Евгений Сухов

Медвежатник

Часть I ТАИНСТВЕННЫЙ ЗЛОУМЫШЛЕННИК

Глава 1

Банк в Староконюшенном переулке был ограблен в канун Пасхи.

В этот вечер многолюдная толпа, накрепко запрудив улицы и переулки, двинулась к кремлевским соборам, чтобы в крестном ходе пройтись по брусчатке Белого града и, сжимая в руках свечи, слаженно пропеть аллилуйя. Никто из прихожан даже не мог предположить, что тяжелая дверь сейфа была распахнута в тот самый момент, когда через царские врата выносили плащаницу Христа.

Это было седьмое ограбление за последние два месяца, и, как во всех предыдущих случаях, взломщик действовал настолько искусно, что не оставил после себя даже соринки, и если бы не знать, что произошло преступление, то можно было предположить, что сам хозяин перепрятал деньги вкладчиков. Замок не был даже поврежден, а на декоративном деревянном корпусе сейфа невозможно было отыскать даже царапины. И всякий раз из темного нутра сейфа извлекали алую розу и коротенькую ехидную записочку с пожеланием удачного сыска.

«Московские ведомости» с ликованием извещали о том, что из банка было похищено около двухсот тысяч рублей золотом и ассигнациями. Странность заключалась в том, что только управляющий и начальник московского сыскного отделения знали, что денег в этот час было в четыре раза больше, чем в обычные дни. Этой суммы вполне хватило бы на то, чтобы скупить все товары не только у Мюра и Мерилиза, но и на десятке московских базаров.

Газетчики язвительно писали, что теперь взломщики чувствуют себя в хранилищах банков столь же уверенно, как в собственной спальне, и без конца задавались вопросом: «А нужны ли банки вообще, если дверцы сейфов гостеприимно распахиваются, едва к ним притронется злодейская рука».

Недоумение среди московских банкиров усиливалось еще и оттого, что все сейфы были английской работы, каждый из которых изготовлен по специальному заказу. Мастера убежденно уверяли, что каждый образец сейфа эксклюзивен и что подобрать ключ к замкам так же невозможно, как великану протиснуться в ушко иголки. И вот сейчас сейфы распахивались перед грабителями с быстротой гостиничных шкатулок. Владельцы банковских домов грозились, что подадут на английскую фирму в суд, а председатель клуба банкиров, господин Алябьев, во всеуслышание заявил, что не подаст управляющему корпорации на милостыню даже пятака, когда российские финансисты разорят его дотла, и выставит на позор перед всем цивилизованным миром.

Председатель Императорского Государственного банка господин Мухин оказался более осторожным, а возможно, более дальновидным: предложил через «Ведомости» грабителям огромную премию в двести пятьдесят тысяч разового вознаграждения, если они сумеют укрепить двери его сейфов и подскажут секрет, перед которым была бы бессильна самая хитроумная отмычка.

Однако неизвестный медвежатник терпеливо хранил молчание, а департамент полиции Москвы с тревогой ожидал сообщения о новом удачном ограблении.

И оно произошло.

В этот раз вскрыли сейф Торгово-сырьевой биржи, которая соседствовала с оранжереей. Именно среди ровных, ухоженных аллей был вырыт подземный ход, который привел прямехонько в бронированную комнату хранилища. И теперь уже невозможно было сомневаться в том, что красные розы, найденные в выпотрошенных сейфах, доставлены заботливым «садовником» именно из уютных теплиц цветочного питомника.

Дерзкий подкоп больше напоминал насмешку грабителя, чья лукавая улыбка вызвала немыслимый переполох в московском полицейском департаменте, больше смахивающий на бестолковую возню в разоренном муравейнике. По городу пополз слушок, что сам император обратил внимание на дерзкую кражу и немедленно сделал внушение министру, пожелав, чтобы ограбление было раскрыто в ближайшие дни. И совсем нетрудно было предположить, что, пока полицейские пытались выйти на след укротителя английских сейфов, он не без удовольствия вдыхал аромат цветов в городском питомнике и с пользой для себя совершал подкоп под Торгово-сырьевую биржу.

Раскрытие преступления было поручено начальнику розыскного отделения департамента полиции Москвы генералу Григорию Васильевичу Аристову. Граф Аристов был очень крупным мужчиной, с широким разворотом плеч; удлиненное сухощавое лицо окаймляла коротенькая темная бородка. Слегка седоватые виски вовсе не старили его, скорее наоборот — подчеркивали его молодость, и сам он больше напоминал актера какого-нибудь столичного театра, чем полицейского.

Григорий Васильевич утопал в огромном кожаном кресле, его большие сильные руки, которые подошли бы тяжелоатлету, уверенно покоились на широких подлокотниках. Вся его огромная фигура выражала умиротворение и покой, но всякий, кто был знаком с Аристовым, знал, что это впечатление было обманчивым. Григорий Васильевич напоминал величественный вулкан, который много столетий накапливает силы, чтобы потом извергнуть раскаленную лаву и расплавить на своем пути любое препятствие.

Час назад Аристов имел нелицеприятный разговор с директором московского департамента полиции Ракитовым, который в резкой форме выразил свое неудовольствие работой подчиненного и откровенно заявил, что тому больше подойдет быть классной дамой и воспитывать благородных девиц, чем возглавлять уголовную полицию. Это высказывание было не просто обидным, оно указывало на крайнюю степень раздражения высокого начальника, потому что даже при худших обстоятельствах каждого из своих подчиненных он умел называть «голубчиком» и «милейшим». И Аристов знал: если бы не многолетняя дружба отца с министром, то наверняка его карьера завершилась бы за тысячу верст от Москвы в невеликой должности надсмотрщика за каторжанами и ссыльными.

Аристов осознавал, что сейчас на карту поставлена его репутация и от того, как будет продвигаться расследование, зависит его дальнейшая карьера. Григорий Васильевич был честолюбив, и если он не замахивался на пост министра, то ему ничто не мешало думать о том, что через несколько лет он займет место своего не в меру раздражительного начальника.

Весьма неплохо звучит: директор департамента полиции господин Аристов!

Григорий Васильевич поднялся и, заложив руки за голову, сладко потянулся. На его сухощавом, слегка скуластом лице не отразилось даже тени переживаний, за время службы он научился скрывать душевное состояние, и даже в минуты глубочайшего разочарования его лицо оставалось таким же непроницаемым, каким может быть только у античных статуй.

Восьмое ограбление кряду за два месяца — и никаких улик! Ясно одно, что преступник необычайно умен, дерзок и не лишен изобретательности. А эта его выходка со стыдливой красной розой в глубине сейфа, скорее всего, свидетельствует о романтических струнках его души. Интересно, что же он придумает в следующий раз? Определенно, он не лишен романтизма.

Заложив руки за спину, Аристов прошелся по просторному кабинету, и толстый ковер заглушал шаги его атлетической фигуры. Григорий Васильевич подумал о том, что московские банкиры обещали выложить триста тысяч рублей за поимку грабителя, и он не без удовольствия рассуждал, что скоро может стать обладателем внушительного поощрения. В этом случае он непременно отправится в Париж и прихватит с собой одно прелестное и юное дарование из императорского театра.

Над самым креслом во всю стену был прикреплен огромный портрет государя, и, взглянув на его величество, Аристов мог поклясться, что государь понимающе подмигнул.

Григорий Васильевич потянул медную ручку двери, и яркие коридорные лампы предательски выхватили между черными густыми прядями волос основательно поредевшую макушку.

— Что прикажете, ваше сиятельство? — юркнул к локтю Аристова адъютант.

— Кучера поторопи да посмотри, чтобы трезв был. Ежели опять пьян будет, пригрози, что продержу его под арестом, — поморщился Григорий Васильевич, вспомнив, как в прошлый раз Яшка без конца пытался рассказать ему о своей состарившейся жене и так яростно дышал ему в лицо, что даже через неделю ему казалось, будто бы от сюртука пахло застойной сивухой.

Григорий Васильевич не без удовольствия подумал о том, что сегодняшний вечер проведет в обществе прехорошенькой мещанки и постарается проявить максимум изобретательности, чтобы после ужина в дорогом ресторане заманить ее в свою холостяцкую квартиру.

Пролетка стояла у самой лестницы, и Аристову достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что кучер пьян.

— Нализался, скотина, — просто уронил Григорий Васильевич, шагнув в удобную коляску.

— Истинный Бог нет! — искренне божился Яшка. — Да разве я бы посмел! Да за такое жалованье, как у вас, ваше высокоблагородие, можно век без пития прожить.

— Ладно, трогай, голубчик, а то, не ровен час, я вместе с тобой захмелею. А пьянеть без вина обидно, — расхохотался Григорий Васильевич, подумав о том, с каким чувством он поможет хорошенькой мещанке расстаться с целомудренным платьем.

Подкоп был небольшой, и его трудно было заметить даже при ближайшем рассмотрении. Лаз был прикрыт ворохом увядших цветов и больше напоминал примятую клумбу, чем начало тоннеля. Земля вокруг была тщательно утоптана и выровнена, и, если бы не знать того, что именно с этого места начиналось ограбление, можно было бы предположить, что нерадивый садовник позабыл привести аллею в подобающий вид. Узкий лаз сначала уходил на пол-аршина вниз, а потом терялся за каменной стеной темной зловещей норой.

Григорий Васильевич заглядывал в черный проем, брал куски глины и песка в ладонь, уверенно разминал их пальцами. Чего он не решался сделать, так это попробовать ее на вкус. Уж больно погано выглядит! Рядом суетился смотритель оранжереи — тучный, невысокого роста господин, — он в точности повторял все движения главного сыщика Москвы, заискивающе заглядывал в лицо, и Аристов едва справился с искушением, чтобы не предложить ему последовать в подземный ход. Очень хотелось посмотреть, с каким трудом смотритель оранжереи будет протискиваться в узенький лаз.

— Так, значит, вы говорите, милейший, что пару недель назад взяли на работу садовника?

Григорий Васильевич по примеру директора департамента полиции старался обращаться ко всем исключительно любезно, и чем раздражительнее он бывал, тем речь его становилась изысканнее.

Подчиненные уже успели отметить в нем эту черту и злорадно называли Аристова «ваша любезность».

— Именно так, ваше сиятельство, — подкатился смотритель к самым ногам Григория Васильевича, и Аристов с трудом сдерживался, чтобы не поддеть его носком туфли. Он даже посмотрел вверх, чтобы проследить, какую замысловатую траекторию выполнит этот говорящий «мячик».

— Выходит, этот подкоп он соорудил всего лишь за несколько дней? — подкинул Аристов на ладони кусок слежавшегося песка, который тотчас рассыпался на множество мелких горошин.

— Именно так, ваше сиятельство, — весело подхватил смотритель и, согнувшись, подобрал с лаза кусок земли, который мгновенно просыпался на его белые брюки.

— Как же это вы, голубчик, не заметили, что у вас под носом в хозяйстве творится?

— Да разве за всем уследишь? — мгновенно покрылся испариной смотритель и широкой ладонью провел по выпуклому лбу, оставляя на нем грязные разводы. — Оранжерея-то большая, а потом я в Ригу уезжал… я уже говорил об этом вашему дознавателю. Там вывели очень необычную розу с листьями пепельного цвета. Хотелось посмотреть, может быть, привезти ее в Москву, а вдруг приживется и в нашем Ботаническом саду?

— Как же вы его не распознали сразу?

— Он очень хорошо разбирался в цветах. А потом показал диплом и рекомендательные письма, так что сомневаться в его квалификации у меня не было никаких причин. Он убедил меня, что нужно на этом участке сада разбить оранжереи, а для этого клумбу нужно будет основательно разрыть. Но скажите, разве я мог подумать о том, что вместо пересадки растений он занимается подкопом в банк?!

— Действительно, предположить это чрезвычайно трудно. — Аристов чиркнул спичкой и осветил темный зев. — Однако наш преступничек аккуратен, как крот. Я совсем не удивлюсь, если выяснится, что свой лаз он выметал веничком. — Спичка ярко горела, и желтый мерцающий свет веселым бесенком прыгал по крутым стенам, отчего они казались неровными, словно смятые листы бумаги. Пламя неровным красным кружком приближалось к холеным ногтям. А когда огонь чувствительно укусил его за палец, Аристов нервно отбросил обгоревшую спичку далеко в сторону. — Так что из себя представлял ваш садовник, любезнейший? Какого он был роста? Вы запомнили цвет его глаз?

Смотритель внимательно проследил за тем, как черный, обуглившийся конец спички упал на рыхлую коричневую супесь, и виновато забасил:

— Рост у него немножко выше среднего, худощавый, с бородкой. Глаза как будто бы светлые. Обыкновенный такой.

— А вот с этим выводом, милейший, я никак не могу согласиться, — ласково пропел Григорий Васильевич. — Не такой он уж обыкновенный, если сумел отомкнуть восемь сейфов английской работы, не оставив при этом ни малейшего следа. Впрочем, я не совсем точен, конечно же, оставил. Я совсем позабыл про те розы, что были найдены внутри. Так что я хочу вам сказать, голубчик, — эти цветы из вашей оранжереи. Это было установлено экспертами, даже песчинки на стеблях указывают на это!

— Неприятно. Да уж!

Григорий Васильевич осторожно обошел кучу вырытой земли и стал подниматься по высоким ступеням банка. Смотритель катился следом, он только едва остановился перед порогом, как будто решил набраться сил, чтобы преодолеть его без повторений, а инспектор уже задал следующий вопрос:

— Может, вы заметили в нем что-нибудь необычное?

— Вспомнил! — воскликнул смотритель. Этот радостный выдох больше напоминал звук спущенного шара. — Необычными у него выглядели руки. Как же я не вспомнил об этом сразу! Они совсем не напоминали руки садовника. Я еще тогда обратил на это внимание. Обыкновенно у человека, который роется в земле, они грубоваты и темны, а у него ладони были совершенно чистые и белые, как будто всю свою жизнь он держал их в перчатках. У меня племянник играет на фортепьяно, так меня всегда удивляют его руки с тонкими длинными пальцами. У этого человека точно такие же.

— При его воровской квалификации это совсем не удивительно. Для медвежатника чувствительные пальцы так же важны, как для будущего пианиста абсолютный слух.

Подземный ход выходил к самой двери сейфа, которая была гостеприимно распахнута, а о самый край металлического каркаса, задрав пушистый хвост, чесался огромный серый кот.

Аристов сразу обратил внимание на то, что единственным неохраняемым местом в банке была именно стена со стороны оранжереи, и поэтому неудивительно, что преступник предпочел именно ее. У остальных трех стен круглосуточно стояли жандармы, которые одним лишь своим видом заставляли прохожих переходить на другую сторону улицы. И Аристов в раздражении подумал о том, с какой широкой улыбкой преступник проходил после ограбления мимо напыщенных истуканов, затянутых в мундиры блюстителей порядка.

— И опять этот английский замок! — шире приоткрыл дверь Григорий Васильевич. — Он их открывает так, как будто орехи щелкает. — Он достал лупу и стал тщательно изучать замочную скважину. — Никаких царапин! Если бы я не знал, что это ограбление, то подумал бы, что ключи от московских банков он держит у себя в кармане.

Смотритель близоруко сощурил глаза и приблизил широкое лицо вплотную к двери, но не сумел рассмотреть ничего, кроме махонького паучка, который с отчаянностью скалолаза свешивался на прозрачной паутине с полутораметровой высоты.

Год назад Павел Алексеевич Завируха возглавил Ботанический сад. Предстоящая работа среди цветов и деревьев виделась ему как отдых от светского образа жизни и игры в карты. А потом в тихом уюте оранжереи можно было не только спрятаться от кредиторов, но и безболезненно справиться с возможным похмельем. И уж конечно, он никак не мог предположить, что судьба способна выдать ему крепкую оплеуху в компенсацию за то веселое время, что он пробыл в должности смотрителя Ботанического сада. За сегодняшний день он уже не однажды пожалел о том, что за это место пришлось выложить такую взятку, на которую можно было бы целый год снимать комнату в центре Москвы с прислугой и извозчиком. И совсем глуповато выглядел его поступок — отказ от места директора Сандуновских бань.

Смотритель с тоской посмотрел на часы — близился вечер, а это время для Завирухи было святое. Он уже стал подумывать о том, чтобы подобрать благовидный предлог для того, чтобы спровадить зануду инспектора из сада. Смотритель с интересом поглядывал на паучка, который ловко плел паутину, и размышлял о том, что точно такую же сеть попробует соорудить для своих напарников по преферансу.

— Искусный пройдоха, — хмыкнул Павел Алексеевич и небрежно сорвал с двери паутину. Паук, свернувшись комочком, упал на пол, а потом обиженно заторопился в темный угол.

— Нет, милейший, позвольте мне с вами не согласиться. Это не пройдоха, а искусный мастер. — Аристов медленно водил лупой по краю двери. — Я бы даже сказал, мы имеем дело с настоящим талантом! Поверьте мне, такие люди рождаются не часто. Вот посмотрите сюда… Этот английский замок невероятно сложной работы, однако он запросто сумел подобрать к нему ключик. За короткий срок он сумел выпотрошить восемь сейфов и в каждом случае подбирал ключ индивидуально. Он не только изобретателен, он еще и невероятно трудолюбив. Как бы мне хотелось познакомиться с ним.

В том, что кражу совершил один и тот же человек, Аристов не сомневался. Все восемь ограблений были поразительно похожи друг на друга, как розы, срезанные с одного куста. Григорием Васильевичем уже была допрошена масса свидетелей, и едва ли не каждый из них утверждал, что видел накануне ограбления у самого банка высокого шатена в возрасте тридцати пяти лет, одетого в серый костюм из дорогого английского твида, в руках он держал тяжелую трость с набалдашником из белой кости. Лицо худощавое, подбородок скрывала густая черная борода, настолько аккуратно подстриженная, что напоминала клумбу, над которой трудилось не одно поколение потомственных садоводов.

Аристов раскладывал перед свидетелями целый ворох фотографий, но среди массы насильников и убийц никто не увидел изысканного господина, одетого в дорогой костюм по последней французской моде. Не дали результатов дактилоскопические оттиски, и оставалось только предположить, что двери сейфов открывались тотчас, едва грабитель произносил заветное «Сезам» из арабских сказок.

Глава 2

— Ты должна выполнить все в точности. Это очень важно. Ты поняла меня, голубка?

— Да, Савушка, — тихо отвечала девушка, и улыбка, такая же тревожная и неуловимая, как полет быстрокрылой бабочки, едва коснулась ее губ.

— Лиза, ты должна быть неприступной и кокетливой одновременно.

— Он уже потерял из-за меня голову.

— Этого нам не нужно, важно, чтобы ты не отпускала его от себя в течение полутора часов. Поиграй с ним, пококетничай, позволь ему коснуться обнаженного локтя. Он должен забыть обо всем.

Девушка слегка сжала губы, сделавшись серьезной. Сейчас она напоминала прилежную институтку, которая трепетно внимает строгим речам наставницы.

— Поняла, я постараюсь выполнить все в точности!

— Хорошо, а теперь ступай и опоздай минут на десять. Это должно произвести неплохое впечатление, покажи, что ты знаешь правила хорошего тона.

Аллеи Тверского бульвара в этот полуденный час были прохладными и спокойными. Совсем иное вечерние сумерки, когда сюда съедется все высшее общество Москвы, чтобы обменяться последними светскими новостями и заполучить приглашение на званые обеды. Тверской бульвар сделается тесным от наплыва молодежи, и каждый оперившийся молодец считает для себя обязательным прокатить по широкой Тверской на легкой пролетке раскрасневшуюся от смущения барышню!

— Проводи меня немного!

— Хорошо.

Молодой человек слегка взял девушку под руку и неторопливым шагом повел вдоль аккуратного строя берез в сторону Триумфальных ворот. Деревья напоминали шеренгу гренадеров, вытянувшихся на параде перед строгим генералом, и покачивали густыми кронами при каждом сердитом порыве ветра. Пара ничем не отличалась от многих влюбленных, которые прогуливались вдоль аллеи, и казалась на редкость красивой, и одряхлевшие старики не без зависти оборачивались на них.

— Все! Дальше я сама. — Девушка мягко высвободила руку и, помахав на прощание узенькой ладошкой, спрятанной в белую длинную перчатку, ускорила шаг.

Молодой человек некоторое время смотрел вслед удаляющейся барышне, как будто надеялся уловить ее прощальный взгляд, а потом, не дождавшись, окликнул проезжавшего извозчика и, присев на жесткое кресло, поторопил:

— К Арбатским воротам, голубчик! Да поспеши, я тороплюсь!

— Это я мигом, ваше высокоблагородие! — весело отозвался извозчик и решил требовать с барина лишний гривенник.

Девушка подошла к дверям ресторана «Эрмитаж» в тот самый момент, когда минутная стрелка на Сухаревой башне остановилась на четверти часа.

— Лизанька, голубушка, я уже начал переживать, что вы не придете. — Навстречу Елизавете, обиженно сопя, заспешил невысокий брюнет в черном костюме. На толстой шее, крепко стянув воротник, полыхала ярко-красная бабочка. Она казалась настолько живой, что не хватало всего лишь мгновения, чтобы она, качнув крыльями, оставила накрахмаленную рубашку и спряталась высоко в кроне деревьев. — На столе уже стоит шампанское, давно стынет жаркое. Я ведь оставил все свои дела и, как мальчишка, бросился к вам на свидание. Поверьте, со мной никогда такого не было. Если бы вы не пришли, я просто не пережил бы такого. Я умер бы от отчаяния и тоски!

— Хорошо, хорошо, я вам верю, пойдемте же скорее, — Елизавета бережно взяла брюнета под руку. — Я страшно проголодалась.

Савелий Николаевич Родионов остановил пролетку за два квартала от Гостиного двора. Щедро расплатившись за быструю езду, он неторопливо, помахивая тростью, пошел вдоль витрин с изображением сцен из модного спектакля.

На углу его окликнул хрипастый голос:

— Барин, подай копеечку. На том свете тебе воздастся за твое благочестие.

Савелий Николаевич достал пятак и бросил его на мятую грязную шапку нищего.

— На вот тебе, дружок, помолись за нас, грешных.

— Можешь идти, Савелий Николаевич, за тобой никого не вижу, — зашептал нищий. — У банка тоже все спокойно. Управляющий ушел и сказал, что ранее трех часов пополудни не вернется, вот чиновники все и разбрелись кто куда. — И добавил громко, чтобы было слышно на соседней улице: — Спасибо, мил человек, доброго тебе здоровьица, век твою милость помнить буду. А еще молиться за тебя стану и детишкам своим накажу! — Бродяга ловко подобрал монету и так глубоко запрятал ее за широкую рубаху, как будто это был не кружок меди, а слиток червонного золота. — Облагодетельствовал, господин! Век тебе здоровья! — не унимался бродяга.

Савелий Николаевич, не сбавляя шага, глазел по сторонам. Он напоминал беззаботного провинциала, который от обилия времени готов был заглядывать в каждую лавку и провожать взглядом проезжавшие мимо пролетки с очаровательными дамами. Весь его вид говорил о том, что он создан для праздного времяпровождения, а деловая суета ему так же чужда, как густой снег в июльскую пору. Он то и дело оглядывался на хорошеньких женщин и так радушно им улыбался, как будто с каждой из них провел медовый месяц. Савелий Николаевич был один из многих беспечных горожан, что в этот час заполнили центральные улицы, не отличался от них даже внешне: каждый второй был молод, имел коротенькую стриженую бороду и так же умело перебирал в пальцах набалдашник трости, как будто уделял этому занятию весь свой досуг. Родионов слился с фасадами зданий и выглядел на их фоне гораздо естественнее, чем цветочные насаждения во дворах замоскворецких купцов. Он с удовольствием отмечал, что прохожим его присутствие так же безразлично, как выкрики газетчиков, расхваливающих очередной номер «Вечерней Москвы». Постояв немного у витрины, он свернул в подворотню. Его исчезновение осталось незамеченным. Никто из прохожих даже не мог предположить, что молодой господин, небрежно помахивающий дорогой тростью, один из самых крупных медвежатников Москвы, сумевший только за последние два месяца выпотрошить восемь сейфов и сделать нищими трех банкиров. Обыватели пришли бы в восторг, узнав, что это тот самый грабитель, которого уже почти полгода выслеживает весь российский уголовный розыск и за поимку которого московские банкиры пообещали немедленно выложить четверть миллиона рублей золотом.

Гостиный двор клокотал тысячами голосов. К его дверям то и дело подъезжали экипажи и авто. Магазин жил особенной жизнью, которая совсем не походила на тихое существование окраинных улиц. Казалось, что в Гостиный двор съехалась вся Москва, чтобы отведать только что испеченных пирожков и прикупить к воскресному столу чего-нибудь вкусненького.

У самого угла длинного здания стояла новенькая пролетка. Кучер, малый лет двадцати, без конца зевал и почесывал гривастый затылок. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: извозчик дожидается хозяина, и еще полчаса такого томления — и малый сникнет совсем, а затем богатырским храпом заглушит не только крики продавцов, расхваливающих остывшие печености, но и гомон торговых рядов.

Никто из стоявших рядом не обратил внимания на то, как Родионов, проходя мимо, чуть приподнял трость, а извозчик в ответ наклонил голову.

Савелий Николаевич поднялся на высокое крыльцо и уверенно распахнул дверь. Здание было пустынно, и его полутемные коридоры свидетельствовали о том, что жизнь в них замерла до завтрашнего утра. Родионов хорошо представлял каждый уголок здания. Кроме банка, здесь помещалась еще контора по продаже недвижимости, да и сам он мог вполне сойти за среднего буржуа, подбирающего для тайных свиданий уютное теплое гнездышко. Жандарм, стоящий у лестницы, едва посмотрел на вошедшего, а потом, развернувшись, заложил руки за спину и неторопливо поплелся в противоположный конец коридора. Свое присутствие в банке он считал глупой забавой, по его мнению, только безумец способен войти в здание, которое было усилено не только современными замками, но и снабжено чуткой охранной сигнализацией, и достаточно было легкого прикосновения к металлической ручке сейфа, чтобы по всей округе устроить такой переполох, от которого проснутся даже пожарники.

Савелий поднялся на верхний этаж. Здесь было безмятежно, только иногда тишину тревожил стук пишущей машинки и скрежет передвигаемой каретки. Родионов открутил набалдашник трости и вытащил из него длинную отмычку с загнутым концом. Он уверенно вставил инструмент в замочную скважину, дважды повернул, и дверь отворилась, издав мягкий щелчок. Савелий Николаевич спокойно вошел в комнату, огляделся и осторожно прикрыл за собой дверь. Окна выходили на глухую стену, и, слушая тишину, невозможно было поверить, что за углом располагаются торговые ряды. Этажом ниже помещалась комната с сейфом — достаточно было распахнуть окно и спуститься вниз на три метра по веревочной лестнице, чтобы оказаться как раз напротив форточки. Лестница была подвешена накануне вечером, крепко закреплена на коньке крыши и была такой крепости, что могла выдержать груз в двести пудов. Савелий знал, что хозяин кабинета ценит здоровый образ жизни и закрывает форточку только на ночь, и сейчас она, словно отворенная пасть, влекла к себе медвежатника. Наиболее опасным местом была сигнализация, которая должна включиться мгновенно, едва он притронется к подоконнику. Но к этому Савелий Николаевич был готов. В банке он бывал неоднократно. Но от обычного клиента, желавшего заполучить в собственность недвижимость, отличался тем, что внимательно изучал все рубильники и провода, которые, подобно паутине, опутывали здание. И только через две недели посещений он заметил в самом углу одной из комнат щиток, замаскированный под глиняную лепку, который и контролировал охранную сигнализацию в большом доме.

Эту сигнализацию выпускала солидная немецкая фирма «Кайзер». Фирма дорожила своей репутацией, и поэтому установкой занимались только ее собственные специалисты. Полгода назад Савелий Николаевич приобрел такую же сигнализацию, и ему понадобилась неделя, чтобы раскусить все ее секреты, и теперь он смотрел на щиток как на милую и забавную игрушку с безобидным мотком проволоки. Отключить сирену можно было всего в пять минут. Важно было не коснуться кнопок-ловушек, которые находились по всему корпусу. Родионов извлек из кармана отвертку, осторожно вывернул крышку, а потом выдернул хитроумные петельки.

Теперь, кажется, все.

Потом он распахнул ставни и, ухватившись за веревочную лестницу, шагнул в окно. Савелий Николаевич знал, что нужно спуститься на семь ступеней вниз и лицо окажется как раз напротив распахнутой форточки. Осторожно, стараясь не раскачивать лестницу, он спустился на этаж, а потом, ухватившись за крепкие ставни, юркнул в окно.

Сейф был огромен и в полумраке комнаты выглядел зловеще. Савелий бы не удивился, если б сейчас, расправив металлические плечи, он поднялся до самого потолка и злобным медведем попер прямо на него. Но, видно, стальной монстр утомился от дневного света и теперь мирно дремал в самом углу.

Сейф имел три замка, два из которых можно было отомкнуть за пять минут. Савелий несколько раз уже проникал в эту комнату и сумел подобрать к ним отмычки, но вот третий оказался потайным и с хитроумным секретом. Он выпирал из двери огромным штурвалом, и нужно было прокрутить колесо в определенной последовательности, чтобы дверь отомкнулась. Для подобной операции требовалась особая чувствительность пальцев, чтобы уловить малейшее скольжение замочного язычка. Родионов подрезал подушечки пальцев острым лезвием и сейчас мог ощутить тонкой кожей даже малейшее колебание температуры. Савелий уверенно завертел отмычками: сначала весело щелкнул один замок, потом открылся другой. Оставалось самое сложное. Родионов повернул «штурвал» — он завращался очень свободно, как будто дожидался именно этого нежного и умелого прикосновения. Савелий крутанул еще раз, но уже в другую сторону, и почувствовал, как под подушечками пальцев дрогнул тончайший механизм. Он даже представил себе, как запор выдвинулся на миллиметр из тесного отверстия, как ощутил желанную свободу, и снова повернул колесо. Савелий безошибочно почувствовал движение стального язычка, подобно тому как искусный дирижер слышит фальшивую ноту в огромном оркестре.

Почувствовав движение запора, он теперь знал наверняка, что держит замок за самый кончик языка своими сверхчувствительными пальцами. Савелий прекрасно представлял, сколько раз нужно прокрутить колесо, чтобы в ответ раздался заветный щелчок и сейф гостеприимно распахнулся. Своими безошибочными действиями Савелий напоминал талантливого скрипача, который мог безошибочно сыграть партию, едва взглянув на ноты. Пальцы Родионова, подобно смычку, скользили по «штурвалу» и уверенно отыскивали те самые ноты, которые должны стать аккордами в его выступлении. И когда раздался звонкий щелчок, он облегченно вздохнул.

В этом сейфе находились наиболее ценные вложения клиентов: фамильные драгоценности, ценные бумаги, деньги, — и управляющий, не доверяя чиновникам, пожелал держать золото и камешки у себя в кабинете. Поговаривали, что ювелиры оценили драгоценности в семь миллионов рублей, и Савелий Николаевич решил убедиться в этом лично.

Дверь открывалась мягко, и совсем не верилось, что она была сделана из толстых стальных листов и весила почти пять пудов.

— К черту! — невольно вырвалось проклятие.

Внутри сейфа стоял большой металлический ящик, который выглядел совершенно неподъемным, а времени, чтобы подобрать к нему отмычки, не оставалось. Родионов понял, что его затея стоила ровно столько, чтобы поглазеть на закрытый ящик и несолоно хлебавши исчезнуть через оконный проем.

Вдруг его взгляд споткнулся о серебряную шкатулку, стоящую в углу комнаты на огромном комоде. Савелий Николаевич сделал несколько шагов и взял с комода шкатулку. Просунув булавку в скважину, он без труда отворил ее, и крышка мягко приоткрылась — на красном бархате лежал ключ. Еще не веря в удачу, Савелий попробовал отомкнуть металлический ящик, а когда ключ без усилий повернулся на два оборота, он облегченно вздохнул.

Савелий приподнял крышку осторожно, он как будто опасался нового неприятного сюрприза и поэтому даже на мгновение прикрыл глаза, чтобы разочарование было не таким жестоким. Но на самом дне, на красивых подушечках, лежали бриллиантовые ожерелья, золотые браслеты, перстни, серьги. Многие изделия имели фамильное клеймо и могли сделать честь любому столичному музею. Но особенно ему понравилось тонкое кольцо из платины, которое украшал огромный, величиной с ноготь большого пальца, темно-зеленый изумруд.

Некоторое время Савелий стоял неподвижно, зачарованный увиденным, а когда глаза насытились зрелищем, он достал из-за пояса припрятанную сумку и бережно стал складывать в нее добычу. Понравившееся кольцо он положил в карман.

Наконец все было уложено.

Савелий посмотрел на часы. Через две минуты сидящий на углу нищий должен устроить потасовку с прохожими. На уличный шум из банка выйдет жандарм и попытается усмирить разбушевавшихся. В течение последующих пяти минут Родионову нужно будет незаметно выйти из здания и сесть в поджидавшую его пролетку. Савелий аккуратно надел на голову парик, приклеил густые бакенбарды, потом встал на подоконник и, уцепившись за веревочную лестницу, стал подниматься на верхний этаж. С минуту он прислушивался к шорохам в коридоре. И, убедившись, что все тихо, отомкнул дверь.

Любой чиновник, неожиданно возникший в коридоре, должен был непременно запомнить рыжую шевелюру и густые седоватые бакенбарды.

Савелий рассуждал: если в здание вошел один человек, то выйти из него должен другой.

Коридор был пустынен. Савелий Николаевич неторопливым шагом спустился по мраморной лестнице, так же не спеша прошел до парадного выхода. С улицы раздавалась яростная брань. Савелий Николаевич без труда разобрал сиповатый бас нищего, взывающего к справедливости, а строгий голос жандарма призывал к порядку и требовал от грубияна предъявить документы:

— Да я тебя в распределитель упеку! Будешь знать, почем зря честной народ задевать!

— Да кто же его задевал, ваше благородие?! — беспомощно стонал нищий. — Я ему говорю: подай копеечку, а он мне отвечает, что с такой рожей только на большую дорогу с кистенем выходить, а не милостыни по углам просить. Да разве это возможно, ваше благородие, я ведь дурного никогда никому не желал, а чтобы ближнего обокрасть, так это и вовсе не по мне! — яростно хрипел мужик, выплевывая бранные слова вместе с обильной слюной.

Зеваки, обступившие спорщиков со всех сторон, криво и лукаво ухмылялись.

— Знаю я вас таких! Насмотрелся! — грозно рычал жандарм, победно поглядывая по сторонам. И если бы не знать, что перед ним обыкновенный нищий, каких перед каждым собором многие тысячи, то можно было бы подумать, что ему удалось изловить многоопытного медвежатника.

— Так ты же его, дурень, за грудки схватил! На землю опрокинул!

— Это я, ваше благородие, не со зла! — все так же в голос оправдывался нищий. — А ежели он такой тщедушный, так я не виноват.

Рядом стоял пострадавший — невысокий мужчина лет сорока. Весь его вид говорил о том, что роль потерпевшего для него так же естественна, как для бродяги драная рубаха. И сам он совсем не та персона, из-за которой нужно отрывать от дела такого важного человека, как жандарм. Он попытался произнести несколько фраз в свое оправдание, но его тихий голос утонул в громогласной раскатистой речи бродяги:

— Ишь ты! Ежели каждый так станет меня, сироту, срамить да разбойником называть, что же тогда с честными людьми станет. Управу я на вас найду, да я самому генерал-губернатору на ваше бесчинство жаловаться буду.

Никто не заметил, как из здания вышел молодой человек с длинными рыжими волосами. Его можно было бы принять за великовозрастного студента, если бы не сутулая осанка, больше свойственная разночинцам, загруженным нудной и неинтересной работой. В руках он держал сумку, в которой наверняка были ручки, карандаши, а также деловые бумаги, с которыми он решил разобраться в тиши домашнего кабинета.

Неожиданно нищий сменил тон:

— Может, ты и прав, ваше благородие. Может, я зашиб тебя сильно, так ты уж извиняй меня, неказистого, мил человек. Я ведь с малолетства немного не в себе.

Пострадавший оказался человеком незлобивым, он бы уж давно скрылся в толпе, если бы не хищная рука нищего, которая держала его так же крепко, как цепного пса привязь. И вот сейчас, ощутив свободу, он все ближе подбирался к толпе зевак, надеясь раствориться в ней через минуту, как капля воды в безбрежном море.

— Я уже давно позабыл…

Жандарм, раздосадованный столь быстрым финалом, погрозил напоследок кулаком нищему и проговорил:

— Смотри у меня, ежели еще увижу тебя здесь, в распределитель отправлю!

Нищий улыбнулся и отвечал примирительно:

— Обещаю, ваше благородие, больше не увидишь, — и веселая хитринка затерялась в густой бороде старика.

Глава 3

— Господи, вы само очарование. Вы даже не представляете, как вы красивы и как вы много для меня значите! — не переставал восхищаться Александров. — Я даже не нуждаюсь в вине. Я пьян только от одного вашего присутствия. Господи, а что же со мной станет, если я выпью шампанского.

Александров положил тяжелую руку на хрупкую ладонь женщины, но длинные тонкие пальцы умело выскользнули быстрыми змейками.

— Ого! — погрозила Лиза мизинцем. — Как вы нетерпеливы.

— Я весь сгораю от желания, неужели вы будете так бессердечны, что не захотите остудить мой жар?

— Всему свое время.

Многообещающая улыбка сумела только ненадолго охладить его пыл, а потом он вспыхнул вновь, подобно тому как загорается костер, когда в него швыряют охапку высушенного сена.

В ресторане было немноголюдно, и полупустой зал эхом подхватывал слова купца и стремительно разносил их во все уголки, и можно было не сомневаться в том, что даже повара хохотали над любвеобильным Александровым. От прочих посетителей он отличался тем, что всех своих женщин приводил именно в этот ресторан и расточал им всегда такие щедрые комплименты, как будто каждая из них была его последней любовью. Но в этот раз он был необыкновенно красноречив. В его словах было столько вдохновения, что если бы его речь приняла материальное воплощение, то пролилась бы на землю благодатным дождем, который сумел бы воскресить даже выжженную безжалостным солнцем пустыню.

— Вы пытаете меня, Лизанька! Вы хотите сделать меня несчастным. Если бы вы знали, как я страдаю! Я бы хотел вас видеть каждый божий день, каждый час.

— О господи, вы преувеличиваете!

— Ну что вы! Я никогда не был счастлив, как сегодня. Я просто похож на гимназиста, который видит перед собой предмет своего страстного обожания.

Лиза посмотрела на часы и печально воскликнула:

— Очень жаль… Но мне сейчас нужно идти.

— Лизанька, подождите еще немного, вы так скрашиваете мое одиночество. Если бы вы знали, как мне невыносимо в моей пустой и холодной квартире. Если бы вы проведали меня хотя бы однажды, я бы умер от счастья.

— Ну что вы! Вот этого я как раз и не желаю. Живите себе долго, я вам желаю умереть только от старости.

— А вот за это давайте поднимем по бокалу шампанского. — И, обнаружив пустые фужеры, разозлился: — Где же официант? Шампанского!

