Евгений Сухов

Государственный преступник

ЧАСТЬ I СМЕРТЬ В ЖЕЛТОМ ВАГОНЕ

Глава 1 ПАССАЖИР ИЗ ПЕРВОГО КЛАССА

Новенький «Стефенсон» сбавил ход и трижды коротко свистнул. Дескать, вот он я, встречайте! Тренькнул станционный колокол, и по вагонам, сообразуясь с ночным временем, приглушенно — кому надо услышат — разнеслось:

— Ротозеево, господа! Стоянка десять минут!

Собственно, кроме небольшой брички, которую еще именуют охотничьей, с дремлющим на ней возницей, встречающих не было. Станционный же смотритель не в счет — ему по должности положено встречать и отправлять поезда.

Поскучав десять минут и проводив взглядом сошедших с поезда земского лекаря с видавшим виды саквояжем, двух незнакомых мужчин — а скорее, мужчину и юношу, у коего еще и усы-то не начали расти, — и молодого человека с офицерской выправкой в венгерке с брандебурами, смотритель трижды ударил в колокол, но ответного свистка паровоза не последовало. Он ударил в колокол еще и еще раз, но поезд продолжал стоять.

— Неладно что-то, — буркнул под нос смотритель и потопал к голове поезда.

— Чего стоите? — крикнул он парню в фуражке, то и дело высовывающемуся в окно локомотива.

— Обер-кондуктор сказал погодить, — послышался ответ. — В желтом вагоне что-то случилось.

На площадке вагона второго класса, выкрашенного согласно железнодорожному уставу в желтый цвет, стояло несколько кондукторов.

— Чего не отправляетесь? — глядя на них снизу вверх, спросил смотритель.

— Покойник у нас в вагоне образовался, вот, кумекаем теперь, что делать, — ответил обер-кондуктор.

— А у меня расписание, — напустил на себя строгости смотритель. — Коли положено поезду стоять десять минут, значит, десять минут и не более. Вы мне весь график рушите. После большие неприятности могут случиться…

— Ну, одна неприятность уже есть, — хмуро заметил в ответ обер-кондуктор. — Вот сейчас отцепим вагон с покойником, и разбирайтесь тут с ним сами, раз у вас график. Он мне как-то тоже без надобности.

Смотритель посуровел:

— Отцеплять вагоны без согласования с начальством не положено…

— Ну, тогда найдите какое-нибудь начальство, — раздраженно ответил обер-кондуктор. — Лучше полицейское…

— Слушай, Степан Яковлевич, может, разбудим этого деда, о котором ты говорил? — предложил один из кондукторов.

— Какого еще деда? — вскинул брови обер-кондуктор.

— Ну, как же, ты сам говорил, что первым классом едет какой-то дока в сыскном деле. Хвалился, что знаешь его по Средневолжску…

— А, ты вот о ком, — задумался обер-кондуктор. — Да, его совет был бы нам на пользу. Что ж, спробуем…

Дед, он же дока уголовного сыска, спал как убитый. Впрочем, дедом его называть было бы несколько преждевременно. Ну, три морщины на лбу да две меж бровей; ну, серебряные нити на висках, брови кустом да шестьдесят седьмой годок по пашпорту — так что с того? А острый взгляд? А грудь колесом? А прямая спина и твердая поступь? А ясный ум? А ощущение всего-то двадцати годков где-то там, внутри, где живет душа, наконец? Все это поняли Степан Яковлевич с кондуктором Федором Кроховым, как только дока открыл глаза и спросил:

— Что, уже Нижний?

— Никак нет, ваше благородие, — почему-то вытянулся в струнку обер-кондуктор, сразу вспомнив, как зовут этого господина. — До Нижнего Новгорода, господин Аристов, еще часика полтора ходу будет.

Артемий Платонович бросил на говорившего быстрый взгляд.

— А-а, сосед бывший. Что ж ты, Степан Яковлев, уехал-то? — усмехнулся он, обнаружив еще и твердую память.

— Так ведь нету покуда в Средневолжске железной дороги, а в Нижнем есть, — улыбнулся обер-кондуктор. — Вот проведут до Средневолжска железку, авось вернусь.

— Ясно, — подвел итог любезностям Артемий Платонович. — Зачем разбудили?

— Совета у вас хотим спросить. Вы это, не оденетесь?

Остатки сна выдуло ночной прохладой. Аристов легко взобрался на подножку вагона, прошел коридором до двухместного купе.

— Вот здесь он… — остановили его кондуктора у двери купе.

— Открывайте, — приказал Артемий Платонович.

Крохов открыл дверь и отступил, пропуская Аристова вперед. В купе на одном из диванов полулежал средних лет человек в сорочке под казимировым жилетом. Даже при неясном свете масляного фонаря, стоящего на столике возле дивана, была заметна мертвенная бледность его лица и выражение немого вопроса в широко раскрытых глазах. Предрассветный ветерок, влетая в раскрытое окно купе, шевелил густые волосы на затылке мужчины, как бы отметая последние сомнения, что он мертв. Сюртук цвета жженого каштана лежал на диване в ногах покойного. Никакого багажа в купе не было.

— Странно, — пробормотал Аристов и взял в руки сюртук. Пошарив по карманам, он выложил на столик связку ключей, серебряный портсигар с несколькими папиросами внутри и коробок шведских спичек. В кармане брюк было пусто. Пуст был и жилетный карман.

— Странно, — повторил Артемий Платонович и взглянул на обер-кондуктора. — Кто обнаружил труп?

— Я, — ответил Крохов.

— Как это было?

— Я объявил о прибытии поезда в Ротозеево и хотел проколоть ему билет. Открываю дверь — и нате вам…

— Где он сел?

— На предыдущей станции, в Володарах.

— Ротозеево — это последняя станция перед Нижним?

— Да.

— Он ехал один?

— Один.

— И в купе был один?

— Точно так.

— Он ехал до Нижнего Новгорода?

— Думаю, да.

— Почему вы так думаете?

— Потому что от Володарова до Ротозеева дешевле и быстрее доехать на лошадях.

— А кто еще сел в поезд в Володарах?

— В мой вагон никто.

— Значит, билета вы у него не отбирали?

— Нет.

— А где тогда его билет?

— Не могу знать…

— Странно, — снова повторил Аристов и пристально посмотрел на кондуктора. — Человек едет во втором классе, а у него нет ни билета, ни багажа, ни часов, ни портмоне, ни даже носового платка.

— Погодите-ка, багаж у него был, — встрепенулся Крохов.

— Да что вы? — не без сарказма спросил Артемий Платонович.

— Ей-богу, — округлил глаза кондуктор, начинающий понимать, что вокруг него почему-то сгущаются тучи. — Такая большая дорожная сумка с лямками через плечо.

— И куда ж она делась? — спросил Аристов, посмотрев почему-то на обер-кондуктора, ответившего ему тревожным взглядом.

— Не могу знать, — тихо ответил Крохов, и краска залила его лицо и уши. — Но я не брал. Я вообще покойников боюсь…

— У вас есть служебное купе? — быстро спросил Аристов.

— Имеется, — ответил Крохов.

— И вы, надо думать, весь путь от Володарова до Ротозеева находились в нем?

— Да. Как только тронулся поезд, я зашел в свое купе и вышел, когда мы стали подходить к Ротозееву.

— И, конечно, не видели и не слышали, входил ли кто в купе к покойному.

— Да, — опустил пылающее лицо Крохов. — Я же был в своем купе.

— Вы позволите взглянуть?

— Идемте, — убито кивнул кондуктор, понимая, что для него начинается череда неприятностей, и поплелся в начало коридора. — Оно в начале вагона.

Сумки в купе не было. Как не было и признаков чужих портмоне, носовых платков, часов и прочей галантереи.

— Скажите, Крохов, а кто еще едет в вашем вагоне? — спросил Аристов, закончив осмотр нехитрой обстановки купе.

— Пассажиров немного, — начал кондуктор. — Лето, все на дачах… Ну, значит, следующее двухместное купе сразу за моим свободно. Во втором, четырехместном, едет престарелая дама с внуком. В третьем — господин с докторским саквояжем, верно, лекарь. Четвертое свободно, в пятом — трое студентов, шестое, обратно, свободно, в седьмом — мертвый господин, в восьмом… А из восьмого пассажиры сошли еще на Красной Горке.

— Понятно. Ключи от купе у вас с собой?

— Разумеется.

— Пойдемте, поглядим на пассажиров…

Из второго купе доносился храп. Так обычно храпят извозчики, сделавшие за день немалые концы и махнувшие перед сном полштофа очищенной. Но данные звуки исходили из открытого настежь беззубого рта сухонькой старушки, про которую и подумать было нельзя, что она способна выводить такие разухабистые молодецкие рулады. На соседнем диване, весьма скромно, спал на боку внучок лет десяти, и струйка слюны стекала из уголка его губ на подушку.

А вот третье купе было открыто и пусто.

— Где же доктор? — тревожно спросил Артемий Платонович.

— Верно, слез, — нетвердо ответил Крохов.

— Так вы что, не знаете, кто сошел в Ротозееве? — спросил Аристов уже с некоторым раздражением.

— Я был отвлечен покойником, — глядя мимо него, растерянно ответил кондуктор.

— Ладно, пошли дальше.

Студенты из пятого купе были на месте и спали так крепко, что их бы не разбудил и револьверный выстрел. Впрочем, это объяснялось просто: все они были пьяны, и бутылок семь малаги валялось прямо на коврике под столом. А дальше находилось купе с покойником.

— Ну, что нам делать, ваше благородие? — спросил Степан, заглядывая в глаза Артемию Платоновичу. — Он, покойник-то этот, сам помер или ему помог кто?

— Может, сам, а может, и помогли. Кто-то ведь был в его купе и взял его вещи… Одно я знаю точно: надо звать доктора и пристава.

— Понял, — кивнул обер-кондуктор и обернулся к Федору. — Слышал, что сказали их благородие? Дуй к смотрителю, пусть ведет сюда доктора и пристава. Ну, или кого найдут.

— Вы что, думаете, это Крохов вещи у покойника спер? — спросил Аристова Степан, когда кондуктор покинул вагон.

— А вы его давно знаете? — не счел нужным отвечать Артемий Платонович.

— С полгода будет. Мужик он семейный, ни в чем таком замечен не был…

— А где он живет?

— В Нижнем. Вы все-таки думаете, что это убийство?

— Не знаю. Надо установить личность умершего. И тут кто-то сильно постарался, чтобы этого не допустить.

— Ну, уж это никак не Федор, — уверенно сказал Степан. — Ему до таких тонкостев просто не додуматься.

— Может быть, — раздумчиво ответил Артемий Платонович. — А может, он был орудием в чьих-то опытных руках.

— Так, что здесь происходит? — послышался дребезжащий голос, и к открытым дверям купе подошли сморщенный старичок с орденом Владимира в петлице и станционный смотритель. — Почему задерживается поезд?

— Я же вам говорил, — заметил ему сзади смотритель, на что старичок никак не среагировал.

— Что происходит, я спрашиваю?

— Человек умер, — громко ответил Аристов.

— Ась?

— Человек умер! — крикнул ему в самое ухо Артемий Платонович, догадавшись, что старичок крепко туг на ухо.

— Кто таков?

— Неизвестно. При нем не обнаружено никаких документов.

— Я спрашиваю, вы кто такой?

— Отставной штабс-ротмистр Аристов.

— Ась?

— Я — Аристов, отставной штабс-ротмистр, — заорал на весь вагон Артемий Платонович. — Следую до Нижнего Новгорода из Москвы.

— Чего так орать, слышу я… Непременный заседатель Земского суда коллежский секретарь Коробко Иван Логинович, — представился старичок. — Что случилось?

— В этом вагоне человек умер, — прокричал Аристов.

— Кто?

— Личность установить не удалось. Его документы и личные вещи отсутствуют. Думаю, что их похитили.

— Вот как? — произнес старичок. — И что вы намерены предпринять?

— Я? — удивился Аристов. — Я рассчитывал, что надо сообщить исправнику, чтобы тот провел предварительное дознание.

— Исправник в Нижнем Новгороде.

— Ну, тогда становому приставу.

— Квартира станового в Володарах, — снова парировал старичок. — А здесь, в Ротозееве, никого нет.

— А вы? — вполне резонно полюбопытствовал Артемий Платонович.

— А у меня нет полномочий проводить дознание, — ласково улыбнулся старичок.

— Так что же, выходит, покойника в Нижний везти? — догадался Аристов, к чему клонит старичок.

— А вот это правильно, — улыбнулся владимирский кавалер. — Будет лучше всего, ежели вы немедленно последуете дальше, чтобы полиция Нижнего Новгорода как можно скорее могла приняться за розыски преступников.

— Вас понял, — хмыкнул отставной штабс-ротмистр. — С глаз долой, из сердца вон.

— Чего, сударь?

— Я говорю: вы очень рассудительны и мудры, господин Коробко.

— Благодарю вас, — ухмыльнулся старичок. — Засим позвольте откланяться и отбыть, так сказать, в свои палестины. У меня, знаете ли, тут дачка.

Смотритель, проводив непременного заседателя, вернулся в вагон. Но сказать, подпустив строгости в голосе, заготовленную фразу о немедленной отправке поезда, ему не дал высокий крепкий господин с кустистыми бровями, что представился заседателю отставным штабс-ротмистром Аристовым. Ибо он тотчас обрушил на смотрителя шквал вопросов.

— Вы встречали поезд?

— Да, — ответил смотритель.

— Вы видели сошедших с поезда?

— Да.

— Сколько их было?

— Четверо.

— Кто-нибудь из них вам знаком?

— Да. Один из них был земский лекарь господин Погодин.

— У него были с собой вещи?

— Докторский саквояж.

— Хорошо. А остальные?

— Остальные мне неизвестны.

— Их кто-нибудь встречал?

— Только одного. Молодого человека, дворянина, с военной выправкой. Его ждала бричка.

— У него был багаж?

— Два дорожных чемодана.

— Чемодана? Не сумки, не баула?

— Нет. Именно чемодана.

— Благодарю вас. А остальные двое? Они были порознь, вместе?

— Кажется, вместе.

— У них был багаж?

— Да, сумка.

— Такая большая, дорожная, что носят через плечо?

— Нет. Их сумка была похожа на курьерскую.

— Что вы еще можете о них сказать?

— Ну, один выше, другой ниже. Один постарше, другой помоложе.

— И все? — уныло спросил Артемий Платонович.

— Все.

— Что ж, благодарю вас.

— Теперь я могу отправлять поезд?

— Простите, но мы ждем врача. А вот, кажется, и он.

Все посмотрели в конец коридора, по которому шли Крохов, человек с докторским саквояжем в руках и еще одна неизвестная фигура в светлой фетровой шляпе. Откуда взялась сия фигура, никто не знал, но выяснилось это весьма скоро. Человек в шляпе, представившись Арсением Постновым, репортером «Нижегородского листка», тотчас стал всюду совать свой нос и задавать вопросы. Артемий Платонович с репортерской братией был немного знаком, посему держаться с сей фигурой решил аккуратно и осторожно.

Постнов ехал из Владимира третьим классом и проснулся пред самым Ротозеевом. Удивившись столь долгой стоянке поезда на захудалой станции, он решил выяснить, в чем дело, и столкнулся с Кроховым, возвращающимся к поезду вместе с лекарем. Через пару-тройку вопросов, ловко заданных кондуктору, Постнов уже знал, что в желтом вагоне умер пассажир и при нем не было обнаружено никаких документов, удостоверяющих его личность. Нюх газетчика подсказал ему, что из этого события можно будет сварганить захватывающий матерьялец, и он проник в вагон вместе с кондуктором и лекарем.

— Вы врач? — официальным тоном спросил Аристов, когда сия троица подошла к купе.

— Я покуда только земский лекарь, — устало ответил Погодин.

— Вы ехали в этом вагоне?

— Ну конечно.

— Вы не знаете, кто этот господин? — указав на покойника, спросил Артемий Платонович.

— Нет, не знаю. Кажется, он сел на поезд в Володарах.

— Почему вы так думаете? — быстро спросил его Аристов.

— Когда была остановка в Володарах, кто-то прошел мимо моего купе, задев, очевидно, своим багажом мою дверь. А потом послышался звук открываемой двери.

— Это я ему открыл дверь, — встрял Крохов.

— И больше вы ничего не слышали? Никто не ходил по вагону, не открывал дверей?

— Трудно сказать, я как-то не прислушивался, — пожал лекарь плечами. — Кажется, незадолго до того, как кондуктор объявил о прибытии поезда в Ротозеево, послышался какой-то неясный шум. Но что это было, я не могу сказать наверное.

— Благодарю вас, — задумчиво кивнул отставной штабс-ротмистр. — Кондуктор, верно, поставил вас в известность, зачем вы нам понадобились?

— Да, осмотреть труп.

— Тогда прошу вас.

— Простите, но вы, похоже, ведете настоящее дознание, — обратился к Аристову репортер, когда лекарь прошел в купе. — Разве этот пассажир не просто умер?

— Так всегда положено делать, когда обнаруживается мертвое тело, — нехотя ответил Артемий Платонович.

— Но вы ведь не полицейский, нет?

— Нет. Меня просто попросили помочь.

— А вы не могли бы назвать себя? — продолжал допытываться Постнов.

— Не вижу в этом необходимости, — не очень дружелюбно ответил Аристов.

— Вы меня интригуете, — с большим любопытством посмотрел на Артемия Платоновича репортер. — Я ведь все равно узнаю.

— Не сомневаюсь, — вздохнул отставной штабс-ротмистр. — Моя фамилия Аристов. Надеюсь, вам этого достаточно?

— Более чем! — с восторгом воскликнул Постнов. — Как же я сам не догадался, что это вы, разгадчик самых запутанных дел, знаменитый частный сыщик! Я столько о вас слышал! Боже мой, сам Артемий Платонович Аристов! Тогда понятно, почему пригласили именно вас. Выходит, человек в купе умер не собственной смертью?

— Почему вы так решили? — недовольно спросил Аристов.

— Потому что, если бы пассажир просто умер, зачем тогда нужны вы?

— Вы делаете преждевременные выводы, — заметил репортеру отставной штабс-ротмистр. — Ситуацию может разъяснить только вскрытие.

— Ага, значит, вскрытие все же будет? А разве необходимо вскрытие покойников, умерших своей смертью?

— Внезапно умерших — да, — ответил Аристов и сухо добавил: — На этом вечер вопросов и ответов, полагаю, можно считать законченным…

— Погодите, еще один вопрос, — умоляюще глянул на Аристова Постнов. — Если вскрытие покажет, что это убийство, дело будете вести вы?

— С какой это стати? — буркнул Артемий Платонович. — Я ведь не служу в полиции.

Он облегченно вздохнул, когда лекарь пригласил его в купе и прикрыл за ним дверь.

— Ну, что скажете, господин Погодин?

— Никаких явных признаков насильственной смерти, — ответил лекарь. — На отравление тоже не похоже. Скорее всего, этот господин умер сам, без посторонней помощи, от апоплексического удара. Внезапное кровоизлияние в мозг — и все. Впрочем, более ясную картину даст только вскрытие.

— А отчего могло произойти это кровоизлияние?

— Отчего угодно. Погодите-ка… — наклонился лекарь к ладони покойного. — Это что такое?

— Где? — спросил Аристов.

— Да вот, какое-то покраснение на его левой руке. Похоже на ожог. Видите?

— Вижу, — ответил Артемий Платонович, заметив меж большим и указательным пальцами тыльной стороны ладони покойника небольшое красное пятнышко.

— Впрочем, от таких ожогов кровоизлияний не бывает, — выпрямился лекарь. — Простите, я могу идти? А то я немного устал с дороги.

— Да, конечно. Только… позвольте несколько вопросов?

— Слушаю вас, — без особой охоты отозвался лекарь.

— Скажите, с вами сошли еще трое пассажиров. Кто-нибудь из них вам знаком?

— Только один. Молодой барон Дагер, сын уездного начальника внутренней стражи — Андрея Андреевича. Его ждала бричка, и он сразу укатил в отцово имение.

— А двое других?

Лекарь пожал плечами:

— Я никогда их не видел. Они не местные.

— Вы можете их описать?

— Трудная задача, — задумчиво ответил лекарь. — Ведь было довольно темно. Могу только сказать, что тот, который был меньше ростом, вероятно, моложе другого. И он был в мягкой пуховой шляпе.

— И куда они пошли?

— Не могу знать. Какое-то время я шел за ними, а потом молодой остановился прикурить папиросу, высокий замедлил шаг, и я их обошел. Однако мне кажется, что они пошли вдоль насыпи.

— Почему вы так думаете? — насторожился Артемий Платонович.

— Какое-то время я слышал, как хрустит гравий у них под ногами, — пояснил Погодин.

— Благодарю вас, — дружелюбно сказал Артемий Платонович и протянул лекарю руку. — Может статься, то, что вы сейчас сказали, — самое важное из всего, что тут было говорено…

Лекарь пожал его руку, откланялся и вышел из купе. Немного погодя вышел и Аристов.

— Ну, что там? — подался к нему Постнов.

— Ничего. Никаких признаков насильственной смерти. Этот человек умер от естественных причин. Вы, кажется, разочарованы?

— Да не так чтобы очень, — досадливо поморщился репортер. — В конце концов точки над i расставит вскрытие. Ведь так?

Артемий Платонович колюче посмотрел на него, молча обошел и приблизился к Степану.

— Ну что, мы сделали все, что смогли. Мне кажется, можно ехать дальше.

— Понял, — повеселел обер-кондуктор. — Ну, что встали? — гаркнул он на заскучавших кондукторов. — А ну по своим вагонам! Сей час отправляемся.

Через малое время локомотив медленно тронулся, испуская густые клубы дыма. Небольшой дымок струился и из одного приоткрытого окна синего вагона, за которым курил короткую трубку с гнутым мундштуком отставной штабс-ротмистр с весьма распространенной дворянской фамилией Аристов, коего роду только в одной Средневолжской губернии насчитывалось более шести десятков душ. Ну а уж по всей России — и не счесть.

Таковая уж была у него фамилия…

Глава 2 В ЗАМКЕ ДАГЕРА

Она действительно была похожа на замок — родовая усадьба баронов Дагеров, что находилась в двух верстах от Ротозеева близ деревни Березовки. Когда-то это имение с деревенькой, рощей и лугами было пожаловано императрицей Екатериной Алексеевной гвардии прапорщику барону Андрею Карловичу Дагеру вместе с чином подпоручика за участие в возведении ее на престол российский. И барон, выйдя в отставку, выстроил себе усадьбу по проекту, как гласило фамильное предание, самого Антонио Ринальди. Центральная часть дома была двухэтажной, на высоком цоколе, сложенном из белого камня-известняка. По второму этажу шла обходная галерея с зубчатым парапетом в половину человечьего роста с четырьмя башенками со шпилями по углам. Впечатление Средневековья усиливал бельведер в виде остроконечной башни, как бы прокалывающей крышу дома и устремляющейся в небо.

Барский дом соединялся с боковыми каменными же флигелями полуциркульными галереями, образуя в плане подкову. Лестничные спуски галерей сторожили мраморные львы. Полукруглый двор оканчивался фруктовым садом с оранжереями, цветочными куртинами, беседками и прудом. Выпуклая же часть «подковы» смотрела прямо на долину Оки, широкой и величавой в этом месте. К ней шла одна из аллей великолепного парка, разбитого вокруг усадебного дома, оканчивающаяся мраморными ступенями, ведущими прямо к речным купальням. Другая аллея из вековых дубов вела в Березовку, откуда по старой памяти шли в усадьбу крестьянские подводы с провизией, которую ныне приходилось покупать за живые денежки.

Внутри барский дом был не менее величав. Несколько зал: Белая, Портретная, Большая и Розовая гостиные готовы были поспорить богатством убранства и вкусом со знаменитым имением князей Голицыных «Марьино». Особой же гордостью хозяина усадьбы отставного гвардии майора Андрея Андреевича Дагера был Готический кабинет с лепным потолком, резной орехового дерева дверью, венской мебелью лучших мастеров, желтым сандаловым паркетом под ручной работы персидскими коврами и, конечно, готическим камином, от коего кабинет и получил название. Одно беспокоило барона: с каждым годом становилось все труднее и труднее содержать такое имение. Выкупные капиталы после крестьянской реформы таяли с каждым днем, пенсион в двести рублей в год, конечно, был мизер, да служба обоих сынов в гвардии требовала весьма и весьма немалых средств. Известное дело, куда уходит жалованье гвардейских офицеров: на букеты дамам, императрице и великим княжнам, подарки товарищам да на пирушки в офицерском собрании. А ведь ежели ты гвардейский офицер, то положено тебе иметь и собственный выезд, и квартиру не иначе как на Миллионной, Набережной Фонтанки или Морской. И даже в театре надлежит тебе пребывать либо в ложе, либо в первом ряду партера…

Особенно докучал расходами младший из сыновей, Михаил, служивший в чине подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка в одной роте с двумя великими князьями. Депеши от него с просьбами выслать деньги следовали одна за другой. А в конце прошлого года очередная его просьба выслать ни много ни мало пятнадцать тысяч рублей едва не разорила семью. Случилось так, что Михаил выступил поручителем за своего полкового товарища, наделавшего долгов и попавшего в лапы ростовщиков. Товарищ этот, потеряв всякую надежду выпутаться из ситуации, взял да и пустил себе пулю в лоб. И должником вместо него стал Михаил. Поскольку дело шло о фамильной чести, Андрей Андреевич нашел для сына эти пятнадцать тысяч, но сей непредвиденный расход крепко пошатнул весь бюджет семьи. Барон был вынужден вновь вступить в службу по военному ведомству, приняв на себя должность уездного начальника внутренней стражи. Жалованье было небольшим, но все же как-то выручало.

Многие из соседей-помещиков заложили свои имения в Земельном банке. Кое-кто уже и перезаложил. Барон Дагер же хотел передать сыновьям родовое имение чистым, без долгов, таким, какое и сам принял от своего отца, генерал-майора Андрея Александровича Дагера, кавалера ордена Белого Орла. Но без каких-либо потерь сделать это было практически невозможно, что и втолковывал ему коммерции советник, заводчик и первой гильдии купец Гордей Иванович Каменев, коего барон принимал в своем Готическом кабинете.

— Да поймите же, дорогой Андрей Андреевич, — говорил Гордей Иванович тоном, скорее уместным для малого дитяти, нежели для пятидесятипятилетнего майора, ветерана Крымской войны, — не зла же я вам, в конце концов, желаю. В вашей ситуации это единственный выход сохранить имение. Да и какая теперь в Охотничьей роще охота! «Железка» все зверье распугала! На кого теперь охотиться прикажете, на зайцев?

— Ну, стало быть, буду охотиться на зайцев, — стойко сопротивлялся барон. — Чем тебе не охота?

— Время ныне другое! — упрямо продолжал гнуть свое купец. — Теперь земля доход должна приносить, а не убытки. Вам это любой скажет.

— Да ведь продай я вам рощу, вы ее частями под дачные участки распродадите, — начинал кипятиться Андрей Андреевич. — И не станет рощи. А в ней и отец мой, и дед, и прадед и волка, и лисицу били, а первый из русских баронов Дагер даже на медведя ходил!

— Да нет там теперь ни медведей, ни волков. А что касаемо рощи, то я и не скрываю, что желаю продать ее под дачные участки.

— Ну вот! — воскликнул барон. — Что и требовалось доказать. Нет, сударь, не уговаривайте. Не продам я вам эту рощу.

— Ну хорошо, не продавайте, — отступил на заранее подготовленные позиции купец. — Тогда сдайте в аренду. Я разобью рощу на участки, и мы будем сдавать их дачникам. Вот вам и ежегодный ритмический доход!

— Но рощи-то все равно не станет?!

— Ну, вы, Андрей Андреевич, прямо как малое дитя. Неужели вы не понимаете, что в вашем положении это выход?

— Да все я понимаю, — вздохнул барон. — И поверьте, я даже благодарен вам за ваши предложения, потому как вижу, что не только корысть движет вами, но и участие. Но, простите, не могу.

— Ну, коли так, — поджал губы купец, — воля, конечно, ваша. Тогда хоть обещайте, что ежели надумаете все же продавать рощу, то дадите знать мне первому.

— Это я могу вам обещать, — протянул руку купцу барон. — Можете не сомневаться.

Из кабинета Андрей Андреевич вышел в глубокой задумчивости. Может, все-таки прав купец, и продать Охотничью рощу — лучший выход поправить дела замка?

В Розовой гостиной он едва не столкнулся с племянницей. Десять лет назад он, после смерти сестры, стал опекуном девочки и, конечно, взял ее к себе в замок. Из малого дитя она на его глазах превратилась в прелестную девушку, хрупкую и добрую до самопожертвования, что немало беспокоило дядю. Собственно, это на ней лежали все заботы о хозяйстве усадьбы, и, надо заметить, справлялась она с этим отменно.

— Что с тобой, дядя? — озабоченно спросила Вера.

— Ничего, дитя мое, все в полном порядке.

— Ты меня обманываешь, — пытаясь заглянуть в его глаза, промолвила Вера. — Думаешь, я не вижу, что ты чем-то озабочен? Если у тебя неприятности, почему ты не хочешь довериться мне? Разве я не заслужила права разделять твои заботы?

— Конечно, заслужила, — улыбнулся барон. — Но поверь, ничего такого не произошло. Во всяком случае, пока.

— Ах, пока, — поджала губки Вера. — Надеюсь, когда наступит это «пока», ты поделишься со мной?

— Не обижайся. Ты ведь знаешь, бывают обстоятельства, о которых, при всем моем желании, я не могу говорить с тобой.

— Неправда. Не знаю я никаких «таких» обстоятельств. Но догадываюсь, что это связано с деньгами. Ведь так?

— Ну…

— В таком случае я тебе уже говорила: ты вполне свободно можешь распоряжаться моим состоянием, что осталось мне от мамы.

— Я не вправе трогать твои деньги. Да и ты тоже.

— Но если это необходимо?

— Даже если и необходимо. Я должен решить свои проблемы сам.

— Ага, вот ты и попался. Значит, все же есть проблемы? А ну-ка, давай говори!

Она отступила на шаг, сложила руки на груди и устремила на дядю требовательный взгляд своих больших карих глаз. Теперь она мало походила на подростка, и сквозь ее пока еще девически-угловатые формы явно проступала женщина, которая скоро будет знать себе цену. Барона выручило только то, что в гостиную вошел камердинер и подал ему телеграмму.

— Что там? — с тревогой спросила Вера, когда дядя прочел телеграмму и нахмурил брови. В ответ барон молча передал ей листок. Девушка быстро прочитала две строчки и не смогла сдержать радостного возгласа.

— Не пойму, чему ты радуешься, — хмуро произнес Андрей Андреевич. — Три месяца не минуло, как Михаил был в отпуске, и вот на тебе: «Приезжаю ночным поездом. Прошу выслать экипаж». Это что, вторичный отпуск? Так его без важной причины не дают.

— Ты думаешь, у Мишеля неприятности? — спросила Вера, кляня себя за то, что выказала дяде свою радость. Ведь молодой девушке, начавшей выезжать в свет, не к лицу такая непосредственность. Свет требует non seulement tre, mais paraitre — не только быть, но и казаться…

— Вне всяческого сомнения, — пробурчал барон, хмуря седые кустистые брови, — это уж будь уверена. К сожалению, ничего иного от него ожидать не приходится.

— Дядя, ты несправедлив к Мишелю. Он хороший и добрый.

— Милая девочка, — с любовью и благодарностью посмотрел на нее барон. — Как раз хорошие и добрые и делают в жизни самые большие глупости.

— А я думаю, все будет хорошо. Если и случилась какая неприятность, то маленькая. Вот такусенькая, — вытянула она большой и указательный пальцы и почти свела их вместе. — Ведь случись большая неприятность, он бы обязательно об этом телеграфировал.

— Пожалуй, — решил согласиться с племянницей Андрей Андреевич. — Будем надеяться, что ничего худого не случилось. Да, будь добра, скажи Ивану, чтобы к ночи выехал в Ротозеево встречать Михаила. Пусть возьмет охотничью бричку.

Ужинали дядя с племянницей без всякого желания. Дядя — потому что не мог отогнать мысль о случившейся с сыном беде, а племянница — потому что ни о чем больше не могла думать, как о предстоящей завтра встрече с кузеном, самом прекрасном из людей, живущих на этой земле.

Глава 3 ДОРОЖНАЯ СУМКА

— Не понимаю, что вас так беспокоит в этом деле, — поднялся с кресел нижегородский полицмейстер Лаппо-Сторожевский и зашагал по кабинету, потянув за собой дымок дорогой гаванской сигары. — Вскрытие трупа не показало совершенно никаких признаков насильственной смерти. Его не отравили, не задушили, не защекотали, наконец, до смерти. Человек умер сам. Ну, пришло его время. В чем же вы видите здесь криминал?

— Исчезла дорожная сумка, которую видел у него кондуктор, — возразил полицмейстеру Аристов. — Человек едет вторым классом, но у него нет ни багажа, ни билета, ни портмоне, ни часов, ни даже носового платка, наконец! Почему, как вы думаете?

— Батенька, помилуйте! — Густые брови полицмейстера протестующе вскинулись. — Причин этому может быть множество: потерял, выбросил, подарил, проиграл, заложил, пропил… в наше время это немудрено. Но я вижу, — снова выпустил облачко синеватого дыма полицмейстер, — у вас имеется собственная версия?

— Имеется, — согласился Артемий Платонович. — Посудите сами. Почему у него нет билета? Потому что он лежал в его портмоне. Почему нет портмоне? Потому что там еще лежали и документы, удостоверяющие его личность. Кто-то очень постарался, чтобы было трудно установить, что за пассажир умер в вагоне второго класса. У него не обнаружено часов, на крышке которых могла бы быть дарственная надпись, и носового платка, где наверняка имелись его инициалы. Почему нет этих вещей? Потому что их изъяли у покойника, дабы лишить вас всяческой зацепки быстро установить его личность. Если все это так, как я думаю, то смерть эта была неслучайной.

— А вот это уже лишь ваши домыслы, — перебил Аристова Лаппо-Сторожевский. — Делать такие предположения исходя только из того, что покойника кто-то обокрал, по крайней мере легкомысленно.

— Может быть, — ответил Артемий Платонович тоном, мало похожим на то, что он разделял мнение полицмейстера. — Но вы только что признали, что этого человека обокрали. То есть было совершено преступление, требующее проведения следственных действий.

— И они, несомненно, будут предприняты, — заверил отставного штабс-ротмистра Лаппо-Сторожевский. — Мы как следует порасспрашиваем поездных кондукторов. Не иначе как это они обчистили покойника.

— Это только одна из версий, — заметил Артемий Платонович. — Мне думается, преступники, взяв личные вещи умершего, дорожную сумку выбросили в окно купе. Оно было открыто, когда обнаружился труп. Сумка была слишком большой и заметной.

— Вероятно. — Полицмейстеру ничего не оставалось делать, как согласиться. — Но почему «преступники»?

— Я полагаю, что их было двое. Выбросив сумку в окно недалеко от Ротозеева, они сошли на этой станции и пошли вдоль железнодорожного полотна назад, чтобы отыскать выброшенную сумку. Надо думать, что в ней находилось нечто, из-за чего и было предпринято посещение купе покойника. Или еще не покойника.

— Ну, опять вы все усложняете, батенька, — всплеснул руками полицмейстер.

— Ничуть. Случилось так, что я оказался рядом и был вынужден провести предварительное дознание, которое подтверждает сказанные здесь мною слова. Если вы сочтете необходимым, я могу изложить письменно все, что мне удалось узнать.

— Полагаю, в этом нет надобности, — произнес после короткого раздумья полицмейстер. — Ведь вы же частное лицо.

— Я уже говорил вам, что попал в эту ситуацию с самого начала. Я, как бы вам это доходчивее сказать, уже внутри ее. Если бы меня не позвали к покойнику, то меня бы не было и у вас. Ну, помер человек в одном из вагонов поезда, так и бог с ним. Но случилось так, как случилось, и я уже не могу оставаться сторонним наблюдателем. Кроме того, насколько мне известно, полицией только приветствуется оказание ей содействия в делах следствия частными лицами.

— С вами трудно спорить, — ухмыльнулся Лаппо-Сторожевский. — Конечно, мне известны ваши детективные способности, и отказаться от вашей помощи я просто не имею права. Так чего же вы хотите?

— В этом деле многое может прояснить установление личности покойного. Вы согласны? — спросил Аристов.

— Пожалуй.

— И первое, что надо сделать, это разослать в полицейские управления губерний уведомления об обнаружении в таком-то поезде трупа, с описанием его примет. И затребовать у них данные о пропавших и находящихся в розыске людях. Может статься, что нашего покойника уже ищут.

— Считайте, что это уже сделано, — твердо заверил неуступчивого собеседника Лаппо-Сторожевский.

— Я собираюсь вернуться в Ротозеево, чтобы поискать эту сумку…

— А вот это напрасно, господин Аристов, — перебил его полицмейстер. — Если все было так, как вы мне изложили, сумки давно уже нет.

— …или следы преступников, — как ни в чем не бывало продолжал Артемий Платонович. — И я прошу дать мне в помощь одного человека.

— Только одного? — даже не пытаясь скрыть облегчения, спросил полицмейстер.

— Да, одного. Но, если можно, потолковей.

— Когда вы намерены вернуться в Ротозеево? — немного подумав, спросил Лаппо-Сторожевский.

— Прямо сейчас, — констатировал Аристов.

— Хорошо. Соколовский! — гаркнул полицмейстер так, что тренькнули стекла в кабинете, а император Александр Николаевич, изображенный в полный рост на картине, висевшей за спиной полицмейстера, как показалось отставному штабс-ротмистру, испуганно сморгнул.

— Слушаю вас, — просунулась в дверной проем голова канцелярского секретаря.

— Следственного пристава Обличайло ко мне. Живо!

Через малое время в кабинет вошел молодой человек годов двадцати пяти, с лихо закрученными усами, бронзовой медалью в память Крымской войны на груди и спокойным взглядом серо-голубых глаз.

— Титулярный советник Максим Станиславович Обличайло, — представил Аристову молодого человека полицмейстер. — Лучший, не для его ушей будет сказано, следственный пристав нашего управления. А это, — сделал он театральный жест рукой в сторону Артемия Платоновича, — господин Аристов. Он добровольно вызвался помочь нам по делу о покойнике из желтого вагона. Сейчас вы едете с ним в Ротозеево. Возьмите коляску моего помощника. А суть дела вам расскажет господин Аристов по дороге.

Днем Ротозеево выглядело не таким захолустным: торговые лавки в центре села; две пивных — одна у вокзала, другая — в том же центре, здесь же неподалеку трактир, постоялый двор и почтово-телеграфная контора. Одним словом, цивилизация.

Доехав до станции и велев извозчику дожидаться их на постоялом дворе, Аристов и Обличайло потопали обратно, держась левой стороны железной дороги.

— Вы идите по насыпи, а я пойду леском, параллельно вам, — наставительно сказал Артемий Платонович.

— Так что мы ищем?

— Мы ищем следы двух человек и место падения большой дорожной сумки, — уверенно сказал Аристов. — Если нам повезет и сумка при падении или ударе, скажем, о дерево, открылась и из нее выпали какие-либо предметы, ищите и эти предметы.

— А что это могут быть за предметы? — поинтересовался Обличайло.

— Не знаю, — честно ответил отставной штабс-ротмистр.

Конечно, на гравийной насыпи следов обнаружено не было. А вернее, как можно было принять за следы неровности и углубления, коими вдоль и поперек была испещрена насыпь? Но Обличайло все же обнаружил небольшую медную заклепку и недалеко от нее наполовину обгоревшую шведскую спичку.

Живо спустившись с насыпи, Обличайло протянул штабс-ротмистру найденные предметы:

— Как вы думаете, господин Аристов, эти предметы могут иметь отношение к тому, что мы ищем?

— Вполне, — повертел заклепку в руках Артемий Платонович. — Она могла отскочить от сумки, ведь скорость у поезда была немалая. А спичку эту могли зажечь те двое господ, следы коих мы ищем. Например, чтобы зажечь фонарь. Если это так, то место падения сумки где-то рядом. С этого момента прошу вас быть предельно внимательным.

Кто ищет — тот непременно находит. Сие правило еще не давало осечек, конечно, если ищешь с умом и настойчивостью. Вот и Артемию Платоновичу повезло — отыскался сломанный сук большой толстой сосны. Он лежал в двух шагах от дерева возле основательно примятой травы. А под листьями помятого кустика ежевики валялась еще одна медная заклепка.

— Максим Станиславович, спускайтесь сюда, — крикнул Аристов приставу, фланирующему по насыпи с видом заядлого грибника. И когда тот подошел, указал на примятую траву. — Вот место, куда упала дорожная сумка пассажира из желтого вагона. Она ударилась о дерево, сломала вот этот сук и упала в траву. Видите?

— Точно, — кивнул Обличайло, с восхищением глядя на Аристова.

— И еще я обнаружил вот это, — подал он приставу еще одну медную заклепку. — Она точно такая, что нашли вы.

— Выходит, преступники забрали сумку.

— Да. Они нашли ее ночью, при свете фонаря, который зажгли найденной вами шведской спичкой. Все именно так, как мы с вами и предполагали ранее.

— Вы предполагали, — вежливо поправил отставного штабс-ротмистра пристав.

— Но вы же со мной не спорили?

— Нет, не спорил. Я просто молчал.

— А молчание — знак согласия. Выходит, вы были согласны с моими предположениями, которые тотчас стали и вашими.

— Да, — засмеялся Обличайло, — вы умеете убеждать.

— Умею, — согласился с приставом Артемий Платонович. — Итак, ваши соображения?

— Преступники нашли сумку и забрали ее содержимое.

— А где сумка?

— Я думаю, что они ее просто спрятали. Тащить приметную сумку с собой им нет особой надобности, а потом, по сумке их могли опознать.

— Похвально. И как вы думаете, где они могли ее спрятать?

— Скорее всего, в лесу.

— Справедливо. Их следы надо искать в лесу… Так что на насыпи вам делать больше нечего.

Они отошли от сосны и стали пристально всматриваться в землю. На этом участке она была твердой и сплошь усыпанной сосновыми иглами. Никаких следов обнаружить не удалось. Зато когда сосновый перелесок кончился и они вошли в большую рощу, в примятой траве Обличайло нашел еще одну обгоревшую шведскую спичку.

— А вот и след! — указал Артемий Платонович на небольшое углубление в примятой траве. Вероятно, от каблука высокого. Похоже, молодой встал здесь, чтобы прикурить папиросу, и высокий остановился вместе с ним.

Аристов наклонился и потрогал землю.

— Влажная, — констатировал он, выпрямившись. — Следы должны быть неплохо заметны.

И правда, по мере углубления в рощу следы становились все заметнее и четче.

— Вот прекрасный отпечаток ноги высокого, — заметил отставной штабс-ротмистр, остановившись. — Максим Станиславович, будьте добры, снимите мерку с этого следа… Ну, что вы можете сказать об этом господине?

— Я смею предположить, — записав размеры следа в памятную книжку, начал Обличайло, — что высокий много крупнее и, стало быть, тяжелее своего подельника. Ведь четкого следа второго, а он явно меньше и легче первого, мы покуда не имеем.

— Так, — согласился Аристов. — Еще что?

— Я обратил внимание на разную длину его шага.

— Та-ак, — уже удовлетворенно протянул отставной штабс-ротмистр, с удовольствием глядя на своего помощника. — И что вы скажете по этому поводу?

— Поскольку расстояние шага левой ногой заметно меньше, чем шаг правой, можно предположить, что левая нога у высокого несколько короче правой.

— Верно, — улыбнулся Артемий Платонович. — Вы знаете, я весьма доволен, что в помощь мне дали именно вас. Ну, или тем, что меня дали в помощь именно вам.

— Благодарю вас, — слегка смутился Обличайло.

— Не за что. А еще? — неожиданно спросил Аристов.

— Что «еще»? — не понял пристав.

— Что еще вы можете сказать о высоком?

— Пожалуй, больше ничего, — подумав, ответил пристав.

— Разная величина его шага может еще говорить о том, что он хромой. Вот вам еще одна возможная особая примета. Хотя, судя по шагу, он старается не показывать свою хромоту, а проявляется она у него в тот момент, когда он начинает торопиться.

— Мне все же далеко еще до вас, господин Аристов, — признался Обличайло.

— Не так далеко, как вам кажется…

Чем дальше они заходили в рощу, тем почва становилась все более мягкой и сырой. Наконец ясно обозначился и след второго. Он был много меньше и уже, чем у его спутника. Размеры этого следа пристав Обличайло тоже занес в свою памятную книжку. Следы привели сыщиков к небольшому озерцу, подернутому ряской. На его бережку была заметна примятая трава, а вокруг озера было множество следов.

— Кажется, я знаю, где они спрятали сумку, — сказал Артемий Платонович, поглядывая на озерцо. — Взять ее с собой было бы непростительной глупостью. Она слишком заметна, ведь из леса они вышли, когда уже рассвело. Да, эти двое — калачи тертые. Зачем они сами на себя беду будут кликать? Значит…

— Значит, они бросили сумку в озеро, — закончил за отставного штабс-ротмистра пристав, проследивший за его взглядом и тоже догадавшийся о местонахождении сумки.

— Вот именно, — заключил Аристов.

— Что ж, попытаемся ее достать, — начал раздеваться Обличайло.

— Озеро может оказаться глубоким, — попытался было предостеречь своего молодого партнера Артемий Платонович.

— Ничего, я умею плавать, — разделся до исподнего пристав и стал медленно входить в воду.

Озеро было холодным — как-никак конец августа, — да еще со дна били ледяные ключи.

— Замерзли? — участливо спросил с берега Аристов, которого только от одного вида скукожившегося Обличайло бил озноб.

— Пока терпимо, — едва попадая зуб на зуб, ответил пристав и решительно нырнул.

Прошла минута.

— Максим Станиславович! — крикнул отставной штабс-ротмистр в озеро, по поверхности которого медленно расходились круги. — Где вы?

Озеро молчало. И когда Артемий Платонович уже готов был сбросить башмаки и кинуться в воду, вдруг на поверхности воды появилась голова Обличайло.

— А вы были правы, — отфыркиваясь, прохрипел Аристову пристав. — Здесь и правда глубоко. Да и вода до мерзости холодная!

— Ну, вы меня напугали, — выдохнул Артемий Платонович, возвращаясь к своим башмакам.

— Да я и сам, знаете ли, испугался, — нервно хохотнул Обличайло. — Шел себе, шел, и вдруг раз! — и нет дна. Как в преисподнюю провалился.

Пристав Обличайло проплыл сажени две и встал на ноги. Воды ему было по грудь.

— Сейчас, Артемий Платонович, не беспокойтесь, — повернул он обратно и, набрав воздуха, нырнул.

Не было его примерно с четверть минуты. Когда он вынырнул, на бережку уже горел небольшой костерок, разведенный Аристовым из сухих сучьев.

— Кажется, есть! — победно крикнул Обличайло Артемию Платоновичу и, отдышавшись, нырнул снова.

На сей раз его не было более полуминуты. Аристов даже успел собрать еще сучьев и развести костер побольше, дабы, выйдя из воды, пристав смог бы обогреться и высушить исподники. Наконец появилась голова, плечи и грудь пристава. Он шел, отдуваясь и фыркая и волоча что-то за собой. Затем нагнулся и бросил к ногам отставного штабс-ротмистра большую дорожную сумку, замковая накладка которой держалась всего лишь на двух медных заклепках.

Глава 4 СВЯЗКА ПИСЕМ

Сенька проснулся примерно за час до рассвета. Встал, потянулся, разминая суставы, плеснул в опухшую рябую рожицу горсть воды из кадки и взял лукошко, будто собирался по грибы. Ежели посмотреть, утром дел много: следовало снять силки, скотину проведать. Так что его подъему никто не удивится. Для домовитого хозяина заря — это золотая пора. Иначе те, кто зараньше вышел, всю пеночку снимут. А коли припозднишься, так не только что все силки выберут, а еще и без снасти можно запросто остаться. Ныне народец пройдошливый пошел — чуть зазевался, с живого портки снимут. Ведь теперича народу — воля объявлена! Получается, делай, что в голову взбредет. И барин тебе отныне не указ, а так… дырка от бублика и от жилетки рукава. Хе-хе…

Правда, Охотничья роща барская. Но это с одной стороны. А с другой — вся живность в ней — твари Божии, то есть принадлежные всем, а, стало быть, ничьи. Да и за руку Сеньку никто еще не словил, так как непростое это дело такого молодца, как он, за виноватым делом споймать. Он осторожный, а рощу знает как свои пять пальцев. А не пойман — дело известное — не вор!

Пошарив в чугунке, Сенька нашел пару картофелин. Еще бы хлебца с сольцой, знатный бы вышел перекус. Но хлеба они с матерью не видели уже два дня, а соли в доме оставалась одна щепоть. Вот добудет он сегодня зайчишку ушастого — соль и сгодится, потому как у зайчатины мясо сладковатое, без соли никак. Рябчика или глухаря без соли — можно, едали, но только не зайца.

Роща начиналась сразу за их хатой. Темная, густая, опасная. Заплутать в ней, что два пальца обмочить. Но только не для Сеньки. Ему-то здесь все тропы ведомы. Знает, где малиновые кусты, где места грибные, где поляны черничные. Летом они с матерью вдоволь с рощи кормятся.

Без отца вырос Сенька. Ушел как-то Василий Тимофеев на заработки в Нижний, да так и не вернулся. Правда, доходили до них слухи, что будто видели его то на ярманке Макарьевской, то в доме работном, куда собирают нищих да бродяг едва ли не со всей губернии, то среди бурлаков, да что от тех слухов толку! Человека-то как не было, так и нет. Мать все глаза выплакала, его ожидаючи. А потом смирилась с потерей. Доля, видать, у нее такая, вдовья. Или, как говорят баре, планида. А как смирилась, так и потухла. Всяческий интерес к жизни потеряла. Хозяйство запустила, опосля даже дом продала и подалась на выселки, куда раньше баре провинившуюся челядь свою ссылали. За полверсты от деревни. Так что Сеньке сызмальства пришлось самому обеспечивать и себя, и мать, и рос он, как трава в поле, — всякий наступит, всякий оборвет.

Умяв картофелины по дороге, Сенька одному ему ведомыми тропами шел по роще, как по улице деревенской. Небо светлело, и роща оживала, наполняясь задорным птичьим гомоном. Высоко над головой, сбросив ночную дрему, уже шептались верхушки деревьев.

Вначале Сенька почувствовал, что в лесу кто-то есть. Потом услышал приглушенный говор и шаги. Неизвестные приближались. Сенька присел на корточки за кустом и затаился. А потом увидел двоих. Тот, что был выше, нес большую раскрытую сумку. Они прошли мимо него так близко, что при желании он мог бы схватить долговязого за ноги. Или вдруг заорать неожиданно и громко. Надо признать, мелькнула такая мысль. Высокий схватился бы за сердце и встал как вкопанный. А тот, что поменьше, верно, уписался бы со страху. Как пить дать. А он бы между тем за сумку, да и деру! Никто бы его не поймал.

Когда они отошли от Сеньки сажени на четыре, он неслышно двинулся за ними. Что они пришли в рощу не за его добычей или силками — было ясно. Но тогда зачем они в этой глухомани?

— Долго мы еще будем идти? — спросил маленький недовольно.

Голос его был молодым и тонким, отчего Сенька решил, что тот ненамного старше его. Студент, верно, какой-нибудь. Или даже гимназист. Видывал он таких франтов в шляпах, когда вместе с Кузьмой ездил в Нижний. Барчук, одним словом.

— Сейчас, выйдем на какую-нибудь полянку и остановимся, — посмотрел на маленького высокий. Роду-племени был он поплоше, верно, из цеховых, и, по меркам Сеньки, уже старым, годов за тридцать перевалило. Но держался с барчуком ровней.

Так, двое неизвестных впереди, а Сенька чуть поодаль позади, вышли они к небольшому озерцу. Сенька спрятался в кустах, а большой и маленький присели на бережку и принялись разбирать содержимое сумки. Сеньку оно поначалу разочаровало. Стоило идти через лес, чтобы разбирать какие-то бумажки из дорожной сумки! Как будто нельзя было этого сделать дома или на постоялом дворе. Однако чуть позже он понял, что бумажки эти, видать, непростые, коли эти двое, чтобы посмотреть их, выбрали такое глуховатое место.

«Сперли, видать, где-то сумку», — решил для себя Сенька, раздвигая ветки. По всему выходило, что бумажки в ней важные и, может быть, стоят хороших деньжат.

Решение пришло сразу, как только эти двое стали ходить вокруг озера и собирать камни. Улучив момент, Сенька подполз к кипе бумаг, схватил первую попавшуюся пачку, перевязанную бечевой, и юркнул назад в кусты. А неизвестные, насобирав камней, сложили их в сумку, и большой, широко размахнувшись, забросил ее на самую середину озерца.

Стало совсем светло. Рассматривая бумаги, молодой вдруг заволновался, стал перекладывать их с места на место, как будто что-то потерял.

— Где письма? — спросил он большого тоненьким от волнения голосом.

— А я почем знаю? — ответил тот. — Может, вывалились, когда сумка ударилась о дерево. Мы же нашли ее открытой.

— Тогда мы немедленно возвращаемся, — безапелляционно заявил барчук. — Надо обязательно их найти.

— Вы с ума сошли, — сказал большой. — Уже утро. Будем маячить на насыпи — нас обязательно кто-нибудь да увидит: грибники, путевой обходчик или еще кто…

— Нам крайне необходимо найти эти письма, — настаивал на своем молодой. — Это очень важно. Из-за них, собственно, и весь, как у вас говорят, сыр-бор.

— Мы их поищем, — мягко ответил высоченный, погладив плечо барчука. — Но только ночью. Идемте отсюда…

Сенька за ними не пошел. Зачем? Ведь все уже было ясно: барчук и цеховой украли сумку, в которой было самое ценное — письма. И эти письма у него в руках. И за них он может выручить деньги. Большие. К примеру, восемьдесят рублей. Или даже двести. Ночью они станут искать эти письма и не найдут. А утром он найдет их.

«Я видел вас у насыпи этой ночью. Вы что-то там искали?» — начнет он.

«А тебе-то что за дело?» — спросит его долговязый.

«Да нет, я так, — скажет он. — Просто тут один парень какие-то письма нашел, целую связку. Не ее ли вы ищете?»

«Что за парень?»

«Да есть тут один, только не велел говорить».

«Значит, пусть отдаст нам эти письма».

«Он говорит, что запросто. Но только за деньги».

«Сколько же он хочет?»

«Двести, нет, триста рублей».

«Что так много?!»

«А он думает, что эти письма очень важные».

«Хорошо. Скажи ему, что мы согласны».

Вот как коммерция делается! Триста рублей — это вам не шутка! Скажем, средней руки чинуше, чтобы получить триста рублей, надо ходить на службу, почитай, с полгода. А какому-нибудь канцеляристу, так и вовсе года два. А тут за раз! А сколь всякого добра можно накупить на такие деньги! Сапоги гармошкой — это раз. Рубаху шелковую, плисовые штаны, бархатную жилетку с искрой, как у Кондрат Кондратыча, и картуз с лаковым козырьком — это два. Матери — кашемировую шаль и мягкие ботики — это три. Чай, еще и на хлебушек останется.

Силки оказались все пусты. Видать, не кушать им сегодня зайчатины ни с солью, ни без. Но Сенька расстроился не шибко: то, что он нес в руках, стоило дороже сотни ушастых зверьков.

Что же все-таки это за письма такие, из-за которых, как сказал давеча у озера молодой, и вышел «весь сыр-бор»?

Сенька присел на поваленное дерево, вынул из середины конверт плотной бумаги и достал из него сложенные пополам листы.

Na w iosne…[1]

W roku przyszl’ym…[2]

Буквы были ненашенские, и Сенька, конечно, ничего не понял. Второе письмо тоже было на чужом языке. Дальше Сенька смотреть не стал; и так было ясно, что меньше чем за четыреста рублей он эти иноземные письма не отдаст. Только дельце это обтяпать надобно с умом, иначе, похоже, можно очень даже запросто попасть в переплет. Может, посоветоваться с Кузьмой? Парень он тертый, два раза в остроге сидел. Правда, придется взять его в долю, ну да ничего, Сенька поделится, не жадный. Даст ему в зубы красненькую — и гуляй, паря. Небось и этого с Кузьмы много будет…

Кузьма жил в центре Березовки с матерью, бабкой и шестью сестрами. Тоже безотцовщина, он был года на три старше Сеньки и успел дважды побывать в Нижегородском тюремном замке за мелкие кражи. По малолетству дали ему немного, четыре и восемь месяцев, но и этого ему хватило, чтобы заиметь воровскую сметку, наглость и научиться сплевывать через щербину зубов длинной струйкой.

Кузьма был в баньке, где обычно и ночевал, и когда Сенька осторожно намекнул ему о том, что имеет бумаги, которые можно прибыльно толкнуть, в чем и требуется его помощь, тот немедленно согласился.

— А сколь ты хошь выручить за эти бумаги? — сразу поинтересовался Кузьма.

— Пятьдесят рублей, — соврал Сенька.

— Не худо, — хмыкнул Кузьма. — А ежели поболее запросить? — вороватые глаза его слегка сощурились.

Сенька призадумался.

— Может, и можно, — осторожно ответил он. — Да только люди, что эти бумаги потеряли, думаю, не шибко богаты. Цеховой какой-то да мальчишка-гимназист. Откуда у них больше?

— Лады, — сплюнул Кузьма. — Моя доля?

— Червонец, — твердо ответил Сенька.

— Ну, это семечки, — сощурился Кузьма. — Я работаю в половину.

— За что же половину? — искренне удивился Сенька, уже жалея, что рассказал о письмах Кузьме. — Я эти бумаги сработал, я их буду торговать…

— Хорошо, не хошь делиться, встречайся с ними один, без меня. Только потом не жалься, когда цеховой тебя придавит и бумажки эти ты задарма ему отдашь. А так я за тобой приглядывать буду. И ежели что — я тут как тут со своим приятелем, — достал Кузьма из кармана складной ножик.

— Хорошо, — был вынужден согласиться Сенька. — Считай, четвертак твой.

— Ну и лады, — повеселел Кузьма. — Бумажки-то эти с собой у тебя?

— С собой, — ответил Сенька.

— А ну, покажь.

Сенька вытащил из-за пазухи пачку писем.

— Видал! — протянул он торжествующе.

— Давай у меня спрячем? — предложил Кузьма.

— Нет уж, — усмехнулся Сенька. — Я сам найду место.

— Тогда давай половину я спрячу, половину ты. Это будет по-честному, раз мы с тобой на пару работаем.

Сенька, помедлив, вытащил из пачки несколько писем и передал их Кузьме.

— Как понадобятся, сразу отдашь.

— Какие могут быть разговоры, — заверил его Кузьма. — Ведь мы же дружки.

— Ладно, пошел я, — сказал Сенька, пожимая приятелю руку. — Поди, мать уже заждалась.

Глава 5 ВЕРИНЫ ХЛОПОТЫ

В Березовку Вера смогла выбраться только после полудня. Собственно, сегодня можно было бы и пропустить посещение своих подопечных — приезд кузена и бессонная ночь служили бы вполне законным оправданием. Только не для Веры. Вот уже который год она почти каждый день ходила в деревню, дабы подать помощь больным и нуждающимся: первым она приносила лекарства и участие, вторым — пищу, немного денег и ласковое слово. Вот и сегодня, навестив двух больных, Вера отправилась на выселки к Марфе, матери Сеньки, которую посещала всякий раз, наведываясь в Березовку.

Покуда шла — думала о кузене. Как славно, что он приехал и теперь будет жить с ними! Как здорово, что случилась эта дуэль в их полку, на которой он был секундантом, после чего и был вынужден подать в отставку! Все равно не было в двоюродном братце военной косточки — это видела даже она, — а стало быть, его отставка есть благо для него же самого. Да и дяде теперь будет полегче. Он хоть и молчит, но она-то знает, почему он последнее время часто хмурится. Скорее бы ей достичь совершеннолетия и отдать ему матушкино наследство. Все, до последнего грошика. Ведь ей одной ничего не надо, кроме того, чтобы дядя был здоров и доволен.

Ну и, конечно, чтобы Мишель был рядом…

Избушка, где жили Марфа с сыном, была самой худой не только во всей деревне, но и на выселках. Не изба — хижина с покосившимися стенами, земляным полом и прохудившейся крышей. Когда Вера вошла в нее, Марфа сидела у окна, вперив в него неподвижный взор и беззвучно шевеля губами. Она бывала иногда такой, сама не своя, отчего бабы да и мужики обходили ее стороной, чувствуя перед ней какой-то суеверный страх.

— Здравствуй, Марфа, — вывела ее из оцепенения Вера.

— Батюшки, барынька! — радостно всплеснула руками Марфа, и взгляд ее сделался осмысленным. — А я уж думала, не придете.

Она встала и торопливо вытерла выцветшим фартуком лавку. В отличие от сына она была предана своей благодетельнице, ведь та приходила всегда с корзинкой с припасами, а иногда одаривала и полтинничком. Вот и на этот раз в корзине Веры лежал хлеб, мясо, яйца и кусок сырного пирога. Жадно поглядев на припасы, Марфа села рядом с Верой и уставилась на нее полными благодарности глазами.

— А где Семен? — как бы мимоходом спросила Вера.

— В деревню ушел, — с готовностью ответила Марфа.

— И по какой такой надобности? — строго спросила Вера. — Опять к этому своему скверному приятелю Кузьме, причинившему столько горя своим родителям?

— Ну, барынька, он уж не такой и скверный. На днях как-то вот колбаску мне принес.

— Где-нибудь украденную. Ведь я же тебе говорила, — сдвинула бровки Вера, — либо запрети Семену ходить к этому Кузьме, либо я перестану ходить к тебе.

— Он и не ходит, — испуганно ответила Марфа.

— Так ведь пошел же сегодня?

— Потому что он нашел кое-что. И пошел спросить совета.

— Конечно, только у этого Кузьмы и спрашивать советов, — пожала плечами Вера.

— Да уж находка-то больно странная.

— А что за находка?

— Связка писем, — тихо сказала Марфа, почему-то оглядевшись по углам. — Он их из лесу принес.

— А в лес-то зачем ходил? — встала с лавки Вера. — Капканы опять ставить?

— Что ты, барынька, — округлила глаза Марфа, махнув руками. — Он по грибы ходил.

— Ну и где те грибы? — с иронией спросила Вера.

— Грибов нету, — потухла глазами Марфа. — Так ведь потому и нету, что он какие-то письма нашел. Вот и пошел к Кузьме за советом, как лучше ентими письмами распорядиться.

— Почему же он не пришел за советом к дяде или ко мне? — нахмурила бровки Вера.

— Потому что он надеется, что те, кто потерял енти письма, дадут за них награду. Ведь не по-нашенски писано-то в них.

— Вот как? — подняла брови Вера. — В таком случае мы с дядей уж точно не оставили бы его без награды.

— Правда? — загорелась Марфа.

— Ты что, сомневаешься в моих словах? — удивленно спросила Вера. — Разве я когда-нибудь давала к этому повод?

— Нет, барынька, что вы, — испуганно пролепетала Марфа. — Это я так, по дурости своей бабьей.

— Вот что, — решительно сказала Вера, — я хочу видеть эти письма. Как только Семен вернется, пусть немедленно принесет их мне.

— Хорошо, барынька, — уверила Марфа. — Только вы уж это, не оставьте нас наградой-то.

Сенька явился на следующее утро. Босой, но в чистой рубахе и стираных портах. Чтобы угодить молодой барыне, он повязал шею цветастым бабьим платком, а волосы обильно смазал салом.

Аудиенция состоялась в дальней садовой беседке. Решительный тон, принятый Верой для разговора с Сенькой, возымел действие: парень рассказал почти все, скрыв лишь некоторые детали.

— Ты принес письма? — перво-наперво спросила она.

— Принес, — ответил Сенька, доставая из-за пазухи связку писем.

— Хорошо. А теперь расскажи, где ты их нашел. И учти — твоя награда будет зависеть от того, насколько правдив будет твой рассказ.

— Я нашел их вчера в роще на рассвете, — осторожно начал Сенька. — Около озерка.

— А зачем ты был в лесу в такую рань? — прищурила глаза Вера. — Опять ставил ловушки?

— Нет, я ходил по грибы.

— Учти, Семен, ежели ты не бросишь это свое занятие, то попадешь в каталажку, как этот твой дружок Кузьма. Разве ты не знаешь, что такая охота запрещена? Ведь это воровство! — возмущенно воскликнула Вера. — Эта роща моего дяди, а что ты видел от него, кроме добра?

— Роща барская, а дичь — Божья, — попытался было взбрыкнуть Сенька, малость насупившись, но Вера быстро его укоротила, сообщив о приезде кузена.

Младшего Дагера Сенька боялся как огня, потому как не единожды был таскан Михаилом Андреевичем за вихры именно за ставленые силки и западни.

— Вот скажу ему, что ты снова за старое взялся, он тебе покажет, — как можно жестче произнесла Вера и посмотрела Сеньке прямо в глаза. — А я перестану заходить к вам и разговаривать с тобой и твоей матерью.

— Да, ей-богу, по грибы ходил, — сделал Сенька честные глаза и для пущей убедительности перекрестился. — Вот те крест, барыня!

— Ладно, оставим пока этот разговор, — чуть смягчилась Вера. — Теперь рассказывай, как это ты вдруг нашел эти письма.

— Ну, шел, шел и нашел, — нетвердо промолвил Сенька, глядя мимо барыньки.

— Не лги, — погрозила ему пальцем Вера. — Я тебя предупреждала, твое вознаграждение зависит от правдивости твоего рассказа. И к тому же у кого тогда ты намеревался получить вознаграждение за найденные письма? Матушка твоя мне все рассказала…

— Их было двое, — наконец сдался Сенька, выдохнув. — Лиц я их не разглядел, темно еще было. Один из них был высокий и постарше, другой, верно, молодой, хлипкий.

— А что эти двое делали ночью в лесу? — удивилась Вера.

— А я почем знаю? Они шли и разговаривали. Я услышал и пошел за ними.

— Зачем?

— Вы же, барышня, только что меня спросили, что эти двое делали на рассвете в лесу. Вот и мне тоже стало интересно, — нашелся что ответить Сенька.

— Ладно, продолжай.

— Ну, пошел, значит, я за ними. Дошли до озерка. У них с собой сумка была большая. Они стали из нее вынимать какие-то бумаги. А в сумку наклали камней и бросили в озеро.

— Зачем? — снова спросила Вера.

— Да, видать, сперли они эту сумку. Вот и бросили ее в воду, чтобы следы замести, — резонно заключил парень.

— Да, это очень странно, — задумчиво произнесла Вера. — Ну а что было потом?

— Потом они ушли, а эту вот связку писем — забыли.

— Ох, Семен, — недоверчиво посмотрела на него Вера. — Правду ли ты мне говоришь?

— Правду, сущую правду, — заверил ее Сенька и для пущей убедительности вытаращил глаза.

— Хорошо, если так. Мне думается, эти письма надо вернуть их истинному владельцу.

— Где ж вы его найдете? — усмехнулся Сенька. — Даже тех двоих след давно простыл.

— Пока не знаю, — ответила Вера. — Так или иначе мне надо посоветоваться с дядей.

— А награда? — осторожно напомнил Сенька.

— А сколько ты хотел за них выручить?

— Пятьсот рублей, — не сморгнув глазом, ответил начинающий коммерсант.

— Сколько, сколько? — рассмеялась Вера.

— Триста, — посмурнел парень.

— Удивляюсь я на тебя, Семен, — серьезно сказала Вера. — Разве можно требовать награды?

— Сто рублей, — уныло пробурчал Сенька. — Хотя бы. Тем более что половину я должен отдать Кузьме.

— Это почему же? — насторожилась Вера.

— Я ему все рассказал, и он потребовал половинную долю.

— Хорош же у тебя друг, — усмехнулась Вера. — Ладно, ступай. Мне надо сначала все обдумать и поговорить с дядей.

Сенька поклонился и вышел из беседки с понурым видом. Но глаза его светились лукавством. Теперь он уже не жалел, что поделился письмами с Кузьмой.

Вот оно, счастье одноглазое!

Глава 6 ВОТ ТАК ФОКУС

Покуда Обличайло сушился и грелся у костра, Артемий Платонович открыл найденную сумку и вывалил ее содержимое на землю. Камни, одни камни. Похоже, они имеют дело с опытными преступниками, и рассчитывать на то, что те легко сделают какую-либо ошибку, значило ничего не понимать в сыскном деле. Все же Аристов внимательно осмотрел камни и заметил меж ними кусочек какой-то материи. Он наклонился и взял его в руки. А потом улыбка растянула его губы.

— Максим Станиславович! — сказал он и протянул материю приставу. — Взгляните-ка!

— Носовой платок, — констатировал Обличайло, расправляя клочок материи. — С инициалами! — воскликнул он, заметив в уголке платка две вышитые буквы: К. и М. — Вот удача!

— Да, пожалуй, — согласился отставной штабс-ротмистр, принимая из рук пристава платок. — Ежели это, конечно, начальные буквы имени покойного. Так или иначе об этом надо телеграфировать нижегородскому полицмейстеру.

— Выходит, смерть человека из желтого вагона все же не случайна? — спросил Обличайло.

— Я в этом не сомневаюсь, — заметил Артемий Платонович. — Главное теперь — установить его личность. Когда мы узнаем, что это был за человек, мы сможем выявить мотивы его устранения. А после этого и людей, заинтересованных в этом.

— Вы думаете, что этих двоих уже и след простыл? — спросил пристав.

— Да-с, милейший. Они сделали свое дело и теперь, верно, трясутся в коляске по дороге в Нижний. А то и в Ковров! Или еще куда-нибудь. Что же касается следов, — раздумчиво произнес Артемий Платонович и указал на землю, — то вот они. Гляньте!

Действительно, две пары следов вели от озера обратно по направлению к железнодорожной насыпи. Шли они параллельно первым следам и потерялись в сосновом леске совсем недалеко от «железки». В какую сторону пошли неизвестные, было неясно, и Аристов решил вернуться в Ротозеево. Возможно, именно там они взяли лошадей, а стало быть, их обязательно видели на станции.

Артемий Платонович оказался прав. Их действительно видели. Правда, только одного, высокого. И не на почтовой станции, где можно было взять лошадей, а на железнодорожной. Высокий брал два билета первого класса до Нижнего на пятичасовой поезд. Как показал кассир, высокому было лет тридцать пять и он слегка прихрамывал на левую ногу.

Сие известие немного смутило отставного штабс-ротмистра. Уж больно неосторожно было со стороны злоумышленников столь открыто появляться на станции да еще брать билеты. Нет, тут что-то было не так. Зато Обличайло заметно повеселел.

— Они будут садиться в поезд, и мы их возьмем, — говорил он, возбужденно потирая руки. — Прямо тепленькими.

Поскольку было уже около четырех пополудни, Аристов с Обличайло решили не покидать станцию. Пристав уселся на перронной скамейке с газетой в руке, а Артемий Платонович засел в буфетной возле окна, из которого просматривался насквозь весь перрон.

Поезд пришел с опозданием в четверть часа. Но среди пассажиров, поджидающих его, ожидаемой пары фигурантов не наблюдалось. Не подошли они и во время стоянки поезда. И когда, выпустив клубы пара, поезд тронулся дальше, Аристов с Обличайло поняли, что их провели.

— Ловкие ребята, — уважительно заметил отставной штабс-ротмистр приставу, когда тот с разочарованным видом вошел в буфетную. — Подбросили нам ложный след, а сами, по всей видимости, где-то залегли. Поди теперь сыщи их!

— Они что, здесь остались? — недоуменно спросил Обличайло.

— Скорее всего, — задумчиво ответил Аристов.

— А чего они здесь забыли? — продолжал недоумевать пристав.

— Может, чего и забыли, — пожал плечами Артемий Платонович. — А вернее, не нашли.

— Вы думаете, они нашли не все, что скинули с поезда? — задал Обличайло вопрос, единственно пришедший ему в голову.

— Вполне возможно. И, вероятно, будут продолжать искать.

Пристав оживился.

— Тогда давайте устроим засаду.

— Где? — укоризненно посмотрел на коллегу Аристов. — Мы же видели место падения сумки. Там больше ничего нет. К тому же не исключено, что интересующую их вещь забрал кто-то другой. А это значит, что они будут искать и этого другого.

— И где нам искать этих двоих?

— Не знаю, сударь, — признался Артемий Платонович. — Но им надо есть, спать, разговаривать с людьми. Они чужаки, и на них обязательно кто-нибудь да обратит внимание.

— Да, трудненько нам придется, — заметил Обличайло. — Может, подключить внутреннюю стражу? Объявить им приметы этих двоих, пусть блюстители смотрят в оба глаза.

— Я тоже подумал об этом, — согласился с приставом Аристов. — Сегодня уже поздно, а завтра я нанесу визит господину начальнику уездной стражи барону Дагеру. К тому же мне необходимо переговорить с молодым бароном. Он ехал в том самом поезде и мог видеть что-нибудь, чего не заметили другие.

— А что делать мне? — спросил Обличайло.

— Вам? — слегка улыбнулся отставной штабс-ротмистр. — Вам надлежит сей же час следовать со мной в гостиницу, то бишь на постоялый двор, составить мне компанию на время обеда, после чего немедля взять коляску и поспешить в Нижний к вашему начальнику господину полицмейстеру, коему доложить о нахождении нами носового платка с предполагаемыми инициалами умершего в поезде гражданина. Затем, находясь в управлении, надлежит вам, ежели, конечно, уже пришли из губернских управлений данные о пропавших и разыскиваемых лицах, сверить приметы таковых с приметами нашего покойника. При совпадении таковых — а ежели совпадут и инициалы имени пропавшего лица с инициалами на платке, тем более, — вам надлежит вызвать в Нижний Новгород лицо, хорошо знавшее покойника, для опознания. После проведения вышеперечисленных действий вам надобно немедля вернуться в Ротозеево, найти меня, где бы я ни был, и сообщить о достигнутых вами результатах. Лично, — помахал пальцем Артемий Платонович, — не пользуясь телеграфом. Вам ясно?

— Предельно ясно, господин Аристов, — тоже улыбнулся Обличайло. — Начальник из вас что надо.

— Ну, не преувеличивайте, — скромно отозвался Артемий Платонович. — Я вам вовсе не начальник, а лицо, оказывающее посильное содействие разыскным мероприятиям нижегородской полиции. Не более.

— А мне почему-то кажется, что более, — в шутку не согласился пристав Обличайло.

— Поверьте, это вам только кажется. Итак, обедать?

Откушали сыщики весьма плотно. Минут через сорок пристав Обличайло уже трясся в дорожной коляске, держа путь в Нижний Новгород, а отставной штабс-ротмистр Аристов, вставив трубку в зубы, принялся нещадно дымить в своем нумере, обдумывая дальнейшие свои действия. А подумать было над чем…

На следующее утро, дождавшись времени визитов, Артемий Платонович отправился в имение барона Дагера. Но перед этим случилось нечто такое, что поставило доку сыскного дела в тупик. Когда Аристов, спустившись из своего нумера, выходил в прихожую, он вдруг услышал:

— Прошу прощения, но вы не подскажете, остановился ли у вас некто Артемий Платонович Аристов, отставной штабс-ротмистр?

Аристов медленно обернулся. Вот так фокус! У хозяина постоялого двора о нем спрашивала молодая стройная дама с замечательно красивым античным профилем, в оранжевом атласном платье, черной бархатной шали и убранной кружевами бархатной же шляпке на затылке. Она явно была ему не знакома. Справившись с первым побуждением подойти и представиться, Артемий Платонович, опустив голову и теряясь в догадках, вышел во двор, где его уже ждал запряженный экипаж. Всю дорогу до имения Дагера эта дама не давала ему покоя. Зачем она спрашивала о нем? Почему она знает, что он в Ротозееве? Что ей нужно? Странно, однако. Если быть предельно откровенным, то уже давно прошли те времена, когда им интересовались дамы. Тем более такие хорошенькие. Да-с!

Наконец, когда коляска уже въезжала в ворота усадьбы, похожей на небольшой средневековый замок, он успокоился. В конце концов, коли Провидению угодно, он со временем все узнает. Ну а ежели не угодно, значит, так тому и быть!

Уже за воротами навстречу экипажу попался вихрастый рябой парень лет пятнадцати. Нахально взглянув прямо в глаза Аристову, парень, и не подумав посторониться, прошел так близко от экипажа, что едва не попал под задние колеса. «Вот бес, — подумал Артемий Платонович, слегка оскорбленный поведением парня. — И воле-то крестьянской всего ничего, а какие изменения в людях. Вот этот — сопля еще, а уж не только кланяться, дорогу уступать не желает. Что же через двадцать лет будет! Куда ж катится Россия».

В передней к Аристову вышел разряженный камердинер:

— Как прикажете доложить?

— Артемий Платонович Аристов, отставной штабс-ротмистр.

— Соблаговолите обождать. Пройдите покуда в гостиную.

— Это куда же, милостивый государь?

— По лестнице и направо.

«Ну и домик, — подумал Артемий Платонович, входя в гостиную с белой мебелью и белыми штофными обоями. — Не дом, прямо дворец».

Вошел ливрейный слуга, молча поклонился и выжидающе уставился на Аристова.

— Ты прибыл в мое распоряжение? — догадался тот.

Слуга молча поклонился.

— Так мне ничего не надобно, ступай. Впрочем, нет, — остановил повернувшегося было к выходу слугу Артемий Платонович. — Принеси-ка ты мне, братец, холодненького кваску. А то дорога совсем запарила!

Слуга снова безмолвно поклонился и тотчас удалился. Через минуту он вернулся с хрустальным бокалом, стоявшим на серебряном подносе. Похоже, в усадьбе царил идеальный порядок, что уже загодя вызвало у Аристова симпатию к ее владельцу. Артемий Платонович взял бокал и сделал глоток. Недурно! Квас был очень вкусным, душистым и до того холодным, что обжигал десны. Отставной штабс-ротмистр с удовольствием выпил весь бокал, и тут в гостиную вошел высокий полноватый пожилой мужчина с седыми кустистыми бровями и пышными усами. Сюртук сидел на нем, как вицмундир, да и во всем облике этого человека угадывался бывший военный. Наверняка из кавалергардов.

