собеседника поглядывал с недоверием, как будто подозревал его в каком-либо коварстве.

Не единожды преданный, он разуверился в дружбе и понимал, что людей могут связывать только интересы, все остальное — труха!

Курахин полагал, что в этот раз случится то же самое. Поначалу он даже хотел уклониться от встречи, поручить ее Егору Копыто, но контактер неожиданно возроптал, сказав, что разговаривать будет только с Кирьяном Курахиным, и в немалой степени подивил жигана своей настойчивостью.

* * *

Встретиться условились все на той же Сухаревке, в небольшой пивной «Кострома». Место было проверено, хозяин свой человек, нэпман средней руки. После удачного налета в это заведение частенько заглядывали жиганы и, не опасаясь быть разоблаченными, щедро расплачивались крупными купюрами.

Заходил сюда и Кирьян.

А кроме того, хозяин заведения был еще и скупщиком, и если у кого-то из гостей не оказывалось денег, то он легко брал плату товаром.

Кирьян допивал уже вторую кружку пива, внимательно рассматривая собеседника, пытаясь отыскать в его повествовании какой-нибудь изъян или откровенную ловушку, но ничего такого не находил. План был очень четким, хорошо продуманным, трепетно выношенным. Ясно, что его собеседник не без криминальных способностей, и если бы не вызывающая молодость, то можно было бы подумать, что на его счету немало налетов.

Прислуживал жиганам лично хозяин заведения. Круглый, большой, как спелый арбуз, он подкатил к жиганам с подносом в руках и, поставив перед уважаемыми гостями большую тарелку с раками, сказал с любезной улыбкой:

— А это вам угощение от нашего заведения, — и, удостоившись легкого кивка, мгновенно удалился.

В разных концах пивной жиганы обмывали очередную воровскую удачу. Но пиршества проходили скромно, без восторженных криков и заудалой гармони. Не резон горланить, когда по соседству находится сам Кирьян. Может быть, в это самое время он обмозговывает очередной налет, а хрипатыми фальшивыми воплями можно нарушить ход его мыслей.

Жиганы — народ суеверный.

Кирьяна узнавали и через плотную завесу дыма приветствовали уважительными кивками. С объятиями никто не лез. Человек находится в бегах, и еще неизвестно, как он отреагирует на подобное «узнавание».

Подняв с тарелки самого крупного рака, Фартовый переломил его пополам, взломал панцирь и выковырял вилкой розоватое мясо.

— Как ты додумался до этого? — хмуро спросил Оглобля.

Глаза «гимназиста» вспыхнули азартом.

— Я ведь недалеко от этого магазина живу. Проходишь мимо витрин, а они битком набиты золотом да драгоценными камнями! Прямо дух захватывает. Витрины в магазине большие, так и сверкают! В Москве больше нет таких магазинов. В Питере раньше таких тоже — раз, два и обчелся… Постоишь так немного, посмотришь на красоту, вздохнешь… Респектабельные люди в магазин заходят в дорогих мехах. Типичные нэпманы! Сразу видно, что при больших деньгах. — Неожиданно его губы разошлись в широкой улыбке: — Когда я первый раз в магазин зашел, так думал, что попал в сказку из «Тысячи и одной ночи». Даже продавщицы там, как Шехерезады. Мне даже уходить не хотелось.

Видно, что «гимназиста» и в самом деле ослепили витрины ювелирного. Глаза горят, раскраснелся. Присмотревшись к нему, Кирьян понял, что «гимназист» не так наивен, как кажется. Да и не так уж юн. Несмотря на худощавость, в нем чувствовалась настоящая мужская хватка. Может быть, опыта еще маловато, но упорства и решительности ему явно не занимать. Да-а, отчаянный парень! Но и расчетливый. А это уже хорошо. Без расчета голому риску грош цена!

Выросший в уркаганской среде и прошедший многолетнюю каторгу, Кирьян, казалось, должен был отторгнуть от себя скороспелого недоросля, испытывать к нему неприязнь! Но, к своему немалому удивлению, обнаружил в себе симпатию к молодому собеседнику, столь не искушенному в воровских делах.

Парень был полной противоположностью всем тем жиганам, которых он знал, и возможно, что именно эта контрастная непохожесть притягивала.

Если вдуматься — перед ним сидел самый настоящий жиган. Размышлял и планировал ограбление с дерзостью, какая присуща только самым отъявленным налетчикам. Это на каторге жиганы были голоштанной шантрапой, готовой за гривенник идти в упряжь к «иванам», а в нынешние времена они — уважаемая публика, с капиталом, даже майданщики заискивали перед ними и стремились получить их в качестве желанных клиентов.

В нынешние времена среда жиганов расширилась. Среди них все реже можно было увидеть потомственного уркача, добывающего себе на жизнь кистенем или фомкой. Сейчас жиганы приобрели солидность и в их ряды примешались как анархисты, не признававшие ни царя, ни бога, так и разорившиеся дельцы, имевшие за плечами престижные гимназии, и офицеры царской армии. Не было ничего удивительного в том, если шайкой жиганов, прошедших каторгу, заправляет отставной штабс-капитан, имеющий университетский диплом и боевой опыт.

А разорившихся нэпманов — так это и вовсе через одного!

Именно они подняли жиганов на высокую ступень, позволив отойти от правил, очерченных уркаганами. Сориентировавшись в быстро меняющейся обстановке, жиганы сумели придать своим ограблениям некий политический подтекст. А налеты, прежде прямолинейные, с откровенным душегубством, сделались изящными, продуманными даже в мелочах.

Новая кровь придала жиганам особый лоск. Даже в их одежде произошли существенные перемены, теперь это не голоштанная публика с дырками в карманах, а весьма уважаемый народ, способный потягаться достатком даже с хозяевами крупных заведений.

* * *

Кирьян одобрительно хмыкнул:

— Из такого магазина хочется уходить только с карманами, полными хрустов. Тебя как зовут-то?

Юноша слегка смешался. Ведь в самом начале разговора он назвал не только свое имя, но и фамилию, а Кирьян совершенно не обратил на это внимания. А может, его рассказ не так интересен и ему следовало бы обратиться к кому-нибудь другому?

Лицо парня скривилось от разочарования.

— Роман Овчинский… Фамилия такая. Но я, кажется, уже представился.

Доев рака, Кирьян отодвинул от себя хитиновые ошметки и вытер руки о салфетку:

— Да ты не тушуйся. Овчинский, значит? Откуда такая фамилия?

— Фамилия дворянская. Ее дед получил за заслуги перед государем императором.

— Чего же он такого сделал, что дворянство получил? — удивленно спросил Курахин.

— В Крымскую войну это было. Он на овчинном тулупе с поля боя своего командира вытащил, отсюда и фамилия.

— Хм… Герой, значит, твой дед?

— Получается, что герой.

— Так вот для государя императора твой дед был дворянин Овчинский, а для нас, жиганов, ты будешь просто Овчина. Рома Овчина! Не возражаешь? — с лукавинкой во взоре спросил Фартовый.

Егор Копыто улыбнулся. Таким Кирьяна он не помнил давно. Разговор был почти задушевный, Фартовый умел производить благоприятное впечатление, когда того требовали обстоятельства.

— Приму с радостью.

— Дальше пой!

— Хожу я вдоль витрины. Глазею на эти несусветные ценности, как ротозей, и все думаю, как бы мне их заиметь. И потом придумал. Подкоп надо рыть!

Получилось громко. Сидевшие за соседним столом жиганы с удивлением посмотрели на Романа. Кирьян приложил к губам палец, потише, мол.

— Сначала эта мысль показалась мне абсурдной. Это сколько рыть-то придется! А потом решил, почему бы и нет! И тогда я стал следить за сторожами. Как прохаживается вокруг здания легавый. И понял, что это возможно. Тогда я пошел в соседний дом, заглянул во двор, а там заброшенная котельная стоит. Вот из нее-то и можно копать!

— Просто это у тебя получается, — подначил Егор Копыто.

— Вовсе нет! — обиделся Овчина. — Ведь там коммуникации, толстые стены, а потом еще и фундамент самого ювелирного магазина!

— Ты пиво-то пей, — подсказывал Кирьян. — А то оно у тебя совсем выдохнется.

Пригубив напиток, Рома продолжал столь же восторженно:

— Если мы возьмем этот магазин, так нам денег на несколько жизней хватит!

Кирьян усмехнулся — парень неплохой, но мыслит как новичок.

Он облюбовал следующего рака. Создавалось впечатление, что членистоногое, вытаращив глаза, рассматривает сидящих за столом. Слишком неосторожно с его стороны. Жиганы всегда тяготятся пристальным вниманием.

Оторвав клешни у рака, Курахин с аппетитом высосал мясо. Разломил панцирь, одобрительно крякнув.

— Знаешь, мы такие разговоры не в первый раз слышим. Это только поначалу кажется, что денег на всех хватит. Только ведь деньги имеют скверную особенность — быстро тратятся! А все потому, что жиганам не подобает жрать всякую хреновину. Куда идут жиганы? В лучший ресторан! И девочек мы пользуем только самых лучших. А все эти удовольствия стоят больших денег. Так что по поводу нескольких жизней ты загнул! А теперь скажи мне откровенно: зачем я тебе нужен?

— Я уже много прокопал. — Парень показал свои загрубевшие ладони. В поры и в складки кожи прочно въелась земля. На ладонях свежие царапины. — Осталось совсем недолго.

— Ну а к нам-то чего подошел? Прорыл бы до конца, да и забрал бы себе все золотишко без лишнего шухера.

— Фундамент долбить придется, а один я не сумею. Для этого у меня силенок недостаточно, — честно признался Овчина.

— Ах, вот оно что… А ты не думаешь, что когда мы будем долбить этот самый фундамент, то охранник наверху может нас услышать? Ты же сам говорил, что он вокруг здания фланирует.

— Не услышит, — заверил Роман. — На даче я выкопал точно такую же яму и пробовал молотком поработать. Так на поверхности даже звука не было слышно.

Кирьян задумался всерьез. Если все обстояло именно так, как и говорил Рома Овчинский, то дело действительно выгорало очень стоящее. Конечно, на пару столетий денег не хватит (да и нужно ли!), но вот покутить с полгода — запросто!

— Это ты на даче ломиком ковырялся — слышно не было, а ты попробуй рядом со сторожем.

— Сторожа можно будет отвлечь, когда будем пробивать стену. Например, его можно будет задержать на противоположной стороне от подкопа.

— И как ты себе это представляешь?

— Например, как-то разговорить его, угостить папиросой, предложить выпить…

— Хм… Вижу, что ты все успел продумать. Бывал я в этом магазине, золотишка там и впрямь много, но вот пробьем мы стену, а оно наверху в сейфах окажется.

Роман широко улыбнулся:

— В этом-то как раз и заключается весь фокус. После закрытия магазина все драгоценности они уносят в подвал, а утром поднимают их снова в витрины. И поэтому через тоннель мы сразу попадаем в подвал!

— Вот оно что. Ты хочешь сказать, что драгоценности они складывают просто на пол?

— Я там не был, но думаю, что, скорее всего, там тоже есть какой-нибудь сейф. А у тебя наверняка есть человек, который разбирается в этом деле. Так ты поможешь? — с надеждой спросил Роман.

Сделав глоток пива, Кирьян поставил кружку на стол. В помещении было сильно накурено, и жиганы, сидящие за соседним столом, будто бы утопали в дыму.

— А подвал со стороны магазина как закрывается?

— Здесь у них все в порядке. Подвал закрыт на две тяжелые металлические двери и несколько замков.

— Серьезно, — согласился Кирьян.

— Более чем! — Роман говорил горячо, страстно жестикулируя. Он совсем не замечал заинтересованных взглядов присутствующих. — Нужно пробить стену в пятницу. В субботу магазин не работает, и у нас хватит времени, чтобы вынести всю наличность и драгоценности.

Неожиданно Роман замолчал. И вновь он стал похож на гимназиста, корпящего над доказательством трудной теоремы. Он обернулся и тотчас столкнулся взглядами с жиганами, сидящими за соседними столиками. На их лицах крупными буквами было написано: «Что же это за человек сидит с Фартовым?»

— Я могу описать каждую вещицу. Я знаю каждый камушек на колечке, какого он цвета, какой прозрачности. Помню узоры на ожерельях. Я настолько привык к ним, что они просто стали казаться мне моей собственностью. Может, это, конечно, глупо…

Кирьян с Егором понимающе заулыбались.

— Так бывает… Ты становишься жиганом. Когда я вижу фраера, упакованного по самое горло, то воспринимаю его рыжье за свое собственное. Значит, ты все время работал один?

— Да.

— Как же тебя никто не обнаружил? Ты же не в детской песочнице возился, а тоннель рыл! Куда ты землю-то девал?

— Я все продумал, появлялся тогда, когда никого не было. А землю я складывал в сумки, потом выносил ее из котельной и высыпал на пустыре.

— И сколько же ты раз поднимался?

— Не знаю… Много раз! Очень много.

— И сколько же тебе еще осталось?

Роман задумался:

— Думаю, что кубометров пять. Я шагами считал.

— Почему ты обратился именно ко мне?

Овчина пожал плечами:

— Сложно сказать. О тебе в Москве очень много говорят, часто не самого хорошее… Но что знаю точно, своих ты не обижаешь.

— Значит, хочешь стать своим?

— Да, — не колеблясь ответил Рома.

— Вот что я тебе скажу. Своим ты станешь только тогда, когда мы с тобой выпотрошим с дюжину нэпманов. Доверие нужно заслужить. С медвежатником я тебе тоже помогу… Одному тебе это дело не потянуть.

Недолгая пауза и твердый ответ:

— Я готов.

— Ну что ж, посмотрим… Вон того хмыря видишь, что сидит в углу пивной? — показал Кирьян взглядом на мужчину, сидящего в одиночестве.

Роман повернулся. Мужчина был модно одет. В осеннем, из черного дорогого драпа пальто. Через расстегнутый ворот просматривался жилет в мелкую полоску, на шее широкий белый шарф. Из кармана выглядывала золотая цепочка. Лицо холеное, с пухлыми щеками. Перед ним стояло две кружки пива, одна из которых была наполовину опустошена. Мужчина никуда не торопился, не стремился завести знакомство, казалось, что он наслаждается собственным одиночеством.

Залетная птица. А такого и пощипать не грех. Только сейчас Роман увидел, что Кирьян был не единственным, кто обратил внимание на богато одетого мужчину. Жиганы обменивались между собой короткими и красноречивыми взглядами: от их пристальных и проницательных глаз не укрылась ни золотая цепочка, что кокетливо выглядывала из распахнутого ворота, ни перстенек с крупным сапфиром на мизинце.

Мужчина всецело был поглощен собственными думами, не замечая обращенных на него алчных взглядов.

Роман похолодел.

— Вижу, — кивнул он, предчувствуя самое худшее.

— Мы его на перо поставим, а ты нам в этом поможешь.

Правый уголок рта Романа болезненно дрогнул, он уже пожалел о том, что явился на эту встречу. Ужасно было влипнуть в скверную историю всеми конечностями, и теперь он понимал, что не может из нее выбраться без того, чтобы не ободраться до крови.

Рома отрицательно покачал головой:

— Я не согласен.

Глаза жигана нехорошо блеснули:

— А жить хорошо хочешь? А баб красивых иметь хочешь?! Ты должен пройти через это. Просто так серьезные вещи не делаются. Мы тебя за человека посчитали, расклад свой дали, а ты гусей гонишь?!

В этом был весь Кирьян. Он не признавал полутонов — для него существовало только белое и черное. Какую-то минуту назад он являлся воплощением обаяния, казалось, что невозможно найти лучшего собеседника, а сейчас наэлектризованный воздух готов был разразиться громовыми раскатами.

Смотреть в глаза жигану было трудно, и Роман невольно отвел взгляд.

— Кхм… Это что же, сидеть здесь, пока он не выйдет, что ли?

Кирьян невольно улыбнулся:

— Анализируешь? Это хорошо. Только сидеть мы здесь не будем. Обождем его на улице. И знаешь, он поднимется сразу, как только мы выйдем.

— Откуда такая уверенность?

Подошел хозяин трактира и любезно спросил:

— Может, еще что-нибудь желаете?

— Спасибо, милейший, мы отчаливаем, — сказал Кирьян, положив на стол сотенную. — Сдачи не надо.

Поклонившись, хозяин ушел.

Халдеи — народ понимающий, знают, когда в них отпадает надобность.

— Перстенечек на пальце у этого хмыря видишь?

— И что?

— А то, что именно такой перстень в прошлом году я у одного фраера взял. Мадам Трегубовой за десять золотых отдал. А потом чекисты ее подмели вместе со всеми камушками. Так что этот перстенек должен был на Лубянке осесть. Тебе не кажется странным, что он оказался у этого фраера?

— Вот оно что.

— То-то и оно. Чекист он! Под жигана работает. Обложили меня со всех сторон, суки. Выследили! Дышать не дают, — скрипнул зубами Кирьян. — Вот что я тебе скажу, паря, если мы его не уберем, то у тебя не будет ни тех денег, о которых ты мечтаешь, ни свободы. Он тебя уже срисовал. Неужели ты не знал, что к Кирьяну опасно приближаться. Так что же ты выбираешь, веселую жиганскую жизнь или пулю где-нибудь в чекистском подвале?

Роман проглотил спазм, перехвативший горло.

— Что именно я должен сделать?

— Как только он выйдет, попроси у него огоньку.

— Это все?

— Остальное не твое дело. — Повернувшись к Егору, Кирьян скомандовал: — Все, уходим!

Недоеденные раки остались на столе, строптиво растопырив клешни. Ни на кого не глядя, жиганы направились к выходу. Улица встретила их промозглым ветром. У дороги горел фонарь. Тусклый свет падал на входную дверь, на мощеную дорожку, ведущую к трактиру. Время было позднее, но расходиться никто не желал.

— Ты здесь постой, — распорядился Кирьян, указав Роману на место около входа.

— А вы куда?

— Мы в сторонку отойдем.

Сделав несколько шагов, Кирьян исчез, растворился в темноте.

Ждать пришлось недолго. Через пару минут дверь отворилась, и на пороге появился тот самый коммерсант, что совсем недавно беспечно прихлебывал пиво. Прежней его сонливости как и не бывало. На ходу поправляя выбившийся из-за ворота шарф, он быстрой походкой двинулся во тьму.

— Товарищ, — окликнул его Роман.

— Вы меня? — удивленно спросил мужчина, застегнув на пальто последнюю пуговицу.

— У вас папироски не будет?

— Найдется. — Он сунул руку в карман. — Послушай, где-то я тебя видел… А ты сюда частенько приходишь?

Ответить Роман не успел, от стены трактира отделилась неясная фигура и быстрым шагом направилась в их сторону. Лица не рассмотреть — кепка надвинута на самые глаза. Короткий взмах руки — и на мгновение длинное лезвие собрало на себе тусклое свечение неба.

Франт вздрогнул и, цепляясь за Романа, стал медленно сползать на землю.

— Пусти! — Роман пытался освободиться от захвата.

Пальцы мужчины вцепились в него еще крепче.

— Чего стоишь? — хмуро спросил появившийся рядом Кирьян. — Ноги пора делать. Сейчас легавые нагрянут.

Роман освободил наконец руки, и франт, лишившись опоры, медленно сполз на землю.

— Уби-и-ли! — раздался чей-то истошный вопль. — Убили! Милиция!

Повернувшись на крик, Роман увидел на углу человека, который, размахивая руками, кричал:

— Милиция! Они здесь!

Где-то поблизости раздался милицейский свисток, и Кирьян, толкнув в плечо оцепеневшего Романа, крикнул:

— Чего стоишь?! Сквози дворами! — Он указал на трехэтажное здание. — Там проходной двор, выскочишь на соседнюю улицу.

Сунув нож в карман, Кирьян не оглядываясь юркнул в тень деревьев, где и затерялся.

Звонкая трель милицейского свистка вывела Романа из оцепенения. Закрыв лицо руками, он побежал через кусты к указанному дому. Вновь прозвучал свисток. Уже глуше и совсем неопасно. Выскочив на соседнюю улицу, Роман прыгнул на подножку проезжающего трамвая и с облегчением перевел дыхание.

Глава 13 ВЫ ПРЕКРАСНЫ, МАДАМ

Вскочив в экипаж, Кирьян крикнул:

— Гони, Гурьян!

— Куда? — переполошился кучер.

— В «Заречье».

Кучер слегка попридержал лошадку.

— Кирьян Матвеич, так это, того… Там легавые могут быть.

Курахин невесело улыбнулся:

— Братец, после того, что со мной случилось, мне уже ничего не страшно.

— Как скажешь, Кирьян Матвеич. Но, пошла! — поторопил лошадь Гурьян.

Ресторан «Заречье» сверкал яркими окнами на углу Мясницкой. У входа в нарядном френче стоял швейцар: ворот оторочен золотым кантом, на груди аксельбанты. Борода огромная, по самый пояс, впору бы заправлять ее под широкий ремень, чтобы не мешалась, но она свободно развевалась на ветру и, очевидно, была главным предметом его гордости. Колоритный тип! Швейцар напоминал генерала в отставке, который заглянул в дорогой ресторан, чтобы выпить чарку водки. В его солидность мешали поверить разве чаевые, что завсегдатаи небрежно совали ему в ладонь.

— Благодарствую, — басовито гудел швейцар, как если бы в его ладонь было вложено целое состояние.

Кучер остановил экипаж рядом с рестораном и, повернувшись к Курахину, спросил:

— Обождать, Кирьян Матвеич?

— Поезжай, Гурьян, — распорядился жиган. — Со мной ничего не случится… Хотя знаешь что, можешь немного обождать. Если через полчаса не выйду, тогда отправляйся.

Молодцевато выпрыгнув из экипажа, жиган уверенно направился к входу в ресторан. Швейцар, вставший было у Кирьяна на дороге, отступил, признав именитого гостя, и, заискивающе заглянув в лицо, сказал:

— Что-то давно вас не было видно, Кирьян Матвеич.

— Дел было много, братец, — милостиво похлопал жиган по плечу склонившегося в почтении швейцара.

— А я-то думал, что вас того… Заарестовали будто… Уж больно нехорошие слухи по Москве гуляли.

— Пустое, братец! — успокоил его Кирьян. — Разве меня можно заарестовать?

Швейцар широко улыбнулся:

— Тоже верно. Кого угодно, но только не вас.

— На вот тебе, братец, серебро. — Кирьян сунул в раскрытую ладонь деньги. — Выпьешь за здоровье Кирьяна Фартового.

— Это я с превеликим удовольствием, — расплылся в довольной улыбке швейцар, не каждый день от известного жигана чаевые получаешь. И, склоняясь ниже, добавил: — Тут давеча о вас из милиции спрашивали, не наведывался ли?

— А ты что? — вяло поинтересовался Кирьян, рассеянно оглядываясь по сторонам.

— Ясно дело что! — почти обидевшись, воскликнул швейцар. — Сказал, что не ведаю такого.

— Службу знаешь, братец.

— Пожалте, — распахнул швейцар пошире дверь, пропуская жигана в ресторан.

Из зала звучала скрипка, а удивительно звонкий женский голос тянул грустную песню с нервными и высокими интонациями.

— Если что, так дашь знать, — строго наказал жиган.

— Можете не сомневаться, Кирьян Матвеич, — проникновенно отозвался швейцар, тряхнув широкой бородой. — Не подведу!

Фартовый уверенной походкой прошел в просторный, залитый светом зал. Он чувствовал, как швейцар буравит ему спину взглядом, полным страха и восхищения одновременно.

Зал был полон. Оставалось только три свободных столика у сцены, но это для своих.

Кирьян обратил внимание на то, что его пристально изучают. Не без удовольствия он отметил, как при его появлении лица мужчин изменились. Для иных он был всесильным жиганом, чей портрет не сходит со страниц газет, для других, кто видел его впервые, он был сильной личностью, с которой следовало считаться. И даже те, кто считали, что находятся на самой верхней ступени иерархической лестницы, с неудовольствием для себя отметили, что им пришлось потесниться и пропустить чужака вперед.

Кирьян шел по залу уверенной походкой человека, знающего собственную силу. Даже по его ленивому, заметно скучающему взгляду было видно, что все окружающее пространство, со всей его роскошью и со всеми людьми, сидящими за столами, он считал собственной территорией. На женщин он посматривал, как на потенциальных партнерш, — липким взглядом гладил их бедра и грудь; на мужчин снисходительно, с некоторой долей иронии, — соперников в них не замечал, нисколько не сомневаясь в том, что они отойдут в сторону тотчас, стоит только ему положить глаз на их избранниц. В общем-то ничего особенного не происходило, так заложено природой — просто появился более сильный самец.

Но опасения кавалеров были напрасны — ни одна из присутствующих женщин его не привлекала. Встречаясь с ними глазами, он видел покорность, а его волновал только бунт, встряска.

А вот и та, которую он искал!

Рядом со сценой сидела женщина лет двадцати пяти и курила длинную тонкую сигарету. Затягивалась по-мужски, так, что на щеках у нее проступали морщины, совершенно, однако, не портившие ее. Хороша собой, со стройной фигуркой, но милашкой ее не назовешь — мешал заметно жестковатый взор, какой можно встретить только у марух очень влиятельных уркаганов.

Прежде Кирьян ее здесь не встречал. Залетная пташка?

Курахин тяготел именно к таким женщинам — раскованным, сильным, знающим себе цену.

Под ложечкой защекотало, Кирьяна охватил кураж. Эта ночь была его. Сегодня у него получалось все: ушел от преследования легавых и остался в живых. Объект вожделения выбран, теперь нужно только протянуть руку, чтобы уложить милашку в койку.

Кирьян почувствовал, что напряженность в зале как-то незаметно улеглась. Вздоха облегчения не было слышно, но глаза мужчин смотрели куда веселее прежнего, да и песня цыганки зазвучала вроде бы бойчее.

Он подошел к столу. С минуту стоял рядом, любуясь точеным профилем женщины. Во внешности ничего лишнего. Она столь же совершенна, как и классическая скульптура. Женщина заметила его внимание, Кирьян это чувствовал по тому, как она чуток приподняла голову и распрямила спину, отчего ее грудь чуть подалась вперед, став еще более вызывающей.

К таким нужен подход. Побеждать женщин — это тоже наука, и Кирьян не без основания считал, что в этой области он изрядно преуспел.

Пусть сначала оценит его боковым зрением и осознает, что из огромного количества самцов, что табунами топчутся у ее подола, он — самая подходящая кандидатура.

— У вас свободно? — вежливо поинтересовался Кирьян, стараясь с первой же минуты завоевать расположение женщины широкой доброжелательной улыбкой.

Всякая женщина ценит такт, а если отношениям суждено перерасти в более романтическую плоскость, то тут важна любая мелочь: жест, интонация, голос, даже движение глаз.

Пальчики слегка дрогнули, стряхнув с сигареты пепел. Она слегка повернулась, и теперь Фартовый в полной степени мог оценить ее бюст. Возможно, грудь была слегка тяжеловата, но для более тесного знакомства подобное обстоятельство не помеха. Несколько продолжительных секунд барышня холодным взглядом оценивала стоящего перед ней человека — действительно ли он так представителен, как хочет выглядеть? И, убедившись в качестве, призывно улыбнулась, оценив такт, разумную долю нахальства и, конечно же, экстерьер.

— Да, свободно.

Барышня даже слегка отодвинула локоток, словно тем самым давая возможность для большей свободы действия. Ей следовало отдать должное, и Кирьян, широко улыбнувшись, поблагодарил:

— Спасибо, вы очень любезны.

Отодвинув стул, он присел.

Подскочил официант, изо всех сил пытаясь сохранить спокойное выражение лица. Но его спокойствие было замешано чуть ли не на животном страхе, проступившем в расширенных глазах, в угодливо склоненной фигуре.

— Что желаете?

— Как тебя зовут?

— Право, мне неловко, — смущенно ответил официант, но, натолкнувшись на холодный взгляд жигана, поспешно добавил: — Леонид.

— Вот что, Леонид, давай мне что-нибудь вкусненького, братец… Не люблю оказываться в долгу, тем более перед дамами. Если вы не возражаете, то я бы угостил вас бокалом шампанского, — повернулся Кирьян к женщине.

— Не возражаю.

— Прекрасно! Бутылку самого лучшего шампанского! И что-нибудь на закуску.

Официант быстро зачиркал карандашом по блокноту. Напряжение на лице заметно спало, глаза блеснули: «А этот Кирьян не так кровожаден, как об этом говорят, если дело пойдет и дальше таким же образом, то можно будет рассчитывать на хорошие чаевые».

— Принесу через минуту, — поклонился официант и, чуть наклонившись, удалился скорым шагом.

Кирьян с интересом поглядывал на соседку, пытаясь разгадать ее душевные секреты. «Уже только по одному ее взгляду понимаешь, что она нелегкая добыча. Тогда что же? А может, она в одиночестве решила отметить какое-то семейное торжество?»

Эта женщина была настоящей загадкой, а Кирьян всю жизнь обожал все то, что надо разгадывать.

— Простите, можно задать вам вопрос? — вежливо наклонился Кирьян.

— Задавайте, — милостиво кивнула женщина.

— Почему вы разрешили сесть мне за ваш столик? Мне кажется, что вы не такая женщина, которая согласна на легкомысленное знакомство.

— А если вы ошибаетесь во мне?

Вот это уже игра. Пахло интригой. А это Кирьян ценил больше всего. Женщина должна быть неприступной… Во всяком случае, в первые полчаса знакомства.

— Хм… Занятный ответ. Я видел много женщин и всегда думал, что я в них немного понимаю. Говорю это без ложной скромности…

— А вы самоуверенны.

— Да нет, просто я знаю жизнь… Вот посмотрите на соседний столик… Там сидят барышни для удовольствия. Достаточно показать гривенник — и можно с уверенностью сказать, что остаток ночи проведешь не в одиночестве.

— А я кто, по-вашему?

— А вы совершенно другая.

— Спасибо, мне лестно.

— Но вы не ответили на мой вопрос.

— Скажем так, я ждала своего друга, а он не пришел… В очередной раз.

— Разве можно обманывать такую женщину?

Дама слегка дернула плечиком:

— Видно, он считает, что можно.

— Будь я на его месте, то не заставил бы вас ждать даже одной минуты.

Подошел официант, быстро расставил блюда. В серебряном ведерке со льдом поблескивала бутылка шампанского.

— Вам открыть?

— Сделай любезность.

Ловко откупорив бутылку, официант уверенно разлил шампанское в высокие бокалы и тотчас удалился.

— Но мне кажется, что вы тоже не тот человек, за кого себя выдаете.

Кирьян насторожился — неужели его жиганская суть написана на лбу?

— Что вы имеете в виду? — тем не менее беспечно спросил Фартовый.

— Я не ожидала такой расторопности от официанта. Вы здесь завсегдатай.

— Вовсе нет.

Женщина рассмеялась легким рассыпчатым смехом:

— Тогда этот официант должен вам большую сумму?

— Опять не угадали.

— А может, он вас боится?

Что-то в голосе барышни Кирьяна насторожило, но колючая льдинка тотчас растаяла под внимательным и теплым взором прелестницы.

Кирьян пожал плечами:

— Не думаю. Может, он меня с кем-то спутал? Или я как-то сумел произвести на него впечатление.

Барышня, потеряв интерес к сигарете, положила ее на край пепельницы.

— Однако вы очень самоуверенны.

— Только самую малость. Давайте выпьем за знакомство. — Он взял бокал за ножку. — Как вас зовут, прекрасная незнакомка?

— Мария. А вас?

— Меня… Матвей. Вы сводите меня с ума, Мария.

— Не преувеличивайте.

Кирьян поднял бокал. Отношения начали принимать какие-то осязаемые формы. Если они будут развиваться так и дальше, то вечер можно будет считать удавшимся. Где-то далеко оставался мрачный трактир, а легавый, оставшийся лежать на земле, и вовсе казался нереальным.

— Нисколько. На мой взгляд, надо очень опасаться таких женщин. Как правило, они несут в себе какой-то рок.

Какая только чертовщина не лезет в голову, когда хочется затащить женщину в постель.

— Вот как… Вы говорите так, словно у вас в этом отношении имеется богатый опыт.

— Две такие встречи едва не стали для меня роковыми. Так что у меня есть основания, чтобы относиться с предубеждением к таким красивым женщинам, как вы.

— Господи, кажется, у меня от шампанского закружилась голова… А может, она закружилась от ваших слов? Вижу, что вы умеете обольщать женщин.

От красивой женщины всегда вкусно пахнет. Ее хочется съесть. Целиком. А эта была как раз из таковых.

— Вы преувеличиваете мои возможности, сударыня. Я всего лишь скромный ценитель женской красоты и привык говорить то, что вижу.

Женщина была необычной, здесь Кирьян не врал. И пара проходных комплиментов, что эффективно действуют на всякую другую маруху, здесь не проскочат. Следует поступать похитрее да поизящнее. Но Кирьян не напрягался, нужные слова рождались сами. Настоящий жиган должен быть фартовым во всем: в делах, в картах, в отношениях с женщинами, — обязан не только ловко орудовать фомкой и размахивать «наганом» во время отчаянных налетов, но непременно должен быть и удачливым ловеласом. Снимая колье у понравившейся ему женщины, он обязан произвести впечатление и извиниться за неприятность, которую он ей доставляет. Умение разговаривать ценилось жиганами так же высоко, как и удачный налет. Большинство из них вышли из крестьянской среды, приехали в город в надежде на легкий заработок, и «плести словесные кружева» им было несвойственно. Самое изысканное, на что они были способны, так это предложить понравившейся девке отправиться «на сеновал». А Кирьян, отличаясь этим от большинства жиганов, способен был не только размахивать «наганом», но и хорошо говорить.

— Такие слова вы говорите всем барышням?

В отношениях с женщинами всегда важна искренность, они это ценят.

— Что вы, — почти возмутился Курахин, — только тем, которые пленяют мое воображение.

— Хм… А вы и в самом деле очень интересный мужчина. За пятнадцать минут я услышала столько комплиментов, сколько мне не приходилось слышать за последние полгода.

Комплименты, похоже, достигли цели. Щеки женщины слегка разрумянились, а это означало одно — отношения развивались быстрее, чем он мог надеяться.

— Надеюсь, что у нас с вами будет достаточно много времени, чтобы получше узнать друг друга.

Подошел официант и, склонившись над Кирьяном, шепнул:

— Меня просили предупредить вас, что через несколько минут здесь будут чекисты.

— Кто мог сказать, что я нахожусь здесь? Как ты думаешь?

— Мне кажется, что это сделал человек, что сидит около оркестра. Как только вы появились в зале, он вышел и что-то сказал мужчине, находившемуся в вестибюле. Потом вернулся на место.

Кирьян невольно посмотрел в сторону сцены. Рядом со сценой сидел Ермола Рязанский. Когда-то он ходил в подельниках Кирьяна, но пару месяцев назад куда-то исчез. Думали, что его замели чекисты, а он, оказывается, в ресторанах гуляет…

А может, и вправду чекисты замели?..

Вынув несколько крупных ассигнаций, Кирьян протянул их официанту.

— Возьми, Леонид.

— Спасибо, я это не из-за денег, — смутившись, сказал тот. — Просто хотел помочь…

— Не дури, — сжал его руку жиган. — Кирьян добро помнит.

Поблагодарив, официант тотчас удалился. Фартовый перевел взгляд на девушку. Интересно, слышала она их разговор или нет? Скорее всего нет — слишком громко играет оркестр.

Барышня вдруг посмотрела на часы.

— Знаете, я уже давно сижу здесь, мне пора идти. Спасибо за шампанское, приятно было познакомиться… Матвей.

— Мария, я не позволю вам добираться домой одной, — почти возмутился Кирьян. — Москву захлестнул бандитизм, эти жиганы такая мерзкая публика!

Пожав плечами, дама поднялась.

— Ну, если вам будет так угодно.

Направляясь к выходу, Кирьян замечал взгляды, брошенные в их сторону, — боязливые, затравленные. И злая улыбка невольно тронула его тонкие красивые губы. Бойтесь, господа нэпманы, сегодня я не при делах, но вот завтра ваш черед!

Пролетка Гурьяна стояла на прежнем месте. Людей более преданных, чем кучера, найти очень сложно, особенно если платить им звонкой монетой. А ведь уже должен был уехать! Что-то этот Гурьян прилип к нему… Надо присмотреться.

— Пожалте, барин, — пригласил Гурьян, стараясь не смотреть на спутницу Кирьяна. — Мигом доставлю.

Кучер старательно делал вид, что они повстречались впервые. Работа с жиганами его многому научила. Но и сам он не был беззубым простофилей, как это могло показаться на первый взгляд. Однажды, находясь во хмелю, он проговорился о том, что как-то свез трех охмелевших нэпманов к озеру, где, придушив, обобрал их до исподнего, после чего зашвырнул трупы в воду, привязав к ногам по тяжелому камню. Ох не прост был этот кряжистый, крепкий мужик.

— Так куда мы едем?

Будто бы нечаянно Кирьян коснулся ее талии. Барышня сделала вид, что ничего не произошло, а это означало, что на одно касание они стали ближе.

— Так, значит, уже «мы»?

— Ведь вы же не захотите, чтобы я бежал вслед за экипажем?

Женщина мелко рассмеялась, показав ровный ряд зубов.

— Не хочу.

— Смелее, сударыня, — поторопил Кирьян.

— На Большую Полянку.

— Это я мигом! — пообещал кучер, щелкнув кнутом. — Пошла, родимая!

Экипаж проезжал мимо тихих, безлюдных переулков. Мелькали особняки, тенистые дворы, темные подворотни. В прежние времена здесь проживало сытое купечество, а нынче эти места облюбовала новая власть.

— Дальше куда, сударыня? — спросил кучер, обернувшись.

— Поезжайте до конца, а там повернете направо перед тополем.

Экипаж въехал в чистый, ухоженный двор. Было заметно, что порядок здесь ценят и поддерживают. Небольшие деревянные сарайчики лепились бочком друг к другу. На дверях увесистые замки. «Интересно, какое такое добро можно прятать за этими дверями? — невольно улыбнулся Кирьян. — Разве что пару охапок дров на зиму».

— Тпру! — натянул поводья кучер. — Приехали, господа!

Сунув руку в карман, Кирьян вытащил несколько сотенных и весело распорядился:

— Выпей, братец, в свое удовольствие.

Кучер взял деньги и обрадованно протянул:

— Да тут не только на выпить, барин, тут еще и на закусить найдется. Благодарствую, — наклонил он кудлатую голову.

Подхватив Марию под руку, Кирьян повел ее в сторону подъезда.

— Здесь темно, — робея, сказала женщина.

Она локотком прижалась к нему, вызвав в его душе прилив восторга. «Ну, право, как мальчишка», — невольно укорил себя Кирьян.

— Я с тобой, — уверенно взял ее под руку Кирьян.

Он почувствовал волнение, такое бывает всегда в предчувствии любовной игры с новой, незнакомой женщиной. Нечто подобное он испытывал в юности… Но сейчас было как-то иначе — перед ним была сильная женщина, которая не уступала ему в характере, и Кирьяну хотелось верить, в страсти.

— Здесь крутая лестница, будьте осторожнее.

— Нечасто обо мне заботится женщина. Тем более такая красивая… Оказывается, это приятно.

— Матвей, дальше идти не надо. — Мария слегка придержала его за рукав. — Это моя дверь. Обожди секунду, сейчас я открою.

Достав из сумочки связку ключей, она открыла дверь. Прошли в коридор. Кирьян с улыбкой подумал о том, что впервые вошел в купеческий дом гостем. Прежде как-то все с фомкой наперевес.

Все особнячки, расположенные близ Пыжевского переулка, походили друг на друга фасадами, решетками, небольшими садиками, окружающими их, и даже внутренним убранством и расположением комнат. Курахин без труда мог сказать, где находится гостиная, спальня, кухня…

— Света нет, авария на линии, — безрадостно объявила Мария.

Еще один волнующий момент. Кирьян сглотнул подступивший к горлу ком.

— Ничего… Я тебя и так найду. Ты вкусно пахнешь.

— А я и не играю в прятки, — Кирьян почувствовал у самого лица ее горячее дыхание.

Протянув руки, он нащупал тонкие плечи, разжигая в себе желание, провел ладонями по тонким рукам, слегка стиснув их, а потом неторопливо коснулся пальцами груди.

Женщина слегка запрокинула голову. Ее дыхание сбилось, тело вздрогнуло.

— Боже, — прошептала она.

Руки Кирьяна скользнули чуть ниже, отыскали талию, и, не встретив со стороны Марии возражения, он притянул ее к себе.

— Потерпи, малышка.

Он начал осторожно раздевать ее.

— Ты торопишься, нам следовало бы обождать.

— Не могу. Это выше моих сил.

Подхватив женщину на руки, Кирьян понес ее в глубину комнаты.

— Там кровать, — приподняла голову Мария.

Через окна сочился серебряный лунный свет. Кровать стояла у стены, покрытая пестрым, цветастым покрывалом. Кирьян был уверен, что им не будет тесно вдвоем на этом ложе.

Глава 14 ЧУТКИЙ СОН ЖИГАНА

Вору полагается спать чутко, мгновенно просыпаться от малейшего шороха. Но в объятиях Марии Кирьян вдруг почувствовал, что у него напрочь атрофировались все рефлексы. Он не спал, а просто умер на определенное время и воскрес только тогда, когда яркий свет ударил в его глаза.

На фоне окна с распахнутыми шторами он увидел темный силуэт и даже не сразу сообразил, что это была Мария. В красной косынке и кожаной куртке, она выглядела чужой, как далекая галактика. Трудно было поверить, что каких-то несколько часов кряду он шептал на ухо ей всякое, от чего даже марухи испытывали неловкость, а она всего лишь заливалась тонким смехом.

Револьвер был в кармане брюк, висевших на стуле в нескольких метрах от него. Кирьян с тоской подумал о том, что едва ли не впервые изменил своей привычке — не сунул оружие под подушку. И вот теперь эта оплошность может стоить ему жизни. Глупо было бы бросаться нагишом через всю комнату к позабытому стволу. Нет гарантии, что он добежит прежде, чем эта дамочка выпустит в него пулю. Да и вообще, что может быть глупее и нелепее, чем голый мужик, бестолково мечущийся по комнате.

Кожаная куртка выгодно подчеркивала фигуру Марии, но делала ее несколько старше. Кирьян обратил внимание на то, что правый карман заметно оттопыривался, наверняка в нем пряталась какая-нибудь убойная вещица.

— Ты кто? — как можно равнодушнее спросил жиган.

Мария улыбнулась:

— Надо было бы поинтересоваться у барышни раньше, а не набрасываться на нее как волк.

— На невинную овечку ты не похожа.

— Ты хочешь правды?

— Разумеется. Мне думается, что прошедшая ночь дает мне на это какие-то основания.

— Я работаю в Чека.

— Перестань, — угрюмо сказал Курахин. — Мне не до шуток.

— А я не шучу. — Глаза Марии оставались серьезными.

— Ага, понимаю, ты решила меня арестовать? Но я думал, что у нас это случилось по любви?

В ответ женщина скупо улыбнулась.

— Если бы я арестовывала всех мужиков, с которыми переспала, то на них не хватило бы «Матросской Тишины».

— Однако! А ты, оказывается, веселая бабенка, — хмыкнул Фартовый.

— А ты разве не заметил этого ночью? Хотя ты мне тоже показался забавным.

В глазах Марии блеснула задорная искорка, было ясно, что ей есть что вспомнить.

— Так кто ты?

Мария подошла к зеркалу, заправила прядь, выбившуюся из-под косынки, и наивно поинтересовалась:

— А разве я тебе не говорила?

— Хм… Ночь прошла бурно, нам было как-то не до пустых разговоров. Ты не ответила на мой вопрос.

— Если тебя интересует должность, могу сказать, что я заместитель председателя Московской чрезвычайной комиссии.

Кирьян попытался сохранить самообладание. И очень надеялся, что у него это получилось. Так это, значит, о ней говорил Егор Копыто. Вот это он вляпался!

Наконец, справившись с собой, он хмыкнул:

— Много у меня женщин было. Но вот чтобы из Чека… Не припоминаю!

— Значит, тебе повезло, нас там вообще немного.

— А может, ты все-таки пошутила?

— У нас было достаточно времени для того, чтобы узнать друг друга. Ты разве еще не понял, что я серьезная женщина?

— Черт возьми! Впервые запал на настоящую бабу, а она оказалась из Чека! — разочарованно воскликнул Кирьян. — Ну разве это справедливо?

— Ты хочешь сказать, что на наши отношения может как-то повлиять моя должность?

Раздался негромкий стук в дверь. Кирьян поднялся и зашлепал к стулу, на котором лежала его одежда. Провел рукой по карманам. Успокоился, нащупав револьвер.

Мария приложила палец к губам.

— Уйди, — прошептала она, показав на соседнюю комнату. — Обо мне и так чего только не говорят!

Натянув штаны и подхватив со стула остальную одежду, Кирьян на цыпочках прошел в соседнюю комнату и закрыл за собой дверь, не позабыв оставить крохотную щелочку.

Стук повторился, но в этот раз он был более требовательным, а из-за двери раздался взволнованный голос:

— Мария Сергеевна, с вами все в порядке? Вы уже проснулись?

— Да, Валера, спускайся пока к машине, я сейчас выйду.

— Хорошо.

На лестнице раздались неторопливые тяжеловатые шаги, которые вскоре стихли.

— Выходи, Матвей, — потребовала Мария.

— Хм… Значит, Мария Сергеевна?

— А ты думал, что меня зовут как-то иначе?

Кирьян пожал плечами:

— Вовсе нет.

— Выйдешь из квартиры, когда я уже отъеду. — Отцепив один ключ от связки, она протянула его Кирьяну: — Это твой. Бери!

Не без замешательства Кирьян взял ключ.

— А ты уверена, что я приду?

— Мне будет жаль потерять такого пылкого любовника. Впрочем, как знаешь.

Откровенная. Дерзкая. Такая женщина могла быть крепкой маханшей при каком-нибудь «иване». А она носит кожаную куртку и наводит шорох на жиганов. В какой-то момент Кирьян хотел рассказать о себе, даже подобрал подходящие слова, чтобы насладиться эффектом, но раздумал.

— Ты не хочешь поцеловать меня на прощание? — Кирьян бережно притянул Марию к себе.

— Я это сделаю при встрече, — отстранилась Мария и закрыла за собой дверь.

Теперь при дневном свете он имел возможность более внимательно осмотреть квартиру. Оглядевшись, он понял — женщина не бедствует. Пол был выложен дорогим паркетом из разных сортов дерева, гостиную украшал камин, отделанный мрамором. Богато, ничего не скажешь! Такое впечатление, что прежние хозяева покидали квартиру в спешке, позабыв даже забрать фарфоровые безделушки, расставленные на полках. Под кроватью Кирьян даже заметил куклу с оторванными руками.

Кирьян открыл шкаф и увидел в нем шкатулку из полированного березового капа. Приподняв резную крышку, увидел золотой браслет. Руки невольно потянулись к нему.

Его одолевало сложное чувство. Он находился в дорогой квартире, в какую прежде проникал только с фомкой в руках. Сейчас он мог набить добром карманы и беспрепятственно выйти на улицу. Более того, эта комиссарша вряд ли донесет на него и воспримет произошедшее как некое досадное недоразумение, посчитав очередного возлюбленного всего лишь мелким воришкой.

На губах Кирьяна заиграла злая улыбка. Не дождетесь, барышня, и он положил браслет на место.

С улицы раздался рев автомобильного двигателя. Кирьян слегка отодвинул занавеску и посмотрел в окно. Под окнами стоял «Мерседес-Бенц». Уверенно распахнув переднюю дверцу, в него села Мария. Причем сделала это привычно, словно бы половину жизни разъезжала в автомобилях.

В какой-то момент Кирьян поймал себя на том, что очарован ею. Вот сейчас барышня повернется к шоферу и небрежно скажет: «Отвези меня, милейший, в ресторан „Яр“!»

Кирьян отчетливо осознал, что между ними — пропасть. Они оба стояли на самом ее краю, неосторожный шаг — и катастрофа.

Машина медленно отъезжала, а Кирьян продолжал буравить взглядом затылок Марии. Она должна была обернуться! И когда она все-таки взглянула на окна своей квартиры, то Кирьяна обуял почти юношеский восторг.

Мария подняла в его душе нешуточный раздрай, и, чем больше он думал об этом, тем меньше ему нравилось его нынешнее положение. Набросив пиджак, Курахин открыл дверь и вышел.

Глава 15 ПОЧЕМ КОЛЬЕ?

Игнат Сарычев в который уже раз перебирал фотографии сотрудников. Со снимков на него смотрели честные лица, просто язык не поворачивался назвать одного из них предателем. Но тем не менее один из них работал на жиганов. Факт налицо! Кирьян, развлекаясь в ресторане «Заречье», можно сказать, уже находился в руках чекистов, оставалось только захлопнуть мышеловку, но… Фартовый исчез за несколько минут до появления группы захвата. Так же ускользнул и Копыто из Лукового переулка.

Это невозможно было объяснить случайностью, бандиту явно сообщили о приближении милиции.

Жиган даже не особенно торопился — доел жаркое, щедро расплатился с официантом и растворился.

Круг подозреваемых не столь широк.

Петр Самохин? У него бы хватило времени, чтобы предупредить Кирьяна. Это с его-то оперативным опытом! Информация — это ценность, Кирьян очень щедро расплачивается со своими информаторами. А у Петра большая семья, нужно поднимать младших братьев и сестер, так что лишняя копейка для него существенное подспорье.

Информатором может быть и Марк Рубцов. В Чека он сравнительно недавно, а то, что его хорошо рекомендовали по прежнему месту работы в уголовном розыске, еще ничего не значит.

Федор Кравчук… Честолюбив, хорошо знает свое дело. Он уже давно перерос свое нынешнее место и, несомненно, мечтает продвинуться дальше. Так что неудача начальства ему вполне на руку.

Сарычев в досаде швырнул в ящик стола фотографии. Фу ты! До чего только не додумаешься, когда сидишь в пустом ночном кабинете. Пора уходить, вот только выпить чайку на дорожку.

Сарычев уже поднял чайник, как вдруг зазвонил телефон. Этот трезвон невозможно было спутать ни с одним другим. Звонил Председатель ВЧК.

Поставив чайник на стол, Сарычев не без внутреннего трепета поднял трубку.

— Что у вас там произошло на Мясницкой, Игнат Трофимович? — ровным голосом спросил Дзержинский. — Как получилось, что Кирьян ушел?

— Выясняем, Феликс Эдмундович. Он не должен был уйти. Наш информатор сразу же сообщил о его появлении. Группа чекистов немедленно отправилась в ресторан, но Кирьяна там не оказалось.

— Вот как… А что стало с информатором?

Еще один неприятный вопрос… По тому, каким тоном был задан этот вопрос, Сарычев догадался, что Дзержинскому известны многие детали сорвавшейся операции. Ничего удивительного, должность у него такая!

— К сожалению, его ликвидировали. Мы нашли его на следующий день застреленным в своей квартире.

— Кто это был?

— Этот человек был из уголовной среды, мы завербовали его месяц назад. Он был неплохо знаком с Кирьяном и с его ближайшим окружением.

— Ах, вот оно как. Уверен, что здесь не обошлось без предательства. Присмотритесь получше к своим сотрудникам.

— Я уже работаю над этим вопросом, товарищ Дзержинский.

— Есть какие-нибудь предположения?

— Пока нет, — честно признался Сарычев. — Некоторых из них я знаю давно. Очень бы не хотелось разочаровываться.

— Согласен с вами. Но, к сожалению, вся наша жизнь состоит из сплошных разочарований. Сейчас у вас есть человек в банде Кирьяна?

— Надежного нет… Есть временные. Мы их внедряем в банду, пытаемся раскачивать ситуацию изнутри. Но все это уголовники и крайне ненадежный элемент. В кабинете Чека они могут говорить одно, но, как только оказываются на воле, ведут себя совершенно по-другому.

— Ваша задача — уметь работать с агентами, использовать их слабости, скрытые пороки… И не стесняйтесь помахать у них перед носом компроматом! Они должны всегда чувствовать наше присутствие, чувствовать, что мы их достанем в любой момент.

— Мы стараемся так и поступать, товарищ Дзержинский.

— И все-таки нужно обеспечить внедрение в банду надежного сотрудника, чтобы мы знали о каждом плане Кирьяна и его банды. Ведь, насколько мне известно, численность его банды около ста человек. Причем все они — люди бывалые, хорошо вооружены. А это уже крупная боевая единица. Да еще в Москве!

— Операция по внедрению уже идет, товарищ Дзержинский. Она состоит из трех этапов. Сейчас успешно осуществляется первый, и думаю, что мы сумеем благополучно войти во вторую фазу.

— А в чем конкретно заключается ваш план? Вы планируете уничтожить Кирьяна?

— Да, Феликс Эдмундович. Но этого будет явно недостаточно, мы думаем уничтожить всю его банду!

— Каким образом?

— Мы планируем выявить места, где обычно собирается банда, где они прячут оружие. Выйти на их скупщиков, информаторов, а потом одновременно нанести удар по всем этим точкам!

— Еще подумайте вот над чем: нужно будет серьезно заняться контрой, которая сейчас поднимает голову. Все уголовники действуют от имени анархистов, эсеров, левых коммунистов и прочей нечисти. Мировая общественность считает, что мы не продержимся и десяти лет, и за рубежом уже созданы теневые правительства, которые активно финансируются странами Антанты. Именно от них в ближайшее время нам стоит ожидать самых больших неприятностей. Мы должны предвосхитить события и перейти к самым активным действиям. У вас есть какие-нибудь соображения по этому вопросу?

Сарычев на мгновение задумался, после чего уверенно ответил:

— Будет подготовлена легенда для наших сотрудников. Думаю, она будет приемлема и за рубежом.

— Значит, готовите операцию для перехода в следующую фазу?

— Именно так, товарищ Дзержинский.

— Что ж, держите меня в курсе.

Сарычев хотел ответить, но в трубке уже раздались короткие гудки.

* * *

По субботам на Сухаревском рынке всегда много народу. У башни протянулись мясные ряды, где продавцы в перепачканных кровью фартуках продавали мясо. Неподалеку с лотков торговали зеленью. А дальше, немного в сторонке под навесом, сидели трое майданщиков и скупали всякий товар.

К одному из них, толстому, невысокому, с узкими глазами, подошел бородатый мужчина в возрасте. Протянув золотое колье, украшенное четырьмя крупными сапфирами, он сказал:

— Вот, Михалыч, то самое колье, о котором я говорил.

Поблизости оказалась Мария, одетая в простенькое пальтецо. Она ничем не отличалась от многочисленных покупателей, толкавшихся рядом. Она остановилась, словно приглядываясь к товару, и прислушалась к разговору.

— Откуда у тебя такое добро? — спросил майданщик.

— Где было, там уже нет, — хмуро буркнул мужчина. — Ты бы поменьше спрашивал. А если тебе не надо, так я дальше пойду.

Он уже хотел было отойти, но скупщик ухватил его за руку:

— Ну что ты такой несговорчивый? И поговорить, что ли, нельзя. Беру я твои брюлики.

— Вот это дело! Сколько же ты за них отвалишь?

— Двести тысяч!

— Это за такую-то вещь? Совсем ты, мужик, рехнулся! Да за них не менее миллиона надо давать, ты посмотри, какие камушки! А потом, я ведь к тебе не в первый раз прихожу. Если скупиться будешь, так больше не приду!

Михалыч вздохнул:

— Э-эх, ну что ты с ним будешь делать! — Наклонившись, он вытащил из-под прилавка небольшой сверток. — Вот возьми. Здесь как раз двести тысяч. Вся моя недельная выручка.

— Да ты еще деньгу наколотишь. — Мужчина взял с прилавка деньги.

— Пересчитывать будешь?

— Не надо, я тебе верю, — хмуро обронил мужчина. И, скривив губы в ехидной улыбке, добавил: — Чего же тебе со мной ссориться-то?

Сунув деньги за пазуху, он твердым хозяйским шагом направился через площадь. Он уверенно подошел к стоящему у тротуара экипажу, о чем-то перекинулся несколькими фразами с кучером, после чего, удовлетворенно кивнув, ступил на подножку.

Мария заметалась у кромки тротуара, пытаясь отыскать свободную пролетку, чтобы отправиться следом, но ничего не подвернулось, а пролетка с пассажиром уже скрылась из виду.

Глава 16 ПОДЗЕМНЫЙ ХОД

Захлопнув дверь, Роман Овчинский задвинул за собой тяжелый засов. Через два небольших окошка, прорезанных под потолком, узкими лучами в котельную падал свет. Рассеиваясь, он ложился на противоположную стену длинным продолговатым пятном и слегка освещал груду камней, аккуратно сложенных небольшой горкой на полу.

В котельной было сухо и заметно пыльно.

Кирьян огляделся и удивленно присвистнул:

— Я думал, что у тебя здесь земли до самой крыши, а тут все чисто.

— Я землю складываю в мешки, а потом уношу отсюда. — Махнув рукой в сторону двери, Овчина добавил: — Тут метрах в трехстах пустырь есть, вот туда и отношу. А еще лопатой на всякий случай все разравниваю.

— Видал, что делает, — подтолкнул Кирьян локтем Савву Тимошина.

Медвежатник оставался серьезен:

— Что я могу сказать? Молодец! А лопату ты с собой, что ли, носишь? — в его словах прозвучала откровенная ирония.

— Зачем же? — удивленно посмотрел Овчина. — Лопату я в кустах прячу. Парочка лопат здесь, а одна там.

— Как же тебя никто не заметил? — искренне удивился Курахин, снова и снова оглядывая помещение котельной.

Фартовый хотел определить место, откуда начинается подкоп, но не мог — пол был завален каким-то ржавым хламом, полусгнившим тряпьем. Такое впечатление, что это имущество пролежало в помещении нетронутым много лет.

— Стараюсь быть осторожным. Из соседнего дома на котельную выходит три окна. За одним живет столетняя старуха, но она уже ничего не видит и не слышит, а два других окна в квартире какого-то инженера. Но его дома практически не бывает. Он все время в разъездах.

— Понятно.

— Хотя однажды я крепко струхнул. Как-то прихожу вечером, а на двери во-от такой новый амбарный замок висит! — раздвинул Овчина руки. — Думал, все, докопался! Выследили. Неделю к котельной не подходил, все ареста дожидался. А потом думаю: почему же они меня тогда с поличным не взяли, когда я к котельной подошел? Порасспрашивал у жильцов осторожненько и выяснил, что просто какая-то комиссия округу обходила, описывала все. Вот на кательную и повесили новый замок. Мол, может, когда-нибудь восстановим, поработает еще. Не сезон. Ну я и дальше начал копать.

— А ты молоток, — сдержанно похвалил Курахин, — даже не видно, где ты роешь.

— Вон там.

Роман откатил в сторону огромный камень, прижимавший лист жести.

— Ход будет метров в двадцать пять. Осталось прорыть еще немного. Потом продолбить фундамент — и мы в магазине.

Он высветил спичкой подземный ход. Кирьян одобрительно крякнул. Самая настоящая нора, первое впечатление, что ее выкопал какой-то гигантский зверь.

— Понятно.

— А с улицы не слышно? — спросил Савва Назарович.

— Не должно.

— Давай вот что сделаем, — предложил Кирьян. — Вы тут постучите киркой как следует, а я выйду на улицу и послушаю.

— Договорились, — взял Роман инструмент.

Ладони у Романа были поцарапаны, поры забиты землей.

— Ты бы хоть рукавицы надевал, — посоветовал жиган. — Ведь догадаться могут.

— Я в них и работаю, — чуток смутился Роман. — Просто они все время рвутся, вот руки и загрубели. К тому же они иногда просто мешают, хочется сделать побыстрее, снимешь, разгребешь чего накидал, и снова надеваешь. Без рукавиц как-то удобнее бывает.

Кирьян открыл дверь котельной, в лицо ударил порыв холодного ветра.

— Закрывай!

Дверь захлопнулась. Его встретило безмолвие. Дом, примыкавший к заброшенной котельной, оставался равнодушным к тревогам жигана. Окна смотрели на улицу темными глазницами. Запахнув на груди пальто, Кирьян отвернулся от пронизывающего ветра и направился в сторону ювелирного магазина.

Время подходило к полуночи, но улица оставалась оживленной, по ней проворно разъезжали пролетки, экипажи, иногда проскакивали легковые автомобили, а по тротуарам разгуливали молодые люди.

Неподалеку сверкали огнями сразу три ресторана и еще два неплохих трактира, работавших едва ли не до рассвета. Так что наступало время разгула. Прохожие чувствовали себя в относительной безопасности — в двух кварталах находился милицейский участок, и наряд милиции по графику обходил все увеселительные заведения.

Проводив взглядом пролетку, в которой, развалясь, сидел моложавый щеголь в коротком пальто и барышня в меховой накидке, Кирьян процедил сквозь зубы:

— Жиганов на вас нет!

Остановившись у магазина, Кирьян прислушался. Тихо. Ничто не свидетельствовало о том, что где-то сразу под ним, на глубине трех метров, был прорыт подземный ход.

На углу ювелирного магазина, укутавшись в теплый полушубок, стоял сторож. Чтобы не замерзнуть, он обходил дом по периметру, иногда ненадолго останавливался у больших стеклянных витрин, где на манекенах красовалась бижутерия, выполненная под золото и серебро. Есть на что посмотреть. По озадаченному бородатому лицу сторожа было понятно, что в своих думах он вряд ли чем-нибудь отличается от обыкновенного скокаря.

Постояв еще минут десять, Курахин вернулся в котельную. Дверь открылась тотчас после короткого стука.

— Ну как? — встревоженно спросил Овчина, когда Кирьян прошел вовнутрь. — Было что-нибудь слышно?

— Ничего, — честно признал Кирьян.

Губы Романа расползлись в довольной улыбке.

— Я так и думал. Кажется, я на фундамент вышел… А ведь я так по камням колотил, что все вокруг ходуном ходило.

— Отколотил что-нибудь?

— Только самую малость, — вздохнул жиган. — Но мне кажется, что фундамент не такой крепкий, как я думал, еще немного врубиться, и он проломится. Кирьян, мне бы еще пару человек, тогда бы я уже через день его пробил.

Кирьян посмотрел на Савву Назаровича, стоявшего рядом. Тот слегка кивнул.

— Хорошо, — легко согласился Кирьян, — вижу, что дело верное. Завтра я тебе Егора подошлю, а с ним еще кого-нибудь. Сегодня у нас какой день?

— Вторник, — ответил Овчина.

— Вторник… — задумчиво протянул Кирьян. — Это хорошо. К субботе проломишь?

— Да я ее хоть…

— Не торопись, все должно быть путем. Пробей к субботе. У нас два дня будет, чтобы там повозиться.

Глаза молодого жигана весело блеснули:

— Сделаю!

— Ладно, вы тогда здесь долбите, а у меня еще кое-какие дела имеются.

Кирьян снова открыл дверь и канул в темноту.

С улицы по-прежнему раздавались разудалые крики кучеров, со стороны ресторана звучала бравурная музыка. Кажется, играли какой-то марш. Народ гулял.

Мимо прошли три барышни, одна из них, посмотрев на Кирьяна, весело рассмеялась. Чем-то этот смех напоминал Кирьяну заливистое веселье Марии. Ее образ преследовал его все последние дни, как наваждение, вытеснив всех остальных женщин. А ведь ночь, проведенную в ее обществе, он воспринимал всего лишь как проходной вариант, так сказать, чтобы утолить сексуальный голод.

Но не тут-то было!

А может, она его просто чем-то опоила? Так бывает, женщины ради любви способны на многое, например, подсыпать в питье какую-нибудь гадость, чтобы мужик прикипел к ней с потрохами. Чтобы мог только ее одну буравить.

Есть в глазах у Марии какая-то чертовщина!

Это надо же такому случиться — запасть на комиссаршу! Рассказать об этом жиганам, так не поверят. Да и следует ли говорить о том, что начал путаться с большевичкой.

Ладно, хватит себя тиранить!

От принятого решения полегчало. Скорым шагом Курахин направился к освещенной улице. Махнув рукой, он остановил проезжавший мимо экипаж.

Извозчик, угодливо повернувшись к Курахину, спросил:

— Куда изволите?

— Вот что, голубчик, давай на Большую Полянку, за скорость полтину добавлю.

— Это я мигом, барин! — весело произнес приободренный кучер. — Но, пошла, родимая! — взмахнул он вожжами.

Лошадка засеменила рысцой, весело отбивая чечетку подкованными копытами о булыжную мостовую. Минут через пятнадцать экипаж прибыл на место. Жиган сунул кучеру деньги, и тот, зажав их в ладони, присвистнул:

— Барин! Да за такие деньги я не то что на лошадке, на собственном хребте доставлю тебя куда нужно. Если понадоблюсь, так я на Сухаревской стою, — заверил кучер. — Меня там все знают, Афиногеном кличут.

— Хорошо, милейший, не позабуду, — пообещал Кирьян и, уже не таясь, направился в сторону знакомого дома.

Последние сто метров он преодолевал с трудом. Ноги не шли, а вот душа просила развлечения. Был даже момент, когда он хотел повернуть обратно. Остановился, закурил. У подъезда тускло мерцала лампа, освещая обшарпанную дверь и забираясь узкой желтой полоской света в дальний конец коридора. А вот в глубине двора — темень. У изгороди промелькнула чья-то тень и исчезла за деревьями. «Наверное, какой-нибудь шпаненок», — презрительно подумал Кирьян и, отшвырнув папиросу, уверенно распахнул дверь.

Половицы под его ногами предательски скрипели, он мог запросто переполошить весь дом. Остановившись перед дверью Марии, он сделал глубокий вздох и попытался унять волнение.

«Странное дело, сколько баб перебрал, а с этой волновался, как безусый пацан, — недовольно подумал Кирьян. — А бабенка-то зацепила. Сладкая, стервочка!»

Прислушавшись, Кирьян негромко постучал в дверь. Из комнаты не доносилось ни звука. Фартовый испытывал глубокое разочарование. «Вот так всегда бывает, чего-то ждешь, на что-то надеешься, а оно пролетает мимо тебя, и оказывается, что все эти переживания — один сплошной пшик. И было бы из-за чего волноваться, а то комиссарша!»

Он хотел было уйти, как из-за двери раздался встревоженный вопрос:

— Кто там?

Фартовый нервно сглотнул слюну:

— Мария, это я, Матвей.

Следующая секунда показалась Кирьяну самой длинной в его жизни. Затем о деревянный косяк звонко ударилась цепочка, и дверь распахнулась.

Мария была в пестром халате, на ногах — пушистые тапочки.

— Проходи, Матвей, — пригласила Мария.

Такое впечатление, что они расставались всего лишь на несколько минут — будто бы он ходил за буханкой хлеба и теперь вот вернулся обратно. Стол уже накрыт, блюда расставлены, и оставалось только порезать буханку на аппетитные ржаные ломти.

Кирьян перешагнул порог.

— Я не вижу на тебе кожаной куртки, — улыбнулся он.

— Если она тебя возбуждает, так я могу ее надеть.

Кирьян поморщился:

— Вот этого не надо.

От женщины веяло домашним теплом. Она была сдобной, как только что испеченный хлеб, и такой же вкусной. Оставалось только попробовать ее на язык, чтобы убедиться в этом. Кирьян невольно сглотнул слюну, представив ее распластанной на мятой простыне.

Обняв женщину за плечи, Кирьян притянул ее к себе. Мария охотно прильнула к его груди, как это делает трава в сильный ветер, прижимаясь к стволу дерева. Под жадными ладонями он почувствовал ее упругое тело, пальцы скользнули под халат.

— Ты опять торопишься.

— Разве?

— Ты не закрыл дверь, — напомнила Мария, глядя на Кирьяна снизу вверх.

— Дверь?.. Ах да… Хм… Рядом с тобой я позабыл про все, всю свою прошлую жизнь, — прохрипел Кирьян, бесстыдно заглядывая за отворот халата.

Прикрыв дверь, он поднял Марию на руки и понес в глубину комнаты.

Глава 17 ИНФОРМАТОР

Одним из агентов Игната Сарычева был молодой мужчина лет двадцати восьми с жиганской кличкой Валет. Внешности очень даже неброской. Он носил длинное пальто из дорогого драпа, на шее по случаю холодной погоды был намотан белый шарф, аккуратно расправленный на груди.

Прежде Валет входил в банду Самовара, известного своими зверствами на всю Москву. Когда тот был взят чекистами, банда распалась. Некоторое время Валет промышлял в одиночестве, подворовывая по мелочи.

Веди он себя поскромнее, то, возможно, до сих пор потрошил бы карманы разжившихся граждан да хватал все, что плохо лежит, но желание жить на широкую ногу привлекло к нему внимание местного «ивана». Пригласив к себе залетного жигана, он без обиняков заявил, что перебивать у коллег хлеб, да еще на чужой территории, дело нехорошее, а потому следующей их встречи Валет может не пережить.

Более искушать свою судьбу Валет не пожелал, и однажды, подкараулив Сарычева у ворот дома, он сказал, что хочет наняться к нему в агенты.

Переговорив с Валетом, Сарычев убедился, что тот не блефовал и что действительно был вхож во многие блатхаты, где встречал жиганов, числившихся в розыске. Словом, человек он был нужный.

Переговорив с начальством, Игнат даже выбил ему небольшой оклад. Погужевать в ресторане на такие деньги было невозможно, но вот на папиросы и кусок хлеба вполне хватало.

Валет не отказался от своего прежнего образа жизни — с вечера и до утра шлялся по шалманам и малинам. У Сарычева были все основания полагать, что, помимо основного оклада, он еще имеет дополнительный источник дохода. Но на это пока приходилось закрывать глаза…

Сарычев даже не исключал того, что крестник где-нибудь в темных переходах щекочет загулявшего прохожего финкой. Но дело свое Валет знал и умело наводил чекистов на крупных налетчиков.

Последние две облавы были особенно удачными. Чекистам удалось арестовать двенадцать жиганов, находящихся в розыске, и четырех уркачей.

Так что агент был ценный, и к его словам следовало прислушиваться.

Правда, иной раз, забываясь, он мог принародно поприветствовать своего патрона. Игнат не однажды журил его за подобное проявление уважения, но тот, забываясь, вновь приподнимал при встрече шляпу. Лишь покопавшись в его деле, Сарычев понял, в чем заключалась истинная причина такой вежливости. В царское время Валет провел пять лет на каторге за налет на меховой магазин, а в тамошних традициях было принято здороваться с начальством издалека, поспешно срывая с себя шапку, чтобы не попасть под розги. Так что любезность привили ему сибирские палачи — весьма искусный народ по части наказаний! Кроме того, на каторге он входил в «шпанку» — едва ли не самую презираемую касту заключенных, единственной защитой которых бывал лишь надзиратель. В общем, можно было понять истоки подобного уважения к начальству.

Сарычев был недоволен, все-таки это глупо.

Дождавшись, когда Валет устроится на скамейке, он угрюмо спросил:

— Ну чего ты орал-то на весь бульвар?

На лице Валета отразилось замешательство, но уже через секунду он переборол себя:

— Дык… Как же иначе-то? Вы же начальство.

— Ох Валет! — покачал головой Сарычев. — Когда-нибудь оторвут тебе жиганы голову за подобные любезности! Сколько раз я тебе говорил, что ты меня не знаешь!

— Так на бульваре никого не было! — чистым взором несмышленого дитяти взирал Валет на Сарычева.

— Чего ты мне втираешь? — прикрикнул Игнат. — Ты же с бабой какой-то шел.

— Пустое, — отмахнулся Валет. — То даже не маруха была. А лярва! Я ее в кабаке подцепил. Так, на один раз… Я уже и забыл, как ее звать-то, — пожал Валет плечами.

Неожиданно губы его дрогнули и расплылись в улыбке. По его довольному лицу было понятно, что Валету есть что вспомнить.

— Ну смотри у меня, — качнул головой Сарычев. Хотя понимал, что разговаривать с Валетом на подобную тему бесполезно. Он будет здороваться с ним всякий раз, как только повстречает. — Что там с Кирьяном?

Сарычев не раз убеждался в том, что криминальный мир был хорошо организован, а такие люди, как Кирьян Курахин, близко к себе не подпускают. И в настоящее время Валет был крошечным окошком, благодаря которому можно было посмотреть в этот зловещий уголовный мир.

— Кирьян сейчас затаился. Даже корешей своих избегает. Заявится на какую-нибудь малину, глотнет водяры — и в туман! Плотно вы его взяли.

— Где он чаще всего бывает?

Игнат встречался с агентом в безлюдных местах и в вечернее время суток. Так надежнее. В этот раз они сошлись на полузаброшенном кладбище на окраине Москвы. За покосившимися оградами нестройными рядами торчали серые кресты. Сидя на покосившейся скамейке, неподалеку от сторожки, они напоминали двух упырей, выбравшихся из тесных могил, чтобы посмолить на вольном воздухе душистым табачком. И немногие прохожие, чей путь пролегал мимо запущенного, заросшего кладбища, предпочитали сделать изрядный крюк, чтобы не попасть под ленивые взоры этой парочки.