Официант, смазливый парень, смахивающий на купидона-переростка, подобно призраку, воплотился из воздуха. Он не позабыл, сколько господин Александров намедни пожаловал ему чаевых, и теперь чувствовал себя во многом обязанным.

— Я здесь, Петр Николаевич!

— Милейший, дружочек, — почти умолял Александров. — Ну-ка, поживее обслужи нас. Моя дама без шампанского скучает.

— Один момент!

Подобно искусному магу, умеющему проглатывать шпаги и вытряхивать из рукавов голубей, он выудил откуда-то из-за спины бутылку шампанского и ловко разлил пенящуюся жидкость в высокие бокалы.

— Извольте!

— Лизанька, голубка, отведайте только один маленький глоточек. Я вас прошу! Нет, я вас умоляю. Боже, вы красивы, как русалка, я просто тону в омуте ваших глаз.

Официант растворился, но можно было не сомневаться в том, что стоит Петру Николаевичу пожелать, как он тотчас предстанет перед ним подобно сказочному джинну.

— Как вы все-таки настойчивы! Хорошо, я сделаю только один глоточек.

Лиза пригубила фужер и поставила его на стол:

— А теперь мне пора.

— Лизанька, вы просто так не уйдете, мы должны непременно с вами встретиться. Я просто погибну от тоски, если не увижу вас завтра.

— Ну хорошо, — наконец согласилась девушка. — Давайте тогда встретимся завтра в это же время здесь же.

— Я буду считать часы до нашей встречи, — горячо произнес Петр Николаевич, и достаточно было посмотреть на его одухотворенное лицо, чтобы понять, что следующие сутки он проведет в нетерпеливом ожидании. — Разрешите мне проводить вас?

— А вот этого делать совсем не нужно, — мягко возразила Елизавета.

Однако в располагающей улыбке девушки чувствовалась твердость, а интуиция подсказала Александрову, что о стальные нотки ее голоса способно разбиться в брызги любое его желание.

— Ну хорошо, сдаюсь. Только завтра непременно, вы обещали!

— Я буду.

Елизавета попрощалась и, взяв со стола крошечную сумку, неторопливым размеренным шагом пошла к выходу, а легкий шлейф, словно русалочий хвост, потянулся следом.

Пренебрегая призывами извозчиков, Александров решил добираться до банка пешком. Он всегда верил в то, что очень нравится женщинам, и был убежден, что его комплименты изысканны и действуют на них так же чарующе, как флейта на завороженную кобру. Ему не терпелось расширить список своих любовных побед, а эта дамочка, с талией прима-балерины, займет достойное место в его многочисленной коллекции. Петр Николаевич думал о том, с каким интересом поведает приятелям о своем новом завоевании и, потягивая пиво, будет смаковать подробности первой ночи.

Друзья Петра Николаевича знали практически обо всех его похождениях и ласково называли его наш «любовный фольклор». Петр Николаевич любил рассказывать о том, как однажды ему пришлось провести целую ночь за шторами в спальне одной графини, когда к ней неожиданно заявился муж. А в другой раз он представился настройщиком рояля и убедил хозяина дома в том, что самое лучшее время для починки музыкальных инструментов — вечерние сумерки, и когда обманутый муж заперся с гостями для игры в карты, Александров под звуки «до» принялся давать ласковые наставления его дражайшей супруге.

Но Петр Николаевич Александров был не только страстный сердцеед, он умел и самозабвенно трудиться, и о его работоспособности ходили такие же небылицы, как и о его темпераменте.

Родом он был из ярославских крестьян, которые уже не одно столетие подавались в Москву, где оседали совсем, устроившись извозчиками или половыми в трактир. И только малая часть заводила свое хозяйство. Но уж если ярославцы становились на землю обеими стопами, то держались на ней крепко и приумножали многократно свои капиталы с каждым новым поколением.

Петр Николаевич был из таковых.

Его отец прибыл в Москву «лапотником» и десять лет месил навоз на скотном дворе, прежде чем скопил деньжат на покупку низкорослой клячи. А еще через три года он уже имел собственное подворье и три дюжины сытых рысаков. Через тридцать лет Николай Александров стал полноправным хозяином всего конного парка Москвы, и извозчики уважительно называли его «наш батюшка». Николай Александров был строгим хозяином и мог изгнать из артели только за одно неосторожное слово, и тогда извозчику ничего более не оставалось, как распрягать коня и съезжать восвояси в родную деревню. Поначалу находились смельчаки, которые пытались заниматься извозом вопреки наказу всемогущего хозяина. Однако судьба их всегда заканчивалась печально: они исчезали бесследно или их находили с развороченным черепом где-нибудь на глинистом берегу Москвы-реки. А потому «лапотники», надумавшие пристроиться в столице извозчиками, шли поначалу к Николаю Александрову и, пав ему в ноги, просили благословения и покровительства.

После смерти батюшки Петр Николаевич Александров расширил отцовский промысел: он закупил легкие экипажи, в которых охотно разъезжали не только преуспевающие промышленники и купцы, но и разудалые юнцы, желающие подивить девиц лоском роскоши.

А однажды Петр Александров пригрозил, что не пройдет года, как он потеснит с базаров торговый люд. Старое московское купечество, сформировавшееся на глубоких традициях и не желающее пускать в свою монолитную касту ни одного пришлого, восприняло это высказывание как пустое бахвальство. Но уже через полгода замоскворецкие купцы сумели убедиться в том, что не могут противиться натиску «короля извозчиков». Совсем скоро Александров приобрел несколько торговых домов в центре Москвы, а потом купил на аукционе у разорившегося купца Гостиный двор.

Петр Николаевич шел неторопливой и ровной походкой, точно баржа, рассекающая водную гладь. Извозчики, едва заприметив хозяина, невзирая на протестующий храп лошадей, дружно тянули за поводья и предлагали сесть в экипаж, но Александров, едва махнув рукой, шел дальше.

Городовой, заприметив Александрова издалека, замер у входа в банк верстовым столбом. Петр Николаевич никогда не замечал «блюстителя порядка», он был для него таким же естественным дополнением улицы, как фонарный столб или брусчатка, но сейчас вдруг остановился и, глянув на служивого, весело поинтересовался:

— Все в порядке, молодец?

Городовой, тронутый вниманием управляющего, растянул губы в блаженной улыбке и отвечал:

— Драка тут давеча была, ваше благородие, но я на то и поставлен, чтобы за порядком следить. Разогнал их, бестий! А так ничего… служим.

— Молодец, голубчик! Так и держи! — сумел вырвать у строгого управляющего похвалу простоватый служака. — Я тебе еще от себя лично четвертной к жалованью добавлю.

— Рад стараться! — радостно проорал городовой, как будто сам губернатор похлопал его по плечу и обещал повышение по службе.

Поднимаясь по лестнице, Петр Николаевич думал о том, как сегодняшним вечером расскажет приятелям, что ему наконец-то удалось повстречать создание, которое своим совершенством может соперничать с изысканными линиями Афродиты, и победа над ней будет куда приятнее, чем над ворохом состарившихся княгинь.

Открыв дверь, Александров увидел распахнутый настежь сейф и понял, что приятный обед с молодой дамой стал самым дорогим удовольствием в его жизни.

* * *

Некоторое время Аристов рассматривал расставленные на столе предметы, а потом его внимательный взгляд остановился на Петре Николаевиче.

— Так, значит, вы утверждаете, что вчерашнее ограбление произошло за время вашего отсутствия?

— Ну конечно! Я пробыл в ресторане каких-то полтора часа, а за это время из моего сейфа выгребли драгоценностей как минимум на полтора миллиона рублей. Что мне теперь сказать своим клиентам? Как я оправдаюсь перед ними?! А фирма, изготавливающая эти сейфы, утверждала, что они самые надежные в мире! И нужно ли теперь после всего этого им верить?! А сигнализация? Он проник через мое окно, как будто бы его не было вовсе!

Вчерашний день для Аристова закончился неудачно: в течение пятнадцати минут он сумел проиграть восемь тысяч, а поздно ночью ему сообщили, что на Хитровке был зарезан один из его осведомителей. Сегодняшний день тоже начался с неприятностей: директор полицейского департамента Ракитов, вызвав его в кабинет, заявил, что если ограбления не будут раскрыты в ближайший месяц, то ему лучше подать прошение об отставке.

В ответ на строгий выговор Аристов намекнул, что великая княгиня Мария Александровна испытывает слабость к его персоне и три раза в неделю он является к ней вовсе не для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Аристов нахмурился:

— Я не смел бы вас об этом спрашивать, но в интересах дела вынужден поинтересоваться. Вы обедали в ресторане с дамой?

— Какое это имеет отношение к делу? Впрочем, я могу ответить вам на этот вопрос. Разумеется, с дамой! Я не люблю обедать в одиночестве.

— Позвольте мне тогда вам задать еще один нескромный вопрос. Как давно вы ее знаете?

— А разве даму нужно знать несколько лет, чтобы сходить с ней в ресторан? — удивленно вскинул брови Александров.

Петр Николаевич сидел в кожаном кресле и не сводил глаз с холеных рук Аристова, чьи пальцы никак не могли успокоиться: они тискали чернильницу, теребили листы бумаги. Чувствовалось, что им чего-то недостает. Петр Николаевич догадался, что они обретут покой в тот самый момент, когда ощутят глянец карт.

— Ха-ха-ха! Я вас понимаю, вижу, что у нас с вами много общего, но я совсем не это хотел спросить. Буду с вами откровенен. Возможно, эта дама была соучастницей ограбления и специально заманила вас в ресторан в то самое время, когда ее сообщник очищал сейф. Вы не заметили ничего странного в ее поведении?

— Помилуйте! Этого не может быть. Дама из общества, она воплощение искренности, а потом ее изысканные манеры! Нет, я просто не могу даже предположить этого. И опять же — я договорился встретиться с ней сегодня вечером.

Аристов хотел было возразить, что ему приходилось отправлять на каторгу даже графинь, но передумал.

— Ну хорошо, а разве ваш банк не охраняется?

— А как же, охраняется! Перед самым входом стоит городовой.

— Вот как! Очень интересно. Почему же тогда его не было в этот раз? Почему он не заметил ничего подозрительного?

— Он вышел на улицу, когда услышал шум драки.

— Продолжайте.

— Городовой мне рассказал, что какой-то нищий задирал прохожих, а потом учинил драку. Он божится, что пробыл на улице не более получаса.

— Ну что ж, не смею вас больше задерживать, вы нам очень помогли. — Григорий Васильевич поднялся и протянул белую пухлую ладонь. — И еще вот о чем я хотел бы вас попросить.

— Я вас слушаю.

Сейчас Аристов напоминал шулера, который был готов подбросить в колоду пятого туза.

— Если ваша знакомая сегодня не появится, телефонируйте мне, пожалуйста, по этому номеру, — и он быстро набросал на клочке бумаги неровный ряд цифр.

На некоторое время рука с листком застыла в воздухе, словно ладонь, не дождавшаяся ответного пожатия, а потом Александров ухватил бумагу за самый краешек и произнес с натянутой улыбкой:

— Разумеется… Прощайте!

Спускаясь по широкой парадной лестнице, Петр Николаевич едва удержался, чтобы не скомкать клок бумаги, но какое-то смутное предчувствие, родившееся у него после беседы с Аристовым, заставило его спрятать бумажку в карман пиджака.

Петр Николаевич посмотрел на часы — до назначенного времени оставалось сорок минут — и быстрым шагом пошел к ресторану.

Он чуть опоздал, но Лизы не было. Петр Николаевич простоял у входа в ресторан в томительном ожидании около часа. Так долго он не поджидал ни одну барышню, а когда стало ясно, что ожидание бессмысленно, он решил позвонить Аристову.

— Барышня, соедините меня с начальником сыскного отдела полиции… да, этот номер. — И, услышав бархатный голос Аристова, произнес: — Она не пришла.

После чего осторожно положил трубку.

Глава 4

Хитров рынок находился в самом центре Москвы, неподалеку от Яузы. Своей будничной безликостью он больше напоминал пустынную площадь, чем столичный торг. Трудно было предположить, что в воскресные дни здесь бывает столько же народу, сколько можно встретить в дни религиозных праздников у соборов или на улицах во время выхода царственных особ. Каждый хитрованец считал себя купцом, а поэтому сносил на рынок все, что могло принести хотя бы малый доход. Вперемешку с застиранным бельем здесь можно было встретить золотые украшения с фамильными гербами. А на вопрос, откуда такая ценность, всякий хитрованец неистово божился, что драгоценность эта наследственная и досталась ему от усопшей бабушки. При этом он совсем не стыдился своего ветхого обличья, а ноги, обутые в разные ботинки, выставлял напоказ едва ли не с гордостью. Дескать, что поделаешь, и в жизни аристократов бывают трудные времена.

На Хитровке располагалась большая часть богаделен и приютов Москвы, и потому вместе с опустившимися людьми здесь можно было встретить батюшку, спешащего наставить на путь истинный оступившихся «детей»; одряхлевшего князя, который даже к падшим обращался «любезнейший»; спившихся фабрикантов, которые за карточным столом сумели просадить многомиллионные капиталы своих предков. Хитровка, подобно гнилостному болоту, впитывала в себя самое гнусное, и уже за несколько кварталов от рынка чувствовалось, как местечко дышит угрозой и зловонием. Хитров рынок называли еще также и «чертовым местом», возможно, потому, что он с трудом отпускал от себя всякого опустившегося. И не было удивительного в том, что в одной ночлежке можно было встретить потомственного бродягу и спившегося потомка Рюрика. Хитровка принимала в себя всякого и, подобно чернозему, скоро перемалывала любую человеческую породу в единый природный материал, имя которому хитрованец.

Здесь, как и во всяком обществе, существовала иерархия, нарушить которую было так же невозможно, как переступить грань, отделяющую мещанина от столбового дворянина. И этикет здесь существовал не менее жесткий, чем во дворце великих князей.

Низшую ступень занимали бродяги и нищие, которые не только выпрашивали милостыню на оживленных перекрестках, но и при случае подворовывали у зазевавшихся прохожих.

Следующую ступень занимали «оренбурки», которые промышляли тем, что в темных закутках московских улочек грабили припозднившихся горожан. Это была веселая и разбитная публика, которая умела легко расставаться с награбленным, в трудную минуту пропивала последнюю рубаху, чтобы потом, вооружившись кистенем, выпотрошить припозднившегося гуляку до последней копейки. Их часто можно было увидеть в компании гулящих баб, которые были такими же доступными, как карманы бесчувственного пьяницы.

Совсем иными были урки, стоящие на самой верхней ступени Хитровки. В своем большинстве это были люди дела, и если обещали, что вырвут за дурное слово язык, то так и поступали. Их боялся весь рынок, а в те места, где они обычно квартировали, прочие заходили всегда с опаской и непременно сняв шапку. Как правило, они были малопьющие, держались ото всех особняком и напоминали стаю волков, которые были связаны не только узами родства и единым делом, но также и количеством пролитой крови.

Днем они отсыпались на своих «хатах» или резались в карты, зато ночь принадлежала им всецело. Урки занимались серьезными грабежами и никогда не опускались до уровня квартирных краж, а пойти на душегубство для них было так же естественно, как мяснику разделать тушу. Они составляли основу устойчивых банд с обязательным подчинением пахану, который был для них не только господином, но и отцом.

На самой вершине пирамиды возвышался старик Парамон, чья воля для всего Хитрова рынка была такой же обязательной, как для министров приказ царя. Только одного движения бровей Парамона было достаточно, чтобы дерзкого урку спровадить с Хитрова рынка.

А это всегда означало конец.

У изгоя мгновенно обнаруживалась масса недоброжелателей, которые клевали его так же усердно, как воробьи просо. Опасаясь могущества Парамона, отверженного не принимала ни одна шайка, и потому никто не удивлялся, когда обиженного находили с перерезанным горлом где-нибудь на окраине Москвы.

Ссориться со стариком Парамоном было так же опасно, как наступать на хвост змее, оттого всегда встречали его ласковым словом и называли по батюшке.

Парамон Миронович содержал на Хитровке несколько приютов, в которых размещалось до нескольких сот нищих. Это была его личная гвардия, которая за два гривенника могла придушить любого неугодного. На Хитровке поговаривали, что Парамон едва ли не первый богач столицы и даже купцы первой гильдии не имеют и десятой доли тех сокровищ, которые старик насобирал грабежом за долгую жизнь.

Он забирал у урок едва ли не половину награбленного, а каждый торговец на рынке ежедневно делился с хозяином своей выручкой. Старый Парамон редко покидал свой дом, но когда выходил побродить, то вся Хитровка затихала и испытывала такое же состояние, какое природа ощущает перед грозой. Его гнев мог обрушиться не только на торговца, который не вовремя перешел дорогу, позабыв оказать должную честь, но даже на городового, лениво и важно двигающегося посредине тесной толпы.

И если Парамон повышал голос, то городовой смущенно отводил глаза и винился перед стариком, как перед строгим губернатором:

— Ты бы уж не серчал, Парамон Мироныч, и без того у меня служба не мед.

— Ладно, ступай себе, — великодушно разрешал Парамон Миронович и шел дальше обозревать свои владения.

Сам Парамон был из тех коренных хитрованцев, которые провели на здешних улицах всю жизнь, а если выбирались за пределы ночлежек, то, как правило, ненадолго, да и то на подобный поступок всегда имелись основательные причины. Жизнь, окружавшая Хитров рынок, представлялась им куда беднее той, к которой они привыкли. А большинство обитателей ночлежек не покидали Хитровку совсем, и если подобное все-таки случалось, то им непривычно было видеть изящных кавалеров на широких улицах Москвы, гуляющих под руку с расфуфыренными дамами; приставов, призывающих к порядку; чиновников, разъезжающих в легких и быстрых экипажах. Но особенно в диковинку было наблюдать залы ресторанов, залитые светом, где царил культ еды. За столами, заставленными многими блюдами и вином, велись чинные беседы, звучала музыка, раздавался веселый смех. Настоящий хитрованец никогда не мог понять, как это возможно испить вина и не драться с соседом. Куда привычнее истинному хитрованцу были неосвещенные улицы, где раздается яростная брань: матерные слова были милы бродяжьему уху точно так же, как мещанину скрип проезжающего экипажа.

Парамон занимал целый дом, который по своему убранству значительно превосходил изысканные салоны Москвы, а знающие люди утверждали, что многое из мебели и посуды было доставлено из летних дворцов Петербурга. И можно было только предполагать, с каким аппетитом Парамон Миронович поедал курятину из тарелок с царскими вензелями. Старик был изыскан и заказывал себе еду в самых дорогих ресторанах Москвы, а горячие борщи ему доставляли в фарфоровых вазах на быстрых экипажах посыльные и извозчики.

Старик жил один, но попасть к нему в дом было так же непросто, как на прием к генерал-губернатору: дом караулили две дюжины бродяг из личной гвардии хозяина и готовы были разорвать всякого, кто тайком хотел бы проникнуть в дом Парамона Мироновича.

Без ласки хозяин Хитровки тоже не мог обойтись, он выходил на рынок и, указав перстом на понравившуюся девку, говорил:

— Сладка деваха, познать хочу!

И бродяги, которые следовали за ним неотступно, как шлейф за богатой дамой, хватали барышню под руки и препровождали в богатый дом Парамона Мироновича.

Хозяин Хитровки наследников не имел. К кому он действительно питал подлинную привязанность, так это к своему приемному сыну, который жил теперь где-то в дорогом особняке в центре и раз в месяц наведывался на Хитровку, чтобы справиться о здоровье старика.

В тот день, когда приходил приемыш, старик бывал необыкновенно щедр — он выставлял в самом центре Хитрова рынка двухсотведерную бочку пива, и каждый желающий мог отведать хмельного прохладного напитка в достатке.

Никто не знал, как мальчик попал к старику, просто однажды его пустое жилище огласилось задорным детским смехом. Парамон Миронович вышел на крыльцо дома, держа за руку трехгодовалого младенца, хмуро оглядел примолкших урок, а потом строго наказал:

— Пусть каждый из вас запомнит это дитя. Считайте его моим сыном, если его кто-нибудь обидит хотя бы ненароком… думаю, мне не нужно будет говорить, что станет с этим человеком.

— Как звать твоего мальчишку, Парамон Мироныч? — спросили урки.

Старик всегда был один. Он не мог терпеть подле себя даже баб и выставлял их за дверь сразу, как только начинал чувствовать, что привыкает.

А тут, виданное ли дело, — малец!

— Зовите Савелием… Савушкой!

Никто не смел задать Парамону Мироновичу вопроса, от которого несказанно чесались языки, и на Хитровке единодушно решили, что воспитанием ребенка он задумал замолить напрасное душегубство.

Если Парамон Миронович был царем Хитрова рынка, то Савушка стал его принцем, и даже самые матерые урки расступались, когда он семенил по грязным базарным улочкам. Старик не скупился на воспитание приемыша, и вся Хитровка знала о том, что он нанял целый штат гувернанток, которые учили его не только французскому языку, но и хорошим манерам. Все это относилось на счет чудачества Парамона Мироновича, который умел удивить не только хозяев ограбленных магазинов, но и собственных сподручных.

Малец оказался и вправду очень способным — он одинаково безукоризненно мог вытащить кошелек у зазевавшегося разини и попросить милостыню на чистейшем английском языке у вальяжного буржуа, случайно оказавшегося на Хитровом рынке. За эти обширные «познания» Парамон Миронович не укорял воспитанника, но не забывал о том, что у мальца иная судьба, чем у его приемного отца.

Савушка сделался любимцем всей Хитровки и шалил на базаре так, как если бы это была его детская комната: к хлястику чопорного барина он мог привязать поводок лошади; обрить наголо валяющегося пьяницу, а уркам в вино частенько подмешать слабительное. И вся Хитровка потешалась потом над проказами Савелия. С Хитровкой Савелий распрощался в восемнадцать лет, когда Парамон Миронович надумал отправить его в Берлинский университет, где приемыш должен был продолжить свое образование.

Обняв Савелия, старик напутствовал его сдержанно:

— Жаль, что философию жизни ты начал постигать на Хитровке. Впрочем, это не самая худшая школа. Знай, что за границей тебе не будет ни в чем отказа, дай только весточку, и я пришлю тебе людей и деньги.

— Спасибо.

— Я буду по тебе скучать.

— Я тоже, Парамон, — отвечал Савелий, назвав хозяина Хитровки по имени, как это было заведено между ними.

* * *

В Германии Савелий жил как сын крупного промышленника. В Берлине на деньги Парамона он купил себе дом, держал прислугу из десяти человек и даже завел собственное дело — он выращивал цветы. Особенно он преуспел в выведении новых сортов роз, которые отличались не только сочной яркостью лепестков, но и необычайно большими размерами. Здесь он превзошел даже французов, которые всегда считали цветы своей монополией. Однако его новая страсть не мешала учению, и Савелий числился одним из самых блестящих студентов университета. Он учился одновременно на трех факультетах, постигая вместе с гражданским правом физику и ботанику. Но об истинной его страсти из берлинского окружения не догадывался никто: Савелий во множестве закупал сейфы ведущих компаний и проводил с ними по многу часов кряду, словно в кругу задушевных приятелей. Он развинчивал их по винтику, изучал хитроумные детали, пытался раскрыть секрет замысловатых устройств и подобрать надежные отмычки, стремился раскусить ловушки, подстроенные изобретательными конструкторами. А если ему удавалось отыскать ключик, то радовался так же, как некогда во времена своего отрочества на Хитровом рынке, когда незаметно подсыпал строгому городовому в стакан с пивом английскую соль.

Для него сейфы были некой игрой ума, своеобразной головоломкой, в которой он пытался перехитрить изворотливых конструкторов. Он будто кидал им перчатку, вызывая на интеллектуальный поединок, и непременно одерживал победу в тишине своего уютного кабинета.

Скоро Савелий понял, что не существует более замка, с которым бы он не справился, а однажды, забавы ради проникнув ночью в Промышленный рейхсбанк, открыл один из сейфов и оставил на его пустом дне прелестную алую розу.

Парамон Миронович высылал приемышу деньги, но Савелий в них более не нуждался. Он жил беззаботно, с размахом буржуа, у которого счет в банке неисчерпаем, как золотые запасы Клондайка. Щедрость его граничила с расточительностью, что вызывало смешанное чувство осуждения и зависти у расчетливых немцев. Он заказывал ужин в дорогих ресторанах на многочисленную и бедноватую студенческую братию; бросал милостыню, которая равнялась месячному заработку предпринимателя средней руки, а с извозчиками расплачивался так щедро, как будто они доставляли его не на соседнюю улицу, а везли на собственной спине через всю Европу. Никто не знал источника благосостояния Савелия. Окружающие считали, что юноше принадлежат десятка два заводов и несколько приисков в далекой Сибири. Сам Родионов эти слухи не отрицал, а когда вопрос задавали напрямик, то он своей непроницаемостью напоминал загадочного сфинкса.

И если в городе случалось ограбление, то подозревать в том блестящего студента Берлинского университета было бы так же нелепо, как заподозрить монашенку в групповом прелюбодеянии. Однако он умело запускал хищную руку в металлическое чрево сейфов и совершал это не менее искусно, чем факир, добывающий из пустого ящика несметное количество платков.

Газеты пестрили фотографиями распахнутых сейфов; журналисты не без злорадства извещали о том, что репутацию «неприкосновенного» потерял еще один банк, а список разоренных промышленников продолжает расти, и кто в этом хаосе сохраняет завидную невозмутимость, так это шеф криминальной полиции.

И только Национальный банк, охраняемый взводом полицейских и оснащенный современной сигнализацией, оставался эталоном неприступности.

Возможно, Савелий Родионов надсмеялся бы и над его запорами, если бы не быстротечность студенческой поры. Получив дипломы об окончании и распрощавшись с приятелями, бывший хитрованец отбыл в Россию.

* * *

Вернувшись в Москву, Савелий Родионов поселился близ Хитрова рынка, около Покровского бульвара, где стояли роскошные особняки Морозовых, Хлебниковых, Расторгуевых.

Нищета всегда соседствует с богатством, и освещенные переулки бульвара еще больше подчеркивали ничтожество обитателей Хитровки.

Поначалу Савелий хотел перебраться в Санкт-Петербург и навсегда забыть о своем прошлом. У него хватило бы средств, чтобы вести жизнь удачливого фабриканта или богатого рантье, поддерживать о себе легенду, как об утонченном господине, воспитанном на западных вкусах, понимающем и любящем живопись, балет, но он чувствовал, что пьяная и развратная Хитровка не желает отпускать его даже теперь. Поживая в Берлине, Савелий не мог предположить, что способен вернуться в болото Хитрова рынка через много лет. Савелий напоминал осетра, который, поплавав по многим морям и рекам, возвращается в свой махонький, едва пробивающийся из-под камней ручей, который некогда сумел подарить ему жизнь.

Даже вся великосветская Европа не имела того очарования, которое он находил в маленькой, темной Хитровке. Самые изысканные рестораны не могли ему заменить непритязательных кабаков Хитрова рынка. А барышни Хитровки отдавались с куда большей страстью, чем утонченные парижские гетеры с площади Пигаль.

Однако Савелий не мог не понять, что он уже не тот мальчик — бедовый и пронырливый, что заставлял смеяться над своими шутками весь Хитров рынок. Он оторвался от торговых рядов высоко, как орел, оставивший навсегда отчее гнездо. А шутка с мышью, подброшенной в кадку со сметаной сварливой торговке, теперь вызывала у него только печальную улыбку. Он стал другим.

В этот раз на Хитровку Савелий явился тайно — Парамон Миронович отправил нарочного в дом и просил его прибыть немедля.

Хитров рынок меняться не умел. Как и всегда, площадь окружали старые двухэтажные деревянные дома, больше напоминающие лабиринты, казалось, они были созданы для того, чтобы заманить в глухие закоулки доверчивого купца. Здесь на его глухих улицах затерялась не одна невинно убиенная душа. Хитровка напоминала старуху, которая, однажды одряхлев, стареть уже не умела, только морщины на ее лице становились все глубже, а пигментные пятна все темнее.

Савелий шел не спеша, поглядывая вокруг. Ему показалось, что Свиньинский переулок даже в пору его детства бывал не таким зловонным, как ныне, да и луж было не такое огромное количество, и каждую из них сейчас нужно было преодолевать едва ли не вплавь.

И все-таки эти тупички были куда ближе, чем гранитный паркет европейских площадей.

В одном месте навстречу Савелию вышел мужчина двухметрового роста. Он заслонил могучей рукой дорогу и слезно пожаловался:

— Жизнь у меня скверная, барин, ты бы уж не пожалел для меня кошелька. — И уже погромче, нагнетая жути, добавил: — А то ведь места здесь глухие, обратной дороги можешь не сыскать.

— А ты, Степан, не изменился, — по-приятельски хлопнул великана по плечу Савелий. — Все так же грязен. Неужели не признал?

— Господи, неужели это ты, Савушка… Савелий Николаевич! — перепугался громила. — Помилуй меня, Христа ради! Не погуби! Не говори о моей дерзости Парамону Мироновичу, ведь погубит меня старик!

Великан мгновенно уменьшился до размеров нашкодившего мальчишки, и если бы Савелий схватил его сейчас за ухо и стал бы трепать, как шалуна, то воспротивиться наказанию у Степана не хватило бы духа.

— Ну что ты, Степушка, успокойся, как же ты об этом посмел подумать? Ведь мы же с тобой друзья! А помнишь, как ты меня драться учил? Не однажды пригодилась мне твоя наука.

— Господи, не забыл ты этого, барин, — расчувствовался Степан, едва ли не пуская слезу.

— Да какой же я тебе барин, Степушка, зови меня, как и раньше, Савелием.

— Как прикажешь… Савелий, — поклонился громила и, шагнув в черноту, растворился в стене здания.

Дом Парамона Мироновича выделялся среди прочих строений особенной изысканностью, какая отличает разодетого франта, случайно оказавшегося в толпе нищих. Подъезд встретил его не запахом испражнений, а помпезной роскошью, какую можно встретить в министерских парадных. Савелий бы не удивился, если б сейчас дверь распахнулась и из гостиной вышел бы не урка с волчьим взглядом, а вышколенный швейцар с огромной бородищей по пояс, в ливрее и белых перчатках и, улыбнувшись словно пожалованному рублю, молвил: «Здрасьте, Савелий Николаевич, его сиятельство вас дожидается!»

В самом углу первого этажа, под яркой лампой, четверо урок играли в очко. Азарт был настолько велик, что они не сразу заметили вошедшего, а когда в госте узнали Родионова, покорно положили на стол карты и шумно поднялись. Сейчас они напоминали добропорядочных граждан, встающих при появлении генерал-губернатора.

— Савельюшка, давненько тебя здесь не было, — проговорил урка лет пятидесяти, прозванный Занозой, худой и скрюченный, как осенняя ветка. — Парамон Миронович два раза о тебе справлялся. Если бы через пятнадцать минут не появился, пошел бы тебя искать. Сам понимаешь, Хитровка — не Александровский сад, здесь всякое может случиться.

Сейчас он напоминал заботливую няньку, пекущуюся о несмышленом домочадце. Невозможно было поверить, что этот теплый голос принадлежит беглому каторжанину, на счету которого несколько загубленных душ.

Савелий хотел ответить, что было бы обидно помереть на пороге собственного жилища и что на случай возможных недоразумений он всегда держит в правом кармане сюртука аккуратный махонький «вальтер», купленный по случаю в Берлине.

Однако, подумав, произнес:

— Хотел посмотреть, не увязался ли кто за мной. Вот поэтому пришлось немного поплутать. — И, глянув на гору «красненьких», возвышающуюся в центре стола, добавил: — А вы играйте, господа, вижу, что кого-то ожидает неплохой банк.

Парамон Миронович встретил приемыша грубовато-ласково. По-медвежьи тиснул его за плечи, а потом пожаловался на судьбу:

— Одиноко мне здесь, Савельюшка, ни одной родной души вокруг. И ты совсем забыл старика. Мальчонкой был, так все, бывало, на колени просился, а как подрос, так совсем перестал являться.

— Прости меня, Парамон. Дела! — коротко отреагировал Савелий.

Отношения между хозяином Хитровки и приемышем, установившиеся много лет назад, совсем не претерпели изменений, и Савелий обращался к Парамону Мироновичу просто, будто старик был его давним приятелем.

Старик ослабил объятия и произнес:

— Знаю я твои дела. Наслышан! Далеко ты шагнул, Савелий. Я тебя в Европу за знанием отправил, хотел, чтобы ты в «сиятельства» вышел, а ты за границей еще больше дури набрался. Не думал, что твое баловство с открыванием ларчиков в ремесло перерастет. А помнишь, как ты у меня шкатулку отмыкал?

Парамон Миронович подвел приемыша к глубокому креслу и мягко усадил. Савелий положил руки на подлокотники, и пальцы почувствовали прохладу мягкой кожи. Дорогая, красивая вещь. Впрочем, старик всегда ценил богатство и в его просторных комнатах можно было увидеть не только персидские ковры, но и китайские фарфоровые вазы, что еще вчера украшали витрины столичных магазинов. Парамон Миронович не раз шутил, что в его жилах течет кровь великосветского вельможи, который готов променять все свое состояние на антикварные безделушки. Савелий невольно улыбнулся:

— Помню, как же позабыть такое!

Первый раз Савелий открыл шкатулку у Парамона в восемь лет, когда искал обещанные конфеты. Не обнаружив ключа, он сунул в замочную скважину спицу. Замок неожиданно сработал, и крышка шкатулки отворилась, потревожив комнатную тишину мелодичным вальсом. Услышав музыку, из соседней комнаты появился Парамон, но, заметив приемыша, он широко улыбнулся:

— А ты ловок! Видно, далеко пойдешь. На вот, возьми за труды. — Старик запустил в распахнутую утробу шкатулки костистую руку и вытащил горсть шоколадных конфет.

Савелий ожидал чего угодно: шлепка, грубого окрика, возможно, осуждающего взгляда, но только не награды.

— Спасибо, Парамон.

— Сам догадался?

— Сам.

— Молодец!

С этого дня Савелий не расставался со спицей и пытался открыть каждый замок, а уже через месяц в комнате Парамона не нашлось ни одной шкатулки, которую бы приемыш не сумел отомкнуть.

Поначалу Савелию плохо поддавались входные двери, и здесь Парамон пришел на выручку приемышу. Он достал из кармана огромный толстый гвоздь, загнутый в виде крючка, и пояснил:

— Такая вещица называется отмычкой. Она для таких дверей, как моя. Возьми! Глубоко не суй, крюк держи у левой сторонки, как нащупаешь язычок замка, слегка поверни отмычку, и замок непременно откроется. Только не суетись, здесь спешка не нужна.

Даже сейчас Савелий ощущал на пальцах шероховатость первого орудия взлома. Он подошел к двери, сунул крючок в скважину и, слегка нажав, повернул.

Замок весело щелкнул.

— А ты молодец, — протянул старик. — Вижу, что из тебя знатный медвежатник получится. Только я для тебя другую долю вижу. Учись, Савелий, денег на твою учебу жалеть не буду, а там, может быть, еще и в большие люди выйдешь. А учителя тебя хвалят, говорят, до знаний ты шибко способен, особенно в арифметике. Это хорошо, всегда важно уметь капиталы считать. А в нашем деле это занятие первостепенное. Бухгалтерия, одним словом.

Савелий был горазд не только в точных науках. Отныне он постоянно усовершенствовал отмычки и в его карманах позванивали с десяток гвоздей. И скоро на всей Хитровке невозможно было найти дверь, которую бы он не распахнул. Даже урки обратили внимание на смекалистого Савелия, и если бы не покровительство Парамона Мироновича, то малолетний Савелий давно был бы в подручных у громил Хитровки.

— Есть у меня к тебе разговор, только не хочу его начинать вот так… с порога. Давай перекусим. Я тут ужин заказал, надеюсь, что он придется тебе по вкусу. Или твой желудок к европейским изыскам привык? — подозрительно посмотрел старик на приемыша.

Парамон признавал кухню исключительно ресторана «Эрмитаж». Кроме отменных французских блюд ресторанный сервис мог предложить номерные бани, и Савелий был наслышан, что старик частенько наведывается туда подышать паром вместе с двадцатилетней красоткой, прозванной на Хитровке за вкрадчивый тоненький голосок Душечка Дуня. А банщики, зная, что перед ними хозяин Хитровки, не стесняясь, величали его княжеским титулом.

— Не привык, Парамон, разве может даже самое изысканное заморское блюдо сравниться с нашими щами?

Савелий улыбнулся, подумав, какими ласковыми словами тешит молодую особу престарелый Парамон.

В доме женских рук старик не признавал, а потому в комнатах у него убирали два могучих молодчика, которые когда-то служили в гостинице «Славянский базар» половыми. Они и вправду были большими аккуратистами, и уличить их в небрежности было столь же пустое занятие, как искать темные пятна в первом выпавшем снеге.

Несмотря на богатырскую стать, половые были незаметны и напоминали вышколенных собак, выполняющих сложные трюки за кусок сахара в цирке шапито. Через минуту стол был уставлен хрустальными блюдами с устрицами, страсбургскими паштетами, а в самом центре возвышалось огромное блюдо с салатом оливье, до которого хозяин Хитровки был особенно охоч.

— Не люблю я все эти изыски, Савушка. По мне так гречневая каша с молоком куда вкуснее всех этих заморских деликатесов, — говорил Парамон всерьез. — Знаю, что твой желудок утончен, вот и постарался!

Савелий не пытался скрыть лукавую улыбку. Он хорошо знал Парамона, который порой любил пококетничать, как юная хорошенькая гимназистка: он любил представиться эдаким простаком с грязной Хитровки. Хотя всем было известно, что предпочитает Парамон только благородную пищу, а пьет вино исключительно из подвалов французских королей и выковыривает нежное мясо из панцирей омаров так искусно, как будто всю жизнь провел на Лазурном берегу.

— А знаешь, Парамон, я ведь в Европе скучал по русским щам.

— И то верно! — охотно соглашался Парамон Миронович, с аппетитом жуя котлету «Помпадур». — Все это гадость французская, разве ее можно есть?! Тьфу! — Старик сунул очередной кусок в широко распахнутый рот. — А ты понюхай, Савельюшка, ихнего пойла, — Парамон налил себе в бокал искрящегося крепленого вина. — Да от него сивухой прет! Я удивляюсь, как эти помои французские короли пивали. Иное дело наша медовуха! И польза для организма большая, и в голову так ударяет, что ногами потом шевельнуть невозможно. — И Парамон одним махом выпил вино, а затем, скрывая удовольствие, так горько поморщился, как будто проглотил не восьмилетний шато-лафит, а настой валерьяновых капель. — Видал, какая гадость! Всю рожу мне скрутило. А ты ешь, Савельюшка, и извиняй меня, если корм не в коня.

Савелий съел сначала стерляжью уху, потом не торопясь отведал страсбургских паштетов и лишь затем отпил вина. Парамон Миронович любовно наблюдал за приемышем, точно так смотрит кормящая мать на младенца, когда он высасывает грудь, полную молока.

Промокнув салфеткой рот, Савелий спросил:

— Так зачем звал, Парамон?

— Ведомо ли тебе, что за поимку потрошителя сейфов банкиры обещались дать полмиллиона золотом? — уважительно пропел старик.