— Честь имею представиться, отставной кирасирского полка штабс-ротмистр Артемий Платонович Аристов, — отрекомендовался гость.

— Очень приятно, — вежливо улыбнулся барон, протягивая Аристову руку. — Отставной гвардии Измайловского полка майор Андрей Андреевич Дагер. Рад, весьма рад. Присаживайтесь, пожалуйста.

— А не приходится ли вам родственником полковник Адриан Андреевич Дагер, средневолжский полицмейстер? — поинтересовался Аристов, устроившись в креслах.

— Да, это мой брат, — живо ответил Дагер. — Вы знакомы?

— Конечно.

— Ну, и как он там?

— Ваш брат прекрасный человек. К тому же он занимает именно свое место и очень любит свое дело.

— Отрадно слышать, — благодарно посмотрел на Аристова барон. — Хотя, признаться, мне приходилось слышать о нем всякое.

— Не верьте досужим вымыслам и слухам. Пустое! — отмахнулся штабс-ротмистр. — Я прекрасно знаю вашего брата и уверяю вас, что он человек долга и чести. А поскольку мне неоднократно приходилось сталкиваться с ним по разным делам, то смею вас заверить, общение с ним для меня всегда не только полезно, но и приятно.

Артемий Платонович умолк. Установилась неловкая пауза, которая частенько разделяет малознакомых людей.

— Вы служите? — поспешил прервать молчание Дагер.

— Нет, — коротко ответил Аристов.

— А я служу, — в словах барона прозвучала грусть. — Недавно поступил. Опять по военному ведомству — уездным начальником внутренней стражи.

— Я знаю, — сказал Артемий Платонович. — Собственно, это и является целью моего визита к вам.

— Понимаю, — понизил голос барон. — Вы занимаетесь этим убийством в поезде, так? Как частный сыщик.

— Позвольте, но откуда вам это известно? — опешил отставной штабс-ротмистр. — Вам это сообщил нижегородский полицмейстер?

— Нет, — засмеялся Дагер. — У меня пока еще нет собственного телеграфа. Все гораздо проще.

Барон позвонил в колокольчик, и в дверях тотчас выросла фигура лакея.

— Принеси сегодняшние газеты, — приказал Андрей Андреевич.

Лакей исчез и через несколько мгновений вернулся с кипой газет.

— Вот, прошу, — протянул барон Артемию Платоновичу «Нижегородский листок». — Смотрите раздел «Хроника».

Аристов развернул газету, нашел раздел и принялся читать…

ЗАГАДОЧНАЯСМЕРТЬ

В ночь с 26 на 27 августа в вагоне второго класса поезда Москва — Нижний Новгород во время остановки на ст. Ротозеево было найдено мертвое тело неизвестного человека. Это мужчина лет 25–27, умерший по невыясненным причинам. Местным лекарем, привлеченным для осмотра трупа, явных признаков насильственн ой смерти обнаружено не было. Однако ехавший этим же поездом известный частный сыщик г. А.П. Аристов, очевидно, полагает, что это все же убийство. Им же было проведено предварительное дознание, в результате которого выяснилось, что пропали все вещи покойного. Вероятно, они были выброшены в окно злоумышленником или злоумышленниками на подъезде к ст. Ротозеево.

В этом непростом деле возникает немало вопросов:

Кто был этот человек?

Зачем его убили?

У кого теперь его вещи и почему они заинтересовали преступников?

На все эти вопросы мы надеемся в скором времени получить ответы от г. Аристова, взявшегося распутать это загадочное происшествие. Все дела, за которые брался до этого сей известный сыщик, были им удачно завершены. Будем надеяться, что и эта таинственная смерть в поезде будет им также раскрыта и объяснена.

А. Постнов

— М-да, — озадаченно протянул Аристов. — Прославился, стало быть! Я вовсе не хотел афишировать свое пребывание здесь. И принесла же нелегкая этого репортера. Теперь преступники будут еще осторожней.

Дагер улыбнулся:

— Это называется заслуженная слава.

Отставной штабс-ротмистр отмахнулся:

— Да полноте вам, и вы о том же!

— Значит, все-таки в поезде произошло убийство? — перевел тему разговора барон.

— Этого наверняка я знать не могу. Но поскольку преступников интересовали вещи покойного, — отставной штабс-ротмистр серьезно призадумался, — а вещи действительно были похищены и выброшены в окно по ходу поезда, — полагаю, что они были заинтересованы в смерти этого пассажира.

— Да, не простой случай, — заметил барон.

— Не простой, — согласился Аристов. — Поэтому я и вынужден просить вашей помощи.

— Сделаю все, что в моих силах, — заверил гостя Андрей Андреевич.

— Благодарю вас. Поскольку, как я полагаю, преступники до сих пор находятся в вашей округе, — начал Артемий Платонович, — надо дать их приметы стражникам и всем заинтересованным лицам, чтобы те походили по деревням и поспрашивали, не видел ли кто этих людей. И чтобы сами блюстители порядка постоянно были начеку. Все сведения должны стекаться к вам, а уже от вас ко мне или моему помощнику приставу Обличайло. Это вас не сильно затруднит?

— Бог с вами, это же моя обязанность, — вскинул брови барон. — Сегодня же будут отданы все необходимые распоряжения.

— Благодарю вас.

— Где вы остановились?

— Я человек весьма неприхотливый, — заверил барона Аристов, — в Ротозееве, на постоялом дворе.

— Может, вы примете мое приглашение и остановитесь у меня? — любезно предложил барон.

— С удовольствием, но там мне удобнее для дела, — ответил отставной штабс-ротмистр. — Там станция, почта, телеграф. А вот бывать у вас мне будет необходимо довольно часто. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности?

— Да ради бога! В любое время дня и ночи, — искренне заверил его барон.

— Ну, ночи вряд ли, — улыбнулся Артемий Платонович. — И еще. Мне надо переговорить с вашим сыном. Он ведь ехал в том же самом поезде.

— Хорошо. Сейчас я его позову.

Барон снова звякнул в колокольчик и приказал лакею найти Михаила. Молодой барон явился минут через пять. Внешне он очень напоминал отца, по существу, был его молодой копией. Высок. Щеголеват, может быть, даже чересчур. Такие франты умеют вскружить дамам голову. Но поскольку, выйдя из поезда, он тотчас сел в коляску и поехал в отцово имение, то ничего интересного для Аристова сообщить Михаил не мог. Размышляя о своем предстоящем разговоре с отцом, Михаил даже не обратил внимания, кто вместе с ним сошел с поезда.

На обратном пути Артемию Платоновичу вновь вспомнилась та дама, что спрашивала про него у хозяина постоялого двора. Может, она прочитала ту статейку в газете и хотела ему что-то сообщить? Право, это уже навязчивая идея!

На постоялом дворе он увидел коляску помощника нижегородского полицмейстера. Значит, Обличайло уже вернулся! Только вот с чем?

Максима Станиславовича он застал в его нумере. По его сияющему лицу было нетрудно догадаться, что прибыл он с благоприятными вестями.

— Вижу, что вы не зря съездили, — констатировал Артемий Платонович. — Ну, рассказывайте. Жду!

— Я сделал все так, как вы сказали, — оживленно начал Обличайло. — По пришедшим в управление ответам на наши запросы о пропавших и разыскиваемых, приметы и инициалы нашего покойника совпали только с двумя: давно разыскиваемым мещанином Пермской губернии Кондратием Молоковым и чиновником особых поручений при средневолжском губернаторе Константином Макаровым. Этот Макаров должен был 27 августа телеграфировать в Средневолжск о своем прибытии в Нижний, но не телеграфировал. Когда наш запрос дошел до Средневолжска, то там признали, что присланные приметы совпадают с приметами этого их чиновника, вот они и обеспокоились. Тем более что он должен был сесть на этот поезд именно в Володарах. В Нижнем нашлись знакомые этого Макарова, они и опознали его труп. В данный момент его тело плывет на пароходе в Средневолжск.

— Я тоже в данный момент должен был плыть в Средневолжск, — заметил Артемий Платонович. — Ладно… Вы мне вот скажите, что делал чиновник особых поручений при средневолжском губернаторе в этих Володарах? И что такого он вез в своей дорожной сумке, из-за чего, верно, и постигла его смерть?

— Я могу только предполагать, господин Аристов, — неуверенно произнес Обличайло. — В Средневолжске, насколько мне известно, вот уже несколько месяцев находится жандармский полковник Мезенцов. Может, этот вояж Макарова как-то связан с этим?

— Благодарю вас, — отозвался Артемий Платонович задумчиво. — Вероятно, вы правы.

«И как это я сам не догадался?» — хотел было добавить он, но промолчал. Действительно, товарищ начальника штаба Отдельного Его Императорского Величества корпуса жандармов флигель-адъютант Михаил Владимирович Мезенцов вот уже несколько месяцев пребывал в Средневолжске, но о цели его вояжа в губернский город никто не знал, исключая, разумеется, губернатора и, возможно, чиновника особых поручений Константина Никитича Макарова.

«Может, у Макарова была какая-то особая миссия в Володарах? — продолжал размышлять отставной штабс-ротмистр. — Может, там ему передали какие-то документы, предназначенные для Мезенцова, которые он и вез в своей дорожной сумке? А кто-то об этом знал и, дабы завладеть этими документами, и убил Макарова?»

Вопросов было много. Ответов — ни одного. До Артемия Платоновича, конечно, доходили слухи, что в Средневолжске существует какая-то тайная организация революционного толка, но ни целей ее, ни насколько она опасна существующему режиму, он не знал.

— Как бы то там ни было, — сказал он, — наша цель — найти преступников, похитивших сумку, а вернее, ее содержимое. И изъять его у них.

— Это понятно, — со вздохом отозвался Обличайло. — Только вот где их искать?

Артемий Платонович задумался.

В то время как он раскуривал свою трубку, из почтово-телеграфной конторы вышла красивая дама в оранжевом атласном платье с античным профилем. Она тоже была задумчива и рвала в мелкие кусочки телеграмму, только что полученную ею из Нижнего Новгорода. В телеграмме было всего три слова:

«Личность фигуранта установлена».

Глава 7 БОЛЬШЕ, ЧЕМ УЗЫ РОДСТВА

Вера еще раз внимательно осмотрела письма. Но все они были написаны не по-русски, хотя некоторые слова и можно было прочитать. Показать бы их дяде, владеющему несколькими языками, однако он был занят визитером в Белой гостиной. Вере ничего не оставалось, как запереть покуда письма в своем комоде.

Потом дядя долго беседовал с Мишелем у себя в кабинете и, даже не отобедав, спешно укатил в Ротозеево.

А потом к ней пришел кузен.

— Можно к тебе? — спросил он, постучав в ее комнату.

— Конечно, — ответила она, улыбнувшись. — Ты же знаешь, я всегда рада тебя видеть.

«Рада тебя видеть» — это не составляло и сотой доли того, чем было заполнено сердце Веры. Она боготворила двоюродного брата. Сколько она себя помнила, он был для нее высшим существом. Таковым являлся для нее и старший кузен, но Мишель был особенным высшим существом. Она помнила о нем в те долгие дни его службы в гвардии, мысленно разговаривала с ним и даже немного спорила. О чем? О том, что он должен быть рядом с дядей, жить в замке и помогать ему в его хозяйственных делах. Она, конечно, лукавила. На самом деле, в чем она долго не могла признаться сама себе, ее самым большим и заветным желанием было то, чтобы она была рядом с Мишелем, могла видеть его каждый день и дышать с ним одним воздухом.

— Знаю, милая сестренка, конечно, знаю, — благодарно глянул на нее Михаил. — Верно, в этом доме, да и во всем свете ты единственная, кто всегда рад меня видеть.

— Ты что, поссорился с дядей? — с тревогой спросила она.

— Да нет, — ответил молодой барон. — Мы просто беседовали о жизни. Отец считает, что я должен служить. Не по военной, так по гражданской линии.

— Ну, если так считает дядя… — Она опустила головку, и легкий румянец покрыл ее лицо.

— Он хочет, чтобы я отправился в Средневолжск к его брату. Ты ведь знаешь, что Адриан Андреевич служит там полицмейстером. Говорит, если я скучаю по военной службе, то служба в полиции мне ее в достаточной степени заменит.

— А ты? — подняла Вера на него глаза.

— Из гвардейцев в полицианты? Нет уж, увольте. Меня не поймут. Ты знаешь, — дабы перевести разговор в иное русло, сказал Михаил, — в поезде, где я ехал, умер один пассажир. Газеты пишут, что его как-то таинственно убили, а багаж похитили. Тот человек, что приезжал сегодня к отцу, ведет расследование этого дела. Он и меня расспрашивал, не видел ли я чего. Крепкий такой старикан.

— Господи, — тихо произнесла Вера.

С холодным ознобом пронеслась вдруг мысль, что и ее Мишеля могут вот так же убить и ограбить, и его не будет, а вместе с ним померкнет и весь мир, и отпадет и желание, и надобность жить дальше.

Она как-то судорожно вздохнула.

— Что, напугал я тебя? Боже, какой я все же глупый, — с жалостью посмотрел на двоюродную сестренку Михаил. — Прости меня, пожалуйста.

Он положил ей на плечи руки и почувствовал, что она дрожит.

— Успокойся, прошу тебя, — ласково произнес он и заглянул ей в глаза.

Ее взгляд поразил его. На него смотрели глаза женщины, наполненные любовью и болью. Он даже отдернул руки — так выразителен и жгуч был ее взгляд. А потом он почувствовал, что между ними что-то произошло. Как будто с этой минуты их стало связывать нечто большее, нежели только родственные узы. Какая-то иная нить протянулась между ними, очень важная, что роднит души людей даже больше, чем нити родства.

Вот как оно бывает. Смутившись, Мишель отыскал подходящую причину для ухода и, попрощавшись, ушел.

Ночью Вера долго не могла уснуть. Вспоминался во всех деталях этот разговор с кузеном, его руки на ее плечах, вызвавшие озноб во всем теле и какой-то непонятный холодок в животе. И его взгляд, наполненный удивлением и прозрением. Будто он увидел в ней нечто такое, чего не видел никогда и даже не предполагал увидеть.

Когда она открыла глаза, то почувствовала, что улыбается. По-летнему светило солнце, а внутри и вокруг нее все было наполнено ощущением праздника. Она вскочила с постели и бросилась одеваться. Скорее, скорее увидеть его глаза, услышать его голос. Скорее окунуться в счастье.

В ее комнату заглянула горничная:

— Вы проснулись, барышня?

— Проснулась! — весело воскликнула Вера. — Ты не беспокойся, я оденусь сама. И мне ничего не надо.

— Вас там это, парень из Березовки с утра дожидается. Говорит, дело до вас есть.

«Верно, пришел за своей наградой, — подумала Вера. — А я так и не переговорила с дядей».

— Проводи его в беседку, я сейчас выйду, — с некоторой досадой сказала Вера.

— Барышне известно, какая история вышла с письмами? — выпалил Сенька, как только Вера вошла в беседку.

Вера насторожилась:

— Нет, а что такое?

— Вы слышали об убийстве в поезде?

— Слышала, только тебе-то откуда это известно?

— В Ротозееве только об этом и говорят. И на базаре, и в трактире…

— А что ты делал в Ротозееве?

— Да так, повидать кое-кого надо было, — неопределенно пожал плечами Сенька.

— Что-то ты темнишь, Семен, — пристально посмотрела на него Вера. — Ведь так?

— Да что вы, барышня, — округлил глаза Сенька. — Разве бы я посмел! Я от вас никогда ничего не скрываю. Вот и сегодня пришел, чтобы кое-что вам рассказать.

— Хорошо, говори.

— Так вы слышали об убийстве в поезде? — заговорщицким голосом спросил Сеня.

— Слышала. Мне говорил об этом кузен.

— Так вот, — понизил голос Сенька, — письма оттуда!

— С чего ты это взял?

— Да стражники повсюду спрашивают о двоих чужаках, большом и маленьком. Большой постарше и хромает. А маленький моложе и в пуховой шляпе. Они ехали в том самом поезде и вышли в Ротозееве. Так вот, — Сенька огляделся по сторонам и перешел на шепот, — это их я в лесу видел.

Внутри у Веры похолодело.

— Ты уверен?

— Уверен. У них была большая сумка с какими-то бумагами. Письма те из этой сумки. Я еще тогда подумал, что они ее, верно, где-то сперли. Уж больно они таились.

— В таком случае бумаги как можно быстрее надо показать дяде. Я сделаю это сегодня же.

— А моя награда?

— Не беспокойся. Я поговорю с дядей и постараюсь выхлопотать ее для тебя.

Сенька даже подскочил от радости. Деньги! Он скоро получит много денег! А потом он все-таки найдет этих двоих и скажет им, что нашел их письма. И предложит им выкупить их. Он уже занялся их поисками и знает, что в Ротозееве этих двоих нет. Ничего, он их отыщет и убьет двух зайцев одним махом! Вот тогда и похлебает уху!

Ай да Сенька!

Глава 8 РАЗМЫШЛЕНИЯ ОТСТАВНОГО ШТАБС-РОТМИСТРА

Все-таки дама, что спрашивала о нем у хозяина постоялого двора, крепко занимала мысли Аристова. Кто она? Что делает в этом Ротозееве? Зачем она интересовалась им и связан ли был ее интерес только с газетной публикацией? А может, узнав о происшествии в поезде, она хотела что-то ему сообщить и он зря не подошел к ней тогда, когда она спрашивала о нем? Все-таки каким же он иногда бывает растяпой!

Артемий Платонович спустился вниз и нашел хозяина постоялого двора.

— Простите, меня кто-нибудь спрашивал? — стараясь казаться непринужденным, спросил он.

— Да, — ответил хозяин, — вчера. Очень красивая дама.

— Она не сказала, что ей от меня нужно?

— Нет, ваше благородие. Спросила только, остановились ли вы здесь. Я ответил, что остановились.

— И это все? — недоуменно спросил Аристов.

Хозяин удивленно пожал плечами:

— И все.

— Она представилась?

— А как же, представилась, ваше благородие. Сразу видно, что дама из благородных. Зовут ее Валентина Дмитриевна Петровская. Так она записалась в журнале для приезжих.

— Странно… И что, она вот так вот одна и приехала? — удивился Артемий Платонович.

— Нет, конечно. Как можно таким дамам и одним. С ней лакей прибыл, Прошкой его кличут.

— А в каком нумере она остановилась? — продолжал допытываться Артемий Платонович.

— В пятом, ваше благородие, — не задумываясь, ответил хозяин. — Этот нумер у меня как раз для таких важных господ, как эта дама. Вот только они уже съехали.

— Как съехали, когда?

— Да седни и съехали, почитай, часа два назад будет. Велели прислать крытую коляску, ну, и уехали…

— А куда?

— Оне не сказывали… а как тут спросишь!

— Верно, не спросишь.

Вот тебе и номер! Новая загадка! Какая-то таинственная дама интересуется им, узнает, что он остановился на постоялом дворе, и после этого почему-то внезапно уезжает в неизвестном направлении. Она что, испугалась его? Или ее целью только и было, что узнать его местонахождение? Но тогда выходит, что она все же каким-то образом связана с убийством Макарова. Допустимо, пусть и косвенно.

Ладно, зная, как ее зовут, можно разузнать, откуда она прибыла и куда отправилась. А вот куда запропастились двое преступников, вот это вопрос! Они буквально в воду канули. Растворились. Без всяких следов. Они не садились на поезд, не брали экипажа… Выходит, что ушли пешком? Но тогда бы их обязательно кто-нибудь да и видел. А может, видели и уже доложили барону Дагеру? И кто-нибудь из стражников уже скачет верхом в Ротозеево, чтобы сообщить о том ему или приставу Обличайло?

Размышления отставного штабс-ротмистра прервал стук в дверь.

— Войдите, — громко произнес Аристов.

Это был пристав Обличайло собственной персоной.

— Что, никаких вестей? — быстро спросил он.

— Никаких, — со вздохом отвечал Артемий Платонович. — Эти двое будто провалились.

Пристав ухмыльнулся:

— Знаете, я подумал о том же самом.

— И все же меня не покидает ощущение, что они где-то рядом. Сейчас между нами как бы спор — у кого нервы крепче. Поэтому нам остается набраться терпения и ждать. Злодеи как-нибудь да проявятся. Обязательно. Да, Максим Станиславович, у меня к вам будет поручение.

— Слушаю вас.

— Здесь в пятом нумере останавливалась некая дама, зовут ее Валентина Дмитриевна Петровская. Сегодня она съехала. Очень прошу вас, мой друг, выясните, кто она такая, куда уехала и, по возможности, какова была цель ее приезда в Ротозеево.

— Слушаюсь.

— И ради бога, не надо этих «слушаюсь», — поморщился Аристов. — Я вам вовсе не начальник и не имею права вам приказывать. Это простая просьба старшего коллеги… Если так можно выразиться.

— Хорошо, Артемий Платонович, я все исполню, — заверил его Обличайло.

Как известно, нет ничего хуже, как ждать и догонять. Впрочем, догонять еще терпимо, имеется какая-то цель. Бежишь себе потихонечку, авось и догонишь.

А ждать?

Терять время было не по характеру отставного штабс-ротмистра Аристова. Надо было что-то предпринимать, действовать порешительнее. И когда Обличайло убыл исполнять приказание, тьфу ты, его просьбу, сам Артемий Платонович решил съездить в замок Дагера.

Авось барону все же удалось что-то узнать.

Глава 9 НЕЖДАННАЯ ГОСТЬЯ

Крытая коляска въехала в ворота усадьбы Дагера и остановилась прямо напротив парадного крыльца. Из коляски вышла красивая стройная дама с тонкими античными чертами лица и высокого роста лакей весьма крепкого сложения. Дама передала лакею, выбежавшему ее встречать, свою визитную карточку и, велев спросить, может ли ее принять господин барон, принялась неторопливо расхаживать вдоль дома.

— Валентина Дмитриевна Петровская? — удивленно вскинул брови барон, прочитав карточку. — Кто такая? Среди соседей я о такой не слышал. Хотя кто сейчас поймет! Времена…

Звякнув в колокольчик, он велел слуге найти сына и племянницу. Когда те пришли, Андрей Андреевич спросил Михаила:

— Тебе, случаем, не известна такая дама — Петровская Валентина Дмитриевна?

— Нет, — ответил молодой барон.

— А тебе, Вера?

— Я тоже не знаю ее, дядя.

— Вот и я не знаю. Впрочем, я знал одну Петровскую. — Его глаза озоровато блеснули. — Хотя нет, пустое!.. Ладно, посмотрим, что ей надо. Федор, проводи эту даму в малую гостиную.

В шлафроке дам принимать не совсем прилично, особенно незнакомых, оттого барон прошел к себе и сменил халат на темного цвета сюртук. А потом прошел в гостиную. Гостья была довольно привлекательной особой, с пухлыми выразительными губами.

— Прошу меня простить, барон, за мое вторжение к вам и нарушение вашего покоя, тем более что мы не знакомы, — произнесла дама приятным голосом, после того как, поздоровавшись, Андрей Андреевич предложил ей присесть в кресло. — И я никогда не позволила бы себе подобного, если бы не чрезвычайные обстоятельства.

— Ну что вы, никакого покоя вы не нарушили, — учтиво ответил Дагер, с удовольствием разглядывая красавицу. На просительницу она была не похожа, так почему бы не выслушать ее?

— Вы, наверное, слышали об убийстве в поезде? — спросила дама, вскинув на барона наполнившиеся слезами глаза.

— Слышал, — насторожился Андрей Андреевич.

— Говорят, оно произошло между Володарами и Ротозеевом. А ваше имение находится как раз между этими двумя станциями и ближе всего к месту убийства.

— Ну, да, — еще более озадачился барон, не понимая пока, к чему клонит дама.

— Я была невестой убитого.

— Боже праведный! — невольно воскликнул Андрей Андреевич. — Какое несчастие!

— Да, — поднесла она кружевной платочек к глазам. — Мы должны были встретиться с ним в Нижнем Новгороде, и вот… такая трагедия.

— Сударыня, но откуда вы узнали, что это был именно ваш жених? — спросил барон Дагер. — Может быть, еще рано горевать, насколько мне известно, при несчастном не было обнаружено никаких документов?

— Очень бы хотелось в это верить… Но господам, ведущим расследование этого убийства, удалось установить личность… убитого… моего Костика. К тому же наши общие с Константином знакомые в Нижнем Новгороде опознали его тело, — она судорожно всхлипнула, — и телеграфировали мне об этом. Уже нет никакого сомнения, что убитый в этом поезде — Константин Никитич Макаров, мой бывший жених.

Барон с нескрываемым участием посмотрел на незнакомку, тщетно пытавшуюся овладеть собой. Но слезы так и лились ручьями из ее прекрасных глаз.

— Да-с… Валентина Дмитриевна, я искренне сожалею о случившемся, — проникновенно произнес Андрей Андреевич, — и если я чем-то могу вам помочь, я весь к вашим услугам.

— Благодарю вас, — тихо ответила Петровская, вытирая слезы. — Когда я узнала, что Костя погиб, я впала в какое-то оцепенение. Я была как сомнамбула. А потом мною овладела мысль — рассчитаться с убийцами моего жениха. Пускай они понесут наказание по заслугам… Эта мысль была неотступна. Она-то и привела меня к вам. Как я уже говорила, ваше имение находится ближе всего к месту гибели Кости. Отсюда я и должна начать свои розыски. И прежде всего я нуждаюсь в вашей помощи как начальника внутренней стражи.

— Понимаю вас, — негромко промолвил Андрей Андреевич. — Но вам не стоит беспокоиться по этому поводу, мы делаем все возможное, чтобы отыскать преступников. Мной уже отданы все необходимые распоряжения. Их ищут, и смею вас заверить, найдут. У нас есть их приметы.

— Не знаю, как вас и благодарить, господин барон, — с чувством произнесла Петровская, благодарно посмотрев на Дагера мгновенно просохшими глазами.

— Ну что вы, какие тут могут быть благодарности, — ответил Андрей Андреевич, — это мой долг. А потом у вас такое горе… Я покорнейше прошу принять предложение быть моей гостьей.

— Вы очень добры, но…

— Не спорьте, вы моя гостья, — мягко, но одновременно требовательно настоял барон. — Вы же сами сказали, что отсюда вам более всего удобно вести свои розыски. Не исключаю, что ваша помощь может нам понадобиться. К тому же не пристало такой очаровательной даме, как вы, останавливаться на постоялом дворе вместе с купцами и деревенскими мужиками. Посему я настойчиво прошу вас принять мое приглашение, — безапелляционным тоном произнес Дагер.

— Право, я не знаю, следует ли мне принимать ваше приглашение. Ведь я для вас совсем чужая.

— Ну, это дело поправимое, — улыбнулся барон. Он позвонил в колокольчик и, когда лакей вошел, приказал: — Найди Михаила и Веру и скажи, чтобы они пришли сюда.

Когда те явились, Андрей Андреевич представил их Петровской. А потом сказал:

— Теперь мы все знакомы с вами, стало быть, вы нам уже не чужая, — заверил барон. — Поэтому у вас теперь нет причин не принять мое предложение.

— Что ж, я вынуждена вам уступить, — позволила себе улыбнуться Петровская, — и принять ваше предложение. И очень вам благодарна. И все-таки я хотела бы принять участие в поисках преступников.

— А вы барышня с характером, — весело заметил барон.

— О том же самом мне говорит и папенька.

— С чего вы намерены начать ваши розыски? — деловито поинтересовался барон.

— Пока еще не знаю, — пожала хрупкими плечиками барышня. — Для начала мне надо изучить местность.

— Похвально, — заметил барон.

— А может, вам было бы полезно увидеться с людьми, расследующими это дело? — спросил Михаил, не сводивший взгляда с Петровской. — Вчера один из них приезжал к нам.

— Верно, — поддержал сына Андрей Андреевич. — Насколько я могу судить, это очень толковый сыщик.

— Вы имеете в виду господина Артемия Платоновича Аристова? — осторожно спросила гостья.

— Именно, — с легким удивлением ответил барон Дагер. — Вы с ним знакомы?

— Нет, — с сожалением сказала Петровская. — Но я о нем много слышала хорошего. Мне известно, что он находится здесь. Вчера я пыталась с ним увидеться, но мне не удалось. — Она печально вздохнула: — Верно, он слишком занят.

— Мне кажется, мы утомили нашу гостью своими расспросами, — положил конец разговорам Андрей Андреевич. — Вера, отведи Валентину Дмитриевну в комнаты для гостей. Надеюсь, они в порядке?

— Дядя, вы меня обижаете, — полушутя отозвалась Вера. — Конечно, в порядке.

Она отвела Петровскую в гостевые комнаты и хотела было уйти, но гостья остановила ее.

— Будьте добры, побудьте со мной еще немного, — попросила Валентина Дмитриевна. — Мне сейчас так тягостно одиночество.

— Конечно, — сочувственно согласилась Вера, присаживаясь и ласково глядя на гостью.

— У вас, верно, много дел? — присела на канапе Петровская.

— Хозяйство большое, приходится приглядывать.

— И вам редко удается гулять?

— Нет, отчего же, — живо отвечала Вера. — Я люблю гулять по парку, часто хожу в Березовку.

— Понятно, значит, местность возле железнодорожной насыпи вы знаете плохо? — задумчиво произнесла Петровская.

— Вы имеете в виду рощу?

— Да.

— Я там почти не бываю, — ответила Вера. — Там темно и густые заросли. А потом в прошлом году там видели волков.

— А ваш кузен знает эту местность? — допытывалась гостья.

— Конечно. Он не раз охотился в роще вместе с дядей. Эта роща так и называется Охотничьей, — пояснила девушка. — Там водятся даже кабаны.

— А вы… не станете ревновать, если я попрошу Михаила Андреевича проводить меня туда? — заглянула Петровская в глаза Вере.

— Вы вольны поступать, как вам заблагорассудится, — несколько резковато ответила Вера, удивившись несомненной бестактности такого вопроса после столь недолгого знакомства.

— Вы не должны обижаться на меня, — извиняющимся тоном произнесла Петровская, дотронувшись кончиками пальцев до ладошки Веры. — Я до сих пор не могу прийти в себя после получения известия, что мой жених погиб, и часто не осознаю, что говорю.

Вышла Вера от гостьи с двойственным впечатлением. С одной стороны, она заметила у Петровской черты, которые ее почти отталкивали, а с другой — ей импонировало ее решение посчитаться с убийцами своего жениха, и было очень жалко эту молодую женщину, потерявшую любимого человека и столь безутешную в своем горе.

Иное впечатление произвела Петровская на Михаила. За обедом он сидел против нее, и взгляды, бросаемые им на гостью, были полны восторга и восхищения. Он явно любовался ее прекрасным античным лицом, ее фигурой и полной грудью, красиво обрисовывающейся под черным шелковым лифом. Эти взоры, конечно, не ускользнули от внимания Веры, испортив ей настроение и полностью уничтожив ощущение праздника, испытываемое с самого утра. Вместо него в душу заглянула стыдливая ревность и горькая досада.

А к гостье она теперь испытывала крайнюю неприязнь.

Обед прошел почти в полном молчании; Петровская была весьма сдержанна, почти не разговаривала, а обитатели замка не решались беспокоить ее беседами, помня о том, какие именно обстоятельства привели ее в имение. После обеда, сославшись на неотложные дела, старый барон сразу же ушел в свой кабинет, а Вера, когда они покинули столовую и обосновались в малой гостиной, передала кузену желание гостьи сопроводить ее в Охотничью рощу.

— С удовольствием отдам себя в ваше распоряжение, — с видимой радостью поклонился Михаил. — Валентина Дмитриевна, как вы смотрите, если мы поедем с вами верхом? — предложил он.

— О, это было бы замечательно! — воскликнула Петровская и тут же опечалилась. — Но у меня нет с собой амазонки.

— Это дело поправимое, — улыбнулся Михаил. — У Веры хороший гардероб, наверняка она захочет вам помочь.

— Боюсь, мое платье не подойдет госпоже Петровской, — с явным холодком в голосе заявила Вера.

— Вот как, почему? — слегка опешил молодой барон, рассчитывавший на полное согласие Веры.

— Я бы с радостью помогла Валентине Дмитриевне, но она много полнее меня, и моя амазонка может просто не подойти ей, — ответила Вера, с некоторой завистью кинув взор на грудь гостьи.

— Вздор, — заявил Михаил, не ожидавший от кузины сопротивления и с удивлением вглядываясь в нее. — Тебе просто жалко твоих французских платьев.

— Ничуть, — холодно ответила Вера.

— Уверяю тебя, на следующей неделе я тебе куплю с полдюжины платьев!

Вера пожала плечами:

— Мне это без надобности. Впрочем, делай что хочешь. А мне, прошу прощения, пора заняться хозяйством.

Девушка скорым шагом покинула гостиную, провожаемая двумя взглядами: один недоуменный, другой — понимающий.

— Ваша кузина просто образец домовитой хозяйки, — с еле заметной долей иронии заметила Петровская.

— Да, — задумчиво согласился Михаил. — Вся усадьба практически на ней. Прошу вас извинить ее за некоторую резкость, — добавил он. — Вероятно, она очень устала.

— Да, я понимаю, — мелькнули насмешливые искорки в глазах гостьи. — Теперь я уже и сама не хочу ехать верхом.

— Тогда пойдемте пешком, — предложил Михаил. — Роща, что вас интересует, находится совсем недалеко, а за ней как раз железнодорожная насыпь.

— Давайте пойдем к насыпи рощей, — предложила Петровская. — Вы ведь хорошо ее знаете?

— Конечно, — уверенно отозвался Михаил.

Какое-то время они шли молча. О чем думала Петровская, приходилось только догадываться, а вот думы Михаила были вполне явственны. Он думал о гостье замка и был полон восторга, что такая прелестная женщина идет рядом с ним, смотрит на него, невзначай касается его своим плечом. Волна чувств к ней уже захлестывала его и продолжала расти.

— Ой, как здесь много травы!

Михаил почувствовал себя виноватым:

— Да, роща порядком заросла.

— А теперь ступайте вперед и указывайте мне дорогу, — потребовала Петровская, когда они подошли к роще.

Пропустив его, она подобрала подол платья и, выверяя каждый свой шаг, пошла следом. Тропинка была едва различима, но Михаил шел уверенно, пользуясь только ему знакомыми ориентирами.

— Вы действительно прекрасно знаете свою рощу, — сказала сзади Петровская.

— А вы сомневались? — обернулся Михаил и не сразу смог оторвать взгляд от ее лица, покрывшегося нежным румянцем. — Ведь здесь прошло все мое детство.

— Вовсе нет, — ответила она, отметив про себя его взгляд. — А кто-нибудь еще знает этот лес так же хорошо, как вы?

— Пожалуй, отец, — снова обернулся Михаил, чтобы еще раз полюбоваться ее лицом.

— Наверняка еще и егеря? — уточнила Петровская.

— Мы давно уже их не держим. Железная дорога распугала крупную дичь. Осталось немного… Так что егеря нам теперь без надобности… Вот черт, — выругался он, останавливаясь.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила барышня.

Он обернулся и указал в чащу:

— Вон там, у березы — видите?

Петровская взглянула в ту сторону, куда указывал Михаил, и увидела бьющегося в траве зайца.

— Господи, заяц!

Михаил выглядел рассерженным:

— Опять этот сопляк расставил свои силки. Ну, я ему устрою…

Он подошел к зайцу, одной рукой взял его за уши, а другой принялся развязывать силки, в которых тот запутался. Потом опустил животное на землю. Заяц не думал убегать, казалось, что он не верил в предоставленную свободу, он слегка пошевелил длинными ушами, как если бы всерьез размышлял о случившемся, а потом, осознав спасение, кинулся прочь, петляя и выделывая замысловатые прыжки.

— Вы это о ком? — спросила Петровская.

— Есть тут один малолетний шалопай с березовских выселок. Силки ставит на нашего зверя. Я его как-то уже проучил, да, верно, мало. Придется ему припомнить урок.

— Он ворует вашу живность? — удивилась Петровская. — Так скажите исправнику, пусть его проучит.

— Я и сам справлюсь, — отмахнулся Михаил. — Кстати, этот паренек знает нашу рощу не хуже нас с отцом, а может быть, даже и лучше. Она для него, как дом родной.

— Да? — задумчиво спросила Петровская. — Где, вы говорите, Мишель, он живет?

— На выселках, в полуверсте от деревни Березовка.

— И как его зовут?

— Сенька. А почему вам это интересно? — удивился молодой Дагер.

— Ну-у… Может, он что-то знает или видел кого-нибудь из посторонних, — непринужденно ответила Петровская. — И как вы только видите эту тропинку? — удивленно спросила она, явно желая перевести разговор в другое русло. — Вот я ее совсем не вижу.

— А как часто, сударыня, вы намерены ею пользоваться? — поинтересовался Михаил.

Худенькие плечики женщины распрямились, отчего ее высокая грудь слегка колыхнулась, заставив Мишеля заволноваться еще более.

— Думаю, довольно часто.

— Тогда я прикажу расчистить ее для вас.

— О нет, не нужно, — с испугом воскликнула Петровская. — Я надеюсь отыскать какие-нибудь следы убийц моего жениха. Ведь его вещи были ими выброшены из вагона где-то здесь…

— Но до железной дороги еще далеко…

— А вы полагаете, что, найдя вещи, они отправились с ними в Ротозеево? — посмотрела на молодого барона Петровская. — Нет, дорогой Михаил Андреевич, они наверняка ушли с ними в вашу рощу, чтобы спокойно осмотреть их, отобрать нужное, а остальное выбросить или спрятать. И, конечно, несомненно оставили свои следы. Их-то я и надеюсь обнаружить.

— Вряд ли это возможно спустя несколько дней, — заметил Михаил.

— И все же я надеюсь, — твердо заявила Петровская. — Ведь дождя же не было. Ой! — через несколько шагов воскликнула она, приподнимая слегка подол платья. — Здесь сыро.

— Здесь когда-то была протока, — объяснил Михаил. — А саженей через десять будет озерцо. Далее тоже будет довольно топко. Позвольте, я донесу вас до него на руках?

— Ну, если иначе нельзя, — потупила взор молодая дама.

Михаил одной рукой обвил стан Петровской и поднял ее. Горячая волна желания захлестнула его, когда он нес ее, поневоле прижимая к себе. Его состояние почувствовала и барышня, и когда наконец, дойдя до озера, он осторожно опустил ее на землю, лицо его предательски пылало. Петровская тоже покраснела и, отведя взгляд, смущенно поблагодарила его. Повисла неловкая пауза.

— А вот и следы, — заговорила гостья первой, указывая на вытоптанную у озерца траву.

— Верно, — глухо отозвался Михаил, всматриваясь в следы. — Вам повезло, что здесь всегда сыро и листва очень густая и не пропускает солнечные лучи. — Он наклонился и внимательно осмотрел следы. — Вот что я вам скажу… Здесь было четыре человека.

— Четыре? — почему-то удивилась Петровская.

— Ну да. Вот, посмотрите на этот след. Он маленький и узкий. А этот, — указал он на другой отпечаток, — большой и широкий. А вот еще два следа, поменьше второго. Но и они разные. И эти вторые следы выглядят несколько свежее.

Петровская побледнела, закусив губу.

— Что с вами? — с тревогой спросил Михаил.

— Ничего. Просто я вдруг подумала, что на этом месте были люди, убившие моего жениха, и пришла в ужас.

— Вы чересчур впечатлительны, — вздохнул Михаил. — Может, на сегодня хватит? Пойдемте лучше домой.

Мишель попытался взять женщину за руку, но та уверенно и мягко освободилась.

— Да, пожалуй, — согласилась молодая дама. — Только теперь я пойду впереди, чтобы лучше запомнить дорогу. Ведь мне придется еще возвращаться сюда. Ну вот, — остановилась она через несколько шагов. — Кажется, я замочила ноги.

— Позвольте, — решительно подошел к ней Мишель и снова поднял на руки, поймав ее взгляд, как ему показалось, обещающий нечто большее в будущем. Сердце его забилось чаще, и он пронес Петровскую несколько дальше необходимого.

— Благодарю вас, — тихо сказала она, когда он мягко и осторожно опустил ее на землю, оставив руку на ее талии.

— Можно я задам вам нескромный вопрос?

— Все зависит от того, насколько он нескромный.

— Мне важно это знать… А вы… сильно любили своего жениха? — тихо спросил молодой барон.

— Мне кажется, вы слишком убыстряете события, сударь, — не ответила Петровская на его вопрос и мягко сняла его руку со своей талии, снова посмотрев на Михаила загадочным взглядом, внушающим смутное обещание.

— Вы его не любили! — с чувством воскликнул Михаил.

Она молчала, потупившись. Потом вскинула на него полные слез глаза и произнесла:

— Я могла счесть вашу последнюю фразу бестактной. Но вы принимаете во мне столько участия, что я вас прощаю. У вас доброе сердце, поэтому я вам кое-что расскажу.

— Я не требую от вас исповеди, — смешался Мишель.

— И все-таки послушайте… Познакомилась с Костей я еще ребенком. Мне было примерно столько же, сколько вашей кузине. И он первый стал обращаться со мной, как со взрослой женщиной, что льстило мне и не могло не понравиться. Потом он стал отличать меня, и мне показалось, что я влюблена в него. Он был не беден, и мой опекун, стараясь быстрее освободиться от этой своей обязанности и сбыть меня с рук, всячески поощрял мои чувства к Константину. А он медлил, хотя и любил меня. Все его время занимало карьерное продвижение. Наконец он получил должность чиновника особых поручений при средневолжском губернаторе и сделал мне предложение. Я согласилась. Но он не успокоился. Он хотел перебраться в Петербург любыми способами. И тут открылась одна вакансия в департаменте полиции, за которую он ухватился мертвой хваткой. Я очень рассердилась, узнав об этом, пыталась отговорить его, но он ничего не хотел слышать. Я даже подумывала о том, чтобы расторгнуть нашу помолвку…

— Это всегда сильно компрометирует всякую девушку, — сдержанно заметил Михаил.

— Именно. Я испугалась будущих сплетен и оставила все, как есть. Он уехал с поручением, по исполнении которого мы были должны встретиться в Нижнем Новгороде. И вот — это известие… Если б вы знали, как я сейчас упрекаю себя. Ведь люби я его больше, этого несчастия могло и не быть.

— Поэтому вы и хотите во что бы то ни стало наказать преступников? — с уважением спросил Михаил.

— Да. Если мне это удастся, я немного успокоюсь и мысль, что я как-то виновна в его смерти, возможно, оставит меня.

— Понимаю вас и благодарю за доверие. Смею вас заверить, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы перестали упрекать себя. И поверьте, — с большим чувством произнес Михаил, — если раньше я готов был служить вам по долгу обстоятельств, то теперь, признаюсь вам, я буду это делать по влечению сердца.

— Вы настоящий рыцарь, — улыбнулась сквозь слезы Петровская. — Я так благодарна вам, что вы не в силах себе представить. И я надеюсь… когда-нибудь… отблагодарить вас.

* * *

Мишель вернулся какой-то чужой. Только и спросил: «Отец дома?» — и, узнав, что тот уехал в Ротозеево, удалился. Вера, не находя себе места, долго ходила из угла в угол, принималась за какие-то дела, но у нее все валилось из рук. Вдруг она вспомнила о письмах. «Расскажу о них Мишелю, — подумала она. — Может, это отвлечет его от этой Петровской».

Как она и предполагала, кузена она нашла в гостевой комнате. Он сидел в креслах, а напротив полулежала на канапе их гостья. Очевидно, они о чем-то оживленно беседовали, и, когда вошла Вера, Петровская оборвала фразу на полуслове.

— Прошу прощения, — принудила себя Вера любезно посмотреть на гостью. — Мишель, мне надо поговорить с тобой.

Кузен весьма неохотно вышел из гостевой.

— Вера, ты поступаешь довольно бестактно, — недовольно сказал он. — Мы еще не договорили. Могла бы и подождать.

— Ты и так проводишь все свое время с ней, — резко сказала Вера. — Так что успеете еще договорить.

— Боже праведный, неужели ты и вправду меня ревнуешь? — удивился Мишель.

Вера не ответила, пряча глаза, отвернулась.

— Зря, Вера, ты же знаешь, как я к тебе отношусь… Просто Валентине Дмитриевне сейчас нужна помощь, дружеское расположение, и я со своей стороны хоть как-то…

— У меня к тебе действительно есть дело, — не дала она договорить ему. — Давай пройдем ко мне.

Когда они вошли в комнату, Вера открыла комод и достала оттуда пухлую пачку писем.

— Вот, — положила она связку перед Михаилом. — Это нашел Сенька у озера в Охотничьей роще.

— Что это? — удивленно спросил Мишель.

— Эти письма, похоже, из похищенных вещей того убитого, что нашли в поезде.

— Черт возьми, почему же ты раньше не сказала? — воскликнул в сердцах Михаил.

— Я хотела сначала посоветоваться с дядей, но он всегда так занят, так что мне было…

— Об этом надо немедленно сообщить Валентине Дмитриевне, — перебил кузину Михаил. — Наверняка они для нее очень дороги.

— Я обещала мальчишке вознаграждение.

— О чем ты говоришь! Валентина Дмитриевна не бедна и обязательно отблагодарит твоего Сеньку. Ежели, конечно, это бумаги ее бывшего жениха. Возможно, они помогут и в поисках его убийц.

— Мишель, а ты не считаешь нужным сообщить об этих письмах тому пожилому господину, что ведет расследование? — пристально посмотрела Вера на кузена.

— Конечно, — согласился Михаил. — Давай ты сообщишь о письмах господину Аристову, когда он приедет, а я расскажу о них госпоже Петровской. Так твой Сенька быстрее получит вожделенную награду.

— Он не мой, — парировала выпад кузена Вера. — Просто я помогаю его матери. Но, — она немного подумала, — пожалуй, ты прав.

— Можно взглянуть? — потянулся Михаил к письмам.

— Смотри, — ответила Вера, довольная уже тем, что кузен не спешит возвращаться к гостье.

Михаил повертел пачку в руках, вскрыл одно письмо. Глянул. Потом распечатал другое.

— Так они на польском языке! — воскликнул он. — А Валентина Дмитриевна по матери полька.

— Ты так коротко сошелся с ней, что уже знаешь, кто ее родители? — не сдержала ехидных ноток Вера. — Может, у тебя уже особый интерес к этой особе?

— Прекрати! — сердито прикрикнул Михаил. — Не о том ты говоришь… Ее родители давно умерли! И я считаю своим долгом помочь ей найти убийц ее жениха!

— Прости, — устыдившись, промолвила Вера. — Я тоже искренне желаю того же.

— Знаешь, давай расскажем Валентине Дмитриевне про письма сейчас? — предложил Михаил.

— Нет, — твердо ответила Вера, — это мы сделаем завтра. Я ведь обещала Семену награду. Ну все, — у нее на губах появилась несколько горькая усмешка, — теперь ты можешь возвратиться к своей гостье.

— Не знал, что ты можешь быть такой недоброй, — вздохнул Михаил и скорым шагом вышел из комнаты.

Глава 10 НОВЫЙ ГОСТЬ ЗАМКА

Улыбка была широкой и радушной: Андрей Андреевич, видимо, искренне обрадовался приезду Аристова.

— Артемий Платонович, дорогой! Надеюсь, вы отужинаете с нами? — предложил он так гостеприимно и хлебосольно, что Аристову было просто неловко отказать.

— Я действительно немного проголодался. Буду рад составить вам компанию.

— Ну, вот и славно, — еще более оживился барон. — А у меня для вас есть новости.

— Да? — удивленно спросил отставной штабс-ротмистр. — Какие же?

— Представляете, у меня остановилась невеста этого несчастного, что был убит в поезде.

Аристов остолбенел:

— Этого не может быть!

— Оказывается, может, батенька. Она дожидалась его в Нижнем, но когда ее жених до него не доехал, то она принялась его разыскивать. И приехала в Ротозеево, очевидно, прочитав ту самую газетную статейку. А потом, когда вы отправили тело несчастного в Нижний Новгород для опознания, ей сообщили телеграммой, что это и есть ее бывший жених. Вы этого не знали?

Артемий Платонович выглядел растерянным.

— Признаюсь, даже не предполагал.

— Кстати, она говорит, что справлялась о вас на постоялом дворе и хотела с вами встретиться, но по причине вашей занятости это ей не удалось. Так что вы приехали как нельзя кстати и сможете сегодня же переговорить с ней.

— Благодарю вас, — не нашелся более ничего ответить отставной штабс-ротмистр. — Это было бы очень кстати.

— Меня как раз благодарить не надо, — заметил барон. — Валентина Дмитриевна приехала к нам сама. Женщина она молодая, весьма энергичная и просто жаждет отомстить злодеям, убившим ее жениха. Так что вы можете оказаться полезны друг другу.

— Вы сказали — Валентина Дмитриевна?

— Ну да.

— Петровская?

— Она самая.

— Так это она у вас остановилась?

— Так вы все же знаете ее? — в свою очередь удивился барон.

— Лично пока не знаком, — неопределенно ответил Аристов, уже пришедший в себя после огорошившей его вести.

— Значит, познакомитесь за ужином. Кстати, ужинаем мы здесь рано, как в деревне. Я полагаю, нам уже пора идти.

Это была она, та самая дама с античным профилем, что спрашивала о нем у владельца постоялого двора. За столом она была печальна, и ее припухшие глаза говорили о том, что она опять плакала. После ужина все вышли прогуляться в парк, и Петровская устроила так, что именно Аристову пришлось подать ей руку.

— Я искала вас, — сообщила она ему, когда они отошли от остальных на несколько саженей.

— Да? — изобразил удивление на своем лице Артемий Платонович. — И по какому же поводу?

— Ведь вы расследуете убийство моего жениха Константина Макарова? — тихо спросила Петровская.

— А почему вы полагаете, что это было убийство? — быстро спросил Аристов.

— А разве нет? Почему же вы тогда ведете расследование? — вопросом на вопрос ответила она.

— Потому что эта смерть выглядит весьма странной. А при таковых обстоятельствах расследование необходимо, — пояснил отставной штабс-ротмистр. — К тому же у покойного был похищен багаж и все личные вещи, включая железнодорожный билет. Хотя допускаю, что вещи могли похитить и после его внезапной смерти.

— Неужели вы в это верите? — спросила женщина с вызовом.

— Нужно проверить все варианты. Возможно, даже самые неправдоподобные…

— Скажу вам откровенно, господин Аристов. Я искала вас, чтобы спросить о расследовании. Мне необходимо это знать, чтобы помочь вам быстрее найти злодеев. Не забывайте, — она выдержала печальный миг, — ведь они убили моего жениха.

— Я понимаю ваши чувства, сударыня, — не сразу ответил Артемий Платонович. — И как сопереживающий человек, я всецело на вашей стороне в вашем стремлении отыскать убийц вашего любимого человека. Но как лицо, помогающее следствию, я не имею права ставить вас в известность относительно хода расследования. К тому же, хочу заметить, я действую как независимое частное лицо.

— Вот потому-то я и обратилась к вам, а не к вашему напарнику-полицейскому, — продолжала настаивать Петровская. — В отличие от него вы не связаны по рукам разными уставами и наставлениями и имеете полное право поделиться со мной результатами своих розысков. Поймите, это так важно сейчас для меня!

Она всхлипнула, и из глаз ее полились крупные слезы.

— Право, вы ставите меня в неловкое положение… Да нам, собственно, почти ничего не известно, — решил уступить чувствам бедной женщины Артемий Платонович. — Удалось установить только, что преступников было двое. Один из них постарше и высокий, другой младше и ниже ростом. Мы нашли их следы около железнодорожной насыпи, где они подобрали выброшенную из окна идущего поезда дорожную сумку. Потом обнаружили и саму сумку. Эти двое утопили ее в лесном озерке, нагрузив тяжелыми камнями. А вот в сумке на самом дне лежал носовой платок с инициалами. Посчитав, что это начальные буквы имени человека, погибшего в поезде, мы разослали по губерниям запросы, и скоро пришел ответ из Средневолжска. После этого мы отправили тело покойного в Нижний Новгород, где у него были знакомые, а уж те опознали его как Константина Макарова, чиновника особых поручений при средневолжском губернаторе. — При этих словах Петровская слегка всхлипнула. — Имеется предположение, что преступники не покинули эти края. Где они скрываются — нам неизвестно, но, по всему вероятию, они нашли не все вещи, выброшенные из поезда. Возможно, у них нет как раз самых важных. И они надеются как-то отыскать их. Вот, собственно, и все, сударыня.

— Благодарю вас, господин Аристов, — с чувством произнесла Петровская. — Теперь я знаю, откуда мне начинать свои розыски.

— Вот как? Вы же сказали, что хотите помочь мне, а не вести расследование самостоятельно, — заметил отставной штабс-ротмистр.

— Но мы могли бы вести наши розыски параллельно, а потом делиться друг с другом полученными результатами, — непринужденно предложила Петровская.

— Как вам будет угодно, — вежливо склонил голову Артемий Платонович. — Я не имею права что-либо вам запретить.

— Благодарю вас, господин Аристов, — с какой-то странной интонацией в голосе ответила Петровская. — Уверяю вас, моя помощь понадобится вам очень скоро.

Она замедлила шаг, и скоро Андрей Андреевич с Мишелем и Верой догнали их.

— Неладно как-то у нас складывается, — шутливо нахмурил брови барон. — Гости сами по себе, а хозяева сами по себе. Эдак скоро по округе и слух пойдет, что, дескать, старый барон гостей уже не привечает, а стало быть, к нему лучше и не ездить более. Помилуйте, за что же мне такое наказание! — взмолился барон. — Давайте-ка я в обратный путь с Артемием Платоновичем пойду, а вы, молодь, поспешайте за нами.

Как показалось Аристову, Петровская покинула его не очень охотно. А вот он расстался с ней с явным облегчением. Пока барон рассказывал свои полковые истории, Артемий Платонович, слушая его вполуха и время от времени поддакивая, не единожды задал себе вопрос: а не сболтнул ли он Петровской чего лишнего? И не единожды уже ответил: нет, он рассказал только то, что, в общем, было известно или могло таковым стать через самое непродолжительное время. О вояже чиновника Макарова в Володары, возможно по поручению полковника Мезенцова, он умолчал, как не сказал и о своем предположении, что Макаров вез в Средневолжск какие-то весьма важные документы, из-за которых и был, собственно, убит. И все же после разговора с Петровской у него остался какой-то неприятный осадок. Словно он сделал что-то такое, без чего вполне можно было бы обойтись.

Так, за разговором, преимущественно одного барона и редкими фразами отставного штабс-ротмистра, они подошли к дому.

— Надеюсь, вы переночуете у нас? — без нотки сомнения спросил Андрей Андреевич.

— Пожалуй, — согласился Артемий Платонович, смутно чувствуя, что эпицентр интересующих его событий каким-то еще неясным способом переместился именно сюда, в замок баронов Дагеров. — Уже смеркается.

— Вот и славно, — обрадованно произнес частую для него фразу барон. — Верочка покажет вам вашу комнату. Правда, дитя мое?

— Конечно, правда, дядя, — улыбнулась Вера, довольная, что у нее появилась возможность остаться с сыщиком наедине.

И когда она привела Артемия Платоновича в его комнату, то не ушла, а попросила разрешения уделить ей несколько минут.

— Не смею вам отказать и с удовольствием готов служить вам, — галантно заверил ее отставной штабс-ротмистр, слегка поклонившись.

— Я бы хотела вас спросить, — нерешительно начала она, — выдаются ли полицией награды тем, кто помогает отысканию преступников?

— Да, насколько мне известно, — насторожился Аристов. — В департаменте для таких случаев существует небольшой, правда, специальный поощрительный фонд, и сумма награды зависит от вклада, какой внес тот или иной гражданин для раскрытия преступления.

Барышня заметно повеселела.

— Значит, такая награда возможна и в теперешнем случае? — продолжала задавать Вера неясные покуда для Артемия Платоновича вопросы.

Разговор приобретал весьма занимательный оборот. Право, эта дивчина кого угодно может с ума свести.

— Вам что-то известно, что может навести на след преступников? — осторожно спросил Аристов.

— Не мне, — уклончиво ответила Вера.

— Вот как. Тогда кому же? Поделитесь тайной.

— Одному человеку. Его зовут…

В коридоре послышались шаги и шумный говор. Кажется, это были Михаил и Петровская. Вера неожиданно помрачнела и замолчала.

— Ну, продолжайте, — заторопил Артемий Платонович Веру, но мысли девушки были уже далеко.

— Завтра в саду в восемь часов, — сухо объявила она ему, — я вам все расскажу.

— Право, вы меня заинтриговали, почему же нельзя сделать этого сейчас? — едва ли не в отчаянии спросил Аристов.

— Я вас буду ждать.

— Но сад такой большой, и мы можем разойтись.

— Встретимся в беседке возле пруда.

Девушка поднялась и быстро вышла из комнаты, едва сдерживая слезы.

Глава 11 СПЛОШНЫЕ НЕОЖИДАННОСТИ

Сад усадьбы был великолепен. Большие яблоневые деревья были высажены правильными рядами и образовывали широкую тенистую аллею, по обеим сторонам которой были оранжереи с экзотическими растениями, среди них были и такие, встретить которые можно было не во всяком и городском ботаническом саду. За теплицами рядами шли вишневые деревья, причем каждый сорт отдельно. Крыжовник, малина, черная и красная смородина и даже ананасы в оранжереях — все было в этом саду. А о цветочных куртинах, в правильном порядке полянами разбросанных по саду, не приходилось и говорить. Их было столь много, что у Артемия Платоновича даже слегка закружилась голова, и он поначалу не заметил, что за ним следом идет какой-то человек, не отрывая от него взгляда.

К своему удивлению, Аристов обнаружил в саду молодого барона.

— Вы не видели случайно мою кузину? — поздоровавшись, растерянно спросил Михаил. — Мне сказали, что она прошла в сад.

— Нет, не видел, — ответил отставной штабс-ротмистр.

— Эй, ты, поди сюда! — вдруг крикнул куда-то за спину Аристова Михаил, и Артемий Платонович, оглянувшись, увидел, что к ним медленной походкой приближается слуга госпожи Петровской. — Что, твоя хозяйка уже встала? — спросил молодой Дагер, когда тот подошел.

— Не могу знать, ваше благородие, — негромко ответил слуга, почтительно кланяясь.

— Так пойди и узнай, — приказал слуге молодой барон. — Я буду ждать тебя здесь.

Поклонившись, слуга повернулся и медленно пошел назад.

— Поспешай, любезный, — раздраженно крикнул ему в спину Дагер. — Я не намерен ждать тут тебя до самого морковкиного заговенья.

Слуга пошел быстрее, слегка прихрамывая на левую ногу.

— Э-ге, да он хромой, — заметил Михаил.

«Хромой, — согласился с ним мысленно Аристов. — Но не хочет этого показывать, потому и ходит медленно».

Было уже, верно, около восьми. Вот-вот должна была подойти Вера. Артемий Платонович надеялся, что слуга вернется с приглашением для молодого барона, но, к его досаде, вместо лакея явилась сама Петровская в попелиновом рединготе, кашемировой шали с капюшоном и кисейном галстухе, обшитом брабантскими кружевами, наряд этот, надо отметить, очень шел ей. Михаил, засветившись лицом, что не ускользнуло от внимательного взора отставного штабс-ротмистра, поспешил ей навстречу, едва кивнув Артемию Платоновичу.

— Сударыня, — услышал Аристов, — могу ли я попросить вас уделить мне несколько минут?

— Сейчас? — спросила Петровская, растерянно кивнув Артемию Платоновичу.

— Да. Мне нужно сообщить вам кое-что важное.

Отставной штабс-ротмистр галантно отвернулся и неторопливо пошел к беседке. Он уже не слышал, как Петровская довольно резким тоном выговорила Михаилу:

— Надеюсь, то, что вы хотите мне сообщить, действительно важно. В противном случае я рассержусь на вас, что вы помешали моей прогулке в такое замечательное утро.

— Не рассердитесь, — заявил Михаил с улыбкой, подавая ей руку. — Потому что найдена вещь, относящаяся к убийству вашего жениха.

— Что за вещь? — тут же спросила она, и Михаил почувствовал, как заметно дрогнула ее рука.

— Пачка писем, которая была похищена у вашего жениха, — почти победно сообщил ей барон.

— Это вам сказал господин Аристов? — глухо спросила она.

— Ну что вы! Моя кузина.

— А Артемий Платонович об этом знает? — с некоторой тревогой спросила Петровская.

— Пока нет.

— Это хорошо, — облегченно, как показалось Михаилу, выдохнула она. — Ведь эта частная корреспонденция, она принадлежит только мне. А где эти письма?

— В комнате Веры, в комоде.

Петровская выглядела встревоженной:

— А… откуда они у нее?

— Их принес ей этот шалопай Сенька. Ну, тот самый, что ставит силки в нашей роще, помните, я говорил вам о нем?

— Припоминаю. И где же он взял письма?

— Письма он нашел в лесу, у озера.

— Забавно, однако, — пожала плечами Петровская. — А почему он принес письма именно ей?

— Все очень просто, Вера помогает его матери, и он ей доверяет. К тому же он рассчитывает на награду.

— Мне надо взглянуть на эти письма, — взволнованно заявила Петровская. — Они могут помочь мне найти злодеев.

— Я уже уговорил Веру показать их вам.

— Благодарю вас, — с чувством сказала Петровская, на мгновение прижавшись к нему, отчего у Михаила кровь бросилась в голову.

Мысли его тотчас потекли по иному руслу, и вот он уже представил себе, как он передает ей письма и она в восторге целует его в щеку. Он не отпускает ее, все крепче сжимая в своих объятиях; его руки скользят по ее талии, бедрам, а их губы сливаются в страстном поцелуе. Их близости мешает только узкое приталенное книзу платье. Не велика помеха! В умелых-то руках…

— Вы где витаете? — прервал его грезы слегка насмешливый голос Петровской.

— Простите. Я… Я думал о вас…

— Интересно, что же вас так захватило, — лукаво спросила Петровская. — Вы даже не слышали моего вопроса.

— Вы спросили, почему я оставил службу?

Она слегка поморщилась:

— Вот это меня как раз меньше всего занимает. Я спросила, где мадемуазель Вера?

— Не знаю, — опустился наконец на землю Михаил. — Я искал и нигде не мог ее найти.

— Пойдемте искать ее вместе. Ведь нельзя терять ни минуты!

Они вышли из сада, и в это время со стороны птичьего двора в сад вошла Вера и направилась к пруду.

— Простите, что я заставила вас ждать, — извиняющимся тоном произнесла она, входя в беседку, где ее вот уже более четверти часа дожидался Артемий Платонович. — У меня так много дел.

— Вам не стоит извиняться, — галантно ответил отставной штабс-ротмистр. — Я уже успел заметить, какое у вас огромное хозяйство.

— Да, это так, — сказала Вера, присаживаясь против Аристова. — И за всем этим нужен присмотр.

— Я понимаю, — мягко улыбнулся он. — Слушаю вас.

— У меня имеются бумаги, что, по всему вероятию, преступники похитили у умершего в поезде. Это связка писем на польском языке.

— Где вы их нашли? — едва сдержался, чтобы не воскликнуть во весь голос, Аристов.

— Их нашла не я, а один деревенский мальчишка.

— Где?

— В роще возле озерца недалеко от железнодорожной насыпи.

— Теперь понимаю… Так это вы для него хлопочете о награде?

— Да, — коротко ответила Вера.

— Могу я видеть эти письма?

— Конечно. Мы пойдем ко мне или принести вам письма сюда?

— Лучше сюда, — немного поразмыслив, ответил Аристов. — Если вас это, конечно, не затруднит.

— Хорошо, — согласилась Вера. — Я буду здесь через десять минут.

Но девушка вернулась раньше, и по ее встревоженному лицу Артемий Платонович догадался, что произошло нечто неприятное.

— Их нет, — в отчаянии выпалила Вера, еще не дойдя до беседки. — Письма исчезли!

«Кажется, началось», — подумал Аристов.

— Успокойтесь, расскажите все как было.

— Еще вчера вечером они лежали запертыми у меня в комоде, — продолжала сокрушаться Вера, — в самом верхнем ящике. А теперь они пропали!

— Да-с, а кому еще вы говорили о письмах? — спросил отставной штабс-ротмистр.

— Только кузену.

— А-а, — невольно протянул Аристов. — Понятно.

— Что вам понятно? — с негодованием спросила Вера. — Уж не думаете ли вы, что их похитил Мишель?

— Не думаю, — спокойно ответил ей Артемий Платонович. — Я думаю, что их похитил другой человек.

— Но кто же? — с надеждой посмотрела на него Вера.

— Это мы скоро узнаем. А пока, — поднялся Аристов, — давайте пройдем к вам и посмотрим, все ли на месте.

Комната Веры была открыта.

— Скажите, вы никогда не запираете дверь своей комнаты? — спросил Аристов, входя.

— Днем — никогда, — чуть растерянно ответила Вера. — В этом просто нет надобности.

— Комод тоже не запираете?

— Он был заперт, а ключ находился при мне.

— Он и сейчас при вас? — поинтересовался Артемий Платонович.

— Конечно, — ответила Вера. — Вот он, — вытащила она из накладного кармашка небольшой медный ключ, больше похожий на игрушечный.

— Хорошо. Покажите, где лежали письма.

— Вот здесь, в верхнем ящике, — сказала Вера и, открыв, выдвинула ящик. — Что это?

— Что? — подошел к комоду Аристов.

— Письма, — недоуменно посмотрела на него Вера. — Они на месте! Но я же не могла их не заметить! Я перерыла везде, даже там, где этих писем и быть не могло.

— Весьма странно, — покачал головой частный сыщик, рассматривая отверстие замка в ящике.

Вера облегченно улыбнулась:

— Так иногда бывает: положишь какую-нибудь вещь на определенное место, затем захочешь ее взять, а ее нет. Ищешь, ищешь, а найти не можешь. А потом, когда уже и не надеешься ее отыскать, эта вещь вдруг самым неожиданным образом находится. И лежит она на том самом месте, куда ее и положили. Говорят, так шутит черт, — промолвила Вера.

Но Аристову было не до шуток.

— Но черту, чтобы залезть в ящик, не нужна отмычка, — сказал отставной ротмистр, указывая на царапины вокруг замка ящика.

— Вы хотите сказать, что… Это невозможно! — воскликнула Вера.

— Уверяю вас, барышня, напротив, вполне возможно, — сдержанно заметил Аристов. — Царапины вокруг замочной скважины ясно указывают, что его вскрывали каким-то острым предметом. Предположительно гвоздем.

Тонкие девичьи ладони коснулись полыхающих щек.

— Какой ужас!

— Кто-то вскрыл замок, взял письма, прочитал их, а затем положил на место, — спокойно сказал Аристов, — полагая, что его трюк останется незамеченным.

— Но кто?

— Письма на польском языке… Следовательно, тот, кто может читать по-польски, — резюмировал свое короткое дознание Артемий Платонович.

— Я, кажется, догадываюсь кто, — задумчиво посмотрела на отставного ротмистра Вера. — Мадемуазель Петровская, вот это кто! Она знает польский язык.

Аристов с интересом посмотрел на Веру. К высказываниям влюбленной девушки нужно всегда относиться с осторожностью.

— Милочка, откуда вам это известно?

— Мне сказал об этом кузен. Ее мать была полькой.

— Ну, это еще ничего не доказывает, — осторожно заметил Артемий Платонович. — В семье они могли не говорить по-польски. Позвольте, я возьму эти письма?

— Да, конечно, — легко согласилась Вера. — Они в полном вашем распоряжении.

Аристов достал из ящика пачку.

— Вам не кажется странным, что лента, перевязывающая письма, будто ослабла? — после недолгого молчания произнес он.

— Нет. Она такой и была, когда я получила их, — несколько обескураженно ответила Вера.

— Вы уверены? — пытливо спросил Аристов. — Подумайте. Ведь те, кто брал у вас эти письма, могли вынуть несколько самых важных.

— Уверена, — твердо заявила Вера. — Лента выглядит точно такой, какой и была, когда я принимала письма из рук Семена.

— Хорошо, если так, — задумчиво ответил Артемий Платонович. — А кто это, ваш Семен? Случайно не тот молодец, что нашел письма и хочет за них награды?

— Да, именно он, — ответила Вера.

— Знаете что, — задумчиво сказал Аристов. — Было бы неплохо переговорить с ним.

— Хорошо, я пошлю за Семеном.

Артемий Платонович едва скрывал приподнятое настроение. Это была самая настоящая удача. Ах, как правильно он сделал, что остался в замке, почувствовав: здесь что-то должно произойти! Выходит, не оставила его интуиция и не притупился еще сыщицкий нюх!

Теперь нужен план действий.

Первое — снять мерки со следов Петровской и ее лакея. Ведь до чего же умны, бестии. Вместо того чтобы прятаться — решили быть на самом виду. Превосходный способ не дать себя найти.

Второе — надо как можно скорее сделать перевод писем. В Нижнем Новгороде живет довольно много поляков, так что, как появится Обличайло, он пошлет его туда с письмами. Впрочем, пристав нужен ему и здесь, в усадьбе Дагеров.

Третье. Преступники вернули письма. А из этого следует, что нужные письма в пачке отсутствуют. Впрочем, это только предположение, хотя его можно и проверить: ежели Петровская со своим хромым слугой скоро съедет от Дагера, выходит, они заполучили то, что им было надо. А если останутся, значит, самого важного они еще не отыскали.

И четвертое. Надо срочно поговорить с этим малым Сенькой, отыскавшим письма. Возможно, он, желая заполучить за них награду, подстраховался и вытащил часть писем из связки. Потому лента, обвязывающая пачку, и слабая. О том, что письма нашел именно он, знают еще Вера и Михаил. А раз знает Мишель, то знает и Петровская…

Размышления Аристова были прерваны стуком в дверь.

— Войдите, — разрешила Вера.

Дверь приоткрылась, и в проем просунулась голова лакея Петровской Прохора.

— Моя барыня спрашивают, можете ли вы ее принять? — пробасил он, кинув быстрый взгляд на Аристова.

Вера вопросительно глянула на Артемия Платоновича, и тот едва заметно кивнул.

— Передайте Валентине Дмитриевне, что я буду рада ее видеть, — с деланой улыбкой произнесла она.

Дверь закрылась, и через минуту в комнату вошла Петровская.

— Господин Аристов? — изобразила она удивление. — Как кстати, что вы здесь.

— А разве ваш слуга не доложил вам об этом? — чуть насмешливо спросил Артемий Платонович.

— Нет, — нимало не смутилась Петровская. — Моим слугам я разрешаю говорить лишь то, о чем я их спрашиваю.

— Присаживайтесь, — любезно предложила Вера.

— Благодарю вас, — села Петровская на свободный стул. — А я к вам с просьбой, милейшая Вера Михайловна.

— Вся к вашим услугам, дорогая Валентина Дмитриевна, — в тон ей ответила Вера.

Петровская удивленно приподняла бровь. Девушка уже не признавала ее превосходства и, видимо, перестала видеть в ней соперницу. Перемены в Вере несколько озадачили Петровскую, но она не подала и вида. Слегка улыбаясь, она ровным голосом произнесла:

— Ваш кузен сказал мне, что к вам попали письма на польском языке, похищенные, по-видимому, у моего жениха. Я была бы вам очень признательна, если бы вы показали их мне. Вы же понимаете, как мне это важно.

— Они у господина Аристова, сударыня, — с вежливой улыбкой ответила Вера, повернувшись к Артемию Платоновичу. — Я только что передала их ему. Если ему будет угодно, он вам их, конечно, покажет.

— Пан разумеет по-польски? — спросила отставного штабс-ротмистра Петровская.

— Нет, — ответил Артемий Платонович.

— А хотите, я вам переведу эти письма? — неожиданно предложила Петровская.

— Извольте, — протянул Аристов пачку писем, стараясь не показать, что обескуражен.

Петровская взяла пачку, развязала ленту и раскрыла верхнее письмо.

— «…Наши товарищи из Петербургского революционного центра подтверждают, — принялась негромко читать Петровская, — что провокатором является именно поручик Пушкарев. Как установил П.Р., это Пушкарев донес шефу корпуса жандармов князю Долгорукову о тайном обществе в Средневолжске. Необходимо как можно скорее совершить акт возмездия над предателем. Лучше всего поручить его устранение М… Полагаю, что он лучше всего справится с поставленной задачей. Смерть Пушкарева должна выглядеть естественной. Также необходимо сберечь П. Р. для последующего восстановления организации в Средневолжске…»

— Однако, — невольно вырвалось у Аристова.

— А хотите знать содержание этого письма? — спросила Петровская, пробежав глазами вторую бумагу. — Здесь некто Иероним сообщает Польскому центральному национальному комитету, что тайные организации в Нижнем Новгороде, Перми, Средневолжске и Саратове устраиваются по уставу иллюминатов: для вступающего в тайную организацию устанавливается продолжительный испытательный срок, в течение которого его постепенно вводят в круг идей и целей организации. Организации строятся по принципу двоек, когда каждый функционер знает только своего клиента и патрона…

— М-да-а, — озадаченно протянул Артемий Платонович. — В этом деле замешана политика.

— Я почти не сомневаюсь, что Костя… погиб из-за этих писем, — как-то разом посмурнела Петровская.

— Кажется, вы правы, — пристально посмотрел на Валентину Дмитриевну Аристов, стараясь скрыть нахлынувшее смущение.

Неужели он ошибается в ней и Петровская ни в чем не замешана и действительно хочет как-то отомстить за смерть своего жениха? Надо полагать, что и письма она вытащила из комода Веры, чтобы попытаться отыскать в них хотя бы какое-нибудь доказательство, способное вывести на след преступников. Потому и вернула их обратно! А хромой слуга?.. В конце концов, разве мало хромых на белом свете!

Артемий Платонович посмотрел на Веру. Лицо задумчивое, слегка настороженное, похоже, что она тоже пребывает в каких-то нелегких размышлениях. Следует исходить из того, что эти письма уже побывали в руках Петровской. Хотя, с другой стороны, она вряд ли сумела бы менее чем за десять минут прочитать их все.

И Аристов решился:

— Валентина Дмитриевна, поскольку содержание этих писем является крайне важным и может пролить свет на преступников, я хотел бы просить вас перевести их.

— Извольте, я приготовлю вам переводы, — охотно отозвалась Петровская.

— Вы оказываете мне неоценимую услугу, сударыня.

— Ошибаетесь, — несколько холодно произнесла Петровская. — Я делаю это не для вас, а ради дела. Чтобы убийцы моего жениха, кто бы они ни были, понесли заслуженное возмездие.

— Да, конечно, — слегка сконфузившись, согласился отставной штабс-ротмистр и отдал ей остальные письма.

Глава 12 «РАЗВЯЗКА НАСТУПИТ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ»

Максим Станиславович приехал в усадьбу Дагера после обеда. Собранные им сведения о госпоже Петровской гласили следующее.

Петровская Валентина Дмитриевна, дворянка, 23 года. До 21 года, поскольку являлась сиротой, находилась под опекой своего дальнего родственника, управляющего ее шестью имениями, доставшимися в наследство от отца, статского советника Дмитрия Петровича Петровского. Мать — полька, умерла, когда Валентине было шесть лет от роду. Воспитывалась в Средневолжском Родионовском институте благородных девиц, по выпуску из которого познакомилась с секретарем канцелярии средневолжского губернатора Константином Макаровым. Несколько месяцев назад, уже будучи чиновником особых поручений, Макаров сделал Петровской предложение руки и сердца, на что та дала согласие. Состоялась помолвка. Потом по поручению губернатора (читай: полковника Мезенцова) Макаров выехал в Володары, дабы получить там какие-то бумаги от секретного агента (никаких подробностей узнать не удалось). До Нижнего Новгорода доехали пароходом акционерного общества «Кавказ и Меркурий» вчетвером: Макаров, Петровская со слугой Прохором Игнатьевым и компаньонка Петровской Анастасия Маслова. Дальше Макаров поехал один поездом, а Петровская с компаньонкой и слугой остановились в гостинице «Париж» дожидаться его возвращения. Когда тот не вернулся, отправились на его поиски. Потом появилась газетная публикация в «Нижегородском листке», а затем, когда тело умершего в поезде было отправлено на опознание в Нижний, Петровская получила известие, что покойный и есть ее бывший жених Константин Макаров…

Артемий Платонович выслушал сей пространный доклад, похвалил Обличайло за толково выполненную работу и задал вопрос, единственно которого и боялся следственный пристав:

— А куда подевалась компаньонка Петровской?

— Э-э-э… Не знаю, господин Аристов, — вздохнув, честно признался Обличайло.

— А сами вы как полагаете?

— Верно, ее отправили обратно в Средневолжск. Ведь обстоятельства поездки уже изменились.

— Ладно, разберемся, — кивнул Артемий Платонович и поделился с приставом событиями последних двух дней, проведенных им у Дагера, закончив свое повествование тем, что отдал письма Петровской для их перевода.

— Вы отдали все письма ей? — в недоумении воскликнул Обличайло, кажется, даже подпрыгнув в креслах.

Разговор происходил в комнате Аристова при плотно затворенных дверях, но все же Артемий Платонович сказал:

— Пожалуйста, потише, сударь.

— Но зачем? — на сей раз почти шепотом спросил пристав, даже не пытаясь скрыть отчаяния.

— А затем, что теперь они для мадемуазель Петровской не имеют никакой стоимости. Она ведь имела возможность с ними познакомиться, изъять наиболее важные из писем, а то и просто подменить их… Но, кажется, она этого не сделала.

— А если все же сделала?

— Тогда она скоро оставит усадьбу барона Дагера. Так или иначе, развязка наступит через несколько дней. Потому-то вы и нужны мне здесь, ведь поначалу я хотел, чтобы вы съездили в Нижний и поручили там кому-нибудь сделать перевод писем. А так и перевод готовится, и вы рядом.

Подошла Вера с невысоким парнишкой. На его рябом лице застыло плутоватое выражение. Он настороженно осмотрелся, как если бы полагал, что ему вдруг надерут уши за очередные проказы.