— Сказать трудно, — пожал плечами Валет. — Чаще всего у маханши Варвары Степановны. Но это тоже как получится. Иной раз с неделю не бывает, а другой — едва ли не каждый день торчит.

Сарычев внимательно посмотрел на информатора. В свете только что взошедшей луны он и впрямь напоминал покойника.

— Кирьян-то и раньше был осторожный, а сейчас и вовсе стал чуткий, как зверь. Кто-нибудь в дверь постучит, а он уже за «наган» хватается.

Что значит сила привычки. Становясь старше и изменяясь, человек продолжает тащить за собой въевшиеся привычки, которые не способен перетереть даже такой хороший врачеватель, как время. Ясно, что Кирьян не отречется от своих прежних привычек. Он любит кураж, натура у него азартная, и вместе с тем он привязчив, как подслеповатый щенок. Его нужно брать на живца — на привлекательную барышню.

— У него есть женщина?

— А как же, — удивился Валет. — Как же без них? Или вы думаете, что он того…

— Я ничего не думаю, я спрашиваю.

— Он не из тех. Есть у него одна молодая маруха.

— Кто она такая?

— Она племянница маханши. Людмила… Прежде она никого из жиганов к себе не подпускала, а как объявился Кирьян, так она тут же растаяла. Я так думаю, что она того… В общем, он первым у нее был. Кирьян это умеет.

— Так он теперь с ней, что ли?

Тьма сгустилась, слившись с деревьями, растущими на кладбище. Казалось, что кресты стали ближе. Вот, кажется, протяни руку — и можно ухватиться за перекладину.

У калитки Сарычев рассмотрел сгорбленную фигуру. Присмотревшись, с удивлением увидел какую-то старушку. Интересно, что она собирается делать в столь позднее время на полузаброшенном кладбище?

А может, она… из упырей?

От этого предположения по коже пробежал неприятный холодок. Да уж, для встречи выбрано не самое подходящее местечко. В следующий раз нужно будет встретиться в более приятном месте.

Старушка постояла немного около изгороди, но, заметив людей, сидящих на скамейке, торопливо юркнула в калитку.

Валет отрицательно покачал головой:

— Не сказал бы. К ней он не часто наведывается. Говорят, что у него в последнее время другая баба появилась.

— Кто такая? — насторожился Игнат.

— Сам-то я ее не видел. Мне кто-то из жиганов сказал. Но баба какая-то особенная.

— Вот как? — удивился Сарычев. — В чем же ее необычность?

— А хрен ее знает. Он ее не показывает никому.

— Боится, что отобьют, что ли? — хмыкнул Сарычев.

— Это вряд ли… А только прежде за ним такого не водилось. Ведь раньше как было, не успел он маруху какую-то подцепить, так тут же ее на малину тащит.

— Узнай, что это за баба, как ее зовут и чем она занимается. А главное — как ее найти. Там и Фартового будем искать.

— Понял я, — протянул Валет. — Не впервой.

— Ладно, пойдем отсюда, — поежившись, сказал Сарычев. — Место здесь уж больно жутковатое.

Глава 18 ДАВАЙ НАЧНЕМ СНАЧАЛА

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — откликнулся Игнат.

В кабинет вошла Феоктистова.

— Ты меня вызывал? — спросила она.

Женщина смотрела прямо перед собой, удивительно, но она умудрилась не встретиться с ним взглядом.

— Садись, — кивнул Сарычев на свободный стул.

Мария Сергеевна, подобрав юбку, села на стул, распрямив гибкую спину. В этот раз она была воплощением покорности, и Сарычеву это нравилось. Алый бантик на гибкой шее и сложенные на столе руки придавали ей сходство с юной курсисткой. Руки у женщины были длинными и тонкими, с изящными пальцами. Они невольно притягивали взгляд.

— Почему ты меня избегаешь? — спросил Игнат, сосредоточив внимание на ее светло-розовых ноготках.

Пальчики дрогнули, выбили какую-то рваную дробь на поверхности стола и, успокоившись, распрямились.

— А какие же еще у нас должны быть отношения, кроме рабочих? Ты мой начальник, а я твоя подчиненная. Ты меня вызвал, и я к тебе пришла.

— Перестань, — отмахнулся Сарычев. — Не о том ты говоришь.

Не без горечи он осознал, что допустил ошибку. Не так следовало начинать разговор — надо бы переступить через собственные амбиции, прийти к ней в кабинет с покаянным видом и извиниться за все прошлое.

Женщины ценят такие вещи.

— Ты меня вызвал по делу или просто поговорить?

— Мария, почему ты так…

— Если просто поговорить, то давай отложим разговор до следующего раза. Сейчас у меня накопилось очень много работы. С минуты на минуту должны привести подследственного, и мне нужно его допросить.

— Послушай, Мария… Я понимаю, что я вел себя с тобой неправильно. Прямо скажу, как дурак! Но ты же знаешь, что все это я делал не со зла. Давай начнем все сначала. Ты нужна мне!

Их разделял старый дубовый стол. Немного, если подумать. Но Игнат неожиданно остро осознал, что в действительности между ними пролегает пропасть. А тонкие женские пальчики, что так приковывали его внимание, находились где-то за пределами досягаемости.

— Ты говоришь очень серьезные слова, Игнат. Ими просто так не бросаются.

— А я и не бросаюсь.

— Давай оставим все как есть. Зачем усложнять.

— Ничего не понимаю, что же все-таки произошло между нами? Я не смог подъехать вовремя! На это у меня были серьезные причины. Когда уже собрался к тебе, мне сообщили, что объявился Кирьян Курахин. Ты же знаешь, что это значит!

Мария пожала плечами, ее губы болезненно скривились:

— Я тебя понимаю. Все правильно. Ты и должен был так поступить.

Феоктистова поднялась.

— Мария…

— Не надо, Игнат… Ты опоздал. Я сейчас с другим.

— Это серьезно?

— Во всяком случае, для меня, — решительно ответила Мария и, одернув кожаную куртку, вышла из кабинета.

* * *

— Почему мы с тобой все время прячемся? — в отчаянии воскликнула Мария. — У меня такое чувство, что ты меня стесняешься.

— Перестань…

— Может, я какая-то кривая или косая? Объясни мне!

— Не говори ерунды, — отмахнулся Кирьян, погладив Марию по гладкому бедру. — С такой бабой где угодно можно появиться. Э-эх, не знаешь ты себе настоящую цену!

С Марией было интересно. Поначалу ему казалось, что их связывает только постель — дикое, необузданное совокупление, где они были союзниками в своем стремлении утолить жгучую животную похоть. И только присмотревшись, Фартовый обнаружил, что это не так. Для достижения такой гармонии должны присутствовать сильные чувства, которые без всякого стыда отметают все условности в удовлетворении единственного желания — получить благодать и наделить ею другого.

Мария обладала утонченным вкусом во всем: в одежде, в манерах, в поведении. И вместе с тем продолжала удивлять — однажды она принесла для веселья несколько французских открыток вольного содержания, изъятых у одного торговца. Вместе они долго хохотали над раскрепощенностью тамошних красавиц.

В эту же ночь Мария подивила его своей горячностью, не уступая в разудалости француженкам. Закусив губу, Кирьян изнывал от наслаждения, опасаясь раньше времени дать слабину, и когда, наконец, тело содрогнулось в мощнейшем экстазе, Мария вытерла губы и весело поинтересовалась:

— Тебе было хорошо?

— Да… Я у тебя хотел спросить: этому тоже обучали на Бестужевских курсах?

— А ты нахал! — усмехнулась Мария без всякой злобы. — Ты слышал что-нибудь о самообразовании?

— Приходилось.

— Так вот… До этого я знала только голую теорию. И была рада применить ее на практике.

Сладко потянувшись, Кирьян подумал о пользе такого самообразования. Оказывается, вещь полезная — на такие штуки способна не каждая девка из публичного дома. А уж они-то известные мастерицы!

После близости хотелось покоя — раскинуть руки, позабыться на некоторое время. Но Мария уже в который раз втягивала его в разговоры и требовала от него новых доказательств привязанности. Своим поведением она как бы утверждала, что ради любимого мужчины может зайти далеко, а вот на какие жертвы способен он сам?

— Тогда почему нам с тобой не сходить бы, к примеру, в театр? Я хочу, чтобы все видели, что я не одна, что у меня есть любимый мужчина.

Свидетелем их разговора была только луна, хитро заглядывающая в окно. Света было ровно столько, чтобы видеть контуры обнаженного женского тела, а вот его собственной улыбки не рассмотреть. И Кирьян был рад этому обстоятельству.

— Я не люблю театр, — сдержанно ответил он.

— Ты не любишь театр? — удивленно спросила Мария, повернувшись к нему.

В полумраке он любовался волнующим изгибом ее бедер.

— Хм… А почему я должен любить театр? — искренне удивился Кирьян. — Это водка, что ли?

— Какой ты все-таки противный, — фыркнула женщина.

— Да там и смотреть-то не на что. Одни «ахи» и «охи». Я в детстве в Марьиной Роще жил, вот там у нас мужички собирались на кулачный бой! Сойдутся стенка на стенку и давай метелить друг друга. Выбитые зубы, кровь фонтаном, поломанные носы. Вот там настоящий театр, это я понимаю! Со всей округи народ сходился посмотреть на такое зрелище! Бабы сарафаны нарядные наденут, платки цветастые повяжут, а мужики в поддевках, в яловых сапогах.

— Господи! — ахнула Мария, закатив глаза. — С кем же я связалась! Ну хорошо, ты не любишь театр, а может, тогда сходим в цирк? Там забавные представления, медведи танцуют…

— Не нравится мне, когда животные в цепях, — поморщился Кирьян. — Поэтому я и в цирк не хожу.

— Знаешь, Матвей, мы с тобой все ходим по каким-то темным переулкам, как будто бы прячемся от кого-то. А ты не боишься, что нас могут просто ограбить какие-нибудь жиганы?

Кирьян насилу удержался от смеха и был рад тому, что в комнате было темно, иначе ему пришлось бы искать объяснение столь неожиданному веселью.

— Ну ты же работаешь в Чека. Это тебя должны бояться, ты носишь «наган», так что как-нибудь отобьемся! — уверил Кирьян.

— Что ты такое говоришь! Я всего лишь слабая женщина, которая сама нуждается в защите. Если бы ты знал, как трудно работать бабе среди мужиков.

— Тем более такой красивой.

— И это тоже, кстати… Вот например, сейчас меня добивается мой начальник. Я тебе, кажется, о нем рассказывала.

— Что-то не припомню, — как можно равнодушнее отвечал Фартовый. — Как же его зовут?

Кирьян весь превратился в слух, даже повернулся в ее сторону, опасаясь пропустить малейшее словечко.

— Его зовут Игнат Сарычев. Когда-то у меня был с ним роман… Но очень непродолжительный. Это было в Петрограде… Тебе это интересно?

— И ты еще спрашиваешь? Меня интересует каждая мелочь твоей жизни.

Мария вздохнула:

— В то время он находился в моем подчинении.

— Наверняка ему это было неприятно.

— Возможно… Но дело даже не в этом. Сейчас я его заместитель.

— А ты не можешь уйти от него?

Мария накинула одеяло на голые ноги.

— Не могу. Так было решено в ЦК. О моем назначении лично хлопотал Дзержинский.

— А сама что ты думаешь?

— Ну не моя это работа! Среди мужиков я становлюсь грубой, несдержанной. Эта среда портит меня. Порой я даже не пойму, кого берут на службу в милицию! При царе он был известный налетчик, а сейчас представляет власть! А говорит, что сидел за политику и деньги добывал на революционные нужды! Но если раньше он воровал и грабил втихаря, то сейчас делает это совершенно открыто, но уже от имени советской власти.

— Да, таких хватает, — неопределенно протянул Кирьян.

— Ты даже не представляешь, что сейчас делается! — гневно воскликнула Мария. — У меня сложилось такое впечатление, что все мужское население ринулось служить в Чека и в милицию, чтобы получить от этого какую-то свою выгоду. Едва ли не каждый месяц мы пачками увольняем недобросовестных работников — и все без толку! Ты чего молчишь? Ты ничего не хочешь мне сказать?

У противоположной стены стояли напольные часы с боем. Редкая искусная работа, выполненная из двадцати пород дерева. Такое наследство досталось Марии от прежнего хозяина. Помнится, года два назад при налете в Сивцевом Вражке Кирьян с подельником зашли в квартиру, где стояли точно такие же часы. Почему-то они не работали. Тогда Копыто первый обратил внимание на эту странность — вещь дорогая, а не работает. Открыли дверцу, потянули за цепочку, а нижний шкафчик возьми да и выдвинись. А в нем оказалась металлическая коробка, до самого верха заполненная золотыми червонцами.

При взгляде на эти часы Кирьяну всякий раз хотелось посмотреть их начинку, а может, и эти «ходики» тоже богаты на драгоценные металлы? Но его сдерживало присутствие комиссарши. Он с улыбкой подумал о том, что когда-нибудь для него это не станет большим препятствием, но сейчас следует обождать.

Часы мелодично пробили три раза. Пора делом заниматься, не лежать же с бабой до самого рассвета.

Кирьян поднялся, взял со стула рубашку.

— Идти мне надо.

— Куда? — испуганно спросила женщина.

— Знаешь ли… Я тебе не сказал… тут мне кузен попросил помочь… Дела там всякие… Надо через весь город идти.

Кирьян говорил проникновенно, в какой-то момент он даже сам поверил тому, что в три часа ночи готов идти через весь город, для того чтобы с самого утра помочь своему кузену.

— А утром пойти нельзя?

— Пораньше приду, побыстрее сделаю, скорее освобожусь.

— Может, все-таки останешься? — предприняла последнюю попытку Мария. — Сейчас по городу ходить небезопасно.

Кирьян внимательно посмотрел на Марию. А может, она действительно его любит?

— Я это понимаю, но все равно — надо идти.

Кирьян оделся.

— Дай мне слово, что ты поедешь на извозчике, — неожиданно потребовала Мария.

— Я так и сделаю, — пообещал Кирьян.

— Когда мне ждать тебя?

Кирьян не любил, когда женщины задают подобный вопрос. Он предпочитал не связывать себя обещаниями.

— Как сложится… Но обещаю быть у тебя, как только освобожусь.

— Хорошо… Закрой как следует дверь.

Кирьян посмотрел на часы. Двадцать минут четвертого. И все-таки нужно будет как-нибудь заняться этими «ходиками». Наверняка они содержат кое-какие тайны.

Глава 19 ПОБРЯКУШКИ ДЛЯ КРАЛИ

Захлопнув дверь, Кирьян вышел во двор и через темный проходной двор прошел на соседнюю улицу. В густой тени пятиэтажного дома пролетка была едва различима.

— Гурьян! — окликнул возницу Фартовый. — Ты тут часом не уснул?

— Едва не сморило. Крепился! Уснешь, а тебя кто-нибудь по темечку жахнет. Что так долго?

— У барышни я был, а такие дела за пять минут не сделаешь.

— Оно и верно, особенно когда баба шибко горячо обнимает. А только я уже волноваться начал. Думал, как бы не пришили ненароком, времена-то нынче неспокойные. Вот давеча, на прошлой неделе, пятеро уркачей троих жиганов в трактире на Ямской порезали. Хрен их поймет, чего они там не поделили!

— Ты, Гурьян, не переживай, — весело вскочил в пролетку Кирьян. — Поживу еще! Трогай на Моховую!

— А что там?

— Все-то тебе скажи, — усмехнулся Кирьян.

* * *

Кирьян выглянул из пролетки. Поначалу он подумал, что нарвался на засаду, — на углу, где должна была состояться встреча, нетерпеливой походкой расхаживал мужчина в кожаной тужурке и фуражке.

Внутри все обмерло — засада!

Но в этот момент мужчина обернулся, и Кирьян узнал в нем Егора Копыто.

Тьфу ты, черт бы его побрал!

Широко улыбнувшись, Егор подошел к пролетке.

— Ждать заставляешь. Люди поважнее приходят попозднее? — уколол жиган.

— Зараза тебя подери, — беззлобно выругался Кирьян. — Я ведь, глядя на тебя, думал, что меня чекисты пасут.

— Хм… Ты ведь сам сказал при параде быть, — усмехнулся Егор.

— Ладно… Как он там?

— На месте.

— Кто наколку дал?

— Валет.

— Ты вот что, Гурьян, — повернулся Кирьян к кучеру. — Не уезжай далеко. Понадобишься.

— Как скажешь, — охотно отозвался кучер.

Прошли по Моховой, остановились около аптеки. В трех крайних окнах, где размещалась лаборатория, горел свет, очевидно, хозяин не спал и колдовал со своими химикатами.

Здесь частенько патрулировал наряд милиции — обходили кварталы, не забывая заглядывать в самые темные закоулки.

— Сейчас должны подойти, — вытащил Егор из кармана часы. — Топают, как по расписанию. Ага… А вот и они! — обрадованно воскликнул он, показав на четверку красноармейцев, вышедших из-за угла.

— Пойдем! — сказал Кирьян и уверенно двинулся навстречу.

Красноармейцы шли парами, четко друг за другом, положив винтовки на плечи. По тому, как они шли, Кирьян понимал, что парни не видят в них угрозы, принимая за обычных полуночных прохожих. Глянули разок и потеряли интерес. Спокойный район создавал иллюзию безопасности, но парням не следовало бы расслабляться — чревато! Серьезная пальба случается и здесь. Лица молодые, ровным счетом ничего такого, что указывало бы на их революционную нетерпимость. А вот глаза озороватые. Ребячьи. Думают наверняка о каком-нибудь баловстве. Что ж, придется предоставить им такую возможность.

Подождав, пока красноармейцы подойдут, Кирьян остановился напротив них и веско представился:

— Начальник московской Чека Сарычев. Вот мое удостоверение, товарищ…

Лица красноармейцев мгновенно преисполнились революционным долгом.

— Ничего за время дежурства не случилось?

— Никак нет, товарищ Сарычев, — доложил тот, что находился ближе всех. Росточка невысокого, но литые плечи выпирали бугром даже через плотное сукно шинели. — Все тихо.

— Вам зачитывали двадцать седьмой приказ Председателя ВЧК товарища Дзержинского? — строго спросил Кирьян.

Красноармейцы переглянулись, потом все тот же говорливый паренек обескураженно пожал плечами:

— Что-то не припоминаем. — И заметно встревоженным голосом спросил: — А о чем он?

— В случае необходимости вы поступаете в распоряжение Чека. — Сделав паузу, Кирьян добавил: — Вот сейчас как раз и возникла та самая необходимость. Вы готовы выполнить свой революционный долг, товарищи красноармейцы?

— Всегда готовы, товарищ Сарычев, — вступил в разговор верзила с широким веснушчатым лицом.

— Я и не сомневался в вас, товарищи красноармейцы, — кивнул Фартовый. — Нужно будет провести обыск в квартире одного контры. Ваша задача заключается в том, чтобы пресекать любые действия преступников. Они могут прятать листовки контрреволюционного содержания, запрещенную литературу, прокламации, какие-то документы, указывающие на их враждебную деятельность. Нас интересует любая информация о контрреволюционном подполье. Вам все понятно, товарищи?

— Так точно, товарищ Сарычев.

— Товарищ Кириллов, — обратился Кирьян к молчаливо стоящему Егору, — помните, как мы проводили обыск у контрреволюционера Гуревича?

— Прекрасно помню, товарищ Сарычев, — с воодушевлением откликнулся Егор Копыто. — Этот Гуревич оказался координатором подполья.

— В тот раз мы нашли список всех участников подполья. Жена Гуревича оказалась очень хитрой бабой, — хмыкнул Кирьян, — хотела этот список сжечь в печке, да хорошо, красноармейцы оказались расторопными, сумели перехватить листок.

— Можете не сомневаться, товарищ Сарычев, мы не подведем, — заверил конопатый.

— И еще я вас хочу предупредить, товарищи, — строгим голосом продолжал напутствовать красноармейцев Кирьян, сосредоточив взгляд на конопатом: — Враг может принимать любое обличье, чтобы воткнуть ядовитый кинжал в спину революции… Пойдемте, товарищи! Держите ухо востро, от этой контры можно ждать любых провокаций.

Развернувшись, Фартовый направился к аптеке. Будто бы дожидаясь в столь поздний час гостей, фармацевт не спал — в окне промелькнула его сгорбленная фигура и исчезла в глубине комнаты.

Кирьян уверенно заколотил в дверь:

— Открывайте, Чека!

За дверью — тишина. Кирьян застучал громче:

— Открывайте!

— Кто там? — послышался откуда-то из глубины комнаты встревоженный голос.

— Гражданин Гусман?

— Он самый. А с кем имею дело?

— Чрезвычайная комиссия!

— Позвольте у вас спросить, — раздался из-за двери настороженный голос, — а у вас имеются документы?

— Разумеется, можете взглянуть.

Дверь слегка приоткрылась, и в проеме показалась седая шевелюра аптекаря.

— Сделайте любезность, предъявите.

— Пожалуйста, — раскрыл Кирьян удостоверение.

Приладив пенсне на левый глаз, старик очень внимательно принялся изучать удостоверение.

— Хм… действительно Чека.

— А вы ожидали увидеть кого-нибудь другого?

— Я вообще никого не ждал! Только зачем я вам понадобился… товарищи? — распахнул аптекарь дверь. — У меня нет ничего, кроме касторки. Если разве только кто-нибудь из ваших сотрудников заболел, тогда другое дело! Я всегда рад послужить властям, даже денег не возьму. Я человек законопослушный, у меня никогда не было причин для ссоры с советской властью.

Кирьян вошел в комнату. Следом так же решительно прошли красноармейцы, постукивая прикладами об узкий проем.

В коридоре было темно, пахло скипидаром и какой-то приторно-едкой больничной гадостью.

— Включите свет, гражданин, — потребовал Кирьян.

— Конечно же, — засуетился старик. — Где же выключатель-то?.. Никогда не найдешь сразу. Ах, вот он! — Щелкнул тумблер, и помещение тотчас наполнилось ярким светом. — Знаете, мои сейчас уехали к брату, так что я холостякую… Хе-хе-хе… Право, даже не знаю, как вам помочь. Но я действительно не тот человек, который может навредить советской власти. В соседнем доме находится ювелирный магазин Иосифа Брумеля, вот поверьте, — перешел старик на шепот, — там у него многое чего не в порядке. А на прошлой неделе он весьма нелестно отозвался о товарище Дзержинском.

Кирьян огляделся. На первый взгляд небогато.

— Не беспокойтесь, гражданин аптекарь, — усмехнулся Кирьян, — мы и до него доберемся. Тюрьмы у советской власти просторные, так что места на всякую контру хватит.

Критически осмотревшись вокруг, Кирьян с сомнением перевел взгляд на Егора — не похоже, чтоб здесь водились большие деньги. Может, наколочка неверная? В ответ Егор лишь прикрыл глаза, заверив, что все в порядке.

Ну-ну, поглядим!

— Что-то у вас здесь небогато, — поделился вслух своими сомнениями Курахин.

— А откуда тут быть богатству? — встрепенулся старик. — Ведь не в Алмазный фонд пришли! Родственников у меня куча! Всех нужно одеть, накормить, напоить! И всеми этими делами должен заниматься несчастный Гусман! Я, товарищ чекист, едва концы с концами свожу. Вы не представляете, как сейчас трудно. А налоги! Они просто меня сведут с ума.

Прошли в служебное помещение. Все шкафы были заставлены колбами и банками самых разных размеров с надписями и без них, в иных плескались какие-то растворы, ярко окрашенные в различные цвета. Помещение напоминало лабораторию средневекового алхимика, насквозь пропитанную всяческими едкими эфирами.

— Фу! — поморщился Фартовый. — Чем же таким вы людей травите?

— А лекарства, молодой человек, и не бывают вкусными, — хмуро заметил Гусман. — Если вы, конечно, помните…

На рукавах темно-синего халата аптекаря поблескивал белый порошок. На столе стояли весы. Видно, он только что занимался расфасовкой препаратов.

В комнате не было ничего такого, что указывало бы на достаток: старый стол с изрядно затертой и поцарапанной столешницей, словно им пользовались еще со времен Авиценны; дощатый пол, испятнанный реактивами, обшарпанные шкафы.

— Мы располагаем информацией, что вы храните у себя литературу контрреволюционного содержания, — с серьезным видом объявил Кирьян, мимоходом осмотрев лабораторию.

Услышав «новость», старик поперхнулся. И, отдышавшись, возмущенно заговорил:

— Теперь я знаю, откуда идет лихо! Это Брумель, который работает на соседней улице! Он всегда мне завидовал, — посетовал Гусман. — А ведь мы, евреи, должны держаться вместе. Все мне завидуют, считают, что у меня богатые клиенты. А вы поработайте так же, как старый Абрам, до самого утра! Тогда и у вас появится хорошая клиентура! Они же молодые, не любят трудиться, любят только считать чужие деньги.

Старик был возбужден. На дряблых щеках проступил лихорадочный алый румянец.

— Вот эти товарищи, — показал Кирьян на красноармейцев, державшихся плотной группой, — будут понятыми.

Парни с интересом наблюдали за происходящим. Было заметно, что в подобной операции они участвуют впервые. Их молодые лица были преисполнены революционного энтузиазма.

— Я все это понимаю, товарищи, — аптекарь прижал к груди сухие, сморщенные ладони. — Только совсем не нужно трясти этими страшными винтовками. Старый бедный еврей не собирается бежать от советской власти, потому что она ему, как мать родная!

— Сколько у вас комнат? — спросил Кирьян.

— Семь.

— Ого, — выразительно протянул Кирьян. — Вот тебе и бедный аптекарь!

— А вы думаете, что это много? — с некоторым вызовом спросил Гусман. — Ведь мне же нужно где-то готовить свои препараты, хранить их. А ведь еще нужно встречать важных клиентов, — загибал он длинные узловатые пальцы. — Вот и набирается…

— Приступайте, товарищ Кириллов, — повернулся Кирьян к Егору. — Будем тщательно обыскивать все семь комнат.

— Бедная моя покойная Кларочка, — скорбно закачал головой Гусман. — Хорошо, что ты не дожила до позора старого Абрама.

Открыв шкаф, Кирьян выгреб на пол белье.

— А это что за прокламации?! — возмущенно воскликнул он, потрясая листком бумаги.

— Позвольте, — близоруко сощурился Абрам Гусман.

— Товарищи понятые, прошу взглянуть на этот листок. Я вытащил его из этого шкафа. Листовка контрреволюционного содержания. Называется: «Как долго продержатся Советы?» Может, вы нам скажете, гражданин Гусман, где же находятся остальные прокламации?

— Позвольте! Я впервые вижу эти бумаги. Какое отношение они могут иметь к моему делу?! Я бедный старый еврей…

— Ах ты, контрик! Так ты еще и не сознаешься! Товарищи красноармейцы, — повернулся Курахин к милиционерам. — Отведите этого контрика в районный отдел. Там ему быстро язык развяжут! А мы здесь пока проведем обыск.

— А ну пошел! — скинул с плеча винтовку конопатый красноармеец. — На выход!

— Только не надо наставлять на меня оружие, я с детства не переносил грохота.

— Поторопись!

— На улице холодно, если я не надену на шею шарф, то моя Кларочка будет очень переживать.

Аптекарь надел пальто. Очень тщательно завязал шарф и, повернувшись к Кирьяну, сказал:

— Я вижу, что вы здесь главный. Очень вас прошу, только не трогайте ничего на столе. Я тут взвесил градиенты. Уж очень не хотелось бы мне составлять их заново. Знаете, это такая кропотливая работа! Я готов, товарищи красноармейцы, — приподнял подбородок Гусман.

Старика вывели.

Прильнув к окну, Копыто наблюдал за тем, как красноармейцы повели аптекаря в районный отдел. Возмущаясь, Гусман некоторое время размахивал руками, что-то пытаясь втолковать своим сопровождающим, а потом, смирившись, зашагал молчком, заложив за спину руки.

— А старичок-то с гонором, — заметил Кирьян и, повернувшись к Егору, спросил: — Ты хочешь сказать, что у этого хрыча есть золото? Здесь, кроме склянок, ничего нет!

— Здесь оно, — яростно возражал Копыто, вытряхивая из комода вещи.

На пол полетели какие-то халаты, тряпье, покатилась упавшая с полки металлическая банка.

Масса нужных и ненужных предметов. Было все, кроме золота!

— Валет сказал, что он для сына своего копит. Тот за кордон намылился.

— Понятно… Вскрывай подвал.

В углу отыскался металлический прут. Поднатужившись, Егор поддел полы. Скрипнув, гвозди неохотно повылезали из досок.

— Ничего! — выдохнул Кирьян.

— Давай еще одну. Вот эту половицу. — Егор вставил в расщелину прут.

Доска натужно застонала и, обломившись, ощетинилась острыми щепами.

— Уверен, оно лежит где-то здесь. Старый хрыч всю жизнь копил деньги. Только поискать надо… А где ты эту листовку-то взял? — спросил Егор Копыто.

— С прошлой квартиры прихватил, — отозвался Кирьян. — Тот гинеколог стопроцентный контрик был. У него связи с эсерами оставались. Так что мы его по делу выпотрошили.

— Постой, а может, аптекарь где-то между склянок золотишко спрятал?

— Да у него их здесь тысячи, склянок-то!

— Придется посмотреть.

Распахнули шкаф. За ним аккуратно, бочок к бочку, стояли банки.

— Внимательно смотри, где-то здесь. Больше негде.

Раздвинули банки, заглянули внутрь. У стенки стояли три колбы с высокими горлышками.

Кирьян взял одну.

— Ого, тяжелая! Кажется, ртуть.

— Не разбей.

— Хм… Да в ней золото расплавленное, — заликовал Кирьян. — А наш старичок, оказывается, не промах! Умеет прятать.

— Значит, он золотишко переплавляет и в колбы его прячет! Ишь чего придумал!

— Давай сюда, — взяв колбу, Кирьян осторожно положил ее в сумку. — Уверен, это еще не все. Ищи!

— Три дня назад Валет видел, как он к ювелиру Мамедову заходил, брошь заказывал. Наверняка где-то и бриллиантики запрятаны.

Егор обладал каким-то невероятным чутьем на ценности. Ему требовалось всего лишь несколько минут, чтобы почувствовать, в каком именно месте запрятаны золото и деньги. Причем драгоценности он извлекал из самых неожиданных мест. Никто так и не мог понять, каким образом он их находил, но, по собственному признанию Егора, он чувствовал их запах.

Как бы там ни было, пошныряв по комнатам, он без труда отыскивал малейшую заначку.

Прошли в кабинет.

Все строго, аккуратно, как в каком-то ответственном учреждении. Старик понимал толк в порядке. У стены, видно, предназначенный специально для гостей стоял мягкий диван, обитый темно-желтой кожей. По обе стороны от него кресла, такие же внушительные, а на дубовом резном столе — мраморный чернильный прибор. Взгляд притягивала огромная чернильница, выполненная в форме жабы, из огромного рта которой торчала длинная агатовая ручка.

Несмотря на старенький халат, с которым аптекарь не расставался, роскошь старый Абрам Гусман ценил. И принимал визитеров в своем кабинете в дорогом костюме.

Егор подошел к стеклянному шкафу, где на полках стояли банки с растворами. Здесь же фолианты в кожаных переплетах, а у задней стенки небольшая, выкрашенная в зеленый цвет стеклянная банка, на которой оранжевыми крупными буквами было написано «Яд».

Кирьян поднял банку. Внимательно осмотрел ее со всех сторон. Она была хорошо запечатана. Герметично. Ничего удивительного. Не исключено, что яд летуч, а потому подобная мера предосторожности совсем не лишняя.

Но какого дьявола ей находиться в кабинете хозяина среди книг и храниться, как самой большой ценности?! Кирьян потряс банку, внутри что-то перекатывалось.

Осторожно, стараясь не порезаться, Кирьян стукнул банку о мраморное пресс-папье. Раздался глуховатый стук, но банка так и не открылась.

— Там что-то есть.

Металлическая крышка была подогнана крепко, просто так и не подступиться.

— Там где-то тесак лежал, — махнул в сторону лаборатории Егор. — Ковырнуть надо.

Вернулся он через минуту с увесистым длинным ножом. Приладившись, жиган уверенно ударил по центру крышки. Металл смялся, но продолжал держаться.

— Посильнее давай!

Еще два удара, и искореженная крышка отлетела. Заглянув вовнутрь, Кирьян увидел аккуратно сложенные бумажные пакетики. Их было много, десятка три.

Вытряхнув пакетики на стол, он взял один из них. «Вес небольшой, на золото не потянет», — ворохнулось разочарование. Под пальцами прощупывались какие-то твердые горошинки. Осторожно развернув бумагу, Курахин невольно выдохнул — на его ладони лежало несколько крупных бриллиантов.

— Ничего себе, — присвистнул Егор. — Я же чувствовал, что они где-то здесь!

Кирьян развернул следующий пакетик — на этот раз в нем оказались броши, сделанные из какого-то белого металла, в который были вправлены изумруды.

— Это платина, — восторженно сообщил из-за плеча Егор Копыто. — Валька Стрекоза из платины колье носила.

Изумруды были насыщенного светло-зеленого цвета, необыкновенной прозрачности. Белый металл, окаймлявший их грани, только подчеркивал чистоту камней. Такие побрякушки способны украсить любую шею.

— Где она его взяла?

Фартовый бережно перебирал в пальцах твердые зеленые капельки.

— Один нэпман для своей крали в ювелирном купил. Сунул в карман пальто и пошел пролетку ловить. Когда через толпу пробирался, так Валька у него и свистнула.

Камушки были красивые, успокаивающе поблескивали. На них хотелось смотреть долго. Кирьяну вдруг подумалось о том, что у Марии точно такие же глаза — зеленые, с задорным блеском.

— Это я возьму себе, — положил Кирьян колье в карман.

Егор Копыто только пожал плечами:

— Как скажешь, ты за «ивана».

Оставляя себе в долю подобные украшения, Фартовый подчеркивал свое лидерство среди остальных. Как правило, никто из жиганов не возражал — Кирьян имел на это право и мог позволить большее.

Фартовый разворачивал пакетик за пакетиком, и в каждом из них находились драгоценности. Изделия были весьма искусными, на многих из них были проставлены именные клейма. Драгоценности можно было мерить горстями.

— На сколько же здесь потянет? — восхищенно спросил Егор.

— Не знаю, — покачал головой Кирьян. — На много! — Подняв брошь, сказал: — Только одна эта штука на пару миллионов рубликов потянет. Видел клеймо?

— Ну?

— Вот тебе и ну! Французская работа. А французы умеют делать. Я себе беру вот это, — сгреб Кирьян половину драгоценностей. — А тебе остальное. Без обид?

— О чем речь, Кирьян! — почти оскорбился Егор. — Все путем!

Взяв со стола полотенце, Кирьян завернул в него драгоценности и крепко завязал.

— Товарищам красноармейцам можно было бы выделить долю. Но они у нас люди идейные и за так готовы работать. Впрочем, если подойдут, пай обещаю, — с усмешкой сказал он.

Смерив взглядом Егора, лихорадочно рассовывающего драгоценности по карманам, поторопил:

— Ну что копаешься? Сваливаем!

У пролетки Кирьян увидел какого-то крепкого мужчину. Темнота скрывала его лицо, заметив приближающихся людей, он кивнул кучеру на прощание и пошел по улице.

— Кто таков? — строго спросил Кирьян.

— Из одной деревни мы, — смущенно ответил Гурьян.

— Вот что хочу тебе сказать, ты свои дела мне тут не верти. Если что узнаю, так разом голову отверну, — строго предупредил его Фартовый. — Ты меня понял, Гурьян?

— Как же не понять, — тяжело вздохнул тот, преданно посмотрев на жигана. — Ты же мой кормилец!

— Хорошо, что понимаешь! Ну чего стоишь? Трогай помаленьку…

Глава 20 ЖИГАНСКИЕ ШТУЧКИ

Телефонный звонок застал Сарычева, едва он перешагнул порог квартиры. Звонил дежурный из районного отдела милиции и сообщил о том, что четверо красноармейцев «по приказу товарища Сарычева» привели в милицейский отдел «контрика». Дежурный сразу почувствовал неладное…

Под благовидным предлогом красноармейцев заставили пройти в участок, где и разоружили, поместив в одну камеру с «контриком».

Сарычев понял, что отоспаться не удастся и в ближайшие часы ему предстоит непростая работа.

Кирьян! Больше некому. Жиганские штучки.

Приехав в отдел, Сарычев велел привести красноармейцев. Через несколько минут их доставили в сопровождении охраны. На лицах следы потасовки — ссадины и кровоподтеки. Под глазом у конопатого здоровенный синяк. По избитым лицам было видно, что добровольно следовать в каземат они не желали и охране пришлось подыскать серьезные аргументы, чтобы убедить их в своей правоте.

Марк Рубцов, сопровождавший красноармейцев, смотрел на них недоверчиво и с затаенной злобой. Правая рука лежала на кобуре пистолета. Верилось, что он применит оружие при первой же угрозе.

Заложив руки за спину, Сарычев внимательно рассмотрел каждого из солдат. Обыкновенные деревенские увальни. Таких облапошить — раз плюнуть! Вот так и достается городская наука — через битье. Им придется набить еще немало шишек, чтобы понять: город — это не деревенская завалинка.

Посмотрев на Марка, Сарычев распорядился:

— Развяжи им руки!

— Товарищ Сарычев, — запротестовал было чекист, — они же сейчас такого наворочают!

— Ничего, развязывай, — нетерпеливо поторопил его Игнат. — Вижу, что ребята они хорошие, неприятностей не будет.

— Я предупредил, — неодобрительно высказался Рубцов, освобождая запястья конопатого от крепких пут.

Когда руки последнего из задержанных были развязаны, Сарычев сказал, кивнув на стулья:

— Присаживайтесь, братцы.

Парни, шумно двигая стульями, расселись.

— Так что там у вас произошло?

— Нам товарищ Сарычев велел доставить одного контрика в районный отдел, а нас, вместо того чтобы поблагодарить, по роже стали бить, — возмущенно проговорил конопатый. — Ну разве это справедливо?

— Хм… Я хочу вам сказать, что я и есть тот самый товарищ Сарычев.

Красноармейцы удивленно переглянулись.

— А кто же тогда тот человек?

— Вот это я бы и хотел у вас выяснить. Он вам свои документы показал?

— Показал.

— Как же он выглядел?

— В кожаной куртке был, — почесал в затылке конопатый. — Ростом малость повыше вас. Чуток помоложе. Волосы у него русые.

— Вот этот? — протянул Игнат фотографию.

Взяв снимок в руки, веснушчатый удивленно воскликнул, посмотрев на Сарычева:

— Он самый! Так вы его уже поймали?

Сарычев вытянул фотографию из его пальцев, положил ее в папку.

— Ловим. Это Кирьян Курахин, кличка Фартовый. Слыхали о таком?

— Приходилось, — обескураженно ответил конопатый.

— Между прочим, он у вас в руках был. Что вы, чекиста от обыкновенного жигана, что ли, не могли отличить?

— Не был он похож на жигана, — удрученно выдохнул красноармеец. — Слова правильные говорил. Держался очень уверенно.

— Второго запомнили?

— Вроде бы.

— Описать сумеете?

— Можно попробовать, — неуверенно сказал конопатый. — Нос у него кривоват. Наверное, в драке перебит. Глаза такие узкие.

— Это уже кое-что. Еще что-нибудь приметное было?

Красноармейцы дружно наморщили лбы.

— Он как-то губы кривил, когда разговаривал, — припомнил красноармеец.

— Точно! — приободрился конопатый. — Вот так он делал, — показал он, скривив губы в ехидной ухмылке.

— Об этом же типе и на станции говорили, — припомнил Рубцов.

— Это Егор Копыто. Именно он отбил с бандой жиганов у конвоя Кирьяна. А вы не обратили внимания на его кисти?

— Вспомнил! — радостно воскликнул конопатый. — У него на пальцах правой руки не было ногтей.

— Егор Копыто, — согласившись, кивнул Рубцов. — Отсюда у него и прозвище такое.

— Кажется, картина проясняется. Больше никого не было?

Конопатый отрицательно покачал головой. Вид у него был потерянный. Он без конца оборачивался на приятелей, надеясь найти в их лице поддержку. Но, судя по их унылым физиономиям, каждый был сам за себя.

— Никого. Одурачили они нас, товарищ Сарычев. Да если бы мы знали, так неужели бы послушали. Э-эх! — в отчаянии рубанул конопатой рукой.

— Ну что с вами делать-то? — Вздохнув, Игнат добавил: — Ладно, идите на службу. Хорошо, что хоть в живых остались. Объясню я вашему командованию, что к чему.

— Спасибо.

— Если понадобитесь, вызовем!

Парни дружно поднялись. На лицах явное облегчение. Они сконфуженно двинулись к двери, беспокойно теребя в руках фуражки.

— Вот что, — сказал Сарычев Рубцову, когда красноармейцы вышли. — Ты был в этой аптеке?

— Нет.

— Поехали туда! И захватим этого горе-аптекаря, пусть посмотрит, что у него пропало.

Машина уже стояла во дворе — черный «Мерседес-Бенц». Автомобиль когда-то числился в императорском гараже. Поговаривали, что царь любил разъезжать по окрестностям Петербурга именно в этом автомобиле.

Водителем у Игната был молодой парень, приехавший в Москву откуда-то из Смоленской губернии. В башке одно баловство и мусор. Но машину любил и в моторах разбирался, за что его и держали.

Утренние улицы были пустынны. Город еще не пробудился от сна. Через каких-нибудь полчаса он оживет, наполнится шумом и толпами людей. А сейчас благодать.

Дверь аптеки оказалась открытой, и Сарычев вошел в помещение.

Приторно-горьковатый запах лекарств проник в носоглотку, заставив невольно поморщиться. Под ногами хрустели стекла, на полу валялись разбитые колбы, банки. Содержимое склянок смешивалось, приобретая замысловатые цвета. Битое стекло устилало пол, злобно хрустело под подошвами.

— Как ты думаешь, они нашли то, что искали? — спросил Рубцов.

— Судя по тому, что здесь творится, они рыскали обстоятельно. Скорее всего нашли, Кирьян умеет искать.

— Боже ты мой! — услышали за спиной чекисты. — И это моя аптека?!

Обернувшись, Сарычев увидел пожилого невысокого мужчину с густой седой шевелюрой. Трагически воздев руки, тот скорбно вздыхал.

— Вы и есть хозяин аптеки?

— Это отец мой был хозяин аптеки, — сокрушенно ответил аптекарь. — А я кто? Всего лишь недоразумение! Разве бы мой покойный папа допустил, чтобы с его аптекой произошло такое? Подобное могло произойти только у его нерадивого сына. Боже мой, что случилось с делом моего батюшки! Если бы он увидел все это, так выпорол бы меня розгами.

Чем больше он осматривался вокруг, тем сильнее сокрушался.

— И они называли меня «контриком»?! Человека, который всю жизнь оберегал здоровье людей? «Контрики» — это они, те, что натворили здесь такое.

Гусман, хрустя стеклом, прошел на середину комнаты.

— Выражаю вам свое сочувствие, — сказал Сарычев. — Но люди, которые пришли к вам в аптеку, — грабители! Вы не могли бы сказать, что у вас здесь стряслось?

— Грабители?! — ужаснулся аптекарь. — Боже мой! Старый Гусман думал, что его невозможно обмануть, а оно вот как получилось. Как говорится, век живи, век учись! Но позвольте, они показали мне свое удостоверение, — ухватился он за соломинку. — Я в этом немного разбираюсь, там была фотография и гербовая печать.

— Мне бы не хотелось вас разочаровывать, но удостоверение было фальшивым.

Взгляд старика уперся в пол, и он скорбно покачал головой:

— Это же уникальная посуда! Если бы вы знали, за какие деньги мой батюшка приобрел ее в Германии, то вы бы сказали, что у этих Гусманов не все дома. А еще говорят, что евреи скупой народ. Ведь все для людей! За пятьдесят лет, что мой покойный батюшка держал аптеку, у него разбилось только две колбы и одна банка. Зато когда во главе семейного дела встал Абрам, так у него переколотили всю посуду! — Горе старого аптекаря было неподдельным. — Вы говорите, что удостоверение было ненастоящим… А кто сейчас разберет, фальшивое оно или нет? Сейчас у каждого матроса в кармане лежит какая-нибудь корочка, и попробуй не послушать его! Он тотчас начнет размахивать своим «маузером». А я с детства не переношу запаха пороха.

— Посмотрите повнимательнее, у вас что-нибудь пропало? — спросил Сарычев.

Безрадостная картина царила и в других комнатах. Грабители просто вытряхнули содержимое шкафов на пол. Сарычев случайно зацепил одну из банок — перекатившись, она издала какой-то жалобный звук.

Абрам Гусман вдруг застыл, словно увидел нечто ужасное. Лицо его покрылось бледностью, а на крупном носу отчетливо проступили красные сосудики.

— Я не хочу сказать, что я был богатый человек, но вот в этом шкафу у меня имелись сбережения на старость. — Он показал дрожащей рукой на распахнутый шкаф.

Сарычев подошел к шкафу.

— В этом?

— Да, на третьей полке. Золото… Знаете, я аптекарь, золото мне необходимо в работе. Ну и кое-что откладывал…

— Сколько было золота?

Гусман безнадежно махнул рукой:

— А разве теперь это имеет какое-то значение? Вы его все равно никогда не найдете. Золото — это такой товар, который уходит очень быстро и не любит одного хозяина. Сегодня оно здесь, а завтра будет где-то еще.

— Посмотрите повнимательнее, у вас было еще что-нибудь ценное?

— Я хочу посмотреть свой кабинет….

Они прошли по коридору. Гусман осторожно открыл дверь в кабинет. Звякнула, откатившись в сторону, металлическая банка. На лице фармацевта отразилась безнадежность. Именно так должен выглядеть человек, который потерял в своей жизни последнее. На лице не видно даже тусклой надежды на благоприятный исход. Полнейшая безнадежность. Старик сделал крохотный шажок — переход из состояния надежды в безысходность самый тяжелый. Надломилась даже крохотная соломинка, за которую он пытался держаться.

Лишившись сил, Абрам Гусман так и опустился среди склянок, обхватив голову руками.

— Вон, — кивнул он на металлическую жестяную банку. — В ней было все мое состояние… Еще верил… Надеялся… Однако выгребли все подчистую, сволочи!

— Что в ней было?

— В ней были броши, колье, кольца… Некоторые вещи просто уникальные. Я собирал их всю жизнь, думал достойно встретить старость, и вот на тебе! Дождался!

Игнат Сарычев поднял банку. Покрутил в руках.

— Но здесь написано «Яд», — недоуменно сказал он.

Фармацевт невесело хмыкнул:

— А вы бы хотели, чтобы здесь было написано «Сокровища бедного еврея Абрама Гусмана»? Я вас правильно понимаю?

Ситуация была не самая подходящая для веселья, но Сарычев не сумел удержаться от улыбки.

— Тоже верно.

— Ну, конечно, всем весело! Даже представителям власти весело, только бедному Абраму Гусману как-то не до смеха.

— А откуда у вас такие ценности?

— А все оттуда же… Это наши фамильные накопления. Лекарства всегда стоили дорого. Бедному Абраму тоже нужно как-то кормить свою семью, вот и приходится торговать так, чтобы не было в убыток. Люди мне камушки, а я им нужное лекарство… Вот так и пострадал за свою доброту.

— Много там было драгоценных изделий?

— А целая банка! Битком набитая.

— Сможете дать их описание?

— Конечно же! Ведь я же не украл свои камушки, а честно заработал, поэтому помню каждую вещицу. — Гусман поднялся. — Найдите этих сволочей! — в ярости прошептал он. — Ничего для этого не пожалею!

— Сделаем все возможное, — уверил его Сарычев. — Только ответьте мне: кто мог знать о том, что в этой банке у вас находятся драгоценности?

— Вы думаете, что бедный еврей Абрам делал из этого какой-то секрет? Более доверчивого человека, чем старый Гусман, вы не отыщете во всей Москве. Уважаемых людей я принимал у себя в кабинете… Можно было догадаться, что в ней лежит. А людей ко мне приходило много.

— Понятно.

— Теперь у меня к вам есть вопрос.

— Задавайте, — кивнул Сарычев.

— Так я свободен?

«Занятный дядька», — губы Игната опять невольно растянулись.

— А вас никто и не арестовывал. Можете идти куда хотите.

— Э-эх, вот только куда мне податься от этого разорения!

Глава 21 ГДЕ РЫЖЬЕ?

Мария Феоктистова понимала мужчин. Сколько их было…

Нет, лучше не вспоминать. С некоторыми из них у нее были мимолетные романы, которые не продолжались больше одной ночи. В душе они ничего не оставляли, кроме разве что досады. О таких случаях она старалась не вспоминать, понимая, что это было всего лишь проявление женской слабости. Поддалась соблазну, поверила ласковым речам, в результате чего оказалась под одним одеялом с мужчиной.

Продолжительные романы, как правило, у нее случались с теми мужчинами, которые ей нравились всерьез. Это трудно объяснить, но всего по одному взгляду, брошенному на мужчину, она могла сказать, что с этим человеком у нее будет нечто серьезное.

И крайне редко ошибалась в своих предчувствиях.

Нечто схожее она испытала, увидев Матвея. Ей достаточно было посмотреть ему в глаза, как она поняла, что перед ней настоящий лидер. Хотя внешне это никак не проявлялось — он не пытался демонстрировать свое очевидное превосходство, был предельно корректен, умел говорить приятные слова, но, кроме этого, в нем была та притягательная мужская сила, что так нравится женщинам.

Ему хотелось подчиняться. Быть хранительницей семейного очага. Встречать его, покорно склонив голову, и ждать милостивого прикосновения его крепких рук. Неожиданно для себя Мария сделала удивительное открытие — она готова быть при Матвее кем угодно — любимой женщиной, кошкой, которую он гладит, только чтобы находиться рядом с ним. И ей очень хотелось верить, что он и не подозревает о ее тайных мыслях.

Даже ухаживал он как-то по-особенному, чем тоже отличался от всех предыдущих кавалеров. За ужином, просто, как сущую безделицу, вытащил из кармана золотое колье, украшенное изумрудом, и коротко сказал:

— Это твое. Носи!

И продолжал есть, словно ничего особенного не случилось.

— Какая красота! — невольно воскликнула она, дотронувшись до изящной вещицы.

И тут же мысленно укорила себя за подобную несдержанность. Следовало не столь эмоционально реагировать на подарок. Это так по-старомодному — носить украшения. Ей должна быть чужда вся эта буржуазность. Надо было бы соорудить какое-нибудь кисловатое лицо и брякнуть что-нибудь негодующее.

По тому, как Матвей преподнес ей колье, было понятно, что дарить подобные вещи для него не в диковинку. И только короткий острый взгляд показал, что ему небезразлична ее реакция и он внимательно подмечает ее малейший эмоциональный всплеск.

Матвей действовал как мужчина-завоеватель. Именно так во все времена поступали мужчины, чтобы добиться расположения полюбившейся дамы, — обычный прием, на который попадаются все женщины, начиная с добиблейских времен. И если в первобытные времена это могла быть ракушка из близлежащего озера, то ныне драгоценность, от которой у женщины взволнованно застучит сердечко.

— Где ты это взял?

Мария вдруг поймала себя на том, что в ее голосе прозвучали настороженные нотки, а ведь хотелось спросить как-то помягче. Право, будто бы допрос какой-то…

Кирьян улыбнулся:

— Я тут работенку провернул. Нэпману одному помог, вот он мне в качестве платы и отвалил эту штуку. Не знал, что с ним делать, пока тебя не вспомнил. Оно тебе в самый раз будет.

— Вот только куда я его надену? — приложила Мария колье к шее. — У нас ведь такие вещи не носят. Не поймут.

— Это уже не мое дело. Вещь больше не моя. Наденешь, когда будет можно. Но хочу сказать тебе, что такие вещи никогда не выйдут из моды. В общем, я мечтаю о том времени, когда ты снимешь свою кожаную тужурку и украсишь себя этим колье.

— Я не знаю, как тебя отблагодарить, — с неловкой улыбкой сказала Мария.

— Ты и так меня уже отблагодарила. Приготовила очень вкусный ужин.

— Я серьезно.

— Я тоже. Хотя знаешь, я могу предоставить тебе возможность отблагодарить меня по-настоящему.

— Как?

— Давай с тобой прогуляемся.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Почему бы нам не прогуляться перед сном? Полезно.

— Хорошо.

— Только у меня одно условие.

— Какое? — насторожилась Мария.

— Надень свою кожаную куртку. Все-таки в этом что-то есть, когда гуляешь рядом с женщиной-чекистом.

Губы Марии разошлись в счастливой улыбке.

— Хорошо. Я была согласна и на большие жертвы.

* * *

На улице было прохладно. Поднявшийся ветерок пытался сорвать с крон последние листья. Но они не поддавались, трепыхаясь, крепко цеплялись за ветки, как держится за жизнь обреченное существо.

— Холодно, — поежилась Мария.

— Мы ненадолго — давай пройдемся до ювелирного магазина и обратно, — предложил Кирьян.

— Как скажешь, — легко согласилась Мария, взяв Кирьяна под руку.

Его власть над ней была приятна. Если и принадлежать мужчине, так только такому, который знает, что ему нужно от жизни, и всегда может получить то, чего достоин.

Дошли до магазина. Матвей подвел ее к одной из витрин.

— Видишь это колье?

— Вижу.

— Оно в сравнении с твоим ничего не значит. На твоем и камни будут побольше и оправа золотая.

— Я обратила на это внимание, — смущенно кивнула Мария.

За спиной раздалось вежливое покашливание.

— Вас что-то интересует? — спросил подошедший немолодой бородатый мужчина. Явно сторож магазина.

— Да, отец, — беспечно ответил Кирьян. — Жениться собираюсь. Хочу своей невесте подарок сделать, вот только не знаю, что именно выбрать. А вы кто будете?

Смутившись, Мария уткнула лицо в поднятый воротник.

— Я сторож этого магазина. Для такой девчонки, как эта, подходящий подарок должен быть. Вот только на витрине вы ничего не найдете. Весь хороший товар мы на ночь в подвал запираем. Приходите завтра утром, когда его выставят, тогда и выберете что вам угодно.

— А давно вы здесь сторожите? — спросил Кирьян, достав пачку папирос. Он умело выбил две штуки, протянув одну сторожу.

— Благодарствую… Да-к, недавно.

— А что здесь раньше было?

— Поначалу здесь меха продавали. Первый хозяин за границу убег! Потом здесь булочная размещалась. Тоже дело не пошло. Нэпман разорился и от тоски душевной пустил себе пулю в лоб. А когда дом на торги выставили, его нынешний хозяин купил. Теперь здесь ювелирные украшения продают… Ничего магазин, богат!

— Хозяин-то не скупится? — поднес Кирьян спичку сторожу.

— А чего ему скупиться-то? Благодарствую, — дохнул сторож дымком. — Я ведь свое дело знаю. Иной спрячется себе в сторожку, да и дрыхнет до самого утра, а я всю ночь хожу. Глаз не сомкну, хозяйское добро стерегу, как верный пес!

Дядька оказался словоохотливым. Он был рад неожиданному разговору, а дармовой табачок развязал ему язык.

— А если дождь, ты все равно так и ходишь, что ли?

— Чай не сахарный, — почти обиделся дядька. — Надену какой-нибудь макинтош, да и хожу. Народ нынче шальной пошел. Но ничего, меня боятся, стороной обходят. А если холод какой, так я тулуп надеваю, так что только нос торчит. Хе-хе-хе! Не тужу!

— А грабить-то магазин не пытались? — не унимался Кирьян. — Сейчас такое время, что из-за рубля задавить могут. А тут такие деньжищи!

— Кхм… Кхм… — откашлялся сторож. По его скривившемуся лицу было заметно, что вопрос ему не понравился. Даже бородатое лицо перекосило от невеселых дум. — Недели две назад было… Какой-то шкет затаился в зале на ночь и платьев-то с украшениями поснимал. А только я ухо приложил к двери и слышу какое-то шебуршание, глянул в щелку, а он по магазину, как хозяин, ходит и у зеркалов с обновами красуется. Отделение у нас здесь рядом. — Он кивнул на угловатое массивное здание с выступающим крыльцом. — Сбегал я за милицией, ну мы его и повязали. А потом еще раз было… — Чувствовалось, что сторож любил предаваться воспоминаниям и был рад, что в лице случайных прохожих сумел найти благодарных слушателей. — Нагрянул тут один с револьвером и давай им размахивать направо и налево перед продавцами, кричит: «Деньги давай!» А сзади один молодой человек стоял… Вот на тебя чем-то похож… Как двинул ему по шее кулачищем, так и с копыт его сбил. А уже опосля мы подбежали и скрутили его. Я ему вот этими ручонками кляп в самую глотку вставлял, — растопырил он пальцы. — Больно орал истошно. Но ничего, управились.

Кирьян посмотрел на часы.

— Спасибо за компанию… До свидания.

— Вы бы поаккуратнее, — крикнул вслед им сторож. — Народ нынче разный ходит. И все больше шальной. Как бы того… До исподнего не раздели бы. Да и дамочка ваша одета не так, как все. Признать еще могут.

— Спасибо, учту, — невесело буркнул Кирьян и свернул за угол.

Некоторое время они шли молча. Тишина не тяготила. Приятно пройтись с любимым человеком, вслушиваясь в городской покой.

Неожиданно Кирьян развернулся.

— Знаешь что… Давай я тебя провожу. Домой поеду, что-то я устал сегодня. Просто с ног валюсь.

— Тебя никто не выгоняет, ты можешь остаться у меня, — спокойно заметила Мария, посмотрев на Кирьяна снизу вверх.

В глазах тоска. Вот она, бабья доля. Внешне-то все ладится, хороша собой, при деле — тужурку вот чекистскую носит. Ни в чем мужчинам не уступает, а стоит только остаться одной, как тоска наваливается.

Кирьян отвернулся. Сделал вид, что ничего не произошло.

— Я к тебе потом приду.

— Обещаешь?

— Да.

— Тогда не провожай меня, я сама дойду. Тут недалеко. К тому же со мной оружие.

— Хорошо. Как скажешь.

* * *

Оставшись один, Кирьян быстрым шагом направился к котельной, благо идти было не очень далеко. Остановившись у порога, он осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, уверенно постучал в дверь. Сначала послышалось неясное шевеление, где-то внутри помещения пробуждалась жизнь: не то черти подбрасывали под котел угольку, не то грешники из котлов от жара повылезали. И только прислушавшись, Кирьян различил осторожные шаги.

— Кто там? — спросили из-за двери.

Кирьян узнал голос Саввы Тимошина.

— Открывай, свои.

Громыхнул засов. Дверь, скрипнув, распахнулась. Первое, что увидел Кирьян, это ошалелые глаза Ромы Овчинского.

— Фундамент пробили? — деловито спросил Кирьян, проходя вовнутрь.

Взору предстала черная нора. Неширокая, но в нее можно было запросто пробраться на четвереньках. Комья глины грудой лежали в стороне. Никакой маскировки, теперь она ни к чему.

— Пробили, — ответил Савва Назарович. — Точно в полтретьего, как и договаривались.

— Времени вам хватило?

— Вполне. Как только ты с кралей к магазину подошел, так мы и начали долбить. Вовремя ты сторожа отвлек. Такой шум стоял, думали, он услышит. Я даже Роману сказал, чтобы он посмотрел, что там наверху делается… А он вернулся и говорит, мол, ты со сторожем табачок раскуриваешь. Идиллия, в общем. А тут и фундамент поддался. Ну мы и протиснулись. — И с довольной улыбкой сообщил: — Там всего столько, что мы за два дня не управимся.

— Ценности были в сейфе?

— Да, пришлось немного поработать, — кивнул медвежатник на открытый саквояж.

— Целое ведро всяких брюликов набрали, — сообщил восторженно Роман. — Посмотреть хочешь?

— Покажь!

— В магазине оставили. Ползти придется.

— Переодеться есть во что?

— Брось! — отмахнулся Савва Назарович. — Завтра ты себе сотню таких костюмов купить сможешь!

— Тогда полезли!

Подземный ход был не столь широким, как казался. В некоторых местах Кирьяну буквально приходилось протискиваться. И он почувствовал невероятное облегчение, когда наконец оказался в просторном подвале магазина.

Довольно улыбаясь, к нему подошел Егор Копыто.

— Ну и как тебе?

— Хуже, чем на киче, — признался Фартовый. — Едва вытерпел. Думал, засыпет.

Отряхнув испачканные брюки, он спросил у Романа:

— Сколько же метров этот лаз?

— Получилось двадцать восемь, — уверенно ответил Роман.

— Откуда такая точность?

— Я веревкой отмерял.

— А я думал, что прополз целый километр.

— У меня поначалу такое же чувство было, — согласился Савва Назарович. — А потом ничего, привык.

Овчинский с медвежатником и Егором успели хорошо обосноваться в подвале. На столе горели свечи. Тяжелая металлическая дверь, отделявшая магазин от подвала, выглядела какой-то обманутой, ей так и хотелось покрутить фигу, и Фартовый едва удержал себя от подобного жеста.

— Где рыжье? — спросил он слега дрогнувшим голосом.

Возбуждение Романа невольно передалось и ему. Следовало бы спросить как-то понейтральнее. Однако не получилось, и сейчас Кирьян ругал себя за это.

— Вот… В ведре. И еще много всего… Деньги… Ну ты глянь в ведро-то…

Обыкновенное ведро, слегка побитое, поцарапанное. Его содержимое закрывала какая-то тряпка.

— А лохмотьями-то чего закрыли? — удивился Кирьян.

— А ты взгляни, — с некоторым придыханием ответил Роман.

Фартовый брезгливо поднял тряпку. Поверх брюликов, сложенных кучей, лежала корона.

— Та самая? — невольно вырвалось у него.

— Похоже. На ней царское клеймо.

— Откуда она здесь?

— Трудно сказать. Как-то раздобыли. А потом ведь корон много было, на каждый праздник. Даже на будни.

— Теперь понятно.

Кирьян накинул тряпицу на корону. И вправду, глаза режет.

— Продавать-то ее как? Просто так не сплавишь, — заметил Егор Копыто.

Пахан только хмыкнул:

— А чего тут мудрить-то? Золото и бриллианты… Уж как-нибудь они проживут друг без друга.

— Так-то оно так, но уж больно не хочется такую вещь портить.

— Другого выхода нет! Не успеешь к скупщику сунуться, как чекисты сгребут.

— А может, все-таки попробуем?

— Ладно, после поговорим…

Кирьян приподнял ведро. На вес впечатляет.

— А это что? — показал Кирьян на большую набитую сумку.

— Деньги, — просто ответил Егор. — Выручка. В пятницу должны были в банк сдать. Да что-то у них там не заладилось.

— Нам только лучше!

— И мы о том же.

Всего набиралось немало. Просто так не унести.

— Об экипаже надо было бы подумать. Не тащить же все это на себе через весь город, — вздохнул Тимошин.

— Тут машина нужна, с ней понадежнее будет.

— А кто вам сказал, что я не подумал об этом, — усмехнулся Кирьян. — Сейчас Гаврила с Колькой-шофером подойдут, чего-нибудь придумаем. Так ведь, Овчина?

— Конечно, оно так, — потупившись, сказал Роман. — Только мы никак не думали, что так быстро стену сломаем. А машине стоять на виду тоже как-то стремно. Внимание привлекает. Ты хорошо придумал… Я вот что у тебя хотел спросить, Кирьян, что это за баба с тобой была? Может, я чего-то путаю, но мне кажется, что я ее уже видел.

Кирьян нахмурился и сказал с некоторым вызовом:

— И где же ты ее мог видеть?

— Среди чекистов!

— Как же это получается, угодил в Чека и живым выбрался? — настороженно спросил Кирьян.

— А ты послушай… Помнишь, в прошлом месяце блатхату Розалии легавые накрыли?

— Помню. Только к чему ты это?

— Я ведь тоже там был. Меня вместе со всеми тогда накрыли, только среди легавых земеля мой питерский затесался. Отцы наши крепко дружили. Когда жиганов в грузовичок сажали, он подмигнул мне и как бы невзначай отвернулся. Ну я и дал деру!

— Подфартило.

— Фортуна улыбнулась, — охотно согласился Роман. — Думал, что паровозом пойду. Так вот что я хотел сказать, дамочка одна с легавыми была, уж очень на эту похожа. Ты в ней уверен?

— Не лезь не в свое дело! — скрипнул зубами Кирьян, подавшись вперед.

Овчина невольно отступил в сторону и примирительно произнес:

— Как скажешь, Кирьян… Не мое дело. А потом, может быть, у меня струя в глазах была. Чего только не померещится с перепою. Без обид, Кирьян?

— Все путем. Я со своими делами сам разберусь. Давайте потихоньку вытаскивать брюлики отсюда. Чего же им в безвестности пропадать? Как вытащим, машину искать надо.

— Понял! — с готовностью отозвался Егор.

Часть II ВЫКУП ЗА ИЛЬИЧА

Глава 22 А НУ ВЫЛЕЗАЙ, НЭПМАН!

Сегодня утром на Новинском бульваре кто-то угнал автомобиль. Гиль оставил его без присмотра всего-то на полчаса, когда провожал Ленина до квартиры Бонч-Бруевича. Вернувшись обратно, машины уже не обнаружил.

История получалась более чем скверная — угнали машину вождя революции!

Некоторое время Гиль потоптался на тротуаре, надеясь на чудо, — а вдруг баловник сделает кружок по кварталу и доставит казенное имущество на прежнее место. Но время неумолимо шло, а машина все не появлялась.

Вконец отчаявшись, Гиль поднялся в квартиру Бонч-Бруевича и, потупив перед Лениным взгляд, сообщил о пропаже автомобиля.

Владимир Ильич молча выслушал покаянную речь шофера и, всплеснув руками, сказал:

— Ничего не знаю, батенька! Вы отвечаете за машину. Ищите… И без нее не возвращайтесь!

Тревожить Дзержинского Гиль не стал. Да и зазорно как-то! К тому же сейчас Феликсу Эдмундовичу не до того! Подвалы Лубянки набиты контрой разного толка да жиганами всех мастей.

Едва ли не в очередь на расстрел стоят!

Так что придется рассчитывать на собственные силы.

Почесав затылок, Гиль нанял пролетку и улица за улицей стал объезжать центральные кварталы. Ему повезло только на третий час поисков. Машину он обнаружил на Мясницкой улице. Перекрыв половину дороги, она мешала проезду экипажей. Кучерам приходилось проявлять немалое мастерство, чтобы обогнуть раскорячившийся не к месту автомобиль. Извозчики, нещадно ругая горе-шофера, выезжали на тротуары, заставляя пешеходов шарахаться в стороны от хрипящих лошадей, прятаться в подъезды, чтобы не быть подмятыми экипажами.

Причина остановки автомобиля оказалась до банального простой — в баках кончился бензин. И Гиль, довольно хмыкая, мысленно поблагодарил себя за то, что позабыл заправить автомобиль бензином впрок.

Владимир Ильич весьма спокойно встретил известие о находке машины — похоже, что иного исхода он и не предполагал. Наказав не оставлять более автомобиль без присмотра, он велел везти его на Лубянку.

* * *

За день Владимир Ильич побывал в противоположных концах Москвы, но нигде не задерживался подолгу. Сначала съездил на Лубянку, где пробыл у Дзержинского часа полтора, потом поехал на встречу с Троцким в Дом Советов. Здесь задержался надолго, и Гиль успел изрядно продрогнуть, ожидая Ильича в машине. И уже после обеда Ленин поехал в Дом Коммуны на Большой Садовой. Дом этот был передан Моссоветом для улучшения жилищных условий рабочим — коротко поздравил их с новосельем. Потом Ильич должен был направиться в Кремль, но неожиданно поменял планы и сказал, что нужно выезжать в Сокольники в один из детских домов, где отмечалось какое-то торжество.

Непредсказуемость была одной из черт Ленина, и Гиль привык к тому, что приходилось перестраиваться на ходу и вместо предполагаемого выезда в соседний район следовало мчаться на предельной скорости куда-нибудь в противоположный конец города.

В детском саду Ленин пробыл недолго: раздал ребятишкам подарки, попил чайку, после чего велел направляться в Кремль.

Время было позднее. Свет фар рассекал плотную темноту, и небольшие снежинки, врывавшиеся в его полосу, разбивались о лобовое стекло, стремительно разлетались по сторонам.

Неожиданно перед мостиком через Яузу на дороге показались две фигуры в кожаных куртках.

— А это что там еще такое? — недовольно спросил Чебанов. Именно ему было поручено охранять Ленина.

— Какие-то вооруженные люди, — отозвался Гиль. — Требуют остановиться. Что-то мне не нравится все это, Владимир Ильич. Может, проедем?

Ленин всмотрелся и рассмотрел двух мужчин. На первый взгляд ничего подозрительного. Обыкновенный патруль. И потом, это ведь не какая-нибудь окраина, а почти самый центр.

— Не вижу ничего страшного, товарищи. Давайте не будем нарушать заведенного порядка. Тормозите, — уверенно распорядился Владимир Ильич. — Думаю, что это чекисты. Как раз сегодня я разговаривал с Феликсом Эдмундовичем и попросил его активнее привлекать своих работников для патрулирования города. Все-таки у них большой авторитет. Очень рад, что товарищ Дзержинский так оперативно отреагировал на мою просьбу. А потом, представляете ситуацию, если мы ослушаемся? Чекисты начнут стрелять нам вслед! Чего же подвергать свою жизнь напрасному риску! Нет, вы уж остановите!

Автомобиль прижался к тротуару.

— В чем дело, товарищи? — открыл дверцу Чебанов, подозрительно рассматривая патруль.

Один из подошедших, сухощавый, с волевым подбородком, резко рванув дверцу на себя, скомандовал:

— А ну вылезай, нэпман! Отъездился! Дай теперь другим покататься!

— Послушайте, товарищи, — заговорил Ленин. — Здесь какое-то недоразумение.

Подошли еще двое неизвестных:

— Ах, ты еще и разговаривать будешь!

Ухватив Чебанова за ворот, они выдернули его на дорогу.

— А ну вломи ему! — распорядился сухощавый. — Не люблю разговорчивых.

Откуда-то из темноты подскочил еще один, совсем мальчишка, и ударом ноги опрокинул Чебанова за землю.

— Так-то оно лучше будет. Обыщи его!

— Ого! — вытащил он из кармана чекиста пистолет. — Да он с «наганом»!

Наставив в лоб Ленину револьвер, человек в кожаной куртке спокойно скомандовал:

— Документы!

— Пожалуйста, — протянул Владимир Ильич удостоверение. — Произошла какая-то ошибка. Я — Ленин!

Едва взглянув в документы, сухощавый сунул их в карман:

— Левин, говоришь? Ну и хрен с того, что Левин?! Знавал я одного Левина, он мне зуб выдирал. Мало того, что полтину сверху взял, так еще и всю душу вместе с зубом из меня вытянул.

Молодой мужчина, стоявший рядом, нервно захохотал:

— А может, шлепнем этого Левина вместо того?

— Это мы всегда успеем. А ну вылезай! — Вцепившись в воротник Владимира Ильича обеими руками, он с силой тряхнул вождя и поволок его из машины.

Гиль, выбравшийся раньше, поспешил на выручку Ленину, но тотчас в его грудь уперся ствол «маузера», от которого пахло кислым жженым порохом.

— Стоять! — сказал молодой высокий мужчина. — У меня не побалуешь. Враз мозги вышибу.

Ленин попытался удержаться за распахнутую дверь, и человек в кожаной куртке, размахнувшись, ударил его в лицо.

— Я тебе, Левин, все зубы повыбиваю, так что тебя ни один дантист не примет. Кошель давай!

Утерев кровь с разбитой губы, Ильич сунул руку в карман и вытащил бумажник.

— Кошель-то увесистый. Богато дантисты живут. Руки подними!

Владимир Ильич повиновался.

Похлопав по карманам пальто, сухощавый довольно протянул:

— У него здесь ствол. «Браунинг»! Хороша игрушка. Эй, Левин, ты ею зубы, что ли, нерадивым клиентам выбиваешь?.. — Владимир Ильич промолчал. — А ну пошли отсюда, пока не передумал!

Отерев рукавом разбитое лицо, с земли, шатаясь, поднялся Чебанов.

— Пойдемте, товарищи! — распорядился Владимир Ильич.

Они свернули в ближаший переулок и через него выбежали на соседнюю улицу.

— Стой! — метнулся Чебанов навстречу выехавшему экипажу.

— Тпру! — потянул на себя в испуге вожжи кучер. — Куда ты прешь?! Ведь зашибить же мог. Чего мне грех-то на душу брать!