— Читал я об этом, — безразлично отмахнулся Савелий, — только они меня недооценивают.

— А знаешь ли ты, что кое-кто подозревает, что это твоих рук дело?

— И кто же меня подозревает?

— Знаешь ли ты, Савельюшка, такого Григория Васильевича Аристова?

— Мне ли его не знать, Парамон? Этот человек возглавляет розыскное отделение московского департамента полиции.

— Верно. Так вот, этот самый Аристов внедрил своих соглядатаев даже на Хитров рынок. Один из них больно неосторожен был. Все расспрашивал о тебе: кто ты, чего ты, откуда ты?

— Как же ты его не распознал раньше?

— А разве за всеми бродягами уследишь? — печально развел руками Парамон Миронович. — И кто их знает, что они делают подле Хитровки: милостыню просят или за нами всеми наблюдают. А за такие деньжищи, что за тебя назначили, не то что бродягу, честного урку на грех потянет. Так вот что я хотел сказать тебе: та бумага написана Аристову, а в ней рассказывалось, что есть подозрение, будто Савелий Родионов, приемный сын старика Парамона, и есть разыскиваемый медвежатник. В этой ябеде он описал все твои детские подвиги с замками и отмычками. Упомянул и Берлин, где был ограблен не один банк. Вот так-то, Савелий!

— И где же этот доносчик? — мрачнея, поинтересовался Савелий.

— О нем ты больше не беспокойся, сейчас его ангелы опекают. Больше его не найдут.

Савелию не составило труда представить, как двое дюжих молодцов сбрасывают неподвижное тело в глубину спускного колодца. И возможно, сейчас его бесталанный труп полощется где-нибудь в зловонии Неглинки.

— Понимаю.

— Так что будь втройне осторожен, сынок. Не исключено, что за тобой наблюдают.

Аппетит сразу пропал, и даже филе из куропатки, которое Савелий предпочитал всем остальным гастрономическим изыскам, показалось ему пресным.

Старик как будто не замечал перемену в настроении приемыша. Он с особым удовольствием макал куски ветчины в острый провансаль и поглощал их так аппетитно, словно это был последний ужин в его жизни.

— Я думаю, тебе нужно укрыться на время. Хитровка для этого самое лучшее место. Уверяю, о тебе никто не будет знать. А потом, когда все немного поутихнет, ты займешься тем, чем пожелаешь. Таковы правила игры, сынок.

— Нет, Парамон, это не по мне. Порой, чтобы сорвать куш, нужно играть не по правилам. Я знаю, что нужно делать. Спасибо, что предупредил.

Старик нахмурился, отодвинул от себя тарелку:

— Рад был повидать тебя, Савельюшка. Если потребуется помощь, дашь мне знать.

Савелий поднялся, стряхнул с брюк крошки рыбного расстегая и отвечал:

— Спасибо за трапезу, Парамон.

После чего неслышно притворил за собой дверь.

Глава 5

Целую неделю Григорий Васильевич Аристов прожил в предвкушении удачи. На пятницу была назначена большая игра в роскошном особняке княгини Гагариной. По заведенной традиции в этот дом сходились именитейшие богачи города, чтобы схлестнуться за карточным столом, и в разгар игры на кон ставились речные баржи, имения, заводы. Вместе с богатейшими купцами, которым в радость за один присест проиграть десятки тысяч, как всегда, будет масса средних дворянчиков, мечтающих выиграть у светского ротозея четвертной. Это не соперники. Иное дело — разорившиеся графья, которые являются в подобные дома только с одной целью — обыграть! Некоторые из них настолько преуспели в игорном бизнесе, что сумели сколотить состояние и скупали особняки в центре Москвы с той легкостью, с какой в свое время транжирили родовые богатства спившиеся помещики.

Это были шулера высочайшей пробы, которые перебирались из одного салона в другой и присутствовали всегда там, где водились огромные деньги. На это у них был утонченный нюх, который может присутствовать разве что у пчелы-медоносицы, отыскивающей среди множества пахучих цветов самый сладкий нектар.

Григорий Васильевич знал, что многие завсегдатаи светских салонов забирались в такие темные притоны Хитровки и Сухаревки, куда не смеет появляться даже дюжина громил, вооруженных кастетами. Они были своими людьми везде, где шла большая игра. Некоторые из них даже держали притоны, куда заманивали сластолюбивых иностранцев и сибирских промышленников, ищущих развлечений в вольном воздухе столицы, а волоокие красотки охотно помогали гостям освобождаться от обременительных сбережений. Несмотря на любезные улыбки и светское обхождение, подобные люди были опасны и могли не только выманить последний грош, но и, подкупив громил, расправиться с неугодным человеком в дремучем уголке Москвы.

Они были завсегдатаями и в притонах, и в светских салонах. Но даже от урок они требовали к себе уважительного обхождения с обязательным упоминанием титула. Аристов и сам бы поиграл в таком притоне, где минимальная ставка составляла тысячу рублей. Но можно только представить удивление воров, когда они увидят генерала полиции за своими столами.

Совсем иной публикой были купцы, захаживающие в салоны лишь затем, чтобы тряхнуть тугой мошной и весело проиграть многие тысячи. Не было для них большей радости, чем бахвалиться друг перед дружкой солидным проигрышем. Купцы были нахальны, веселы и вели себя в великосветских салонах, как в собственной торговой лавке. И если они западали на красивую хористку, то непременно совали ей в ладонь хрустящую «катеньку» и уговаривали провести вечер в номерах.

Бывали среди гостей и молоденькие офицеры, которые приглашались лишь затем, чтобы скрасить одиночество стареющих дам. Всегда безденежные, юные поручики добирались до богатых домов на извозчиках и скупо рассчитывались темными пятаками. Многие из них в великосветских салонах находили себе влиятельных покровительниц и вот тогда начинали сорить деньжатами, не уступая в расточительности купцам-миллионщикам.

До особняка князей Гагариных Аристов доехал на барских запряжках. Извозчик, молодой веснушчатый парень, азартно погонял откормленного мерина и громко орал:

— Гра-а-а-а-бя-я-а-а-ат!

Прохожие, услышав отчаянный вопль, буквально выпархивали из-под копыт разгоряченного животного, а молодец, не обращая внимания на злобные выкрики, продолжал погонять дальше.

— Приехали, ваше сиятельство! — потянул извозчик за поводья, едва не разрывая удилами пасть мерина. — Это парадные князей Гагариных.

— Дурень ты, голубчик! Это я и без тебя знаю. Вот держи за хлопоты, — и Григорий Васильевич сунул рубль в ладонь парню.

— Покорнейше благодарю, — опешил от барской щедрости молодчина. — Рад был услужить. Ежели пожелаете, ваше сиятельство, с ветерком прокатиться, так я всегда на Страстной площади стою. Мишуткой меня кличут.

— Непременно разыщу, Мишутка, — ответил Григорий Васильевич и, взмахнув тростью, преодолел первую ступень высокого крыльца.

— Грабю-ю-ют! — заорал извозчик, и запряжка, громыхая железными ободами о булыжник, скрылась за углом.

Этот день для Григория Васильевича выдался сложным.

Утром ему позвонила приятельница, вдовая дворянка, с которой он очень весело провел последний год. И, назвав его ничтожеством и волокитой, заявила, что между ними все кончено. Со злорадством она заметила, что ее руки добивается один богатый промышленник, который обещает устроить свадебное путешествие по Европе. Слушая ее злобный выговор, невозможно было поверить, что две последние ночи он провел в ее теплой постели и что расставались они трогательно, как голубь с голубкой.

В обед он был на совещании у директора департамента, а это обстоятельство тоже не прибавило настроения. Господин Ракитов всегда говорил тихо, но его реплики могли прозвучать так зловеще, что окружающий воздух заряжался электричеством, и порой казалось, что достаточно всего лишь неосторожно моргнуть, чтобы пространство комнаты разорвалось грозовыми молниями.

Всю неделю Григорий Васильевич думал о последнем ограблении. Многое в этом деле ему показалось странным: в первую очередь, непонятная потасовка, которую организовал нищий на глазах у городового, а потом исчезновение барышни, с которой банкир обедал в продолжение полутора часов.

Именно в это время и произошло ограбление!

Ясно одно, что неизвестный необычайно изобретателен и обладает удивительными руками. Это нужно знаться с нечистой силой и быть гением, чтобы в несколько минут справиться не только с сигнализацией, но и отомкнуть замок сложнейшего сейфа.

Очень интересно было бы встретиться с подобным экземпляром человеческой породы.

Григорий Васильевич имел широкую агентурную сеть, среди его агентов были не только обыкновенные домушники, выторговывающие у крепкой власти некоторые поблажки на случай возможного отступления за черту закона, но также и светские дамы, которые готовы были давать любую информацию о своих посетителях, лишь бы их тайные любовные привязанности не стали достоянием газетчиков, а ревнивый муж по-прежнему пребывал бы в состоянии приятного неведения. Особенно ценились агенты-проститутки, по той простой причине, что в публичные дома захаживали не только беглые каторжане, но и благородные судьи. Но более всего Григорий Васильевич Аристов ценил осведомителя по кличке Никанор. Этот агент обладал талантом перевоплощения, он одинаково правдоподобно смотрелся как в стоптанных башмаках, так и в смокинге английского покроя. Три недели назад он сумел прибиться к группе нищих, которые проживали в одной из богаделен Хитровки. По запискам Никанора, которые Аристов получал через посыльного, следовало, что он вышел на верный след. За два десятка лет совместной работы он не ошибся ни разу, и его предположения были точны, как приговор присяжных. Никанор писал, что через несколько дней он подаст медвежатника к столу его сиятельства и уж затем Григорию Васильевичу решать, как следует откушать этого сукиного сына. А еще через неделю посыльный передал ему неприятную новость: Никанор исчез в трущобах Хитровки, словно камень, брошенный в воду, и найти его можно только в нечистотах Неглинки.

Интуиция опытного сыщика подсказывала Григорию Васильевичу, что тайна скрывается именно в темных переулках Хитрова рынка. Возможно, притоны сумели родить тонкий изобретательный преступный мозг, который способен преподнести еще немало неприятных сюрпризов.

Григорий Аристов небрежно скинул на руки швейцару пальто, и старик, признав в госте начальника розыскного отдела, так низко поклонился, будто в его руках был не потертый драп, а чаевые в несколько тысяч рублей.

Гостиная была переполнена: дамы были в вечерних декольтированных платьях, мужчины в смокингах, на двух гостях он увидел мундир штатского генерала благотворительного общества и, присмотревшись, узнал в них хозяев известных публичных домов. Господа так мило улыбнулись Аристову, будто признали в нем одного из своих постоянных клиентов.

— Боже мой, кто к нам пожаловал! Как мы вам рады, Григорий Васильевич, — вышла навстречу Аристову хозяйка дома. — Я так по вас соскучилась, — кокетливо опустила она густые ресницы. — Дайте слово, что не оставите меня сегодня.

Аристов справедливо решил, что близок к тому, чтобы одержать новую победу.

Анне Викторовне было почти тридцать — возраст, когда женщина теряет девичьи черты и с тоской смотрит в зеркало, отмечая, что кожа на лице уже не так свежа, а у глаз тоненькими трещинками разбегаются морщины. Однако это то самое время, когда природа наделяет женщину настоящим совершенством, а прежняя угловатость приобретает грацию, придавая ее фигуре плавность очертаний. Она была умной и умелой хозяйкой, и каждый гость в ее присутствии ощущал теплоту камина. В свете поговаривали о том, что до замужества она пережила два бурных романа, последний из которых едва не закончился ее побегом за границу с юным корнетом.

Престарелый князь Петр Гагарин потерял интерес к супруге, едва священник освятил их брак, и молодая женщина научилась развлекаться самостоятельно. Она устраивала балы, о которых потом говорила вся Москва, организовывала представления, а карточная игра в ее салоне шла настолько серьезная, что по накалу не уступала первоклассным казино.

Князь не любил шумных сборищ, и, когда супруга организовывала очередной банкет, он вежливо откланивался и съезжал к старой приятельнице, и в вечерней тишине давние любовники предавались милым воспоминаниям о бурной молодости. Это обстоятельство давало возможность Анне Викторовне чувствовать себя свободнее, и она, совсем не скрывая душевных привязанностей, кокетничала с молодыми людьми и, случалось, назначала им свидания.

Поговаривали, что число любовников у нее значительно превышает количество бриллиантов в ее любимом колье.

Григорий Васильевич посмотрел на выпуклую грудь княгини и понял, что ему не удастся сосчитать бриллианты на огромном колье даже за неделю. Он наклонился к белой ручке и едва коснулся губами кончиков пальцев.

— Как же я могу отказать вам, княгиня?

Аристов подумал, что ему суждено быть всего лишь махоньким тусклым камешком в ее богатейшей коллекции.

Наконец игровая комната была приготовлена, и мужчины, подавляя нетерпение, проследовали к столам. Григорий Васильевич был противником устоявшихся компаний, чаще всего он предпочитал обыгрывать людей малознакомых, и потому, когда на свободное место попросился молодой мужчина с аккуратной коротенькой бородкой, он возражать не стал.

— Савелий Николаевич Родионов, — коротко представился игрок.

Откинув обеими руками полы фрака, он с грациозностью опытного пианиста опустился на стул.

В первую же игру Григорий Васильевич проиграл пятьсот рублей, потом еще тысячу, однако неприятность не мешала ему улыбаться с любезностью мецената, пожертвовавшего огромную сумму в богоугодное заведение. В кармане у него лежало еще пятнадцать тысяч, и это обстоятельство позволяло Аристову чувствовать себя вполне спокойно.

Весь банк забирал Савелий Родионов, и проделывал он это с ленцой человека, привыкшего выигрывать многие тысячи. Однако на шулера он не походил, хотя руки у него были ухоженные, как у скрипача-виртуоза. В глазах нового знакомого отсутствовал алчный огонек, который всегда выдает картежника высшей пробы. Он как будто бы даже стеснялся своего везения, и весь его вид говорил о том, что если партнеры изъявят желание забрать деньги, то он не посмеет отказать в столь невинной просьбе.

Справа от Григория Васильевича сидел полковник, который со дня на день ждал генеральского чина и понемногу скапливал деньжат, чтобы отметить с сослуживцами этот праздник. Григорий Васильевич был уверен, что после сегодняшнего вечера у полковника не хватит денег даже на хромовые сапоги. Напротив огромной мрачной горой возвышался тайный советник, который каждую неделю проигрывал по целому состоянию, и если бы не крупные взятки, что он ежедневно получал от бесчисленных проси-телей, то уже давно бы заложил выходной сюртук. Товарищ министра, в отличие от полковника, скрывать настроение не умел, и, когда Савелий Родионов небрежно спихивал деньги на край стола, он так пыхтел, как будто тот запускал руку в его собственный карман.

Первым поднялся Григорий Васильевич:

— Извините, господа, но сегодняшних впечатлений для меня достаточно. Еще одна такая игра, и у меня не останется денег, чтобы нанять извозчика.

— Знаете что, я тоже, пожалуй, отыгрался. Выпью бокальчик шампанского, в моем положении это весьма эффективное средство для поднятия духа, — отозвался полковник.

— Мне ничего не остается делать, как последовать за вами. Если вы не возражаете, я составлю вам компанию, — грузно поднялся товарищ министра и, не глядя на Савелия, закосолапил вслед за полковником.

Настроение у него было прескверное, тайный советник рассчитывал если уж не проиграться, то хотя бы продержаться за карточным столом до полуночи. Лишившись развлечения, ему теперь ничего более не оставалось, как идти пить шампанское.

Савелий посмотрел на Аристова и виновато улыбнулся. Григорий Васильевич вдруг подумал, что он совершенно ничего не знает о своем новом знакомом. Однако этот молодой мужчина ему нравился все больше. В Савелии Родионове чувствовалась порода, которую невозможно было имитировать английским костюмом и заученными манерами.

— Я вижу, вы в затруднительном положении, — вдруг произнес Савелий Родионов. — Если не возражаете, я мог бы одолжить вам… Двадцать тысяч вас устроит?

Григорий Васильевич боролся с собой несколько секунд, а потом, не сумев справиться с искушением, осторожно, как будто опасался обжечься, взял пачку банкнот за самый краешек:

— Премного благодарен. Я верну вам эти деньги… завтра. Где мне вас можно найти?

— Можете не торопиться, а отыскать меня можно вот по этому адресу, — и Савелий протянул визитную карточку. — Теперь позвольте откланяться. Дела, знаете ли!

— Я, пожалуй, тоже пойду. — Аристов отошел от стола.

— Как вам не стыдно! Вы обещали не оставлять меня, а сами целый вечер играете в карты. Теперь я вас не отпущу, — подошла Анна Викторовна и, обиженно поджав губы, взяла Аристова под локоть.

— Ну что вы, больше я от вас ни на шаг. Наигрался! Аннушка, дорогая, а вы не подскажете мне, что это за молодой господин? — качнул головой Аристов в сторону удаляющегося Савелия.

— О! Это очень состоятельный человек. Промышленник, а еще меценат.

— Вот как! — удивленно выдохнул Аристов.

— А теперь я хочу танцевать. Слышите? Оркестр играет мой любимый вальс.

— Тогда поспешим в танцевальную немедленно! — Аристов коснулся оттопыренного кармана и почувствовал хруст сторублевых купюр.

Глава 6

В этот вечер «Эрмитаж» гостей не принимал. Половые стояли у входа и, как могли, извинялись трубными голосами перед завсегдатаями ресторана:

— Сегодня, барин, ну никак нельзя. Занято нынче все у нас.

— Позвольте, голубчик, как это — все занято?! Я вижу, свет горит только в банкетном зале!

— Так-то оно так, барин, но только господа банкиры заплатили сразу за весь дом и велели их не тревожить.

— Вы слышали?! Это безобразие! Хоть бы в «Русских ведомостях» сообщили. — И раздраженный «барин» шел прочь, понимая, что вечер безнадежно потерян и вместо филе-портюгез придется давиться сухими рыбными расстегаями в каком-нибудь дешевеньком ресторанчике.

Иной опьяневший дворянчик, обиженный отказом, пытался протиснуться между дюжими половыми, чем напоминал воробья, прыгающего между голубями. И тогда рослые детины неторопливо вытаскивали громадные руки из-за поясов, всем своим видом давая понять, что еще один такой наскок — и пройдоху придется прихлопнуть, как надоедливого комара.

Извозчики у «Эрмитажа» не задерживались и, погоняя лошадей, спешили к «Славянскому базару», где купец первой гильдии Елисеев отмечал совершеннолетие младшей дочери.

Вот где ждут настоящие чаевые!

Улицы оглашались залихватскими голосами удальцов:

— Караул!! Разбегайсь!

В этот вечер столы были накрыты с особым изыском, под стать уважаемому собранию. В серебряных ведерках лоснилась черная икра. На саксонских блюдах дожидались своего часа руанские утки из Франции, красные селезни из Швейцарии и диковинная рыба-меч из темных глубин Средиземного моря. Пища удовлетворяла самым изысканным вкусам. Кроме традиционных котлет «Помпадур» и салата оливье многометровая белоснежная скатерть была заставлена прочими гастрономическими изысками: филе из куропатки, паштет «дипломат», в глубоких фарфоровых тарелках остывал суп из черепахи. Банкиры, небрежно сбрасывая на руки лакеям пальто, вальяжно входили в колонный зал «Эрмитажа».

Ресторанные половые, в атласных красных рубахах навыпуск, подпоясанные белыми полотенцами, усаживали уважаемых гостей в дубовые кресла. И, заискивающе заглядывая в озабоченные лица финансовых магнатов, льстиво интересовались:

— Водочки не желаете-с?

Получив положительный ответ, щедро плескали «Смирновскую» в хрустальные стопки.

Половыми распоряжался дядька солидной наружности. Звали его Аристарх Акимыч. На вид ему было лет пятьдесят. Черная, густая, хорошо ухоженная борода красноречиво свидетельствовала о том, что именно она является главным предметом его гордости и, судя по длине, была едва ли не ровесницей самого хозяина. К своей бороде Акимыч относился так же трепетно, как престарелый мужчина к своей юной любовнице.

Роста дядька был знатного, с коломенскую версту, и гладко чесанной макушкой едва ли не упирался в своды колонного зала. В Москву он подался лет сорок тому назад, притопав босым из Ярославской губернии. Акимыч начинал с того, что дежурил на московских окраинах, которые после дождя больше напоминали непроходимое болото. Первые гривенники он зарабатывал на том, что задавал экипажам нужное направление, выполняя роль некоего лоцмана. Позже Аристарх уяснил, что лоцманское дело для него слишком грязно, а потом капитала на нем не сколотишь. И он подался в половые. А еще через пять лет Аристарх сумел влюбить в себя дочку хозяина «Эрмитажа» — черноокую девушку лет шестнадцати. Каждое воскресенье, когда родители уходили на богомолье, она отдавалась молодому красавцу с неистовостью византийской жрицы. Позже, когда связь их уже невозможно было скрыть и талия дочки стала напоминать стоведерный бочонок, батюшка — купец первой гильдии Нестор Модестович Невзоров — махнул на условности волосатой лапищей и дал смиренное благословение единственному чаду.

Таким образом, Аристарх Ермилов сумел заполучить не только красавицу жену, но и многомиллионное предприятие тестя.

Аристарх оказался натурой деятельной. Он вызвал архитекторов из Франции, которые в короткий срок переоборудовали «Эрмитаж», придав ему европейский лоск, и вскоре его ресторан сделался самым популярным местом в Москве.

При «Эрмитаже» имелась великолепная баня, где в роскошных номерах любили проводить время купцы-миллионщики со своими юными избранницами. Нередко случалось, что в кабинеты захаживали сиятельные особы из высшего общества в сопровождении таинственных незнакомок. И Аристарх Акимыч крепко стоял на страже репутации своего заведения и прилагал массу усилий для того, чтобы подобные встречи действительно оставались в секрете. Можно было не сомневаться в том, что ему известны многие тайны светского мира, но также абсолютно ясно было каждому, что ни одна тайна не упорхнет вольной птахой дальше грешных стен «Эрмитажа». Аристарх Акимыч не раз был свидетелем того, как старенькие князья, стараясь поддержать в себе угасающую мужскую силу, являлись в кабинеты с барышнями Бестужевских курсов, а преклонного возраста хозяйки светских салонов стремились воскресить радость жизни при помощи молоденьких юнкеров. Случалось, что заглядывали в сие заведение крупные фабриканты и генералы, но при этом каждый был уверен, что, воспользовавшись отдельным номером, он сумеет сохранить свою тайну не только от любопытствующих сослуживцев, но и от ревнивой жены.

Банкиры тепло здоровались с Аристархом. Хлопали по крепкому плечу и обменивались краткими репликами, совершенно непонятными для постороннего слушателя. За каждым словом высвечивалась интереснейшая интимная история, которая, попади она в руки газетчиков, могла бы стать темой для разговоров во всех салонах Москвы.

— Вот что я вам скажу, господа, — произнес худощавый человек в дорогом темно-синем костюме. — Это уже становится неслыханным. За последние три недели из наших сейфов выгребли сотни тысяч рублей. Дело идет к тому, что банкам в Москве скоро перестанут доверять. А если так пойдет дальше, то скоро каждый из нас будет подыскивать себе место на бирже труда. Прямо скажу, очень неприятная перспектива.

Георг Рудольфович Лесснер был потомственным банкиром. И любил говорить о том, что прадед его приехал в Россию, имея в кармане всего лишь десять гульденов. А уже через пять лет он сделался едва ли не самым богатым человеком в Саратовской губернии. Именно тогда Лесснер основал промышленный банк, который скромно назывался «Лесснер и сыновья». Единственное, что не изменилось с далеких времен, так это вывеска. Последующие поколения немцев сильно обрусели, многие расстались с лютеранством ради православия, но продолжали многократно приумножать капиталы. Филиалы банков были открыты во многих странах Европы, по Волге разгуливала целая флотилия, принадлежащая компании, а в самой Москве они держали лучшие торговые места, где бойко шла торговля сибирским мехом и уральскими самоцветами.

Банкиры, сидевшие за столом, невольно заулыбались, Георг Рудольфович явно скромничал относительно своего состояния. Даже если взломщики ежедневно будут уносить из его сейфов по сто тысяч рублей, то он не обеднеет даже на десятую долю. Его состояние было немереным, и он ежечасно со скрупулезностью и педантичностью, доставшейся ему от скуповатых предков, продолжал приумножать капиталы.

— Насчет биржи труда вы, уважаемый Георг Рудольфович, малость погорячились, с вашими-то деньжищами! — отозвался банкир лет сорока, в его голосе прозвучали едва различимые насмешливые нотки. Своим обликом он напоминал быка — огромные глаза, казалось, были созданы для того, чтобы наводить на собесед-ника ужас, а широкий лоб нужен был затем, чтобы таранить несогласного, если диалог все-таки зайдет в тупик. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — человек он упрямый и очень сильный.

— А что вы думаете, Матвей Егорович, кому, как не нам, должно быть известно, что копейка рубль бережет!

Матвей Егорович Некрасов принадлежал к крепкому племени замоскворецких купцов, успевших перерасти тесные лавки своих отцов, пропахших селедкой и керосином, и теперь успешно осваивающих новую сферу — банки. Действовали они всегда с напористостью, какую можно наблюдать у молоденьких щеголеватых приказчиков, пытающихся во что бы то ни стало всучить покупателю-ротозею залежалый товар.

В любом другом случае трудно было бы увидеть потомственных банкиров, отшлифованных европейским аристократизмом, в обществе замоскворецких купцов, у которых, несмотря на наличие фрака, торчали из рукавов мужицкие заскорузлые ладони. Разве что их мог объединить карточный стол, за которым они привыкли биться за каждую копейку, как если бы от ее наличия зависела их собственная жизнь.

— Господа, прошу вас не ссориться, — произнес седобородый старик сочным, почти юношеским голосом. — Мы с вами собрались здесь совсем не для выяснения отношений. Напомню, мы должны изловить мерзавца, который не дает нам спокойно работать. А потом это очень чувствительный удар по нашему личному престижу, по банковскому делу, наконец. Если с грабителем не в состоянии справиться полиция, так давайте сделаем это сами.

Старика звали Павел Сергеевич Арсеньев. Он был из столбовых дворян — тот редкий случай, когда голубая кровь больше предана собственной мошне, чем государю-батюшке.

— А что вы предлагаете? — неожиданно громко воскликнул Александров. — Мы уже испробовали все — современные сейфы, сигнализацию, — но эта шайка разбойников всякий раз удивляет нас какими-то хитроумными решениями. Знаете, когда произошло ограбление в моем банке, я обедал с дамой в ресторане. Я ее потчую шампанским, шоколадом, а в это самое время злодей преспокойно вскрывает мои сейфы.

Лица банкиров напряглись.

— Мне интересно знать, что они выдумают в следующий раз, — размахивал Александров руками, едва не опрокидывая стоящие на столе бутылки с сельтерской водой.

Петр Николаевич уже успел отведать расстегайчиков, и на его густых рыжеватых усах белой сединой прилипла рыбная крошка.

Павел Сергеевич погасил на лице улыбку и серьезно отвечал:

— Мы понимаем ваши негодования, милейший Петр Николаевич, но позвольте заметить, что не только вы оказались… как это сказать бы поделикатнее, в столь трудном положении, но и некоторые из присутствующих. А поэтому мы должны выработать план действий, как нам следует поступать дальше, — спокойным голосом отвечал Арсеньев, стараясь загасить закипающие эмоции. Он успел принять двести граммов «Смирновской» водки, и теперь его глаза по-юношески сверкали. Разбуженный желудок жаждал насыщения, и он скосил глаза на огромную тарелку паюсной черной икры, из которой вызывающе торчал серебряный половничек. — Насколько я понимаю, каждый из нас пользовался услугами английской компании «Матисон и K°», которая уверяла всякого, что изготавливаемые ею сейфы являются совершенно неприступными. Так вот, господа, я предлагаю следующий шаг: подать иск на этих шарлатанов. Мы разорим их! Пускай они покроют все наши убытки. Это главное. И нужно сделать все, чтобы с завтрашнего дня… — он вытащил из накладного кармана громоздкие часы в золотой оправе, нажал большим пальцем на махонькую кнопку и, когда крышка распахнулась с мелодичным звоном, добавил: — Прошу прощения… завтра… нет, у нас еще имеется время… с сегодняшнего дня… они не продали ни одного своего сейфа. — Арсеньев выждал паузу, осмотрел долгим взглядом банкиров, хрумкающих салаты, после чего продолжал дальше: — Мы с вами казна, а значит, соль русской земли, и не позволим поступать так с собой впредь.

Банкиры согласно закивали. Лица у всех серьезные не то от сказанных слов, не то от первоклассной кухни «Эрмитажа».

Арсеньев предлагал коллегам собраться в своем кабинете, где напрочь отсутствовали бы такие отвлекающие факторы, как котлеты де-воляй и рябиновая настойка, но банкиры дружно запротестовали. По русскому обычаю серьезную беседу полагалось сдабривать хорошей порцией горькой, а потом плюс ко всему остальному «Эрмитаж» имел еще роскошные кабинеты, где можно было уединиться с дамами после изматывающего и серьезного разговора. Большая часть банкиров мгновенно рассосется по номерам, заказав предварительно с дюжину бутылок шампанского.

— Я предлагаю повысить вознаграждение за информацию о воре. Причем за любую, которая хоть как-то сумела бы вывести нас на него. А у нас хватит сил, чтобы разделаться с ним.

— Какую сумму вы предлагаете?

— Скажем, до ста тысяч. Для нас с вами, господа, деньги не особенно большие, но зато сыграют в деле немалую службу.

Среди именитых банкиров присутствовала и молодая поросль, которая едва набирала обороты. Эти с уверенностью полагали, что их банки находятся под куда большей охраной, чем сокровища фараона Тутанхамона, и с некоторым великодушием посматривали на неудачников, лишившихся в одночасье своих капиталов. Для них приглашение на подобное собрание было чем-то вроде признания их финансовой самодостаточности, и сейчас каждый из молодых банкиров больше думал о предстоящем развлечении, чем о туманной перспективе остаться когда-нибудь без гроша в кармане.

— Хорошо. Предположим, мы откажемся от англичан. Где нам тогда взять сейфы, которые были бы неуязвимы для вора? — подал голос Нестеров, отломив у жареной утки хрустящее крылышко. — Что, опять нам к немцам на поклон идти? Дескать, нет российского мастерового, чтобы пособить нам.

— Немцы нам не помощники, — махнул обреченно рукой Арсеньев, — у них у самих та же беда. Только мне даже любопытно, куда ему столько денег?

— Мне вот что думается: наши сейфы вор обчищает даже не из-за корысти, а из-за какого-то чувства азарта, — произнес Георг Рудольфович. — Все эти его розы, что он оставляет внутри, для какого-то непонятного шика.

Матвей Егорович повел бычьей головой, ткнул мельхиоровой вилкой в салат оливье и произнес:

— Скажите, Матвей Егорович, стало быть, те полмиллиона, что он взял у нашего уважаемого Петра Николаевича, все это детские забавы? Нет, дорогой Матвей Егорович, он любит денежки, вот оттого и устроил всю эту катавасию с отмычками. А сейчас съехал куда-нибудь в Париж и тратит наши накопления на каких-нибудь девиц.

Матвей Егорович разволновался.

— Деньги-то ему безусловно нужны, как и нам с вами, кстати, — улыбнулся Георг Рудольфович, — но наш медвежатник представляется мне весьма азартной и артистичной натурой. Чем-то вроде заядлого картежника, который будет просиживать деньги за карточным столом, пока не спустит их вовсе. Для него взлом сейфов, как некая игра, если хотите знать, так даже чем-то вроде игры ума. И мы должны воспользоваться этим.

— И как вы хотите воспользоваться этим? — боднул перед собой пространство седенькой бородкой Арсеньев. — Дать ему возможность очистить другие сейфы?

Половые работали безукоризненно — проворными ящерицами шмыгали между столами, заменяя пустые тарелки очередными кулинарными изысками: запеченными угрями, гамбургскими котлетами, омарами.

Георг Рудольфович поддел ножом устрицу, пытаясь высвободить моллюска из крепкой известковой раковины, и, добившись желаемого, произнес:

— Я предлагаю устроить в Москве выставку сейфов. Для подобного мероприятия у нас с вами хватит средств. Во-первых, мы сумеем познакомиться с лучшими моделями, а во-вторых, у нас появится возможность увидеть нашего недруга собственными глазами.

— И каким же образом мы сумеем это сделать? — хмыкнул невесело Матвей Егорович.

— На выставке, разумеется, будут самые передовые модели, так вот, если кто из публики сумеет открыть сейф, так за это он получит премиальные… Ну, скажем, в триста тысяч рублей. Наш медвежатник не сможет устоять перед искушением, он непременно пожалует на выставку и решит продемонстрировать свое искусство. Разве может игрок остаться в стороне, когда на банке лежит такой куш?

— А знаете, господа, — произнес Арсеньев, — мне кажется, что Георг Рудольфович прекрасно разобрался в нашем незнакомце. Наверняка так оно и будет. Он без труда поймет, что мы бросили ему вызов, и захочет принять его. Осталось единственное — собрать вознаграждение.

— Господа, — громко подал голос Георг Рудольфович, — мне кажется, что с этим не стоит долго затягивать, и поэтому я предлагаю закончить дело сейчас. — Банкир поднял со стола небольшой колокольчик и позвонил. На мелодичную трель появился малый лет двадцати пяти с золотым подносом в руках. — Вот что, голубчик, мы тут сговорились кое о чем. Пройдись с этим подносом между господами и собери денежки.

— Слушаю-с, — охотно мотнул малый пышной светло-желтой гривой и, любезно согнувшись, заскользил вдоль столов.

— Господа, я специально не заостряю вопрос на конкретной сумме, просьба положить столько, сколько вам не жалко для благого дела.

Малый останавливался перед каждым банкиром и терпеливо дожидался, когда на блестящую поверхность падала очередная пачка сторублевок, после чего он слегка наклонял голову и проникновенно говорил:

— Благодарствую!

Взгляд у малого был шальной, глаза черные и дурные. Такие можно встретить у татя, что караулит купца на торговом перекрестке. И у каждого невольно закрадывалось сомнение: а не упрячет ли половой деньги в собственную кубышку? Да и благодарит он подозрительно усердно, как будто деньги и впрямь сыплются в его личный карман, а не идут на богоугодное дело.

— Благодарствую, — все ниже наклонял голову половой, не в силах отвести цепкого взгляда от целой горы ассигнаций.

— Мы с вами люди торговые, господа, — произнес Георг Рудольфович, когда золотой поднос был торжественно водружен в самый центр стола, — и поэтому понимаем, что деньги любят счет. Так что давайте посчитаем, сколько же здесь набралось. Егорка! — окликнул он шального малого. — Ты бы оказал господам услугу, сосчитал бы, сколько деньжищ на подносе.

— Сделаем, ваше благородие! — качнул забубенной головушкой малый и, согнувшись едва ли не наполовину, под настороженными и строгими взглядами банкиров принялся перебирать деньги длинными ловкими пальцами пианиста. — Триста тысяч триста, ваше благородие, — отошел в сторонку малый и мгновенно уменьшился в росте.

— Я что предлагаю, господа… Одна часть этих денег пойдет на организацию выставки, а другая — на поощрительный фонд, — улыбнулся Георг Рудольфович, показав большие и крепкие зубы. — Пускай эти деньги пока полежат у Аристарха Акимыча. Хозяин он крепкий, половые у него смышленые, так что лучшего места пока не найти.

Банкиры на мгновение оторвались от стола и одобрительно закивали:

— Отчего ж, пусть постережет.

Аристарх Акимович растянул губы в доброжелательной улыбке и с чувством заверил:

— Не сумлевайтесь, господа, все будет так, как надобно. — Аристарх скосил красноватые глаза в сторону россыпи «катенек».

— А теперь, господа, давайте закончим обед. А потом, как обещал Аристарх Акимович, нас ожидает развлечение. Знаете ли, барышни в Летнем саду уже дожидаются.

По залу пробежал понимающий смешок, шутка не была лишена серьезности.

Двое половых, слегка согнувшись под тяжестью, внесли в зал два ящика шампанского «Редер». Дорогое и крепкое.

— Выпивка, господа, за счет заведения. Пейте на здоровье.

Подарок оказался кстати.

Глава 7

Григорий Васильевич укоризненно посмотрел на молодого человека.

— Папеньке не говорить?! Да я тебя, поганца, на каторгу упеку за твои злодеяния. А ты — папенька! Пороли тебя, видно, маловато.

— Не порол меня папенька, — едва не хныкал детина лет двадцати. — Любил он меня.

— А надо бы, — с воодушевлением заметил Аристов, — нужно было бы спускать с тебя порты до колен при малейшей провинности да лупить прутьями по княжеской заднице. Может быть, голова поумнее была бы, — беспокойно вышагивал по просторному кабинету Григорий Васильевич. — Каторга живо из тебя человека сделала бы. Там неразумного не словами лечат, а хлыстом. Привяжут к лавочке и выпорют как следует. Иной каторжанин после таких нравоучений кровью исходит. Похрипит с недельку кровавыми пузырями, а там его и на погост относят.

— Ваше сиятельство, да за что же такое наказание, да разве бы я посмел?..

— Ты уже посмел, голубчик. И место твое на каторге. Разве я тебе не говорил в прошлый раз, что если еще ко мне попадешь, так я тебя этапом на Сахалин отправлю?

— Говорили, ваше сиятельство.

— Ну вот видишь, любезнейший, а свои слова я стараюсь сдерживать. В противном случае что будут говорить про меня в Москве? Дескать, Григорий Васильевич плут, каких еще божий свет не видывал, и даже вора наказать неспособен.

— Помилуйте, Христа ради, ваше сиятельство. Бес попутал! Даже сам не знаю, как и произошло, — обливался жарким потом юноша.

— Бес, говоришь? — в негодовании вскинул на середину лба густые черные брови Григорий Васильевич. — А в прошлый раз кто тогда тебя попутал?

— Ваше сиятельство, извиняйте, да пьян был до бесчувствия!

Григорий Васильевич наконец остановился в центре комнаты и затряс указательным пальцем.

— Ох, смотри, Сашка, дождешься ты у меня! Если на каторгу не отправлю, так вышлю к чертовой матери из Москвы! Будешь где-нибудь в Сибири с туземцами чудить. Они народ глупый и гостеприимный и твои похабные шутки не осудят!

Александр принадлежал к многочисленному и крепкому клану князей Голицыных, которые едва ли не во все времена терлись в самой близости царского трона. Некоторые из них были воеводами, становились дипломатами, один из них водил дружбу с Вольтером, другой служил воспитателем у Павла Первого, а Василий Голицын не только возглавлял Посольский приказ, но и шарил жаркой пятерней под исподней рубахой царицы Софьи.

Александр Борисович был тоже не без страстинки. Его не интересовала военная карьера, он был далек от точных наук, единственное, на что была способна его молодая и кипучая натура, так это заявиться пьяным в какой-нибудь известный бордель, запереться с двумя дамами до самого утра, а на прощание расколотить дорогие зеркала. Причем расправлялся он с мебелью исключительно по-княжески: подойдет к высокому зеркалу, окинет свою статную фигуру с головы до ног и по-простецки поинтересуется у швейцара:

— В какую цену такая прелесть, любезнейший?