— Вот это тот самый Семен, что нашел письма, — слегка подтолкнула Вера парня в комнату Аристова.

— Благодарю вас, Вера Михайловна, — быстро оглядев Сеньку, поблагодарил отставной штабс-ротмистр. — Не знаю, что бы я делал без вашей помощи. А скажите, — сказал он после некоторой паузы, — кто-нибудь видел вас, пока вы вели этого господина ко мне?

— Дворник видел, садовник видел, кузен, — начала перечислять Вера.

— Кузен? — насторожился Аристов.

— Да, — ответила Вера. — Он даже едва не поколотил Семена за то, что он ставит в нашей Охотничьей роще эти свои западни.

— Ничего я не ставлю, — огрызнулся Сенька.

— Не лги! — топнула ножкой Вера. — Я вам более не нужна, господин Аристов? — обратила она на него свой взор.

— Нет, Вера Михайловна. И еще раз благодарю вас.

— А вы знаете, молодой человек, что ставить капканы в местах, вам не принадлежащих, противозаконно? — посмотрел на Сеньку Артемий Платонович, когда Вера покинула комнату. — Впрочем, я позвал вас не за этим. Ведь это вы нашли письма?

— Я, — понуро ответил Сенька.

— Так-с, милейший, — удовлетворенно протянул Аристов. — Расскажите, пожалуйста, мне все с самого начала.

— Ну, значит, вышел я прогуляться в лес, — неуверенно начал Сенька.

— Ночью? В лес? Прогуляться? — насмешливо спросил отставной штабс-ротмистр.

— Ну да. А что здесь такого?

— Вы очень любите лес, — скорее констатировал, нежели задал вопрос Аристов.

— Да, люблю, — с некоторым вызовом ответил Сенька, и Артемий Платонович почувствовал, что тут парень не врет.

— Прошу прощения, продолжайте.

Рассказывал Сенька недолго. Когда он закончил, Аристов с минуту молчал, а потом деловито спросил:

— А ты смог бы узнать тех двоих?

— Нет, я не разглядел их лиц. Ведь было темно.

— Мне известно, что ты хочешь получить награду.

— Да, — тут же оживился Сенька. — Ведь я же отдал письма.

— Ты ее получишь, — заверил его Артемий Платонович. — Когда вернешь остальные письма.

— Какие еще остальные письма? — набычился Сенька.

— А которые ты оставил себе на случай, если тебя вдруг обойдут с наградой.

— Барышня не могут обмануть, — твердо сказал парень.

— Здесь ты прав, — согласился с ним Аристов. — Но ведь могут обмануть барышню. Давай договоримся так: ты приносишь остальные письма, а я тебе даю сто рублей.

— Двести. Письма ведь не простые, а на иностранном языке.

— Хорошо, двести, — согласился Артемий Платонович. — Неси и получишь свои деньги.

— Они не у меня, у приятеля, — неохотно признался Сенька.

— Ах, вот как. Тогда возьми их у него и принеси мне.

— Ладно. Только вы, это… не говорите никому.

— Разумеется, милейший.

Когда Сенька выходил из комнаты Аристова, он едва не столкнулся с красивой дамой в облегающем фигуру атласном платье и изящной шляпке, сдвинутой на затылок. Он проскочил буквально в вершке от нее и дунул по коридору, дабы быстрее покинуть усадьбу. Главное было — не попасться на глаза молодому барину, но фортуна на сей раз была не на его стороне. Как только он вышел на аллею, ведущую в Березовку, он увидел фланирующего взад-вперед Михаила, который, заметив его, нахмурился.

— А ну, иди-ка сюда, — грозно позвал Михаил.

— Зачем? — прикинулся непонятливым Сенька.

— Вот как ты заговорил. Иди, коли я приказываю!

— Вы, это, своим дворовым приказывайте, а мне неча. Я теперь вам никто, — раздухарился вдруг Сенька.

— Чего ты сказал? — двинулся на него Михаил, сверкая глазами.

Сенька, недолго думая, рванул прямо через посадки не разбирая дороги. Какое-то время он слышал за собой тяжеловатый шаг молодого барина и треск поломанных под его ногами сучьев, а пробегая по низине, услышал даже его дыхание, которое буквально обожгло его затылок, но он припустил сколь было мочи, и преследователь отстал. «Вот теперь уж точно не следует мне попадаться ему на глаза, — подумал Сенька, добежав до Березовки и направляясь к дому Кузьмы. — Кулак у молодого барина тяжелый — враз кости переломает».

Дойдя до избы Кузьмы, он вошел во двор и постучал.

— Кого еще черт несет? — услышал он недовольный скрипучий голос матери Кузьмы.

— Это я, Сенька, — крикнул он в раскрытое окно избы. — Кузьма дома?

— Нетути, — крикнули ему из окна. — С утра ушел.

— Куда? — спросил Сенька.

— А мне пошто знать? Ушел, мне не сказывал. С него-то станется. Кто я для него!

И вправду, госпожа Фортуна сегодня была не на Сенькиной стороне. Ведь он мог уже сейчас, заполучив у Кузьмы письма, идти окольными путями в замок и, скажем, через три четверти часа иметь в кармане латаных-перелатаных портов две сотни рублей. А это целое состояние! Сколько пряников купить можно. А вместо этого он вынужден идти на выселки, в свою хату, где мать вечно смотрит в окно, а в чугунке — ладно, ежели лежит несколько картофелин. И Сенька повернул в Охотничью рощу, где ему действительно было лучше, чем дома.

Глава 13 НА КОРОТКОМ ПОВОДКЕ

— Простите, что заставила вас ждать, но… Что это с вами? — удивленно посмотрела на Мишеля Петровская.

— Пустяки, — еще не отдышавшись от бега, выдохнул Михаил, смахивая с сюртука налипшую паутину и не сводя глаз с Петровской. А она… Она была обворожительна. Необыкновенная женщина!

— Я задержалась, потому что переводила эти письма для господина Аристова.

— Вот как?

— Только прошу вас, не обижайтесь, мне необходима его помощь в розысках убийц моего жениха, — пояснила она. — Ведь у него передо мной главное преимущество.

Барон понимал, что глупо сердиться на Валентину Дмитриевну, но поделать с собой ничего не мог.

— Какое же?

— Богатый опыт в расследовании похожих дел, — посмотрела прямо в глаза Михаилу Петровская. — А теперь скажите, где вы испачкались и почему так запыхались?

На душе у Мишеля слегка отлегло.

— Право, сударыня, это такие пустяки…

— У вас есть от меня секреты? — чуть кокетливо спросила Петровская. — А я-то, неразумная, доверилась вам и столько рассказала про себя… Знаете, если я обижусь на вас, то нашей дружбе придет конец. А я обижусь.

— Сударыня, Валентина Дмитриевна, простите меня, ради бога. Ну, право, сущая нелепица… Этот бездельник, шалопай Сенька был сегодня в замке. Я увидел его и хотел проучить, чтобы он больше не ставил силки и западни в нашей роще. А он нагрубил мне и побежал. Я — за ним…

— Не догнали? — соизволила улыбнуться Петровская.

— Не догнал, — признался Михаил. — Уж больно быстро бегает постреленок!

— Ладно, я вас прощаю, — уже тепло взглянула на Михаила гостья. Всего-то небольшой шаг вперед, и Мишель почувствовал аромат ее духов. — Вот вам моя рука.

Молодой человек просиял и бросился покрывать ее руку горячими поцелуями.

— Барон, баро-он, — мягко высвободила руку Петровская, ничуть не сердясь. — Право, ну будьте же благоразумны.

— Это уже не в моих силах, — горячо воскликнул Михаил. — Вы извините меня, но в вашем обществе я чувствую себя как глупый гимназист. Вы сводите меня с ума. Поверьте, со мной такое впервые!

— Ах, если бы это слышала ваша кузина! — усмехнулась Петровская. — Она бы крайне расстроилась.

— При чем тут моя кузина? — сделал попытку вновь завладеть рукой Валентины Дмитриевны Михаил.

— А при том, что она могла бы подумать, что между нами существует нечто большее, чем просто дружеские отношения.

На лице Мишеля застыло отчаяние.

— А это не так? — В голосе молодого барона прозвучала надежда.

— Вы заставляете меня сердиться, не забывайтесь! — тонкие брови Валентины Дмитриевны слегка изогнулись. — Ведь я совсем недавно лишилась жениха.

— Которого вы не любили!

— А вот это нечестно. Вы используете мое доверие в личных целях. Знаете, я уже начинаю жалеть, что была так откровенна с вами там, в роще. Будьте все же благоразумны.

— Если бы я мог быть таковым в вашем присутствии! — страстно воскликнул Михаил. — Если бы я только мог надеяться, что моя преданность и ваше обещание, пусть самой маленькой награды, могут…

— Надеяться надо всегда, — прервала его тираду Петровская. — Ну а то, что я обещаю, я обычно исполняю всегда. Вы лучше скажите, зачем приходил к вам этот парень?

— Какой парень? — не сразу сообразил витающий в облаках Михаил, глядя на Петровскую счастливыми глазами. — А-а, Сенька этот. Его приказала привести к нам Вера.

— Это такой тощий и рябой, да?

— Да. Вы его видели? — удивился Мишель.

— Видела. Он выходил из комнаты господина Аристова.

— Значит, это он просил кузину привести его.

— Зачем? — задумчиво спросила Петровская.

— Очевидно, чтобы расспросить его о письмах, где и как он их нашел, — беспечно ответил Михаил.

— Ему это уже и так давно известно, — закусила губу Петровская. — А что, если… Послушайте, барон, когда он пришел в вашу усадьбу, у него было что-нибудь в руках?

— Нет, — коротко ответил Михаил.

— Тогда… Тогда мне опять понадобится ваша помощь.

— Что угодно! Приказывайте!

— Я хочу повидаться с этим парнем.

— Хорошо, я тотчас пошлю за ним.

— Вы меня не совсем поняли, дорогой барон. Я хочу повидаться с ним у него дома.

— Зачем? — удивился Михаил. — Проще же послать за ним и поговорить с ним здесь, в замке?

— Проще — не значит лучше, милостивый государь, — сдержанно заметила ему Петровская. — Чаще бывает наоборот.

— Вы хотите, чтобы я привел вас к нему?

— Именно, — ответила она.

— Ваше желание для меня закон, — с воодушевлением отвечал Михаил. — Когда вы намерены отправиться?

— Сей же час, — отрезала Валентина Дмитриевна. — Иначе может быть уже поздно.

— Что вы имеете в виду? — с беспокойством спросил Михаил.

— Господи, что делает чувство с молодыми людьми, они перестают осознавать вокруг себя все происходящее. — Губы Валентины Дмитриевны тронула лукавая улыбка. — Вы так и не поняли, с какой целью просил его привести к себе господин Аристов?

— Нет, — честно признался Михаил.

— Господин частный сыщик, очевидно, каким-то образом выведал, что этот Сенька отдал вашей кузине не все письма, — скорее себе самой, нежели Михаилу, сказала Петровская. — Он переговорил с парнем и, похоже, убедил его отдать ему недостающие письма. Возможно, он пообещал ему какую-то награду. Денег, например. Я собираюсь сделать то же самое, только денег предложить больше. Необходимо опередить господина Аристова и заполучить недостающие письма. В них, надо полагать, и кроется ответ на вопрос, кто и за что убил Костю. Если я, а не господин Аристов, который от нечего делать занимается частным сыском, отвечу на сей вопрос, мой жених будет отомщен, а я — полностью удовлетворена.

— Понимаю вас, — восторженно воскликнул Михаил. — А потом вы передадите письма господину Аристову?

— Разумеется, — заверила его Петровская.

— Тогда — в путь! — воодушевляясь, предложил Михаил.

— Да, пойдемте немедля. Ведь дорога каждая минута, — подхватила под руку Валентина Дмитриевна охмелевшего от счастья молодого барона.

Когда они прошли Березовку и уже подходили к выселкам, Петровская, явно нервничая, остановилась и тихо сказала:

— Понимаете, Михаил, для меня крайне важно найти эти письма. И я хотела бы просить вас оставить все в тайне. О нашем разговоре и предпринятых нами действиях не должен знать никто. Обещаете?

— Вы можете на меня положиться, — горячо заверил ее барон.

Петровская поднялась на цыпочки и коснулась губами его щеки. Губы ее были сухими и горячими.

Глава 14 «Я ХОЧУ ПЕРВОЙ ЗАПОЛУЧИТЬ ЭТИ ПИСЬМА»

— Так нету его, — пробормотала Марфа, пораженная тем, что ее Сеньку спрашивают столь высокие господа. И надо ж такому случиться!

Ну, барина, положим, она знала. Это был младший сынок барона Дагера. А вот барыня… Она никогда еще не видывала таких. По всему видать, из очень благородных. И надо же — она тоже желает видеть ее сына. Что же он такого наделал, пакостник!

— А где же он? — ласково спросила ее барыня.

— Чай, в роще, — ответила Марфа, во все глаза рассматривая наряд Петровской. — Где же ему еще быть-то, пострельцу!

— А когда он вернется? — продолжала допытываться барыня все тем же ласковым голосом.

— До ночи, думаю, придет. А то и раньше, коли жрать захочет.

— А вы не против, если мы его подождем… на улице? — спросила Петровская.

— Чай не куплено, ждите, — уже равнодушно ответила Марфа и отвернулась к окну.

Они вышли из хаты и уселись на старую рассохшуюся лавку, стоявшую возле покосившегося забора.

— Верно, этот негодяй ушел проверять свои западни, — раздраженно сказал Михаил, оглядываясь.

Валентина Дмитриевна укоризненно взглянула на него.

— Опять вы о своем, Мишель! Только не вздумайте ему угрожать, когда он вернется, — строго предупредила Валентина Дмитриевна. — Все надо решить благоразумно.

Петровская огляделась. По левую руку лежали выселки, будто вымершие в полуденный час, по правую — возвышался лес. Замерли возле забора подсолнечники, склонив в почтительном поклоне тяжелые головы, уже налившиеся семенами; крона старой липы, росшей рядом с лавкой, отбрасывала тень на землю, создавая причудливые узоры. Идиллическая тишина нарушалась разве что чириканьем воробьев, купающихся в пыли, за которыми лениво наблюдала из зарослей репейника большая серая кошка.

Говорить не хотелось, и молодые люди молча сидели на лавке, время от времени посматривая в сторону темнеющей рощи. Время тянулось медленно. Их клонило ко сну. Смеркалось быстро, как это и бывает на закате лета.

— Он что, целыми днями ничего не ест? — спросила Петровская, сбрасывая с себя дрему.

— Его кормит роща, — недовольно ответил Михаил, тоже приходя в себя.

Наконец от леса отделилась какая-то фигура и стала быстро приближаться к ним.

— Это он? — спросила Михаила Петровская, вглядываясь в фигуру.

— Вероятно, — ответил Михаил.

— Знаете что, барон, — сказала она, не сводя глаз с приближающейся фигуры, — ввиду ваших крайне недружелюбных отношений с этим молодым человеком, я попросила бы вас спрятаться. Ну вот хотя бы за эту липу. Иначе, увидев вас, он может испугаться и убежать.

— Хорошо, — согласился Михаил и встал за ствол дерева, почти слившись с ним.

Человек шел быстро, и скоро Петровская узнала в нем того самого парня, с которым едва не столкнулась в коридоре замка.

— Простите, вы — Семен? — дружелюбно спросила она, когда он поравнялся с лавкой.

Сенька приостановился, узнавая в ней ту самую красивую барышню, с которой едва не столкнулся в барских покоях. Как вести себя с ней, он не знал. Не мешало бы, конечно, вернуться в спасительный лес, но лицо барышни выглядело доброжелательным и приветливым.

— Ну да, — ответил он, подумав.

Лицо барышни продолжало источать любезность.

— Я вас давно уже жду, Семен. Мне надо с вами поговорить.

— О чем это? — уставился Сенька на барышню.

— Присядьте, пожалуйста, — ласково сказала дама.

Сенька, помявшись, сел.

— Мы ведь с вами уже виделись, не правда ли?

— Ну, — буркнул Сенька, не понимая, чего от него хотят.

— Меня зовут Валентина Дмитриевна. Сейчас я гощу в доме барона Андрея Андреевича Дагера.

— И что с того? — буркнул опять Сенька.

— Возможно, и ничего, — сдержанно отвечала барышня. — Так вот, Семен, я подруга Веры, и у меня от нее к тебе поручение. Я пришла за письмами.

— Какими еще письмами? — сделал удивленное лицо Сенька.

— Не надо так со мной, — сказала Петровская, превращаясь из доброй барышни в строгую госпожу. Сенька невольно поежился от ее ледяного голоса. — Я знаю, что Вере ты отдал не все письма, которые нашел в роще. Так вот, они теперь у меня. Их отдал мне господин Аристов, потому что они принадлежали моему жениху.

— Какой еще Аристов? — искренне удивился Сенька.

— Тот самый, у которого ты сегодня был и которому обещал отдать недостающие письма, — строго сказала Петровская. — Эти письма все равно попадут ко мне, так что будет лучше, если ты отдашь их мне немедленно.

Сенька шмыгнул носом.

— Тот барин обещал мне за них награду.

— Сколько? — примиряюще спросила Петровская.

— Триста рублей, — соврал Сенька.

— А я обещала ему за письма пятьсот, — насмешливо посмотрела в глаза Сеньке Петровская. — Видишь, он дурачит тебя и хочет присвоить себе твои двести рублей. Поэтому и требует принести ему эти письма, а не сразу мне. Я же, разумеется, отдам эти пятьсот рублей тебе. Как только ты принесешь мне недостающие письма.

Вопреки ожиданиям Петровской, Сенька не сорвался с места и не побежал сломя голову в тайник за письмами. Он посмотрел на нее и недоверчиво сказал:

— Не-ет, этот господин никогда так не сделает.

— Да? — криво усмехнулась Петровская. — А почему же тогда он обещал тебе триста рублей, а не пятьсот?

Сенька замолчал, не зная, как реагировать на слова красивой дамы. Но что-то подсказывало ему, что с ней следует вести себя осторожно.

— Впрочем, если тебе все равно, триста рублей ты получишь за письма или пятьсот, то мне тоже без разницы.

— Нет, мне не все равно, — прорвало наконец Сеньку.

— Тогда иди и принеси эти письма, — сказала Петровская.

— Они у моего дружка Кузьмы, — выдохнул с сожалением Сенька.

— Ну, так сходи к нему и забери их.

— Прям щас?

— Ну а что тянуть. Принесешь письма и сразу получишь деньги. Я буду ждать тебя здесь.

Сенька встал с лавки и, недоверчиво косясь на красивую даму, пошел в сторону деревни. Потом припустил бегом. «Только бы он был дома, только бы был дома», — стучало в его голове.

* * *

— Нету твоего дружка, — ответила ему мать Кузьмы.

— А когда он воротится?

— Чай, теперь к утру.

Сенька вернулся к дому опечаленный и смурый, и Петровская поняла, что писем у него нет.

— Нету его дома, — уныло сказал Семен. — К утру, верно, только объявится.

— Ладно, — с досадой промолвила Петровская. — Завтра утром заберешь у него письма и принесешь мне. Я буду ждать тебя в конце дубовой аллеи. Ступай.

Она поднялась с лавки и проводила Сеньку взглядом.

— Идемте, барон, — позвала затем Петровская, и, отделившись от липы, к ней присоединилась неясная фигура.

— Вы все слышали? — спросила она Михаила.

— Да, — ответил тот.

— Вашей задачей завтра будет не дать господину частному сыщику получить эти письма. В конце концов, они ему не принадлежат!

— Может, мне быть рядом с вами? — с легкой надеждой спросил Михаил, заглянув в лицо барышни.

— Нет, вы должны быть в усадьбе и не спускать с Аристова глаз, — отрезала Петровская. — Вы поняли?

— Да, конечно, — чуть обиженно ответил Михаил.

— И еще, Мишель, вы не должны на меня сердиться, — уже мягче сказала она и взяла его под руку, кокетливо заглянув в глаза. — Моя награда уже не за горами.

— Это не розыгрыш?

Петровская улыбнулась:

— Разве я произвожу впечатление легкомысленной дамы?

Когда они ступили на дубовую аллею, ведущую к замку, тень, что следовала за ними по пятам от самых выселок, исчезла. А через несколько минут в дверь комнаты отставного штабс-ротмистра нетерпеливо постучали…

Глава 15 ПЛАН ГОСПОДИНА АРИСТОВА

— Она будет ждать парня в конце дубовой аллеи, — переведя дыхание, выпалил Обличайло.

— А какую роль она отводит барону?

— А его она просила помешать вам получить оставшиеся письма.

Артемий Платонович пыхнул своей трубкой. События разворачивались несколько быстрее, чем он ожидал. И развеяли наконец сомнения о причастности Петровской к убийству своего жениха. Да и жениха ли? Может, все это была игра? Ладно, личные мотивы откроются позже. А пока известен главный мотив: Макаров был убит с целью похищения важных политических документов, каковыми являлись письма. Часть их, наиболее важная, оказалась в руках случайного человека. И задача преступников — во что бы то ни стало овладеть ими и, вероятно, уничтожить. Обличайло, отправленный следить за Сенькой после разговора отставного штабс-ротмистра с парнем, принес очень важные вести, которые требовали принятия немедленных решений. А времени оставалось только одна ночь.

План действий, как это часто случалось с Аристовым в крайне запутанных ситуациях, составился как бы сам собой и позволял опередить злоумышленников на один шажок. Надо только заставить их действовать дальше по навязанному им сценарию…

— Вам удалось снять размер с ее следа?

— Да, — ответил Обличайло.

— И этот размер, конечно, не совпадает с размером маленького следа, обнаруженного нами в роще, — без всякой тени сомнения заметил Артемий Платонович.

— На целых полдюйма, — ответил пристав.

— Ну, конечно, она носит теперь обувь большего размера. Наша фигурантка — большая умница, — с нотками уважения в голосе сказал частный сыщик. — Она сменила свои башмаки, еще не зная, что мы обнаружили ее следы. Смею сделать предположение, что и большой след не совпадет с нынешним следом ее слуги.

— Вероятно, — согласился с Аристовым Обличайло.

— Вы голодны? — вдруг спросил Артемий Платонович.

— Нет, — ответил пристав, озадаченный такой резкой сменой темы разговора. — Я перекусил в лесу, когда парень спал.

— Это хорошо, — сказал отставной штабс-ротмистр. — А не устали?

— Я привычный.

— Тогда, дорогой Максим Станиславович, пойдемте-ка мы обратно в Березовку.

— Что, будем ставить засаду? — догадался Обличайло.

— Именно. Мы должны предотвратить всякую возможность попадания этих писем к Петровской.

Таясь, они вышли из комнаты, бесшумно проследовали по коридору, спустились по лестнице и вышли во двор. Никем не замеченные, они ступили на дубовую аллею. Деревья по обе стороны выглядели черными, напоминая крутые склоны, и Аристову показалось, что они будто идут по дну глубокого оврага. Стояла кромешная темень, и только слабый просвет вдали, там, где оканчивалась аллея, указывал им путь. Аллея закончилась, миновав небольшое поле, они вошли в лес. Для Артемия Платоновича оставалось загадкой, как пристав, шедший впереди, выбирал верное направление. А тот шел уверенно, и когда оглядывался, его глаза светились в темноте, как у кошки.

Саженей за десять до Сенькиной избы рос куст орешника. Здесь они и решили устроить свой наблюдательный пункт.

Дежурили по очереди — предложение Обличайло вести наблюдение ему одному было отвергнуто отставным штабс-ротмистром как абсолютно неприемлемое.

Было еще темно, когда из никогда не затворяющейся калитки вышел Сенька.

— Вот он, — взволнованно прошептал Обличайло, наблюдавший в это время за домом.

Дав Сеньке удалиться саженей на двадцать, они направились за ним, стараясь держаться от парня на почтительном расстоянии и в то же время не упустить из виду.

Когда вошли в деревню, они сократили расстояние, чтобы видеть, в какой двор войдет Сенька. Лениво брехали собаки. Самым краешком выглянула луна — небо из черного становилось серым.

Наконец Сенька остановился у одного из дворов в центре деревни и, недолго думая, перемахнул через забор. Обличайло, прильнувшему к заборной щели, удалось разглядеть, что, обогнув яблоневые деревья, Сенька направляется к баньке, стоящей в углу двора. Затем негромко скрипнула дверь.

— Все, лезем за ним через забор, — заторопился пристав и посмотрел на Аристова. — Давайте я вам помогу.

Вместо ответа Артемий Платонович ловко перебросил свое тело через деревянную преграду и уже спустя мгновение был по ту сторону забора. Обличайло удалось сделать то же самое, затратив чуть больше времени. Когда они подошли к баньке и встали у оконца, разговор Сеньки с Кузьмой, верно, только начался.

— Что тебе нужно в такую рань? — услышали они недовольный голос.

— Я пришел за моими письмами, — нетерпеливо ответил Сенька.

— Твоими? — ухмыльнулся, верно, Кузьма. — А я думаю, что за моими.

— Давай письма, я должен отдать их одной барыне.

— Кажется, ты уже отдал свои письма одной барыне… И что? Получил награду? А может, получил и не делишься?

— Ей нужны все письма, и тогда она отдаст деньги.

— Я тебе не верю. Ты обманешь меня… А может, уже надул.

— Послушай, Кузьма, — горячо заговорил Сеня. — Я тебя не обманываю. Как только я отдам ей письма, так сразу же получу деньги. И принесу тебе твои пятьдесят рублей.

— Пятьдесят рублей?! Ты говорил о других деньгах.

— Больше она не дает. Хорошо, что хоть столько.

— Нет, братец, так дело не пойдет. Знаешь, что я тебе скажу? Я пойду с тобой, так будет вернее. И сам отдам письма этой твоей барыне. Ну, что скажешь?

Допустить этого Сенька, конечно, не мог. Ведь если Кузьма пойдет с ним, то он узнает, что награда за письма составляет вовсе не сто рублей, а пятьсот. И Сенька вместо пятидесяти рублей будет вынужден отдать ему целых двести пятьдесят. А за что?

— Чего молчишь? — спросил Кузьма.

— Я согласен, — с трудом выдавил Сенька, уже решив, что ему делать дальше.

— Ну, вот и лады, — довольно сказал Кузьма, и пристав с отставным штабс-ротмистром услышали скрежет половиц.

— Верно, достает письма, — прошептал пристав. — Прятал их, шельмец, под полом.

А потом послышался сдавленный крик и возня. Аристов взглянул в оконце и тотчас бросился к дверям бани. Рванув их, он пулей влетел внутрь и принялся оттаскивать Сеньку, вцепившегося в горло Кузьмы. Последний хрипел и колотил Сеньку по бокам и голове, но тот держал Кузьму мертвой хваткой. Лишь с помощью пристава Артемию Платоновичу удалось растащить парней. Связав руки обоим бельевыми веревками, нашедшимися в бане, Обличайло усадил их на лавку. Сам же вместе с Аристовым сел напротив.

— Чего не поделили, ребятки? — душевно поинтересовался пристав.

Те, тяжело дыша, молчали.

— Эти, что ли? — спросил Обличайно, передавая отставному штабс-ротмистру поднятые с пола несколько писем.

— Похоже, что они.

— Не хотите говорить, не надо, — ласково продолжал Обличайло. — Упрашивать не буду, мы и так все знаем. Вот эти бумаги, — указал он на письма в руках Артемия Платоновича, — были похищены у убитого в поезде чиновника, из-за которых его и лишили жизни. И вам обоим, ненаглядные мои, светит каталажка.

— А мне-то за что? — невесело пробубнил Кузьма. — Мне эти письма вот он дал.

— Суду в данном случае будет неважно, откуда у вас появились письма. Важно будет то, что они находились спрятанными под полом вашей баньки. А это, как я уже сказал, очень важные улики, за сокрытие которых вам положен весьма приличный тюремный срок. Вам же, милейший, — перевел взгляд на Сеньку пристав, — светит срок еще больший.

— За что? — привстал с лавки Сенька. — Я нашел эти письма в лесу! И хотел принести их, — он мотнул головой в сторону Аристова, — вот этому господину.

— Это неправда, молодой человек, — не согласился с заверением Сеньки Артемий Платонович. — Вы хотели отдать эти письма вовсе не мне, а некой красивой даме, посулившей вам за них пятьсот рублей. Или вы будете возражать?

— Пятьсот? — воскликнул Кузьма, и, ежели бы не веревки, связывающие руки, он разорвал бы, верно, Сеньку в куски. — Ах ты, падаль…

— Как видите, нам известно все, — продолжал Аристов. — Но вы, — пристально посмотрел он на Сеньку, — будете сидеть в тюрьме не за письма, а за покушение на убийство, чему мы с господином приставом были свидетелями.

— Так ему! — радостно осклабился Кузьма.

Аристов нахмурился.

— Вы рано веселитесь, молодой человек, — заметил ему Артемий Платонович. — Наш разговор еще не закончен. Господин пристав, — обратился он к Обличайло, — сделайте одолжение, выведите Семена на воздух. Мне кажется, он вот-вот впадет в состояние прострации.

Когда они вышли, отставной штабс-ротмистр какое-то время смотрел на Кузьму немигающим взглядом. Что парень этот пропащий, он понял сразу. Такие кончают каторгой или финским ножом в животе. Но на один шанс он все же имел право. И Артемий Платонович решил дать ему этот шанс.

— Послушай, — начал он. — Я знаю, что ты ничуть не лучше своего дружка. Ты хуже его. И посадить тебя было бы делом справедливым. Но я не судья и не полицейский, поэтому предлагаю тебе сделку.

— Что я должен сделать? — быстро спросил Кузьма, сообразив, что на этот раз может дешево отделаться.

— Ты должен будешь всю последующую неделю безвылазно сидеть дома. За тобой будут наблюдать, поэтому, как только ты задумаешь куда-нибудь отлучиться, мне это сразу станет известно.

— И все? — повеселел Кузьма.

— Нет, не все, — жестко ответил Аристов. — И еще ты должен позабыть о письмах и о том, что произошло этой ночью. Исполнишь эти условия — хорошо, проболтаешься кому-нибудь, то будешь сидеть в тюрьме, я это тебе обещаю.

Кузьма встретился взглядом с Аристовым и понял, что этого человека лучше не злить и что он сделает именно так, как обещал.

— Тебе все ясно? — спросил Артемий Платонович.

— Да, — ответил Кузьма.

— Тогда ступай, погуляй покуда во дворе, — сказал Аристов, развязав парню руки. — И скажи господину приставу, что я его жду.

Когда пристав с Сенькой вернулись в баньку, отставной штабс-ротмистр сидел на лавке в глубокой задумчивости, из коей его вывел возглас Сеньки:

— Вы чо, отпустили его? Одному мне, что ли, в тюрьму идти?

— Ну, если ты будешь благоразумен, — вздохнул Аристов, — то, может быть, мы сможем обойтись и без тюрьмы. Господин пристав, развяжите ему, пожалуйста, руки.

Обличайло освободил парня от пут, но на всякий случай встал у дверей. А Артемий Платонович приступил к осуществлению второй части своего плана.

— У нас с господином приставом к тебе большая просьба. Вернее, две, — начал Аристов. — Выполнишь их, гуляй на все четыре стороны. Не выполнишь — пеняй на себя.

— Все исполню, господин барин, все, что прикажете, сделаю, — горячо заверил его Сенька.

— Молодец, — похвалил парня Аристов. — Ты ведь грамотен? Читать-писать умеешь?

— Могу. Меня барыня учили.

— Вера Михайловна? — поинтересовался Артемий Платонович.

Сенька закивал:

— Она.

— Значит, записку ты написать сможешь?

— А чо не написать-то.

— Вот и славно, — достал отставной штабс-ротмистр из кармана карандаш и клочок бумаги, припасенные им еще в замке. — Вот тебе письменные принадлежности, садись.

Сенька сел, старательно послюнявил карандаш и выжидающе уставился на Аристова.

— Значит, так, — сказал Артемий Платонович. — Пиши: Письма у Кузьмы взял и спрятал в надежном месте. Но принести их не могу, меня заарестовали за силки, что я ставил в барской роще. Богом вас прошу, скажите молодой барыне, чтобы выручала меня. Принесу вам письма, как только меня отпустят. Сенька.

— Ну что, дружок, написал? — нетерпеливо спросил Аристов.

— Написал, — с готовностью ответил Сенька.

— А ну, дай глянуть.

Артемий Платонович принял из рук парня бумажный клочок.

— Раз… два… десять… Десять… М-да-а, — протянул он, прочитав каракули Сеньки. — Восемнадцать ошибок! Тебе бы, братец, лучше грамоте учиться, нежели о наградах помышлять. Впрочем, — он взглянул на Обличайло каким-то оценивающим взглядом, — оно в сей ситуации, пожалуй, и к лучшему.

— А вторая ваша просьба какая? — с любопытством спросил Сенька.

— Такая, что мы пойдем сейчас к деревенскому старосте, и ты просидишь два дня взаперти там, куда он тебя определит.

— Я могу просидеть эти два дня дома. Ей-богу, носу на улицу казать не буду!

— Да нет уж, паря, не уговоришь! — покачал головой Артемий Платонович. — Посидишь два дня под замком. Потому как сие не нам, а тебе в большей степени надобно. Для твоей же безопасности. Где староста-то живет, говоришь?

* * *

Степан Яковлевич не спал. Бессонница — доля стариковская. Может, под самое утро удастся заснуть ненадолго, да и то, какой это сон, так, муть какая-то. К тому же быть старостой деревенским равно что служить уездным лекарем: и днем, и ночью дела неотложные случиться могут. Поэтому, когда в избу к нему постучали, он не шибко-то и удивился. А вот когда открыл ночным гостям двери, так малость опешил: по бокам непутевого парня Сеньки с выселок стояли два совершенно незнакомых человека. Похоже, что из благородных.

Но волноваться не стал.

— Кто такие? — спросил староста, подпустив строгости в голос.

— Следственный пристав Губернского полицейского управления титулярный советник Обличайло, — по всей форме представился один из незнакомцев, что был моложе. — Это, — указал он на парня, — небезызвестный вам, верно, Сенька с выселок, а рядом с ним…

— Артемий Аристов, — не дал договорить приставу пожилой. — Позвольте войти?

— Входьте, — отступил от двери староста, пропуская троицу в избу. Когда, поставив самовар, он уселся против ночных гостей, то, ожидая начала разговора, стал поглядывать на Аристова, сразу определив, что главный из незнакомцев именно он.

— Как вас величают? — вежливо спросил Артемий Платонович.

— Степаном Яковлевым, сыном Ереминым, — с достоинством ответил старик.

— У нас, Степан Яковлевич, к вам весьма важное дело, — серьезно сказал Аристов.

— Слушаю вас.

— Вы ведь знаете этого молодого человека? — указал Артемий Платонович на Сеньку.

— А то как же! — ответил староста. — Сенька это. Сын Марфы, баба-то она работящая, а вот сын — плут большой!

— Н-да, конечно, — не стал возражать Аристов. — Мы бы хотели, чтобы вы посадили его под замок. Ровно на два дня.

— Оно и правильно, давно пора, — охотно согласился старик. — Вот закрою его хотя бы в моей баньке. А что он натворил?

— Ничего, — улыбнулся Аристов. — Это не в наказание. Просто нам надо спрятать его на эти два дня.

В глазах старосты плеснулось удивленье, однако вида он не подал.

— Ах, спрятать… Хм… Да кому же он сдался, этот бесштанный?

— Есть люди, которые могут причинить ему неприятности.

— Будет сделано.

— Ну и, сами понимаете, никому об этом ни слова.

— Это само собой, — заверил старик.

— Еще у нас к вам будет немного странная просьба. Однако прошу отнестись к ней серьезно.

Староста кивнул:

— Слушаю вас, господа.

— Мы бы хотели позаимствовать у вас что-нибудь из крестьянской одежды, господин староста. Ну, порты там, рубаху. Может, найдется что поплоше.

— Латаная пойдет? — нимало не удивился такой необычной просьбе старик.

— Это будет как раз то, что нужно, Степан Яковлевич, — улыбнулся отставной штабс-ротмистр.

— Сей же час я, господа.

Староста ушел и скоро вернулся с латаной-перелатаной одеждой.

— Даже совестно как-то предлагать вам такую, — смущенно промолвил старик.

— Хуже у вас ничего нет? — спросил Артемий Платонович.

Старик внимательно посмотрел на Аристова. Похоже, что барин не шутит.

— Хуже уже не бывает, — ответил староста.

— Ну, значит, это как раз то, что нам нужно, — тепло посмотрел на старика отставной штабс-ротмистр. — Благодарствуйте, мы пойдем.

— Погодьте, щас самовар поспеет.

— Некогда нам, — сказал Аристов и посмотрел в окно. — Светает уже. А чаем, — посмотрел Артемий Платонович на Сеньку, — вы вот этого молодого человека напоите. Чтобы ему под замком веселее было сидеть…

На улице действительно было уже светло.

— Пойдемте быстрее, — сказал Аристов, ускоряя шаги. — Мне надо попасть в усадьбу до того, как поднимется мадемуазель Петровская. Слушайте, что вы должны делать…

Инструкция приставу была короткой и заключала в себе третью часть плана Артемия Платоновича. Когда он закончил, Обличайло с восхищением сказал:

— В сыскном деле вам, господин Аристов, нет равных. А эти два дня вы хотите выиграть для того, чтобы съездить в Нижний и попытаться найти компаньонку Петровской?

— Знаете, Максим Станиславович, если в вашем управлении такой, как вы, не один, то я совершенно спокоен за порядок и благочиние в Нижнем Новгороде, — похвалил пристава отставной штабс-ротмистр. — Вы совершенно правы, мне необходимо выиграть два дня, чтобы побывать в Нижнем и отыскать хотя бы следы этой Анастасии Масловой. Ведь что у нас есть на эту Петровскую? Ничего! Совершенно ничего! Арестуй мы ее сейчас, что следствие предъявит суду? Юношу в мягкой пуховой шляпе, сошедшего с того злополучного поезда, в ней никто не узнает, следы в роще со следами ее обуви не совпадают, она не курит в отличие от того парня в пуховой шляпе, а интерес к письмам связан у нее с гибелью жениха, эти письма везшего. У нас, дорогой мой Максим Станиславович, нет даже косвенных улик! Ее тотчас отпустят, а рисковать мы не имеем права. Только ее компаньонка может пролить хоть какой-то свет на госпожу Петровскую. Так что ехать мне просто необходимо. А вы все же не спускайте глаз с Петровской. От ошибок не застрахованы даже самые умные.

В начале дубовой аллеи они расстались. Артемий Платонович пошел к замку, а Обличайло стал готовиться для выполнения возложенного на него задания.

Глава 16 СЕНЬКИНА ВЕСТОЧКА

— Сегодня все может закончиться, — сказала Валентина Дмитриевна, промокнув очередной перевод письма. — Мы немедленно выедем из усадьбы, как только я вернусь с письмами, так что будь готов.

— У меня нехорошее предчувствие, — облокотился на стол Прохор, заглядывая ей в глаза, что для слуги было непозволительно. — Может, я пойду с тобой?

— Это вовсе ни к чему, — твердо заверила женщина. — Мальчишка может испугаться и не отдать мне письма.

— Ты слишком любишь играть с опасностью, — укорил ее Прохор. — От этого могут пострадать высшие интересы.

— Именно высшие интересы и требуют от нас, чтобы мы не избегали опасности, — с жаром ответила Петровская. — Любыми способами мы должны добыть письма, и это не игра. Наши братья поручили нам это, и мы не должны дать им повод раскаяться в этом.

— Но, Матильда…

— Господи, опять ты забываешься! Меня зовут Валентина Дмитриевна, — поправила она его раздраженно.

— Не лучше ли будет не торопить события, выждать, пока наши враги не потеряют терпение и не начнут совершать ошибки?

— Не думаю, что господин Аристов способен потерять терпение, — ответила Петровская. — Ты прекрасный исполнитель, но и только, поэтому наши братья мне поручили это дело, а тебя дали в помощники. Помогай, но не мешай мне.

— А этот молодой барон… Ты с ним заигрываешься, — раздраженно продолжал Прохор. — Кажется, он всерьез в тебя влюблен, может наделать массу глупостей и испортить нам все дело… Валентина Дмитриевна.

Глаза Петровской гневно сверкнули:

— Не вмешивайтесь в то, что тебя не касается!

В это время в комнату постучали.

— Войдите, — громко сказала Петровская, выразительно посмотрев на Прохора. Тот кивнул и встал около двери. Вошла горничная.

— Господин Аристов просит узнать, сможете ли вы его сейчас принять?

— Так рано? — выказала неудовольствие Петровская.

— Господин Аристов просил передать свои извинения за такой ранний визит и сказать вам, что оне уезжают, — доложила горничная.

— Ах, вот как. И куда же? — спросила Петровская.

— Оне не сказали.

— Хорошо, передай господину Аристову, что я жду его.

Когда горничная вышла, Петровская сказала Прохору:

— Это неспроста. Ступай в будуар, затаись там и не дыши. Послушаем, что он еще задумал.

Через несколько минут, постучав и получив приглашение, в комнату Петровской, явно смущаясь своего раннего визита, вошел Артемий Платонович. Был он в дорожном сером костюме и с дорожным же саквояжем в руке.

— Артемий Платонович, так вы нас покидаете? — спросила Петровская с неподдельным удивлением.

— Да, сударыня, — со вздохом ответил Аристов, печально глядя в глаза Петровской. — Вы, я вижу, уже работаете над переводами? Право, мне неловко, что вам приходится так утруждать себя. Теперь можете не торопиться, по крайней мере, в запасе у вас несколько дней. Мое расследование зашло в тупик, и я принял решение начать все сначала.

Петровская выглядела обескураженной.

— То есть как?

— Как есть с самого начала. В ходе расследования этого дела была допущена одна существенная ошибка. Я упустил из виду место, где все это началось.

— Вы имеете в виду Володары? — догадалась Петровская.

— Вот именно, — охотно согласился Аристов. — И теперь я хочу исправить досадную ошибку и направиться туда.

— Ну что ж, удачи вам, — вздохнула Петровская, как показалось Аристову, с облегчением.

— Благодарю вас, — с чувством сказал Артемий Платонович и галантно поцеловал протянутую ручку Петровской.

— Ну вот, этот нам мешать уже не будет, — сказала она Прохору, когда отставной ротмистр покинул ее комнату. — В общем, будь готов к отъезду, а мне пора.

В дубовой аллее, прогуливаясь, ее с нетерпением поджидал молодой барон.

— Вы почему здесь, барон? — с некоторым раздражением спросила Петровская. — Разве я просила вас сопровождать меня? Вы же можете напугать мальчишку!

— Я не мог не прийти, ведь быть рядом с вами для меня величайшее наслаждение, — завел свою песню Михаил.

Петровская пристально посмотрела ему в глаза.

— Я вам признаюсь, барон, — наконец сказала она. — У меня была минута слабости, меня захлестнули сомнения, и я подумала о вас. Вы, — она снова заглянула ему в глаза, — хороший добрый человек. Вы могли бы стать весьма удобным мужем, который был бы счастлив одной мечтой, что он может быть любим. И мечта эта со временем, возможно, осуществилась бы, так как постепенно возникшая привязанность к вам стала бы прочнее бурной страсти. Здесь, с вами, я могла бы обрести мир и покой, которых я никогда не знала. Но я не имею права на это, а главное, поймите меня правильно, — я не хочу этого сама. А вам, — она мягко тронула его руку, — надо как можно скорее повзрослеть. Иначе вы никогда не увидите жизни, и она просто пройдет мимо вас.

— Но, сударыня, в прошлый раз вы говорили совершенно об ином. Извините меня за бестактность, но вы заявляли даже о какой-то награде. Самая большая награда, которую я бы мог получить от вас, так это быть с вами рядом, стать вашим… — с жаром продолжал барон, однако Петровская не дала ему договорить.

— Молчите, — сказала она требовательно. — Все, что вы мне хотите сказать, я знаю. Я слышала это уже не однажды и от многих мужчин. И оставьте меня…

— Валентина Дмитриевна, вы причиняете мне невыносимую боль, — в отчаянии воскликнул молодой барон.

— Мишель, давайте договорим позже. В это утро я хочу совершить прогулку в одиночестве.

Петровская медленно пошла в конец аллеи, и Михаил не решился последовать за ней. Несмотря на столь недвусмысленную тираду Петровской и общий тон ее неожиданного признания, он все же продолжал тешить себя надеждой добиться ее благосклонности и взаимности в чувствах. Ведь думала же она о нем! И даже не отрицала могущую возникнуть между ними привязанность, если они будут вместе!

Дойдя до конца аллеи, Петровская огляделась. Никого. Несколько минут она простояла в раздумье, затем повернула назад. И тут услышала приглушенное:

— Барыня!

Она резко обернулась: возле широченного дуба стоял какой-то оборванец и помахивал зажатой в руке бумажкой.

— Чего тебе? — недовольно спросила она.

— Идите сюда, — поманил ее рукой оборванец. — Сюда.

Все это выглядело очень странно. Снова оглядевшись, она нерешительно подошла к нему.

— Вот, это вам, — протянул оборванец Петровской клочок бумаги и вытер рукавом латаной рубахи у себя под носом. — Сенька велел передать.

Валентина Дмитриевна брезгливо приняла из рук оборванца бумагу и прочитала: «Письма у Куськи взял и спрятал в надежнам месте но принести их не магу меня заареставали за силки что я ставил в барской роще. Богом вас прашу скажите маладой барыне чтобы выручала миня принесу вам письма как тока миня атпустят. Сенька».

— Это он сам тебе передал? — задумчиво спросила Петровская.

— Ага, — заверил ее оборванец. — В окошко выбросил. Вы бы это, — он поскреб всклокоченную голову, — рублишком бы пожаловали, а? Коли бы узнали, так батогами бы отдубасили. С них станется!

— Нет с собой, — отрезала Петровская. — А вот если ты узнаешь, где он спрятал письма, получишь красненькую.

— Красненькую? — загорелся оборванец. — А ежели четвертную? — Его глаза хитровато прищурились.

— Скажешь, где лежат письма — получишь, но только тогда, когда они будут у меня в руках, — отрубила Петровская.

— Заметано, барыня! — обрадовался оборванец. — Только вы это, не обманите.

— Не обману, — усмехнулась молодая дама. — Буду ждать тебя сегодня вечером на этом же месте.

— Не-ет, вечером не получится, — снова поскреб кудлатую голову оборванец. — К нему незаметно можно только ночью пробраться. Давайте завтра утром?

— Хорошо. Буду ждать тебя здесь завтра утром, — завершила разговор Петровская и, повернувшись, пошла по аллее к замку.

Глава 17 ВОЯЖ В НИЖНИЙ НОВГОРОД

По приезде в Нижний Новгород Артемий Платонович первым делом отправился в полицейское управление.

— Ну, как ваши успехи? — поздоровавшись, спросил его странный приятель Лаппо-Сторожевский.

— Найдены похищенные вещи господина Макарова, вернее, часть их, представлявшая наибольший интерес для преступников, — ответил отставной штабс-ротмистр. — Именно из-за них он и был убит. Надо полагать, это политическое преступление.

— Значит, все-таки убит?

— Убит, господин полицмейстер. Сомневаться не приходится. Думаю, в скором времени у нас будут находиться все нити этого дела и можно будет арестовать виновных.

Густые брови Лаппо-Сторожевского удивленно поползли вверх.

— Вот как? Не ожидал!

— Они нам известны и в данный момент находятся под наблюдением пристава Обличайло, — оживленно продолжал Аристов. — Оба злоумышленника весьма хитры и осторожны, и до недавнего времени у нас не имелось даже косвенных улик против них. Однако, смею вам признаться, разработанный нами план уже вступил в стадию завершения, и через несколько дней, надо полагать, у нас на руках будут все улики, позволяющие изобличить преступников.

— Прекрасно. Кстати, как там мой пристав Максим Станиславович? Не оплошал?

— Весьма толковый малый, — заверил Аристов. — Без него у меня ничего бы не получилось.

— Весьма лестно слышать, — благожелательно отозвался полицмейстер, — благодарю вас.

— У меня к вам просьба, господин полицмейстер, — заявил Артемий Платонович.

Лицо полицмейстера приняло деловитое выражение.

— Все, что от меня зависит.

— Как вам, верно, известно от господина пристава, фигурантами в этом деле являются госпожа Петровская, а также ее слуга Прохор. — Лаппо-Сторожевский слегка кивнул. — Однако в Нижний Новгород они приехали из Средневолжска втроем: с Петровской была ее компаньонка — некая Маслова. Мне бы хотелось, чтобы вы дали поручение какому-нибудь толковому сотруднику разыскать либо ее саму, либо ее следы после того, как она вместе с Петровской останавливалась в вашей гостинице «Париж».

— Думаю, что с этим проблем не будет, господин Аристов, — ответил Лаппо-Сторожевский. — Еще что-нибудь?

— Да, — ответил Артемий Платонович. — Мне нужен лучший фотограф в городе. Вы знаете такого?

— Знаю, — ответил полицмейстер. — Буквально на днях мы с женой и дочкой делали у него фотографические снимки. Качество, прямо скажу, отменное.

— Где я могу его найти?

— Нет ничего проще, — сказал Лаппо-Сторожевский. — Его зовут Борис Арнольдович Кашнер, и его ателье находится прямо против Рождественской церкви в доме генеральши Попковой. Скажу вам так, серебра и туши на фотографии не жалеет.

— Благодарю вас.

— Вам дать провожатого? — спросил полицмейстер.

— Нет, — ответил Аристов. — Я немного знаю ваш город.

Дом генеральши Попковой был двухэтажным, с кованым ажурным балкончиком на втором этаже и большой вывеской на первом:

ФОТОГРАФИЯ

Б.А.Кашнер

Артемий Платонович открыл дверь, и колокольчик над ней известил о прибытии нового клиента.

— Чем могу служить? — вышел в приемную небольшого росточка человек в бархатном жилете и белом шелковом галстухе.

— Вы господин Кашнер? — спросил отставной штабс-ротмистр.

— Вы абсолютно правы, — улыбнулся человек в бархатном жилете. — Я господин Кашнер. И вы совершенно правильно сделали, что зашли именно ко мне. Мое фотографическое заведение — лучшее в городе, это вам все скажут. Я — мастер, профессионал. А братья Гринберги, Самюэль Яковлев и эта дамочка Вероника Рангони, настоящее имя которой Клавдия Бучинска, — просто любители и не более того. Позвольте-ка. — Он отступил от Аристова на два шага, разглядывая его. — О! У вас очень фотогеничная внешность. Вы пришли заказать свой портрет. Ведь так?

— Н-не совсем, — ответил Артемий Платонович.

— Что значит — не совсем? С вашей колоритной наружностью и моим умением получится превосходный фотографический портрет, который будет висеть в гостиной, и ваши правнуки уже не будут приставать к своим родителям с вопросом: «А каким был наш прадедушка?» Я думаю, надо сделать два портрета: по грудь и в полный рост. Вам это обойдется в восемь рублей. Что скажете?

— Кхм… — сдержанно кашлянул в кулак Аристов. — Мои портреты мы сделаем позже. Уверяю вас, что с этой просьбой я обращусь именно к вам. А пока у меня к вам просьба другого рода.

— Вас понял. Вам нужны визитные карточки, — воодушевляясь, продолжал фотограф. — Три рубля десяток. Эта сущая безделица. За соседним углом Альтшулер берет вдвое дороже моего!

— Мне не нужны визитные карточки, господин Кашнер. Мне нужно сделать копии с писем.

Казалось, что фотограф озадачен.

— Вот как… Покажите письма.

— Вот они, — достал письма из кармана сюртука Аристов.

— Угу, понимаю… Здесь предстоит повозиться. Как скоро вам нужны снимки? — спросил Кашнер.

— Дело в том, что я через два дня уезжаю, так что… Может, сегодня к вечеру?

— Можно и к вечеру, — закивал фотограф, продолжая рассматривать письма. — Но все-таки я бы советовал вам не торопиться. Снимки выйдут лучше, если ночь они пролежат в серебряной ванне.

— Вы убедительны! — согласился Аристов. — Когда я смогу получить оригиналы?

— Скажем… через полчаса вас устроит? — спросил Кашнер.

— У меня есть немного времени.

— Вы можете присесть на диван, — показал фотограф кивком в угол, где стоял кожаный черный диван. — Если желаете, у меня есть фотографии с дамами, — произнес он заговорщицким тоном.

— Право, не стоит, у меня есть чем заняться, — улыбнулся Аристов, доставая свежий номер «Вестника Нижнего Новгорода».

Ровно через тридцать минут Артемий Платонович вышел из ателье, о чем опять известил тонким треньканьем крохотный колокольчик.

Ближе к вечеру отставной штабс-ротмистр снова отправился в полицейское управление.

— А у нас для вас имеются новости, — вышел к нему из-за стола полицмейстер. — Компаньонка вашей фигурантки Петровской — Анастасия Маслова в настоящее время находится в лечебнице для умалишенных.

— Как? — опешил Аристов. Он полагал, что с Масловой могло что-то произойти, но не до такой же степени!

— Да, дорогой Артемий Платонович, она сошла с ума, и ее поместили в дом скорби, — развел руками полицмейстер. — Боюсь, в вашем деле она уже не помощница.

Аристов даже и не пытался скрывать своего огорчения.

— А где находится эта лечебница?

— На южной окраине города.

— А улица, дом?

— Улица Кирпичная. Ну а дом… Его вы узнаете сразу. Желтый такой, с небольшими окнами.

— Скажите, а… Как бы это поудачнее выразиться… Трудно туда попасть?

— Право, вы меня удивляете! — рассмеялся Лаппо-Сторожевский. — Попасть в это заведение легко, вот выйти из него трудновато. А ежели серьезно, то вас даже и на порог могут не пустить. Впрочем, как и нас. Медицинская этика.

— Я все же попробую, — сказал Аристов.

— Попробуйте, — иронически отозвался полицмейстер и лучисто улыбнулся. — Желаю удачи.

Весь вечер Артемий Платонович курил свою трубку в одноместном нумере гостиницы «Париж», что означало пребывание его в глубоких раздумьях. Уже за полночь он полез в свой дорожный саквояж и не без труда отыскал на самом его дне именной жетон Императорского общества вспомоществования больным и страждущим на розовой ленте. Сей знак — в форме щита с императорской короной — он положил на самое видное место, чтобы утром не сомневаться, с чего начинать день.

Глава 18 ВСЕ ИДЕТ ПО ПЛАНУ

Как только Петровская дошла до конца аллеи, из-за широкого дуба, как и вчера, появилась фигура оборванца.

— Ну что, узнал, где он спрятал письма? — спросила она нетерпеливо.

— Да, барыня, — ответил оборванец, зачарованно глядя, как она достает из своего ридикюля ассигнацию в двадцать пять рублей.

— И где же?

Оборванец не мог оторвать взгляда от двадцатипятирублевки.

— В роще.

— Где в роще, назови точное место, — строго допытывалась Петровская. — И тогда получишь свои деньги, — помахала она четвертной прямо перед носом оборванца.

Босяк выглядел сконфуженным.

— Дак, это, не сказал он.

— Болван, — раздраженно произнесла Петровская и спрятала деньги.

— Да я его и так, и сяк упрашивал — не сказывает, подлюга, — оправдывался оборванец. — Говорит, кто меня из-под аресту выручит, тому и отдам письма.

— Где его держат? — раздумчиво спросила Петровская.

— Его в баньке березовского старосты покуда заперли. Потом в арестантский дом повезут, в Нижний.

— С чего ты это взял?

— Это уж будьте уверены, — преданно заглядывая в глаза барыни, протараторил оборванец. — Всех отвозят. А потом надолго в каталажке запрут! Вот в прошлом году Миколку заперли в…

— А где живет этот староста? — перебила его Петровская.

— Дак в Березовке и сидит. — Оборванец поскреб затылок. — Только староста Сеньку не отдаст. Не он его заарестовывал, не ему и отпускать.

— А кто может отпустить его?

— Барыня, денежку бы, — взмолился оборванец.

Петровская раздраженно сунула рубль в загребущую ладонь.

— Держи.

— Благодарствуйте… — повеселел оборванец. — Тот, кто, стало быть, и заарестовывал.

— И кто же его заарестовывал? — стараясь сохранять терпение, спросила Валентина Дмитриевна.

— Пристав один полицейский.

— Как зовут его, где он живет?

— Дак, это, барышня, — оборванец снова поскреб затылок, — запамятовал я, кажись.

Петровская открыла ридикюль и достала трехрублевую ассигнацию.

— Это освежит твою память?

— Вспомнил! — оживился оборванец. — Обличайло его зовут. А остановился он на постоялом дворе в Ротозееве. Это, — парень шмыгнул носом, — рублишком еще не пожалуете?

— Обойдешься, — твердо ответила Петровская и пошла по аллее обратно.

А оборванец, проводив ее взглядом, покуда она не скрылась из виду, сиганул в близлежащие кусты, развязал припрятанную в них котомку и принялся совершать над собой действия, которые не показались бы странными разве что только актерам, цирковым клоунам да еще отставному штабс-ротмистру Аристову. Парень стал дергать себя за нос, в результате чего нос значительно уменьшился, а в руках оборванца осталась гипсовая нашлепка. Затем он лишил себя хилой бороденки, усов, тщательно причесал волосы, стер с лица сажу, умылся из фляжки и как две капли воды стал похож на пристава Обличайло, коего в прежней личине не узнал бы и сам Артемий Платонович.

Скинув латаную одежонку и сложив все в котомку, пристав облачился в цивильное платье и скорым шагом направился в Березовку, где взял подводу и отправился в Ротозеево. Когда он прибыл на постоялый двор, то увидел в прихожей красивую даму с античными чертами лица, немного резковатыми, чтобы назвать ее лицо безупречным. Он уже хотел подняться к себе в нумер, как его остановил хозяин двора.

— Господин Обличайло, вас ожидает во-он та дама, — указал он на Петровскую, скромно сидящую на продавленном диване.

— Да? — выразил крайнее удивление Максим Станиславович и обернулся. — Прошу прощения, сударыня, у вас ко мне какое-то дело?

— Вы пристав Обличайло? — поднялась с дивана Петровская.

— Он самый, — по-военному подтянувшись, кивнул головой Обличайло. — Чем могу служить?

— Меня зовут Валентина Дмитриевна Петровская, — подошла она к нему. — И я хотела бы с вами поговорить.

— Ну что ж, пройдемте ко мне, Валентина Дмитриевна, — испытующе глянул на нее пристав, ожидая, что Петровская смутится и предложит поговорить где-либо в другом месте, дабы избежать двусмысленности своего положения. Ведь пройти прилюдно одной в нумер мужчины значило не избежать известных толков и пересудов. Однако Петровская только кивнула и спокойно поднялась с Обличайло в его нумер, так что ежели кто и смутился, так это был сам пристав Максим Станиславович.

Он даже не удержался и спросил:

— И вы вот так вот ходите одна, без компаньонки, горничной и даже слуги?

Обличайло почувствовал, как напряглась при слове «компаньонка» его гостья. Она даже бросила на него быстрый взгляд, но, не увидев в его лице и тени какого-либо намека, успокоилась.

— Я пришла со своим слугой, господин пристав, — произнесла она чарующим голосом. — Кроме того, вести себя подобным образом меня вынуждают особые обстоятельства, значение которых для меня много больше правил соблюдения принятых норм и приличий. Дело в том, что чиновник особых поручений Макаров, гибель и похищение вещей которого вы расследуете, был моим женихом. И я хочу свести счеты с его убийцами и найти похищенные им вещи. В частности, письма, которые могли бы пролить свет на личность убийцы или убийц. Впрочем, вы все это знаете от господина Аристова.

— А вы, я вижу, прекрасно осведомлены, — заметил Обличайло.

— Конечно, — пожала плечами Петровская. — Ведь я остановилась в усадьбе барона Дагера, где последние дни также проживает расследующий вместе с вами это дело господин Аристов. Он сам мне многое рассказал. К тому же вы тоже посещали усадьбу Дагера.

— Откуда же вам это известно, сударыня? Я вас совершенно не припоминаю. Хотя женщины с такой внешностью запоминаются.

— Вас видел мой слуга Прохор.

— Да, от вас ничего не утаить, — улыбнулся Обличайло. — Впрочем, — он сделался серьезным, и в его глазах появилось должное участие, — вы имеете полное право знать все о ходе нашего расследования. Говорите о вашем деле — я весь внимание. Если это в моих силах, буду рад вам помочь. Присаживайтесь.

— Господин пристав. — Петровская села на канапе и слегка отодвинулась, давая место присесть Обличайло. Пристав сел рядом. — Самым важным в похищенных преступником вещах моего жениха были письма. Пачка писем на польском языке, которым, кстати, я превосходно владею. Он вез их в Средневолжск, и из-за них, я теперь уже не сомневаюсь, он и был убит. И в этих письмах — разгадка личности убийцы или убийц. Мне надо прочитать их все. Часть писем найдена и в данный момент находится у меня. По поручению господина Аристова я делаю для него их подробный перевод. Но еще часть писем, и, надо полагать, наиболее важная, находится на руках некоего крестьянского сына Сеньки, спрятавшего их в роще. А вы его арестовали. За что, позвольте узнать?

Обличайло распрямился:

— За то, сударыня, что он ставил силки и западни в роще господина барона.

Женщина выглядела взволнованной.

— Я понимаю, но это же не из разряда тяжких преступлений?

— Нет, но ему грозит статья за браконьерство, — ответил безучастно Обличайло.

— Да ведь он мальчишка еще! — воскликнула Петровская. — Он просто не понимает, чего стоят его шалости!

— Все он понимает, — усмехнулся Максим Станиславович. — Говорят, молодой барон уже таскал его за вихры за такие вот шалости, предупреждал… Да и барон Андрей Андреевич только спасибо скажет, когда мы из его рощи этого Сеньку изымем.

— Неужели вы посадите его в тюрьму? — изумилась Петровская.

— Не я, — ответил Обличайло. — Суд.

— А если я вас очень попрошу, — заглянула ему в глаза Петровская, и ее рука легла на руку пристава, — вы его отпустите?

На какое-то мгновение взгляды их встретились. Затянувшаяся пауза перерастала в вечность. Такая женщина, как Петровская, ради своих убеждений способна на многое.

— Не могу, — поднялся с канапе пристав. В его голосе звучало самое настоящее сожаление. — Поверьте, сударыня, дело парня уже получило официальный ход… Бумаги, знаете ли…

— А господин Аристов может? — с надеждой спросила Петровская.

— Нет, — твердо ответил Обличайло. — Господин Аристов тем более не сможет освободить его.

— А как же письма, которые он спрятал? — В голосе Валентины Дмитриевны прозвучало самое настоящее отчаяние.

— Да не переживайте вы так сильно, сударыня. Мы отыщем способы, чтобы узнать, где он их спрятал, — заверил ее Обличайло.

— А мне, — с мольбой во взоре обратилась Петровская к приставу, — что делать мне? Как жить дальше, зная, что я могла наказать злодеев, убивших моего жениха, но не сделала этого по причине, не стоящей и выеденного яйца. Ну, отпустите его хотя бы для виду. Он отдаст мне письма, и вы его опять засадите. Это возможно?

— Нет, — ответил Обличайло. — Правда…

— Что, что значит это ваше правда ? — взволновалась Валентина Дмитриевна. — Ну, говорите же!

— Хотя нет, это, скорее всего, не произойдет.

— О чем вы?! Говорите, не томите меня! — в отчаянии воскликнула Валентина Дмитриевна.

— Ну, если барон Дагер заявит вдруг ходатайство о непривлечении к суду этого парня, — нерешительно промолвил пристав, — то, возможно, его и удастся освободить. Однако, насколько мне известно, и Андрей Андреевич, и Михаил Андреевич настроены весьма отрицательно против этого Сеньки. А тут такой повод! Так что вряд ли они откажутся приструнить его.

— Есть еще племянница барона Вера, — заметила Петровская. — Она имеет на Сеньку, как я успела заметить, большое влияние. Барон души в ней не чает и, верно, не откажет ей, если она попросит его простить этого шалопая и написать о нем ходатайство. К тому же Вера патронирует как мать этого Сеньки, так и его самого. Она освободит его, и он отдаст ей письма. Вам с господином Аристовым потребуется узнать их содержание, и письма попадут ко мне для их перевода. Переведя их, я, возможно, помогу вам и себе узнать имя убийцы или убийц моего жениха. А более мне ничего и не надобно, — с жаром закончила Петровская.

— Что ж, попробуйте, — задумчиво ответил Обличайло. — Если все будет по закону, я ничего не имею против и буду только рад за вас.

— Тогда, — заметно повеселела Валентина Дмитриевна, — ждите еще одну визитершу. На этом разрешите откланяться, дорогой пристав, и отбыть в имение господ Дагеров.

Она решительно направилась к двери, оглянулась.

— Благодарю вас за помощь, Максим Станиславович, — тихо произнесла она. — Надеюсь, впечатление обо мне у вас составилось не слишком превратное?

— Да что вы, Валентина… — начал было Обличайло, но Петровская не дала ему договорить.

Сейчас Петровская смотрелась воплощенным в плоть очарованием.

— Потому что если это так, то вы решительно не правы.

Она любезно кивнула приставу на прощанье и прикрыла за собой дверь, оставив его в состоянии как бы крайней растерянности. Но когда смолк стук каблуков ее атласных туфелек, растерянность с лица пристава тотчас улетучилась.

— Все идет по плану, Артемий Платонович, — сказал вслух Максим Станиславович, и его губы сложились в довольную улыбку.

А все-таки в этой бестии что-то есть!

Глава 19 ЖЕЛТЫЙ ДОМ

Лечебница для умалишенных была действительно желтого цвета — Желтый дом. Оба ее этажа были забраны решетками, отчего сей дом скорби напоминал скорее тюрьму, чем клиническую больницу. Перед домом был небольшой дворик с клумбочками цветов и тропинками между ними, позади располагался фруктовый сад с лавочками, на которых отдыхали после уколов и принятия лекарств больные из числа не буйных. Двор лечебницы был окружен высоким забором с наглухо запертыми воротами, затворенной калиткой и небольшим оконцем в ней, также закрытым. Словом, крепость, да и только. Когда Артемий Платонович постучал в ворота, оконце открылось не сразу, а когда все же отворилось, появившийся в нем глаз довольно долго изучал утреннего посетителя. Затем за воротами глухо и неприветливо поинтересовались:

— Вам чего?

— Я бы хотел поговорить с вашим главным врачом, — твердо ответил отставной штабс-ротмистр.

— Зачем? — осведомились за воротами.

— А это я намерен сказать только ему, — с нотками раздражения в голосе сказал Артемий Платонович.

Оконце закрылось, и Аристову минут десять пришлось гадать, пошел ли сторож звать главного врача или просто отправился в свою будку пить чай. Наконец за воротами послышался говор, и калитка распахнулась.

— Войдите, — сказал человек в пенсне и бородке клинышком, пропуская отставного штабс-ротмистра во двор. — Я — главный врач клиники. Вы хотели меня видеть?

— Да, — уверенно ответил Артемий Платонович, поправив висевший на груди жетон Императорского общества вспомоществования. — Разрешите представиться: Артемий Платонович Аристов, действительный и непременный член Совета Императорского общества вспомоществования больным и страждущим. То есть страждущим и больным… — Он снова потрогал свой жетон. — Вам должны были телеграфировать обо мне из Петербурга.

— Вот как? Мы не получали никакой телеграммы, — немного растерянно ответил главный врач.

— Значит, еще получите, — безапелляционно заявил Аристов и шагнул по направлению к клинике, слегка потеснив врача плечом. — Собственно, моя визитация к вам не носит характера какой-то инспекторской проверки. Скорее, это просто ознакомительное посещение вашей клиники и не более.

— Но, позвольте…

— Простите, дорогой доктор, не позволю, — жестко сказал Артемий Платонович. — В телеграмме, которую вы вот-вот получите, будет предписано не чинить мне никаких препятствий и оказывать всяческое содействие. — Он строго посмотрел на врача. — Или вы хотите вызвать неудовольствие к своей персоне вашего губернатора, дядя коего, как известно, входит в попечительский совет нашего общества? А может, самой государыни императрицы, под покровительством и патронажем которой находится наше общество?

— Н-нет, — робко ответил доктор.

— Тогда прошу вас ознакомить меня с условиями содержания ваших пациентов. Надеюсь, они соответствуют инструкциям министерства?

— Конечно, — охотно заверил его главврач.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, — примирительно улыбнулся отставной штабс-ротмистр.

Пройдя несколько помещений и познакомившись с историями больных, содержащих много поучительного и в ином случае давших бы Артемию Платоновичу много пищи для ума, он с главным врачом и его помощником дошли наконец до четырнадцатой палаты, где помещалась Анастасия Маслова.

— Откройте, — попросил Аристов.

Палата, где находилась одна Маслова, была небольшой, ежели, конечно, не сказать крохотной. Половину ее занимала кушетка, на которой, уткнувшись лицом в стену, лежала молодая особа в больничном полосатом халате.

— Мадемуазель Маслова, — позвал ее доктор.

— Прочь! — одним рывком вскочила она с дивана. — Вы прекрасно знаете, что я не Маслова! Я Петровская!

— Я хочу с ней побеседовать, — сказал Артемий Платонович, посмотрев на сопровождающих. — Наедине.

— Будьте осторожны, — предупредил его врач, выпустив из палаты помощника и прикрывая за собой дверь. — На госпожу Маслову иногда находит буйство, и тогда она может исцарапать вам лицо, а то и покусать вас в кровь.

— Я думаю, до этого дело вряд ли дойдет, — мягко улыбнулся отставной штабс-ротмистр и обернулся к больной. — Значит, вы утверждаете, что вы — Петровская?

— Да, — заявила, вскинув всклокоченную голову, девушка. — Я Валентина Дмитриевна Петровская. И заперли меня здесь с умыслом. О, я это прекрасно понимаю. Да!

— А с каким умыслом, позвольте узнать? — вежливо поинтересовался Аристов.

— Чтобы я не смогла найти злодеев, убивших моего суженого. — Она перешла на горячий шепот: — Я попала в руки целой шайки мошенников. А все потому, что я очень доверчивая. Это они упрятали меня сюда. Надо полагать, что и главный доктор с ними заодно.

— Вы так думаете? — серьезно посмотрел на нее Артемий Платонович.

— А почему он меня здесь держит? — заволновалась девушка. — Он что, не видит, что я нормальная? И если я не Петровская, то где она? Покажите мне ее!

Когда Аристов вышел из палаты, лицо его было задумчивым. Он не сомневался, что только что видел и разговаривал с настоящей Петровской, а та, которая осталась в имении Дагера, есть не кто иная, как Анастасия Маслова, ее компаньонка. Впрочем, вероятнее всего, настоящее ее имя было совершенно иным, как, очевидно, и имя ее слуги. Вообще, эти две фигуры обретали все более зловещие очертания и, по-видимому, являлись функционерами какой-то мощной тайной организации, выполняющими ее задание.

«Потерпите еще несколько дней, — сказал он, прощаясь с бедной девушкой. — Обещаю вам, что вы скоро выйдете отсюда».

А сдержит ли он свое обещание? Может, Лжепетровская уже уехала из замка, разгадав его план? Нет, вряд ли. Уж очень нужны ей эти письма. Интересно, что в них такого, за что одного человека лишили жизни, а другого — свободы?

— Скажите, а как эта больная Маслова попала к вам? — спросил врача Аристов.

— Как и многие иные, — со вздохом ответил тот. — Она впала в пароксизм, перебила всю посуду в номере гостиницы, порвала на себе платье и едва не выбросилась из окна. Мадемуазель Петровская со своим слугой были вынуждены связать ее и дать ей снотворное. А когда она уснула — привезли ее сюда. Вот и вся история.

— Это все вам рассказала мадемуазель Петровская? — осторожно спросил Артемий Платонович.

— Да, — удивился доктор. — А откуда вам это известно?

— Я немного знаком с госпожой Петровской, — неопределенно ответил Аристов, отметая свои подозрения относительно участия доктора в заточении настоящей Петровской.

— Вы бы видели, как она вела себя в первый день! — почему-то оправдывающимся тоном сообщил доктор. — Бросалась на дверь, требовала немедленно выпустить ее, кидалась с кулаками на санитаров. А сколько в ней было силы! Признаюсь, я едва ли не впервые сталкиваюсь с подобным буйством со стороны женщины.

— Ну, это как раз неудивительно, — посмотрел на врача Артемий Платонович. — Я бы тоже пришел в исступление, проснувшись и вдруг обнаружив себя запертым в стенах лечебницы для умалишенных. У меня к вам просьба, доктор.

Слегка наклонив голову, доктор показал заинтересованность.

— Слушаю вас.

— Я хотел бы, чтобы вы два-три дня не донимали Маслову своим лечением.

— Неожиданная просьба. А как же лекарства? Успокоительное? А потом она проходит курс!

— Забудьте о лекарствах на несколько дней. Уверяю вас, она будет вести себя хорошо.

Доктор обескураженно развел руками.

— Ну, если вы можете поручиться.

— Могу, дорогой доктор, и не смею вас больше задерживать, — улыбнулся Артемий Платонович. — И заверяю вас: мой рапорт попечительскому совету нашего общества будет весьма лестным для вас и вашего заведения.

* * *

Фотографические копии писем были просто великолепны.

— Вы большой мастер, — искренне похвалил Кашнера отставной штабс-ротмистр, доставая портмоне. — Действительно, эти братья Гринберги вам и в подметки не годятся.

— А я что вам говорил? — заулыбался тот, принимая деньги. — Значит, будем заказывать портрет? У вас такая внешность!

— Немного позже, — заверил его Аристов, сдержанно улыбаясь. — Сегодня мне надо уезжать, а вот через несколько дней, надо полагать, я вас непременно навещу.

— Как скажете, — поклонился Кашнер, весьма довольный тем, что сумма врученных ему денег весьма ощутимо превышала оговоренную. — С нетерпением буду вас ожидать.

Перекусив в трактире, Артемий Платонович отправился в обратный путь. План его уже вошел в завершающую стадию, и завтрашний день должен был поставить в его осуществлении, дай бог, большую жирную точку.

Глава 20 ЗАПАДНЯ

— Ну, наконец-то, — вскочил Обличайло с дивана, когда Аристов вошел в его нумер.

— Что, соскучились, господин пристав? — бодро спросил Артемий Платонович, пожимая Максиму Станиславовичу руку. — Ничего, скоро нам скучать не придется. Э-эх, как оно закручивается!

Настроение, с каким отставной поручик вернулся из Нижнего Новгорода, позволило Обличайло сделать вывод, что патрон, как мысленно называл его пристав, съездил в губернскую столицу удачно.

— Да мне уже и теперь не скучно, — сказал он, пытливо глядя на Аристова и ожидая его рассказа о поездке. Но отставной штабс-ротмистр решил сначала выслушать его.

— Вот как? — спросил он. — Значит, время без меня вы провели весело? Тогда поведайте мне, как вам это удалось.

— В общем, наша дамочка клюнула! Правда, был один момент — это когда я передал ей записку от Сеньки, что его арестовали, — когда мне показалось, что она начинает сомневаться. Я даже подумал, что она сейчас возьмет да и сбежит. Поэтому целый день я не спускал глаз с усадьбы, а ночь провел в аллее.

— Значит, не сбежала, — удовлетворенно констатировал Аристов.

— Не сбежала, — довольно подтвердил пристав.

— Ну конечно, у нее ведь приказ: добыть эти письма.

— Приказ? — удивился Обличайло.

— Именно, — кивнул приставу Артемий Платонович. — Она и этот ее слуга — часть какой-то тайной политической организации, а в письмах, что находятся в наших руках, вероятно, содержатся сведения, опасные, а возможно, смертельные для этой организации. Она постановила уничтожить эти письма и поручила это двум своим функционерам. Причем любыми способами, не считаясь ни с чем. Поэтому и был убит этот чиновник Макаров. И она не остановится ни перед чем, чтобы заполучить эти письма. На этом, собственно, и строился мой план.

— Да, все случилось так, как вы и предполагали, — продолжил свой рассказ Обличайло. — После того, как я в образе оборванца сказал ей, что Сенька отдаст письма тому, кто его выручит, Петровская пришла ко мне на постоялый двор просить за него. Я, естественно, отказал.

— Она вовсе даже не Петровская, — заметил Артемий Платонович. — Настоящая Валентина Дмитриевна Петровская находится в данный момент в Нижнем Новгороде в лечебнице для душевнобольных. Ее упекли туда эти двое.

— Вот оно что! Выходит, она…

— Да, она Анастасия Маслова, та самая пропавшая компаньонка Петровской. Но и это, я полагаю, не настоящее ее имя.

— М-да-а, — задумчиво протянул Максим Станиславович. — Не простые это злодеи.

— Далеко не простые, — согласился Аристов. — Простите, я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.

— Да, собственно, уже и все, — повел плечом пристав. — Я ей, стало быть, отказал и намекнул, что если кто и может вытащить Сеньку, так это сам барон Дагер, если он напишет ходатайство, что не имеет претензий к этому Сеньке. А хлопотать за него должна мадемуазель Вера, так как он ей полностью доверяет.

Артемий Платонович удовлетворенно кивнул:

— Вы все правильно рассудили.

— Эта Петровская, то бишь Маслова, просила меня быть в нумере и дожидаться визита Веры. — Широко улыбнувшись, он добавил: — Но пока я дождался только вас.

— Мне кажется, вы дождались уже не только меня, — сказал отставной штабс-ротмистр, прислушиваясь к шагам в коридоре. И почти тотчас в дверь нумера постучали.

— Войдите, — громко сказал Обличайло.

Дверь нумера отворилась, и в комнату вошли Вера и Михаил.

— Здравствуйте, — поздоровалась Вера и, увидев Аристова, улыбнулась: — Хорошо, что и вы здесь.

Мишель поздоровался очень сухо.

— Мадемуазель Петровская сказала мне, — начала Вера, — что освободить Семена из-под ареста может только ходатайство дяди. — Она посмотрела на Обличайло, ища подтверждения этих слов, и тот согласно кивнул. — Вот оно, — достала она лист бумаги, сложенный пополам. — Просим простить Семена, и мы не имеем к нему никаких претензий — ни я и ни мой кузен. Правда, Мишель?