— Довези до Сокольнического исполкома, — взмолился Гиль. — Хорошо заплатим. Только по-быстрому!

— Ну коли так, — смилостивился возница. — А чего это твой товарищ в воротник прячется, — махнул он в сторону Владимира Ильича. — У него зубы, что ли, болят?

— Болят! — легко согласился чекист. — Владимир Ильич, давайте, я вам помогу.

Забравшись в пролетку, Ленин поторопил:

— Быстрее, товарищ!

— А я завсегда! — радостно протянул кучер, понимая, что клиенты скупиться не станут.

* * *

За окном глуховато и зло завывал ветер, сердито швыряя в стекла охапки снега. Минутная стрелка, дрогнув, неумолимо приближалась к цифре десять. Еще один день подходил к концу. Обычный и очень напоминавший предыдущие — напряженный и трудный, заполненный делами, которые следовало решать незамедлительно.

Оставался последний докладчик — председатель московской Чека Игнат Сарычев, и Яков Петерс очень надеялся, что его выступление не будет долгим. Сарычеву следовало доложить оперативную обстановку за последние трое суток (хотя ожидать лучшего не приходилось) и наметить пути оздоровления создавшейся ситуации. А действительность была такова: в городе по-прежнему бесчинствовали многочисленные банды, некоторые из которых имели весьма экзотические названия: «Воскресшие покойники», «Смерть буржуям!», «За лучшее будущее», считавшие своим долгом заявить о себе записями на месте грабежа. Главной добычей банд были магазины с дорогими товарами, которые они выметали буквально подчистую, выгребались винные погреба, совершались дерзкие налеты на квартиры состоятельных граждан. Жиганы имели хорошо осведомленную агентуру, действовавшую не хуже какой-либо государственной структуры. Неделю назад банда Кирьяна Курахина решила показать, кто в Москве хозяин, и в течение одной ночи на комиссариаты было совершено несколько нападений. В трех из них бандиты разоружили милиционеров и, положив их на пол, расстреляли, в четвертом удалось отбиться.

Так что ситуация была крайне неутешительная.

— Ваше слово, Игнат Трофимович, — мягко произнес Петерс и, заметив, что начальник московской Чека хочет подняться, вяло махнул рукой: — Давайте с места.

— Хорошо… Я бы сказал, что ситуация на сегодняшний день выглядит просто угрожающе. К бандитам нужно применять самые серьезные меры, только таким образом мы сможем сбить волну преступности. Уголовники распоясались, чувствуют свою полнейшую безнаказанность. Если раньше они совершали налеты поздней ночью или хотя бы вечерами, то сейчас нападают даже в светлое время суток. В течение последних двух дней были ограблены две табачные фабрики и один металлургический завод!

— Каким образом это случилось?

— Бандиты просто представились милицией, прошли на территорию предприятий и забрали у служащих в качестве вещественных улик все их ценные вещи!

— Что это за банда? — спросил начальник Замоскворецкого комиссариата Астафьев, крупный мужчина лет тридцати.

— По нашим оперативным данным, это банда Кирьяна Курахина, одна из наиболее дерзких и организованных в Москве.

Астафьев понимающе закивал:

— Да уж, от этого человека всего можно ожидать…

— Позавчера его банда ограбила три ресторана: один на Арбате и два в Гранатном переулке…

— Сейчас это самые модные заведения в Москве.

— Вот именно! Можете тогда представить, какая разряженная публика в них наведывается… Так вот со всех посетителей они сняли ювелирные украшения и спокойно удалились через парадный вход.

— А как же информаторы? — спросил Петерс.

— Мы неоднократно пытались внедрить наших людей в банду, но всякий раз это заканчивалось провалом. Их находили убитыми. Одного из оперативников даже подбросили под двери Лубянки. Просто вывалили труп у подъезда и умчались на машине.

— Да, я помню этот случай, — мрачно кивнул Петерс, постукивая карандашом по столу. — На ваш взгляд, какие банды сейчас наиболее опасные?

— Наиболее опасны банды Кирьяна Курахина, Николая Сафанова по кличке Сабан и Григория Мартынова по кличке Глухой. По возможности эти банды нужно уничтожить в первую очередь. Но наиболее серьезная банда, конечно же, Кирьяна Курахина. У него в банде непререкаемый авторитет, его считают большим везунчиком. Жиганы вообще любят удачливых людей, а потому за ним закрепилась кличка Фартовый и Неуловимый. Его авторитет особенно укрепился после последнего побега, когда жиганы отбили его у конвоя на станции Ховрино… Но здесь какая-то темная история, явно не обошлось без предательства.

— Вроде бы там как-то замешан начальник станции?

— Начальник станции здесь ни при чем, — отрицательно покачал головой Сарычев. — Предателем оказался начальник охраны. Ограбления поездов на станции совершались и раньше, и всякий раз они совпадали с его дежурством. Обнаружились его связи с Кирьяном. Они делили между собой награбленное. Именно начальник охраны и сообщал банде Кирьяна, на какие составы следует осуществлять нападение. А когда бандиты уходили, он как ни в чем не бывало объявлялся на месте происшествия и даже «организовывал» погоню. Разумеется, при этом никого арестовать не удавалось. Сейчас его дело передано на рассмотрение «тройки».

— Сколько же раз сбегал этот Кирьян? — спросил начальник отделения с Большой Дмитровки Семенов.

— Три раза.

— Ого! А в первый раз когда убежал? — Семенов был явно заинтригован.

Невысокий, юркий, с наколками на запястьях, он даже внешне мало чем отличался от жиганов. Сарычев был уверен, что если поосновательнее покопаться в прошлом Семенова, то можно будет нарыть немало компрометирующего материала в его биографии. Но, как бы там ни было — дело он свое знал прекрасно, и, что особенно ценно, — едва ли не в каждой крупной банде у него имелись осведомители. Месяц назад именно он сумел обезвредить банду Стекольщика, прославившуюся особой жестокостью. Сарычев всерьез полагал, что успешно бороться с преступностью Семенову помогает именно его мутноватое прошлое: о психологии и повадке жиганов он знал куда больше любого из присутствующих.

Некоторые вещи вообще невозможно понять умозрительно, их надо прожить.

— Это было два года назад. Нам удалось его выследить и взять, но он сумел как-то перехитрить охрану и уйти.

— Он ведь ушел и второй раз, — заметил Петерс.

— Да. Второй раз нам удалось схватить его буквально на месте преступления. Все доказательства были налицо. Осталось только довести его до суда, чтобы начать открытый процесс, но по пути на место следственного эксперимента он дерзко бежал.

— Как же ему удалось, ведь кругом была охрана? — удивился Астафьев.

— Конвоировали его красноармейцы, совсем молодые, неопытные ребята. Навыков у них в таких делах никакого! Хотя с каждым из них сначала провели подробный инструктаж, подчеркивали, чтобы они оставались предельно осторожны и никого из посторонних к колонне не подпускали! Их там много было, дело нешуточное. Внушали, насколько Кирьян может быть опасен. Но тут к конвою подошла какая-то подозрительная старуха и попросила передать для заключенных каравай хлеба. Ну они и сжалились. Кирьян переломил каравай, вытащил из него пистолет, убил нескольких конвоиров и в суматохе скрылся… Мы организовали погоню, но подворотни и проходные дворы в центре города он знает лучше наших сотрудников. Не однажды убегал от нас именно этими дворами. В общем, нам крупно не повезло.

— Отчаянный.

— Этого у него не отнять.

— И вот теперь он ушел от нас в третий раз… — констатировал Петерс.

В кабинете повисло тяжелое молчание.

— Какие ваши действия, Игнат Трофимович? Как вы собираетесь обезвредить банду? Пожалуйста, поконкретнее.

— Задача очень непростая. Курахин никому не доверяет и ни с кем не идет на сближение. Но у нас есть адреса, где он обычно предпочитает «залечь на дно», и в самое ближайшее время мы собираемся провести по этим местам массированную облаву.

— Но важно уничтожить не только Курахина, но и всю его банду. Вы как-то собираетесь это сделать?

Игнат Сарычев уверенно посмотрел на Петерса:

— У нас есть кое-какие оперативные разработки, но мне не хотелось бы говорить о них заранее.

— Понятно… позже доложите поподробнее. У вас есть еще что-нибудь добавить?

— Нет.

— Расслабляться нельзя, товарищи. Чем строже мы будем подходить ко всякой контре, тем будет лучше для дела. Мы должны ответить террором на террор. — Посмотрев на часы, Петерс буднично добавил: — Давайте расходиться, товарищи, время уже позднее, а многим из нас нужно добираться на окраины города. Завтра я жду от вас конкретных — я подчеркиваю: конкретных — предложений по усилению борьбы с бандитами и контрой!

Чекисты разошлись. Петерс остался один. Надо только прибрать на столе разбросанные бумаги, запереть в сейф наиболее важные документы, выкурить на дорожку папироску. А уж после и домой!

Яков Христофорович открыл сейф и положил на свободную полку документы, связанные с ограблением состава на железнодорожной станции Ховрино. Дело продвинулось, но тем не менее еще оставалась масса невыясненных вопросов, с ними предстояло разобраться самым тщательным образом.

Раздался телефонный звонок. Наверняка дежурный, обычно он звонит в это время и интересуется, когда следует подавать машину. Петерс потянулся к трубке, нужно будет сказать, чтобы был готов через полчаса.

— Петерс на проводе, — спокойно объявил председатель Ревтрибунала.

— Яков Христофорович? — услышал он сквозь треск и шум приглушенный голос.

— Да, это я, — громко откликнулся Петерс, досадуя на помехи.

— Яков Христофорович, это Ленин…

— Кто? — не понял Петерс. Не так часто Владимир Ильич звонил ему, так что можно было и усомниться.

— Это Ленин!

— Ленин?

— Да, Ленин! — взволнованно ответил Владимир Ильич.

— Слушаю вас, Владимир Ильич, — встревоженно сказал Петерс, понимая, что случилось нечто серьезное.

— Яков Христофорович, у моста через Яузу на нас напали какие-то вооруженные люди!..

— Что?! — не поверил Петерс собственным ушам.

— Я говорю, что у моста через Яузу на нас напали бандиты! Мы ехали из Сокольников. Они высадили нас из автомобиля, избили, отобрали у нас документы, оружие и уехали на нашем автомобиле.

— Владимир Ильич, вы не пострадали?

— Ни я, ни товарищи особенно не пострадали. С нами более-менее все в порядке…

— Они знали, на кого напали?

— Я думаю, что нет. Они даже не посмотрели толком в документы.

— Где вы сейчас находитесь?

— Сейчас мы находимся в Сокольническом исполкоме. Я вас прошу срочно прислать за нами автомобиль! Вы слышите меня, срочно! Бандиты могут вернуться!

— Владимир Ильич, никуда не выходите, сейчас за вами приедет автомобиль!

Выскочив в коридор, Петерс громко крикнул:

— Дежурный!..

— Я здесь, товарищ Петерс! — выскочил из соседней комнаты перепуганный дежурный.

— На Ленина совершено нападение… — Голос Петерса срывался.

— Как?! — изумленно выдохнул дежурный.

— Не до вопросов, — отмахнулся Петерс. — Сейчас Владимир Ильич находится в Сокольническом исполкоме. Срочно направить туда легковой автомобиль и отряд красноармейцев!

— Есть! — козырнул дежурный и помчался по коридору.

Петерс вернулся в кабинет. Подняв трубку телефона, набрал номер дежурного по городу:

— Товарищ Сарычев? Это Петерс. Дело чрезвычайной важности! — взволнованным голосом говорил Яков Христофорович. — Только что было совершено нападение на Ленина…

— Не может быть! Как это?

— Только что бандиты совершили нападение на Ленина. Группа вооруженных людей отобрала у него автомобиль. Нужно перекрыть все выезды из города. Усилить заставы. Останавливать каждый автомобиль и у всех пассажиров без всякого исключения проверять документы. Любого подозрительного арестовывать и доставлять в Чека. Разберемся позже. Если не правы, потом извинимся. Срочно организовать погоню за автомобилем Ленина, номер машины 1048! На пути возможного продвижения машины установить заслоны. Укрепить милицейские посты! Действуйте незамедлительно!

— Все сделаем, Яков Христофорович! Но где же был Гиль, что делал Чебанов? Ведь именно им доверена жизнь Ильича?

— Меня самого волнуют эти вопросы. Но все это потом! Проведем самое тщательнейшее расследование… Сейчас нужно не дать бандитам уйти!

— Сделаю все возможное!

— Немедленно выезжайте к Сокольническому исполкому, именно там сейчас находится Ильич!

— Уже выезжаю!

— Я тоже там буду в ближайшие полчаса!

Петерс положил трубку. Осталось сделать самый главный звонок — Дзержинскому. Нужно только подыскать подходящие слова. Яков Христофорович вдруг поймал себя на том, что заметно волнуется.

* * *

Ленин положил трубку. С минуту он беспокойно расхаживал по небольшому кабинету, затем, выглянув в коридор, сказал Чебанову, стоящему у дверей:

— Никого ко мне не пускать. Я хочу побыть один!

— Хорошо, Владимир Ильич.

Ленин сел за письменный стол, заваленный бумагами, небрежно отодвинул их в сторону и включил настольную лампу. Обмакнув ручку в чернильницу, секунду размышлял, а затем уверенно и быстро стал писать: «Заместителю Председателя ВЧК товарищу Петерсу. Ввиду того что налеты бандитов в Москве все более учащаются и каждый день бандиты отбивают по несколько автомобилей, производят грабежи и убивают милиционеров, ВЧК предписывается принять самые срочные и беспощадные меры по борьбе с бандитизмом». На последнем слове перо зацепило бумагу, слегка разодрав ее. Владимир Ильич прочитал написанное, после чего поставил внизу размашистую подпись.

Поднявшись, Ильич вышел в коридор и спросил у Чебанова:

— Феликс Эдмундович подъехал?

— Да, Владимир Ильич, сейчас он находится во дворе. Отдает распоряжения.

— Пусть потом немедленно поднимется ко мне.

— Хорошо, Владимир Ильич!

Протянув листок бумаги, Ленин распорядился:

— Чтобы завтра это предписание было опубликовано в «Правде»! Мы должны объявить бандитам самый настоящий террор!

Глава 23 ВЫКУП ЗА ЛЕНИНА

— Колян, не гони ты так, — повернулся Фартовый к водителю, — а то всю душу вытрясешь!

— Понял! — Шофер сбавил обороты.

Открыв бумажник, Кирьян принялся изучать его содержимое.

— А небогато этот наш Левин живет. Я-то думал, что все дантисты в золоте ходят. Выходит, ошибался…

— Так куда мы сейчас, Кирьян?

— Скажу куда. Нам место надежное нужно. Там и передохнем. — Он вытащил из бумажника деньги. — А это еще что за хренотень? — Открыв удостоверение, он внимательно вчитался в него: — Владимир Ильич Ульянов… Ленин… Разворачивай машину! Быстрее! — закричал Кирьян.

— Ты чего? — недоуменно спросил Колька-шофер. — Зачем разворачивать?

— Я тебе говорю: разворачивай быстрей! Ты знаешь, кто у нас в руках был?

— Ну? — удивленно спросил Колян.

— Ленин! Как же это я сразу-то не допер?! — в отчаянии воскликнул Кирьян. — Он же мне сам сказал, что он — Ленин. А мне «Левин» послышалось!

— Так куда мы едем? — развернул Николай машину.

— К Сокольническому исполкому. Это здесь рядом. Больше ему некуда идти. Там и спрячется, вряд ли он станет пешим по улице шастать.

Возбуждение «ивана» передалось и Егору Копыто:

— Как же ты собираешься его оттуда вытащить?

— Сейчас там нет никого, кроме парочки красноармейцев, — блеснули азартом глаза Кирьяна. — Мы их быстро уделаем! У меня с собой парочка гранат имеется. Так что никуда он от нас не денется… Как же это я оплошал?! — не переставал сокрушаться Фартовый. — Ведь у меня же в руках был, сам сказал… Ленин!

— Что мы с ним делать-то будем? — недоуменно спросил Егор Копыто.

— С собой возьмем!

— Это к Варваре на малину, что ли? — хмыкнул Тимошин. — А потом ты ему бабу под бок положишь?

— Ты слушай меня, — грубовато оборвал его Фартовый.

Медвежатник мгновенно умолк. В такие минуты спорить с Кирьяном было опасно.

— Спрячем Ленина, а потом у Советов за него выкуп потребуем.

— Хорошая мысль, — оживился Егор Копыто. — И сколько же ты за него хочешь?

— Не переживай! Мало не попрошу, на всех хватит! Нам бы только его за шкирку из здания выдернуть! А ты, Савва Назарович, что скажешь? — Кирьян посмотрел на медвежатника.

— Стремное дело, вот что я вам скажу, — вздохнул тот. — Одно дело шниферить, а другое дело в политику соваться. Здесь запросто без башки можно остаться.

— Так ты чего, соскочить, что ли, хочешь? — грубовато спросил Гаврила.

— Да с вами я, не дергайся!

Овчина, опустошенный удачей, молчал. Похоже, он мало что соображал, после того как его мечта наконец сбылась.

Машина мчалась по пустынной улице. Только однажды из переулка выскочил экипаж, запряженный парой лошадок. Кучер, натянув поводья, едва избежал столкновения и еще что-то долго кричал вслед автомобилю, размахивая кнутом.

Здание Сокольнического исполкома появилось из метели неожиданно. Так бывает всегда, когда едешь на большой скорости. Выложенное из серого камня, с массивными высокими колоннами, оно как будто бы выросло из-под земли, заслонив собой все вокруг.

У исполкома царило необычайное оживление. В два грузовика, стоявшие у самого входа, торопливо влезали красноармейцы. Из подъезда вышел худой человек в длинной шинели, в сопровождении трех бойцов и что-то произнес, указав рукой на подъезжающий автомобиль.

— Разворачивайся! — закричал Кирьян. — Это Дзержинский!

Люди, стоящие у подъезда, повернулись в сторону подъехавшего автомобиля, пытаясь рассмотреть людей, находящихся в салоне. Один из них, что-то сказав Дзержинскому, заторопился навстречу автомобилю, на ходу расстегивая кобуру.

Вывернув руль, Колька резко повернул автомобиль. Кирьян увидел, как Дзержинский что-то яростно выкрикнул, и из кузова грузовика на мостовую один за другим стали выпрыгивать красноармейцы и с винтовками наперевес бросились через дорогу.

Передними колесами автомобиль сильно ударился о бордюр, тряхнув сидящих в салоне.

— Назад! — яростно закричал Фартовый.

Николай лихорадочно дергал рычаг коробки скоростей. Взревев мотором, машина двинулась задним ходом.

— Скорей! Гони отсюда!

Обернувшись, Кирьян увидел, что Дзержинский продолжал стоять на прежнем месте, отдавая отрывистые распоряжения суетящимся красноармейцам.

Машина, наконец, рванула вперед, сыпанув в набегавших бойцов из-под колес гравием. Автомобиль, набирая скорость, мчался от исполкома по темной улице. Ахнул выстрел. За ним — второй. Кирьян посмотрел назад — увидел, что один из красноармейцев присел на колено и принялся целиться в машину. Ему даже показалось, что они встретились взглядами: его — заметно затравленный, и красноармейца — спокойный, сосредоточенный, точно у охотника, выследившего свою жертву. Осталось только нажать на курок. Следовало бы нагнуться или хотя бы отвернуть голову, но Кирьян чувствовал, что его буквально гипнотизировал этот прищур, отбирал возможность пошевелиться. Машина все дальше отъезжала от грузовика с красноармейцами, от чекистов в кожаных куртках, от Дзержинского, продолжавшего неподвижно стоять у входа в здание. Не сокращалось лишь расстояние с красноармейцем, цепко сжимающим винтовку и через прицел высматривающим свою жертву. Его и Кирьяна соединила зрительная связь, которая, казалось, покрепче всякого каната. Такая связь частенько возникает между жертвой и охотником, теперь это Кирьян понимал как никогда остро. Он сам не раз бывал в роли охотника, безошибочно определял среди многих свою жертву. И теперь стоило проехать через всю Москву, чтобы увидеть охотника, предначертанного ему судьбой. Красноармеец не торопился, осознавая, что его жертва обречена на вечный покой. Оставалось только самую малость — подобрать подходящую точку на его физиономии и сделать выстрел.

Колян резко повернул руль, автомобиль вильнул в ближайший переулок, и пуля, предназначенная Кирьяну, пролетела мимо. Разбив заднее стекло, она вышла через крышу автомобиля и унеслась в метельное пространство.

Следом жахнул еще один выстрел — в копеечку!

Угол здания скрыл их и от преследовавших красноармейцев, и от того единственного, чья пуля предназначалась Кирьяну.

Фартовый расслабленно улыбнулся, понимая, что ошибся в своих выводах. Пуля для него еще не отлита.

— Гони! — кричал Кирьян водителю.

А Колька-шофер, вцепившись в руль, что есть силы давил на педаль газа, заставляя напрягаться двигатель на предельных оборотах.

Обернувшись, Кирьян увидел, что в конце улицы показался грузовик с красноармейцами, которые сейчас выглядели совершенно неопасно: «Мерседес-Бенц» неуклонно удалялся от них.

Остановиться Кирьян велел на окраине города, у большого недостроенного здания. Еще до японской военной кампании купец первой гильдии Александров хотел построить здесь комплекс крупнейших магазинов, чтобы величием российской промышленной торговли утереть нос всем заморским капиталистам. Но война нарушила его планы, и грандиозная махина так и осталась недостроенной. А революция и вовсе поставила крест на крупнейшей московской стройке. Здание, поднятое до трех этажей, понемногу приходило в негодность и, разрушаемое годами и непогодой, все более приходило в упадок. Кого оно интересовало, так только многочисленных бродяг, что приходили сюда на ночлег со всех сторон. Вечерами появляться здесь было небезопасно, а потому добропорядочные граждане старались обходить эти руины стороной, чтобы не стать легкой добычей воинствующего пролетариата.

Это место было любимо и жиганами, частенько, расположившись где-нибудь в комнатах на первом этаже, они делили награбленное добро.

Машина свернула во двор и, погасив фары, стала незаметной среди развалин. Заросший, запущенный двор был вполне надежным убежищем, при желании здесь можно было спрятать целый гараж.

— Что будем делать, Кирьян? — спросил Егор.

Кирьян приоткрыл окно. Холодный поток воздуха воровато протиснулся через щель и растекся по салону, остужая разгоряченные головы. Только сейчас Кирьян понял, что очень возбужден, и сердечко, еще какой-то час назад спокойное, давало о себе знать усиленной пульсацией в висках.

«Неужели стареть начал? — с неудовольствием подумал он. — Раньше, бывало, за вечер с десяток ресторанов выпотрошишь, а еще мимоходом парочку недовольных ухлопаешь. И ничего! А тут трясучка какая-то нашла. И ведь не унять никак!»

Кирьян откинулся на спинку кресла. Прикрыв глаза, попытался успокоиться. Не тут-то было! Переживания, придавив, не позволяли даже шевельнуться, а следовало бы показать жиганам, что с тобой все в порядке, что ты по-прежнему в силе, иначе какой же ты тогда «иван»?

Кирьян знал, что ему потребуется всего лишь одна минута, чтобы обрести себя прежнего, но страшно мешал хищный прищур красноармейца, зорко рассматривающего свою цель через прицел.

Ведь в тот момент Кирьян был просто заворожен, загипнотизирован и ожидал (чего греха таить!) пулю, которая должна вылететь из ствола и разнести ему голову.

Отпустило. Кровь побежала по жилам, как сумасшедшая, а затем, притомившись, потекла спокойно, расслабленно.

Курахин открыл глаза, радуясь освобождению. Руки, ноги — все на месте. Он владел своим телом, а это главное. А ведь всего этого уже могло и не быть. Ведь он даже видел белую вспышку, что брызнула из ствола винтовки, вылетев вместе с пулей. Свинец вылетел из ствола, разбил стекло автомобиля в желании запечатлеть на физиономии Кирьяна смертельный поцелуй.

Повернувшись к Николаю, он испытал к нему чувство благодарности. Не соверши тот такого маневра, то время отмерялось бы уже для других. А жиганы, озабоченные свалившимся на них трупом, просто выбросили бы его бездыханное тело в одну из подворотен и вряд ли стали бы утруждать себя душевными переживаниями.

— Спасибо, — помолчав, сказал Кирьян.

— За что? — Колька-шофер удивленно посмотрел на «ивана».

С такой обходительностью вожака он сталкивался едва ли не впервые, а потому не знал, как следует вести себя в подобном случае.

— Глянь сюда, — ткнул Кирьян в отверстие в стекле, вокруг которого во все стороны разбежались радиальные трещинки.

— Ну? — непонимающе протянул Николай.

Что-то в Кирьяне было не так. Перетрухал, что ли? Да и сейчас лежит в кресле, как придавленный.

— Не крутани ты рулем, так мы с тобой сейчас бы не разговаривали. — Ткнув указательным пальцем в лоб, Кирьян сказал: — Точно вот сюда шла!

Николай широко улыбнулся. Благодарность была ему приятна. Не часто приходится видеть Кирьяна в таком состоянии. Размяк. Подобрел. Расшугал чертей по закоулкам души, так что даже копыт их не услышать, сейчас перед ним был совсем другой человек, сопереживающий, понимающий, вполне уязвимый.

В Фартовом обнаружились какие-то черточки характера, неведомые ранее.

Вот ведь как бывает. В иное время от него слова доброго не услышишь, а тут так расчувствовался, что, того и гляди, слезу пустит.

Кирьян распахнул дверцу.

— Ты куда? — удивленно спросил Егор.

— Тут недалеко.

— Так, может, все-таки тебя подвезти? — встревоженно сказал Николай. — Мало ли чего. Время темное.

Похлопав себя по оттопыренному карману, в котором лежал револьвер, Кирьян сказал:

— Со мной мои друзья, они не подведут. Обождите меня здесь, скоро буду! — Он захлопнул дверцу и быстрой походкой заторопился со двора.

Выйдя на улицу, Кирьян осмотрелся. Спокойно. Тихо. То, что нужно. Пересечь следующую улицу, а там знакомый переулок.

Кирьян уверенно вышел на середину улицы и увидел, как из-за угла шагнул патруль из двух человек. Находясь в тени, он успел заметить их раньше. В запасе у него на полторы минуты больше. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что они встречались прежде. Причем совсем недавно. Именно эти двое красноармейцев были понятыми во время обыска у фармацевта Гусмана.

Второй раз с ними подобную шутку уже не сыграть. Вот сейчас они повернутся в его сторону и узнают своего прежнего знакомого.

Кирьян уверенно шагнул к ним навстречу, сполна насладившись смятением, что застыло на вытянутом лице конопатого, и, выхватив из кармана револьверы, выстрелил одновременно из обоих.

Пули, пробив грудь красноармейцам, опрокинули их на брусчатку. Выпавшие из рук винтовки глуховато ударились прикладами о булыжник.

Один умер сразу, откинув голову в сторону, а вот конопатый некоторое время смотрел в темное, затянутое дымкой облаков небо, а потом, закрыв глаза, тихо умер. На его лице застыло обиженное выражение.

Оглядевшись, Кирьян уверенной походкой направился по тротуару. Отчего-то хотелось обернуться и посмотреть на застывшие тела, но он усилием воли подавил в себе это желание и ускорил шаг.

Он не прошел и десятка шагов, как за спиной угрожающе застучали солдатские сапоги. Он даже различил звон, который выбивали подковки о брусчатку. И в следующую секунду ночь разодрал отчаянный крик:

— Вот он!

Не вынимая рук из карманов, Кирьян развернулся и начал стрелять в набегавших бойцов. Их было пятеро, они бежали плотной группой, с винтовками наперевес, почти касаясь друг друга плечами.

Мчавшийся впереди споткнулся, неестественно взмахнул руками и рухнул на землю. Остальные продолжали набегать, на ходу передергивая затворы. Совсем рядом зловеще чмокнула в стену пуля и, недружелюбно свистя, отлетела на мостовую. Юркнув в подворотню, Кирьян пробежал через двор, в считаные секунды преодолел высокий забор и, оказавшись в соседнем переулке, побежал дальше.

Теперь уже не догонят. Стараясь держаться в тени, он направился в сторону машины. Юркнув в салон, облегченно вздохнул.

— Что там за стрельба была? — спросил Егор.

— Ерунда! — отмахнулся Фартовый. — На патруль напоролся.

— Так куда мы едем, Фартовый?

— Давай поехали в центр! — распорядился Кирьян, поигрывая «браунингом», отнятым у Ленина. — Сегодня наш день!

— Понял. — Николай погнал машину по направлению к Садовому кольцу.

Через приоткрытые окна в салон автомобиля врывался ветер со снегом, бил в лицо, забирался за шиворот, но Кирьян, казалось, не замечал этих неудобств.

— Смотри, красноперый стоит! — показал он в сторону перекрестка, где дежурил милиционер. — Давай к нему поближе.

— Понял, — кивнул Николай.

Притормозив, он уверенно повернул в сторону перекрестка. Опустив оконце, Кирьян прицелился. Милиционер, видно, услышав звук приближающегося автомобиля, развернулся, и в этот самый момент Кирьян нажал на курок. Сбитая шапка полетела в сугроб, а милиционер, присев, направил винтовку в сторону автомобиля.

— Гони! — крикнул Кирьян.

Автомобиль, увеличивая скорость, свернул на соседнюю улицу. А где-то позади запоздало грохнул выстрел.

— Жаль, не попал! — сокрушался Курахин. — Совсем рядом прошла! Дальше понеслась! Душа праздника хочет!

— Так что с брюликами будем делать? — показал Егор на обернутое мешковиной ведро с драгоценностями, стоящее на сиденье.

Кирьян посмотрел на ведро. А ведь в какой-то момент он позабыл, что оно доверху набито камушками.

— Поехали к Варваре, как и собирались. Там и разделим. Так, Савва? — повернулся Кирьян к медвежатнику.

— Да, Кирьян.

— Возьмете с Овчиной свою долю и заляжете на дно. Я вам скажу где. У надежного человека. А то ведь на тебя первого подумают, другого такого медвежатника по всей Москве не встретишь.

— Да понял я. Только мне бы харч хороший. Ливер у меня ни к черту!

— Уладим, — согласился Фартовый. — Гаврила с вами будет, харч поднесет, еще там что нужно… Егор и Колька со мной.

— Ну если так… Только как долго сидеть-то придется?

— Не обессудь, как получится!.. Потом покатаемся. Уж больно день сегодня хороший!

Глава 24 ВАШИ ДОКУМЕНТЫ!

Николай Трофимов уже выходил из своего кабинета, когда прозвенел телефонный звонок. Могли звонить из Чека, с полчаса назад звонил заместитель Петерса и сообщил о том, что произошло нападение на машину Ленина. Бандиты разоружили вождя и его спутников, отняли автомобиль. И предположительно сейчас направляются в сторону Хамовнического района.

Вернувшись, Трофимов поднял трубку.

— Слушаю!

— Это милиция? — раздался в трубке взволнованный мужской голос.

— Да, — нетерпеливо ответил Трофимов. — Вам кого нужно?

— Мне кого-нибудь главного!

— Я начальник Хамовнического комиссариата милиции. Что случилось?

— В автомобиле едут какие-то вооруженные люди и во всех стреляют.

— Говорите вы толком, откуда едут и что за люди?

— Понимаете, от Кудринской площади в сторону Крымского моста на большой скорости едет автомобиль. В нем сидят какие-то люди и стреляют по миллиционерам и прохожим. Они стреляли и в меня, чуть не убили! Ладно, я сообразил спрятаться во двор.

— Вы случайно не заметили номер этого автомобиля?!

— Заметил. Номер 1048.

Трофимов посмотрел на листок бумаги, лежавший на столе, на котором был записан номер машины Ленина. Совпадает!

— Все, выезжаем! — положил Трофимов трубку и скорым шагом направился к двери.

* * *

С небольшими перерывами снег шел последние трое суток, завалив улицы, переулки, дворы. Дворники, не справляясь с бедствием, едва успевали расчищать центр. Хамовническая набережная, взятая в плен сугробами, выглядела очень узкой — свободной от снега оставалась только небольшая узенькая полоска по самому центру улицы. Николай, стараясь не зарыться капотом в сугроб, сбавив скорость, преодолевал заносы.

— Давай сворачивай вон к тому переулку, — распорядился Кирьян, помахивая «браунингом», — там у легавых пост. Пошугаем фараонов! Видал, — показал он на номер, выбитый на рукояти. — Под номером два.

— А у Карла Маркса «браунинг» под номером один, — охотно отозвался Копыто.

Шутка понравилась. Жиганы дружно рассмеялись.

Дорога все более сужалась, а у самого переулка сугробы неожиданно повылезали на середину улицы. Николай попытался объехать их, но неожиданно машину занесло, и она увязла в тесном снежном плену.

— Чтоб тебя! — зло выругался Николай.

То и дело переключая скорости, он попытался выбраться из крепких тисков.

— Чего там у тебя? — с раздражением спросил Фартовый.

— Кажись, застряли, — рассеянно проговорил Николай, вжимая педаль газа в пол.

Двигатель надрывно рычал, колеса яростно буксовали, разбрасывая комья снега по сторонам.

— Дальше не поедет, — вынес свой приговор Николай, — подтолкнуть нужно.

— Вылезаем, — распорядился Фартовый. — Подтолкнем машину, еще не хватало, чтобы нас здесь легавые замели.

* * *

Трофимов срочно собрал личный состав и объявил о том, что бандиты отняли автомобиль у товарища Ленина и сейчас машина с налетчиками движется в сторону Хамовнического района, налетчики расстреливают по пути всех встречавшихся. Трофимов потребовал проявить бдительность и революционную сознательность.

Уже через десять минут милицейские посты были усилены, а между ними было организовано патрулирование. Постовой Алексей Олонцев, проверив карабин, вышел на набережную. За те пятнадцать минут, что он стоял на посту, здесь промчались три легковые автомашины, но ни одна из них не походила на ту, о которой говорил Трофимов. Двух водителей из кремлевского гаража он знал лично, а в третьей машине находился сам Петерс. Не исключено, что жиганы выбрали другой маршрут, а может, бросили машину где-нибудь во дворе и разбрелись по малинам.

Дул ветер, и в его шуме послышался гул автомобильного мотора. Из густой снежной замети на Хамовническую набережную на большой скорости выехал легковой автомобиль «Мерседес-Бенц». Проехав по заснеженной дороге с сотню метров, машина вдруг неожиданно развернулась, ее занесло, и она увязла в глубоком снегу. Дверцы автомобиля распахнулись, и из салона вышло четыре человека. Упершись руками в кузов автомобиля, они пытались вытолкнуть его из снега. Колеса яростно вращались, двигатель ревел на повышенных оборотах, привлекая к себе внимание. Тщетно!

Сняв с плеча винтовку, Олонцев направился к застрявшему автомобилю. В темноте силуэты людей сливались с кузовом автомобиля, но все же было видно, что они очень нервничали и торопились. Подойдя поближе, так что уже можно было рассмотреть их лица, Алексей встал за телеграфный столб и выкрикнул из темноты:

— Всем оставаться на месте! Ваши документы!

Фигуры ошарашенно застыли. Машина, уже было выбравшаяся из заноса, на мгновение застыла на покатой плоскости, как бы раздумывая — а стоит ли ехать дальше, — и, не отыскав надежной опоры, тяжело скатилась обратно, обиженно раскачиваясь.

Один из пассажиров, в меховой шапке, находившийся к милиционеру ближе остальных, потянулся правой рукой во внутренний карман. Алексей догадался, что в следующую секунду тот выстрелит. И не ошибся! Плотнее прижавшись к столу, он услышал револьверный выстрел, и в плотную древесину столба вязко и злобно врезался свинец.

— Ах вы, сволочи! — крикнул Олонцев.

Припав на колено, Алексей попытался отыскать человека, стрелявшего в него, но тот, шмыгнув за капот автомобиля, не высовывался, только его рука, остававшаяся на виду, продолжала наугад палить в сторону телеграфного столба.

Из-за колеса осторожно, опасаясь нарваться на серьезную неприятность, показалась чья-то голова, и Олонцев, вскинув винтовку, выстрелил. Сбитая шапка отлетела далеко в сторону, а кто-то негромко ойкнул.

— Сюда! Сюда! — услышал Олонцев голос Тимофеева. — Они здесь!

Обернувшись, Олонцев увидел, как к месту перестрелки с винтовками наперевес бежало десятка полтора красноармейцев.

— Окружай их! Заходи в обе стороны! — властно командовал Трофимов.

Трое бандитов, путаясь в длинных полах пальто, побежали под прикрытием автомобиля в сторону соседней улицы, продолжая беспорядочно отстреливаться. А двое других, в кожаных куртках, умело скрываясь за фонарными столбами, бежали в сторону проходных дворов, путаных, словно лабиринты. Прицелиться в них было невозможно, они умело передвигались, пригибаясь и прячась.

— Покажись же, покажись… — шептал Олонцев.

Будто бы услышав его призывы, человек в мохнатой шапке вдруг приостановился. Олонцев глубоко вздохнул и замер. Требовалась полная неподвижность, чтобы точно произвести выстрел. Но в этот момент он почувствовал сильнейший удар в грудь, заставивший его потерять равновесие. С удивлением Алексей вдруг понял, что позади него образовалась какая-то непонятная глубокая пропасть, — взмахнув руками, он упал в нее, осознавая, что его глаза закроются раньше, чем беспомощное тело коснется дна.

* * *

Забежав в подворотню, Кирьян перевел дух. Кажется, никого. Сняв куртку, он осмотрел простреленные карманы. Да, ну и дела! В таком виде нигде не покажешься. А жаль! Кожа у куртки была мягкая, добротная. Плотно свернув, он сунул куртку поглубже в сугроб и вышел на улицу. Осмотревшись, он быстрым шагом направился к знакомому дому.

Ладно, хорошо хоть, обошлось все. Они оторвались от чекистов. Овчина и Савва Тимошин залегли в надежном месте: Гросс — верный человек, у него им ничего не грозит, если, конечно, сами не выкинут чего-либо. Егор и Гаврила тоже ушли, спрячут добычу и воссоединятся с Кирьяном. Они еще погуляют! Такой фарт упускать нельзя. Надо потрясти красноперых. В суматохе всегда легче укрыться. Кирьян еще покажет, кто в Москве хозяин. Надо же, чуть самого Ленина не схватили. Конечно, это чистая авантюра, но зато сколько разговоров по воровскому миру пойдет! Вот это Фартовый! Риск и опасность кружили Кирьяну голову. Он еще погуляет. А сейчас надо успокоиться…

* * *

Дверь открылась сразу, едва Кирьян постучался в нее. Создалось впечатление, что Мария все это время простояла у порога, дожидаясь его прихода. Хотелось бы верить, что так оно и было в действительности.

— На тебе одна рубашка, — всплеснула руками женщина. — Тебя что, ограбили?!

Не нужно ничего объяснять, ответ уже нашелся.

— Да… Ограбили. — Кирьян вошел в квартиру. Оказывается, в жизни случается и такое — бежишь от чекистов, чтобы переждать погоню в квартире у комиссарши. — Самое обидное, что это случилось у твоего дома. Удивляюсь, как только живой остался. Сказал, берите, что у меня есть, только не убивайте.

Мария решительным шагом направилась к телефонному аппарату. Лицо ее было перекошено от гнева.

— Я сейчас вызову патруль, пусть обыщут все окрестности!

— Не надо. — Кирьян положил ладонь на рычаг. — Я живой, здоровый. Что нам еще нужно? А потом, чтобы остановить этих бандитов, одного патруля будет недостаточно. Иди ко мне, — притянул Кирьян к себе женщину. — Я скучал без тебя.

Мария охотно подалась навстречу, и Кирьян почувствовал легкий аромат ее духов. Они не были тонкими, в них присутствовала горчинка, которая щекотала носоглотку и пробирала до нутра. Кирьян мог отличить настоящую барышню от марухи только по одному запаху. Марухи пахли совсем по-другому. Их духи были настояны на крепком перваче с доброй порцией гуталина.

Мария была совершенно другой, и это его притягивало. Все отличало ее от женщин его круга. Она одевалась по-другому, разговаривала иначе, держалась, как настоящая леди, и это несмотря на то, что практически никогда не расставалась с чекистской кожаной курткой.

С недавнего времени Кирьян сделал для себя открытие — он больше не мог смотреть на других женщин. И совершенно не знал, как ему следует относиться к этому обстоятельству: радоваться или воспринимать как должное.

Впрочем, если подумать, то в этом тоже не было ничего удивительного — женщина, как пища. Если всю жизнь лопаешь подгорелые котлеты в каком-нибудь придорожном трактире, а потом попадаешь в дорогой ресторан, где готовят изысканные блюда, то всегда можешь оценить разницу. После этого уже не возникнет желания травиться плохо приготовленным обедом.

Поначалу Курахин считал, что это всего лишь обыкновенное баловство, какое случается между мужчиной и женщиной, но позже осознал, что коготок уже давно крепко увяз в липком нектаре страсти. И что самое забавное, у него не было ни возможности, ни тем более желания освобождаться.

Отведав настоящую женщину и отравившись ее ласками, Кирьян уже не мог смотреть на марух. Осознавал, что ему никогда не отыскать противоядие.

Ладно, пусть все идет своим чередом.

— Я тоже по тебе скучала… Матвей, у тебя кровь на руке, — испуганно ахнула Мария, показав на рукав.

Кирьян поднял руку, внимательно осмотрел ее. Значит, все-таки зацепили. Окажись стрелок более метким, так разговора с Марией могло бы и не состояться.

— Ерунда, — отмахнулся Курахин. — За гвоздь зацепился… У тебя найдется мужская рубашка? Не ходить же мне в этой?..

Уголки губ Марии жестковато застыли, после чего она уверенно кивнула:

— У меня есть мужская рубашка.

Кирьян расслабленно улыбнулся:

— Надеюсь, что она будет мне впору. Откуда она у тебя?

— Я не жила монашкой… Думаю, ты догадываешься об этом.

— Разумеется. Такая женщина…

— Вот именно. А рубашка будет тебе в самый раз. Получается, что я предпочитаю мужчин именно такой комплекции. Тебя это не смущает?

Кирьян пожал плечами:

— С чего бы? Я тоже раб своих привычек.

Порывшись в шкафу, Мария отыскала то, что нужно.

— Как знала, что она пригодится. Не выбросила, хотя следовало бы.

Кирьян обратил внимание на то, что последние слова она произнесла с некоторым вызовом. Ничего удивительного, у Марии была своя жизнь, были и мужчины, которых она любила. После них остаются не только воспоминания, но и более материальные вещи, например носки и рубашки. «Ну и ладно», — попробовал Кирьян потопить ревность в видимом безразличии. Хотя слышать о ее прежних привязанностях было неприятно. Он не привык делить марух с кем бы то ни было, а что тогда говорить о такой женщине, как Мария.

Разыграть равнодушие не получилось. Ревность проявилась в легком прищуре, и Кирьян очень надеялся, что Мария ничего не заметила.

Собственно, какое ему дело до тех, кто был с ней когда-то. А потом, какие отношения могут быть между жиганом и сотрудником Чека? Никаких перспектив для дальнейшего развития. Единственную любезность, какую она может для него сделать, так это проводить к стенке, где взвод красноармейцев добросовестно всадит ему в грудь порцию свинца.

На какую-то секунду его захлестнул гнев — в такой момент он мог выхватить из кармана пистолет и пальнуть в того, кто мог показаться ему опасным. В эту минуту он боялся сам себя, понимая, что способен наделать массу глупостей, о которых впоследствии может серьезно пожалеть. В таком состоянии Мария не должна его видеть. Кирьяну очень не хотелось бы разочаровывать ее.

Прикрыв веки, Фартовый попытался победить в себе заволновавшуюся стихию, а когда, наконец справившись с собой, он открыл глаза, то тотчас натолкнулся на блестящие глаза цвета насыщенного изумруда.

Вот даже улыбнуться сумел, словно ничего и не случилось.

— Обычно я не ношу такие рубашки, — осмотрел рубаху Кирьян со всех сторон. — Но выбирать не приходится.

— Чем же она тебе не нравится?

Следовало бы сказать — тем, что ее носил мужчина, который мял твое тело. Ответ нашелся после легкого раздумья:

— Цветом.

— Ведь это же не на всю жизнь.

— Надеюсь… Пойду умоюсь.

Кирьян повесил рубашку на спинку стула и направился в ванную.

Оставшись один, он посмотрел на себя в зеркало. Усталость, накопившаяся за последние дни, залегла темными кругами под глазами, разбежалась глубокими морщинами на скулах.

Ну и ладно!

Кирьян тщательно смыл с рук кровь. Умылся. Обратил внимание на то, что в граненом стакане стояли две зубные щетки: одна маленькая, а вот другая явно была предназначена для мужских челюстей, щетинки на ней были заметно пообтерты. А следовательно, его неведомый соперник жил здесь длительное время, и если покопаться поосновательнее, то наверняка в квартире отыщутся тапочки и трусы.

А вот полотенце одно!

Кирьян тщательно вытерся. Вышел в комнату. Мария была в длинном темно-синем халате, таком же целомудренном, как ряса монахини. Вот только пуговица, расстегнутая на уровне пупка, свидетельствовала о том, что особой святости здесь не сыскать.

— У тебя не было этого халата.

— Был… Я просто его не надевала.

— Он тебе идет.

Лицо женщины болезненно поморщилось. Куда ни взгляни, всюду натыкаешься на своего предшественника. Наверняка это был его подарок.

— Как давно ты рассталась со своим… другом?

— Давно… Еще в Питере. В общем-то меня именно из-за него перевели сюда.

— Кем же он был?

— Левым эсером. Почему тебя это интересует?

— Меня интересует все, что связано с тобой. Куда же он делся потом?

— Честно говоря, я бы и сама хотела это знать. Но мне тут по секрету сказали, что он перешел к большевикам и сейчас выполняет какое-то важное задание. Даже пообещали, что я его скоро увижу.

— Ты очень этого хочешь?

— Тебе сказать правду?

— Разумеется.

— Больше всего на свете!

— Вот даже как?.. Не ожидал.

— Надеюсь, ты не обиделся?

— Что ты!

— Я хотела быть откровенной с тобой.

— Благодарю, я это оценил. А после него у тебя еще были мужчины? Разумеется, кроме меня?

Кратковременная напряженная пауза, сказавшая о многом.

— Да. Трое… Но все это несерьезно…

Обхватив Марию за плечи, Кирьян притянул ее к себе. Эта комиссарша была настоящей колдуньей. Каких-то полчаса назад ему казалось, что сил у него хватит только на то, чтобы перешагнуть порог квартиры. И он рухнет, придавленный свинцовой усталостью. А вот сейчас, разглядев в разрезе халата призывно торчащие соски, он понял, что недооценил собственные возможности. Бережно провел ладонью по плечам, раздвинув отвороты халата, обнажив крепкую, упругую грудь Марии.

Вот она и вся! Лицо, плечи, грудь, живот… Все это принадлежит теперь только ему одному. Ее аппетитное тело можно ласкать, гладить, тискать изо всех сил, и Мария, стиснув зубы, будет терпеливо сносить все это.

«Ну не колдунья ли эта комиссарша! Вроде бы ничего и не сделала, а так сумела растравить, что впору из штанов выскакивать. Где-то ведь она научилась этому чародейству. Может, все-таки на Бестужевских курсах? А все-таки эти дворянки отличаются от остальных баб!» — Кирьян уткнулся в волосы Марии.

Раздался стук в дверь.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросил Кирьян, не сумев скрыть тревогу.

Запахнув халат, Мария сухо ответила:

— Если ты о моих прежних воздыхателях… Я их прогнала сразу всех, как только повстречалась с тобой. Ты мне не веришь?

Стук повторился. В этот раз он был значительно настойчивее.

— Пройди в дальнюю комнату.

Кирьян проскользнул в спальню и затаился.

— Кто там? — подойдя к двери, спросила Мария.

— Открывай, это я, — раздался требовательный мужской голос.

— Я все тебе уже сказала. Иди домой.

— Почему ты не открываешь? Я думал, что с тобой что-то случилось.

— Со мной все в порядке. — Голос Марии стал заметно раздраженным. — Уходи!

— Понятно… У тебя мужчина?

— Нет… Просто я очень устала, и мне бы хотелось отдохнуть.

— Если ты не откроешь, то я выломаю дверь. Ты меня знаешь, Мария!

В голосе появились нешуточные угрожающие интонации. Кирьян был уверен, что ему приходилось слышать их раньше, причем совсем недавно. Но вот только где именно? Кто там за дверью?

— Игнат, я не открою, иди домой!

Товарищ Сарычев… Собственной персоной! Вот так случай! Кирьян невольно потянулся к револьверу, понимая, что более благоприятного случая разделаться с чекистом у него не представится. Наверняка он явился к Марии без охраны — кто же это будет к любовнице сопровождающих брать! Не станет же он их предупреждать: «Ребятки, вы тут за дверью покараульте, чтобы все в порядке было, пока я на бабоньке попрыгаю!»

— Ты сошел с ума! Не смей кричать, кругом люди, — встревоженно сказала Мария.

— Я вполне вменяем, это ты ненормальная, если думаешь играть со мной в такие игры. Я хочу посмотреть, кто он! И если ты не откроешь дверь, так я разнесу ее в щепки!

— Тебя же арестуют.

— Хотелось бы знать — кто?

Кирьян даже представил ироничную ухмылку Сарычева.

Его тоже невольно разобрал смех. Интересная получается история: начальник Чека подбивает к Марии клинья, истории красивые рассказывает, ласковыми словами ее увещевает, чтобы уложить бабоньку в постель. Да все мимо! А ему, жигану, которого все ищут, достаточно шлепнуть Марию по выпуклому заду, чтобы отправить ее в койку.

Знал бы бравый чекист, кто перебежал ему дорогу!

«Что ж, получай по полной! — зубы жигана скрипнули. — Ты меня все затылком к стенке пытаешься поставить, бегаешь за мной по всей Москве, задрав штаны, а я в это время твою бабу от души потягиваю!»

— Знаешь, найдутся, — сурово предупредила Сарычева Мария. — А теперь уходи! Давай встретимся с тобой завтра и обо все переговорим.

— Мне нужно сегодня! — настаивал Сарычев.

По интонациям, звучавшим в его голосе, было понятно, что он не уйдет до тех самых пор, пока Мария не откроет ему дверь.

Женщина обернулась. Кирьян увидел ее встревоженный взгляд. Ей тоже не позавидуешь, каково оказаться между двумя мужиками.

Ничего, пусть помучается, крепче любить будет.

— Хорошо, — наконец согласилась Мария. — Только дай мне слово, что не будешь проходить дальше порога. Иначе я с тобой окончательно рассорюсь.

Вот оно, дворянское воспитание. Даже в конфликте умеет подобрать соответствующие слова. Голоса не повышает, берет интонациями.

— Хорошо, — согласился Сарычев. — Только открой. Очень хочется тебя увидеть.

Мария повернула ключ. Кирьян услышал, как скрипнула, отворяясь, дверь.

— Ну что, посмотрел? — спросила Мария.

Ни вызова, ни укора, просто констатация факта. Но за видимым равнодушием так и слышалось: «А теперь — скатертью дорога!»

— Да. Полегчало. Мы с тобой увидимся завтра?

— Конечно, Игнат, ты же начальник, а я твой заместитель. Только позови!

— Брось! Не о том разговор. Не знаю, почему ты на меня так злишься, но у нас все пошло как-то не так. А мне очень этого не хочется.

— Ты специально пришел ко мне, чтобы сказать это?

— Нет. Я случайно оказался в твоем районе. Неподалеку, на набережной, убили двух красноармейцев. Бандиты ушли буквально из-под носа! И я подумал, надо бы зайти, узнать, как ты…

— Кто же это был?

— По описанию Кирьян. Давай с тобой встретимся завтра в неформальной обстановке… Мне бы хотелось выговориться. Что-то накатило на меня. Невмоготу! — Коснувшись пальцами горла, он добавил: — Вот здесь все стоит колом, и невозможно проглотить.

— Я тебя уже ждала как-то в ресторане. Помнится, ты так и не появился.

— Признаю, я виноват. Но давай попытаемся начать сначала.

— Давай завтра об этом и поговорим. А сейчас иди! Я действительно очень устала.

— Что же ты делаешь, что так устаешь? Ты куда-то все время исчезаешь. Если ты ведешь какое-то дополнительное расследование, скажи мне, чтобы я был в курсе.

— Я не веду никакого расследования и ничего от тебя не утаиваю, — спокойно сообщила Мария.

— Совсем недавно тебя видели в селах Медведково и Лесная. Что ты там делала?

— Ах, вот как, ты знаешь и об этом? — нахмурилась Мария. — Я обязана отвечать? Если я тебе скажу, что ездила туда к любовнику, тебе станет от этого легче?

— Вижу, нам не договориться, — сдался, наконец, Сарычев. — Закрой покрепче дверь, мало ли чего…

— Спасибо, я это учту.

Захлопнув дверь, Мария глубоко вздохнула.

— Надо же… Кто бы мог подумать.

Кирьян вышел из комнаты. На лестнице раздавались удаляющиеся шаги. Скоро они стихли.

— У тебя с ним что-нибудь серьезное?

— Я же тебе уже сказала — нет.

— А чего же он тогда?

Мария смотрела куда-то в сторону, и Кирьян смотрел на ее длинную гибкую шею с крохотным родимым пятнышком светло-коричневого цвета у подбородка. Расставание с Сарычевым далось ей нелегко — крохотная жилка на виске нервно подрагивала.

Ключицы, выглядывавшие из халатика, выглядели необыкновенно хрупкими. Но это обманчивое впечатление — в прошлый раз он так тискал ее, что казалось, Мария должна была рассыпаться по косточкам. Но от его прикосновений она становилась еще более упругой.

— А ты думаешь, что я не могу нравиться? — с каким-то вызовом спросила Мария. — Сколько раз я себе говорила: «Не заводи никаких романов на службе!» Особенно с начальством… Но что делать, если все они так и цепляются за мою юбку.

Кирьян скользнул взглядом по ее груди, которая в противоположность хрупким плечам выглядела крепкой и упругой.

Притянув Марию к себе, Кирьян повернул ее спиной и огладил груди. Почувствовал, насколько они приятны на ощупь и полновесны. Мария не сопротивлялась его слегка грубоватой ласке. Дыхание у женщины сделалось коротким, прерывистым, она слегка застонала. Никакой даже самой вялой попытки противостоять его ласкам, следовательно, он делал все правильно.

Распахнув ее халат, он удостоверился, что и с этого ракурса барышня чрезвычайно хороша: она просматривалась от вызывающе торчащих сосков до ступней с накрашенными ногтями. Мимоходом Кирьян подумал о том, что ни одна маруха не способна на подобный уход за собой.

Его рука невольно скользнула по ее талии, добралась до ягодиц, хотелось проверить, так ли они приятны на ощупь, как представляются глазу.

— Ты хочешь здесь? — спросила Мария.

Ни одна из женщин не могла растревожить Кирьяна больше, чем Мария. Она и сама заводилась от одного его прикосновения, ее зеленые глаза делались при этом какими-то пьяными, словно она только что выпила бокал шампанского. А ведь это всего лишь прелюдия к любовной схватке.

— У меня просто не хватит терпения дойти до кровати, — честно признался Кирьян. — Ты не возражаешь? — Он заглянул в ее затуманенные глаза.

Халат скользнул вниз. Мария, отбросив его ногой, всем телом прильнула к Кирьяну.

— Разве я бы посмела? — прошептала Мария, все теснее прижимаясь к Кирьяну. — Рубашка… Она мне мешает.

Кирьян улыбнулся:

— Надеюсь, что это единственное препятствие…

Глава 25 КАРТОЧНЫЙ ДОЛГ

— Здравствуйте. — Смущенно улыбнувшись, в комнату вошла девушка лет восемнадцати, из-под ее меховой шапки тяжелыми русыми прядями выбивались волосы. На воротнике поблескивал снег.

За ней, заслонив дверной проем, вошел Гаврила. Натолкнувшись на повеселевшие взгляды жиганов, он отчего-то посуровел и, приобняв девушку за плечи, подвел к столу.

— Это Аглая, — сдержанно объявил жиган.

— Так это и есть твоя Аглая?! — восторженно воскликнул Фартовый. — Что же ты меня раньше с ней не познакомил! Эх, какая гарная дивчина!

— Ну что вы, — смущенно отмахнулась девушка. — Я самая обыкновенная.

Сняв с головы шапку, она чуть тряхнула головой, отчего снежинки, затерявшиеся в ее волосах, блеснули на свету озороватыми камушками.

— Это ты самая обыкновенная? — восхищенно воскликнул Кирьян. — Да ты про себя ничего не знаешь. Ты самая настоящая снегурочка! А может, ты и в самом деле из сказки пришла? Дай, я тебя потрогаю.

Громко шаркнув стулом, Фартовый поднялся из-за стола, за которым сидели захмелевшие жиганы, и заинтересованно осмотрел барышню. Пахан явно входил в раж. Не было бабы, которая могла бы устоять перед ним. Весь вопрос заключался в том, сколько времени ему потребуется, чтобы дотащить ее до постели. Для одной достаточно и пары заготовленных фраз, чтобы она поддалась его мужскому магнетизму, а вот с другой приходилось ворковать целый вечер.

Судя по тому, как задрожали ресницы Аглаи, Кирьяну не придется долго бить копытами.

И чем веселее говорил с девушкой Кирьян, тем мрачнее становился Гаврила. Его лицо закаменело — в этот момент он хотел бы находиться очень далеко отсюда и наверняка очень жалел, что поддался на уговоры жиганов и заглянул на блатхату. Ему хотелось взять дивчину в охапку и бежать отсюда. Подальше от обольстительных речей Кирьяна-искусителя.

Взяв девичьи пальцы в свою ладонь, пахан восторженно улыбнулся.

— Какая необыкновенная кожа! — Повернувшись к жиганам, он добавил: — Я в жизни не встречал более нежной и тонкой кожи, чем эта.

— Вы преувеличиваете.

— Поверь мне, милая, ведь я подержал в своих руках немало барышень… Ну чего же ты стоишь, дай я тебя раздену! Давай поухаживаю за тобой.

— Ой, как-то неловко, — смущенно протянула девушка, расстегивая пальто.

— А ты не стесняйся, Аглая, здесь все свои. Ты попала к друзьям, детка.

— Эй, Варвара, — крикнул Кирьян в глубину квартиры. — Дивчина замерзла, давай самогонку неси, пускай согреется.

— Несу, несу! — выскочила из соседней комнаты маханша, держа в руках поднос, на котором стояла бутыль самогонки, пустой стакан, лежали мелко нарезанные ломтики соленого огурца и краюха хлеба.

— До дна, девонька, пей! — ласково приказал Курахин. — Таков у нас обычай. Пьешь, значит, наша. А нет, — он развел руками, — не сойдемся. Ну так как?

— Как же мне быть? — перевела Аглая взгляд на Гаврилу. — Я ведь совсем непьющая.

Гаврила окончательно помрачнел, на Кирьяна он старался не смотреть. Но отказываться здесь не полагалось.

— А мы все здесь непьющие, девонька, — поддержал Кирьяна Егор Копыто. — Но если настроение хорошее, так отчего же не выпить?

— Если только самую малость, — сдалась Аглая.

Кирьян налил в стакан самогонки и протянул его девушке. Взяв стакан, она слегка пригубила едкую жидкость.

— Так у нас не полагается, — запротестовал Фартовый, — только до дна!

— Ну хорошо, — выдохнув, барышня в несколько глотков выпила самогон. — У-уф, — отчаянно замахала она руками. — Какой же он крепкий!

— А огурчик-то для чего! — предложил Кирьян. — Хрусти, моя радость, хрусти, вот так, милая!.. Дай, я тебя расцелую. Ой какая ты сладенькая! Гаврила, ты не возражаешь? — Жиган только кисловато скривился. Попробуй тут возрази! — Он не возражает. Он славный малый. Давайте барышню на самое почетное место посадим. Я сам за ней поухаживаю. Я думал, Гаврюха, что ты у нас монах, а ты вон с какой девонькой заявился!

Взяв девушку за руку, Кирьян под одобрительные возгласы жиганов повел ее к столу. Кому не было весело, так это Гавриле — набычившись, он посматривал на Аглаю, которая уже не скрывала своего явного расположения к Кирьяну, — захмелевшая и раскрасневшаяся, она откровенно прижималась к нему, не замечая собственного не очень скромного поведения. Кирьян лапал девку за бедра, прижимал ее к себе и так присасывался к ее губам, словно хотел высосать из нее душу.

Гаврила наливался самогоном, все более мрачнея.

В разгар застолья Кирьян неожиданно поднялся и, отозвав Гаврилу в сторону, спросил:

— Ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

— Знаю, Кирьян.

— Но пойми меня правильно, времена нынче суровые… Короче, так, гони должок!

— Какой еще должок? — опешил Гаврила, начиная понемногу трезветь.

— А те полтора миллиона, что ты мне в буру проиграл!

Кирьян и Гаврила стояли в стороне, на них не обращали внимания. За столом продолжалось веселье, и Гаврила, глядя из-за плеча на Аглаю, с раздражением отметил, что барышня совсем освоилась и теперь держалась с жиганами по-свойски.

Проглотив горький ком, он угрюмо сказал:

— Так ты же вчера сказал, что пару недель обождать можешь.

— За это время много чего изменилось, — тяжко вздохнул Кирьян. — Деньги нужны позарез!

— У меня сейчас нет, — потухшим голосом сказал Гаврила, стараясь не смотреть на пахана.

— Меня это не интересует, — жестко ответил Кирьян. — У тебя и в тот раз не было. Чего же ты без денег играл?

— Кирьян, ведь свои же.

— А мне что свои, что чужие! — отрезал Кирьян. — Карты есть карты! Деньги должны быть сегодня вечером или в крайнем случае завтра. Может, ты позабыл, что бывает с должниками?

— Не позабыл… Хотя бы недельку подождал, тут мне наколку одну хорошую дали, товар возьму и обязательно рассчитаюсь.

— Ты, похоже, не понимаешь, щегол, — в голосе Кирьяна послышались угрожающие нотки. — Деньги мне нужны сейчас!

Свидетелями проигрыша Гаврилы было четыре человека — весьма уважаемые люди. Вчера, оставшись наедине с Фартовым, Гаврила со смущенной улыбкой хотел было просить Кирьяна об отсрочке долга, но тот, видно, почувствовав его настроение, заговорил сам, сказав, чтобы с деньгами Гаврила не торопился.

Жиганы как раз любили Кирьяна за великодушие. Тем неожиданнее для Гаврилы было его поведение. Видно, пахан, перебрав самогона, неожиданно вспомнил о долге.

Фартовому достаточно было сказать, что пахану не возвращают карточного долга, как жиганы пустят Гарилу на молотки. Даже если после жиганского суда он останется в живых, то его, опозоренного, вряд ли примет самая захудалая банда, да и в любую малину он больше не ходок.

— Не надо… Может, как-то договоримся.

Курахин хмыкнул:

— Что мы с тобой на базаре, что ли? — Неожиданно его лицо приняло задумчивое выражение. — Знаешь, а есть выход. Давай сделаем вот что: ты мне отдаешь Аглаю, и мы с тобой в расчете.

Лицо Гаврилы застыло в болезненной гримасе.

— Кирьян, тут такое дело… Мы с ней… как это… Ну жених и невеста…

Кирьян громко засмеялся. Согнувшись, он весело хохотал, обращая на себя внимание присутствующих, а отсмеявшись, выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Жизнь — это такая вещь… Сегодня она тебе невеста, а завтра шалава подзаборная… Ну так как?

— Кирьян, она моя, я с ней пришел…

— Вот что значит благодарность! Когда тебе плохо было, ты к кому пришел? Ко мне! Что ты сказал? Кирьян, укрой меня, у меня фараоны на хвосте. А Кирьян что сделал? Он тебя укрыл, хату тебе нашел подходящую, а еще и бабу подогнал, чтобы не так скучно было. Как же ее звали? — Лицо Кирьяна приняло задумчивое выражение. — Нина, кажется… Хочу тебе сказать, эта бабонька сначала была моя, а я тебе ее передал. И знаешь, не пожалел! Все для лучшего друга. Не забыл?

— Нет, — угрюмо произнес Гаврюха, — но сейчас ведь другое дело…

— Какое другое? — удивился Фартовый. — У нас других дел не бывает. Потом ты мне сказал: Кирьян, я на мели, не мог бы ты меня с собой на дело взять? Помнишь, что я тебе ответил?

— Сказал, что возьмешь.

— Верно. Потом ты сказал, что опять нуждаешься в хрустах, что у тебя карточный должок имеется. А когда мы нэпмана одного обчистили, я тебе еще от своей доли отстегнул! Помнишь, сколько мы тогда взяли? Десять миллионов! Три из них были твоими. А нас пятеро было. Арифметика нехитрая.

— Кирьян, я с ней пришел…

— Да что ты все заладил — с ней да с ней! Я тебя не на характер беру, марьяж раскладываю. Или ты думаешь, что со мной в пику можно жить?

— Вовсе нет, Кирьян, чего искры-то метать…

— А может, у Аглаи твоей спросим — с кем она хочет остаться?

— Не надо…

— Ты совсем не знаешь свою ляльку. Посмотри, как она веселится. Девка попала туда, куда нужно, она своя здесь!

— Нет, она моя!

— Тогда чего она у меня на коленях прыгала? А может, ей все-таки Кирьян нужен?!

Отвернувшись, Гаврила молчал. В словах пахана была правда. Сейчас Аглая обязана была находиться рядом с ним и преданной собачонкой заглядывать любимому в лицо, а вместо этого она хлещет самогонку и любезничает с жиганами.

Рука «ивана» легла на плечо Гаврилы. Следовало бы сбросить цепкие пальцы, вот только мужества для такого поступка не хватало.

— Ты мне еще спасибо за это скажешь, Гаврюха. Хорошую бабу от лахудры всегда отличить можно, для этого ей надо самогонки налить! Сегодня она со мной, а завтра к Прыщу в койку прыгнет, — показал Фартовый на карлика с большой головой. Польщенный вниманием пахана, тот широко улыбнулся, показав почерневшие осколки зубов.

— Не то ты говоришь, Кирьян.

— Может быть, и не то, а только чего же нам из-за бабы ссориться? Впереди нас такие дела ждут!

— Это глухой форшмак, — уныло протянул Гаврила.

— Пустое, ты же сам сказал, что мы свои. Ну так что, договорились? — протянул Фартовый ладонь.

— Лады, — не без усилия выдавил Гаврила, пожимая протянутую руку.

— Ну вот и славно. Эх, завидую я тебе, Гаврила! — с восторгом воскликнул Курахин. — И с карточным долгом расплатился, и от бабы избавился! Ну ты хитрец, однако… Вот скажи мне, Гаврюха, ты специально это подстроил, чтобы на деньги меня развести? — Гаврила чуть повел плечом, пытаясь освободиться от объятия «ивана». — Ладно-ладно, пошутил я, не обижайся.

— Прогуляюсь я, — угрюмо сказал жиган. — Что-то здесь жарковато.

— Прогуляйся, — понимающе поддержал Гаврилу Фартовый. И, чуть скривив губы, добавил: — Только не шастай по подворотням, а то зацапают!

Кирьян вернулся к столу, уверенно обнял Аглаю за талию. Теперь ему уже ничто не помешает. Формальности были соблюдены. Что ж, и Гаврилу он попробовал на крепость. Пусть парень знает, с кем имеет дело. Научится переламывать себя — настоящим жиганом станет. А Фартового укусить у него еще зубы не выросли. Братва мигом на пики поставит.

Гавриле очень хотелось бы увидеть со стороны девушки протест, пусть хотя бы слегка недовольно повела плечом. Тогда появился бы небольшой повод, чтобы остаться. Но нет! Аглая, не обращая внимания на нахальную ласку «ивана», прижималась к нему все теснее.

Сняв с вешалки пальто, захватив шапку, Гаврила вышел в подъезд. За спиной раздался взрыв хохота, и ему очень хотелось верить, что смеялись не над ним.

Достав портсигар, он вытащил из него папироску, обронив при этом несколько штук, но поднимать не стал. Не до того! Руки казались чужими, а пальцы предательски подрагивали. Прикурить удалось только после того, как он сломал с десяток спичек.

Никогда Гаврила не чувствовал себя таким униженным. Взял да и отобрал бабу! А кто для него Кирьян, отец родной, что ли? Хочет — леденцом угостит, а хочет — плетью огреет! Как же это он сказал — повезло, дескать, ему, что с лахудрой себя не связал… А ведь сам-то не побрезговал, все на ляжки ее пялился.

Возможно, в это самое время Фартовый уже отвел Аглаю в соседнюю комнату и сейчас, посмеиваясь над ее незадачливым кавалером, раздвигает ей ноги.

Гаврила невольно застонал, и рука сама собой потянулась к финке, спрятанной за поясом.

— Не балуй, — раздалось совсем рядом.

Гаврила повернулся — около него стоял Егор Копыто и тоже курил. Странное дело, он даже не заметил, в какой именно момент тот вышел из комнаты. Вот что значит находиться в сетях собственной обиды.

— Кирьян тебя убьет, если ты попрешь на него.

— Он у меня Аглаю забрал… У меня ведь с этой девкой по-серьезному шло.

— А ты чего хотел? — неодобрительно хмыкнул Копыто. — Привел на блатхату бабу и хотел, чтобы на нее никто не смотрел? Так не бывает. Держал бы ее тогда где-нибудь на квартире… Вон я свою сестру и на порог сюда не пущу. Живет себе в стороне от этого и живет. А ты… Что хотел, то и получил, так я тебе скажу. Забудь о ней! Вот тебе мой совет. Ладно, — он швырнул окурок в угол, — пойду я. Что-то холодно здесь.

Егор ушел, оставив Гаврилу в одиночестве. В подъезде действительно было холодно, дверь, едва державшаяся на петлях, постукивала о стену при каждом порыве ветра, заметая на этаж снег. Поежившись, Гаврила поднял воротник и вышел на улицу.

Некоторое время он бесцельно бродил по улицам, сворачивал в глухие переулки, заходил в темные проходные дворы. Он поймал себя на том, что крепко сжимает рукоять пистолета, и если бы кто-то сейчас из жиганов захотел проверить его на прочность, то он не задумываясь застрелил бы всякого, посмевшего встать на его пути. Но район выглядел безлюдным. В последние годы город вообще вымирал с наступлением сумерек.

Унижение тяжелым бременем давило на плечи. Гаврила не мог отделаться от тяжких раздумий. Кирьян, конечно же, был не прав, но и Аглая тоже стерва порядочная — едва ли не с самого порога прыгнула к пахану на колени. Бабы вообще чувствительные существа, и потому нет ничего удивительного в том, что она почуяла в нем настоящего самца.

Чувство обиды буквально прожигало молодого жигана, хотелось забыться, но сделать этого не позволял самоуверенный голос Кирьяна, звучавший в его ушах. Он всегда забирал себе все самое лучшее, а женщины в этом списке стояли на первых позициях. Проплутав больше часа, Гаврила осознал, что обиды не простит никогда. Некоторое время он размышлял о том, как бы побольнее поквитаться с Кирьяном, и, улыбнувшись пришедшей мысли, уверенно повернул к телефонной будке.

Набрав номер, он с некоторым волнением вслушивался в телефонные гудки.

— Слушаю, — раздался мужской голос.

— Это Чека?

— Да, кто вам нужен?

— Мне бы хотелось поговорить с главным.

— Я начальник Московской чрезвычайной комиссии Сарычев. Что вы хотели сообщить?

Гаврила осмотрелся. Улица была пустынной. Некоторое время его раздирали противоречивые чувства (как-то не по-жигански получается!), но, вспомнив самоуверенное лицо Фартового, заговорил:

— Я из банды Кирьяна Курахина.

— Так, назовите ваше имя.

— Пока это не важно. Можете называть меня… Бурый!

— Что вы хотели сообщить нам, Бурый?

— Я хочу сообщить, что это именно Кирьян совершил нападение на машину Ленина.

— Вы были вместе с ним?

— Да, — после некоторого колебания ответил Гаврила.

— Где сейчас находится Кирьян?

Гаврила злорадно ухмыльнулся — вот он, подходящий момент, чтобы покончить с Кирьяном одним махом. Он уже хотел было назвать адрес, но, вспомнив об Аглае, раздумал. Она, конечно, сучка порядочная, но вряд ли заслуживает того, чтобы ею занимались чекисты.

— Вы меня слышите? Где сейчас находится Кирьян?

— Я не знаю, где он сейчас находится. Он может быть где угодно!

Отчасти это было правдой.

— Назовите адреса, куда он обычно приходит, — настаивал Сарычев.

— Записывайте.

— Слушаю.

— Пречистенка, четырнадцать… Малину держит маруха Елизавета. В последнее время он там бывает чаще всего.

— Так, дальше.