— О, дорого! Почитай, на целую тысячу рубликов наберется.

Молодой князь в задумчивости поскребет набалдашником трости макушку, а потом безрадостно согласится:

— Дорого, любезнейший. А молоточек у тебя найдется?

— А то как же, господин, — живо отреагирует бородатый швейцар в желании услужить знатному гостю, авось лишний целковый на угощение отвалит.

Князь, заполучив молоток, прикроет рукавом лицо и что есть силы начинает колотить им по сверкающему стеклу. И пока швейцар стоит в оцепенении, он элегантным движением извлекает из портмоне две тысячи рублей и, вложив в руки дядьке, объясняется коротко:

— Здесь две тысячи, голубчик. Так что тебе вполне достаточно за беспокойство, — и, приподняв шляпу, величественно удаляется.

Экстравагантные выходки отпрыска княжеской фамилии сходили с рук из-за небывалой щедрости. Случалось, что выплачиваемая сумма в несколько раз превосходила стоимость разбитых зеркал. Возможно, и в последний раз безобразие удалось бы юному князю, но, после того как расколотил серебряным молоточком три огромных зеркала и сунул руку в карман, чтобы, по обыкновению, расплатиться за причиненное беспокойство, он вдруг обнаружил, что портмоне пусто, а мелочи в кармане набирается ровно столько, чтобы рассчитаться со швейцаром за прилежание и добраться в экипаже до маменькиного дома.

Подоспевшие половые со злорадством скрутили отроку руки, в сердцах настучали кулаками по аристократическому профилю и с крепким присловьем спровадили в департамент полиции.

Григорий Васильевич усиленно соображал, как же ему все-таки поступить с нерадивым княжичем. Ругаться с могущественной фамилией ему было не с руки. Многочисленные князья Голицыны были вхожи в высокие кабинеты и при желании могли задвинуть его на самый краешек России — караулить ссыльных. Аристов блефовал: он не мог отправить князя на каторгу, не в его силах было выслать его из Москвы, единственное, на что он был способен, так это запереть князя на несколько дней в каталажку вместе с беспаспортными бродягами, которые сидельца с голубой кровью примут за своего и в избытке добрых чувств станут лезть к нему с разговорами. Через несколько дней в княжеские хоромы он вернется пропахший и с огромным количеством вшей.

Генерал усиленно соображал, как следует повернуть создавшуюся ситуацию в свою пользу.

— А теперь ответь мне, светлейший, будешь ли еще бить зеркала в борделях?

— Ваше сиятельство, да чтобы я хоть раз!.. Да чтобы со мной еще хоть однажды подобное произошло! — яростно божился князь. — Да пусть у меня тогда руки отсохнут!

Подобные объяснения он выслушивал не однажды, особенно горазды на такие обещания были профессиональные карманники, мошенники разных мастей, даже убивцы могли так усердно клясться, что порой вышибали скупую слезу. Но чтобы князь! Интересно, где он такому научился, стервец? Но уж ясно, что не у базарной бабы, случайно опрокинувшей горшок с краской на мундир жандарма.

— Ладно, ладно, светлейший, верю, — смилостивился Аристов, голос его при этом заметно потеплел.

— Григорий Васильевич, да как же мне вас отблагодарить? — в чувстве поднялся юноша с кожаного дивана, раскинув руки. Еще мгновение, и статная фигура начальника розыскного отделения окажется в тесных объятиях князя.

— Полноте, полноте, милейший! — замахал руками Григорий Васильевич. — Ты, дружок, видно, позабыл, что я полицейский, а подобные услуги запросто так не делаются.

— Чего же вы от меня хотите? — Лицо князя выглядело обескураженным.

— Водку ты пьешь, в карты играешь, по борделям шастаешь. Так? — строго спросил Аристов.

Отрицать перечисленное было бы глуповато. Княжеский отпрыск неопределенно повел пухлым плечом и отвечал, слегка растягивая слова:

— Выходит, что так.

— Я, знаешь ли, голубчик, не всегда вхож в светские салоны, так ты бы мне рассказывал, кто сколько в карты проигрывает. Кто любит за женщинами волочиться, кто своего наследства дождаться не может. Ну и прочую чепуху.

Князь вскочил.

— Позвольте, так вы что, хотите из меня агента сделать?! — Голос Александра Борисовича сорвался на визг. — Не бывало такого, чтобы князья Голицыны в филерах ходили.

— Ты бы сел, братец. — Рука генерала мягко опустилась на плечо князю.

Голицын неохотно сел.

— Ну, братец, — печально выдохнул Аристов, — если ты так рассуждаешь, тогда я тебе ничем помочь не смогу. Есть закон и есть государь император, — ладонью Григорий Васильевич указал на огромный портрет самодержца. — Так что давай под замок! Посидишь недельку-другую, подумаешь, а там видно будет.

Аристов взял в руки колокольчик, намереваясь вызвать охрану. Движения плавные — вполне достаточно для того, чтобы князь Голицын задумался крепко.

— Постойте!

— Ну, слушаю тебя, голубчик, — с любезной улыбкой произнес Аристов, по которой так и читалось: «Спекся, голубчик!»

В перерыве между игрой в карты и глубоким похмельем Григорий Васильевич с завидным усердием принимался за государственную службу. И тогда его пролетку, запряженную отличной парой рысаков, можно было встретить в самых разных кварталах Москвы. А нагнать страху Аристов умел. Кроме трубного баса он являлся обладателем породистых рысаков, и, заметив нетрезвого полицейского, любезно подзывал его: «Не сочти за труд, голубчик, подойди ко мне».

И когда провинившийся, холодея от страха и предстоящего наказания, приближался, генерал Аристов, демонстративно засучив рукав по самый локоть, с размаху бил ослушавшегося в выставленную грудь. Рукоприкладство являлось далеко не самым худшим наказанием, случалось, он изгонял со службы без содержания, и оставалось тогда единственное — наниматься дворником к какому-нибудь богатому купцу.

В дни своей активности Григорий Васильевич нагонял немалый страх на игорные дома, катраны, даже публичные дома попадались под его руку, не знающую удержу. А хозяйки заведений, угадывая в нем тайного гостя, полушепотом предлагали самых смелых тружениц тела.

Своих людей глава уголовной полиции имел практически повсюду. Он знал, какие ставки делаются в катранах, что за люди заправляют на ипподромах и сколько рубликов многочисленные жучки кладут себе в карман после каждого забега. Единственный слой в обществе, о котором он имел самое смутное представление, был высший. И проникнуть в него было так же непросто, как обыкновенному мастеровому заполучить крест Андрея Первозванного. Многочисленные отпрыски Рюриковичей едва ли не зажимали от брезгливости нос, сталкиваясь с начальником уголовного розыска на светских раутах. Но чаще всего князья держались с полицейскими подчеркнуто вежливо, тем самым определив надлежащую дистанцию между принцами крови и деревенским конюхом, случайно оказавшимся в барском тереме.

Почти все сведения из жизни высшего общества Аристов черпал со страниц светской хроники, которая пополнялась только благодаря гигантским усилиям вездесущих репортеров. Газеты были переполнены множеством сплетен, в которых подчас невозможно было отделить правду от лжи. Подобное занятие было трудоемким и неблагодарным, поди отдели зерна от плевел! Григорий Васильевич мечтал заполучить в среде аристократов надежного информатора и сейчас, когда случай сам спешил ему в руки, не желал отворачиваться от него.

Князек был слабоват. Оставалось еще чуть-чуть напустить на его хилую душу жути, продержать сутки в камере с представителями славного племени каторжан, и он дойдет окончательно.

Интуиция, выработанная за долгую службу в полиции, подсказывала ему, что медвежатник мог водить дружбу с самыми разнообразными людьми, чтобы, так сказать, поближе познакомиться с предметом своего профессионального интереса.

— Так ты решился?

— Да, ваше сиятельство.

— Ну вот и отлично, голубчик.

Григорий Васильевич с трудом сдерживал свое торжество. Осталось только новому агенту дать подобающую кличку и завести на него досье. Отныне в высшем обществе для него не будет существовать тайн. Надоело оставаться в неведении, отчего это самолюбивые князья предпочитают простреливать свои сиятельные лбы: надо думать, здесь не всегда замешаны женщины.

— А теперь, мой милый дружочек, подпиши вот эту бумажечку.

Григорий Васильевич подошел к сейфу, повернул ручку, извлек из него заранее отпечатанную бумагу и положил ее перед князем.

— Что это?

— О господи! Чего это ты так перепугался? — улыбнулся Григорий Васильевич. — Речь идет о самых обычных формальностях между работодателем и служащим. За свои сведения ты будешь получать очень неплохие деньги. Мы не обижаем своих агентов. Насколько я понимаю, посещение игорных домов стоит немалых денег. Ну-ну, не надо смущаться, мой любезный друг. Знаете, в молодости я сам был таким же бедовым. — Аристов сел в свое кресло. — Женщины, рестораны, прочие развлечения, — мечтательно протянул он. — Хочется везде успеть, все увидеть. А потом у нас ведь предусмотрена для подобных целей специальная смета. Я вам деньги, а вы мне расписочку. Мне ведь нужно будет отчитываться перед начальством. Вот эти клочки бумаги я буду аккуратно складывать в сейф. Не надо так беспокоиться, это всего лишь пустая формальность. Доступ к сейфу имею только я, а эти ключики я обычно всегда ношу с собой. И совершенно не нужно так волноваться: ни твой папенька, ни твоя маменька, а тем более никто из твоего приятельского окружения об этом ничего не будут знать. Скажем так, эта бумага будет нашей маленькой тайной. Ну как, договорились? Ну вот и славненько, — пододвинул Григорий Васильевич листок бумаги к самым пальцам князя.

Помедлив малость, Голицын взял ручку, макнул ее в чернильницу и размашисто, царапнув острым пером бумагу в двух местах, расписался.

— Вот и отлично, — Аристов вытянул бумагу из рук князя. — А сейчас небольшой авансец. — Он достал папку, аккуратно положил в нее лист бумаги и сунул в сейф. Затем извлек из него толстую пачку «катенек» и, отсчитав пять бумажек, небрежно бросил их на стол. — Здесь хватит тебе, любезнейший, чтобы поставить на ипподроме на самую быструю лошадку и немножечко побаловаться в игорных домах. Взамен же я прошу немного. Мне нужно знать, что говорят в салоне.

— Обо всем? — Князь осторожно поднял со стола деньги.

— Совершенно обо всем. Я с детства чрезвычайно любопытен. В моем деле любая информация может принести пользу. Мне важно знать, кто и сколько проигрывает за карточным столом, у кого какие пристрастия, например вино, женщины. Чем занимаются благовоспитанные князья, когда не ночуют дома. Какие темные страстишки наблюдаются у графинь, обремененных целым выводком отпрысков. Да! Да! — отвечал Григорий Васильевич прямо в удивленные глаза Голицына. — Я говорю именно об этом. Знаешь ли, на них накатывает усталость, хочется каких-то приключений, романтики, а дом полон молодых слуг, здесь и зарыт корень греха. И не надо удивляться. Я встречал княгинь, которые убегали от своих мужей с обыкновенными кучерами, пропахшими лошадиным навозом. Милый мой друг, нужно просто знать жизнь. Ну полноте, хватит грустить! — махнул рукой Григорий Васильевич. — Забери деньги и ступай. Веселись! Приходить ко мне не нужно. А то, знаешь ли, могут пойти самые разные кривотолки, а я этого не желаю. Для твоего же личного благополучия. Я тебя сам найду. Если же у тебя ко мне будет что-то серьезное, звони! — предупредил Григорий Васильевич, написав на клочке бумаги телефон.

Дверь неслышно открылась, и на пороге предстал адъютант — двадцатипятилетний хлюст с тонкими, коротко стриженными усиками.

— Григорий Васильевич, к вам на прием просится один человек.

— Кто такой и чего ему нужно? — посмотрел на него Григорий Васильевич.

Молодой щеголь испытал явную неловкость.

— Он сказал, что ваш знакомый и явился по срочному делу.

— Да? — раздраженно произнес Аристов. — Ладно, зови. Да, вот еще что, Вольдемар, проводи этого молодого человека, а то в нашем здании и заблудиться можно, — улыбнулся весело Григорий Васильевич.

Через две минуты дверь в кабинет распахнулась, и он увидел молодого мужчину тридцати с небольшим лет в черном, безукоризненно отглаженном костюме, сжимающего в руках тонкую трость с набалдашником из слоновой кости, инкрустированным золотом.

Григорий Васильевич с недоумением разглядывал вошедшего. Потом поспешно поднялся со своего места и, протянув обе руки, поспешил навстречу.

— Какая неожиданная встреча, — сердечно тискал он руки гостю. — Признаюсь, никак не ожидал встретить вас в нашем заведении. Впрочем, понимаю… три дня назад в салоне у княгини Гагариной вы одолжили мне, — Аристов сунул руку в карман.

— Господь с вами! — яростно отмахнулся молодой человек. — Неужели вы могли подумать, что я решил к вам наведаться по поводу этого несчастного долга? Вы обижаете меня, право! Я совершенно не тороплю вас.

В сейфе у Григория Васильевича лежало пятьдесят тысяч казенных денег. Савелию Николаевичу он должен был вернуть чуть меньше половины от этой суммы. Деньги немалые. Но он очень опасался, что в ближайшие дни потребуется давать начальству отчет и недостачу в двадцать тысяч рублей невозможно будет объяснить только повышением платы для своих агентов.

Аристов все же сделал решительное движение, будто намеревался извлечь деньги, а потом неохотно, явно подчиняясь настойчивой просьбе своего гостя, прикрыл сейф.

— Тот вечер был не самым удачным в моей жизни, — печально улыбнулся Григорий Васильевич, нервно выбивая пальцами дробь по гладкой поверхности стола, — и если бы вы могли подождать, то я вернул бы вам долг, скажем… через неделю.

— Ну что вы, какие пустяки, — отмахнулся Савелий. — Я бы даже совсем простил вам этот долг, но вы ведь не согласитесь, — и он хитровато улыбнулся.

По поводу неудачного вечера Григорий Васильевич явно пококетничал. Он проигрался в пух. С сотней рублей в кармане ему удалось дотянуть до самого конца вечера, а незадолго до того, когда был выпровожен последний гость, ему удалось все-таки уговорить хозяйку показать ему дальние покои старинного особняка, и он получил возможность убедиться, что княгиня предпочитает английское нижнее белье.

— Не соглашусь, — улыбнулся в ответ Григорий Васильевич. Новый знакомый определенно был ему симпатичен. — Чем могу быть полезен? — Он указал рукой на свободное кресло.

Савелий Родионов поблагодарил легким кивком головы и изящно опустился в мягкое кресло.

— Признаюсь, мне приятно было наше знакомство, но в ваше заведение я зашел далеко не случайно. — Трость явно мешала Савелию. Он стискивал набалдашник то одной рукой, то другой, пальцами ласкал полированную поверхность. Наигравшись вволю, он неожиданно отставил трость в сторону, после чего произнес: — Не помню, говорил я вам или нет… Дело в том, что в Москве я веду кое-какие дела.

— Нет, вы ничего такого мне не говорили, но я знаю это, — улыбнулся Григорий Васильевич, — у вас имеется фабрика по производству кожевенных изделий. Потом вы содержите галерею, занимаетесь продажей меха, у вас налажены хорошие связи с крупными предпринимателями Европы, которые считают вас весьма удачным фабрикантом и всегда рады иметь с вами дело. Хочу заметить, что вы получили блестящее образование, а еще вы очень состоятельны.

— Однако, — удивился Савелий, — не ожидал. Откуда вам это известно? Ах да, я совсем забыл, с кем имею дело.

Григорий Васильевич выглядел довольным. Он любил преподносить сюрпризы. Сейчас это был как раз тот самый случай. Он ожидал увидеть вытаращенные глаза Савелия Родионова, но вместо этого по его губам скользнула почти понимающая улыбка.

Григорий Васильевич сам не сумел объяснить себе, что его заставило поинтересоваться деятельностью Савелия Родионова. Скорее всего, это произошло потому, что новый знакомый был ему симпатичен. Он умел нравиться, а к подобным талантам Григорий Васильевич всегда относился крайне настороженно.

— Мне все-таки интересно было знать, кому я проигрался вчера вечером.

Савелий расхохотался:

— Ах вот оно что!

— Слушаю вас.

— Дело у меня самое что ни на есть обыкновенное, Григорий Васильевич. Я остался без кучера. Понимаете, какая получилась неприятная история. Вчера вечером он отвез меня домой и пошел к своей зазнобе, что живет на соседней улице. Да на беду, ему повстречался городовой. Задел он его случайно плечиком, а тот оступился ненароком да провалился в яму с водой. Городовой перепачкал служебную форму, а моего кучера скрутили да отвели в каталажку.

— Как зовут вашего кучера?

— Он крестьянин Ярославской губернии Мещеряков Андрей Филиппович.

— А где приключилась эта неприятная история? — Аристов взял трубку телефона.

— На углу Тверской и Камергерского переулка, это дом…

— Знаю, знаю, — закачал красивой головой Григорий Васильевич — Дом Толмачевой.

— Он самый, — охотно согласился Савелий Родионов.

Главный московский сыщик сдержанно улыбнулся. Лет пятнадцать назад он приходил в этот дом в качестве жениха. И все, начиная от большебородого лакея, неустанно несшего вахту у самой двери, до экономки, старой девы лет пятидесяти, смотрели на него как на возможного хозяина изысканной недвижимости в самом центре Москвы. Он неустанно целовал дочку Толмачевых, когда они оставались наедине в ее опрятной комнатенке. Но мысли его в этот момент находились чрезвычайно далеко от женитьбы — его манили аппетитные формы барышни, а еще возможность увидеть горничную — красивую чернявую девушку лет двадцати, напоминающую восточную княжну. Между ним и горничной уже давно завязались крепкие отношения, которые начались с банального перемигивания. Позже она несколько раз оставалась в его холостяцкой квартире. Но однажды Аристов потерял бдительность и крепко тиснул прехорошенькую горничную в присутствии ревнивой невесты.

Разразился нешуточный скандал. Ему пришлось расстаться с мыслью о богатом приданом и направить всю свою юношескую энергию на поиски новой достойной кандидатуры.

Прехорошенькой горничной также дали отставку. В этом случае не обошлось без слез. Девушка вынуждена была вернуться на родину в Вологду, а в память о кратковременном романе ей достались золотые сережки, подаренные накануне.

Даже и сейчас, проезжая мимо дома Толмачевой, он не без грусти созерцал великолепную лепнину на фасаде. Сложись все иначе, он сумел бы распорядиться капиталами миллионерши и не рыскал бы сейчас в поисках невесты…

Григорий Васильевич поднял телефонную трубку и произнес:

— Барышня, это генерал Аристов. Соедините меня с Мышкиным. Вот и отлично. — Григорий Васильевич ободряюще посмотрел на своего гостя и весело улыбнулся. — Николай Сидорович? Да, это я. Вчера на углу Тверской и Камергерского переулка был задержан крестьянин Ярославской губернии Мещеряков Андрей Филиппович… Так ты бы его отпустил, голубчик. Это мой человек… Так… Слушаю… Ах, вот как… Ну ради нашей дружбы… Спасибо, уважил, — положил наконец трубку генерал. — А ваш кучер, оказывается, малый боевой. — В голосе Григория Васильевича звучала неприкрытая укоризна. — Знаете, что он учинил?

— Понятия не имею, Григорий Васильевич, — пожал плечами Савелий Родионов.

— Драку с городовыми! А к участковому приставу так приложился кулаком, что его в бесчувственном виде доставили в Новоекатерининскую больницу.

— Ужас! — неподдельно изумился Родионов.

— Слава те господи, что ничего такого серьезного не произошло. Обыкновенный ушиб, полежал с часик в приемной, и его отправили домой. Сейчас он отсыпается. И все-таки ваш кучер, батенька, баловник! — покачал Григорий Васильевич пальцем. — Четверо городовых его не могли скрутить. И какая такая вожжа ему под хвост угодила?

— Что же ему теперь за это будет, Григорий Васильевич?

— Дело непростое. — Лицо Аристова приобрело казенные черты. — Оно уже, так сказать, завертелось. Знаете, как это бывает в нашем отечестве? Уже написана бумажка, ей дали надлежащий ход, она завизирована многими подписями и отправилась гулять по инстанциям.

— Неужели ничего нельзя придумать? — печально произнес Савелий Николаевич. — Я по-своему привязан к этому малому, хотя, конечно, он бывает невыносим, когда пьян. Но в целом он добрейший человек. Если требуются какие-то компенсации, так за этим дело не станет, — полез Родионов в карман пиджака.

— Ну что вы! — яростно воспротивился Аристов. — Вы меня совсем не так поняли. Дело здесь совсем не в деньгах. А потом я и так предостаточно вам должен. Просто очень удачно, что вы обратились прямо ко мне, иначе вашему кучеру не избежать бы арестантских работ. Сегодня он будет отпущен, уже отдано соответствующее распоряжение.

— Даже не знаю, как вас отблагодарить, Григорий Васильевич, — с чувством отозвался Родионов.

— А благодарить меня не надо, батенька, — отвечал Аристов. — Вы мне просто скажите, когда в следующий раз будете у князей Голицыных. Я все еще не теряю надежды отыграться.

— Буду в субботу, Григорий Васильевич. Кажется, в этот раз княгиня организует большой прием?

— Совершенно верно, — улыбнулся Аристов.

— Мне кажется, что там будут достойные партнеры. — Савелий Николаевич поднялся. Кресло под ним слегка скрипнуло. Изящным движением он подобрал трость и, слегка наклонив голову, произнес: — До скорой встречи.

Глава 8

— Что вы можете сказать обо всем этом? — наконец поинтересовался Григорий Васильевич, заглянув в чуть строгое, поросшее густыми рыжеватыми волосами лицо старика.

— А что я еще могу сказать? — искренне удивился он, покрутив в руках инструмент. — Работа знатная. Могу сказать определенно: медвежатник этот малый талантливый. Таких, как он, за свою жизнь я встречал только дважды.

— Вот как?

— Но это не их работа, — добавил старик. — Определенно! Одного зарезали лет двадцать тому назад, где-то на рынке у Сухаревой башни. А второй пропал! И где он сейчас, я не ведаю.

— А ты все-таки, Матвей, покумекай малость, может быть, он?

— Ну где ему? — отмахнулся старик. — Такое дело ему теперь не под силу, если он еще живой, конечно. Теперь он такой же старик, как и я. А здесь явно молодой работал. Тут ведь и сила нужна немалая, чтобы железо ковырять, а откуда она может взяться у немощного старика? То-то и оно. — Старик почесал поредевшую макушку, кашлянул сухо два раза в костистый кулак и задумчиво объявил: — То, что это не он, точно! Но вот ежели кто из его учеников, так такое может быть.

Старик посмотрел на Аристова. Глаза у него были по-юношески пронзительны, приятного глубинного синего цвета. Звали его Матвей Терентьевич Точилин. Лет тридцать назад он был матерый медвежатник, работал чаще всего в одиночку, на его личном счету числилось более тридцати выпотрошенных банков. Долгое время его не могли поймать, возможно, он и скончался бы в дряхлой старости неузнанным, передав награбленные капиталы единственной дочери, но однажды старик расплатился за стакан чая новенькой «катенькой», не пожелав забирать сдачу. Трактирщик, обратив внимание на щедрого клиента, поспешил к Малому Гнездниковскому переулку, где располагалось здание уголовной полиции. А еще через час он был награжден за свою бдительность — начальник отделения уголовной полиции милостиво постучал его по плечу, пообещал похлопотать перед начальством о награждении орденом Владимира четвертой степени и повелел изъять «катеньку» в качестве вещественного доказательства. Хозяин трактира поморщился, но деньги отдал.

После того случая Матвей Терентьевич на долгих пятнадцать лет отбыл на сахалинскую каторгу, а когда вернулся, открыл часовую мастерскую. В заказах он отбоя не знал, поэтому поживал безбедно. В его клиентах числились самые богатые люди Москвы, и нередко он получал заказы даже от царской фамилии.

Григорий Васильевич явился к Точилину лично, хотя был уверен, что старик не посмеет обидеть его отказом, если он надумает пригласить его в Малый Гнездниковский. Но бывший каторжанин слыл человеком закаленным и с хитрецой, что требовало дополнительного подхода и персонального обхождения.

Матвей Терентьевич не сумел сдержать одобрительной улыбки, когда генерал Аристов аккуратно снял шапку и смиренно попросил разрешения присесть на один из свободных стульев, выставленных в прихожей для гостей.

— Располагайтесь, ваше сиятельство, только вы бы уж поаккуратнее плечиком, не заденьте вот этот прибор с механикой. С императорского двора привезен. Мне говорили, что этот прибор сам Петр Великий из Голландии вывез.

— Не сомневайся, голубчик, ничего не задену, — с любопытством покосился на реликвию генерал, отодвигаясь на всякий случай подалее. — Я к тебе вот по какому делу: не мог бы ты мне посоветовать кое в чем?

Аристов сделал знак рукой, и адъютант, молча стоявший у самых дверей, поставил на стол саквояж и почти торжественно вытряхнул из него содержимое.

— Полюбуйся, Матвей, какие совершенные инструменты. Этими безделушками был взломан самый крепкий банк в Москве.

Старик неопределенно хмыкнул.

— Знаете, ваше сиятельство, я даже завидую нынешним медвежатникам. Мы-то сейфы все по старинке взламывали. Признавали только отмычку и гвоздь. А у них вон какой арсенал. Я даже не сразу и соображу, для чего они, — в раздумье почесал старик лоб. — Так, значит, говорите, что сейф с часовым механизмом был? — как-то угрюмо посмотрел старик на своего гостя, сверкнув небольшим бельмом в самом центре радужки.

— С часовым, Матвей Терентьевич. Это еще одна причина, по которой я к тебе обратился. Такое впечатление, что он как будто бы знаком с часовым делом. А такому, сам понимаешь, за один раз не обучишься.

— Это вы в точку сказали, ваше сиятельство, не обучишься. Для того чтобы открыть сейф с часовым механизмом, одного умения маловато. Я так думаю, здесь талант должен быть. А у этого медвежатника он имеется, — в голосе старика прозвучала трудно скрываемая зависть. — Эх, если бы у меня в свое время был такой напарник, так я бы стал самым богатым человеком Москвы. Ломанул бы с десяток самых крупных банков, и видели бы вы меня тогда, господа легавые!

Григорий Васильевич невольно улыбнулся. Лицо старика приобрело хищное выражение. Можно было только догадываться, какой он был акулой лет тридцать тому назад.

— Не сомневаюсь, любезнейший.

— Но все это в прошлом. — Бывший каторжанин вновь превратился в добродушного старика, готового помочь следствию. — Одно могу сказать: знания часового дела здесь маловато. Посмотрите, господин начальник, какую амуницию он соорудил. Вот эта спица для того, чтобы запор нащупать. Этот прут, чтобы сподручнее было дверь ковырнуть. И сталь-то какая прочная! — восхитился Точилин. — Сделано, видать, на заказ. Значит, человек знает толк в технологии. Да, здесь голова крепкая нужна.

— Так что же ты конкретно скажешь?

— Я бы не стал искать его среди обыкновенных душегубцев. — Старик прищурил глаза и со смехом произнес: — Вы бы, господин начальник, поискали его среди своих знакомых. Господа аристократы такое могут учудить, что простому мещанину в голову никогда не придет. Когда я сахалинскую каторгу отбывал, вместе со мной граф один был. Так он обыкновенным карандашиком «катеньки» на память рисовал, да так, что от настоящей не отличить. А если бы ему перо с чернилами дать да реактивы разные? Что бы тогда было? Хотя он за это и комаров кормил. Хе-хе-хе! Миллионщиком хотел стать на фальшивых бумажках. Пятьсот тысяч получил, так ему этого мало показалось, решил еще столько же нарисовать. Жадность его сгубила. Ему бы по Европам раскатывать, девок тамошних соблазнять, а он вновь за печатный станок взялся.

— Как же он попался?

— А он фальшивой денежкой с девицей легкого поведения попытался расплатиться. А она, не будь дура, заприметила ошибочку в слове «император» да сдала графа сыскной полиции. К чему я веду такой разговор? А к тому, что в своем деле нужно быть грамотным. А еще баб не обижать, они того не прощают.

— Все это очень интересно, любезнейший, только мы с тобой немного отвлеклись. Кто бы это мог быть, если не часовщик?

— Известное дело, — продолжал вертеть в руках хитроумный инструмент Матвей Терентьевич. — Медвежатник этот человек грамотный, механику отменно знает, а значит, наукам всяким обучен. Вы бы его, господин начальник, среди грамотеев поискали. Не могу я поверить, чтобы необученные на такое были способны. Здесь соображать нужно.

— Это ты точно подметил, Матвей.

Прихожая у Матвея Терентьевича была обставлена со вкусом. По углам стояли дорогие светильники в виде ангелочков, окна закрывали тяжелые плюшевые портьеры. Аристов развалился в широком кресле, крепкое красное дерево выдержало могучее тело без единого скрипа. Он окинул долгим взглядом дорогую обстановку и подумал, что наверняка, прежде чем отбыть на сахалинскую каторгу, хитрый старик припрятал награбленное золотишко где-нибудь на заброшенном кладбище.

— Матвей, а что, если это твоих рук дело? — неожиданно спросил Аристов, сцепив пальцы в замок. — Я тут прикинул и подумал, кому, как не тебе. Ремесло это тебе очень хорошо знакомо. А может быть, обучил какого-нибудь недотепу, вот он и прокалывает сейфы, как полые орехи. И с тобой делится денежкой за науку.

Старик стойко выдержал почти насмешливый взгляд, а потом отвечал достойно:

— Не мое это дело, и наговаривать на себя напраслину я не стану. Не для моего скудного ума такая тонкая работа. А потом, если вы знаете, ваше сиятельство, я всегда работал только одной отмычкой и мне ее хватало на замок любой сложности. Здесь же работа потоньше будет. Да и инструментик-то свой я никогда не бросал и все время с собой забирал. Жалко! А здесь, я смотрю, воры-то свой реквизит не пожалели и на месте оставили. Не сходится, ваше сиятельство, такое дело. Не я это.

Старик был прав. Инструмент оставили у самого сейфа, судя по всему, за ненадобностью. Глуповато было бы думать о том, будто сделано это потому, что грабитель почувствовал раскаяние и решил, будто бы это его последний преступный подвиг. Скорее всего, здесь было нечто другое, например, куда приятнее выносить из здания сумку, до самого верха напичканную деньгами, чем инструменты, ставшие ненужными.

Старик был прав и в другом — в действиях медвежатника четко прослеживался один и тот же почерк. Здесь напрочь отсутствовал элемент случайности и непрофессионализма. Грабитель не поступал наугад, как это случается порой с карманником, когда он орудует на большом базаре. Он длительное время изучал объект грабежа, возможно, устраивался в банк даже служащим. Изготавливал соответствующие инструменты и, выбрав удачный момент, совершал грабеж. Примерно по такой же схеме было совершено последнее преступление. Причем он никогда не забирал с собой изготовленные инструменты, справедливо считая, что вырученные деньги вполне компенсируют потерю.

— Ладно, Матвей, пошутил я.

— Я свое на каторге отсидел честно, — строго отозвался старик, — и обратно возвращаться никак не собираюсь.

— А ты ведь всерьез обиделся, — Григорий Васильевич поднялся с кресла.

Кресло печально скрипнуло, почувствовав на подлокотниках тяжесть могучего тела генерала.

— А то, — хмыкнул старик, явно простив своего гостя.

— Ты вот что, Матвей Терентьевич, если что припомнишь, так сообщи мне по этому адресочку, — протянул Аристов визитку. — А когда злодея поймаем, за содействие вознаграждение получишь.

— И сколько же? — спросил старик, вчитываясь в адрес.

— Пятьдесят тысяч!

— Ого! Высоко этого злодея ценят. Моя голова поменьше весила. — В голосе Точилина ощущалась неподдельная обида, к которой отчетливо примешивались нотки зависти.

— Да уж, голубчик, времена очень поменялись.

Григорий Васильевич старательно натянул белые парадные перчатки и, в знак прощания приложив два пальца к виску, вышел из мастерской.

Старик приоткрыл портьеру и выглянул на улицу. Аристов вальяжно откинулся в кресло пролетки и, коснувшись тростью плеча возницы, произнес:

— Трогай, голубчик.

Как только пролетка скрылась из виду, Матвей Терентьевич поднял трубку телефона, назвал барышне номер и, когда его соединили, глухо произнес:

— Хозяин дома? Нет… Кто звонит? Знать тебе, любезный, не положено. А только скажи ему, чтобы его ребятки не так баловались, а то ими очень интересуются. — И, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Часть II ОХОТА НАЧАЛАСЬ

Глава 9

Савелий открыл глаза. Рядом на большой пуховой подушке лежала Лиза. Дыхание ее было ровным и глубоким, веки были слегка приоткрыты, как будто бы она разглядывала на противоположной стене вывешенные фотографии. Но это было не так. Лиза спала глубоко. Раньше Савелия удивляли полуоткрытые глаза девушки во время сна, но сейчас это вызывало только улыбку.

Легкое одеяло слегка сползло, обнажив красивую грудь. Савелий едва удержался, чтобы не притронуться к бордовому, словно спелая вишенка, соску.

Лиза была единственной женщиной, которую он любил по-настоящему. Трудно было поверить, что это юное создание может вмещать в себя столько нешуточной страсти.

Лицо девушки было невинным и чистым. Именно такой образ принимают ангелы, когда опускаются на землю. Но он знал совершенно точно, что за спиной крыльев у нее не сыскать. Лиза оставалась земным созданием.

Впервые Савелий увидел Лизу более года назад неподалеку от старого Гостиного двора, на Варварке. Обыкновенная курсистка, каких в канун сочельника можно было встретить на улицах Москвы не один десяток. Единственное, чем она обращала на себя внимание, так это огромными выразительными глазами, которые взирали на окружающий мир по-детски восторженно. Создавалось впечатление, что она была способна радоваться даже чириканью воробья. Казенная форма не делала ее безликой, а даже, наоборот, выгодно подчеркивала ее высокую фигуру. Что никак не вязалось с ее обликом, однако, так это огромная сдобная булка в руках, которую она поедала с необыкновенным аппетитом на виду у всего Гостиного двора, чем невольно вызывала легкую улыбку у всякого, кто наблюдал за ней.

Не удержался от улыбки и Савелий.

Он подошел к барышне, слегка приподнял шляпу и произнес:

— Разрешите представиться, Савелий Николаевич Родионов, дворянин. Если вы, барышня, желаете, я бы мог познакомить вас с хорошей кухней ресторана «Эрмитаж».

Позже Савелий даже не мог объяснить себе, почему он все-таки подошел к девушке. Скорее всего, этому соответствовал его кураж, который иногда разбирал его с не меньшей силой, чем молоденького юнкера, впервые получившего увольнительную.

Девушка на секунду оторвалась от булки, невинно заморгала пышными ресницами и произнесла грудным голосом:

— Я серьезная девушка и не хожу в рестораны с незнакомыми мужчинами.

Савелий не собирался сдаваться:

— Помилуйте, барышня! Это сейчас мы незнакомые, в данную минуту. А пройдет час, и мы уже сделаемся старинными приятелями. А потом я ведь вас не приглашаю в какой-нибудь трактир, где пьют пиво пьяные извозчики, не в ресторан «Лондон», где вас приняли бы за даму легкого поведения и, возможно, приставали бы с гнусными предложениями. Я вас хочу повести в самый дорогой и респектабельный ресторан Москвы, где работают едва ли не самые лучшие кулинары Европы.

Барышня совсем потеряла интерес к сдобной булке.

— Конечно, вы красиво говорите, но, может быть, вы как раз и есть тот самый змей-искуситель, о котором нам частенько напоминает классная дама?

У ног барышни суетливо толкалась стайка воробьев. Птицы уже перестали довольствоваться крошками и надеялись, что обладательница сладкой булки отломит от нее самую малость и угостит чирикающую братию.

Барышня определенно нравилась Савелию.

— Скорее всего, я Добрыня, чем змей, — сдержанно и с улыбкой заметил он. — А потом я предоставляю вам возможность убедиться в этом.

К его немалому удивлению, барышня согласилась, оставив, на радость птицам, недоеденную булку. Тот вечер был одним из самых памятных в его жизни. Савелий блистал остроумием, желая произвести впечатление. И, судя по ее смеху и восторженным глазам, это ему удалось сполна. Когда они увиделись в следующий раз, то напоминали, скорее всего, страстных влюбленных, чем молодых людей, которые еще неделю назад не подозревали о существовании друг друга.

Каково же было его удивление, когда вскоре он узнал, что Лиза состоит в родстве с московским градоначальником. Что ее матушка была некогда фрейлиной императрицы, а папенька членом городской думы.

Их близость произошла как бы сама собой. И случилась в том самом ресторане, куда он впервые привел ее угостить дорогим шампанским. По соседству с колонным залом имелись кабинеты, в которых великовозрастные богатые дядьки давали уроки нравственности юным барышням.

Савелий встал с постели. Подумав, распахнул шкаф, достал новый темно-коричневый костюм в тонкую белую полоску, вдохнул аромат свеженакрахмаленной белой рубашки.

— Ты уже проснулся? — услышал он за спиной грудной голос.

— Как видишь, голубка. — Савелий стоял перед зеркалом и поправлял воротник рубашки.

На манжетах зелеными кошачьими глазами сверкали изумрудные запонки. Каждый из камней был величиной с ноготь. Изумруды могли украсить любой из столичных музеев и в совокупности составляли немалое состояние. Савелий брал эти запонки крайне редко, когда желал удачи. Они были для него настоящим талисманом. Запонки подарил Савелию старик Парамон на шестнадцатилетие, незадолго до того, как отправить его постигать науку в Европу. Конечно, старик не мог предвидеть, что эти зеленые камешки послужат его воспитаннику символом удачи.

Савелий посмотрел на Лизу. Теперь он не удивлялся, что у девушки были глаза точно такого же цвета, как его изумрудные запонки.

— Ты почему на меня так смотришь? — лукаво прищурилась Елизавета.

— Да вот думаю, не колдунья ли ты, часом.

Елизавета рассмеялась звонким смехом:

— Ах вот как! Ты меня боишься? Странная из нас получается парочка — змей-любовник и колдунья. А может, мы и вправду состоим в родстве с бесовской силой?

Савелий надел пиджак, тщательно расправил складочки и произнес:

— Мы это проверим сегодня.

Елизавета обладала еще одной приятной чертой — она совершенно не стеснялась своей наготы.

Одеяло сползло еще ниже, оголяя крепкое бедро.

— Ты все-таки уходишь? — поинтересовалась Лиза.

Ну точь-в-точь как легкомысленная девица из ресторана «Лондон», пытающаяся заполучить с богатого купца лишний гривенник за доставленное удовольствие.

Савелий без труда разгадал ее игру. Он подошел к Елизавете, поправил сползающее одеяло и произнес, подражая голосу завсегдатая увеселительных заведений:

— На сегодня довольно, барышня. Вы уж свои чары до следующего раза поберегите!

Елизавета капризно надула губы, натянув одеяло на самый подбородок.

— Фи, барин, какой вы грубый!