— Правда, — выдавил молодой барон.

— Всего этого вам достаточно? — перевела она свой взгляд с Обличайло на Аристова.

— Вполне, — ответил Артемий Платонович. — Завтра утром господин пристав его выпустит.

— А письма? — спросила Вера.

— Письма он отдаст вам, как своей спасительнице, — мельком глянув на молодого барона, сказал Аристов. — Ну а вы передадите их мне, как только я буду у вас. Мне и никому более. Договорились, Вера Михайловна?

— А если на них вдруг захочет взглянуть госпожа Петровская? — спросила Вера.

— Пусть мадемуазель Петровская дождется моего приезда, — загадочно улыбнулся девушке отставной поручик. — И я, возможно, покажу письма ей. Если сочту это необходимым.

— А когда вы намерены посетить нас? — как бы между прочим спросил Михаил.

— Завтра, но не ранее второй половины дня, господин барон. У нас с Максимом Станиславовичем много дел здесь, в Ротозееве. Да, и будьте так добры, передайте госпоже Петровской мою просьбу, чтобы она приготовила письма и переводы. Я намерен их передать господину приставу.

— Не беспокойтесь, господин Аристов, — несколько холодно откликнулся Михаил. — Ваша просьба непременно будет передана Валентине Дмитриевне тотчас же, как мы вернемся в имение.

— Благодарю вас.

— Что ж, — поднялась Вера. — Благодарю вас, господа, что вы так благосклонно отнеслись к нашей просьбе. Будем рады видеть вас у себя завтра к обеду.

Аристов и Обличайло встали и почтительно поклонились.

— Да, приезжайте к обеду, — тоже встал с кресел Михаил. — Мы все будем рады.

Аристов и Обличайло повернулись в сторону барона и также почтительно попрощались.

— Да, — уже в дверях сказала Вера. — Передайте Семену, что я буду ждать его завтра утром в дубовой аллее. Прощайте, господа.

После ухода визитеров отставной штабс-ротмистр и следственный пристав с минуту-другую молчали, поглядывая друг на друга. Первым нарушил паузу Максим Станиславович.

— Значит, завтра утром? — спросил он, потрогав висевший на шнуре револьвер.

— Да, завтра утром, — ответил Артемий Платонович и принялся раскуривать свою трубку.

* * *

Завидев коляску с Верой и Михаилом, Петровская вышла в парадную и как бы случайно попалась им навстречу. Стараясь не показать излишнего интереса, спросила:

— Как вы съездили?

— Все в порядке, — не глядя на гостью, ответила Вера и, проходя мимо нее, добавила: — Они отпустят его завтра утром.

— Вы не устали, Михаил Андреевич? — ласково посмотрела на молодого барона Петровская. — Я собралась на прогулку и хотела попросить вас сопровождать меня.

— С превеликим удовольствием, — склонил голову барон и, когда они спустились со ступенек крыльца во двор и прошли в сад, добавил: — Вы же знаете, я готов сопровождать вас куда угодно и когда угодно, только прикажите.

— Да, я знаю, — нежно коснулась его руки Петровская и заглянула ему в глаза. — Вы — истинный рыцарь, и я думаю, вы заслужили награду.

Она поднялась на цыпочки и коснулась губами его щеки. Михаил, заключив ее в свои объятия, стал покрывать лицо и шею Петровской страстными поцелуями, все крепче прижимая ее к себе. Она запрокинула голову и закрыла глаза. Нега и желание стали разливаться по ее телу; одна ее рука опустилась на плечо Михаила, а другая обхватила его шею.

— Милая, милая, — прошептал Михаил, задыхаясь.

Его слова подействовали на Петровскую отрезвляюще. Она мягко уперлась ладонями в его грудь и шепнула:

— Не надо.

— Но почему? — продолжал сжимать ее в объятиях Михаил.

— По крайней мере не сейчас, — посмотрела она на него уже прояснившимся взором. — И не здесь.

— Почему вы меня мучаете?! — срывающимся голосом спросил барон. — Где, когда?

— Завтра ночью, — прошептала Петровская, высвободившись из объятий Михаила. — Я приду к вам.

— А почему не сегодня? — еле слышно спросил он.

— Потому, — легонько щелкнула она его по носу.

Михаил шумно выдохнул и посмотрел счастливыми глазами на Петровскую.

— Я люблю вас, — прошептал он.

— Я тоже… к вам… весьма неравнодушна, — взяла Михаила под руку Петровская. — Но прошу вас, давайте оставим этот разговор и поговорим о чем-нибудь другом.

— О чем же? — стал понемногу приходить в себя Михаил.

— Ну хотя бы о вашей поездке в Ротозеево, — небрежно предложила она. — Расскажите обо всем поподробнее.

— Извольте, — со вздохом согласился Михаил. — Когда мы с Верой приехали на постоялый двор, то в нумере пристава застали господина Аристова.

— Вот как, он уже вернулся? — не смогла скрыть своего неудовольствия Петровская.

— Да, — удивленный ее тоном, ответил Михаил. — Кстати, он завтра намерен приехать к нам к обеду.

— Только к обеду, не ранее? — осторожно спросила Петровская.

— Нет, не ранее. У него с приставом какие-то дела в Ротозееве, — пояснил Михаил.

— Это хорошо, — раздумчиво сказала Валентина Дмитриевна и уже мягче добавила: — Прошу прощения, что перебила вас. Продолжайте, пожалуйста.

— Еще господин Аристов просил передать вам его просьбу по поводу писем.

— Что именно он хочет? — нервически спросила Петровская.

— Он просил, чтобы к его приезду переводы были бы готовы. Если это, конечно, возможно, — добавил молодой барон уже от себя.

— Переводы практически готовы, — сказала Петровская, устремив взор в одной ей ведомые дали. — А что относительно остальных писем?

— Их отдаст этот мерзавец Сенька, как только его выпустят. Сам принесет их завтра утром.

— Вам принесет?

— Ну что вы, — засмеялся Михаил. — Ко мне он не посмеет подойти и на сто шагов. Конечно, кузине.

— Кузине, — эхом повторила за бароном Петровская. — Все верно, ведь она его спасительница.

— Что вы сказали? — спросил Михаил, не расслышав последней фразы собеседницы.

— Ничего, это я так, про себя, — посмотрела на Михаила Петровская. — Вам не кажется, что стало свежо?

— Разве только самую малость.

Петровская зябко поежилась:

— Давайте вернемся.

Всю ночь молодой барон проворочался в своей постели. Он никак не мог заснуть. Картины будущего блаженства вставали перед ним так явственно, что он даже чувствовал, как пахнет нежнейшая кожа его возлюбленной. Она благоухала лавандой. «Завтра, завтра», — стучало в мозгу, и он торопил это завтра , отдавая себе невыполнимые приказания заснуть. Как всегда, когда торопишь время, оно идет много медленнее своего обычного хода, будто издеваясь и испытывая на прочность того, кто его торопит. Стрелки часов замирают на циферблате, и чем чаще на него смотришь, тем медленней ползут минуты и секунды. Бесспорно, в разные моменты жизни время имеет разную скорость, и с этим ничего нельзя поделать.

Он заснул, когда в окна уже стал заглядывать рассвет. Ему снилась Валентина Дмитриевна в розовом пеньюаре с воротничком a la Collinette и распущенными волосами, ниспадающими на ее шикарные плечи, а он стоял рядом и не мог на нее налюбоваться. А потом пеньюар опал легким облачком, оставив ее лишь в одних кружевных панталончиках, совершенно чужеродно смотревшихся на ее матовом теле, выточенном величайшим из мастеров. Мишель сделал шаг, другой и заключил ее в свои объятия, но оказалось, что он обнял пустоту. Так повторялось несколько раз, пока, наконец, она не очутилась в его руках.

— Попалась! — воскликнул он, заглянув ей в лицо. И тут же отпрянул: Петровская смотрела поверх него холодно и безжизненно, и в ее глазах отражалось небо.

— Боже мой, она мертва! — разжал он свои объятия и бросился прочь.

Но ноги не слушались его, и он едва смог сделать несколько шагов. Когда же он обернулся, то на месте, где еще несколько мгновений назад он сжимал в объятиях Валентину, стоял и участливо смотрел на него отставной штабс-ротмистр Аристов, а из-за его плеча выглядывал с виноватым видом молодой пристав с полицейской фамилией Обличайло.

— Вот такой расклад получается, — медленно произнес Аристов и поднял глаза к небу.

— Да-а, — в тон ему протянул пристав Обличайло и тоже устремил свой взор вверх.

Михаил посмотрел вслед за ними на небо и увидел белое облако в форме прекрасного женского тела. Оно быстро таяло, делалось все менее заметным и наконец исчезло, будто его и не было вовсе.

Глава 21 ТОЧКА

Сенька даже слегка опечалился, когда через два дня поутру двери старостиной баньки открылись и в нее вошли полицейский пристав и пожилой господин, обещавший ему за недостающие письма двести рублей. Сенькино заключение было вполне сносным: делать ничего не надо, а кормят три раза в день — благодать, да и только. Так можно всю жизнь прожить, ничего не делая. Он, конечно, и не надеялся, что такая лафа будет долгой, но еще с недельку пробыть под таким арестом он согласился бы за милую душу. Ан нет, хорошего никогда не бывает много. Это Сенька уже знал по собственному опыту.

— Ну что, дражайший Семен Васильевич, — начал пожилой, пристально глядя парню прямо в глаза и доставая из кармана сюртука злополучную пачку писем. — Кончился твой арест. Вере Михайловне, барыне молодой, за это спасибо скажи. Вот, отдашь ей эти письма, — протянул Сеньке пачку писем Артемий Платонович, — и свободен. Она, поди, уже ждет тебя в дубовой аллее. И наш тебе совет: чтобы более никаких западней и силков в Охотничьей роще. Не то молодой барон Дагер все же упечет тебя в каталажку. Ты понял?

— Понял, — мотнул кудлатой головой Сенька. И, набычившись, поинтересовался негромко: — А деньги, что вы обещали?

— Это двести рублей-то? Получишь ты их после того, как отдашь письма Вере Михайловне. И учти, — погрозил Аристов пальцем, — мы за тобой следом пойдем, так что не вздумай хитрить.

— Как можно! — сделал Сенька круглые глаза.

— Ты, дружок, не актерствуй здесь, — заметил Обличайло. — Причины так думать о тебе у нас имеются.

— Да, и не беги, — добавил Аристов. — Иди спокойным обычным шагом, чтобы мы могли тебя видеть. Если что — кричи.

Последней фразы Сенька не понял, только пожал плечами. Сунул письма за пазуху и пошел. Когда шел деревней, раза два оглянулся — пристав и пожилой действительно шли следом. Когда деревня кончилась, оглянулся еще раз и никого за собой не увидел. «На пушку взяли», — подумал он и прибавил шагу.

— Быстрее пошел, — заметил Аристову Обличайло, наблюдая за Сенькой из-за придорожных кустов.

— Значит, и нам надо поспешать, — ответил Артемий Платонович, и они короткими перебежками двинулись за Сенькой, стараясь не потерять его из виду. Однако расстояние между ними все же увеличивалось.

— Давай, давай, — подбадривал отставной штабс-ротмистр то ли себя, то ли пристава.

— Вы думаете, они нападут на него именно сейчас? — спросил на бегу Обличайло.

— Ве-ро-ят-но, — так же на бегу ответил Аристов. — Просто от-бе-рут у не-го пись-ма, и все.

Когда перелесок кончился и началась дубовая аллея, что вела к замку, Артемий Платонович впал в некоторое недоумение, окончившееся неприятным холодком в груди.

— Все может кончиться гораздо хуже, чем мы предполагали, — заявил он Обличайло. — Они, возможно, захотят отобрать письма после того, как парень отдаст их молодой барыне. И ежели этот Сенька смог бы отделаться только тумаками, то Вера Михайловна подвергается куда более опасной угрозе.

— Вы думаете? — спросил пристав, переведя дух.

— Да, думаю. Так что будьте начеку.

Вера поджидала Сеньку, сидя на скамейке возле огромного дуба с широкой кроной, помнящего, вероятно, времена татаро-монгольского ига.

— Принес? — спросила она, строго посмотрев на Сеньку.

— Вот, — ответил тот, понурившись и передавая письма Вере.

— И надо было тебе с этими письмами ловчить, — наставительным тоном сказала Вера Михайловна. — Это из-за тебя весь этот сыр-бор. Отдал бы мне все письма сразу, и деньги бы у тебя давно уже были, и полиция наверняка на след преступников уже бы вышла. Уходи, Сенька, видеть тебя не желаю.

— Но, барыня… — начал было канючить Сенька.

— Ступай, ступай, — махнула на него ладошкой Вера. — Знаю, что ты сейчас скажешь. Дескать, бес тебя попутал и все прочее. Не хочу ничего слышать…

Сенька, опустив голову, поплелся обратно. Его даже не грела мысль о двухстах рублях, что уже сегодня будут жечь его карман. Потеря расположения молодой барыни значила много больше.

* * *

Вера долго смотрела ему вслед. Самым правильным было бы, конечно, оставить свои заботы и о нем, и о его чудаковатой матери; Сенька с годами становился только хуже и вовсе не желал произрасти в «полезного члена общества», а его мать настолько привыкла к приношениям Веры, что и не помышляла о том, чтобы делать что-то самой. Однако, несмотря на юный возраст, Вера знала, что быть доброй вовсе не значит ждать ответного добра от других, а любить — не значит требовать ответного чувства от того, кого любишь.

Она хотела было уже подняться со скамейки, как вдруг из кустов напротив вышла Петровская.

— Я вижу в ваших руках письма, — жестко сказала она, подходя вплотную к Вере. — Отдайте их мне.

— Я отдам их только господину Аристову, — твердо заявила Вера, встав со скамейки и намереваясь уйти.

Неожиданно Петровская сильно толкнула Веру, и та, вскрикнув, снова очутилась на скамейке, больно ударившись о ее спинку.

— Что вы себе позволяете? — с негодованием спросила Вера.

— Очень многое, милочка. Уж поверьте мне. Это значит, что вы сейчас же отдадите мне письма.

— Вам? — с ненавистью глядя в глаза Петровской, сказала Вера. — Ни за что!

— Хорошо, — зловеще процедила Петровская и посмотрела поверх Веры. Вслед за этим на плечи Веры опустились тяжелые мужские руки.

Обличайло вопросительно посмотрел на Аристова.

— Может, уже пора? — с тревогой прошептал он.

— Еще нет, — ответил Артемий Платонович, не отрывая глаз от скамейки.

Тем временем, саженях в четырех от зарослей кустов, где устроили секрет Аристов и Обличайло, происходило следующее. Прохор, отобрав у Веры письма и передав их своей госпоже, связал девушке руки.

— Не вздумайте кричать, не то мы забьем в ваш рот кляп. И вам станет очень трудно дышать, — с усмешкой предупредил он.

— Вы, верно, хотите знать, Вера Михайловна, зачем нам так нужны эти письма? Тогда слушайте. Мы, — она кивнула на стоящего позади Веры Прохора, — члены разведывательного отдела Польского центрального национального комитета, борющегося за освобождение Польши из-под ига вашего гнусного императора. И очень скоро вся Польша восстанет в борьбе за свою свободу и погонит вас, московитов, со своей земли поганой метлой. А здесь, — потрясла она письмами, — фамилии и адреса наших товарищей-революционеров, и мое имя, имя Матильды Станевич, стоит одним из первых…

— Не надо ей этого говорить, — осторожно заметил Прохор.

— Почему? — взглянула на него Матильда. — Она все равно уже ничего никому не скажет…

Станевич достала из ридикюля шведские спички.

— О, за эти письма ваш военный министр и шеф жандармов Долгоруков отдал бы о-очень многое. Но они не достанутся этому мерзкому царскому сатрапу…

С этими словами она зажгла спичку и поднесла ее к одному из писем.

— Пора, Артемий Платонович, ей-богу, пора, — зашептал Обличайло, поражаясь спокойствию Аристова, видевшего, конечно, как загорелось в руках Лжепетровской первое письмо. — Она сожжет все письма!

— Не суетитесь, Максим Станиславович, — одернул пристава Аристов. — Развязка еще не наступила.

— А письма! — почти в голос воскликнул Обличайло. — Мы же их потеряем.

— Это ничего, это пусть, — ответил отставной штабс-ротмистр, совершенно сбив с толку пристава. — Потерпите еще минуту.

Тем временем Станевич подожгла последнее письмо и растоптала пепел.

— Ну, вот и все, — улыбнулась она, глядя на Веру. — Ой, что это с вами? Вы, кажется, побледнели?

— Гадина, — с ненавистью бросила ей девушка.

— А вот здесь вы не правы, — спокойно парировала выпад Веры Станевич. — Будь вы на моем месте, вы бы поступили точно так же. Но… нам пора уезжать, любезнейшая Вера Михайловна. Мы с моим товарищем и так уже слишком злоупотребили гостеприимством вашего дома. Что же касается вас, — достала она из ридикюля небольшой флакон с какой-то желтоватой жидкостью, — то ради собственной безопасности мы вынуждены предложить вам вот это.

Станевич вынула пробку и слегка взболтала жидкость во флаконе.

— Это морфий. Вы его выпьете и уснете. Очень, очень крепко. И никакой доктор уже не сможет разбудить вас. Поверьте, это не личная месть, хотя мне очень не нравилось, что вы относились ко мне недружелюбно с самой первой нашей встречи. Впрочем, вас можно понять: с моим появлением в вашем доме внимание вашего кузена, которого вы, несомненно, любите, переключилось на меня, и я тем самым стала вашим личным врагом. Ревность… — вздохнула Станевич. — Обычная женская ревность.

— Нам пора, Матильда, — подал голос Прохор. — Заканчивай.

— Да, ты прав, мой верный товарищ, — с наигранной печалью в голосе сказала Станевич и поднесла флакон с морфием к губам Веры. — Открывай рот! Пей!

— Нет, — замотала головой Вера, стиснув зубы.

— Нет? Ты смеешь противиться? Тогда мы заставим тебя выпить это силой!

С этими словами она крепко ухватила Веру за подбородок, а Прохор вдавил плечи девушки в спинку скамейки. В тот же миг он был сбит с ног налетевшим на него приставом, а отставной штабс-ротмистр, схватив запястья Матильды, зажал их, как в тисках. Пытавшегося было сопротивляться Прохора Обличайло успокоил двумя ударами, после которых тот затих и дал связать себя загодя припасенной приставом веревкой.

— Все кончено, господа революционэры, — сказал Артемий Платонович, вырвав у Матильды флакон с морфием. — Ваша игра проиграна.

— Ошибаетесь, господин Аристов, — сверкнула глазами Матильда. — Мы выполнили наше задание, и теперь вашим жандармам никогда не добраться до наших товарищей. Письма, которые могли бы им стоить жизни или свободы, уничтожены.

Она громко засмеялась, нагло и дерзко глядя прямо в глаза Артемия Платоновича.

— Вы смеетесь, — вкрадчиво усмехнулся Аристов, почти с жалостью отвечая на взгляд Матильды. — А вы ведь знаете, что у нас есть пословица, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

С этими словами он вынул из кармана сюртука фотографические снимки уничтоженных писем и показал их Станевич. Через мгновение она зарычала раненым зверем, а затем с силой, которой Аристов от нее никак не ожидал, вырвала из его рук флакон с морфием и, прежде чем он смог помешать этому, выпила все его содержимое.

— Ты выиграл, но тебе не победить меня, — прошептала она и упала замертво.

Все на мгновение остолбенели. Наконец Аристов наклонился над Матильдой и пощупал ее пульс.

— Мертва, — глухо констатировал он.

Какое-то время они молча стояли над телом Станевич, пока не услышали какой-то странный тоненький плач. Аристов и Обличайло переглянулись и с удивлением уставились на Прохора. Здоровый высоченный мужик плакал в голос, по-детски шмыгая носом, и по его щекам текли частые крупные слезы.

* * *

— Поздравляю! Поздравляю вас, господин Аристов. — Лаппо-Сторожевский улыбался и даже поднялся с кресел, чтобы его похвала была более значимой. — Признаться, я даже не надеялся, что вы так быстро раскрутите это дело. А оно вон каким оказалось: политическим, да еще особой государственной важности. Вы, несомненно, заслуживаете награды. Я лично через господина губернатора буду ходатайствовать о предоставлении вас к ордену.

— Я не Сенька, чтобы домогаться награды, — тихо, чтобы слышал один Обличайло, сказал Артемий Платонович. Максим Станиславович, не удержавшись, хмыкнул.

— Что вы сказали? — спросил Лаппо-Сторожевский.

— Я сказал, господин полицмейстер, что мы старались не из-за наград, — ответил Артемий Платонович и уже официальным тоном добавил: — Хотя, конечно же, орден — это приятно. Хочу отметить неоценимое участие в этом деле господина Обличайло. Лучшего напарника нельзя было и представить.

— Учту, учту все вами сказанное, господин Аристов, — заверил отставного штабс-ротмистра полицмейстер. — Ну а каковы ваши дальнейшие планы?

— Поеду домой, в Средневолжск, — просто ответил Артемий Платонович. — Устал!

Вечером того же дня он сел на пароход акционерного общества «Кавказ и Меркурий» и через две ночи был в Средневолжске. К своему изумлению, сходя с парохода, Артемий Платонович увидел выходящего из соседней каюты молодого барона Дагера. Они сухо раскланялись и молча пошли по коридору к выходу, сохраняя меж собой почтительное расстояние. Михаил Андреевич был смур и, верно, так же как и Аристов, весь путь безвыходно провел в своей каюте. Разница была лишь в том, что Артемий Платонович неотрывно читал своего любимого Монтеня, а Мишель так же неотрывно предавался унынию и печали. Было очевидным, что он не на шутку увлекся Лжепетровской и известие о ее истинной сути и о ее гибели повергло его в крайнюю меланхолию. Он безоговорочно принял предложение отца поехать к дяде в Средневолжск искать там места, а кроме того, его погнало из дома и чувство своей вины перед Верой.

Сойдя с парохода на пристань, он тотчас взял извозчика и укатил, по всей видимости, на квартиру к дяде. Артемий Платонович тоже, не торгуясь, взял извозчика и поехал к себе в Кошачий переулок, где у него имелась небольшая усадьба с одноэтажным деревянным особнячком, яблоневым садом и цветочными куртинами. На деле, которое они с Обличайло так грамотно раскрутили, хотя и не без ошибок и потерь, стояла жирная точка, и можно было предаться своим любимым занятиям: чтению и сочинительству. В последние годы Артемий Платонович много читал, все реже сочинял стихи, зато стал вести записки, в которых описывал некоторые из своих наиболее интересных дел. Это была настоящая художественная проза, написанная от третьего лица, реже — от первого, и таких повестей-воспоминаний скопилось уже несколько тетрадок. Дело Лжепетровской он был тоже намерен обратить в детективную повесть или роман и даже придумал ему название: Смерть в желтом вагоне. Но точка в этом деле оказалась не такой жирной, как думал Аристов: на следующий же день после его приезда за ним прислали от самого губернатора Петра Федоровича Козлянинова. Когда отставной штабс-ротмистр был привезен в губернаторский дворец, в аудиенц-зале вместе с его превосходительством господином губернатором Петром Федоровичем находился молодой полковник в мундире флигель-адъютанта.

— Разрешите вам представить, господин полковник: отставной гвардии штабс-ротмистр господин Артемий Платонович Аристов, — голосом старого вояки сказал Козлянинов и добавил не без гордости: — Фигура в наших краях весьма известная.

— Господина Аристова знают и в столице, — не без любопытства посмотрел на Артемия Платоновича полковник и протянул ему руку, — конечно, в определенных кругах… Мезенцов, Михаил Владимирович.

Рукопожатие полковника было крепким.

— А вы, стало быть, и принадлежите к этим, так сказать, определенным кругам? — улыбнулся Аристов.

— Имею такую честь, — серьезно ответил Мезенцов. — Если вам это интересно, я исправляю должность товарища начальника штаба Отдельного корпуса жандармов Его Императорского Величества.

— Мне это известно, — кратко сказал Артемий Платонович.

— Превосходно, — остро глянул на Аристова флигель-адъютант. — Значит, мне не придется долго объяснять вам, почему все события, связанные с миссией покойного чиновника особых поручений Макарова и секретными письмами, добытыми им, а затем и вами, следует держать в строжайшей тайне.

— Не придется, — согласился отставной штабс-ротмистр.

— Это государственной важности дело.

— Понимаю.

— Вы, верно, также понимаете, что содержание писем, которые вам перевела Матильда Станевич, вы должны забыть, — без всякого намека на какую-либо интонацию произнес Мезенцов.

— А какие письма вы имеете в виду? — поднял кустистые брови Аристов.

— Хорошо, — рассмеялся флигель-адъютант, дружелюбно глянув на отставного штабс-ротмистра. — Весьма отрадно, что мы так хорошо поняли друг друга.

Тем же днем жандармский полковник, блестящая карьера коего обещала закончиться как минимум генерал-адъютантскими эполетами, отбыл из Средневолжска в столицу. А Артемий Платонович, вернувшись к себе в Кошачий переулок, зажил прежней жизнью затворника, предаваясь своим любимым занятиям, чтению и сочинительству и появляясь в губернском обществе разве что в случае крайней необходимости. После разговора с Мезенцовым его более не тревожили, и Аристов решил, что в деле с секретными письмами поставлена наконец точка.

Но он ошибся…

Часть II ЧИНОВНИК ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

Глава 22 НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Зима 1863 года выдалась суровой. Мело и вьюжило, не переставая, с первых чисел января аж до второй декады марта. И в один из таких вот последних вьюжных дней возле небольшого одноэтажного особняка в Кошачьем переулке остановились крытые сани. Запорошенный снегом возница слез, отстегнул полог саней, и из возка вышел высокий молодой человек в николаевской шинели. Накинув на голову башлык, он, похрустывая сапогами по свежему снегу, пошел к дому по еле заметной тропинке меж сугробов, высившихся едва ли не в человеческий рост. Дойдя до занесенного снегом крыльца, он долго дергал кисть звонка, покуда двери особняка не открылись и в проеме не показалась заспанная рожица экономки.

— Чего вам? — не очень дружелюбно поинтересовалась она, зевая во весь рот.

— Мне надобно видеть господина Аристова, — ответил слегка раздраженным тоном молодой человек. — По весьма неотложному делу. Он дома?

Экономка молча окинула взглядом гостя, потопталась малость на месте, верно, решая про себя, пускать или не пускать его в дом, затем нехотя раскрыла двери. Неожиданных посетителей здесь явно не привечали.

— Проходьте, — наконец пробормотала экономка, отступив от двери и пропуская гостя в переднюю. — Оне у себя в кабинете.

Молодой человек скинул башлык и шинель и, не глядя, протянул экономке. Но их у него никто не принял. Гость огляделся и увидел, что в передней он один, а экономки простыл и след.

«Вот черт, — выругался про себя молодой человек, нашел взглядом напольную вешалку и повесил свое верхнее платье на рожок. — Ну и порядки в этом доме».

Однако вопреки его ожиданиям комнаты, через анфиладу коих он прошел, выглядели вполне авантажно. Дорогие мебеля немецких и австрийских мастеров, паркет, штофные обои, идеальная чистота. Словом, полный порядок. А гостиная с дорогущим персидским ковром ручной работы на ясеневом паркете, с креслами и канапе орехового дерева работы знаменитого Цейера и новеньким роялино на невысокой эстрадке могла бы украсить любой из домов высшего света.

Двери в кабинет были затворены. Молодой человек постучал и, услышав приглушенное «войдите», открыл их.

— Вы? — поднял на гостя удивленный взор Артемий Платонович и встал с кресел.

— Я, — немного смущаясь, ответил Михаил Андреевич Дагер. — К вам по поручению господина губернатора.

— Так-с… Вы у него служите?

— Третьего дня принял ваканционную должность штатного чиновника особых поручений при его превосходительстве, — ответил Михаил. — Вместо покойного Макарова, у которого эта… эти… — он запнулся, — у коего были похищены тайные письма, помните?

— Как не помнить, — отозвался отставной штабс-ротмистр. — И что у вас за поручение ко мне?

— Господин губернатор просит вас прибыть к нему для аудиенции.

Аристов даже не пытался скрыть своего удивления:

— Прямо сейчас?

— Желательно, конечно же, сейчас, но если у вас имеются какие-то неотложные дела…

— Да, собственно, никаких особо важных дел у меня нет… — не сразу ответил Аристов.

— Тогда прошу вас одеться. А я… я подожду вас на улице.

— Отчего же на улице? — удивился Артемий Платонович. — Там так метет. Подождите в гостиной.

— Да ничего, не беспокойтесь, — почему-то смутился барон и, по-военному повернувшись, вышел из кабинета.

Пройдя во двор, он глубоко вздохнул и уставился невидящим взором в белую пелену снега. Перед глазами вновь предстал образ Петровской… то бишь Матильды Станевич, ее лицо, стан, руки… Femme fatale — так отозвался о ней его отец. Роковая женщина. Что ж, в его словах была значительная доля правды.

— Я готов, — вывел Михаила из оцепенения голос Аристова.

Барон поднял голову, кивнул, и они пошли к саням, дабы вскоре предстать пред серыми очами военного и по совместительству гражданского губернатора и многих орденов кавалера генерал-лейтенанта Петра Федоровича Козлянинова.

* * *

В аудиенц-зале губернатор был не один. Вместе с ним совершал променад по блестящему паркету весьма пожилой седобородый человек в фиолетовой бархатной камилавке под клобуком и архиерейском платье. На внушительных размеров чреве лежал усыпанный алмазами крест, пожалованный императором с подачи Священного синода «за неутомимые труды по управлению церковными делами и вообще достойную и отличную деятельность на духовном поприще». Сей человек титуловался его высокопреосвященством, именовался владыкой Афанасием и был хиротописан в Средневолжские архиепископы в 1856 году. Потрясая широкой бородой и воздевая длани кверху, он несколько горячо для архипастыря спорил о чем-то с губернатором.

— Вешать! — безапелляционным тоном заявлял иерарх, выкатывая глаза на Козлянинова. — Вешать всех до единого! Только так мы сможем извести крамолу.

— Позвольте, владыка, отчего же только вешать? — не соглашался Петр Федорович, отчаянный некогда рубака, участник взятия Варшавы в 1831 году, георгиевский кавалер и обладатель золотой сабли с надписью «За храбрость». — Есть ведь и иные способы наказания…

— Надо полагать, вы имеете в виду бессрочную каторгу и тюремные остроги?

— Именно, — широко улыбнулся архиепископу Козлянинов. — Такие меры также глубоко действенны.

— Возможно, что для уголовных преступников они и результативны, — не собирался сдаваться иерарх. — А для государственных должно быть предусмотрено одно-единое возмездие — петля! И наш государь император, долгие ему лета, просто обязан…

Стук в двери и появление секретаря прервали столь архиважный и прагматический спор.

— Ваше превосходительство! Прибыли господин чиновник особых поручений барон Дагер и отставной штабс-ротмистр Аристов, — доложил секретарь.

— Хорошо, — с явным облегчением кивнул Козлянинов, радуясь в душе окончанию спора с владыкой. Обсуждать с ним обязанности российского государя он совершенно не намеревался. — Пусть войдут.

Когда того требовали обстоятельства или ему было нужно, Петр Федорович мог быть простым и милым человеком. Губернатор? Ну и что. Генерал-лейтенант и кавалер? Ах, оставьте! Ведь это все наносное, а главное то, что у нас внутри. Там, где сердце и душа. Вот и сейчас Козлянинов широко улыбнулся и шагнул навстречу вошедшему Артемию Платоновичу:

— Рад, весьма рад вновь видеть вас, милейший и дорогой мой Артемий Платонович.

После крепкого рукопожатия и дежурных вопросов о здравии и родственниках губернатор вдруг спросил:

— Вы помните дело, в котором фигурировали польские письма?

— Какие письма? — делано удивился Аристов.

— Которые вез полковнику Мезенцову покойный чиновник Макаров.

— Что-то не припомню, — сделал задумчивое лицо отставной штабс-ротмистр.

— Понимаю вас, — улыбнулся Козлянинов. — Вы держите обещание, данное господину полковнику, сохранять сие дело в строжайшей тайне. Что ж, весьма похвально. Однако вновь открывшиеся обстоятельства освобождают вас от данного обещания. Разумеется, только перед лицами, здесь находящимися.

— Я, признаться, думал, что тогда все закончилось, — вздохнул Артемий Платонович.

— Признаться, я тоже так полагал, — произнес, слегка нахмурившись, Петр Федорович и достал из кармана мундира сложенную пополам исписанную четвертушку бумаги. — Пока не получил вот это послание. — Он протянул листок Аристову. — Взгляните.

Аристов взял листок бумаги.

— Я могу это прочитать? — уточнил Артемий Платонович.

— Вам просто необходимо прочитать это, — без тени сомнения отрезал Козлянинов.

Отставной штабс-ротмистр развернул листок, исписанный весьма мелким почерком, и прочитал следующее.

«Господин Губернатор!

Довожу до сведения Вашего Превосходительства некоторые замыслы и чаяния определенной группы лиц, как проживающих в городе, так и квартирующих вне его. Живя около 4 лет в Средневолжске, я свел знакомства со многими студентами Императорского университета и некоторыми гарнизонными и баталионными офицерами, в том числе и польского происхождения. Смею заверить Вас, Ваше Превосходительство, что я имел уже несколько случаев убедиться в существовании в городе некоей тайной организации противуправительственного толка, замышляющей в настоящее время организовать вооруженный мятеж в поддержку известного восстания в Польше, а также в Литве. Это настоящий заговор. Из-за малочисленности войска, находящегося в данное время в России, планы заговорщиков, по моему мнению, являются не столь авантюрными, как это может показаться на первый взгляд. Как мне удалось выяснить, суть их плана заключается в следующем. По прибытии в Средневолжск большой арестантской партии поляков, человек в 500, а главное, специально подготовленных Центральным революционным комитетом ста боевиков из Москвы, вооруженных штуцерами, револьверами и кинжалами, завладеть складами пороха и свинца, захватить в крепости цейхгауз с оружием и два или три легких орудия из имеющихся у Порохового завода. Затем надлежит по данному плану напасть на казармы и, подсыпав предварительно в пищу солдат опиума, разоружить гарнизоны. Захваченное таким образом оружие раздать крестьянам, в частности из сел и деревень Бездны, Теньков и Змиева, как наиболее недовольным произошедшим наделом земли и якобы уже давшим согласие восстать по первому сигналу. Прочие крестьяне, по мнению заговорщиков, должны будут последовать их примеру. По овладении средневолжской крепостью предполагается зах ватить казначейство, телеграф и деньги разных департаментов и ведомств, а затем арестовать губернских и городских начальников. Также составлен список лиц, подлежащих расстрелянию, в котором Вы, Ваше Превосходительство, стоите первой строкой. Затем, верно, по порядку значимости, идут начальник Округа Корпуса жандармов господин генерал-лейтенант Петр Федорович Львов, губернский жандармский штаб-офицер господин полковник Григорий Сергеевич Ларионов и полицмейстер господин полковник Адриан Андреевич барон Дагер. По Вашему, господин Губернатор, и вышеперечисленных лиц расстрелянию, далее планируется овладеть пароходами, для действий по Волге и Оке, и, возбудив народ к мятежу посредством рассылки прокламаций, отправить партии мятежников на Пермь, Вятку и Ижевские заводы, где, захватив оружейные склады, создать народное ополчение. Далее мятеж должен перейти на Урал и Дон, а с Дона его направят так, чтобы он через Украину соединился с восстанием в Царстве Польском. Насколько мне известно, у заговорщиков уже имеется оружие в виде револьверов „лефоше“ и деньги для раздачи мятежным крестьянам. На сем покуда все. Впоследствии, надеюсь, я сообщу вам фамилии некоторых лиц, наиболее активно участвующих в государственном заговоре.

Дворянин-патриот».

— Прочли? — спросил Артемия Платоновича губернатор, когда Аристов поднял глаза от бумаги.

— Да, — коротко ответил отставной штабс-ротмистр.

— Владыка тоже получил подобное письмо, — добавил губернатор.

— Да, — подтвердил архипастырь, гневно сверкнув праведными очами. — Слово в слово.

— И мы склонны считать, что информация, содержащаяся в письме, сущая правда.

— Истинно так, — снова поддакнул пастырь.

— И что вы обо всем этом думаете по этому поводу, любезнейший Артемий Платонович?

— Меня смущает то, что письмо не подписано, — осторожно заметил Аристов, — а таким письмам мало веры.

— Вы, верно, слышали, что творится в Польше? — спросил губернатор, цепко глянув на Аристова.

— Конечно, — ответил Артемий Платонович. — Об этом только и пишут в газетах.

— Так называемое «освободительное восстание» в Царстве Польском должно было начаться весной этого года, — принялся расхаживать вокруг Аристова губернатор. — Об этом ясно и четко говорилось в одном из писем, что вез в Средневолжск бедный Макаров. Раскрытие его дела и обнаружение тайных писем, в чем вы приняли самое непосредственное участие, — он снова пристально посмотрел на Артемия Платоновича, — во многом сорвали план восстания. Благодаря вам в руки военного министра попали списки наиболее активных участников восстания. И их было решено забрить в солдаты в очередной рекрутский набор, назначенный на 17 января. Он на сей раз происходил не по жребию, а как раз по этим спискам неблагонадежных. Конечно, взяли не всех, — задумчиво протянул губернатор, — но часть неблагонадежных Польский центральный национальный революционный комитет потерял. Во избежание уныния, так называемые революционные освободители решили форсировать начало восстания, и оно, как вы знаете, началось 22 января. Вынужденное и не до конца подготовленное, в чем опять-таки есть ваша заслуга. И все же государь император ввел в Царство Польское почти все свои войска, оставив в городах лишь небольшие гарнизоны и внутреннюю стражу. Так что время для диверсии в России для польских жондистов весьма благоприятное. Если действительно вспыхнет восстание в Поволжье, то есть в срединной России, то правительство будет вынуждено вывести часть войск из Польши, тем самым невольно сыграв на руку этому Народовому Жонду.

— Выходит, вы верите этой анонимке, — скорее, не спросил, а резюмировал Артемий Платонович.

— Склонен верить, — строго ответил Козлянинов. — И проверить, соответствует ли действительности содержание данного письма, и начать по нему дознание, я бы хотел просить вас.

— Меня? — невольно вскинул брови отставной штабс-ротмистр.

— Вас, — подтвердил губернатор.

— Но ведь я всего лишь частное лицо, — смущенно отвечал Аристов. — А здесь затронуты высшие интересы.

— В этом как раз ваше преимущество, любезнейший Артемий Платонович. Вы человек независимый, честный. Дело это, как вы видите, не по полицейской части, расследовать его надлежит осторожно и тайно, ибо есть оно не что иное, как заговор, а следовательно, имеет прямое государственное значение. К государственным людям со стороны заговорщиков может быть приковано самое пристальное внимание. Так что целесообразно поручить его человеку малозаметному и очень профессиональному. Конечно, отдельные поручения, не связанные с общим планом ваших действий, будут исполнять полицейские и жандармские чины, но все нити расследования будут сосредоточены только в одних руках. Ваших.

Аристов не скрывал своего смущения:

— Право, мне как-то даже неловко. Но у вас есть собственные люди для подобных дел?

— Вы имеете в виду чиновников особых поручений?

— Именно, — подтвердил Артемий Платонович.

— Один из них уже привлечен мной для дознания по этому делу, — сказал с улыбкой Козлянинов, посмотрев на стоящего в стороне Михаила Андреевича. — Но он молод, да и опыта у него пока еще маловато, а в руководители ему, или, если хотите, в наставники, требуется именно такой человек, как вы. С вашим сыскным опытом и криминальными познаниями. Дабы же вы имели официальный статус, и никто в вашем расследовании не смел чинить вам препятствий, я предлагаю вам занять ваканционную должность старшего чиновника особых поручений сверх штата с присвоением вам чина титулярного советника. Что скажете?

— Все это весьма неожиданно… — не нашелся более ничего ответить Артемий Платонович.

А губернатор, видя, что слова его оказывают желаемое ему действие, продолжал:

— Все, что я вам предложил, я исполню в самом скором времени, ибо это в моих силах, — заверил губернатор. — Конечно, я бы мог предложить вам должность штатного старшего чиновника, но сие требует ходатайств и отношений в Министерство внутренних дел и Сенат, а это займет много времени, которого, похоже, у нас нет. Кроме того, должность сверх штата не лишает выслуги лет, наград и чинов и имеет единственный минус: жалованье вы будете получать не ежемесячно, а единовременным вознаграждением по окончании календарного года либо службы. Ну и, конечно, представляя по этой должности меня, вы будете пользоваться самыми широкими полномочиями чиновника особых поручений и даже более, как того требует важность порученного вам дела.

— Если я и соглашусь, то, конечно, не из жалованья и чинов, — буркнул Аристов, внутренне уже приняв неожиданное предложение губернатора. Его призывают послужить Державе и Государю Императору? Так он когда-то давал в том присягу. И силенки еще имеются, бог не обидел. К тому же офицерская честь не складывается в сундук, посыпанная от моли ромашкой, вместе с мундиром.

Он вскинул взор на Козлянинова.

— Я вижу, вы принимаете мое предложение, — встретился взглядом с Артемием Платоновичем губернатор.

— Да, — просто ответил отставной штабс-ротмистр.

— Поздравляю титулярным советником, — протянул Козлянинов руку.

— Благодарю, — пожал губернаторскую ладонь Артемий Платонович.

— Так с чего вы намерены начать? — сразу взял быка за рога Петр Федорович.

— Я вам доложу об этом позже, — ответил Аристов. — А покуда надлежит осмотреться, войти в курс.

— Хорошо, — согласился губернатор. — Обо всем, сколько-нибудь значимом в этом деле, что вам удастся выяснить, докладывайте мне незамедлительно.

— Слушаюсь, — подчеркнуто почтительно произнес отставной штабс-ротмистр и даже, как показалось губернатору и архиепископу, весь разговор не сводившему взгляда с Аристова, щелкнул каблуками.

Когда отставные штабс-ротмистр и подпоручик вышли из губернаторского дворца, младший задал вопрос, уже звучавший недавно:

— С чего вы намерены начать дознание?

— Мы, — поправил барона Артемий Платонович.

— С чего мы намерены начать дознание? — повторил свой вопрос Мишель.

— Я полагаю, что с автора анонимной записки, — ответил титулярный советник.

— А как мы его найдем? — растерянно спросил Дагер.

— Будем думать, — посмотрел на него Артемий Платонович и слегка прищурился. — Есть в его послании кое-какие зацепки.

Глава 23 ЧЕЛОВЕК В ПЕНСНЕ С СИНИМИ СТЕКЛАМИ

Двумя днями позже описываемых событий в первом часу пополудни в город въехал по Старому Московскому тракту крытый дорожный возок, рассчитанный на одного седока. Поднявшись в гору, он проехал мимо крепости, к коей намело снегу едва ли не вровень со стенами, обогнул Ивановский монастырь и, проехав вдоль по Воскресенской улице два квартала, остановился возле углового двухэтажного здания, меж первым и вторым этажами которого висела неброская вывеска:

НУМЕРА ДЛЯ ПРИЕЗЖИХ В.П.ФИЛИНОВИЧА

Отстегнув полог, из возка вышел высокий мужчина лет тридцати или около того, аккуратной черной бородкой, в длинном двубортном ольстере с бобровым воротником, бобровом же «пирожке» и модном пенсне с синими стеклами. В руках он держал небольшой дорожный кожаный саквояж. Поправив на ольстере пояс, человек в пенсне поднялся на второй этаж и снял рублевый нумер, записавшись в гостевой книге коллежским секретарем Александром Александровичем Слепневым, саратовским дворянином.

До вечера он не выходил из своего нумера, очевидно, отдыхая с дороги, а часу в шестом покинул пристанище господина Филиновича, перешел на другую сторону улицы и направился пешим ходом вниз по улице Петропавловской. Шел он медленно, прогулочным шагом, благо метель к вечеру утихла и погоды стояли весьма благостные. Несколько раз он останавливался подле витрин магазинов и лавок, как бы заинтересовавшись выставленным в них товаром, незаметно и быстро бросая взгляды вокруг себя. Один раз, уже свернув на Большую Мостовую, он даже зашел в одно такое заведение, оказавшееся довольно приличной ювелирной лавкой. На звонок дверного колокольчика к нему вышел сам хозяин, золотых дел мастер брильянтщик Иоахим Бентхен, и человек в пенсне, незаметно кивнув ему, сделал вид, что замерз и просто зашел погреться. Он стал притоптывать ногами и рьяно потирать уши. Брильянтщик что-то недовольно буркнул и ушел за прилавок, возле витрины коего пожилая пара разглядывала золотые украшения.

— Взгляни, Андре, какие миленькие сережки! — ворковала дама, тыкая пухлым пальцем в стекло витрины. — Они как раз подошли бы к моему палевому платью из бережа и блузе из органди. Ты не находишь, Андре?

— Не нахожу, дорогая, — отвечал гладко бритый Андре, явно вышедший «в люди» из строительных подрядчиков, крепко экономивших в свою пользу на всех материалах, включая гвозди и песок. — К тому же, Додо, у тебя уже есть такие сережки.

— Да нет же, — протестовала дама, тряся дряблыми щеками, — таких сережек у меня вовсе нет.

Господин Слепнев, дождавшись, когда мимо витрины мелькнула фигура прохожего, шедшего за ним от самого поворота с Петропавловской на Большую Мостовую, вышел из лавки и затопал следом. Когда прохожий свернул в один из проулков, коллежский секретарь пошел веселее. Пройдя вдоль занесенной снегом церковной ограды двух небольших храмов Николо-Низской церкви, он остановился возле двухэтажного здания Николаевского детского приюта, огляделся и, не найдя ничего подозрительного, толкнул боковую калитку, ведущую к одноэтажному флигелю. Похрустывая свежим снежком, человек в пенсне дошел до входной двери и, взявшись за чугунную скобу, трижды постучал. Послышались тяжелые шаги, затем из-за двери спросили густым басом:

— Кто там?

— К господину Рывинскому, — ответил Слепнев, невольно подивившись столь редкому тембру голоса.

— Кто? — настойчиво повторили за дверью.

— Коллежский секретарь Александр Александрович Слепнев, — отозвался человек в пенсне и добавил: — Хороший знакомый Павла Аполлоновича.

Послышался звук отодвигаемого засова, и дверь приоткрылась. Слепнев увидел человека с полным лицом с густой растительностью по уголкам губ, похожей на усы китайского мандарина, и встретил острый взгляд проницательных глаз. Точно так смотрел на него девять лет назад тюремный надзиратель Окунь, когда Александр Александрович, будучи еще Мареком Модзалевским, по молодости лет порезал перочинным ножиком будочника Степана Небабу и отбывал срок в Ростовском централе.

— Проходите, — примирительно произнес наконец усатый, завершив осмотр гостя и, верно, не найдя причин захлопнуть дверь перед его носом. — Я доложу Павлу Аполлоновичу о вас.

Уже не глядя на визитера, усатый пропустил его в помещение, затворил двери и снова закрыл их на засов. Затем, шаркая тапками по стонущим под его поступью половицам, он вышел из подсвеченной стеклянным лампионом передней и пошел в комнаты. Слепнев, раздеваясь, глянул на его мощную спину и обомлел: на усатом была вовсе не ливрея лакея и даже не домашний халат, но полосатый пеньюар на марселине фиолетового цвета с накинутой на плечи кашемировой шалью и крохотным кисейным чепчиком на затылке. Коллежский секретарь хмыкнул, скривившись, и сделал несколько неслышных шагов к анфиладе комнат.

— Не знаю я никакого Слепнева, — донесся до Александра Александровича голос Рывинского.

— А он говорит, что знает тебя и что он твой хороший знакомый, — послышался приглушенный басок с нотками то ли подозрения, то ли ревности. — Кто же из вас лжет?

— Только не я, — ответил Рывинский. — И прошу тебя, оставь ты свои подозрения.

— Так будешь ты его принимать или нет?

— А черт, вот некстати, — буркнул Рывинский. — Ладно, подай мне шлафрок и скажи ему, что я сейчас выйду.

Послышались тяжелые шаги, и Слепнев вернулся на прежнее место. Когда в переднюю вернулась усатая дама, коллежский секретарь расправлял складки своего ольстера, висевшего на рогатой напольной вешалке.

— Прошу в гостиную, — пробасила дама, недобро зыркнув на гостя. — Павел Аполлонович сейчас выйдут.

— Покорнейше благодарю, — с легким поклоном произнес Слепнев, сообразив, конечно, что сие чудо природы вовсе не горничная и не экономка, а нечто большее и особенное.

Соскучиться коллежский секретарь не успел: проводив гостя в комнаты и усадив его на канапе, усатая дама опустилась в кресла напротив, а через минуту в гостиную вошел и Рывинский.

— Вы? — застыл он прямо на пороге.

— Я, — просто ответил гость и дружелюбно улыбнулся. — Не ждали?

— Признаться, не ожидал, — не нашелся ничего более ответить Павел Аполлонович. Выглядел он каким-то потерянным и гораздо старше своих тридцати двух лет. — Вот, сударыня, познакомьтесь, — начал он, немного придя в себя и не сводя глаз с гостя, — это мой старый знакомый по Моравии господин Слепцов… э…

— Слепнев, — поправил Рывинского гость, привстав и поклонившись в сторону усатой дамы. — Александр Александрович.

— Очень приятно, — протрубила дама.

— А это, — сделал Павел Аполлонович жест в сторону дамы, — Епихария Алексеевна Шитникова, вдова и моя хозяйка, у которой я нынче снимаю квартиру.

— Весьма, весьма, — улыбнулся Слепнев, с легким поклоном пожимая пальцы вдовицы, поросшие жестким рыжим волосом.

— Вы к нам прямо из-за границы? — пробасила Шитникова, изобразив на лице вежливую улыбку и прищурив глаза, отчего стала похожа на китайского болванчика.

— Не совсем чтобы прямо, — ответил Александр Александрович. — Я еще побывал в Петербурге и Москве у наших общих с Павлом Аполлоновичем знакомых, и они попросили меня кое-что передать вашему постояльцу, — он многозначительно посмотрел на Рывинского, — tet-а-tet. Да и у меня есть к Павлу Аполлоновичу кое-какое дельце.

— Кхм, кхм… Епихария Алексеевна, — правильно понял нежданного визитера Рывинский. — Не могли бы вы оставить нас с господином Слепневым наедине?

— Да ради бога, — снова вымучила из себя улыбку Шитникова и поднялась с кресла. — Я пока велю приготовить чай.

Как только она затворила за собой двери гостиной, Рывинский взорвался:

— Как вы могли заявиться прямо ко мне? — воскликнул он, брызгая слюной. — За мной следят!

— Ну, насколько мне удалось убедиться, за вами никто не следит, — спокойно парировал гость. — И не надо разговаривать со мной в таком тоне.

— Прошу меня извинить, — мгновенно изменился в лице Павел Аполлонович, уколовшись о взгляд гостя, пронизывающий ледяным холодом даже через затемненные стекла пенсне. — И все же вы могли бы как-нибудь предупредить меня о нашей встрече. Через третьи лица.

— Уж не через поручика ли Пушкарева? — с язвочкой в голосе спросил гость.

Рывинский открыл было рот, но промолчал. Поручика Пушкарева он считал одним из своих замечательнейших приобретений и лично провел его вербовку в члены тайной революционной организации. Блестяще исполнив несколько поручений Рывинского, Пушкарев, как слушатель Академии Генштаба, обещал стать со временем весьма полезным и деятельным функционером организации и был познакомлен с самой ее головкой. А потом, по приезде в Средневолжск жандармского полковника Мезенцова, полиция арестовала мещанина Сруля Клауса, любимого ученика Чернышевского по саратовской гимназии, подпоручика Ромуальда Станкевича и аптекаря Эраста Гельмана, заведение коего на Воскресенской улице в собственном доме служило одной из явочных квартир. Под подозрение попали лекарь Фридель Бургер, доктор Лейзор Гросс, ксендз Галимский, несколько студентов Императорского университета и сам Рывинский. Оказалось, что Пушкарев написал шефу жандармов князю Долгорукову рапорт об обществе заговорщиков в Средневолжске, где назвал некоторые фамилии и по пунктам изложил план действий злоумышленников. Об этом ему поведал в записке, написанной симпатическими чернилами и доставленной специальным курьером, сам член Петербургского революционного центра Михаил Серно-Соловьевич. За Рывинским, по предписанию губернатора Козлянинова, было установлено наблюдение как за фигурантом, «имеющим сношения с подозреваемыми лицами в злонамеренном предприятии». Павел Аполлонович вовремя это заметил, стал крайне осторожен, и полицмейстеру барону Дагеру только и оставалось, что писать в своих докладах о надзоре за Рывинским крайне огорчительную для него фразу: ничего дознать не удалось.

— Кстати, Павел Аполлонович, не подскажете, где ныне обитает сей патриотический поручик? — прервал размышления Рывинского Александр Александрович.

— Где проживает, не знаю, но имею сведения, что он посещает одну молодую особу едва ли не каждый день.

— Вот как? — заинтересованно спросил Слепнев.

— Именно так, — ответил Рывинский, стараясь не смотреть гостю в лицо. — Ее зовут Амалией Викторовной Колычевой, и проживает она в собственном доме в Кошачьем переулке.

— Где это?

— От Рыбнорядской площади вверх. Третий дом по левую руку, — пояснил Павел Аполлонович, по-прежнему не глядя собеседнику в лицо. Вот так же два года назад, сидя в отдельном кабинете кондитерской Германа и избегая смотреть собеседнику в лицо, он сообщил человеку в пенсне с синими стеклами два адреса, после чего вдруг скоропостижно скончался вице-губернатор статский советник Михаил Иванович Калинов, и прямо на улице замертво упал пораженный сердечным ударом губернский прокурор Иван Федорович Нечаев. В столице были включены некие тайные механизмы, после чего средневолжским вице-губернатором был назначен устраивающий Петербургский революционный центр коллежский советник Модест Маврикиевич Кониар, а губернским прокурором и вовсе поляк Август Казимирович Жизневский. Сии господа подтянули к себе поляков из высланных и сочувствующих. Столоначальником губернского правления стал Яцек Поступальский, письмоводителем канцелярии губернского прокурора — высланный из Польши за участие в Варшавском мятеже титулярный советник Яков Просвирский. В младшие помощники правителя канцелярии губернатора по протекции Кониара были приняты по их прошению губернские секретари Кир Лепоринский и Изя Флеринский, также высланные в Средневолжск из Варшавы после разгона правительственными войсками демонстрации на Замковой площади 15 февраля 1861 года, благо управляющим экспедицией о ссыльных был родственник главного фрондиста Царства Польского маркиза Сигизмунда Гонзаго-Мышковского надворный советник Александр Миретц. Нарочитую сумятицу и неразбериху вносили в дела канцелярии губернского присутствия секретари Яндашевский и Троицкий, мутил воду и тайно саботировал дела строительной и дорожной комиссий коллежский секретарь Лев Казимирович Хрщеневич. Вместе с чиновниками особых поручений при Казенной палате Жорой Беликовичем и Илюшей Альсоном запускал руку в государственную казну ее председатель — его превосходительство действительный статский советник и кавалер Иван Фриделевич Гжелинский, а губернская почтовая контора возглавлялась ярым ненавистником «московитов» Аркадием Аполлоновичем Домбровским, тайным засланцем польского Центрального национального комитета. И подымись ныне в Средневолжске мятеж или даже студенческая буча вроде той, что случилась два года назад, многие службы в городе оказались бы искусственно парализованы, — заговор готовился тщательно и долго. Все это крайне пугало Рывинского, и он даже приготовил для себя фальшивый паспорт, дабы когда запахнет жареным, скрыться из города и более сюда уже никогда не возвращаться.

— Благодарю вас, — раздумчиво произнес Александр Александрович, тоже не глядя на Рывинского. — Вы, впрочем, как и всегда, владеете интересующей нас информацией. А эта ваша хозяйка, — повел он головой в сторону двери, в которую вышла Шитникова, — она что, андрогин?

— Это не ваше дело, — резко ответил Павел Аполлонович, бросив на собеседника негодующий взгляд.

— Ошибаетесь, сударь, — возразил ему Слепнев. — Все, что касается вас, это наше дело. Не забывайте, что вы принадлежите нам со всеми вашими потрохами. Так она… или он — муже-женщина?

— Ну и что? — воскликнул Рывинский. — Почему это вас заботит?

— Нас заботит все, что связано с вами, я уже имел честь только что сказать вам об этом. И не кричите, пожалуйста, нас могут услышать…

— Я не кричу.

— Впрочем, это ваше дело, с кем вам жить. Мы просто должны знать об этом.

Рывинский выглядел оскорбленным:

— Ну, теперь знаете, и что дальше?

— Ничего. Просто, насколько мне помнится из греческой мифологии, сын Гермеса и Афродиты Гермафродит был очень красив, чего не скажешь о вашей хозяйке.

— Она красива внутренне, — недовольно буркнул Рывинский.

— А-а, — насмешливо протянул Александр Александрович, — ну, тогда все в порядке. В университете вас еще не восстановили? — вдруг спросил он.

— Нет, — коротко ответил Рывинский.

— А что же профессора Григорович и Шпелевский? Последний многим нам обязан и мог бы содействовать вашему возвращению в alma mater, — заметил Александр Александрович.

— Семен Михайлович заболел новой любовию, — без тени иронии ответил Павел Аполлонович. — Ему теперь не до меня.

— И кто же его новая пассия? — хмыкнул гость.

— Студент Урбанович. Два года назад он пришел из рекрутчины и нынче заканчивает университетский курс. Профессор снимает у него квартиру в Ново-Горшечной улице.

— Этого Урбановича забрили в солдаты за мужеложество? — Слепнев брезгливо поморщился.

— Только за попытку, — возразил Рывинский. — До чего же Россия все же не демократическая страна.

— Да, действительно, — не без иронии произнес Александр Александрович. — Однако я вам скажу, городок у вас тот еще. И как вы друг друга только находите?

— Ну…

— Ладно, не мое это дело. А что профессор Григорович, ваш любимый учитель?

— Он рекомендовал меня на кафедру славистики, и по его настоянию я, как воспитанник филологического факультета университета, даже был включен в список кандидатов для поездки за рубеж с научной целью. Министр просвещения список утвердил, но тут всплыли мои тамошние неприятности, и мне отказали в заграничном паспорте.

— Ничего удивительного, — заметил Слепнев. — Вы слишком наследили в Моравии.

— Но…

— Никаких «но», — отрезал гость. — Впрочем, если бы не эти ваши, как вы сказали, неприятности, мы с вами, вероятно, не свели бы такой тесной дружбы.

— Вы называете это дружбой? — искренне удивился Рывинский. — Да вы просто используете меня, держите на крючке, пользуясь моими… слабостями. А я как-никак дворянин.

— Эти ваши слабости тянут уже на бессрочную каторгу с лишением всех прав и состояния, — жестко ответил Слепнев. — Так что советую не забывать об этом.

Павел Аполлонович об этом не забывал. Никогда. С тех самых пор, когда в нем вдруг пробудились эти его слабости . Из-за них несколько лет назад он был вынужден оставить преподавательскую службу в университете, хотя до защиты магистерской диссертации и звания адъюнкта оставалась самая малость. Это ведь только на первый взгляд кажется, что людям сторонним нет до тебя никакого дела. Ну кому интересно, пьешь ли ты на завтрак кофей или предпочитаешь чай и какого цвета у тебя карпетки на ногах? Или, положим, сколько минут ты проводишь в ретирадной комнате, которую взяли нынче моду называть water-closed? Тем более что ты не представитель Царствующего Дома, не полный генерал и кавалер множества орденов, не известный писатель, не актер императорских театров и даже не смазливая певичка из дамского оркестриона мадам Жомини.

Ан нет. На самом деле людям, имеющим до тебя хоть мало-мальское касательство, становится почему-то известным многое из того, что ты хотел бы оставить навсегда в тайне. По университету поползли слухи, что преподаватель Рывинский не за просто так рекомендовал попечительнице Николаевского детского приюта майорше Лебедевой студента Ивана Умновского, и тот стал преподавать в этом богоугодном заведении все предметы , конечно, исключая Закон Божий. Что почти ежедневные приходы студента исторического факультета Умновского на казенную квартиру Павла Аполлоновича связаны не только со сношениями, носящими научный интерес обоих к зарубежным славянским языкам и наречиям, но и со сношениями иного рода. Узнав от профессора Шпелевского, что сии сведения стали интересовать университетскую головку и попечителя учебного округа, Рывинский, не дожидаясь, покуда вопрос о его пребывании на кафедре славистики поднимет университетский Совет, подал прошение об отставке, выправил заграничный паспорт и уехал в Богемию. Через три месяца он перебрался на юг, в моравский городок Брно, где в одной из гостиниц его застукал сам метрдотель в объятиях с адептом одного из орденов масонского толка. Адепт прыгнул в одном исподнем в окно и был таков, а Рывинского препроводили в полицию и определили в одиночку каземата замка Шпильберк, где содержались особо опасные преступники. На десятый день в камеру, где сидел сникший в телесных и душевных силах и вконец отчаявшийся Павел Аполлонович, пришел пожилой господин благообразной наружности с тихим проникновенным голосом.

— Здравствуйте, Павел Аполлонович, — поздоровался он по-русски и с участием посмотрел на узника.

— Здравствуйте, — ответил Рывинский, с надеждой глядя на посетителя.

— Я — викарий Храма Соломона, — представился незнакомец, не посчитав нужным назвать свое имя.

Рывинский несколько раз сморгнул и уставился на благообразного господина.

— Начну с того, — продолжил викарий, — что ваше положение весьма незавидно. Австрийские власти хотят сообщить о вашем поведении в русское консульство и депортировать вас в Россию. Там вами займется Третье отделение собственной Его Величества канцелярии, после чего вас лишат чинов и званий и отправят в ссылку. Это в лучшем случае. В худшем же, — он вздохнул и печально посмотрел на узника, — лишение всех прав и состояния и каторга. Возможно, бессрочная. Увы, однополая любовь будет легализована не ранее чем через столетие. Так написано в наших книгах. Однако не все потеряно, и, если вы согласитесь на наши условия, мы, я думаю, сможем помочь вам.

— Что за условия? — быстро спросил Рывинский, готовый согласиться на что угодно, лишь бы вырваться из этого узилища.

— Слушаться нас и помогать нам там, в России, — заговорщицки произнес викарий.

Рывинский готов был цепляться за любую соломинку.

— Что я должен буду делать?

— Об этом позже. Сейчас нам от вас требуется лишь ваше принципиальное согласие, — мягко улыбнулся викарий.

В глазах Рывинского вспыхнула надежда:

— И я выйду отсюда?

Викарий едва заметно улыбнулся:

— Без всякого сомнения.

— И бумаги, ну… порочащие меня, не уйдут в консульство?

— Не уйдут, дражайший Павел Аполлонович. У нас очень влиятельная церковь, и у нас много друзей в самых высших сферах.

— Хорошо, я согласен, — не дал договорить викарию Рывинский. — Где подписать?

— Нигде, — снова улыбнулся посетитель. — Нам достаточно всего лишь вашего слова.

— Я даю его.

— Весьма благоразумно с вашей стороны, — удовлетворенно кивнул викарий. — Я надеюсь, вы понимаете, что в случае нарушения данного вами обещания порочащие вас бумаги, как вы сами изволили выразиться, немедленно попадут в руки российского консула. И тогда случится все то, о чем я вам сообщил ранее.

— Да, да, я понимаю. Я… все сделаю, — поспешил заверить гостя в своих наилучших намерениях Рывинский.

— Вот и хорошо, — поднялся викарий. — Не позднее завтрашнего утра вас выпустят.

Утром следующего дня двери камеры открылись.

— Выходи! — услышал Рывинский окрик надзирателя.

Он довел Павла Аполлоновича до дверей тюремной канцелярии и довольно грубо втолкнул внутрь.

— А, господин Рывинский! — громко приветствовал его помощник начальника тюремного каземата. — Проходите, будьте так любезны!

Павел Аполлонович неуверенно подошел к столу и присел на краешек привинченного к полу табурета.

— Я вам не предлагал присаживаться! — рявкнул на него помощник, с любопытством, однако, поглядывая на арестанта.

Рывинский, побледнев, встал.

— Прошу прощения.

Помощник сверкнул на него глазами.

— Прощения будете у Господа нашего Иисуса Христа просить на Страшном суде, — заверил его помощник. — А пока, распишитесь… вот тут. Macht schnell![3]

Рывинский быстро черкнул свою подпись и положил ручку со стальным пером на стол.

— Свободен! — снова рявкнул помощник и, взяв ручку двумя пальцами, выбросил ее в ведро для ненужных бумаг. — Mistkerl.[4]

В гостинице, куда вернулся Павел Аполлонович, был траур. Оказалось, что вчера вечером скоропостижно скончался от сердечного удара метрдотель, что был свидетелем исполнения преступной слабости Рывинского во всей ее красе и коий препроводил его в полицейский участок. Последним, кто видел метрдотеля в живых, был некий высокий господин в пенсне с синими стеклами, нанесший ему визит около семи часов вечера. Поскольку никаких видимых следов насилия на теле метрдотеля обнаружено не было, полицейский врач безапелляционно констатировал его смерть от сердечного удара, полиция Брно поисками человека в пенсне занималась спустя рукава и арестовала всего лишь парочку эмигрантов из русских нигилистов, среди коих ношение пенсне с синими стеклами было высшим шиком. Но у обоих оказалось бесспорное alibi, и они были отпущены с миром.

Вечером в нумер Рывинского постучали. Павел Аполлонович открыл дверь и обнаружил на пороге исполина, который жестами приглашал его пройти с ним. На вопросы, куда и зачем он должен идти, исполин лишь мычал, а один раз широко раскрыл рот и показал пальцем на обрубок языка, дескать, спрашивай не спрашивай, а я тебе все равно ничего не смогу ответить. Пораженный и напуганный, догадавшись, что исполин посланец викария, который вчера посещал его в камере каземата, Павел Аполлонович надел жилетку и сюртук и последовал за немым. У входа в гостиницу их ждала карета. Распахнув перед Рывинским дверцу, исполин подождал, пока тот усядется, захлопнул дверцу и сел с другой стороны. Карета немедленно тронулась, мягко покачиваясь на пружинных рессорах. Рывинский, желая взглянуть в окно, дабы определить, куда они едут, потянулся было к креповым занавесям, но исполин замычал и отрицательно мотнул головой: нельзя. Все же Павлу Аполлоновичу удалось заметить, что они проехали мимо Новой ратуши, и различить очертания церкви Святого Якуба.

Примерно через четверть часа карета, въехав в распахнутые ворота, остановилась. Великан повернулся к Рывинскому, промычал что-то невразумительное извиняющимся тоном и плеснул в лицо Павла Аполлоновича пахучей жидкостью. И полумрак в салоне кареты тотчас сменился кромешной тьмой.

— Павел Аполлонович, пора подниматься, все уже готово. Право, нельзя же так долго заставлять себя ждать, — будто со дна глубокого колодца донесся голос викария.

Рывинский открыл глаза и увидел прямо перед собой добродушное лицо викария Храма Соломона.

— Где я? — глуховатым голосом спросил Павел Аполлонович.

— У друзей, — улыбнулся викарий, но его большие, навыкате глаза оставались холодны и безжизненны, как у огромной рыбы. — Поднимайтесь, прошу вас.

Рывинский встал с кушетки, обитой грубой кожей, и обнаружил, что на нем всего лишь один кожаный передник. Тело его мгновенно покрылось холодными мурашками.

— А где же… — начал было он, но викарий лишь отрицательно повел головой.

— Молчите и следуйте за мной, — почти не разжимая губ, повелел он, и они пошли длинным темным коридором, подсвеченным редкими плошками с маслом, стоящими в специальных нишах. Коридор окончился высокими дверьми. Они остановились, и викарий пристально посмотрел на Рывинского.

— Вы входите в святая святых, — торжественно произнес викарий, раскрывая перед Павлом Аполлоновичем двери. — Ваши братья ждут вас.

Рывинский сделал шаг, другой и оказался в огромной зале с хорами, пустыми, если не считать человека в цивильном костюме, сидевшего в креслах и пристально лорнетирующего Павла Аполлоновича. Несмотря на то что в зале было довольно светло, лицо человека на хорах оставалось в тени, и рассмотреть его Павел Аполлонович не смог. Сама же зала, своды которой вместо колонн поддерживали огромные полногрудые кариатиды в мраморных одеяниях, была полна людей. У самых дверей в два ряда, образуя посередине проход к центру залы, стояли разного возраста мужчины, одетые, как и Рывинский, в кожаные передники. Впрочем, под ними, в отличие от него, у них имелась все же какая-то одежда, очень похожая на длинные холщовые рубахи до пят.

Поймав неудоуменный взгляд Рывинского, викарий, шедший рядом, тихо пояснил:

— Это ученики церкви.

За ними стояли люди в передниках с опущенным верхом, синими лентами через плечо и синих же шапочках, закрывающих темя.

— Мастера, — продолжал просвещать Павла Аполлоновича наместник храма.

Через несколько шагов синие ленты на одеяниях и шапочки на головах сменились розовыми, пурпурными, фиолетовыми, зелеными, белыми. На многих из лент висели золотые ключи.

— А это уже Командоры Орденов, наместники Храмов, розенкрейцеры и члены Великого Капитула, — сообщил покуда еще кандидату в ученики викарий.

Все эти люди, когда Рывинский проходил мимо них, слегка кивали ему и провожали взглядами. Наконец он вышел на середину залы, где в резном кресле с высокой спинкой сидел не старый еще господин в балахонистом одеянии из китайской камки. Павел Аполлонович оглянулся на отставшего викария.

— Это Великий Префект, — прошептал ему наместник. — Представитель Директории Верхней Венты. Он сам будет посвящать вас, а это честь, оказываемая не всякому. Ступайте теперь один.

Рывинский сделал еще несколько шагов, поднял взгляд и увидел над головой Префекта вырезанное в спинке кресла распятие. Спаситель висел на кресте вниз головой. Павел Аполлонович похолодел и едва устоял на сделавшихся ватными ногах. Он плохо помнил, что было дальше. Кажется, Префект что-то говорил ему на латыни. Кажется, он что-то отвечал. Затем его поздравляли и называли братом, а потом он очутился визави с человеком в пенсне с синими стеклами и зеленой лентой с эмблемами розы и креста через плечо, назвавшимся Рыцарем Орла и Пеликана. Этот человек, у которого окажется еще много имен, стал его учителем и наставником. И именно этот человек, что сидел теперь против Павла Аполлоновича, вручил ему патент посвященного, исполненный в цветах Верхней Венты, лазури, золота и пурпура. Висящая печать была на красных и изумрудных лентах и скреплялась красным шнуром. На сургуче печати краснело Всевидящее Око в треугольнике, окруженном сиянием. То была великая печать Директории Венты, скрепляющая теперь и весь жизненный путь Рывинского.

— Павел Аполлонович, вы где? — почти обиженно спросил гость. — Вернитесь же, наконец, к нам. Право, это бесстактно. К вам пришел гость, а вы где-то витаете.

— Что? — не понял Рывинский.

— Я говорю, полно предаваться воспоминаниям, — попал прямо в точку Рыцарь Орла и Пеликана.

— Прошу прощения, — виновато извинился Павел Аполлонович. — Что-то нашло.

— Конечно, вы бы могли принести больше пользы, будучи преподавателем университета, — как бы размышляя, сказал гость. — Помните, что на вашем посвящении говорил Великий Префект? — Александр Александрович откинулся на спинку канапе и процитировал: «Всякий, принадлежащий нашему братству, каждый день, каждый час должен помнить об этом. Публицист в своих статьях, литератор в своих сочинениях, драматург в своих пиесах, композитор в своих произведениях, художник в своих картинах, порнограф в своих опусах, преподаватель в своих лекциях, воспитатель в своих классах — все они под различными видами должны прививать в окружающих их людях и пропитывать их общество взглядами, мыслями и поступками, продиктованными интересами братства, во имя его и во благо его». Помните?

— Помню, — неуверенно отозвался Рывинский.

— Ну, ладно. Как говорится, какова данность, таковы и наши потуги. Вы организовали «Студенческий клуб»?

— Да. Там студенты как бы проходят испытательный срок. Мы присматриваемся к ним, а потом тех из них, кто нам подходит и прошел испытания, рекомендуем для принятия в тайное общество.

— Надеюсь, вы и дальше руководствуетесь иллюминатским уставом Адама Вейсгаупта?

— Конечно. Каждый, вовлеченный в тайное общество, знает в лицо только своего патрона.

— Хорошо, — похвалил собеседника гость. — Старайтесь вовлекать в ваше тайное сообщество как можно большее число молодежи, и не только студенческой. Гимназисты, разночинцы, цеховые, просто мещане. Главное — отделить молодого человека от своей семьи и заставить потерять его семейные привычки. По своему складу большинство людей предрасположены бежать от каждодневных забот и искать развлечений и запретных удовольствий вне дома. Исподволь приучайте свою паству тяготиться своими ежедневными трудами, и, когда вы разлучите ее со своими родителями, женою и детьми, внушайте ей желание изменить образ жизни. Отвращение к семейным устоям неизбежно повлечет отвращение и к религии, — продолжал разглагольствовать Александр Александрович. — Вот вам и готовый функционер, и вы можете владеть его разумом, волею и душой. Принадлежность к тайному обществу льстит тщеславию молодых людей. Ведь быть призванным хранить какую-то страшную тайну, а тем более не понимая ее до конца, доставляет многим натурам истинное наслаждение, гордость за себя, что так важно молодым и неокрепшим душам. Верить, что ты не такой, как все, и принадлежишь к касте избранных. Ну а каковы успехи в разложении вашей паствы?

— Проводим литературные вечера, читаем «Современник», Чернышевского, Добролюбова. Вот недавно совсем студент Умновский читал из Герцена, — принялся перечислять Рывинский. — Еще сочиняем прокламации и распространяем их среди студентов и гимназистов.

— Это, конечно, все очень хорошо. Кстати, насчет прокламаций. — Александр Александрович сделался задумчивым. — На днях вам привезут весьма занимательный документик. Мы его называем волжским манифестом. Его надо будет распространить по всему Поволжью.

— Манифест? — похолодел Рывинский.

— Да, манифест, — душевно улыбнулся Слепнев.

Одно дело состоять в безобидном тайном обществе, и совсем иное дело заниматься политикой. Отсюда и до каторги недалеко.

— Мы так не договаривались.

— Право, да не дрожите вы так. Манифест подложный. Но там все, как полагается. «Божией милостию Мы, Александр Вторый Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем Нашим верноподданным…» и так далее. Бумага настоящая, шрифт тоже. Он был позаимствован из сенатской типографии нашим братом Людвигом Киявским для Народового Жонда. Рыцари братства Юлий Бензенгер и Зейлик Падлевский, коих вы могли видеть на вашем посвящении, сочинили текст, а мастер Хаскель Эдлер набрал его в своей норвежской типографии. Покуда норвежские ищейки про это пронюхали, было уже напечатано сорок две тысячи экземпляров. Типография неожиданно сгорела, а манифест был благополучно вывезен на пароходе в Княжество Финляндское. Так что — ждите, он скоро будет у вас.

— П-понял, — еле справившись с непослушными губами, просипел Павел Аполлонович. В его голове острыми молоточками стучала теперь одна-единственная мысль: бежать, немедля бежать…

— Ну, вот и славненько, — констатировал гость, не сводя острого взгляда с собеседника. — Да, касательно разложения молодежи. Когда я спрашивал вас об этом, то хотел услышать вовсе не о чтениях Чернышевского и Добролюбова.

— Да-да, я понимаю, — скороговоркой ответил Рывинский. — По моему настоянию распорядители «Студенческого клуба» лекарь Фридель Бургер и студент Владислав Полиновский организовали, так сказать, верхнюю палату клуба из его старших членов, уже принадлежных тайному обществу, некий Замкнутый кружок, в который можно войти за особые заслуги.

— Что это за особые заслуги? — Голос Слепнева прозвучал настороженно.

— Например, за распространение прокламаций в уездных городах губернии или даже вне ее.

— Замечательно, — оживился гость.

— В клубе создана библиотека из запрещенной литературы, в том числе и порнографической.

— Та-ак.

— У Бургера и Полиновского всегда можно приобрести, конечно, только членам Замкнутого кружка клуба, французские фотографические карточки крайне пикантного содержания, — стараясь не выдать своего настроения, продолжал Рывинский. — А недавно доктором Гроссом была прочитана в клубе научная лекция о пользе онанизма.

— Ха-ха-ха! Превосходно! — развеселился гость. — Вы делаете большие успехи. Я буду рекомендовать вас для получения степени подмастерья.

— Благодарю вас, — упавшим голосом отозвался Рывинский.

— Не за что. Только вот одно замечание, — назидательным тоном сказал Слепнев.

— Слушаю вас.

— Порнографические карточки и открытки студенты должны получать бесплатно.

— Но Бургер и Полиновский приобретают их за деньги.

— Не беспокойтесь. Наши братья во Франции и Польше уже наладили их массовое производство в двух типолитографиях. Скоро вам их будут присылать мешками. Бесплатно. И вы, соответственно, должны будете предоставлять карточки и открытки, как вы выразились, пикантного содержания всем желающим их заиметь тоже бесплатно. Вам не приходилось слышать что-нибудь о «Тайном обществе пива и воли»? Членов этого общества иногда еще называют «огарками»?

Рывинский задумался.

— Что-то не припоминаю.

— Ну, что вы! — изумился гость. — Это целое движение среди учащейся молодежи. Возрождение плоти их главный лозунг. «Долой дух, да здравствует плоть!» Впервые такое общество возникло во Львове. И заметьте, без всякого участия с нашей стороны.

— Да что вы говорите? — не без иронии вопросил Рывинский.

— А вы не ехидничайте, Павел Аполлонович, — немедленно среагировал на его реплику гость. — Разврат есть прямое следствие свободы и демократии, объявленных вашим государем императором. И если на следующий день после объявления свободы низшие слои общества хамеют, то на другой день предаются разгулу и разврату. Так уж устроены люди в вашей стране, — сделал нажим Александр Александрович на последних словах.