— Поварская, восемнадцать… Там есть такой пристрой, вот Кирьян заходит именно туда. Предупреждаю, в пристрое имеется еще черный ход. Так что вам нужно будет блокировать еще и его.

— Чья это квартира?

— Скупщика Савелия.

— Дальше.

— Глухой переулок, шесть… Место там темноватое. Москвичи без надобности там не шляются, так что Фартовый чувствует себя там как дома, — сказал он почти злорадно.

— Еще адреса?

— Загляните в Сивцев Вражек, восемь, там у него барышня имеется. Кажись, из благородных. Для начала хватит.

— И еще вопрос: почему вы обратились к нам?

— У меня для этого есть причины.

— Как можно с вами связаться?

— Со мной не надо связываться, я вам сам позвоню. — Гаврила повесил трубку.

Ледяная улица по-прежнему была пустынной. Подняв воротник, Гаврила бесцельно зашагал по тротуару. Некоторое время его раздирало чувство вины, но потом оно стало не таким острым, едва он представил Фартового, лежащим в объятиях Аглаи.

На тебе, получай по полной!

Глава 26 УБИЙЦА ЛЕШАК

Дверь слегка приоткрылась, и в комнате потянуло легким сквознячком. Дым, собравшийся в плотную серую массу, заволновался и, растянувшись в длинную летучую полосу, медленно потянулся в сторону окна.

— Ситуация крайне тяжелая, товарищи, — удрученным тоном начал заседание Дзержинский. — Бандиты вконец обнаглели! Четыре дня назад было совершено нападение на Ленина… Просто чудом Владимир Ильич остался в живых! И вот вчера было расстреляно восемнадцать милиционеров! Такого урона мы еще не знали. А поэтому Чрезвычайная комиссия просто обязана принять беспрецедентные меры и проводить самую беспощадную борьбу с бандитами! Мы с вами должны выработать общее решение. Я подготовил небольшой текст и могу зачитать его вам. Так вот, — поднял он лист бумаги, лежащей на столе. — «Чрезвычайная комиссия призывает граждан и домовые комитеты немедленно сообщать обо всех подозрительных лицах, живущих без прописки и работы, ведущих разгульную жизнь в ресторанах и ночных притонах. Граждане, знающие о местонахождении бандитов и также об их планах, но своевременно не сообщающие об этом в соответствующие органы, будут привлекаться к строжайшей ответственности, вплоть до заключения в концентрационный лагерь для принудительных работ». — Подняв голову, Дзержинский спросил: — Возражения по этому вопросу имеются? Вижу, что нет, тогда переходим к следующей теме. Вот, взгляните, — тряхнул он кипой бумаг. — Уголовники и прочий сброд настолько поверили в собственную безопасность, что даже не пытаются скрывать свою уголовную «специальность». Мы тут проанализировали последнюю перепись населения, и знаете, что они пишут в графе «род занятий»?

Присутствующие переглянулись.

— А вот послушайте. Налетчик… Домушник… Марвихер… Скокарь… Форточник, — перелистывал Феликс Эдмундович скрепленные страницы. — Пожалуйста! — Он хлопнул ладонью по бумаге. — Проститутки тоже имеются! Причем они оставляют даже адрес, куда следует обращаться клиентам.

Начальники отделений скупо заулыбались.

Сквозняк вытянул из комнаты значительную часть дыма, однако курить не переставали. Справившись с одной папиросой, тут же затягивались следующей.

— А вот здесь взгляните, — Феликс Эдмундович провел пальцем по верхней графе, заполненной разбегающимся неровным почерком, — написано — Тимофеев Василий Иванович, прозвище Кривой. Род занятий — домушник. Стаж деятельности — двадцать пять лет. Адрес проживания — Хитров рынок. Ну не насмешка ли, товарищи? — негодовал Дзержинский.

Да уж, было над чем повеселиться.

— С этой Хитровкой нужно будет кончать. — Повернувшись к Петерсу, сидевшему от него по правую руку, он сказал: — Завтра же разработаете план по ликвидации Хитрова рынка. Ночлежки нужно разрушить, чтобы и следа от них не осталось!

— Подготовлю, товарищ Дзержинский, — отозвался Яков Христофорович, поднявшись. — В ближайшие дни мы намерены провести там облавы. Силами милиции и Чека оцепим Хитровку и профильтруем преступный элемент.

— Потом доложите! Половина всех преступников, находящихся в розыске, скрывается именно там. Конечно, кое-каких результатов мы добились. Но мы, товарищи, сбили только первую волну преступности, а за ней идет вторая. Не забывайте об этом! Подрастают беспризорники, а они, как известно, не самые законопослушные наши граждане. А в окрестностях Москвы продолжает орудовать банда, которая вырезает целые семьи. Кстати, — посмотрел Дзержинский на Сарычева, сидевшего на противоположном конце стола, — как продвигаются дела по поимке этой банды?

Сарычев мгновенно поднялся, загасил папироску в пепельнице и почувствовал, как взгляд Дзержинского буквально сверлит его.

— Мы располагаем предварительными данными. Банда состоит из четырех человек, трое мужчин и женщина. Как они выглядят — мы тоже знаем. Их описания уже разосланы по всем районным отделениям. Но банда очень подвижная, оставаться на одном месте они не любят. Совершат убийство, наспех поделят добро и тут же отправляются в противоположный конец Подмосковья.

— Меня интересует: когда именно вы изловите эту банду? — прервал его Дзержинский. — На вас лично возлагается ответственность, как на начальника московской Чека! Вам это понятно?

— Понятно, товарищ Дзержинский, — твердо ответил Сарычев, уверенно выдержав жестковатый взгляд.

— Садитесь… Ваша медлительность нам очень дорого обходится. Дня не проходит, чтобы они не вырезали еще какую-нибудь семью. У них это просто поставлено на поток! Подумайте еще вот над чем… Мужчины почему-то позволяли себя связывать и даже не пытались оказывать сопротивления.

Сквозняк разметал остатки дыма. В комнате стало заметно свежее. Но Сарычев почувствовал, как по его спине неприятно сбежали струйки пота.

— Подумаю, товарищ Дзержинский, — деловито кивнул он.

Сарычев испытал настоящее облегчение, когда Феликс Эдмундович вновь обратился к Петерсу:

— Для борьбы с бандитизмом нужно принимать самые суровые меры. Как председатель Ревтрибунала вы должны осознавать, что судопроизводство не должно затягиваться. Нужно эффективно организовать работу «двоек» и «троек». Пусть они рассматривают дела бандитов в ускоренном порядке.

— Организуем, товарищ Дзержинский, — уверенно заверил его Яков Христофорович.

Петерса прервал пронзительный телефонный звонок. Дзержинский ненадолго задержал взгляд на трезвонящем телефоне, как бы размышляя, а стоит ли обращать на него внимание, но в следующую секунду потянулся к трубке. Не исключено, что звонок важный.

— Слушаю, — поднял Феликс Эдмундович трубку. — Владимир Ильич?.. Да, мы как раз заседаем по этому вопросу. Примем самые жесткие меры. Они будут направлены не только на конкретных исполнителей, но и на всех тех, кто так или иначе сочувствует бандитам. Завтра я положу вам на стол подробный отчет о мерах борьбы с преступностью. — Положив трубку на рычаги, он объявил: — За работу, товарищи!

* * *

Очередное массовое убийство произошло в деревне Лесной, в двадцати километрах от Москвы. Причем два предыдущих случились в деревнях, находящихся друг от друга на расстоянии пятнадцати километров. Если на карте соединить места расположения этих деревень прямыми линиями, то получится примерно правильный треугольник.

Первая деревушка, насчитывающая около двухсот жителей, именовалась Выселками. Здесь маньяк (а может, бандитов было и больше) вырезал семью, состоящую из десяти человек, шестеро из которых были дети от четырех до десяти лет. Вторая деревушка называлась Нагорной, она была немного больше первой. Здесь была вырезана семья из двенадцати человек.

Лесная, действительно находившаяся в лесу, стала местом третьей трагедии. Расположенная в стороне от всех основных дорог, деревня жила по своим патриархальным законам, что были в ходу еще при царе Горохе. Время здесь как будто остановилось, возникало ощущение, что в чаще можно повстречаться с лешим, а близ заводи столкнуться с водяным.

Деревушку тряхнуло, когда была убита большая семья зажиточного крестьянина. Поначалу показалось странным, что глава семейства, Ермолаич, встававший вместе с петухами, не вышел в поле. Да и во дворе их было тихо. Но тревожить покой соседей было не принято. И только когда под вечер в хлеву подняли рев недоеные коровы, сельчан охватила тревога. Четверо мужиков, вооружившись для храбрости топорами и вилами, двинулись к дому Глеба Ермолаевича Коновалова.

Толкнув незапертую калитку, они вошли во двор. И первое, что увидели, два трупа с рассеченными головами, лежавшие друг на друге крест-накрест. В одном из убитых узнали хозяина — степенного, рассудительного мужика Глеба Ермолаевича, а в другом — его старшего сына Виктора, работящего доброго парня.

В избе их глазам предстала еще более жуткая картина. Трупы устилали весь пол, и идти пришлось по спекшейся крови. У мужиков, отвоевавших две войны, от ужаса сперло дыхание, и, выйдя из дома, они долго не могли прийти в себя и жадно вдыхали свежий воздух.

Самый младший из четверых, долговязый увалень Владимир, стараясь не показывать сельчанам подступившее к горлу горе, жесткой ладонью смахивал с глаз невольные слезы — среди убитых была его невеста Аннушка.

Вот так разом и сгинуло четырнадцать душ. Имущество было разграблено, унесено убийцами.

Игнат Сарычев в сопровождении Марка Рубцова и Федора Кравчука выехал на место тотчас, как только узнал о трагедии. Прибыл ближе к полуночи, когда деревенская жизнь уже замерла. Было как-то особо темно и глухо. А потому, когда он перешагнул порог избы, где, казалось, сам воздух дышал кровью и злодеянием, в голову так и полезла всякая чертовщина.

В абсолютно пустой горнице, не считая распластанных тел, ему вдруг показалось, что он видит убийцу. Тот стоял у окна — невысокий, с окладистой бородой и с топором в руках. А когда он прошел в сени, ему померещился еще один, такой же, неопрятно одетый, но с гладко выбритым подбородком.

И пойди тут не поверь в эти видения. Кто знает, может быть, так и выглядели настоящие убийцы.

Успокоился Сарычев только тогда, когда вышел на улицу и в полную грудь вдохнул вольного воздуха. Разум понемногу светлел. Возвращалась способность мыслить.

— Как тебе все это? — повернулся Сарычев к Кравчуку, который, несмотря на большой рост, как-то съежился чуть ли не вполовину.

— Жутко!

Вытащив портсигар, Сарычев достал папиросу и, не скрывая наслаждения, закурил.

— Вот и я о том же, — произнес Игнат, выдыхая дым.

Во рту растекалась горечь.

— Логово Лешака располагается где-то неподалеку. Факт! Он отлеживается где-то в середине этого треугольника.

Убийцу они нарекли Лешаком. Ведь только нечистой силе могло прийти на ум — если таковой в действительности имелся — совершать столь страшные душегубства.

— Мне тоже приходила в голову такая мысль, — признался Рубцов. — Укрывище в лесу. Самое удобное место, чтобы спрятаться.

Игнат Сарычев кивнул:

— Места вокруг глуховатые. И это под Москвой! Трудно даже представить такое.

— Знаешь, мне даже как-то говорили, что в этом районе видели медвежьи следы.

— Охотно верю, — кивнул Сарычев. — Медведи могли с севера заходить. Не о том мы сейчас… Давай подумаем, где его искать.

— Предлагаю с самой середины треугольника. А там посмотрим, как поступать дальше. Надо привлечь кого-нибудь из местных, пусть помогут.

— Тут один сам вызвался, Пантелеем зовут, — подсказал Рубцов.

— Вот и хорошо, — кивнул Сарычев. — Как организуемся, так и выступим.

Организоваться удалось только поздним утром, когда, наконец, было получено разрешение на использование в разыскных операциях красноармейской части, квартировавшей неподалеку. Выстроившись в цепь, бойцы широким фронтом принялись прочесывать намеченную чащу. Предчувствие не обмануло — солдаты наткнулись на хорошо замаскированную землянку.

Странно, что ее вообще удалось обнаружить. Вырытая под косогором, она сливалась с местностью, и только невысокая закопченная труба — прямая линия, столь не свойственная природе, — выдала наличие жилья.

«Вот оно и логово Лешака!» — первое, что пришло на ум Сарычеву. Дальнейший осмотр подтвердил догадку.

Судя по зверствам, что натворил Лешак, можно было бы предположить, что пол будет устлан человеческими костями. Однако никакого беспорядка, вообще ничего такого, что могло бы насторожить даже самый предвзятый взгляд.

Землянка была ухоженной, но особо обжитой назвать ее было нельзя. Для этого в деревянных стенах не хватало еще с десяток крючочков и гвоздиков, а потому вещи кучей лежали на крепко сбитых нарах.

Судя по этим нарам, гигантом Лешака не назовешь. Росточка самого обыкновенного, таких людей большинство. Не исключено, что он приводил в землянку подельщиков, нары рассчитаны на трех человек, но можно было при желании уместиться и вчетвером. Не исключено, что четвертым могла быть и женщина.

Схема выстраивалась нехитрая. Высмотрев место для предстоящего грабежа и убийства, душегубы устраивали неподалеку от него землянку, откуда и совершали свои чудовищные вылазки, а когда взбаломученные и перепуганные жители начинали встречать любого чужака с вилами, то они перебирались на другое место.

Интересно, сколько же у Лешака таких землянок по Московской губернии? С пяток, а может быть, целый десяток?

В результате дальнейших поисков обнаружили еще одну землянку.

Более всего Сарычева поразила тряпичная кукла. Еще совсем недавно ее сжимала детская ладошка. Приглаживала кудельные волосы, укладывала рядышком с собой, и вот сейчас, брошенная в угол, она была словно напоминание о чудовищной трагедии.

Сарычев поднял куклу. Правая рука едва держалась на двух петельках. Потянешь слегка — и оторвешь! Вот только причинять кукле боль не хотелось. А пришить более некому. Ее хозяйка там, откуда не возвращаются.

— Чья эта кукла?

— Дочки Ермолаича, — сказал за спиной крепкий мужчина, сосед убитого.

Повернувшись, Игнат кивнул:

— Да, конечно.

— Любил он дочурку. Шестеро пацанов, а тут вдруг дочка появилась. Такая была радость!

Сарычев повертел куклу в руках. Вот и все, что осталось от некогда большой семьи.

— Вас, кажется, Пантелеем Ивановичем зовут?

— Можно и без отчества. Пантелеем…

— Пантелей Иванович, что-нибудь еще видите?

— Вот это Ермолаича, — кивнул мужчина на седла, лежащие в углу. — Я у него купить хотел. Кожа уж больно мягкая. Обещал он мне. — Махнув безнадежно рукой, добавил: — Да чего уж теперь!

— Что-нибудь еще видите?

Мужчина косолапо и как-то уж очень осторожно прошел в землянку. Через распахнутую дверь на нары рассеивающимся потоком падал свет. Темными оставались только углы, в которых аккуратной стопочкой были сложены немногие вещи. Рядышком лежала шинель.

Потянувшись за шинелью, мужчина резко обернулся на стоящего в дверях Сарычева.

— Моя шинель, — сказал он с каким-то придыханием.

— С чего вы взяли?

— Ворот у нее малость распорот, а полы обожжены. Можете посмотреть… У костра зимой грелся, вот малость и подпалил.

На лице мужчины застыл самый настоящий страх. Мерцание свечи придавало его лицу какую-то неестественную асимметрию. Сарычев только сейчас обратил внимание на то, что нос у крестьянина перебит, свернут слегка на сторону, придавая лицу Пантелея какое-то злодейское выражение.

Тревога мужчины невольно передалась и Сарычеву, он тихо спросил:

— Как же она здесь оказалась?

Пантелей заметно занервничал:

— Тут вот какая штуковина получается. Месяца два назад бродяга по нашему селу слонялся. У кого хлеба попросит, у кого самогонки поклянчит. Народ-то у нас на селе понимающий, сердобольный, не отказывали. К моему дому тоже подходил, я ему вот эту шинель и отдал. Она у меня еще с империалистической осталась. Я вот к чему говорю-то… Стало быть, он и к моему дому присматривался. Кто знает… может, того… вместо Ермолаича я должен убитым лежать. — Так и не дотронувшись до шинели, он испуганно отступил на шаг и, жалобно посмотрев на Сарычева, взмолился: — Пойду я… На вольный воздух, что-то мне нехорошо сделалось.

— Конечно, идите, Пантелей Иванович, — разрешил Игнат. — Потом поговорим.

— У меня-то семь детей, три дочурки, — качал головой Пантелей, направляясь к двери, — и четыре сына. Каково это. Э-эх! Завтра же свечку поставлю.

С его уходом гнетущее ощущение понемногу улеглось. Но оставаться здесь было и впрямь тяжело.

На табуретке стоял оплывший огарок свечи, рядом с ним газетный лист. Видно, долгими осенними вечерами, между злодеяниями, упырь почитывал прессу.

Игнат поднял газету — «Московский вестник».

По существу, подобная находка мало что скажет. Такая газета продается в любой бакалейной лавке, а еще их продают на улицах горластые пацаны. Просто она лишний раз доказывает, что Лешак явился откуда-то из Москвы.

Там была его база, если так можно выразиться.

— Как ты думаешь, куда он сейчас направился? — спросил Кравчук.

Вопрос не праздный. Если бы знать хотя бы предположительно, то можно было бы попробовать действовать на опережение. А так — все усилия впустую!

— Не знаю. Пойдемте отсюда, — сказал Сарычев. — Что-то мне невмоготу.

Вышли на вольный воздух. Стало немного легче. Можно было и поговорить. Но впечатление такое, что выползли из подземелья, набитого нечистой силой, а ведь в действительности поднялись только на три ступеньки.

Пантелей Иванович, присев на корточки, смолил «козью ножку», сжав ее большим и указательным пальцами. Рука его слегка подрагивала. Погрузившись в думы, он смотрел прямо перед собой. Но вряд ли он видел красноармейцев, стоящих метрах в пятнадцати от него, повозку с гнедой лошадкой. Наверняка не видел и леса, что плотной стеной обступал поляну со всех сторон, создавая иллюзию одиночества. Он был где-то далеко отсюда. Совершенно в другом измерении. И вряд ли окружающее способно было пересечься с его думами.

Присев на бревно, Сарычев вытащил карту, проклеенную на затертых сгибах тонкими полосками марли, и подозвал к себе чекистов. На карте были проставлены треугольники и кружочки — районы, где Лешак оставил о себе жуткую память.

— Вот на этой территории, — ткнул он пальцем в один из треугольников, — Лешак объявился в прошлом году.

— Куда он может двинуться теперь?

— А куда угодно! — отреагировал Кравчук.

— А вот это не совсем так, — сдержанно заметил Сарычев. — Кое-какая закономерность обнаруживается. Посмотри вот сюда, — обвел он пальцем три деревушки. — Вот эти три деревни отстоят от больших дорог и довольно близко друг к другу. Взгляни теперь сюда. Вот здесь тоже три деревушки, и еще вот здесь. У него прямо страсть какая-то к треугольникам. Это надо учитывать. Вряд ли он появится в тех местах, где уже орудовал, это тоже надо брать во внимание. Наверняка пойдет в новые районы. Я тут посмотрел, где он может объявиться, так мест не так уж и много. Вот здесь на северо-востоке, вот видишь, три глухие деревни тоже образуют подобие треугольника. Так что, с его точки зрения, подходящее место вот здесь. — Он очертил мизинцем небольшой участок. — Завтра поедешь в этот район и прочешешь его как следует.

— Хорошо, — с готовностью кивнул Кравчук.

— В остальные районы мы отправим несколько человек под видом представителей кооперации. Если обнаружатся какие-то следы его пребывания, нужно будет организовать засаду. Только вряд ли вы что-то отыщете. Я думаю, что после разбоя они уезжают в Москву. Эти землянки… так, на всякий случай.

— Народу не хватает, — пожаловался Кравчук.

— Это самое больное наше место, — согласился Сарычев. — В милицию идут только из-за мандата. Каждый месяц пачками сокращаем, а все равно шваль как-то пролезает… Пантелей Иванович, — повернулся Сарычев к свидетелю.

— Да, — встрепенулся тот.

Отбросив цигарку, он поспешил к чекистам.

— Не могли бы вы описать того бродягу, которому вы отдали шинель?

— Дык, на бродягу он не очень похож, — в растерянности протянул Пантелей. — Одежонка на нем была не новая, но и не рвань. Это точно! Я еще тогда подумал: чего бы ему побираться? Но уж если просит человек, так чего же отказывать?.. А он, значит, к хозяйству присматривался, повод искал…

— А какого он был роста?

— Росточка среднего, но вот плечи у него широкие, крепкие, это я сразу заметил. Нет, на бродягу особо не похож… Бродяги вот как ходят, — ссутулил он плечи, — как будто подзатыльника ожидают. А тот спину распрямит и вперед! Как будто от прохожих в пояс поклонов ждет.

— Вы бы сумели его узнать?

— Да он и сейчас у меня перед глазами стоит, ирод!

Игнат поднялся. День только начинался, а проблемы нарастали, как снежный ком. А ведь сегодня придется встретиться с Дзержинским, и он наверняка спросит, как продвигается дело о массовых убийствах.

Неприятный получится разговор.

— Спасибо, вы нам очень помогли. Опишите подробно его приметы нашему сотруднику.

— Так я мигом… Всегда готов… Эх, такая семья!

— Пойдем, нам нужно заехать еще в ювелирный магазин.

— А там что? — спросил Марк Рубцов.

— Ограбление! Представляешь, по подземному ходу проникли в ювелирный магазин и ограбили его. Звонил Петерс, сказал, чтобы я лично взял это ограбление под свой контроль. Не знаю, как и успеть. Дел невпроворот! Поедешь со мной, будем разгребать.

— Рад буду помочь, — вздохнул Марк.

Сарычев шел быстро, увлекая за собой остальных. На поляне стоял легковой автомобиль, оставалось только удивляться, как он сумел заехать в густую чащу.

Молча сели в машину. Гнетущее чувство не угасло, говорить не хотелось. Так и поехали молча.

Глава 27 ОГРАБЛЕНИЕ ЮВЕЛИРНОГО

Сразу после того, как было совершено дерзкое нападение на Ленина, чекисты перешли в наступление. Город тряхнули так, что жиганы повылезали из малин, как кроты из нор, залитых водой. Их хватали на блатхатах, арестовывали на улицах, брали на заставах, когда они пытались уйти из Москвы. Отделения милиции были забиты под завязку, а оперативники, позабыв про сон, допрашивали нескончаемый поток задержанных. Но никто из жиганов так и не сумел сказать, где же все-таки скрывается Кирьян Курахин.

Мария была назначена руководителем группы и допрашивала маханш и марух. Как выяснялось из допросов, Кирьян для всех был как призрак — появлялся из ниоткуда и так же неожиданно исчезал. Он был всюду и одновременно нигде. Порой за ночь он мог объявиться в пяти малинах, мог расписать с кем-нибудь из приятелей пульку в преферанс или сыграть в буру, переброситься несколькими фразами с понравившейся марухой и тут же раствориться в ночи. Никто не знал, когда он может объявиться и где пожелает остановиться на ночь. Обладая врожденным чувством опасности, он всякий раз исчезал незадолго до облавы.

И все-таки у него имелось слабое место. Барышни! Жиганы, хорошо знавшие Фартового, утверждали, что он, практически не доверявший никому, мог попасть под влияние женщины, с которой сходился. И это обстоятельство следовало использовать в полной мере.

* * *

К ювелирному магазину Сарычев с Рубцовым подъехали ближе к обеду. Прежде Сарычеву уже приходилось здесь бывать. Внешне никаких изменений. Манекены, наряженные в бижутерию, выглядели совершенно невозмутимо. Собственно, как им и полагается. У входа стояли несколько человек и о чем-то негромко разговаривали, скорбно покачивая головами.

— Вот куда-нибудь сюда прижмись, — попросил Сарычев водителя, и машина тут же притерлась к бордюру.

Как только машина остановилась, от группы людей отделился невысокий плотный человек и направился навстречу.

Коротенький и толстый человечек выглядел невероятно смешным на своих кривеньких и коротких ножках. И даже скорбное выражение, что застыло на его лице, лишь усиливало комизм. Но смеяться не хотелось, не самый подходящий момент.

— Вы товарищ Сарычев?

— Он самый.

— Ну наконец-то!

— А вы директор магазина Иосиф Львович Брумель?

— Да. Вы даже не представляете, что произошло! — охал коротышка, смешно переваливаясь с бока на бок.

Несмотря на все усилия, он едва поспевал за Сарычевым. Не особенно торопясь, Игнат, будто журавль, выбрасывал вперед длинные ноги, не желая замечать трудностей, которые он доставлял коротышке своей размашистой ходьбой.

— Представляю, — буркнул Сарычев. — Мне уже доложили.

— Это просто какой-то кошмар! Буквально все вынесли! — воскликнул Брумель в отчаянии. — Ничего не оставили.

— Вы сегодня не работаете?

— Какая работа! — воскликнул Брумель в отчаянии. — Если вы не отыщете драгоценности, так я вряд ли вообще когда-нибудь сумею работать. Я разорен!

— А что это за люди, что стоят у магазина?

— Родственники. Вы думаете, что они переживают? Ничего подобного! Это в о роны слетелись на мою беду. Каждый рад разорению Брумеля. Вон видите того седого человека?

Сарычев обернулся и узнал своего старого знакомого:

— И что?

— Это фармацевт Абрам Гусман. Мой дальний родственник. Когда у него случилась беда и его ограбили бандиты, кто, вы думаете, ему помог? Брумель! А сейчас он стоит и злорадствует!

— Это уж вы, батенька, хватили, — укорил ювелира Сарычев. — Кто же этому будет радоваться?

Игнат вдруг поймал себя на том, что разговаривает c интонациями Ленина. Вот даже «батеньку» ввернул. Надо бы от этого избавляться.

Помещение магазина не претерпело никаких изменений. Вот только следы глины, скрипящий под ногами песок наводили на размышления.

— Кто-нибудь спускался в подвал?

— Ну разумеется! — воскликнул коротышка.

— Сюда, конечно, не следовало никого пускать, — сдержанно заметил Сарычев. — Посторонние люди могли просто затоптать следы.

— Да разве их удержишь? — в отчаянии воскликнул Брумель. — Слетелись, как в о роны!

Он даже слегка приподнял руки, изображая полет воронья. Получилось очень образно. И Сарычев едва сдержал улыбку.

Сейчас Брумель напоминал капиталиста с революционных плакатов — был так же толст и краснощек. Не хватало только бравого красноармейца с винтовкой в руках, направившего штык в его толстое пузо. У Сарычева даже мелькнула мысль, что художники подсмотрели свой образ, заглядывая в ювелирную лавку Брумеля. Интересно, он сам-то подозревает о своем нечаянном сходстве с плакатным буржуем?

Спустились в подвал — хорошо освещенное помещение, с аккуратно выкрашенными зеленой краской стенами. Пролом был как раз напротив двери, довольно узкий, но при желании через него можно было вынести из магазина все.

Всюду растоптанная глина, какие-то обрывки ткани. Было изрядно натоптано. Значит, грабители провели здесь немало времени. А если учитывать, что потом в подвале побывал еще целый табун ротозеев, то отыскать что-нибудь существенное будет крайне проблематично.

— Как же это вы так? — укоризненно спросил Рубцов. — Сколько народу здесь топталось…

— А разве меня кто-нибудь спросил, когда собирался грабить? — возмутился Брумель.

— Мы не о том, — сдержанно вмешался Сарычев, — могли бы поставить охрану и никого не пускать. Дождались бы нас. А сейчас все улики уничтожены.

— Разве мне было до того? Увидев, что стало с моим магазином, я просто сел на пол и не мог подняться. Можете посмотреть. Наверняка у меня до сих пор вся задница в глине.

Подвергать сомнению слова директора не было никакого желания.

— Да, конечно. Когда вы обнаружили, что магазин ограблен?

— В пятницу все было в порядке. А в понедельник мы приходим на работу, а магазин выпотрошен, как амбар во время продразверстки.

Сарычев промолчал. Когда-нибудь такой юмор может дорого обойтись Брумелю.

— Кто охранял магазин?

— Да наш сторож Емельяныч. Как всегда…

— Я хотел бы поговорить с ним. Он сейчас здесь?

— А где же ему еще быть? Пришел, спрашивает у меня: охранять магазин или нет? И что же ему я должен ответить? Теперь в мой магазин каждый может войти и забрать все, что душе угодно! — Махнув безнадежно рукой, он добавил: — Да и брать-то больше нечего. Столы? Стулья? Ладно, сейчас я его позову.

Громко топая по деревянным ступеням, хозяин ушел.

Сарычев тщательно осмотрел помещение. Ровным счетом ничего такого, что могло бы навести на грабителей. Преступники работали, как самые настоящие кроты. Прорыли ход, вынесли лучшие драгоценности, позаботились о том, чтобы не осталось улик. Да уж, умеют люди…

Сарычев чиркнул спичкой и поднес крохотное пламя к подземному входу. Пламя осветило глинистые стены, полукруглый потолок. Сужаясь, подземный ход убегал куда-то во тьму. Ничего не скажешь, труда здесь положено немало. Нужно действительно любить деньги, чтобы отважиться на такую рискованную, тяжелую работу. Ведь может обвалиться в любую минуту.

За спиной раздались тяжеловатые шаги, затем кто-то сдержанно кашлянул. Сарычев обернулся.

— Сторож, Иван Емельяныч Кашин. — Сняв шапку, к нему подошел крепкий бородатый мужчина неопределенного возраста.

— Куда ведет этот ход?

— На ту сторону, — охотно заговорил сторож. — Там котельная заброшенная стоит, вот из нее и рыли.

— Так, значит, вы сторожили в пятницу?

— А то кто же?

Сарычев попытался присмотреться к сторожу, составить о нем какое-то мнение, но почему-то это ему не удавалось. Что-то в этом человеке было не так. Но что именно, Сарычев понять не мог. Тот явно хотел выглядеть простоватым, но поверить в это мешал хитроватый прищур его глаз и глубокая серьезная морщина между бровями. Не так прост, как хочет казаться, — отметил для себя Сарычев.

— Во время своего дежурства ничего такого подозрительного не заметили?

Сторож пожал плечами:

— Все было как обычно. Ночь вот только была холодная.

— А что вы обычно делаете во время дежурства?

— Хожу вокруг здания, чтобы не замерзнуть. — Скосив взгляд на хозяина, добавил: — А потом, так и по инструкции положено. Пусть всякий шальной народ знает, что хозяйское добро под присмотром, — он улыбнулся.

Теперь Сарычев понял, почему ему не нравится сторож, — он слишком много улыбался и очень хотел расположить к себе. Только с чего бы это, если за ним нет никаких грехов?

— Может быть, вы слышали какой-нибудь шум или удары?

Чуток задумавшись, сторож покачал головой:

— Вроде тихо было в ту ночь. Как обычно…

— А к вам никто не подходил?

— Точно, подходил! — обрадованно вскинулся Емельяныч. — Только как вы об этом узнали?

— Предположил. Так кто подходил?

— Парень один был, а с ним барышня. Вечером это было.

— Как они выглядели?

— Парень-то вроде вас был. Такой же видный. А барышню я не сумел хорошо рассмотреть, она как-то поодаль держалась и все время лицо закрывала.

— Почему закрывала?

Сторож пожал плечами:

— Холодно было.

— Как был одет парень?

Отступив на шаг, сторож смерил ладную фигуру Игната оценивающим взглядом.

— Щеголевато одет. Навроде вас… Сразу-то и не разобрать, не то жиган, не то нэпман какой. Они ведь сейчас все друг на дружку похожи.

— А прежде вы встречали этих людей? — спросил Рубцов.

— Никогда, — уверенно ответил сторож, посмотрев на Марка.

— А почему они к вам подошли?

— А разве мне ведомо? — удивился он. — Народ-то разный ходит. Бывает, подойдут, спросят. Ответишь.

— А вам разве позволено разговаривать во время дежурства?

— Куда же тут денешься? По ночам-то действительно на всех с опаской смотришь, а тут вижу, рядышком идут, друг на дружку смотрят. Влюбленные… Так чего же бояться? Вот и разговорился.

— И о чем говорили?

Сторож пожал плечами:

— Сейчас даже и не вспомнишь. Папироской меня угостили. Покурили… О магазине расспрашивали. Но все так… Безделица!

— А вы не думаете о том, что он специально вас отвлекал, чтобы вы не услышали, что делается в тоннеле? — предположил Сарычев. — Может, в это время они проламывали стену?

Иван Емельянович пожал плечами:

— Кто ж его знает? Может, оно что и было, разве об этом будешь думать. Я ведь не за подвалом смотрел. Я о витринах должен был думать, о магазине…

— Вы нам очень помогли. Можете идти.

— Я всегда готов помочь, — охотно закивал сторож. — Если Емельяныч стоит у дверей, так ни одна живая душа мимо не проскочит.

Сарычев проследил за тем, как он вышел из подвала и скрылся за железной дверью.

— Вы давно знаете сторожа? — обратился Игнат к пригорюнившемуся хозяину.

— Признаюсь, недавно.

— Вы ему доверяете?

— Как вам сказать, человек он вроде бы проверенный…

— Что-то вы как-то очень неуверенно говорите.

— А в чем сейчас можно быть уверенным?

— Тоже верно. Кто больше всего осведомлен о ваших делах?

— Секрета тут большого не сделаешь… Ведь каждую ночь мы убирали все драгоценности в подвал. Так что в курсе могли быть все, включая уборщиц.

— Ладно, хорошо, вернемся к сторожу. А лично как он вам?

— Он человек, конечно, не без слабостей. Но ничего такого подозрительного я за ним не заметил. Если бы что-нибудь было не так, то его не стали бы рекомендовать предыдущие хозяева.

— А о каких слабостях вы говорите?

— За углом у нас рюмочная, так он после всякого дежурства туда захаживает. Но кто из нас без греха?

— Разумеется. Но я не о том. Вы случайно не можете сказать, с кем он дружит, с кем встречается?

— Помилуй бог! — всплеснул руками Брумель, отчего многочисленные складки на его шее пришли в движение. — Откуда же?! Какие отношения могут быть у хозяина магазина со сторожем?! Я не вникаю в личную жизнь служащих. Мне совершенно не интересно знать, чем занимается сторож в свободное время.

— А у него бывают какие-нибудь длительные отлучки?

— Сестра у него живет где-то под Москвой. Бывает, уезжает к ней. Но в этом отношении Емельяныч очень аккуратный человек. Он обязательно предупредит о своем отсутствии. Скажет, что уедет на несколько дней, и возвращается всегда вовремя. А то бывает, поменяется с кем-нибудь. Мы же все люди, понимаем все, идем навстречу. Тем более что сестра у него больная. А почему вы так подробно об этом спрашиваете? Вы его в чем-то подозреваете?

— Вовсе нет, — пожал плечами Сарычев. — Просто я должен узнать все. Кстати, а вы не заглядывали в этот подземный ход?

— С моими-то габаритами? — вопросил Брумель. — Очень не хотелось бы застрять где-нибудь на середине да помереть там от истощения.

Сарычев наклонился и посмотрел в подземный ход. Прямо барсучья нора, правда, размером поболее.

— Значит, компанию мне не составите?

— Увольте! — отрицательно покачал головой Брумель, отчего его полные щеки задрожали, как холодец.

— У вас найдутся какие-нибудь халаты для нас? Что-то я не подумал о том, что придется ползать.

— Конечно же, найдутся. Клава! Клавочка! — закричал хозяин тонким плаксивым голосом.

— Да, Иосиф Львович.

— Вы не могли бы принести для нашего дорогого товарища чекиста что-нибудь из одежды? Там, кажется, у нас были какие-то спецовки, не то костюмы…

— Сейчас принесу, Иосиф Львович.

Через минуту она принесла две старых спецовки.

Игнат с сомнением взглянул на одежонку, взял ту, что была побольше, вздохнул и решительно начал переодеваться.

Облачившись в спецовку, Игнат повернулся к Рубцову:

— Поспрашивай потщательнее сотрудников. Может быть, кто-нибудь что-то видел.

— Хорошо.

— В котельной кто-нибудь есть? — показал он взглядом на подземный ход.

— Там работает группа.

— Ладно… Я полез, — заглянул Сарычев в темный зев. — Пожелай мне удачного возвращения.

Подземный ход оказался не таким уж узким, как казался снаружи. В отдельных местах можно было даже встать на четвереньки. Но зато раза два подземный ход так пережимался, что Сарычев с ужасом думал о том, что протиснуться ему не удастся. Но ничего, обошлось. Поободрался, правда, немного, но это мелочи.

Тоннель был не прямой. Где-то на середине он плавно изгибался, а потому противоположный выход было не рассмотреть, была только чуть заметная светлая полоса, падавшая на изгиб тоннеля. Надо было проползти больше половины пути, чтобы, наконец, увидеть выход. И Сарычев почувствовал невероятное облегчение, поняв, что за плечами осталась большая часть пути.

Неожиданно его колени уперлись во что-то твердое. Может быть, камень? Нет, не похоже, для камня слишком ровная поверхность. Пошарив руками, он отыскал какой-то плоский предмет. Сейчас не рассмотреть, надо на свету. Сунув находку в карман, Сарычев пополз к выходу.

Выбравшись в котельную, он отряхнул с плеч глину.

— С прибытием, — услышал он мягкий женский голос.

Повернувшись, он увидел в котельной Марию. Мелькнула мысль о том, что нынешний его костюм не самая подходящая одежда для свидания. Если бы знал, что его на той стороне подземного хода будет ожидать Мария, то наверняка надел бы фрак с бабочкой.

Сарычеву редко приходилось видеть ее веселой — в неизменной кожанке, она казалась ему воплощением строгости и сдержанности, а сейчас хохотала, как расшалившаяся гимназистка.

Оказывается, она могла быть и такой. Веселье делало ее еще более привлекательной.

— Спасибо, — распрямился Сарычев.

Он обратил внимание, что в котельной Мария была одна, а ведь Рубцов сказал, что здесь должна работать оперативная группа. Очень похоже на то, что ему хотели организовать свидание. Сарычев поморщился — не самое подходящее место для интима.

— Почему ты здесь? Ты ведь должна проводить допрос, — хмуро спросил Игнат, посмотрев на дверь.

— Я тебя искала…

— Хм… Странно слышать это от тебя…

— Во время одной из облав мы задержали несколько женщин. Одна из них призналась, что была любовницей Кирьяна.

— Что?! Так и сказала, что любовница? — невольно вырвалось у Сарычева.

— Не совсем так… Сказала, что у них были… отношения.

— Вы ее допросили?

— Нет, мы ждем тебя.

— Хорошо, — скинул куртку Сарычев. — Едем!

Глава 28 ЛЮБОВНИЦА КИРЬЯНА

Подходя к кабинету, Сарычев мысленно представлял себе любовницу Кирьяна. Это должна быть типичная маруха с вульгарно накрашенным лицом, с расплывшейся фигурой. Почему-то жиганы западают именно на таких баб! Но когда он распахнул дверь, то увидел молоденькую девушку, эдакого неискушенного цыпленка, едва вылупившегося из яйца.

И эта барышня сумела охмурить самого Кирьяна!

В своем большинстве жиганы похожи друг на друга. Даже пристрастия у них одинаковые — предпочитают крепкую самогонку да легких на передок марух. А Кирьян сумел избежать общепринятого стереотипа, не опасаясь услышать колких насмешек. Что лишний раз свидетельствовало о том, что приходится иметь дело с человеком неординарным. Значит, придется изрядно погоняться за ним, прежде чем наконец он попадется.

Всегда любопытно знать, чем такие женщины привлекают людей, подобных Кирьяну. Видно, придется потрудиться, чтобы докопаться до истины.

Сарычев сел за свой стол. Свет, падающий из окна на девушку, хорошо освещал ее лицо. Ничего отталкивающего или вызывающего антипатию. Даже макияжа в меру. Смущенно прикрыла глаза длинными ресницами, догадавшись, что за интересом председателя московской Чека прячется нечто большее, чем профессиональное любопытство.

— Как вас зовут?

— Люся… Людмила.

— Людмила, вы знаете, почему мы вас задержали? — спросил Сарычев.

Острые плечики слегка приподнялись вверх:

— Потому что я подруга Кирьяна Курахина. Ведь вы же его ищете?

— Вот как… Но о том, что вы подруга Кирьяна, мы услышали от вас.

Ресницы испуганно вспорхнули, а лицо при этом приняло удивленное выражение.

— И что же вы от меня хотите?

Вытащив из кармана портсигар, найденный в тоннеле, он положил его на стол перед Людмилой. Смутное ощущение подсказывало ему, что такое стремное дело, как ограбление ювелирного магазина, не могло обойтись без участия Кирьяна. Это было в его духе: наглость, масштаб и крупная добыча. Фартовый не любил работать по мелочам, хапал сразу и много. Даже если он и не принимал непосредственного участия, то наверняка знал людей, которые провернули это дело, и наверняка получил от них немалые комиссионные.

— Это чей портсигар?

Девушка удивленно подняла глаза на Сарычева.

— Так вы его поймали? Тогда чего же вы меня держите?

— О ком вы говорите?

— О Кирьяне. Это же его портсигар. Он никогда с ним не расставался.

Вот оно и выяснилось. Сарычев убрал портсигар в ящик письменного стола.

— Пока еще не поймали. Но можете не сомневаться, никуда он от нас не денется. Как часто вы с ним встречаетесь?

— Трудно сказать… Это ведь не от меня зависит. Он как-то всегда неожиданно появляется.

— Где именно он вас находит?

— У моей тетки, на Стромынке.

— Это случайно не Елизавета Васильевна?

— Вот видите, — радостно воскликнула барышня. — Вы ее тоже знаете.

— Работа у нас такая — все знать. Когда вы виделись с ним в последний раз?

— Это было десять дней назад. — На лице девушки появилась улыбка. Ей явно было что вспомнить. — Тогда он подарил мне бусы из малахита, а еще колечко с зеленым камушком. Сказал, что это изумруд, — не без хвастовства ответила барышня.

Кажется, секрет ее разгадан — проста, бесхитростна. Гривенник в сравнении с ней будет более сложная конструкция. С такими женщинами легко расслабиться. Они не напрягают, не заставляют разгадывать сложных душевных ребусов, предел их мечтаний — колечко с блестящим камушком.

— Почему же так долго он не показывался? Все-таки десять дней прошло.

Барышня неожиданно надула губки. Головенка пустая, а вот мимикой владеет в полной мере, на такие пухлые губки можно и купиться.

— Мне кажется, что у него, кроме меня, еще кто-то есть.

— С чего это вы так решили?

— Однажды он ко мне пришел, а от него пахло духами. Он все время так… Не появляется, не появляется, а потом вдруг объявится. Надарит всего… Ну я барышня отходчивая, забываю обо всем, и мы опять вместе. Но он больше недели никогда не пропадал, а тут целых десять дней. Я боюсь, что он совсем может не вернуться ко мне.

Несмотря на простоту ее душевного устройства, такие женщины, как правило, очень ревнивы. И эту черту характера следовало использовать.

— Мне сказали, что у него есть другая женщина.

Людмила фыркнула:

— Вы тоже об этом знаете. Этому кобелю меня одной мало. Он к каждой бабе под подол норовит заглянуть. А ведь чего заглядывать-то? Лучше, чем у меня, ему все равно не найти!

— Вот что, девочка, — посуровел Сарычев. — Ты знаешь, куда попала?

Девушка фыркнула:

— Мне уже объяснили.

— Не хочу тебя пугать, но от нас только две дороги: к стенке или в лагерь. Так какой вариант для тебя предпочтительнее?

По хорошенькому личику пробежала неприятная судорога.

— Впрочем, у тебя есть еще один выход: ты сдаешь нам Кирьяна с потрохами, и тогда у тебя есть возможность выбраться из этого здания через парадную дверь. Так все-таки что ты выбираешь?

Сарычев не пугал. Наоборот, в этот момент он выглядел спокойным, чуть ли не добродушным. Этакий заботливый дядюшка.

— Ну вот и слезы навернулись. Мы бы и рады тебе помочь, но абсолютно ничего не можем сделать, ведь существуют определенные инструкции, через которые нам просто не перешагнуть. Видишь, какая несправедливость, мы не можем помочь даже таким хорошеньким барышням, как ты.

— Что я должна делать?

— Я тебе уже сказал… отношения.

— Он говорил, что женится на мне, — непоследовательно сообщила она.

— Вот даже как… Наверняка он рассказывал тебе о том, где он бывает, с кем встречается. Тебе, как никому, известно о его привычках, о его образе жизни. Расскажи все, что знаешь и помнишь.

— Что я могу сказать… Появляются у него деньги, так он всегда попойки устраивает, — всхлипнула Людмила. — Загульный!

— Где он гуляет чаще всего?

— Кто ж его поймет? Все как-то по-разному, куда в голову стукнет, — дернулось хрупкое девичье плечико. — Иной раз ко мне наведается, а в другой раз к Клавке заскочит.

— Что же это за Клавка такая? — насторожился Игнат Сарычев.

— В Кисельном переулке живет. Любит, когда к ней жиганы приходят. Попойки устраивает, жиганы-то с пустыми руками никогда не приходят. Вот тем и живет. А если потребуется, так и с барышней какой-нибудь познакомит.

— Где именно находится этот дом?

— На углу Нижнего Кисельного переулка. На третьем этаже.

— Куда выходят окна?

— Во двор, там есть крыша. Если вдруг какая-то опасность, так они спрыгивают на крышу и по ней перебегают в соседний двор. Так вы меня отпустите?

Еще одна квартира, которую следовало поставить на заметку. Сколько их было за последние две недели? Тридцать? Сорок? А может быть, пятьдесят? Одним словом — рутина! Вряд ли поможет, но пренебрегать информацией не следовало.

— Пока побудете у нас, а там посмотрим, — задумчиво сказал Сарычев. — Дежурный! — громко крикнул он. А когда вошел рослый красноармеец, распорядился: — Уведи!

Глава 29 СКУПЩИК

Ухватившись за лацканы пиджака, Владимир Ильич нервно пересек кабинет. Развернувшись у окна, строго спросил:

— Так что там случилось прошлой ночью, Феликс Эдмундович?

Дзержинский хотел подняться, но Ленин решительным жестом заставил его опуститься на место.

— Это все тот же Кирьян Курахин, Владимир Ильич, что совершил нападение на ваш автомобиль. Он со своей бандой переезжал от одного поста к другому, свистел в милицейский свисток, и как только постовой подходил к машине, расстреливал его в упор!

— Да-а, — сокрушенно протянул Ильич, — до такого зверства мог додуматься только уголовный элемент, который ненавидит и нас, и установленный нами режим! Сколько же погибло милиционеров?

— Восемнадцать человек.

— Восемнадцать человек! — воскликнул Ильич. — Подумать только! И это всего лишь за одну ночь! Большего цинизма трудно даже представить — вызывали милиционеров, чтобы застрелить! Откуда у них автомобиль?

— Автомобиль они отняли у одного заводчика. Когда он отправился на машине к своей любовнице, они просто остановили его и вышвырнули из салона.

— Но этот заводчик хотя бы остался в живых?

— Да, Владимир Ильич, он живой и совершенно не пострадал.

— И это всего лишь через неделю после нападения на мою машину! Плохо работаем, товарищи! — в сердцах воскликнул Ленин. — Плохо! Я не самого лучшего мнения о жандармах, но хочу вам сказать, что они умели работать и вряд ли позволили бы допустить что-нибудь подобное. Сегодня же я отправлю товарищу Петерсу предписание, пусть с ним ознакомится каждый сотрудник органов. И особое внимание, Феликс Эдмундович, уделите нашим политическим противникам. Сейчас враг поднимает голову, устраивает всякого рода провокации. Мы должны ответить ему немедленно! Это до девятьсот пятого года мы с эсерами и меньшевиками были по одну сторону баррикад. А сейчас другое время. Власть не терпит нескольких хозяев, и мы обязаны раздавить их. Если мы не воспользуемся шансом, предоставленным нам историей, то мы погибнем!.. Нам досталось очень трудное время: с одной стороны — бандиты, с другой — прочие контрреволюционеры. И поэтому мы должны предпринять самые решительные меры!

— Понимаю, Владимир Ильич.

— У эсеров и меньшевиков, наших бывших политических союзников, колоссальный опыт подполья. Я уверен, что они не успокоились и создают центры по свержению власти, а поэтому мы всюду должны внедрять своих людей, чтобы подобные акции не стали для нас неожиданностью!

— Владимир Ильич, такие центры уже оформились в Париже, в Праге… В настоящее время мы разрабатываем уникальную операцию по внедрению наших людей в них. Мы планируем доставить в Москву руководителей этих центров и предать их революционному суду.

— Очень хорошее решение, Феликс Эдмундович, — поддержал Ленин. — И постарайтесь не миндальничать со всякой контрой!

* * *

— Я жрать просто хочу! — выкрикнул Овчина. — Вкусно и много. Хочу завалиться в какой-нибудь дорогой кабак и съесть все, что у них в меню!

— Ты слышал, что сказал Кирьян? — спросил его Савва Тимошин.

— Ну?

— Не высовываться. Надо переждать хотя бы недельки две, а потом, когда о нас начнут понемногу забывать, тогда можно потихоньку распоряжаться своей долей.

— А до этого сухари, что ли, жевать? Сам-то он небось каждый день по кабакам шляется со своей кралей. И непонятно только, где он ее подобрал. А нам велит в этой норе торчать.

Нельзя было сказать, что Овчина полностью не прав. Вот даже хотя бы взять их нынешнее положение. Запер невесть где, в какой-то дыре, и требует, чтобы они и носа не показывали. А ведь одного только камушка из тех, что находились сейчас у них, достаточно, чтобы скупить не только все меню самого дорогого ресторана, но и получить вдовесок всех официанток. А вместо этого приходится перебиваться жидким чайком с сухарями.

Хотя ведь была договоренность, что еду им будут приносить из ресторана, расположенного на соседней улице.

Первые два дня действительно так оно и было: до самого пуза ели антрекоты и шницеля. А уже на третий день Гаврила не объявился. Не исключено, что его, Кирьяна и Копыто замели в одну из облав, что прокатывались в последнее время по городу. Овчина, набравшись храбрости, пошел в соседний магазин, где и отоварился чаем, сухарями и хлебом.

К тому же обидно было торчать в крохотной комнатенке, кишащей клопами. Савва Назарович давно успел отвыкнуть от подобного существования и с тоской вспоминал о том, что после каждого удачного взлома уезжал в Варшаву или в Прагу, где снимал фешенебельные номера в дорогой гостинице и крепкими винами да умелыми ласками местных жриц любви подлечивал расшалившиеся нервишки.

Эта же комнатенка мало чем отличалась от камеры, где он провел свой последний срок, — такая же тесная и грязная, с таким же соседом, который только и мечтает о жратве и бабах. Но приходилось терпеть и даже делать вид, что ничего не происходит, хотя от тоски хотелось заползти на стену, как эти ненасытные клопы.

— Значит, так нужно, — сдержанно процедил Тимошин, листая газету.

Да и газеты были старые. Наиболее любопытные статьи были прочитаны еще вчерашним вечером, и приходилось читать то, что пропустил ранее.

— Я не уверен, что сам Кирьян обитает в такой вот хибаре, — постучал Овчина указательным пальцем в стену. — Наверняка живет где-нибудь в хорошей квартире и каждый день шастает в ресторан.

Савва Назарович только улыбнулся — представить Кирьяна в такой дыре с прогнутым диваном и с ободранными обоями действительно было невозможно. Разве что под присмотром целой толпы чекистов. Но говорить дурного о Кирьяне не полагалось. Скверная примета. Каждого, кто выражался о нем нелестно, впоследствии находили с простреленным черепом. Тем более что убежище это Кирьяну предоставил Карл Федорович Гросс, солидный человек со связями. Такой не должен подвести.

— Но в этом случае он очень сильно рискует. Поверьте мне, молодой человек, сейчас по всем отделениям разосланы его приметы. В каждом ресторане сидит легавый и дожидается его появления. А мы с вами находимся в относительной безопасности. Нам досаждают только клопы! Лучше давайте я вам расскажу, какая великолепная кухня в Праге. Такие кнедлики, как там, поверьте мне, молодой человек, я нигде больше не ел! В последний раз я был в Праге как раз перед большевистским переворотом. Как бы я хотел выпотрошить приличный сейф и съездить туда, — мечтательно протянул Тимошин.

По его одухотворенному лицу было видно, что он знает, о чем говорит. Память угодливо предоставила ему картинки, от которых его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Все! — решительно поднялся Овчина со старого дивана. Пружины зло скрипнули. — Я больше не хочу здесь оставаться. Я хочу нормальной еды, хочу развлечений. Хочу, наконец, женщину!

— Хорошее желание… Что же вы собираетесь делать со своей долей? — как можно равнодушнее спросил Савва.

— Я ее продам! Не для этого я, как крот, копал тоннель, чтобы вот так бездарно просиживать здесь все свое время! Вот, посмотрите, — показал он сбитые мозолистые ладони, в кожу которых прочно въелась грязь, — чего мне это стоило!

— Позвольте тогда полюбопытствовать: как вы намерены продать их? Где?

— А где угодно. — Овчина набросил на плечи пальто. — Можно продать на Сухаревке, на Хитровке. Немало найдется желающих, чтобы купить хорошие вещи.

— Молодой человек, а вы не думаете о том, что там каждый второй скупщик драгоценностей агент ВЧК? Вы даже не успеете потратить свой первый рубль, как вас спроводят на Лубянку. Это вам не царская охранка с ее либерализмом. С вами там нянчиться не станут, как только обнаружат у вас пропавшие камушки, так тут же поставят к стенке. Глазом не успеете моргнуть!

Рука Овчины, сжимавшая шарф, на мгновение застыла, после чего он решительно обмотал длинный конец вокруг тощей шеи.

— Пойду… Я не собираюсь продавать все сразу. Но большую порцию наваристых щей я заслужил.

Достав со шкафа саквояж, в котором находилась его доля, он уверенно направился к двери.

— Так когда вас ожидать, молодой человек?

Овчина слегка поморщился. В интонациях Саввы слышался откровенный сарказм. Его раздражала манера медвежатника держаться с ним едва ли не покровительственно. Но противопоставить что-либо этой иронии он не мог.

— Вернусь через пару дней. — Он шагнул за порог.

— Советую вам класть в борщ побольше сметаны, это очень вкусно.

Роман не дослушал, громко хлопнув дверью.

* * *

— Останови вот здесь, — сказал пассажир, высокий мужчина с аккуратной бородкой, одетый в красноармейскую шинель.

— Как скажете, барин, — по-старинному ответил косматый пожилой кучер.

— Обожди меня здесь, братец, я ненадолго, — сказал мужчина, вылезая из экипажа. — Вот тебе сотенная… Когда вернусь, еще столько же дам. Договорились?

— Барин, да за такие-то деньги! — восторженно протянул кучер.

Мужчина уверенной походкой направился в сторону трехэтажного дома, стоящего в глубине двора. Поднявшись на последний этаж, он негромко постучал.

— Ну что, вернулся? — послышалось из-за двери. — Я же тебе сказал, не торопись.

Замок дважды повернулся, и дверь открылась.

— Это ты? — удивленно спросил Савва, отступив в глубину комнаты.

— А кого же ты ждал? — Вошедший оглядел комнату.

— Так только что Роман ушел. Скучно, говорит, ему. Думал, что это он одумался.

— А ведь Кирьян не велел вам уходить?

— А что с ним сделаешь? Ведь не силой же его держать.

— Тоже верно. — Закрыв за собой дверь, гость равнодушно спросил: — И когда же он должен появиться?

— Сказал, что через пару дней, не раньше. Только ты напрасно пришел, он ведь тебя может увидеть.

— Не увидит… Хотя можно было бы с ним познакомиться. Так где товар-то?

— А чего ему будет-то? — спросил Савва Назарович. — Вон он, — показал он на коробки, стоящие в углу.

— Вот и прекрасно. — Сунув руку в карман, гость вытащил пистолет. — Извини, так складываются обстоятельства.

И выстрелил прямо в расширенные от ужаса глаза медвежатника. Открыв шкаф, он разыскал там веревку и, связав коробки, понес их к экипажу.

У подъезда он столкнулся с невысоким мужчиной в неброском сером пальто. Извинившись, тот пропустил красноармейца, нагруженного коробками, и, проводив его коротким взглядом, стал подниматься по лестнице.

* * *

Раздражение приближалось к точке кипения. Ведет себя, как аристократ, слова ученые подбирает, а сам в действительности преступник, каких еще поискать! Считает себя в мире жиганов белой костью, неким аристократом преступного мира, хотя в действительности мало чем отличается от тех же самых налетчиков, шастающих по ночам с револьверами и ножами в карманах. А то, что никого не пристукнул, так это чистая случайность!

Свежий ветер остудил раздражение. От души малость отлегло. Вытащив из кармана кольцо с александритом, Роман долго рассматривал его под уличным фонарем. Хорош! Такой камушек способен украсить даже пальцы бабы-яги.

Положив кольцо в спичечную коробку, Овчина направился к скупщику.

Главное, чтобы скупщик оказался на месте.

На короткий стук в дверь раздался недружелюбный глуховатый голос:

— Кто там?

Когда Овчина назвал свое имя, дверь слегка приоткрылась, все еще сдерживаемая металлической цепочкой. Прищурив хитрые подслеповатые глаза, Елисей некоторое время разглядывал гостя, словно хотел понять, в действительности ли он тот, за кого себя выдает. И, удостоверившись, что тот, откинул цепочку.

Дверь распахнулась.

Елисей был из потомственных каторжан. Тот редкий случай, когда «иван», презрев брезгливость к коммерческому делу, вдруг становится ростовщиком. Но звериных повадок он не утратил — никому не доверял и всегда имел при себе оружие.

— Что принес?

— Вот это. — Овчина протянул кольцо с зеленым камнем.

В подслеповатых глазах скупщика вспыхнул алчный огонек. Роману вдруг подумалось о том, что в этот самый момент старик выглядел совершенно беззащитным — он ничего не замечал, кроме переливающихся искорок в камне.

В такие минуты притупляются все рефлексы — даже если бы сейчас опасность задышала ему в лицо, то он вряд ли сумел бы ощутить ее зловонное дыхание.

Воспользовавшись моментом, Овчина посмотрел по сторонам. На первый взгляд ничего особенного — комната была заставлена шкафами и тумбочками, в которых, если покопаться, наверняка можно было бы отыскать немало неплохих ценностей. Дальше шли две смежные комнаты, которые Елисей постоянно держал надежно запертыми.

Вот где пряталось настоящее добро!

Наверняка на каждой полке у Елисея лежало по куску золота. Овчине пришла шальная мысль: а что, если взять старичка за шиворот, да и выпотрошить его до основания. Набить золотом сумку и тихонько уйти. Никто не заподозрит в этом злодеянии недоучившегося студента. От неожиданно пришедшей мысли Романа бросило в жар. Вряд ли о подобном он мог размышлять еще год назад, а сейчас подумывал о том, как поудобнее было бы приложиться рукоятью револьвера к лысоватому черепу.

Вот что значит дурное влияние!

Будто бы догадавшись о преступных помыслах гостя, Елисей подозрительно посмотрел на Романа:

— И сколько же ты за него хочешь?

Майданщиков берегли. Это был неписаный закон, который не рискнул бы нарушить даже самый дерзкий жиган. К ним относились, как к священным животным. Вот оно топчет твой огород, испражняется, а ты не смеешь как следует огреть его. А все потому, что именно из их рук получаешь деньги.

Овчина кашлянул:

— Мне бы десять золотых червончиков.

— Проходь, мы так и будем, что ли, у порога топтаться, — неодобрительно буркнул скупщик.

Роман прошел. Ладонь у скупщика была загребущей, что в нее попало, просто так не вытащить. Скупщику полагалось сбивать цену, даже в самом хорошем товаре искать изъяны, но камень в кольце был настолько великолепен, без единой трещинки, что хаять его было едва ли не святотатством.

— Справный камушек, — наконец нехотя выдавил Елисей. — Даю за него два миллиона рубликов. По нынешним временам это хорошие деньги.

Овчина отрицательно покачал головой:

— Нет, дядя, так мы с тобой не договоримся. Мне нужно десять царских золотых червонцев, — растопырил он ладони. — Может быть, сегодня два миллиона и хорошие деньги, но завтра от них один пшик останется.

— Ишь ты, какой несговорчивый, — подивился майданщик. — Не стоит он десяти червонцев, давай сговоримся на четырех!

— Давай обратно камушек, — протянул руку Овчина, — так мы с тобой и в самом деле не поладим.

— Вот послал мне господь неуступчивого клиента! А знаешь ли ты о том, что твое колечко паленое? Ты с ним никуда более не сунешься. Два дня назад чекисты на хазы заглядывали, к Миронычу заходили, он тоже такими вещами интересуется, и все спрашивали про брюлики. И вот один из них по описанию как раз на этот похож.

— Ничего, как-нибудь прорвусь!

— Так и быть, — махнул Елисей рукой. — Ради нашей дружбы согласен дать тебе пять червонцев, и больше не проси ни копейки!

— Ладно, хорошо, — сдался Роман.

— А может, все-таки тебе рубликами отдать? Один червонец миллион, а?

— Что с тобой будешь делать? Давай! — согласился сдавшийся Овчина.

— Постой здесь, — указал Елисей на порог, — я сейчас приду.

Удалившись в соседнюю комнату, майданщик запер дверь на ключ. Оставшись в одиночестве, Овчинский хозяйским взглядом осмотрел комнату. В голову лезли шальные мысли. Право, ну никакого спасения от них!

Через несколько минут дверь открылась, и Елисей с сияющим лицом протянул пухлую пачку денег. По его довольному лицу было видно, что сделка пришлась ему по душе.

— Держи!

Роман взял деньги. Подумалось о том, что он никогда не держал в руках такую кипу ассигнаций. Как бы там ни было, но ощущение было сильное. На миг ему показалось, что он может скупить половину Москвы.

Разделив деньги на несколько частей, он принялся рассовывать их по карманам. Получалось как-то плохо, деньги топорщились, не желали влезать в карманы.

— Не торопись, — усмехнулся Елисей. — Никто их у тебя отнимать не собирается.

Сунув последнюю пачку в карман, Роман дал себе слово больше никогда не заходить к этому скупщику. Были бы камушки, а вот желающих прикупить их всегда найдется немало.

* * *

Вот теперь можно идти к лялькам! Завернув в бакалею, Роман купил большой кусок окорока, головку сыра, колбасы трех видов, две бутылки водки. А для дам шампанского и коробку дорогих шоколадных конфет. «С таким выпивоном и закусью не то что к марухам, к генеральской дочке можно заявиться!» — не без озорства подумал он.

Лихая воровская жизнь затягивала. Позволяла позабыть тошнотворную действительность. Он вспоминал, что на хазу к Варваре Степановне заглядывали две сестрички — восемнадцати и девятнадцати лет. Ласки младшей из сестер, с которой он как-то сошелся в темной кладовке, были неожиданными и острыми, и сейчас, с половой голодухи, воображение распалялось особенно сильно. Вспоминались ее теплые и умелые руки и шепоток, будто бы шальной ветер, с требованием действовать посмелее, но и поаккуратнее. И тогда Овчинский не оплошал.

Только немного позже он осознал, почему сошелся с Валентиной: младшая из сестер напоминала ему женщину, оставленную им в Питере. Нужно было прожить несколько месяцев без нее, чтобы понять, что она и есть главное в его жизни. У Романа невольно стыло в груди при воспоминании о ней, и верилось, что их затянувшаяся разлука скоро закончится. Во всяком случае, он делает для этого все возможное.

Сумерки сгущались. Овчина подошел к нужному дому. В окнах хазы горел свет. Сейчас там вовсю разворачивалось веселье. Другой жизни завсегдатаи таких мест не признавали. Оно и к лучшему.

Улица выглядела пустынной, а крохотный дворик и вовсе напоминал склеп. Ничего такого, что могло бы насторожить. Хотя в нынешние времена ничего нельзя утверждать определенно.

Во всяком случае, в квартиру не следовало подниматься сразу. Нужно определиться. Рома напряженно пялился в ночь. Прежде он никогда не думал, что темнота может иметь столько оттенков: от беспросветной темени до светло-серого сумрака под светящимися окнами. Плотными темными сгустками выступали скамейки, небольшая беседка и еще какой-то длинный продолговатый предмет. Роман никак не мог понять, что это такое.

Неожиданно один из сгустков тьмы чуть шелохнулся, расплывчатые очертания стали приобретать более отчетливый контур, и прямо к нему навстречу вышел человек.

— Фу ты! — облегченно выдохнул он, приблизившись. — А я-то думал: кто там за окном наблюдает? Сейчас чекисты малины шерстят, только пух летит!

— А что ты здесь делаешь?

— На шухере стою.

Роман узнал в подошедшем молодого жигана, с которым познакомился в одно из своих посещений хазы Варвары Степановны. Болтливый и веселый парень располагал к себе, и сейчас Роман встретил его, как старинного приятеля.

— Уж больно ты на чекиста похож.

— Ну ты и пошутил! — расхохотался Овчина.

— Даже не знаю, чем ты младшую сестренку допек, — продолжал парень. — Вроде бы у тебя все то же самое, что и у других, а у нее все разговоры только о тебе. Так что не сомневайся, иди! А это что у тебя? — Он посмотрел на здоровенный куль в руках Овчины.

— Купил… Не идти же с пустыми руками.

— Да ты еще и харч с собой прихватил! Ты для них настоящий подарок!

— Пошел я! — кивнул приободренный Роман и, расставшись со всеми страхами, зашагал в сторону дома.

Уверенно прошел по длинному полутемному коридору. Из-за двери в самом конце коридора, где тускло светила лампа, раздавалось приглушенное веселье. Взорвался хохотом хор мужских голосов. А когда он умолк, явно опаздывая, послышался сдержанный девичий смешок.

Дверь неожиданно открылась, и в коридор со смехом выскочила раскрасневшаяся Валька.

— Рома! Ой как я тебя рада видеть! Где же ты пропадал!

— Да тут такое дело…

— Ну чего же ты стоишь? Заходи! — взяв Романа за руку, она потянула его в комнату. — Да ты еще и не с пустыми руками. Настоящий мужчина!

Повинуясь легкому насилию, Роман покорно двинулся за девушкой. Его появление было встречено бурным, восторженным криком.

— Вы посмотрите, кто к нам пришел!

— Да это же Овчина собственной персоной.

— Да он никак ли и водяру с собой захватил. Молоток!

Улыбаясь, Овчина вошел в комнату. Взглянул на каморку, где неделю назад он запирался с Валентиной. Повернувшись, поймал ее смущенный взгляд. Теплая волна накрыла его с головой. Приятно было осознавать, что они с Валентиной думают об одном и том же.

— А еще и закусь имеется. — Рома выложил на стол здоровенный шматок окорока под одобрительные возгласы жиганов.

Широко улыбаясь, он думал о том, что ему никогда не было так хорошо, как сегодня.

* * *

— Ты уверен, что это был он? — потер Сарычев заросший щетиной подбородок. С утра не побрился, а сейчас уже не до того.

— Я с ним у входа столкнулся! — горячо настаивал Мирон.

— Как же он тебя не узнал-то? — недоверчиво спросил Игнат Сарычев, посмотрев по сторонам. Темнота обступала их со всех сторон, создавая иллюзию, что вокруг никого нет.

— Во-первых, был полумрак, — принялся перечислять Серафимов, — а во-вторых, он меня не знает. Я же почти не появляюсь на Лубянке.

Сарычев кивнул. Это было правдой. Мирон появлялся у Игната очень редко, разве что при крайней необходимости — приходил он поздно вечером, когда большая часть сотрудников уже разбредалась по домам, и, нигде не задерживаясь, быстро шел по длинному коридору прямо в кабинет Сарычева. Так что ни шапочных, ни тем более близких отношений ни с кем завести не мог.

В поведении филера, выработанном строгим уставом царской охранки, был свой резон. Группа филеров была важным инструментом Чрезвычайной комиссии, их нередко использовали для того, чтобы перепроверить кого-нибудь из сотрудников.

— И что потом?

— Поднялся я на последний этаж, смотрю, дверь слегка приоткрыта. Заглянул, а там в центре комнаты с дыркой во лбу Савва Назарович лежит, мой старый знакомый.

— Откуда ты его знаешь?

— Довелось когда-то за ним следить, — неопределенно протянул Мирон. — Он ведь известный медвежатник был. Но его так и не взяли. Не было против него улик! А вот сейчас… на полу… Бесславный конец! — В голосе Серафимова прозвучало откровенное сочувствие.

— В квартире ничего не нашел?

— А чего там искать, если он передо мной все выгреб, — обиженным тоном протянул Мирон. — Если бы я в комнату постучался, так он бы того… и меня тоже положил.

— Благодари судьбу.

— Во-во, и я о том же!

— Так что там было?

— В комнате вещички разбросанные валяются. Видно, нашел, что искал. Я тут же глянул в окно, а он какие-то коробки извозчику в экипаж ставит. Ну я бегом вниз! Только я выбежал, и они отъехали…

— Так ты их догнал?

Мирон широко улыбнулся:

— Повезло мне, как раз мимо экипаж проезжал, ну я в него запрыгнул и за ними покатил. У Барыковского переулка он остановился, коробки свои выставил, с кучером расплатился и во двор пошел.

Сарычев удовлетворенно кивнул:

— Все ясно, он как раз там и проживает. Сделаем вот что, я его на пару дней запрягу в работу как следует. Пусть он при мне неотлучно будет. Тебе дам пару человек, посмотришь у него в комнате как следует, куда он драгоценности спрятал.

— А дальше чего?

Сарычев невольно хмыкнул:

— Отвезешь их, если найдешь, на Лубянку, там мы их опишем.

— Он же заметит, — осторожно напомнил Мирон.

— Это всегда заметно, когда пропадают припрятанные ценности. — Губы Сарычева дрогнули в легкой улыбке. — Он просто подумает, что его ограбили. Не станет же он обращаться в Чека.

— Тоже верно.

— У тебя все? Тогда до встречи.

Глава 30 ОБЛАВА

— Повторяю, никто не должен уйти, — инструктировал Сарычев. — Не исключено, что сейчас там находится Курахин. Арестовывайте всех! Не важно, если в квартире окажутся случайные люди. Разберемся!

— А если они попытаются бежать? — спросил вихрастый паренек лет восемнадцати.

— Немедленно применять оружие! — уверенно приказал Сарычев. — И еще вот что, задерживайте всех, кого увидите у дома, это могут быть наблюдатели.

— Чаще всего это беспризорники.

— Они-то как раз и есть самые опасные, — кивнул Сарычев. — Обо всех наших передвижениях они докладывают жиганам.

К дому подходили тремя группами одновременно, перекрывая все пути для бегства. Человек сорок, как раз столько, чтобы надежно блокировать здание и все этажи.

Посмотрев на Кравчука, возглавлявшего первую группу из пятнадцати бойцов, Сарычев приказал:

— Пройдешь по черному ходу. Только чтобы никакого шума. Там металлическая лестница, она как раз выводит на тот этаж, где живут сестренки. Только постарайся не устраивать стрельбу раньше времени.

— Я понял, — кивнул Кравчук.

Его правая ладонь как бы ненароком коснулась торчащего у пояса «маузера». Абсолютно бесстрастное лицо, а вот ручонка дрогнула — верный признак того, что парня пробирало до нутра. По собственному опыту Сарычев знал, что напряжение отпускает сразу после того, как рука почувствует тяжесть оружия.

— Ты, — развернулся Сарычев к Петру Самохину, — будешь контролировать фасад и вот тот угол здания, — показал он рукой на светящиеся окна, выглядывающие из-за поредевших крон деревьев. — Когда мы начнем штурмовать, так они посыплются отовсюду, как тараканы после дуста.

— Понял, — энергично кивнул Самохин, — ни одного гада не упущу.

— А я через парадный вход. Как только я войду, действуйте!

Сарычев посмотрел на переулок, в котором рассредоточились чекисты. Ничего, вроде все грамотно организовали.

Следовало бы, конечно, спрятать их немного подальше, но и так сойдет.

Сарычев поднял руку. Два темных пятна, плавно колыхнувшись, двинулись вперед, приобретая все более четкие контуры. Затем спрятались в тени здания и, осмотревшись, проворной поступью направились к Сарычеву.

— Первым иду я, — напомнил Игнат. — Вы сразу же за мной. Не забудьте поставить оружие на предохранитель. Не хочу, чтобы из меня со спины сделали решето.

Он встретил понимающий взгляд бойцов. Один из них с вихрастым непокорным чубом даже чуток улыбнулся, дескать, не переживайте, товарищ Сарычев, все будет в порядке. Игнат успокоился: именно такие взгляды он и ожидал увидеть — спокойные и одновременно сосредоточенные. Если и присутствовала небольшая нервозность, то она была глубоко запрятана.