Савелий посмотрел на часы. До открытия выставки сейфов оставалось совсем немного.

— Теперь давай поговорим о серьезном. Ты ничего не забыла?

— Нет, — мгновенно преобразилась Елизавета, превратившись в строгую слушательницу женских курсов, вникающую в премудрость неевклидовой геометрии.

— Вот и отлично. Нам незачем идти вместе. Мне нужно еще съездить по одному адресу. А ты будь в торговых рядах сразу после открытия.

Савелий поцеловал Елизавету в чуть наморщенный лобик и, махнув тростью, заторопился к выходу.

— Савушка! — вдруг окликнула его девушка. Родионов не любил оборачиваться, считая это скверной приметой, но сейчас все было совершенно неважно. Его покой оберегали два темно-зеленых изумруда.

— Что, моя голубка?

— Обещай мне, что все будет хорошо.

— Обещаю. Разве ты не со мной? А подвергать тебя опасности я не имею права, — и, уже не прощаясь, вышел из комнаты.

Выставка сейфов должна была пройти на Мытном дворе, расположенном неподалеку от Москворецкого моста. Это здание некогда использовалось под таможню. Но уже несколько десятилетий оно было заставлено торговыми лавками. Даже сейчас оно не утратило официального облика. С утра на быстрых пролетках к зданию подъезжали лихие молодцы, но, узнав, что выставка откроется только-только в десять, сходили на брусчатку и вливались в толпу зевак, терпеливо ожидавших назначенного часа.

Народ у Мытного двора собирался самый разный. Кроме мещан, которых здесь было большинство, в толпу примешивались приказчики, немало было мелких купцов, то там, то здесь мелькали фуражки студентов; яркими нарядами выделялись дамы, которые пришли к Мытному двору со своими кавалерами и ожидали от предстоящей выставки очередного развлечения. Заметны были даже люди духовного звания — они стояли отдельно ото всех и негромко вели чинные разговоры о предстоящем посте.

Дверь наконец открылась. Из нее клубком выкатился небольшой человечек и, перекрывая могучим басом людской гомон, воскликнул:

— Господа! Прошу внимания!

Разговоры действительно смолкли. Даже священнослужители с интересом посмотрели на горлопана, а один из них буркнул:

— С таким голосищем, как у этого хомяка, дьяконом нужно быть при патриархе, а он швейцаром служит.

А мужчина, нисколько не смущаясь, продолжал:

— Сегодня у нас выставка сейфов. В этом здании собраны самые лучшие экспонаты из Германии, Америки, Англии и России, господа. Вы увидите новейшие чудеса техники. Если среди вас имеются коммерсанты и вы желаете заключить контракты с фирмами, так это можно сделать здесь же, в зале. Прошу, господа, — и он широко распахнул узорчатую дубовую дверь.

Толпа тонким живым ручейком всосалась в свободное пространство, а еще через пять минут к зданию Мытного двора подъехал экипаж, запряженный парой вороных лошадок. Мужчина средних лет с короткой черной бородой и стрижеными усами щедро расплатился с извозчиком, сунув ему в ладонь четвертной.

Бородач подал руку своей спутнице, помогая ей сойти на тротуар, — девушке лет двадцати, в длинном голубом платьице и широкополой шляпе из темно-желтой соломки, — и после того, как она легким ангелом опустилась на землю, подставил ей свой локоть.

— Ваше сиятельство, — раздался за его спиной голос, — пятачок бы на проживание пожаловали.

Мужчина неохотно обернулся через плечо. Рядом с ним стоял нищий огромного роста, с рыжей, всклоченной шевелюрой. Он сунул руку в карман, побренчал мелочью и вполголоса произнес:

— Надеюсь, ничего не позабыл? А то в следующий раз от арестантских работ тебя уберечь сумеет только Господь Бог.

— Ты уж прости меня, Савелий Николаевич, бес попутал с этими городовыми. Коли бы знал…

— Ладно, Андрюша, смотри не подведи. — И уже громко, явно рассчитывая на уши стоящих рядом ротозеев, произнес: — Держи, братец, смотри не напейся.

— Благодарствую, барин, благодарствую, — с чувством произнес хитрованец и попятился прочь с Мытного двора.

Народу уже понабежало. В обычные дни на Мытном дворе распоряжались приказчики; шествовали величаво купцы; частенько невозможно было протолкнуться между рядами, а с лавок доносились задиристые голоса продавцов, расхваливающих свой товар.

В этот раз все выглядело иначе. Огромный зал освободили от мелких лавок, помещение было проветрено, и даже самый чувствительный нос не уловил бы застоявшегося запаха мяса.

Сейчас, в несколько рядов, тут стояли сейфы, несгораемые шкафы, вокруг которых суетились инструкторы и, не скупясь, нахваливали последние достижения инженерной мысли.

— Знаете, господа, этот сейф совершенно надежен. Уверяю вас, его не сумеют открыть и через сто лет. Он совершенно неприступен для грабителей…

— Пожалуйста, сюда, господа, лучшего экземпляра, чем сейф фирмы «Крауф и сыновья», вам не найти! Он имеет все то, что отличает немецкую инженерную мысль, а именно надежность!

— Прошу вас сюда, господа! Только с несгораемым шкафом «Годскин и компани» вы обретете настоящий покой и сумеете сберечь свои накопления. Уверяю вас, у нас лучшие замки в мире и лучшая система защиты. Если вы приобретете несгораемые шкафы и замки нашей фирмы, то не прогадаете!

Публика прогуливалась между выставленными сейфами, не стеснялась выспрашивать о преимуществах того или иного механизма и, получив исчерпывающую информацию, отходила.

Один из священнослужителей подошел к тонкошеему приказчику, без умолка нахваливающему замки фирмы «Годскин и компани», и прогудел мощным басом:

— Ты бы, милок, поведал нам, сирым и убогим, каково оно в действии. Замок, вижу, крепкий, будет чем ризницу запирать.

— Не беспокойся, батюшка, — уверял малый. Чувствовалось, что он крепко поднаторел в торге — голос у него был поставлен, а руками размахивал, как заправский агитатор. — Эти сейфы способны уберечь божье золотишко не только от воров, но и от самого сатаны.

Лицо у тонкошеего при этом приняло угодливое выражение, какое бывает только у старательного приказчика. Изъяви покупатель желание, так он мгновенно упакует несгораемый шкаф и на собственном хребте дотащит его к порогу клиента.

Священнослужители обходили громадину сейф со всех сторон. По их значительным взглядам чувствовалось, что они собираются ставить его не у алтаря и прятать в него не рубахи, пропахшие потом, а нечто более божественное.

— Полезная вещь, — басовито произнес один из священнослужителей. — Только больно дорогая. С архиереем нужно совет держать. Как он скажет, так тому и быть!

В центре зала стоял огромный несгораемый шкаф, инкрустированный под орех. Около него чинно вели диалог на английском языке трое мужчин.

— Американцы, — пренебрежительно фыркали купцы, втайне гордясь тем, что в Париже русских коммерсантов принимают куда радушнее, чем деловитых янки.

— Господа, — из толпы вышел крупный мужчина, смахивающий на племенного жеребца. Он махнул рукой на несгораемый шкаф и не без пафоса произнес: — То, что вы видите перед собой, настоящее достижение науки. Над этим шедевром работали лучшие мастера из Америки, Германии и России. Я бы сказал, что это сплав американской прочности, немецкой расчетливости и русской изобретательности. На сегодняшний день невозможно встретить более надежных запоров, чем те, что вы изволите видеть. Мы настолько уверены в его надежности, что поместили в него триста тысяч рублей! Если кто-нибудь сумеет открыть сейф, тогда деньги достанутся ему. Не стесняйтесь, господа, подходите.

В толпе выделялось несколько людей явно не барского сословия. Их привычно было видеть у соборов, тонкими голосами выпрашивающих у прохожих копеечку на выпивку.

— Вот ты, господин, — указал толстяк на одного из них, — не сумел бы ты открыть наш сейф?

— Это, сударь, не по моей части, — честно отозвался малый. — Здесь смекалка нужна. Вот ежели ты попросишь за рублевку кому череп проломить, тогда милости просим на Хитровку, — слегка поклонился бродяга, вызвав невольные улыбки у стоящих рядом.

— Разрешите мне попробовать? — вызвался молодой шатен лет тридцати в светло-сером костюме.

— Разумеется, голубчик, пожалте! — подбодрил смельчака банкир Некрасов, стоящий рядом. — Не забывайте, здесь вас ожидает триста тысяч рублей.

Молодой человек извлек из кармана целый набор ключей и попеременно попробовал просунуть их в скважину. Присутствующие, вытянув шеи, с интересом наблюдали за потенциальным хозяином немалого состояния. Один ключ он все-таки сумел просунуть в скважину, чем вызвал в толпе вздох восхищения. Но дальше этого дело не продвинулось. Несмотря на все усилия, ключ не желал вращаться.

Минут через двадцать шатен отошел распаренный до красноты, под едкие насмешки собравшихся.

Вторым был старичок в потертом плаще, служившем, очевидно, ему не только простыней, но и одеялом. Старик готовился основательно. Он выгреб из карманов ворох отмычек и принялся пробовать поочередно каждую из них. Один раз даже показалось, что он сумел повернуть замок и тот обрадованно щелкнул, но дверца продолжала оставаться запертой. Еще минут через десять он аккуратно сложил отмычки в карман, дескать, пригодится еще, и сконфуженно смешался с толпой.

Потом подошел парень лет двадцати пяти. Он упорно ковырялся изогнутым шилом, но тоже оказался бессильным.

Еще был дядька лет пятидесяти, явно из купеческого сословия, видно, решивший подзаработать случаем.

Следующим был дедок лет семидесяти с набором ключей. Очевидно, он решил тряхнуть стариной и вспомнить кандальную молодость.

Желающие шли чередой, но все их старания были тщетны.

Матвей Некрасов стоял в сторонке и, картинно подбоченившись, пыхтел толстой сигарой.

— А вы уверены, что он все-таки придет?

— Уважаемый Матвей Егорович, вы, я вижу, совершенно не знаете людей такого типа, — усмехнулся Лесснер. — Наш визави очень сильный и азартный игрок и не упустит случая, чтобы поиграть с нами в кошки-мышки. Наверняка он топчется здесь где-то рядом. Вы на всякий случай присматривайтесь здесь ко всем, кто подходит к сейфу. Я уже переговорил с Аристовым, за всеми этими людьми будет установлено наблюдение.

— А если он все-таки откроет сейф?

— Это исключено, — отрицательно покачал головой Лесснер, провожая взглядом приятную брюнетку. — Тогда наше банковское дело действительно ничего не стоит.

— Давайте только на минуту предположим, что он все-таки откроет!

— Ну, — пожал плечами Георг Рудольфович, — тогда, конечно, ему придется эти деньги отдать. Но можете не сомневаться, что ближайшие двадцать лет он проведет в Тобольском остроге под усиленной охраной. А нас ждет, милейший, вполне заслуженный покой.

— Ну, дай Бог, — выдохнул Некрасов, с любопытством наблюдая за толчеей вокруг несгораемого шкафа.

— Позвольте мне, господа, — пробрался вперед молодой мужчина с аккуратной бородкой и слегка рыжеватыми усами. — Может быть, у меня что-нибудь получится.

Он был одет со вкусом, даже, можно сказать, со щеголеватым изыском и очень смахивал на молодого повесу, большую часть времени проводившего на коврах в светских салонах в поисках богатой невесты. Взгляд у него был уверенный и смешливый. Так смотреть может только человек, чьи карманы обременены купюрами самого высокого достоинства. Некрасов усмехнулся, осмотрев веселого бездельника. Мужчина больше годился для того, чтобы в полутемной гостиной, где-нибудь за плотными портьерами, пощипывать дородных горничных.

Однако молодой человек извлек из кармана небольшой металлический прут с хитрым крючком на самом конце и уверенно воткнул его в скважину. В этот самый момент в противоположном конце зала раздался чей-то немилосердный крик:

— Грабят, господа!

Взгляд присутствующих был обращен в сторону нищего, который, крепко вцепившись руками в мужчину средних лет, орал во все горло:

— Да где же здесь справедливость, господа?! Где же справедливость, я вас спрашиваю?! Я цельный день на Александровском рынке просидел, все копеечку у милосердного люда выпрашивал, а этот бесчестный господин в карман нищему залез!

— Позвольте, господа! Да что же это такое творится! — пытался бедняга отцепиться от хищных рук нищего. — Какие такие карманы? Да знаете ли вы, милейший…

Нищий оказался напористым и с луженой глоткой. Он тряс дядьку за лацканы пиджака и не переставал стыдить:

— Да что же это делается-то, люди добрые! Куда же я теперь без копеечки подамся? Кто же меня, сиротинушку, на ночлег без грошика пустит? Что же это такое получается, добрые люди, прохода никакого не стало!

— А с виду-то человек приличный, — раздались из толпы осуждающие голоса. — Это надо же, нищему в карман залез! Да кто бы мог подумать, глядючи?

Пронзительно зазвучал свисток, и, решительно раздвинув уплотнившуюся толпу, прямо на нищего вышел городовой:

— Что здесь происходит?

— Ваше благородие, — подобострастно заговорил бродяга. — Я мухи никогда не обидел, все на заработок свой жил, что с базаров собирал. Немощный я, инвалид с детства, на труд не способен, — жалился он усердно. — Кто же смилостивится над сиротинушкой? Ваше благородие, вы бы у него мои копеечки забрали.

— Ишь ты! А чем докажешь, что денежки-то тебе принадлежат?

— У меня ведь и кошелек был, красной ленточкой повязан.

— А ну-ка, милейший, — обратился городовой к растерянному дядьке. — Документы прошу.

— Чего вы, любезнейший, себе позволяете? Да знаете ли вы, кто перед вами?!

— А мне и знать не надобно. Вы мошенник, вот мой ответ! — веско отвечал городовой, посмотрев через плечо в надежде на поддержку собравшихся.

— Ты бы его, ваше высокоблагородие, кулачищем по мордасам, — бесхитростно подсказал нищий, — тогда он враз поумнеет.

— Бумагу покажи! — пронзительно крикнул городовой, побагровев. — Карманы выворачивай!

Дядька сунул руку в карман и неожиданно вместе с собственным бумажником вытащил кошелек, перевязанный красной лентой.

— Господа! Да это же мой кошелек! — с чувством проорал хитрованец, как будто ему теперь предстояло ночевать не в богадельне, а в «Метрополе». — Уф, негодный!

— Даку-ументики пра-а-шу! — вытянул вперед руку городовой.

— Извольте, — положил на ладонь городового удостоверение расстроенный дядька.

Суровость стража спадала по мере того, как он вчитывался в документ. Потом он вдруг смущенно побагровел, беспомощно захлопал ресницами и, давясь словами, вымолвил:

— Вы бы уж на меня не серчали шибко, господин товарищ министра, недоразуменьице случилось. На службе-с я, за порядком поставлен следить. Ох, незадача вышла, — вытер он рукавом проступивший пот.

— Ладно, — хмуро буркнул товарищ министра, видно, явно удовлетворенный, — буду считать, что от усердия казус вышел. Подбросили мне кошелек.

— Господа! Господа! — заволновался в толпе молодой человек лет двадцати пяти. — Да это же сам Бутурлин! Он в министерстве иностранных дел служит. Ему сам император конфиденциальные дела поручает. А нищий этот плут! Я же видел, как он его сиятельству кошелек в карман сунул! Ах, плут! — негодовал молодой человек.

— Господа, а куда подевался нищий? Где бродяга?

— Батюшки, да он же исчез!

— Еще попадется он мне! — помахал городовой огромным кулаком невесть куда. — Вы уж, ваше сиятельство, извиняйте. Промашка вышла.

— Ладно, голубчик, разобрались уже, ступай себе, — милостиво бросил Бутурлин.

— Господа! Сюда! — раздался возбужденный голос с противоположного конца зала. — Посмотрите, сейф-то пуст!

Несгораемый шкаф стоял распахнутым. Одна из створок слегка скрипнула, когда кто-то случайно коснулся ее рукой.

— Кто же это? Три замка открыл!

Некрасов отшвырнул в сторону сигару и могучим ледоколом принялся пробираться через плотную толпу.

— Кто открыл? — прокричал он в самое лицо мужчине, стоящему рядом с сейфом. Тот был одет в обыкновенный клетчатый костюм. Однако на его лице застыл отпечаток настороженности: такое выражение бывает у гренадеров, стоящих на страже у государева кабинета. Не оставалось сомнений в том, что он принадлежал к людям казенным.

— Виноват, ваше сиятельство, не заметил, — слегка подобрался служака, вытянувшись.

— Для чего ты здесь поставлен, для мебели, что ли?! — все более распалялся Некрасов. — Сказано же тебе было: как откроют, так дуди себе в свисток!

— Отвлекся малость, — повинился служивый. — Там нищий какой-то к дядьке приставал, вот я и засмотрелся.

— А тебе за что платят, дурачина, за смотрины, что ли?! — уже в голос кричал Некрасов. — Это надо же, в один раз на триста тысяч нас наказал! Да, может, они специально потасовку затеяли, чтобы деньги из сейфа выгрести.

— Вспомнил, ваше сиятельство, — просветлел городовой. — В последний раз к шкафу мужчина подходил.

— Какой он из себя?!

— Молодой. Лет тридцати пяти, не более. Усы у него рыжеватые, — вспоминал городовой. От усердия он даже наклонил слегка голову набок, тем самым напоминая ворону, высматривающую среди кучи отбросов золотую поживу. — Подошел, отмычку сунул, а потом я уже и не видал.

— Мне что, хватать всех с бородой и усами? — шипел Некрасов.

— Ваше сиятельство…

— Какие у него были глаза?! Ты запомнил цвет глаз? — вцепился он в плечо городового.

— Как-то не приметил.

Некрасов убрал руку с плеча городового, а потом спокойным тоном объявил:

— Однако ты болван, братец. Видно, придется тебя гнать из Москвы. Будешь теперь у меня кандальников этапировать.

Некрасов заглянул в сейф. Он был пуст, если не считать ярко-алой розы, которая одиноко лежала на прохладном металле. Именно там, где несколько минут назад находилась коробка с тремя сотнями тысяч.

Савелий зашел в мужской туалет. Набросил на дверцу крючок и распахнул саквояж. На самом дне покоились триста тысяч рублей. Неплохое это ремесло — медвежатник, заработал за каких-то несколько минут целое состояние!

Он посмотрел в зеркало и не узнал себя. На него смотрел импозантный мужчина средних лет с коротко стриженной бородкой. Совершенно незнакомое лицо. В таком облике его вряд ли признал бы даже старик Парамон. Савелий прикрыл усы и бороду ладонью. Глаза его, слегка запавшие, были бледно-голубые. Такие глаза бывают у хладнокровных преступников и расчетливых любовников.

Савелий не относил себя ни к тем, ни к другим.

Новый образ пришелся Савелию по душе, и он подумал о том, что в скором будущем наверняка отпустит бороду. Аккуратная растительность на лице даже самому простоватому лицу придает значительности.

Взяв усы за самый кончик, он осторожно потянул их. Они отлепились, слегка щипнув кожу. Затем осторожно взялся за бороду и аккуратно отодрал и ее. Невольно улыбнулся, увидев себя прежнего. Скомкав театральный реквизит, он бросил его в унитаз и тщательно смыл. Еще раз проверил, хорошо ли заперт саквояж, и, убедившись в его надежности, открыл дверь.

У парадного подъезда здания его поджидал экипаж, запряженный крепкой вороной лошадкой. Извозчик, унылого вида татарин, в недорогом армячке был доверенным лицом старого Парамона. Он никогда не расставался с «вальтером», и Савелий был уверен, что при надобности они сумеют устроить нешуточную пальбу.

Распахнув дверь, он направился к выходу.

Лиза стояла рядом с огромным несгораемым шкафом, который только одним своим видом должен был испугать любого медвежатника. Взгляд у девушки был заинтересованным, как будто она хотела попробовать свои нешуточные чары на суперкрепких запорах.

Савелий уверенно пошел в сторону барышни. Выйти они должны непременно вдвоем. В этом случае на них никто не обратит внимания, разве что на женщину, которая среди окружающих выделяется не только необыкновенно правильными чертами лица, но и манерами потомственной аристократки. Каждый, кто ее заметит, наверняка будет ломать голову: благодаря какой такой прихоти зрелый плод светских салонов упал с бельэтажа на брусчатку тротуара, истоптанного грязными подошвами ремесленников и мещан.

— Лизанька, вы ли это? — услышал Савелий чей-то звонкий восторженный голос.

И в следующую секунду увидел, как из толпы вышел чернявый мужчина средних лет и, сверкая словно начищенные ботинки, устремился прямо к Лизе.

— Господи, вы меня не узнаете?! Да что же вы, право, я — Петр Николаевич… Александров. Ну теперь-то вспомнили?

Лиза обдала его арктическим холодом, передернула хрупким плечиком и отвечала твердо:

— Помилуйте, вы обознались. Я вас совершенно не знаю.

— Господь с вами, душечка, — почти терял терпение господин. — Наш с вами обед обернулся для меня едва ли не разорением. А вы утверждаете, что видите меня впервые в жизни.

Савелий с ужасом отметил, что на них начинают обращать внимание. Попахивало скандалом, и каждый хотел стать свидетелем развязки.

— Отойдите от меня, иначе я позову городового!

— Ах вот как! Так вы меня еще пугаете, милочка! — забасил угрожающе Александров. — Да известно ли вам… А может быть, это я позову полицию? Уж не одна ли вы шайка?! Мне-то вы представились барышней приличной, а сами-то вот как! Да кто бы мог подумать о таком! Пойдемте в полицию, — вцепился банкир в руку Лизы. — Я требую объяснений!

В этот момент она увидела Савелия. Ему даже показалось, что девушка метнулась в его сторону.

— Отпустите! — В глазах Елизаветы мелькнула ярость.

В правом кармане пиджака у Савелия лежал автоматический пистолет «вальтер». Эту игрушку в прошлом году он выиграл на Хитровке в карты у одного храпа, который в свою очередь украл ее у пристава. Савелий сунул руку в карман, и тотчас пальцы нащупали прохладный металл.

— Нет, позвольте, душечка, вы нам все расскажете, где ваши сообщники!

— Что вы себе позволяете?

Савелий взвел курок.

— Барин, что же ты делаешь? — отошел от стены косматый детина саженного роста. — Почто девицу несносными словами смущаешь? — И негромко, вкладывая в каждое слово злобу, процедил: — Отошел бы ты, барин, не хотелось бы греха на душу брать.

Петр Николаевич с плохо скрываемым страхом посмотрел на детину. Хватка Петра Николаевича заметно ослабела, а Лиза выдернула руку и опрометью бросилась к дверям. Следом неторопливо пошел Савелий.

Пролетка стояла в условленном месте — у самого выезда. Лошадка нетерпеливо стучала копытами, предвкушая быструю езду. Извозчик нервничал: он то брался за поводья, а то вдруг сбрасывал их на круп лошадки. И когда из здания вышли взволнованная Елизавета, а следом за ней Савелий, его тоскующая физиономия приобрела осмысленность.

— Где же ты, барин, пропадаешь? — нарочито громко произнес он. — Я тебя, поди, целый час прождал. Теперь ты одним гривенником не отделаешься.

— Ничего, голубчик, — улыбнулся Савелий, подсаживая Елизавету. — За твое долготерпение ты от меня рублевку получишь. Выпей на извозном дворе за мое здоровье.

— Уразумел, барин, — весело отозвался татарин и уже тише, заглядывая в самое лицо Савелию, произнес: — Все ли в порядке, Савелий Николаевич? Я уже беспокоиться начал.

— Обошлось, — негромко произнес Родионов. — Трогай!

Извозчик поднял вожжи и хлестко опустил их на круп лошади. Колеса пролетки выбросили в сторону ворох гравия, и вороная, набирая скорость, устремилась прочь со двора.

— Господи, да как же это я, — ломала Лиза руки. — Господи, да он же меня не отпускал.

— Успокойся, Елизавета, все позади.

— Господи, а если он меня в следующий раз увидит? Я же пропаду.

— Тебе не стоит волноваться, никто тебя не увидит, — отозвался Савелий.

Кучер погонял резво, заставляя случайных прохожих выскакивать на тротуар.

— Караул! — напрягая легкие, орал он, когда какой-нибудь нерадивый пешеход принимал проезжую часть за тропинки Тверского бульвара. — Поберегись!

Порой казалось, что пролетка вот-вот опрокинется набок. На крутом вираже она вставала на два колеса, скрипя осями, после чего с громким стуком опускалась на мостовую.

— Если бы не тот мужчина, я даже не знаю, что было бы, — понемногу приходила в себя Елизавета.

— Успокойся, дорогая, ничего бы не случилось.

— А ты, случайно, не знаешь того мужчину… ну, что за меня заступился?

— Знаю, милая, его зовут Андрей. Смею тебя уверить, милейший человек!

Савелий невольно улыбнулся, вспомнив о том, как несколько дней назад милейший человек разбил лбы двум городовым.

— Куда изволите, Савелий Николаевич? — извозчик попридержал малость лошадку, когда они отъехали уже изрядное расстояние.

— А ты, я вижу, позабыл, — укоризненно произнес Савелий. — Вези меня на Большую Дмитровку.

— Уразумел, Савелий Николаевич, — отозвался извозчик и кнутом поддал по крупу лошади.

На Большой Дмитровке находился дом Левитина, где Савелий Николаевич снимал в третьем этаже четыре комнаты.

Глава 10

Аристов в ярости метался по кабинету, словно раненый тигр. Он размахивал в воздухе «Московскими ведомостями» и сердито выговаривал:

— Что же это творится? Не проходит и дня, чтобы грабители не вскрыли какой-нибудь сейф. По всей России у меня два десятка донесений, и в каждом из них говорится об ограблении банков!

— Разрешите заметить, ваше сиятельство, в России действует, скорее всего, несколько преступных шаек, — проговорил Макаров, чиновник по особым поручениям. Он был небольшого росточка, совершенно лыс, отчего его голова напоминала невызревшую дыню. Сергей Гурьевич Макаров носил костюм темно-синего цвета в мелкую светлую клетку и даже по большим праздникам никогда не менял своего наряда. Единственное, что он позволял себе перед Рождеством, так это тонкую трость с набалдашником из слоновой кости. В обычные дни в его руке находился крепкий посох, больше смахивающий на дубину, который он неустанно перебирал между пальцами, как опытный жонглер привычную кеглю. Секрет его любви к синей материи заключался в том, что Макаров не переваривал иного цвета. И, как втайне говорили злопыхатели, даже исподнее у него было темно-синего цвета. В злой шутке была значительная доля правды — Макаров имел с дюжину совершенно одинаковых костюмов и столько же пар обуви одного фасона. Увидеть его в ином одеянии было невозможно.

Скорее всего, постоянство Макарова было издержкой профессии. Свою карьеру Сергей Гурьевич начал с обыкновенного филера, главной чертой которого всегда была неприметность. Он был вынужден слиться с фасадами зданий, чего невозможно было осуществить в более светлых нарядах.

Сергей Гурьевич был почти легендарной личностью. Территория, которую он курировал, в Москве считалась самой благонадежной. Он знал всех рецидивистов, мошенников, карточных шулеров. А о его проницательности воры слагали легенды. Бывает, заявится к какому-нибудь храпу, сядет на услужливо подставленный стул и молвит без затей:

— Вот что, Иваныч, привиделся мне сон, будто бы ты ювелира Мельникова решил ограбить.

Перепуганный храп неистово божится:

— Да разве бы я посмел, Сергей Гурьевич! Да пусть меня черти на тысячу кусков растащат, ежели так.

— А ты не боишься, что бесы и впрямь растащить смогут? — назидательно замечает ответственный чиновник, поднося водочку к губам. И, опрокинув в горло хмельной напиток, добавляет: — Вот что я хочу тебе сказать, охальник: если надумаешь порядок на моей территории мутить, так я тебя враз каторгой образумлю.

— Так как же мне быть, ваше благородие, — жалостливо канючит храп, — кормлюсь я.

Макаров посмотрит на татя хмуро, понимая, что наставлять вора мудреными речами так же бесполезно, как кормить волка морковкой.

— Каждый из нас своему ремеслу обучен, а только я хочу заметить тебе, нерадивый, даже волк подле своей норы овец не таскает, — и, оставив хозяина в полном недоумении, покидает барак.

Сергей Гурьевич Макаров имел целый штат осведомителей, среди которых были извозчики, актеры, публичные барышни. Каждый из них за небольшую плату готов был наблюдать не только за подозрительными личностями, но и присматривать за полицейскими чинами, сдружившимися с влиятельными храпами.

— Ну? — Крупные, слегка выпуклые глаза Аристова остановились на продолговатом лице Макарова.

— Я это к тому, ваше сиятельство, что у меня создается такое впечатление, что наш возмутитель спокойствия поделился своими секретами с товарищами по ремеслу. Вот они и разъехались, вооруженные опытом, по всей России-матушке. В Москве тесновато им будет. Мне так кажется, ваше сиятельство, что вместе с ними и наш мазурик из Москвы съехал.

— Съехал, говоришь? — глухо зарычал Аристов. — А кто же тогда, по-твоему, на Мытном дворе сейф открыл и вытащил из него триста тысяч рублей? Может быть, святой дух? — Строго посмотрел Григорий Васильевич на другого человека, находившегося у него в кабинете мужчину лет сорока с отвислыми щеками, очень смахивающего на старого бобра.

— Ваше сиятельство, — вытер он обильную испарину со лба. Создавалось впечатление, как будто он действительно только что вынырнул из реки. — Мои люди были расставлены всюду. Да он вот что надумал, потасовку устроил. Пока публика на смутьянов пялилась, так он сейф-то и открыл.

— Мне не надо об этом рассказывать, милейший, — продолжал размахивать газетой генерал. — Обо всем этом в «Ведомостях» пишут. Знаете, как они над нами измываются? Не читали еще? А вы почитайте, милейший, почитайте! Это не только меня касается, но и всех вас, — бросил он на стол газету. — Так и пишут: пока полиция спит, воры с отмычками спокойно разгуливают по Москве.

«Бобер» пропотел вновь. На его широком лбу выступили крупные капли, которые вот-вот должны были сорваться и пролиться на густую черную бороду Ниагарским водопадом. Этого человека звали Влас Всеволодович Ксенофонтов. Десять лет назад он вынужден был уйти из армии в чине штабс-ротмистра, когда на одном из парадных смотров его конь вдруг принялся «ухаживать» за лошадкой, на которой чинно восседал сам генерал-губернатор. Несмотря на все усилия, Ксенофонтов не сумел усмирить коня, и когда строптивое животное в порыве чувств все-таки сумело оседлать лошадку, то острое копыто нещадно прошлось по генеральскому мундиру.

В полиции его служба складывалась более удачно — уже через год Ксенофонтов сделался старшим инспектором уголовной полиции и в ближайшее время намеревался получить повышение. Но неожиданно судьба преподнесла ему очередное испытание — в течение последних десяти дней на его территории было совершено три ограбления.

Это был полный провал!

Генерал Аристов уже дважды вызывал его в свой кабинет, тыкал под нос какие-то бумаги с замысловатыми графиками и говорил, что с его приходом в Москву ситуация с преступностью резко ухудшилась. И конкретно заявил, что будет рад отослать его куда-нибудь в Туруханск в качестве надзирателя каторжного острога.

У Власа Всеволодовича была возможность упрочить пошатнувшееся положение, сцапав медвежатника. Он даже напросился на Мытный двор, чтобы возглавить намеченную операцию, но кто бы мог предположить, что вор окажется таким хитрецом. Сейчас ему ничего более не оставалось делать, как смахивать рукавом с лица обильный пот и размышлять о возможной отставке.

— Это вам, милейший, не к лошади генерал-губернатора свататься! — сурово съязвил Аристов. — Здесь мозгами шевелить нужно. Вы мне лучше скажите, что вы намерены делать дальше?

— Надо искать женщину, которую узнал господин Александров. Он утверждает, что это именно та особа, с которой он отобедал в тот час, когда в его банке произошло ограбление.

— И где вы ее предполагаете искать, милейший, по борделям? Может быть, на это удовольствие вы у меня еще и казенные деньги просить станете? — поморщился Григорий Васильевич.

— По рассказам господина Александрова, это весьма образованная девица, вряд ли она кокотка, — Ксенофонтов стойко сохранял остатки спокойствия. — По словам господина Александрова, она больше напоминает выпускницу Смольного института — образованна, выдержанна, с хорошими манерами, — чем преступницу.

— Да-с, господа, веселые в России наступили времена, если благородные девицы взялись за отмычки. И где же ее тогда искать, по-вашему, на балу у губернатора?

— Очень может быть, — поспешно отреагировал Ксенофонтов, — но, во всяком случае, я уже предупредил своих осведомителей на тот случай, если они случайно встретят эту женщину. Наш художник со слов господина Александрова нарисовал ее портрет. Не желаете ли взглянуть? — Макаров вытащил из портфеля небольшую папку.

— Давайте сюда! — Генерал вытянул из рук Ксенофонтова портрет.

Аристов ожидал, что это будет какая-то мегера с длинными черными спутанными волосами. Но с рисунка на него смотрела очень милая девушка лет двадцати.

— Очень недурна! — бросил Аристов.

— Верно замечено, ваше сиятельство, то же самое сказал господин Александров. Этот рисунок мы разослали по учебным заведениям, и в одном ее узнали.

— А сразу не могли сказать? — Григорий Васильевич покосился на Ксенофонтова.

Однако в этот раз в его начальственном голосе звучала легкая укоризна.

— Возможности не было, ваше сиятельство.

— Так ты еще и ехидничаешь? — сощурился Григорий Васильевич. — Ну что ты там еще выведал? Рассказывай.

— Зовут барышню Елизавета Петровна Волкова. Ей двадцать лет. Из потомственных дворян. Тут есть некоторая пикантность. — Ксенофонтов помялся. — Она из очень уважаемой семьи. Наш градоначальник находится с ней в родстве.

— Выходит, это дельце деликатное. С родителями этой Елизаветы Петровны беседовали?

— Беседы не было, решили пока не спешить. Но что отрадно, рядом с домом живет наш осведомитель. От него мы узнали, что дочка с год как ушла из родительского дома к какому-то хлыщу.

— Дома бывает?

— Не часто. Отец ее очень строгий человек, религиозный, не желает ее видеть в своем доме.

— Кажется, я начинаю понимать, что это за птица. Значит, вы считаете, что молодой человек, с которым убежала наша Елизавета Петровна, и есть предполагаемый медвежатник?

— Вне всякого сомнения, ваше сиятельство, — подал голос Сергей Гурьевич, и его дынеобразная голова слегка наклонилась. — Все сходится. Где появляется наша милая барышня, обязательно происходят какие-то неприятности. Банки грабят-с.

— Да-с, по меньшей мере это очень странно.

— Это еще не все, — старший инспектор уголовной полиции торжествовал. — На Хитровом рынке были узнаны предметы, украденные у банкира Александрова.

— Вот как, очень интересно. Что именно?

— Перстень с изумрудами. Он принадлежал графине Уваровой. Затем золотые серьги с бриллиантами, что принадлежали князю Ухтомскому. Продавал их один трактирщик. Он и раньше был замечен в скупке краденого. Мы установили за ним слежку. К нему действительно приходят разные темные личности. Я тут подослал к нему своего агента, так он предложил ему золотые часы. Сторговал, плут, часы всего лишь за сорок рубликов, хотя они потянут на тысячу. Позже мы этого трактирщика допросили, так он сказал, что людей этих не знает, но что они с Хитровки, так это точно.

— Вот что, — слегка повысил голос Григорий Васильевич, — нам нужно во что бы то ни стало разыскать эту барышню. Это первое! — Аристов величественно загнул палец. — А для этого нужно установить наблюдение за домом Волковых. А во-вторых, нужно сделать немедленно облаву на Хитровке, может быть, там мы нащупаем ниточку, которую так тщетно ищем. Облаву мы проведем дня через два. И прошу вас, ни полслова о предстоящей операции. Не исключаю того, что на службе у грабителей находятся даже надзиратели. — Тяжеловатый взгляд Григория Васильевича остановился на Ксенофонтове, чей лоб мгновенно покрылся испариной, как будто он только что вышел из парной. — Да-с, голубчик, — в задумчивости протянул Аристов, — и такое бывает.

— Ваше сиятельство, — привстал Влас Всеволодович. Лицо его при этом сделалось красным, сам он, выпучив огромные глаза, больше напоминал рака. — Неужели про меня кто-то дурное что сказал?

— Ладно, садитесь, — махнул рукой Григорий Васильевич, — не о вас сейчас речь. Вот что я скажу, любезнейший: подводите вы меня. Займитесь организацией облавы. И мне бы очень хотелось, чтобы никаких случайностей не произошло.

Ксенофонтов вытянулся в струнку:

— Ваше сиятельство, не подведу.

— Надеюсь, любезнейший Влас Всеволодович, — едва улыбнулся Аристов. — Это вам не на параде выступать.

Глава 11

Ресторан «Яр» в Петровском парке был одним из самых любимых в Москве мест господина Александрова. Величественное здание с башнями по углам, больше напоминающее цитадель, чем дом, в котором можно прилично разговеться после поста.

В «Яре» Александрова знали все, начиная от извозчиков, терпеливо несших службу у парадного подъезда, до хозяина заведения, который непременно называл постоянного клиента по имени и отчеству.

В хорошую погоду столики выставлялись во двор. Особенно это удобно было в теплую летнюю ночь, когда можно было выпить марочной мадеры и уединиться в закоулках Петровского парка.

К загородному ресторану «Яр» господин Александров подъезжал к девяти часам вечера. Самое удачное время для развлечений. Именно к этому часу к «Яру» съезжались самые красивые кокотки Москвы. Случалось, сюда захаживали молодые провинциальные артистки, терпеливо ищущие в Москве влиятельного покровителя. Петр Николаевич любил не только марочные вина, но и театр, а потому никогда не отказывал в помощи молодым дарованиям. Для этих целей он даже завел специальный блокнот, куда записывал адреса своих протеже и личные наблюдения, — «девочка очаровательная, у нее длинные ноги и богатый бюст»; «блондинка, в моем вкусе… Боже мой, какое горькое разочарование: в спальной комнате, при свечах, я обнаружил, что она жгучая брюнетка»; «очень любит кушать яблоки в постели. После полуночи отправил кучера купить у купца Семенова персидских яблок».

Позавчера он встретил в «Яре» белокурую красавицу в длинном декольтированном темно-зеленом платье. Она сидела в самом углу зала и покуривала тонкую дамскую папиросу. И что удивительно, пребывала в полнейшем одиночестве. Своей неприступностью она напоминала Царевну-лягушку, дожидающуюся Ивана Царевича. Самое любопытное, что никто не спешил приставать к ней с предложениями, а богатые золотопромышленники, перед которыми половина Сибири сгибалась в поклоне, только косились на нее, как на сладкий и очень запретный плод. Родись она на пару тысячелетий пораньше, то вполне могла бы преподать урок величия даже царственной Клеопатре.

Александров выпил один бокал шампанского, потом другой. И вдруг обнаружил, что испытывает небывалое желание заглянуть дамочке в глубокий вырез на платье.