— А как же обстоят дела в вашей? — опять не без иронии спросил Рывинский.

— А у меня нет моей страны, — сказал гость, никак не среагировав в этот раз на иронию Павла Аполлоновича. — Моя страна — весь мир. Так уж получилось… Да, так вот, насчет «огарков». Собираются, значит, по субботам у кого-либо на квартире молодые люди со своими подружками или девицами известного поведения. Напокупают пива и беседуют при свете крохотных огарков свечей. А когда догорает последний огарок и становится темно — начинается оргия. Кончается все свальным грехом. В общем, содом и гоморра. Мне кажется, вам следует перенять сей опыт и практиковать в вашем клубе нечто подобное.

— Хорошо, я подумаю, — отозвался Рывинский.

— Вот-вот, Павел Аполлонович, подумайте. Кстати, вы ввели в ваш клуб Леокадию?

Всего-то крохотная заминка.

— Да. Я ее познакомил с некоторыми членами Замкнутого студенческого кружка.

— И что? В Москве она имела невероятно большой успех у студентов. Они ее даже звали московской Клеопатрой.

— Здесь ее тоже зовут Клеопатрой.

— А вот и чай, — вошла в гостиную Епихария Алексеевна, неся в мощных руках поднос с чашками и вареньем.

— Позвольте, позвольте, — привстал с кресел Александр Александрович, галантно перехватывая у андрогина поднос. — Что же это вы сами, разве вы не держите служанки?

— Не держим, — пробасила Шитникова, отпустив поднос и присаживаясь в кресла.

— Что ж, это современно, вполне в духе времени, — резюмировал ситуацию гость. — Опять же — экономия средств.

Он зачерпнул серебряной ложечкой варенье, отправил его в рот и отхлебнул из чашки.

— Превосходный чай, — вкусно причмокнул Александр Александрович и посмотрел на хозяйку. — И варенье великолепное. Сами варили?

— Сама, — ответил андрогин. Похвала гостя польстила его женской половине, и на его лице выступил румянец, делающий его похожим на купца-инородца, хлебнувшего лишнего.

— Я вам не мешаю? — спросил он уже приятным баском.

— Нет, что вы, — деликатно ответил розенкрейцер и улыбнулся. — К тому же мы с господином Рывинским уже закончили все наши дела. Так ведь, Павел Аполлонович?

— Да, — подтвердил тот и повторил за гостем: — Мы уже закончили все наши дела.

Глава 24 НЕЛЬЗЯ БЫТЬ НЕМНОЖКО БЕРЕМЕННОЙ

Ежели вам надобно потолковать о чем-либо без посторонних глаз, посидеть в приятельской компании за бутылочкой-другой рейнвейна или бургундского, да чтобы о том не пронюхал университетский педель Ланге, устроить дружескую попойку, а паче провести веселую вечеринку с барышнями из нескушного дома, чтобы потом разойтись с ними по квартирам, — ступайте в кондитерскую Германа, что на Воскресенской улице. Там во второй зале стоит будто бы платяной шкап. Открываешь его дверцы, входишь в него и, пройдя сквозь несколько рядов тулупов, казакинов и душегреек, попадаешь в уютную камору-кабинет с двумя столиками, десятком стульев, старой оттоманкой, повидавшей многое, и обшарпанным гармоникордом фабрики Дебэне. Здесь хоть оперные арии пой — никто вас не услышит, ибо стены каморы в аршин толстенные, а то и более.

В данный же день месяца марта и обозначенный час, о которых повествуется в сие время, сидели за одним столиком трое: командир роты четвертого резервного баталиона Охотского пехотного полка, расквартированного в Спасском уезде после известной бучи в селе Бездна, штабс-капитан Наполеон-Казимир Людвигович Иваницкий, мужчина двадцати пяти годов веры римско-католической; студент медицинского факультета Императорского университета Семен Жеманов, член Замкнутого кружка студенческого клуба, веры православной и поклоняющийся единственно Мамоне и мечтающий открыть в городе фотографический павильон, но не имеющий на то средств студент университета Иван Глассон. На столе среди немногочисленных закусок было три бутылки бургундского. Когда две из них сделались пусты — причем выпиты они были преимущественно штабс-капитаном и будущим медиком Жемановым, — Иваницкий вдруг спросил, твердо глядя Глассону в глаза:

— Вы когда-нибудь стреляли, господин студиозус?

— Приходилось, — небрежно ответил Глассон, слегка обиженный за «студиозуса».

— Это хорошо, — заявил штабс-капитан и ткнул вилкой в розовый кусок ветчины. — Это может скоро пригодиться.

Глассон опасливо посмотрел на Иваницкого. «И дернул же меня черт ответить ему в положительном смысле. Ну, сказал бы: нет, дескать, не стрелял и даже никогда не держал в руках никакого оружия. Что, убыло бы разве от меня?»

Прошлой зимою человек пятнадцать из Студенческого клуба, куда только что приняли Глассона, решили обзавестись ружьями. Инициатива исходила от студентов Бирюкова и Лаврского, двух приятелей, принадлежных к Замкнутому кружку клуба, куда хотел попасть и Иван. На толчке, где можно было приобрести все, от спичек до коровы, он купил старое ружьецо, прельстившись его ценой — всего-то рубль с полтиной. Правда, дуло ружья было ржавым и свободно отделялось от ложа, но от этого оно не переставало называться оружием. К тому же Иван в двух местах привязал ствол ружья к ложу.

На нынешних Святках студенты решили пострелять, собрались в числе десяти человек и с ружьями на плечах преважно и средь бела дня прошли по Воскресенской до крепости, спустились под гору и направились к мельнице. Там, на замерзшей реке, они попросили мельника укрепить стоймя большую льдину и к ней прислонили широченную доску, в которую стали палить из своих ружей. Иван помнил, как сильно забилось сердце, когда пришла его очередь. Ему зарядили ружье, и он, обливаясь холодным потом, выстрелил. А потом долго лежал на снегу, оглушенный и ничего не понимающий. Когда поднялся, увидел свое ружье: дуло лежало отброшенным по правую его руку, ложе, вконец изломанное, — по левую. Собирать ружье он не стал и пошел домой, решив больше никогда не прикасаться ни к какому оружию.

— Совет клуба решил принять тебя в Замкнутый кружок, — подал голос Жеманов. — А затем, — он придал голосу торжественность, — мы будем рекомендовать тебя в десяцкие. Ты будешь руководителем двух пятерок рядовых функционеров нашей организации. Но для этого ты должен исполнить одно поручение.

— Я готов, — шумно сглотнул Глассон и отхлебнул из своего стакана бургундского.

— Скоро в Средневолжске начнется восстание, — важно промолвил штабс-капитан. — Оно всколыхнет всю губернию, и для этого почти все готово. Из центра вот-вот должны приехать наши товарищи и привезти очень важные бумаги.

— Прокламации? — с дрожью в голосе спросил Глассон.

— Гораздо важнее. Но этого я вам пока сказать не могу.

— А что я должен буду сделать? — спросил Иван, чувствуя, как у него слабеет в животе.

— Вы должны будете поехать в Симбирск и установить связь с тамошними товарищами. Чтобы они поддержали нас, когда здесь начнется восстание.

— Я готов, — окрепшим голосом повторил Глассон. — Но как они узнают, что я ваш?

— Вот вам рекомендательное письмо, — протянул Ивану осьмушку бумаги Иваницкий. — А это, — положил он на стол незапечатанный конверт, — список наших товарищей, с кем вы должны будете встретиться и объяснить сложившуюся ситуацию. Вы поняли, что надлежит сделать?

— Да, понял, — стараясь придать голосу еще большую твердость, ответил Глассон.

— Благодарю вас, — протянул через стол Ивану руку штабс-капитан. — Вижу, что вы совершенно не шпак и абсолютно наш человек.

— А с Клеопатрой я… у меня… будет встреча? — посмотрел на Семена Глассон.

— После выполнения задания, — усмехнулся Жеманов, — когда ты станешь действительным членом Замкнутого кружка. Так что все зависит от тебя, — добавил он, берясь за стакан. — Ну что, за твой удачный вояж?

К себе на квартиру Глассон возвращался в глубокой задумчивости. То, что он получил задание, означало, что ему доверяют. И вообще, принадлежность к тайной организации, о существовании которой большинство людей не только не знает, но даже и не догадывается, возвышала его в собственных глазах и делала его персону значимой. Тем более когда он станет десяцким. Выходило, что он из когорты тех особенных людей, которым дано и позволено больше, нежели всем остальным. Опять же появлялась возможность войти в круг избранных и получить, наконец, право на свидания с Клеопатрой. Про нее говорили такое… С другой стороны, дело, к которому он принадлежен, есть настоящий заговор, а это крайне опасно. Правда, он немного подстраховал себя на случай провала тайной организации, послав два анонимных письма губернатору и архиепископу с изложением планов и целей организации. Если его арестуют, он откроется, что письма эти писал он, и ему, несомненно, выйдет послабление, однако полной гарантии, что он избежит всякого наказания, дать было все же нельзя. «Ох, вей, — как сказал бы дед, если был бы жив, — пусть у меня отвалятся пейсы, как шерсть у шпаренной собаки, пусть подохнет вся щука в водах и сгниет весь чеснок, если кто-то в этой стране сможет мне дать гарантию, что я проживу спокойно и безмятежно весь свой срок, отпущенный мне Яхве».

Возле дома на Вознесенской, где Иван снимал квартиру, к нему подошли двое: молодой и усатый в шинели с башлыком, и пожилой, но весьма крепкий еще мужчина в старомодном рединготе с отложным воротником. Они вежливо поздоровались и, представившись чиновниками особых поручений при губернаторе, предложили побелевшему от страха студенту пройти в сад при Богоявленской церкви, расположенный неподалеку, дабы поговорить о его делах. Едва передвигая внезапно ослабевшие ноги, Глассон дошел с ними до яблоневого сада, уже начавшего просыпаться после долгой и бурной зимы, присел на сыроватую скамейку и бессильно откинулся к спинке. Молодой и пожилой сели по бокам.

— Как вы себя чувствуете, Иван Вениаминович? — ласково спросил пожилой, тщетно ловя взгляд Глассона. — На вас лица нет.

— Устал немного, — промолвил студент, стараясь говорить ровно и спокойно. — А почему вы меня знаете?

— По долгу службы, дражайший господин Глассон, — ответил тот, что был много моложе, и жестко добавил: — Мы про вас много чего знаем.

— А отчего вы устали, позвольте вас спросить? — поинтересовался пожилой.

— Я сегодня много занимался, — буркнул Иван.

— Понимаю, революционная деятельность. Она ведь отнимает так много сил.

Иван поднял наконец глаза на говорившего и встретился с проницательным и несколько насмешливым взглядом. Однако лицо его собеседника было строгим, кустистые брови хмурились, губы были плотно сжаты, что придавало его облику степенность и основательность.

— Я не занимаюсь никакой…

— Будет вам, Иван Вениаминович, будет, — по-отечески пожурил его пожилой. — Мой товарищ сказал же вам, что нам многое про вас известно. Так что не стоит отпираться.

— А что, что вам известно? — почти дерзко спросил Глассон.

— То, что вы состоите в тайной противуправительственной организации, конечной и главной целью которой является смена существующего строя и упразднение монархии как формы управления страной. А сейчас, под давлением каких-то внешних сил, может, вашего Центрального комитета, вы готовите заговор с целью поднять мятеж по всему Поволжью. Впрочем, все это вы написали в своих письмах господину губернатору и его преосвященству владыке.

— Откуда вы знаете, что их написал я, — воскликнул студент, — ведь я же… — Он осекся, сник и сложил руки меж коленей.

— Не подписались? Это вы хотели сказать? — мягко улыбнулся Артемий Платонович.

Глассон не отвечал и только нервически сводил и разводил колени.

— Ваши письма содержали более важные, чем подпись, доказательства, что их писали вы, — наставительным тоном произнес отставной штабс-ротмистр.

— Какие же? — не сразу спросил Иван.

— Ваш почерк! Конечно, нам с господином бароном пришлось повозиться, чтобы найти вас, но не так уж много и долго. Ведь в письмах было еще несколько зацепок, что помогли указать на вас.

— Например? — уже спокойнее спросил Глассон, смирившись, что он раскрыт, и решивший уже соглашаться на все, что ни предложат эти два господина.

— Например, что вы проживаете в Средневолжске около четырех лет, — пояснил Артемий Платонович. — А ваши обширные знакомства с универсантами позволяют сделать вывод, что вы и сами студент Императорского университета. В практические же детали, как мы отыскали вас и что для этого предпринимали, мы вас посвящать не станем, уж простите великодушно.

— Понятно, — потерянно сказал Глассон и даже вымучил на лице нечто подобие улыбки.

— Ну а коли так, рассказывайте, — улыбнулся в ответ Артемий Платонович отеческой улыбкой.

— Что рассказывать-то?

— А все, — жестко потребовал Михаил, подавшись ближе к студенту. — Ближайшие планы вашей тайной организации, явочные квартиры, фамилии рядовых функционеров и вожаков, особенно из числа офицеров, связи с другими комитетами вашей организации, в том числе и за пределами нашей губернии — все, что вам известно. Возможно, этим вы сможете загладить свою вину перед государем и отечеством.

— Но я же был только рядовым членом, — промямлил Глассон, боясь даже посмотреть в сторону грозного барона. — Я даже не состоял в Замкнутом кружке Студенческого клуба.

— Стоп, — быстро сказал Артемий Платонович. — Что за Замкнутый кружок?

— Господа, — воскликнул Глассон и бросил на них умоляющий взгляд. — Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. Мне бы очень не хотелось касаться этой темы, потому что…

— Простите, Иван Вениаминович, но вы уже давно коснулись этой темы, и вам придется говорить все. Или ничего. Это будет ваш выбор. Тут все очень просто: либо вы «за», либо «против». Поверьте, никаких промежуточных ступеней здесь не существует. Их выдумали поганенькие люди, которым нужно было как-то оправдать свои неблаговидные поступки. «Не очень хорошо», «Не так уж плохо», — передразнил кого-то Артемий Платонович. — Ничего такого нет. Есть либо «хорошо», либо «плохо». И все. Нельзя быть немножко беременной. Дело гораздо серьезнее, чем оно может вам показаться.

Глассон рассказал все. И про Студенческий клуб на Старогоршечной улице, и про Замкнутый кружок, нелегальную библиотеку и прокламации, и про студента-медика Жеманова, и про штабс-капитана Иваницкого, что весьма заинтересовало барона и господина с кустистыми бровями. Особенно внимательно они слушали рассказ Глассона про некий важный документ, который вот-вот должны были привезти в Средневолжск люди из Центрального революционного комитета. Что касается задания, полученного студентом от Иваницкого, то оба чиновника особых поручений сошлись во мнении, что ему, Ивану Вениаминовичу, надлежит все же съездить в Симбирск, дабы не вызвать подозрений, и выполнить все, что ему поручено. Переписав в памятную книжку список и адреса симбирских «товарищей», отставной штабс-ротмистр вернул Глассону конверт со словами:

— С этого момента начинается наше с вами сотрудничество. Поздравляю вас, вы сделали правильный выбор. Об этом и о том, что вы нам здесь рассказали, будет доложено господину губернатору сегодня же.

— А вознаграждения мне никакого не полагается? — робко спросил Глассон.

— Вот, и этому подавай вознаграждение, — буркнул себе под нос Артемий Платонович, вспомнив про Сеньку с березовских выселок.

— Простите, что вы сказали? — не расслышал Иван.

— Сумму вашего сегодняшнего и будущих гонораров будет решать их превосходительство господин губернатор, — поморщившись, ответил Артемий Платонович. — Смею вас заверить, Иван Вениаминович, без вознаграждений вы, как наш сотрудник, не останетесь. У вас есть еще что сказать нам?

— Н-нет, пожалуй, нет, — раздумчиво протянул студент.

— Ну, тогда всего доброго, — поднялся со скамейки отставной штабс-ротмистр и кивнул головой, как бы не заметив попытки Глассона подать ему руку.

— Прощайте, — буркнул Михаил и добавил: — По вашему приезду из Симбирска мы ждем от вас обстоятельного доклада.

— А как я…

— Мы найдем вас сами, — не дал договорить Глассону барон и, встав со скамейки, направился к выходу из сада. Когда он поравнялся с Аристовым, то процедил сквозь зубы: — Слизняк.

— Совершенно с вами согласен, барон, — отозвался Артемий Платонович, оглянувшись на опустевшую скамейку в церковном саду. — Но нам с ним придется работать, поэтому прошу вас никоим образом не выказывать ему своего пренебрежения.

— Это не пренебрежение, это…

— Тем более, — строго посмотрел на барона отставной штабс-ротмистр, умело скрыв возникшее расположение к своему партнеру. Молодой барон Дагер с каждым днем нравился ему все более и более. — Одним неосторожным словом вы можете испортить все дело.

После обстоятельного доклада губернатору Михаил отправился на казенную квартиру к своему дяде-полицмейстеру, проживающему при городской полицейской управе, а Артемий Платонович поехал к себе в Кошачий переулок. Не доехав саженей тридцати до своей усадебки, Аристов увидел возле дома Колычевой карету неотложной помощи с крестом на дверце. Он приказал вознице остановиться и вышел из саней. Сама Амалия Викторовна в попелиновом платье с накинутой на плечи ротонде стояла, бессильно опершись о забор, и из глаз ее текли крупные слезы.

— Что случилось? — озабоченно подошел к ней Артемий Платонович.

— Паша… Павел Семенович… умер, — едва справилась Колычева с трясущимися губами.

— Поручик Пушкарев? — спросил Аристов, припоминая высокого симпатичного офицера, в последнее время часто встречаемого им возле дома Амалии Викторовны.

— Да, — ответила Колычева и зарыдала в голос.

«Это Пушкарев донес шефу корпуса жандармов князю Долгорукову о тайном обществе в Средневолжске. Необходимо как можно скорее совершить акт возмездия над предателем. Лучше всего поручить это М., чтобы смерть Пушкарева выглядела естественной», — вспомнилось Артемию Платоновичу содержание одного из писем, что вез товарищу начальника штаба Отдельного корпуса жандармов флигель-адъютанту Мезенцову чиновник особых поручений Макаров.

Доктор и дворник уже укладывали тело поручика на носилки.

— А как он умер, Амалия Викторовна? — спросил как можно мягче Аристов.

— Мы с ним попрощались, и он ушел, — подняла на Артемия Платоновича заплаканные глаза Колычева. — А потом прибегает соседский мальчишка и говорит, — она судорожно вздохнула, — что возле моего забора, мол, какой-то дядя лежит в форме. Прошло уже с четверть часа, как мы распрощались с Павлом Семеновичем, поэтому я без всякой задней мысли накинула ротонду и вышла. А это — он. Бросилась к нему, а он уже не дышит.

Она уткнулась в плечо Аристова и всхлипнула.

— Успокойтесь, ради бога, — поглаживая плечо Колычевой, участливо произнес Артемий Платонович. — Чего уж теперь-то… Ведь слезами не поможешь.

— Не поможешь, — эхом повторила за ним Амалия Викторовна и снова залилась слезами.

— Пойдемте в дом, — сказал Аристов, обняв ее за плечи. — Пойдемте, я провожу вас.

Колычева согласно кивнула.

— Прошу прошения, — обернулся к врачу Артемий Платонович. — Вы не могли бы подождать меня и пока не уезжать?

— А что такое? — не очень вежливо спросил доктор.

— Я бы хотел взглянуть на труп.

— А что в нем интересного, — невесело буркнул эскулап. — Труп как труп.

— И все же я бы просил подождать меня, — весьма убедительно произнес Аристов.

— Ну хорошо.

Когда Артемий Платонович, проводив в дом уже бывшую одалиску Пушкарева и заставив ее выпить валерьяновых капель, вернулся, тело поручика, прикрытое рогожкой, все так же покоилось на носилках.

— Благодарю вас, что исполнили мою просьбу, — посмотрел на доктора Артемий Платонович.

— А вы, извиняюсь, кто будете? — осторожно поинтересовался тот.

— Гвардейского кирасирского полка отставной штабс-ротмистр Аристов, — отрекомендовался Артемий Платонович. — Ныне же старший чиновник особых поручений при господине губернаторе.

— А-а, — протянул, оживившись, доктор, — так вы тот самый господин Аристов, что ловко расследует самые запутанные дела?

— Ну… это некоторое преувеличение, — не нашелся ничего более ответить на сказанное Артемий Платонович.

— Поверьте, господин Аристов, это не ваш случай, — сказал доктор, откинув с лица покойника рогожку. — Здесь вполне естественная смерть без малейших признаков насилия.

— А отчего же он умер?

— По всем признакам, у него случился апоплексический удар. Внезапное кровоизлияние в мозг, и все. Так бывает!

— У такого молодого, и удар?

— В наше время, к сожалению, это уже не редкость. Случается смерть даже среди абсолютного здоровья! — отозвался со вздохом доктор и взглянул на дом Колычевой. — Жил человек, и бац — уже нет! Да-с… К тому же, надо полагать, организм покойного был крепко надорван любовными утехами.

— Вы так думае…

Артемий Платонович вдруг замолчал, и холодные мурашки побежали у него по коже. Меж большим и указательным пальцами тыльной стороны левой ладони покойника виднелось небольшое красное пятнышко. Точно такое же, какое заметил тогда в поезде на руке умершего в своем купе чиновника особых поручений Макарова земский лекарь Погодин.

Глава 25 КАНЕВИЧ

Если от Итальянской площади повернуть к Сене, пройти по авеню Гобелен два квартала и свернуть на улицу Шуази, то вы почти тотчас окажетесь перед небольшим отелем, вход в который вечерами освещается круглым полосатым фонарем, похожим на детский мяч. В дешевых нумерах отеля живут уличные торговцы, проститутки, сутенеры, неудавшиеся художники, разорившиеся коммерсанты, студенты, мелкие факторы, безымянные шантанные певички с прозвищами типа Цыпленочек, Вишенка и Колибри, воры из числа циперов и халамидников, площадные побирушки без роду и племени и прочая аллегорическая публика Парижа. Здесь и поселился, сбежав из Варшавы после ноябрьского мятежа 1830-го, молодой революционер Феликс Каневич, уроженец Минской губернии Мозырского уезда. Со средствами у него было туго — много ли прихватишь с собой, когда тебе в затылок дышат жандармские церберы, — поэтому, прожив в два года материны украшения и дедов брильянтовый перстень, Феликс Иойнович принужден был вспомнить родовое ремесло и заняться портняжничеством. Он обшивал отельную публику, чинил и штопал платья и сюртуки и понемногу барышничал, сбывая клиентуре почище шляпки, боа, пальто и шубы, позаимствованные постояльцами-циперами из парижских прихожих и передних. Мужчина он был молодой, наружности привлекательной, посему от недостатка женского внимания не страдал и получал от проституток и певичек по-соседски хорошие скидки.

Года через три Феликс сошелся с юной шансонеткой Китти, только-только начавшей выступать в каком-то третьеразрядном кафе-шантане. Вскоре он перебрался к ней, что позволяло экономить на нумере и не платить за любовные утехи. В начале сентября 1834 года у них родился первенец, коего они назвали Иероним. Мальчишка получился весьма симпатичным и смышленым, и они с Китти решили сделать все, чтобы дать ему образование.

Иерониму не пришлось приторговывать восковыми спичками на Итальянской площади и выпрашивать деньги для лечения «бедного больного тателе», как это делали многие дети из отеля. Феликсу Иойновичу удалось пристроить сына в коллеж, и через два года благодаря своим блестящим успехам, Иероним, привыкший уже откликаться на имя Джером, как его звали сверстники, был переведен на казенное содержание.

Однажды в нумер к Каневичам пришел господин в черной ворсистой шляпе с низкой тульей и узкими полями и зелено-миртовом фраке поверх пикейного жилета и пикейных же белых панталон с узкими полосами из персидского атласа. Он был при легкой тросточке с набалдашником из слоновой кости, а на среднем пальце его правой руки красовалась печатка с вензельком владельца и Всевидящим Оком в треугольнике, от коего во все стороны расходились лучи. Оценив опытным глазом дорогую экипировку вошедшего, стоимость коей равнялась едва ли не годовому его доходу, Феликса Каневича портняжных усилий и коммерческих предприятий, хозяин нумера суетливо предложил гостю присесть и сам устроился напротив, целиком обратившись в слух и внимание. Господин в ворсистой шляпе окинул взглядом небогатую обстановку нумера, ворох одежды в углу, назвал себя Жаком и сообщил, что он представляет некую благотворительную организацию, названия коей Каневич не запомнил. Да это и не было столь важным. Главное — эта организация обязывалась выплачивать их семье ежемесячные вспоможения и бралась попечительствовать над Иеронимом, беря на себя расходы, связанные с его обучением.

— Понаблюдав за вашим сыном, мы нашли его достойным, чтобы взять его в орбиту нашей организации, — заключил гость.

— Благодарю вас, — уважительно поклонился Феликс Иойнович, проникаясь к гостю еще большим доверием. — Иероним действительно очень хороший мальчик. Но… он уже учится на казенный счет.

— В College de France платное обучение, — заметил гость.

— Вы что-то путаете, мой сын учится в муниципальном коллеже.

— А с будущего года будет учиться в College de France, — без капли сомнения заверил его гость. — Потом — в Центральном училище мануфактур и искусств.

Перспективу получения Иеронимом образования в главном и старейшем коллеже Франции, насчитывающем более чем трехсотлетнюю историю своего существования, и дальнейшего обучения его в Центральном училище Парижа Каневич воспринял с откровенным недоверием. А потому осторожно справился:

— В вашей организации, наверное, состоят очень влиятельные люди?

— О, да, — улыбнулся гость одними уголками губ. — В нашу организацию входят сто тридцать четыре депутата Палаты, половина Сената и сам премьер-министр. Так что, — он серьезно посмотрел на Каневича, — можете не сомневаться в наших возможностях.

— Да я и не…

— Значит, мы договорились, — поднялся гость, вручил хозяину шестьсот франков и ушел, оставив после себя легкий запах лаванды.

Все так и случилось, как обещал гость. На следующий год Иеронима перевели в College de France, он блестяще окончил его и был принят в Центральное училище мануфактур и искусств. И каждый месяц Каневич-старший получал от одного и того же неразговорчивого рассыльного конверт с вложенными в него шестьюстами франками, что было крайне не лишне, тем более что в семье появилась дочь.

Однажды, в год окончания Иеронимом Центрального училища, Феликс Иойнович заметил на среднем пальце правой руки сына серебряный перстень с выгравированным на нем Всевидящим Оком, заключенным в треугольник, от которого во все стороны расходились лучи.

— Что это? — спросил Каневич-старший. — Ты вступил в благотворительное общество?

— Да, отец, — глядя мимо него, ответил Иероним. И чтобы перевести разговор в иное русло, сказал: — Скоро участникам Варшавского восстания будет объявлена амнистия. Мы вернемся в Россию.

— А что нам там делать? — удивленно произнес Феликс Иойнович. — Мы здесь уже более четверти века, обжились, ты так вообще настоящий француз. И почему в Россию, а не в Польшу?

— Польши нет, отец, ты что, забыл? — затеребил Иероним курчавую эспаньолку, которую носил с двадцати лет. — Есть российское наместничество, Царство Польское, государем коего является русский император. А кроме того, — он опять посмотрел мимо отца, — мне предлагают место управляющего конторы одной французской компании железных дорог в России.

— Это твое благотворительное общество опять тебя патронирует? — пытливо посмотрел сыну в глаза Феликс Иойнович.

— Да, — уверенно выдержал строгий взгляд отца Иероним. — И оно хочет, чтобы мы вернулись именно в Россию. Ты забыл, что мы ему многим обязаны?

— Да нет, не забыл, — с грустью вздохнул Каневич-старший. — Я так и думал, что когда-нибудь нам придется платить по счетам.

В 1857 году Каневичи переехали в Санкт-Петербург. Удивительное дело, но ежемесячные вспоможения на квартиру Феликсу Иойновичу продолжал носить все тот же рассыльный, что являлся к нему в нумер дешевого отеля на парижской улице Шуази. А Иероним, сняв хорошую квартирку в бельэтаже доходного дома Кетнера на Вознесенке, целыми днями разъезжал в собственном экипаже работы известного столичного мастера Карла Вебера и появлялся в своей железнодорожной конторе лишь в дни получения жалованья.

Много чем занималась эта компания, целиком и полностью принадлежавшая Верхней Венте. Компания, конечно, строила железные дороги, но главным видом ее деятельности был сбор сведений о России, интересующих Верхнюю Венту. Иногда Вента делилась этими сведениями с правительством Франции, за что и получала карт-бланш своим интересам в империи.

После начала восстания в Царстве Польском Иероним получил от Венты задание ехать в Москву и готовить мятеж в Средневолжске, чтобы впоследствии, распространившись по приволжским губерниям, он оттянул на себя имперские войска, введенные в Царство Польское. Тем более что почва для мятежа была вполне подготовлена, и повсюду были свои люди. Подобный расклад, несомненно, был на руку Польскому центральному национальному комитету, и Каневич пользовался его полным доверием и поддержкой. Кроме того, мятеж, начавшийся в Средневолжске, послужил бы сигналом шайкам «генерала» Людвика Звеждовского, орудующим в Белоруссии и Княжестве Литовском, двинуться в глубь России к Волге.

К концу января 1863 года план мятежа был готов в деталях. Оставалось лишь найти нового Пугачева. И таковой скоро отыскался.

* * *

Они встретились в Москве на Страстной площади возле каменного трехэтажного дома Римских-Корсаковых с лепным фризом и высокими полуциркульными окнами бельэтажа. Верхней Венте было известно, что поручик 48-го пехотного Одесского полка Максимилиан Черняк, только что окончивший курс наук в Военной академии, болезненно самолюбив и очень тщеславен, весьма чтит и поклоняется Наполеону Буонапарте и старается быть на него похожим, к тому же имеет в Средневолжске двоюродного брата, штабс-капитана Иваницкого, используемого Верхней Вентой и Народовым Жондом покуда втемную. Весьма на руку было и то, что Иваницкий со своей ротой стоял в том самом селе Бездна Спасского уезда, в коем произошел известный мятеж после Манифеста государя императора, дарующего крестьянам волю. Агентами Венты из среды офицерства поручик Черняк был «прощупан» на предмет возможности его участия в заговоре, и после получения положительных результатов окончательная его вербовка в поволжские диктаторы была поручена Иерониму Каневичу. Они были шапочно знакомы по Петербургу: дважды виделись у мадам Воропаевой, держащей салон элитных проституток из дворяночек, и встречались на раутах госпожи Воейковой, устраиваемых здесь, в Москве. Благодаря этому, «случайно» встретившись на Страстной площади и раскланявшись, как знакомцы, дальше по бульвару они пошли вместе, обсуждая свежие светские новости. Затем разговор коснулся восстания в Польше.

— Здесь, в Московии, мы, поляки, должны держаться вместе, — осторожно заявил Каневич. — И помогать нашим братьям, сражающимся за свободу великой Польши.

— Вы совершенно правы, — с жаром поддержал его Черняк. — И я со своей стороны желал бы сделать все возможное…

— К сожалению, силы слишком не равны.

— Но мы сильны духом и боремся за независимость.

— Вы правы… Нам известно, что вы настоящий патриот своей родины, — серьезно посмотрел в глаза Максимилиану Каневич. — И у нас есть к вам поручение, которое может изменить весь ход истории великой Польши.

— У нас, это у кого? — недоверчиво спросил поручик.

— У настоящего, но пока тайного правительства Польши, Народового Жонда, членом которого я состою. Как видите, — Каневич с некоторой обидой посмотрел на Черняка, — я вам доверяю.

— Прошу прощения, пан Каневич, за мой тон, — немного смущенно произнес Максимилиан, — но поймите меня правильно…

— Все верно, господин поручик, — не дал ему договорить Каневич. — Нельзя доверяться каждому встречному. — Он посмотрел на часы. — Сейчас мне нужно торопиться. Не могли бы вы позже зайти ко мне, чтобы я мог вам показать рекомендательное письмо от князя Чарторыйского и доложить о задании, которое хочет поручить вам Народовый Жонд? Я остановился в доме Солодовникова на Дмитровке.

— Кеды мам пшийщчь?[5] — с готовностью спросил повеселевший поручик.

— Проше пшийщчь пшэт шусто,[6] — улыбнулся в ответ Каневич.

Глава 26 ТРЕТИЙ КРЕСТИК

«Имею честь довести до сведения любителей певчих птиц, что на Каменной улице в гостинице „Александровский пассаж“ мною вывешен скворец, который, кроме того, что поет альмантами и курантами, но и мелодически выводит мазурку Хлопицкого; есть также соловьи и канарейки лучшего напева. Желающие слышать, благоволят посещением во всякое время».

«Губернские ведомости» были влажными и пахли краской — запах, весьма приятственный для любого начинающего литератора. Отставной штабс-ротмистр Артемий Платонович Аристов перевернул листок и принялся читать дальше.

МАГАЗИН ИНОСТРАННЫХ ВИН

поставщика к Высочайшему двору в Москве К. Ф. Депре

на Черноозерской улице в д. Куракина (бывшем Ноппер) получены московские искусственные минеральные воды:

Зельтерская

Содомая

Лимонад-газез

Доверенный К. Ф. Депре К. Крог.

А вот и хроника происшествий.

«Вчера в 7-мь часов утра, на Каменной улице около Ивановского монастыря найден мертвым канцелярский чиновник палаты гражданского суда, коллежский регистратор Егор Семенов Победоносцев. На теле знаков насилия не обнаружено. Труп отправлен в Городскую клинику для вскрытия; о происшествии же производится со стороны полиции дознание».

Аристов, всегда читающий газеты с карандашом, поставил против этой заметки крестик.

«Пойман Иоганн Фердинандов Кох (он же Яков Осипов Черный, он же Пацко), 20 лет, роста 2 аршина 3 3/8 вершка…»

Не то.

«Вчера во второй части города в доме мещанина Анохина скоропостижно умер отставной рядовой Агап Павлов. Врачи констатировали смерть от непомерного количества выпитой померанцевой водки…»

Снова не то.

«На берегу реки Волги, между пароходными конторами „Самолет“ и „Вулкан“ усмотрено мертвое тело молодого мужчины без признаков насильственной смерти. В кармане его полушубка найден бумажник с деньгами 16 руб. серебром и паспорт на имя 3-й гильдии купеческого сына Костромской губернии Ерофея Васильева Жарова, выданный из Судиславской городской Думы».

Еще один крестик.

«Третьего дня, ночью, из арестантской камеры при 2-й части бежал содержащийся под арестом за кражу малоношенных крашенинных шаровар и новых пестрядинных портов кантонист Евпл Сосипатров…»

Это мимо.

«Вчера в 5 часов утра найдено мертвое тело неизвестного человека около протока озера Кабан.

Того же числа, в то же время близ того же места взята молодая женщина, не могшая из-за невменяемости состояния ответить ни на один вопрос. При ней обнаружен желтый билет на имя крестьянки деревни Ометевой Мелании Донатовой Елизбаровой. Сия женщина отправлена для излечения в Городскую клинику.

О происшествиях сих со стороны полиции производится дознание».

Артемий Платонович поколебался и поставил против этой заметки еще один крестик. Затем немного поразмышлял, что в последнее время было связано у него с обязательным курением трубки, оделся и вышел из дома. Спустившись на Рыбнорядскую площадь, хоть и замощенную, но завсегда грязную и слякотную в это время года, он пересек ее чуть наискосок и через Малую Каменную улицу прошел на Университетскую. Сюда выходила солидным каменным крыльцом городская клиника.

Сдав в гардеробную свой габардин со старомодной пелериною и дворянскую фуражку, Аристов прямиком направился в ординаторскую.

— Сверх штата старший чиновник особых поручений при его превосходительстве господине губернаторе Артемий Платонович Аристов, — представился он сухощавому человеку в эспаньолке и пенсне с толстыми стеклами.

— Очень приятно, — вышел тот из-за стола, изобразив на лице несомненное удовольствие. — Много слышал о вас и просто жаждал познакомиться лично. Ординатор клиники статский советник Иван Степанович Дмитриевский. Рад, весьма рад, — добавил он, пожимая крепкую сухую руку отставного штабс-ротмистра.

— Я также крайне рад нашему знакомству, — ответил Артемий Платонович и очень заинтересованно глянул на Дмитриевского. — А ведь мы с вами виделись и раньше.

— Да? Где, когда? — сморгнул огромными из-за сильного увеличения стекол пенсне глазами Иван Степанович.

— Первый раз — в сорок шестом году на похоронах его превосходительства действительного статского советника Карла Георгиевича Розена, нашего знаменитого практикующего врача и горожанина. Вы, кажется, были тогда адъюнктом врачебного факультета Императорского университета.

— Верно, — удивился Дмитриевский. — Однако и память у вас.

— А еще мы с вами видались на юбилее профессора судебной медицины Георгия Иоакимовича Блосфельда пять лет назад, когда он справлял свое сорокалетие.

— Поразительно, — восхитился ординатор клиники. — Возраст, как я вижу, вас совсем не берет.

Дмитриевский поправил на носу пенсне и вопросительно посмотрел на отставного штабс-ротмистра.

— Чем могу служить?

— Вчера к вам поступил труп коллежского регистратора Победоносцева. Вскрытие уже произошло?

— Минутку. — Дмитриевский вернулся за стол и порылся в своих бумагах. — Да, труп Победоносцева вскрывал вчера вечером оператор Ворожцов. В присутствии как раз профессора Блосфельда.

— Вы позволите взглянуть на врачебное заключение?

— Пожалуйста, — несколько удивленно ответил Иван Степанович, протянув Артемию Платоновичу листок бумаги. — Это копия. А оригинал мы уже передали в полицейское управление.

— Благодарю, — принял из рук Дмитриевского заключение Аристов и быстро пробежал его глазами. — Сердечная недостаточность?

— Именно так.

— А могу я поговорить с господином Ворожцовым?

— Конечно. Он сейчас на очередном вскрытии. Желаете пройти?

Холодная «анатомичка», где производились вскрытия, находилась в цокольном этаже здания: каменный пол, каменные стены, окрашенные масляной краской, несколько носилок в углу, парочка каталок на вращающихся колесах и жестяные столы с накрытыми телами покойников. Возле одного из трупов стоял человек в колпаке и халате с кожаным фартуком и большой иглой зашивал огромный разрез на животе покойника. Сидящий чуть поодаль на табурете второй врач что-то писал в большую амбарную книгу.

— Господин Ворожцов! Василий Прокофьевич! — позвал оператора Дмитриевский.

Человек в фартуке обернулся, кивнул головой — дескать, сию минуту, сделал еще несколько стежков, буркнул что-то сидящему доктору, на что тот согласно кивнул, и направился к вошедшим.

— Вот, это наш оператор и магистр по кафедре патологической анатомии господин Ворожцов, — представил Аристову врача Дмитриевский, когда тот подошел. — А это, — повернулся он в сторону отставного штабс-ротмистра, — старший чиновник особых поручений при господине губернаторе Артемий Платонович Аристов. У него к вам имеется разговор.

— Много слышал о вас, — устало кивнул Аристову Ворожцов и скрестил за спиной руки. — К вашим услугам.

— Меня интересует вот что, — начал отставной штабс-ротмистр, выпустив облачко пара изо рта. — Вы производили вчера вскрытие покойного чиновника Победоносцева?

— Да, я, — ответил оператор несколько удивленно.

— Вы не заметили на его теле никаких сомнительных пятен?

— То есть?

— Ну, скажем, похожих на небольшой ожог?

— Нет. Тело его было абсолютно чисто, ни синяков, ни царапин, ни каких бы то ни было постороннего происхождения пятен. Человек умер естественной смертью.

— А его руки, ладони? — с надеждой спросил Аристов.

— Все чисто. Чистые руки и ладони без повреждений и, естественно, никаких ожогов, в том числе и застарелых…

— Без единого пятнышка?

— Абсолютно, — без тени сомнения заверил его Ворожцов.

— Благодарю вас, — немного расстроенно сказал Артемий Платонович. — Вчера к вам привезли еще несколько трупов. В том числе некоего купеческого сына Жарова.

— Да, и я только что провел вскрытие его трупа.

— Он тоже умер от сердечного удара?

— Нет, — кривовато усмехнулся оператор. — Сей господин умер от невоздержанности в питии горячительных напитков.

— А вы позволите взглянуть?

— Пожалуйста.

Они подошли к телу, над которым колдовал Ворожцов, когда Аристов с Дмитриевским вошли в «анатомичку». Бывший купеческий сын лежал голый с зашитым посередь живота и груди грубым толстым швом, оканчивающимся чуть ниже пупа.

— Цирроз печени, — подал голос сидевший на табурете второй врач.

Артемий Платонович осмотрел левую кисть покойного купеческого сына, затем, так на всякий случай, правую. Обе были чистыми и покрыты обильными волосами. И никакого признака небольшого ожога.

— А не встречался ли вам труп человека без видимых причин насильственной смерти, но с красным пятнышком вот здесь, на тыльной стороне ладони? — дотронулся пальцем до места меж большим и указательным пальцами своей кисти Аристов.

— Н-нет, — подумав, ответил Ворожцов.

— Именно там, где вы указали? — спросил вдруг второй врач.

— Точно так, — повернулся к нему Артемий Платонович.

— А размер пятна?

— С небольшую монету.

Врач молча поднялся и прошел к накрытому рогожкой трупу, к ноге коего была привязана табличка с надписью: «Неизвестный».

Затем откинул рогожку и обернулся к Аристову:

— Вроде этого?

Артемий Платонович посмотрел на спокойное и даже умиротворенное лицо усопшего, быстро подошел к телу и взглянул на тыльную сторону ладони. Как раз посередине меж большим и указательным пальцами краснело, будто от ожога, небольшое круглое пятнышко.

— Где вы его нашли? — взволнованно спросил он.

— Нашли не мы, полиция.

— Ну, да, конечно. Так где?

— На берегу протока между Нижним и Средним озерами Кабан, — ответил второй оператор. — Так было написано в полицейской сводке.

— Да, да, это тот самый «неизвестный», коего я отметил третьим крестиком, — раздумчиво протянул Артемий Платонович, озадачив этой фразой обоих операторов.

— Простите, что вы сказали? — переглянулись они.

— Вы осматривали его? — не счел нужным отвечать им Аристов.

— Да, был произведен предварительный осмотр, — сказал второй врач. — Признаков насильственной смерти не обнаружено.

— И по вашему предварительному заключению он, конечно, умер сам, без посторонней помощи, предположительно от апоплексического удара. Внезапное кровоизлияние в мозг — и все. Так? — спросил Артемий Платонович, разглядывая труп.

— Именно так, — удивленно промолвил второй оператор. — Впрочем, вскрытие позволит ответить на ваш вопрос более точно.

— Вскрытие лишь подтвердит результаты предварительного осмотра, доктор, — уверенно сказал Аристов, озадачив еще более обоих врачей безапелляционностью своего тона. — Весь вопрос состоит в том, чем был вызван апоплексический удар.

Отставной штабс-ротмистр еще раз взглянул на покойника. А когда отвел от него взгляд, в нем читалось, что старший чиновник особых поручений уже принял какое-то решение.

— Благодарю вас за помощь, господа, — сказал Аристов и, повернувшись, пошел к выходу.

У ожидающего его в дверях Дмитриевского он спросил:

— Женщина Елизбарова, что была обнаружена возле трупа этого неизвестного, содержится ведь у вас?

— У нас, в терапевтическом отделении. Ее пользует доктор Бровкин Павел Андреевич. Она явно не в себе. Не помнит даже, как ее зовут.

— Замечательно, — посмотрел на ординатора ясным взором отставной штабс-ротмистр.

— Прошу прощения, а… что в этом замечательного? — поразился высказанной фразе доктор.

— Дражайший Иван Степанович, — взял под руку Дмитриевского Артемий Платонович. — Конечно, в том, что женщина эта впала в невменяемое состояние, нет ничего замечательного. Замечательно то, что она жива. И весьма замечательно еще и то, что она находится в вашей клинике под вашим присмотром.

В глазах доктора проснулось любопытство — эти сыщики презабавный народ.

— Она настолько важна для вас?

— Вы даже не представляете насколько, — улыбнулся доктору Аристов. — Вы позволите посетить вашу клинику еще раз?

— Как вам угодно. Если это вам доставило… э-э… полезно для дела.

— Скажем, завтра до полудня?

— Да ради бога. Вы хотите взглянуть на эту женщину?

— Именно.

— Хорошо, я предупрежу доктора Бровкина.

— Буду вам очень признателен, — сказал Аристов и склонил голову в легком поклоне: — Прощайте.

В губернаторском дворце у него был свой кабинет, но Артемий Платонович прошел в комнату, где надлежало пребывать младшим чиновникам особых поручений. Михаил, завидев «шефа», как стал он называть про себя Аристова, поднялся ему навстречу.

— Есть новости, барон, — буркнул он и поманил за собой. Когда они вышли в коридор, отставной штабс-ротмистр без всяческих прелюдий выпалил: — Он здесь, в городе!

— Кто? — недоуменно посмотрел на шефа Дагер.

— Этот загадочный господин М . Профессиональный убивец. Своего рода феномен.

Артемий Платонович выдержал многозначительную паузу.

— И мне кажется, я знаю, как он это делает.

Аристов сжал кулак и показал Михаилу вытянутый указательный палец.

— Ради бога, Артемий Платонович, — взмолился барон, — объяснитесь подробнее. Я совершенно не поспеваю за вашими мыслями.

— Ах да, вы же не все знаете, — спохватился отставной штабс-ротмистр. — Простите. Итак, начну все по порядку. Труп неизвестного мужчины в поезде, оказавшегося младшим чиновником особых поручений при губернаторе Константином Макаровым, обнаруженный годом назад в купейном вагоне второго класса на станции Ротозеево — помните? — не имел видимых признаков насильственной смерти. Небольшое красное пятнышко размером с мелкую монету, обнаруженное на тыльной стороне левой кисти покойного земским лекарем, по его словам, никак не могло служить причиной смерти Макарова. Однако меня не покидало ощущение, что это все же убийство. Необычное и крайне хитроумное, причем ни Лжепетровская, ни ее слуга к убийству Макарова не причастны, они включились в игру уже после смерти чиновника. Что это значит? А из этого выходит, что непосредственно причастным к убийству был некий третий человек, ехавший тем же поездом, но в другом вагоне. Возможно, даже в том, в котором ехали вы. Этот типаж доехал до Нижнего Новгорода и благополучно растворился в нем — поди сыщи, к тому же его никто и не собирался искать. И вот нынче, несколькими днями ранее, вдруг скоропостижно отдает богу душу некто поручик Пушкарев. Он часто захаживал к моей соседке по переулку, так что выследить его не составляло никакого труда. Кто же этот поручик? А это тот самый господин Пушкарев, что написал шефу жандармов князю Долгорукову рапорт о существовании в Средневолжске тайного общества революционеров-заговорщиков, где назвал некоторые фамилии и по пунктам изложил план действий сих злоумышленников. Их арестовали, а над поручиком Пушкаревым, как гласило одно из писем, что вез покойный Макаров, было решено совершить «акт возмездия», а попросту убить, что и было поручено некоему таинственному М., так сказать, специалисту по смертям, причем он организует их таким образом, что все они напоминают естественную кончину. Я видел только что умершего поручика. И у него на левой руке было точь-в-точь такое же небольшое красное пятно, словно от ожога, как у несчастного Макарова.

— Но что означает это пятно? — спросил Михаил, глядя во все глаза на шефа. — И разве можно посредством небольшого ожога вызвать, скажем, остановку сердца или кровоизлияние в мозг?

— Загадочное пятно это ведь не ожог как таковой, — уверенно ответил Артемий Платонович. — Это, скорее всего, некоторый уникальный способ убийства, я бы даже сказал, метод. А орудием убийства является стеклянная палочка в руках этого таинственного М. Но это еще не все. Просматривая сегодняшние газеты, я обнаружил в колонке происшествий несколько заметок о скоропостижных смертях. Две из них не оправдали моих надежд, а вот третья…

— Опять красное пятно на кисти левой руки? — догадался барон.

— Именно. Тело неизвестного молодого человека с означенным пятном на ладони было найдено вчера в пять часов утра на берегу протока, что соединяет озера Нижний и Средний Кабан. Конечно, без видимых признаков насильственной смерти. Предварительный врачебный осмотр показал, что неизвестный господин умер от апоплексического удара, как наш чиновник Макаров и поручик Пушкарев. Это, мой друг, никак не может быть совпадением. Вы согласны?

— Совершенно справедливо, — согласился Михаил.

— Стало быть, это опять дело рук таинственного убивца, — резюмировал Аристов.

— Тогда надо как можно скорее выяснить, кто этот покойный! — с воодушевлением воскликнул Дагер.

— Вот именно! — с откровенным расположением в голосе кивнул отставной штабс-ротмистр. — Этим вы и займетесь. Узнайте, кто обнаружил труп и женщину с ним рядом, кто ведет дознание по этому делу и что удалось уже прояснить, в общем, все, что можно. Пройдитесь по всем участкам, поднимите все полицейские сводки за вчерашний и сегодняшний дни, нет ли там чего интересного для нас. И предупредите приставов всех частей города, дабы немедля доложили вам, если вдруг кто-то обратится к ним об исчезновении молодого человека росту среднего, позитуры, то бишь телосложения, худощавого, безусого и безбородого шатена годов двадцати — двадцати двух.

— Ясно, господин Аристов.

— Артемий Платонович, — поправил его отставной штабс-ротмистр.

— Понимаю, Артемий Платонович, — улыбнулся Михаил. — А как насчет женщины?

— Женщины… — раздумчиво произнес Аристов. — Нам крепко повезло, что она вообще осталась жива. Она явно была вместе с этим нашим неизвестным, и после его убийства наступил и ее черед проститься с жизнью. Ведь она видела, как умер ее клиент, и стала опасной свидетельницей. Но М. почему-то не применил свой убийственный метод до конца.

— Как вы думаете, почему?

Аристов задумался всерьез.

— Очевидно, его что-то спугнуло или… Знаете что, пожалуй, женщиной займусь я. Завтра. Тем более что мне однажды, правда, в далекой молодости, уже приходилось иметь дело с похожим случаем, — добавил Артемий Платонович, и уголки его губ печально опустились.

— Тогда разрешите выполнять? — по-военному вытянулся отставной подпоручик.

— Да, — сбросил пелену воспоминаний Аристов. — И постарайтесь выяснить все в самом скором времени.

Выйдя из крепости на Ивановскую площадь, Артемий Платонович взял извозчика и всю дорогу до дому был печален и крайне задумчив. Уже на въезде в Кошачий переулок сани вдруг неожиданно занесло, и они крепко впечатались боком в большой придорожный сугроб, едва не опрокинув пассажира.

— Ч-черт, — рыкнул Артемий Платонович и достал из-за шиворота пригоршню снега.

— Извиняйте, барин, — полуобернувшись, бесцветным голосом сказал возница, выруливая своего мерина на середину переулка. — Склизко очень. На таких поворотах дорогу надлежит песочком посыпать, так что все претензии адресуйте вашему дворнику. По всему видать, шалопут большой! А коли нет претензиев, то будьте так добры, извольте, стало быть…

— Да нет у меня никаких претензиев , — недовольно пробурчал Аристов, чувствуя, как оставшийся за шиворотом снег тает и ледяной струйкой стекает по спине между лопаток. — Вон, дом с мезонином видишь? Давай туда.

В своей крохотной спаленке Артемий Платонович сменил рубашку, надел неизменный кунтуш с золотыми брандебурами и прошел в кабинет. Достав из ящика стола стопку исписанных бумаг в четверть листа, сцепленных большой канцелярской скрепкой, долго затем искал среди книг обширной библиотеки нужный фолиант и, после того как тот нашелся, сел в кресло. С четверть часа просидел так, уставившись в пол и не меняя позы. Затем вздохнул и раскрыл книгу.

Глава 27 «АРИСТОВСКАЯ СОМНАМБУЛА»

— Весьма странный случай, — загадочно протянул доктор Бровкин, когда утром следующего дня к нему в кабинет пришел старший чиновник особых поручений Артемий Платонович Аристов и попросил для начала рассказать про новую пациентку терапевтического отделения клиники. — Признаюсь, мне еще никогда не доводилось сталкиваться с подобными симптомами умопомешательства. Эта проститутка скорее похожа на блаженную, нежели на обычную душевнобольную.

— В чем же это выражается? — недоуменно спросил отставной штабс-ротмистр.

— Она пророчествует, — как-то печально посмотрел на Артемия Платоновича доктор. — Третьего дня вечером, когда я решил произвести ее вторичный осмотр, она заявила мне, что часом раньше умер мой дядя. Она назвала его по имени и отчеству. Мол, Кондратий Львович час назад отдал богу душу, подавившись рыбьей костью. У меня действительно есть дядя, Кондратий Львович Бровкин, статский советник, проживающий в Тульской губернии. Я принял ее слова за обычный бред сумасшедшей, хотя и был неприятно удивлен тем, что она каким-то образом отгадала дядино имя. А позже я получил телеграмму, что дядя умер. В тот самый час, который указала эта сумасшедшая. Подробностей в телеграмме не было, но я почти уверен, что дядина смерть случилась именно от подавления рыбьей костью. А вчера она сказала мне, что боли в спине, время от времени причиняющие мне беспокойство, вызваны вовсе не застарелой травмой, связанной с моим падением в детстве с лошади, а появлением злокачественной опухоли, которую мне надлежит немедля начать лечить. И знаете, я ведь действительно в детстве падал с лошади. При этом сильно ударился спиной. — Доктор на минуту задумался. — Никак не предполагал, господин Аристов, услышать от малограмотной крестьянки слова «злокачественная опухоль» и советы о скорейшей необходимости моего лечения.

— И что вы думаете обо всем этом? — спросил Артемий Платонович, пытливо глянув на Бровкина.

— Полагаю, что мне следует пройти обследование. Как-то становится не по себе.

— А что вы думаете об ее сумасшествии?

— Возможно, сумасшествие ее было вызвано весьма значительным потрясением, которое и привело к столь существенным сдвигам в ее сознании, крайне обострившим ее память и фантазию.

— Память — возможно. Но вот фантазию… Ведь ваш дядя все-таки действительно умер.

Доктор развел руками:

— Увы.

— Ну, вот видите. Стольких совпадений одновременно, поверьте мне, не бывает. И ее фантазия здесь совершенно ни при чем. Это не просто какие-то удачные догадки, это способности и определенные знания, полученные вашей больной, тут вы правы, вследствие весьма значительного потрясения, перенесенного ею.

— Вы полагаете, что она… — начал Бровкин.

— Клервояна. Ясновидящая, если сказать проще.

— Вы что, верите в месмеризм?

— А вы сами что об этом думаете?

— У меня сложное впечатление, хотя основное учение не лишено смысла и заключается в том, что тело человека является неким магнитом, а его сердце экватор, а становая жила ось, — поучающе заговорил доктор. — Голова и ноги есть полюса, из которых голова обращена к зениту, а ноги к надиру.

— Я верю в его практики. Доктор Месмер по-своему пытался объяснить связь человека с космосом. И я убежден, что таковая связь имеется как в обычном состоянии человека, так и в сомнамбулическом.

— По-вашему, эта женщина находится в состоянии сомнамбулического сна?

— Это не сон и не явь, — посмотрел на Бровкина Артемий Платонович. — Пожалуй, что это и сон, и явь одновременно. Ее кто-то ввел в такое состояние. Некто, весьма искусно владеющий определенными магнетическими техниками воздействия на людей. Вы уже предпринимали попытки вернуть ее в обычное состояние?

— Ну конечно. По самому новейшему способу — воздействием электричества.

— Вы использовали лейденские банки?

— Да. Но пока безрезультатно.

— Я думаю, это тот случай, когда клин клином вышибают, — скорее для себя, нежели для доктора, сказал Аристов. — Проводите меня к ней, пожалуйста.

Комната, куда была помещена Елизбарова, более напоминала тюремную камеру, чем больничную палату. Единственное оконце забрано чугунной решеткой, железная кровать, стол и табурет намертво привинчены к полу, не оторвать и цирковому силачу. Сама же «арестантка» оказалась молодой крупной женщиной с серыми глазами, мясистым носом и полными губами на рябом, но приятном лице, губы ее тотчас сложились бантиком, как только в палату вошли Бровкин с Аристовым.

— Здравствуй, Мелания, — несколько оживленно произнес доктор.

— Здравствуйте, — Артемий Платонович высказался более сдержанно.

— А, отставной штабс-ротмистр, — мельком глянула на Артемия Платоновича Мелания и добавила на чистейшем французском: — Soyer le bienvenu![7]

— Откуда ты знаешь господина Аристова? — оторопело спросил Бровкин. — И французский язык?

— Я много чего знаю, — загадочно улыбнулась Мелания. — Но это вовсе не означает, что вы, господин доктор, имеете право мне вот так запросто «тыкать». Вы, дорогой Павел Андреевич, «тычьте» своему пасынку Эрнсту, потому как он у вас опять не выучил урок, или супруге своей Наталии Алексеевне, что в настоящий момент едет на извозчике в магазин галантереи и дамских мод мадам Парисс на Поперечно-Воскресенской тратить заработанные вами деньги… Entre nous,[8] — она по-свойски подмигнула доктору, — сегодня она будет обедать в ресторации Щербакова. И знаете с кем? С надворным советником Германом Людвиговичем Гавелем из Управления денежных сборов с государственных крестьян. Вам знаком этот господин?

В отличие от доктора Бровкина, потрясенно хлопающего глазами и лишившегося на время дара речи, Артемий Платонович, похоже, был сражен пророчествами Мелании много менее. Он с большой пытливостью вглядывался в лицо провидицы и старался поймать ее взгляд, что ему несколько раз удалось. Смотрела она на своих гостей вполне осмысленно, и когда встречалась взором с кем-либо из них, ее серые глаза начинали светиться, будто с тыльной стороны глазных яблок загорался какой-то весьма мощный и яркий светильник.

— Впрочем, — продолжила она насмешливо, — вы можете несколько успокоиться тем, что господин Гавель страдает желчным выпоражниванием и глистами, живущими в его двенадцатиперстной кишке.

— Позвольте у вас полюбопытствовать, а каким образом вы про это знаете? — осторожно произнес Аристов.

— Вижу, дражайший Артемий Платонович, — пронзительно посмотрела на него Мелания. — Я вижу сокрытое в прошедшем, удаленное и неизвестное в настоящем и неведомое в будущем.

— Простите, но вы недостаточно полно ответили на мой вопрос, — мягко заметил отставной штабс-ротмистр. — Мне бы весьма хотелось знать…

— It’s more than enough,[9] — перебила его ясновидящая. — И не надо со мной лукавить.

Артемий Платонович вдруг быстро подошел к Мелании и, не спуская с нее взгляда, положил одну руку ей на голову, другую прислонил ладонью к подгрудной ложечке и сильно дунул ей в лицо. Мелания ойкнула и ухватилась за спинку железной кровати. Не давая ей опомниться, отставной штабс-ротмистр распростер над ней руки, как бы удерживая ее в своей воле, и, почувствовав теплоту в кончиках своих пальцев, стал производить ладонями дугообразные движения снаружи внутрь и от ног к голове, словно окутывая ее теплом своих рук. Мелания шумно выдохнула и бессильно опустилась на кровать. Глаза ее покрылись дымкой тумана, веки стали тяжелыми и вот-вот были должны сомкнуться. Так продолжалось с минуту. Затем Артемий Платонович наклонился над ней и подул сначала в правый висок, затем в левый. Однако, вместо того чтобы впасть в глубокий сон, Мелания вдруг резко встала, словно вздернутая за шиворот некоей мощной силой, и широко раскрыла глаза.

— Чо это вы сибе пазва-аляете, гаспа-адин ха-ароший, — вульгарно растягивая слова, произнесла она с прокуренной хрипотцой. — Ла-апать миня хочите? Так извольте денежку впе-еред!

Артемий Платонович отступил от Мелании на шаг, пораженный столь неожиданной метаморфозой. Он снова распростер над ней руки, но та лишь криво усмехнулась и сплюнула через щербину между передних зубов длинной жидкой струйкой. Аристов вдруг почувствовал, что ему противостоит некая иная сила, не позволяющая ему завершить возвращение Мелании. Более того, эта неведомая сила вновь стала погружать ее в прежнее состояние — границы действительности и грез. Теплота, исходящая из кончиков его пальцев, исчезла, и он бессильно опустил руки.

— А ведь я уже подвел ее к вратам внутреннего и внешнего миров, и она вот-вот должна была ступить в наш, чувственный мир и вновь обрести обычное состояние бдения, — не без сожаления вздохнул Артемий Платонович, полуобернувшись к Бровкину. — Кто-то на противоположной стороне весьма успешно противодействует мне, причем делает он это с некоторым вызовом.

— Кто? — не нашелся более ничего спросить доктор, явно сбитый с толку происходящим.

— Тот, кто ввел ее в таковое состояние. Тот, кто до сих пор на нее воздействует и контролирует ее, — со значением посмотрел на Бровкина Аристов. — Тот, кто владеет изощренными практиками держать бывшего клиента в своей власти, даже находясь от него на значительном отдалении.

Доктор выглядел сконфуженным.

— Я, конечно, читал об этом, но не предполагал, что таковое возможно, — в раздумии произнес Бровкин. — И не верил в подобное до… до сегодняшнего дня.

— Теперь я все более убеждаюсь, что для нашего господина М. почти нет ничего невозможного, — скорее для самого себя сказал Артемий Платонович. — Осталось только отыскать это почти.

— А кто он, этот господин М.? — спросил доктор.

— О-о, это мой старый знакомый незнакомец, — криво усмехнулся отставной штабс-ротмистр. — Большо-ой, знаете ли, специалист в своей области. А ежели выразиться точнее — магнетизер. И, как вы уже имели возможность убедиться, весьма и весьма высших степеней. Вполне возможно, что его имя или фамилия тоже начинаются на букву М. Вот тот объект, фигурант, если хотите, с коим нам с вами надлежит бороться. И победить…

— Господа, what’s happening?[10] Почему вы вошли в мой будуар без приглашения? Прошу вас покинуть меня, я устала, — указала Мелания величественным жестом на дверь и изящным движением поправила свалявшуюся копну своих волос. Глаза ее были вновь осмысленны и ясны. — Вы же, господин Аристов, зря увлеклись писанием воспоминаний. Ведь они никогда не будут опубликованы… Alles gute…[11]

Только покинув палаты Мелании, Артемий Платонович понял, как он устал. Пот крупными каплями катился по его спине и животу, ноги сделались совершенно ватными, черты лица истончились, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок.

— Может, пройдете в мой кабинет? — с некоторой тревогой спросил доктор Бровкин, сочувственно глядя на вконец обессилевшего чиновника особых поручений. — Я велю принести вам чаю, немного отдохнете.

— Благодарю вас, любезный Павел Андреевич, но наилучший отдых может предоставить мне лишь диван в моем кабинете. Да-а, — вслед за тем раздумчиво произнес Артемий Платонович, — никогда не думал, что мне вновь придется стать магнетизером. Много лет назад, в семнадцатом году, я пытался излечить от сомнамбулизма одну барышню. Она была больна ипохондрией, лекари оказались бессильны, и родители ее решили прибегнуть к услугам магнетизера. Выписали из Франции знаменитого магнетического оператора, ученика и друга самого Франца Месмера, а он на одном из сеансов, возведя ее в шестую, крайнюю степень, возьми да умри. Старику ведь уже под семьдесят было, а сеансы, как вы заметили, крепко выматывают. Через несколько часов после его смерти она пришла в себя, но с тех пор каждый день, в утренние часы, она стала впадать в возведенное магнетизером состояние и была уже близка к сумасшествию, ибо частое пребывание в шестой степени магнетического сна-яви ведет к полной потере чувств и в конечном итоге — к умопомешательству и в итоге к растительной жизни. Вышло так, что именно я принужден был взяться за ее излечение. Тогда-то я и изучил многие техники магнетических сеансов, но, признаться, никогда не истощал свои силы так, как сегодня.

— Ну, тогда вы были молоды и полны сил, — участливо посмотрел на Аристова Бровкин.

— Да, я был молод и полон сил, — согласился Артемий Платонович. — Но главное, мне не противостояла такая мощная энергетика, какую я ощутил сегодня. Вот что, доктор, — отставной штабс-ротмистр посмотрел на Бровкина взглядом, в коем читалось некое принятое решение, — я хотел бы попросить вас повесить в комнате госпожи Елизбаровой как можно больше зеркал. Зеркала усиливают эффективность сеансов. И завтра мы с вами снова попробуем возвратить Меланию в ее прежнее обличье.

— И когда вы планируете?

— Утром. Это самое удобное время для магнетических манипуляций. Прощайте.

Стопка анисовой водки, крепкий кофей, пара трубок доброго табаку — вот перечень самых действенных мер, какие могут вернуть силы мужчине. Артемий Платонович выбрал весь комплект, после чего завалился на свой любимый диван, захватив с собой листки с записями, сделанными еще во времена, не знавшие стальных перьев. И, конечно, не мог знать отставной штабс-ротмистр, даже и не будучи увлеченным чтением своих записок более чем сорокапятилетней давности, что за несколько кварталов от его усадьбы, скинув мокрые от пота портки и сорочку и положив подле себя модное пенсне с синими стеклами, сидит нагишом на полу возле раскрытого настежь окна жилистый человек лет тридцати, задрав кверху аккуратную черную бородку. Его лицо выглядело усталым и изможденным, будто этот человек только что совершил крайне тяжелую и изнурительную работу.

Глава 28 «СОРАТНИК» БАКУНИНА

В этот вечер на квартире Полиновского собрались почти все члены Замкнутого кружка Студенческого клуба. Ждали доктора Гросса, но мало кто верил, что тот придет: хитер был лис, да к тому же на него была возложена важная миссия «греть» поднадзорных поляков и евреев, высланных в Средневолжск из мятежной Польши. Он и сам находился под подозрением, так что рисковать головой и ставить под удар «грев» ссыльных, дабы поприсутствовать на встрече с агентом Московского революционного комитета, ради которого у Полиновского и собрались наиболее активные функционеры средневолжского комитета тайной организации «Земля и воля», не было никакого резону. А вот почему до сих пор не соизволил нарисоваться у Полиновского Ивашка Умновский, начинало злить многих.

— Ну, где его носит? — воскликнул Аркаша Бирюков, студент с филологического. Он был, по своему обыкновению, навеселе и едва удержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу. — Ведь еще третьего дня ему сообщили о предстоящей встрече.

— А ты, конечно, опять в кураже? — глянул на него Жеманов. — Тебе тоже было сказано, чтобы ты воздержался и пришел трезвым на эту встречу.

— Ты мне наливал? — парировал Аркаша. — Ну, так и не болтай. Я сегодня абсолютно трезв.

— А вообще, кто-нибудь видел Умновского последние два дня? — нахмурившись, громко спросил Костик Лаврский.

Он был самый молодой из собравшихся, к тому же совсем недавно произведенный в члены Замкнутого кружка, и посему, несмотря на твердый голос и весьма серьезный вид, внутри себя он был чрезвычайно возбужден и неуверен, на что указывали пылающие уши и нервическое потирание рук.

— Я не видел, — ответил исключенный из университета Миша Элпидин.

— Я тоже, — буркнул великовозрастный первокурсник Красноперов, детина лет тридцати пяти, которого все звали Иваном Марковичем.

— И я тоже не видел, — на правах члена-распорядителя Студенческого клуба как бы подвел итог Полиновский. — А из этого следует, что Ванька либо загулял, что с ним случается крайне редко, либо забился в глубокую норку и дрожит там от страха в объятиях какой-нибудь дешевой шлюхи.

— Второе, пожалуй, будет вернее, — подал голос Изя Шлыньковский.

— Что ты хочешь этим сказать? — уставился на него Жеманов.

— А то, что я видел его третьего дня. Думаю, что я был последним, кто с ним разговаривал.

— И что? — недоуменно спросил Жеманов.

— Да говори ты, что из тебя слова нужно клещами тянуть? — рявкнул Аркаша Бирюков.

— Он и вправду дрожал от страха. Сказал, что его вызывали в управу к самому полицмейстеру Дагеру. По поводу прокламаций.

— Он раскололся?

— Не похоже. Однако сказал, что ежели будет признано его авторство, то в острог он один не пойдет, а только вместе с Рывинским. Вместе, дескать, писали, вместе и отвечать, а один он тянуть острожную лямку не намерен…

— Вот с-сука! — стукнул-таки кулаком по столу Бирюков.

— Уймись, Аркаша, — одернул его Жеманов. — Надо оповестить об этом Павла Аполлоновича.

— Уже, — обернулся на его реплику Шлыньковский.

В дверь постучали.

— Нашим гостям об этом ни слова, — предупредил Полиновский. И пошел открывать.

Одного из вошедших большинство собравшихся знали. Это был штабс-капитан Иваницкий. Вместе с ним в комнату вошел молодой поручик небольшого роста с ясными голубыми глазами и манерами как минимум штабс-офицера. Мундир, что называется, с иголочки, холеное упитанное лицо, тонкие нафабренные усики и уже намечающийся животик выдавали в нем человека, не равнодушного не только к судьбам повстанцев, сражающихся за свободу благословенной Польши, но и к простым житейским радостям.

— Экий бонвиван, — громче, чем следовало бы, буркнул из своего угла Бирюков.

— Столичная штучка, — негромко поддакнул ему Жеманов.

— Господа, знакомьтесь: полномочный агент Русского революционного центра, член Московского революционного комитета, соратник Михаила Александровича Бакунина и мой двоюродный брат Максимилиан Черняк, — представил поручика Иваницкий. — А это, — сделал он жест в сторону собравшихся, — наиболее деятельные члены местного революционного комитета, его элита, так сказать, по преимуществу студенты Императорского университета.

— Студенты — это замечательно, — располагающе улыбнулся Черняк, оглядывая собравшихся. — Студенты — это как раз то, что надо, это всегда самый передовой отряд революции.

— Простите, господин поручик, — выступил вперед Полиновский, — но нам хотелось бы доподлинно убедиться в ваших полномочиях.

— Конечно, разумеется, — легко согласился Черняк. — Вот, прошу, — протянул он Владиславу сложенную пополам осьмушку почтовой бумаги.

Тот развернул ее и прочел вслух:

— «Предъявителю сего верить. Бакунин».

— Ну что, господа, убедились? — спросил поручик, с легкой улыбкой оглядев присутствующих. — А впрочем, это хорошо, что вы бдительность не теряете. Это еще раз указывает на то, что здесь собрались серьезные люди. Михаил Александрович уже в России. Я был в его имении в Прямухине. Беседовал с ним. А теперь — к делу!

Все расселись вокруг стола, уставленного вином и закусками. Центральное место, конечно, было отведено полномочному агенту.

— Итак, господа, как вам уже известно, я приехал по поручению Русского революционного центра, а точнее, его партии действия, возглавляемой непосредственно Михаилом Александровичем, — начал с пафосом Черняк. — От вас я поеду еще в Симбирск, а другие поволжские города охватят своими визитами остальные девять агентов революционного центра. Все мы должны быть в Москве двадцать пятого марта на общем собрании членов революционного комитета, где будут рассмотрены донесения агентов и назначен день восстания. Цель моего визита — ознакомиться с обстановкой в городе и найти людей, осознающих необходимость данного революционного восстания. Надеюсь, среди вас нет сомневающихся в этом?

— Нет, — ответил за всех Полиновский, — но…

— Прекрасно, — не дал договорить Владиславу Черняк. — Я и не ожидал услышать иного ответа. К тому же решения революционного центра являются обязательными к исполнению местными комитетами. Это понятно?

— Понятно, — опять ответил Полиновский.

— Сколько у вас всего людей, могущих встать в строй?

— Человек пятьдесят наберется…

— Замечательно, — кивнул круглой, как у кота, головой поручик. — Восстание в Средневолжске следует начинать как можно скорее. Войска стянуты в Польшу, крестьяне недовольны реформой и ждут настоящую волю. Дождемся ли мы когда-либо еще подобного благоприятного стечения обстоятельств? Ваша же губерния самая удобная в стратегическом отношении для начала революции. Отсюда революция пойдет вниз по Волге, перейдет на Урал, Дон, а с Дона ее направят так, чтобы она соединилась с восстанием в Царстве Польском. Медлить нельзя, господа. Начинать дело нужно до начала полевых работ и до солдатских учений.

— А план? — Гость немедленно повернулся в сторону говорившего. — У вас есть конкретный план, как следует проводить восстание? — спросил Жеманов.

— С планом вас познакомит мой брат, — ответил Черняк, предоставив тем самым слово Иваницкому.

— Некоторые из присутствующих уже знакомы с моими тактическими соображениями относительно начала восстания, — начал штабс-капитан. — Первое, что надо сделать, это захватить Средневолжск. Забрать его в наши руки будет нетрудно: надо только обезоружить солдат, стоящих в городе, а это почти ничего не стоит. В самом деле, — стал приходить в возбуждение Иваницкий, — у каждой казармы ведь стоит по два человека караульных, один внутри, другой снаружи. Стоит только убрать обоих, и спящие солдаты просто не услышат, как из казарм вынесут их винтовки. Затем надо выпустить из тюрем арестантов: часть из них примкнет к нам, а часть посеет панику в городе, что тоже будет нам на руку. Потом мы захватываем наиболее важные объекты города, и Средневолжск будет в наших руках! Представляете, какое это произведет впечатление на народ? Ну, уж коли Средневолжск взят, значит, они — сила! Вот что скажет народ. И пойдет за нами. Тотчас по взятии города мы разошлем людей по деревням, чтобы и там вооружались вилами, топорами, чем попало, и поведем крестьян в Средневолжск. А уж потом наша революция охватит все Поволжье!

— Народ может нас и не поддержать, — осторожно обронил Полиновский. — Кроме того, нужно много оружия, большие деньги и офицеры для командования отрядами инсургентов.

— Вопрос с оружием и деньгами решен. Я знаю нескольких офицеров, готовых примкнуть к восстанию и возглавить отряды повстанцев, — заверил его Иваницкий.

— А кроме того, в Поволжье уже выехали сто специально обученных людей, готовых принять командование отрядами инсургентов на себя, — поддержал брата Черняк. — Оружие скоро прибудет, а денег у вас будет столько, сколько необходимо. Что же касается народа, наша партия решила воздействовать на него от имени царя, и уже напечатаны манифесты, в которых крестьянам обещаны земельные наделы и прочие права, что от них якобы скрывают чиновники. Это вызовет в среде крестьянства большое недовольство, которое только и нужно будет, что направить в нужное нам русло.

— Умно, — согласился Полиновский.

— Значит, вы с нами? — улыбнулся Черняк. — Что ж, после моего возвращения из Симбирска в Москву я так и доложу революционному комитету.

Глава 29 ЗАГАДОЧНЫЙ М

Утро отставной штабс-ротмистр начал весьма странным образом. Поднявшись в половине шестого, он первым делом направился в сад. Артемий Платонович обошел все фруктовые деревья и наконец остановился возле большой яблони, молодой и ветвистой. Потрогав ее ветви и облюбовав одну из них, он прошел в каретник и вынес оттуда железный прут с заостренным концом, топор и кусок грубой холстины.

Следующие действия чиновника особых поручений также весьма трудно поддавались разумным объяснениям с точки зрения какого-либо стороннего наблюдателя. Первым делом Артемий Платонович взял в руку прут и стал водить им по дереву снизу вверх, обращая особое внимание на облюбованную ветвь. Затем он стал водить прутом по дереву сверху вниз и от ветвей к стволу, делая вокруг него дугообразные движения, причем от юга к северу. Потом Аристов отбросил прут и стал потирать выбранную ветвь ладонями от ее верха к стволу. Делал он это довольно долго, время от времени прижимаясь грудью к ветви. За проделыванием таковых раппортов и застал Артемия Платоновича молодой барон Дагер.

— Доброе утро, — не скрывая недоумения, поздоровался он. — А что это вы делаете?

Аристов строго посмотрел на молодого человека и приложил палец к губам. Барон кивнул и, отойдя в сторонку, принялся наблюдать за шефом. А тот, постояв возле дерева с вытянутыми по направлению к нему руками, вдруг взял топор, отрубил яблоневую ветвь и завернул ее в холстину.

— Это как бы кондуктор, — соизволил наконец объяснить Артемий Платонович Михаилу, которому, впрочем, данное пояснение в действиях шефа ничего не прояснило.

— А что это такое вообще? — спросил он, посчитав, что произнесенной фразой шеф снял запрет на молчание.

— Магнитный проводник, — ответил Аристов. — С ним я надеюсь победить магнетизера и вернуть Меланию. Тогда она расскажет нам о магнетизере, ведь она его видела… А у вас, — всем корпусом повернулся к Михаилу Артемий Платонович, — есть что мне поведать?

— Имеется, — улыбнулся барон. — Человек с пятном на руке, найденный мертвым рядом с проституткой, опознан как студент выпускного курса университета Иван Умновский. Три дня назад его видели поздно вечером в «веселом» доме на Поповке, выходящем на пустырь, где протекает проток, соединяющий озера Нижний и Средний Кабан. А днем, в тот же день, его вызывал «на беседу» мой дядя…

— Адриан Андреевич? — поднял свои кустистые брови отставной штабс-ротмистр. — Зачем?

— Студент Умновский подозревается… подозревался в сочинении противуправительственных прокламаций.

— И что, он признался?

— Нет. Дядя сказал мне, что он его совсем немного не дожал. Желая припугнуть студента и показать полную о нем осведомленность, он намекнул на его, ну, так сказать… всеядность в половых отношениях, но тот, вместо того чтобы испугаться, замкнулся и стал от всего отпираться. А явных доказательств, что Умновский участвовал в написании этих прокламаций, у дяди на тот момент не было.

— И полковник его отпустил.

— Да. С тем, что когда он в следующий раз позовет его «на беседу», то будет аккуратнее в словах.

— И дожмет Умновского.

— Именно так, — подтвердил Михаил. — И дожал бы, ежели, конечно, не произошедшее.

— Если бы его не опередил магнетизер, — сделал свой вывод Артемий Платонович. — Только вот откуда магнетизер узнал о том, что студент был в управе, беседовал с полицмейстером и едва не рассказал ему все, что тот хотел от него услышать?