— Ну и славненько, — чуть повеселевшим голосом заключил он. — А теперь пошли.

И скорым шагом направился к парадному. Подходя к двери, обратил внимание на то, что люди Кравчука споро потянулись к черному ходу.

Все, господа жиганы, мышеловка захлопнулась!

Рванув на себя дверь, Сарычев почувствовал, как в нос шибанул какой-то кислый, застоявшийся запах. Пружина громко скрипнула, предупреждая жильцов о внезапном вторжении. Уже не тратя времени, Игнат загромыхал сапогами по лестнице. В дальнем конце коридора тонко скрипнула дверь, мелькнула чья-то быстрая тень и прямиком устремилась к черному ходу.

«За этого уже можно более не беспокоиться, — удовлетворенно подумал Сарычев. — Там его примут!»

Позади, более не таясь, громко громыхали сапогами чекисты. Игнат услышал, как кто-то, споткнувшись, упал на ступени. Зло чертыхнулся и продолжил стремительный бег дальше.

Нужная дверь находилась по правую сторону в конце коридора. Сарычев увидел, как одна из дверей слева распахнулась, и в ее проеме он заприметил хорошенькое личико молоденькой девушки. Отметил расширенные от ужаса глаза, и в следующую секунду дверь громко хлопнула и скрежетнули два поворота замка.

Узкий коридор наполнялся тяжелым топотом, будоража эхом здание.

Сарычев добежал до двери, выкрашенной темно-коричневой краской, остановился на миг, пытаясь уловить возможную опасность. В комнате раздавались громкие голоса, похоже, увлеченные карточной игрой и обильной выпивкой, жиганы воспринимали громкий топот как неотъемлемую часть вечернего гуляния. Дверь закрыта на замок, врезанный на уровне пояса, — через небольшую щелку было видно, как металлический язык входил в косяк, защищая обитателей комнаты от нежданного вторжения. Отступив на шаг, Сарычев что есть силы ударил ногой немного повыше замка. Косяк обиженно треснул, а дверь, слегка накренившись, вошла вовнутрь. Пнув еще раз, Игнат выбил длинную толстую щепу из косяка, и дверь, перекособочившись, распахнулась.

Ворвавшись в комнату, он увидел с десяток мужчин, сидевших за длинным столом, заставленным бутылками с самогоном и небрежно разложенной закуской. В уголке устроились еще трое — перекидывались в картишки, а на старом низком диване, небрежно забросив ногу за ногу, покуривали четыре марухи, философски поглядывая на окружающее.

Лица жиганов отражали разную степень опьянения — от разудалого, когда одной выпитой бутылки маловато и душа просит подвигов, до полнейшего равнодушия, когда хочется забраться куда-нибудь в угол и проспать беспробудно до следующего дня.

— Всем оставаться на своих местах! — громко крикнул Сарычев. — Чека!

Он успел понять, что среди присутствующих Кирьяна не было, следовательно, еще одна осечка. Внутри ворохнулось разочарование.

Комната наполнилась чекистами. Веселье надломилось на самой торжествующей ноте. Разбуженный окриком, молодой парень поднял от стола опухшее лицо, посмотрел ничего не выражающим взглядом на вошедших, икнул, дернув острым кадыком, и вновь шмякнулся щекой на стол.

— Выводи по одному, — распорядился Сарычев, повернувшись к вошедшему Кравчуку. — Да-а, будет нам работенка на целую ночь!

Глава 31 ИНФОРМАТОР БУРЫЙ

Бурый напомнил о себе на следующий день, позвонив сразу после облавы. Из разговора Сарычев понял, что Бурый знал про облаву. Не исключено, что в это время он даже находился где-то неподалеку и наблюдал за тем, как чекисты заламывают руки его дружкам.

Без шанса на успех Игнат предложил ему встретиться где-нибудь в безлюдном месте и очень удивился, когда Бурый ответил согласием.

Готовясь к встрече, Сарычев попробовал составить себе психологический портрет Бурого. Его всегда интересовало, что именно, какие качества толкают человека на предательство. По большому счету, их не так уж и много: зависть, обида, месть, не исключено, что и ревность, если в отношениях между мужчинами замешана женщина. Последнее чувство, пожалуй, наиболее сильное, оно способно толкнуть на самые неожиданные поступки.

Даже не видя человека, лишь поговорив с ним, можно многое сказать о его характере, интеллекте, самооценке. Поговорив с Бурым несколько минут, Сарычев сделал вывод, что на связь с ним вышел человек, играющий в банде Кирьяна Курахина не последнюю роль. Во-первых, он назвал места, где действительно частенько показывался Кирьян — а о них знал далеко не каждый человек в банде, — а во-вторых, говорил напористо, уверенно, что указывало на его волю и стремление к лидерству.

Не исключено, что Бурый был в банде вроде заместителя Кирьяна, а теперь, устав в гонке за лидером, решил свалить его руками Чека, чтобы занять освободившееся место. В своей работе Сарычев уже не раз сталкивался с подобными вещами.

Вслушиваясь в голос Бурого, он попытался представить его внешность, даже предположил, какого тот роста, — наверняка невысокий, именно такие люди страдают повышенным честолюбием, с прямой горделивой осанкой, не более тридцати лет — возраст удовольствий и больших надежд.

Договорились повстречаться на Остоженке, в районе Зачатьевского монастыря. Место тихое, спокойное. Сунув в карманы по «нагану», Сарычев неторопливо прогуливался по переулку. Когда к нему навстречу вышел высокий молодой человек лет двадцати пяти со слащавым лицом, он понял, что ошибся. Даже на расстоянии чувствовалось, как от него разило дорогим парфюмом. Бурый больше напоминал буфетчика из какого-нибудь захудалого трактира, который изо дня в день копит копеечку в надежде на то, что через десяток лет откроет собственное заведение.

— Ты и есть Бурый?

— Он самый.

— Мы провели облаву, Кирьяна там не было.

Бурый кивнул:

— Я знаю, он был в другом месте. На Коломенской. В это самое время я играл с ним в карты. Не мог же я бросить партию на середине игры и бежать к вам, чтобы сообщить, где он находится.

— Не мог, — сдержанно согласился Сарычев, поглядывая по сторонам. Все вроде спокойно, Бурого никто не прикрывает, иначе сопровождающие Игната двое чекистов, затаившиеся в окружении, вычислили бы их.

Однако он рисковый.

— А ты не боишься, что я тебя арестую? Привезу на Лубянку, а там из тебя вытрясут все, что нужно.

— Не боюсь, — уверенно ответил Бурый. — Тебе такие, как я, на воле нужны. Ведь я всегда там, где Кирьян, а как ты его тогда искать станешь, если меня запрешь?

Вот он — готовый материал. Осталось только узнать уровень, который он занимает в банде, чтобы получше его использовать.

— Тоже верно. Почему ты обратился в Чека? — Заметив во взгляде Бурого нерешительность, Игнат добавил: — Я не могу доверять человеку, если ничего о нем не знаю.

— На это есть несколько причин. Кирьян — парень фартовый, но что-то мне подсказывает, что его удача не будет тянуться до бесконечности. Он сам в пропасть летит и нас туда тащит!

— Жить, значит, хочешь?

— Получается, что так.

Сарычев невесело хмыкнул:

— Что же ты об этом раньше не думал? Неубедительно. А других причин у тебя нет?

— Вижу, гражданин чекист, что ты насквозь смотришь. Хорошо, скажу, как есть. Бабу он у меня забрал, а я на нее виды имел. — Жиган заиграл желваками. — Ладно бы при себе оставил, а то по кругу пустил… Мне в душу наплевал, бабу опозорил, а ведь она не такая была.

Женщина — вполне подходящая причина для мщения. Значит, Бурому можно доверять, если дело обстоит именно таким образом.

— Сколько человек в банде?

Бурый невольно хмыкнул:

— Да кто ж такой арифметикой занимался? Ну, думаю, что человек сто наберется. Человек шестьдесят постоянных, а остальные как бы пришлые. Сегодня одни, а завтра другие. Всех не сосчитаешь. Мы же не стадо баранов. У каждого какие-то свои дела. Случается так, что чего-то не могут поделить, вот и расходятся. Вместо них приходят другие.

— Именно Кирьян решает, кого брать в банду?

— А кто же еще? Конечно, он.

— Как это происходит?

— Бывает, кто-то приведет своего кореша, поручится за него. А кто и сам напрашивается.

— А ты бы мог кого-нибудь порекомендовать?

— Конечно, мог бы, — в голосе Бурого прозвучала обида. — Я все-таки не последний человек.

— Какое место ты занимаешь в банде?

— Не хочу сказать, что я там сразу за Кирьяном иду, но свой вес имею.

— Как тебя зовут?

— Гаврила.

Сарычев кивнул:

— Кажется, я о тебе кое-что слышал. Ты давно у Кирьяна?

— Года два будет.

— С кем он водит дружбу?

— Трудно сказать. Но больше всего якшается с Егором Копыто, а сейчас у него еще один дружбан появился — Рома Овчинский.

— Кто организовывает дела?

— Чаще всего Кирьян. Но иногда кто-то сам подходит к нему со своими предложениями и говорит, что есть хороший бобер и можно его тряхнуть. А вообще, у него всюду свои люди.

— Так, значит, ты вместе с Кирьяном в машине был, когда Ленина ограбили.

— Хм… А как бы я тогда об этом знал?

— Тоже верно. Сколько вас было человек? Зачем вам понадобилась машина?

— Грузишь ты меня, гражданин чекист.

— Послушай, Гаврила, я думал, мы с тобой будем дружить. Ты мне поможешь, а я тебе помогу. Лады?

— Хорошо, гражданин чекист, расколол ты меня! Ювелирный мы взяли, хапнули много, вот нам машина и понадобилась.

— Это магазин Иосифа Брумеля, что ли?

— Он самый. Нужно было как-то добро увезти. Ведь не переть же его на себе через весь город! А тут мотор подвернулся! Кто же знал, что на нем Ленин разъезжает!.. Хотя Кирьян очень жалел, что не взял тогда Ленина. Говорил, что такая птица на десяток ювелирных магазинов потянет.

— И где же находятся драгоценности?

— Часть у Кирьяна, а часть у Саввы с Овчиной. Ну и мы с Егором кое-что взяли…

— Савва — это медвежатник?

— Вы и про него знаете?

— Мы много чего знаем… Ведь это он открыл замок в клетке Кирьяна? Больше некому!

— Он самый. А потом Кирьян его на магазин взял. В подвале сейфы стояли, без него бы их не вскрыли.

— Чья была идея с подкопом в магазин?

— Ромы.

— Откуда он взялся?

— Так это я его к Кирьяну привел, — чуть смутившись, отвечал Бурый.

— А ты его откуда знаешь?

— Долгая история.

— А я не тороплюсь.

— Я его по Питеру еще знаю. Он тогда с одной бабенкой жил. Видная такая деваха была. Кажись, тоже из ваших, из чекистов. Что-то они потом не поладили и разбежались. А он свое семейное добро на рынке сплавлял, вот там я его и присмотрел.

— А он что — не работал?

— Была у него какая-то работа. Но его оттуда турнули. А нам он в самый раз пришелся. В гимназии учился, манерам обучен, богатеньких людей знает. Вот и дал нам наколку на пару бобров! — Гаврила довольно улыбнулся. — Не забесплатно старался, свое получил! А потом его сюда в Москву занесло. Встретились мы с ним в трактире, тут он мне и рассказал, что ювелирный хочет взять. Тогда я не поверил ему. А когда он меня в котельную привел, откуда подкоп делал, то я сразу понял, что дело стоящее. Ну и свел его с Фартовым.

— Кирьяну план понравился?

— Он сначала его кисло встретил, как и я… А потом уже понял, что верняк!

— Ладно, взяли вы ювелирный, дальше что было?

— Говорю же, машина нам нужна была. Не идти же с таким добром через весь город.

— А чего же не на пролетке-то?

— Много нас было, на пролетке бы все не уместились. А потом, ночью пролетки милиция останавливает, а там и до стрельбы дело дойдет. А если в лошадь попадут, тогда что? Вот мы и остановили машину. Кто же знал, что в ней Ленин ехал! А как только мы отъехали — Кирьян глянул в документы и понял, что это Ленин был! И говорит Коляну — разворачивайся, к исполкому гони! А там уже красноармейцы стоят.

— Опоздали, значит, — хмыкнул Сарычев.

— У меня к тебе есть интерес, гражданин чекист…

— Чего ты мнешься-то? Выкладывай!

Отношения разворачивались стремительно. Такое впечатление, как будто бы встречались уже не однажды. Возможно, и удастся что-нибудь выжать из этого парня.

— Вижу, что ты чувствуешь жигана, начальник. Скажу как есть. Сдам я тебе Кирьяна с потрохами! Только бабу ты мою не трожь. Аглаей ее зовут. Молодая она, многое чего не понимает. Не могу я без нее, как вспомню, так внутри все щемит.

— Хорошо. А о себе-то чего не просишь?

— А чего просить-то, ты меня и так не тронешь. Нужен я тебе!

— Верно, нужен. Только и у меня к тебе предложение есть: девку твою мы не тронем, а ты бумагу нам напиши, что согласен на Чека работать.

— Эх, начальник, руки ты мне выкручиваешь! Хотя что с тобой сделаешь! Ладно, так и быть, давай черкану. Ты, наверное, уже и бумагу припас.

Сарычев вытащил из кармана бумагу, достал карандаш.

— Давай отойдем вот к этому ящику… Здесь неудобно.

— Что писать-то?

— Напиши на имя начальника Московской чрезвычайной комиссии, то есть на мое имя, Игната Трофимовича Сарычева, что согласен сотрудничать с нами.

Разгладив ладонью бумагу, Гаврила поднял голову:

— Девку не тронете?

— Не тронем мы твою девку, сказал уже.

Кивнув, жиган взял карандаш и быстро написал то, что продиктовал ему Сарычев.

Сарычев взял заявление, прочитал написанное и одобрительно кивнул:

— Годится. Где тебя можно найти?

— Я сейчас на Болвановке живу, у церквушки.

— Это в желтом доме, что ли?

— В нем самом.

— В общем, так я тебе скажу, Гаврила. — Голос Сарычева неожиданно посуровел. — Я знаю, что жиганы люди изобретательные. Если увижу, что у нас с тобой пошло что-нибудь не так или в засаду заманиваешь… Голову оторву! Ты меня хорошо понял?

— Как не понять… Все ясно. Ведь не в игрушки балуемся. Вон в той будочке твои люди спрятались, — кивнул Гаврила в заросли. — Надо бы тебе поизобретательнее быть.

— А ты глазастый.

— Жизнь у меня такая. Глазастым не будешь — так без башки останешься.

— У Кирьяна всюду свои люди. Есть они и у нас. Узнай, кто из моих людей работает на него…

— Попробую.

— Как узнаешь, позвони! — Кивнув на прощание, Сарычев направился туда, где его поджидали чекисты. Один из них, высокий молодой мужчина с аккуратной бородкой и в длинной шинели, с любопытством проводил взглядом удаляющуюся фигуру жигана.

Глава 32 СВОЙ ЧЕЛОВЕК НА ЛУБЯНКЕ

Потянув на себя вожжи, кучер остановил пролетку в конце улицы рядом с высоким человеком в длинной шинели. Отбросив недокуренную папиросу, тот кивнул пассажиру, сидевшему в пролетке, и, вскочив на подножку, сел с ним рядом.

— Но, пошли! — одернул Гурьян вожжи.

Недовольно всхрапнув, лошади поторопились легкой рысцой.

— Овчину взяли?

— Взяли, Кирьян.

— И что он?

— Молчит!

Захотелось курить. Курахин сунул руку в карман, чтобы достать портсигар, но вспомнил, что где-то посеял его. Потерю вещей он считал скверной приметой, потерял что-то — жди неприятностей.

— Если будет болтать, ты его уберешь.

— Его охраняют, — попытался возразить собеседник.

— А за мной с «наганами» по городу бегают, — отрезал жиган. — О себе подумай, тебя ведь первого могут сцапать.

— Хорошо… Придумаю что-нибудь.

— А теперь вопрос: где товар?

— Камушки должны быть у Саввы, ты же сам знаешь.

— Савва исчез… Ох не нравится мне все это! Только мы двое знали, что ты на нас работаешь. Если замечу какую-нибудь гнилую игру… Сам знаешь, что я с тобой сделаю.

— Обижаешь ты меня, Кирьян, — хмуро ответил собеседник. — Ты же сам знаешь, что ты для меня значишь! У меня для тебя еще новость есть…

— Что за новость? — насторожился Курахин.

— Гаврила стучит в Чека.

— Вот как? — не очень-то удивился Кирьян. — Откуда знаешь?

— Он встречался с Сарычевым.

— А я-то думаю, почему они мне все пятки оттоптали! Разберусь!

— На Коломенскую ты не ходи, не сегодня, так завтра там будет облава.

— Хорошо, — кивнул Кирьян.

— Где-нибудь здесь останови, — показал собеседник на пустынный переулок.

— Гурьян, попридержи!

— Как скажешь, Кирьян, — охотно отозвался кучер. — Тпру, родимые!

Пролетка встала. Подобрав полы шинели, молодой человек сошел на тротуар и скоро затерялся в одной из ближайших улочек.

* * *

Все базары, рынки, многочисленные толкучки были взяты под особый контроль. О любом подозрительном камушке тут же докладывали Сарычеву. Однако ничего из ювелирного магазина Брумеля обнаружено не было. Не объявлялись драгоценности и у скупщиков. Стало быть, грабители затаились. Оставалось запастись терпением, чтобы напасть на их след.

— Что ж, подождем. А терпение у нас имеется.

Правда, в одном месте пробился слабенький след. Скупщик Елисей, который уже полтора года работал на Чека, рассказал о том, что к нему как-то наведался человек, который хотел продать колье с четырьмя изумрудами. По описанию оно очень походило на то, которое находилось в розыске. Но след оборвался так же неожиданно, как и появился, — на следующий день скупщика нашли с проломленным черепом в одном из глуховатых окраинных двориков.

Оставалось только ломать голову, какая именно оказия заставила его переться на окраину, славившуюся дурной репутацией.

Не исключено, что кто-то узнал о его связи с московской Чека и, заманив в безлюдное место, приговорил.

Сарычев побывал в его квартире, разграбленной до основания. Так сурово скупщиков обычно не наказывают. Их берегут, ограждают от всякого рода неприятностей. В трудные времена майданщик и деньги может ссудить, так что таким человеком следует дорожить.

Значит, убийцей был кто-то чужой, не чтивший жиганский кодекс.

Но кто?

* * *

Полчаса назад позвонил Гаврила и сообщил, что у Кирьяна действительно имеется свой человек на Лубянке. Выведать его имя так и не получилось, но зато он знает его кличку — Танцор! Кирьян дважды ссылался на него во время разговора с Егором Копыто.

Что ж, будем исходить из малого.

Сарычев вызвал Рубцова и велел привести на допрос Романа Овчинского.

— Посмотрим, что он нам расскажет, — проворчал он.

* * *

Через несколько минут Рубцов привел в комнату молодого худощавого парня.

Внутренне Сарычев приготовился выслушать очередную историю о том, что задержанный забрел на малину совершенно случайно. И самый большой его грех заключается в том, что он отведал неразбавленного самогона, отчего теперь побаливает головушка, которую и подлечить-то нечем.

Сарычев слегка улыбнулся, вспомнив, что именно его он и увидел лежащим лицом на столе.

— Как ты оказался на малине? — начал Сарычев.

— У меня это… Симпатия к Вале.

— Это одна из сестричек, что ли?

Поерзав на стуле, Овчинский кивнул:

— Да, младшая.

— Не хотелось бы тебя расстраивать, парень, но у нее таких женихов, как ты… Если их выстроить, так до самого Кремля хватит!

Парень нахмурился.

— Ну если это, конечно, любовь, тогда уже ничего не попишешь. А чего же ты тогда так напился-то? Ты же башкой на столе чуть ли не в тарелке лежал, насколько я помню.

— Верно, немного перебрал, — чуть смутившись, признался Роман. — Причина была.

— И что же за причина?

— У нее там уже ухажер был… В общем, она сказала, чтобы я понятие имел. Боялась за меня, говорила, что тот без ножа не ходит. А чего мне оставалось делать? — пожал он плечами.

— И ты, обиженный на весь белый свет, запил?

— Получается, что так.

— А чего же ты к ней раньше-то не наведался? Видно, тебя долго не было, если она кавалера завела. Где же ты был?

В глазах парня вспыхнули беспокойные огоньки. Всего какой-то миг — и он вновь посмотрел прежним безмятежным взором. Настороженности можно было бы и не заметить, если бы не настольная лампа, что била в его глаза, выявляя малейшие изменения мимики.

Про нож он, скорее всего, ввернул для красного словца. Ну не тянут его собутыльники на каких-то там отъявленных злодеев! Проверка показала, что половина задержанных были карманниками, а эти ребята на тяжкие преступления не идут.

Трое из задержанных действительно отсидели немалый срок, но по легким статьям. Первый был голубятником и занимался тем, что воровал на пыльных чердаках развешанное белье. Двое других, весьма тщедушных на вид, — форточники. Занимались мелочовкой. Сбывали на рынке за бесценок краденое добро и, по большому счету, интереса не представляли.

— Мало ли где? — неожиданно занервничал Овчинский. — Всего и не упомнишь.

— А что у тебя с руками? — неожиданно спросил Сарычев. — Ты что, землекоп, что ли? Руки-то почему такие черные, ты что — землю, что ли, ими ковырял? И в ссадинах все…

Пальцы Овчинского сцепились в замок.

— Да говорю же вам, пустяковое дело! — несколько раздраженно ответил Овчинский. — Встретился с дружками, ну они и предложили выпить за встречу. А чего отказываться-то? Ну я и пошел с ними. А где выпивка, там и картишки. У меня с собой наличность неплохая была, я ее на кон поставил. А потом смотрю, один из них жульничает, туза бубнового в рукав спрятал. Я ему об этом сказал. Слово за слово, вот и сцепились. Отсюда и руки все поссаживал да исцарапал, — покрутил он ладонями. — Едва отбился!

Сарычев широко заулыбался:

— Что же это у тебя за приятели такие, царапаются, как кошки.

— Какие есть! — нашелся Роман.

— Мужики ведь не царапаются, а по роже бьют. Я не удивился бы, если бы у тебя все лицо было в синяках, а то руки поцарапаны… Что-то здесь не вяжется!

— В драке-то не уследишь, — вяло оправдывался Овчинский. — По-всякому бывает.

Игнат Сарычев невольно хмыкнул:

— Как зовут твоих приятелей?

Роман мелко рассмеялся:

— Тоже вы спросили! Кто же будет в паспорт-то заглядывать, когда водку вместе пьешь?

— Ты же только что сказал, что они твои приятели.

— Это так всегда говорится… Вместе выпили, вот уже и приятели. А познакомился я с ними случайно. Они у меня огоньку попросили, я им дал… Слово за слово, и как-то разговорились, а потом они мне выпить предложили. Чего же отказываться-то, если хорошие люди предлагают? Тем более задаром… Ну я и пошел. А там уже это и случилось.

— Чего ты мне туфту гонишь! — повысил голос Сарычев.

— Как есть говорю, что мне, побожиться, что ли?

— Парень, ты, видно, не осознаешь, куда попал. Не хочу тебя пугать, но мы здесь упрямцев не держим. — Кивнув на окно, Сарычев добавил: — Отсюда им прямая дорога на погост.

— Чего же мне врать-то? — возмущенно воскликнул Овчинский.

— Тогда скажи, как выглядели твои собутыльники.

— Не помню точно, с неделю уже прошло.

— Напрягись!

— Один высокий такой… блондин! А другой толстячок…

— Брюнет, — подсказал Игнат.

— Так вы их поймали, что ли? — удивленно спросил Овчинский.

— Вижу, что ты тертый калач. А с первого взгляда не скажешь. Посмотри на свои руки, — сказал Сарычев.

— Ну?

— Эти царапины у тебя старые. Они почти зажили. А в руки земля въелась. Опять ты врешь, братец! Вот что я тебе хочу сказать, — лицо Сарычева приняло сочувствующее выражение, — влип ты по самую мошонку! Мы ведь как раз тебя ищем. Только я тебя совсем иначе представлял. Пошире, да и повыше, а ты такой худой, что плевком перешибить можно. Вот скажи мне, как тебе это удалось? — с нескрываемым интересом спросил Игнат.

— О чем вы? — насторожился Овчинский.

— Десять дней назад на Ивановской горке была изнасилована и убита двадцатипятилетняя женщина. У нее под ногтями обнаружили частички крови. Очень сильно она сопротивлялась, бедная, так что у насильника руки должны быть расцарапаны. А по срокам твои болячки как раз подходят.

— Да вы что?! — отшатнулся от ужаса Роман Овчинский. — Разве я похож на насильника, да еще чтобы с мокрухой! Вы на меня убийство хотите повесить?! — вскочил он.

— Сиде-е-еть!.. — угрожающе прорычал Сарычев.

Овчинский плюхнулся на стул.

— Тогда скажи мне: откуда у тебя эти царапины?

— Я уже говорил, что получил их в драке! — в отчаянии выкрикнул Овчинский. — К убийству я не имею никакого отношения!

— Если ты получил такие царапины в драке, тогда откуда у тебя руки в земле?! Ты перепачкал их, когда насиловал женщину! Там как раз такая земля!

— Нет!

— Тогда почему у тебя такие грязные руки?

— Да это… Я ни в чем не виноват. Почему вы меня держите? В квартире я оказался совершенно случайно! Что я, выпить, что ли, не могу?!

— Чего же ты так завелся-то? — неожиданно миролюбивым тоном спросил Сарычев. — Выпить ты можешь с кем угодно. За это мы не задерживаем. Тут, брат, дела поважнее. Знаешь, как уркаганы относятся к насильникам? — прищурив глаза, спросил Сарычев.

— Догадываюсь. Только я к этому делу непричастен.

— Я не собираюсь долго ломать голову, все факты налицо! Упакуем тебя, парень, как следует. Тебе еще повезет, если в лагерь угодишь. А то ведь «тройка» может и куда подальше отправить, откуда не возвращаются.

— Я не убивал!

— Разберемся… Ладно, давай твои царапины проверим. Дежурный! — крикнул Сарычев.

В кабинет, слегка стукнув прикладом винтовки о порог, шагнул невысокий крепыш с серыми озорными глазами.

— Вызывали?

— Отведи-ка нашего молодца к эксперту. Путь посмотрит царапины. Тут одну женщину изнасиловали, у меня такое впечатление, что он не такой уж и безобидный, как может показаться.

— Так точно, товарищ Сарычев. А куда его потом?

Сарычев усмехнулся:

— Ты думаешь, в расход, что ли? — Он перевел взгляд на побелевшее лицо Овчины. — Рановато, еще успеем. Он еще послужит трудовому народу. В камеру запри! Ну чего расселся? — повысил Сарычев голос. — Не у тещи на блинах! К двери давай топай!

— Руки за спину, — строго предупредил красноармеец, взяв на изготовку винтовку. — Пошевеливайся!

Овчинский поднялся. Но в росте не прибавил — сгорбился, уменьшился вполовину. Тяжело шагнул к двери.

* * *

Часа через два дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина лет пятидесяти. На глазах поблескивало щеголеватое пенсне в золоченой оправе.

— Не помешал? — вежливо поинтересовался он.

— А я как раз хотел вам позвонить, Семен Иванович, — бодро сказал Сарычев.

— Вот это то, что вы просили.

Семен Иванович Никашин работал экспертом. И это при том, что до семнадцатого года он возглавлял кафедру судебной медицины. О таком квалифицированном специалисте можно было только мечтать. К своему делу он подходил обстоятельно, скрупулезно.

О причине своего ухода из института Семен Иванович не распространялся, но Сарычеву было известно, что он однажды нелестно высказался о нынешнем режиме.

Просуществовав с полгода без работы, он решил устроиться в Чека, которое сравнительно недавно критиковал. И надо признать, что в короткий срок сумел добиться уважения самого Петерса, что значило очень много.

Наиболее сложные экспертизы проходили именно через его руки, и, если под заключением стояла подпись Никашина, можно было быть уверенным — все точно.

Сарычев взял бумаги, исписанные аккуратным убористым подчерком. Пролистав их, он насчитал шесть страниц. Многовато для двух ладоней. Эксперт работал тщательно.

— Семен Иванович, а не могли бы вы мне рассказать о характере этих царапин? А потом я уже детально ознакомлюсь с вашим заключением. Садитесь…

— Если вы желаете… — Никашин посмотрел на Рубцова, сидевшего в кабинете.

Сарычев улыбнулся:

— Это наш сотрудник.

— Извините, я еще не всех знаю.

Кивнув Рубцову, Никашин сел.

— Знаете, по роду своей деятельности мне приходилось исследовать разные царапины и ранения — от рубленых до колотых. А эти весьма странного характера. Такое впечатление, что этот юноша разгребал руками землю. Поры забиты землей, и она настолько глубоко въелась в кожу, что пройдет немалое время, прежде чем кожа восстановится.

— И каков ваш вывод?

Пожав плечами, Степан Иванович ответил:

— Здесь два варианта. Или он наносил себе все эти раны сознательно, так сказать, из-за любви к боли. В чем я искренне сомневаюсь. Или он рыл какой-то подкоп.

— Спасибо, Семен Иванович, вы нам очень помогли.

Раскланявшись, эксперт ушел.

— Вот видишь, Марк. — Сарычев посмотрел на Рубцова. — Эксперт подтвердил, что царапины на руках Овчинского могли быть получены во время рытья подкопа. Попробуй отработать все его связи. Большая часть драгоценностей, я уверен, у этого Овчинского. Кирьян должен быть где-то рядом.

— Мы уже пробивали его, — озадаченно сообщил Марк. — За ним не значится ничего криминального. Одно время он даже работал в милиции Питера.

— Вот даже как. Я его там не встречал.

— Не удивительно, сотрудников много… Даже странно, что он вообще оказался на этой блатхате. По нашим данным, с жиганами его ничего не связывает. Сам он из мелких дворян, недоучившийся студент. Родственники его уехали за границу, а он решил остаться.

— Видно, считает, что здесь тоже можно неплохо жить. И все же связи с жиганами у него должны быть, — уверенно заявил Сарычев. — Как-то все-таки он вышел на Кирьяна!

— Будем искать. Можно идти?

— Вот еще что, ты случайно не знаешь, этот сторож магазина сегодня работает?

— Я уже был там сегодня. Он куда-то уехал, будет только через неделю.

— Почему так надолго?

— У него сестра заболела, сказал, что хочет навестить ее. Ты его в чем-то подозреваешь?

— Понимаешь, в чем штука-то, — задумчиво сообщил Сарычев, — у него ведь нет никакой сестры.

— Как так? — с удивлением спросил Рубцов. — Может, ошибочка какая вышла?

Сарычев отрицательно покачал головой:

— Никакой ошибки нет. Он назвал село, в котором якобы живет его сестра. Я туда отправил человека проверить. Мало ли… Так вот ни сестры, ни его самого там никто не знает.

— Зачем же ему врать?

— Вот это и хотелось бы выяснить.

— Значит, эти несколько дней ему нужны для чего-то другого?

— Получается, что так. А вот для чего именно — нам и предстоит выяснить. Что-то мне подсказывает, что он не такая невинная овца, как хочет выглядеть. Как выйдет на работу, понаблюдай за ним как следует. Посмотришь, с кем он встречается, с кем дружит, как проводит свободное время. В общем, собери о нем максимум информации.

— Сделаю, — с готовностью кивнул Рубцов.

Глава 33 СТАРЫЙ УРКАЧ

Шагнув в камеру, Роман почувствовал, как в нос шибануло чем-то неприятным, кислым. Здесь было все: запах немытых человеческих тел, испражнений, многолетняя застоявшаяся плесень влажных стен… Атмосфера казалась настолько плотной, что хотелось развести ее руками, как воду.

На него уставилось десятка полтора взглядов, в которых не было ни намека на сочувствие. Овчинский невольно попятился, но тяжелая дверь, лязгнув за его спиной, отрезала путь к отступлению.

— Голуба прибыла, — пропел широкоскулый лохматый сиделец. — Чего же ты не проходишь? Мы тебя не покусаем.

Остальные громко рассмеялись. Овчинский почувствовал, что в этот момент он словно стал каким-то маленьким, еще секунда — и он блохой запрыгает куда-нибудь в узкую щель под нарами.

Он понимал, что сейчас здесь оценивают каждое его движение, подмечают все жесты. От того, как он поведет себя, будет зависеть не только его положение в камере, но, возможно, сама жизнь.

Камера — это место, где летят к черту все социальные институты. Весь твой авторитет остался за порогом камеры, здесь все зависит от того, насколько крепкое у тебя нутро. Надо мобилизовать все внутренние ресурсы, напрячь интуицию, волю.

Секундное замешательство сменилось желанием дать достойный отпор. В первого же, кто попытается унизить его, он вцепится зубами и будет грызть так до тех пор, пока тот не испустит дух.

Но неожиданно Овчинский почувствовал, что в камере произошла какая-то перемена. Голоса вдруг неожиданно затихли, а из угла в сторону двери шагнул пожилой мужчина. На первый взгляд никакой силы. Тощий, нескладный. Одет скверно. На сутулых плечах висела старая куртка, залатанные галифе были заправлены в поношенные сапоги. Лицо почерневшее, а морщины, глубокими шрамами испещрившие его, свидетельствовали о том, что на долю этого человека выпало немало невзгод.

Стая умолкла, признавая в нем вожака. Роману сразу стало понятно, что перед ним настоящий хищник, которому неведомы угрызения совести. Такой человек пойдет на все, пойдет до конца.

— Кто таков? — спросил пахан. — Как прозываешься?

Его голос, вопреки ожиданию, оказался мягким, ни малейшего намека на суровость. Но вместе с тем в нем присутствовало нечто такое, что заставляло подчиниться.

— Роман Овчинский.

— Овчина, значит.

— Зовут и так.

— Что-то я о тебе слышал. За что взяли? — в словах пахана послышалось любопытство.

Пожав плечами, Роман ответил как можно более равнодушно:

— За то, что будто бы сделал подкоп под ювелирный магазин…

— А почему же именно тебя подозревают?

Показав свои руки, Овчинский усмехнулся:

— Руки в земле перепачкал, а они говорят, что подкоп рыл.

— Ага, понятно, а ты, стало быть, на грядке ковырялся? — ухмыльнулся уркаган.

Его смех угодливо подхватили. В камере сделалось как-то даже светлее. Все правильно, когда веселится король, то свита безмолвствовать не должна.

— А меня Тачка зовут.

— А по имени-то как?

— По имени… Не важно! А ну расступись! — чуток повысил голос уркаган. — Дайте человеку пройти. Вон садись на те нары. — Он показал на место около окна. — Со мной будешь.

К камере привыкать трудно. Ночью, когда она говорит тяжелыми голосами, бредит и заговаривается, и вовсе оторопь берет.

Жизнь вроде замерла до рассвета, но ощущение такое, будто что-то происходит. В дальнем углу кто-то быстро и бестолково заговорил во сне. Парень, лежащий на соседних нарах, заскрипел зубами. Кто-то тяжело заворочался.

Роман не спал. Заложив руки за голову, смотрел в потолок. В голову лезла всякая всячина. Беспокоила судьба припрятанного чемодана, в нем находилось около четырех десятков украшений. Можно жить…

— Ты чего не спишь-то? — услышал он голос уркача.

Тачка, повернувшись, с интересом разглядывал его. От такого откровенного любопытства стало как-то не по себе. Выражения лица уркагана не рассмотреть, что он там замышляет…

— Я первый раз в камере, вот и не спится.

Уркаган неожиданно улыбнулся:

— Ах вот оно что! По первой всегда так. Потом ничего, привыкаешь!

— А ты свой первый раз помнишь?

— А то! Первый раз меня мальцом дворник в подвале запер, — с ностальгической грустинкой заметил Тачка. — У него там вяленая рыба была. А я залез, полакомиться хотел. Вот что я тебе скажу, после этого я тридцать лет на каторге чалился, а большего страха никогда не испытал! Целую ночь в подвале просидел, мне она тогда вечностью показалась. Думал, что он меня никогда не выпустит…

Придушил бы меня, мальца, а потом закопал бы где-нибудь на окраине. Никто бы никогда и не узнал. Видно, небесные заступники меня оберегли. На следующий год этот дворник двух пацанят задавил, в сарай к нему забрались. Мне, стало быть, повезло.

— А что с ним потом стало?

— К каторге приговорили, вот только он до нее так и не добрался. Придушили его на корабле, что арестантов перевозит, где-то между Одессой и Сахалином сгинул. Кажись, у Цейлона.

— А за что придушили-то?

На верхних нарах опять кто-то быстро заговорил во сне. Слов не разобрать, понятно лишь, что человек проклинал весь белый свет.

— Он на корабле промысел свой организовал.

— Что за промысел?

— Ссуживал арестантам всякую мелочь за пятачок. Хотел на Сахалин хозяином прибыть. А не получилось! Бок ему распороли, кишки наружу вывалились. Он идет, а они за ним по полу волочатся, — спокойно сообщил Тачка. — Такое там случается.

— А за что тебя Тачкой-то прозвали?

— А потому что к тачке был прикован на два года за побег. У Александровска меня взяли… Вот это немилость, я тебе скажу, — скорбно выдохнул старик. — Куда ни пойдешь, всюду с собой ее таскаешь. Спать ложишься, а ее рядышком с собой укладываешь. Вот так и жил.

Даже в темноте было заметно, как углубились его морщины, посуровело лицо.

— Было время, когда я и ошейник носил.

— Что еще за ошейник такой?

— Вот молодежь, ничего не знают! Заклепают на шее металлический обруч, а из него штыри в разные стороны торчат. Ни прилечь тебе, ни опереться. Вот это, я тебе скажу, мука! — с тоской признался Тачка. — Розги по сравнению с ней — пустяковина!

— Что ж мне-то делать? — спросил Овчина, проникаясь к Тачке доверием.

— Что я тебе могу сказать, глухо твое дело! Не выпустят они тебя до тех самых пор, пока всю душу не измотают. А это они умеют… Тут даже самый крепкий заговорит. У тебя есть человек, который мог бы тебе помочь?

— Имеется, — после некоторого колебания сказал Роман.

Поблизости что-то пискнуло. Повернувшись, Овчина увидел крысу. Вскарабкавшись на нары, она не желала покидать пригретого места — заинтересованно и зло смотрела на людей. Острая хищная мордочка с венчиком усиков выдавала ее интерес, она вела себя так, словно имела право вмешиваться в человеческие дела.

Романа невольно передернуло. А может, она считает людей, расположившихся на нарах, равными себе? Во всяком случае, в них не так уж и много оставалось человеческого. Разве только оболочка…

Махнув рукой, Роман попытался прогнать крысу. Ушла она неохотно, будто бы делала большое одолжение. Шмыгнув под нары, она не исчезла сразу — еще некоторое время выглядывал кончик ее хвоста, а потом скрылся и он.

— Крыса, — равнодушно сказал Тачка. — Здесь их много. Бывает, так развеселятся, что прямо по головам бегают. А эта ничего, спокойная. С пониманием.

Роман обратил внимание на то, что уркаган говорил о крысе, как о каком-то высшем существе.

— В Сибири на каторге-то нечего делать было, вот мы с ними и забавлялись. Я одну здоровущую крысу приручил. Дашкой ее назвал.

— И что же вы там с ними делали?

— Стравливали мы их. Моя сильнее всех была. Чего там крысы, — махнул он рукой. — Кошек задирала! Дурачились, как могли, — заулыбался беззубым ртом Тачка. — А еще головы у голубей брили наполовину. Так что они на каторжников были похожи. Хе-хе-хе… Так что там у тебя за человек имеется?

— Не знаю, как и сказать, — замялся Роман.

— Могу передать на волю для него малявочку. Я ведь надолго здесь не задержусь. Нет на меня ничего!

— А взяли за что?

— Да так… При облаве загребли вместе со всеми. Случайно…

Такому человеку хотелось доверять. Вот только мешал грубый старый шрам, прочертивший на лице уркача неровную линию от переносицы до скулы, что придавало его лицу еще большую суровость.

— Мой тебе совет, — после некоторого молчания сказал Тачка, — ты время-то особенно не торопи. Был тут один такой, все порывался побыстрее выйти. Так его и выпроводили… во двор! А сейчас даже неизвестно, где его землей забросали. Ну так что, пишешь записку? Или спать будем?

— У меня и карандаша-то нет.

Порывшись в тряпье на нарах, Тачка отыскал коротенький химический карандаш, обгрызенный с обеих сторон.

— Ты только послюнявь его, — подсказал Тачка. — Так он лучше писать будет.

На небольшом клочке бумаги Роман написал коротенькое письмецо. Аккуратно сложив его вчетверо, сказал:

— В Марьину Рощу надо отнести, к тетке Лизе.

Припрятав маляву, Тачка уточнил:

— Это маханша, что ли?

— Она самая. Ты ей передай, а уже она знает, как распорядиться.

— Ладно, сделаю. Ты попробуй вздремнуть. Теперь тебе сила нужна. Неизвестно, как завтра день сложится.

* * *

Иннокентий Хворостов, или Тачка, был из семьи потомственных каторжан, потому строго придерживался неписаных, но строгих уркаганских законов. Такие, как он, предпочитали погибнуть, чем отступиться от ссыльнокаторжных принципов. Тюрьма их поит, кормит, и они свято блюдут ее законы. Тем ненавистнее для них поведение и законы жиганов, у которых нет ничего святого. Уркаганы и жиганы стояли по разные стороны воровской морали. И мира между ними не предвиделось.

* * *

— Так ты что, сам пришел? — изумленно спросил Сарычев, все еще не веря в добровольный приход старого уркача.

Тачка поднял на председателя московской Чека недоуменный взгляд:

— Кто же меня погонит? Конечно же, сам.

Разгладив ладонью листок бумаги, Сарычев вновь перечитал маляву: «Передай Кирьяну, пусть пособит выбраться. Овчина».

Чего же это авторитетному уркачу о доносы пачкаться?

— И не жаль тебе?

— Кого? — Брови Иннокентия от изумления подпрыгнули аж на середину лба.

— Кирьяна.

— Это жигана, что ли, жалеть? — Увидев, что Сарычев говорит всерьез, Тачка расхохотался. — Так чего же его жалеть-то?

— За что же ты жиганов так не любишь? — спросил Сарычев, заранее зная ответ.

Старый уркаган только невесело хмыкнул:

— Видно, тебе, начальник, на каторге не доводилось бывать, если ты об этом спрашиваешь. Жиганы такой народ, что за копейку готовы собственную мать продать. А про чужого и говорить не стоит!

Сказано это было с откровенной лютой злобой. Верилось, что Иннокентий знает, о чем говорит.

— А если бы это был урка?

— Ну, начальник, — изумленно протянул Тачка, откинувшись на спинку стула. — А ты как думаешь? Даже если бы ты из меня клещами слова тащил, я бы все равно ничего не сказал!

Верилось, что так оно и было бы.

— У меня к этим жиганам свой счет! Сколько они уркачей порешили, что и не сосчитать. Упокой господи их душу! — Он размашисто перекрестил широкую грудь.

— Ты же не просто так пришел, наверняка торговаться будешь?

— Хе-хе-хе, начальник, а то как же. Уж больно не хочу где-нибудь в сырой камере богу душу отдавать.

— Значит, освободиться хочешь?

— Верно, начальник, откинуться хочу. Я ведь вам и не нужен. Мое время ушло. На что я сейчас способен? У какой-нибудь бабульки кошелек тиснуть. А вот такие, как Кирьян, без револьвера на улицу не выходят.

— За что тебя взяли?

— А за что сейчас берут? — пожал плечами старый уркач. — Ясное дело, что ни за что! Извини меня, начальник, но раньше в каждом аресте какой-то смысл был. Задерживали меня только за дело. Спер чего-нибудь, так тебя в околоток тащат. А сейчас что? Оцепили весь базар и повязали правого и виноватого. Вот с тем и сижу.

Сарычев усмехнулся:

— Так тебя, значит, на базаре сцапали? Что же ты там делал, квашеной капусткой, что ли, торговал?

— Язва ты, начальник! — укорил его старый уркач. — Жить-то мне как-то надо. Я же не святым духом питаюсь. Если мне что и перепало, так только самая малость, чтобы с голоду не сдохнуть. Ты же сам знаешь, нам, уркачам, богатства не нужно. Мы не жиганы! — Вроде бы и сказано это было негромко, но комната мгновенно наполнилась ненавистью. Вдохнешь разок — и почувствуешь на губах ее горьковатый привкус. — А только за горсть меди тоже подыхать не хочется. Так что скажешь, начальник? Я тебе — Кирьяна, а ты мне — свободу?

— А ты не боишься, что обману?

Старый уркач отрицательно покачал головой:

— Не боюсь… Был бы на твоем месте кто-то другой, может быть, и опасался бы. Ты — идейный! Сейчас таких немного. Если слово дал, так обязательно выполнишь. Это другие из-за корочки в легавые идут, а ты по убеждению. — Расхохотавшись, он добавил: — Всех преступников переловить хочешь.

— Хорошо. Убедил. Говори!

На лице уркача мелькнуло облегчение. Расправились даже морщины, а глубокий шрам выглядел теперь не столь безобразно. Но это продолжалось какое-то мгновение, на Сарычева вновь взирали твердые, бескомпромиссные глаза старого уркача.

— В Марьиной Роще он бывает. Там весовые жиганы по пятницам собираются. Малину держит тетя Елизавета… Чужих никого не пускают.

— Даже с рекомендациями?

— В такие хаты только проверенные ходят. Они друг друга по несколько лет знают, многие на чалке сошлись. Вот тебе и рекомендации! А кроме того, вокруг постоянно чиграши пасутся. Если залетного заприметят, сразу маханше донесут.

— Как же его взять?

— Там вы его не возьмете. Уйдет!

— И что же ты предлагаешь?

— Загодя нужно брать. Обычно Кирьян ночью подходит, часам к двенадцати. По улице ходит редко, идет всегда дворами, чтобы не засекли. Там переулочек небольшой имеется, вот там его и надо перехватывать.

— А тебе-то откуда известно об этом доме?

— Кхм, кхм, — смущенно откашлялся Иннокентий Герасимович. — Прежде эта Лиза — моя маруха была, пока с жиганами не сошлась. Иной раз и сюда малявочку напишет… Знаю…

— Значит, должок вернуть хочешь?

— Понимай, как знаешь. — Заметив во взгляде Сарычева настороженность, старый уркач поторопил: — Ты бы меня, начальник, не очень долго задерживал, уж больно мне домой охота!

— А дом-то у тебя есть?

— Уголок имеется, есть где старость провести.

— Хорошо, — сдался Сарычев. — Но мы тебя отпустим только после того, как Кирьяна возьмем.

— Эх, товарищ чекист, — скорбно вздохнул старый урка. — Вижу, что не доверяешь ты мне. Ну что ж, сходи, проверь…

Глава 34 ЧУТЬЕ НА ОПАСНОСТЬ

В эту ночь уснуть Сарычеву так и не довелось. Добравшись до своего дома на попутной пролетке, он усталым шагом направился в подъезд. Двор был темен, только падал из крошечного окна на последнем этаже свет, бледным покрывалом ложился на землю и, обламываясь о бордюр, заползал на тротуар.

Сарычев обо что-то споткнулся и едва не упал. Возможно, что он так бы и дошел до квартиры, не обращая внимания на некоторые странности в виде выкрученных лампочек в подъезде, если бы не споткнулся. Он словно очнулся и посмотрел трезвым взглядом на окружающее его пространство. И тут же отметил некие неприятные приметы, и первая заключалась в том, что во дворе было как-то очень темно. Разумеется, и раньше здесь было темновато, но у подъезда всегда горела лампочка. Сейчас ее не было.

И еще — в дальнем конце двора он отметил какую-то смутную фигуру, почти слившуюся с темно-серым забором. Совсем неудачное место, чтобы кого-то дожидаться, но зато идеальное, чтобы наблюдать, оставаясь при этом почти невидимым.

Сарычев нарочно ссутулился, изображая смертельно усталого человека. Оперативный опыт подсказывал ему, что сейчас не следовало крутить головой, изображая настороженность. Все должно выглядеть как можно естественнее. Пусть станет понятно, что сейчас единственное его желание — добраться до постели и завалиться спать.

Следя боковым взглядом за унылой фигурой, застывшей у забора, он отчетливо осознавал, что в эту минуту на него направлены стволы пистолетов. Но понимал, что убивать его будут не здесь, а скорее всего в подъезде или в собственной квартире. Человек расслабляется, когда перешагивает порог родного жилища, а следовательно, становится весьма уязвимым.

Он понял, что если вдруг надумает свернуть в сторону, то будет немедленно убит, даже не успеет расстегнуть кобуру. А потому, подчиняясь сложившимся обстоятельствам, Игнат шагнул в подъезд.

Мобилизовавшись, он превратился в охотника, готового к неожиданной и стремительной атаке. Подниматься по лестнице он не спешил, понимая, что на каждой ступеньке его может поджидать опасность.

Ничего не произошло. В подъезде было тихо, если не считать утробного урчания кота где-то на верхней площадке.

Поднявшись на свой этаж, Сарычев огляделся. Никого. Тщательно изучил дверь и замок. На первый взгляд следов взлома не видно. А может, ему это только померещилось? И силуэт во дворе — всего лишь следствие усталости?

И тут Сарычев увидел, что в узкой щели между дверью и порогом на миг брызнуло желтоватое мерцание. Так бывает, когда поток света, ударившись в пол, расходится крохотными лучиками.

Всего какое-то мгновение, уместившееся в сотую долю секунды. Это запросто можно было бы списать на усталость или на чрезмерную мнительность, если бы не другие настораживающие приметы.

Игнат остро осознал, что за дверью прячется убийца. Что он пальнет в тот момент, когда он откроет дверь.

Осторожно, стараясь не шуметь, Игнат попятился к лестнице, поднялся на последний этаж и, выбравшись на чердак, крадучись пошел по крыше. Прогибаясь, жесть зло пружинила под его ногами.

Добравшись до края крыши, Игнат спрыгнул на сараи, притулившиеся бочком к зданию, и, не обнаружив ничего подозрительного, спустился в соседний двор.

Уже через час Сарычев ввалился в свою квартиру с милиционерами из ближайшего отделения. Рассыпавшись по двору, предостерегающе клацая затворами винтовок, они обнаружили лишь милующуюся парочку, спрятавшуюся за кустами на скамейке.

В квартире тоже никого не оказалось. Все бы ничего, бывает, что и померещится, но Сарычев уловил чужой запах, который неприятно щекотал ноздри. И его можно было бы списать на обычную мнительность, если бы не обгоревшая спичка, брошенная в угол.

Вот это уже улика!

Из этой квартиры следовало съезжать. С неделю можно будет ночевать в рабочем кабинете, а вот дальше будет видно.

Остаток ночи Игнат практически не спал. Кожаный диван, всегда такой удобный, в этот раз показался ему необыкновенно жестким. Подушка какой-то комковатой, а из щелей в оконной раме так сифонило, что напоминало стылый ветер на Баренцевом море.

Промучившись всю ночь, Сарычев встал рано и, выпив кружку крепкого чаю, поспешил на работу.

Первым, кого Сарычев ожидал в это утро для беседы, был Иван Емельяныч Кашин, сторож ограбленного ювелирного магазина.

Свежий, опрятно одетый, сейчас Емельяныч держался не в пример увереннее. Даже ногу на ногу закинул, обхватив колено сцепленными кистями рук.

В его внешности не было ничего особенного — ни располагающего, ни отталкивающего. Единственное, что отличало его от прочих, — так это глаза — черные, глубоко запавшие в орбиты, ими он буквально буравил собеседника. Такие глаза должны принадлежать хищному зверю, выслеживающему жертву.

Стараясь подавить негативное отношение, Сарычев в первые минуты разговора старался не смотреть ему в глаза, глядя ему за спину, на вешалку, где висела его кожаная куртка. Только привыкнув к тяжеловатому взгляду и черным влажным глазам, которые, казалось, скребли по стенкам души, посмотрел в упор.

Глянул и внутренне съежился.

— Как вы съездили к сестре, Иван Емельяныч?

Глубоко вздохнув, сторож произнес:

— Болеет она, сердешная. Немного ей осталось. Боюсь, что не продержится долго. Вот тогда я один буду, как перст.

— А что с ней? — посочувствовал Игнат, стараясь не отрывать взгляда от его лица.

— Кхм… Что-то с ногами у нее… Ходит плохо.

— Вы, я вижу, человек хороший, следствию помогаете. Таких людей сейчас не так уж много. Знаете, я готов вам помочь. Давайте поедем к вашей сестре. Пусть она расскажет о своей беде. Уверяю вас, у нас большие возможности! Достанем ей нужные лекарства, авось поставим ее на ноги.

Сторож, отерев ладонью взмокший лоб, поежился. Душу-то не разглядеть, но вот короста на ней наверняка имеется. Оттаяла под пронизывающим взглядом опера да шмякнулась с громким шлепком в темные ямы души.

Вот оттого и ежится.

— Пустое, — как можно безмятежнее отмахнулся сторож. — Сам справлюсь, чего же людей беспокоить.

— Как знаете… Значит, ничего не можете вспомнить? — спросил Сарычев, переводя разговор в другое русло.

На лице Кашина отразилось самое настоящее облегчение, которое он не сумел спрятать даже за унылым взглядом.

— Кабы я вспомнил, так неужто, думаете, скрывал бы?

— Я просто спросил. Так вы когда на дежурство выходите?

— Сегодня и выхожу. На сутки.

— Магазин уже открылся?

— Открылся, — скупо улыбнулся сторож.

— Чем же вы теперь будете торговать?

— Это хозяину ведомо. А мое дело сторожить. Так мне можно идти?

— Да, конечно, — легко согласился Сарычев. — Вот ваш пропуск.

В голову лезли дурные мысли, единственное спасение от которых — крепкая затяжка!

Утренние часы принадлежали ему, об этом знали все. А потому без особой надобности не тревожили. Чтобы восстановиться, Сарычеву достаточно было всего-то растянуться на диване и, поглядывая в потолок, выкурить папиросу. Такой отдых заменял ему несколько часов сна. Непременное условие — ни о чем не думать! После пяти минут подобного «возлежания» освобождаешься от груза забот, возникает иллюзия полета, после которого чувствуешь себя обновленным.

Положив папиросу на край пепельницы, Сарычев расположился на диване, вытянув ноги. Закрыв глаза, он почувствовал, как его душа словно освобождается. Возникло ощущение, что тело словно всасывается в какую-то длиннющую трубу. Оно даже слегка накренилось для более основательного маневра, и он всерьез подумал о том, что может брякнуться с дивана.

Иллюзия оборвалась в тот миг, когда раздался негромкий, осторожный стук в дверь. Но его было вполне достаточно, чтобы приятная дрема рассеялась.

Стук повторился. Все так же негромко.

Поднявшись, Сарычев взял еще дымящуюся папиросу и откликнулся:

— Входите!

Дверь чуток приоткрылась, и в проем бочком вошел Пантелей Иванович.

Сарычев невольно улыбнулся. Подобную картину он наблюдал не раз. Ведь можно было распахнуть дверь пошире и, расправив грудь, войти в комнату.

Пантелей Иванович был не из тех людей, чтобы тащиться в город просто так, хозяйство большое — не бросишь! Стало быть, пришла нужда.

— Что-нибудь случилось?

По смущенному виду нежданного посетителя было заметно, что он совершил над собой невероятное усилие, чтобы перешагнуть кабинет начальника московской Чека.

— Я тут вот что вспомнил, — поелозил гость на стуле. Удобного положения так и не отыскал и, скособочившись, продолжил: — К нам еще женщина приходила, расспрашивала. Потом, после убийства…

— Что она хотела? — насторожился Сарычев.

— То-то и оно, что непонятно. Но я понял так, что она вместе с ними была, ну с теми, что семью-то…

— Вы их вместе видели?

— Вместе не видал, признаю, но уж больно как-то подозрительно.

— Вы ее узнаете, если встретите?

— А то! — почти обиженно протянул Пантелей Иванович. — Такую бабу сразу признаешь. Видная! — Чуть подавшись вперед, он заговорил приглушенным голосом, как если бы опасался, что кто-то может его услышать: — А вы того мужичонку-то поймали?

— Какого? — не понял Сарычев.

— Того, что нищим прикидывался да высматривал.

— Ищем!

— А то мне показалось, что он как раз передо мной из вашего кабинета выходил.

Сарычева обдало холодом, он даже слегка поежился:

— Вы уверены в этом?

— В лицо я его близко не рассмотрел. Прямо скажу… А только походка у него такая же, да и сбоку похож.

Сарычев постарался улыбнуться:

— Вы, наверное, обознались. Знаете, как много похожих людей!

— Так-то оно, конечно, так, — неопределенно протянул Пантелей Иванович. — Но все же… Уж больно похож.

— Спасибо, вы нам очень помогли. Сейчас пойдете к моему помощнику, он подробно запишет ваши показания.

Дождавшись, пока гость уйдет, Сарычев поднял трубку:

— Мирон?.. Пригляди-ка за сторожем. Через пару дней доложишь!

* * *

В этот раз филер подошел не скрываясь. Сразу не признать. Вместо привычного плаща щеголеватое длинное пальто, шляпа. Сарычев давно обратил внимание на то, что Мирон не носил подолгу один и тот же наряд. И всякий раз представал по-новому.

Он обладал редкой способностью сливаться с окружающим, если направлялся в заводскую часть города, так непременно надевал костюм рабочего. В центре он наряжался поприличнее. Обладая невероятной способностью усваивать и подмечать чужие привычки, он преображался до неузнаваемости. Для него это была своеобразная игра. Находясь в хорошем расположении духа, он любил рассказывать о том, как с подвязанной бородой шастал по Хитровке, выискивая беглого каторжника.

Сейчас на нем было пальто двойного покроя, так что в случае необходимости он мог вывернуть его другой стороной и тут же преобразиться.

Не зная о его подлинной профессии, можно было бы предположить, что он хозяин какого-нибудь доходного ресторана.

— От тебя нэпманом так и тянет, — с некоторой брезгливостью усмехнулся Сарычев.

Филер воспринял сказанное за комплимент.

— Стараюсь. Сегодня был в трех ресторанах, Кирьяна нигде нет.

— Ты бы с толком казенные деньги тратил, — укорил его Игнат, — а то от тебя разит, как из винного погреба.

— Разве я не понимаю? — Мирон обиженно надул губы. — Деньги-то народные. Это не при царе.

Нужно было иметь абсолютный слух, чтобы уловить в словах филера ностальгические нотки. У Сарычева он имелся.

— Посидел малость, хряпнул чарочку да пошел себе дальше.

— Так что скажешь? Чего это ты в рестораны заглядываешь? Ведь ты за сторожем Кашиным следишь.

— Скажу, что не тот он человек, за кого себя выдает. Вы видели, в чем он сторожит? — И, не дожидаясь ответа, Мирон заключил: — То-то и оно! Одно рванье! У меня такие лохмотья в шкафу висят в качестве спецодежды. Иногда по надобности я в нищего обряжаюсь. А тут он завернул в гостиницу «Замоскворецкая». Пробыл там с полчаса, а оттуда уже франтом вышел, я его не сразу и признал. Даже одеколоном опрыскался. В парфюмерии я понимаю, этот был ох как хорош! Скорее всего какой-то французский. Потом поймал пролетку и покатил!

— Проследил, куда он поехал?

— А то как же! — почти оскорбился Мирон. — Следом поехал. В «Яр»! — восторженно сообщил он. — Каково! Откуда же у простого сторожа такие деньжищи! Пробыл он в ресторане часа три. Вместе с ним еще двое было. Одного Фрол звали, а вот как другого — я не расслышал. Видно, старые знакомые.

— С чего ты взял?

— Держались так, как будто друг друга сто лет знают. Пили, ели, что хотели!

— Ты, наверное, тоже не отставал?

Вдруг Сарычев почувствовал что-то неладное, резко обернулся — в конце переулка мелькнула какая-то тень. Внутри все сжалось от тревожного предчувствия. Заложив руки за спину, он пошел по переулку, увлекая за собой филера.

— Господи помилуй! — картинно прижал Мирон ладони к груди. — Только самую малость. Я же все-таки на работе.

— Так… А потом куда он направился?

— Ясное дело. Куда?! В номера! За соседним столиком три девицы сидели, вот они и распределили их между собой. Сторожу досталась белокурая пышечка. Весьма приятная мадам во всех отношениях! — поцеловал он сложенные пальцы.

— А ты, значит, под дверями караулил?

— Мне досталась четвертая, — широко улыбнулся филер. — Она за соседним столиком сидела. Не мог же я его без наблюдения оставить.

— Тоже верно, — хмыкнул Игнат. — Надеюсь, не за казенные деньги кувыркался?

— Помилуйте! Жалованье у меня хорошее, так что было чем барышню угостить.

— Ладно, что там дальше было?

— С девицей он пробыл часа два, а потом отправился домой.

Гнетущее чувство усилилось. Теперь Сарычев отчетливо осознавал, что за ними наблюдают. Более удачного района для нападения придумать сложно. Место тихое, патруль сюда заглядывает редко, даже если будешь кричать во все горло, вряд ли кто откликнется. Только собак переполошишь.

Сарычев посмотрел на филера, но тот держался уверенно, совершенно не замечая скользящих теней, следовавших за ним.

Их брали уверенно в кольцо, и оно неуклонно сжималось.

— Значит, ты его больше не видел? — спросил Сарычев, остановившись.

Сунув руку в карман, он нащупал «наган». От души слегка отлегло.

Неясные тени материализовались в одно мгновение. Сарычев насчитал пять человек.

Без всякой спешки, уверенные в своем преимуществе, они двинулись одновременно, чтобы сойтись в том месте, где стояли Игнат с Мироном.

Своими повадками они напоминали поведение хорошо сплоченной стаи. Жертва определена. И обречена. Оставалось только порвать ее на части.

Филер о чем-то беззаботно щебетал, раздражая Сарычева своим неведением. Следовало бы одернуть его, но отвлекаться было уже нельзя. Слегка отступив на шаг, Игнат развернулся к трем крепким мужчинам, уверенно и прямо двигавшимся им навстречу. Среди них выделялся коренастый крепкий мужик. Росточка дюжинного, а вот плечи широкие. Типичный жиган! В этой троице он был самым опасным. Он что-то сказал своим приятелям, и те, слегка кивнув в ответ, прибавили шагу. На мгновение коренастый встретился взглядом с Сарычевым, и жиган широко улыбнулся Игнату, как давнему знакомому. Золотая фикса, спрятавшаяся в правом уголке рта, собрала лунный свет, зловеще сверкнув.

Неожиданно филер развернулся и, посмотрев на фиксатого жигана, зло процедил:

— Тебе сначала уши надрать или ты сразу сам уйдешь?

Сарычев со смешанным чувством изумления и страха посмотрел на Мирона — вот теперь-то точно просто так не уйти. Но неожиданно фиксатый смущенно скривил губы и сконфуженно забормотал:

— Извините, не признал. — Повернувшись к своим не менее растерявшимся товарищам, хмуро буркнул: — Ну чего встали истуканами?! Дайте господам пройти! Не век же на них пялиться!

Фиксатый повернул в темень, увлекая за собой остальных.

— Откуда ты его знаешь? — стараясь не показывать своего удивления, спросил Игнат.

Брезгливо поморщившись, филер отвечал:

— В прежние времена он на охранку работал. Кличка — Фиксатый. Мы его к эсерам и левым коммунистам наседкой подсаживали. Весьма перспективный был агент!

— Теперь, значит, его в жиганы занесло.

— Получается, что так. Времена сейчас другие. Если я вам скажу, кто сейчас в жиганах ходит, так вы просто не поверите. А в милиции сейчас кто служит? И сказать грешно! Только без обид…

— Ну разумеется!

— В прежние времена он был рецидивистом, из тюрьмы не вылезал, а сейчас уголовный розыск возглавляет. И поди пойми, кто кого ловит!

Сарычев невесело улыбнулся. Спорить с филером ему не хотелось, правда в его словах была. Можно представить, насколько презираем в прежние времена был Фиксатый, если с ним столь пренебрежительно обращается даже филер.

Еще с минуту в темноте маячили удаляющиеся фигуры жиганов. Затем как-то внезапно они растворились среди сараев и темных низколежащих облаков.

В конце улицы тускло горел фонарь, освещая крохотный пятачок.

Сарычев неторопливо направился на свет фонаря.

— Значит, дело нечисто? — уточнил он.

— Как есть нечисто, — оживленно подхватил Серафимов. — Уж больно он изворотливый. Как уж! Хвать его руками, а он между пальцев ускользнул.

— Не отходи от него ни на шаг! — строго наказал Сарычев. — Я о нем должен знать все.

— Сделаю, Игнат Трофимович, — заверил его Мирон.

Тьма отступила. Сарычев почувствовал облегчение, когда увидел залитую светом улицу. Прохожие шли по тротуарам, толпились перед магазинами и ресторанами, о чем-то громко разговаривали. Раздавался беззаботный смех. Милицейский патруль, стоявший на перекрестке, явно скучал. Сарычев не без раздражения подумал, что милиции надо не здесь торчать, а полазить по трущобам.

— Кстати, где ты ночуешь?

Мирон удивленно посмотрел на Сарычева.

— У меня квартира на Басманной. Небольшая, но мне хватает.

— В ней кто-нибудь, кроме тебя, есть еще? — живо поинтересовался Сарычев.

— Я, конечно, не монах… Но в данный период совершенно один. Устал, знаете ли! А потом, у меня такой род деятельности, что лучше никого к себе не приваживать. Я люблю одиночество и тишину.

— Переночевать у тебя можно?

— Сочту за честь! — И, чуток смутившись, добавил: — Только у меня убого… Сами поймите, все-таки без женщины. Кушетка и стол.

— Ничего, не баре.

— Ради такого гостя я могу и у порога переночевать.

— Не беспокойся, не притесню.

Возвращаться в прежнюю квартиру Игнату не хотелось. Вряд ли, конечно, жиганы сунутся туда еще раз, но на всякий случай он выставил в квартире засаду. Остаток ночи можно будет провести и у филера, а дальше видно будет.

Глава 35 КТО ВЫ, МАРИЯ СЕРГЕЕВНА?

— Вы не могли ошибиться? — после некоторой паузы спросил Сарычев.

Он сам почувствовал, что в этот момент его взгляд сделался необыкновенно тяжелым. Таким впору заколачивать дюймовые гвозди, а человек, сидящий напротив, всего-то прикрыл глаза.

— У этой женщины безымянный и средний пальцы какие-то узловатые. Обычно такое случается, когда надрываются связки. Например, когда-то могла таскать тяжести, — уверенно подтвердил он.

А ведь действительно, однажды Мария жаловалась на то, что несколько лет назад порвала связки. Время было суровое, чего-то она вроде поднимала тяжелое и слегка повредила руку.

Сарычев не сомневался, что Леонид говорит правду. За это его и ценили. Леонид служил официантом в ресторане «Заречье», и вряд ли кто из клиентов ресторана мог предположить, что этот тихий и незаметный человек вот уже два года был информатором Лубянки.

Сарычеву с ним невероятно повезло. Ресторан «Заречье» был одним из первейших мест, где обычно собирались жиганы после завершения дела. В тихих и уютных кабинетах они частенько делили прибыль, отстегивая положенную долю хозяину. Внедриться сюда было практически невозможно. Вариант вербовки также исключался. Облавы ни к чему не приводили, оставалось только приглядывать за жиганами со стороны.

Удача явилась к председателю московской Чека в виде высокого сухопарого блондина с редкой шевелюрой. Его гость выглядел человеком застенчивым, и оставалось только удивляться, каким чудом он сумел преодолеть свою робость, перешагнуть порог грозного кабинета.

Агентом он оказался прирожденным — такие встречаются нечасто, — обладал отменной памятью и наблюдательностью. Не заигрывался, как это нередко случалось с другими, умел вовремя остановиться, реально оценить ситуацию. А его информация всегда отличалась точностью.

Опасаясь спалить столь ценного агента, Сарычев общался с ним с особыми предосторожностями.

— И еще вот что, на левом запястье у нее небольшой кривой шрам.

Игнат Сарычев видел и этот шрам, не однажды им целованный.

— Вы говорили кому-нибудь об этом?

— Как же можно! — искренне удивился Леонид. — Как увидел, так сразу же к вам!

— Хорошо, но только зря ты сюда пришел. Можно было как-то по-другому. Увидеть могут.

Прихлебывая крепкий чай, Леонид усмехнулся:

— Я же не настолько глупый! Посмотрел, что здесь никого не осталось, ну я и шмыгнул. Постовому сказал, что вы вызывали, как свидетеля, мол…

— Ладно, будем надеяться, что все обойдется. Но в следующий раз так не поступай, не следует рисковать. Я же тебе говорил, в магазине на углу сидит наш человек, передашь ему записку, а он уже знает, как с ней следует распорядиться.

— Хорошо, — виновато кивнул Леонид.

— Как часто Кирьян бывает с ней?

— Я видел его два раза. Первый раз я ничего вам не сказал, думал, что случайно… В тот раз дама отчего-то быстро засобиралась, и они ушли. Второй раз их Фрол обслуживал, а он хозяину верней сторожевой собаки служит. Из него слова не вырвешь… В тот раз они в отдельном кабинете сидели.

— И что ты заметил?

— Не хочу говорить лишнего, но я так понимаю, что между ними любовь.

Губы Сарычева дрогнули, и ему очень хотелось верить, что Леонид этого не заметил.

Допив чай, Леонид ушел.

Достав из шкафа личное дело Марины Феоктистовой, в девичестве Завьяловой, Игнат Сарычев открыл его. Красивое, слегка наивное девичье лицо. Наверное, такой она была в старших классах гимназии. Сейчас в ее взгляде сплошная суровость — ничего не поделаешь, профессия накладывает свой отпечаток. Вообще-то странно, что женщина работает в Чека, для этого дела требуется сильный характер и масса дополнительных качеств, которыми женщина не может обладать в силу своих природных особенностей. А такая барышня, как Мария, — красивая, мягкая, интеллигентная — странность вдвойне.

В этом деле имелась еще одна нестыковка, она говорила о том, что на работу в Чека ее направила партия, но в действительности со своей просьбой она обратилась лично к Дзержинскому, и «Железный Феликс» неожиданно размяк под ее натиском. Весьма редкий случай, надо признать. Не очень-то он жалует женщин.

Трудно было поверить, что в ее желании работать в Чека была романтическая основа. Это не расклеивание листовок в темных переулках, где душевная царская охранка могла только погрозить пальчиком хорошенькой девушке.

Здесь игры идут по-крупному. Мужские! За них и голову оторвать могут. Да и самим головы приходится отрывать. А ведь Мария из интеллигентной семьи, потомственная дворянка. Ей больше подошло бы заняться какой-нибудь благотворительностью, организовывать смотры, участвовать в самодеятельности, а она норовит в самое пекло влезть, хочет быть одной из шестеренок карающей машины.

Было в этом что-то противоестественное.

А что, если все это время Кирьян жил у Марии, ведь все говорили о том, что у него появилась какая-то женщина, о которой толком никто из жиганов ничего не знал. А ведь и в самом деле — лучшего места для того, чтобы спрятаться, чем в квартире у Марии, ему не отыскать. Вот картина получается — его по всей Москве ищут, а он себе спокойно на диване лежит да титьки у комиссарши теребит!

Раздался короткий стук в дверь. Сарычев захлопнул дело и сунул его в стол.

— Войдите.

В кабинет вошел Кравчук. Выглядел он отчего-то слегка виноватым. Неужели в чем-то провинился?

Сарычев слегка нахмурился:

— Я-то думал, что уже все разбежались. Время-то уже за полночь. С чем пришел?

— Понимаете, товарищ Сарычев, мне нужно домой в деревню дня на три съездить. Мать у меня одна осталась. Крышу надо подправить, пишет, что заливает, да и поддержать ее как-то надо, а то после смерти батяни она сама не своя стала. Боюсь я за нее!

— Ты же знаешь, что сейчас нам особенно не хватает людей.

— Знаю, товарищ Сарычев, но я отработаю. В два раза больше работать буду!

Игнат только махнул рукой:

— Да куда уж больше-то! Вон время уже за полночь, а ты еще на службе.

— Очень надо, товарищ Сарычев.

Игнат вздохнул:

— Я-то все понимаю, тем более если мать одна… Где ты живешь-то, кажется, под Питером?

— Да в Петергофе.

— Ладно, так и быть, съездишь дня на четыре.

— Спасибо, товарищ Сарычев.

— Рано еще благодарить, — прервал его Игнат. — Одно маленькое дело заодно выполнишь…

— Да все, что угодно!