Походкой уверенного в себе кавалера он подошел к скучающей женщине и произнес:

— Позвольте представиться… Банкир, меценат, миллионщик и просто очень хороший человек Петр Николаевич Александров.

Женщина вытащила изо рта белоснежный мундштук, почти по-мужски стряхнула пепел в глубокую раковину, выполнявшую роль пепельницы, и произнесла, плохо скрывая раздражение:

— Шли бы вы… хороший человек. У меня сегодня нет желания с кем-то разговаривать. Я приехала в «Яр» послушать цыган.

И дама презрительно отвела взгляд.

— Дело в том… — начал было Александров, не теряя надежды заполучить расположение красавицы.

— Уважаемый! — свирепо произнес поднявшийся из-за соседнего стола мужчина. — Как вам не стыдно! Неужели вы не видите, что дама хочет отдохнуть.

Мужчина оказался огромного роста. Такие экземпляры гнут на арене цирка подковы и ради забавы публики таскают на собственной спине лошадей.

— Виноват-с, — попятился миллионщик к своему столу.

Неожиданно он зацепил рукой графин на соседнем столике, и водка, медленно растекаясь по полу, залила ковровую дорожку и ботинки недружелюбного господина. Глаза сидящих мгновенно обратились на него, умолкла даже скрипка старого цыгана, и Александров, преследуемый удивленными взглядами, удалился.

Но самое удивительное, что женщину из «Яра» он встретил на следующий день на Тверской. В этот раз на ней было белое длинное платье. Женщина улыбнулась ему, как старинному приятелю, и очень весело спросила:

— Боже, какими судьбами вы здесь?

Александров беспомощно завертел головой, как будто надеялся разглядеть поблизости двухметрового атлета, но ничего не увидел, кроме сияющего личика, терпеливо дожидающегося от него ответа.

Найти подходящие слова было труднее всего. Ну как объяснить этому прелестному созданию, что он вчера был невероятно расстроен ее отказом и, чтобы хоть как-то утешиться, решил переночевать у своей старой знакомой — пресной хористки из церкви Святого Николая. Истосковавшаяся по мужским ласкам баба не желала расставаться с ним до самого полудня, и поэтому в данную минуту он чувствовал себя невероятно усталым.

— Так… прогуливаюсь. День сегодня чудесный.

— Какое совпадение, — весело произнесла барышня и, взяв его уверенно под руку, бойко продолжала: — Я тоже прогуливаюсь. А не пройтись ли нам вместе?

— Отчего же! Я буду только рад этому обстоятельству, — искренне произнес Александров, на мгновение позабыв об усталости.

— Вы на меня не обиделись в прошлый раз? Вчера вечером я просто была сама не своя. У меня было такое скверное настроение, вы даже представить себе не можете.

— Ну что вы, разве на вас можно обижаться, — как можно искреннее отозвался Петр Николаевич. — Вы само очарование.

— Спасибо, надеюсь, что я не разочарую вас, — мягко улыбнулась красавица, показав жемчужные зубки.

Весьма обнадеживающее продолжение знакомства.

— А вы шутница, — высказал смелое предположение Александров, покосившись на ее декольте. Удивительно, но кожа у нее была такой же белоснежной, как зубы.

Дама уверенно взяла его под руку, как если бы он был ее старый приятель, и неторопливо повела по мостовой. Александров боролся с искушением заглянуть за низкое декольте. Но глаза, как будто заколдованные, продолжали изучать каждый вершок ее тела.

— Куда мне до вас, — отмахнулась жеманница. — Вы ведь мне представились, а я так и не успела сказать вам свое имя.

— Извольте.

— Евдокия Мироновна Румянцева! — почти пропела его новая знакомая. — Из дворянок.

— Очень приятно, — слегка приподнял шляпу Петр Николаевич.

Он уже не чувствовал более усталости и готов был продолжить ночные забавы на новом витке фантазий.

— А может, мы закрепим наше знакомство и отправимся ко мне поужинать, Евдокия Мироновна? — очень честно посмотрел Александров на свою новую знакомую.

Барышня неожиданно остановилась, а потом печально произнесла, наморщив слегка курносый носик.

— Знаете, сегодня никак нельзя. Дело в том, что сейчас я спешу к тете. Она больна, и мне придется провести в ее обществе целый день. Давайте мы с вами вот что придумаем. — Евдокия Мироновна даже притронулась кончиками пальцев к его руке. И Александров почувствовал, как по его телу пробежал легкий ток. — Встретимся с вами в «Яре», в это же самое время. Я буду вас ждать, — проговорила барышня. — Очень надеюсь, что вы не обманете моих ожиданий.

— Евдокия Мироновна, как бы мне не умереть от счастья, — воскликнул Александров.

— Ну уж вы постарайтесь, — кокетливо проговорила барышня, прикрыв глаза. — Сейчас мне надо идти. — Она освободила свою руку и произнесла с чувством: — Очень надеюсь, что вы на меня не сердитесь. — Она помахала пальчиками и, явно спеша, скрылась за ближайшим поворотом, оставив Александрова в полнейшем недоумении.

Предстоящего вечера Петр Николаевич ждал с нетерпением. Он стал нервничать уже часа за три до встречи. Специально для предстоящего свидания он купил отличный английский костюм светло-серого цвета. Александров всегда считал, что в туалете джентльмена немаловажную деталь составляют носки. Кто знает, а не придется ли ему раздеваться сегодняшним вечером в присутствии дамы? И поэтому носки должны быть такими же свежими, как ветчина в Елисеевском магазине, и непременно ослепительно белого цвета, как простыня в канун первой брачной ночи. Еще очень важен запах, исходящий от мужчины. Петр Николаевич предпочитал терпкий, слегка горьковатый одеколон. Он считал, что подобный запах добавляет мужественности, а женщину подталкивает на откровенные поступки. Александров достал флакон одеколона «Максим», щедро попрыскал им лицо и шею, подумав немного, решил окропить торс: а вдруг мадемуазель надумает отыскать покой на его груди? Воткнул в накладной кармашек пиджака голубенький платочек и понял, что готов к встрече с Евдокией Мироновной.

До загородного ресторана «Яр» Петр Николаевич добрался быстро, щедро заплатив молодому разухабистому кучеру дополнительную полтину. Банкир очень беспокоился, что Евдокия Мироновна не явится, — всегда очень тяжело обманываться в ожиданиях, но когда он перешагнул порог «Яра», то понял, что опасения его были напрасными — Евдокия Мироновна пришла даже раньше его. В этот раз на барышне было темное приталенное платье, которое выгодно подчеркивало ее античную фигуру. Если бы Венеру Милосскую одеть в такое же платье, то наверняка она выглядела бы попроще. Единственное, что напоминало о предыдущем вечере, так это предлинная папироска, которую она небрежно держала между тонкими холеными пальцами.

Заметив Александрова, она махнула ему ручкой со своего столика, и губы ее при этом тронула легкая, словно полет мотылька, улыбка.

— Вы заставляете себя ждать, — обидчиво произнесла Евдокия Мироновна, протянув грациозно для поцелуя руку.

— Помилуйте, я пришел на четыре минуты раньше, — слегка задержал ладонь в поцелуе Александров. Удивительное дело — пальцы барышни пахли ладаном.

— Знаете, я нахожусь здесь уже давно, и поэтому мне бы хотелось уехать.

— Когда? — не понял Петр Николаевич, присаживаясь рядом.

— Сейчас! — Сильным движением Евдокия Мироновна воткнула папиросу в пепельницу.

— Дорогая моя, но как же черная икра, шампанское?! — почти возмутился Петр Николаевич.

— Ах, какие пустяки, — поднялась со своего места Евдокия Мироновна. — Шампанское можно взять с собой.

— Сдаюсь, — поднял руки Александров. — Слово дамы для меня закон. Эй, человек! — поманил он пальцем официанта.

— Чего изволите? — подскочил молодец с прилизанными волосами и пробором по самой середине.

— Вот тебе две сотенные. Нам с собой нужно четыре бутылки шампанского, икорки, севрюжки, и балычок не позабудь. Ну и прочего разного, по твоему усмотрению.

— Будет исполнено-с, — протянул официант, черкнув по блокноту карандашиком, — через пять минут. Куда вам доставить?

Александров вспомнил, что велел кучеру возвращаться не ранее чем через пару часов.

— Хм… вот что, любезнейший…

— Знаете что, — вступила в разговор девушка, — у самого входа стоит экипаж, запряженный вороным конем. Вы корзину, пожалуйста, туда поставьте. Я в этом экипаже прибыла сюда, на нем собираюсь и уезжать.

— Да, голубчик, так и сделайте, а вот это тебе на угощение, — поспешно согласился Петр Николаевич и сунул в ладонь официанту «синенькую». — Позвольте, — предложил он руку своей спутницу, и Евдокия бережно обхватила пальчиками его локоток.

В этот вечер в «Яре» были цыгане. Под жалобную тональность скрипки молодая цыганка Тома пела о таборе и о любви. Когда она вскидывала руки, то на ее запястьях обнаруживалось по три широких браслета. Тонкие изящные пальцы были унизаны благородным металлом с огромными камушками. На левом безымянном пальце красовался перстень с сочно-зеленым изумрудом. Александров подарил его цыганке Томе две недели назад, когда она посетила его холостяцкую квартиру, скрасив своим присутствием его ночное прозябание. Покидая зал, Петр Николаевич как бы невзначай обернулся, и ему показалось, что Тома заговорщицки подмигнула.

— Возьми, любезнейший, — протянул Петр Николаевич серебряный рубль стоявшему в дверях швейцару. — Купишь себе пахитосок.

— Благодарствую, ваше превосходительство, — низко поклонился швейцар, и широкая длинная борода даже коснулась пола.

Сунув в китель пожалованный рубль, он угодливо распахнул перед посетителями дверь:

— Захаживайте, Петр Николаевич, не забывайте нас.

— Непременно, голубчик.

Петр Николаевич подсадил в пролетку барышню, после чего уверенно взобрался сам.

— Куда вас, ваше сиятельство? — поинтересовался извозчик, крепкий старик лет шестидесяти с очень располагающей внешностью.

— На Тверскую, уважаемый, — ответил Петр Николаевич и, как бы нечаянно, коснулся ладонью коленей барышни.

— Как скажете, ваше сиятельство, можно и на Тверскую, — и, махнув легонько плеточкой, заставил вороного жеребца поспешать рысью.

В корзине мелко дзинькали бутылки с шампанским, настраивая Александрова на веселый лад. Он успел отметить, что Евдокия Мироновна не отдернула ножку, когда он слегка коснулся рукой ее бедра.

Очень обнадеживающее начало!

Пролетка лихо летела по затемненной аллее — самое неприятное место на пути к шикарному «Яру». Недели две назад в «Русских ведомостях» сообщалось, что именно здесь недалеко от огромного двухсотлетнего дуба были ограблены и убиты двое сибирских промышленников. Позже Петр Николаевич подъезжал к тому месту, где было совершено смертоубийство, и признавал — не без холодного ужаса, мерзко прятавшегося под самой ложечкой, — что оно едва ли не самое страшное по всей Москве. В широкой кроне дерева свободно мог бы укрыться Соловей-разбойник, а за могучим стволом вполне достаточно места, чтобы спрятаться целой дюжине татей.

Такое неприятное место нужно проезжать, крепко сдавив рукой девичье колено. Александров уже потянулся к упругому бедру Евдокии Мироновны, как извозчик дернул поводья и закричал:

— Тпру, шалавые!

— В чем дело, любезнейший? — стараясь скрыть беспокойство, произнес Петр Николаевич.

— Колесо стучит, ваше сиятельство, — сошел на землю извозчик, — сейчас я погляжу, в чем дело, да дальше тронемся. А то ведь так и ось на дороге можно оставить, — со значением заявил старичок.

— Что же ты не сказал, любезнейший, — скрывая раздражение, произнес банкир. — Мы бы тогда другого подыскали.

— Эх, ваше сиятельство, колесо перекосило, не могли бы подсобить? — всплеснул руками извозчик, озабоченно поглядывая на колеса.

— Чего тебе нужно, голубчик?

— Да плечиком бы поднажать, а я тут колесо вправлю.

— Нет уж, милок, мы другого извозчика подыщем. — Он сунул руку в карман и выудил из него гривенник. — Вот тебе, милейший, за труды.

— Как же вы до города добираться будете, ваше сиятельство? — неожиданно поинтересовался старик. — Место здесь глухое, а извозчики не останавливаются. А у меня поломка всего лишь на пять минут.

Теперь лицо старика не казалось ему располагающим. Обыкновенная разбойная физиономия из шайки Стеньки Разина.

— Это черт знает что! — выругался Александров.

Он неосторожно задел корзину с шампанским, и бутылки зловеще дзинькнули.

— Это вот здесь, барин. Гляньте сюда, — старик показал пальцем на колеса.

Петр Николаевич наклонился, проклиная себя за то, что приходится выступать в не совсем обычной для себя роли эксперта, и недовольно буркнул:

— Ну?

— Чуток правее, — пояснил извозчик.

Петр Николаевич слегка подвинулся. С коротким замахом извозчик стукнул банкира кулаком по затылку. Колени у Александрова подломились, и он упал в наезженную колею.

Извозчик согнулся, заглянул в лицо банкиру, после чего объявил Евдокии:

— Не дышит. Кажись, насмерть зашиб.

— Господи! — перекрестилась барышня. — Как же это ты так, Парамон? Ведь большой грех на свою душу взял.

Извозчик наклонился ниже, разодрал на груди у Петра Николаевича рубаху, так что во все стороны посыпали пуговицы, и, не скрывая вздоха облегчения, произнес:

— Живой… Ишь ты! А я-то думал, что за упокой его души свечу ставить придется. Ну и ладушки.

— Парамон Мироныч! — У самой колеи неловко топтались три босяка, повинно наклонив головы.

— Где вас черти носят? — насупился старик. — Сказано же было, дожидаться около старого тополя.

— Да мы тут, Парамон Мироныч, заплутали малость, — вяло оправдывался верзила с косматыми волосами.

— А я по вашей воле едва душегубцем не стал и Дуняшу на скверное дело подбил, — сурово покосился хозяин Хитрова рынка на босяка. — Вот прикажу на базарной площади выпороть, и будешь лежать с опущенными портами на позор… Пускай на твою задницу базарные девки полюбуются.

— Парамон Мироныч, — перепугался не на шутку верзила, — не выставляй на поругание!

— Ладно, — смилостивился хозяин. — Мешок, надеюсь, приберегли?

— А как же, Парамон Мироныч, все как есть. — И уже с уважением, поглядывая на огромные кулаки старика, протянул: — Тяжелая у вас рука, Парамон Мироныч, как жахнул, так он мурлом в глину. Зарылся, даже не охнув. А ну взялись! — прикрикнул Андрюша на стоявших рядом босяков. — Не корячиться же Парамону Миронычу. Взяли за руки да за ноги. Кажись, отходит, вон ногой задрыгал. Мы там, Парамон Мироныч, соломки заготовили, отнесем его. Ежели помрет, так землицей присыплем.

— Ладно, ступай себе, — смилостивился старик, — а мы с Дуняшей далее поедем.

Старик взобрался на передок и дернул вожжами:

— Пошла, родимая. Вези на Хитровку. Ты уж, Дуняша, не обессудь, что так получилось, но лучше тебя этого никто не сумел бы сделать.

Некоторое время пролетка, освещаемая уличными фонарями, была различима, а потом затерялась в густых сумерках совсем.

— Что делать-то будем? — посмотрел на Андрюшу хитрованец лет тридцати с огромными глазами.

— А что еще с ним делать-то? — очень искренне удивился Андрюша. — Придушим его да закопаем где-нибудь неподалеку. Парамон Мироныч не хотел свои руки паскудством марать, вот поэтому и нам передоверил. Он, как с каторги бежал, дал перед Господом зарок своими руками кровушки не лить и свечу на том Богородице поставил. Вот те крест!.. Ну давай, ребятки, оттащим его подалее от дороги, а то, часом, заприметит кто. Ох и славненько, что хозяин меня помиловал, а то, глядишь, неделю не сесть мне с испоротой задницей.

— Андрюша, а почто это вдруг хозяин банкира пожелал сгубить? — согнулся под тяжестью неподвижного тела лопоухий разбойник.

Петра Николаевича оттащили в глубину аллеи. Андрюша вытащил из кармана обрывок веревки, попробовал его на крепость и отвечал равнодушным голосом:

— Из-за питомца своего беспокоится. Дорожит он им очень. Видать, наш банкир чем-то не угодил Савелию, вот он и решил самолично ему услужить. Душить-то приходилось? — посмотрел Андрюша на пучеглазого.

— Вот еще, — сконфузился тот малость.

— На вот тебе шнур, — Андрюша сунул в руки конец веревки. — Надо же тебе когда-нибудь учиться.

Глава 12

Уже в половине седьмого здание уголовной полиции в Малом Гнездниковском переулке было заполнено народом. Кроме надзирателей и чиновников здесь были околоточные, жандармы, городовые. Явилось даже несколько дворников, у которых на поясе демонстративно висел свисток, свидетельствующий о том, что и они не последняя спица в колесе. С важным видом они шастали между жандармами и, несмотря на внешнюю суровость, больше напоминали плотву, угодившую на нерест к щукам.

Никто не знал, для чего Аристов собрал у себя едва ли не всех городовых Москвы.

— Господа, на днях должен прибыть великий князь, — уверенно строил предположение околоточный лет сорока. — У меня сейчас гостит троюродный племяш, он в камер-юнкерах в Петербурге служит. Так вот, он обмолвился, что его высочество должно быть. Со дня на день. Думаю, мы здесь для того, чтобы охрану ему обеспечить. А то в наше время всякое случается. Не приведи господи! — Он бегло перекрестился.

В такие дни высказывались самые невероятные предположения, и если бы кто-то сейчас заявил о том, что собрались они для того, чтобы господин Аристов сообщил им о начале военной кампании в Крыму, то каждый из присутствующих встретил бы слушок с должным пониманием.

— Господа, здесь совсем иное, — объяснял надзиратель лет тридцати со светлой макушкой на самой середине. — Пришел циркуляр о том, что в Москве появилась группа мошенников, выдающих себя за членов императорского дома. Они сумели втереться в доверие к болгарскому царю и выкрали из его сокровищницы корону. А один из них, поговаривают, был даже любовником шведской королевы!

— Ну это вы загнули, батенька, — возразил околоточный. — Она же старуха. Это каким надо быть бесчувственным, чтобы на старушку позариться.

— Здесь вы не правы, — почти обиделся надзиратель. — Женщина она в теле, а потом…

— Господа! — раздался громкий голос Ксенофонтова. — Григорий Васильевич вас всех просит к себе.

Разговоры умолкли, и собравшиеся, словно прочувствовавшись моментом, направились в кабинет Аристова. Некоторые впервые попали к генералу на прием, а потому порог его кабинета перешагивали с особым трепетом.

— Прошу вас, господа, рассаживайтесь, — великодушно махнул генерал на длинный стол, укрытый зеленым сукном. И после того как все расселись, Аристов заговорил вновь: — Господа, вы, очевидно, уже знаете, что ночью был убит банкир Александров. Мне совершенно точно известно, что на Хитровке имеются притоны, где продается краденое. И представьте себе, господа, именно там обнаружились предметы и драгоценности, которые были похищены в сейфах за последние полгода. И я совершенно не исключаю, что медвежатник, которого мы столь долго разыскиваем, находится именно там. — Григорий Васильевич сделал паузу, прошелся взглядом по напряженным лицам присутствующих и добавил: — Во всяком случае, вам нужно будет всегда помнить об этом. А теперь о самом главном, для чего я вас позвал… Этой ночью мы с вами произведем облаву на Хитров рынок. Разумеется, наших сил будет недостаточно, и поэтому я попросил у градоначальника помощи. Он обещал выделить нам тысячу человек городовых. — Генерал посмотрел на часы. — Через полчаса они будут здесь. А поэтому, господа, никто из вас до двенадцати часов не должен выходить из этого здания. Конечно, вам я доверяю полностью, но мне бы хотелось исключить любую случайность. А теперь давайте, господа, обсудим детали. Руководить предстоящей операцией я назначаю… — Аристов сделал небольшую паузу, заставив обратить на себя взгляды всех присутствующих.

Надзиратели смотрели с нескрываемым ожиданием. Кто действительно не проявлял к происходящему интереса, так это околоточные. Как правило, это были или безусые юнцы, которым невозможно было доверить солидного дела, или степенные дядьки, обремененные горластыми домочадцами. Очередное ночное бдение каждый из них воспринимал как пилюлю в собственной судьбе и желал только одного — не попадаться на глаза начальству.

— …назначаю господина Ксенофонтова.

Влас Всеволодович поднялся и слегка наклонил голову. Его пухлые щеки чуть порозовели. В этот раз ему предстоит руководить, а значит, не придется носиться по улицам со свистком в кармане. Приятно, черт возьми!

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Вы все хорошо знаете господина Ксенофонтова, и поэтому представлять его нет особой нужды. Так вот, наша главная задача — окружить Хитров рынок и не выпускать оттуда никого до окончания операции. Особое внимание нужно будет обратить на кулаковские дома. По нашим агентурным данным и по прошлым облавам можно судить, что именно там находятся организаторы преступлений. Особое внимание нужно обратить на хозяев ночлежных домов: частенько обитатели ночлежек за постой расплачиваются крадеными вещами. Допросить нужно будет всех. Безо всякого исключения. Среди обитателей ночлежек могут находиться преступные элементы. Следите за тем, чтобы все двери комнат были распахнуты. Если кто будет сопротивляться, хватайте и доставляйте в полицейский участок.

Молодые околоточные смотрели на генерала Аристова с трудно скрываемым обожанием. Для них в эту минуту он представлялся фельдмаршалом, наставляющим своих бойцов на решающее сражение. Каждый из них был наслышан о некоторых грешках начальника, но при всем этом дело свое он знал преотлично. Григорий Васильевич не брезговал лично появляться в ночлежных углах и частенько сам проводил допросы наиболее подозрительных субъектов.

— Советую всем быть крайне осмотрительными, — слегка повысил голос генерал. — Среди них могут быть самые непредсказуемые натуры. Они могут палить из револьверов, могут броситься на вас с ножом, и поэтому я допускаю применение оружия, — со значением посмотрел он на Ксенофонтова, как будто разглядел в нем страстного стрелка. — Всех, кто внушает хоть какое-то малейшее опасение, следует отводить в полицейский участок. А тех, у кого не имеется документов, нужно будет поместить в приемник-распределитель, позднее ими следует заняться более тщательно. У меня имеется предчувствие, господа: сегодня нас ожидает очень неплохой улов. — Аристов посмотрел на часы, а потом добавил: — Еще вот что, вам составят компанию несколько репортеров, которые будут подробнейшим образом освещать события. Так что, господа, предоставьте им пищу для публикаций.

— Сделаем все, что сможем, ваше сиятельство! — отозвался со своего места Ксенофонтов на правах старшего.

— А теперь, господа, — Аристов сделал паузу, — позвольте откланяться, мне нужно ехать на встречу с градоначальником.

Он еще раз выразительно посмотрел на часы, всем своим видом давая понять, что даже в любой час дня или ночи у него могут быть важные государственные дела, и бодрым шагом направился к выходу.

У самого здания его поджидала отличная пара с пристяжной. В его распоряжении имелся автомобиль «Мерседес-Бенц». Но беда в том, что авто ломалось в самое неподходящее время. Не далее как на прошлой неделе в поздний вечер Аристов навестил одну красивую мещанку, проживавшую за Крестовой заставой. Возможно, он остался бы у нее до самого утра, а уже от нее направился бы прямо на службу. Но на Большой Дмитровке намечалась нешуточная карточная игра, которая заставила генерала по ускоренной программе сделать все то, на что ранее он отводил почти целую ночь. «Мерседес» не проехал и полутора километров, как правое колесо заскочило в какую-то яму, до самого верха наполненную жидкой грязью. И генералу ничего более не оставалось, как задрать штанины до самых колен и ожидать, пока шофер вывезет авто из ямы. Но даже после этого автомобиль отказывался ехать. Он урчал, как дикий потревоженный зверь, чихал, словно простуженный больной, и даже фыркал, всем своим видом давая понять, что его место в сокольнической больнице, но уж никак не на затемненных улицах Москвы, и, вконец сдавшись, Аристов оставил шофера сторожить машину, а сам отправился пешком.

Иное дело лошадки, задерут хвост трубой и за считаные минуты доставят тебя в любой конец Москвы.

— Не пьян ли ты, Яшка? — на всякий случай поинтересовался Григорий Васильевич.

— Да как же можно, ваше сиятельство! — искренне завозмущался парень. — Вот вчера было дело… Но на то и причина была. У моей крали день ангела случился. Ну, сами понимаете, ваше сиятельство, там, где одна рюмка, там и другая, а тут уже и третья подходит. Но сегодня — ни-ни. Это точно! Я ведь понимаю, служба у нас на первом месте.

— Ишь ты какой сознательный, — Аристов плюхнулся на мягкое сиденье.

— Куда мы в этот раз, ваше сиятельство? К мадемуазель Натали, в номера или…

— Послушай, голубчик, а не слишком ли ты много себе позволяешь? — повысил голос генерал.

Кучер, оставаясь при генерале, невольно был поверенным многих его личных секретов. Яшка Гурьев знал наперечет всех женщин, к которым генерал заезживал «на часок». Генералу достаточно было назвать район, и кучер лихо подвозил его к нужному дому, мощным оперным басом заставляя разбегаться во все стороны медлительных прохожих. Даже извозчики спешили свернуть в близлежащие переулки, когда издалека видели его огромную, почти демоническую фигуру, расхристанную до самого пупа. Кучер Яшка был воплощением русской красоты: косая сажень в плечах, роста тоже немалого — под стать былинным богатырям, а когда тряс кудрями, так девки охали от восхищения. Яшка благоволил и хорошеньким горничным, и молодым вдовам. Не однажды тайные пассии господина Аристова делали ему многозначительные знаки, и он немедленно пользовался их приглашением.

Немало приятных минут ему доставила и мадемуазель Натали, выписанная князем Трубецким из Саратовской губернии в качестве гувернантки для малолетних детей.

— Ваше сиятельство, да разве я бы посмел! — очень искренне оскорбился Яшка, вспомнив при этом номера «Эрмитажа», где они весело, в смежных номерах, проводили времечко с молодыми кокотками. — Так куда же мы сейчас поспешаем?

— Знаешь что, любезнейший, давай тронемся к дому князя Гагарина. У меня там имеется кое-какое неспешное дельце.

— Будет сделано, ваше сиятельство! — с серьезностью в голосе ответствовал Яшка.

Все дела Григория Васильевича Яшка знал наперечет. Первое — это вдоволь поиграть в карты, и второе — при случае соблазнить хозяйку дома. В особняк князя Гагарина Григорий Аристов заявлялся для того и для другого. И Яшка втихомолку завидовал успеху Григория Васильевича у полногрудой хозяйки дома.

Через полчаса пара с пристяжной лихо подкатила к парадному крыльцу особняка Гагариных. Лошади хрипели от быстрого бега и возбужденно стучали коваными копытами по темно-зеленому брусчатнику.

В дверях появился лакей с длинной курчавой бородой. Его можно было бы принять за генерала — тот же суровый взгляд, те же величественные движения, даже голос — басовитый и величественный, словно клокотание разбуженного вулкана. Но, заметив сошедшего на брусчатку Аристова, он рассыпался в любезностях.

— Ваше сиятельство, как мы рады несказанно! Княгиня все о вас спрашивала, а я, свет-батюшка, не знаю, что и отвечать. Обещались второго дня быть, а вас все нет.

— Дела, знаешь ли, голубчик, я ведь на государевой службе. А начальство за ротозейство строго спрашивает. — Григорий Васильевич бодро поднялся на высокое крыльцо.

Швейцар широко распахнул перед ним дверь, и генерал важно вошел в залитую светом гостиную.

Анну Викторовну Аристов увидел перед огромным зеркалом. Она была в белом длинном бальном платье.

Княгиня обернулась.

— Боже мой, как я рада вас видеть, — протянула она руку для поцелуя. — Признайтесь откровенно, что вы явились сюда не из-за меня, а ради карт.

Григорий Васильевич галантно наклонил голову, пощекотав запястье княгини ухоженной бородкой, и притронулся губами к ее пальцам.

— Анна Викторовна, вы меня обижаете. Как вы могли подумать такое!

— Да полно вам, — отмахнулась княгиня. — Раздариваете комплименты, а сами в это время думаете о покере. Знаю я вас, мужчин, — бережно взяла она его под руку. — Вот лучше скажите, почему так долго не приходили к нам? Не бываете даже в приемные дни! — Княгиня озорно посмотрела на слегка посуровевшее чело государственного чиновника. — Почему вас не было в прошлую пятницу?

На лице Аристова отобразилась работа мысли. Следовало что-то срочно придумать. Подчас княгиня поражала его своей прозорливостью. Из нее получился бы очень неплохой агент, тем более что в ее салоне любила бывать едва ли не вся высшая знать Белокаменной. Но кто знает этих аристократов, предложишь ей подобное и можешь потерять в перспективе первоклассную любовницу. Она ведь и обидеться может.

Дело в том, что в прошлую пятницу Аристов действительно был занят. До самого вечера он просидел в департаменте, а ближе к девяти часам съехал на конспиративную квартиру, где встретился с секретным агентом — молодым тенором цыганского хора Алякринского. Тенор проживал в дешевой гостинице на окраине, где любили останавливаться молодые офицеры и холостяки, прибывавшие в Москву для увеселений. Благо что половина номеров была заполнена третьесортными артисточками, падкими на дармовое шампанское, да мещаночками, мечтавшими встретить в гостиничных коридорах какого-нибудь сибирского промышленника.

Секретный агент проживал в этой гостинице уже третий год. В его обязанность входило наблюдать за всеми подозрительными личностями, что порой объявлялись в гостинице. Два раза в неделю он должен был докладывать обо всем, что увидел и услышал. Молодой тенор был изрядным мерзавцем и за свои услуги требовал хорошие гонорары. Правда, с его помощью удалось обнаружить десятка полтора убийц, объявленных в розыск.

— Помилуйте, Анна Викторовна, — делано взмолился Аристов. — Не казните так строго! У меня же служба. И в тот день я действительно был очень занят.

— Ох, полноте, Григорий Васильевич, знаю я вас, — строго погрозила пальчиком княгиня. — Все ссылаетесь на занятость, а сами, наверное, заводите романы с девушками. Рассказываете им о своей работе!

— Анна Викторовна, разве современным барышням интересно слушать о полицейских делах? Они сейчас все больше грезят политикой. А у нас, знаете ли, грязь!

Григорий Васильевич посмотрел на камердинера, который каменной статуей застыл у широкой мраморной лестницы. Он был доверенным княгини. Анна Викторовна выписала дядьку из родового имения, как человека преданного и абсолютно надежного. Под взором его внимательных глаз прошла большая часть жизни княгини. Наверняка он был поведан и в последнюю сердечную привязанность своей подросшей любимицы.

Камердинер не отвел взгляда, когда Аристов принялся разглядывать его почти в упор. Он лишь слегка наклонил голову, приветствуя гостя, и у начальника московского уголовного розыска не оставалось более никаких сомнений в том, какое милое приключеньице произошло между ним и хозяюшкой за толстыми непроницаемыми портьерами.

— Ах, как бы мне хотелось увидеть вас в работе, Григорий Васильевич!

Аристов приостановился, в задумчивости почесал подбородок и чуть сдержанно отвечал:

— Вот как! Хм… Я думаю, что это неплохая идея, Анна Викторовна.

— Ой, как это замечательно! — захлопала в ладоши княгиня. — Когда же это произойдет?

Григорий Васильевич посмотрел на часы и уверенно отвечал:

— Уже через два часа. Мы сегодня проводим облаву на Хитровке, и вы можете посмотреть, что представляет из себя этот народец.

— Вы серьезно?

— Вполне. Там встречаются весьма прелюбопытные типы. Это вас позабавит. Однажды мне довелось увидеть среди хитрованцев графиню.

— Неужели графиню? — изумилась Анна Викторовна.

— Самую что ни на есть настоящую! А в прошлый раз мне довелось беседовать с художником, чьи картины выставляются в Третьяковской галерее. Есть там и писатели, философы…

— О! Вполне интеллектуальная публика, — восторженно воскликнула княгиня.

— Боже, Анна Викторовна, не будьте так наивны. Все это, разумеется, в прошлом. Большей частью там совершенно опустившиеся люди, пьяницы, хулиганы, уголовники всех мастей, убийцы! Вы не представляете, какой ужасный запах в ночлежках! Туда определенно нужно заходить с надушенным платочком и держать его у самого носа.

— Не отговорите, я еду с вами!

— И вы собираетесь прогуливаться по Хитровке в своем бальном платье? Нет, княгиня, я вам этого не позволю. Для такого серьезного путешествия нужны сапоги, какой-нибудь старый серенький плащик, и вообще одежда должна быть попроще. Вам могла бы горничная одолжить что-нибудь из своего гардероба? — Аристов серьезно посмотрел на княгиню.

— Генерал, вы шутите?

— Отнюдь, уверяю вас, путешествие будет опасным. А ваше платье должно остаться здесь под присмотром прислуги.

— Фи! Я не согласна, — честно доиграла до конца свою роль княгиня. — Вам придется, любезный мой генерал, ехать на Хитровку без меня.

— Искренне сожалею, мне будет вас не хватать.

Взяв под руку генерала, княгиня повела его на второй этаж. Анна Викторовна украдкой потаскивала его за локоток, и Григорий Васильевич без труда сумел догадаться, что престарелый князь вновь затосковал по ушедшим годам и, оставив молодую супругу на попечение гостей, вновь отправился к стареющей приятельнице предаваться воспоминаниям.

Аристов обернулся: широкие портьеры закрывали окна — молчаливые свидетели недавнего греха.

— Когда вас ждать, мой желанный друг? — Вопрос был задан очень серьезно. Отвечать на него следовало обязательно.

Григорий Васильевич немигающим взглядом смотрел в чистые темно-синие глаза княгини. Анна Викторовна не желала дорогих развлечений, ей нужен был просто сильный мужчина, которому, хотя бы иногда, она могла бы положить на грудь свою красивую голову. Жаль, что для этой роли она выбрала именно его. Аристов осознавал, что совершенно не годится в постоянные партнеры.

— В ближайшую неделю я действительно не могу… Служба! Честно говоря, даже сейчас я должен был находиться в полицейском департаменте, но мне очень хотелось вас увидеть, поэтому я здесь.

— Но вы побудете хоть немного? — В голосе слышалась неприкрытая мольба.

— Через час-полтора мне нужно будет уйти.

— Ладно, шалунишка! — едва притронулась княгиня указательным пальцем к носу Аристова. — Я вам верю. Но не обманывайте, что вы пришли сюда из-за моих прекрасных глаз. — Она слегка погрозила пальчиком. — Вас ведь еще интересует покер, не так ли? Я начинаю ревновать вас к картам. Ну ладно, ступайте, — и она слегка подтолкнула его в зал, где за дюжиной столиков шла оживленная карточная игра.

— Ваше сиятельство! — услышал Аристов чей-то задорный голос.

Григорий Васильевич обернулся. Навстречу ему шагнул молодой мужчина с обаятельной улыбкой. Аристов выглядел слегка смущенным, он мгновенно вспомнил своего недавнего визитера и, конечно, догадался, что разговор должен пойти об одолженных деньгах. Генерал как раз имел с собой достаточную сумму, но если он сейчас вернет Родионову долг с благодарностью, то ему придется отказаться от участия в сегодняшней игре.

«Черт бы его побрал!» — мысленно выругался Аристов, но его улыбка при этом сделалась еще шире.

— Здравствуйте, дорогой друг, знаю, о чем вы хотите сказать, — Григорий Васильевич сделал неуверенное движение во внутренний карман пиджака. — Так вот, я готов.

— Что вы! — запротестовал Родионов. — К чему спешить?

Аристов сделал неопределенное движение плечами: мол, ну, если вы не настаиваете, тогда давайте повременим.

— Я хотел предложить вам присоединиться к нашему столу — у нас как раз не хватает одного человека.

— Вот как? С удовольствием, — отозвался генерал, почувствовав в кончиках пальцев знакомый зуд.

— В баккара?

Генерал невольно расплылся в доброжелательной улыбке. Он считал, что ему в жизни прекрасно удаются только две вещи: обольщение женщин и игра в баккара. Аристов предпочитал ее всем остальным играм. Однако, опомнившись, сумел соорудить кисловатое лицо и отвечал безрадостно:

— Право, не знаю. Я не очень силен в правилах. Но как же вам откажешь? Так где ваш стол? — Последняя фраза прозвучала с готовностью.

Родионов ответил ему понимающей улыбкой.

— Вот сюда, пожалуйста, генерал, — указал он на соседний стол, где уже сидели двое мужчин.

Сидящие, привстав, поклонились генералу и вновь взялись за карты. Сердце Григория Васильевича радостно екнуло, когда он посмотрел на выставленную кассу. В центре стола большой стопкой возвышались сотенные купюры. Даже по самому скромному подсчету можно было утверждать, что на столе лежит не менее тридцати тысяч рублей. Этих денег вполне хватит на то, чтобы отдать долг Родионову и расплатиться с изрядно поднадоевшими кредиторами.

Карты раскладывал черноволосый малый лет двадцати пяти. Колода в его руке выглядела так же естественно, как ложка в руке обжоры, и создавалась полнейшая иллюзия того, что он в жизни не держал ничего, кроме карт.

У помощника банкомета — рыжеватого парня лет тридцати — была мелочь: пятерки, десятки, четвертные, но их количество тоже не поддавалось счету. Банкомет и помощник мило улыбнулись генералу, когда он сделал ставку.

Лицо банкомета показалось генералу знакомым.

Боже мой! Григорий Васильевич даже повеселел. Перед ним сидел в недалеком прошлом банный вор. Видно, он оставил свой прежний промысел, так как роль банкомета, очевидно, приносила ему куда больший доход. Генерал сделал над собой усилие, и лицо его приняло прежнее выражение. Похоже, что банный вор его не узнал.

Банные воры — особая каста, со своими многочисленными обычаями и традициями, и черноволосый принадлежал к самым удачливым из них. Но вся сложность заключалась в том, что брюнет ни разу не был пойман и о его успехах Аристов мог судить только по рассказам его менее удачливых коллег, волей случая оказавшихся в тюремном замке у Бутырской заставы. Черноволосый не был судим, а следовательно, имел неплохую возможность заполучить место банкомета у князя Гагарина, чем не преминул воспользоваться.

— Поднимите карты, ваше сиятельство, — услышал Аристов мягкий голос бывшего вора.

Григорий Васильевич отказывался верить — на руках был марьяж. Брюнет смотрел с нарочито невозмутимым видом. Теперь у Аристова не оставалось никаких сомнений в том, что чернявый подыграл ему. Но как это воспринимать — как плату за молчание?

— Ваше сиятельство, — вновь услышал Аристов убаюкивающий голос брюнета. — Ваше слово!

— Господа, прошу прощения, но, кажется, на этот раз я выиграл, — и Аристов осторожным движением перевернул карты.

— Наши поздравления, генерал, — Савелий Николаевич первым справился с шоком. — Вам сегодня везет.