— А может, сам Умновский сказал кому-то об этом? — предположил Михаил.

— Может, — согласился отставной штабс-ротмистр. — А тот передал состоявшийся разговор магнетизеру. Или рассказал еще кому-то, связанному с магнетизером. Что-то много всего замыкается на этом загадочном М., вы не находите?

— Да, — согласился Дагер. — Но главное — как нам его отыскать?

— Вот, — указал на «магнитный проводник» Аристов. — Сия штуковина поможет нам в отыскании этого загадочного М. Надеюсь, что поможет, — раздумчиво добавил он.

* * *

Когда в десятом часу утра в кабинет доктора Бровкина вошли Артемий Аристов с чем-то, завернутым в холстину под мышкой, и молодой человек в мундире чиновника особых поручений, Бровкин их визит принял как должное. После вчерашнего разговора с Аристовым он уже не удивлялся необычности своего нового знакомого и кажущейся странности его действий и поступков.

— Вы установили в палате Мелании зеркала? — поздоровавшись и представив барона Дагера, первым делом поинтересовался Артемий Платонович.

— Да, — голосом подчиненного ответил Бровкин.

— И как она к этому отнеслась?

— Сказала, что в ее будуаре как раз не хватало нескольких зеркал, — ответил доктор. — Причем сказала это по-итальянски.

— По-итальянски? — удивился Михаил. — Откуда этакая дама знает итальянский?

Бровкин и Аристов понимающе переглянулись.

— Забыл вас предупредить, Михаил Андреевич, — слегка усмехнулся Артемий Платонович, — чтобы вы не особо удивлялись тому, что увидите, а главное, что услышите от нее. Как у вас с нервами?

— В порядке, — с некоторым недоумением ответил барон.

— Тогда пойдемте?

Они вошли в палату Мелании.

— А-а, отставной штабс-ротмистр пожаловали! — встретила Мелания появившегося в палате Аристова. — Ба, и вы здесь, барон. Весьма, весьма рада вашему появлению, — протягивая руку, словно для поцелуя, произнесла Мелания. — Как ваши душевные раны, уже зажили?

Барон Дагер побледнел.

— Не обращайте внимания, — шепнул ему Артемий Платонович, внося в палату завернутую в холстину яблоневую ветвь. — Лучше помогите мне.

— Вот тут вы не правы, дражайший Артемий Платонович, — несколько обиженно сказала Мелания, каким-то образом услышав шепот Аристова. — К моим словам, господа чиновники особых поручений, как раз следует прислушиваться, ибо говорю я всегда чистую правду. Так зажили у вас душевные раны, господин барон? — снова обратилась к Михаилу Елизбарова. — А то скоро у вас появятся раны телесные. Советую вам быть осмотрительнее.

— Что вы хотите этим сказать? — тотчас насторожился Артемий Платонович.

— Только то, что сказала. А разве я непонятно выразилась? Тогда, excusez-moi, je vous en prie.[12] А это что такое? — указала она на холстину.

— Инструментарий для вашего лечения, — просто ответил Артемий Платонович. — Неужели вы хотите весь остаток жизни провести в этой больничной палате?

— But why?[13] Разве я больна? Болен вот он, — указала Мелания на Бровкина, стоящего в дверях. — А он мне не верит.

— Теперь верю, — тихо ответил доктор.

— Вот видите, Павел Андреевич вам верит, — мягко произнес Аристов. — И мы вам верим. Значит, и вы должны доверять нам.

Мелания вплотную подошла к Артемию Платоновичу и посмотрела на него долгим взглядом.

— Вам я верю, — наконец сказала она.

— Благодарю вас, — всерьез отвечал Аристов. — Вы очень любезны.

— Но вам придется трудно, — добавила она. — Our mutual friend[14] очень силен.

— Я знаю, — опять вполне серьезно согласился отставной штабс-ротмистр. — Присядьте, прошу вас.

Мелания опустилась на стул. Аристов, развернув холстину, протянул ей яблоневую ветку.

— Прикоснитесь к ней, — повелительно произнес он.

Мелания захватила кончиками пальцев два ближайших к ней прутика, и по телу ее пробежала дрожь. В ту же самую минуту человек, записавшийся в гостевой книге «Нумеров для приезжающих В.П. Филиновича» коллежским секретарем Александром Александровичем Слепневым, сжав до боли зубы, простер руки в раскрытое окно нумера и закрыл глаза. Так он просидел минуту. Затем, отдернув руки, словно обжегшись, он поднялся и сказал:

— Я не хочу…

— Я не хочу, — капризно сказала Мелания и, отпустив прутья ветви, поднялась со стула. Why?[15] Pas besoin[16] все это.

— Как незачем? — мягко обратился к ней Артемий Платонович. — Мы же хотим вам помочь.

— Pas besoin, — повторила Мелания и вдруг зло посмотрела в глаза Аристова. — Bastard![17]

Она схватилась за спинку стула, потянув ее на себя, протестующе треснула половица, к которой был привинчен стул, но не поддалась. Тогда Мелания бросилась на Аристова и ударила его кулаком в грудь, да так, что у того хрустнули ребра. Мелания занесла руку для следующего удара, но вдруг замерла и так и осталась стоять как вкопанная, с занесенной для удара рукой…

Жилистый человек из нумеров Филиновича замер. Какая-то сила не пускала дальше занесенную для удара в пустоту руку, будто она уперлась в толстую каменную стену. Впрочем, «в пустоту» показалось бы только стороннему человеку. Сам же коллежский секретарь определенно видел против себя очертания плотного высокого человека. Вырисовывалось даже его лицо, тоже плотное, с двумя светящимися точками под кустистыми бровями ниже большого выпуклого лба. Магнетизер опустил руку и опять прикрыл глаза…

Мелания опустила руку и порывисто вздохнула. — Спокойно, спокойно, — ласково заговорил Артемий Платонович, совершая вокруг Мелании плавные движения ладонями — снаружи внутрь и от ног к голове. Время от времени он встряхивал кистями, как бы опрыскивая ее невидимыми капельками влаги. — Все хорошо. Так. Теперь садитесь на стул и…

Магнетизер резко открыл глаза и стал метаться по нумеру, опрокидывая мебеля и ударяя кулаками в стены. В уголках его рта появились пузырьки пены. — Нет, — зловеще шептали его губы. — Нет, нет…

— Не дайте ей разбить зеркала! — воскликнул Аристов, когда Мелания вдруг пришла в неистовство и стала метаться по палате, норовя попасть кулаком в зеркала. Два из четырех ей все же удалось разбить, покуда доктор и Михаил не повалили ее на постель и не придавили своими телами.

— Держите ее, — крикнул им Артемий Платонович, кладя яблоневую ветвь рядом с ней. — Держите, держите! Сколько же в ней силы!

Кое-как, втроем, они придавили Меланию к кровати.

— Руки, — командовал Аристов, буквально истекая крупными градинами пота. — Прижмите ее руки к ветви!

С большим трудом доктор и барон исполнили приказание.

— Держите так, держите! — вскричал Артемий Платонович и распростер ладони над головой Мелании.

— Нет, — извиваясь, взвизгнула она.

— Да, — продолжал над ней свои раппорты Аристов.

— Не-ет! — взвыла Мелания и едва не вырвалась из рук Бровкина и барона.

— Да! — дико заорал Аристов и, наклонившись, подул сначала в ее правый висок, затем в левый. А потом что есть мочи дунул ей в лицо. Глаза Мелании закатились, тело обмякло, и она стала валиться на бок.

Человека в нумере стошнило прямо на ковер. «Аристов Артемий Платонович», — шептали его посинелые губы. Затем он замер, бессильно опустил руки и рухнул без чувств.

— Все, — выдохнул отставной штабс-ротмистр, в бессилии усевшись прямо на пол. — Теперь она будет спать по меньшей мере весь день.

Доктор и барон встали против Аристова и устремили на него свои взоры, в которых читалось нескрываемое восхищение и готовность исполнять все последующие и любые его приказания.

— Все, господа, — повторил Артемий Платонович, с трудом поднимаясь с пола и как бы не замечая, чтобы не показать полную свою слабость, протянутую руку Михаила. — На сегодня все. Вас, доктор, прошу немедленно известить меня и господина барона, как только Мелания придет в себя, то бишь проснется. Нам необходимо снять с нее показания.

— Будет исполнено, господин старший чиновник особых поручений, — приняв заданный Аристовым официальный тон, деловито сказал Бровкин. — Вы позволите описать все виденное здесь, конечно, в интересах врачебной науки? И сделать публикацию в «Медицинском журнале», для того чтобы вся врачебная общественность знала о ваших удивительных опытах? Ведь Мелания не первая и не последняя больная, впавшая в сомнамбулическое состояние.

— Я бы сказал, доктор, возведенная в сомнамбулическое состояние, — поправил доктора Артемий Платонович и добавил: — Конечно, если вам так угодно…

— Я озаглавлю свою статью «Аристовская сомнамбула», — с пафосом воскликнул Бровкин.

— А попроще никак нельзя? — осторожно поинтересовался отставной штабс-ротмистр. — А то как-то не очень скромно.

— Научные медицинские круги все равно дадут вашим опытам таковое название. Как случилось с сомнамбулами профессора Гейнекена и докторов Винголта, Гуфеланда и Демуже.

— Ну, смотрите сами, — смущенно сказал Артемий Платонович, и по легкому румянцу, охватившему его щеки, можно было констатировать наверное, что предложение доктора Бровкина отставному штабс-ротмистру определенно лестно. Впрочем, румянец мог быть вызван и частичным возвращением жизненных сил после столь изматывающего магнетического сеанса.

— Значит, как только Мелания проснется, вы дадите нам знать, — протянул доктору руку Аристов.

— Всенепременно, — подтвердил Бровкин и с удовольствием пожал крепкую горячую ладонь старшего чиновника особых поручений.

Глава 30 ПЕРВАЯ НИТОЧКА К ГОСПОДИНУ В ПЕНСНЕ

Мелания проспала почти сутки и проснулась лишь утром следующего дня. Окинув взглядом палату, похожую, как о том уже было говорено, на острожную камеру, она испугалась и стала припоминать, за что же ее могли упечь в узилище. Ну, раскрутила она ентова скубента на закусь с водочкой, так что с того? Ну, выпросила целковый на опохмелку, так ведь сам и дал, без всяческого с ее стороны нажиму. И не кобенился нимало. А что заместо трех с половиной гривен полтинничек с него слупила за утехи, так то отработано сполна, ежели принять во внимание, что сей скубент творил с ней сам и просил вытворять с ним.

Рассказать кому, и то грех…

Мелания вздохнула и уперла взгляд в потолок. Не-е, скубент нажаловаться в участок не мог. Ведь поведай она приставу о скубентовских с ней выкрутасах, так его и самого очень даже запросто могли бы в кутузку упрятать. Да и не разговаривают покойники-то.

Мелания вздрогнула и вмиг покрылась липким холодным потом.

Вот оно! Скубент-то, с ней будучи, покойничком изделался. Вот гад! Подышать, видите ли, ему захотелось. Ну, хошь дышать, так ступай и дыши себе, зачем же мамзельку-то с собой волочить? Не-ет, ему, вишь ли, захотелось вместе с ней воздухом подышать. А на улице, бр-р, холодрыга. Ночь кончается, в голове муть. Ладно, хоть водки с собой взяли. Правда, рублишек она как раз под сию прогулку с него и слупила, так коли б знала, чем все это кончится, полушки бы от него не приняла!

Холодные мурашки поползли по телу. Мелания с головой завернулась в одеяло, но от дум было не укрыться, не спрятаться. Зачем, зачем она пошла с ним к этому протоку?! Пока шли, он раза три прикладывался к водке, пил прямо из горлышка, но водка, кажись, совсем его не брала. Пила и она, и как дошли до протока, полштоф был уже почти пустой. Скубент энтот чтой-то говорил про какое-то тайное обчество, но она не слушала. Потом он стал кричать, что, мол, не намерен один отвечать за всех и что ежели его заарестует какой-то барон Дагер, он, дескать, не собирается брать всю вину на себя и идти на каторгу одному.

Затем он допил водку, немного успокоился и полез ей под юбку, а ее руки запустил себе в штаны. Когда она стала шуровать обеими руками с его варевом, никак не желавшим проснуться и восстать, тут и появился невесть откуда статный господин в двубортном ольстере и бобровой шапке пирожком. Глаза его, обращенные в сторону скубента, светились в предрассветной мгле, как у уличного кошары. «Ежели хочите смотреть на мои действия, платите денежку, — потребовала она, нахально глядя ему в лицо, обрамленное аккуратной черной бородкой. — У нас за догляд гривенник берут. А не то, — добавила она, — давайте я щас и вами, господин хороший, займусь. У меня ведь руки-то две».

Но господин в бобровом пирожке никак не отреагировал на ее слова и не спускал взгляда со скубента, который тоже, как завороженный, смотрел на него, выпростав из штанов ее руки. Потом человек в ольстере повел в ее сторону рукой, от головы к ногам, и она будто приросла к месту. Ноги сделались тяжелыми и толстыми, словно афишные тумбы, руки повисли размоченными плетьми, рот, как она ни силилась, перестал открываться. И сама она в этот момент будто бы уснула, даже сон какой-то привиделся.

«Пирожок» подошел к скубенту совсем близко, сделал над ним несколько пассов, будто иллюзионщик какой из циркового балагана, а затем приложил к его руке какую-то палочку. Скубент и повалился, как срубленное дерево. И тут, слава те господи, шаги послышались и говор. Окликнули ее. Потом еще раз, уже ближе. «Пирожок» недобро так посмотрел на нее, надел пенсне со стеклами, через которые не видно было глаз и… пропал. Так же незаметно, как и объявился. Будто скрозь землю провалился. Не иначе сам нечистый это был. Собственной персоной.

Думы Мелании были прерваны скрежетом отодвигаемого засова и скрипом отворяемой двери. «Тюрьма, как пить дать, тюрьма», — со страхом подумала она и отвернула от лица краешек одеяла. Но вместо ожидаемого вертухая в мышиного цвета гимнастерке она увидела благообразного человека в хорошем платье с худощавым лицом и с бородкой клинышком.

— А! Проснулись наконец, дорогуша! — воскликнул незнакомый господин, встретившись с ней взглядом. — Как вы себя чувствуете, Мелания Донатовна?

— Хорошо, — буркнула она, стащив с головы одеяло. — Жрать только охота.

— Понимаю вас, — участливо кивнул благообразный. — Однако придется еще чуток потерпеть. Не более четверти часа.

Он подошел ближе и изучающе посмотрел на нее.

— Скажите, Мелания, сколько мне еще осталось жить?

— А мне почем знать? — удивленно протянула Меланья. Каких только чудиков не приходится встречать.

— Стало быть, не знаете?

— Не-е.

— И как меня зовут, не знаете?

— Откуда же?

— Тогда позвольте вам представиться: ваш лечащий доктор, Бровкин Павел Андреевич.

— Доктор? — испуганно переспросила Мелания. — А где я?

— Вы в городской клинике.

— Неужно приболела? — перепугалась Мелания. — Как же я теперь! Меня ведь и на работу теперь не пустят.

— Вы не тем заболели, о чем подумали. У вас была… э-э… временная потеря памяти.

— Точно! — села на постели Мелания. — Ни хрена не помню, как сюда попала.

— Вот-вот, — мягко улыбнулся доктор. — Но теперь вы абсолютно здоровы.

На лице барышни отобразилась радость.

— И меня выпустят отсюдова?

— Конечно. Но только после того, как с вами побеседует один уважаемый господин.

— Что за господин? Следак, что ли?

— Простите…

— Ну, следователь, — пояснила доктору Мелания. — Так я ни в чем не виноватая. Я почти и не видела ничего.

— Вот и славно. Об этом «почти» вы ему и расскажете, — ласково произнес Бровкин. — И советую вам ничего от него не утаивать.

— А мне это без надобности, — хмыкнула Мелания. — Я ж ни в чем не виноватая.

После пшеничной каши на настоящем коровьем масле жить стало много веселей. А и правда, чо тужить-кручиниться? Сыта — хорошо. Не в кутузке — и слава богу. А что до временной потери памяти, как сказал доктор, так это с кажинным может случиться, коли он с самим нечистым стакнется. Спаси бог, что жива. А то бы как скубенту… Кранты!

Еще через четверть часа в палату вошли двое. Один пожилой, высокий, крепкий, как дуб, чина, верно, немалого, ибо походка у него, что сразу заприметила Мелания, была уж больно вольная. Так, дескать, у нас только енералы ходють. С ним молодой, тоже крепкий, видать, помощник. Поздоровались оне, ну и Мелания им тоже:

— Здрасьте.

— Как вы себя чувствуете, милочка?

— Хорошо.

— Расскажите нам про ту ночь, когда клиента вашего порешили?

Конечно, расскажет. Пошто не рассказать, коли господа спрашивают. Да и попробуй не рассказать таким-то. У того, что моложе, взор ясный, чистый, со смешинкой. Этому соврешь — не поверит. А старшему и вовсе лучше говорить все без утайки, ибо взор его, верно, все до самых печенок в нутре твоем видит. Ну, и рассказала. Все, как было. А про человека в «пирожке» аж дважды пришлось повторить. И про одежу его, и про рост, и про глаза, и про стекляшки темные на глазах.

— А цвета, цвета-то какого эти стекляшки? — все допытывался молодой.

— Дык не помню. Темно ж было. В голове-то сумятица.

— А вы вспомните, Мелания Донатовна, — настаивал старший. — Ну, перенеситесь мысленно в ту ночь. Вот вы идете со студентом к протоку, вот он вам что-то говорит про какую-то организацию, вот появляется господин в ольстере и бобровом «пирожке»…

«Перенеситесь мысленно». Слова-то какие. А ежели не хочется «переноситься»? Ежели забыть все хочется? Ладно, коли вам так приспичило. Она попробует, она «перенесется»…

— Поначалу он без них был, без пенсне этого. Глаза у него… ну прям светились! А потом, когда шаги послышались и окликнули меня, он зыркнул так на меня и одел эти самые синие стекляшки.

— Синие? Пенсне было с синими стеклами?

— А я сказала: с синими?

— С синими!

— Ну, стало быть, с синими…

В Старогоршечную улицу, где находился Студенческий клуб, Глассон мало сказать ехал — летел! В нетерпении он то и дело кричал в сермяжную спину ваньки:

— Скорей! Наподдай!

Дважды его сани занесло на поворотах так, что он едва не вылетел из них в придорожный сугроб, а на Рыбнорядской они чуть не сшибли какую-то старушенцию в доисторическом капоте и допотопной шляпе, которая, весьма резво сиганув за ними, едва не достала Глассона своей клюшкой.

— Вот я тебя, проклятущий!

Момент, который он предвкушал все эти дни, приближался. Собственно, само исполнение задания в Симбирске заняло всего-то два часа. Приехав в адрес, данный ему Иваницким, Глассон застал в нем местное революционное ядро: трех гимназистов, попа-расстригу и полупьяного учителя, постоянно прикрывающего ладонью половину лица. У него, верно, двоилось в глазах, и он предпочитал созерцать окружающее пространство одним глазом.

Быстренько развив тему о необходимости и неизбежности революционного восстания в Поволжье, Иван перешел к опросу об их согласии на организуемое мероприятие и всестороннему его содействию. Симбирские товарищи, узнав, что восстание охватит преимущественно Средневолжскую губернию, выказали полное понимание его необходимости и своевременности и изъявили несомненное единодушие в его поддержке. Насколько хватит их сил.

— Только пришлите нам винтовок, — сжав огромные кулаки, попросил бывший поп, чем привел гимназистов в некоторое замешательство.

— Лучше прокламаций, — неуверенно высказался один из них, глядя мимо Глассона. — Нам нужно сначала распропагандировать массы.

— Я передам ваши пожелания своим товарищам, — заверил их Иван и стал собираться.

— Вы уже уезжаете? — спросил учитель, снова прикрыв один глаз, дабы, верно, сохранить в памяти более-менее четкий образ революционного визитера. — А закусить?

— Я сыт, к тому же весьма тороплюсь обратно, — ответил Глассон и раскланялся с симбирским ядром.

Поначалу, несмотря на вечер, он хотел было взять почтовых и немедленно отбыть в Средневолжск. Но на постоялом дворе ему посоветовали все же дождаться утра.

— Пошаливают у нас на дорогах, господин студент, — дружески поведал ему хозяин двора. — Особливо по ночам. Не ровен час, остановят, так обчистят до нитки. Вы уж лучше бы поутру отправились. Небось, на свету-то не сунутся.

— А у меня и брать-то особо нечего, — показал свою принадлежность к неробкому десятку Глассон (но в душе уже принял решение остаться).

— Это плохо, — заключил хозяин. — Тогда они с расстройству и пришибить могут.

— Насмерть? — похолодел Иван.

— Ну а то как же? — хозяин, казалось, был удивлен непонятливости постояльца. — Такие случаи уже бывали.

— А кто пошаливает-то? — придал голосу бодрости Глассон.

Перед уважительно разговаривающим с ним хозяином постоялого двора сразу соглашаться заночевать из-за того, что на дорогах пошаливают, почему-то не хотелось. Пусть у того создастся впечатление, что он внял его словам после некоторого раздумья. Прислушался, так сказать, к голосу разума и нехотя эдак согласился.

— Известно кто — Харитоша. До царского манифесту, коим крепостным воля была объявлена, он камер-лакеем у помещика нашего Извольского служил. Одевал его, раздевал, шторки на окнах задергивал да кофей в постелю приносил. Вот и вся служба холопская. А как воля крепостным вышла, да как Извольский-барин денежки выкупные проел-прогулял, он и сократил Харитошу от службы. И всех иных дворовых мужиков и баб. Их ведь кормить надобно было, а на какие шиши, ежели и сам барин теперя не всегда сыт-то бывал? Оставил при себе камердинера только да экономку, с коей, сказывают, у него шуры-муры имелись. А остатним сказал, ступайте, мол, со двора куды хотите. Волю желали? Вот, дескать, и получите. А слугам да лакеям этим куды идти? Побираться? Ведь, окромя принеси-унеси, они и делать-то ничего не могут! Озлился тогда Харитоша и в один прекрасный день подпалил усадебку барина своего бывшего. А сам с дворовыми его, кто, конечно, не из пугливых был, шайку разбойную составил, по большим дорогам проезжих грабить…

— Прямо Дубровский какой-то, — заставил себя улыбнуться Глассон.

— Э-э, зря вы, господин студент, шуткуете, — не поддержал его хозяин, верно, никогда не читавший Пушкина. — На совести Харитоши смертей штук семь-восемь уже, коли не более. Душегуб он настоящий… Так будете нумер брать?

— Что ж, давайте, — согласился Глассон. — И разбудите меня, скажем, часиков в семь.

Половину ночи Глассон проворочался в своей постели. Нещадно кусали клопы, каждый из которых был величиной с ноготь, но еще более не давали уснуть томительно-сладкие мысли о его предстоящей встрече с Клеопатрой. Он снова и снова прокручивал в своей голове, как все будет происходить. Вот он войдет в ее покои… нет, он негромко постучит в ее двери и услышит бархатистый голос: «Войдите». Он приоткроет дверь и увидит женщину в бледно-розовом неглиже. Она будет без лифа, и ее небольшие упругие груди, с розовыми ободками вокруг твердых вишневых сосков, будут легко просматриваться сквозь прозрачную шелковую ткань платья или газовой блузы. «Ну что же вы стали, идите ко мне», — ласково скажет она и игриво поманит его пальчиком.

Когда он подойдет, Клеопатра положит руки ему на плечи, и их губы сольются в сочном поцелуе, долгом и сладком, от которого невольно подкашиваются ноги. Он станет целовать ее гибкую шею, высокую грудь, захватывая ртом вишенки твердых набухших сосков и рывками снимая с себя одежду. Затем он поднимет ее на руки и, не отрываясь от ее губ, отнесет на широкую расстеленную постелю. Клеопатра сама снимет батистовые панталоны, и он, любуясь прекрасным треугольником курчавых бархатистых волос, будет просто сходить от этого с ума. Они лягут, прижавшись друг к другу, и он одной рукой будет ласкать ее грудь, а другой гладить ее ножку, медленно, очень медленно забираясь все выше и выше.

Потом он коснется ее нежной складочки. Он будет нежно водить по ней пальцами, задевая курчавые волоски, и она станет прерывисто дышать. А затем он положит свою ладонь на низ ее живота, и она, откинувшись на спину, слегка разведет ноги, давая проход его пальцам. Когда же он коснется самого таинственного и сокрытого у женщин, она издаст стон наслаждения и порывисто обхватит его восставшую плоть своими ласковыми пальчиками. Потом он повернется, окажется на ней и войдет в нее резко и страстно, после чего мир перестанет существовать…

— …просили разбудить!

Стук в двери повторился снова.

— Господин студент, времени уже восьмой час.

Глассон разлепил наконец тяжелые веки и приподнялся на локтях.

— Слышу, — крикнул он хрипло со сна. — Благодарю вас.

Он рывком поднялся с постели, плеснул в лицо несколько пригоршен воды из рукомойника. Быстро оделся и, взяв дорожный саквояж, вышел из нумера.

— Ваша лошадь готова, — кивнув в ответ на его приветствие, сказал хозяин. — Изволите выезжать?

— Ну а чего тянуть-то, — бодро ответил Глассон и сунул в хозяйскую руку два целковых. — Прощайте.

— И вам доброго пути.

* * *

Заостренный конец старухиной клюки описал дугу буквально в нескольких дюймах от плеча Глассона.

— Вот я тебе, проклятущий! — замахнулась она снова, но ванька уже свернул в Старогоршечную улицу, и клюшка едва не сбитой санями старушенции опять рассекла пустоту. Дорога пошла вверх, и тут старуха уже не смогла составить никакой конкуренции лошади. Последняя бежала в горку много быстрее.

— Ну, погоди, проклятущий, ты еще мне попадесси! — пригрозила напоследок клюкой бабулька и злобно плюнула во след саням. Глассон, обернувшись, улюлюкнул ей и весело рассмеялся. Настроение у него было превосходным.

В клубе никого не было. Глассон торкнулся в одну комнату, другую, наконец бросился в кресла в малой гостиной и принялся ждать. Через четверть часа его слух привлекли какие-то звуки, доносившиеся со второго этажа. «Кто-то все-таки здесь есть», — решил про себя Глассон, вышел из гостиной и поднялся на второй этаж. Комната, где обычно собирались члены Замкнутого кружка, была открыта. Глассон огляделся и ступил в святая святых клуба.

Собственно, в этой комнате не было ничего значимого, и она ничем особенным не отличалась от прочих. В центре стоял большой стол на резных ножках со стульями, расставленными по его бокам. Вдоль стены по левую руку находилось большое канапе, довольно новое, с сафьяновой обивкой. По углам комнаты жались еще два канапе, маленьких, с продавленными сиденьями, такими же, как у нескольких кресел с ситцевой обивкой, расставленных у стены по правую руку. На потолке висела люстра на две дюжины свечей, в одном из простенков с подстольником из красного дерева стояло большое зеркало с прикрепленным сбоку от него бронзовым настенным канделябром в виде фигуры сатира. Еще одно небольшое зеркало, похожее на оконце, было неплотно задернуто парчовыми шторками. И именно из-за этой стены доносились непонятные звуки.

Глассон подошел ближе, и звуки стали более отчетливыми. Казалось, будто за стеной несколько человек совершают какую-то тяжелую работу. Время от времени слышались натужные вздохи и долгие протяжные стоны.

Он вдруг заметил в проеме неплотно зашторенного зеркала-оконца какое-то движение. Это показалось ему странным, так как он стоял, не двигаясь. Глассон быстро оглянулся. Нет, в комнате он находился по-прежнему один. Выходит, это было вовсе не отражение. Он подошел вплотную и все понял. Оконце было вовсе не зеркалом, а застекленным отверстием в соседнюю комнату. Иван медленно раздвинул шторки, и то, что он увидел, бросило его в жар. Ему открылся вид дамского будуара с большой софой, на которой происходило то, что он никогда не видел даже на французских порнографических открытках. На софе, широко раскинув ноги и прикрыв в блаженной истоме глаза, лежал на спине незнакомый ему молодой мужчина. Клеопатра сидела на нем верхом, склонившись вперед и припав к его груди, как жокей припадает к холке своего скакуна, готовясь к финишному рывку. Она громко и протяжно стонала и покусывала его соски, а мужчина ритмично двигал бедрами, издавая время от времени хриплые вздохи. Так продолжалось еще минуту-другую. Затем движения мужчины убыстрились. Клеопатра хрипло взвизгнула и низко утробно застонала. Мужчина выгнулся дугой и судорожно и жадно стал мять груди Клеопатры. В тот же миг голова Клеопатры повернулась, и ее затуманенный взгляд встретился со взглядом Ивана. Она порочно улыбнулась и облизнула пересохшие губы ярко-красным язычком. Глассон, как бы застигнутый врасплох, отпрянул от окна и вскрикнул, натолкнувшись на Полиновского.

— Что ты здесь делаешь?

— Так это… Вон там… Что? — не нашелся более ничего ответить Глассон, указав рукой на оконце.

— Подсматриваешь? — пытливо глянул ему в глаза Полиновский.

— Нет, что ты, — немного приходя в себя от увиденного, ответил Иван. — Это совершенно случайно. Шторки были плохо задернуты.

— А-а, — насмешливо протянул Владислав и задернул оконные шторки. — Ну, как съездил?

— Нормально. Симбирские товарищи готовы нас поддержать. Просили прислать прокламаций и винтовок.

— Даже так? — вскинул брови Полиновский.

— Да, — подтвердил Глассон, вспомнив сжатые кулаки попа-расстриги. — Настроены они весьма решительно.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Полиновский. — Ты что, прямо с дороги?

— Да, — просто ответил Глассон. — Хотелось как можно быстрее доложить о своем вояже и…

— Ладно, — перебил Полиновский. — Молодец. Ступай отдыхать.

— Да я не устал, — кинул быстрый взгляд на оконце Глассон.

— Что, не терпится воспользоваться своим правом свидания с Клеопатрой? — приметив взгляд Глассона, спросил Владислав.

— Ну…

— Хорошо, сейчас спрошу.

Полиновский вернулся через минуту.

— Она примет тебя через четверть часа. Ох и ненасытная же она дамочка, — закатил он глаза к небу. — Никогда не встречал таких… Ладно, посиди покуда. Вот, ежели тебе нужно настроиться, — бросил Владислав на стол пачку порнографических карточек. — Это из нового поступления.

Глассон нехотя стал рассматривать фотографии. Некоторые из них были цветными, но все равно не передавали того накала страстей, что он наблюдал в тайное оконце. А ему хотелось неподдельной страсти. Запретной и порочной. К тому же «настраиваться» было совершенно без надобности. Его мужское естество давно уже было натянуто струной, что явно замечалось даже через плотную ткань брюк.

И вот самые томительные, верно, в его жизни четверть часа прошли.

Нет, конечно, у него уже были женщины. Две. Гувернантка-француженка, которая, помимо уроков, заставляла его трогать себя. Она-то и познакомила его с потаенной женской анатомией. И была еще проститутка с Суконки, к коей он, полупьяный, с двумя такими же приятелями завалили как-то вечером и до ночи пили вино и драли глотки песнями.

С этой девкой, рябой и без двух передних зубов, краса коей только и заключалась в больших пышных грудях, они устроили некое бордельеро, каковое, впрочем, не принесло Глассону особой радости. Наутро он уж и не помнил ничего, голова раскалывалась, и, кроме сожаления и какого-то подобия стыда, он ничего не испытывал.

Робко, слишком робко для честно заслужившего это свидание, Глассон постучал в вожделенные двери.

— Войдите, — ответил ему бархатистый голос.

Он медленно приоткрыл дверь и увидел возлежащую на софе женщину без лифа, как и представлялось ему в его грезах. Но никакого неглиже на ней не было. Вместо прозрачного платья или газовой блузы на ней были только люстриновые короткие панталоны. Их глянцевый шелк так туго обтягивал ее тело, что воображению оставалось совсем чуть, чтобы представить, что под ними сокрыто. И это чуть просто сводило с ума…

— Ну, проходите же, чего вы стали, — капризно сказала Клеопатра и отхлебнула шампанского из бокала, что держала в руке.

Глассон подошел ближе. Ее кожа, казалось, матово светилась, а темно-розовые соски испускали в разные стороны тонкие лучи.

— Хотите шампанского? — спросила она.

— Н-нет, да, — невразумительно ответил Глассон, поедая ее глазами и стараясь унять дрожь во всем теле.

Она передала ему бокал и, пристально глядя на него, стала одной рукой ласкать себе грудь. Когда она коснулась своими пальчиками бугорка, обтянутого шелком панталон, и стала его нежно поглаживать, Глассон судорожно глотнул из бокала и шумно выдохнул.

— Вам нравится наблюдать за мной? — тихо спросила она.

— Да, — сморгнул Иван.

— Мне продолжать?

— Да, да, прошу вас, — едва справился с непослушными губами Глассон.

Клеопатра улыбнулась:

— Подойдите сюда, мой мальчик.

Глассон подошел.

— Покажись… — с хрипотцой произнесла она.

Глассон судорожно расстегнул пуговички брюк.

— Неплохо, — перевела Клеопатра взгляд на разбухшую плоть Глассона. — Подойдите ближе. Или ты мертв?

Он подошел и едва устоял на ногах.

Потом он прилег рядом с ней и был готов войти в нее прямо через легкий шелк, и Клеопатра, почувствовав это, сняла с себя последнее препятствие. О, как он ласкал ее руками, сожалея, что их всего две! Как заметно твердели соски на ее грудях! А потом он вошел в нее, и вместе с их движениями навстречу друг другу и чмокающими поцелуями торжествующей плоти, вместе со стонами и криками неистового блаженства полетел в тартарары и весь мир…

Глава 32 РЕКОМЕНДАЦИИ ГОСПОДИНА АРИСТОВА

— …после проведенной с ним беседы. Ему ничего не оставалось, как пойти с нами на сотрудничество. Глассон подтвердил существование в Симбирске революционного комитета, правда, в масштабах настолько незначительных, что они не идут ни в какое сравнение с масштабами аналогичного комитета здесь, в Средневолжске. Судя по его словам, тайное общество в Симбирске, как организация, носит чисто номинальный характер и никакой сколько-нибудь значимой противуправительственной угрозы не представляет. Стоит их слегка пугануть, и их организация рассыплется в прах…

— Не пугануть, а арестовать. Причем всех и сразу, — перебил Артемия Платоновича полковник Дагер. — Я сегодня же телеграфирую об этом тамошнему полицмейстеру.

— Но, дядя, мы тем самым навлечем подозрение на Глассона, — принял сторону Аристова Михаил. — А он покуда наш самый ценный и единственный агент.

— А потом заарестуем и всех здешних комитетчиков, — не сдавался Адриан Андреевич. — И прикроем их гнездо мерзости и разврата, этот их так называемый Студенческий клуб.

— Верно, полковник, — поддержал полицмейстера архиепископ Афанасий, также присутствующий на секретном совещании у губернатора. — Заразу надлежит выжигать каленым железом. Чтоб другим неповадно было!

— Мне кажется, вы слишком горячитесь, полковник, — обратился к старшему Дагеру губернатор. — Конечно, вы должны телеграфировать в Симбирск и сообщить тамошним властям о безобразиях, творящихся у них под носом. Как они будут действовать дальше, это их дело. А вот нам никак не следует решать с кондачка. Вы как полагаете, господин Аристов?

— С кондачка вообще ничего предпринимать не стоит, — заметил отставной штабс-ротмистр. — Тем более в таком деле, что заваривается в нашем городе. Но меры кое-какие предпринять все же следует.

— Какие меры? — осторожно спросил Козлянинов.

— Упреждающие, — коротко ответил Артемий Платонович. — Во-первых, надлежит усилить охрану казначейства, солдатских казарм, Императорского порохового завода и цейхгауза. Затем следует подтянуть к Средневолжску войска и расселить их по городским квартирам, раздав им хотя бы по десятку боевых патронов и предупредив о возможной в скором времени боевой тревоге. Нижним чинам специальным приказом по всей губернии велеть ходить в амуниции даже к обеду и ужину, не говоря об обходах, разъездах и ночных караулах. Далее необходимо по крайней мере удвоить ночные полицейские патрули и всех подозрительных препровождать под конвоем в арестантские дома для установления их личностей. Заставам на трактах, дорогах и санных путях, особенно московских, строго наказать отслеживать приезжающих, в частности мужчин молодого и среднего возраста, кои могут оказаться теми самыми боевиками, о прибытии которых из Москвы нами неоднократно слышимо было. Вам, господин барон, — повернулся Аристов в сторону полицмейстера, — в связи с этими гостями из Первопрестольной следует задействовать всю свою агентурную сеть, дабы точно знать об их местопребывании и занятиях. Вам же, господин губернатор, — Артемий Платонович упрямо посмотрел прямо в глаза Петра Федоровича, — необходимо немедля усилить охрану дворца и постоянно иметь под рукой хотя бы до полувзвода казаков, дабы иметь достаточное количество вестовых и возможность скорого маневра и исправления возможной ситуации, разрешающейся для нас неблагоприятно.

— Вы всрьез полагаете, что это настолько серьезно? — раздумчиво спросил Козлянинов.

— Более чем, — твердо ответил Аристов.

— Представляю, какой переполох поднимется в городе, когда мы проведем хотя бы часть этих ваших упреждающих мер, — нахмурился губернатор.

— В городе и так уже неспокойно, господин губернатор, — заметил Адриан Андреевич. — Разве вице-губернатор вам об этом не говорил? Ведь я ему не далее как третьего дня делал о положении в городе обстоятельный доклад.

— Батенька, я об этом впервые слышу, — удивленно вскинул брови Козлянинов.

— Странно, — кинув взгляд на Михаила, сказал Артемий Платонович.

— И что такое происходит в моем городе? — строго посмотрел на полицмейстера Козлянинов.

— Болтают всякое, — ответил полковник. — Будем пресекать.

— Да что болтают-то? — развел руками губернатор.

— Слухи самые разнообразные, господин губернатор, — опередил дядю Михаил. — Говорят, к примеру, что из Москвы инкогнито приехала какая-то таинственная личность, будто бы большой жандармский чин, которая вознамерена заняться арестованием всех офицеров польского происхождения, служащих в средневолжском гарнизоне. Ходят также слухи и о том, что его высокопреосвященство получил некое письмо, в котором говорится, чтобы он был готов отслужить панихиду о негодяях, что вскорости будут убиты, и что будто бы в Петербурге поймали одного из главных заводчиков предстоящего мятежа с бумагами на груди, а в Твери в одну ночь вырезали весь гарнизон…

— Ну и наговорили вы, батенька… А под негодяями подразумеваемся я, генерал-лейтенант Львов и полковники Ларионов и Дагер? — прищурился губернатор.

— Получается, что так, — пришел на помощь молодому барону Артемий Платонович. — Вследствие этого я вам настоятельно рекомендую усилить охрану дворца. Вот, к примеру, дивизионный генерал Скалон. Его нет в числе лиц, которых, по мнению заговорщиков, надлежит ликвидировать тотчас по взятии ими Средневолжска, но однако он возле своего дома уже поставил круглосуточный караул из восьми нижних чинов при полной амуниции, барабанщике и горнисте.

— Это действительно так? — обратился к полицмейстеру Козлянинов.

— Точно так, господин губернатор, — твердо ответил полковник. — Я тоже считаю меры, предлагаемые господином Аристовым, необходимыми и своевременными.

— Но ведь все это требует согласования с министерством. И я просто обязан доложить господину министру внутренних дел о проведении предложенных мне вами мер и о ситуации в городе и губернии.

— То, что будет знать министр, станет известно и государю, — заметил архиепископ. — Составится комиссия, люди понаедут разные. И чем все закончится, одному богу известно.

— Честь, а тем более государственная безопасность для меня дороже чинов и карьеры, — сдержанно отвечал Козлянинов. — Да и по долгу службы мне положено обо всем докладывать по своему ведомству. А ваши меры, — обратился он к Артемию Платоновичу, — мы, пожалуй, примем к исполнению. Благодарю вас, господа.

Продолжение секретного совещания состоялось в кабинете старшего чиновника особых поручений. Аристов бывал в нем редко, предпочитая действовать самому, нежели высиживать в креслах, подтверждая доставшуюся ему должность. Да и раздумывать он предпочитал у себя дома, на кушетке, с неизменной трубкой в зубах.

— У меня есть к вам, господин полковник, одна просьба, — начал Артемий Платонович, обратившись к полицмейстеру. — В городе в данный момент находится одна приезжая личность. Это высокий худощавый человек лет тридцати. У него аккуратная черная бородка, одет он в английское пальто ольстер с поясом и бобровым воротником и бобровую шапку-пирожок. Носит пенсне с синими стеклами. Он крайне опасен. Прошлогоднее убийство в поезде чиновника особых поручений Макарова его рук дело. Так же как и нынешние убийства поручика Пушкарева и студента университета Умновского. Вполне вероятно, что это не единственные его жертвы в нашем городе. Возможно, он был в Средневолжске два года назад, и именно с его пребыванием здесь связаны скоропостижные кончины прежнего вице-губернатора статского советника Михаила Ивановича Калинова и губернского прокурора Ивана Федоровича Нечаева. Очень прошу вас тихо и незаметно, как вы это можете, навести справки обо всех приехавших в наш город в этом году, доколе еще остающихся в нем.

— А где они проживают, вас тоже будет интересовать?

— Ну конечно же, дядя! — не удержался от возгласа Михаил.

— Да, будет, — подтвердил Артемий Платонович. — Предупреждаю еще раз, он очень опасен и владеет весьма необычными техниками убийства.

— Что вы имеете в виду? — удивленно посмотрел полицмейстер на Аристова.

— То есть без огнестрельного, холодного и прочих орудий убиения.

— Как это? — удивился полицмейстер.

— Он магнетизер, — снова не удержался Михаил. — Вводит человека в сомнамбулическое состояние и убивает своим касанием.

— То, что говорит мой несдержанный племянник, — правда? — спросил Адриан Андреевич.

— Правда, — подтвердил Аристов. — Один раз нам удалось с ним справиться, так что шансы сладить с ним у нас есть.

— Хорошо, — согласился полковник, не вернув, однако, на место свои удивленно вскинутые брови. — Я поручу это дело лучшему своему агенту. Он пронырлив, как ящерица, и незаметен, как человек-невидимка.

— Здесь важно еще одно качество, — сказал Аристов.

— Вот как? И какое же?

— Желательно, чтобы ваш человек был трудно внушаем, — добавил Аристов.

— Что ж… — задумчиво произнес полковник. Коротко рассмеявшись, добавил: — Да, он как раз весьма трудно внушаем. Что ему ни говори, как об стенку горох. Все равно сделает по-своему.

— Ну что ж, — рассмеялся следом Артемий Платонович, — этот ваш человек нас вполне устраивает. — Еще условие. Надо, чтобы ваш агент докладывал о своих результатах непосредственно кому-либо из нас. Ну, разумеется, после доклада вам.

— Принято, — улыбнулся Адриан Андреевич и не без доли ехидства добавил: — Еще какие будут условия?

— Дядя, надо чтобы никто больше не знал…

— Это лишнее, — перебил племянника полковник. — Этот человек — мой личный агент. А у нас в полиции личными агентами или осведомителями никто не делится. У городовых свои люди, у квартальных — свои, у приставов частей тоже свои осведомители имеются. Но мне они о них не расскажут, даже если я о том и попрошу. Ибо тайна, которую знают трое, уже есть не тайна, дорогой мой племянничек.

— Это верно, — согласился Аристов. — Что ж, господин полковник, благодарю вас. Меня ваш человек может беспокоить в любое время дня и ночи. Мой адрес…

— Это тоже лишнее, — махнул рукой Адриан Андреевич с лукавой усмешечкой.

— Да, конечно.

Глава 33 БОМБА ОТ ИМЕНИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА

После приведения в исполнение аристовских рекомендаций, а тем более после перестрелки средь бела дня в Батуринских нумерах, что в Адмиралтейской слободе, и убиении там пятерых приезжих и трех нижних полицейских чинов, город впал в настоящую панику. Кто-то стал запасаться провизией и укреплять заборы и двери на случай большого переполоха, а кто-то принялся собираться в дорогу и укладывать свои пожитки, надеясь пережить смуту в отдалении.

Слухи ходили самые разные. Говорили, что в Средневолжск прибыла из Петербурга и Москвы сотня самых отъявленных головорезов из некоей тайной революционной организации «Молодая Россия», созданной наподобие итальянской «Молодой Италии», куда, как известно, принимали лишь людей, самолично убивших не менее трех врагов тамошней революции.

— Нет, — усмехались в ответ наиболее осведомленные. — В Средневолжск прибыло не менее пятисот таких боевиков тайной революционной организации, и все они, как один, вооружены револьверами и штуцерами. Те пятеро молодых людей, что остановились в Батуринских нумерах и оказали сопротивление полиции при попытке их арестования, и есть часть этой боевой группы, рассеянной по всему Средневолжску.

Говорили также, что в городе объявилась новая сектантская организация под названием «Община», находящаяся в ближайших и самых непосредственных сношениях с итальянскими мадзинистами. Ее цель — разжигать в народе любые противуправительственные выпады и неудовольствия и поддерживать их любыми средствами, не гнушаясь даже грабежами и разбоями. Сказывали, что будто имеются уже у них и атаманы, и самый главный из них — некто Харитоша, бывший барский лакей, неуловимо и весьма успешно орудующий на больших дорогах в непосредственной близости от Средневолжска.

В светских гостиных, обывательских домах и даже на площадях и базарах уже в полный голос сказывалось, что студенты и гимназисты, вступившие в такую секту и одурманенные ее богопротивным учением, а паче богомерзкими деяниями некоей блудницы под именем Клеопатра (содомицы и греховной искусительницы, выписанной для развращения средневолжской молодежи специально из Москвы), вот-вот отправятся грабить казначейство, кафедральный собор и громить средневолжские монастыри. Некоторые из приезжих, включаясь в подобные разговоры, сообщали с таинственным видом, что татары и вотяки уже режут русских по берегам Волги и Камы.

Словом, в городе ожидалась великая смута.

Штабс-капитан Иваницкий по долгу службы, а паче из опасения ареста, отбыл к своей роте, расквартированной в селе Бездна, оставив в Средневолжске вместо себя своего ротного поручика Яна Мрочека, привлеченного им в дело по явному желанию; притих доктор Гросс, держатель явочных квартир и ангел-хранитель высланных поляков и евреев; стал осторожней в проповедях ксендз Галимский; дрожал и ожидал со дня на день пришествия жандармов Павел Аполлонович Рывинский, все чаще и чаще посматривая на свой фальшивый паспорт, только тем и отличающийся от настоящего, что в фамилии его владельца буква «ы» была заменена на «о».

Максимилиан Черняк, вернувшись в Средневолжск, провел вместе с поручиком Мрочеком еще одно секретное совещание на квартире Полиновского, после чего отбыл в Москву весьма озабоченным. На встрече с Каневичем, после обстоятельного доклада о своем вояже, он заявил, что восстание в Средневолжске становится весьма проблематичным.

— Что ж, мы начнем где-нибудь в ином месте, — спокойно заявил ему на это Каневич.

— В каком? — спросил Черняк.

— А где квартирует рота вашего братца Иваницкого?

— В селе Бездна, недалеко от уездного города Спасска, — с готовностью ответил поручик.

— Вот оттуда и начнем, — резюмировал Каневич. — Не возражаете?

— Н-нет, — немного оторопел от такой беспечности Черняк. Иеронима Каневича он воспринимал прежде как весьма серьезного человека.

— Вы считаете меня легкомысленным? — заметил его недоумение Каневич. — Тогда хочу вас предупредить: никогда не делайте поспешных выводов. И не считайте, что знаете истину. Истина, как и идеал, есть непостижимое в своем совершенстве и совершенно непостижимое…

— Вы меня не так поняли, господин Каневич, я только хочу сказать, что шансы на успех нашего восстания намного уменьшились, — глядя мимо Каневича, сказал поручик. — Слухи, которыми наполнен Средневолжск, имеют под собой реальную почву, что прямо указывает на неплохую осведомленность властей относительно наших планов.

— Значит, в рядах тамошних комитетчиков есть провокатор, — резко сказал Иероним. — Такового надо немедленно выявить и уничтожить. Что же касается шансов, то даже если имеется только один, уже следует начинать восстание.

— Но… будет много бессмысленных жертв среди поверивших нам лю…

— Ах, дорогой поручик, — мягко прервал его Каневич. — Жертвы не бывают бессмысленными. Некий результат от них имеется всегда. Хотя бы тот, что у противника будет меньше людей. К тому же мы, несомненно, обогатимся ценнейшим опытом, который впоследствии обязательно нам пригодится. Это Поволжское восстание не более как полигон для дальнейших действий в будущем, как фактор будущих побед. А на войне, как известно, не бывает без жертв.

— Разве идет война?

— Идет, смею вас уверить, — поджал тонкие губы Каневич. — И уже не первое столетие. Идет, может быть, и не одну тысячу лет. Против этой страны, этого дикого и тупого народа, имеющего варварскую привычку всюду искать справедливость, которой нет и не может быть в природе и которая существует лишь в их безмозглых головах. Тем они и опасны. Этой их национальной идеей, идущей вразрез всему цивилизованному миру. Так что война, мой друг, это не только грохот пушек, развевающиеся знамена и золотые ключи от сданных крепостей, но, если хотите, и борьба способов жизни. Идеологические диверсии внутри вражеского лагеря, насаждение чуждых до сих пор мыслей и понятий, искажение их языка, как способа мышления, — вот самые мощные гаубицы, которые когда-нибудь разнесут эту страну в куски. И мы с вами имеем на сегодняшний день возможность приложить свою руку к этой величайшей миссии.

Холодок пробежал по спине Максимилиана. Только теперь он понял всю грандиозность замысла заговора. Нет, пожалуй, не всю. Ведь подготавливаемый мятеж в Поволжье не более как штрих, мазок в картине, которая пишется во времени и пространстве. Пишется неторопливо и последовательно, все более выправляя контуры. Как там сказал Каневич? Не считайте, что знаете истину? Всей истины, вероятно, не знает и сам Иероним. Они сами лишь части большого неделимого. Непостижимого и такого огромного, что даже Чингисхан или Наполеон лишь фрагменты предполагаемой пишущейся картины.

— Им нужны деньги и оружие, — глядя на Каневича уже иными глазами, сказал поручик.

— Будут, — заверил его Иероним. — Что-что, а деньги им будут выделены. С оружием сложнее, это дополнительный риск, но будет и оружие. А вот и бомба.

С этими словами Каневич достал из внутреннего кармана сюртука сложенную пополам бумагу и протянул Максимилиану:

— Прочтите. Это царский манифест.

— Будто бы? — уточнил поручик.

— Разумеется. Хотя все настоящее, бумага, шрифт. Позаимствовано из сенатской типографии. — Он усмехнулся и добавил: — Настоящим будет воспринято и содержание.

Черняк принял из рук Каневича бумагу, развернул, стал читать. Уже в начале текста рука его дрогнула, и он вопросительно взглянул на Иеронима.

— Читайте, читайте, — усмехнулся тот.

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ

МЫ, АЛЕКСАНДР ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

В С Е Р О С С И Й С К И Й,

ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем НАШИМ верноподданным.

В постоянной заботливости НАШЕЙ о благе всех верноподданных НАШИХ, МЫ, Указом в 19 день февраля 1861 года, признали за благо отменить крепостное право над сельским сословием богом вверенной НАМ России.

Уступая просьбам помещиков, МЫ, как ни тяжело было НАШЕМУ Монаршему сердцу, повелели однако всем временно-обязанным крестьянам оставаться в течение двухлетнего срока, т. е. до 19 февраля настоящего 1863 года, в полной подчиненности у бывших владельцев.

Ныне, призвав Всемогущего на помощь, настоящим Манифестом объявляем полную свободу всем верноподданным НАШИМ, к какому бы званию и состоянию они ни принадлежали. Отныне свобода веры и выполнение обрядов ея церкви составляют достояние всякого.

Всем крестьянам, как бывшим крепостным, так и государственным, даруем в определенном размере землю без всякой за оную уплаты как помещикам, так и Государству, вполне неотъемлемое и потомственное их владение. Полагаясь на верность народа НАШЕГО и признав за благо для облегчения края упразднить армию НАШУ, МЫ, отныне впредь и навсегда, освобождаем НАШИХ любезных верноподданных от всякого рода поборов и повинностей рекрутских. Затем, солдатам армии НАШЕЙ повелеваем возвратиться на место их родины.

Уплата подушных окладов, имевших назначением содержание столь многочисленной армии, с дня издания сего Манифеста, отменяется. Всем солдатам, возвращающимся из службы, также всем дворовым людям, фабричным и мещанам повелеваем дать без всякого возмездия надел земли из казенных дач обширной Империи НАШЕЙ.

В каждой волости, равно в городе, избирают четырех пользующихся его доверием человек, которые, собравшись в уездном городе, изберут совокупно уездного старшину и прочия уездные власти. Четыре депутата от каждого уезда, собравшись в губернский город, изберут губернского старшину и прочия губернские власти. Депутаты от каждой губернии, призванные в Москву, составят Государственный Совет, который с НАШЕЮ помощью будет управлять всею Русскою землею.

Такова Монаршая воля НАША!

Всякий объявляющий противное и не исполняющий сей Монаршей воли НАШЕЙ, есть враг НАШ. Уповаем, что преданность народа оградит престол НАШ от покушений злонамеренных людей, не оправдавших НАШЕ Монаршее доверие.

Повелеваем всем подданным НАШИМ верить одному НАШЕМУ Монаршему слову. Если войска, обманываемые их начальниками, если генералы, губернаторы, посредники осмелятся силою воспротивляться сему Манифесту, да восстанет всякий для защиты даруемой МНОЮ свободы и, не щадя живота, выступит на брань со всеми дерзающими противиться сей воле НАШЕЙ.

«С Нами бог, разумейте языцы и покоряйтеся, яко с Нами бог!»

Дан в Москве, в тридцать первый день Марта, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят третье, Царствования же НАШЕГО в девятое.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано: «АЛЕКСАНДР».

Печатан в Санкт-Петербурге при Правительствующем Сенате.

— Ну, как? — спросил Каневич Черняка, когда тот кончил читать.

— Это действительно бомба, — ответил побледневший поручик.

— Тысячу таких бомб мы распространим по приволжским уездам и волостям, селам и деревням, — вдохновенно воскликнул Каневич. — И народ, я уверен, возьмется за вилы и топоры. А как иначе, если к тому призывает сам государь император?

Он весело рассмеялся и с любопытством взглянул на Черняка.

— Ну что, господин поручик, есть теперь у поволжского восстания шансы на успех?

— Если сия бумага, как вы говорите, дойдет до сел и деревень волостей и уездов, шансы успешности восстания повысятся многократно! — воскликнул Максимилиан.

Каневич победно улыбнулся:

— Я тоже так думаю. Дело за малым: надо привезти в Средневолжск эти бомбы. Вместе с деньгами и оружием.

— Я готов, — решительно сказал Черняк.

— Нет, — ответил Каневич. — Вы свою миссию выполнили. Все это доставит по назначению другой человек. К тому же вы теперь большая фигура.

— Не понял, — сморгнул поручик.

— Центральный революционный комитет назначает вас гражданским начальником Средневолжской губернии и военным старшиной Средневолжска, — пояснил Каневич. — С началом восстания вы — губернатор края и военный комендант города. Поздравляю!

— Благодарю вас, — пожал протянутую руку Иеронима Черняк. — Я… я оправдаю…

Поручик шмыгнул носом и отвел повлажневший взгляд в сторону. Иначе он бы заметил несколько насмешливых искорок, промелькнувших в глазах Каневича.

Глава 34 КРЫСЫ БЕГУТ С КОРАБЛЯ

— Но я боюсь! — почти вскричал Глассон, едва не сорвавшись в фальцет и просительно глядя то на Аристова, то на Михаила. — Ведь как только в Средневолжске начнется восстание, они меня под шумок и прикончат. Позвольте мне уехать?

— А вы уверены, что подозревают именно вас? — спросил барон, брезгливо скривившись.

— Ну а кого же еще! — Глассон и не пытался скрывать отчаяния. — Им каким-то образом стало известно о письмах, что я написал господину губернатору и его высокопреосвященству. Полиновский уже давно косится на меня, а Жеманов с Бирюковым так и вовсе…

— Это Кониар, — убежденно сказал Михаилу Артемий Платонович. — Губернатор рассказал о письме своему вице, а Кониар, в свою очередь, кому-то еще, кто уже напрямую связан с заговорщиками. Ах, Модест Маврикиевич! Хорошо. Куда вы намерены уехать? — перевел взгляд на Глассона Аристов.

— В Петербург, — уверенно отвечал тот. — Там у меня дядя.

— А как вы обоснуете свою неожиданную поездку?

Всего лишь секундное замешательство, после которого прозвучал уверенный ответ:

— Скажу, что он тяжко заболел и находится при смерти.

— Что ж, это вполне приемлемо, — резюмировал Артемий Платонович. — Уезжайте. Только делайте это открыто. Расскажите о болезни дяди как можно большему числу своих приятелей, спросите разрешения на поездку у членов этого вашего Замкнутого кружка, словом, ведите себя естественно и по возможности искренне, как и полагается вести себя с товарищами по борьбе пламенному и преданному революционэру. Сумеете? — уняв в голосе нотки презрения, спросил Аристов.

— Постараюсь, — успокоенно ответил Глассон.

— Ну вот и ладненько, ступайте, — изобразил на лице подобие улыбки Артемий Платонович. — А мы с Михаилом Андреевичем еще малость потолкуем. К тому же не следует, чтобы нас с вами видели вместе. Конспирация, сами понимаете.

Из секретной квартиры в одном из городских переулков, любезно предоставленной Аристову полицмейстером Дагером и предназначенной для тайных свиданий с осведомителями, Глассон вылетел пулей и прямиком отправился на Старогоршечную улицу. Первым в Студенческом клубе ему повстречался лекарь Бургер.

— Чего ты какой-то взмыленный? — спросил его Фридель Ицкович.

— Неприятности… личного характера, — добавив в голос скорби, ответил Глассон. — Дядя тяжело заболел.

В комнате Замкнутого кружка никого не было, если, конечно, не считать Костика Лаврского, увлеченно уставившегося в секретное оконце. За стеной, в будуаре Клеопатры, опять слышались возбужденная возня и страстные стоны. Когда Глассон вошел, Костик повернул в его сторону пылающее лицо.

— Стучаться надо, — раздраженно буркнул он, пытаясь совладать с севшим голосом.

— У меня дядя заболел, — поведал Глассон, нисколько не привлеченный происходящим за стеной. — Надо ехать к нему.

— Ну и езжай, — нетерпеливо буркнул Костик, то и дело скашивая глаза в оконце.

— А где все? — равнодушно спросил Иван.

— А кто тебе нужен?

— Полиновский, — ответил Глассон.

— Он скоро придет, — ухмыльнулся Костик, кивнув головой в сторону оконца.

Полиновский вошел в комнату минут через двадцать, распаренный и блаженно улыбающийся. Плюхнулся в кресла, хлебнул прямо из горлышка зельтерской воды.

— У меня дядя в Питере тяжело заболел, — сообщил ему Глассон. — Не ровен час, помрет.

— В Питере? — вскинул на него глаза Владислав.

— В Питере, — подтвердил Иван. — Надо бы съездить.

— Езжай, — просто ответил Полиновский. — Только вернись к девятому апреля.

— А что же будет девятого? — как можно безучастнее спросил Глассон.

— Ничего, — усмехнулся Владислав и в упор посмотрел на него. — Просто вернись, и все.

— Хорошо, я вернусь, — выдержал взгляд Полиновского Иван. — Так я пошел собираться?

— А с Клеопатрой проститься не желаешь? Она давеча справлялась о тебе. Не знаю почему, но ты ей запомнился.

— Я бы с радостью, — едва не поддался перспективе провести сладострастные минуты с порочной чаровницей Глассон. — Но мой дядя… Нужно отбывать немедленно!

— А можно мне? — подскочил к Владиславу возбужденный Костик. — Ну, вместо него?

Полиновский оставил его вопрос без внимания.

— Так я пошел? — снова завладел вниманием Полиновского Иван.

— Да, ступай, — повелительным тоном сказал Владислав. — И не забудь о том, что я тебе сказал.

— Ну, что ты, конечно, — вспыхнул благородством Иван и честно посмотрел в глаза Полиновского.

На выходе из клуба он столкнулся с Бирюковым.

— Куда это ты летишь? — спросил тот.

— Да вот, уезжаю в Петербург, — стараясь не встречаться с ним взглядом, ответил Иван.

— А-а, — протянул Аркаша. — Крысы бегут с корабля!

— У меня дядя заболел, — с укором сообщил Глассон.

— Ну-ну, — буркнул Бирюков и прошел мимо, обдав Ивана густым винным амбре.

Через два часа Глассон уже катил по Старому Московскому тракту, уткнувшись в поднятый воротник шубы. Мысли резиновыми мячиками скакали и сталкивались в его голове, и спроси его, о чем он в этот момент думает, он бы не нашелся, что ответить.

Когда он садился в поезд в Нижнем Новгороде, его мысли текли уже в определенном направлении, но он еще не знал, что через шесть дней, представ пред светлыми очами управляющего отделением собственной Его Императорского Величества канцелярии генерала Александра Львовича Потапова, он будет, сбиваясь и путаясь, рассказывать все, что знает, о средневолжском заговоре. Не знал, что письменные показания он будет давать в кабинете самого генерала от кавалерии князя Василия Андреевича Долгорукова, всесильного шефа жандармов и главного начальника отделения. Не ведал Иван, что на всеподданнейшем докладе министра и шефа государю императору о его показаниях Александр Освободитель спросит Долгорукова:

— А что, князь, этот Глассон, он еврей?

На что полный генерал ответит:

— Скорее немец, ваше величество.

— И что он хочет за свой донос?

— Он хочет открыть фотографический салон, государь. И просит три тысячи рублей.

— А, ну, значит, все-таки еврей, — заключит император.

И уж конечно, никак не предполагал студент Глассон, что попадет он в полное распоряжение флигель-адъютанта полковника Нарышкина, человека весьма дотошного и хваткого, коий никогда не выпускал из своих рук того, что в них попадало.

Глава 35 МАГНЕТИЗЕР

В нумера Филиновича на Воскресенской Каллистрат Прокофьевич заглянул, когда уже обошел сдаваемые внаем меблированные комнаты Банниковой и Меркулова, что на Булаке, гостиницу купца Щербакова на Каменной и нумера Желтухина против Черного озера.

— Да понимаешь, мил человек, супружницу мою вчерась едва не обокрали, — твердил он всюду свою сказочку-легенду, придуманную им самим для наведения справок о приезжих в гостиницах, нумерах и меблированных комнатах. — Она от тетки своей возверталась к вечеру уже. А возле Варлаамовской церквы — мы, стало быть, в Мокрой слободе проживаем, — налетели на нее громилы. Стой, дескать, баба, гони кошель, а не то, мол, порежем. Она в крик. А оне рот ей ветошью заткнули и давай шарить ее. Денег, конечно, не сыскали, потому как не было у нее денег, так стали кацавейку с нее стягивать да боты. И тут он, ково, стало быть, я и разыскиваю, подходит. «Это, — грит, — что за безобразие вы здесь учиняете? А ну, дескать, отойдите от бедной женчины!» Громилы те, значит, на него. А он — раза одному, раза другому! Ну, они и деру. А супружница моя стоит ни жива ни мертва, только глазами хлопает.

— Да, такое заступничество по нонешним временам нечасто встретишь, — сочувственно поддакивали рассказчику.

— Вот и я говорю, — пуще распалялся Каллистрат Прокофьевич. — Так мало того, что сей господин над моей супружницей заступничество учинил, так еще ее до самого дому проводил и отеческое увещевание сделал, чтоб более, стало быть, по улицам в темное время одна-одинешенька не шастала. А как до дому нашего дошли, она и спрашивает: «Как, мол, имя ваше, чтоб было кого в своих молитвах помянуть? Ведь коли б не вы, не знамо, чем бы все и закончилось».

— И снасильничать ведь могли, — сокрушались слушатели. — Это у них ноне запросто.

— Могли, — кручинился рассказчик.

— И порезать до смерти могли.

— Могли, — снова соглашался Каллистрат Прокофьевич, вздыхая. — Еще как могли. Так вот, стало быть. Спрашивает она у сего господина имя. А он: «Это, — грит, — барышня-сударыня, ни к чему. Все равно, — грит, — вскорости я отсюдова уеду. И так, дескать, задержался более, чем намеревался». Ну, она все равно к нему с расспросами всякими, а он только и сказал, что есть он человек приезжий и остановился в нумерах таких-то. А вот каких, супружница моя и не упомнила.

— Так, может, в наших? — спрашивали словоохотливого мужика гостиничные служки.

— Может, и в ваших, — пожимал плечами Каллистрат Прокофьевич.

— А каков он, она упомнила?

— А то, — немного обижался за супружницу мужик. — Сказывала, что был он высокий, годов тридцати, в хорошем пальто и бобровом «пирожке». Ну, бородка у него еще была и это, пенсне с темными стеклами. Вот я, стало быть, и ищу его, чтобы благодарность ему свою объявить. А то неловко: человек нам доброе дело сделал, а мы ему — ни здравствуй, ни прощай. Не видали у себя такого?

— Не видали, — звучало в ответ.

Но в нумерах Филиновича ему сказали:

— Видали.

— А как зовут-то его? — напрягся Каллистрат Прокофьевич.

— Кажись, Слепневым.

— Нет, брат, ты мне не «кажись», ты мне точно скажи, как этого благородного господина зовут. Уж чтоб было все честь по чести: имя, отчество, чин, — попросил распорядителя Каллистрат Прокофьевич.

— Ладно, присядь покуда, — буркнул распорядитель и отправился в конторку, где хранилась гостевая книга. Вышел он из нее минуты через три.

— Спаситель супружницы твоей — саратовский дворянин, коллежский секретарь. Зовут Александром Александровичем Слепневым. Проживает в нумере двадцать втором.

— Вот благодарствуй, мил человек! Вот услужил так услужил! — засуетился Каллистрат Прокофьевич. — Он в какие часы у себя-то бывает?

— По-всякому.

— А щас?

— Вышедши.

— Ладно. Побегу к супружнице, — просиял лицом Каллистрат Прокофьевич. — Доложусь, за кого ей бога молить. А вечерком мы к вам вместе обои притопаем, чтобы, значит, благодарствие свое ему выказать. Только это, — доверительно произнес он, — не говори ты ему, что я тут был и про него спрашивал. Он, видать, человек скромный, еще уйдет, нас не дождавшись. А так и нам приятственно будет, и ему — сюприз.

— Как скажешь, — усмехнулся распорядитель и недвусмысленно посмотрел в глаза просителя. — Только у нас правило: докладывать постояльцам о том, что их спрашивали.

— Так, ежели ты доложишь, уже не то будет, — правильно оценив взгляд распорядителя, полез в карман Каллистрат Прокофьевич. — Вот, — протянул он ему рублевик. — Это тебе за помощь. Так не доложишь?

— Нет, — ответил с улыбкой распорядитель, принимая желтенькую бумажку. — А то какой же это будет сюрприз, ежели он знать будет, что вы придете, верно?

— Верно! — повеселел Каллистрат Прокофьевич. — Никакого сюприза уже не будет. Ну, так я пошел?

— Ступай, ступай, — махнул рукой распорядитель, пряча денежку в карман.

Менее чем через минуту в переднюю нумеров вошел коллежский секретарь Слепнев.

— Долго будете жить, — сказал ему из-за своей конторки распорядитель.

— Что вы сказали, простите? — остановился возле него Александр Александрович.

— Я говорю, жить долго будете, — вышел навстречу постояльцу служитель. — Только что о вас с одним мужиком речь вели.

— С каким мужиком? — насторожился Слепнев.

— С тем, чью супружницу вы вчера от громил отбили, — не скрывая восхищения, сообщил распорядитель. — Говорит, вечером вместе с ней благодарить вас придут…

— Вечером? — равнодушно переспросил Александр Александрович.

— Ну да. Сюрприз для вас хотят сделать.

— Да, это, конечно, будет для меня большо-ой сюрприз, — произнес, о чем-то размышляя, постоялец и быстро осведомился: — А какой он из себя, мужик этот?

— Мужик как мужик. В бороде и усах, — оторопело ответил распорядитель, тщетно силясь вспомнить еще что-либо о словоохотливом просителе. — Неприметный такой…

— Ну, это уж точно — неприметный, — сказал Слепнев фразу, значение которой распорядитель совершенно не понял. Но спросить постеснялся. — И куда он пошел?

— Туда, — махнул рукой служитель в сторону университета и не успел моргнуть, как постояльца и след простыл.

Ему повезло. Едва за ним закрылись двери передней, как возле нумеров остановились открытые городские сани. Как только офицер с дамой покинули их, Александр Александрович, плюхнувшись в сани, резко бросил вознице:

— К университету. Живо!

Ванька тронул поводья, и они покатили в конец Воскресенской улицы. Публика здесь была все чистая, так что разглядеть меж них простого сермяжного мужика не представляло особого труда.

Он нагнал его, когда тот свернул на Университетскую. Впрочем, тот это мужик или не тот, предстояло еще проверить.

Повернув вслед за ним, Слепнев доехал до Малой Каменной и вышел. Затем, перейдя на ту сторону, по которой топал неприметный мужик, он пошел ему навстречу, резонно полагая, что ежели сей мужик есть полицейская ищейка, то он непременно начнет за ним слежку. Поравнявшись с мужиком и кинув на него безразличный взгляд, «коллежский секретарь» прошел мимо и вышел на Воскресенскую. Слежку за собой он заметил только тогда, когда уже прошел университет и остановился у витрины кондитерского заведения Комонена. Незаметно скосив глаза, он увидел, что неприметный с большим знанием дела пасет его, разыгрывая из себя простоватого крестьянина, впервые попавшего на главную городскую улицу и крутящего во все стороны головой, будто все здесь было ему в диковинку.

Удовлетворенно хмыкнув, Александр Александрович неторопливо, будто совершая совсем не обязательное дефиле, дошел до перекрестка и повернул на Петропавловскую улицу. Пройдя сажени три, он незаметно оглянулся и увидел мужика. Тот, приостановившись и задрав голову, рассматривал помпезное барокко собора Святых апостолов Петра и Павла. Рот его был открыт от изумления.

Дойдя до пересечения с Большой Каменной, магнетизер свернул на нее и стал рассматривать витрину ювелирной лавки. Дождавшись, когда из нее выйдет единственный посетитель, он вошел внутрь.

Каллистрат Прокофьевич, увидев, что объект наблюдения вошел в ювелирную лавку, остановился неподалеку, продолжая изображать из себя приезжего простоватого ротозея, раздумывающего, в какую сторону направить ему свои стопы. И тут из дверей лавки выглянул его фигурант и поманил его пальцем:

— Простите, можно вас на минутку?

— Меня? — натурально удивился Каллистрат Прокофьевич.

— Вас, вас, — вежливо и с доброжелательной улыбкой отозвался фигурант. — Если вам, конечно, нетрудно.

Обстоятельства были столь неожиданны для агента, что он совершил ошибку: пошел на зов крайне опасного господина, о чем его, кстати, не забыл предупредить полицмейстер. Напустив на себя как можно большей простоты, он вошел в лавку и сразу встретился взглядом с глазами фигуранта. Эти глаза словно прожигали насквозь. Фигурант вдруг поднял руки и стал манипулировать ими примерно за сажень от Каллистрата. Магнетизер мягко водил ладонями от его головы к ногам, отчего те становились ватными и как бы увеличивались. Агент попытался было повернуться, но лишь слегка качнулся туловищем — его ноги положительно не хотели отрываться от пола. Руки также не желали слушаться. Каллистрату Прокофьевичу все же удалось оторвать взгляд от глаз фигуранта и перевести его на хозяина лавки, стоящего за прилавком. Тот во все глаза наблюдал за действиями магнетизера и нервически поглаживал на пальце серебряный перстень с изображением заключенного в треугольник Всевидящего Ока, от которого во все стороны расходились лучи.

«Он с ним заодно», — успел подумать Каллистрат Прокофьевич, прежде чем в его голове помутилось и он потерял чувство места и времени. А магнетизер, неотрывно глядя своими горящими глазами в лицо агента, продолжал совершать свои раппорты, манипулируя ладонями так, словно желал разложить свою жертву на крохотные невидимые частицы и растворить их в воздухе.

Из горла Каллистрата Прокофьевича вырвался придушенный хрип.

— Какой сильный человек, — заметил хозяину лавки магнетизер, не отрывая взгляда от агента. — Другой на его месте уже давно перестал бы сопротивляться, а этот, гляди, все еще борется.

— Ага, — тупо кивнул брильянтщик, дабы просто не оставить без внимания обращение такого человека.

— Кажется, пора, — сам себе сказал магнетизер и подошел вплотную к агенту. — Ну что, дружок, опростоволосился? — участливо спросил он.

Каллистрат Прокофьевич молчал и смотрел куда-то поверх головы магнетизера.

— Скажи мне, что будет с тобой через минуту? — властно произнес магнетизер и коснулся ребром ладони щеки агента. — Я разрешаю тебе говорить.

— Я умру, — механическим голосом андроида ответил Каллистрат Прокофьевич.

— А дальше?

— Потом будет темно.

— Загляни еще дальше?

— Потом будет Суд…

— Все правильно, — выдохнул магнетизер и приложил к тыльной стороне левой ладони агента невесть откуда взявшуюся небольшую стеклянную палочку, будто ставил некую печать.

Каллистрат Прокофьевич вздохнул и повалился на пол, посыпанный опилками.

— Ступай за городовым, — обратился магнетизер к брильянтщику. — Скажешь ему, дескать, зашел в лавку мужчина, спросил, сколько стоит жемчужная брошь для дамы, а когда узнал цену, схватился за сердце и упал. Понял?

— Понял, — кивнул Бентхен. Когда он вышел из-за прилавка, господина в пенсне в лавке уже не было.

Глава 36 СТОРОНЫ ПРИНИМАЮТ РЕШЕНИЯ

— Ну, и где нам теперь его искать? — кипятился Михаил, переводя взгляд с Аристова на дядю и обратно. — Выходит, мы его упустили?!

— Да сядь ты, ради бога, не мельтеши, — оборвал племянника Адриан Андреевич. — Город перекрыт, через заставы просто так и мышь не проскочит.

– Он проскочит. Замагнетизирует этих ваших караульных, и поминай как звали. Ведь так? — посмотрел на Артемия Платоновича Михаил.

— Я не думаю, что он сейчас же будет пытаться уйти из города, — ответил отставной штабс-ротмистр. — Его прислали обеспечить поддержку мятежа, и, пока он не начался, из города магнетизер не двинется. И задача его: ликвидация предателей, провокаторов и всех тех, кто может помешать мятежу. Думаю, нет, уверен, что он еще здесь.

— Я согласен с Артемием Платоновичем, — отозвался полицмейстер. — Задача этого вашего магнетизера им еще не выполнена, к тому же местонахождение его нам неизвестно, так чего ради ему сейчас бежать из города? Что ему грозит? Ничего. Сейчас самое правильное для него — залечь, затаиться и выжидать.

— И наносить из своего логова смертельные удары, — добавил Аристов. — Ужалил — и снова в нору.

— И как нам его искать? — не унимался молодой Дагер.

— Ему нужно есть, пить, спать, быть в курсе событий в городе. Все это может обеспечить только его подручный. Значит, он живет у какого-то своего сообщника, и надо найти его, — сказал полковник. — Вот этим мы для начала и займемся. Кроме того, вряд ли он сможет выполнять свои задания, не выходя из своей норы. Описание его у нас есть, и сегодня же его будут знать все полицейские в городе. Задействуем наших агентов и осведомителей, всех до единого! Человек в городе — не иголка в стоге сена. Кто-нибудь, да увидит. Обязательно. Первая же его прогулка по улицам станет нам известна, поверь мне, дорогой племянник.

Такой секретный разговор происходил в полицмейстерском кабинете полицейского управления в то самое время, когда на квартире Полиновского собрались в ожидании будто бы опять приехавшего из Москвы поручика Черняка полтора десятка средневолжских комитетчиков. Но вместо Черняка к Полиновскому вошли поручик Мрочек и неказистый с виду молодой человек с серебряным перстеньком на безымянном пальце. Заключенное в треугольник Всевидящее Око на таком перстеньке испускало вокруг себя лучи. Представившись студентом Петербургского университета Юзефом Сильвандом, молодой человек сообщил, что привез оружие, деньги и манифест, который следовало немедля распространить в народе.

— Четырнадцать револьверов, привезенные мною, находятся на квартире господина поручика Мрочека, их вы можете получить хоть завтра, — сказал Сильванд, передавая Полиновскому деньги и пачку печатных манифестов. — Вот вам четыреста рублей, на которые надлежит купить еще оружия. Двенадцать тысяч рублей серебром, что я привез с собой, будут переданы штабс-капитану Иваницкому, которому поручается общее руководство всеми действиями как первого помощника поручика Черняка. Манифесты вам надлежит разослать с пропагандистами для подготовки народа к всеобщему восстанию, дата которого вам будет сообщена позже.

— А где сам Черняк? — недовольно спросил Жеманов.

— В Москве. Он занят стратегической разработкой всеобщего восстания в Поволжье. Вот, — достал Сильванд из кармана четвертушку почтовой бумаги. — Это его воззвание к вам и всем участникам восстания. Прочтите, пожалуйста, вслух.

Полиновский принял из рук Сильванда бумагу.

— «Граждане! — начал читать он. — Народный комитет „Земля и воля“, назначив меня гражданским начальником Средневолжской губернии и военным старшиной города Средневолжска, предписал содеять вооруженное восстание и завладеть Средневолжском. Для сего избираю себе в помощники штабс-капитана Иваницкого, которому поручаю разделить готовых участвовать в восстании на отряды, ежели таковых много — по десять, ежели меньше, то по пять человек, из коих выбрать между собой старшего для получения и передачи приказаний. При сем посылаю печатные манифесты от имени государя императора, с которыми приказываю разослать пропагандистов для возбуждения и приуготовления народа в близ— и дальнележащих к Казани уездных городах, селах и деревнях.