— Сделаешь вот что, заедешь по адресу, где прежде проживала Мария Сергеевна Феоктистова, и попытаешься узнать о ней все. Кто ее родители, чем занимались, что она делала до того, как стала профессиональной революционеркой.

— Ее в чем-нибудь подозревают?

— Ну почему сразу подозревать-то? — почти возмутился Сарычев.

Федор пожал плечами:

— Но все-таки…

— Да ты присядь, — махнул Сарычев на свободный стул.

Кравчук присел и в ожидании посмотрел на Игната. Разговор принимал неожиданный оборот.

— Тут вот какое дело, Федор, только ты не удивляйся.

— Я уже давно ничему не удивляюсь, — махнул рукой Кравчук. — На такой-то работе.

Сарычев его понимал.

— Оно, конечно, верно, наша работа развеет любые иллюзии.

Поначалу Сарычев хотел сказать, что это обычная проверка, и даже подыскал подходящие слова, но в последнюю секунду раздумал. Пускай прочувствует!

— Тебе никогда не казалось странным, что такая эффектная барышня, как Мария Сергеевна, служит в Чека? Тут и крепкие мужики не всегда выдерживают, а ведь она и вовсе из «бывших», — намекнул он на ее дворянское происхождение.

— Поначалу действительно было как-то странно, — неуверенно признался Кравчук, — а потом ничего, привык.

— В этом деле имеется еще одна непонятная штука… Марию Сергеевну видели в обществе одного жигана… Я не хочу сказать о ней ничего плохого, женщина она молодая и как-то хочет устроить свою жизнь. Бог ей в помощь! Но что, если жиганы с ее помощью выведывают нашу оперативную информацию? Ведь она могла просто влюбиться в какого-нибудь жигана и по своему неведению выбалтывать ему все, что у нас происходит. С женщинами такое случается. Тебе не кажется странным, что в последнее время наши облавы ни к чему не приводят?

— Да, я тоже об этом задумывался.

— А на прошлой неделе были убиты два милиционера. Отправились арестовать карманников и напоролись на засаду.

— Совсем молодые ребята были.

— Все, что ты о ней узнаешь, доложишь лично мне!

— Есть!

Игнат помолчал и глухо сказал:

— Ну а я уж решу, как следует поступать!

* * *

В свою бытность в Петербурге Мария Сергеевна жила в центре города. Дом был красивый, с кариатидами, подпирающими портик. В прежние времена у высокого крыльца дежурил швейцар и, напустив на себя строгость, шугал от крыльца многочисленных попрошаек.

В нынешние времена уже не увидеть дорогих экипажей, подъезжающих к парадному подъезду. Не услышать окрика строгого швейцара, все иначе, попроще, что ли, да и народу значительно прибавилось. Шикарные квартиры оккупировала беднота, а двор, где прежде были разбиты клумбы, теперь был завален мусором, перегорожен бельевыми веревками, на которых висела поношенная одежда.

Прежде семья Марии Сергеевны занимала почти полностью второй этаж. Ее отец, профессор Петербургского университета, очевидно, был вполне состоятельным человеком — мог позволить себе держать прислугу.

Отыскалась и водосточная труба, по которой, судя по рассказам Марии Сергеевны, она спускалась во двор к соратникам по партии.

Надо признать, что она, тогда еще Завьялова, была весьма отчаянной особой, если отваживалась на такое. Конечно, шею с такой высоты не свернешь, но вот покалечиться можно запросто.

— Вы кого-нибудь ищете, молодой человек? — услышал Федор за спиной чей-то вкрадчивый голос.

Повернувшись, он увидел немолодую, лет пятидесяти пяти, женщину. Таких можно увидеть в каждом дворе. Они всегда все знают, о чем спорят за стеной соседи и что именно они готовят на обед. Так сказать, кладезь информации, нужно только отыскать подходящие слова, чтобы получить их расположение.

Огонек интереса, скрывавшийся в глубине ее глаз, так и мерцал. В Кравчуке она отыскала весьма перспективный объект для изучения, и ей не терпелось узнать о нем побольше, чтобы аккуратнейшим образом уложить в одну из ячеек памяти.

Такую женщину следовало расположить. Кравчук попытался дружески улыбнуться.

— Я из милиции, — махнул Федор удостоверением.

Лицо женщины приняло подобающую суровость.

— Вот оно как.

— Вас как зовут?

— Евдокия Васильевна.

— Вы давно здесь живете, Евдокия Васильевна?

— Пожалуй, лет тридцать уже будет.

— Значит, вы всех здесь знаете?

— А как не знать, полжизни здесь! Сначала в этом доме господа жили, а потом жильцов уплотнять стали.

— Так вы из господ? — улыбнулся Федор.

— Упаси боже! — отмахнулась женщина. — Мой муж дворником у господ был. Ну и я по хозяйству немного помогала. Флигелек видите? — показала она на небольшое строение в глубине двора. — Вот там мы и прожили все эти годы. А как советская власть настала, так мы в дом перебрались, — не без гордости сообщила она. — А ведь прежде в нашей квартире Завьяловы жили.

— Евдокия Васильевна, а не могли бы вы сказать, что за люди были эти Завьяловы?

Приложив руку к груди, женщина сказала:

— Ничего плохого про них сказать не могу. Сергей Павлович ученый был. А жена его, Полина Михайловна, нигде не работала, все больше дочуркой занималась. Хозяйство у них было большое, прислугу держали.

— А Марию, дочку их, вы помните?

— Так вы по поводу Марии, что ли? — подозрительно спросила Евдокия Васильевна.

— Не совсем так, мы интересуемся всей семьей Завьяловых. На их имя поступила крупная сумма, а мы и не знаем, как ее передать, — легко соврал Кравчук.

Лицо Евдокии Васильевны скривилось от зависти: «Везет же некоторым».

— Хм… Только ведь они все по заграницам разъехались. Никого не осталось. Последним Сергей Павлович уезжал. Уж как не хотел! Но вот тоже…

— А вы хорошо помните Марию, дочку ихнюю?

— Как же ее не помнить! — удивилась женщина. — Я ведь ее вот с таких лет знаю. Хулиганка была! Вон по той трубе спускалась, — показала она на водосточную трубу.

Кравчук удивленно покачал головой. Сейчас бы она по ней не спустилась.

Ржавая, практически лишенная крепежей, искривленная на стыках, водосточная труба напоминала гигантскую анаконду, заползавшую на крышу. Да, обветшало все.

— Отчаянная, — согласился Кравчук.

— Не то слово! Мужики-то ее ждут, подхватывают и куда-то по революционным делам волокут.

— А что же она за человек — Мария?

— Даже как-то сказать трудно, — чуток подумав, сказала Евдокия Васильевна. — Быстро она как-то повзрослела, особенно после того случая, что с ней в деревне произошел.

— А что за случай-то? — насторожился Федор.

— Вы разве ничего об этом не знаете? Раньше об этом очень много писали.

— Не могли бы напомнить?

— Когда она у родственников в Медведкове под Москвой гостила, то на них убийцы напали.

— Что вы говорите!

— Всех повырезали, а вот ей повезло. Не заметили в потемках.

— Впервые об этом слышу. Вы не могли бы поподробнее рассказать?

— А чего тут рассказывать-то, — пожала плечами женщина. — Лет десять назад это было. Сидят они за столом, обедают, и тут к ним в избу жандарм стучится. Открыли они дверь. С жандармом еще два человека было. Сказали, что ищут прокламации революционного толка. Тогда ведь все искали… В избе в это время четверо мужиков было, тетка Марии — Анастасия с четырьмя дочерьми, вот они всех их связали. Маришка-то девка шустрая была. Когда их связывали, она в соседней комнате под кроватью пряталась. Они ее так и не заметили. И оттуда видела, как убивцы всех топорами стали крошить. Такой крик, говорят, стоял! Ей-то повезло, под кроватью-то был ход в подпол, вот она туда и юркнула с перепугу. Да так и пролежала там в углу в обмороке. Вот с того времени она очень изменилась. Все говорила о том, что обязательно разыщет тех людей, что тетку Анастасию с дочками порубили. А потом она как-то сразу повзрослела и скоро замуж вышла.

— А кто у нее муж был?

— Солидный такой мужчина, — уважительно протянула женщина. — Представительный. И вроде из богатых… Ребенок у них родился. Сынок…

— А куда же потом делся этот ребенок?

— Вот этого я не знаю, — приложила женщина ладонь к груди. — Но поговаривали, что его Полина Михайловна, мать ее, за границу с собой взяла.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

— А если Мария объявится, что ей передать? Сколько денег-то дают?

Евдокия Васильевна оказалась ценным собеседником и теперь вправе была ожидать ответа на свой вопрос.

— А вы не беспокойтесь. Мы ее сами разыщем, — как можно искреннее улыбнулся Федор и, попрощавшись, отправился ловить пролетку.

* * *

Когда он рассказал о том, что узнал в Питере, Сарычев тут же отправил его в Медведково. Утром следующего дня Кравчук был уже там.

Село, похоже, уменьшилось наполовину. Избы, в своем большинстве заколоченные, стояли почерневшие, со слепыми глазницами окон. Не слыхать было веселого побрякивания пустых ведер, женского смеха, ребячьего гомона, только собака в конце села гавкнет сдуру, да и умолкнет, пристыженная тишиной.

Потоптавшись у руин барской усадьбы, Кравчук пошел к крепкой, строенной в двенадцать венцов избе. Через невысокий забор было видно, что хозяйство не бог весть какое, но коровенка явно имелась.

Распахнув калитку, Федор вошел во двор. Из конуры, грохоча тяжелой цепью, выбрался старый облезлый пес. Сурово глянув на вошедшего, он обнажил желтоватые клыки, поседевшие брыла нервно дернулись. Лениво тявкнув хриплым басом, он постоял еще с минуту и, потеряв к вошедшему интерес, достойно удалился в конуру.

Дверь распахнулась, и на крыльцо, глядя на Кравчука недоверчивым взглядом, вышел мужчина лет сорока в потертом овчинном тулупе.

— Вы кого-то ищете?

Физиономия у мужика простоватая, но его выдавали глаза — умные, всеподмечающие.

Вынув удостоверение, Кравчук показал его и представился:

— Кравчук. Из Чека.

Вчитываться в документ крестьянин не стал. Но заинтересованный взгляд колюче зацепился за золотое тиснение.

— Кхм… Ко мне?

— Нет, я бы хотел расспросить вас об Анастасии Завьяловой. К ней еще племянница из Петербурга приезжала — Мария. Может, помните?

Вот теперь мужик слегка расслабился. Миновала еще одна опасность. Можно и поговорить.

— А что именно вас интересует?

— Я слышал, что какие-то бандиты вырезали всю их семью, а Мария как-то уцелела. Она как раз в то время у них гостила. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Кому же еще знать, как не мне? — удивленно спросил крестьянин. — Я-то первый и увидел. Не приведи господь, — подняв было руку для крестного знамения, он опустил ее, с опаской посмотрев на чекиста.

— И что вы можете рассказать?

— Я сразу тогда сообразил, что здесь что-то не так. Обычно в это время они все во дворе толкались. Что-то по дому делали, галдели, а тут никого! Заглянул во двор, а там такое… Да-а, — его лицо посуровело, плечи слегка ссутулились. — Вон тот дом. — Он показал на недалекие крепкие хоромины в два этажа.

Окна дома были закрыты ставнями. На большом дворе полное запустение. Воинственно задрав колючие головки, колыхался на ветру чертополох, да сухостоем торчала лебеда.

— Как вас зовут?

— Василий… Василий Степанович.

— Василий Степанович, вы не проводите меня в этот дом?

На хитроватом крестьянском лице отразилось некоторое колебание.

— Провожу, — выдавил он с некоторым усилием. — Вот только никто туда не ходит. Жутко больно, даже собаки стороной обходят. Там уже давно никто не живет, хотели разобрать дом, чтобы тоску на деревню не наводил, да как-то так и не собрались. Пойдем… Только я… того, в дом вернусь.

— Зачем? — удивился Кравчук.

— Крестик возьму, — чуть смутившись, ответил крестьянин. — Про этот дом разное болтают, говорят, что нечистая сила в нем поселилась.

— А сами вы в это верите?

— Люди зря брехать не будут, — неопределенно протянул крестьянин, стараясь не смотреть в глаза собеседнику. — Это столько душ там сгинуло! Без нечистой силы тут не обошлось.

— А сами-то вы чего-нибудь видели? — не сумел сдержать иронию Федор.

И зря!

Лицо крестьянина дернулось в болезненной судороге.

— А это вы зря надсмехаетесь. На сороковой день это случилось… Собака моя заскулила, думал, что волки пожаловали. Бывает, что балуют они в наших местах. Вместе с цепью псину утащить могут. Ну я и вышел с ружьишком, чтобы в случае чего попугать их.

Мужик неожиданно умолк, нервно похлопав себя по карманам. Вытащив пачку папирос, он вытряхнул одну и небрежно воткнул в уголок рта.

— Так вот вижу, что у калитки стоит кто-то. Точнее, тень вижу, а фигуру рассмотреть не могу. Мне вдруг что-то так тревожно стало, а в чем дело, понять не могу. Вот постоял он у калитки, а потом ушел. И пошел-то как привидение, совсем ничего не слыхать, будто бы растворился в ночи.

Федору стало слегка не по себе. По спине неприятной волной пробежали колючие мурашки. Хотелось поежиться, сбросить с себя неприятное наваждение. Но показывать свою слабость не хотелось.

— И что же это было?

— А покойница была, хозяйка, — тихо сказал Василий Степанович, слегка подавшись вперед. — Признал я ее потом. Предупредить она меня хотела, чтобы поостерегся я.

— С чего ты это взял?

— А потому что утром я следы чужака видел. Точно такие же, как и те, что у Завьяловых во дворе были. Потоптался ирод около моей калитки, да и ушел себе. А я ведь в ту ночь так и не уснул. Взял берданку и ночь у порога караулил. Чувствовал, что чего-то должно произойти. Видно, они меня увидели с ружьишком и побоялись подходить. Побродили вокруг дома да пошли своей дорогой. А потому плохого о покойниках говорить не хочу. В следующий раз не помогут.

— А крестик-то тогда тебе зачем?

— Не помешает, — заметил Василий Степанович. — Все-таки не к живым людям пойдем.

Распахнув широко дверь, он вошел в избу. Появился через минуту. Через распахнутый ворот рубахи был виден крохотный серебряный крестик.

Они неторопливо пошли в сторону заброшенного дома.

— А с чего ты взял, что это те же самые следы?

— Отец у меня охотник, вот и приучал с малолетства к этому ремеслу. На сапогах у него подковка была очень интересная, как буква «Г». По крови ступали, вот и отпечаталась… Добрая такая подковка, сейчас такие не делают. Разве только у старых мастеров. Я только у одного такую подковку встречал.

— У кого же?

— У Казанского вокзала сапожник один сидит, у него такие есть. Я у него такую же неделю назад набил. Глянь! — показал он на свой след, отпечатавшийся на суглинке. На отпечатке каблука отчетливо выделялась подковка, действительно похожая на букву «Г». — Ну вот и дом этот проклятый…

Вошли во двор. Вблизи дом выглядел еще более запустелым. Доски на крыльце прогнили, и Федор едва не провалился, встав на одну из них.

Дверь оказалась без замка — ее подпирала короткая суковатая палка. Вот и весь сторож. Отставив ее в сторону, Федор вошел в дом.

Темно. Пахло плесенью, и Федор готов был поклясться, что к запаху плесени и сырости примешивался еще какой-то запах. И не без внутреннего содрогания подумал о том, что так пахнуть может только кровь.

Ставни не поддавались, и Василий долго возился с ними. Наконец в комнату ворвался поток света, вырвав из темноты край стола и кусок стены с отвалившейся штукатуркой.

— А кто окна забивал? — спросил Кравчук осматриваясь.

— Я, — ответил Василий. — После сорокового дня и позабивал. Должен же я был чем-то хозяйку отблагодарить. Али не так?

— Так, Василий. Где ты их увидел, когда пришел сюда?

— А вот здесь. — Он показал в самый центр комнаты. — Крест-накрест лежали. Будто бы заползали друг на друга. Что за блажь у него — раскладывать их таким образом?

— А где Мария Сергеевна пряталась?

— Маша, что ли? Она в соседней комнате была.

Кравчук обратил внимание на то, что Василий ходил по дому боязливо и как-то очень осторожно. Не по прямой, как это сделал бы всякий другой на его месте. А будто бы обходил какие-то невидимые препятствия.

— Здесь трупы, что ли, лежали? — догадался Кравчук.

— Да… Все до малейшего пятнышка крови помню, — глухо ответил Василий.

Прошли в соседнюю комнату, такую же мрачную. Не будь на стене семейных фотографий, было бы и вовсе тоскливо.

В углу стояла кровать с высокими металлическими спинками, изрядно продавленная. Сомневаться не приходилось — на этой кровати спало не одно поколение Завьяловых.

Присев, Василий указал под кровать.

— Вот крышка погреба, видите?

Федор Кравчук нагнулся. Действительно, в доски пола был врезан люк, в центре которого торчала металлическая скоба.

— Крышка люка в тот раз открыта была. Вот барышня туда и юркнула, крышку отпустила, да там и сознание потеряла.

Откинув крышку, он зажег спичку, посветив вовнутрь. Из глубины дохнуло холодом и сыростью. Крутая лестница с прогнившими ступенями уводила вниз. Погреб зарос плесенью и мхом.

— Повезло ей.

— Счастье улыбнулось, — сдержанно согласился Василий. — Я как покойников увидел, когда в комнату зашел, так просто сразу отсюда бежать хотел. А потом мне вдруг стон почудился. Думаю, может, кто-то живой остался. Присмотрелся — все мертвы! Почудилось, думаю, стон ведь как будто бы из-под земли идет. И без того жутко, а тут такое. Прошел я в эту комнату, заглянул в подвал, а там Мария лежит. После этого случая она сама не своя сделалась. Как будто бы что-то подломилось в ней. Прежде со всеми издалека здоровалась, рукой еще помашет, а тут идет навстречу и как будто бы даже не видит. А то даже и отвернется, чтобы глазами не встретиться. О как девку испортили!

Федор зябко повел плечами. Хотелось выйти на свежий воздух.

— Пойдем. И впрямь жутковатое место.

— И я об том же. У меня все нутро издергалось, — кивнул Василий с заметным облегчением.

Вышли на улицу, небо заволокло плотной серой дымкой. Под стать настроению. Кому было хорошо, так это водителю — откинувшись на сиденье, он дремал. Шофер был из той категории людей, что способны спать в любую свободную минуту, используя для сна самые невероятные позы. Оставалось только удивляться, как он умудрялся не уснуть во время вождения.

Жаль, конечно, но парня придется будить. Не пешим же до Москвы добираться!

Глава 36 ПОИСКИ ЛЕШАКА

Пропустив мчавшуюся по рельсам конку, Иван Емельянович перешел улицу. Он старался идти спокойным шагом, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что он бежит от здания Лубянки, взяв руки в ноги. Пусть знают, что ему нечего бояться, даже в самой Чека.

А что, собственно, произошло?

Ничего особенного, просто один серьезный человек пригласил для беседы другого. Никакого повода для беспокойства.

Вызывали его только потому, что был ограблен магазин, который он сторожил. Разумеется, как свидетеля. На какое-то мгновение его захлестнул гнев — если бы не ограбление, так он жил бы по-прежнему и чекистам до него и дела не было. А сейчас, в силу случайности, они могут заинтересоваться и его прошлой жизнью.

Даже если кто-то наблюдал бы за Емельянычем со стороны, то вряд ли сумел бы отметить какую-то перемену в его поведении. Стараясь не выходить из образа усталого, слегка придавленного жизнью человека, он дошел до конца улицы и, завернув за угол, не без наслаждения распрямил спину.

Выкусите, господа большевики! Мы с вами еще повоюем!

Прижавшись к тротуару, стоял крытый экипаж. Иван Емельянович коротко оглянулся. Кажись, никого! И юрко прыгнул в коляску.

— Пошел! Да побыстрее.

Кучер, стряхнув с себя дрему, поторопил застоявшуюся лошадку. Размеренно цокая по булыжной мостовой, лошадка все дальше увозила пассажира от Лубянской площади.

— А я-то думал, что тебя не выпустят, Емельяныч, — взволнованно сказал возница, не оборачиваясь.

— Ничего, Гурьян! Еще поживем! А ты не каркай тут под руку. Лучше поторопись!

Кучер, услышав строгий наказ, наподдал по крутому мясистому крупу. И все-таки гнетущее чувство не оставляло Кашина. Сарычев топтался совсем рядышком с опасными местами. У Ивана Емельяновича за время их разговора не раз возникало чувство, что чекист знает больше, чем спрашивает.

Вот сейчас возьмет и спросит: а где тот топорик, с которым ты душегубствовал?

Не спросил. Распрощались чуть ли не по-дружески.

— А чего так долго держали? — чуть погодя спросил Гурьян.

— За жизнь говорили.

— Вот оно что.

— Ох и насолили нам эти жиганы!

— Голову бы оторвать за такие вещи! Не спросясь грабить начали. Их-то Чека вряд ли доищется, а вот нас трясет. Я ему еще представлю счет! — зло пообещал Иван Емельянович. — По полной ответит! Ведь в магазин обещали товару дорогого привезти, думали, сразу все и возьмем! А оно вон как обернулось. Кто же знал, что они уже подкоп роют!

— Надолго мы затаились? — спросил Гурьян. — Поиздержался я, хотелось бы поживиться.

— Да ты из кабаков не вылезаешь, — зло сплюнул Емельяныч. — Вот и поиздержался. Все деньги себе в рот влил!

В последнее время Кашина одолевали дурные предчувствия. Слишком много всего навалилось, надо бы затаиться. Поберечься. Будучи человеком суеверным, Емельяныч внимательно прислушивался к своему внутреннему голосу. Беседа с Сарычевым тоже не была случайной. Это был своего рода знак, который следовало учесть.

А тут еще одно — утром он повстречал человека, который показался ему очень знакомым. Весь день он ломал голову, пытаясь вспомнить, где же мог его видеть. Но все тщетно! Образ человека с каждым часом все более размывался и ускользал, а скоро был вытеснен новыми переживаниями. Но неприятное ощущение от встречи осталось.

— Где Кирьян может добро прятать?

— Я думаю, что у бабы своей, — подумав, ответил Гурьян. — Я его к ней пару раз подвозил.

— Проверим… Вот что, Гурьян, уроешь этого Кирьяна! — приказал Емельяныч. — Я ведь не зря к нему тебя приставил. Уж больно много он нам пакостей доставил. Еще неизвестно, как это для нас обернется.

— Как скажешь, Иван, — буркнул кучер.

— Давай к Фролу заедем, а уж там покумекаем, что нам дальше делать!

— Хорошо, — согласился Гурьян. И звонко щелкнул кнутом.

* * *

Таким возбужденным Сарычев видел Кравчука едва ли не впервые — оказывается, он может быть и таким, — и это открытие удивило его. Он поднялся и подошел к окну. Встречаться взглядом с Кравчуком не хотелось, Игнат опасался, что тот может почувствовать его настроение.

Слегка подавшись вперед, Федор докладывал:

— У Марии Сергеевны с этими убийцами личные счеты. В ее квартире мы обнаружили целую картотеку, оказывается, она давно его выслеживает. Собирает материалы, опрашивает людей в тех местах, где были совершены массовые убийства. У нее имеется даже карта, на которой нанесены места этих преступлений. Вот так!

— Почему же она нам не сказала об этом?

— Не знаю. Может, сама хочет докопаться.

— Ждать больше не стоит, его нужно брать!

Звонок телефона показался неожиданно громким. Подняв трубку, Сарычев ответил:

— Слушаю… Как ушел! Эх, Мирон! Я же сказал не упусти его, смотри в оба… — Положив трубку на рычаг, Сарычев объявил: — Кашин ушел. Немедленно поднять всех!

— Есть! — Федор встал и быстро вышел из кабинета.

Сарычев прошелся по кабинету. Вот куда тебя, девонька, занесло. Взяв телефонную трубку, он набрал номер Феликса Эдмундовича.

— Дзержинский! — услышал он суховатый голос Председателя ВЧК.

В самый последний момент Сарычев раздумал. Некрасиво получается, смахивает на мелкую мужскую месть. Разберемся как-нибудь иначе. И он решительно положил трубку.

* * *

С невысокого холма, заросшего кустарником, хорошо просматривался большой, крепкий дом, огороженный высоким забором. Хозяйство было в полном порядке. Всякий гвоздь был вбит с толком, одного взгляда было достаточно, чтобы понять — труда здесь вложено много, а стало быть, и добыча должна быть изрядной.

— Сколько же их там, Гурьян? — спросил Емельяныч.

— Всех и не сосчитаешь, — развел руками кучер. — Наверное, человек одиннадцать будет, а то и больше.

— А не жалко тебе их? — спросил Фрол, нескладный мужичонка небольшого росточка, на его впалых щеках виднелись рытвинки от оспы, узкий лоб рассекал кривой продавленный рубец.

— Что-то ты жалостливый стал, Флор, прежде я не замечал за тобой такого, — зло улыбнулся Емельяныч.

— Ладно, пошутил я, — закряхтел Фрол, съежившись.

На крыльце показался крепкий широкоскулый мужик лет пятидесяти с рыжей бородой. Сразу было понятно, что перед ними хозяин и на земле он стоит обеими ногами. Хозяйственно поправил хомут, висевший на плече, и вразвалочку направился к амбару.

— В таком доме должны водиться деньги, — причмокнув, сказал Иван Емельянович. — Ты посмотри, какие у него сапоги… Хромовые! Это он только по двору в таких ходит, а что же у него тогда в избе?!

— Тут вчера его дочери во двор высыпали, все в белых полушубках. В таких только на гулянье ходить, а они по двору слоняются. Богато мужик живет!

Словно услышав их, на крыльцо гурьбой, смеясь, выскочили четыре дивчины в сарафанах. Рыжебородый что-то крикнул через открытую дверь амбара, и девчата, толкаясь, убежали обратно.

Дружная семейка. Но эту мирную жизнь придется нарушить.

— Мужичок-то с лукавинкой, — заметил Иван Емельянович, — просто так не расколоть. Так что будь начеку.

— А я всегда настороже, — обиделся Гурьян. — Неужто не знаешь, Иван Емельянович?

— Знаю, вот поэтому и говорю, — недовольно буркнул Кашин. — Через час выходим, как раз стемнеет.

К дому подошли незамеченными. Сгустившиеся сумерки смазали контуры строений, а лес, возвышавшийся в полукилометре от поселка, выглядел сплошной черной полосой.

Из трех окон, выходящих на улицу, тускло пробивался свет. Время не позднее, но спать в деревне ложились рано.

Громко стукнув входной дверью, на крыльцо вышел бородатый мужик. На плечах — добротный овчинный тулуп. Свет, падающий из окон, осветил его скуластое лицо. Волос рыжеватый, будто бы паленый, сам мужик кряжист, крепок. Вошедших встретил с недоверием и открывать калитку не торопился.

— Вам кого?

— Федот Никифорович Еникеев? — требовательно спросил Емельяныч, буравя строгим взглядом рыжебородого.

Неохотно спустившись на одну ступеньку, хозяин отвечал заметно встревоженным голосом:

— Он самый. А вы кто такие будете?

— Мы из милиции.

— Это чего же я вам понадобился?

— Калитку отворяй, — сурово потребовал Иван Емельянович. — Или так и будешь через ворота с нами препираться?

— Вот послал господь немилость! — невесело буркнул Федот, направляясь к воротам.

В проеме распахнутой двери дома показалась дородная женщина в длинном цветастом платье. Подслеповато прищурившись, она встревоженно спросила:

— Кто там, Федот?

— В дом ступай, — не оборачиваясь, буркнул мужик, — это ко мне.

Отодвинув засов, хозяин впустил гостей.

— Чего же это милиции от меня понадобилось?

— Давай в дом пойдем, — приказал сурово один из нежданных гостей, тот, что был постарше. — Не во дворе же нам препираться.

Неохотно отступив в сторону, Федот Никифорович пропустил гостей вперед.

Иван Емельянович уверенно прогромыхал по крыльцу, зная, что хозяин идет следом. Чуть пригнув голову под низкой притолокой, вошел в избу. Первое, что он увидел, — так это перепуганные девичьи глаза, взиравшие на него из всех углов комнаты. Старшая из дочерей сидела в самом центре комнаты, поглаживая черного пушистого кота. Натолкнувшись на суровый взгляд вошедшего, боязливо улыбнулась. Кот, выскользнув из тонких девичьих рук, спрыгнул на дощатый пол и, задрав облезлый хвост, достойно удалился в угол.

— Вот ордер на обыск, гражданин Еникеев, — потряс Иван Емельянович вчетверо сложенным листом бумаги.

— Это за что же такая немилость от советской власти? — недоуменно нахмурился хозяин.

Собрав кустистые брови на переносице, Иван Емельянович продолжил:

— А нам стало известно, гражданин Еникеев, что вы участник контрреволюционного заговора…

— Господь с вами! — ахнул хозяин.

— …и у вас хранится оружие, — бесстрастным голосом продолжал Кашин.

— Наговор! У меня, кроме старой берданки, ничего в доме нет. Да и ту я уже давно в руки не брал. Стволы паутиной затянуло.

Хозяйка испуганно вскрикнула, прижав ладонь к губам.

Еникеев, нелепо улыбнувшись, заговорил сдавленным голосом:

— Да и зачем же мне все это надо? Хозяйство у меня большое, к тому же дети!

Встряхнув бумагу, Иван Емельянович аккуратно сложил ее, после чего упрятал в нагрудный карман.

— А может, вы нашей советской власти не доверяете?

— Почему же не доверяю…

— А может, вы считаете, что милиция зря кого-то арестовывает?

— Так ведь по наговору… Всю жизнь в земле ковырялся! Света белого не видел.

— По-вашему, получается, что советская власть ошибается?

— Так я же за нее всей душой, только ведь и понимание иметь надо.

— Так вот скажите мне, гражданин Еникеев, — Иван Емельянович внимательным взглядом осмотрел добротную хату, — откуда же у вас такое богатство? Народ голодает, бедствует, а вы тут, — кивнул он на стол, где лежал хлеб, стояла тарелка с нарезанным тонкими аккуратными ломтиками салом, — жируете!

— Да какое там жируем, — махнув рукой, принялся оправдываться хозяин. — Просто поросенка зарезали, хворал он немного. А потом, ведь у меня одиннадцать душ, всех их кормить надо. Может, как-нибудь договоримся? Вы проходите, товарищи, к столу.

— Ах вот оно что… взятку! При исполнении! — взвизгнул Иван Емельянович. — Да ты знаешь, что мы с тобой можем сделать! Сейчас таких гадов, как ты, наша советская власть в лагерях перевоспитывает.

Вытащив из кармана револьвер, он направил его в лицо рыжебородому.

— Да что же это такое делается! — в страхе отступил тот, не сводя взгляда с круглого черного отверстия ствола.

— А ну-ка, Гурьян, свяжи-ка их всех! Вижу, здесь прямое неподчинение властям. Они нам за это еще ответят.

Молчавший до этого Гурьян одобрительно кивнул и вытащил из сумки веревку.

— Как скажете, товарищ оперуполномоченный.

— Начинай вот с этого рыжебородого, что-то он много разговаривает.

— Кто вам дал право так поступать! — подскочила к нему хозяйка. — В чем вы его подозреваете?! Все знают, что мой муж честный человек. Гвоздя чужого не возьмет!

— Я вижу, гражданка, что вы еще так ничего и не поняли. Как это расценивать, нападение на представителей власти?! Тогда и вам придется вслед за муженьком отправиться!

— Дуня, пусть делают, что им там по закону положено, — устало остановил жену хозяин.

— Да разве ж это по закону?! — запротестовала хозяйка.

— Советская власть нам не чужая. Разберутся! Увидят, что у нас нет оружия, и уйдут с миром.

Перехлестнув его запястье веревкой, Гурьян уверенно стянул хозяину руки.

— На пол садись! — приказал Иван Емельянович.

— А это зачем? — подивился Федот.

— На пол, сказал! Или ты со мной спорить будешь!

Неодобрительно крякнув, тот сел на пол.

— Ну чего застыл? — крикнул Иван Емельянович. — Связывай руки остальным.

— Ага, сейчас! — Гурьян подскочил к хозяйке.

Умело и крепко он перетянул ей руки, заставив ее от боли прикусить губу. На очереди были дочери. Барышни покорно подставляли запястья и, поглядывая на родителей, сидевших рядышком на полу, плаксиво поджимали губы.

— На пол, живо! — приказал Иван Емельянович. — Чего встали?! Прикажи своим дочерям, пусть сядут! — размахивал он револьвером.

— Не переживайте, дочки, все обойдется, — заверил дочерей отец. — Делайте, что говорят!

Девушки неловко, подбирая под себя ноги, расселись на полу рядом с родителями.

— Вот теперь вы от меня никуда не денетесь. — Иван Емельянович сел на табурет, достал из кармана серебряный портсигар и вытащил папиросу. Сунув ее в уголок рта, запалил табак.

— Посмотри на хозяйку, — показал он Фролу. — А бабец-то ничего! С такой только на кровати прыгать.

— Да и дочки хороши. Свеженькие!

— Да как вы смеете! — в негодовании воскликнула хозяйка. — Я на вас жаловаться буду!

Рассмеявшись, Иван Емельянович сказал:

— Обещаю не убивать тебя… Разве только побалуюсь немного. Страсть как люблю таких полнотелых! Супруг твой возражать не станет? А если ты стесняешься, так от него можно и за занавесочкой спрятаться.

— Да кто вы такие, грабители, что ли?! — ахнул Еникеев.

— А ты еще и не понял. Ну, брат, я думал, что ты похитрее будешь. Где деньги?!

— Нет у меня никаких денег!

— А ты, оказывается, несговорчивый. Знаешь, ты мне даже нравишься. Хозяйство у тебя крепкое, жена — красавица, детишки справные, накормленные… Только ведь ты меня можешь очень разочаровать, если будешь упрямиться. Еще раз спрашиваю: где ты прячешь деньги?!

— Нет у меня никаких денег!

— Несговорчивый попался, жаль… Гурьян, начни-ка с его женушки. Кажется, она тебе приглянулась?

— А чего… Баба-то справная, — скалясь протянул тот. — Бедра широкие, я таких люблю. Есть за что подержаться.

— Уйди от меня, мерзкая тварь! — закричала хозяйка. — Ненавижу!

Шагнув вперед, Гурьян наклонился над хозяйкой.

— Дрожит, — довольно сказал он, ухмыляясь.

— Это она от нетерпения, — захихикал Фрол. — Ты бы, Гурьян, не терялся. Бабы-то не любят особенно робких. В таких делах натиск важен.

— Да мне не впервой!

Погладив тяжело поднимавшуюся грудь женщины, он вдруг рванул ее платье. Пестрый ситец жалостливо затрещал, обнажив белую кожу.

— Что же вы делаете, бесстыжие!

— Отойдите от нее! — в отчаянии закричал хозяин, пытаясь подняться.

Фрол ударом ноги в лицо опрокинул его на пол.

— Отдохни, хозяин. Сейчас не до тебя.

— Ироды!

— А хороша! — протянул Гурьян. — Братцы, я прямо слюной истекаю.

— А сальцо-то у нашего хозяина ничего. С мясом нарезал.

Толстыми короткими пальцами Кашин ухватил с тарелки самый лакомый кусок.

— Ого, вкуснятина! Сам солил?

— Забирайте все, только уходите! — выкрикнул хозяин.

Прожевав кусок, Иван Емельянович сказал:

— Гурьян, отойди от бабы, потом побалуешься, дай с мужиком поговорить.

— Смотри не подавись, — сквозь зубы процедила хозяйка.

Посмотрев на хозяина, лежавшего на полу с разбитым лицом, Кашин заметил:

— А она у тебя с гонором. Как же ты с такой бабенкой сумел столько детей настрогать? — Положив очередной кусок сала на ломоть хлеба, спросил: — Так где деньги, хозяин?

— Нет у меня ничего!

Пожевав, Иван Емельянович продолжил все тем же проникновенным голосом:

— Вот не хотят понимать люди, когда с ними по-хорошему! Я ведь к нему со всей душой, сочувствие выражаю, а он нос воротит. Потом ведь просить будет, руки целовать мне станет, чтобы дурного ничего не делал, — в голосе Ивана Емельяновича послышались угрожающие интонации, — а уже ничего не исправишь. Так где у тебя золото, хозяин?

— Нет у меня золота! В погребе овощи есть. Мяса припас, вот и все мое богатство. Забирайте что хотите!

Бросив недокуренную папиросу в тарелку, Иван Емельянович поднялся, косолапо протопал к хозяину и с минуту глядел на него, наслаждаясь собственной властью. Вот он, человечишко, будто клоп на ладони. Взял, да и прихлопнул его!

Насладившись собственным величием, он с размаху стукнул хозяина в лицо. Опрокинувшись, Еникеев ударился затылком об пол. Изба наполнилась криком: вопили дети, причитала хозяйка:

— Убивают! Будьте вы прокляты, ироды! За что же вы его?! Он же мухи никогда не обидит!

Неловко переваливаясь на полу, Еникеев не мог подняться. Из разбитой губы сочилась кровь.

Наклонившись над поверженным хозяином, Иван Емельянович, не скрывая ярости, сказал:

— Может, ты мне опять овощей предложишь? Деньги где, спрашиваю?!

— Добивать их надо, — высказался Гурьян, почесав пятерней подбородок. — Ошиблись мы малость, нет у них добра.

— Хата снаружи добрая.

— Видимость одна. Вяжем узлы и уходим!

Говорили они буднично, без всякого нажима. Как-то обыкновенно говорили, как о чем-то разумеющемся. Верилось, что страшные слова они произносили в своей жизни не однажды. Вот оттого и слетают они с языка, будто семечки.

За окошком вдруг послышались громкие голоса, а потом кто-то забарабанил в ворота:

— Федот, открывай!

— Кто там пришел? — метнул Иван Емельянович испуганный взгляд на хозяина.

— А я почем знаю?

— Свояк наш, — подала голос хозяйка, — он в милиции работает. Уходите подобру-поздорову!

— Глянь, кто там? — приказал Кашин Гурьяну, стоявшему у окна.

Отодвинув слегка занавеску, тот осторожно выглянул и тихо сказал:

— Трое их там. Все с ружьями.

— Что за напасть такая!

— Может, отсидимся?

— Не получится.

В ворота забарабанили громче.

— Хозяин, ты спишь, что ли?! Гостей встречай!

— Ладно, я их сам встречу… — вместо хозяина направился Иван Емельянович к двери. — А ты револьвер достань, а то ходишь тут с распахнутой ширинкой. Не на гулянье ведь! Если поднимут крик, стреляй! Сначала в хозяина, а уже потом в остальных.

Открыв дверь, Кашин бодро спустился по ступенькам.

Через низкий плетень он увидел трех мужчин с ружьями за плечами.

— Чего колотите? — сурово набросился он на них.

Мужчины недоуменно переглянулись.

— А Федот где? — спросил долговязый мужчина, старший среди этих троих. — Мы тут с охоты идем, решили к нему завернуть.

— Где же ему еще быть? В избе! — уверенно ответил Иван Емельянович.

— А ты кто такой?

— Я из Чека, — слегка повысил голос Кашин.

— Вот тебе раз, — удивился долговязый. — Это в чем же Федот провинился?

Открыв калитку, Кашин пригласил вошедших:

— Прошу вас, товарищи, заходите. Чего же мы через порог толковать будем?

Явно тушуясь, все трое вошли во двор. После чего Иван Емельянович продолжил все тем же уверенным голосом:

— К нам поступила информация, что Федот Еникеев замешан в контрреволюционном заговоре.

— Да ну?! — ахнул от удивления худой мужчина с окладистой пегой бородкой. — Неужели правда?

— Я же сказал вам, что мы из Чека, нам не до шуток, товарищи.

— Кто бы мог подумать! Как же это? Ведь свой мужик, Федот-то…

— Враг может принять любое обличье. Пока мы били контрреволюционную нечисть на фронтах, она расплодилась у нас под самым боком.

— А чем вы докажете, что из Чека и имеете право?

— Вот это ордер на обыск в доме гражданина Еникеева.

Взяв в руки бумагу, бородач всмотрелся в нее:

— Кхм, действительно ордер, а чего ищете-то?

— Оружие ищем, — сурово объявил Иван Емельянович, окинув взглядом обступивших его мужчин.

— Вот оно как!

— Да у него же ничего нет, окромя берданки, — удивился долговязый, подозрительно посмотрев на Ивана Емельяновича.

— Так вы сомневаетесь, товарищ? — смерил Емельяныч суровым взглядом говорившего.

— Вроде того, — выдавил тот после некоторого раздумья. — Я же его тысячу лет знаю. Жена его мне свояченица, а потом, я и сам в милиции работаю.

— Тогда тем более должны понимать, что к чему. Предлагаю вам проявить революционную сознательность, товарищи, и быть у нас понятыми. Прошу вас… А заодно и сами убедитесь, что он — контра!

Отступив немного в сторону, Емельяныч широким жестом пригласил охотников проследовать в избу.

— Только вот что, товарищи, оружие вам нужно будет на крыльце оставить. Изба — это вам не лес, чтобы по ней с оружием расхаживать. Вот сюда в уголок поставьте, — показал он на крыльцо.

Долговязый был за главного, это было понятно уже по тому, как на него поглядывали приятели. А тот, прислушиваясь к каким-то своим внутренним ощущениям, не спешил проходить в избу и недоверчиво посматривал на «чекиста».

— А может, вы не хотите проявлять революционную сознательность? — В голосе нежданного гостя послышалась откровенная угроза.

— Ну, если так, — отважился, наконец, долговязый, тяжко вздохнув.

Скинув ружье с плеча, он аккуратно поставил его на крыльцо.

— А чего не помочь, если за дело, — отозвался его спутник, худой тонкошеий мужчина.

По его лукавому лицу было понятно, что парень ищет забавы. Будет тебе развлечение!

Гурьбой, громко стуча каблуками о крыльцо, они прошли в горницу. Первым, чуток наклонившись, вошел долговязый, а за ним, едва ли не упираясь ему в спину, шагнул худой. Третьим с ними был парень лет двадцати, чуток замешкавшись, он топтался у входа, пытаясь сбросить с плеча ружье. Ремень, за что-то зацепившись, путался у него в руках.

Долговязый, едва шагнув в комнату, отшатнулся, увидев сидящих людей. На его вытянутом лице отобразилась целая гамма чувств — недоумение, удивление и самый откровенный страх. Кажется, до него начинал доходить смысл происходящего.

— Беги! — заорал хозяин во все горло, рванувшись вперед. — Зови народ!

— Стоять! — толкнул Иван Емельянович рукоятью пистолета в глубину комнаты задержавшегося тонкошеего. — Свяжи их!

Парень, шедший последним, резко отпрянул и, зацепившись каблуком за порожек крыльца, кубарем покатился вниз. Быстро вскочив, он побежал со двора.

Выскочив на крыльцо, Иван Емельянович увидел за домом его удаляющийся силуэт. Шагнув вперед, он зацепился о составленные на крыльце ружья и, не удержавшись, тоже упал с крыльца.

Поднявшись, он уже не увидел убегающего парня. Только где-то метрах в тридцати, там, где начиналась плотная полоса кустарников, раздавался треск сучьев.

— Ушел, гад!

Бежать за ним было опасно. Парень был вооружен и мог подкараулить преследователей в кустах.

Постояв немного около калитки — а вдруг все-таки объявится, — Кашин вернулся в дом.

Охотников уже связали, и теперь они тоже сидели на полу в углу комнаты.

— Как пацан-то?

— Ушел, стервец! Сколько здесь до ближайшей деревни?

— Версты две, наверное, будет.

— Значит, он туда побежал.

— Ничего, время еще есть. Две версты в одну сторону, две версты в другую… А потом ведь народ еще собрать надо. Ну чего стоите истуканами? — прикрикнул он на Гурьяна и Фрола. — Сгребай все!

Распахнув шкафы, они повыкидывали вещи на пол и быстро начали связывать их в громоздкие узлы.

— Ого! А шмотье-то приличное, — приговаривал Гурьян, подняв пеструю кофточку. — Это я своей лярве подарю. Она любит все пестрое.

Скоро узлы были увязаны и сложены в большую кучу у порога.

— Кажись, и все, — заключил Иван Емельянович. — Начинай! Не до утра же нам здесь вошкаться.

Вытащив из-за пояса топор, Гурьян оскалился, показав щербатый рот, и сказал с явным удовольствием:

— Это я мигом, Емельяныч. Как клопов передавлю.

В комнате раздался дружный вой. Заголосила хозяйка.

— Послушайте, не убивайте меня, — взмолился долговязый. — У меня пятеро детей, мать-старуха больная, помрет она без меня.

— Возьмите все, что есть, — просил хозяин, — продукты, вещи. Христом богом вас прошу, уходите, мы никому не скажем!

— А вы и так ничего не скажете, — зловеще усмехнулся Гурьян.

На улице грохнул выстрел, за ним еще один.

— Что там за окном, посмотри! — нервно приказал Иван Емельянович.

Фрол чуть отодвинул занавеску. В темноте мерцали какие-то искорки. Разгораясь, в просветах между деревьями они росли и приближались. На фоне темной полоски леса можно было различить силуэты бегущих людей, держащих в руках факелы, вокруг метались черные тени, подрагивали и ломались в слепящем отблеске пламени.

Фрол невольно отпрянул от окна.

— Сюда народ бежит! — в испуге воскликнул он. — Много народу! С факелами. Через несколько минут здесь будут.

— Уходим!

— А как же…

— Бросай топор, не до того!

— Так они же нас видели, теперь узнать могут…

— Ты хочешь, чтобы нас на куски порвали?!

— Повезло вам, — сунул Гурьян топор за пояс.

Первым во двор выскочил Иван Емельянович, а за ним, так же проворно, вывалились Гурьян с Фролом. Добежав до экипажа, стоявшего на дороге под деревьями, Кашин с Фролом вскочили в коляску. Гурьян, привычно заняв место на козлах, тряхнул вожжами:

— Пошла, родимая!

Глава 37 ЖИГАНСКАЯ УДАЧА

Гаврила открыл глаза и с минуту рассматривал серый потолок. За окном рассвело.

Вот и пришло время ухода. Гаврила хранил молчание о своем уходе: пусть в догадках теряются и чекисты, и жиганы.

В последнее время он остро почувствовал, что Фартовый смотрит на него как-то по-другому, а это был очень настораживающий знак.

Благо, что вещей нажил немного, всего-то небольшая сумка. Есть, правда, сбережения, вот они-то будут очень кстати.

В Питер уезжать не стоит. Могут найти и предъявить счет, если это сделают не чекисты, так жиганы наверняка. Нужно будет рвануть куда-нибудь за Урал, где его никто не будет искать! Девки там спокойные, харч хороший, народ отзывчивый, пропасть не дадут!

Важно, чтобы никто не заподозрил, что он решил уходить. Рядом, прижавшись к нему, лежала Лена, сестричка Егора Копыто. Скрытный во всем, что касалось его сестры, Егор как-то навестил ее с Гаврилой. Так уж сложилось. К тому же Гаврила тогда крепко втрескался в Аглаю и ни на кого больше не обращал внимания. Когда же Кирьян так испоганил его любовь, Гаврила вспомнил о Лене — пригожей девушке, зашел на ту улицу, где она жила, и почти сразу же столкнулся с ней. Лена его узнала. Они разговорились, погуляли. Потом встретились еще пару раз. Девка на него запала. Усмехнувшись, Гаврила подумал о том, что старший братец вряд ли одобрил бы ее выбор. А если все-таки узнает об их отношениях — без разговора может всадить ему заточку под бок. Это еще одна причина, из-за чего следовало уезжать.

Не стоит дразнить судьбу!

Гаврила поднялся с кровати, начал одеваться.

Лена приподняла с подушки голову.

— Ты куда?

— Спи, спи, я сейчас приду, — успокоил он девушку.

— Ты только не задерживайся, а то я буду волноваться… Знаешь, мне кажется, нам следует сказать о наших отношениях Егору. Он меня любит, а значит, поймет.

— Хорошо, детка, но давай оставим этот разговор на потом!

На какое-то мгновение Гаврилу обуяла жалость. Бедная, она даже не подозревает о том, что эта их встреча — последняя. «А что, если взять ее с собой!» От этой мысли Гавриле даже стало немного легче. Почему бы не остепениться, купить какую-нибудь халупу в деревне, заняться хозяйством. Денег на первое время у него хватит. Но он тут же отказался от таких планов. Все это не для него! Больше всего на свете он ценил жиганскую удачу!

Елена уже опять посапывала, позабыв о прежних страхах. Женщины такие существа, которые быстро забывают о плохом, этому бы следовало у них поучиться. Надев пальто, Гаврила бросил прощальный взгляд на уснувшую девушку. И вновь душу резанула жалость, ощущение чего-то непоправимого.

Прикрыв за собой дверь, Гаврила вышел на улицу. Улица была пустынна, но у тротуара стоял экипаж. Повезло! Не нужно будет идти по утреннему городу.

— До Казанского, — небрежно бросил жиган, влезая в пролетку.

Дернув вожжами, кучер не оборачиваясь поторопил застоявшихся лошадок. Проехали до конца улицы, повернули к набережной.

— Ты куда едешь, я же тебе сказал: на Казанский!

Неожиданно кучер обернулся. Гаврилу охватил ужас.

— До Казанского, говоришь? Куда же это ты собрался? От моей сестренки, что ли, сбегаешь?

— Егор, у меня с ней все по-серьезному.

— А с Кирьяном почему не переговорил?

— Я ведь на пару дней. После хотел…

— А после уже поздно будет, — усмехнувшись, сказал Егор. — Привет тебе от Кирьяна.

В руке у него блеснул «наган». Раздался выстрел.

Гаврила вздрогнул всем телом и обмяк.

— Всю пролетку изгадил, — брезгливо поморщился Егор, — что теперь Гурьян скажет.

Свернув в пустынный двор, он подхватил под руки мертвое тело и выволок его на землю. Вытащил из рук Гаврилы сумку, которую тот продолжал сжимать мертвой хваткой. Щелкнув замками, открыл ее и остался доволен увиденным. После чего неторопливо сел на козлы.

— Пошла, родимая! Не век же нам здесь куковать!

* * *

Во дворе было пустынно. Это хорошо, меньше глаз, меньше свидетелей. Поднявшись на второй этаж, Кирьян отыскал нужную квартиру. Дом был добротный, даже снаружи он напоминал некую цитадель благополучия, которую невозможно было взять ни атакой, ни осадой. Создавалось впечатление, что здесь, презрев опасность, продолжали благополучно жить буржуа, наслаждаясь плодами новой экономической политики.

Неожиданно откуда-то появился дворник. Смерив постороннего суровым взглядом, поинтересовался:

— Вы к кому… товарищ?

Если что изменилось с прежних времен, так это форма обращения, но Кирьян готов был поклясться, что с губ дворника едва не сорвалось привычное — «господин».

— К Иосифу Львовичу, — уверенно сказал Кирьян. — Он у себя?

На лице сторожа отразилось замешательство — поздний гость всегда не к добру, да еще к такому уважаемому человеку, каким является Иосиф Львович.

— Я его позову, — нерешительно сказал он, внимательно всматриваясь в лицо гостя.

Взгляд пытливый, цепкий. Чуток задержал взгляд у пояса, где могло быть оружие. И тотчас отвел его в сторону.

Широко улыбнувшись, Кирьян постарался развеять его подозрения:

— Не надо, я хочу ему сюрприз сделать. Он мне будет рад.

Интуиция и жизненный опыт подсказывали дворнику, что сейчас не тот случай, когда надо настаивать на своем. А от улыбающегося лица незнакомца так и веяло скрытой угрозой.

— Ну если только обрадуется… — неопределенно протянул дворник и, развернувшись, поплелся в сторожку.

Кирьян негромко постучал в дверь. Сначала в коридоре послышался какой-то шорох, а затем молодой женский голос спросил:

— Кто там?

— Иосиф Львович дома?

— А кто его спрашивает?

— Его друг, — любезным тоном сообщил Кирьян.

— А что вам от него надо?

— Мы договаривались о встрече.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и Кирьян увидел хорошенькое личико молодой женщины. По тому, как держала себя женщина, было понятно, что гостей в этой квартире не жалуют. Кирьян невольно хмыкнул: «Ничего, еще полюбят!»

— Иосиф, тебя тут спрашивают.

Самый подходящий момент, чтобы ударом ноги сорвать металлическую цепочку, после чего по-хозяйски вторгнуться в чужое жилище. Ладно, придется переждать, не самое подходящее время учинять скандал.

По глуховатому бормотанию Иосифа было понятно, что гостей он не ждал и никому не рад. Только любопытство заставило его проследовать к входной двери.

Широко улыбаясь, Кирьян сполна насладился замешательством майданщика. По его застывшему лицу было понятно, что сохранять спокойствие ему нелегко. Единственное, что он мог выжать из себя, — так это кисловатую улыбку.

— Кирьян?

— Иосиф, друг! Да открывай ты побыстрее дверь. Чего же ты меня у порога томишь? К тебе же твой лучший друг пожаловал.

Правый уголок рта Кирьяна чуток поплыл вверх, отчего улыбка получилась кривоватой. Он явно насмехался. Весьма скверный признак.

Пауза затягивалась.

А может, он настолько подрастерял свою силу, что обычный майданщик способен отказать ему в приюте?

— Понимаешь, Кирьян, тут ко мне должны гости прийти…

Кирьян улыбался:

— Да я пришел только чайку попить, — успокоил он. — На улице слякоть, ноги промокли. — И, стараясь развеять последние сомнения майданщика, добавил: — Ты же меня знаешь.

— Разве только ненадолго.

Сбросив с двери цепочку, Иосиф Львович нехотя впустил нежданного гостя.

Кирьян вошел в комнату, одобрительно покачивая головой.

— Я такое великолепие только в музее видел, — кивнул жиган на развешанные по комнате картины.

— Копии, — быстрее, чем следовало бы, ответил Иосиф Львович, при этом его толстые щеки налились румянцем.

— Детьми обзавелся?

— Это моя вторая семья. А дочь с сыном остались с первой женой. Сейчас они большие, но я им все равно помогаю.

Прошли в зал. Кирьян по-хозяйски устроился на диване.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Вот, мол, сейчас его по всей Москве чекисты ищут, а он у меня сидит, у такого доброго и порядочного человека. Так ведь, Иоська?

Майданщик нервно сглотнул.

— Ты же знаешь, Кирьян, я тебя всегда рад принять в своем доме. Но скоро ко мне должна нагрянуть целая толпа родственников, что же я им скажу?

На столе стояла статуэтка из черного агата — женщина, держащая на голове кувшин. Какое-то заморское творение. Взяв в руки статуэтку, Фартовый не без удовольствия осмотрел ее со всех сторон. Настоящую вещь видно сразу.

— А внизу-то номерок имеется. Русский музей?

Майданщик глуповато улыбнулся:

— По случаю приобрел. Чего же отказываться, если само в руки шло.

— Тоже верно… Только ведь народец к тебе разный захаживает, могут и капнуть куда не следовало бы. Так что поберегся бы, Иосиф Львович, это тебе мой дружеский совет. Спрятал бы ее, что ли. Хозяйство-то у тебя солидное, чего же ты будешь палиться из-за какой-то статуэтки. А может, тебе взять да и подарить ее своему лучшему другу, который тебя на каторге спасал? Знаешь, я привередничать не стану. Что дают, то и возьму. Как говорится, дареному коню в зубы не смотрят.

— Послушай, Кирьян, это вещь очень дорогая.

— Ладно, ладно, успокойся, — примирительно усмехнулся Кирьян. — Пошутил я. Неужели ты думаешь, что я не понимаю. Да и не обижаю я друзей, — поставил он статуэтку на прежнее место. — Э-эх, хорошо живешь, родимый, — с удовольствием прошелся жиган по просторным комнатам. Тяжеловатый шаг заглушал толстый ковер. — Такой красотой себя окружил! Живут же майданщики!

— Христа ради! — перешел на горячий шепот Иосиф Львович. — Жена не знает, чем я занимаюсь.

— И кем же она тебя считает? — хмыкнул жиган.

— По коммерции я… Сейчас магазин у меня.

— И чем же ты торгуешь?

— Камушками.

— Ого, это ведь прибыльно!

— Обокрали меня. Не так давно подкоп под магазин сделали, все вытащили, мерзавцы!

— Это уже хуже, — искренне огорчился Кирьян.

— А ты разве не слышал об этом?

— Что-то припоминаю, — уверенно посмотрел на расстроенного хозяина Кирьян.

— Такое дело не скроешь… Чека им занялась.

— И что они нарыли?

— Они меня в свои дела не особенно посвящают, но похоже, что ничего утешительного. Может, ты знаешь, кто это сделал? Если бы сказал, так я бы тебе комиссионные отдал бы.

Фартовый выслушал его просьбу с серьезным видом.

— Да я тебе и за просто так этих сволочей найду! Какие счеты могут быть между друзьями? Эх, Иоська, как же я рад тебя видеть! — крепко тиснул Кирьян майданщика за плечи. — Если бы ты знал, как мне не хватает таких людей, как ты. Народ нынче боязливый пошел, как только услышат, что я в гости хочу пожаловать, так тут же дверь перед носом закрывают. Отговорки всякие ищут, а ты — дверь нараспашку! Вот за это я тебя ценю. Знаешь, я не буду злоупотреблять твоим гостеприимством, поживу у тебя всего лишь недельку, да и уеду. — Иосиф Львович слегка изменился в лице. — А как гости к тебе подъедут, так я в другую комнату переберусь. Мешать вам не стану, да они, наверное, и ненадолго… А лучше было бы отказать им. Надеюсь, ты не возражаешь?

Дыхание у Иосифа Львовича чуток перехватило. Лицо налилось краской. Расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, он негромко выдавил:

— Не возражаю.

— Ну вот и договорились, — бодро отозвался Курахин, проследовав в соседнюю комнату. — Ведь кто-то же должен охранять тебя от жиганов. О, у тебя здесь мило, — осмотрел он стены, на которых были развешаны гобелены. — Знаешь, вроде как пространство создает, — раздвинул он руки в стороны. — Вот и комнатка небольшая, а такое впечатление, что в зале оказался. Здесь я и поживу. Вот что значит душа-человек! — не переставал восторгаться Кирьян. — Сейчас чекисты только за одно упоминание о Кирьяне к стенке ставят, а он к себе пригласил, кров предоставил.

— Только ненадолго, Кирьян. Сам понимаешь…

— Да я все понимаю, дорогой мой человек, знаю, на какие жертвы ты идешь ради нашей дружбы.

Послышался негромкий стук в дверь.

— А это еще кто? — встревоженно спросил хозяин.

Кирьян широко улыбнулся:

— Иоська, не стоит переживать, это мой человек.

— Ах вот оно что, надеюсь, он-то не будет здесь жить?

— За кого ты меня принимаешь! — обиженно протянул Кирьян.

— Моя квартира не должна превратиться в малину! В нашем доме живут весьма солидные люди. — Прижав руки к груди, он добавил: — Нет, Кирьян, ты не подумай, что я что-то имею против, но они могут заподозрить неладное и донести.

— Не переживай. Открывай дверь!

Явно нервничая, Иосиф Львович не без труда справился с замком и тут же был потеснен вошедшим в квартиру Егором Копыто.

— Где Кирьян? — спросил жиган.

— Он в той комнате. Э-э… Вы надолго?

— Не переживай, — устремился Копыто в указанном направлении. — Все будет путем!

Закрыв за собой дверь, Копыто выразительно закивал. Потрогал скатерть, вышитую золотыми нитями, и оценивающе протянул:

— А ты неплохо здесь обосновался.

— Давай без базара, — перебил его Кирьян. — Что там у тебя?

— Овчина на волю маляву передал.

— Что в ней?

— Спрашивает, что делать. Просит помочь ему.

— Передай ему, чтобы язык на замке держал. Может, проскочит. У них против него ничего нет, а то, что руки черные, так это с кем не бывает! Царапины и грязь он мог в драке получить. Пусть говорит, что в лесу спал, много дней не мылся. Таскался с бродягами. Сейчас много таких шляется. Авось пронесет.

— А если они его все-таки расколют?

— Даже если расколют, пусть все равно от всего открещивается, одно дело — один на магазин пошел, а другое дело — с Кирьяном, здесь точно к стенке поставят. — Кирьян ненадолго задумался. — Есть у меня один человек. Я ему много добра сделал, пусть и мне поможет.

— Записка от Люськи пришла.

— А ей-то чего надо?

— Хочет увидеться.

— Вот они, бабы! То нос воротят, а то вдруг души не чают.

— И что ты думаешь?

— Сходить надо. Если женщина просит, да еще такая приятная куколка, как Людмила, то чего же отказываться? — Кивнув на дверь, он добавил: — Не хозяйкой же мне заниматься.

— Послушай, Кирьян, — понизив голос, значительно сказал Копыто. — Чует мое сердце, здесь что-то нечисто. Прежде Люська от тебя шарахалась, как от чумного, а тут вдруг видеть хочет.

— Эх ты, Копыто! — упрекнул его Кирьян. — Не знаешь ты женскую душу. А ты не подумал о том, что Кирьян ее просто с ума свел. Все тебе менты чудятся.

— С ней что-то не так. Раньше все улыбалась, а сейчас даже в глаза не смотрит.

Кирьян расхохотался:

— Да у нее одна любовь в башке.

Кирьян умел быть упрямым. Сейчас это был тот самый случай.

— А если ее Чека вербанула? Ты же знаешь, как там умеют работать, а что там о девке говорить!

Неожиданно лицо Кирьяна стало злым. Тот редкий момент, когда спорить с ним не следовало. Казалось, что в такие минуты он играет в орлянку. Вот только вместо обычной монетки использует собственную жизнь. Так оно хмельнее будет. Хорошо, когда кровушку пьянит да голову сносит!

— Вот я у нее об этом и спрошу, — очень спокойно сказал Кирьян. — Где она меня должна ждать?

— В скверике на Солянке.

— Ладно, — кивнул Кирьян. — Ты с Гаврилой разобрался?

— Разобрался, — угрюмо ответил Егор.

Глава 38 МАЛИНА НА СОЛЯНКЕ

Солянка была местом глуховатым. Стремным. Сюда опасались заглядывать даже днем. Примыкая кварталом к Хитровке, она представляла собой место, где обычно любят отдыхать жиганы, — три питейных заведения, расположенных один за другим, у которых всегда толкались бродяги.

Без страха не пройти — того и гляди, ножом пырнут!

Еще недавно здесь хозяйничала мадам Гурьянова — перезрелая тетка с крупными формами, — среди бродяг и жиганов она пользовалась немалым авторитетом. Не один зажиточный «купец» сгинул в глуховатых дворах Солянки, по неосторожности сверкнув набитым деньгами лопатником.

Поножовщина в этом районе тоже была не в диковинку, тем более среди бродяг. Народ здесь гужевался шальной, неуправляемый. Жили и судили по своим законам. Так что милиция в их отношения не встревала — сами разберутся! А потому дела о смертоубийстве скоро закрывали, а почившего бродягу наскоро сносили в мертвецкую.

Напротив дома, где была малина, имелся небольшой сквер, засаженный сиренью. В прежние времена — приятное место, чтобы помиловаться с барышней, в нынешнее — не особенно и посидишь, того и гляди, прирежут.

Но место было удобное: отсюда просматривалась улица в оба конца.

Выехав в экипаже на перекресток, Кирьян посмотрел в сторону сквера. Ничего особенного не происходило — у трактира толпился народ, курили, о чем-то разговаривали. Несколько бродяг, обступив прохожего, что-то энергично ему внушали. Не исключено, что выпрашивали деньги. Часто подобные разговоры заканчивались для клиента трагически. Не исключено, что тот засветил перед бродягами хрустами, вот и уговаривают его поделиться.

По тротуарам прогуливались накрашенные девицы, стреляя в прохожих призывными взглядами.

Ничего такого, что могло бы насторожить. На углу, положив шапку на землю, сидел рыжий бродяга по прозвищу Гривенник. Местная достопримечательность. Поговаривали, что это место он обжил еще до октябрьского переворота. В прежние времена оно приносило ему неплохой доход. Даже свою хромоту, полученную когда-то в пьяных драках на Хитровке, он подлечивал на курортах Ялты.

Была бы какая-нибудь опасность, так Гривенник непременно нашел бы способ, чтобы предупредить. А так сидит себе пень пнем и только за полы пальто проходящих мимо цапает.

Людмила стояла у входа в сквер и посматривала по сторонам. На первый взгляд ничего особенного. И все-таки что-то здесь было не так.

— Так ты идешь? — спросил Копыто у Кирьяна, продолжавшего пристально всматриваться в сумерки.

Осторожный, чувствительный Кирьян сейчас напоминал хищного зверя, почуявшего скрытую угрозу.

Окружающая обстановка казалась какой-то искусственной, нереальной — слишком громко галдели бродяги, да и у Гривенника отсутствовал присущий ему кураж. Тут такие бабы проходят, а он даже в их сторону не посмотрит, ничего не крикнет.

Но главное было в другом — уж слишком неброско выглядели бродяги, да и девицы тоже вели себя как-то скованно. В такое время и в таком месте они недолго гуляют в одиночестве, вокруг них, как шмели вокруг цветов, начинают кружиться жиганы с уркачами, чтобы уговорить составить им компанию на вечер. А сейчас нет никакого оживления.

— Видишь, Люська стоит? Подойдешь к ней и скажешь, чтобы шла на Солянку.

— А ты что?

— Я туда подъеду.

— Хорошо. — Егор соскочил с пролетки и уверенным шагом направился к девушке.

— Надолго, хозяин? — повернулся кучер к Кирьяну.

— Потерпи, Гурьян, скоро поедем.

Глянув на бродяг, толкущихся у трактира, Копыто бодрой походкой пересек улицу, махнув рукой Людмиле.

Кирьян наблюдал за обособленной группой мужчин, стоящих в стороне от входа в трактир. Жиган, идущий к одинокой барышне, — самое обычное дело. Тогда почему они так пристально смотрят в его сторону? Курахин даже сумел разглядеть в их глазах откровенное разочарование.

Фартовый невольно усмехнулся: «Уж не меня ли вы ожидали увидеть, товарищи чекисты?»

Из-за угла вывернулась пролетка, запряженная гнедой кобылой. А два пассажира, выдавая себя, вытягивали шеи, вертели головами, явно высматривая кого-то.

И здесь тоже — разочарованные взгляды.

Копыто, похоже, почувствовал опасность. Со стороны все пока выглядело вполне безмятежно. Вот только шаг его теперь был не столь стремительным, и он более придирчиво, словно ему предстояло перебираться вброд, присматривался к лужам, встречавшимся на его пути.

Егор явно высматривал пути отступления.

До Людмилы оставался какой-то десяток шагов. Лицо у девушки было какое-то напряженно-кисловатое, и Кирьян готов был поклясться, что она делает жигану знаки пройти мимо нее. Почти одновременно, с обеих сторон улицы, отрезая пути отступления, к Егору двинулось четверо мужчин.

При других обстоятельствах их появление можно было бы воспринимать как случайность. Но только не сейчас! Вот один из них, отделившись от группы, слегка откинул полу пальто.

Нужно было гнать лошадей и как можно быстрее покидать опасное место, но Кирьян, захваченный происходящим, медлил, наблюдая за тем, как Копыто умело берут в клещи. Ему уже невозможно было помочь, Егор утоп по самую макушку, и оставалось только смотреть, как он пускает пузыри и как над его головой расходятся круги.

Наблюдая за случившимся, Кирьян даже не сразу заметил, что и в его сторону двинулось трое мужчин, еще минуту назад беззаботно стоявших на краю тротуара.

— Пошел! — встрепенувшись, крикнул Фартовый.

Гурьян огрел кнутом лошадь, пролетка загрохотала по мостовой.

Двое нищих, еще минуту назад спокойно сидевшие на углу, бросились наперерез.

Ожили, гады! Ничего, все равно вам меня не достать!

Не вынимая рук из карманов, Кирьян выстрелил в набегающего крупного мужчину с цепким взглядом. Успел увидеть, как тот, вздрогнув всем телом, ухватился за пробитую грудь и шатаясь заковылял в сторону. Другой уже успел ухватиться за оглобли и что-то яростно выкрикивал, требуя остановиться.

Совсем мальчишка, от силы лет восемнадцать, отметил Кирьян и тут же выстрелил в него.

Единственным, кто здесь был настоящим, так это Гривенник — закрыв голову руками, он что-то кричал.

Навстречу экипажу, щелкая затворами винтовок, из подворотни выскочило четверо красноармейцев.

— Разворачивай! — срывая голос, крикнул Кирьян.

Кучер круто развернул повозку. Сливаясь в единый звук, грохнули два выстрела. Пули провизжали над головой. Кирьян инстинктивно пригнулся.

Экипаж, разворачиваясь, встал на два колеса, грозя опрокинуться набок, Кирьян успел увидеть, что Копыто вытащил из кармана гранату и швырнул ее в набегающих чекистов. Пролетка, сильно раскачиваясь, ударилась ободами об угол и грохоча свернула к Варварке. Уж там-то можно затеряться.

* * *

— То, что не удалось взять ни Кирьяна, ни Егора Копыто, — это наш провал! Мы должны его немедленно исправить! Приказываю усилить патрулирование. Перекрыть все выезды из города. Не исключено, что Кирьян может попытаться уехать поездом, а поэтому нужно блокировать все железнодорожные вокзалы. Досматривать всех и каждого. Всем понятно? — строго спросил Сарычев, посмотрев на чекистов.

— Так точно!

— Приступить к исполнению! И еще вот что, — строгим голосом наказал Сарычев, повернувшись к оперативникам, — постарайтесь не выпячиваться, вы должны быть людьми из толпы, а то спугнете. Он — зверь осторожный, опытный.

* * *

На молодого мужчину, стоящего на перроне, Петр Самохин обратил внимание сразу же, как только вошел на вокзал. От других пассажиров, состоявших в своем большинстве из крестьян и торговцев, он отличался одеждой. Дорогое длинное драповое пальто, кожаная кепка, вместо сапог — добротные ботинки на кожаной подошве.

Несмотря на круговерть, царившую на вокзале, он не смешивался с толпой, да и окружающие сторонились его.

Холеное лицо мужчины выглядело непроницаемым, вот только глаза с пренебрежением посматривали на окружающее.

С первого взгляда было понятно, что на вокзале он человек случайный. Такому типу впору разъезжать по Москве на рысаках и, пощелкивая пальцами, останавливаться у крыльца столичных ресторанов. А он стоит тут, на пыльном перроне.

По внешнему виду коммерсант, а то и жиган.

В нынешнее время это так тесно переплетается, что порой неотделимо одно от другого.

— Посмотри на того парня, — кивком показал Самохин Кравчуку на молодого мужчину. — Что-то он ведет себя как-то не так.

— Я его тоже приметил, — согласился Федор. — У него глазки так и забегали, когда ты на него посмотрел.

— Не смотри на него, отвернись, — негромко сказал Петр. — Будем проходить мимо, тогда и возьмем. Только будь осторожен, он через пальто может пальнуть. Идем?

— Пойдем, — сказал Кравчук, откинув недокуренную папиросу.

Боковым зрением он заметил, как лицо франта вдруг приняло жестковатое выражение, а правая рука медленно поползла во внутренний карман.

— Григорий! — неожиданно крикнул Петр, помахав рукой. — Чего ты стоишь? Мы тебя уже давно ищем. К нам иди! — Поймав недоуменный взгляд Кравчука, он продолжал: — Ну чего ты головой крутишь? Мы здесь.

Рука франта застыла на половине пути, а длинные холеные пальцы нервно поправили отворот пальто. Чуть приподняв голову, он посмотрел в ту сторону, куда смотрел Самохин, пытаясь отыскать среди толпившихся на перроне пассажиров неведомого Григория. В это самое мгновение, стараясь не упустить из внимания руку, державшую отворот, Петр бросился на франта и, сбив его с ног, прижал к земле.

— Лежать! Чека! — крикнул Кравчук, размахивая пистолетом. — Документы!

— В чем дело? — недовольно прохрипел ошеломленный франт. — Вы меня приняли за кого-то другого.

— Поднимайся, — потянул Самохин его за воротник. — А теперь документы.

Франт потянулся к карману.

— Руки за голову! Я сам достану.

Вокруг них образовалась плотная толпа. По тому, как колыхнулся первый ряд собравшихся, становилось ясно, что задние наседают. Понятно — до отправления поезда минут сорок, а тут такое развлечение. А если кого застрелят, так будет что пообсуждать в дороге.

— Разойдись! — крикнул Кравчук, махнув пистолетом. — Разойдитесь, граждане!

Первые ряды потеснились.

— Вот так, граждане. Еще, еще!..

Петр привычно обшарил карманы длинного пальто:

— Ого, что-то тяжелое.

— Это портсигар, — процедил сквозь зубы франт.