Банкомет пододвинул к Аристову деньги.

— Господа, это только начало моего вечера, и я в самом деле очень желаю, чтобы он закончился для меня удачно.

С видимой ленцой генерал принялся засовывать в портмоне «катеньки».

— Что же у вас планируется на сегодня? — поинтересовался Савелий Николаевич.

Банкомет уверенно тасовал карты: распихивал их в середину колоды, разворачивал веером и вновь собирал в аккуратную стопку. Проделывал он свои операции профессионально, и несложно было догадаться, что за карточным столом малый провел большую часть своей жизни.

— Знаете, господа, сегодня я наведываюсь в рассадник московской преступности.

— Это куда же, ваше сиятельство? По Москве таких мест набирается немало, — слегка улыбнулся Родионов.

Григорий Васильевич поднял карты.

— Есть одно… — Он посмотрел на часы и продолжил: — Через час там начнется облава. Но сами понимаете, я вам говорю секретную информацию и поэтому ни-ни, — многозначительно приложил палец к губам генерал.

Аристов раздвинул карты. Избалованная фортуна этот вечер решила провести с ним — на руках он держал три туза.

— Мы понимаем вас, ваше сиятельство. Это, очевидно, Хитровка?

Генерал усмехнулся:

— У нас имеется серьезное предположение, что медвежатник, о котором так много говорят в последнее время в Москве, или сам родом с Хитровки, или имеет в этом месте своих людей. Мне бы хотелось убедиться в этом лично. Господа, знаете, я выиграл опять.

Медленнее, чем следовало бы, Аристов перевернул карты.

— Вам везет сегодня, ваше сиятельство, — улыбнулся Родионов.

— Определенно, мой друг!

Брюнет небрежным, но точным движением профессионального каталы собрал карты в общую кучу и выбросил их в корзину.

— Господа, пора менять колоду. Если не возражаете, давайте прервемся минут на пять, я принесу несколько нераспечатанных колод.

Правила требовали того, чтобы каждая игра начиналась с новой колоды карт, и у Гагариных в запасе их было не меньше, чем в каком-нибудь казино Баден-Бадена. Коллекция карт была богатейшей, представленная практически всеми странами мира, но играть, как правило, предпочитали немецкими, которые отличались отменным качеством атласной бумаги.

Игроки полезно воспользовались неожиданной паузой. Подскочивший лакей распечатал бутылку «Вдовы Клико» и разлил шипучее вино в высокие хрустальные бокалы.

— Ох, извините, господа, я вынужден вас оставить, — печально улыбнулся Родионов. Он вытащил из нагрудного кармана часы и щелкнул крышкой. — Да-с! Боюсь, если я опоздаю, меня не будут дожидаться.

— Признайтесь, Савелий Николаевич, — погрозил пальцем Аристов, — наверняка здесь замешана дама!

Родионов улыбнулся.

— Возможно, генерал, — и, слегка поклонившись, бодрым шагом вышел из зала.

Банкомет поджидал Родионова у самой лестницы. В руках он сжимал небольшую плетеную корзину, в которой лежало десятка полтора колод карт. Ему пора было возвращаться в зал, и оттого он заметно нервничал.

Савелий остановился, сделав вид, что поправляет запонки, и, ни на кого не глядя, произнес:

— Вот что, Аркаша, сделай так, чтобы его сиятельство задержался у вас часа на три. Не мне тебя учить, как это делается. Ты меня хорошо понял?

— Да, Савелий Николаевич.

— Вот и отлично, а теперь ступай!

Аркадий украдкой стрельнул глазами на площадку лестницы, где с канделябрами в руках стояли слуги, наряженные в одежду петровской эпохи, — княгиня любила театрализованные действа. Слуги были настолько поглощены созерцанием стен, что не обратили внимание на то, как банкомет быстрыми движениями переменил несколько колод. После чего уверенно распахнул дверь и вошел в зал.

Глава 13

Лицо Савелия обдало вечерней прохладой. За углом его уже поджидал экипаж, спрятавшийся в глубокой тени деревьев, да так, что его невозможно было рассмотреть даже при ярком уличном освещении.

Некоторое время он постоял около крыльца, словно о чем-то раздумывая, а потом, беззаботно помахивая тростью, неторопливо направился к экипажу.

Савелий удобно расположился на сиденье и громко произнес:

— На Тверскую, голубчик, двугривенный тебе за скорость.

Андрюша, почувствовав игру, так же весело отвечал:

— Слушаюсь, ваше благородие. Это мы мигом устроим за такую плату. — И, хлестнув лошадку плетью, прокричал на всю улицу: — Ну чего застыла, старая, не слышишь, что ли, хозяин торопиться велит!

Лошадь весело застучала по булыжнику, заглушая слова Савелия.

— Вот что, Андрюша, сейчас ты свернешь направо и высадишь меня около Ильинки. А сам что есть мочи гони на Хитровку и скажи старику Парамону о том, что сегодня ночью будет облава.

— Понял.

— Пускай товар припрячут. Сегодня не самый лучший день, чтобы задорить фараонов краденым. Да и сам пускай схоронится где-нибудь в укромном месте. И чтобы поторопился! Хитровку оцепят уже через час.

— Слушаюсь, Савелий Николаевич, — понимающе протянул Андрюша и вдоль спины огрел лошадку тяжелой плетью. — А сами вы куда?

— А у меня здесь свои дела имеются.

— Пошла, родимая! — крикнул Андрюша, и лошадь, опасаясь очередной горячительной добавки, прибавила ходу.

— Останови здесь, — приказал Савелий.

— Тпру! — потянул на себя поводья Андрюша, и животное, сердито боднув воздух, замерло. — Вы бы, хозяин, поберегли себя, мало ли чего. Да и время нынче неспокойное, как бы кто из пришлых не сгубил.

— Не беспокойся за меня, поезжай! — сказал Савелий и, не оборачиваясь, направился в сторону Ильинки.

Фасад Московской биржи величественно проступал в сгустившихся сумерках. На фоне двухэтажных строений государственное здание выглядело огромным кораблем среди утлых суденышек. Вдоль фасада неторопливо прохаживался городовой, и по его унылому лицу было заметно, что он проклинал ночное дежурство и не мог дождаться часа, когда наконец явится смена.

Савелий Родионов остановился в двух кварталах от биржи. Осмотрелся по сторонам: улица выглядела пустынной, только где-то на противоположной стороне улицы, от душевной тоски, заунывно тявкала собака.

Родионов свернул в переулок, остановился у небольшого деревянного домика с махонькими окнами и негромко постучал пальцами в окно. Сначала было тихо, а потом в глубине комнаты вспыхнул фитиль от лампадки и чей-то рассерженный голос пророкотал:

— Кто это?! Кого там несет в такую темень?!

— Открывай, Антон! — добавил в голос строгости Савелий. — Свои!

Занавески на окне дрогнули, и в следующую секунду показалась взлохмаченная мужская голова. Лицо вытянутое, а на самом подбородке пучок темных волос.

— Боженьки святы! Неужто это вы, Савелий Николаевич? — растянулось в доброжелательной улыбке лицо. — Кабы знать, я бы подготовился. Чаю бы хоть доброго у Елисеева купил.

Дверь открылась, и на пороге появился молодой мужичонка лет двадцати пяти.

— Проходите, Савелий Николаевич! Какая радость, какая радость! Ну кто бы мог подумать. Я сейчас чайку поставлю.

Родионов прошел в махонькую прихожую. Хозяин чем-то погремел в самом углу, и в комнате тусклым светом замерцала лампа.

— Ты все подготовил, Антон, что я просил?

— А как же, Савелий Николаевич, подготовил, как вы просили. А только разве сегодня? — осторожно поинтересовался Антон Пешня. — Кажись, мы на другой день сговаривались.

— Все изменилось, Антон, придется сегодня.

— Ну, ежели так, — неуверенно протянул Антон и скрылся в соседней комнате. — Куда же я его запрятал, — рылся он шумно: на пол мягко падали какие-то вещи, с мелким дребезжанием опрокинулся металлический предмет, а еще через мгновение раздался победный голос Антона: — Едрит твою! Отыскался. Это надо же так затолкать. А все потому, что беспокойства нынче много, жандармы под окнами так и шныряют. Никогда не знаешь, когда их нелегкая в дом может занести. — Антон вышел, сжимая в руках маленький чемоданчик, слегка поцарапанный, но не старый. С таким багажом на улицах Москвы встречаются посыльные, да еще мелкие служащие, заявившиеся в Белокаменную для удовольствий.

Савелий взял чемодан, щелкнул замками и внимательно осмотрел реквизит: инструменты лежали в ячейках, сверла в особом кармашке, а дрель, пристегнутая короткими кожаными ремешками, в специальном углублении, здесь же — небольшой молоток с заостренным наконечником.

Савелий аккуратно закрыл крышку и произнес:

— Кажется, все.

— Обижаешь, хозяин. Здесь все, до единого сверлышка.

— Ладно, обидчивый какой нашелся, — примирительно произнес Савелий. — Пошутил я.

Губы Антона разошлись в доброжелательной улыбке.

— Да я знаю, хозяин, что вы напрасно не обидите. А я чемоданчик-то далеко упрятал — оттого, что ко мне городовой начал захаживать. Постучится вот так в окошечко и требует, чтобы я ему открыл. А куда денешься? — всплеснул Антон Пешня руками. — Отворяешь. Так вот, он в комнату зайдет, о том о сем спрашивать начнет. Поинтересуется, справная ли у меня баба, не щиплет ли меня за бороду, когда я спозаранку возвращаюсь. А потом достанет початую клюквенную настойку и нальет себе в стакан. Хряпнет от души и долой с моих глаз. И так каждый день, а то бывает, что и по два раза заходит. Говорит, служба у него так веселее проходит. Оно и понятно, что веселее. Я, бывает, приложусь иной раз, так в голове такая музыка заведется, что ничего другого и не надо.

— Ладно, Антон, одевайся побыстрее. Время не терпит. Ты не забыл, что нужно делать?

— Как же можно, хозяин?! Да не в жисть! Ох, господи, куда же она подевалась-то, — завертел Пешня головой и, натолкнувшись глазами на легкую кожаную тужурку, лежавшую комом на лавке, облегченно воскликнул: — Вот она! А то знаете ли как бывает… Так мы сейчас?

— Нет, планы меняются, мы идем на Московскую биржу.

— Вот как? Но ведь там же городовой.

Савелий улыбнулся:

— Это ведь только усиливает остроту ощущений! Или я не прав?

* * *

Некогда Антон Пешня был собачьим вором, и поэтому от него постоянно разило псиной. Собаки в ту пору принимали его за своего и радостно махали ему хвостами, приглашая в свою дружную стаю. Даже внешне он напоминал пса — скулы его слегка были вытянуты, нос крошечный, а небольшие уши заострены кверху. Природа ошиблась, наделив его человеческим обличьем, ему следовало родиться хитроватой болонкой и с писклявым лаем хватать прохожих за штанины. Но вместо этого он стал профессиональным собачьим вором.

На свете не существовало собаки, которую он не сумел бы увести: Пешню одинаково обожали стриженые пудельки и мохнатые сенбернары, борзые и ротвейлеры. Причем он не прикармливал их мясом, как это делали другие собачьи воры, а просто по-хозяйски хватал за ошейник и отводил к заказчику. Только в отдельных случаях он подзывал воспротивившуюся собаку свистом, который действовал на псину так же магически, как призыв сирен к проплывающему мимо судну с истосковавшимися по женской плоти моряками. Его завистливые «коллеги» утверждали, что он знает некое затаенное слово, что позволяет ему сговориться даже с сердитыми бульдогами, и в шутку пытались выведать у него приворотное средство.

В число клиентов Антона Пешни входили самые разнообразные люди: мещане, купцы, молодые офицерики и, случалось, серьезные дамы; дважды он имел дело с аристократами. Графини желали иметь в своих покоях сеттера редкой породы, княгини хотели прогуливаться в обществе терьера. Но особенно Антон Пешня предпочитал иметь дело с молодыми франтами, которые старались жить так, как будто у каждого из них было многомиллионное состояние. Даже имея в кармане всего лишь рубль, они оставляли швейцару на чай полтину с большей легкостью, чем это проделывает сибирский золотопромышленник. Франты всегда давали аванс, а если собака соответствовала всем указанным требованиям, то могли добавить за старание. И только редкий раз Антон Пешня продавал собак на рынке, который так и назывался — Собачий. В этом мире он был человек известный. Когда он появлялся на Неглинном проезде в сопровождении нескольких псов, знающие люди предупредительно поднимали шапки и уступали в торговых рядах лучшее место.

Возможно, Пешня и дальше расширял бы свой промысел, скапливая капиталец на благополучную старость, если бы однажды не украл у благообразного старика махонького черного спаниеля, которого тут же поволок на Собачий рынок. Антон Пешня не простоял и получаса, как к нему подошли трое.

— Хороша собачка, — весело похвалил один из них — молодой красавец с длинными рыжими волосами, лет двадцати пяти.

— С такой псиной хорошо на уток ходить, — согласился другой, поменьше ростом и с широкой грудью.

— Верно, господа, — важно согласился Антон Пешня. — Я с этим псом все болота в Подмосковье обшарил. У него нюх на уток отменный.

— Как же зовут твоего красавца? — широко улыбнулся третий — сутулый молодец лет тридцати.

— Черныш его зовут, ты посмотри, какой он темный.

— Красивое имя, — согласился длинноволосый. — Сам выбирал?

— А то как же? — почти оскорбился Антон Пешня. — Ух ты, красавец! — любовно потрепал он псину по загривку.

— Сколько же стоит твоя собака? — продолжал улыбаться сутулый.

— Я бы ее вовсе не продавал, — приуныл малость Антон Пешня. — Да моя женушка уж больно настырная. Надоела мне, говорит, твоя собака. Одни волосья только от нее. Убирать уже устала. Отведи, говорит, ее на рынок, пока я сама не отвела на живодерню. Чего тут еще попишешь? — бессильно развел он руками, а в уголках глаз блеснула горькая слеза. — Вот я и согласился, а продаю я ее задаром, можно сказать, такую умницу-то. — Антон поднял спаниеля на руки и, несмотря на его яростное сопротивление, громко чмокнул в самый нос. — Мне главное, чтобы он попал в хорошие руки, а там… и за пятерку могу отдать!

Собачий базар продолжал существовать своей жизнью. Псы громко тявкали и рвали поводки, а между рядами, чинно, в сопровождении кавалеров, шествовали дамы в надежде подобрать себе любимицу. Здесь же вертелись пацаны, готовые за гривенник донести собачонку до кареты.

— Так как, ты говоришь, зовут твоего пса? — услышал Антон Пешня старческий голос, слегка треснувший.

— Черныш! — Антон повернулся и тут же увидел хозяина спаниеля.

Собака радостно повизгивала, вырывалась из рук Антона, как будто бы не видела старика несколько дней кряду. Перепачкав окончательно пиджак короля собак, она наконец спрыгнула на землю и бросилась навстречу старику.

— Ах ты, мой мальчик, — трепал псину по загривку старик, — соскучился, сердешный. Вот что я хочу спросить тебя, Антоша… — посмотрел он на вора жестким взглядом.

Антона Пешню обуял ужас. Теперь старик не напоминал заезжего провинциала, прибывшего из Ярославской губернии в сопровождении сытого спаниеля поглазеть на Белокаменную. Так смотреть могли только люди, отбывшие двадцать лет каторги.

— Простите… — пролепетал Антон.

А старик между тем продолжал:

— Мой мальчик, как ты исхудал, чем же кормил тебя этот недоумок? — Спаниель, казалось, понимал слова старика и тихо поскуливал. — Я для тебя сахарок приготовил. Кушай, мой дорогой, кушай. Ты хоть знаешь, у кого собаку спер? — укоризненно покачал головой старик.

— У кого, простите? — проглотил горькую слюну Антон Пешня.

Стоявшие рядом мужчины с интересом разглядывали собачьего вора. Длинноволосый сцедил через щербатый рот слюну и объяснил коротко:

— У самого Парамона Мироныча, хозяина Хитровки. Дурак!

— Ну что вы такого славного парня пугаете? — миролюбивым голосом протянул старый Парамон. — А то его сейчас кондрашка хватит. Наговорили недруги обо мне всякого худого, а люди верят. А я ведь старик незлобивый, только меня уважать нужно, — дзинькнула в словах старого Парамона сталь. — А уж если обидел, так будь добр ответить по всей строгости.

Антон Пешня, выйдя из столбняка, пошевелил пальцами.

— Что же вы со мной делать будете?

— А чего еще нам с мазуриком делать? Закопаем тебя живым в землю да позабудем.

Все трое дружно расхохотались.

Антона Пешню охватил животный страх.

— Чего же ты молчишь, любезный? — ласково поинтересовался Парамон Миронович. — Или язык от страха к горлу присох?

— Не губи меня, Парамон, — прохрипел Антон Пешня, едва справляясь со страхом. — Бес меня попутал. Видит господь. Не со злого умысла. Ежели поверишь мне, так сполна отработаю.

— А куда ж ты денешься, милок? — ласково пропел старый Парамон. — Или ты думаешь, что я позволю свое добро растаскивать? Вот что я тебе скажу, Антоша. — Голос у старика был липкий, будто медок пролился. Таким тенорком только непослушных детишек укачивать. — За собачку ты отработаешь у меня сполна. Походишь в рабстве год-другой, а там, глядишь, и отпускную получишь.

— Парамон Миронович, смилуйся! Неужто я так грешен?! — перешел на сип Антон Пешня.

— Ай-ай-ай! — покачал головой Парамон. — Что же это ты старика-то перебиваешь? Нет у молодых никакого почтения к годам. Не то что в мое время. Помню, когда мой батька порог перешагивал, так мы, пострельцы, вздохнуть боялись. Вот что я тебе скажу, Антоша: талант у тебя к собакам, а он должен служить людям. Будешь теперь собак усмирять. А с сегодняшнего дня это твои друзья, — кивнул старик в сторону ухмыляющихся храпов. — А этот — старшой, а стало быть, и величать ты его должен соответственно по имени и отчеству. Уразумел?

— Уразумел, Парамон Миронович.

— Ну вот и славненько, Антоша. Что ж, я оставлю вас, — все тем же ласковым стариковским фальцетом протянул Парамон. — А вы уж как-нибудь между собой договоритесь. Ты их не пугайся, — на прощание напутствовал Парамон, — они молодцы добрые.

«Добрые молодцы» оказались домушниками высшей квалификации, в чем он сумел убедиться в этот же вечер. Они сумели ограбить один из особняков Елисеева с таким изяществом, что понимающего человека невольно охватывала вполне понятная профессиональная зависть. Только одного золота храпы вынесли на полмиллиона рублей. В этот день Хитровка гуляла, и трудно было найти человека, не отведавшего дармовой водки. Деньги у храпов всегда уходили быстро — они проигрывали их в карты, оставляли на бегах, отдавали четвертные лакеям в дорогих ресторанах, а в публичных домах не считали денег вообще и тратили на проституток такие невероятные суммы, как будто хотели удивить дам своей щедростью.

Грабеж — дело рисковое и многотрудное, а потому нередко случалось и смертоубийство. Храпы считались народом совестливым, а потому на покаяние и свечи денег не жалели, и в церквах их можно было встретить так же часто, как и в домах призрения.

На время своего рабства Антон Пешня переселился на Хитровку, где по милости Парамона Мироновича ему была выделена небольшая комнатенка. Прочие обитатели Хитровки держались от него подальше и даже опасались, отчетливо осознавая, что пренебрежительное отношение к рабу может быть воспринято как оскорбление его хозяину.

Теперь он с улыбкой вспоминал о своей прежней воровской квалификации. Тем не менее временами собак он крал, но сейчас это больше смахивало на баловство, чем на желание заполучить достаток. Наигравшись с собачонкой вволю, он оставлял ее на Хитровом рынке, где та в течение нескольких дней теряла аристократические манеры и весело бегала с беспородными псами по многочисленным помойкам.

В этот раз на Антона Пешню обратил свой взор Савелий Николаевич, принц Хитрова рынка. Немногие знали, чем Родионов занимается на самом деле, а большинство и вовсе принимали его за чудака графа, по какой-то своей барской прихоти зачастившего к старому Парамону. Всегда безукоризненно одетый, в белых перчатках, с непременной тростью с набалдашником из слоновой кости, он выделялся на фоне прочих хитрованцев, как кипарис среди низкорослой растительности.

Даже храпы величали Савелия по имени и отчеству, а бывшему собачьему вору полагалось и вовсе приветствовать господина Родионова низким поклоном. А потому, когда Савелий Николаевич пожелал его видеть в подельниках, Антон Пешня улыбнулся во всю ширь рта и, упав в ноги, поблагодарил за милость.

Лишь единицы знали, чем в действительности занимается любимец старика Парамона, и Антон Пешня был горд тем, что допущен к тайне. Хотя прекрасно осознавал, что подобное доверие равносильно тайне исповеди для священника. И надумай он однажды разоткровенничаться — божий гнев появится в обличье парочки храпов, которые с показным равнодушием затянут на его шее грошовую пеньковую веревку.

Сегодня Савелий Николаевич намеревался ограбить Московскую биржу. Сложность заключалась в том, что по пустым этажам здания бегала стая шальных доберманов — злых аристократичных псов, с остервенением кидавшихся на любого вошедшего. Родионов снял для Антона Пешни неподалеку дом, чтобы он ознакомился с объектом грабежа и подружился со своими подопечными.

Собак держали отдельно, в небольшом пристрое, за ними ухаживал угрюмый хромой старик. Доберман-пинчеры не признавали чужих рук и кормились только с его ладони. Псы были прекрасно воспитаны и злобно рычали, едва заслышав подозрительный шорох. Антон приучал к себе псов потихоньку — прогуливался недалеко от двора, позже проделал лаз и частенько подходил совсем близко к пристрою. А когда вместо злобного рычания стало раздаваться радостное поскуливание, он понял, что задача достигнута.

Глава 14

Городовой явно скучал. Он дождаться не мог, когда закончится его смена, и с тоской посматривал на часы. Здание Московской биржи считалось одним из самых охраняемых в Москве, и свое пребывание перед парадным подъездом он считал напрасной затеей. Единственным развлечением оставалась небольшая бутыль со спиртом, которая приятно оттягивала правый карман, да редкие прохожие, опасливо озирающиеся на строгого городового. От нечего делать он пробовал считать шаги, но всякий раз сбивался на третьей сотне.

Городовой посмотрел на часы. Стрелки безжалостно возвращали в действительность — до окончания смены оставалось два часа и пятнадцать минут. Заскучав, городовой не заметил, как от стены соседнего здания отделились две фигуры и, прячась в тени аллеи, устремились к зданию биржи.

До запасного выхода городовой, как правило, никогда не доходил, по его мнению, нужно быть настоящим глупцом, чтобы проникать в здание, полное озлобленных псов.

— Ты все понял? — еще раз спросил Савелий, посмотрев на городового, который успел сделать очередной глоток.

— Да. Дело нехитрое, — улыбнулся собачий вор. — На площадке лежит ротвейлер, но мы с ним уже успели подружиться.

Замок негромко щелкнул, и Антон протиснулся в приоткрытую дверь.

Савелий посмотрел на городового, взбодренного доброй порцией спиртного: тот настороженно покрутил головой, пытаясь установить источник звука. Родионов облегченно вздохнул, когда увидел, что городовой повернул в сторону, но, сделав лишь несколько шагов, неожиданно развернулся и направился к запасному выходу. Савелий сжал рукоять револьвера и большим пальцем осторожно взвел курок. Ему никогда не приходилось наводить ствол на людей — самое большое, на что он был способен, так это поупражняться в меткости стрельбы где-нибудь на пустыре, расстреливая пустые бутылки.

Городовой, не подозревая об опасности, продолжал двигаться в его сторону. Их разделяло только пятнадцать шагов, когда городовой неожиданно вновь откупорил флягу. С шумом выдохнув, он воткнул горлышко в рот и сделал несколько больших глотков, после чего довольно крякнул и важно зашагал обратно.

Родионов облегченно вытер рукавом вспотевший лоб.

За дверью раздались негромкие шаги.

— Почему так долго?

— Виноват, Савелий Николаевич, собак запирал.

Родионов понимающе качнул головой и решительно вошел в распахнутую дверь. Он прекрасно разбирался в плане здания и мог бы отыскать практически любую комнату. Однако его интересовал подвал, но, прежде чем проникнуть в помещение, нужно было открыть три стальные двери. Первая — запирала коридор, замок несложный, достаточно ковырнуть его пару раз отмычкой. Дальше небольшой проход уводил на лестничную площадку. Здесь еще одна дверь — невысокая, но крепкая, она потребует больших усилий. Но вряд ли сумеет задержать больше чем на пятнадцать минут. После крутого спуска будет третья дверь, обшитая дубом. Савелию пришлось выложить целых триста рублей за то, чтобы узнать, какой тип замка стоит у него на пути в подвал.

Родионов быстро шел по коридору, и Антон едва поспевал за ним.

— Как же ты собак угомонил? — неожиданно поинтересовался Савелий.

Антон Пешня удивленно взглянул на Родионова и отвечал:

— А чего особенного, хозяин? Едва я появился, так они от счастья скулить принялись. Попотчевал я собачек, а потом повел за собой да в комнате всех и запер.

— Как же ты с ними справляешься? — едва замедлил шаг Савелий.

— Слово я заговорное знаю, — очень серьезно отозвался Антон Пешня.

— И какое же? — достал связку отмычек Савелий.

Без труда он нашел нужную отмычку — длинную, с тремя насечками на самой середине.

— Не поверите, хозяин, но все очень просто, так и говорю им: собачки, не шалите! — Пешня с интересом наблюдал за тем, как Савелий уверенно просунул отмычку в скважину, дважды повернул, и дверь без усилий отворилась. — А для убедительности нужно бы еще пальчиком помахать, тогда они как шелковые будут.

Савелий уверенно проследовал дальше. Держась за перила, он быстро спускался по крутой лестнице. Через длинные узкие оконца, больше смахивающие на бойницы башен, проникал скупой лунный свет.

— Ежели не верите, так я могу показать, как это делается, хозяин, — с готовностью предложил Антон Пешня.

Савелию не приходилось бывать в этом крыле здания, куда вход был закрыт для посторонних. За низкой дверью помещались в сейфах акции солидных вкладчиков и ценные бумаги огромных предприятий, но сейчас они его не интересовали. Он посмотрел на дверь и убедился, что она в точности соответствует описанию, даже замочная скважина находилась в трех дюймах от косяка, как указано было на чертежах.

Савелий улыбнулся и отвечал:

— Как-нибудь в другой раз.

Еще месяц назад на Московской бирже работала Елизавета, которая была одной из немногих сотрудников, имевших доступ в секретную часть здания. Благодаря ее усилиям Савелий имел идеальный план с точным описанием всех замков.

— Понимаю, — Антон Пешня с интересом наблюдал за манипуляциями Савелия.

В этот раз Родионову понадобилось две спицы. Одну из них он втолкнул до конца, а другую, с небольшим крючком, просунул на четверть и принялся вращать их одновременно. Наконец прозвучал щелчок, и замок открылся.

— Ну и дела, хозяин! — восторженно произнес Антон. — Уже не в первый раз смотрю на такое, а все никак не могу привыкнуть.

Савелий Родионов улыбнулся:

— И не надо.

Оставалась третья дверь, последняя. Судя по схеме, сразу за порогом его ожидала комнатка средних размеров — сердце Московской биржи. Именно здесь хранились ценные бумаги и наиболее весомые сбережения вкладчиков.

— Вот что, — Савелий повернулся к Антону, — ты сейчас вернешься назад и, если заметишь что-то, дашь мне знать.

— Как скажете, Савелий Николаевич, — протянул Антон Пешня, покосившись на маленький чемоданчик. Ему хотелось увидеть Савелия Родионова в деле, но противиться он не смел. Тем более занятно было посмотреть, как распахнется сейф, который, по заверению директора биржи, был один из самых надежных в Европе.

Чтобы вскрыть третью дверь, Савелию Родионову понадобилось семнадцать минут. Замок был с секретом, язычок мгновенно защелкивался, как только он начинал вытаскивать отмычку. Его секрет Савелию удалось разгадать на одиннадцатой минуте — следовало разрубить отбрасывающую пружину. Он вставил в замочную скважину расплющенный гвоздь и несколько раз стукнул по нему молоточком.

В конце концов пружина обиженно дзинькнула, и замок мгновенно открылся.

Комната оказалась точно такой, как ее описывала Елизавета: глухое помещение без окон, с небольшим вентиляционным люком. Ничего лишнего: в самом углу небольшой стол, на котором лежало пресс-папье, стопка бумаг и немецкая пишущая машинка, рядом — два стула. Огромный сейф стоял в самом углу.

Некоторое время Савелий ходил вокруг металлического ящика и изучал его. Своим поведением он напоминал акулу, которая, плавая вокруг намеченной жертвы, сужает круги, чтобы получше высмотреть, в какой же бок потенциальной добычи следует впиться зубами.

Савелию достаточно было одного взгляда, чтобы понять — отмычкой дверцу не взять.

— Быстро вы разобрались, господа банкиры, — буркнул Савелий. — Ладно, давайте посмотрим, что вы на этот раз придумали.

Савелий открыл чемоданчик, достал из него дрель, вставил в шпиндель сверло из твердого сплава и с усилием затянул.

— Ну, держись! — скрипнул он зубами.

Савелий приставил сверло к тому месту, где должен был крепиться язычок, и завертел ручкой дрели. Сверло медленно входило в сталь — из глубокой канавки поползла тонкая змейка стружки. Через полчаса работы наконечник сверла продырявил три стальных листа, каждый из которых оказался в сантиметр толщиной. Савелий дернул дверь — замок держался крепко. В металлической коробке из-под английского чая лежал черный порох. Савелий взял бумагу и аккуратно засыпал в отверстие порох. Затем сюда же прикрепил огнепроводный шнур и, чиркнув зажигалкой, поднес к шнуру красноватое пламя. Порох, измельченный внутри бикфордова шнура, грозно зашипел. Савелий отошел в самый угол комнаты и с интересом стал ждать.

Через несколько секунд раздался глухой взрыв. Сейф основательно тряхнуло, и металлическая дверь, скособочившись, приоткрылась. Развороченный замок выпирал из дверцы. Савелий взялся за ручку и потянул дверцу на себя. Сейф послушно распахнулся, и вор увидел несколько ящиков, запечатанных сургучом, — на темно-коричневых печатях виднелся герб Московской биржи. Савелий разломал одну из печатей и открыл коробку. Она была до самого верха заполнена ценными бумагами. Другой ящик оказался потяжелее. Савелий открыл и его.

На самом дне лежало несколько небольших коробочек из красного дерева. Он аккуратно приподнял крышку одной из них и увидел платиновую брошь с огромным темно-зеленым изумрудом.

— Вот это да! — невольно выдохнул он.

Изумруд по сочности цвета напоминал кошачий глаз, который немигающе и злобно смотрел на дерзкого, посмевшего нарушить его покой.

В темной лаковой коробочке лежал браслет, увенчанный тремя дюжинами крупных бриллиантов. Такой подарок сделал бы честь даже русской императрице. В других коробках лежали серьги, кулоны, золотые медальоны. Савелий вытащил из чемодана холщовый мешок и небрежно покидал в него содержимое, отбрасывая пустые коробки в сторону. Когда на дне мешка нашла покой золотая цепочка в два аршина длиной — последняя драгоценность, упрятанная в сейфе, — Савелий затянул горловину веревкой.

Обратная дорога всегда короче.

Савелий быстро поднялся по лестнице, стремительно преодолел длинный коридор. Где-то в глубине здания забрехала собака, а затем умолкла, успокоенная чарами Антона Пешни.

Савелий вышел на улицу. Антон Пешня откровенно маялся.

— Хозяин, я уже начал…

— Бери мешок, — оборвал Пешню Савелий. — Как только городовой повернет, дуй немедленно к тем деревьям, что на противоположной стороне.

— А если засвистит? — обеспокоенно поинтересовался Антон Пешня. — Тогда…

— Не беспокойся, все будет нормально. Я тебя прикрою, — и как бы невольно Савелий коснулся пальцами оттопыренного кармана, где у него лежал шестизарядный револьвер «энфилд».

Городовой тоскливо озирался по сторонам. Его удивляла команда начальства выставлять перед зданием Московской биржи охрану. Ни для кого не было секретом, что замки в здании биржи одни из лучших во всей Москве, а собаки, которые устрашающими бестиями носятся по этажам, поднимут такой шум, что он будет слышен за несколько кварталов вокруг. Впрочем, для грабителей это будет уже неважно. У запасного входа любил сидеть могучий ротвейлер, который был натаскан прежним хозяином — следователем уголовной полиции — охранять арестованных. Не однажды ротвейлер участвовал в поимке беглецов — он имел привычку вцепляться в горло жертве и не разжимать мощные челюсти до тех пор, пока наконец арестант не испускал дух.

Городовой посмотрел на часы — до окончания смены оставался какой-то час. Он печально вздохнул, по собственному опыту зная, что самое сложное — это пережидать последний час.

Городовой не заметил, как проезжую часть поспешно перебежал невысокий худенький человек с мешком в руках и быстро скрылся за стройными рядами разросшихся каштанов. Он сделал глоток и почувствовал приятное жжение в области трахеи — спирт возымел свое действие: в голове зашумело и служба сделалась не в пример радостнее.

Закрутив тщательно крышку, городовой заметил, как по улице, не оборачиваясь по сторонам, весело помахивая тонкой тростью, шел молодой джентльмен. Городовой втайне позавидовал его беззаботности и легкомыслию. Скорее всего, перед ним был человек творческой профессии, какой-нибудь художник или, возможно, поэт, которому не нужно было вскакивать по фабричному гудку и, едва перекусив, спешить на фабрику. Наверняка он имел солидный счет в банке, и ближайшие двадцать лет ему представлялись только в радужном свете. Городовой задержал на нем пристальный взгляд. Настроение у хлыща определенно было превеселое. Страж порядка готов был побиться об заклад, что этой ночью тот посетил молодую особу и счастливым любовником возвращался к своему холостяцкому жилью.

Через минуту, потеряв к неожиданному прохожему всякий интерес, городовой, заложив руки за спину, направился вдоль фасада здания, старательно отсчитывая шаги. Обычно их бывало сто восемьдесят четыре.

* * *

Скрывшись в тени каштанов, Савелий наконец обернулся. Городовой беспечно продолжал фланировать по тротуару, не подозревая о том, что каких-то полчаса назад Московская биржа обеднела на несколько миллионов рублей.

— Савелий Николаевич! — услышал Родионов взволнованный голос. — А я уже переживать начал. Я здесь едва ли не цельный час караулю.

— Андрюша? — удивился Савелий.

— А то кто же?

— Чего ты здесь делаешь? Ты же должен был ехать на Хитровку!

— Не стоит беспокоиться, Савелий Николаевич. Как вы сказали, так я сразу на Хитровку и заспешил. Только не доехал я самую малость. Встретил на пути Назарушку храпа и рассказал ему что и как. Он на Хитровку далее поехал, а я к вам заторопился.

— Как же ты догадался, что я здесь?

— Аль вы не помните, как сами мне рассказывали, что у вас дела на Московской бирже имеются. А разве могут быть торги в час ночи?

— А ты сообразительный, брат, — похвалил Савелий.

— А то как же! — улыбнулся Андрюша. — У меня есть с кого пример брать. Сюда пожалте, там моя пролетка стоит, вас хозяин дожидается.

— Где Антон Пешня? — обеспокоенно посмотрел Савелий Родионов по сторонам.

— У меня он, в пролетке, Савелий Николаевич, — пояснил Андрюша, преданно посмотрев на Родионова. — Да еще мешок какой-то под мышкой держит.

Пролетка стояла метрах в пятидесяти от Московской биржи. Освещенная яркими уличными фонарями, она выглядела очень сиротливо. И если бы не пассажир — маленький тщедушный человек, иной раз опасливо озиравшийся по сторонам, — то можно было бы предположить, что кучер вывалился где-нибудь по пути в пьяном торжестве, а брошенная лошадка решила терпеливо дожидаться своего бедового хозяина.

Савелий Родионов шел спокойно. Уверенно сел рядом с Пешней. И когда Андрюша тяжеловато разместился на сиденье и взял в руки вожжи, он негромко произнес:

— Трогай, голубчик.

Родионов ожидал, что через секунду-другую послышится пронзительный свисток городового. В ответ ему тотчас отзовется с разных концов улицы еще несколько громкоголосых трелей, а еще через четверть часа улицы будут оцеплены жандармами и городовыми. Но как он ни прислушивался — вокруг царило безмолвие, которое иной раз нарушалось пронзительным кошачьим визгом. И тем, у кого сон был хрупок, становилось ясно, что на узком гребне крыши сошлись два кота, чтобы выяснить отношения в смертельном поединке.

— Куда сейчас, Савелий Николаевич? На Большую Дмитровку? — спросил Андрюша, хлестнув лошадку по широкому крупу вожжами.

— Ну что ты, милейший, — улыбнулся Родионов. — Неужели ты не понял, что наше ночное приключение только начинается.

Глава 15

Такого везения Григорий Васильевич не знал — козырная карта перла дуриком. Тем не менее подарок судьбы он старался встретить достойно, его лицо оставалось по-прежнему беспристрастным, чем он напоминал невозмутимого сфинкса, застывшего в вечном карауле у порога фараоновой гробницы. Его спокойное поведение свидетельствовало о том, что он едва ли не каждый день покидал карточные салоны с карманами, полными выигрышных денег. Но многие знали, что последний раз ему повезло месяца два назад, когда ему удалось отыграть сто рублей у вдовы генерала. Да и то позже многие судачили о том, что крепкая сорокапятилетняя женщина проиграла «катеньку» специально, чтобы в лице господина Аристова отыскать приятного собеседника и пылкого возлюбленного.

Уже трижды Аристова беспокоил адъютант. Сначала Вольдемар негромко покашливал в отдалении от карточного стола, пытаясь тем самым обратить на себя внимание хозяина, а потом осмелился подойти к играющим и высказал робкое опасение, что следовало бы ехать к Хитрову рынку.

Генерал лихо бил очередную карту и, весело улыбаясь настойчивому адъютанту, говорил одно и то же:

— Еще одну партию, голубчик, и я встаю.

Однако минутная стрелка неумолимо скользила по циферблату, отсчитывая время.

Аркаша достал еще одну колоду карт. Показал всем присутствующим, что колода не распечатана, затем почти торжественно надорвал самый край. Аккуратно вытащил плотную колоду. Первая карта всегда бубновый туз. Так оно и случилось — подняв колоду, он продемонстрировал ее всем присутствующим. Аркаша едва заметно улыбнулся. Никто из присутствующих не мог понять причины его веселья. Все дело было в том, что колода была крапленой. По лицевой стороне королей, дам и тузов он провел ногтем едва заметные полоски и сейчас легко нащупывал кончиками пальцев. Важно было разметать карты так, чтобы Аристову достались четыре верные взятки, тогда он выиграет еще тысячу рублей и, следовательно, задержится еще минут на пятнадцать.