На первые потребности посылаю четыреста рублей и четырнадцать револьверов. Казна восстания в сумме сорока тысяч рублей, за исключением двенадцати тысяч, посланных мною моему помощнику господину Иваницкому, покуда находится у меня. Ее, как и остальное оружие, я привезу сам перед началом восстания. В канун его мною будет проведено общее совещание вместе со старшинами десяток или пятерок, которым будет в деталях сообщен план восстания и отданы приказания. Разглашение плана восстания будет караться смертию. Общий план восстания сообщит вам на словах мой помощник господин Сильванд, который также никому не должен быть сообщен под страхом смерти.

Максим Кречет (так я теперь называюсь)».

— Что-то слишком многовато угроз, — пробурчал после окончания чтения воззвания Аркаша Бирюков, явившийся на встречу на удивление трезвым. — Будто все мы здесь либо провокаторы, либо неразумные дети.

— Простите, но я лишь делаю то, что мне поручено, — сдержанно заметил Сильванд. — И ваши претензии не по адресу.

— А вам хоть известно, что происходит в городе? — спросил Жеманов. — Что все полторы тысячи гарнизона поставлены в ружье, что всюду усилены караулы, что арестовываются ваши люди, присланные нам на помощь из боевых организаций? Начинать восстание в Средневолжске — значит загодя обречь его на неуспех. К тому же…

— Нам это известно, — перебил его Сильванд. — Поэтому, как и было объявлено в только что выслушанном вами воззвании господина Черняка, я должен изложить вам общий, скорректированный на данный момент план восстания. Вы готовы его выслушать?

— Готовы, — ответил за всех Владислав Полиновский.

— Тогда к делу, — заключил прения сторон Сильванд. — Восстание надлежит начинать с деревень, жителей которых следует возбудить распространением подложного манифеста, что я доставил вам. По сведениям штабс-капитана Иваницкого, крестьян, готовых взяться за вилы и топоры, будет не менее шести тысяч. Согласитесь, это уже сила. На первых порах нужно обезоружить роту солдат господина Иваницкого, стоящую в селе Бездна, как известно, весьма мятежном. Штабс-капитан будет всячески содействовать этому, и он к тому уже подготовлен, так что успех данного предприятия будет несомненным. Затем крестьяне и примкнувшие к ним солдаты под руководством штабс-капитана берут уездный город Спасск, захватывают там казначейство, арсенал и раздают ружья восставшим. Далее их отряды идут на Ижевск, забирая в попутных городах и селах деньги и оружие и раздавая подложный царский манифест, в результате чего к ним будут присоединяться новые крестьяне. Когда восставшие подойдут к Ижевску, это уже будет несокрушимая сила. Они без труда захватывают охраняемый лишь инвалидной стражей с тесаками Ижевский завод, где заготовлено тридцать тысяч ружей, и уже затем поворачивают на Средневолжск. При подходе к нему хорошо вооруженной армии повстанцев вы поднимаете мятеж внутри города, и его власти вместе со своим гарнизоном оказываются как бы меж двух огней. Они начинают метаться и паниковать, что, естественно, нам на руку, защита города всячески саботируется нашими людьми, внедренными заранее в различные сферы его властных и управленческих структур, восставшие идут на приступ и, я думаю, без особых усилий берут Средневолжск. Весть о том, что Средневолжск пал, быстро распространяется по всему Поволжью. В город стекаются все новые и новые толпы крестьян, повстанческое движение распространяется по всей Волге, доходит до Астрахани и далее смыкается с движением украинских повстанцев и восстанием в Царстве Польском. Все. Победа! Вот, собственно, и все, что я имел поручением вам доложить.

— А что, мне нравится, — отозвался Иван Маркович Красноперов. — Завтра же запишусь в «апостолы» и отправлюсь в Вятку с манифестом. Только прежде, — он усмехнулся, — попрощаюсь с прелестницей Клеопатрой.

— А я на Фоминой неделе пойду в Лаишев, — заявил Миша Элпидин. — Есть там у меня дружки-приятели, помогут распространить лжеманифест.

— Я тоже хочу в «апостолы», — произнес Костик Лаврский слово, которым обозначалось хождение комитетчиков в народ с целью распространения прокламаций (одним из стимулов являлась обязательная встреча с ненасытной распутницей). — Конечно, после свидания с Клеопатрой.

— А я, считайте, уже отправился, — заявил Аркаша Бирюков и действительно засобирался. — Давайте мне десяток манифестов, и я пошел. Но сперва, конечно, загляну к ней.

— Простите, господа, — прервал зашумевших было революционеров Сильванд. — Я весьма тороплюсь, посему разрешите мне не принимать участия в ваших обсуждениях, кто, когда и где будет распространять переданные вам господином Черняком манифесты. Засим, — он отвесил общий поклон, — прощайте. Желаю вам успехов.

Он вышел из гостиной, кивнув Мрочеку, чтобы тот следовал за ним. Но тот медлил. Он подошел к Полиновскому и тихо спросил:

— А кто это такая, Клеопатра, о которой все говорят?

— О, поручик. Это невозможно объяснить в двух словах, — улыбнулся Владислав. — Право, я затрудняюсь вам так с ходу ответить.

— И все же? — настаивал Мрочек.

— Ну, это такая женщина, прехорошенькая, надо заметить, и молодая, которая может предоставить вам такие плотские удовольствия, о которых вы даже не смели думать в ваших самых смелых мечтах, — не сразу ответил Полиновский. — На днях она доставила наслаждение сразу пятерым любовникам.

— Враз? — не поверил поручик.

— Именно, — подтвердил Владислав. — О, это надо было видеть.

— И вы видели?

Владислав загадочно улыбнулся:

— Разумеется.

— А она делает… — Мрочек приблизился к студенту и прошептал короткое французское слово.

— Еще как! — ответил Полиновский. — И ее мастерство в этом, поверьте, не имеет границ.

— А мне можно будет нанести ей визит? — слегка смущенно произнес поручик.

— Как нашему товарищу и одному из руководителей будущего восстания — можно, — понимающе улыбнулся Полиновский. — Когда вы намерены посетить ее?

— Завтра… Нет, сегодня, — быстро ответил Мрочек.

— Сегодня? — раздумчиво протянул Полиновский и оглянулся на комитетчиков, бурно обсуждающих очередность своих визитов к Клеопатре. — Давайте все же завтра, хорошо?

— Хорошо, — слегка сникшим голосом ответил поручик. — Куда мне подойти?

— В Старогоршечную улицу, дом Бугровской. Там у нас Студенческий клуб. Подниметесь на второй этаж и спросите меня. Я вам все устрою.

— Ладно, — немного повеселел Мрочек. — Тогда до завтра?

— До завтра, — ответил Полиновский и, проводив его и Сильванда до самых ворот, вернулся в гостиную. — Итак, господа, кого из вас записывать в «апостолы»? — шутливо спросил он.

Желающими сказались все.

— Всех я отпустить не могу, — заявил Владислав. — Кто-то должен остаться здесь, иначе мы оголим наш комитет совершенно.

— Тогда назначь сам, кто останется с тобой, — сказал кто-то.

— Хорошо, — согласился Полиновский. — Останутся Жеманов и Шлыньковский. Остальных прошу получить манифесты…

Глава 37 ФЛИГЕЛЬ-АДЪЮТАНТ НАРЫШКИН

До Москвы, а затем до Нижнего Новгорода они вместе ехали поездом. Правда, флигель-адъютант Нарышкин ехал первым классом, в синем вагоне, а Глассон в желтом, второклассном. И все бы это было ничего, ежели б не приставленный от Нарышкина к Ивану соглядатай, здоровенный рыжий детина, не сводивший с него глаз все восемь суток дороги, будь то в поездном купе или тряском дилижансе, на коем они добирались из Нижнего до Средневолжска. Когда ехали в поезде, детина всегда вставал и топал следом за Глассоном даже тогда, когда тот отправлялся в ретирадную комнату справить естественную нужду. И терпеливо ждал у запертой на задвижку двери, покуда тот не выйдет.

Как ниточка за иголочкой тянулся рыжий попутчик за Иваном, торопящимся до нужника на постоялом дворе, и мало что не заглядывал за незапирающуюся дверь отхожего места, — а то ли, что положено, делает поднадзорный?

Однажды ночью, уже на последнем постоялом дворе перед Средневолжском, Глассон проснулся с неуемным и острым желанием немедленно выпорожниться. Иван вскочил и скорым шагом направился до нужного места. Он влетел в него со скоростью пули, но когда присел над зловонным отверстием и громко принялся за дело, то, к своему неподдельному стыду и даже некоему ужасу, увидел в раскрытую щель двери маячившую тень. То, конечно, стоял на своем посту рыжий. Иван раздраженно притянул дверь рукой и нарочно просидел в нужнике дольше необходимого. А наутро прямиком направился к Нарышкину, намереваясь высказать ему кучу резкостей и претензий.

Михаил Кириллович пил кофей и закусывал припасами из своего дорожного сундучка. Глассон, поздоровавшись и негодуя лицом, приступил:

— Господин полковник. Я дворянин и считаю непозволительным так третировать меня со стороны вашего держиморды. Он буквально не дает мне прохода, всюду, как привязанный, следует за мной, будто боится, что я убегу. А ведь я сам, если помните, по собственной воле, не собираясь куртизировать, но обеспокоенный зреющим в моем городе противуправительственным заговором, пришел к вам и доложил обо всем. Почему же тогда ежечасно, если не сказать ежеминутно, я испытываю к себе столь явно выраженную обструкцию? Отчего ко мне такое недоверительное отношение и надзор денно и нощно? — Иван гордо поднял подбородок и выставил ногу вперед. — И вот я заявляю вам: мне провожатые до нужников не нужны!

— Вы закончили? — спокойно спросил Нарышкин, заев очередной глоток сдобным печеньем.

— Да, — с вызовом ответил Глассон, еще круче вскинув подбородок. Вся его поза просто вопияла об оскорбленном достоинстве.

— Превосходно, — кивнул полковник и вдруг гаркнул так, что тренькнули стекла: — Семен!

— Я, ваше высокородие, — тотчас просунулась в двери комнаты рыжая голова глассонского ненавистника.

— Зайди-ка, — нахмурил брови Нарышкин.

Ненавистник вошел и встал у двери, приняв позу смирения. Светлая бронзовая медаль в память Крымской войны и серебряный Георгиевский крест для нижних чинов слегка топорщились на его покатой груди.

— Вот, Семен, жалуется на тебя наш господин студент, — обратился к нему Михаил Кириллович. — Сказывает, третируешь ты его и подвергаешь обструкции.

— Это что же такое, ваше высокородие?

— То есть стесняешь его и мешаешь в его передвижениях. Так ли это?

— Виноват, господин полковник, — по-военному ответил рыжий.

— Нет, ты ответь, так это или не так?

— Так, ваше высокородие.

— Значит, третируешь? — повысил голос Нарышкин.

— Точно так, третироваю.

— И подвергаешь обструкции!

— Подвергаю, господин полковник.

— А почему ты это делаешь? — строго спросил Михаил Кириллович.

— Во исполнение приказу, — вытянулся в струнку Семен.

— Чьего?

— Вашего, господин полковник.

— Вот видите, — примирительно обратился флигель-адъютант к Глассону. — Семен ни в чем не виноват. Он просто исполняет мой приказ. А я исполняю приказ генерал-майора Потапова. Александр Львович же, в свою очередь, выполняет приказ его высокопревосходительства князя Василия Андреевича Долгорукова. А его сиятельство главный начальник Третьего отделения… Догадываетесь, чей приказ он исполняет? Вы что-то имеете против Его, отдающего приказы? Нет? А против меня? Тоже нет? И правильно делаете! А иначе я надавал бы вам пощечин… как дворянину.

— Мне кажется, вы забываетесь, полковник, — заалел лицом Глассон.

— Я? Ничуть. Что, призовете меня на дуэль? — усмехнулся Нарышкин. — Так я с вами не стану драться.

— Это отчего же? — с вызовом спросил Глассон, меча в полковника праведные искры из глаз.

— Потому, — лениво ответил флигель-адъютант. — Просто я с такими, как вы, не дерусь. И полно, — уже прикрикнул он на Ивана, — изображать из себя надутого павиана. Я — буду приказывать, а вы — исполнять. Вам понятно?

Глассон молчал.

— Понятно, я вас спрашиваю? — уколол взглядом Ивана полковник.

Иван, чувствуя, что вот-вот может схлопотать хорошую оплеуху, как можно более нехотя ответил:

— Понятно.

— Ну, вот и славно, — как ни в чем не бывало сказал Нарышкин. — Семен, — вдруг позвал он детину. — Подойди-ка ближе.

Когда тот подошел, полковник вынул портмоне и достал из него синенькую.

— Возьми, братец, — с неожиданной теплотой сказал Нарышкин. — Отошли, что ли, домой, пусть твои порадуются.

Когда Семен ушел, полковник поднял на Глассона свои стального цвета глаза.

— Ежели бы все были такие, как Семен, мы бы не проиграли Крымскую кампанию. М-да, — после недолгого раздумья произнес он. — Скоро я вас избавлю от опеки Семена, — процедил он. — Вы отправитесь в село Бездна к своему доброму знакомому штабс-капитану Иваницкому. Вы очень захотите поохотиться с ним, — с некоторым нажимом возвысил голос полковник. — Заодно выясните, где штабс-капитан прячет нелегальную литературу, деньги и оружие. Перед отъездом от него спросите, не желает ли он передать что-либо или написать письмо своим средневолжским товарищам. Мне думается, что он захочет через вас послать им весточку. А потом мы арестуем его, Жеманова и вас.

— А меня-то за что? — искренне удивился Иван.

— В целях конспирации. Чтобы не навлечь на вас подозрений, — хмыкнул полковник. — Отвезем вас обратно в Петербург, подержим малость в следственной камере, снимем с вас по всей форме показания и отпустим на все четыре стороны.

— А-а как мой…

— Вы хотите сказать, а что же ваш гонорар?

— Ну…

— Так не извольте беспокоиться, — деревянно улыбнулся Нарышкин. — Государь уже отдал распоряжение выдавать вам на обзаведение фотографическим салоном три тысячи целковых. Когда все закончится, разумеется. Этого вам вполне хватит для исполнения вашей мечты.

Их пути разошлись на дорожной станции Тюрлема. Флигель-адъютант поехал на своем дилижансе в Средневолжск, куда он был направлен для визитации министром внутренних дел Петром Александровичем Валуевым по представлению князя Долгорукова, а Глассон отправился на перекладных южнее, держа путь в Спасский уезд, а точнее — в село Бездна, где квартировал со своей ротой известный теперь не только ему, Ивану Глассону, но и шефу Отдельного корпуса жандармов князю Долгорукову, министру внутренних дел Валуеву и военному министру Дмитрию Алексеевичу Милютину штабс-капитан Наполеон Иваницкий.

Глава 38 СТРАННЫЙ «КЛИЭНТ»

Веселый дом мещанки Раисы Мироновой располагался в конце улицы Поповка, как раз против протока, соединяющего озера Нижний и Средний Кабан. Кроме Мироновой, проживали в нем семь или восемь девок-блудниц, коих приставу пятой полицейской части города коллежскому асессору Ивану Яковлевичу Борисову выдавала она за родных и двоюродных племянниц-сироток, отстегивая ему со своего неправедного доходу красненькую кажинный месяц согласно давнему уговору. Половина слободы, конечно, из племени мужского и по большей части неженатого, хаживала в известный дом, чтобы дать продых работной душе и утешиться телесно. Особливо много народу толклось во дворе веселого дома в дни воскресные, а особенно после получения жалованья, ибо каждый второй способный к труду мужик, не считая каждого первого, гнул спину на мыловаренном заводе братьев Крестовниковых, выжимающих из них за рабочую неделю все соки, однако копейку платил исправно и без задержания. В такие дни спрос на мироновских девок был столь высок, что к ним выстраивалась очередь, а случались и драки, после чего приходилось Раисе выкладывать трешник еще и квартальному надзирателю Ваське Иринархову, дабы тот помалкивал и сие происшествие по начальству не докладал. А уж если совсем становилось туго, то она, вспомнив веселую молодость, трудилась с ними заодно.

В дни же будние и скоромные так называемых клиэнтов, охочих до любодейства за деньги, было мало; ну разве какой подгулявший купчик залетит с пьяных глаз или фартовый, удачно скинувший ворованное рухло барыге, да забредет исстрадавшийся вконец скубент или истекающий юношескими соками угрястый гимназист. Ночами и вовсе было безмятежно. Да и то сказать, кому чужому взбредет в голову топать до веселого дома по слободской Поповке, славившейся во всем Средневолжске своими шибенниками и громилами. Поэтому и удивилась Раиса, когда в ночь на Преставление Святителя Варсонофия, открыв на стук дверь, увидела она прилично одетого господина в широкополой шляпе, надвинутой на глаза, и шарфе, закрывающем лицо по самые ноздри.

— Вам кого? — на всякий случай спросила она.

— Девицу, — освободив рот от шарфа, ответил господин.

— Ну, проходите, — пригласила Раиса гостя в комнаты. — Вам как, одну или зараз двоих?

— Одну. — Ей показалось, он усмехнулся.

— С собой возьмете или тут будете?

— Тут, — коротко ответил гость.

— Полтора рублика, — запросила она цену, завысив ее втрое. Раиса была мадамой тертой и по своему богатому опыту знала, с кого можно спросить больше, а с кого и заикаться не стоит. С этого ночного гостя было можно. — Вся ночь — трешник, — заключила она.

Гость молча достал портмоне, отсчитал полтора рубля и передал их Раисе.

— Только я хотел бы выбрать, — попросил он.

— Сделаем, — приняла деньги Миронова и вышла. Вернулась она минуты через три, ведя за собой полураздетых заспанных девиц. — Прошу.

Гость долго и пристально рассматривал девиц. Его глаз из-под широких полей шляпы было не рассмотреть, но каждая из них хорошо чувствовала момент, когда ночной клиэнт смотрел именно на нее. Кто-то из девиц был совершенно безразличен к происходящему и желал лишь побыстрее отправиться обратно спать, кто-то смотрел на гостя с интересом, а то и с призывом.

Наконец гость указал на одну из них пальцем и коротко произнес:

— Ее.

— Везет тебе, Мелания, — хохотнула девица, стоящая рядом с ней. — Этот господин, я тебе точно говорю, за свои денежки все из тебя выжмет. До самого донышка.

— Да будет тебе, — не больно ткнула ее локтем в бок Мелания, стараясь разглядеть в неясном свете масляного фонаря лицо ночного клиэнта. На миг какое-то смутное предчувствие кольнуло ее грешную душу и тотчас прошло, не дав Мелании даже успеть нахмуриться. — Чего он лицо свое не кажет? — буркнула она.

— А не хочет, — снова хохотнула товарка. — Может, уродство какое скрывает, а может, господин какой важный. Сюда ведь и такие захаживают. Да ведь у мужика главное не лицо, так ведь, Мелания?

— Все свободны, — гаркнула строго на девиц Миронова, и те покорно удалились.

Мелания подошла к клиенту и присела рядом.

— Вам комнату или удовольствуетесь кушеткой? — вяло поинтересовалась Раиса.

— Комнату.

— Тогда, будьте добры, еще четвертачок.

Гость достал из портмоне пятидесятикопеечную монету и сунул прямо в ладонь Раисе. Затем, не дожидаясь сдачи, поднялся:

— Куда?

— Туда, — указала Раиса на одну из дверей. — Водочки или чихиря не желаете?

— Нет, — буркнул гость.

— А девушку угостить? — не отставала Миронова. Гость не торговался, значит, с него можно выжать и поболее.

— Позже, — отрезал гость и, схватив Меланию за руку, скрылся за указанной дверью.

— Ишь, как его приспичило, — вслух произнесла Раиса, так же, как до того товарка Мелании, решив про себя, что сей клиэнт менее чем через три захода не выйдет. А может, и через четыре. Она вздохнула и решила записать на Меланию не тридцать пять копеек, как обычно, а целый полтинник.

— Как желаете, господин хороший? — игриво спросила Мелания, скинув рубаху и оставшись в одних панталонах. — А почему вы не раздеваетесь?

Она подошла к нему и стала разматывать шарф, несколько раз обернутый вокруг шеи. Когда она сняла его, оказалось, что у клиэнта аккуратная черная бородка. А когда она сняла шляпу и встретилась с его взглядом — невольно вскрикнула. Затем она закричала, громко, протяжно, чтобы услышали все, но из горла ее, кроме шипения и легкого хрипа, не донеслось ни единого звука.

Клиэнт засмеялся и стал вращать ладонью вытянутой навстречу ей руки, словно раздевая ее. Плечи Мелании опустились, и она стояла, не в силах сдвинуться с места и шевельнуть рукой, похожая в своей неподвижности на мраморную кариатиду, к которой мастер, верно, по забывчивости, приладил руки.

Александр Александрович поднялся, вплотную приблизился к Мелании, у которой, казалось, жили одни только глаза, и коротко и сильно дунул ей в чело. Глаза ее тут же закатились, и она стала заваливаться назад. Девушка бы упала на спину, не подхвати ее вовремя магнетизер. Он отнес ее на кушетку и прикрыл лоскутным одеялом. Проделав над ней еще несколько раппортов, после чего Мелания стала мерно дышать и на лице ее появился легкий румянец, Александр Александрович достал из внутреннего кармана небольшую изящную бонбоньерку, в коих любовники дарят обычно конфекты своим одалискам, и сунул ее под подушку Мелании. Затем надел шляпу, замотал вокруг шеи шарф и вышел из комнаты.

— Что так скоро? — немного обеспокоенно спросила Раиса, вышедшая из своего будуара, заслышав шаги. — Может, что-то не так?

— Все так, — успокоил ее гость, направляясь к входной двери. — У вас очень приличное заведение.

— Мы стараемся, — улыбнулась Раиса, польщенная похвалой. — Приходите еще.

— Непременно, — заверил ее гость и отвесил легкий поклон. — Прощайте.

Когда Миронова заглянула в комнату Мелании, все же слегка тревожась по причине столь скоротечного свидания — даже изнывающим от желания гимназистам требовалось больше времени для услады, нежели затратил на посещение девицы странный ночной клиэнт, — та преспокойно спала. «Нет, за три минуты работы пятьдесят копеек будет многовато», — подумала Раиса и решила записать на счет Мелании обычную сумму — три гривенника с половиною.

Глава 39 ПОКУШЕНИЕ

Мелания открыла глаза, глубоко вздохнула и потянулась. А славно она выспалась! Где-то далеко, верно, в крепости затренькали мелодичным перезвоном большие и малые колокола, сообщая православным обывателям об очередном храмовом празднестве. Солнечный луч, медленно ползший по разноцветным квадратикам одеяла, добрался до ее руки и коснулся ее своим ласковым жалом. Хорошо!

Мелания сбросила одеяло, накинула рубашку и пошла умываться. Ее товарки уже плескались у двух рукомойников, толкаясь и подхохатывая друг над другом. Ее появление еще более оживило их, и шуточки посыпались на нее с разных сторон.

— Ну как, Мелания, тебе твой ночной клиэнт? Не съел тебя?

— А какого размера у него был его дружок?

— Он тебя так и молотил в шляпе и шарфе?

Одна из самых бойких девиц, раззадорившись, нечаянно ткнула ее в плечо. Мелания, резко повернувшись, с такой силой оттолкнула ее, что та кубарем полетела на пол.

— Ты чо? — разом притихли девицы. — Она же нечаянно.

— Ничо, — лучисто улыбнулась Мелания. — А за нечаянно бьют отчаянно.

Она спокойно умылась и прошла к себе. За утренним чаем все молчали, что вызвало некоторое недоумение Раисы:

— Что это с вами, девки?

— Это не с нами, — отозвалась та, что чаянием Мелании побывала на полу, и кивнула в ее сторону: — Это вот с ней.

— Да? — повернулась Раиса в сторону Мелании. — И что же это с тобой такое?

— Ничего, Раиса Михайловна. Все хорошо.

Она улыбнулась, но глаза ее остались холодными и пустыми, будто она смотрела вовсе не на Миронову, а куда-то внутрь себя.

— А можно я схожу в город?

Произнесено было это таким тоном, что всем сидящим за столом сразу стало понятно: «да» скажет Раиса или «нет», Мелания все равно уйдет.

— Хорошо, сходи, — не нашлась более ничего ответить Раиса. — Только не долго.

— Нет, не долго, — ухмыльнулась Мелания и вышла из-за стола…

…Магнетизер ухмыльнулся и стряхнул руки, словно сбрасывая с них капельки влаги. Покуда все шло как по маслу. Сейчас он заставит ее одеться и подойти к своей кушетке. Все так… Вот она надевает свою стеганую кацавейку, боты, шляпку с искусственными цветочками… Стоп. Не надо шляпку. Надевай простую косынку. Вот так-то оно лучше! А теперь ступай к кушетке. Обернись и посмотри, не наблюдает ли кто за тобой. Теперь сунь руку под подушку. Ага, коробочка для конфект. Господа такие коробочки называют бонбоньерками. Сунь ее за пазуху. Теперь ступай к двери. Выходи на улицу. Не оглядывайся. Тебе незачем оглядываться. Теперь иди. Ты знаешь, куда…

На улице было слякотно и тепло. Солнце уже ощутимо грело, и воздух был прозрачный и какой-то звонкий. Слободской шум не сливался, как обычно, в протяжный однообразный гул, а распадался на отдельные, ясно различимые звуки. Вот в каком-то из дворов, начав гулко и закончив сипло, промычала корова. В голых ветвях деревьев закаркали, срываясь на хрип, нахальные вороны; за поворотом на Поперечно-Николаевскую прогрохотали разбитые ледяными колдобинами дроги ломового извозчика. Со стороны магометанского кладбища закричал-запел тонким высоким голосом муэдзин, созывая правоверных на утренний намаз, а за воротами, что остались по правую руку, смешно тявкнул щенок. Мелания шла, слушая все эти звуки и не замечая никого вокруг. Казалось, ноги сами выбирали нужное направление, совершенно не сообразуясь с мыслями, что должны были руководить ими. Мыслей просто не было. Впрочем, одна все же была. Следовало найти его . Она видела, куда идет, слышала звуки, но зачем идет и что будет дальше, пока не знала.

Пройдя Левой набережной Кабана, Мелания свернула на Рыбнорядскую площадь, сохранившую свое название еще с тех дальних времен, когда посредине обширного и пустого места было глубокое озерцо, по берегам которого располагались по преимуществу торговые ряды с рыбой.

Затем медленно, но верно дорога стала подниматься в горку. Нимало не укоротив шага и обходя иных прохожих так, будто они просто топтались на месте, Мелания дошла до Кошачьего переулка и свернула в него. Какой-то выпивший чернявый парень, верно, бывавший в их веселом доме на Поповке или чутьем распознавший в ней барышню для свиданий, навязчиво увязался за ней.

— Мамзель, а мамзель, утешь веселого, я тебе двугривенный дам, — крикнул он ей в спину.

Мелания не обернулась и продолжала идти, не сбавляя шага.

— Слышь ты, курва, тебе говорю! — озлился парень и схватил ее за рукав кацавейки.

Мелания резко обернулась и наотмашь ударила чернявого по лицу. Из его разбитого носа струей хлынула кровь.

— Ах ты, с-сука!

Парень, размазывая юшку, потянулся к голенищу сапога, из которого торчала рукоять финского ножа.

— Ну, ща ты у меня…

Договорить он не успел, как и достать нож, Мелания молча и с такой силой пнула его носком ботика в голову, что тот, даже не охнув, повалился в придорожный сугроб и замер. Мелания огляделась и, убедившись, что переулок безлюден и лицезреющих сей сцены не имеется, пошла дальше.

Через минуту после того, как она увидела по левую руку переулка симпатичную усадебку, за невысоким забором которой меж яблочных и вишневых деревьев вела к дому с мезонином аккуратно вычищенная дорожка, она уже знала, что ей надлежит делать дальше…

…Он уже вполне отчетливо видел против себя абрис плотного высокого человека. Белело лицо, тоже плотное, с двумя светящимися точками под кустистыми бровями ниже большого выпуклого лба. Этот человек удивленно моргнул, так как светящиеся точки глаз на мгновение потухли, а затем снова зажглись. Магнетизер опустил руку и прикрыл глаза.

— Вы? — услышал он глухой голос, доносившийся как будто из глубокого погреба. — Право, не ожидал.

— Я, — произнес магнетизер.

— А как вы узнали, где я живу?

— Я спросила у лекаря, что приходил тогда вместе с вами в мою палату, — медленно сказал магнетизер, стараясь придать голосу доброжелательные нотки.

— У доктора Бровкина? — голос был очень глух.

— Да, у доктора…

— …Бровкина, — для убедительности кивнула головой Мелания.

— Ну, проходите, — отступил на шаг Аристов, давая пройти Мелании. — У вас, верно, ко мне какое-то дело?

— Да, дело, — подтвердила Мелания, усаживаясь на стул. — Я хотела вам сказать…

Она закашлялась и просительно посмотрела на Аристова.

— Принести воды? — догадался Артемий Платонович. — А может, чаю?

— Да, если можно.

— Тогда, на некоторое время, я вынужден оставить вас одну. Экономка ушла на базар, так что справляться мне придется самому.

— Не беспокойтесь, я вас подожду.

Аристов кивнул и вышел из гостиной.

«Да, если можно , — произнес он про себя, проходя на кухню. — Не беспокойтесь… » Что-то здесь не так. Насколько ему позволяет судить его знакомство с Меланией, подобные выражения ей вовсе не свойственны. Да и доктору Бровкину он не сообщал своего адреса. Мелания тут что-то темнит. И что же такого она может ему сообщить, чего он не знает сам?

Нет, здесь что-то неладно.

Пока Аристов хлопотал с самоваром на кухне, Мелания достала из-за пазухи изящную бонбоньерку и открыла крышку. Под ней лежал тонкий, остро отточенный стилет с витой металлической рукоятью. Стилет она сунула в карман распахнутой кацавейки, а бонбоньерку положила на стол.

Артемий Платонович, вернувшись из кухни с подносом в руках, удивленно поднял брови.

— Конфекты? Зачем вы так тратились?

— Вы столько для меня сделали, — сказала Мелания и загадочно посмотрела на Аристова.

«Неужели она явилась, чтобы соблазнить меня? — подумал Артемий Платонович, заметив взгляд Мелании. — Этого еще не хватало».

Он поставил поднос с дымящимися чашками, вазочкой варенья и связкой сушек на стол:

— Прошу вас.

Мелания потянулась за чашкой и нечаянно задела рукавом бонбоньерку. Та, соскользнув со стола, упала на пол. Артемий Платонович рефлекторно наклонился, чтобы поднять упавшую коробку, и почему-то бросил взгляд на ботики Мелании. Они касались пола одними носками. Было похоже, что она встала со стула и поднялась на носки. Зачем? Да затем, чтобы…

Эта мысль проскочила в голове отставного штабсротмистра за долю мгновения. В следующее мгновение он резко упал на бок, успев заметить краем глаза, что стилет, с силой опущенный Меланией, лишь рассек воздух. Аристов перекатился на спину, на бок, затем встал на четвереньки и быстро поднялся.

— Дьявол, — прошипела Мелания и пошла на Аристова, выставив стилет перед собой…

— …Дьявол, — выругался магнетизер и стал приближаться к абрису, неотрывно следя за светящимися точечками глаз.

Время от времени он делал резкие выпады с зажатым в ладони невидимым стилетом, но всякий раз контуру плотного высокого человека удавалось ловко уходить от его ударов. Скоро силы стали оставлять магнетизера. То, чем он владел, требовало слишком больших трат жизненных сил. Пот лил с него градом, и он все реже и реже предпринимал атаки на противника. Наконец он встал посреди комнаты и вонзил взор прямо в лицо медленно приближающегося врага.

— Не подходи, — прошептал он, с ненавистью глядя в две светящиеся точки. — Не подходи…

… Аристов, тяжело дыша, медленно приближался к Мелании.

— Не подходи, — повторила она и сжала рукоять стилета обеими руками.

— Брось его, — медленно приказал отставной штабс-ротмистр и вытянул вперед руки.

— Ну уж нет, — прошептала Мелания и зловеще ухмыльнулась. — На этот раз у тебя ничего не выйдет.

С этими словами она направила острие стилета себе в грудь и с силой вонзила лезвие прямо в сердце.

Глава 4 °CОВЕЩАНИЕ У АРИСТОВА

Столько народу, что толпилось в его гостиной, дом Артемия Платоновича давненько не видывал, а возможно, не видел никогда. Жил отставной штабс-ротмистр анахоретом, визитов никому не наносил, потому и отдавать их ему было некому. Ежели и бывали в его доме гости, то по большей части по делу, а чтобы вот так, более пяти человек враз, и вправду николи не бывало. Так ведь и подобных обстоятельств, что случились нынче в доме Аристова, до этой поры еще не выдавалось. Оттого, кроме бездыханного тела Мелании да самого Артемия Платоновича, находились в гостиной младший его товарищ барон Михаил Дагер, судебный медик и член врачебной управы доктор Манцев, квартальный надзиратель Лебедев, пристав третьей полицейской части, к коей относился Кошачий переулок, надворный советник Семен Звягин, следственный пристав Константин Хлебников с бронзовой памятной медалью Крымской кампании под самым воротом. Помимо них, толклись в гостиной приехавшие позже остальных особи более высокого полета: помощник полицмейстера надворный советник Яков Степанович Федотов, кавалер «Анны» и «Станислава», уже заимевший знак отличия беспорочной службы за двадцать пять лет и заслуживший выслугу и девяносторублевый пенсион в год, и, конечно, сам полицмейстер, его высокородие и кавалер «Анны» и двух «Станиславов», полковник барон Адриан Андреевич Дагер.

— Милания зарезалась прямо на моих глазах, — повторял полицмейстеру с его помощником Артемий Платонович то, что уже говорил ранеее квартальному с приставом и доктором. — Когда поняла, что справиться со мной ей не удастся.

Когда приставами Звягиным и Хлебниковым с Аристова были сняты показания и увезен труп Мелании, в гостиной остались только Адриан Андреевич со своим помощником и Михаил. Они уселись в гостиной каждый в своем углу и принялись обсуждать произошедшее. Более всего говорил хозяин дома, взволнованно попыхивая своей трубкой с коротким, изогнутым в виде буквы «S» мундштуком.

— Несомненно, это он управлял Миланией. Это он вложил ей в руки стилет, а в голову — мысль убить меня. Из всего этого следует, что он до сих пор в городе.

— Мы арестовали семнадцать человек в английских двубортных пальто и бобровых «пирожках». Двое из них носили пенсне с синими стеклами, — сказал Яков Степанович. — Эти двое оказались ярыми нигилистами, и мы отправили их в арестантский дом. Вы не представляете, как они ругались по матушке. Некоторых выражений и оборотов я вообще никогда не слышал. А уж сколь раз они обозвали меня сатрапом и сателлитом, когда я пытался их образумить…

— Вот и пусть немного поостынут в камерах, — подал голос полковник, который при разговоре с этими двумя в пенсне тоже не единожды схлопотал от них «сатрапа». — А потом передадим дело в гражданский суд, и он оштрафует их за использование нецензурной брани в общественных местах или накажет их принудительными работами. Пусть потрудятся на благо города, убирая на улицах грязь и лошадиное дерьмо.

— …Остальных пришлось отпустить, — закончил Федотов, терпеливо выслушав вклинившуюся в его речь тираду начальника.

— Ничего, мы его разыщем, — твердо заверил собравшихся полицмейстер. — Задействованы все наши агенты и осведомители. Сотня человек ходит по городу, высматривая нашего фигуранта. Еще две сотни вынюхивают и выслушивают всех и вся. Никуда он не денется. Если он, конечно, действительно в городе и не бестелесный дух.

— Дядя, — осуждающим тоном произнес Михаил.

— Уверяю вас, он в городе, — нимало не смутился последней репликой полковника Артемий Платонович. — И это дает нам шанс все же изловить его. Иначе он сможет оказать заговорщикам немалую помощь. Если не решающую.

— Право, я даже не знаю, а что, действительно можно так управлять человеком на расстоянии, как дергать за проволоки марионетку? — спросил Адриан Андреевич все же с нотками сомнения в голосе.

— Представьте себе, да! — всем корпусом повернулся к нему Аристов. — Конечно, только оператору, специально обученному и до того уже входившему в контакт с пациентом или, как в нашем случае, с жертвой. Доктор Франц Месмер, швейцарец по происхождению, излечивал, к примеру, магнетизмом больных бессонницей в публичных госпиталях Берна и Цюриха, находясь от них на значительном расстоянии. В своей больнице, что он учредил в собственном доме в Вене, он пользовал пациентов магнетизмом, совершая раппорты у себя в кабинете на втором этаже, в то время как его больные находились на первом.

— Я что-то слышал о докторе Месмере, — сказал Федотов из своего угла. — Кажется, это тот человек, что открыл магнетизм?

— Ну, положим, не открыл, — поправил его Артемий Платонович, — а возвел исследования древних мистиков, египетских мудрецов и лекарей шестнадцатого и семнадцатого столетий в область науки. Ведь то, что небесные тела влияют на тела человеческие, было известно и в языческие времена. Но вот понятие животного магнетизма и учение о нем ввел в науку именно Месмер.

— И что это за учение? — осторожно спросил молодой Дагер.

— О, это очень долго рассказывать, — открестился от дальнейших пояснений Аристов. — Боюсь, это будет неинтересно и слишком уж утомительно.

— Как скажете, — согласно промолвил старший Дагер. — И так уже ясно, что этот ваш магнетизер крайне опасен.

— Да, он крайне опасен и может натворить многое, если мы не помешаем ему. Вероятно, он последователь секты, учрежденной лионским кавалером Барбеном, члены которой владели методой производить животный магнетизм единственно хотением и верою. Секта была разгромлена и запрещена французским правительством, поскольку члены ее не столько лечили больных, сколько совершенствовались в манипулировании людьми. Их называли еще спиритуалистами, ибо действовали они не столько физическими усилиями, сколько волею и сильным желанием. Многие из них могли привести человека в сомнамбулическое состояние, находясь от него в достаточном отдалении. Доктор Мульезо, один из спиритуалистов, посетив некую даму вечером и замагнетизировав ее, пришел наутро в один дом, в который эта дама была не вхожа, и мысленно повелел ей явиться в него. Дама пришла, какое-то время ходила около дома в нерешительности, а потом вошла, влекомая его волею. Впоследствии она говорила, что ничего не могла поделать с собой в своих побуждениях прийти именно в этот дом, в котором она никогда не бывала. Доктор Гейнекен, один из самых выдающихся учеников и последователей Месмера, — продолжал Артемий Платонович с некоторым пылом, — ввел одну даму в состояние магнитного сна, находясь совершенно в другом городе, и заставил ее пройти ночью по кладбищу, тогда как она и днем-то не могла ступить на него из-за великой к нему боязни. А два немецких магнетизера, манипулятор Надлер и доктор Винголт, воздействовали на своих испытуемых один на расстоянии мили, а другой — трех миль.

— Выходит, наш фигурант такой же умелец, как этот доктор Винголт, — сделал заключение Федотов.

— Именно, — убежденно кивнул ему Артемий Платонович.

— А противодействовать его силе как-то возможно? — спросил полицмейстер.

— Действия магнетизера затрудняет шелковая одежда, которая препятствует прохождению магнитных токов к телу, и металлические предметы из серебра, меди и цинка. Шелковая рубаха или жилет, серебряный портсигар в кармане или бронзовая медаль на груди способны сильно помешать воздействию на вас магнетизера. Если бы ваш агент, убитый в лавке брильянтщика, имел при себе что-либо из этих вещей, возможно, он остался бы жив.

— По легенде, он являлся простым слободским мужиком, у коего, как вы сами понимаете, не могло быть ни шелкового жилета, ни серебряного портсигара, — печально вздохнул Дагер. — К тому же он нарушил инструкцию и вступил в контакт с фигурантом. Я провел совещание с приставами полицейских частей и строго-настрого велел им еще раз проинструктировать своих сотрудников, чтобы никто из них, в случае обнаружения фигуранта или даже похожего на него человека, ни в коем случае не приближался к нему, а лишь проследил бы его до квартиры. К тому же управление не имеет возможности снабдить всех своих агентов шелковыми рубахами или жилетами.

— Тогда велите им носить в карманах как можно больше серебряной или медной мелочи, — заметил полицмейстеру Аристов.

— Принято, — согласно кивнул Адриан Андреевич.

— А что брильянтщик, продолжает запираться? — подал голос из своего угла Михаил.

— Пока да. С ним работает следственный пристав Хлебников.

— И что же он говорит?

— А что он говорит, — раздраженно буркнул полковник. — Заявляет, что зашел в лавку мужчина, потоптался неловко, а потом спросил, сколько-де стоит женская жемчужная брошь. Когда брильянтщик сказал ему цену, мужик будто бы охнул, схватился за сердце и упал. Бентхен, дескать, вышел из-за прилавка, кинулся-де к мужику, но тот был уже мертв. И тогда брильянтщик позвал квартального. Все.

— А как он объясняет происхождение красного пятна на руке умершего? — спросил Артемий Платонович.

— А никак, — отрезал полицмейстер.

— Но он видел его?

— Видел, когда вышел к упавшему и наклонился над ним.

— И это зафиксировано в его показаниях? — быстро спросил Аристов.

— Конечно, зафиксировано, — удивленно вскинул брови полицмейстер. — Как и все, что говорят на дознании подозреваемые в любых законопреступлениях.

— Но это как раз тот случай, когда подозреваемого законопреступника невозможно привлечь к ответственности, так? — задумчиво спросил отставной штабс-ротмистр.

— Ну, так, — нехотя согласился Адриан Андреевич. — Прямых-то улик не имеется. А почему вы это спрашиваете?

— Где он содержится? — не ответил на вопрос полицмейстера Аристов, явно что-то задумавший.

— Пока в арестантской камере третьей части, — уже понимая, куда гнет новоиспеченный старший чиновник особых поручений при губернаторе, ответил Дагер. — Вы, очевидно, хотите побеседовать с ним?

— Пожалуй, что следует, — просто ответил Артемий Платонович, с лукавой искоркой в глазах взглянув на полицмейстера. — Вы мне это можете устроить?

— Ну отчего же не устроить, — понимающе ответил на его взгляд Дагер. — Устроим.

Глава 41 В СПАССКЕ У ИВАНИЦКОГО

Иван приехал в Спасск поздним вечером, решив здесь переночевать и уже утром отправиться в село Бездна к Иваницкому. Ужиная в трактире, он случайно подслушал разговор двух прапорщиков, из которого следовало, что штабс-капитан Иваницкий находится здесь, в Спасске, по вызову дивизионного начальника штаба полковника Молоствова. Из их разговора Глассон узнал также, что, возможно, штабс-капитана Иваницкого скоро командируют в Ригу и что им жаль, ежели такой дельный офицер оставит роту в Бездне в такое тревожное время.

Отужинав, Глассон снял здесь же нумер, крайне дурной и пропахший давлеными клопами, и немедля послал трактирного мальчишку разыскать штабс-капитана и сказать ему, что один его средневолжский знакомый приехал, чтобы вместе поохотиться. Не прошло и получаса, как в нумер Глассона явился Иваницкий.

— Почему-то я так и думал, что это вы, — заявил он с порога. — Очень рад вас видеть.

— Я тоже весьма рад, — лучисто улыбнулся Глассон, душевно пожимая руку Иваницкого.

— Вы что, и вправду решили поохотиться?

— Нет, это только предлог для приезда к вам. — Иван понизил голос и с опаской посмотрел на дверь. — Наши все начали секретничать, коситься друг на друга. С тех пор как стало известно о письме его высокопреосвященству, где указывалось о существовании в Средневолжске заговора и планах заговорщиков, все друг другу перестали доверять. Даже мне, — с возмущением добавил он. — Да и про вас говорят, что вы устранились. Они все сильно упали духом. Верно, ничего не получится.

— Трусы! — в отчаянии воскликнул Иваницкий и, спохватившись, понизил голос. — Все они трусы. Шпаки, штафирки! Как запахло порохом — в кусты?! Не выйдет, господа хорошие. — Он встал и принялся расхаживать по комнате. — Это они подкинули письмо владыке, дабы возбудить губернатора предпринять меры предосторожности, а потом, сославшись на эти меры, объявить восстание невозможным и отложить дело. О, мне теперь слишком ясны эти их происки!

— Еще они недовольны, что вашего двоюродного брата объявили гражданским губернатором и военным старшиной Средневолжска, а вас его помощником, заменяющим его во время отсутствия, — подлил масла в огонь Глассон.

— Да что они понимают, эти стрюцкие?! — уже взвился Иваницкий. — А кого же еще назначать военным старшиной? Не просыхающего от вина Аркашку Бирюкова? Доктора Бургера, как крота постоянно прячущегося в своей норе? Полиновского? Лаврского? Это же смешно!

— Смешно, — подтвердил Иван.

— Вот именно. Споры о старшинстве здесь вообще неуместны, тем более что назначение это временное, относящееся только к началу восстания, ход которого при любом раскладе — удачном или не удачном — может все совершенно изменить. Что же касается меня, — пронзил он негодующим взглядом Глассона, — то я просто подчиняюсь приказу, как военный человек. Но мне решительно все равно, поверьте, быть в этом святом деле простым рядовым или главнокомандующим.

— Что же теперь делать? — с надеждой спросил Глассон.

— Я буду писать им, — решительно заявил штабс-капитан. — А вы отвезете письмо.

— Верно! — поддакнул ему Глассон. — Ваше послание все разъяснит и придаст им бодрости. А кому именно вы будете писать?

— Жеманову, — немного подумав, сказал Иваницкий. — Он из всех их кажется мне наиболее преданным делу революции.

— Велите принести чернила и бумагу? — спросил Глассон.

— Нет. Письмо я напишу у себя на квартире. Специальными химическими чернилами, для конспирации. Дабы вдруг вас арестуют или же письмо попадет в ненадлежащие руки, то его никто бы не смог прочесть. Да и вам, — он брезгливо оглядел нумер Глассона, — лучше бы остановиться у меня, а не в этом клоповнике. Собирайтесь и пойдемте отсюда.

Квартировал штабс-капитан недалеко, всего за два квартала от трактира, где было остановился Иван. По этой причине они не стали брать извозчика, а отправились пешком, похрустывая корочками льда, которыми покрылись на ночь апрельские лужицы. Посещение квартиры Иваницкого входило в планы Глассона, ведь появлялась возможность разведать, где тот хранит противуправительственные бумаги и деньги, присланные ему для раздачи восставшим крестьянам. Кроме того, Глассона крайне заинтересовали тайные химические чернила, какими штабс-капитан собирался писать письмо Жеманову. Потому он весьма охотно принял предложение Иваницкого и шел теперь с ним рядом, едва поспевая за его широким армейским шагом. Перебрасываясь ничего не значащими фразами, они дошли до двухэтажного дома с каменным первым этажом, каковых в Спасске было большинство, и по отдельному входу поднялись на второй этаж.

— Вот здесь я и квартирую, — открыл своим ключом перед Глассоном двери штабс-капитан, пропуская его вперед. — Проходите.

Раздевшись в передней, Иван огляделся. Собственно, квартира штабс-капитана ничем не отличалась от множества подобных ей квартир в провинциальных уездных городках. Из передней, куда выходили двери людской, служившей ныне чуланом, заполненным, видно, ненужным барахлом, выбросить который у домовладельца никак не доходили руки, шла анфилада из трех комнат: залы в четыре окна, служившей, по-видимому, также и столовой, гостиной с тремя окнами и кабинета, он же библиотека и диванная. В зале стояли плетеные стулья и складные столы для игры в карты и лото, единственное занятие, чем убивалась в городке скука долгих и тоскливых вечеров. В гостиной висела люстра фальшивого хрусталя, стояли канапе и кресла под чехлами толстого полотна, а в простенках комнаты жались в ниши два трюмо с подстольниками красного дерева и дешевые напольные часы с боем.

— Пройдемте в кабинет, — предложил Иваницкий.

Они прошли в небольшую комнатку в два окна, выходивших во двор. Глассон увидел диван, на котором, верно, спал штабс-капитан, подле дивана — диванный столик; стеклянный шкап с книгами, оттоманку и бюро с массивным письменным прибором. «Если где и может храниться у Иваницкого запрещенная литература и противуправительственные бумаги, так только здесь или в бывшей людской, — заключил он свои наблюдения. — Верно, и казна тут же».

— Присаживайтесь, я сей же час, — сказал Иваницкий и встал за бюро.

Он быстро набросал обыкновенными ореховыми чернилами письмо, затем достал из шкапа небольшую скляницу с темной жидкостью и переписал его на почтовую бумагу, макая перо в эту скляницу.

— Вот, взгляните, — показал он Глассону переписанное письмо.

Тот взял его, и на глазах у него строчки письма исчезли, не оставив никакого следа.

— Как это? — удивился Иван и зачем-то заглянул на обратную сторону листа. Она, конечно, была чиста.

— Это специальные тайные чернила, — пояснил Иваницкий. — Мне их прислали с курьером из Польского национального революционного комитета. Я переписываюсь с комитетом только такими чернилами.

— А как же читать такие письма? — удивился Глассон, подумав, что может лучше исполнить поручение флигель-адъютанта Нарышкина, если выведает секреты тайнописи Иваницкого.

— А вы никому не скажете?

— Никому, — горячо заверил штабс-капитана Глассон.

— Дайте слово, что не скажете Жеманову, что я оказал вам такое доверие. Он к вам, как это сказать, не очень… расположен.

— Да, я знаю, — спокойно ответил Иван. — Семен вообще теперь никому не доверяет.

— Так даете слово?

— Даю, — твердо обещал Глассон.

Иваницкий макнул перо в скляницу и написал на клочке бумаги слово восстание . Через малое время слово исчезло. Штабс-капитан открыл шкап и достал из него стеклянный флакон и небольшую кисточку, лежащую в бумажном футляре. На флаконе был нарисован человек с бородой и шикарными усами, завитыми кверху. Под картинкой была надпись: «Тинктура для бороды и волос». Иваницкий открыл крышку флакона и, макнув в него кисточку, провел ею по исчезнувшей надписи. Через несколько мгновений на клочке опять ясно читалось слово «восстание».

— Здорово! — воскликнул Глассон.

— Да, изобретение весьма полезное в нашем деле, — согласился Иваницкий, убирая флакон и скляницу для тайнописи обратно в шкап. — Хотите чаю?

За окном стояла темная апрельская ночь с размытыми в небе звездами, мутной луной и сильным ветром, налетающим порывами.

— Ложитесь на оттоманку, — предложил после чая Иваницкий Глассону. — Пора спать.

— А вы? — спросил Иван.

— А я сплю здесь, на диване, — ответил штабс-капитан, кладя в изголовье подушку. Краем глаза Глассон заметил, что Иваницкий привычным движением сунул под подушку свой револьвер.

— Ну что, спокойной ночи? — сказал, улегшись на диван, Иваницкий.

— Спокойной ночи, — ответил Иван, устраиваясь на оттоманке.

Иваницкий задул свечи, стоявшие на диванном столике. Через две или три минуты, Глассон нарочно прислушивался, штабс-капитан стал дышать мерно и ровно — уснул. Так засыпают, по обыкновению, люди с чистой совестью либо уверенные в том, что живут правильно. Поляк и католик Иваницкий был из таковых, убежденных в своей правоте людей, делающих зло стране, в которой он жил и которая его кормила, во имя блага своей родины, многострадального Царства Польского. По крайней мере, он искренне так полагал.

Глассон вздохнул и повернулся на бок. Сон не шел к нему. Он лежал и слушал дыхание штабс-капитана, какое-то шуршание под полом и шум ветра за окном. Он чувствовал, что его уши и щеки начинают гореть.

«Верно, вспоминает кто», — подумал он, боясь признаться самому себе, что это выходят из его души последние капли стыда.

Глава 42 ПОРА ЧИСТИТЬ

К флигель-адъютанту Нарышкину, остановившемуся у своего знакомца по Петербургу губернского штабс-офицера Отдельного корпуса жандармов полковника Григория Сергеевича Ларионова, Глассон явился на следующий день около восьми часов пополудни, когда время визитов давно закончилось, зато улицы погрузились во тьму, и узнать на них даже родного брата стало весьма затруднительно. К тому же он подкатил на извозчике прямо к самым дверям парадной дома, и когда вышел, то эти несколько шагов по ступеням крыльца прошел с поднятым воротником и в надвинутой на глаза шляпе.

Оба полковника находились в кабинете, пили кофей и курили сигары, когда камердинер Григория Сергеевича доложил о приходе студента Глассона.

— Это ко мне, — поднялся с кресел Нарышкин.

— Пусть подождет в гостиной, — сказал камердинеру Ларионов и выпустил колечко дыма. — Господин полковник сейчас к нему выйдет.

— Это что, тот самый, что донес о заговоре Долгорукову? — спросил Григорий Сергеевич, когда камердинер вышел.

— Да, тот самый, — ответил Михаил Кириллович. — Я просил его исполнить одно мое поручение и немедля доложить мне. Вероятно, он исполнил его.

— А что за поручение? — спросил Ларионов. — Еще кого-нибудь заложить?

— Да вроде того. — Нарышкин не стал вдаваться в суть дела. — У вас тут под боком целый заговор зреет, а вы и не чешетесь.

— Ну, это ты не прав, — слегка нахмурился Ларионов. — Мы узнали их планы, обнаружили связи, определили квартиры, в которых они скрываются, знаем структуру их организации. Конечно, работа эта черная, не видная, но зато теперь нам есть, что им предъявить. Если бы мы этого не сделали, то, сам понимаешь, они смогли бы на суде отделаться лишь нареканием. Кроме того, на мой рапорт генералу Потапову мне было велено ничего не предпринимать до приезда из Петербурга особого эмиссара, который бы смог разобраться на месте со сложившейся ситуацией и самостоятельно принять решение. А ты приехал только третьего дня…

— Я уже согласовал свои действия с господином губернатором и генералом Львовым, — затушил сигару флигель-адъютант. — Пора брать этих заговорщиков за жабры. А то слишком уж заигрались. И первой ласточкой в нашем начинании будут небезызвестные вам, надеюсь, штабс-капитан Наполеон Иваницкий — имечко его тебе ни о чем не говорит? — хмыкнул Михаил Кириллович. — Затем комитетчик Жеманов, главный заводчик среди студентов, и этот Глассон.

Ларионов подивился:

— А доносчика-то зачем арестовывать?

— Ты на меня, брат, не сердись, но твое долгое сидение в провинции пошло тебе явно не на пользу, — участливо посмотрел на Ларионова Нарышкин. — Ну, посуди сам: что такое донос? Это сомнительные сведения одного негодяя — еще неизвестно, чем вызванные, может, одной простой личной неприязнью или, как в нашем случае, практическим денежным интересом, — требующие долгой и тщательной проверки. Они явно субъективны. Почему следствие должно доверять таким сведениям? И человеку, предоставившему эти сведения, который, несомненно, обладает далеко не лучшими человеческими качествами? А вот если он был взят вместе с остальными, да еще с уликами, то его показания, как члена тайной противуправительственной организации, имеют уже совершенно иной вес. Они официальны, объективны и даны в следственном процессе, что отметает всякую их сомнительность, стоит лишь сопоставить их с показаниями других арестованных, которые, я не сомневаюсь, будут. Чувствуешь разницу?

— Да, генерал Потапов не ошибся, что прислал к нам именно тебя, — задумчиво сказал Ларионов.

— Генерал Потапов вообще никогда не ошибается, — невозмутимо заметил ему Нарышкин. — Поэтому, зная твою хватку, и поручил руководство арестом ваших заговорщиков тебе.

— Когда начинать? — быстро спросил Ларионов.

— Это мы решим, когда выслушаем нашего студента. Пошли?

Какая-то пружинка, о существовании которой Глассон доселе не подозревал, заставила его при виде вошедших в гостиную их высокородий проворно подняться со стула.

— Знакомьтесь, — повел рукой в сторону Ивана Михаил Кириллович, — студент Императорского университета господин Глассон, наш добровольный помощник и верноподданнейший гражданин. О его заслугах перед отечеством уже было доложено государю императору, и Его Величество изъявил по данному поводу свою высочайшую благосклонность и полнейшее удовлетворение. А это, господин студент, полковник Ларионов, коего ваши товарищи в случае удачного исхода революционного мятежа намерены казнить расстрелянием третьим по счету.

— Они мне не товарищи, — нашел в себе силы Иван не согласиться с флигель-адъютантом.

— Это вы заявите после своего ареста, — заметил ему Нарышкин. — А покуда вы в их команде и совсем недавно встречались с одним из главарей готовящегося мятежа, передавшим им через ваши руки весточку. Ведь так? Удалось вам уговорить его написать своим товарищам записку?

— Удалось, — сказал Глассон, умолчав, что Иваницкий, в общем, по собственной воле написал письмо.

— И где же сие судьбоносное послание?

— Со мной, — произнес Иван и достал из кармана сюртука сложенный пополам лист почтовой бумаги.

— Ну-ка, ну-ка, — принял бумагу из рук Глассона Нарышкин и развернул ее. Потом, как ранее и Иван, повернул ее обратной стороной и, увидев ее девственную белизну, вскинул глаза на студента и хмуро поинтересовался: — Это что, шутка?

— Вовсе нет, господин полковник, — тоном знатока ответил Глассон. — Это письмо штабс-капитана Иваницкого. Только оно написано тайными чернилами.

— Тайными?

— Именно, — подтвердил Иван, довольный произведенным эффектом. — Чтобы его прочесть, надо смочить бумагу специальной жидкостью. Она находится в шкапу в кабинете штабс-капитана во флаконе из-под тинктуры для волос.

— Вот как? — с большим любопытством посмотрел на Глассона флигель-адъютант. — Может, вы знаете, где Иваницкий прячет противуправительственные бумаги и запрещенную литературу?

— Только в кабинете или бывшей людской, переделанной под чулан, — без запинки ответил Глассон, глядя прямо в глаза полковника. — Там же, по всему вероятию, спрятаны и деньги для раздачи восставшим… простите, мятежным крестьянам.

— Да вы просто молодец! — воскликнул Нарышкин с восхищением. — Ах, молодой человек, — он по-отечески посмотрел на Глассона, — если б вы знали, как вы меня порадовали. А как блестяще выполнили задание, а, Григорий Сергеевич! — посмотрел на Ларионова Михаил Кириллович, как бы приглашая того порадоваться вместе с ним. — Не агент, а просто находка! Вам бы, господин студент, в жандармерии служить, быстро бы продвинулись, верно, Григорий Сергеевич?

— Верно, — поддакнул Ларионов, принимая игру Нарышкина. — А и правда, господин Глассон, поступайте-ка к нам на службу в жандармское. Уверяю вас, год не прослужите, как получите офицерский чин.

— Благодарю вас, но… у меня другие планы, — боясь обидеть обоих отказом, все же не принял их предложения Глассон.

— Ах да-а, — протянул Нарышкин. — Вы ведь художник. В душе. И ваша мечта открыть фотографический салон для изготовления портретов детей, господ во фраках и дам с собачками. Но это дело также полезное и для жандармов, и полиции. Делание портретов громил, убийц, маниаков и иного рода преступников тоже суть искусство, к тому же практически помогающее знать их в лицо и вылавливать по мере совершения ими преступлений. Впрочем, выбор, конечно, за вами. Еще что-то удалось выведать?

— Да, — быстро ответил Глассон, пользуясь тем, что разговор вышел из неприятного ему русла. — Он обычно спит в кабинете и кладет под подушку револьвер.

— А вот это существенно, — заметил Ларионов. — Выходит, он готов к аресту и может оказать сопротивление.

— Ничего, придумаем что-нибудь, — промолвил Нарышкин, задумчиво глядя на Глассона. — У вас на квартире есть что-либо запрещенное? — обратился он к нему.

— Нет, — честно ответил Иван. — И не было никогда.

— Плохо, — констатировал Михаил Кириллович.

— Отчего же плохо? — удивился Глассон.

— Когда к вам придут с обыском и ничего не найдут, вас не за что будет арестовывать. Погодите минуту.

Флигель-адъютант ушел к себе и через некоторое время возвратился с несколькими исписанными листами.

— Вот, возьмите, — протянул он их Глассону. — Это прокламации вашей организации «Земля и воля». И эту записку возьмите, — отдал он Глассону послание Иваницкого. — Положите их куда-нибудь поближе, чтобы было нетрудно найти. Ну что ж, — дружески улыбнулся Ивану Нарышкин, когда тот рассовал бумаги по карманам. — Еще раз благодарю вас за блестяще выполненное поручение и обстоятельнейший доклад. Весьма вами доволен. Теперь ступайте и никому ни слова. Впрочем, вы и сами все понимаете. Прощайте.

Едва Глассон покинул гостиную, улыбка тотчас сползла с лица флигель-адъютанта. Он брезгливо поморщился и посмотрел на Ларионова:

— Ну вот, Григорий Сергеевич, теперь твой черед.

— Когда ехать?

— Завтра. Сначала заедете в Спасске в дивизионный штаб, расскажете все полковнику Молоствову. Попросите у него в помощь какого-нибудь штабс-офицера, квартирмейстера или дивизионного адъютанта, чтобы тот вызвал Иваницкого, будто бы по делу, в штаб дивизии. Когда тот откроет двери, тогда и повяжете голубчика тепленьким. Впрочем, — виновато улыбнулся Нарышкин, — что это я? Ученого учить — только портить.

— Значит, завтра? — переспросил Нарышкина Григорий Сергеевич.

— Завтра, — ответил флигель-адъютант. — Пора, брат, чистить губернию от этой польской заразы.

Глава 43 БРИЛЬЯНТЩИК ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ

В третью полицейскую часть Аристов приехал вместе с Михаилом. По дороге они договорились, что Артемий Платонович примет образ злого старорежимного старикана-дознавателя, а барон Дагер — дознавателя юношески молодого и доброго, пронизанного насквозь гуманистскими идеями и едва сдерживающего злого Аристова от применений насильственных, а возможно, и кровавых методов дознания.

Когда Бентхена доставили в дознавательскую, то первым, кого он увидел, был пожилой господин с пронзительным холодным взглядом из-под кустистых бровей, клочками торчавших в разные стороны, и непроницаемым лицом, от которого явно веяло угрозой. Второй дознаватель, много моложе, сидел за столом и что-то писал, высовывая при этом кончик языка, что делало его почти юношеское лицо еще более добродушным.

— А, привели, — грубо буркнул пожилой и небрежным жестом приказал конвоиру удалиться, а сам, вплотную подойдя к брильянтщику, вперил в него жесткий взгляд. — Садись.

— А почему вы мне тыкаете? — присел на предложенный стул Бентхен, у которого от голоса, а главное, от взгляда дознавателя поползли по спине мурашки нехорошего предчувствия.

— Молчать! — гаркнул на всю дознавательскую пожилой, недобро сверкнув очами. — Здесь вопросы задаю я, а ты должен на них отвечать. Иначе…

Он многозначительно посмотрел на Бентхена и криво ухмыльнулся. Повисла какая-то зловещая тишина. Брильянтщик перевел взгляд на молодого и заметил, что тот поглядывает на своего товарища осуждающе.

— Имя. Род занятий, — прервал тишину резкий голос пожилого.

— Что? — переспросил Бентхен.

— Ты что, глухой, сударь? — с издевкой вопросил дознаватель и, наклонившись, гаркнул ему в самое ухо: — Имя!

— Иоахим Менделлов Бентхен, — еле справившись с языком, ответил брильянтщик.

— Род занятий, — снова гаркнул ему в ухо Аристов.

— Я коммерсант, — промолвил Бентхен и поднял взор на дознавателя. — Не кричите, пожалуйста, так.

— Что?! — угрожающе произнес пожилой и приблизил свое лицо почти вплотную к лицу брильянтщика. — Что ты сказал? — зловеще прошептал он, обрызгав капельками слюны щеки и нос Бентхена.

— Артемий Платонович, — укоряюще протянул молодой. — Ну, право, следовало бы полегче.

Не сводя взора с брильянтщика, отставной штабс-ротмистр медленно выпрямился и нехотя отошел от него на два шага. Бентхен судорожно вздохнул и подумал, что лучше бы ему было послушать тателе, остаться в Краковце и сделаться добрым резником, всегда имея хороший кус кугеля с медом, нежели так вот рисковать телесным и душевным здоровием за не такие уж и большие деньги и почти призрачную власть над миром и людьми в будущем. Ведь ему все равно не бывать в Капитуле Верховной Венты и не носить через плечо белую или даже зеленую ленту с золотым ключом.

Так стоила ли овчинка выделки?

— У тебя еще есть выбор, Бентхен, — медленно процедил Аристов, чеканя каждое слово. — Пойти на каторгу за соучастие в убийстве лет эдак на пятнадцать или отсидеть в тюрьме всего лишь годик за сокрытие убийства и недоносительство о нем. Выбирай, покуда не поздно.

— Я не понимаю, о каком убийстве вы говорите, — тихо ответил брильянтщик.

— Я говорю об убийстве агента полиции в твоей лавке, на твоих глазах твоим хорошим знакомым господином Слепневым. Так он себя теперь называет.

— Да не было никакого убийства! — воскликнул Бентхен весьма искренне. По крайней мере, так ему показалось.

— Это ложь! — тут же отрезал пожилой, стукнув кулаком по столу. — И свидетельством тому служит красное пятно на руке покойного, которое, как следует из твоих предварительных показаний, ты видел.

— Видел, ну и что? — продолжал упорствовать брильянтщик.

— А то, — осклабился пожилой, продолжая сверлить Бентхена взглядом, — что это пятно не что иное, как доказательство его насильственной смерти. И видел ты его не на трупе в морге или в анатомическом театре, а у себя в лавке, то есть в момент гибели агента полиции. И пятно это — признак насильственной смерти, оставленный третьим лицом, которое, как вытекает из твоих же показаний, было в твоей лавке. И ты его видел и прекрасно с ним знаком.

— Как, еще и знаком? — удалось Бентхену подпустить в голос нотки сарказма.

— Несомненно. Иначе почему убийца заманил агента именно в твою лавку?

— Ну, это вам трудненько будет доказать. Как и то, что какое-то там красное пятнышко на руке является признаком насильственной смерти, — осмелел брильянтщик, чего, пожалуй, делать не следовало, ибо вызвало у пожилого дознавателя крайне нехороший блеск в глазах.

— Вот тут вы-ы ошиба-аетесь, миле-ейший, — прошептал Аристов со зловещей улыбкой, перейдя на «вы», что почему-то крайне обеспокоило Бентхена. — Это мне доказать будет абсолютно не трудно. Конвойный! — крикнул он.

Все три головы повернулись в сторону двери.

— Конвойный! — гаркнул пожилой и, немного подождав, вышел из дознавательской.

— Бентхен. Господин Бентхен! — тихо сказал молодой дознаватель, перегнувшись через стол.

— Да? — рассеянно отозвался брильянтщик, оторвав озабоченный взгляд от двери.

— Я вам очень советую не запираться и рассказать все, что вы знаете. Ему, — Михаил кивнул в сторону двери, — известен этот человек, что был у вас в лавке. Он зовет его магнетизером. Да вы и сами знаете о способностях вашего знакомого.

— Не знаю я ничего, — неуверенно буркнул брильянтщик.

— Дослушайте меня, пожалуйста. — Михаил перешел на шепот. — Ему известно, что магнетизер в прошлом году убил в поезде чиновника особых поручений Макарова, который вез секретные бумаги. Бумаги эти были похищены. Так вот, на руке Макарова было точь-в-точь такое же красное пятно, как и у трупа в вашей лавке. А здесь, в Средневолжске, магнетизер убил поручика Пушкарева, донесшего шефу жандармов князю Долгорукову о существовании в городе тайной противуправительственной организации, и студента Умновского, члена новой организации, не успевшего донести полиции о подготовке ею мятежа в поддержку восстания в Польше. У обоих на левых кистях рук были красные пятна, будто от ожога. Он даже знает способ убиения. Магнетизер вводит свою жертву в состояние сомнамбулизма, а потом касанием магнитной стеклянной палочки тыльной стороны ладони жертвы меж большим и указательным пальцами вызывает у нее апоплексический удар, то есть убивает ее. И он докажет, что именно так и произошло в вашей лавке на ваших глазах.

Бентхен судорожно сглотнул и беспомощно уставился на Дагера. Михаил, видя, что его слова произвели должное впечатление на брильянтщика, продолжал развивать успех.

— Вы знаете, как его зовут?

— Нет, — мотнул головой Бентхен.

— Артемий Платонович Аристов. Слышали о таком?

— Ну… — неопределенно протянул брильянтщик.

— Это очень известный сыщик и дознаватель. Еще ни одному человеку не удалось скрыть от него правду. А знаете почему?

— Н-нет, — снова судорожно сглотнул Бентхен.

— Потому что Аристов применяет пытки. Он буквально истязает своих подследственных. Крайне жестоко и изощренно. Мне это не нравится, но он — старший, и я вынужден подчиняться.

— Пытки запрещены законом, — убито промямлил брильянтщик.

— Запрещены, — печально усмехнулся молодой дознаватель. — Но в камере дознания — он закон. И он их разрешает. Знаете, как он любит «работать» с подследственными? Он бьет их длинными палками по печени и почкам и называет это дознанием «подлинной правды». А чтобы узнать, как он говорит, всю «подноготную правду», он вгоняет последственным под ногти гвозди. Это его излюбленный метод. Если б вы слышали, как вопят от боли его жертвы! И мне кажется, — Михаил еще ближе подался к Бентхену и многозначительно посмотрел на него, — это приносит ему большое удовольствие.

— Он же садист! — в ужасе выпучил глаза брильянтщик.

— Иногда я тоже так думаю, — с большой печалью в голосе согласился Михаил. — Особенно когда вижу…

Договорить ему не удалось. В дознавательскую вошел Аристов, неся в руках молоток и горсть гвоздей. Вид у него был бравый и весьма довольный.

— Скучал без меня, Бентхен? — спросил он игриво. — Ничего, сейчас нам с тобой будет нескучно…

— Я… я готов, — подался в сторону Михаила брильянтщик. — Готов… дать показания. П-попросите, чтобы он в-вышел, — умоляюще посмотрел на Дагера Бентхен.

— Артемий Платонович, — просительным тоном произнес Михаил.

— Да с какой это стати? — возмутился Аристов. — Я даже не успел с ним как следует поработать!

— Господин Бентхен готов дать показания мне…

— Готов, готов, — скороговоркой зачастил брильянтщик, боясь смотреть даже в сторону страшного Аристова.

— Поэтому, — продолжил барон, — я прошу оставить нас. На короткое время.

— Ну, коли так, — расстроенно сказал Артемий Платонович. — Я подожду вас в комнате дежурного.

Михаил заглянул в дежурку чуть более чем через четверть часа. Лицо его сияло.

— Сработало! — воскликнул он, когда Артемий Платонович попросил дежурного полицианта оставить их с бароном наедине. — Он все рассказал! Вот, — потряс Дагер перед Аристовым несколькими исписанными листками, — его собственноручные показания насчет магнетизера. Оказывается, они давно знакомы. Вместе когда-то отбывали срок в Ростовской центральной тюрьме. Он назвал и настоящее имя нашего фигуранта. Марек Модзалевский! Два года назад он был в нашем городе, и вы, вероятно, правы в своих подозрениях, что скоропостижные кончины прежнего вице-губернатора Михаила Ивановича Калинова и губернского прокурора Ивана Федоровича Нечаева это дело рук нашего магнетизера…

— Брильянтщик назвал знакомых Модзалевского в нашем городе, у которых он мог бы прятаться?

— Он знает только одного, — многозначительно посмотрел на Аристова Михаил. — Его зовут Павел Аполлонович…

— Рывинский, — закончил за барона отставной штабс-ротмистр.

— Точно! — воскликнул Михаил. — Одно время он был на подозрении у полиции, но в порочащих связях замечен не был, и по требованию губернского прокурора господина Жизневского надзор за ним был снят. Поторопились, стало быть…

— А может быть, и иное, — раздумчиво покачал головой Артемий Платонович. — Ты видел серебряный перстень у этого Бентхена?

— Нет, как-то не обратил внимания, — честно признался Дагер.

— Напрасно, — попенял ему отставной штабс-ротмистр. — На перстне у брильянтщика выгравировано Всевидящее Око, заключенное в треугольник, от которого во все стороны расходятся лучи. Точно такой же перстенек я видел на пальце господина губернского прокурора…

— Вы хотите сказать, что в заговоре замешан и прокурор? — невольно перешел на шепот барон.

— Не исключено, — задумчиво ответил Артемий Платонович. — И Жизневский, и Модзалевский, и Бентхен, и Иваницкий, и Рывинский, и многие-многие другие, все они части одной цепи, опутавшей наш город. Кто-то, как наши универсанты, лишь пешки в данной цепи, кто-то использует их втемную, кто-то находится, как им кажется, в командном звене, но всеми ими, как фигурками на шахматной доске, двигает некая невидимая умная рука, имеющая здесь своих представителей вот с этими самыми перстеньками на пальцах. Этот невидимый разыгрывает длинную многоходовую партию, и наш заговор и возможный мятеж с целью поддержать восстание в Царстве Польском, возможно, лишь один-единственный ход из этой долгой партии, а может, только часть хода. В принципе идет борьба между силами добра и зла, и зло сделало очередной свой ход, выиграв, как говорят в шахматах, инициативу. Теперь дело за нами.

— А мы с вами, стало быть, представляем силы добра? — улыбнулся Михаил.

— Да, если тебе так угодно. Часть этой силы… Однако мы отвлеклись, — потер большой выпуклый лоб Артемий Платонович. — Значит, брильянтщик признался, что присутствовал при убийстве агента магнетизером и все это видел?

— Признался, — ответил барон. — И теперь у нас есть все основания засадить его надолго куда-нибудь в кутузку.

— Да, признание брильянтщика весьма сильная улика против Модзалевского, — согласился Аристов. — Не то что сомнительные красные пятна на руках его жертв. Тут мы его можем прижать основательно. Но сначала нам надо поймать его.

— Да я просто уверен, что он скрывается у этого Рывинского, — воскликнул барон в возбуждении. — Больше негде. Ведь в городе, похоже, у него нет больше знакомых.

— Я тоже так думаю, — согласился Артемий Платонович. — Поэтому вам следует, — Аристов почти строго посмотрел на Дагера, — сегодня же снестись с вашим дядей и согласовать наши действия. Наблюдение за квартирой Рывинского должно вестись круглосуточно. Флигель, где он проживает, обложить двойным, нет, тройным кольцом окружения, чтобы задумай магнетизер сбежать, то даже у него ничего бы не вышло. Брать Модзалевского будем в доме, поэтому, как только станет известно, что магнетизер точно находится во флигеле, я об этом должен знать немедленно. Все ясно?

— Ясно, шеф, — улыбнулся Михаил. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — хмыкнул Артемий Платонович и довольным взглядом проводил ладную фигуру барона. А затем поднялся и сам.

Глава 44 АРЕСТЫ И ДОЗНАНИЯ

Упреждающие меры чиновника особых поручений Аристова, предложенные городу и принятые губернатором, были одобрены министром внутренних дел Милютиным и почти сразу дали свои результаты. Никакого мятежа, ожидаемого испуганными обывателями в ночь с 9 на 10 апреля, в Средневолжске не случилось. Студенты и гимназисты не предприняли и попытки идти громить кафедральный собор и грабить казначейство; большая партия польских арестантов, днями прибывшая в город, была раскидана по пересыльным тюрьмам и арестантским домам и содержалась под особым надзором. На заставах тщательнейшим образом проверялись все приезжие в город, и если кто из них вызывал хотя бы малейшее сомнение, то таковые препровождались в полицейское управление для прояснения личности и цели вояжа в Средневолжск. Особой секретной операцией под личным руководством полицмейстера Дагера были арестованы около трех десятков молодых людей, имеющих, как выяснилось позже, касательство к боевой организации «Молодая Россия». Все они в оковах и под усиленным конвоем были препровождены в Петербург, где ими начал усиленно заниматься сам управляющий Третьим отделением генерал Потапов.

Стараниями тайных агентов полиции было установлено, что ужасная секта «Община», находящаяся в преступных сношениях с итальянскими мадзинистами, в Средневолжске не наличествует, а ее оба эмиссара, прибывшие еще зимой в город, были арестованы и уже наперебой давали показания флигель-адъютанту Нарышкину.

Затем один за другим начались аресты заговорщиков.

Первым взяли прямо с теплого продавленного дивана штабс-капитана Наполеона Иваницкого. В одну из ветреных апрельских ночей около трех часов пополуночи он был разбужен настойчивым стуком в дверь. Схватив револьвер, он на цыпочках приблизился к двери.

— Кто там?

— Дивизионный адъютант майор Ростовцев, — услышал он знакомый голос. — Прошу вас немедля прибыть в штаб дивизии к господину полковнику Молоствову.

Когда Иваницкий, одевшись, вышел во двор, то увидел с десяток направленных на него винтовок. Двое жандармов в мгновение ока обезоружили его и крепко взяли под руки, словно пьяного.

— В чем дело? — возмущенно воскликнул Иваницкий, но голос предательски сорвался в фальцет.

— Дело в том, — вышел из тени полковник Ларионов, — что вы арестованы и сейчас на вашей квартире будет произведен обыск.

— За что? — сумел-таки изобразить на своем лице недоумение штабс-капитан.

— За подготовку заговора против Его Величества, — спокойно ответил Ларионов и кивнул своим подручным: дескать, приступайте, ребята.

Обыск занял не более получаса. В квартире Иваницкого были найдены несколько прокламаций тайной организации «Земля и воля», пачка ложных манифестов, мешочек с крупной суммой денег и три скляницы с жидкостями, вложенными в бумажный футляр с надписью: «Тинктура для бороды и волос».

— Откуда все это у вас? — спросил полковник Ларионов, держа в одной руке деньги, а в другой противузаконные возмутительные бумаги.

Иваницкий молчал.

— Ну что ж, поехали, — отвернулся от бывшего уже штабс-капитана Ларионов.