— Сейчас поглядим. — Сунув руку в карман, Самохин вытащил тяжелый серебряный портсигар. — Точно, не соврал… А здесь что у тебя? — ощупал он пальто спереди.

Франт слегка подался вперед.

— А ну не дергаться! — сурово предупредил его Кравчук. — А то я тебя быстро продырявлю.

— Пальто расстегни.

Тонкие пальцы франта нервно пробежали по пуговицам, пальто распахнулось.

— Не дергайся. Ноги шире. Вот так!

Петр уверенно сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил револьвер.

— Хм… А это, по-твоему, коробок спичек?

— Так получилось, — неловко принялся оправдываться франт. — Время сейчас неспокойное, мало ли… А так показал, и сразу разговор кончен. Да он у меня и не стреляет. Хотите покажу! — протянул он руку.

— Назад! — придержал его Кравчук. — А теперь руки за спину. Вот так, пошел! Ну чего столпились, товарищи? — прикрикнул он на толпу, которая, казалось, сбежалась сюда со всего вокзала. — Ничего особенного не произошло. Всем расходиться!

Глава 39 ДОПРОС НА ЛУБЯНКЕ

Белобрысый красноармеец привел в кабинет молодого мужчину в длинном пальто и дорогом темно-коричневом костюме. Тот держался уверенно, с подчеркнутым равнодушием.

— Садитесь, — указал Сарычев на стул напротив своего стола.

Поблагодарив легким кивком, задержанный уверенно сел.

Раскрыв паспорт, Сарычев прочитал:

— Сеничкин Владимир Петрович. Что же это вы с оружием-то ходите? Неужели порядков не знаете? Время сейчас непростое. За такое очень строго могут спросить.

— Да бес попутал! — в отчаянии воскликнул Сеничкин. — Во дворе валялся. Ну я его и поднял. Хотел в милицию отнести, а потом забыл.

— А карман-то не оттягивало? Все-таки не пять копеек.

— Да разве думаешь об этом? Лежит себе, ну и ладно.

— И куда же вы направляетесь, Владимир Петрович?

— В деревню, тетку надо навестить.

— А в какой деревне она живет?

Подбородок Сеничкина чуть дрогнул, но ответил он уверенно:

— Деревня Макеевка.

— Вот как! — обрадованно воскликнул Сарычев. — А я ведь там всех хорошо знаю. У меня там брат живет. Как зовут вашу тетку?

— Маруся… Наумова.

— Что-то припоминаю. Она случайно не в том доме живет, что около леса?

— В нем. Так отпустите? Ну виноват я, надо было сразу отнести к вам револьвер.

— Хватит ваньку валять! — строго сказал Сарычев. — Нет в Макеевке леса. Да и Маруси Наумовой тоже нет. — Тряхнув паспортом, он добавил: — Кто это тебе фотографию-то заклеивал? Уголок-то топорщится. Да и печать размазана. Начнем все сначала — кто ты такой?

— Раскусил ты меня, начальник. Голубятник я. Бывает, на чердак залезу, бельишко сопру, вот тем и живу.

— А свое пальто ты, значит, на старое бельишко выручил?

— Здесь мне просто повезло. На барахолке я его купил. Новое досталось. Я его только почистил малость, да и надел.

— А кровь эта откуда на рукавах? — ткнул пальцем Сарычев.

Страх, мелькнувший на лице Сеничкина, через мгновение сменился отчужденно-равнодушным выражением. Сарычев видел, что ему очень хотелось посмотреть на рукав. Вот голова слегка наклонилась, но неожиданно его веки прикрылись, и, вскинув подбородок, он процедил, едва скрывая злобу:

— На понт берешь, начальник! Видал я таких.

Сарычев довольно хмыкнул:

— Не сомневаюсь. Значит, все-таки с чалкой знаком.

— По молодости получил судимость, честно скажу, — приложив руки к груди, покаялся задержанный. — Из авоськи у одной тетки два огурца стащил. Но больше ничего не было, как на духу говорю!

— И как же тебя звать?

— Болдырев Сергей. Кликуха Гнедой. Спереть я могу, но вот чтобы из «нагана» в кого пальнуть, это никак! Не мокрушник я!

— Тогда почему же ты прятался? Куда свалить решил?

— Да разве я прятался? — возмутился жиган. — Стоял просто.

Сарычева не оставляло смутное ощущение, что он уже встречался с этим человеком, вот только он никак не мог припомнить, при каких обстоятельствах это произошло. Ясно одно — их встреча была короткой, он даже не успел придать ей должного значения. Возможно, что они повстречались мельком…

Стоп! Мельком.

Выдвинув ящик стола, Сарычев вытащил из него кепку.

— Вот, возьми, надень, — потребовал Сарычев.

— А это еще зачем? — удивился жиган.

— Надень, говорю!

— А, понимаю, значит, даришь, начальник. Стало быть, я тебе так понравился, что ты мне решил свою кепку пожаловать. Пальтишко с чужого плеча имеется, теперь вот кепчонка. Эх, разживусь!

— Хватит базарить!

— Только я ведь таких не ношу, не мой фасон. Если только из уважения к тебе, начальник, — напялил он кепку на лоб.

Вот теперь туманный и расплывчатый образ обрел форму, Игнат уже не сомневался в том, что это именно тот самый тип, который выслеживал его в трамвае. Он припомнил даже его шаг — крадущийся, мягкий. Так передвигается только один зверь — рысь, место для следующего шага кошка подбирает тщательно, из боязни угодить лапой в капкан.

Сидящий перед ним человек был из породы самых отпетых хищников. Вряд ли он способен на милосердие. Такие никого не щадят.

Широко улыбнувшись, Сарычев спросил:

— Я у тебя вот что хотел спросить, а огурцы-то вкусные были?

— Какие еще огурцы? — не понял жиган.

— Те самые, что ты у тетки стырил.

Пришел черед улыбаться Гнедому. Лицо его так и светилось: «Провел я тебя, начальник!»

— Не помню, давно это было. Но, кажется, сладкие. С аппетитом, помнится, ел.

— Хватит дуру ломать! — грохнул кулаком по столу Сарычев. Портсигар, лежавший на краю стола, слегка подпрыгнул и со звоном упал на пол. — Где Кирьян?!

— Не знаю я никакого Кирьяна!

— Сними кепку, — сорвал Сарычев с жигана головной убор. — Может, ты и меня не знаешь? Я-то тебя сразу узнал. Сначала ты меня в трамвае пас, а потом у подъезда караулил. Тебе Кирьян велел убрать меня?!

— Не было этого, — попытался приподняться жиган.

— Сидеть! — опустил руку на плечо жигана стоящий за его спиной красноармеец.

— Тогда почему ты за мной ходил? От безделья, что ли, шарахался?! В общем, так, — спокойным голосом продолжал Сарычев. — Даю тебе сутки, чтобы подумать. Если за это время ничего не вспомнишь, поставлю тебя к стенке. У нас здесь не богодельня. Увести!

Сарычев остался один. Хотелось закурить. Портсигар, раскрывшись, лежал на полу, и папироски, выбившись из-под резинки, торчали веером. Подняв портсигар, Сарычев вытащил папиросу. Осмотрел внимательно портсигар — как будто бы обошлось без царапин. Вещь красивая, памятная. Будет жаль, если поломается.

Закурив, Сарычев вспомнил о том, как однажды пришлось стать обладателем золотого портсигара. Вот это была вещь! Даже расставаться с ней не хотелось. Тогда он только вступал в должность начальника московской Чека и должен был внедриться в банду Кирьяна Курахина. Перед внедрением его экзаменовал сам Дзержинский и остался очень доволен результатами перевоплощения Сарычева. А ведь, по существу, тогда он ходил по краю гибели, и любая случайность могла стать для него роковой. Окажись, например, в банде кто-нибудь из питерских жиганов, и ему просто не дали бы возможности выйти из блатхаты. Накинули бы удавку на горло, да и выбросили труп куда-нибудь бы в Москву-реку. Никто бы не нашел! Вот тогда-то он и красовался шикарным золотым портсигаром, выданным ему под расписку в Чека.

Что ж, есть над чем подумать… Вряд ли Курахин отправил на устранение начальника московской Чека какого-нибудь новичка. Здесь должен был работать профессиональный убийца, за плечами которого не одна умело проведенная акция.

А молодость Сеничкина ни о чем не говорит, собственно, как и внешность. За время своей работы в уголовном розыске в Питере Игнату приходилось знавать мокрушников с ангельскими лицами, которым по возрасту надо было еще ходить в гимназию. А за их плечами были такие злодеяния, что просто стыла в жилах кровь.

Вряд ли он назвал свое подлинное имя. Ни один преступник так просто не раскалывается, предпочитая «сухариться». Значит, придется порыться в картотеке.

Архив находился этажом ниже. Первое время Игнат терялся от обилия папок с уголовными делами, всевозможных запросов и исков. Но потом сумел разобраться в этом мире и ковырялся в документах умело, словно добрую половину жизни проработал архивариусом.

Интуиция подсказывала ему, что нового клиента следовало искать в ячейке разыскиваемых и особо опасных преступников. Выдвинув громоздкий каталожный ящик, Игнат принялся перебирать документы. И совсем не удивился, когда в шестой по счету папке увидел знакомое лицо.

На этой фотографии клиент был помоложе. И что самое удивительное, он был запечатлен в форме гимназиста. На груди небольшая прямоугольная табличка, на которой читался номер, написанный крупными буквами.

И вовсе ты никакой не Сеничкин, не Болдырев Сергей, а Егор Нестерович Рябцев по кличке Копыто. Так, что мы имеем? Ага, двойное убийство. Подрабатывал репетиторством, а потом убил хозяина с хозяйкой. Сарычев полистал папку. Как это ни странно, но поначалу парень был на хорошем счету. Значит, умеет нравиться. На чем же он попался? Оставил на месте преступления свою тетрадь!

За двойное убийство Егор Рябцев был отправлен на каторгу в Сибирь. Вот только чалиться ему пришлось там недолго — грянувшая Февральская революция распахнула ворота даже перед отпетыми преступниками. Прежние преступления были списаны, и он получил возможность начать жизнь с нового листа.

За что же его потом разыскивали?

Вооруженное ограбление артельщиков, в результате которого был убит еще один человек. Налеты на банки, грабеж, еще одно убийство…

Немудрено, с таким послужным списком. Вот тебе и гимназист!

На последней странице Сарычев нашел странное сообщение одного из тайных информаторов. Тот сообщал, что Егор Копыто очень привязан к своей сестре, указывался ее адрес.

И никаких упоминаний о Кирьяне, а из этого следует, что с жиганом Курахиным Копыто сошелся только в последнее время.

* * *

Пребывание в камере наложило свой отпечаток на внешность Егора. Костюм более не выглядел шикарным, каким был всего лишь сутки назад, мятый, какой-то замасленный.

Камера — не фешенебельный отель, а потому ему пришлось спать на нарах среди бродяг, которые не отличались особой чистоплотностью. Да и физиономия у Егора теперь была не столь самоуверенной. Ссутулился малость, осунулся. Да и пахло от жигана не тонким ароматом одеколона, а обыкновенной тюрьмой, а запах тюрьмы — это не цветочное амбре.

— Неважно выглядишь… Егор, — посочувствовал Сарычев.

— Хм… Значит, все-таки раскололи. И как же узнали? — Копыто не выглядел удивленным.

— Чего же тут узнавать, если на тебя розыск объявлен, — небрежно бросил Сарычев на стол фотографию. — За тобой три убийства… Это только те, о которых нам известно. Но в действительности их наверняка больше.

Егор нервно дернул головой:

— Наговор, гражданин начальник! Украсть могу, а вот кого-то пришить — это не мое. Увольте! — поднял он руки.

— Может, ты и девчонку не насиловал?

— Какую еще девчонку? — недоуменно поднял брови Егор.

— Вот ты уже и забыл, — невесело укорил его Сарычев. — А дочь коммерсанта Сергеева. — Правая щека Егора нервно дернулась. — Вижу, что припоминаешь. Вот и она тебя узнала, стоило только ей твой снимок показать. Что я могу сказать, Копыто… Это — стенка!

— Чего вы от меня хотите? — прохрипел Егор.

Игнат Сарычев не раз наблюдал за тем, как люди ломаются на допросах. Причем часто это происходит совершенно неожиданно. Какую-то минуту назад арестованный вовсю бравировал своей непокорностью, молчал, как каменный, но стоит только напомнить о том, что впереди у него всего лишь глухая стена, выщербленная пулями, как он становится совершенно другим. До него начинает доходить, что кирпичная стена — это последнее, что он увидит в своей жизни.

Минуту назад Егор казался этаким гранитным валуном, до которого невозможно достучаться самыми серьезными угрозами. И вот сейчас этот самый валун вдруг покрылся мелкими трещинками. Еще небольшой нажим — и от его прежней крепости ничего не останется.

Сарычев хотел было поговорить с ним о Кирьяне, но неожиданно для себя спросил:

— Кто был с тобой, когда вы забрали машину Ленина?

Лицо Егора побледнело.

— На пушку берешь, начальник. Не было этого.

— А чего тогда у тебя пальчики дрожат?

Еще один судорожный глоток. Натянутая улыбка.

— Перебрал накануне малость.

Сарычев поднял трубку телефона и, не сводя взгляда с арестованного, набрал номер:

— Здравствуйте, Феликс Эдмундович… Да, это Сарычев. Да, нашел одного из тех, кто напал на машину Владимира Ильича. Как зовут?.. Егор Нестерович Рябцев. Кличка Копыто. Правая рука самого Кирьяна. Крепко держим, не убежит…

* * *

Игнат Сарычев частенько наблюдал за тем, как Дзержинский проводил допросы. Держался он всегда очень спокойно, холодно и уверенно, словно всю жизнь занимался ремеслом дознания. Сарычев не помнил случая, чтобы Председатель ВЧК хотя бы однажды во время допроса повысил голос. Но вместе с тем в его поведении было нечто магическое. И как тут не поверить во всякую чертовщину, когда после вопросов Дзержинского арестованного прошибал холодный пот, а самые матерые уголовники ломались и начинали давать признательные показания!

Но в этот раз пошло немного не так. Егор отводил глаза, не желая смотреть в серые холодные глаза Дзержинского, и упрямо твердил о том, что к нападению на Ленина отношения не имеет.

— Позовите Гиля, — распорядился Дзержинский.

Вошел Гиль, шофер Ленина.

— Вы узнаете этого человека? — спросил Дзержинский, указав на Егора, сидящего у стены.

— Узнаю… Он был среди тех, кто напал на машину, — уверенно ответил Гиль. — Когда Владимир Ильич выходил из машины, так он его еще и рукоятью револьвера в спину ударил.

— Спасибо, можете идти, — кивнул Феликс Эдмундович. — Будете отрицать дальше? — повернулся он к Егору.

— Шофер ошибся. Ведь сами же говорили, что на Ленина вечером напали. Так он мог и обознаться. Со страху чего только не померещится, — хмыкнул Егор.

— Значит, говоришь, ошибся? — В голосе Дзержинского прозвучал металл. — Повернувшись к двери, возле которой замер молодой чекист во френче, распорядился: — Приведите Чебанова.

Открыв дверь, чекист громко позвал:

— Чебанов.

В кабинет вошел молодой светловолосый человек лет двадцати пяти — из личной охраны Ленина. Никаких геркулесовых форм, роста тоже самого обыкновенного. Сарычев был слегка разочарован — для вождя могли бы подыскать кого-нибудь с более внушительной фактурой.

— Вы знаете этого человека? — спросил Дзержинский, указав на Рябцева.

— Знаю, товарищ Дзержинский, — бодро ответил Чебанов. — Именно этот человек был в банде, которая напала на машину с Владимиром Ильичем.

— Как это произошло?

— Мы ехали из Сокольников. Подъезжали к мосту через Яузу. И тут в свете фар показались две фигуры, они дали знак остановиться. Я тогда еще сказал Владимиру Ильичу, что здесь обычно не выставляют никакого поста, что лучше бы проехать мимо. Но Владимир Ильич велел остановиться, сказал, что это, должно быть, красноармейцы… А когда Гиль остановил машину, то с двух сторон к нам подбежали бандиты и потребовали, чтобы мы вылезали из салона.

— Они угрожали вам оружием?

— Да, товарищ Дзержинский, — чуть смутившись, ответил Чебанов.

Сарычеву так и хотелось спросить: «А ты что делал, когда вождя вытаскивали из машины?!»

Будто прочитав его мысли, Чебанов продолжил, скользнув взглядом по Сарычеву, сидящему сбоку:

— Я сразу вытащил пистолет, как только их увидел.

— Почему?

— Они показались мне подозрительными.

— Что именно вас насторожило?

Чекист пожал плечами:

— Это трудно объяснить. Может, интуиция сработала. Хотя вели они себя поначалу действительно как милицейский патруль.

— Если они выглядели подозрительно, чего же вы тогда остановились?

— Владимир Ильич распорядился, он думал, что это патруль.

— Так, продолжайте.

— Я вытащил пистолет, приготовился. Один из них рванул на себя дверь, как раз с той стороны, где сидел Владимир Ильич, и велел вылезать. Я спросил, в чем дело, а он мне ответил, ты, дескать, еще и разговаривать будешь! Тут Владимир Ильич повернулся ко мне, велел убрать пистолет и подчиниться. Сначала из машины вышел Владимир Ильич, а потом мы с Гилем.

— А этот человек что делал?

— Именно он отобрал у меня оружие, товарищ Дзержинский, — не скрывая злобы, сверкнул глазами Чебанов.

— Можете идти.

Развернувшись, Чебанов вышел из кабинета.

— Вы опять будете утверждать о том, что не нападали на товарища Ленина? Впрочем, у нас уже и так достаточно материала, чтобы поставить вас к стенке.

Воротник Егора вдруг показался ему необыкновенно тесным. Расстегнув верхнюю пуговицу, он приподнял подбородок, вытягивая шею, и попросил:

— Воды мне… Сушняк глотку дерет.

— Налейте арестованному воды, — распорядился Дзержинский.

Чекист взял графин, стоящий на подоконнике, и, налив полный стакан воды, протянул его Егору.

Тот взял стакан, поднес его ко рту и, заливая водой ворот, принялся жадно пить. Зубы судорожно постукивали о край стакана. Выпив воду, он рукавом вытер мокрые губы и обреченно заговорил:

— Был я там… Вместе с Кирьяном Курахиным. Если я расскажу все как есть, мне сохранят жизнь?

— Вы задаете очень трудный вопрос, — заметил Дзержинский. — За вами тянется такой кровавый след, что хватит на целую дюжину бандитов.

— Я никого не убивал.

— Если дело обстоит именно таким образом, то обещаю передать материалы не в Ревтрибунал, а в уголовный розыск. Вы не возражаете, Яков Христофорович? — повернулся Дзержинский к Петерсу, сидевшему рядом.

— Нет, товарищ Дзержинский.

На губах Егора промелькнуло нечто похожее на улыбку облегчения.

— Итак, я вас спрашиваю: кто руководил бандой, напавшей на товарища Ленина? И сколько вас было человек?

— Шестеро. Старшим был Кирьян Курахин. Он и предложил отобрать автомобиль.

— Кто был шофером?

— Николай Зайцев. Мы его называем Колька-шофер.

— Откуда он взялся?

— Одно время он работал в Кремле шофером, но потом был уволен за драку. Прибился к нам, так и пошло.

— Хорошо, об остальных участниках нападения вы расскажете товарищу Сарычеву. Меня же интересует, участвовали ли вы в нападении на поезд на станции Ховрино?

— Было дело, — с трудом выдавил Егор. — Только я никого не убивал. Ну, может, смазал кому-нибудь… Но это только так, для острастки, чтобы поумнели. Было бы куда хуже, если бы стрелять начали, а так понимают, что дело серьезное, спорить не стоит. В общем, чтобы по углам сидели.

— Как вы контактировали с милицией и с охраной вокзала?

— Меня в большие дела не посвящали. В основном Кирьян договаривался. Но я понял так, что охрана должна была объявиться только после того, как мы уйдем с вокзала. Так и произошло.

— Разберитесь с этим, товарищ Сарычев, — остановил Дзержинский тяжеловатый взгляд на Сарычеве.

Сарычев невольно подумал о том, что ему самому не просто оставаться спокойным под взглядом Дзержинского. А чего уж тогда говорить об уголовниках!

— Разбираемся, товарищ Дзержинский, — ответил Сарычев. — Это уже не первое нападение на железной дороге. Действуют примерно по одной и той же схеме: заставляют поезд останавливаться, а потом в вагоны вваливаются бандиты. Допрошен начальник станции. У нас есть основания полагать, что он заодно с бандитами.

— Если это действительно так, проведите самое тщательное расследование, выявите круг лиц, участвовавших в подобных преступлениях, и передайте материалы в Ревтрибунал. С бандитами и саботажниками церемониться мы не будем.

— Где сейчас может быть Курахин? — жестко спросил Дзержинский.

— Трудный вопрос, — выдохнул Егор. — Парень он видный. Девок у него полный воз. Прыгает из одной койки в другую.

— Как же тогда Кирьян связывается с вами?

— Пока никак, — пожал плечами Егор. — Сказал всем залечь на дно и не высовываться. Сам разыщет. — Невесело хмыкнув, добавил — А искать он умеет. От него никуда не спрячешься.

Феликс Эдмундович не курил уже полтора месяца, берег легкие. Но на столе постоянно лежала початая пачка папирос для коллег. Иной раз он доставал папиросу и разминал ее в пальцах, нюхал табак. В этот раз он взял пачку с папиросами, покрутил ее в ладонях и сунул в карман френча.

Принималось решение.

— На Хамовнической набережной ваша машина увязла в снежных завалах…

— Верно. Колька-шофер сплоховал. Ударил по тормозам, вот нас и занесло. А когда выталкивать стали, нас милиционер заметил.

— Так вот этот милиционер был вами застрелен. А говорите, что на ваших руках крови нет.

— Это не я! Богом клянусь, не я! — отчаянно воскликнул Егор. — Как он стрелять начал, так мы врассыпную разбежались.

— Кто же тогда стрелял?

— Кирьян стрелял… Из того самого «браунинга», что у Ленина отобрал.

— Ах вот как. И где же вы потом укрывались?

Взгляды всех присутствующих остановились на арестованном.

Забыть тот день было невозможно. Он был едва ли не одним из самых трудных в работе. По существу, в какой-то степени он был испытанием на прочность, и Сарычев его выдержал. Спать в ту ночь не пришлось, по тревоге была поднята вся московская милиция, были перекрыты все заставы. Город сначала крепко тряхнули, а потом перевернули его вверх дном. После чего еще прочесали до основания. Заглянули в каждый уголок, наведались в малины и блатхаты, где обычно собирались жиганы. Было арестовано более трех сотен жиганов, уркачей и разного рода рецидивистов, среди которых около двух десятков находились в розыске. Однако бандитов, напавших на Ленина, обнаружить так и не удалось.

Они ушли. Эта была одной из тех странностей, которая не давала покоя Дзержинскому.

Следовательно, где-то вблизи Садового кольца, неподалеку от того места, где был ограблен Ленин, у них находилось надежное убежище, в котором они могли благополучно переждать ненастье. А если учитывать, что совсем рядом находилась правительственная трасса, то ситуацию следовало назвать критической.

— Мы спрятались у Гросса. Кирьян сказал, что лучшего места не придумаешь.

— Кто такой Гросс?

— Немец один… Не знаю, чем он занимается. Вроде антиквариатом торгует. Зовут его Карл Федорович. У Кирьяна с ним какие-то приятельские отношения. Я даже толком не знаю, что их может связывать. Они совершенно разные. Но Гросс человек с большими связями. Если попадается солидный антиквариат, так он отдает ему. А Гросс достает ему оружие. Наколки хорошие делает, ведь он человек состоятельный, и у него такие же денежные знакомые. Кирьян его не обижал, наоборот, даже деньги давал за каждую хорошую наколку.

— Где проживает этот Гросс?

— В Пречистенском переулке. Там здание из красного кирпича. Оно одно такое.

— Сейчас Кирьян может быть у него?

Егор отрицательно покачал головой:

— Не думаю. В последнее время он стал очень осторожен и старается не появляться в тех местах, где уже бывал. Прежде чем зайти в какой-нибудь дом, он обязательно посылает человека проверить его.

— Какие у Курахина привычки, наклонности?

— Он всегда был очень осторожен, а в нынешнее время, когда половина жиганов отправлена в лагеря да в Лубянку, он стал осторожен вдвойне. Поймать его вам будет действительно очень непросто. У него в каждом кармане по «нагану». При малейшей опасности он стреляет без предупреждения. Я помню случай, как он застрелил одного дядьку только за то, что тот смотрел на него пристальнее обычного. Он принял его за чекиста. А потом прочитал в газетах, что тот был обыкновенным прохожим.

— Жалел?

Егор только невесело хмыкнул:

— Фартовый никогда и ни о чем не жалеет. Для него человек ничего не значит. Пристрелил, перешагнул через труп и пошел себе дальше.

— Что вы еще можете сказать о Кирьяне? Нас интересует любая мелочь. Где он появляется, о чем думает, с кем встречается, кого навещает. Его привычки, характер, каких женщин предпочитает.

— Могу сказать совершенно точно, что Кирьян не из тех, кто будет болтаться по улицам среди белого дня, тем более когда его портреты развешаны на каждом фонарном столбе. Он выходит только ночью, и то только в том случае, когда абсолютно уверен в собственной безопасности. А ночью он видит не хуже кошки. Тут, бывало, бредешь и дальше своего носа не видишь, а он бежит быстрее всех да еще успевает заметить, что творится вокруг. Вряд ли он будет сидеть сложа руки. Кирьян не из тех людей, кто даст себя за глотку схватить. Обязательно что-нибудь предпримет. Уверен, пока я здесь, он готовит вам какую-нибудь гадость.

— Подумайте, где может скрываться сейчас Кирьян Курахин. Повторяю, от вашего ответа зависит, передадим мы ваше дело в Ревтрибунал или нет.

— Я не знаю! — в отчаянии воскликнул Егор Копыто. — Сейчас у него даже бабы постоянной не имеется. Завалится на малину, снимет понравившуюся девку и отчалит.

— Куда он с ней может пойти?

Лицо Егора вдруг просветлело.

— Есть одно местечко! Как же я об этом сразу не подумал! На Большой Ордынке, дом пять. Я там только однажды был.

— По какому случаю?

Небольшая заминка, после которой Егор несколько смущенно продолжил:

— Договаривались, как деньги у одного артельщика взять. Он тогда товар продал, деньги у него большие были.

— И что?

— Когда он домой шел с детьми, Кирьян его подкараулил, припугнул наганом и все отобрал.

— Тебе что-нибудь перепало?

— Мне тогда немного досталось, так… чтобы девочек пирожным угостить.

— Чего же ты не возразил? — не без ехидства спросил Дзержинский.

Егор поднял на Феликса Эдмундовича глаза. Некоторое время он разглядывал его худое лицо. Был момент, когда казалось, что он сумел превозмочь магию взгляда Председателя ВЧК. Но нет, это только показалось. Смущенно отвел глаза в сторону и сдержанно заметил:

— Потому что жить хотелось. А только вот что я вам скажу, в той квартире у него все по первому разряду. В такой хате, как у него, и не такие облавы можно выдержать.

Дзержинский одобрительно кивнул:

— Мы проверим все, что вы нам сказали. Ваша жизнь будет зависеть от вашей искренности. Увести арестованного!

Красноармеец уверенно прошел в центр комнаты:

— Встать! К двери.

Копыто поднялся и, ни на кого не глядя, зашагал к порогу.

— А теперь давайте обсудим детали операции. Предлагаю начать облаву одновременно по всем притонам, в которых бывает Кирьян Курахин. Не исключаю, что нам может повезти. Курахин — человек рисковый. Может, он захочет еще раз попытать судьбу и заночевать на одной из малин. Я знаю психологию таких людей, насмотрелся в тюрьме. — Взгляд Дзержинского слегка потемнел. Было понятно, что ему есть что вспомнить. — Даже если мы его там не обнаружим, то он наверняка узнает о нашей акции. Вряд ли ему захочется появляться в какой-нибудь малине, и тогда он отправится туда, где всегда чувствовал себя в полной безопасности, а именно в квартиру на Большой Ордынке. Именно там и нужно устроить засаду.

— Людей не хватает, Феликс Эдмундович, — сдержанно высказался Сарычев.

— Много народу не нужно, иначе Кирьян обнаружит засаду. Достаточно пары человек, но пусть это будут опытные сотрудники. У вас есть такие люди на примете?

— Найдем, Феликс Эдмундович, — уверенно сказал Сарычев.

— Должны быть отработаны родственные связи, знакомства, подельники, любовницы. Мы должны пройти по каждому месту, где Курахин появился хотя бы однажды. Он должен понять, что мы ведем на него целенаправленную охоту! Он должен знать, что кольцо вокруг него с каждым часом сужается все туже. И пускай осознает, что наступит момент, когда эта петля стянет ему горло. Он занервничает. А если он будет нервничать, то будет вынужден совершать ошибки. Вот на этом мы его и поймаем. Я не исключаю и того, что он захочет вырваться из города. Тем лучше! У нас укрепленные заставы, ему просто не удастся их проскочить. А теперь, товарищи, давайте не будем терять времени и приступим к разработке деталей операции.

Глава 40 ПОРА УХОДИТЬ — ЧЕКИСТЫ!

Широко распахнув дверь, в антикварный магазин вошел высокий человек в длинной шинели. Навстречу ему вышел полноватый хозяин заведения и, сдержанно поприветствовав, спросил:

— Чем-нибудь интересуетесь?

— Карл Федорович?

Поправив дужку золотых очков на широкой переносице, тот степенно ответил:

— Он самый. Вы ко мне по какому-то делу?

— Уходите немедленно, — горячо заговорил посетитель, — через час или два здесь будут чекисты.

— Вы меня с кем-то спутали, — кривовато улыбнулся Карл Федорович, — я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я говорю о ваших связях с Кирьяном Курахиным. Чекисты за них спросят очень строго!

На секунду на лице Гросса промелькнуло испуганное выражение, которое тотчас сменилось обычной учтивостью:

— Молодой человек, я не знаю никакого Кирьяна Курахина.

— Бросьте валять ваньку, не время! Они знают о том, что вы помогали ему доставать оружие.

— Майн Готт!

— У вас ровно час, чтобы убраться отсюда. Берите экипаж и уезжайте как можно дальше из города!

— Хорошо. Как вас отблагодарить?

— Это как-нибудь потом… Вы знаете, где сейчас находится Кирьян? — В глазах антиквара брызнуло недоверие. — Еще раз говорю: оставьте свои подозрения! Его ждет засада на Большой Ордынке!

— Ну если так, — отринул Карл Федорович последние сомнения. — Я должен был встретиться с ним как раз сегодня в десять часов вечера на Моховой. У Румянцевской библиотеки, оттуда сразу три сквозных прохода на соседние улицы.

— Да, знаю. — Посетитель кивнул на прощание. — И не задерживайтесь!

* * *

Ждать пришлось недолго. Фартовый вынырнул из темноты неожиданно, как айсберг из густого тумана.

— Не ожидал… Где Гросс?

— Его должны были взять, я предупредил его.

— Как они на него вышли?

— Кто-то из твоих людей стучит…

— С чего ты взял?

— Сейчас они ждут тебя на Большой Ордынке. Ты бы подумал, откуда им известно о твоих планах.

— Спасибо, что предупредил… Ладно, пойду, сегодня у меня много дел.

— У тебя есть где укрыться?

Кирьян загадочно улыбнулся:

— У меня надежная берлога.

* * *

Поначалу Кирьяну казалось, что Мария слегка напряжена. Был момент, когда ему почудилось, что она не одна. Сейчас он перешагнет порог, и на него со всех сторон, сбивая с ног, навалятся чекисты. Кирьян привык подчиняться своим инстинктам, которые в минуты опасности обнажались до болевого зуда. Сейчас даже улыбка у Марии была не такой, как прежде, словно она ощущала себя виноватой за то, что должно будет произойти в ближайшие несколько минут.

Кирьян покрепче стиснул рукоять «браунинга». Секунду он колебался, а внутренний голос продолжал отговаривать его от безумных поступков.

Им очень часто руководило безумство, а не рациональность и точный расчет. Но в то же время Фартовый часто поступал, вопреки подсказкам интуиции, как бы проверяя судьбу на крепость.

Нечто подобное происходило и сейчас. Перед ним стояла женщина, от которой веяло любовью и опасностью одновременно. Первое чувство, более благоразумное, советовало ему бежать от знакомого порога со всех ног. Второе — схватить любимую в охапку и тащить побыстрее в кровать.

Две противоположные стихии. Ангел и демон. Кто же окажется сильнее?

Неожиданно уголки губ Марии дрогнули, обнажив белые зубы в улыбке. И поди разберись, что здесь на самом деле — не то его поддерживал добрый ангел, не то бес заманивал в свои сети.

«Была не была!» — Кирьян перешагнул порог знакомой комнаты, и, ощутив привычные запахи, позабыл о былых волнениях.

На него никто не нападал, не сбивал с ног, не выкручивал руки. Все продолжалось, как и прежде, — Мария повисла у него на шее, самая красивая и дорогая вещь, которой он когда-либо обладал, — и не желала долго разжимать свои объятия, жадно отыскивая своими губами его рот.

— У меня никогда не было такой женщины, как ты, — с придыханием признался Кирьян.

Руки Марии уверенно стаскивали с его плеч куртку. И он понимал, что если дело будет разворачиваться столь стремительно, то до кровати они не дойдут.

— Я это знаю. Почему ты так долго не приходил?

Куртка упала на пол. Глуховато стукнулся о пол пистолет, спрятанный во внутреннем кармане.

— У меня были дела, — туманно ответил Кирьян, пьянея от аромата ее духов.

— Ты был с женщиной?

— Как только я узнал тебя, провел с тобой ночь, так остальные женщины для меня перестали существовать.

На очереди была рубашка. Кирьян почувствовал, как прохладные и проворные пальцы Марии расстегнули пуговицы. Прижавшись, она заставила замереть его сердце от восторга, а потом оно застучало как прежде — ритмично и ровно.

— Я сама тебя раздену.

— Не смею возражать, — улыбнулся Кирьян. — Только, знаешь, у меня такое чувство, что я могу задохнуться от нахлынувшего восторга.

— Ты мне нужен живым.

— Разумеется.

Брюки были брошены где-то в прихожей. Невеселая будет ситуация, если сейчас объявятся чекисты и обнаружат его без штанов.

— Ложись, я сделаю все сама, — пообещала Мария.

— Ты не будешь выключать свет?

— Ты же знаешь, я люблю заниматься этим при свете. — Она улыбалась.

Еще одна странность. Марухи были другими. Несмотря на внешнюю развязность, в постели они вели себя необыкновенно скованно и всегда пытались укрыться одеялом. Мария, напротив, старалась показать свое тело, выглядевшее совершенным. Таким телом хотелось наслаждаться бесконечно, и, даже насытившись, глаза воровато щупали его ладные овалы.

— Ты только не закрывай глаза.

— Обещаю.

Она сбросила с плеч бретельки платья, которое мягкой волной скользнуло к ее ногам. Перешагнув через платье, Мария склонилась над ним.

— Бог ты мой! — воскликнул он от восторга, который сладкой истомой парализовал его тело.

Мария укоризненно подняла голову:

— Ты обещал не закрывать глаза.

— Да, я помню.

* * *

…Мария лежала рядом, прижавшись к его плечу. В таком состоянии можно было оставаться час, день, неделю.

Не было необходимости в словах. Все понятно и так — язык тела куда красноречивее всяких слов.

Кирьян улыбнулся.

— Чему ты радуешься?

— Ты закончила гимназию?

— Конечно. А кроме того, закончила еще женские курсы. Хотела быть учительницей математики. А к чему ты это спрашиваешь?

— Откровенно?

— Хотелось бы.

— Ни одна маруха на такие изыски не способна. Так что образование — это сильная вещь!

— Нашел с кем сравнивать. Что твои марухи могут знать? Они дальше Хитровки и Сухаревки не вылезали. А я всю Европу объездила.

— Знаешь, я такое только на французских открытках видел.

— Господи, ты еще много чего не видел!

— Что-то курить захотелось.

— Возьми у меня на столе. И мне дай…

— Ты куришь? — удивился Фартовый. — Раньше я этого не замечал.

— А что еще делать, если жизнь такая. Все время среди мужиков провожу, они все курят, вот и я втянулась.

Кирьян поднялся. Спиной ощущал колющий взгляд Марии. Не выдержав, обернулся и тотчас встретился с ее располагающей улыбкой. Даже в этом она отличалась от марух с Хитровки. Никакого лукавства — она хотела мужчину и получила его целиком, без остатка. Сейчас ее распирало честолюбие, что ей достался весьма приличный экземпляр. И была довольна, что сумела доставить любимому мужчине удовольствие. От такой женщины не отделаться подарками, тут всего себя отдавать нужно.

Кирьян подошел к столу, увидел длинную пачку, из которой торчало несколько сигарет. Дамские штучки. Тоже какие-нибудь французские. По части получения удовольствий французы всегда были на первом месте. Правда, от таких сигарет толку никакого — дыма много, а вот глотку совершенно не дерет.

— Где тут у тебя спички?

— Спички в кармане куртки.

Прошлепав в коридор, Кирьян увидел ее кожаную куртку. Внутри, как всегда, неприятно ворохнулось: именно в таких любят расхаживать чекисты. Сунув руку в карман, он нащупал листок бумаги. Что это?

Развернув листок, он увидел свое изображение. «Объявлен в розыск». «Ах вот оно что! — листок бумаги заставил его взглянуть на многие вещи по-другому. — Выходит, что она знала все с самого начала!»

Кирьян выглянул из прихожей — Мария лежала все в той же позе.

Кирьян оделся, подошел к ней, кинул на кровать листок.

— Что это? — беспечно спросила женщина.

— А ты взгляни.

Развернув листок, Мария помрачнела:

— Я так понимаю… наши отношения закончились?

— Ты давно это знала?

— Ты забыл принести мне сигарету, — холодно напомнила Мария.

Кирьян бросил сигареты и спички на постель.

— Понятно, теперь я для тебя всего лишь одна из тех марух с Хитровки. С хорошими манерами покончено.

— Перестань говорить ерунду! Ты давно об этом знала?! Когда мне ждать чекистов, через пять минут, а может быть, через час? Ты решила в последний раз получить удовольствие и отправить меня на Лубянку?! Отвечай!

Кирьян сгорал от гнева. Ему хотелось подойти к Марии, надавать ей оплеух, но что-то мешало, возможно, ее холодный тон. Такое впечатление, что она с холопом разговаривает. Швырнуть бы ее с кровати на пол, но рука не поднималась.

Кирьян стиснул зубы. Именно сейчас он осознал пропасть, разделявшую их. Кто она? Госпожа. Аристократка, чьи предки пороли на конюшне его прадедов. Возможно, даже сейчас она смотрит на него всего-навсего как на продукт потребления — сделал свое дело, да и отвали в сторонку.

Не стесняясь своей наготы, Мария поднялась, и Кирьян невольно задержал взгляд на ее бедрах. Около пупка небольшая темная родинка, он касался ее губами, помнил запах кожи…

— Ты так ничего и не понял! — Мария надела платье. — Что-то курить расхотелось. Да, я знала, кто ты, с самого начала. Но видишь, это никак не отразилось на наших отношениях.

— Почему?

— Потому что это едва ли не единственное место, где ты мог бы чувствовать себя в безопасности. Тебя устраивает такой ответ?

— А может, это какая-нибудь хитроумная чекистская операция?

— Не болтай ерунды!

— А не по твоей ли тогда милости почти всех моих корешей к стенке поставили?!

— Я к этому не имею никакого отношения. Послушай, — Мария прижалась к Кирьяну, — тебя арестуют, если не сегодня, так завтра. Давай уедем с тобой. Я сумею вывезти тебя из Москвы, никто даже не узнает. У меня есть родственники за границей, переберемся к ним.

— Послушай, — помедлил у двери Кирьян. — Я этого никогда не говорил. Ты великолепна в постели! Не забудь закрыть за мной дверь, а то, знаешь ли, время-то неспокойное, изнасилуют!

Громко хлопнув за собой дверью, Кирьян вышел. На душе скребли кошки. А все-таки она была хороша, и за этой дверью он провел немало приятных минут.

Подняв воротник, он направился вдоль улицы. Что она говорила по поводу облав? Не проживу и недели? Посмотрим!

Кирьяну в который раз захотелось испытать судьбу. Это все равно, что десять раз кряду подбрасывать монетку и ждать, что выпадет «решка». Такого просто не бывает. Но черт, сидевший на левом плече, подначивал его и в который раз вводил в искушение.

Так где его сейчас ожидают? На Большой Ордынке? Это же совсем рядом.

«А, была не была!» — махнул Кирьян рукой и уверенно зашагал к Ордынке.

* * *

Малину здесь держала перезрелая маман, в прошлом бывшая проститутка. В комнатах всегда находилось с пяток девочек на выбор, а если у кого-то появлялся кураж, то за хорошую монету можно было уговорить на удовольствие и мамку. Тело ее, конечно, пообмякло, но уж больно искусна!

На первый взгляд район выглядел пустынным. Только в какую-то подворотню тенями проскочило два человека. Но чем ближе Кирьян подходил к Ордынке, тем беспокойнее становилось на его душе. Фартовый понимал природу своей тревоги, она появлялась всякий раз, как только ему начинала грозить какая-то опасность.

Шаги его теперь были не столь уверенными, как всего лишь несколько минут назад, чувства обострились, и он словно каким-то внутренним зрением увидел, где и сколько человек поджидают его.

Стараясь держаться в тени, Кирьян скользнул в переулок. У стены на фоне светлого фасада он различил темные силуэты.

Сомневаться не приходится — чекисты пришли по его душу. Вот он, момент истины, есть возможность испытать судьбу.

Шагнув вперед, Кирьян вышел на свет. Фигуры, перемещавшиеся во дворе, вдруг застыли. Это оцепенение продолжалось всего лишь какую-то секунду, а затем откуда-то сбоку ринулись две тени, пытаясь отрезать ему путь к отступлению. Не вынимая рук из карманов, он дважды выстрелил и тотчас потерял к ним интерес. Знал, что попал. Не важно куда, во всяком случае, они выключены из боя и более не опасны.

Теперь прямо перед собой он увидел плотную группу людей. Они что-то надрывно кричали, очевидно, требовали, чтобы он бросил оружие. Пригнувшись, Кирьян выстрелил в ответ. Видел, как они безрассудно, позабыв об опасности, набегали на ствол, и ему ничего более не оставалось, как нажимать на курок.

Кирьян понимал, что позади него выход уже блокирован, надо прорываться вперед, в глубину двора, откуда есть проход в узкий переулочек, темный и извилистый. Быстро перемещаясь от дерева к дереву, Кирьян стрелял в набегающие тени, замечая, как они спотыкаются и падают на землю. Успев рассредоточиться, чекисты укрылись во дворе. Ну и ладно! Оно и к лучшему. Вот один из них поднял руку, пытаясь поймать его на прицел. Кирьян выстрелил, заставив прыткого чекиста дрогнуть, пуля, предназначенная для Кирьяна, пролетела мимо, ударив в стену над головой.

Кирьян продолжал стрелять в рассыпавшихся по двору чекистов, не давая им подняться. Вот наконец и переулок, Кирьян стремительно побежал на соседнюю улицу. Позади запоздало прогремело несколько выстрелов.

Кирьян прекрасно знал этот район. Он тут же шмыгнул в соседний двор — темный и запутанный, как лабиринт, перескочил через забор, взобрался на сарай, примыкавший к каменному строению, и спрыгнул в соседний переулок, темный и узкий.

Вот теперь вы меня не достанете, товарищи чекисты!

Вокруг никого, кроме разве что приблудного пса, стоявшего у подворотни и настороженно наблюдавшего за ним. Пес решал задачу — облаять неизвестного или подобру уйти подальше. Постояв несколько секунд, выбрал благоразумный вариант.

На Кирьяна напал кураж. Такое с ним случалось. Интуиция подсказывала ему, что сегодня он не умрет. А следовательно, можно подергать за хитон своего доброго ангела-хранителя. И ноги сами, вопреки его желанию, повели к дому.

В этой квартире, которую он снял в Сивцевом Вражке у какого-то забулдыги, живущего под Москвой у сожительницы, Кирьян не был уже дней десять. Об этом его логове мало кто знал. Прежде чем прийти сюда, он всякий раз петлял по переулкам и, только убедившись, что за ним не следят, решался войти.

О том, что квартира взята под наблюдение, Кирьян догадался четыре дня назад, когда проезжал мимо на пролетке, — у парадного он заметил молодого парня, который о чем-то оживленно разговаривал с соседкой Кирьяна. На первый взгляд ничего необычного. Мало ли какая встреча могла произойти? Тем более что его соседка — Марфа Михайловна — женщина из словоохотливых. Не исключено, что к ней приехал кто-то из ее многочисленной родни, рассыпанной по всему Подмосковью.

Но Фартовый почувствовал, что это не так, — у парня был слишком уверенный, цепкий взгляд. У провинциалов такого не бывает, у этого человека за плечами торчит здание Лубянки.

Кирьян привык полагаться на свои инстинкты, крепко уверовав в то, что они его не подводят. И вот сейчас он спешил к дому, понимая, что и там его ждет засада.

Подобравшись поближе, он увидел, что у дома стоят двое. Видно, устав от долгого, изнурительного ожидания, они не особенно и прятались, просто стояли у противоположных концов здания, контролируя пути подхода. Их можно было принять за поджидающих подруг кавалеров. Вот только место для ожидания было выбрано какое-то на редкость глуховатое — всего-то один фонарь, да и тот расположен в пятидесяти метрах. Если он что и освещал, так только широкий пролом в деревянном заборе.

Дежурят они уже не первый день, пристально всматриваясь в каждого прохожего, и явно в удачу уже не верят. За время долгого ожидания у них успело притупиться ощущение возможной опасности, а двор, в котором они провели несколько дней, стал для них едва ли не родным.

Даже если сейчас он вынырнет из темноты прямо к ним навстречу, то парни вряд ли поверят в удачу. Первые несколько секунд, пораженные увиденным, они мысленно будут сопоставлять подошедшего человека с фотографией, что находится у них в карманах. И лишь когда все совместится, когда они поймут, что перед ними именно тот, кого они поджидают, вот тогда к ним вернется способность действовать.

Значит, в запасе у него несколько мгновений. Вполне хватит, чтобы покуражиться вволю.

Сунув руки в карманы, Кирьян уверенно зашагал к дому. Первым его должен увидеть вот этот самый долговязый фраерок, которого он заприметил беседующим с соседкой.

Удивлять людей — вещь приятная.

Их уже разделяло всего каких-то десять метров. Уголок рта, подсвеченный огоньком папиросы, выглядел каким-то кривым. Парень пытался сообразить, где он мог видеть человека, представшего перед ним. Не исключено, что это один из примелькавшихся здешних жильцов или собутыльник, с которым он не так давно весело провел время в пивной. По тому, как менялись глаза парня, Фартовый понял, что тот перебирает все возможные варианты и стремительно приближается к истине.

Рот слегка приоткрылся, и папироса, нелепо кружась, полетела на землю. Кирьян хотел рассмотреть в его глазах страх. Но увидел только растерянность и досаду на собственную беспечность. Какой-то час назад ему казалось, что жизнь бесконечна, а оказывается, что он стоит на самом ее краю, за которым ничего нет, никакого завтра.

Откинув полу куртки, чекист попытался дотянуться до револьвера, торчащего за поясом. Но пальцы суетливо дергались, не в состоянии отыскать оружие.

Время для долговязого растянулось — неудивительно, ведь это последние мгновения его жизни. Вот, наконец, ладонь легла на рукоять, в зрачках вспыхнула надежда, но Кирьян, не оставляя долговязому ни малейшего шанса, сказал:

— Ты опоздал.

И нажал на курок.

Пуля ударила долговязого в грудь. Отступив на несколько шагов, он уперся спиной в стену и осторожно, словно опасался причинить себе увечье, сполз вниз.

Этот уже не боец. Долговязый уже не интересен.

Второй, услышав выстрел, набегал прямо на ствол — обычная мишень, которую следовало поразить в «десятку». Дважды нажав на курок, Кирьян мгновенно шмыгнул в соседний переулок.

На сегодня хватит!

Глава 41 ПЕЧАЛЬНЫЕ СВОДКИ

В десять часов утра на стол Сарычеву легли сводки ночных происшествий. В районе Большой Ордынки убиты два человека, двое ранены. В Сивцевом Вражке убиты двое. Никто не сомневался в том, что это дело рук Курахина. Дерзко. Самоуверенно. Его фирменный стиль.

Часом раньше такая же бумага легла на стол Дзержинскому, и Сарычев мучился вопросом, позвонить ли ему Феликсу Эдмундовичу или подождать.

Его сомнения оборвал телефонный звонок.

— Игнат Трофимович!

— Так точно, товарищ Дзержинский!

— Вы прочитали сводку за прошедшую ночь?

— Прочитал, товарищ Дзержинский.

— И что вы мне на это скажете?

— Было организовано преследование, но, к сожалению, Курахин сумел скрыться.

— После перестрелки на Большой Ордынке он ведь направился в свою запасную квартиру?

Феликс Эдмундович бил наотмашь. По-другому он не умел.

Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы Сарычев ответил:

— Около этого дома мы организовали засаду. Там находились два опытных сотрудника. Но, честно говоря, никто не думал, что он может там объявиться, ведь последний раз он был в этой квартире около двух недель назад. Мы выяснили… Кто же мог подумать…

— Вот видите, не думали, — в каждом слове Дзержинского звучал укор. В этот момент Сарычев словно видел его аскетичное лицо. — А Курахин думал. Переводя вас из Петрограда в Москву, я очень рассчитывал на ваш большой оперативный опыт. Все-таки за вашими плечами немало блестяще проведенных операций. Но пока вы не оправдываете доверия.

— Товарищ Дзержинский…

— У вас немалый опыт работы, постарайтесь максимально его использовать. Активнее работайте с гражданами, в одиночку с таким крупным злом, как бандитизм, нам не справиться. Вы хорошо меня поняли?

— Да.

— Вот и отлично! Иначе нам придется расстаться.

В трубке раздались короткие гудки.

Сарычев чертыхнулся, встал, прошелся по кабинету. Поимка Курахина недопустимо затягивается. А тут еще это дело с убийцами, шастающими по Подмосковью… Н-да, задачки одна сложней другой…

Подняв трубку, Сарычев распорядился:

— Привести ко мне арестованного Егора Рябцева.

Минут через пятнадцать двое красноармейцев ввели в комнату Егора Копыто. За прошедшие двое суток он еще больше осунулся, на шее отчетливо выделялся кадык, заросший темно-серой щетиной. Руки скованы за спиной, и, судя по болезненному выражению его физиономии, наручники доставляли ему немало неприятных ощущений.

Один из красноармейцев привычно занял место у двери, другой вышел в коридор.

— Садись, — указал Сарычев на стул у стола.

Копыто сел.

— У тебя здесь в Москве живет сестра? — равнодушно поинтересовался Сарычев.

Егор старался держаться спокойно, но его затаенный страх выдавала спина, заметно ссутулившаяся.

— Кажется, ее Леной зовут?

— Вы и об этом знаете?

— Работа у нас такая, мы много чего знаем. Знаем и о том, что после смерти родителей ты остался единственным близким ей человеком и заботился о ней. Нам известно, что однажды ты привел ее на малину и к ней начал приставать Петя Калинка. А на следующий день его нашли зарезанным.

— Что-то я не пойму, гражданин чекист, а я-то к этому какое отношение имею? — зло процедил Копыто.

— А вот ты послушай, — миролюбиво продолжал Сарычев. — Факты налицо. Калинка приставал к твоей сестре, и ты прилюдно угрожал ему, что завалишь его. И уже на следующий день был обнаружен его труп. Имеются свидетели, что ты встречался с ним накануне убийства. А после его никто не видел… Живым! Калинку-то ты завалил. А сам не уберегся. Что теперь будет с твоей сестрой? Семнадцать лет девке. Еще совсем дитя. Жизнь — вещь очень жестокая. Сам знаешь, девчонку тут же пригреет какая-нибудь малина. На таких хорошеньких девочек, как она, большой спрос. Ты об этом подумал?

— Что ты хочешь, начальник? Не трави душу, — взмолился Егор.

— А намечается еще и такой расклад. Похуже… Мы ее можем задержать как твою пособницу. Не хочу тебя пугать, но она отправится вместе с тобой по этапу. А что с ней будет там, думаю, тебе не нужно растолковывать…. А чего ты хотел? Идет самая настоящая война, вы убиваете нас, а мы уничтожаем вас. В войне, как известно, все средства хороши.

— Вы не сделаете этого.

— Сделаем! Еще как сделаем!

— Что вы от меня хотите?

— Вот это уже деловой подход. Ты ведь один из доверенных людей Кирьяна Курахина.

— Это не совсем так, он никому не доверяет.

— Во всяком случае, тебе он доверяет больше, чем кому-либо. Я предлагаю тебе, чтобы ты вернулся в банду и начал подтачивать его авторитет изнутри.

Егор невольно хмыкнул:

— И вы думаете, что его люди так сразу все и разбегутся?

— Если ты хочешь увидеть свою сестру, ты должен хорошо постараться. Ты меня понял?

— Я-то вас хорошо понял. Только как вы себе это представляете?

— Ты должен играть на его ошибках. Говорить о том, что он берет себе больше, чем все остальные.

— Да он и не особенно жадничает…

— Все это до поры до времени. Какие у него слабости?

Пожав плечами, Егор отвечал:

— С бабами больно много времени проводит. Кое-кого это раздражает.

— Прекрасно. Нужно будет сыграть и на этом. Начнешь говорить о том, что он вас в грош не ставит, а все больше с бабами советуется.

— Кирьян не терпит никаких возражений. Если он узнает о том, что я поднял на него хвост, он меня завалит.

— Если ты хочешь, чтобы с твоей сестрой все было в порядке, тебе придется крепко постараться.

— Понятно. И когда же вы меня отпустите?

— Ты можешь уходить прямо сейчас… Нет, лучше сделаем по-другому. Дождемся вечера и отвезем тебя куда-нибудь на окраину Москвы.

— Меня могут вычислить.

— О тебе никто не знает, мы тебя держали в одиночной камере.

— Интересная получается ситуация… А вы не боитесь, что я скроюсь вместе со своей сестрой?

— Не боюсь, — уверенно покачал головой Сарычев, — потому что твоя сестра сейчас находится у нас. И от того, как ты себя поведешь, будет зависеть ее дальнейшая судьба.

— Это незаконно, — вскинулся Егор.

— О законе заговорил. Грабить и убивать, по-твоему, законно, а держать твою сестру в заложниках, значит, незаконно? Мы поступаем по закону, что полностью укладывается в заявление заместителя Председателя ВЧК Петерса. А в нем сказано, что если человек, что-либо знающий о бандитах, не сообщил об этом властям, то он привлекается к строжайшей ответственности вплоть до его заключения. Вот так-то! Твоя сестра нам не сообщила о тебе, а знала. Значит, она подпадает под это заявление. Тебе все ясно?

— Да, — подавленно ответил Егор.

— А чтобы ты понял, что я говорю серьезно, хочу кое-что показать тебе. — Повернувшись к красноармейцу, стоящему в дверях, Сарычев сказал: — Приведите!

Через минуту в кабинет ввели человека. Егор Копыто даже не сразу узнал в нем Кольку-шофера: лицо того распухло от побоев, взгляд был потухшим. От прежнего весельчака осталась только жалкая оболочка. Жиган был сломлен.

— Узнаешь?

— С трудом.

— С остальными будет то же самое. Так что советую тебе быть посговорчивее. Завтра мы его расстреляем, — кивнул он на Кольку-шофера, — а послезавтра сообщение об этом появится в «Московском вестнике». Ты меня понял?

— Да, — глухо сказал Егор.

Сарычев одобрительно кивнул:

— Это хорошо, что мы понимаем друг друга. Кстати, ты не знаешь, куда подевался Гаврила?

Егор Копыто попытался выдержать твердый взгляд начальника московской Чека. Неужели что-то разнюхал?

— Откуда же мне знать? Гаврила сам по себе. А что, вы его не нашли?

— Ладно, мы еще вернемся к этому разговору. Предупреждаю, никаких глупостей, если не хочешь потерять сестру. А теперь уведите обоих.

Глава 42 ЕГОР КОПЫТО

— Ты где пропадал? — спросил Кирьян, испытующе посмотрев на Егора.

— Я же тебе говорю, Кирьян, завис у одной марухи. Выпускать не хотела. Три дня штаны не надевал. Да ты и сам приказал затаиться, залечь на дно.

Разлив самогон в стаканы, Кирьян спросил:

— Будешь?

— Не откажусь, — улыбаясь, отвечал Егор.

Выпили. Кирьян взял с тарелки ломтик колбасы, понюхал, перебивая сивушный запах первача, а потом зажевал, усиленно работая челюстями.

Прислуживала жиганам крепкая маруха лет тридцати пяти. Расторопная, языкастая, она меняла блюда одно за другим, зная, что хлопоты ее будут оценены по достоинству. Кирьян в таких делах не скупился и заботу ценил.

— Гости дорогие, может, вам мясца еще принести? — спросила маруха, стрельнув глазами в Кирьяна.

Надежды, что он обратит на нее внимание, было мало, но попробовать стоило. Бабы поговаривали, что Кирьян парень щедрый не только в застолье, но и в любви.

— Давай, Маруська, неси все, что у тебя есть! — хлопнул Кирьян маруху по пышному заду.

Женщина взвизгнула. Но в этом визге было больше игривости, чем обиды.

— Значит, хороша была барышня?

— Не то слово! Могу как-нибудь показать при случае.

Соврать удалось неожиданно легко. Главное — самому поверить в то, что говоришь. А ведь поначалу казалось, что Кирьян способен читать мысли.

— И где же она живет? — равнодушно спросил Кирьян, наливая очередной стакан.

— Ешьте, гости дорогие, — поставила Маруська на стол блюдо с мясом.

Вытащив из кармана лопатник, Кирьян вынул из него деньги и, не считая, бросил несколько бумажек на стол.

— Вот тебе за харч.

Женщина взяла деньги и, слащаво улыбнувшись, сказала:

— Если ночевать пожелаешь, так брать за постой не стану. Места хватит.

— Хорошо, хозяйка.

Взяв большой кусок мяса, Егор густо посыпал на него соль.

— В Нагатине.

— А давай сейчас к ней поедем! — неожиданно предложил Кирьян, сверля Егора тяжеловатым взглядом.

Неужели почувствовал? Мясо не пошло. Застряло где-то посередине глотки и никак не желало проваливаться в желудок. Егору пришлось сделать несколько судорожных глотательных движений, чтобы протолкнуть его по пищеводу.

— Если желаешь…

— Я вижу, ты в лице переменился… Ладно, пошутил я. Эх, Егор, только ты у меня остался, остальные, как крысы, поразбежались. А раньше что было, помнишь? Кореша вокруг меня клубком вились. Рано вы меня вычеркнули. Как твоя сестра? — неожиданно спросил Кирьян, продолжая буравить Егора взглядом.

Жиган выпил стакан водки. Вот теперь можно и поморщиться, перевести дух.

— Она сейчас у подруги гостит. Через пару недель подъехать должна. А что?

— Сестренка у тебя красивая. Честно хочу сказать, Копыто, если бы ты не был моим корешем, так я бы ею всерьез занялся. Эй, хозяйка! — громко крикнул Кирьян. — Давай самогонки неси! Душа радости просит!

— Несу, мои дорогие, несу! — Маруська завозилась в соседней комнате. Через минуту она вышла, держа в руках бутыль. — Извольте!

— Давай, Егор, угощайся. На мясо налегай. Телятина!

Вооружившись ножом, Егор резал мясо на мелкие куски и с аппетитом поедал. Настроение у него улучшилось.

— Знаешь, Егор, сука среди нас какая-то завелась, — разоткровенничался Кирьян.

— С чего ты взял? — насторожился Егор.

— Раньше у меня человек сто было, а теперь и двадцати не наберется. Одних чекисты к стенке поставили, а другие сами ушли. Забыли жиганы, что я фартовый, ко мне еще вернется масть! Не хотят понять, что без меня им крышка. Когда они со мной были, так у них и деньжата водились, и на выпивку, и на барышень денег хватало. А сейчас что? Хрен без соли доедают! Даже Колька-шофер и тот куда-то пропал!

— Может, где у бабы залег, — предположил Егор Копыто, стараясь не смотреть на «ивана».

— Хотелось бы надеяться. Но что-то мне подсказывает, что его чекисты замели.

Неожиданно Кирьян поднялся.

— Ты вот что, Егор, угощайся, а мне идти надо.

— Надолго?

— Не переживай, скоро буду.

К неожиданным отлучкам Кирьяна успели привыкнуть — он мог подняться из-за стола прямо среди многошумного веселья и уйти куда-то в ночь. Затем так же внезапно появлялся, когда его совершенно никто не ждал. Кирьян был противником всех систем и обязательств, возможно, именно поэтому до сих пор оставался на свободе.

Бывало, что он уходил всего лишь за несколько минут до того, как в квартиру врывались чекисты. И, читая в газете список расстрелянных жиганов, Кирьян всякий раз замечал, что мог бы его пополнить, не вмешайся случай.

Именно поэтому жиганы нарекли Кирьяна Фартовым и Неуловимым. Трудно было сказать, что именно помогало ему предугадать опасность: нагибаться в тот самый момент, когда в него летела пуля, сворачивать во двор за десяток метров до того места, где его поджидала засада.

Что же будет на этот раз?

Копыто хотел подняться и пойти следом за Кирьяном.

А собственно, чего ему тут опасаться? Уж не облавы ли? Есть возможность остаться да выпить вволю, так чего же теряться? А тут еще и хозяйка веселыми глазками посматривает. Конечно, не Венера Милосская, но сносную ночку провести можно.

Кирьян ушел, негромко хлопнув дверью.

— Компанию не составишь мне, хозяюшка? — подмигнул Егор, наливая хозяйке стакан самогонки.

— Чего же не составить, если человек хороший, — жеманно ответила Маруся, присев рядом.

Ноги у хозяйки были хороши — крепкие, упругие, с круглыми коленками, они невольно притягивали взгляд. Но обзору мешал стакан с самогонкой, зажатый в правой руке. Тонкие струйки, плеснувшись через край, омочили пальцы.

— Давай за тебя, красавица!

Маруся подняла стакан самогонки. Руки у нее тоже были красивыми — пухловатые, с веселыми веснушками на предплечье. Единственный недостаток — отсутствовал мизинец на правой ладони, но для любовных дел это не самая большая помеха. Поговаривали, что, прежде чем стать хозяйкой хаты, она была удачливой воровкой, промышляя в кабаках. Именно в одном из таких мест она залезла в карман к «ивану», вытащив у него несколько золотых монет. Только заступничество жиганов уберегло ее от расправы, но пальца она все же лишилась. Таков был приговор. С тех пор Маруся содержала блатхату для самого ближнего круга Кирьяна, где жиганы могли передохнуть и сдать за хорошие деньги свой товар.

Цепкая, умелая, острая на язык, она пользовалась у жиганов доверием.

— Ты думаешь, я буду возражать? Давай, милый, — двинула она навстречу стакан с самогоном.

Выпили. Закусили. Глазенки у женщины заблестели.

— Ты бы сало наворачивал, — посоветовала Маруся. — Оно домашнее, сама солила.

— Когда ты все успеваешь, хозяюшка, — захмелел Егор, поглядывая на воздымающуюся грудь хозяйки.

— А как тут не успеть. Хочу, чтобы жиганы довольные остались. А то скажут, мы к тебе на хату зашли, а у тебя от голода даже мыши дохнут!

Маруся так и полыхала жаром. От нахлынувших чувств у Егора закружилось в голове и рука сама поползла к бедру Маруси.

Тут требовалась тактичность. Девка она крупная, с норовом, такая и локоточком может так двинуть, что не опомнишься.

Егор мягко опустил ладонь на ее бедро. Ничего ужасного не произошло. Глаза Маруси широко распахнулись, на губах заиграла широкая улыбка, которая, казалось, так и подбадривала: «Ну чего же ты, соколик, остановился, будь побойчее, бабы любят нахальных!»

Особо спешить не хотелось — чего же лишать себя удовольствия! Пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, заставив Марусю слегка раздвинуть колени. Натолкнувшись на край чулка, Егор сунул под него ладонь, нога слегка дрогнула.

— Как хорошо!

Развернувшись, Маруся прижалась к Егору всем телом. Ее высокая грудь бурно вздымалась — она часто и жарко дышала.

Удерживаться становилось все труднее (да и нужно ли!), Егор решительно обнял ее, руки юркнули под кофточку.

В дверь негромко постучали.

— Не открывай, — попридержал жиган хозяйку за руку.

— Надо… Ведь знают, что я дома, — неуверенно воспротивилась Маруся, чуток сдвинув колени.

Стук повторился. На этот раз он был более настойчивым, после чего грубоватый задорный голос потребовал:

— Открывай, Маруська! С кем это ты там заперлась!

— Пойду я, — решительно поднялась Маруся, одернув юбку. — Там жиганы!

Копыто не скрывал своего разочарования:

— Что ты, курсистка, что ли?

Налив самогонки, Егор выпил одним махом. Можно пропустить и без компании — сама виновата!

В прихожей послышались голоса.

— Маруська, мы стучим, а ты не открываешь. Дай на твоего хахаля посмотреть. Кто там тебя теребит? Ты же знаешь, я ревнивый!

Послышался легкий шлепок.

— Да отстань ты, медведь! — ойкнула хозяйка.

В комнату, косолапо ступая, вошел жиган с погонялом Кузя.

— Да это же Егор! Глаз мне вырвите, если это не так!

Громогласный, шумный, он мгновенно заполнил собой все окружающее пространство. Стало сразу как-то тесновато, но следовало потерпеть.

За Кузей в комнату прошло еще пять человек. В руках у двоих были большие сумки. Каждого из них Егор знал не первый год, но отчего-то сейчас встреча радости не принесла. Не без сожаления Егор посмотрел на крепкий стан хозяйки и понял, что свидание придется перенести.

— Закусь у тебя найдется, Маруся? — спросил один из гостей, крупный жиган с длинными пшеничными волосами, волнистыми прядями выбивавшимися из-под фуражки.

— Найдется, дорогие гости! Последнее для вас вынесу. Только сами понимаете, не за так.

— Мы-то понимаем… Вот что, Маруся, мы тебе тут барахлишко кое-какое принесли. Вот эта сумка за харч! — пояснил Кузя. — Да ты не бойся, все без обману! Такие вещи на Хитровке не менее чем на полмиллиона потянут. А вот за это, — поставил он на стол вторую сумку, — копейку кинешь. Сама понимаешь, не святым духом живем. Кормиться нужно, да и барышням своим помочь, чтобы не обижались.

— Разве можно на таких молодцов обижаться? — вспыхнули алчностью глаза скупщицы. — А что здесь?

— Кое-какие украшения, хрусталь… Стоящие вещи, недешево нам достались… Ладно, потом поговорим. Чего это мы сразу о делах-то? Давай сначала выпьем, закусим! Так ты не в обиде? — посмотрел он на Егора.

— О чем базар? Подсаживайтесь!

— Ну вот и славно! Я знал, куда шел. Чекисты все хаты спалили, обложили нас со всех сторон, как мамонтов. Вероньку Гаврилову помнишь?

— Эта которая с Кисельного, что ли? — уточнил Егор.

— Она самая. Вчера к ней чекисты заявились. А у нее полная хата жиганов, человек пятнадцать. Пальба началась… Вот Верку вместе с тремя жиганами и пристрелили.

— Славная была бабенка, — взгрустнул молодой жиган, присевший рядом. Звали его Валерка Лупатый. Егор знал его мало, но слышал, что прежде тот был у Собана весьма влиятельной фигурой среди уркачей. — Как прижмет голуба, так готов душу дьяволу отдать. Вот какая баба была!

— За упокой пить не будем, давай во здравие! Живой о живом думает, — напомнил Кузя.

Маруся принесла селедочки с луком, мяса, нарезанного большими кусками, еще одну бутыль самогонки.

— Ну что, за жиганское счастье! — поднял стакан Кузя. — Знаешь, в последнее время оно нас не так часто балует. Куда ни сунешься, а там тебя уже чекисты поджидают. Теперь на барахолке просто так даже тряпку не продашь. Хорошо, что хоть такие барышни, как Маруся, нам помогают. Дай я тебя поцелую, родная, — приобнял Кузя Марусю за плечи. — Ты не ревнуешь? — повернулся он к Егору, который изо всех сил старался выглядеть непринужденным. Получалось это у него не очень хорошо. — Ох какая ты сладенькая! — чмокнул Кузя хозяйку в щеку.

— А где Гаврила? — как бы вспомнив, спросил Егор.

— А хрен его знает, — ответил Кузя, продолжая обнимать хозяйку. — Как начались облавы, так он куда-то слинял. Не то чекисты его где-то грохнули, не то он сам от них куда-то подался.

— Больше вы его не увидите, — заявил тощий и нескладный Валет. — Он всегда, где удача! А как почувствует, что фарт стороной идет, так его больше уже и нет.

— Не хочу обижать Кирьяна, но в последнее время с ним что-то не так, — весомо начал Егор. — Вы же знаете, как мы с ним корешились! Кто ему помог от чекистов ноги сделать?

— Ты, Егор, чего тут говорить! — сдержанно согласился Кузя.

— Сейчас Кирьян никому не доверяет, шарахается, как шатун, по городу. Я вот ему хавку таскаю в одну хату, а сам все думаю: а не пристрелит ли он меня? Чтобы не сболтнул чего!

— А ты поберегся бы, — серьезно посоветовал Кузя, — сейчас от него всего ожидать можно.

— Мы его как раньше называли? Фартовый! — продолжал гнуть свое Егор. — Там, где был Кирьян, там всегда была удача. А то, что имели от фортуны, всегда поровну делили. А сейчас что? Едва ноги уносим! Нынче против Кирьяна вся милиция ополчилась. Уверяю вас, жиганы, пока они его не грохнут, ни за что не успокоятся. Надо бы сейчас затаиться, переждать, пока все это успокоится. А Кирьян что делает? Специально на рожон лезет! Как будто он бессмертный! Сам в могилу идет и нас туда же тащит. Помните магазин ювелирный у еврея Брумеля брали?

— Ну?

— Потом еще машину у Ленина отняли?

Кузя оскалился:

— Кто ж не помнит такого. Чекисты тогда всю Москву на уши поставили.

— Так вот товар хороший погрузили, деньжата при нас были. Я ему советовал, давай переулками уйдем, пока нас чекисты не замели…

— А он что?

— Куража, говорит, хочу! Давай проедем по Тверской. Ладно бы просто поехали, так он увидел чекистов и давай палить по ним.

— И что с того вышло?

— Да мы едва ноги унесли! Потом неделю в одном месте отлеживались. А чекисты такую облаву устроили, что не приведи господь! Только на рынках на следующий день пару сотен жиганов повязали. Половину из них потом расстреляли.

— Да-а, помним. Кирьян не может жить спокойно, — согласился Кузя. — Не тот типаж!

— Здесь Кирьян был не прав, — скупо уронил Валет. — Вышел ты на дело, провернул все гладенько, так и ныряй скорее в тину! Чего же гусей-то дразнить?!

— Вспомните прошлый Первомай! Кирьян тогда хотел показать легавым, кто в городе хозяин…

— Это когда демонстрантов остановили? — На лице Кузи появилась довольная улыбка. — Был я там тогда. Эх и потрясли мы тогда демонстрантов! Только с одних баб золотишка килограмма полтора сняли.

— Удачное было дело, — с жаром продолжал Егор. — Согласен. Только после него следовало бы сразу отвалить, а Кирьян что учудил? Решил фараонов пострелять, которые колонну сопровождали. А потом опять пришлось через патрули продираться. Трех жиганов тогда потеряли.

— Это ты прав, — не без труда согласился Кузя. — Есть у Кирьяна такое. Иной раз попадет ему вожжа под хвост, так его ничем не остановишь.

— Ладно бы сам в могилу спешил, так он туда и нас тащит, — с возмущением добавил Егор Копыто.

Закуска уходила хорошо. Маруся едва успевала менять тарелки.

Кузя, отлив рассол в стакан, выпил его одним махом и красноречиво крякнул.

Обстановка была самая дружеская. Жиганы собрались для того, чтобы отметить удачно провернутое дело. Сбросить за стаканом самогонки накопившееся напряжение. Приятно осознавать, что опасность осталась позади, в большом враждебном городе. Здесь же — гостеприимная хозяйка и выпивка, лившаяся полной рекой. Да еще свои жиганы, проверенные люди…

— Это ты верно говоришь, Егор, — поддержал Васюта, подцепив вилкой большой кусок капусты. — Мне кажется, что в последнее время у Кирьяна в голове тараканы завелись. До сих пор удивляюсь, почему ему так везет. Любого другого уже пристукнули бы давно…

— Если не свои, так чужие!