Жандармы провели Иваницкого к крытому возку, усадили его посередине сиденья, сами сели по краям. И повезли несостоявшегося помощника военного старшины Средневолжска в город, где ему суждено будет, по прошествии не столь уж длительного срока, найти свое последнее пристанище.

Студиозусов Жеманова и Глассона брали в один день. При обыске у Жеманова ничего запрещенного не нашли. Что обескураживало. А вот у Глассона был обнаружен лжеманифест и несколько прокламаций революционной организации «Земля и воля». Также был найден вроде бы чистый листок, на котором полковник Нарышкин «заподозрил» наличие тайнописи. Когда этот листок, после внезапного «озарения» полковника, был смочен жидкостью из пузырька с тинктурой, найденного при обыске у Иваницкого, на нем проступили строчки, оказавшиеся посланием Иваницкого к Жеманову, которое «не успел передать» последнему Глассон. На очной ставке Жеманова и Иваницкого, отрицавших свою прикосновенность к заговору, флигель-адъютант с удовольствием зачитал им сию записку.

«Семен Яковлевич.

От Максима Кречета я получил много печатного материалу и деньги, что крайне не осторожно для нашего дела. Впредь прошу Вас соблюдать строжайшую конспирацию. Что же касается назначения Кречета начальником губернии и военным старшиной города, так это распоряжение революционного центра, которому мы должны беспрекословно подчиняться. Относительно моего назначения помощником Кречета, объявляю Вам, что моего стремления к сему здесь абсолютно не имеется. Заверяю комитет, что делу революции я готов служить и в рядовых чинах, и мне все равно, какую роль играть в нашем деле, лишь бы оно состоялось. Пеняю Вам на отсутствие в Вас необходимой для задуманного дела энергии, и дай бог мне ошибиться в том, что Вы струсили. Берите пример с Саратовской и Симбирской губерний, где дело идет энергично и споро. Жду кого-нибудь от Вас с уведомлением непременной готовности и времени начала восстания. Уверяю, что Ваше недоверие ко мне и упреки нимало меня не смутят, и мои услуги будут по-прежнему безусловны и исключающие всякий личный интерес.

Наполеон Иваницкий ».

Припертые этим посланием к стенке, Иваницкий и Жеманов стали давать признательные показания.

— А кто такой Кречет? — спросил в конце дознания Нарышкин.

— Это псевдоним поручика Черняка, — последовал ответ.

Так следствие вышло на одну из главных фигур заговора — поручика Максимилиана Черняка.

Затем последовали аресты «апостолов», взявшихся после свиданий с Клеопатрой за распространение ложных манифестов по городам и весям срединной России.

Первым взяли в Лаишеве Мишу Элпидина. Причастность к противуправительственной организации он отрицал, а насчет лжеманифестов показал, что их, верно, в пакете ему передал неизвестный господин, когда он гулял во время Пасхи на Воскресенской улице и присел на лавочку близ магазина Санина. Господин этот будто бы вначале спросил «Вы ли будете Элпидин?», а затем попросил передать пакет его знакомым лаишевским мещанам братьям Булгаковым, что он и сделал. Что было в пакете, он не знает, так как посчитал для себя невозможным его вскрытие, пусть даже и ради любопытствия. Элпидина привезли в Средневолжск и посадили в городскую тюрьму, откуда ему невероятным способом удалось бежать и впоследствии обнаружиться за границей, в Лондоне.

Аркашу Бирюкова взяли в Средневолжске после того, как он уже вернулся из «апостольской» поездки по деревням Спасского и Средневолжского уездов. Он был нетрезв, возбужден предстоящим посещением несравненной Клеопатры и оказал жандармам отчаянное сопротивление, за что и был закован в железы и помещен в одиночную камеру в городском замке. Давать признательные показания Аркаша наотрез отказался.

К Костику Лаврскому жандармы пришли в то самое время, когда он собирался в «апостольский» вояж. Оказалось, что в Перми был арестован его приятель по Императорскому университету, бывший студент-филолог Иван Дмитриев Зотов, исключенный из университета в 1861 году за участие в тогдашних беспорядках. У Зотова были найдены противуправительственные прокламации и письмо к нему Лаврского, в котором Костик писал, что долгожданное и счастливое время, когда в России падет тирания, уже близко, но главное — Лаврский пространно и недвусмысленно сообщал о деятельности тайного революционного кружка в Средневолжске, членом коего он состоял, и весьма прозрачно намекал на скорый мятеж, ибо иначе понять строки о том, что «здесь, в Средневолжске, весной ждут чего-то необыкновенного, скорее всего, вооруженного восстания», было положительно невозможно. По сути, Нарышкину и Ларионову, сделавшись обладателями такого письма, и доказывать ничего не надо было, а просто надлежало взять и упечь Лаврского далеко и надолго, например, в Нерчинские рудники. Но сей революционэр имел за плечами лишь восемнадцать лет, и Нарышкин решил дать ему шанс. Его свозили в Пермь, где уже вовсю работала местная следственная комиссия, и Костик дал полные показания по делу Зотова, а потом вернули в Средневолжск. В следственной камере пересыльной тюрьмы, куда его поместили, он пришел в ужас от рассказов одного арестанта, поведавшего ему о допросах, кои практикует здесь некий дознаватель — Артемий Аристов.

— Это страшный человек, — шептал ему арестант, выпучивая глаза и постоянно оглядываясь на дверь. — Настоящий садюга. На допросах, если кто запирается и утаивает правду, он заколачивает тому под ногти гвозди или бьет палками по печени и почкам, после чего, сам понимаешь, даже по малой нужде сходить нет никаких возможностев. Рези, сказывают, бывают страшенные, хуже, чем от трипперу. И помощничек у него молодой ему под стать: любит жечь папиросами причинные места. А еще, сказывают, он из баро-онов…

— Господи, — едва шевелил горячечными губами страстный революционер, еще несколько месяцев назад утверждавший, что бога нет и быть не может, — помоги мне выдержать будущие муки.

Бессонные ночи, недавняя тряская и долгая дорога плюс ожидание страшных пыток наводили на него такую душевную тоску, что хотелось выть и биться с отчаяния головой о двухаршинной толстины кирпичные стены камеры.

Через две недели сего тягостного ожидания его, наконец, привезли к Ларионову, посадили на стул и велели ждать. Более часа просидел Костик на сем стуле, покуда мимо него не прошел бравый полковник с серебряными флигель-адъютантскими эполетами на плечах.

— Откуда прибыли? — властно спросил он.

— Из Перми, — еле выдавил из себя Костик.

— Вы — Лаврский?

— Да, — промямлил он. — Но я ничего не знаю…

— Жаль, — холодно констатировал флигель-адъютант, пропустив мимо ушей робкое заверение Костика. — Вы еще так молоды.

Коротко вздохнув, он ушел. Тотчас следом за ним к Лаврскому подошел высокий плотный человек лет за сорок, с широкой грудью, засученными по локоть рукавами и холодно-зловещим выражением лица.

— Следуйте за мной, — не разжимая губ, приказал он.

«Все, — похолодел Костик, — сейчас поведут пытать». В голове его помутилось, и где-то внутри, в области живота, словно оборвались все жилы и прочие сухожилия.

— Поторапливайтесь! — глухо, как в пустую бочку, повторил широкогрудый.

Костик, шатаясь, поднялся со стула.

— К-куда? — еле слышно спросил он.

— Туда, — невозмутимо ответил широкогрудый и двинулся в сторону лестничных дверей.

Лаврский с помутившимися мыслями поплелся за ним, невидящим взглядом глядя на окружающее пространство, при этом ничего не видя. Потом ноги его заплелись, и он рухнул прямо на паркетный пол, ударившись о него всеми частями своего тела.

Очнулся он в военном госпитале в арестантской палате с закрашенной белой краской окнами, забранными деревянной решеткой.

Принесли щей. Костик машинально поел и опять в забытьи бухнулся на железную кровать. Потом целых три дня к нему никто не приходил, кроме надсмотрщиков, а на четвертый день пожаловал полковник Ларионов. Он вошел в камеру, закашлялся и зажал нос:

— Немедля открыть окна, — крикнул он в коридор и ушел, не сказав ни слова.

На шестой день нахождения в госпитале его повели на допрос. Долго шли бесконечными коридорами, проходили какие-то комнаты, поднимались по лестнице. Наконец привели в камеру, где стояли свободный стул и стол, покрытый зеленым сукном, за которым сидели флигель-адъютант Нарышкин, полковник Ларионов и широкогрудый, оказавшийся следователем из Петербурга Превлацким.

— Садитесь, — приказал Нарышкин.

Полковник Ларионов участливо вздохнул и возвел к небу очи.

— Уж вы, господин Лаврский, не запирайтесь и расскажите все про заговор и вашу тайную организацию. Против вас есть страшная улика, письмо вашему пермскому другу, вами собственноручно написанное. Прошу вас, не губите себя понапрасну.

— Вот оно, ваше письмо, — достал из папки лист бумаги Нарышкин. — Оно ведь написано вами?

— Да, — убито ответил Костик.

— Встаньте и подойдите, — последовало новое приказание.

Костик встал и подошел.

— Подпишите сверху письма, что-де «сие письмо написано моей рукой».

Костик подписал.

— Теперь распишитесь.

Костик исполнил и это.

— А теперь вот вам бумага, — подвинул Лаврскому стопку чистых листов Нарышкин, — и напишите все, как было.

И Костик, разбрызгивая чернила, торопливо начал:

«Собирались мы в квартире студента Жеманова или студента Полиновского, что на Каменной улице против Хлебного рынка…»

Он написал о заговоре все. Что подготовка к нему началась под влиянием польского мятежа в январе текущего года. Что во главе заговора стоял некто дворянин Каневич, коего он никогда не видел, но слышал о нем от штабс-капитана Иваницкого, который, в свою очередь, слышал о Каневиче от поручика Черняка, кузена Иваницкого. Что вооруженное восстание готовилось по указанию Черняка штабс-капитаном Иваницким и поручиком Мрочеком, в чем деятельное участие принимал уже разжалованный подпоручик Станкевич. Что прокламации и подложный манифест взялись распространять студенты Бирюков, Иван и Егор Красноперовы, Элпидин и он, Лаврский, и что главными пропагандистами студентов являются Владислав Полиновский и лекарь Бургер. Костик сдал всех, но главное, после его показаний следствие вышло на Станкевича и Мрочека и занялось фигурой Каневича, о которой пока было неизвестно. Она-то и заинтересовала более всего полковника Нарышкина, который обо всем этом немедленно сообщил генералу Потапову.

Фамилия Каневич наиболее выпукло обозначилась, когда в руки следствия попали студенты-поляки Петербургского и Московского университетов Маевский, Госцевич, Новицкий и Олехнович. Их инструктировал лично Иероним Каневич, он же снабдил их картами и схемами дорог нескольких российских губерний. По его заданию, эти студенты должны были распространить манифесты в Рязанской, Тамбовской, Тульской, Пензенской, Пермской, Саратовской, Симбирской и смежных с ними губерниях. Все четверо выехали из Москвы 22 апреля, имея при себе 700 экземпляров подложного манифеста. От Москвы до Нижнего Новгорода и от Нижнего до Арзамаса они ехали вместе. Потом их пути разошлись. Маевский и Олехнович из Арзамаса повернули на Темников и Спасск, намереваясь через Шацк направиться в города Рязанской губернии Сапожок, Ряжск и Скопин, а после посетить и губернию Тульскую с ее городами Епифань, Богородицк и Тула. Госцевич и Новицкий направились из Арзамаса Пензенским трактом на Саранск и Городище, после чего Госцевич поехал в Симбирск, а Новицкий через Кузнецк Саратовской губернии в Вольск. И тот, и другой планировали после исполнения задания прибыть пароходами в Нижний, откуда железной дорогой воротиться в Москву. На всем своем пути они должны были подкидывать манифесты по дорогам и деревням, о чем они и сообщили своим дознавателям один за другим по мере арестования: первыми Маевский и Олехнович, взятые 26 апреля в Спасске с 267 экземплярами манифеста, затем арестованный в Симбирске 29 апреля Госцевич, и последним — Новицкий, взятый с поличным 30 апреля во время оставления нескольких экземпляров манифеста на почтовой станции близ Самары. Все они дали показания против Каневича, после обозначенная фигура попала в поле зрения самого шефа жандармов Долгорукова.

За Каневичем был установлен негласный надзор, и уже во второй половине мая министр иностранных дел князь Александр Михайлович Горчаков поделился с Главным начальником Третьего отделения князем Долгоруковым одним из своих агентурных донесений. В нем содержалось следующее.

«1863 г. Мая 17. Париж.

Каневич только что выехал в Берлин. Он утверждает, что цель его поездки возвращение в С.-Петербург, но есть повод думать, что он заедет в Литву и Варшаву.

При нем один немецкий паспорт на имя Гирша, завизированный на выезд в Италию, другой на его собственное имя, выданный французским консулом в Москве и снабженный требуемыми визами, между прочим, и визой генерального консульства в Париже.

Имеются неопровержимые свидетельства, что Каневич принимал участие в печатании ложного манифеста, адресованного от имени государя императора к крестьянам Поволжья. Оно печаталось в норвежской и виленской типографиях и через Княжество Финляндское было отправлено в С.-Петербург в количестве 10 тыс. экземпляров. Привез их сам Каневич, а также и 50 тысяч рублей серебром, предназначенные для поддержания возможного мятежа в Поволжье. Уже из обеих столиц выехали эмиссары для распространения манифеста на местах.

Касательно самого Иеронима Каневича. Он французский подданный, сын литовского уроженца. В Париж приехал из С.-Петербурга, где занимал место инженера при железных дорогах. Холодного, умеренного образа мыслей. Более связан с Францией, нежели с Польшей. Фигура в достаточной степени самостоятельная, хотя за ним, несомненно, стоят силы, не сравнимые по широте возможностей и масштабам ни с Жондом Народовым, ни с Польским центральным нац иональным революционным комитетом, ни тем более с российскими революционными кружками и прочими п ротивуправительственными тайными организациями».

Всего этого было вполне предостаточно, чтобы арестовать Каневича и предъявить ему обвинения по участию в подготовке противуправительственного заговора. Это намерение и было исполнено 5 июня при попытке Каневича пересечь государственную границу России. К тому времени арестованный в Москве по распоряжению обер-полицмейстера графа Крейца более месяца тому назад поручик Мрочек уже давал признательные показания в казематах Петропавловской крепости, куда вскорости перевели и бывшего подпоручика Ромуальда Станкевича. Розыски поручика Черняка и студента Юзефа Сильванда оказались безуспешными.

Ивана Марковича Красноперова арестовали после его вояжа в Вятскую губернию. Его сдали вятские «товарищи», у коих был обнаружен подложный манифест и несколько противуправительственных прокламаций. На вопрос: «Откуда это у них?» — они просто указали на Красноперова. И в одну из ветреных ночей в двери меблирашки на Каменной, что снимал Иван Маркович, грубо постучали.

— Кто там? — подошел он к двери в одной рубашке.

— Здесь живет студент Красноперов? — спросили за дверью.

— Это я, — ответил Иван Маркович, уже догадываясь, кто его спрашивает.

— Именем закона, откройте!

Он приоткрыл дверь, и в комнату первым протиснулся высокий и плотный полковник Ларионов с двумя жандармскими офицерами.

— Вот ордер на обыск, — сунул Красноперову под нос мятую бумаженцию Ларионов. — Где ваши бумаги?

— В письменном столе.

— Откройте.

— Он не заперт, — с вызовом ответил Красноперов и демонстративно выдвинул из стола все ящики.

После тщательнейшего обыска и даже досмотра носильных вещей Красноперова, включая его носки, Ларионов составил протокол, скрепил его сургучной печатью и заставил расписаться в нем Ивана Марковича.

— А теперь потрудитесь одеться, соберите ваши вещи и на выход, — недовольно буркнул полковник, ибо был вынужден написать в протоколе последней строкой, что «при обыске на квартире студента Красноперова в бумагах ничего предосудительного не найдено».

— Куда? — спросил его Иван Маркович.

— Там видно будет, — неопределенно ответил Ларионов.

Красноперова усадили в пароконные сани, рядом с ним сел Ларионов, и возница тронул. Скоро сани остановились возле двухэтажного особняка на Воскресенской, где помещалось Губернское полицейское управление и казенная квартира полицмейстера. Оставив Красноперова дожидаться в приемной, Ларионов вошел в кабинет полковника Дагера и долго о чем-то с ним беседовал. Иван Маркович даже успел соскучиться и стал расхаживать по приемной взад-вперед, размышляя, что же последует дальше. А дальше последовало вот что: в комнату неслышно вошел человек с подносом, на котором стояла тарелка с двумя бутербродами с колбасой.

— Закусите на дорогу, молодой человек, — вышел в приемную барон Дагер и указал на бутерброды. — Дорога вам, господин студент, предстоит весьма дальняя.

— И куда же меня? — спросил Красноперов, с удовольствием принимая бутерброды.

— В Вятку, — охотно ответил полицмейстер. — Тамошний губернатор очень хочет побеседовать с вами.

За окном послышался какой-то шум. Иван Маркович прильнул лбом к стеклу, и в предрассветной мгле ему удалось увидеть, что во двор въехала тройка лошадей с просторными санями, обитыми рогожей. Двое жандармов в шубах стояли около саней и поглядывали в окна управления.

— Шуба у вас есть? — спросил Дагер.

— Нет, — ответил Красноперов.

— Принести, — приказал барон секретарю.

Через малое время шуба, в которых солдаты стоят зимой в ночных караулах, была принесена.

— Возьмите, — улыбнулся полицмейстер, — в этой шубе вам будет совершенно не холодно. И прошу вас, — заглянул он прямо в глаза Красноперову, — пожалуйста, дорогой ведите себя хорошо и не усугубляйте, ради бога, свое положение.

Предоставленная шуба действительно оказалась не лишней. А вот жандармы все два дня пути спали, мало обращая внимания на седока, сидящего между ними. Однажды, на станции в Малмыже, Ивану Марковичу удалось даже поговорить с крестьянином, подошедшим к нему с вопросом:

— Ты чево при жандармах? Убил, что ли, ково?

— Нет, я не убивец, — ответил ему Красноперов. — Просто я был за то, чтобы вам, крестьянам, дали, наконец, землю и волю. За это я теперь и при жандармах.

Когда, дав роздыху лошадям, они отправлялись дальше, на улице перед воротами станции их поджидала толпа крестьян человек с десяток, которые, завидев выезжающие с Красноперовым сани, молча сняли перед ним свои шапки.

На третий день, утром, они приехали в Вятку и подкатили прямо к губернаторскому дому. Ивану Марковичу опять пришлось помаяться в приемной, покуда его не пригласили в кабинет. Там находились губернатор генерал Струков, комендант города и жандармский капитан. Они долго, как будто какую-то диковину, разглядывали Красноперова, а затем губернатор взял в руки лжеманифест и несколько прокламаций.

— Вы признаете, что это ваши бумаги?

— Да, признаю, — ответил Иван Маркович.

Губернатор кивнул и передал бумаги капитану.

— Что ж… — Струков пожал плечами и выразительно посмотрел на коменданта. — Отвезите господина студента на его новую квартиру.

По дороге комендант спросил, есть ли у Красноперова в карманах булавки, иголки, ножницы или перочинный ножик.

— Нет, — ответил Иван Маркович.

— Хорошо, — констатировал комендант и сказал: — Господин губернатор хотел было определить вас в острог, но я нашел это слишком жестоким и настоял, чтобы поместить вас в больнице душевнобольных. Вы не возражаете?

Красноперов не возражал.

В больнице его привели в светлую комнату в два окна с железной кроватью под мочальным матрацем и двумя подушками. Белье было чистое, байковое одеяло совершенно новым.

— Ежели вам что-нибудь будет нужно, — с улыбкой сказал комендант, — папирос там, сигар, то вам стоит только написать мне записочку, и я немедля вам это пришлю.

Поначалу Красноперова абсолютно никто не беспокоил. Ну, разве что гарнизонный солдат, выставленный у дверей, который ночами ходил взад-вперед и своими сморканиями и кашлем мешал спать, да сумасшедший диакон за стенкой, который время от времени, как днем, так и ночью, возглашал кому-то густым басом «многая лета».

Через три дня к Ивану Марковичу еженощно стали являться полицмейстер и жандармский капитан с одним неизменным вопросом:

— С кем вы приезжали в Вятку?

Несколько раз Красноперов отзывался незнанием. Наконец, когда сии ночные посещения ему страшно надоели, он сказал фамилию, первую пришедшую на ум:

— Соловьев.

— Какой Соловьев? Его имя, отчество? Какого он роста? Каков собой: брюнет, блондин, с бородой или без оной?

— Кажется, брюнет, — ответил Иван Маркович лишь для того, чтобы ночные посетители отвязались от него. — И довольно высокий. Имени не помню.

Три дня его не беспокоили, и Красноперову удалось, наконец, отоспаться. На четвертую ночь вновь пришли господа полицмейстер и капитан:

— Соловьевых в Средневолжске четверо, и все они довольно высокого роста. Который из них настоящий?

— Не припомню, право, — ответил Иван Маркович.

— Хорошо, — ответил полицмейстер, и они вышли.

Однако этим дело не кончилось. Скоро к Красноперову вновь пришли те же чины и объявили, что ни один из средневолжских Соловьевых в Вятку не ездил.

— Нехорошо лгать, господин студент, — нравоучительным тоном попенял ему полицмейстер, — мы к вам всей душой, а вот вы к нам совсем другим местом.

На следующий день явился комендант и велел Ивану Марковичу «следовать за ним». Его усадили в извозчичью пролетку, комендант сел рядом, и они в сопровождении верхового казака двинулись в недолгий путь. Подъехав к большому и мрачному каменному зданию, стоявшему особняком на самом крутике реки Вятки, они вышли. Двое караульных, вышедших навстречу, взяли Красноперова под белы рученьки и провели до внутреннего дворика, где стояли солдаты с ружьями наперевес. С Ивана Марковича сняли шубу, затем пиджак и брюки. «Все, — мелькнула у него мысль, — сейчас эти солдаты расстреляют меня». Он зажмурил глаза, но залпа не последовало. Солдаты только клацнули затворами. Ему сунули в руки пиджак и брюки и повели каким-то длинным коридором, освещенным единственно ночником. Наконец вошли в камеру, узкую, грязную и вонючую. Вдоль одной стены во всю ее длину тянулись нары. Более в камере, ежели не считать загаженной деревянной параши, ничего не было.

Едва он успел оглядеться, как в камеру вошли полицмейстер, комендант, жандармский капитан и тюремный смотритель.

— Знакомьтесь, — произнес полицмейстер, обращаясь к смотрителю. — Это господин Красноперов. Он хотел в Вятке революцию устроить.

Смотритель, зло сверкнув глазами, хмыкнул и бросил Ивану Марковичу арестантскую одежду с тузом на спине:

— Одеваться!

— Вот какие дела, — словно оправдываясь, сказал комендант. — Ну, да вы сами виноваты, господин студент. Мы с вами были предельно любезны, добры, а вы в благодарность…

Он притворно вздохнул.

— Что ж, желаем приятно провести время, — съехидничал полицмейстер, и вся камарилья покинула вонючую камеру. Дверь с внешней стороны заперли на засов, и все стихло. Красноперов, дабы проветрить камеру, открыл было крохотное оконце, выходившее в острожный двор, но из него потянуло такой вонью, исходящей от дворового клозета, что он вынужден был прикрыть его.

Утром ему выдали для умывания воды в жестяной кружке. Кое-как умывшись над парашей, Красноперов утерся серым рукавом арестантской робы и принялся ждать утренний чай. Ожидание продлилось до обеда, когда ему принесли какой-то темной бурды с жилами на дне и ломоть черствого хлеба. Иван Маркович с трудом проглотил «обед» и бросился на нары, в щелях которых стаями гнездились клопы.

* * *

Так прошел месяц, в течение коего Красноперов успел переболеть дизентерией, прочитать в тюремной больничке только что вышедший в «Современнике» роман своего кумира Чернышевского «Что делать?», иметь честь принять у себя вятского архипастыря Агафангела и поссориться с тюремным батюшкой о. Михаилом. Один раз в день Ивана Марковича выводили гулять в тюремный двор, всякий раз перед этим разгоняя остальных арестантов по камерам, дабы он совершал свои прогулки в полнейшем одиночестве, что приводило всех насельников острога в крайнее любопытство.

Уже в июне, часов в одиннадцать утра, в камеру Красноперова вдруг явился смотритель и объявил, чтобы тот собирался, ибо его скоро повезут.

— Куда? — спросил Иван Маркович.

— В Средневолжск, — коротко ответил смотритель.

Такая перемена обрадовала арестанта. Ему принесли его одежду, и он с удовольствием скинул с себя казенное белье. В ожидании лошадей его вывели на улицу, и Красноперов долго гулял по горе над рекой, полной грудью вдыхая свежий воздух. А потом его усадили в коляску и повезли в Средневолжск, где сразу же поместили в одиночную камеру № 7 крепостной гауптвахты, в которой все одиночные камеры нижнего и верхнего этажей были заняты свезенными сюда, по распоряжению специальной и высочайше утвержденной следственной Комиссии, арестованными участниками заговора.

Глава 45 С БОГОМ!

Еще рассвет не начал вступать в свои права и в спящем небе не стали одна за другой гаснуть звезды, как Аристов был разбужен нетерпеливым стуком в дверь.

— Это я, Артемий Платонович, откройте!

Аристов, узнав голос Михаила, почти бегом бросился к двери, открыл ее и, догадавшись по виду барона, что произошло ожидаемое событие, ринулся обратно в комнаты.

Менее чем через четверть часа он предстал перед Михаилом одетым в сюртук на шелковом подкладе, веллингтонах с полными карманами серебра и меди и казимировом жилете поверх шелковой же сорочки. Мощная шея отставного штабс-ротмистра была щегольски повязана белым шелковым галстухом, делая его похожим на вышедшего в тираж фобласа, решившегося, наконец, на предложение руки и сердца своей многолетней избраннице. Не меньшим женихом был одет и молодой барон Дагер, тоже с подвязанным на шее шелковым галстухом, в переливчатом атласном жилете под однобортным пиджаком с шелковым подкладом и водопадом ниспадающих на штиблеты, выглаженных брюках вместо старомодных веллингтонов со стрипками. Карманы его пиджака были полны серебряных и медных монет, дабы в случае личного контакта с магнетизером помешать ему в его магнетических раппортах.

Они уселись в коляску барона и через десять минут были уже возле Николо-Низской церкви. Далее саженей тридцать они проделали пешком, пройдя через два кольца полицейских, оцепивших дом. Возле ограды приюта они увидели полицмейстера Адриана Андреевича Дагера с помощником Федотовым и приставом Звягиным. Возле него стоял небольшого роста неприметный человек с лицом, которое решительно невозможно было запомнить, до того оно было рядовым и обыденным.

— Агент Сущий, — представил пристав Звягин неприметного Аристову и Михаилу Дагеру. Те приветствовали агента короткими кивками. — Доложите еще раз сим господам о ваших наблюдениях, — приказал пристав Сущему.

— Фигурант вошел в боковую калитку ограды приюта без четверти час пополуночи, — верно определив в Аристове главное лицо, начал докладывать ему агент. — Прошел вон в тот флигель во дворе, — указал он кивком головы на темнеющий в отдалении деревянный одноэтажный дом, — постучал условным стуком: сначала три раза, потом два, потом один. Ему открыли, не спрашивая, кто да что, стало быть, был он здесь не впервые.

— Дальше, — довольно кивнул головой Аристов.

— Выждав с полчаса, я подобрался к дому и обследовал его. Оказалось, флигель имеет два входа. Главный, куда и вошел фигурант, и запасный. Запасным входом, похоже, не пользовались очень давно…

— Все равно поставьте к этому входу двоих человек. Или нет, троих, — перебил Сущего Артемий Платонович, обратившись к приставу. Тот кивнул и быстро отошел от них. — Прошу прощения, продолжайте.

— Обойдя флигель, я решил заглянуть в окна. В одном из них я увидел фигуранта. Он укладывался спать. Когда он лег, я послал городового в участок с сообщением о нахождении объекта, а сам продолжил наблюдение за флигелем. Из него никто не выходил.

— А где окна спальни фигуранта?

— Третье и четвертое по левую руку от главного входа, — без запинки ответил агент.

— Благодарю вас, вы настоящий профессионал, — похвалил Сущего Артемий Платонович. Тот даже немного смутился: в сыщицкой среде, прекрасно знавшей, кто такой отставной штабс-ротмистр Аристов, подобные слова от него самого стоили дорогого.

— Ну что, Артемий Платонович? Дом оцеплен, люди расставлены, каждый знает, что ему делать. Будем начинать? — скорее поставил в известность, чем спросил согласия Аристова Адриан Андреевич. Все, что должно было вот-вот начаться, было его епархией, а в чужой монастырь, как известно, со своим уставом не ходят. Отчего Артемию Платоновичу только и оставалось, что кивнуть головой.

— Яков Степанович, с богом! — обернулся к своему помощнику полицмейстер, и они решительно направились к флигелю. Следом за ними в калитку, ведущую к флигелю, ринулись пристав Звягин с квартальным, Аристов и Михаил. Еще с десяток полицейских рассыпались по двору, заняв каждый свое место возле окон флигеля.

— Именем закона, откройте! — со всей силы застучал кулаком в дверь полицмейстер, не обращая внимания на чугунную скобу. Производимый стук наверняка мог поднять и покойника, однако во флигеле царил покой и тьма. Ни единая свечечка не зажглась в комнатах флигеля, словно в нем вымерли в одночасье все постояльцы.

— Все, ломайте! — приказал Адриан Андреевич, и двое дюжих полициантов, разбежавшись, буквально вынесли входную дверь, сорвав ее с петель.

Когда полицейские ворвались в прихожую, то в проходе, ведущем в комнаты, уперлись вдруг во что-то огромное и бесформенное. И то ли мужской, то ли женский голос громко воскликнул:

— Что, черт побери, здесь происходит?

Стук в дверь все трое услышали сразу. Даже в дальних комнатах, где, по случаю гостя, Павел Аполлонович и Епихария Алексеевна почивали в разных спальнях, сей стук был слышим так, будто стучали не во входную, а в их двери. Рывинский, нимало не сомневаясь, что это пришли за ним, быстро напялил на себя брюки и сорочку, вытащил из тумбы стола заранее собранный саквояж с фальшивым пашпортом, деньгами и одеждой и принялся отодвигать от стены кровать. Вбежала в одной ночной рубашке Шитникова, навалилась на кровать могучей грудью. Отодвинув ее на середину комнаты, Епихария Алексеевна одним движением загнула ковер, под которым обнаружилась дверца с утопленным в половицу колечком. Схватившись за него двумя пальцами, она потянула кольцо на себя, и дверца открылась, обнаружив в полу достаточно большое отверстие, чтобы в него мог пролезть человек.

— Давай быстрее, — горячо зашептала она, подталкивая Рывинского к отверстию в полу. — Сейчас дверь начнут ломать.

И действительно, послышался треск выламываемой двери. Павел Аполлонович охнул и буквально нырнул в разверстую пасть подполья. Епихария быстро закрыла дверцу, прикрыла ее ковром и подвинула кровать на место. Затем почти бегом побежала в переднюю и, заперев своим телом проход в коридоре, ведущем в комнаты, громко спросила:

— Что, черт побери, здесь происходит?

— Зажгите свет, — услышала она властный голос.

Через несколько мгновений в стеклянном лампионе передней заплясал веселый огонек.

— Я полицмейстер полковник Дагер, — представился Адриан Андреевич. — Где ваши постояльцы?

— Так нету, — неуверенно ответила Шитникова и пожала могучими плечами. — Верно, шастают где-то.

— Они государственные преступники, и мы должны их арестовать, — строго произнес барон, оттесняя плечом хозяйку. — Пропустите нас.

— Пожалуйста, — ответила Епихария Алексеевна то ли с вызовом, то ли с иронией, что, впрочем, не ускользнуло от внимания полицмейстера, и вжалась, насколько это было возможно, в коридорную стену.

— Вперед, — гаркнул полицейским Дагер, и те, минуя Шитникову, рассыпались по комнатам. — Осмотреть все чуланы, углы, закуты — все, где может спрятаться даже только кошка или собака. А я, — пристально посмотрел он на вдовицу, — тем временем побеседую с вами, сударыня. Куда прикажете пройти?

Громкий и нетерпеливый стук в дверь буквально выбросил из постели Слепнева, то бишь Марека Модзалевского. Было ясно, что так стучать могут только блюстители порядка и благочиния. В мгновение ока одевшись, Марек осторожно глянул в окно и увидел в рассветной дымке сквозь собственное отражение снующих по двору полицейских. Потом его отражение в стекле исчезло, и вместо него Модзалевский увидел усатое лицо городового со сплющенным об оконное стекло носом. Тот смотрел прямо на него. Когда они встретились взглядами, полицейский выпучил глаза и заорал так громко, что Марек вздрогнул:

— Робяты, сюды! Он здеся, он тута!

Вот когда магнетизер пожалел, что у него нет револьвера. Правда, в его саквояже имелся ручной работы ятаган, подаренный одним турецким пашой, коему он оказал лет пять назад одну весьма значимую частную услугу. И хотя магнетизеру ни разу не пришлось воспользоваться им, он считал ятаган своим счастливым талисманом и всегда возил с собой. Но что может сделать один кривой кинжал против десятка винтовок и револьверов?

Модзалевский отпрянул от окна, схватил саквояж и бросился к черному ходу. За спиной уже слышался хруст выламываемой входной двери. Свернув в небольшой коридор, магнетизер пролетел несколько ступенек и уперся в дверь черного хода. Затем медленно отодвинул смазанную загодя задвижку и распахнул дверь.

Три фигуры метнулись к неожиданно открывшейся двери. Магнетизер, видевший в потемках так же, как и при свете дня, отбросив саквояж, вытянул навстречу полицейским руки ладонями наружу. Попеременно глядя каждому из них в глаза и мысленно представив их единым целым, он стал совершать ладонями дугообразные движения наружу, как бы размазывая тела полицейских по черному холсту ночи. Все свершилось так быстро, что они даже не успели закричать и позвать на помощь. Застыв каждый на своем месте, они только и могли, что вращать глазами и медленно и беззвучно открывать рты. Магнетизер быстро поднял с земли саквояж и скрылся в чернильной темени приютского сада.

Глава 46 ШЕСТЬ ВЕРСТ

— Как это никого не обнаружено? — зашелся в негодовании полковник Дагер, дырявя взглядом пристава Звягина. — Искать!

— В доме действительно никого нет, — подтвердил Федотов.

— Как нет, как нет?! Должны быть!

— Нет, Адриан Андреевич.

— А куда подевались? — стал жечь глазами уже своего помощника полицмейстер. — Сбежали?

— Я же вам говорила, что никого нету, — пробасила Шитникова, сидящая за столом гостиной против Дагера.

— Я не с вами сейчас разговариваю, мадам, — одернул ее Адриан Андреевич и снова перевел взор на Федотова. — Искать!

— Он ушел, — буркнул Артемий Платонович Михаилу, наблюдая за выражением лица Шитниковой. — Вы вот что: обойдите-ка флигель, посмотрите все вокруг. Впрочем, нет, я с вами.

Выйдя из флигеля, они разошлись в разные стороны и встретились у заднего входа. Когда подошел Михаил, Аристов пытался привести в чувство одного из полицейских, что так и стояли, застыв столбами у раскрытой двери.

— Куда, куда он ушел?! — проделав над ним несколько раппортов, стал допытываться Артемий Платонович.

— Туда, — смог, наконец, ответить полицейский, указав в сторону приютского сада.

Оглянувшись на Михаила, Аристов бросился в темные заросли. Глаза, привыкшие к темноте, уже различали детали: вот тут след на траве, тут сломана ветка…

Сад кончился невысоким забором, за которым начиналась Малая Каменная улица. Выйдя на улицу, Артемий Платонович и Михаил увидели двух городовых, которые хлопотали возле третьего, навзничь лежащего на мостовой. Увидев Аристова, он заморгал вытаращенными глазами и промычал, не разжимая губ:

— Ды… ды… бы…

— Что, что? — наклонился над ним Аристов.

— Дым… бы.

— Дамба? Он ушел по дамбе? — догадался Артемий Платонович.

Городовой замолчал и медленно прикрыл глаза. Аристов, не говоря более ни слова, повернулся и бегом припустил по улице в сторону крепости. Несмотря на пусть не полные, но все же семь десятков лет, бежал отставной штабс-ротмистр весьма резво, и Михаил догнал его уже под крепостью недалеко от Тайницкой башни, за которой и начиналась Кизическая дамба. Забежав на нее, они увидели в свете масляных уличных фонарей фигуру человека саженей в сорока от себя. Расстояние между ними не сокращалось.

— Быстрей! — крикнул Михаилу Аристов и прибавил скорости.

Так они пробежали почти верстовую дамбу, миновали Козью и Кизическую слободы, что прилепились по правую руку к начинающемуся от дамбы Седмиозерскому тракту, и выбежали на пустырь. За ним шла целая цепь поросших кустами и деревьями озерцов и болот, где, очевидно, и намеревался скрыться магнетизер. Теперь Артемий Платонович едва поспевал за Михаилом, обошедшим его и державшимся впереди. Расстояние между ним и магнетизером медленно, но неуклонно сокращалось.

Барон уже почти догнал его, когда магнетизер резко свернул в чащу болотных кустов.

— Не смотри ему в глаза, — только и успел крикнуть Аристов в спину Михаилу, скрывшемуся вслед за магнитизером в кустах.

Когда отставной штабс-ротмистр добежал до кустов, он услышал саженях в пяти от себя крик. Не разбирая дороги, ломая ветки, он бросился на крик и вылетел на поляну возле небольшого озерка. На его топком берегу, уткнувшись головой в камышовую поросль, лежал, зажав руками живот и подтянув к нему колени, барон Дагер. Меж пальцев его ладоней сочилась кровь, казавшаяся почти черной в предрассветной дымке.

Артемий Платонович выпрямился и, оглядывая поляну цепким взором, почти зарычал:

— Выходи-и!

Чаща молчала.

— Выходи! — вложил он всю свою силу в этот крик, но магнетизер на поляну не вышел. Лишь саженях в десяти Артемий Платонович услышал хруст веток и удаляющееся чавканье шагов по болотной жиже.

— Сволочь, — выругался Аристов и опустился перед раненым на колени. — Как ты?

— Н-ничего, — попытался улыбнуться Михаил, но вместо этого его лицо исказила гримаса боли.

— Чем это он тебя? — спросил отставной штабс-ротмистр, снимая с себя сюртук и жилет.

— Ятаган, — коротко ответил Дагер.

— Это плохо, — сказал Артемий Платонович, снимая сорочку и обнажая мощный и совсем молодой торс. — Поэтому сейчас мы сделаем тебе перевязку и пойдем назад. Я тебя буду нести, а ты будешь молчать и зажимать руками рану. Договорились?

— Я пойду сам…

— И рухнешь посередь дороги от потери крови. А потом умрешь. Ты хочешь умереть?

— Умереть… — раздумчиво протянул Михаил. — А вы очень здорово умеете успокаивать тяжело раненных.

— Так ты хочешь умереть? — не принял Аристов сарказма своего молодого товарища.

— Нет.

— Вот поэтому, — Артемий Платонович легко порвал сорочку на лоскуты, — ты все будешь делать так, как я тебе скажу. Понял?

— Понял, — снова попытался улыбнуться Михаил, и на этот раз у него получилось.

Сторож клиники открыл им не сразу. Мало ли кто может стучаться на рассвете. Может, это какой пьянчуга, заливший зенки и спутавший больницу с собственным домом или фатерой дамы сердца, к которой его вдруг потянуло после обильных возлияний. Или громилы с фомками и ножиками, вышедшие на дело раненько поутру, когда, как известно, сон крепок и сладок. Вот так откроешь сразу, не спрося, кто да что, а тебе фомкой по башке хрясь — и будь здоров. Или приставят нож к горлу: сказывай, дескать, паскуда, где больничная касса. А он не паскуда, он — сторож, лицо казенное, официальное, на государевой службе находящееся. И права такого, чтоб обзывать его всяческими поносными словами, а хуже того лупить по голове дубиной да приставлять к горлу ножики, никто не имеет. Оттого на нетерпеливый стук, раздавшийся в четвертом часу утра, сторож неторопливо поднялся со своей кушетки, накинул кацавейку и, шаркая по полу, медленно пошел к двери.

Когда он подошел, в дверь уже вовсю бухали ногами. А из-за нее доносилась такая отборная брань, какую он не слышал даже от своего барбоса-фельдфебеля, когда тянул долгую солдатскую лямку. Сторож вплотную подошел к двери, отодвинул щеколду и раскрыл небольшое оконце, вперив в него полусонный взгляд.

— Чево надоть?

— Я тебе сейчас покажу, «чево надоть», — хрипло рявкнул тот же голос, что до того изрыгал ядреную матерную брань. — А ну, открывай немедля! Раненый у меня!

Слово «раненый» произвело нужное действие. Сторож быстро открыл двери, и в коридор ввалился крупный мужчина в жилете, надетом на голое тело, со вздувшимися жилами на шее и лбу. Он тяжело дышал, и пот лился с него градом. На руках, как носят малых детей или юных невест, он держал мужчину поменьше и помоложе, прикрытого сюртуком и крайне бледного. С трудом поднявшись по ступеням в приемную, человек в жилете, не выпуская из рук своей ноши, оперся спиной о стену и прохрипел:

— Дежурного врача. Живо!

Пришли врач и санитар. Последний подкатил каталку, и Артемий Платонович бережно положил на нее Михаила. Руки разогнулись не сразу. Когда напряжение схлынуло, Аристов почувствовал, что его не держат ноги. Он сел прямо на пол и просидел так не менее получаса, пока не вернулся доктор и не принес ему его сюртук.

— Ну, что? — спросил врача отставной штабс-ротмистр, не поднимая головы.

— Не буду вас обнадеживать, рана очень тяжелая, — ответил доктор.

— Я и сам знаю, — хмуро обронил Аристов. — Дальше что?

— Дальше будем оперировать.

— Он выживет, есть надежда?

— Надежда всегда есть, — ответил доктор и, оглядев Аристова, спросил: — Как это произошло?

— Я не видел, — устало выдохнул Артемий Платонович.

— А где?

— На болотах за Кизической слободой.

— И вы несли его оттуда вот так, на руках? — едва не воскликнул доктор.

— Нес, — просто ответил Аристов.

— Но это же все шесть верст, ежели не более!

— Возможно.

— Простите, сколько вам лет?

— Шестьдесят семь.

— И вы… Может, вы приляжете, отдохнете? Я вам устрою отдельную палату…

— Нет, не стоит. Я пойду домой.

Артемий Платонович поднялся, опираясь спиной о стену.

— Погодите, погодите минуточку, — дотронулся до его плеча врач и выбежал из приемной. Через несколько минут он вернулся. — Я распорядился, чтобы вас отвезли. Коляска стоит во дворе.

Когда Аристов, выпив две чашки кофею и раскурив трубку, растянулся на диване в своем кабинете, в проснувшемся небе погасла последняя звезда и день уже полностью вступил в свои права.

Глава 47 ПРИГОВОР

Восемь месяцев Главная следственная комиссия, объединившая следственные комиссии Вятки и Перми, разбиралась в деле о «Средневолжском заговоре». Полковник Нарышкин, передав ей дела, вернулся в Петербург, где, по слухам, ему уже был уготован чин генерал-майора свиты Его Императорского Величества.

Председатель комиссии тайный советник Жданов, директор департамента исполнительной полиции и человек, весьма опытный в следственных делах, не торопился, и уже к середине следствия ему удалось получить признательные показания от всех участников заговора, за исключением Каневича. Тот все отрицал, показания давал исключительно на французском языке, был спокоен и нимало не сомневался, что его вскорости выпустят как французского подданного. Несмотря на это, вина фигурантов данного дела к концу следствия была признана комиссией совершенною и вполне доказанною.

В своих донесениях, помимо отчетов по проводимому следствию, Жданов нелестно отзывался о губернаторе Козлянинове, обвинял его в безволии и излишней осторожности, вследствие чего уже в сентябре Петр Федорович был отозван с поста средневолжского губернатора, и на его место прибыл генерал-майор Михаил Кириллович Нарышкин, всего лишь три с небольшим месяца назад покинувший город и находящийся в полном и непосредственном подчинении у бывшего начальника штаба Отдельного корпуса жандармов генерал-адъютанта Александра Егоровича Тимашева, назначенного государем временным генерал-губернатором Средневолжской, Пермской и Вятской губерний еще в конце мая.

По представлению Нарышкина, был снят с должности губернского прокурора поляк Жизневский и на его место назначен надворный советник Федор Федорович Оделькоп, хоть и немец по происхождению, да насквозь русский. Также были произведены чистки в прокурорских и губернских канцеляриях и иных присутственных местах. Студенческий клуб был закрыт. Впрочем, после ареста Владислава Полиновского, предусмотрительного и своевременного отъезда мадам Леокадии-Клеопатры в Москву клуб рассыпался сам. Лекарь Бургер, почувствовав неладное, уехал из Средневолжска и затерялся где-то в Сибири. Ксендз Галимский, уличенный в хранении капсюлей, был выслан из губернии, а доктора Гросса, как «посредника между политическими преступниками империи и жителями Царства Польского», в один из последних дней октября взяли под белы рученьки и прямехонько отправили в Третье отделение к милейшему генералу Потапову.

Конечно, когда лес рубят — щепки летят. И если отставка вице-губернатора Кониара была вполне обоснованной, то предложение генерала Нарышкина полицмейстеру Дагеру самому ходатайствовать об отставке, немедленно принятое бароном к исполнению, было совершенно лишним.

После восьмимесячных трудов комиссия закончила следствие, выяснила степень виновности каждого из фигурантов и передала дело в суд. Первоначально было высочайше повелено всех обвиняемых, вина которых доказана, предать суду по полевым уголовным законам , то есть: зачинщиков расстрелять, а менее виновных сослать на каторгу. Предложенная мера, столь масштабная после дела «декабристов», могла бы вызвать весьма нежелательный резонанс за границей, и государя упросили немного смягчить наказание, ибо «число лиц, участвующих в противуправительственной пропаганде и в преступном умысле произвести вооруженный мятеж, довольно значительно, и мера вины их не одинакова». Поэтому от императора было исходатайствовано высочайшее повеление, из коего следовало, что лица, обвиняемые в государственных, политических преступлениях, распределяются по категориям.

К первой относятся законопреступники из главных зачинщиков всей смуты. Таковые подлежат военному суду по полевым уголовным законам.

Ко второй категории принадлежат преступники, которые по меньшей степени виновности должны быть подвергнуты суду в обыкновенном порядке.

К третьей категории относятся лица, в отношении которых признано будет достаточным ограничиться административными мерами.

Таковыми мерами ограничились лишь в отношении студента Шлыньковского. Его просто исключили из Императорского университета, и он благополучно уехал в Москву, где снова стал студентом уже университета Московского.

Полиновский, Лаврский, Жеманов, Бирюков и оба Красноперовы получили по второй категории кто по восемь, кто по шесть лет тюрьмы, а вот взятые с поличным студенты обеих столиц, как и четверо заговорщиков-офицеров и Каневич, были определены в первую категорию. Решением военного полевого суда все они были признаны виновными в государственной измене и приговорены к смертной казни расстрелянием.

Конфирмация временного генерал-губернатора Александра Егоровича Тимашева была следующей:

«Дворян Виленской губернии Фердинанда Новицкого и Евстафия Госцевича, Ковенской губернии Августа Олехновича и мещанина города Новогрудка Яна Маевского, как главных виновных в распространении подложного манифеста и возмутительных воззваний, переданных военному по полевым уголовным законам суду, присудить к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу в рудники сроком на 15 лет с тем, чтобы после окончания этого срока поселить их в Сибири навсегда.

Подсудимые штабс-капитан Иваницкий и поручик Мрочек, как это видно из собственных их показаний и обстоятельств дела, составив план произвести вооруженное восстание в Средневолжской губернии и завладеть городом Средневолжском с целью споспешествовать мятежу в Польше отвлечением оттуда части войск, со своей стороны употребили все усилия для проведения своего намерения в исполнение: вступили в ближайшие сношения с агентами польского революционного комитета; стараясь образовать кружок соумышленников, склоняли на свою сторону университетских студентов; готовили средства, необходимые для восстания, как-то: оружие, деньги, ложные манифесты и возмутительные воззвания для распространения в народе, дабы возбудить его к бунту. На основании ст. 11 и 88 кн. 1 Военного уголовного закона, Иваницкий и Мрочек, согласно ст. 561 и 564 Военного уголовного устава, подлежат смертной казни.

Подпоручик Станкевич, по собственным его показаниям, знал об умысле и приуготовлениях злоумышленников произвести вооруженное восстание, по поручению Иваницкого нанимал квартиру для приезда в Средневолжск одного из деятельных агентов польского революционного комитета поручика Черняка, скрывающегося на сей момент от правосудия, принимал у себя на квартире студента Сильванда, также находящегося ныне в розыске, приезжавшего по поручению Черняка в Средневолжск с ложными манифестами, револьверами и деньгами, предназначенными для произведения восстания. Посему по ст. 15 Уголовного устава, подпоручик Станкевич признается участником преступного замысла о произведении вооруженного восстания. Признанный также в побеге с целью вступить в ряды польских инсургентов и в пользовании подложными документами, относящимися к видам государственной измены на основании ст. 11, 15, 96, 178, 179, 540, 543, 561 и 569 кн. 1 и ст. 350 и 351 кн. 2 Военного уголовного устава Станкевич подлежит смертной казни.

Относительно подсудимого Иеронима Каневича военный полевой суд заключил его виновным в рассылке эмиссаров для разбрасывания подложных манифестов, а также зачинщиком и одним из главных двигателей приуготовляемого в Средневолжской губернии вооруженного восстания и приговорил его, на основании ст. 177, пункт 5 и ст. 561 и 562, пункт 13 кн. 1 Военного уголовного устава, за государственную измену к смертной казни.

По сим соображениям утверждаю: штабс-капитана Наполеона-Казимира Иваницкого, поручика Яна Мрочека, подпоручика Ромуальда Станкевича и дворянина Иеронима Каневича за исчисленные преступления на основании приведенных законов и согласно приговору военного полевого суда, лишив всех прав состояния, а первых троих — чинов и наград, казнить смертию — расстрелянием».

После сей конфирмации в камеры к смертникам были помещены приказом полковника Ларионова по двое жандармов, дабы следили за тем, чтобы приговоренные не нанесли себе какого-нибудь вреда, ибо расстреливать таковых полагалось целыми и невредимыми. Когда жандармы вошли в камеру к Станкевичу, тот, поняв, что конец совсем близко, испустил дикий крик и бросился на жандармов с кулаками, изображая буйное помешательство. «Синие мундиры» оказались ребятами крепкими и быстро справились с бывшим подпоручиком, связав его и уложив ничком на кушетку.

Одинаково вели себя Иваницкий и Мрочек. Когда их камеры пополнились двумя насельниками в мундирах, Иваницкий лишь улыбнулся, а Мрочек просто зашелся смехом. Оба арестанта в своих показаниях валили все на непойманного Черняка и полагали, что смертная казнь для них будет непременно заменена каторжными работами.

Совсем иначе воспринял приход жандармов Каневич. Хмуро глянув на них, он раздраженно сказал:

— Вы не имеете права.

Оба дня, кои жандармы находились в его камере, Каневич явно чего-то или кого-то ждал. Похоже, он крепко надеялся на заступничество со стороны какой-то коронованной особы. Уже в ночь перед казнью, конечно, бессонную, он воскликнул вслух:

— Отчего же молчит императрица Евгения?!

— Чево? — переспросил один из жандармов.

— Французская императрица Евгения, — обернулся к нему Каневич с надеждой, правда, совсем не по адресу. — Она истинная католичка и непременно примет участие в моей судьбе.

— А-а, — равнодушно протянул жандарм.

В ночь перед казнью, с пятого на шестое июня 1864 года, в губернаторском дворце играл оркестр. Временный генерал-губернатор Поволжского края вместе с губернатором средневолжским наслаждались музыкой до самого утра. В четыре часа оркестр затих, а около шести в камеру к Каневичу пришел ксендз, уже посетивший до того остальных смертников. Иероним исповедался, скорее, механически, нежели полностью понимая, что в действительности происходит.

К семи утра крепость была наполнена конными казаками, жандармами и гарнизонными солдатами. Неизвестно каким образом, но вся плац-форма перед гауптвахтой кишела штатским людом, пускать который в крепость было строжайше запрещено. Среди них офицерские кивера и серебряные, а то и золотые эполеты были словно драгоценные каменья в горсти потускневших от времени медных монет.

Ровно в семь утра послышался стук и бряцание жандармских сабель о ступени лестницы гауптвахты. Вывели Иваницкого, Мрочека и Станкевича. Последним ступил на плац-форму Каневич. Первых троих подвели к загодя приуготовленным тарантасам, куда они и сели, каждый с двумя жандармами по бокам. Каневича провели к черной железной карете с забранным решеткой окном, более предназначенной для перевозок особо опасных законопреступников, маниакальных убийц и буйных умопомешанных. Она двинулась первой. За ней, в сопровождении конных казаков, тронулись и тарантасы. Вся процессия медленно выехала на Воскресенскую улицу, собирая толпы зевак и увеличивая людской хвост за собой. Станкевич, едучи в тарантасе, нервически хихикал, а Иваницкий и Мрочек непринужденно кивали знакомым и обменивались между собой остротами.

Место казни было определено близ Подлужной слободы, в котловине, образованной двумя слившимися воедино оврагами, уходящими к берегу реки. Там уже стояли, выстроившись в каре вокруг четырех столбов и четырех ям возле них, два баталиона Царицынского пехотного полка под командованием полковника Граля.

— Разомкнись! — скомандовал он, когда, свернув с Институтской улицы, к котловине подъехал поезд со смертниками. Каре расступилось, и высаженных преступников препроводили к столбам.

— Сомкнись!

Полковник кивнул молодому офицеру, и тот громко зачитал конфирмацию генерал-губернатора Тимашева. Когда он окончил, Иваницкий и Мрочек посмурнели, Станкевич, изображавший до того помешавшегося в уме, сделался совершенно мрачен, а Каневич, не веря ушам, воскликнул сорвавшимся голосом:

— Не смеете меня расстреливать, я — французский подданный!

— Молчать! — бесстрастно рявкнул Граль и велел полковым горнистам играть похоронный марш.

— Доигрались? — крикнул кто-то из толпы собравшегося поглазеть на зрелище народа, и раздалось несколько смешков. — То-то же!

Четверо мужиков из числа зевак, сагитированные за трешницу и кумачовую рубаху, завернули приговоренным за столбы руки, на совесть стянули их веревками. Иваницкий кланялся во все стороны, как закончивший свою пиесу балаганный актер, Мрочек был белее снега, а Станкевич, бессильно прислонившись спиной к столбу, кажется, молился. Каневич, когда ему стали стягивать за столбом руки, хотел, верно, крикнуть свое обычное «не смеете», но вместо крика получилось лишь какое-то хриплое шипение.

— Пошипи, пошипи у меня еще, — беззлобно буркнул мужик, завязывая ему руки на два узла. — Ща тебе жало-то вырвут.

Под барабанную дробь вышел взвод солдат с ружьями на изготовку. Толпа замерла. Граль достал белый платок и лениво взмахнул им. Фельдфебель гаркнул: «Пли!», — и казненные уронили головы на грудь…

Через четверть часа толпа, насытившись нечастым зрелищем, разошлась. Полковой врач, констатировав смерть всех четверых, сел в коляску и укатил по каким-то своим надобностям. Четверым мужикам выдали по лопате и велели закопать тела казненных.

Когда трое мужиков уже свалили «своих» покойников в ямы, четвертый все еще возился с телом Каневича у столба.

— Ну, ты чего тянешь, живее давай! — прикрикнул на него фельдфебель.

— Узел больно туго завязал, не развязывается, — буркнул в ответ мужик, тщетно пытаясь стянуть с пальца Иеронима серебряный перстень.

Он заприметил его, когда еще завязывал своей жертве руки. Знатная была вещица, массивная, золотников[18] в пять весом, не менее. И гравировка на ней не обычная: круг, похожий на глаз внутри треугольника, а от него во все стороны лучи.

— Штык не дадите?

— Карпенко, дай ему штык, — приказал фельдфебель.

— Да вы не беспокойтесь, — подбежал мужик к солдату, двинувшемуся в его сторону. Тот передал мужику штык и остановился.

— Благодарствуйте, — осклабился мужик и вернулся к покойнику.

Сделав вид, что режет веревки, он прижал палец с перстнем к столбу и с силой надавил на него штыком. Кость хрустнула и сломалась. Мужик резанул по коже, и палец Каневича оказался в руке мужика. Он незаметно сунул его в карман порток. А затем перерезал веревку.

Когда все трупы были закопаны, полковник Граль развернул оба баталиона в колонну, и она церемониальным маршем с барабанным боем прошла по котловине, не оставив на земле и следов от четырех свежих могил.

Глава 48 РАЗГОВОРЫ ЗА ОБЕДОМ У ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА

На обеде у временного генерал-губернатора Тимашева в этот день были званые гости. Помимо Нарышкина, были приглашены председатель следственной комиссии тайный советник Жданов, губернский предводитель дворянства Осокин, окружной начальник корпуса жандармов генерал-лейтенант Львов, жандармский полковник Ларионов, комендант крепости полковник Чемерзин и полицмейстер подполковник Дмитриев. Помимо них, специальные приглашения получили чиновники особых поручений барон Дагер и отставной штабс-ротмистр Артемий Платонович Аристов. Последний, считая свою миссию выполненной, попытался было отказаться, однако присланный за ним от генерал-губернатора фельдъегерь был неумолим и уезжать без Аристова наотрез отказался.

— Велено непременно доставить вас во дворец, — стоял он на своем, хотя Артемий Платонович и заявил, что, дескать, у него побаливает спина, с утра мучает мигрень и вообще-де чувствует он себя сегодня прескверно.

— Его превосходительство повелели непременно привезти вас во дворец, — по пятам ходил за отставным штаб-ротмистром посланец. — Вы, покуда являетесь старшим чиновником особых поручений, обязаны подчиняться приказаниям начальства.

— Ничего и никому я не обязан! — раздраженно отвечал посланцу Артемий Платонович, уже понимая, что придется все же ехать. — И вообще я сверхштатный.

— То, что вы сверхштатный, нимало не умаляет…

Словом, через полчаса Аристов уже трясся в коляске вместе с фельдъегерем по булыжным мостовым города.

За обедом говорилось много, но центральной темой, конечно, было счастливое разрешение угрозы вооруженного мятежа в городе.

— Как восприняло мою конфирмацию средневолжское дворянство? — спросил Тимашев губернского предводителя Осокина после тостов за государя императора и императрицу.

— С удовлетворением и полным пониманием, — ответил предводитель. — Людей переполняют патриотические чувства, а кроме того, у нас поляков вообще не очень любят.

— А народ как? — обратился генерал-губернатор к генерал-лейтенанту Львову.

— Крайне положительно, — заверил его окружной жандармский начальник. — Строжайшая мера наказания изменникам и законопреступникам, давно ожидаемая, принята народом как мера справедливая. Состояние общественного духа спокойно и благотворно, что, неоспоримо, есть результат глубоко продуманного управления вами поволжскими губерниями, о чем я уже имел честь докладывать князю Долгорукову. Касательно соседствующих губерний, то смею вас заверить, что и оттуда исходит решительно положительная оценка ваших крайне разумных и справедливых мер.

— Благодарю вас, — остался довольным ответом главного жандарма края Тимашев.

Выпили за процветание и долгие лета всего царствующего Дома и его, генерал-губернатора Тимашева, здравие.

— То, что заговорщики изменили свои планы и решили начинать восстание с деревень, а не в городе, я считаю, заслуга нашего уважаемого Артемия Платоновича Аристова, — сказал Михаил Кириллович Нарышкин после весьма пространной речи генерал-губернатора про собственные деяния во благо отечества. — Его предупредительные меры, слава богу, принятые Козляниновым к исполнению, позволили спутать планы законопреступников, а нам — выиграть время. Кроме того, именно он и чиновник особых поручений барон Дагер вычислили этого студента Глассона, который впоследствии оказал нам несколько неоценимых услуг.

— Совершенно с вами согласен, — заявил тайный советник Жданов. — Каневич со товарищи успели бы непременно организовать в Средневолжске мятеж, ежели б не этот Глассон и предложенные господином Аристовым меры по охране важнейших объектов в городе. Материалы, собранные моей комиссией, вполне однозначно говорят об этом.

— А что Глассон? Получил он свои тридцать сребренников? — поинтересовался полковник Ларионов.

— Получил, — ответил Нарышкин. — Открыл в столице фотографический салон, как и желал, и теперь ведет сытую и благонамеренную жизнь городского обывателя, к чему, верно, всегда и стремился.

— А Каневич, — обратился к Жданову Артемий Платонович, — что это была за фигура?

— Сложный вопрос, — обернулся к Аристову тайный советник. — Конечно, всего я вам не могу рассказать, ибо многое в этом деле до сих пор является государственной тайной и, думаю, долго еще будет ею оставаться, но то, что этот господин заговорщик и являлся уполномоченным некоего тайного парижского общества, которое должно было произвести при содействии поляков восстание в Средневолжске, факт бесспорный.

— Что, опять масонские козни? — спросил простоватый комендант крепости.

— Простите, господин полковник, на этот вопрос я решительно не могу дать никакого ответа, — ответил Жданов. — Могу только сказать, что Иероним вообще более молчал, нежели что-либо говорил. Довести его до признания комиссия не сумела. Это — Орсини без бомб, ибо последние опасны для жизни возможностью неожиданного разрыва, а способ Каневича загребать жар чужими руками был безопасен. Мне кажется, он рассчитывал на помощь каких-то влиятельных лиц извне, возможно, к примеру, французской императрицы Евгении. Ведь Гарибальди, также связанный с некими тайными обществами, не был осужден за свои, так сказать, патриотические чувства. Здесь могло произойти то же самое.

— Но не произошло, — подал голос Тимашев.

— Не произошло, — согласился Жданов.

— Выходит, им пожертвовали? — спросил Аристов.

— Вероятно, да. Он слишком много знал, и если начал бы говорить… Впрочем, прошу прощения, господа, я и так, кажется, сказал слишком много. Вы как, барон, оправились после ранения? — перевел разговор в другое русло Жданов, обратившись к Михаилу Дагеру, который недавно был выписан из больницы и удостоился чести быть приглашенным на обед.

— Да, вполне, — ответил Михаил. — Правда, шрам, похоже, остался на всю жизнь.

— Ну, шрамы только украшают мужчину, — улыбнулся генерал-губернатор. — Жаль, что этот ваш магнетизер ускользнул от правосудия.

— Ну, не одному ему это удалось, — заметил тайный советник. — Мы до сих пор не знаем, где находятся один из главных заводчиков замышлявшегося мятежа поручик Черняк и его помощник Сильванд.

— Надеюсь, им недолго придется оставаться безнаказанными? — спросил генерал-губернатор, поочередно посмотрев на генерала Львова и полковника Ларионова.

— Мы приложим все усилия, чтобы в самом скором времени преступники были пойманы, — ответил Львов, многозначительно посмотрев на Ларионова.

— А вы, — повернулся в сторону Аристова Тимашев, — надеюсь, останетесь в должности?

— Да, — подал голос Нарышкин, — я бы тоже хотел просить господина Аристова продолжить исправление прежних обязанностей, но уже в должности штатного старшего чиновника особых поручений. Барон Дагер, — князь посмотрел в сторону Михаила, — уже дал свое согласие на подобную просьбу.

— Я крайне признателен, ваши превосходительства, за столь лестное для меня предложение, однако, — Артемий Платонович не умел отказывать в просьбах и посему всегда в таких случаях испытывал крайнее смущение и неловкость, — вынужден просить о своей отставке. Годы, знаете ли, — сказал он, обращаясь скорее к Нарышкину, нежели к временному генерал-губернатору. — Да и силы уже не те. (Михаил на сие заявление хмыкнул, но ничего не сказал.) Посему… прошу прощения, господа.

— Воля ваша, — кажется, немного обиделся Тимашев и предложил новый тост: — За счастливое окончание дела, господа!

Все выпили. Аристов — с облегчением, ибо только теперь он почувствовал, какой груз упал с его плеч, Михаил, сидевший с ним рядом, — с какой-то печалинкой. Похоже, ему явно не хотелось терять такого шефа.

— Ты не боись, — ткнул его незаметно в бок Артемий Платонович. — Ежели что — обращайся. Тебе я всегда помогу…

Вэто утро Павел Аполлонович выпил уже три чашки кофею, а Епихарии Алексеевны все не было. Наконец послышался звук открываемых дверей и тяжелые шаги Шитниковой.

— Ну, что там? — тревожно спросил Рывинский, заглядывая ей в глаза.

— Расстреляли, — ответила она коротко и опустилась на стул.

— Всех четверых?

— Всех четверых.

— Что делается, а? — вскочил из-за стола Рывинский и принялся расхаживать по комнате. — Вот изверги, вот сатрапы.

— Успокойся, Павлик, тебе нельзя так волноваться, — заметила ему Шитникова.

У Павла Аполлоновича действительно был нездоровый цвет лица. Да и как ему быть здоровым, когда в течение уже целого года приходится ежедневно проводить по нескольку часов в сыром подполе, не видеть белого свету и только по ночам дышать свежим воздухом, высунув голову в раскрытое окно.

— Значит, расстреляли? — снова спросил Рывинский.

— Расстреляли, — подтвердила Шитникова.

— Выходит, и меня вот так же могут… — Он не договорил и схватился за сердце.

— Что, что с тобой? — всполошилась Епихария Алексеевна.

— Что-то мне нехорошо, — промямлил Павел Аполлонович.

— А ты приляг, — вскочила Шитникова и, приобняв, повела к кровати. — Приляг, отдохни. — Она расстелила кровать, помогла ему, как малому дитя, раздеться, уложила в постелю и прикрыла лоскутным одеялом. — Ну их всех к дьяволу.

Через малое время он, кажется, заснул. Шитникова занялась хозяйством, сходила на Хлебный рынок, прошла по рядам и лавкам Гостиного двора и вернулась уже к вечеру. Рывинский все спал, дыша мелко и как-то судорожно. Не решаясь его будить, она поужинала одна и легла рядом.

— Не трогайте меня, — тоненьким со сна голоском произнес Рывинский и повернулся к Епихарии спиной, подтянув колени к животу.

Утром, как всегда, она проснулась первой.

— Вставай, соня! — воскликнула она и с удовольствием потянулась. Солнце, пробиваясь косыми лучами через прикрытые занавесями окна, весело отражалось в металлических набалдашниках спинки кровати. — Вставай, кому говорю!

Она стянула с Рывинского одеяло. Павел Аполлонович лежал на боку, поджав ноги, как, верно, лежат младенцы в утробах матерей. Она тронула его за плечо и тотчас отдернула руку: плечо было будто деревянным. Встав с кровати, она обошла ее, присела на корточки и заглянула ему в лицо. Оно было умиротворенным, а полуоткрытые глаза, не мигая, смотрели в пол, будто на нем могло быть что-то интересное.

Юзефа Сильванда так и не нашли. Правда, генерал-адъютант Безак, временно начальствующий над Оренбургской и Самарской губерниями, докладывал шефу корпуса жандармов князю Долгорукову с подачи уфимского полицмейстера титулярного советника Сысоева, что, дескать, некто господин Ост-Сенковский, находящийся в окружении сосланного в Уфу с партией польских законопреступников графа Евгения де Валери, весьма схож с разыскиваемым бывшим студентом Петербургского университета Сильвандом. Однако после ареста обоих выяснилось, что господин Ост-Сенковский является дворянином Виленской губернии, никогда в Петербургском университете не обучавшимся и имеющим возраст около тридцати лет, в то время как означенному Юзефу Сильванду был только двадцать один год. Господину Ост-Сенковскому от имени генерал-губернатора Безака были принесены извинения, а графа де Валери, на всякий случай, выслали из Уфы по этапу для водворения в городе Верхне-Уральске. Ретивому же полицмейстеру Сысоеву за «опрометчивые действия» губернатором Безаком лично было сделано замечание.

Менее повезло поручику Черняку. В июле 1864 года он был арестован в Западном крае в городе Динабурге прямо на станции железной дороги, где он с паспортом на имя крестьянина Степана Быцана пытался сесть в поезд. После допроса в Виленской следственной комиссии, где Черняк дал признательные показания только о своем участии в польском восстании, он был препровожден в Средневолжск. Оказалось, что по окончании своей миссии в Средневолжске и возвращении в Москву Черняк принял приглашение Народового Жонда встать в ряды польских инсургентов и принять чин полковника. Он предводительствовал отрядом повстанцев в Виленской губернии и был революционным начальником Трокского уезда. В Средневолжске Максимилиана также поместили в одиночную камеру крепостной гауптвахты, и после серии допросов суд признал его виновным в «измене долгу службы и присяги, самовольном оставлении службы, побеге в Виленскую губернию во время бывшего там возмущения и предводительствовании мятежной шайкой с оружием в руках против русских войск и замышлении в Средневолжске вооруженного восстания, являясь одним из главных его двигателей».

Его расстреляли там же, в котловине близ Подлужной слободы. Говорили, что конфирмацию генерал-губернатора Черняк выслушал молча, ни с кем из сопровождавших его не вымолвил ни слова и так же безмолвно пошел на казнь. Получив враз одиннадцать пуль, семь из которых попали в грудь, он мгновенно умер и был закопан рядом со своими товарищами-заговорщиками.

* * *

Лето 1865 года выдалось необычайно сухим и жарким. Именно поэтому уже с середины июня пыльный и душный Петербург стал пустеть: горожане, не служащие и имеющие поместья, разъезжались по своим деревням, а все, кто мог, переезжали на дачи в окрестности города. Кто победнее — на зеленые улицы Петербургской и Выборгской сторон, что по Петергофской дороге, кто побогаче — на Черную речку, а то и на Острова. Почти каждый день фотографический мастер Глассон мог наблюдать исход из города громыхающих по улицам телег и проплывающих по рекам и каналам барж и лодок со скарбом и мебелями — дачи часто сдавались пустыми, только стены да крыша. Глассон наблюдал за всем этим с печалью, ведь это разъезжались его потенциальные клиенты, так что радоваться было нечему. Разве что за них, счастливых дачников, поменявших духоту и пыль мостовых на сырость, испарения болот и надоедливую мошкару.

Как-то, уже под вечер, звякнул колокольчик входных дверей, оповещая о появлении клиента. Глассон вышел из закута, где он занимался проявлением фотографических снимков, и увидел перед собой высокого худощавого господина в хлопчатобумажном, по случаю жары, костюме и соломенной шляпе. Аккуратная черная бородка выгодно оттеняла его лицо, а модное пенсне с синими стеклами изобличало в нем некоего вольнодумца, возможно, даже принадлежного клану нигилистов.

«Симпатичный господин, — подумал Глассон, уже прикидывая в уме, на какое место в витрине своего салона он повесит его портрет. — Надо будет сделать его фото в нескольких ракурсах».

Господин в пенсне поздоровался, снял шляпу и, помахивая ею перед собой, сказал приятным голосом:

— Какая духота.

— Да, — согласился Глассон, уже погруженный в творческий процесс, начавшийся в его душе. Ведь в ней жил художник в высшем, как смел надеяться Глассон, смысле этого слова. — Итак, — взглянул он на господина в пенсне, — вы желаете заказать свой портрет?

— Именно, — улыбнулся тот.

— Какой: по грудь, по пояс, в полный рост? — поинтересовался Глассон, окидывая клиэнта профессиональным взглядом фотографического мастера.

— По грудь, — ответил посетитель и мягко коснулся ребром ладони груди Глассона: — Вот так примерно.

Иван вздрогнул. Непонятная теплая волна пробежала по его телу и спустилась к ногам.

— Вы знакомы с моими расценками? — спросил Иван, чувствуя, как ноги будто наливаются свинцом.

— Пожалуй, что знаком, — насмешливо ответил клиент. — А вы с моими?

— А вы что, тоже фотограф? — заставил произнести себя Глассон. Ему было худо, верно, из-за этой проклятой духоты, хотелось присесть, отдышаться, но он желал до конца оставаться профессионалом.

— В какой-то степени, — серьезно ответил посетитель. — И сколько я буду должен вам за свой портрет? — поинтересовался он.

— Шесть рублей с полтиной, — еле двигая языком, промолвил Глассон и заставил себя добавить: — Серебром.

— Ну, это по-божески, — облегченно выдохнул человек в пенсне, словно ожидал услышать иную цену. — А я думал, что вы спросите с меня три тысячи. У вас ведь именно такие расценки, не правда ли?

— Ч-что? — еле слышно сказал Иван. Ему вдруг захотелось побыстрее уйти, нет, бежать, подальше от этого странного господина, излучающего непонятную силу и уверенность. Но он не смог даже шевельнуться.

— Хотя, — продолжал говорить посетитель, — сию сумму вы получили по велению самого государя императора. Я, конечно, не император, но, поверьте, стою не меньше…

С этими словами он снял пенсне и впился взглядом в глаза Ивана. Через мгновение Глассон уже не помнил ни времени, ни места, где он находился, и лишь с каким-то диким неописуемым ужасом следил, как посетитель достает из кармана небольшую стеклянную палочку.

Прикоснувшись стеклянным кондуктором к тыльной стороне левой ладони Глассона, магнетизер резко повернулся и вышел из салона. У дверей его ожидала одноконная рессорная пролетка с кожаным верхом, которая, приняв седока, немедля тронулась вдоль улицы. Иван какое-то время еще стоял истуканом посередь салона, затем тело его обмякло, и он с грохотом рухнул на пол. Человек в пенсне с синими стеклами, откинувшись на спинку сидений, поехал по направлению к…

Впрочем, куда он держал теперь путь, было известно только ему одному и никому более.

Примечания

1

Весной… (польск .).

2

В будущем году… (польск .).

3

Живей! (нем .)

4

Животное (нем. ).

5

Когда мне прийти? (польск .)

6

Придите, пожалуйста, в районе шести часов (польск .).

7

Добро пожаловать! (фр .)

8

Между нами (фр .).

9

Этого более чем достаточно (англ .).

10

Что происходит? (англ .)

11

Всего наилучшего (нем. ).

12

Извините меня, пожалуйста (фр .).

13

Но зачем? (англ .)

14

Наш общий друг (англ. ).

15

Зачем? (англ. )

16

Незачем (фр .).

17

Ублюдок! (англ .)

18

Золотник — около 4,3 грамма.

Content

Евгений Сухов
Государственный преступник

ЧАСТЬ I СМЕРТЬ В ЖЕЛТОМ ВАГОНЕ

Глава 1 ПАССАЖИР ИЗ ПЕРВОГО КЛАССА

Глава 2 В ЗАМКЕ ДАГЕРА

Глава 3 ДОРОЖНАЯ СУМКА

Глава 4 СВЯЗКА ПИСЕМ

Глава 5 ВЕРИНЫ ХЛОПОТЫ

Глава 6 ВОТ ТАК ФОКУС

Глава 7 БОЛЬШЕ, ЧЕМ УЗЫ РОДСТВА

Глава 8 РАЗМЫШЛЕНИЯ ОТСТАВНОГО ШТАБС-РОТМИСТРА

Глава 9 НЕЖДАННАЯ ГОСТЬЯ

Глава 10 НОВЫЙ ГОСТЬ ЗАМКА

Глава 11 СПЛОШНЫЕ НЕОЖИДАННОСТИ

Глава 12 «РАЗВЯЗКА НАСТУПИТ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ»

Глава 13 НА КОРОТКОМ ПОВОДКЕ

Глава 14 «Я ХОЧУ ПЕРВОЙ ЗАПОЛУЧИТЬ ЭТИ ПИСЬМА»

Глава 15 ПЛАН ГОСПОДИНА АРИСТОВА

Глава 16 СЕНЬКИНА ВЕСТОЧКА

Глава 17 ВОЯЖ В НИЖНИЙ НОВГОРОД

Глава 18 ВСЕ ИДЕТ ПО ПЛАНУ

Глава 19 ЖЕЛТЫЙ ДОМ

Глава 20 ЗАПАДНЯ

Глава 21 ТОЧКА

Часть II ЧИНОВНИК ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

Глава 22 НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 23 ЧЕЛОВЕК В ПЕНСНЕ С СИНИМИ СТЕКЛАМИ

Глава 24 НЕЛЬЗЯ БЫТЬ НЕМНОЖКО БЕРЕМЕННОЙ

Глава 25 КАНЕВИЧ

Глава 26 ТРЕТИЙ КРЕСТИК

Глава 27 «АРИСТОВСКАЯ СОМНАМБУЛА»

Глава 28 «СОРАТНИК» БАКУНИНА

Глава 29 ЗАГАДОЧНЫЙ М

Глава 30 ПЕРВАЯ НИТОЧКА К ГОСПОДИНУ В ПЕНСНЕ

Глава 32 РЕКОМЕНДАЦИИ ГОСПОДИНА АРИСТОВА

Глава 33 БОМБА ОТ ИМЕНИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА

Глава 34 КРЫСЫ БЕГУТ С КОРАБЛЯ

Глава 35 МАГНЕТИЗЕР

Глава 36 СТОРОНЫ ПРИНИМАЮТ РЕШЕНИЯ

Глава 37 ФЛИГЕЛЬ-АДЪЮТАНТ НАРЫШКИН

Глава 38 СТРАННЫЙ «КЛИЭНТ»

Глава 39 ПОКУШЕНИЕ

Глава 4 °CОВЕЩАНИЕ У АРИСТОВА

Глава 41 В СПАССКЕ У ИВАНИЦКОГО

Глава 42 ПОРА ЧИСТИТЬ

Глава 43 БРИЛЬЯНТЩИК ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ

Глава 44 АРЕСТЫ И ДОЗНАНИЯ

Глава 45 С БОГОМ!

Глава 46 ШЕСТЬ ВЕРСТ

Глава 47 ПРИГОВОР

Глава 48 РАЗГОВОРЫ ЗА ОБЕДОМ У ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА

Примечания