— То-то и оно! А он как заговоренный ходит!

— Кирьян-то, может быть, и заговоренный, зато мы люди смертные! Из мяса и костей слеплены. В последнее время не было такого налета, чтобы кто-то из жиганов не пострадал. Ладно бы он нам долю увеличил за то, что так взбаламутил все, так нет же! Едва ли не на бобах живем! Почему раньше к нему жиганы тянулись? Потому что с фартом дружил, потому что добра жиганам не жалел, а сейчас над каждым медяком трясется. Вот прошлый раз у фабриканта… как его… Игнатьева, одного только товара на четырех подводах вывезли. Я уже не говорю о разных там брюликах. И чего он нам оставил? По горсточке мелочовки!

— Здесь Кирьян, конечно, был не прав, — сдержанно поддержал Васюта. — На тот товар можно было месяц жить и в потолок поплевывать.

— А что он нам сказал? Долги, говорит, у меня, в карты все просадил, с жиганами надо рассчитываться! Только нам-то какое дело до твоих долгов?! Верно я говорю?

— Верняк!

— Ты раздели добро на всех поровну, а потом как хочешь, так и распоряжайся своей долей.

— Другой стал Кирьян, — вздохнул Кузя. — Эх, жиганы, если бы вы знали, каким раньше был Кирьян! — Его глаза весело блеснули. — Любил, чтобы вокруг него все вертелось. Помню, однажды он ляльку одну на столе разложил и велел на нее, голую, закусь поставить. Мы вилками огурчики поддевали, а она смеется. Щекотно, говорит.

Васютка улыбнулся.

— Кирьян кураж любил. А помните, как бабы на столе нагишом отплясывали?

— Было дело, потом он их заставил вприсядку идти. Закуска в стороны разлетелась, водка разлилась, а они знай наяривают!

— Помню я это, — широко заулыбался хмурый Валет, — ни в одном кабаке такого зрелища не увидишь. Завязал им глаза и сказал: «В жмурки играйте!»

— Сейчас он уже не тот, — продолжал гнуть свое Егор Копыто. — Ушел от него кураж. Раньше его без улыбки и не встретишь, а сейчас он злой, как черт, ходит! И фарта нет никакого! И нам надо сваливать, пока целы.

— Верно. Если не Кирьян, так чекисты пристрелят!

— Цветные ведь к стенке ставят только за то, что знаешь Кирьяна. Приговор «тройки» — и на небеса, — ворчал Егор. — Большевички церемониться не станут, это тебе не жандармы.

— Только идти нам некуда, — вздрогнув, подытожил Кузя.

Разговор складывался удачно. Егор даже не подозревал, что столь крамольные речи можно произносить без всякой внутренней дрожи. Какой-то год назад за подобное свободомыслие эти же самые жиганы, не утруждая себя долгими приготовлениями, отвернули бы ему голову здесь же, на малине, да швырнули бы ее в мешок. А затем скинули бы куда-нибудь в Москву-реку. А тут, вздыхая, слушали крамольные речи и не без грусти вспоминали прошлое.

Стало быть, ситуация для Кирьяна сложилась погибельная, если, не опасаясь за собственную жизнь, можно было запросто усомниться в его фарте и авторитете.

— Выпивка кончилась! — всплеснула руками Маруся. — Вы, мальчики, пока посидите, а я сейчас приду.

— Иди, хозяюшка, — по праву пахана разрешил Егор.

Новая роль начинала ему нравиться. Даже ненароком подумалось о том, а не создать ли свою группу? Оформилось даже ядро. С такими жиганами, как те, что сидели за столом, можно было брать даже Центральный банк!

Но тень вездесущего Игната Сарычева накрывала всю комнату, вместе с теми, кто в ней находился. Темным уголком, крадучись, она заползала на стол, на котором были выставлены щедрые закуски, две бутылки из-под самогона, что стояли на краю, прижавшись бочком к самовару, коснулась третьей, наполовину разлитой. Обломившись, тень заползла в пустые стаканы.

Егор невольно обернулся — и померещится же такое! Рядом стоял Васюта и отсчитывал Марусе деньги.

— Еще с пяток бутылок возьми. И закуски какой-нибудь приличной на твое усмотрение. Добавишь своих, если не хватит. Потом рассчитаемся.

Взяв деньги, Маруся ушла.

Воспоминания о Сарычеве были неприятными, вернув Егора в роковую действительность. Время, проведенное за столом с жиганами, на короткое время заставило его поверить, что он действительно свободен в своих желаниях, что может подняться из-за стола и пойти шелушить прохожих где-нибудь в темных закоулках Москвы.

Теперь Егор Копыто отчетливо понимал, что прошлого не воротить, а хомут, под который он подставил свою шею, будет отныне натирать мозоль всю жизнь.

Сегодняшнее застолье давало иллюзию свободы, когда, не таясь, можно было говорить о чем угодно. Но не следовало забывать о том, что на углу Хлебного переулка в условленное время его будет ожидать Сарычев, чтобы подробно выслушать первый доклад. Комиссар только ненадолго отпустил поводок, как это делает дальновидный хозяин, — пусть животное справит нужду, чтобы потом вновь крепко намотать его на кулак.

Знай хозяйскую руку!

Не выдержав, Егор скрипнул зубами. Он был уверен, что в этот самый момент его лицо перекосила гримаса бешенства. Но никто из сидящих за столом, кажется, не заметил этого.

Егор посмотрел на часы. Неожиданно его посетила бесшабашная мысль: «А что, если рассказать жиганам о предстоящей встрече с Сарычевым?» От этой мысли ему вдруг сделалось неимоверно легко. Они бегают за Сарычевым уже который месяц и ничего не могут сделать, а он сейчас преподнесет им начальника московской Чека на блюдечке! Хавайте, дорогие жиганы, товарища Сарычева на закусь!

Взгрустнулось. Не так-то все просто. В таком случае он обязан будет рассказать о своей договоренности с Сарычевым. А ведь по законам жиганской чести он должен был бежать от «дружбы» с чекистом галопом! А если вел беседы, значит, душа не чиста.

— Жиганы, тут такое дело, — тяжело поднялся Егор. — Лялька меня ждет.

— Уже с растопыренными ногами лежит? — забалагурил Кузя.

— Я ей сам растопырю, — пообещал Егор.

— Баба — это святое!

— Ты, Егор, не пропадай.

— Все будет торчком! — пообещал Егор, направляясь к двери.

«А Маруська баба ничего, понятливая, — думал Егор, спускаясь по лестнице. — Кажись, сейчас она вроде свободная. Надо будет подкатить по-серьезному. Глядишь, обломится».

Вспомнив широкие бедра хозяйки, Егор широко улыбнулся. Ладный товарец. Перед такой бабой и бисер метать не стыдно.

Он вышел на улицу.

Уже перевалило за полночь. В соседнем доме светилось несколько окон. Ночь серая, слегка подсвеченная луной.

Подняв воротник, Егор побрел по улице. До Хлебного переулка идти минут тридцать. Как раз есть время пройтись по ночному городу, чтобы еще раз продумать линию предстоящего разговора. Нужно будет попробовать выторговать что-нибудь лично для себя. У чекистов большие возможности, например, они могли положить ему какой-нибудь неплохой оклад. Полагается за риск! Узнай жиганы о его игре, так тотчас посадили бы на пику!

Задумавшись, Копыто даже не обратил внимания на мужчину с женщиной, вышедших навстречу к нему из подворотни. Мужчина был в длинном темном пальто, женщина на полголовы ниже.

— Егор, чего это ты своих не узнаешь? — шагнул мужчина навстречу.

— Кирьян, — недоуменно выдохнул Егор, потерянным взглядом уставившись в лицо жигана.

Немного поотстав, из-за плеча жигана выглядывала Маруся.

— Вижу, что признал. Так чего это ты там жиганам впаривал обо мне? Будто я теперь совсем не тот, что был раньше? — доброжелательно улыбаясь, спросил жиган.

Егор похолодел.

— О чем ты, Кирьян, неужели ты меня не знаешь? Я же за тебя кому угодно глотку перегрызу!

— А сейчас ты куда собрался, уж не в Чека ли? — все с той же широкой располагающей улыбкой вопрошал Курахин.

Он был спокоен и дружелюбен. Не самый лучший знак. Ведь Сатана может облачиться в любую личину.

Следовало возмутиться. Заорать. Возможно, схватить Кирьяна за грудки и вытрясти из него всю душу, но Егор лишь сдавленно переспросил:

— О чем ты, Кирьян?

Он увидел блеснувший ствол «браунинга». Егор даже не заметил, в какой именно момент Кирьян сумел его извлечь. Просто оружие материализовалось из сгустка темноты и теперь смотрело черным зрачком прямо ему в душу.

— Тебе привет от Сарычева. Извини, что он горячий.

Выстрел эхом отозвался в соседнем дворе, заставив забиться в истеричном лае бродячего пса. Егор, ухватившись за простреленную грудь, стал медленно сползать на землю.

* * *

Сарычев посмотрел на часы — Егора Копыто не было. Еще через пятнадцать минут пришло твердое осознание того, что больше он его не увидит… Во всяком случае живым.

— Что делать будем? — спросил подошедший Самохин. — Время вышло.

— Все, опоздали! Кирьяна там нет, — высказал Сарычев общее опасение. — Вот что сделай, давай возьми людей и двигай на хату. Возьми всех, кто там находится! Потом допросишь как следует, может, кто и знает что-нибудь о Фартовом. Не может же он висеть между небом и землей!

— Понял, — весело отозвался Самохин.

Сунув в рот два пальца, он коротко свистнул, подзывая укрывшихся оперативников.

Глава 43 САПОЖНИК ФРОЛ

На первый взгляд ничего злодейского в нем нет. Обыкновенный мужичок. Небольшого роста, щупловат, сутул. Поковырявшись в металлической банке, он вытащил несколько мелких гвоздиков.

— И как он тебе? — спросил Сарычев у Мирона.

— Сапожник он хороший. Я ему обувку принес, а в ней еще мой дед ходил. Посмотрел он на нее, повздыхал, но ничего не сказал. Взял!.. Буквально с того света обувь вытащил. Если кирпичи не пинать, так она еще с годик может послужить.

— Я не о том. Как он тебе внешне?

Филер на секунду задумался:

— Глаз у него шальной, это точно! Но ведь за шальной взгляд не сажают.

— Не сажают, — невесело согласился Сарычев, наблюдая за тем, как сапожник натягивает ботинок на колодку.

Убедившись, что держится плотно, сапожник вытащил один из гвоздиков, зажатых в уголке рта, и принялся заколачивать его в подошву. Он, казалось, настолько был увлечен работой, что совершенно не замечал прохожих, снующих мимо его мастерской.

— А может, ты все-таки ошибся?

— Не ошибся. След у избушки его. Такого больше ни у кого не встретишь.

— Тоже верно.

— И еще одно обстоятельство. В конторе он оставляет свой журнал. В нем он клиентов своих записывает. Так вот шестеро его клиентов были ограблены и убиты в собственной квартире. Если даже он не убивал сам, то явно был наводчиком. Ведь сапожники с людьми встречаются, какие-то беседы ведут, что-то узнают. А ведь обувь говорит и о благосостоянии клиента. Если она дорогая и содержится в хорошем состоянии, то клиент состоятельный человек.

Через приоткрытую дверь автомобиля Сарычев пристально наблюдал за сапожником. Что угодно говори, но лицо этого человека никак не вяжется с обликом жуткого злодея. Хотя описания свидетелей всецело совпадают с его внешностью. А из их слов следовало, что он был одним из той троицы, что убивала людей топором. Действовал, говорят, он спокойно, очень умело. Во всяком случае, единственный свидетель, которому удалось уцелеть, рассказывал, что по тому, как он размахивал топором, было понятно — подобное дело для него не в диковинку. На его лице отражалось чуть ли не удовольствие. Да, все приметы сходятся.

А тут сидит себе какой-то невзрачный мужичок и, постукивая молоточком, вбивает в каблуки гвозди. По его раскрасневшемуся лицу было заметно, что он страшно мучается с похмелья и дожидается перерыва, чтобы побежать в ближайшую пивную и загасить похмельный жар доброй порцией холодного пива.

Ну не тянет этот сморчок на злодея!

Только всмотревшись в крепкие руки сапожника и разглядев умелую сноровку, с которой тот работал молоточком, Сарычев изменил свое мнение — так же расторопно тот мог размахивать и топором.

На мгновение, закрыв глаза, Сарычев представил ужасающую картину — сапожник, передвигаясь от одного связанного к другому, убивает их обухом топора.

* * *

Неделю назад в Ярославской губернии была вот так убита семья из восьми человек. Выжил только восьмилетний мальчик. Неделю он пролежал без сознания, а на восьмой день открыл глаза и сказал, что очень хочет есть.

Трудно было сказать, чего в этом было больше — его природной жизненной силы, использовавшей единственный шанс на выживание, или молитв о нем всех тех близких, что так и не поднялись с пола и теперь находились по ту сторону бытия. Но тем не менее парень уцелел и с каждым днем все больше шел на поправку. Во всяком случае, он сумел перечеркнуть все представления о живучести человека.

Паренек, несмотря на полумрак, царивший в комнате, и на травмы, что были ему нанесены, сумел очень подробно описать убийц, не пропуская таких существенных деталей, как кривой нос у бородатого и щербатый рот у крепыша. Из его рассказа выходило, что их было трое. Один был за старшего — степенный, с окладистой бородой, двое остальных небольшого роста. Правда, один был коренастый, а другой узкоплечий и худой. Однако своей жестокостью они не уступали главарю. А худой добивал раненых после того, как топором уже поорудовал главарь.

Вырисовывалась нехитрая схема ограбления с последующими убийствами. Представившись милиционерами, эти люди свободно заходили в дом, а потом под угрозой расправы связывали сначала мужчин, а потом и женщин. И когда им никто уже не мог оказать сопротивления, спокойно выгребали из шкафов и сундуков все, что имело хотя бы какую-нибудь ценность, не брезгуя при этом даже изрядно поношенными вещами. После чего всю добычу увязывали в большие узлы, переносили их в пролетку, а домочадцев убивали.

Мальчик упомянул о том, что у худого на правой щеке была небольшая бородавка, заросшая пегими волосами. Но почему-то эта бородавка запомнилась ему более всего.

* * *

И вот сейчас Сарычев разглядывал эту бородавку, с каждой секундой проникаясь к ее обладателю все большим отвращением. Теперь представить его с топором в руках было совершенно несложно.

Распахнув дверь автомобиля, Сарычев направился в мастерскую. Закончив с очередным башмаком, сапожник закурил, едва ли не впервые за последний час взглянув на прохожих, спешащих куда-то по своим делам. На какую-то секунду он задержал свой взгляд на Сарычеве, принимая его за очередного клиента. Глубоко затянулся, задержал дым в легких и медленно выдохнул.

Равнодушно перевел взгляд на свой верстак и поднял молоток. Каким-то чувством Сарычев догадался, что молоток взят был не для того, чтобы забить в толщу кожи гвоздь, а в качестве оружия и что применит он его тотчас же, как Сарычев подойдет на расстояние удара. Почуял, сволочь…

Одним движением Сарычев извлек из кармана револьвер и направил его в лоб сапожнику, не скрывая ненависти, гулко рыкнул:

— Молоток на место… Встань и подними руки!

Вновь отыскал на его лице бородавку, которая напоминала ему какую-то крохотную тварь.

В глазах сапожника само удивление и невинность. Не привыкать. Редко какой убийца раскалывается сразу. Там — в домах, где он убивал, он был воплощением сатаны, здесь — обыкновенный работяга. Разве догадаешься, что это убийца, жестокий и беспощадный. Это в прежние годы на каторге рвали ноздри да крупными буквами писали «КАТ», а теперь другие времена.

Положив молоток на верстак, сапожник испуганно спросил:

— Вы кто?

— Фрол Лукич Еремеев? — не отвечая на этот глупый вопрос, спросил Сарычев.

— Он самый, — хмыкнул сапожник. — Чего же ваньку-то валять? Чай уже знаете!

— Поднимайся и иди за мной, если не хочешь, чтобы я пристрелил тебя здесь, как собаку!

— Мне бы мастерскую закрыть, народ-то у нас жуликоватый. Разворуют!

— Тебе она больше не понадобится. Пошел!

Сарычев поймал себя на том, что его безумно раздражала неторопливость сапожника. Тот все озирался, мешкал, что-то перебирал на верстаке.

В какой-то момент Сарычев ощутил, что непроизвольно начинает нажимать на курок. Совсем незаметно уже преодолен холостой ход, теперь всего лишь небольшое усилие — и грянет выстрел.

Сарычеву очень хотелось, чтобы сапожник вновь схватил молоток. Прямое неподчинение — вполне уважительная причина, чтобы выстрелить прямо в мерзкую бородавку, смешав ее с костями и кровью. Но сапожник, уловив состояние Сарычева, вел себя на редкость благоразумно, не позволяя себе резких движений.

Поднявшись, он заложил руки за спину и пошел к машине.

— А все-таки мастерскую закрыть бы надобно, ведь годами же добро наживал!

* * *

Перешагнув порог, Пантелей Иванович неловко переминался с ноги на ногу.

— Вы узнаете этого человека? — показал Сарычев на Фрола, сидевшего напротив.

— А чего тут не узнать-то? — пожал плечами Пантелей Иванович. — Он самый. Я его два раза видел. Неделю они по нашей деревне слонялись. У Марфы еще полведра самогона выжрали.

— А вы помните этого гражданина? — спросил Сарычев у сапожника.

Съежившийся, маленький, он будто бы усох в два раза за это время.

— Не знаю я его, — замахал руками Фрол. — И в той деревне никогда не бывал! Вы у кого угодно спросите, дальше сапожной мастерской не уходил.

— В вашей квартире мы провели обыск. Так вот среди одежды было обнаружено несколько вещей, принадлежавших семье покойного Коновалова.

— Да мало ли похожих вещей! На толкучке где-нибудь мог купить. А потом, мне и подбросить могли. Я сапожником работаю. Заработок есть, но богачом не слыву, и если кто мне какую вещицу хорошую предложит по сходной цене, так чего же отказываться? Могу и прикупить.

— Ну что ж… Приведи следующего свидетеля, — сказал Сарычев красноармейцу, стоящему у входа.

— Есть!

Четко развернувшись, он вышел за дверь. Через минуту красноармеец вернулся с мальчиком лет четырнадцати. Даже отросшие волосы не могли скрыть на его макушке огромный кривой шрам. Голова в этом месте выглядела слегка продавленной, придавая лицу мальчика некоторую асимметричность.

От Сарычева не укрылось, как паренек, увидев сапожника, инстинктивно отпрянул назад в сторону двери, как будто пытался отыскать в красноармейце защиту.

— Садись, Петя, — как можно доброжелательнее сказал Сарычев.

Когда мальчик присел на стул, положив на колени ладони, Игнат спросил:

— Ты знаешь этого человека?

— Знаю, — вскинув глаза, сказал мальчик. — Это тот самый дядька, что папку с мамкой топором зарубил.

— Я понимаю, Петя, тебе трудно об этом вспоминать и говорить, но ты не мог бы нам рассказать, как все это произошло?

— Вечером это было, — принялся рассказывать мальчик. — Мы уже спать ложились. А тут к нам во двор постучались. Папка пошел посмотреть, кто там. Оказалось, что три дядьки пришли. Просились переночевать, сказали, что им остановиться негде. А когда батя впустил их, так они вытащили пистолеты и стали нас связывать. А потом деньги начали требовать.

Мальчик говорил почти спокойно, только глаза его вдруг зло блеснули.

— Ты успокойся, Петя.

Выждав несколько секунд, мальчик продолжил рассказ:

— Папка сказал, что денег у нас нет. Пусть, мол, берут вещи и уходят. Сказал, что ничего никому не скажет.

Мальчик вдруг замолчал, ресницы его слегка задрожали.

— И что же было дальше?

— А этот дядька сказал, что ему деньги и драгоценности нужны. Тут мамка начала плакать, сестрички стали просить, чтобы не убивал…

— Что же было дальше?

— Они стали в шкафах шарить и все вещи на пол выкидывать. У мамки серебряные колечки были и бусы, так они очень обрадовались, когда их в шкатулке нашли. Говорили между собой, что их хорошо на Сухаревке продать можно… Там большой такой был, с бородой, он сказал, что уже пора… А потом как стукнет батяню топором по голове, и папка упал. Тут мамка вместе с братьями и сестренками кричать стали, просили не убивать. Только он никого не слушал, подходил к каждому и топором по голове бил. Меня стукнул вот сюда, — показал он на макушку.

Мальчик замолчал.

— Петя, ты помнишь, что дальше было?

— Помню, — отозвался мальчик глухим, бесцветным голосом. — Я тогда не умер… Тот с бородой сказал вот этому дядьке, — ткнул мальчик в сторону сапожника пальцем, — добей, говорит, их, а я пока узлы на двор вытащу. И бородатый с другим дядькой, коренастым таким, стали вещи во двор вытаскивать, а вот этот вот подобрал топор и к мамке пошел… Она еще стонала…

— Хватит! — выкрикнул Фрол. — Не травите душу. Я это был! Христа ради прошу, только мальчонку уведите, глаз у него тяжелый, не могу я на него смотреть.

Сарычев кивнул, красноармеец, приобняв мальчика за плечи, вывел его в коридор.

— Никогда не думал, что так страшно может быть, когда от мальца о себе услышишь. Я бы никогда на такое не пошел бы. Денег мне хватало. Сапожное дело разумею, оно мне в наследство от отца досталось. Семейное, что ли… На хлеб зарабатываю. По молодости лет я, правда, набедокурил немного, с год отсидел, вот там и сошелся с Емельянычем. Он тогда с каторги бежал, а когда его изловили, то он безвестным бродягой прикинулся. Вот и просидел с годик, как не помнящий родства. Страшный человек! Всякое про него болтают, говорят, что он с каторги со своим товарищем бежал, а только когда харчей не стало, так он его того… Так и выжил. На каторге за такие дела строго спрашивают, неделю бы не прожил, если бы дознались. Одно дело какого-то случайного встречного, а другое дело своего товарища, с которым пайку хлеба делил. Дрянной человечишка!

— Как же ты с ним встретился после каторги?

— А вот такая история получилась. Я-то клиентов только по обуви знаю, не всегда на лицо смотрю, да оно мне как-то без надобности. А тут в обуви мне что-то знакомое показалось, поднял голову, а на меня Емельяныч смотрит. Меня тогда чуть кондрашка не хватила. Век я так не пугался. Вот он мне и говорит: оставляй на сегодня свою работу да давай разопьем четвертную за встречу. Не откажешь ведь! — в сердцах воскликнул Еремеев. — Набросил я на дверь замок, ну и пошел за ним. Приходим на какую-то малину, а там еще двое сидят. Помню только, как начали пить, а потом будто куда-то пропал. А только когда глазенки открыл, смотрю, а вокруг все в крови! А рядом со мной два мертвяка лежат с рассеченными черепами. Смотрю на все это и не знаю, как мне быть. Не верится мне, что я мог на такое душегубство пойти. А вот руки у меня окровавленные, да и сам я весь перепачкался, будто бы в чужой крови искупался. А тут как раз Емельяныч заходит и строго так меня спрашивает: «Чего это ты моих корешей покрошил?» Ну я и упал ему в ноги, не выдавай, говорю, Иван Емельяныч, век твоим рабом буду. Хорошо, говорит, только сначала передо мной свой грех отработаешь, а там ступай куда хочешь. Вот с тех пор и началось у нас, — вздохнул сапожник. — Даже сам не понял, как увяз. А потом мне некуда уходить было. Вот и остался с ним.

— Где сейчас Емельяныч?

Сапожник пожал плечами:

— Не знаю. Он никому не говорит, где живет. Емельяныч ведь сам по себе, как медведь! И рядом с собой подолгу никого не терпит. Все скрытничает. Натура у него такая.

— Может, у него женщина есть, с которой он живет?

Сапожник отрицательно покачал головой:

— Нет у него никого. Он долго ни с одной женщиной жить не может. Они у него так… для удовольствия.

— Когда он планировал следующее ограбление?

— Про жигана одного говорил, который ювелирный магазин ограбил. С ним все хотел рассчитаться. Ведь Емельяныч специально к Брумелю сторожем устроился, чтобы ограбить его. Товар хороший должны были завезти, вот он его все дожидался. А тут жиган подкоп устроил, все вынес. Так что Емельяныч шибко на него обижен. Думаю, что убьет, — очень спокойно сообщил сапожник. — Слов на ветер Иван Емельяныч не бросает. Сначала его выследит. А выслеживать он умеет, а когда тот какое-нибудь дело хорошее провернет, так обязательно к нему нагрянет.

— А женщины с вами не было?

Фрол отрицательно покачал головой:

— В таких делах Емельяныч баб не терпел. Хотя однажды ходила с нами какая-то замарашка, но она пропала. Кажись, убил он ее, — равнодушно заключил сапожник.

— Чем же она ему помешала?

— Гурьян стал на нее посматривать. Это чтобы раздора между нами не было… Емельяныч вообще очень подозрительный. Недавно вдруг сказал нам, что, мол, за нами девка какая-то следит.

— Что за девка? — встрепенулся Сарычев.

— Не знаю, кто такая, — пожал плечами сапожник. — Я бы на нее даже внимания не обратил, а вот Емельяныч заприметил. Он всегда все замечает. Как зверь… Звери-то, они тоже охотника за версту чуют. Его еще не видно, еще запаха не уловить, а только он уже догадывается, что охотник за ним по следу идет.

— Так все-таки что за девка-то? Он что-нибудь говорил? — насторожился Сарычев.

— Не могу твердо сказать. А только если с кем дважды встречаешься, то это уже плохо. Вот Емельяныч и предположил, что эта барышня чего-то узнала о нем… о наших делах, а потому избавиться от нее надумал.

Внутри Сарычева все замерло.

— Как она выглядит-то?

— Роста невысокого, но фигуристая. Волосы под платок прятала. Так обычно коммунистки ходят.

Сарычев взял одну из папок, лежащих у него на столе, полистал ее и вытащил фотографию.

— Это она?

Еремеев, взглянув на фотографию, удивленно посмотрел на Сарычева.

— Она. Как же это вы догадались? Так она, получается, того…

— Кто еще был с вами?

— Гурьян. Он в Москве кучером. Без денег никогда не бывает. Помогает и нам, и жиганам, ну и сам в деле участвует.

— Как его найти?

— Где ж его найти-то, об этом только Иван Емельянович знает.

— Дежурный! — окликнул Игнат Сарычев красноармейца. — Увести арестованного.

— Гражданин начальник, чего же мне будет?

— Расстрел! — с некоторой мстительностью ответил Сарычев, наслаждаясь страхом, брызнувшим в глазах сапожника.

— Но я же…

— А ты хотел, чтобы тебя по головке погладили?

— Без меня вам его не поймать. Пригожусь!

— Ну чего стоишь? — прикрикнул Сарычев на дежурного. — В камеру его!

— Есть! А ну пошел! — подтолкнул дежурный замешкавшегося сапожника. — В камере поговоришь.

Сарычев поднял телефонную трубку:

— Соедините меня с Марией Сергеевной… Как нет? Срочно выезжайте по ее адресу! Уже выезжали? Никто не открывает? Ломайте немедленно дверь! Да… Всю ответственность я беру на себя.

Глава 44 ЦЕНА СВОБОДЫ

В камеру к Роману Овчинскому прошел высокий чекист с аккуратной бородкой. Увидев, как Овчина поднялся со своего места, чтобы, по принятым здесь правилам, поприветствовать начальство, тот нетерпеливо махнул рукой:

— Бросьте вы! К чему все эти церемонии.

Овчина сел и, вцепившись в края нар пальцами, выжидательно посмотрел на гостя. С чем-то тот изволил пожаловать?

— Вы знаете, что это за здание? — спросил гость, устроившись на нарах напротив.

Роман пожал плечами и невесело усмехнулся:

— Тюрьма, насколько я понимаю.

Чекист тоже усмехнулся:

— А вы проницательный… совершенно верно, тюрьма… Только это необычная тюрьма! Здание это находится рядом с Остоженкой. Таких зданий, подобных этому, в Москве четыре… Оно имеет небольшой внутренний дворик. Вокруг здания возведен каменный четырехметровый глухой забор. К нему изнутри примыкает небольшое одноэтажное строение из темно-красного кирпича с крохотным окошком под потолком. Хочу вам сказать, именно здесь исполняют приговоры по решению «двоек» и «троек». Если вас сюда привели, следовательно, вы на очереди. И речь идет не о днях, а о часах. Может быть, вас расстреляют уже завтра утром… Очередь, знаете ли!

Овчинский зябко повел плечами:

— Этого не может быть!

— Право, вы меня удивляете, — вздохнул чекист. — Вы думаете, что вы бессмертный? И не таким людям, как вы, простреливали лбы. Уверяю вас! Мне-то уж пришлось насмотреться! Я могу даже рассказать вам, как это происходит. За вами придут двое красноармейцев, молодые парни лет по двадцать. Однако обольщаться их внешностью не стоит, у каждого из них на счету по несколько десятков расстрелов. — Сделав паузу, он добавил: — А может быть, и сотен. Думаю, что они сами не смогут этого сказать. Внешне все будет проходить очень буднично, вам даже не будут зачитывать приговор, просто когда вы перешагнете порог глухой комнаты, то вам…

— Увольте меня от подробностей! — вскочил Овчина.

— Сидеть! — угрожающе сказал чекист.

Когда Роман вновь опустился на нары, чекист спокойно продолжил:

— Поймите меня правильно, я не нагоняю на вас страха, я говорю то, что случится. Большевики умеют расправляться со своими врагами. Пусть даже они обычные уголовники… Скажу вам вот что… Я такой же дворянин, как и вы.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу спросить: сколько вы можете дать за свое освобождение?

Подняв голову, Роман с минуту рассматривал гостя:

— Это что, коммерция?

— Время, знаете ли, такое. Вы не ответили на мой вопрос.

— Все, что у меня есть.

— Прекрасный ответ! Тогда мы с вами договоримся! По нашим подсчетам, у вас драгоценностей не менее чем на пятьдесят миллионов рублей! Это вполне достаточная цена за освобождение.

— Помилуйте! У меня нет таких денег, половину из них забрал Кирьян!

Задумавшись на секунду, чекист кивнул:

— Хорошо… Двадцать пять миллионов тоже приличная сумма. А с Кирьяном я как-нибудь объяснюсь. Надеюсь, что мне удастся договориться с ним. Так где ваши деньги?

— За кого вы меня принимаете? Я вам говорю, где находятся драгоценности, и вы тут же исчезаете?

— Вам придется поверить мне… Я проверяю, действительно ли драгоценности лежат в том месте, которое вы укажете, затем возвращаюсь и освобождаю вас. Сами понимаете, я рискую не карьерой, а жизнью!

— Вы тогда уже не вернетесь!

— А если я вам дам слово русского офицера?

— Для меня это ничего не значит!

— Бедная Россия! — вздохнул чекист. — Вот что сделали с ней большевики… Теперь слово русского офицера ничего не значит. Хорошо, тогда давайте поступим по-другому. Я вас выведу отсюда прямо сейчас!

— Разве это возможно?

— Я все беру на себя. У меня есть такие полномочия. К примеру, я могу отконвоировать вас из одного здания в другое. Итак, я вывожу вас из здания, и мы сразу едем за драгоценностями. А потом ступайте на все четыре стороны!

— А что вы скажете своему начальству?

— Это вас не должно тревожить. Со своими делами я разберусь сам. На крайний случай могу сказать, что вы просто от меня сбежали. Ну так как?

— Если все обстоит таким образом, как вы говорите…

— Решайтесь!

— Понимаю ваше нетерпение… Хотите безбедно прожить свой век где-нибудь за границей?

— Вот это не для меня! Ваши камушки нам будут нужны для дела. Ведь кто-то же должен воевать с этим быдлом! А то присоединяйтесь к нам… Все-таки вы дворянин и наверняка судьба России вам не безразлична.

— Мне надо подумать. Вы сможете переправить меня за границу?

— Пожалуй, смогу. На границе у меня есть надежные люди.

— У меня к большевикам тоже накопился личный счет. — Овчинский помолчал, а потом кивнул: — Хорошо, я с вами.

— Пойдемте… Руки за спину, все должно выглядеть очень естественно. На охрану старайтесь не смотреть. Во дворе стоит машина, которая отвезет нас туда, куда вы скажете. Так где деньги?

— Они на квартире… Об этой квартире никто не знает.

— Прекрасно! А теперь поднимайтесь!

Роман поднялся, завел руки за спину.

— Дежурный! — громко крикнул чекист.

Дверь открылась, и в ее проеме предстал человек в форме.

— Мне надо отвезти подследственного в Крапивинский переулок. Вот предписание.

Взяв бумагу, парень внимательно вчитался в ее содержание.

— Все в порядке! — вернул он бумагу. — Вам дать сопровождающих?

— У входа меня ждет машина. Со мной еще два человека. А ну давай пошел вперед!

Опустив голову, Роман Овчинский перешагнул невысокий порожек и вышел в коридор. Они прошли по коридору мимо глухих металлических дверей. Дежурный остановился перед дверью, отделяющей камеры от воли. Скомандовал, чтобы арестант повернулся к стене, а когда тот выполнил приказ, вставил ключ в замочную скважину. Тяжело скрипнула тяжелая дверь, в лицо пахнуло свежим воздухом.

Охрана, стоявшая у дверей, малость потеснилась. У тротуара действительно стоял легковой автомобиль.

— А ну пошел! — скомандовал чекист. — К машине!

Роман понуро шагнул за порог. За ним, на расстоянии шага, шел чекист.

Потеряв интерес к арестанту, дежурный с громким стуком захлопнул металлическую дверь.

Глава 45 ВСЕ В ПОРЯДКЕ

Столь терпеливо выслеживать добычу способен только матерый зверь. Затаиться, слиться с окружающей местностью, сделаться невидимым, чтобы в нужную минуту стиснуть на горле жертвы клыки.

Переодевшись бродягой, Иван Емельяныч выбрал подходящее место на углу, откуда можно было наблюдать за Марией. Теперь он точно понял, что встречи с ней не были случайными. Эта барышня затеяла опасную игру, а значит, и спрос с нее будет немалым.

Иван Емельяныч дал Марии прозвище Куница. В ней действительно было что-то хищное, и от нее веяло смертельной опасностью. Такая женщина способна принести немалые неприятности. Если он попал в поле ее зрения, то, значит, она сумела зацепить его на чем-то очень серьезном. И она не отстанет, пока не вцепится ему в горло.

Время меняться местами. Теперь роль хищника отводится ему.

* * *

Емельяныч увидел, как к подъезду подъехала машина, из которой, распахнув переднюю дверцу, выпорхнула невысокая стройная женщина. Следом за ней вышел крупный мужчина. Ситуация разворачивалась несколько иначе, чем предполагалось вначале. Пара уверенно прошла в подъезд, о чем-то весело разговаривая, а скоро звонкий женский голос затих где-то между первым и вторым этажами.

Иван Емельяныч даже испытал некоторое чувство разочарования — прежде она не таскала в свою квартиру мужиков. «Сука, значит! Легче будет разговаривать».

Не прошло и пяти минут, как мужчина вышел из подъезда, явно весьма раздосадованный. Сев в машину, он громко захлопнул за собой дверцу. А еще через минуту автомобиль, фыркнув, укатил в сторону центра.

Улица была пустынной — то, что нужно!

Иван Емельяныч уверенно направился в сторону дома. Поднявшись на третий этаж, он негромко постучал в крепкую деревянную дверь.

— Кто там? — раздался встревоженный голос.

— Барышня, меня тут к вам послали…

— Кто?

— Кирьян послал, говорит, только вы можете помочь.

— Что с ним случилось?

— Ранен он, говорит, хочу с Марией попрощаться.

Щелкнул замок. Дверь быстро открылась.

— Где он? — Мария вышла на лестничную площадку.

— Не торопись, голуба, — шагнул из-за двери Емельяныч, вталкивая ее назад в квартиру. В руке его был револьвер. Увидев непонимающие глаза женщины, он усмехнулся: — Ну, чего стоишь, глаза вытаращив? Или не рада? Вижу, что признала… Так вот хочу тебе сказать, я могу тебя и здесь шлепнуть, с меня станется. Эх, не люблю я баб мочить, а все время приходится это делать! Но что попишешь, коли жизнь так погано устроена. Жалко, твоего дружка здесь нет, но ничего, как-нибудь свидимся. А пока ты мне скажешь, где он драгоценности прячет. И не только скажешь, а еще и отвезешь туда. И не думай дергаться…

* * *

— Ты уверен, что он там? — все еще не веря в удачу, спросил Сарычев.

— Больше ему прятаться негде, — убежденно ответил Валет. — Он и в прошлый раз там околачивался.

— Кто ему приносит продукты?

— Кузя, единственный, кому он доверяет.

— А Кузя, он же ушел тогда от нас… Где его найти?

— А где ему быть? Сейчас в трактире пивко попивает.

— Поехали, покажешь, где он!

* * *

Кузю, под удивленные взгляды завсегдатаев, уволокли прямо из трактира.

— Где Кирьян?! — вскричал Сарычев, буравя стволом пистолета щеку Кузе.

— Я не знаю!

— У тебя есть три секунды, чтобы ответить. Раз…

— Меня убьют, если узнают, что я его сдал!

— Я тебя и так убью, если ты не скажешь. Два…

— Он на Таганке, в Дровяном переулке, — выдавил Кузя, понимая, что его действительно могут пристрелить.

— Покажешь! — потянул Сарычев за воротник жигана. Строго глянув на обступивших его чекистов, добавил: — Глаз с него не спускать!

* * *

На место подъехали минут через двадцать. Их встретил обыкновенный, ничем не примечательный двор. Трудно было даже поверить, что где-то здесь в одной из квартир прятался Кирьян. Сколько у него было таких хат за последний месяц? Десять? Пятнадцать? А может быть, полсотни?

— Предупреждаю, Кузя, все должно быть как обычно, — негромко инструктировал Сарычев, — если хоть как-то выдашь себя, то вышку я тебе гарантирую. Тебе ясно?

Посмотрев на чекистов, стоящих рядом, добавил:

— А вы не зевайте. Если что — стреляйте на поражение. Вы идете сразу за ним. Как только Кирьян появляется, вы сбиваете его с ног и вяжете. Вам все понятно? Выходы со двора перекрыты?

— Да.

Посмотрев на крышу первого этажа, Сарычев указал на нее:

— Он может уйти по крыше.

— Этот вариант мы тоже предусмотрели. С двух сторон стоят наши люди. Ребята крепкие, не отпустят.

Сарычев удовлетворенно кивнул:

— Добро! Ну чего ты встал? — посмотрел он на Кузю. — Выдвигайся, и еще раз говорю — без глупостей!

— Ага! — Подхватив сумку, тот зашагал к двери.

Следом за Кузей тенями скользнули четыре человека. Здание было старое, с облупившимся фасадом, а подъезд напоминал зев какого-то страшного доисторического животного, вместо глаз у которого темные проемы окон.

Шагнули в зев и сгинули!

За ними быстро подтянулись несколько человек и застыли у дверей. Сарычев бесшумно шел за Кузей, едва ли не упираясь ему в спину. Кузя остановился напротив темно-коричневой обшарпанной двери. Все выглядело очень буднично, словно они вышли на задержание какого-нибудь рядового домушника. И только по тому, как напряженно задышал Кузя, становилось понятно, что они у цели. И цель эта очень опасна.

Обернувшись, Сарычев увидел, что чекисты, прижавшись к стене, ожидают его знака. На фоне темной стены всего лишь неясные силуэты.

Немного позади него находился Кравчук. Самохин — по правую руку.

Сарычев сделал знак рукой. Кузя, картинно вздохнув, трижды постучался в дверь. Некоторое время было тихо. Сарычев хотел было дать знак Кузе, чтобы тот постучал еще раз, но в этот самый момент услышал низкий голос, приглушенный закрытой дверью.

— Кто там?

На лице Кузи отразилась полнейшая растерянность, можно было догадаться, что он ожидал какого-то иного ответа.

Кузя посмотрел на Сарычева, явно ища поддержки, и тот усиленно закивал.

— Кирьян, — неодобрительно отозвался жиган, — это я, Кузя. Забыл, что ли?

— Ты один? — спросили из-за двери после некоторого молчания.

Еще один неприятный вопрос. Каким-то образом Сарычев догадался, что Кирьян уже не откроет. Тот не мог видеть оперативной группы, не слышал скрипа половиц на лестничной площадке, но каким-то неведомым чутьем догадался об опасности. И дело тут не в том, что он сумел уловить перемену в тембре голоса Кузи, — жиган просто нутром почувствовал, что происходит что-то враждебное ему.

Сарычев вдруг отчетливо представил, как Кирьян вытащил из-за пояса револьвер и направил ствол на то место, где стоял Кузя, — как раз на уровень груди. Подскочив, Сарычев оттолкнул жигана в сторону. Из глубины комнаты грохнули два выстрела. Пули, пробив доски, вырвали из дверей щепы, брызнув деревянной пылью в лицо, и, не отыскав намеченной жертвы, разочарованно вонзились в стену.

Сарычев трижды выстрелил в дверь. Коридор наполнился пороховым дымом, в нос шибануло гарью. Отступив на шаг, Сарычев с размаху ударил в дверь плечом, пытаясь сорвать ее с петель. В комнате послышался звон стекла, Кирьян наверняка уже выпрыгнул в окно.

— Давай сюда! — крикнул Сарычев подскочившему Самохину.

Ударили слаженно вдвоем, и дверь плашмя упала в квартиру, опрокидывая стоящую в углу вешалку.

За окном зло охнула проломленная крыша. Под чьими-то тяжелыми шагами глухо ворчала жесть.

— Стой! — раздался отчаянный вопль.

— Держи его!

Один за другим ударили два винтовочных выстрела.

Подбежав к разбитому окну, Сарычев увидел, как Кирьян, грохоча по жестяной крыше, устремился к ее краю. Высота небольшая, можно прыгать, но внизу, направив на него винтовки, стояли двое чекистов.

— Не стрелять! — закричал Сарычев, срывая голос.

Развернувшись, Кирьян устремился в противоположную сторону, грохнул выстрел, пуля сбила с него фуражку.

— Не стрелять! — хрипел Сарычев. — Брать только живым!

Глянув вниз, понял, что невысоко. И, взмахнув руками, решительно прыгнул на сарай. Почувствовал, как что-то острое ткнулось в икру, разодрав штанину.

С двух сторон на крышу уже взбирались чекисты. Прижавшись к стене, Кирьян палил в наседавших. Один из них вскрикнул и, схватившись за пробитую грудь, сорвался вниз. Кирьян походил на человека, совершенно лишенного нервов. Вжавшись в стену, он методично стрелял в темные силуэты.

С правой стороны на Кирьяна бежал молоденький боец, вооруженный винтовкой. Вот, казалось, еще метр, и он зацепит Кирьяна штыком. Но жиган неожиданно повернул кисть и пальнул нападавшему в живот, после чего тотчас потерял к нему всякий интерес — принялся высматривать новую жертву.

Следующим был чекист со странной фамилией Верста. Длинный, узкоплечий, он сполна оправдывал ее. Руки нелепо торчали из рукавов, а коротенькая куртка едва прикрывала ему спину. Ствол револьвера был направлен точно в грудь верзиле. Непроницаемое лицо жигана скривилось в злобной усмешке. Щелчок, еще один… Выглянувшая луна осветила растерянное лицо бандита.

Кончились патроны.

Долговязый в прыжке накрыл жигана длинным угловатым телом.

— Ах ты, сука! — орал Верста, пытаясь прижать Фартового.

Тот изворачивался, пытался вырваться из тесного объятия, громко колотил каблуками по жестяной крыше. Воспользовавшись затишьем, к месту схватки рванулись остальные. Перевернувшись на бок, Кирьян выхватил из голенища нож, блеснув, он мгновенно приковал к себе взгляды набегающих. Секунда показалась вечностью — еще мгновение, и финка войдет в левый бок Версты.

Вдруг у самого уха Сарычева сухо треснул выстрел, безжалостно сотрясая перепонки, и выбитый пулей кинжал отлетел в сторону.

— Попал! — удовлетворенно крикнул Самохин.

Подоспевшие чекисты подмяли Кирьяна, и, безжалостно заломив руки, поставили его на ноги.

Подошел Сарычев.

— Кирьян, ты что же на меня смотреть не хочешь? А ведь мы же с тобой как-никак старинные приятели. Поднимите ему голову. — Кто-то из стоявших рядом, ухватив жигана за челку, поднял его голову вверх. — Это же не Кирьян! — в отчаянии воскликнул Сарычев. — Кто ты?!

— Я — Калоша, может, слыхал о таком?

— Где Кирьян?!

— Он ушел… Несколько минут назад… Когда вы на меня ломанулись. Вышел себе спокойно через дверь и ушел через проходной двор.

— Куда?! — потряс револьвером Сарычев.

— А я почем знаю? Скорее всего к какой-то своей бабе. Говорил, что у нее какие-то неприятности. Будто нехорошего человека около ее дома видел.

— Что за человек?

— Не знаю, говорил, что упырь.

— Ты видел этого человека?

— Однажды он мне показал его.

И тут Сарычева осенило. Вытащив из кармана фотографию, он спросил:

— Вот этот?

— Он самый, — удивленно протянул парень. — Как ты догадался?

— На Лубянку его! Мы с ним еще поговорим. Ну чего здесь на крыше топчетесь?! Лестница есть?

— Она вот там, — кивнул на угол крыши Самохин.

Спустились в темный узкий двор, который со всех сторон обступали кирпичные стены.

— Ищите свидетелей, возможно, кто-то видел, куда побежал Кирьян.

В конце переулка затрещал мотоцикл, к Сарычеву подбежал курьер из Чека.

— Одна свидетельница утверждает, что видела, как Феоктистова ушла с каким-то пожилым мужчиной. Возможно, ее отец.

— У нее отец за границей!

Из темноты подскочил Верста.

— Товарищ Сарычев, тут свидетель один объявился, говорит, видел, что произошло и куда побежал какой-то мужчина. Он в это время свою барышню здесь дожидался.

— Где он? Я сам у него расспрошу.

— Вон в той пролетке.

Экипаж, запряженный парой лошадок, стоял на углу дома. Возница — кряжистый, плотный мужчина, заметив приближающегося чекиста, с почтением привстал на козлах.

— Ты, что ли, видел?

— Нет, пассажир мой, — кивнул возница в сторону поднятого верха экипажа.

Сарычев шагнул вперед, заглянул в экипаж и тотчас увидел пистолет, направленный в его лицо. Чуть приподняв голову, рассмотрел Кирьяна.

Вот, значит, какой сюрпризец.

— Тихо, убью.

По тому, с какими интонациями жиган сказал это, Сарычев понял, что обещание будет выполнено.

— Что ты хочешь?

— Поднимайся сюда и скажи своим, чтобы нас не тревожили.

Повернувшись к поотставшим чекистам, Сарычев скомандовал, махнув рукой:

— Я сейчас… Поищите вокруг.

Он сел рядом с Кирьяном. У левого бока он чувствовал ствол пистолета, доставлявший весьма неприятные ощущения. С такого расстояния не промажешь.

— Ты искал Марию? Я знаю, где она.

— Вот как, откуда?

— Хм, тебя интересуют подробности?

— Уволь… Что ты хочешь за это?

— Полчаса форы.

— Тебе все равно не уйти, город оцеплен. На каждом перекрестке стоят посты, кругом патрули…

— Это мои проблемы.

— Полчаса не обещаю, но пятнадцать минут получишь.

— Договорились. На Поварской, угловой дом справа. Третий этаж. Там есть черный ход со двора, гости о нем не догадываются.

— Как нам туда попасть незамеченными?

— Поднимите шухер с главного входа. А когда этот упырь отвлечется, тогда можно будет и зайти. Вот тебе ключ.

Сарычев взял ключ.

— Я могу идти?

— Поторопись.

Сарычев спрыгнул на землю.

— Тебе мои поздравления, — прокричал ему в спину Кирьян.

— Что за поздравления? — удивился Сарычев, обернувшись.

Револьвер смотрел на него темным выразительным оком.

— Мария остается с тобой.

Ответить Сарычев не успел — возница, хлестнув лошадь, резво взял с места.

* * *

Даже запланированная встреча с чекистом не предвещает добра. Это все равно что повстречать черную кошку — следует плюнуть через левое плечо и свернуть в сторону. Надо было ждать неприятностей, и Кирьян был к ним готов. Однако проехали по улице, пересекли широкую площадь — ни пальбы за спиной, ни встречного патруля, ровным счетом ничего такого, что обещало бы скорую смерть. Можно бы расслабиться, облегченно вздохнуть, но Кирьян нутром чувствовал, что приключения не закончились.

— Гурьян, куда ты меня везешь, — недовольно буркнул Фартовый, — я же тебе сказал, что нужно ехать…

Лошадки вдруг сбавили бег. Повернувшись, Гурьян с прищуром посмотрел на жигана. До Кирьяна вдруг дошло, что смерть способна принимать обличье даже близких людей. Не было времени переводить взгляд на руки извозчика, но он понимал, что из-под овчинного тулупа сейчас выглядывает ствол пистолета, и Гурьян выбирает на его теле наиболее уязвимую точку.

Не вынимая рук из карманов, Фартовый дважды выстрелил Гурьяну в спину. Извозчик дернулся и завалился на бок, продолжая сжимать вожжи.

Приподнявшись, Кирьян заглянул в глаза кучера, в которых плескался откровенный ужас от осознания близкой смерти:

— Что же ты так оплошал, Гурьянушка? Разве я тебе никогда не говорил, что никому не доверяю?

Гурьян захрипел, видно, пытаясь что-то ответить, а потом дернулся и замер.

Кони остановились. Кирьян спрыгнул на мостовую и, приподняв воротник, торопливо пошел по улице. Надо будет пересмотреть свои приметы — оказывается, не всякая встреча с чекистом — зло.

* * *

— Живут же люди! — восторженно воскликнул Емельяныч, вращая крупной головой. — Вот она, несправедливость-то, — одним, получается, все, а другим только ошметки с барского стола. Торопиться не буду, все сложу! — восторгался Иван Емельяныч. — Вон какие шикарные подсвечники. Надо бы их поаккуратнее устроить, чтобы добро не попортить. Они сейчас на рынке хорошо идут.

Мария сидела в углу комнаты со связанными руками. Она привезла в эту квартиру на Поварской, чтобы потянуть время. Может быть, ее уже ищут…

— Обманула ты меня, девонька, ведь нет золотишка, что твой дружок прятал. Где же оно?

— Я ничего не знаю!

— Не знаешь, значит? Может, ты скажешь, что это не он магазин Брумеля выпотрошил?

— Вы обещали меня отпустить. Я показала только то, что знала. Больше он мне ничего не говорил. Вы же обещали…

Кашин невесело хмыкнул:

— Не беспокойся, девонька, отпущу тебя… Куда и остальных отпускал. Так что не кликай на себя.

Емельяныч умело связывал узлы. Было заметно, что в этом деле он изрядно поднаторел. Вещи подбирать толково — платья с костюмами в одну сторону, фарфоровые статуэтки — в другую.

— Кажись, все, — спокойно объявил он, когда выгреб из шкафа все подчистую. — Ну что, девонька, убивать тебя надо. А может, попозже тебя порешить. Поживу здесь, жранины вроде достаточно. Да и приятность одна, когда рядом такая аппетитная баба находится. Ну что, девонька, не возражаешь против моего присутствия? — весело спросил он. — Молчишь, значит, не возражаешь. Мужик я справный, обижаться не будешь. Ведь про эту квартиру вряд ли кто знает. А Кирьяну сейчас не до нее.

— Какой же ты все-таки зверь!

— Хе-хе-хе! Это как посмотреть.

На лестнице послышались голоса, а потом в дверь решительно постучали:

— Открывайте, милиция!

* * *

Сарычев подошел к группе красноармейцев, стоящих в оцеплении, и, представившись, отозвал их командира в сторону. Слегка вытянувшись, молодой парень в буденновке внимательно выслушал начальника московской Чека и коротко ответил, утвердительно кивнув. Сарычев слегка похлопал его по плечу и вернулся к чекистам:

— Разделимся на две группы. Вы пойдете через парадное, а я через черный ход.

— У вас есть ключ? — удивился Рубцов.

— Имеется. — Сарычев не стал вдаваться в подробности. — В подъезде постарайтесь пошуметь, чтобы он насторожился. А потом постучите в дверь и скажите, что милиция. Вам все ясно?

— Да.

— Тогда приступайте!

Сарычев проследил за тем, как чекисты плотной группой двинулись в сторону подъезда. Хлопнула дверь, группа вошла в подъезд. Поднимались по лестнице шумно, громко разговаривая.

Все, пора!

Обогнув угол дома, Сарычев подошел к узкой двери. Наверх вела узенькая крутая лестница. Было темно, ступеньки еле видны!

Игнат достал спички, чиркнул о коробок. По углам площадок был навален какой-то мусор, вдоль стен стояли пустые бутылки. Ладно, идти можно.

Стараясь не шуметь, Сарычев поднялся на второй этаж. Вот и нужная дверь. Достав ключ, он вставил его в замок. Выдохнул с облегчением, когда ключ мягко повернулся и замок, негромко щелкнув, открылся. Слегка толкнув дверь, Сарычев вышел на балкон, опоясывающий дом. Сделав несколько шагов, он увидел через окно просторную комнату, на полу которой лежали большие тюки, а между ними стояли Емельяныч с Марией.

— Уходите все! — истошно кричал он. — А то замочу вашу сучку.

Прижав предплечьем горло Марии, он уткнул ствол пистолета ей в висок и пятился в сторону окна. Сарычев видел, как растрепавшиеся волосы падали на лицо Марии. Подкашиваясь в коленях, она покорно следовала за Емельянычем.

В дверях Сарычев рассмотрел Самохина, оцепеневшего от ужаса. А рядом, с такими же растерянными лицами, стояли еще трое чекистов.

— Назад! — Емельяныч рванул на себя Марию и крепко ткнул стволом револьвера ей в висок. — Стоять!

Его рука крепко сжимала пистолет, палец уверенно лежал на спусковом крючке. Более безобразной руки Сарычеву видеть не приходилось. Поросшая длинными рыжеватыми волосами, побитая узловатым артритом, она скорее напоминала лапу какого-то диковинного животного. А потому револьвер, который он сжимал, выглядел особенно устрашающе. Достаточно было всего лишь крохотного усилия, чтобы Мария рухнула на пол с простреленным черепом.

— Отойдите от двери. Считаю до трех! Раз…

Первым в глубину коридора отступил Самохин, за ним неохотно попятились другие. Дверной проем освободился.

Игнат понимал, что Кашин не выпустит Марию живой. Совершенно не тот типаж. Протащит ее по лестнице, спустится во двор и, пристрелив, попытается затеряться в проходных дворах, напоминающих лабиринты.

До двери всего каких-то пять шагов. Следовательно, времени на раздумья не оставалось. Кашин, продолжая крепко сжимать Марию, направился в сторону двери. Приподняв револьвер, Сарычев отыскал на его затылке небольшой завиток немного повыше шеи. Тот даже не догадывался, что в этот самый момент костлявая дышит ему в затылок. Что-то в этом было противоестественное — стрелять в человека, который совершенно не подозревает о том, что через секунду умрет. Но, вспомнив его хищную заросшую лапу, Сарычев нажал на курок.

Череп Кашина взорвался, как расколовшийся арбуз. Брызги крови, мозга, мельчайших костных осколков заляпали стены. Кашин, сделав самый крохотный в своей жизни шаг, ткнулся лицом в пол.

— Лежать! — ворвались в комнату чекисты.

«Ну вот и все», — Сарычев опустил револьвер.

Комната мгновенно наполнилась людьми. Кто-то из чекистов небрежно, носком сапога, приподнял мертвую голову Кашина. Чего там смотреть? Мертвее не бывает!

Бледная Мария стояла в окружении чекистов. Они что-то ей говорили, но, кажется, она их не слышала. Подошедший Самохин, обняв ее за плечи, слегка тряхнул, приводя в чувство. После чего бережно прижал к себе.

Балконная дверь оказалась открытой. Распахнув ее, Сарычев вошел в комнату.

— Ну чего вы встали? — прикрикнул он на суетящихся чекистов. — Барышню, что ли, не видели?

Она повернулась к Сарычеву. Секунду Игнат колебался, а потом притянул ее к себе.

— Все уладится, сестричка. Все будет хорошо.

У дверей, облокотившись о косяк, стояли Марк Рубцов и Петр Самохин. Они уже успели закурить, и Марк, пощипывая свою короткую бородку, что-то негромко рассказывал Самохину.

— Обожди, я сейчас, — сказал Сарычев, отстранив от себя Марию.

— Хочешь знать, кто предупредил Кирьяна? — спросил Сарычев у Самохина.

— Хотелось бы. — Петр насторожился, впился глазами в лицо Сарычева.

— Он стоит прямо перед тобой, — кивнул Сарычев на Рубцова. — Бегство Кирьяна с этапа — тоже его рук дело.

— Товарищ Сарычев, — зло отшвырнул папиросу Рубцов, — вы отдаете себе отчет в том, что говорите?!

— Отдаю, голубчик, — кивнул Сарычев. — Он же и Романа Овчинского забрал из камеры и отпустил. Видно, не просто так, а за немаленькое вознаграждение! У Овчины ведь кое-что было после ограбления ювелирного магазина. И очень даже много. Не так ли?

— Ну знаете ли…

В комнате стало тихо.

— А хотите знать, как его называли жиганы? — спросил Сарычев у обступивших его чекистов. — Танцор! Он ведь и на станции Ховрино перед ними танцевал. И так здорово станцевал, что Кирьян его в живых оставил… А только ведь он Кирьяна знал задолго до этой станции. В одном лагере сидели, один по уголовной статье, а другой по политической. Вот как-то и сошлись. Именно он и организовал нападение жиганов на железнодорожный состав, — повторил Сарычев для тех, кто его не слышал.

— Что за чушь?! — взорвался Рубцов.

— Рассказал, какое будет сопровождение, в каком вагоне повезут Фартового и как лучше сделать, чтобы его самого ни в чем не заподозрили, — продолжал, не обращая на него внимания, Игнат. — Да и как его заподозришь, ведь именно он занимался этапированием Кирьяна! А станция Ховрино тоже была выбрана не случайно. Ведь именно там чаще всего грабили поезда. Ну что, Танцор, отплясался? А точнее, капитан второго ранга Николай Александрович Богданов. Когда-то он служил в военной контрразведке. Ведь боцман тебя узнал, вот ты и убил его.

— Это просто какое-то недоразумение, — отступил Рубцов на шаг. — Вы же знаете товарища Сарычева, он ведь всех нас подозревает!

— А вот это узнаешь? — вытащил Сарычев из кармана золотую брошь с тремя изумрудами. — Ее нашли в твоей квартире. Эта брошь была украдена из сейфа в ювелирном магазине Брумеля. Может, ты объяснишь нам, каким это образом она попала к тебе? Взять предателя!

Но Рубцов оказался проворнее. Развернувшись, он бросился вниз по лестнице, прыгая через несколько ступенек.

Петр Самохин вскинул пистолет, целясь в спину убегающему. Он бы непременно попал, но стоявший рядом Сарычев толкнул его под локоть, и пуля, предназначенная Рубцову, прошла рядом с ним, зло царапнув деревянные перила.

Внизу хлопнула входная дверь. Несколько чекистов метнулись следом.

— Отставить! — громко приказал Сарычев.

Быстрым шагом он подошел к окну и громко крикнул командиру оцепления:

— Остановить этого человека!

Россыпью прозвучало несколько винтовочных выстрелов. Все в копеечку! Рубцов, пригнувшись, пересек улицу и юркнул в ближайший переулок.

— Ну что же вы мне помешали? — спросил раздосадованный Петр. — Я бы мог его подстрелить!

Сарычев только усмехнулся:

— А вот этого как раз делать не следовало. А в общем, ты — молодец, Петр, хвалю! — весело добавил он обескураженному Самохину.

Тот в ответ улыбнулся, так и не сумев разгадать довольной улыбки начальника московской Чека.

— Пойдемте вниз, товарищи. Мария, как ты?

— Все в порядке, — слабым голосом отозвалась Мария.

К Сарычеву подошел командир оцепления, тот самый парень в буденновке. Теперь потертая буденновка была горделиво сдвинута на самый затылок.

— Мы стреляли холостыми, товарищ Сарычев, как вы и сказали.

— Молодец, — похвалил его Игнат. — Как твоя фамилия?

— Усачев… Федор.

— Вот что, Федор, готовься к переводу… Нам в Чека толковые парни нужны.

— Спасибо, товарищ Сарычев, — счастливо улыбнулся юноша.

Глава 46 ГОРЬКИЙ ОПЫТ

Четверо красноармейцев, стоявшие по обе стороны от дороги на выезде из города, внимательно осматривали каждую проезжавшую машину, проверяли всякий экипаж, не забывая проверить у пассажиров документы.

На мужчину средних лет с большой окладистой бородой и пышными усами никто не обратил внимания. Неторопливая поступь, слегка сгорбленная фигура и саквояж, что он держал в правой руке, внушали доверие, он напоминал сельского врача, спешащего на вызов.

Один из чекистов смерил его пристальным взглядом и, не обнаружив ничего подозрительного, тотчас потерял к нему интерес, устремившись к автомобилю, подъехавшему в этот момент.

— Здравия желаю, товарищ Петерс! — громко поприветствовал он, лихо козырнув.

Не прибавляя шага, Кирьян прошел совсем рядом с остановившейся машиной. Через опущенное стекло он увидел человека лет тридцати пяти. Следовало бы отвернуться, идти себе дальше, но какой-то бесенок, спрятавшийся в глубине его души, заставил его посмотреть на грозного чекиста.

В какой-то момент их взгляды пересеклись. Кирьяну показалось, что председатель Реввоентрибунала пристальнее, чем надо, поглядывал на него, но потом отвернулся и сделал внушение подскочившему постовому:

— Тщательно проверять каждую машину. Не оставлять без внимания ни один экипаж! Это приказ товарища Дзержинского. Мы располагаем информацией, что Курахин непременно будет выбираться из города. Не исключено, что с боем… Так что будьте готовы к любым неожиданностям.

— Сделаем все как положено, товарищ Петерс, — опять бодро козырнул чекист. — Проверяем все экипажи и машины. Номера машин записываем. Но пока ничего не обнаружили.

— Не расслабляться, — предупредил Петерс. И, повернувшись к шоферу, распорядился: — Поехали!

Шофер развернул автомобиль и, прибавив газу, покатил к другому посту.

Миновав заставу, Кирьян облегченно вздохнул. Только отойдя на большое расстояние, он отважился оглянуться. У шлагбаума чекисты остановили какую-то машину. Раздавались возбужденные голоса, мужчина, вышедший из автомобиля, энергично жестикулировал, что-то яростно объясняя. Чекисты, окружив его, о чем-то его спрашивали, листая документы. Даже на расстоянии было заметно, как накаляется обстановка.

Не останавливаясь, Кирьян пошел дальше.

Дорога, сужаясь, делала петлю вокруг холма, поросшего лесом, и через каких-то сто метров уже не видно было ни поста, ни чекистов.

Впереди на обочине маячила одинокая фигура, неразличимая на фоне кустарника. Только всмотревшись, можно было понять, что это женщина.

Заметив приближающегося Кирьяна, она сделала навстречу несколько торопливых шагов.

— Я тебя уже давно жду.

Притянув к себе Марию, он чмокнул ее в прохладную щеку.

— Ты же знаешь, не все зависит от меня. Хорошо, что я вообще пришел. — Заметив, как напряглось ее лицо, он поспешил добавить: — Ничего, теперь все самое страшное позади. — Тряхнув саквояж, добавил: — Здесь находится все самое необходимое. Так что тебе не стоит больше ни о чем беспокоиться, дорогая. О чем ты думаешь?

— О том, как мы перейдем границу. Как будет там… И еще… Мне очень хочется увидеть своего мальчика. Он, наверное, сильно подрос.

— Так у тебя есть сын? — удивленно спросил Кирьян. — Ты мне не говорила об этом.

— Просто не было случая, — смутившись, ответила Мария. — Но все же, как ты хочешь выбраться отсюда?

— Не переживай, я уже уладил этот вопрос. Доберемся до Питера, а там нас переведут через границу. Осталось только дождаться еще двух человек…

— Что это за люди?

— Ты их знаешь… Они уже должны быть здесь. Ага, едут! — обрадованно воскликнул Кирьян. — Все-таки прорвались…

Со стороны поста желтым светом блеснули фары приближающегося автомобиля.

— Я вижу, что ты все предусмотрел, — сказала Мария.

— Горький опыт не проходит бесследно, — сдержанно заметил Кирьян. — Я сделал кое-какие выводы.

Автомобиль подъехал к ним и остановился.

— Вы опаздываете, — укорил Кирьян, заглянув в салон.

— У заставы задержали, — ответил Роман.

— Прошу, — Кирьян повернулся к Марии.

Она отчего-то не торопилась. Жиган сделал шаг вперед. Ах вот оно что, она хочет, чтобы ее проводили до машины.

Кирьян не увидел, как Овчина, сидевший за рулем, вытащил пистолет и прицелился в голову жигана. Брызнула вспышка, и Кирьян, не дойдя до Марии двух шагов, упал на землю.

Роман вышел из машины, подошел к лежащему жигану.

— Что же я наделал, — дрогнули губы жигана, — я же никогда никому не доверял.

Роман подобрал выпавший из рук жигана саквояж.

— Ты ждешь особого приглашения? — зло спросил он.

Барышня пожала плечами:

— Нет… Просто как-то все неожиданно.

— А ты ожидала, чтобы я его упрашивал отпустить тебя ехать со мной, так, что ли? А заодно я должен был уговорить его отдать нам чемодан с драгоценностями? Ты этого, что ли, от меня ждала?

— В Питере ты не был таким.

Роман вышел из машины. Приобняв Марию, сдержанно заметил:

— И ты была другая.

— Мне грустно…

— Что тебе грустно?

— Еще несколько минут назад Кирьян был так счастлив. Я никогда не видела его таким.

— Не грусти, он был обречен. У него на спине, как мишень, издавна бубновый туз сверкал. Если бы этого не сделал я сейчас, то завтра это все равно произошло бы. Бубновый туз — отличная мишень. Рано или поздно пуля его находит.

Сидевший в машине Рубцов не слышал их разговора. Он нервно оглядывался, опасаясь погони.

— Поехали! — испуганно крикнул он Марии и Овчинскому. — Что вы там застряли! Нам еще столько надо сделать!

* * *

Раздался телефонный звонок. Сарычев поднял трубку.

— Игнат Трофимович?

— Так точно, товарищ Дзержинский.

— Что там у вас с Кирьяном?

— Он ликвидирован одним из наших сотрудников.

— Хорошо. А как идет операция по внедрению?

— Она вступает в следующую фазу. Наш агент имеет хорошее прикрытие. Корни у него тоже подходящие, сам из дворян. Едет с женщиной, которая тоже наш агент.

— Вы имеете в виду с Марией?

— Да, товарищ Дзержинский. У каждого из них свои задачи.

— Хорошо. Так оно даже лучше. Пусть посматривают друг за другом. Ничто не должно сорваться. Нужно продумать каждую мелочь, сами понимаете. Контра всех мастей поднимает голову, и за границей им придется очень много поработать.

— Они готовы к этому, товарищ Дзержинский, — ответил Сарычев. — Тем более что когда-то вместе работали в питерской Чека.

— Да, я знаю, этот Роман Овчинский работал под началом Марии. Он молодой, но опыта ему не занимать.

— Кажется, у них была любовь. — Сарычев неожиданно для себя осознал, что в его словах прозвучала горчинка.

— По моим данным, она не угасла, — сдержанно заметил Дзержинский. — А как с этим Рубцовым?

— Мы все время держим его под наблюдением. В настоящее время он договаривается о переходе границы. Думаю, мы используем его на всю катушку. А потом… подведем итог.

— Да, прикрытие хорошее. А все-таки жаль, что мы не осудили этого Кирьяна.

— Всегда приходится чем-то жертвовать.

— До свидания, товарищ Сарычев.

Игнат положил трубку. Вошел Самохин.

— Что там у Романа?

— Они благополучно добрались до границы. Занимаются организацией коридора. Рубцов, иуда, старается вовсю. Завтра планируется переход границы.

Сарычев удовлетворенно кивнул. Операция плавно переходила в очередную фазу.

— А как Хитровка?

— Оцепление Хитровки завершено. Завтра будем выдавливать оттуда преступный элемент. А потом полностью снесем эти ночлежки, чтобы ни одна бандитская сволочь больше там не пряталась!

* * *

После разговора с Сарычевым Дзержинский позвонил Брумелю.

— Иосиф Львович?

— Да, это я. С кем имею честь разговаривать?

— С Дзержинским. Спасибо вам за содействие, Иосиф Львович. Вы очень нам помогли. Приношу извинения за все те испытания, что мы невольно доставили вам.

— Э-эээ… Всегда готов помогать властям!

— А вам не жалко утерянных камней?

— Не знаю, как те, что вы передали мне, но что касается моих, то в своем большинстве это были копии. Правда, очень хорошие, некоторые из них действительно можно запросто принять за бриллианты. А настоящие камни я держу… э-э-э, в другом месте.

Феликс Эдмундович коротко рассмеялся.

— Да, конечно. Вы очень предусмотрительны. Если у вас возникнут какие-то проблемы — звоните!

— Спасибо, товарищ Дзержинский, очень рассчитываю на вас… э-э-э… что они таки не возникнут.

Content

Евгений Сухов
Бубновый туз

Часть I ГОНИТЕ ВАШИ ДЕНЕЖКИ

Глава 1 НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Глава 2 ФИЛЕР

Глава 3 ТРАКТИР В ЛУКОВОМ ПЕРЕУЛКЕ

Глава 4 ЗНАТНЫЙ АРЕСТАНТ

Глава 5 НАЛЕТ НА СТАНЦИЮ

Глава 6 ЛЕПИ УЛЫБКУ ШИРЕ

Глава 7 ЖИГАНСКАЯ МАЛИНА

Глава 8 ИЗЛОВИТЬ В КРАТЧАЙШИЕ СРОКИ

Глава 9 ОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

Глава 10 ГРАЖДАНЕ, ЭТО — ОБЫСК!

Глава 11 ПАЛАЧ ДЛЯ САРЫЧЕВА

Глава 12 ЖИГАН ОВЧИНА

Глава 13 ВЫ ПРЕКРАСНЫ, МАДАМ

Глава 14 ЧУТКИЙ СОН ЖИГАНА

Глава 15 ПОЧЕМ КОЛЬЕ?

Глава 16 ПОДЗЕМНЫЙ ХОД

Глава 17 ИНФОРМАТОР

Глава 18 ДАВАЙ НАЧНЕМ СНАЧАЛА

Глава 19 ПОБРЯКУШКИ ДЛЯ КРАЛИ

Глава 20 ЖИГАНСКИЕ ШТУЧКИ

Глава 21 ГДЕ РЫЖЬЕ?

Часть II ВЫКУП ЗА ИЛЬИЧА

Глава 22 А НУ ВЫЛЕЗАЙ, НЭПМАН!

Глава 23 ВЫКУП ЗА ЛЕНИНА

Глава 24 ВАШИ ДОКУМЕНТЫ!

Глава 25 КАРТОЧНЫЙ ДОЛГ

Глава 26 УБИЙЦА ЛЕШАК

Глава 27 ОГРАБЛЕНИЕ ЮВЕЛИРНОГО

Глава 28 ЛЮБОВНИЦА КИРЬЯНА

Глава 29 СКУПЩИК

Глава 30 ОБЛАВА

Глава 31 ИНФОРМАТОР БУРЫЙ

Глава 32 СВОЙ ЧЕЛОВЕК НА ЛУБЯНКЕ

Глава 33 СТАРЫЙ УРКАЧ

Глава 34 ЧУТЬЕ НА ОПАСНОСТЬ

Глава 35 КТО ВЫ, МАРИЯ СЕРГЕЕВНА?

Глава 36 ПОИСКИ ЛЕШАКА

Глава 37 ЖИГАНСКАЯ УДАЧА

Глава 38 МАЛИНА НА СОЛЯНКЕ

Глава 39 ДОПРОС НА ЛУБЯНКЕ

Глава 40 ПОРА УХОДИТЬ — ЧЕКИСТЫ!

Глава 41 ПЕЧАЛЬНЫЕ СВОДКИ

Глава 42 ЕГОР КОПЫТО

Глава 43 САПОЖНИК ФРОЛ

Глава 44 ЦЕНА СВОБОДЫ

Глава 45 ВСЕ В ПОРЯДКЕ

Глава 46 ГОРЬКИЙ ОПЫТ