Размешивал карты Аркаша мастерски: его пальцы были как у банкира, привыкшего считать деньги. Растасовав, Аркаша принялся метать карты на стол. Он знал, что после первого круга у Григория Васильевича окажется пиковый валет, третьей картой будет козырный король, затем выпадет марьяж — тоже железная взятка, — а завершит раздачу опять козырная карта, но в этот раз будет туз.

Аркадий посмотрел на генерала. Однако лицо Григория Васильевича по-прежнему оставалось безмятежным, и даже, напротив, в глазах появилась какая-то непонятная кислинка. Аристов умеет скрывать свои чувства. Аркаша слегка улыбнулся. В этот раз причина веселья была иной — даже в мыслях он не мог предположить, что когда-нибудь станет подыгрывать в карты генералу полиции.

Аристов раскрыл карты. В руках он держал верные четыре взятки. А на банке несколько сотен, ворох векселей по десять и двадцать пять рублей, итого в общей сложности набирается более тысячи. Неплохо. На своих партнеров по игре Аристов смотрел почти с сожалением: наверняка они будут взвинчивать банк. Это вы напрасно, господа, сегодня Григорий Васильевич жирует.

— Ваше сиятельство! — раздалось у правого уха.

— Ну что тебе, Вольдемар? — Аристов обратился на «ты» — верный признак раздражения.

— От господина Ксенофонтова прибыл еще один человек. Они уже оцепили Хитровку и ждут вас… вашего распоряжения.

Аристов небрежно бросил карту — эта взятка была его, а следовательно, он разбогател еще на двести пятьдесят рублей. Григорий Васильевич всю жизнь просидел бы за карточным столом, если бы не такая досадная нелепица, как государственная служба.

— Послушайте, голубчик, что скажут обо мне партнеры, если я встану на середине партии и удалюсь по своим делам? — Аристов посмотрел на своего соседа — лысоватого мужчину лет пятидесяти. Вот кому не следовало играть в карты — на его лице отражались все существующие эмоции, как это бывает только у семилетнего ребенка. Когда к нему в руки приходила дурная карта, то его лоб покрывался крупной испариной, щеки багровели, уши пунцовели. Сейчас его лицо блестело от удовольствия, словно глазурованный тульский пряник. Можно было смело утверждать, что он рассчитывает на пару взяток.

— Ваше сиятельство, я понимаю, но…

— Вот и славно, Вольдемар, вот и славно!

Голос Аристова слегка потеплел. Ему определенно везло. Неплохое завершение рабочего дня. Как и всякий азартный игрок, Григорий Васильевич был очень суеверным, он нисколько не сомневался в том, что Вольдемар, стоящий истуканом за его спиной, способен спугнуть желанную удачу. А потому его следовало отправить как можно дальше от карточного стола.

— Вот что, голубчик, — Григорий Васильевич специально не открывал последнюю карту, опасаясь, что верный адъютант своим дурным взглядом способен изменить масть. Генерал посмотрит на нее тогда, когда убедится, что Вольдемар галопом побежал исполнять его распоряжение. — Сообщите, что я скоро буду… максимум через полчаса.

Теперь чертовщина ему была не страшна. Аристов осторожно принялся раздвигать карты. Боже, козырный туз! Генерал небрежно сложил карты и положил их на стол.

— За кем слово, господа? — как можно равнодушнее произнес Григорий Васильевич.

— За вами, господин генерал, — мгновенно отозвался Аркаша.

* * *

Назар щедро расплатился с извозчиком, сунув ему серебряный полтинник. Кучер, угрюмый малый лет тридцати, с черной, коротко стриженной бородой, с готовностью взял монету и протянул басовито:

— Благодарствую, ваше скородие!

Храп едва усмехнулся. Подобная фраза подошла бы в том случае, если б он подъезжал к парадному подъезду «Метрополя» в безукоризненном костюме английского покроя, в сопровождении очаровательной дамы, одетой в белое длинное зауженное платье и непременно с дымчатой вуалью, таинственно закрывающей прекрасное личико. Но Назар приехал в самое сердце Хитровки. И шел не по банкетному залу, заставленному столиками из красного дерева, которые ломились от многочисленных яств, а по торговой площади, заваленной хламом. На нем был старенький пиджак, изрядно помятые брюки. Было ясно, что он приехал сюда не с великосветского бала.

Однако в словах кучера не было даже намека на насмешку. Он прекрасно понимал, что везет не сиятельного князя, а матерого грабителя, возвращающегося с дела. Но за пожалованный полтинник готов был назвать храпа даже «ваше императорское высочество».

— Ты вот что, кучер, места здесь глухие, зашибить могут. Если кто своеволие чинить станет, скажешь, что Назарушку подвозил.

— Спасибо, мил человек, — поклонился кучер, — непременно сошлюсь. Ну, пошла, милая! — Он развернул пролетку в противоположную сторону.

Лошадка весело зацокала копытами по пустынной площади.

Назар трижды постучал в дверь. Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стоял Заноза и хмуро всматривался в темноту, но, узнав в госте своего, добродушно протянул:

— Назарушка, мил человек, проходи. Давненько не виделись.

Назар уверенно прошел в дом, слегка оттеснив не успевшего отойти в сторону Занозу, сердито стрельнул глазами по сидящим за длинным столом людям и заговорил:

— Собирайтесь, храпы! Через полчаса здесь жандармы будут!

— Как так?!

— Господин Аристов облаву решил сделать, — и, не дожидаясь ответа, через две ступеньки заспешил в комнаты старого Парамона. У самой двери он на мгновение застыл, но, преодолев сомнение, решительно постучал в дверь: — Парамон Мироныч, вставай! Сейчас здесь жандармы будут. Облава на Хитровку идет!

Дверь открылась: в проеме стоял старый Парамон в рубахе навыпуск, в широких черных шароварах.

— Ты чего мелешь-то, мерин сивый? — скорее добродушно, чем зло, произнес Парамон. — Какая такая облава? Слыхом не слыхивал. Или ты хочешь сказать, что знаешь больше, чем я?

Едва ли не в каждом околотке у старого Парамона были куплены люди, имелись таковые и в полицейском департаменте. И порой о предстоящей облаве он узнавал даже раньше, чем начальники участков. Конечно, такая дружба стоила больших денег, но старик рассуждал здраво — безопасность всегда стоит недешево.

— Совсем нет, Парамон Мироныч, да только об этом Савелий Николаевич дознался, — слегка смущаясь, протянул Назар.

Старик изменился в лице.

— Вот как? — И, повернувшись в комнату, крикнул: — Дуня, собирайся. Уходить надобно! Да золотишко прихвати. А то, что останется, припрячь как следует. А то я знаю этих жандармов! Так обчистят, что потом с голой задницей ходить придется. А вы что встали? — повернулся он к храпам, стоявшим у лестницы. — Разбежались по домам, предупредите всех, кого сможете. Да пусть добро подальше попрячут. А ты ступай, Назарушка, ступай себе. Предупреди катранщиков да ростовщиков, вот кому более всех бояться следует.

Через несколько минут Хитровка напоминала потревоженный улей: в гостиницах захлопали двери; кто-то истошно матерился в ночь; храпы покрикивали на нерадивых и запугивали ростовщиков; какая-то хрипатая тетка громко звала Маньку, а заботливый девичий голосок просил Петюню не позабыть взять с собой подштанники.

Старик Парамон закрыл входную дверь, осмотрелся и, убедившись, что чужих глаз в доме нет, оттянул одну половицу и вытащил из-под пола небольшой потертый саквояж. В длинном плаще, в шляпе и с саквояжем в руке он напоминал фельдшера, оказавшегося в трущобах по долгу службы. Подумав, открыл саквояж. В глаза ударил блеск бриллиантов, который был умножен многократно колыханием свечей. Парамон взял подсвечник и поднес пламя поближе. Минуты две он наслаждался великолепной игрой света, многократно надломленного гранями бриллиантов. После чего бережно щелкнул застежками и бодро крикнул:

— Дуняша, радость моя! Где же ты?!

Евдокию было не узнать: в светло-голубом строгом приталенном платье, выгодно подчеркивающем ее стройную фигуру, она напоминала фрейлину государыни. И каждый, кто перешагнул бы в этот момент порог дома Парамона, невольно задал бы себе вопрос: «Что делает на Хитровке столбовая дворянка?»

— Я здесь, Парамон, — произнесла девушка, спускаясь по лестнице. Левой рукой она осторожно придерживала платье, правая скользила по перилам.

Парамон открыл дверцу чулана.

— Сюда, Дуняша, да не мешкай! Время торопит. — Он взял со стола подсвечник и посветил в самый угол. Здесь была встроена еще одна дверь. Тайная. Ее невозможно было увидеть снаружи, если только не знать о ней.

Парамон немного постоял. Перекрестился трижды и, поклонившись, произнес:

— С Богом!

Старик толкнул рукой потайную дверь. В чулан дохнуло застойной сыростью и холодом. Пламя свечей выхватило в темноте высокий, в человеческий рост, потайной лаз. Своды были выложены темно-красным кирпичом, изрядно посеревшим от времени.

Наверняка он был вырыт в давние времена одним из московских государей, чтобы в случае возможной смуты удалиться вместе со всем семейством далеко за пределы крепостных стен. Со временем он был забыт, частично засыпан, а то, что от него осталось, держалось Парамоном в большой тайне.

Подземный ход связывал жилище старика с невзрачным каменным домиком в полутора верстах от Хитрова рынка, где старик всякий раз находил себе спасение от бесчисленных облав.

— Не оступись, родимая, — произнес Парамон, крепко держа Душечку Дуню за руку, — здесь ступенька малость пообточилась. Я сейчас, милая, — басил старик, — задвижку закрою.

Зловеще шаркнул засов, и он ощутил на плечах тяжесть веков.

Глава 16

— Приехали, Савелий Николаевич, — натянул вожжи Андрюша. — Так, стало быть, мне здесь обождать?

— Нет, — Родионов спрыгнул на землю. — Здесь ты виден, как блоха на… В общем, встань у этого угла. Там, в тени, ты будешь незаметен, — махнул он в сторону соседнего здания. — Думаю, за полчаса управлюсь. Если будет что-нибудь не так, скажем, услышите шум, уезжайте немедленно.

— Это как же, хозяин, неужто прикажешь тебя оставить? — запротестовал Антон Пешня.

— Я выберусь. Понятно?

— Да, — качнул головой Андрюша.

— Ну вот и славно.

Савелий поправил шляпу и, размахивая тростью, направился в здание Тверского ломбарда.

— Ты вот что, — произнес Андрюша, — от хозяина не отходи. Если с ним что случится, так Парамон Мироныч нас в землю живыми зароет. — Он вынул из-за пояса наган, сунул его Антону и произнес: — Не отходи от Савелия ни на шаг.

В руке Пешни оказалась сильная вещь. Тяжелая. Теперь он поднялся еще на одну ступень. А там, глядишь, и в храпы выберется. Это не в шпанках ковыряться!

— Сделаем! А как же ты?

— Обо мне не беспокойся, — улыбнулся Андрюша. — Я человек запасливый, у меня еще отыщется. Ты иди, а я с этой стороны постерегу, а то как бы не заявился кто.

Здание Тверского ломбарда располагалось на Большой Бронной улице и в сравнении с прочими строениями выглядело архитектурным изыском. К его парадным дверям вполне подошла бы парочка атлантов, подпирающих небо. Но хозяин ограничился единственным городовым, который с мрачноватой физиономией, свесив длинные рыжие усы на широкую могучую грудь, всматривался в каждого входящего. Скорее всего, убедительности его внешнему виду придавал полицейский участок, вплотную примыкающий к зданию ломбарда.

После шести вечера караул снимался. В департаменте полагали, что соседство с полицией отпугнет даже самого дерзкого грабителя.

Савелий прошел мимо участка, даже заглянул в приоткрытую дверь. Но не обнаружил никого, кроме пожилого пристава, который самозабвенно чесал за ухом у серого кота. Получалась впечатляющая идиллия: животное изогнуло спину и объяснялось в любви к полицейскому громким утробным урчанием.

Поражало полное отсутствие полицейских. В иное время здесь можно было встретить десятка полтора жалобщиков, дюжину исправников, но сейчас было тихо. Возможно, участок закрыли бы совсем и погнали бы к Хитровке даже престарелого исправника, но бедный старик, скорее всего, сослался на хромоту и теперь наслаждался покоем.

Савелий подошел к зданию. Горело всего лишь одно окно — на первом этаже. Здесь размещался сторож со своей супругой и в этот поздний час наверняка был пьяненький. Савелий знал, что входную дверь он попросту запирал на швабру, которая бывает понадежнее самых современных замков.

Потянул на себя дверь — внутри глухо стукнуло, так оно и есть — черенок швабры уверенно охранял ломбард. Был другой вход, через окно второго этажа, благо к нему подступала пожарная лестница. Но до нее следовало дотянуться.

— Хозяин! — услышал Савелий за спиной.

Антон Пешня стоял от него метрах в пятнадцати и не решался приблизиться.

— Подойди сюда, — подозвал Савелий, — да не беги ты, Христа ради.

— Прошу прощения, хозяин, — виновато уткнул взгляд в землю Антон Пешня.

— Пойдем отсюда, не стоять же нам под фонарями!

Савелий, праздно помахивая тростью, завернул за угол.

То, что надо, — глубокая тень спрятала его от возможного любопытствующего взгляда.

— Пожарную лестницу видишь? — показал взглядом Савелий на угол здания.

— Вижу, хозяин.

— Подсади меня. На третьем этаже окно открыто. Заберусь через него.

— Это мы завсегда сможем, — обрадованно протянул Антон, складывая ладони замком. — Вы не смотрите, что я такой худой. Это я с виду тщедушный, а на самом деле у меня силы о-ого-го! Жилистый я, а они все такие выносливые. А теперь на плечи, хозяин, да посмелее. Не прогнусь я.

Савелий встал на подставленный «замок» — Антон слегка качнулся, но выдержал. Потом Савелий осторожно наступил на одно плечо, на второе и, выпрямившись в полный рост, сумел дотянуться обеими руками до края пожарной лестницы. Савелий уверенно подтянулся и ухватился правой рукой за следующую ступень, подтянулся еще раз — взялся левой. Пальцы едва не соскользнули, но все-таки удержался. Потом закинул ногу на ступень и распрямился во весь рост. Осторожно, стараясь не греметь коваными каблуками о металл, он поднялся до второго этажа, заглянул в окно. Здесь помещался кабинет управляющего. Вряд ли в нем могло находиться что-то ценное — интерьер совсем простенький: небольшой стол, шкаф для документов и маленькая плетеная корзина для использованных бумаг. Савелий стал подниматься выше — на третий этаж его дорога лежала через операционный зал в комнату выдачи закладов.

Савелий слегка толкнул окно, и оно послушно распахнулось. Здесь помещалась столовая ломбарда, столы были расставлены в аккуратные ряды, на них — перевернутые стулья. Последний человек, кто зашел сюда вчера вечером, был невзрачный полотер средних лет. За сто рублей он согласился не закрывать окна в этот вечер. Савелий уже хотел ступить ногой на подоконник, как услышал внизу голоса.

— Ты, Федор, покумекай, по всему околотку мы с тобой вдвоем остались. Аристов даже частных приставов позвал.

— А им что там делать?

— Вот и я об этом же, — раздался мелкий смешок. — Наш Иваныч, после того как овдовел, бабенку себе молодую нашел, восемнадцати лет. Ему сейчас бочок ненаглядной греть, а он грязь пошел месить на Хитровке. Смотри-кась, а этот молодец что здесь делает?

— Господа хорошие, — пьяной походкой вышел навстречу к полицейским Антон Пешня. — До Дмитровки далече?

— А ты, брат, крепко набрался, — проговорил один из них, тот, что был помоложе. Его звали Федором. — Может, тебя в распределитель забрать?

Антон едва двигался, еще одно неверное движение, и он наверняка разобьет лоб о каменную поверхность мостовой.

— Сделайте милость, господа хорошие, — бубнил Антон Пешня, все дальше уходя от здания. — Мне не привыкать. Харч в распределителе отменный, да и бабенки, хе-хе-хе, сговорчивые.

— Ладно, пойдем, — произнес другой, — ты посмотри на него. Да он весь в грязи перемазался. Неужели хочешь о пьянчугу казенную форму марать?

Полицейские, не оборачиваясь, неторопливо пошли вдоль по улице. Антон немного постоял, а потом крикнул вслед удаляющимся:

— Ноченьки вам спокойной, ваше благородие!

Савелий вытер тыльной ладонью пот, обильно проступивший на лбу. Проследил за тем, как городовые скрылись за ближайшим поворотом, и только после этого ступил на подоконник. Жесть слегка прогнулась, издав негромкий дребезжащий звук, а потом опять стало по-прежнему тихо. Он распахнул пошире окно и спрыгнул в столовую. Пахло борщом. Сытный запах напомнил ему о том, что он отказался от предложенного ужина в доме князя Гагарина, но жалеть об этом не стал. Затем осторожно прикрыл окно, закрепив его шпингалетами.

Савелий никогда не появлялся в здании, не раздобыв предварительно плана помещения. Свои действия он всегда рассчитывал с точностью до минуты: он знал, куда следует ему проникнуть, каким путем пройти, и серьезно продумывал пути отхода.

Дверь в столовую оказалась незапертой. Он быстро прошел по коридору, заглянул в операционный зал — пусто. В левом углу зала виднелась высокая дверь, за ней, через широкую прихожую, находилась комната выдачи закладов.

Савелий спешил именно сюда.

Дверь оказалась закрытой. Медвежатник невольно улыбнулся. Милое баловство, такие замки он научился открывать в двенадцатилетнем возрасте. За что, кроме обычного укора от старого Парамона, получал печатные пряники от веселых храпов. Еще в то далекое время они сумели рассмотреть в нем будущего медвежатника, который должен своим природным даром затмить всех предшественников.

Глядя на тонкие, длинные пальцы Савелия, они с придыханием сообщали:

— С такими щупальцами только в карманники да медвежатники подаваться, — но, заметив приближающуюся фигуру хозяина Хитровки, добавляли: — Или в пианисты. — И уже громко, так, чтобы слышал Парамон Миронович, говорили: — Большого ума малый растет! Ему только в департаменте работать, — размашисто крестились и добавляли: — Даст бог, так оно и будет.

…Савелий невольно улыбнулся, вспомнив пророчества озороватых храпов.

Замок поддался почти сразу — он только повернул отмычку на один оборот, и тот с сухим металлическим щелчком открылся.

Савелию приходилось бывать в ломбарде и раньше. А три дня назад он специально заложил золотую цепь, чтобы еще раз все проверить. Мелочей, тем более в таком деле, не существует: важно количество ступеней, длина коридоров, размеры сейфа.

В ломбард он попал не случайно. В зале выдачи закладов его интересовала конкретная вещь — бриллиантовое колье испанской работы. Оно шагнуло из глубины столетий, прежде чем успокоиться в одном из ящиков сейфа, поменяв не один десяток хозяев. Среди обладателей украшения были графы, княгини, герцогини, но первой его хозяйкой была королева Елизавета. Колье было описано во всех международных каталогах и в кругу специалистов было известно как «Морская волна». Все дело было в том, что колье имело светло-голубую окраску, весьма редкую для алмазов, сохраняя при этом поразительную прозрачность. Последней владелицей колье была княгиня Гагарина, которая заложила его неделю назад, взяв под залог смехотворную сумму — двадцать тысяч рублей. Но именно столько просил у нее господин Аристов, ее тайный воздыхатель. В двенадцать часов пополудни она собиралась забрать реликвию, а поэтому медлить было нельзя. Конечно, такое колье невозможно надеть на шею, выставить на аукционе, продать или даже подарить. Слишком оно заметное. Но, обладая им, можно было в случае нужды диктовать свои условия Григорию Васильевичу, если городовые захотят упечь на каторгу кого-нибудь из храпов или замахнутся на самого Парамона.

Савелию было известно, что княгиня позвонила заведующему и сказала, что заберет колье. А следовательно, чтобы не томить даму длительным ожиданием, оно должно находиться где-то поближе. Лучше всего для подобных целей подходит встроенный в стену шкаф. Он был почти неразличим с красивыми пятнистыми обоями, единственное, что его выдавало, так это замочная скважина, напоминавшая черного жука.

Савелий достал отмычку и пробовал открыть, но, к его удивлению, насечки не зацепились. Он взял другую, эта отмычка также отказывалась помочь. Савелий попробовал третью, четвертую. Все безрезультатно. Неужели он столкнулся с мастером, который сумел переиграть его? Савелий чиркнул зажигалкой и поднес пламя к отверстию. Что они там придумали такого? Невольная улыбка коснулась его губ. Хитро, ничего не скажешь. Скважина оказалась слепой, замок отсутствовал. Интересно, где же может храниться секрет к встроенному шкафу? Савелий тщательно осмотрел стол, стены — абсолютно ничего! Как же он все-таки открывается? Савелий понемногу начинал терять терпение. Скорее всего, открывается при помощи электричества.

Савелий Родионов сел за стол. Полированная поверхность была абсолютно чистой. Интересно, куда бы ты сам спрятал «отмычку» от шкафа? На столе? Вряд ли. Это будет выглядеть слишком заметно. Где-нибудь у дверей? Тоже не подходит, тогда тайна будет доступна едва ли не каждому входящему.

Савелий обернулся. На стене висел небольшой портрет государя в парадной форме. Он встал со стула, приподнял портрет за край рамки и увидел небольшую белую кнопку, которая практически сливалась с белой штукатуркой. Странно, для чего она здесь? А что, если это сигнализация? Достаточно нажать на нее пальцем, и к ломбарду сбегутся полицейские со всего околотка. Переборов в себе сомнения, он все-таки решил нажать на кнопку. Сначала заиграла легкая музыка, а потом дверь шкафа плавно открылась.

Савелий заглянул внутрь. На мягкой черного бархата подушечке лежало колье «Морская волна». Камушки слегка сверкнули, приняв в бриллиантовое нутро мерцающий свет звезд.

Савелий осторожно взял колье и так же бережно положил его в карман. Больше его ничего не интересовало. Он вышел из комнаты. Прислушался. Коридор был пуст. Никто не схватил его за руку, не прыгнул на спину. Савелий не спеша спустился по лестнице, стараясь не сходить с ковровой дорожки. На первом этаже, в самом дальнем конце коридора, полыхал свет. Наверняка сторож уже справился с бессонницей и мирно спал, удобно расположившись на мягком тюфяке.

Савелий тихо направился к выходу.

Так и есть: дверь запирала обыкновенная швабра с потемневшим черенком. Стараясь не шуметь, он аккуратно вытащил черенок и поставил швабру в угол. Дверь придерживали мощные пружины. Савелий знал, что они не должны заскрипеть — его человек обильно полил стыки машинным маслом, за что получил дополнительное вознаграждение.

Савелий потянул дверь за ручку и вышел на улицу.

Легкой походкой счастливого любовника он зашагал по мостовой, туда, где его терпеливо дожидалась пролетка.

Глава 17

Аркаша посмотрел на часы и невольно улыбнулся — в третий раз, — и опять никто из присутствующих не мог понять причину веселья крупье. Уже прошло два часа, а следовательно, везению господина Аристова пришел конец.

В этот раз на банке лежало почти семьдесят тысяч рублей. Весьма неплохая сумма.

Аркаша посмотрел на генерала. Аристов, как мог, скрывал возбуждение, однако оно прорывалось в нетерпеливых движениях и в алчном блеске глаз. Крупье достал новую колоду, показал игрокам, что она не распечатана, как и все предыдущие, и отрезал ножницами самый край, после чего вытащил колоду и, показав ее вновь, принялся тасовать.

Григорий Васильевич внимательно следил за быстрыми руками банкомета. Своими движениями он напоминал искусного фокусника, и генерал без злобы подумал о том, что обладатель таких пальцев непременно должен посидеть в кутузке.

Карты розданы. Григорий Васильевич взял их не сразу, в дверях опять появился адъютант, и он подумал о том, что его чрезмерно старательный подчиненный на этот раз спугнет нужную масть.

Сохраняя на лице полнейшую беспечность, генерал собрал карты в небольшую стопку и приоткрыл первую из них. Настроение упало мгновенно, как только его глаза натолкнулись на червовую восьмерку; вторая карта была и того хуже — семерка треф. Третью карту он открыл после паузы, наивно полагая, что карточный бог преподнес ему сюрприз в виде козырного туза. Но чуда не случилось: на него издевательски смотрела шестерка пик. «За такую раздачу руки оторвать следовало бы!» — подумал Аристов, посмотрев на холеные пальцы крупье, и, поймав на себе изучающий взгляд Аркаши, улыбнулся одними краешками губ.

Эту партию он проиграл вчистую, лишившись выставленных тридцати тысяч. В иное время он стал бы добиваться полной победы или абсолютного поражения, но сейчас решил поступить благоразумнее. Аристов поднялся из-за стола, поблагодарил присутствующих за компанию и победно перешел в зал, унося с собой выигрыш едва ли не в четверть миллиона.

Посмотрев хмуро на адъютанта, застывшего в почтении у самых дверей, он дал себе слово никогда более не брать его с собой в особняк Гагариных.

* * *

Показались кулаковские дома — длинные каменные строения барачного типа. Именно в них находилась городская ночлежка.

— С Богом! — произнес Влас Ксенофонтов и, сняв уставную фуражку, неожиданно для самого себя, перекрестился.

Городовые и жандармы, выстроившись в цепь, стараясь не шуметь, двинулись к ночлежным домам.

Откуда-то сверху раздался залихватский свист, и тишину разодрал хриплый бас:

— Полиция!

Мгновенно распахнулись окна первого этажа, озабоченно лязгнув шпингалетами. В некоторых местах брызнуло на камни разбитое стекло, и на землю, почти одновременно, прыгнуло три человека.

— Стоять! — орали полицейские.

Двоих скрутили сразу и, жестоко заломив руки к самому затылку, поволокли в сторону. Третий лихо пробежал через площадь и свернул за угол. Однако налетел на вторую цепь и был мгновенно задержан.

Полицейские ворвались в коридоры, быстро разбежались по комнатам.

— Двери не закрывать!

— Ну и вонища у вас, братцы! — переступил порог кулаковского дома Ксенофонтов, затыкая нос. — Чем вы здесь дышите?

— Это тебе, барин, не гостиница «Метрополь», а ночлежка, — вежливо заметил старик лет шестидесяти, в приветствии приподняв ветхую, в дырах, шляпу. — Прошу прощения.

— Никого не выпускать, — распорядился Ксенофонтов.

В кулаковских домах он был не впервые, а потому прекрасно знал, что едва ли не в каждой комнате его мог поджидать неприятный сюрприз. Даже за самой благообразной физиономией может прятаться убийца.

— Проверьте у этого философа документы, — распорядился Ксенофонтов.

— Только вы ошибаетесь, ваше благородие. Не философ, а художник!

— Вот как? — не удивился Ксенофонтов.

На Хитровке порой встречаются весьма любопытные экземпляры.

— Он не врет, — выглянула из соседней комнаты женщина лет пятидесяти. Лицо помятое, словно после зимней спячки, но, как это порой случается, оно по-прежнему продолжало нести остатки былой красоты. — Его картина в Третьяковке висит, голую бабу нарисовал.

— Есть такое дело, — с достоинством отвечал «художник», выставив вперед подбородок. — Если бы вы только знали, какие женщины мне позировали. — «Художник» в восхищении закатил глаза. — Какие это были натуры! Но лучших из них я находил знаете где?.. Ни за что не поверите… В домах терпимости! Да, было время, господа!

— Гоните его в шею! — распорядился Ксенофонтов.

— Позвольте! — протестующе выкрикнул «художник» уже у дверей, выпроваживаемый во двор крепкими полицейскими.

— Не забывайте заглядывать за перегородки, если где и прячут эти мерзавцы награбленное, так это только там. Вытряхните все как следует! — прокричал Ксенофонтов в лицо подвернувшемуся околоточному.

— Слушаюсь, господин начальник! — отозвался полицейский.

— Чего орешь, дьявол! Постояльцев разбуди! Смотреть всюду! — Быстрым шагом Ксенофонтов шел по коридору. — Ничего не пропускать! Печки, чуланы, заглядывать под нары, никому не верить на доброе слово. Документы спрашивать у всех, если нет, гоните в участки, а там, в уголовной полиции, разберутся, что к чему! — строго напутствовал Влас Ксенофонтов. — Я эту клоаку повыведу! — размахивал он перстом.

Из комнат выглядывали недовольные и раздосадованные физиономии, заросшие, с давно не чесанными волосьями. Можно было не сомневаться, что они собирались здесь по ночам со всей Москвы, чтобы утром разбежаться по своим привычным местам, где они зарабатывали на хлебушек, — на базары, на многолюдные перекрестки, к папертям величественных соборов.

Ксенофонтов в сопровождении трех рослых городовых, которые были при нем, словно рынды при великом князе, заглядывал в каждую комнату и уверенно распоряжался:

— Под нары заглядывайте! Бандюги могут там прятаться. Ну чего застыли? — кричал он на поотставших полицейских. — Их вынюхивать нужно. Не видите, что ли, они, как тараканы, по щелям разбежались!

Полицейские, проявляя завидную расторопность, бухались под нары и вытягивали из-под них затаившихся беспаспортников.

— А ну давай сюда! Ишь ты, запрятался!

Одна из комнат была особенно многолюдна: в три ряда были установлены нары, на которых размещалось десятка три бродяг. На лавках сидело по трое постояльцев, да огромное количество нищих лежало на полу. Нельзя было ступить даже шагу, чтобы не наступить кому-то на руку или живот.

С верхних нар, оскалившись щербатым ртом, на Ксенофонтова дохнул зловонием косматый мужчина лет сорока. Он был на редкость безобразен, лицо от налипшей грязи почти не разобрать.

— Пришли, кровопийцы! — громогласно возмутился он. — Нет от вас никакого спасения! Только и делают, что честных людей тревожат.

— Это ты честный-то, Степка Костыль? — фыркнул Ксенофонтов, признав в постояльце ночлежки своего давнего знакомого. — Или твои безобразия на Красноворотской площади не в счет?

Степка Костыль сконфузился жутко, стрельнул взглядом на вошедших городовых, после чего достойно отвечал:

— Это ты, господин начальник, напраслину на меня наводишь. За свои чудачества я расплатился сполна. Как-никак четыре года на каторге провел.

— Стало быть, ты честный человек? — очень серьезно поинтересовался Ксенофонтов.

— А то как же! — поддакнул Костыль. — Во всей Москве только два человека честных, а я среди них.

— Ну а еще кто же честен? — слегка улыбнулся Ксенофонтов. Странный разговор начинал его слегка забавлять.

— Неужто вы не знаете? — очень искренне удивился Степка Костыль. — А другой человек — вы будете, ваше высокоблагородие.

— Спасибо тебе, голубчик, за столь высокую оценку. Ступайте дальше, господа, этого шельмеца я знаю, документы у него в порядке. Малый он безобидный, несмотря на то что уж очень на черта похож, если кого и может обидеть, так только себе подобных. Да и обида та невелика, разве что суму с мелочью сопрет у собрата.

— А ну вылазь! — громко заорал молоденький городовой, пытаясь вытянуть за ногу какого-то босяка.

Мужичок усиленно сопротивлялся, крепко орал и не желал появляться пред светлые очи пристава.

— Вылазь, говорю, не то хуже будет! — совсем разволновался городовой, проявляя невиданное усердие.

Через несколько минут борьбы, не без помощи подскочивших полицейских, из-под нар выволокли крепкого босяка лет тридцати.

— Какой сюрприз! — обрадованно воскликнул Ксенофонтов. — Какая встреча! Вы знаете, кто это такой, господа? — ткнул пальцем пристав в мазурика. — Да это же сам Васька Хруль! А знаешь, я тебя давно разыскиваю. Познакомьтесь, господа, домушник, причем высшей квалификации. Помните, третьего дня был купеческий дом ограблен на Басманной? Так вот, это его рук дело.

— Господин начальник, не я это. Вот тебе истинный крест, не я! — усердно крестился мазурик.

— Эх, батенька, — печально качал головой пристав. — Вижу, что креста на тебе нет. Что же ты отпираешься, если твои пальчики на подоконнике остались? А может, ты к купцам первой гильдии в гости заходил? Случаем, не к дочке ли его красавице сватался? — скрестил на животе руки Ксенофонтов. — Она девка видная, красивая, по ней половина Москвы с ума сходит. А тут еще и приданое дадут немалое. Поди, целый миллион будет! Такое состояние за всю жизнь не истратишь.

— Вам все, господин начальник, шуточки, — поднялся, отряхиваясь, Васька Хруль.

— Только одного я не могу понять, Васька, — печально выдохнул Ксенофонтов. — Как это ты, такой уважаемый человек, можно сказать, в своем деле виртуоз, и под лавку залез? А с кем дружбу завел? С «не помнящими родства»!

— Господин начальник, ты мне на психику не дави, я сам ученый, — грубовато заметил Хруль.

— А об этом я наслышан, милейший, твое дело у меня на полочке стоит. И хочу тебе заметить, что оно не пылится, просматриваю я его временами. Вот что, любезный, — обратился Ксенофонтов к одному из стоящих рядом городовых, — отведи его к остальным непутевым, у меня к нему разговор особый имеется. Да стерегите его как следует, — сурово посмотрел он, — а то парень прыткий, на многое способен.

— От меня не убежит, — грозно заверил городовой и, завернув Ваське Хрулю руку за спину, громко скомандовал: — А ну пошел! И не балуй у меня, а то живо кулаком в рыло схлопочешь.

— Ты бы полегче, господин городовой, — взвыл от боли Васька, — так ведь ненароком и без руки остаться можно.

— Ничего страшного не случится. Домушничать перестанешь, — вытолкал Ваську к выходу городовой.

— Без куска хлеба останусь.

— Не останешься. Сядешь на базарной площади с протянутой рукой, глядишь, добрые люди и подадут копеечку. Так что денег тебе хватит и в ночлежке на полу выспаться.

Ксенофонтов уверенно пробирался по проходу. Встречались знакомые лица, и он радовался им бурно и очень искренне, как будто в закоулке Хитрова рынка и впрямь повстречал родственную душу.

— Господи, неужто это вы, Петр Ильич, какая честь! — Цепким взглядом пристав выудил среди сгрудившихся бродяг худого мужчину лет пятидесяти. — Господа, знакомьтесь, перед нами известный вор-карманник международного класса Петр Ильич Золотов. Вы даже представить себе не можете, какой это мастер! Одним словом, марвихер! В недавнем прошлом один из аристократов преступного мира. Петр Ильич, как же это вы так? Скажу откровенно, не ожидал я вас здесь встретить с вашим-то талантищем! Господа, Петр Ильич свободно разговаривает на трех европейских языках. Признаюсь, мне очень жаль. — Было похоже, что Ксенофонтов искренне расстроен.

Городовые с интересом посматривали на сморщенного мужичонку, у которого вместо штанов болтались на бедрах жалкие лохмотья. Все сказанное никак не вязалось с его внешностью.

— А мне каково, Влас Всеволодович! — печально протянул Золотов. — Были времена, когда я останавливался исключительно в гранд-отелях, обедал только в самых дорогих ресторанах. Водил дружбу исключительно со знаменитостями. И знаете, как меня называли?..

— Знаем, голубчик, знаем, — перебил Ксенофонтов. — Графом Конде. Потом князем Морганьи. — Он обреченно махнул рукой и проговорил в сердцах: — Всех ваших имен и не упомнишь, уважаемый Петр Иванович.

— Вы правы, — согласился Золотов. — Имен у меня было немало. Кем я только не был! Итальянским князем, английским графом, даже однажды пришлось побывать венгерским раввином. Вы можете мне не верить, господа, но когда-то мое состояние оценивалось в миллион рублей. Я имел дома в Петербурге, в Вене… в Париже у меня была шикарная квартира неподалеку от Елисейского дворца. — В глазах Петра Ильича горели веселые огоньки. — А когда я…

— Угодил на каторгу, — перебил Влас Всеволодович, и улыбка его при этом сделалась почти зловещей.

Петр Ильич строго взглянул на пристава и произнес:

— О каторге решили заговорить, ваше благородие. Так вот, я сидел на двух каторгах, одна была французская, а другая — наша, российская. И хочу вам сказать, что марвихеры на всех каторгах пользуются авторитетом, — подбородок Золотникова горделиво вздернулся. — Настоящий талант, он нигде не пропадет. На французской каторге у меня босяки были, которые ухаживали за моей одеждой, как если бы я был английский лорд. Вот так-то, господа! На сахалинской каторге я имел все лучшее и без моего согласия заключенные не могли наказать ни одного ослушавшегося. Эх, если бы вы знали, какой я был уважаемый человек! — с пафосом воскликнул Петр Ильич.

— Что же ты так крепко сдал, сердешный? — очень искренне посочувствовал Ксенофонтов. — В кутузку бы тебя за твои поздние признания, да уж ладно, наслаждайся свободой. Вот что, — Ксенофонтов повернулся к городовому — малому лет двадцати пяти, который исполнял при нем роль адъютанта, — профильтруй! И чтобы ни один мазурик через сито не проскочил, а я пойду других господ навещу.

— Слушаюсь, ваше благородие! — радостно воскликнул парень, как будто получил солидную прибавку к жалованью. — Хипесники, коты, громилы, городушники и просто господа босяки, показывайте свои бумаги, пока руки не повыворачивал!

— А ты нас, ваше благородие, не срами, — хмуро отозвался с верхних нар косматый мужчина. — Видали мы таких. Ежели на Хитровке такими словами бросаться будешь, так как пить дать до своих похорон не доживешь.

— Ах ты, мазурик! — разозлился городовой. — Взяли его, братцы, — распорядился он. — Я с ним в участке пообстоятельнее поговорю.

Ксенофонтов вмешиваться не стал — прикрыл за собой дверь и потопал далее по коридору.

— Кто хозяин?! — громко закричал он. — Кто номера сдает?

Из соседней комнаты выкатился спелым яблоком невысокий круглый краснолицый мужчина лет сорока пяти. Он угодливо улыбнулся и, заглядывая в самое лицо пристава, поинтересовался:

— Чего изволите?

— А в глаз не хочешь? — осведомился Влас Всеволодович, напирая на хозяина бездонным брюхом. — Сказано тебе было, что квартиры открытыми держать надо. А у тебя больше половины заперто!

Хозяин едва отскочил в сторону, опасаясь быть подмятым под могучими ногами пристава, и мелко засеменил следом.

— Так ить не моя вина, — уныло отпирался он, всерьез обеспокоенный тем, что угроза будет проведена немедленно. Впрочем, если разобраться, пара синяков не самое худшее, что можно было ожидать от встречи с приставом. — Можно и в зубы, коли заслужил, — вышел вперед хозяин и с готовностью подставил лицо.

Он даже прикрыл глаза, ожидая удара.

— Как тебя зовут? — неожиданно поинтересовался Ксенофонтов.

— Аникеем кличут, по батюшке Аристархович, а фамилия моя Маркелов, — не без достоинства отвечал бывший мазурик.

— Дура-ак ты, Аникей Аристархович! — беззлобно протянул Ксенофонтов. — Да уж ладно, что тут поделаешь. Видимо, уродился таким. А это уже не исправишь. Вот что я тебе скажу: чтобы все двери через минуту были открыты, все чуланы распахнуты. А чердаки чтобы не запирал! Понял?

— Уразумел, ваше благородие! Все как есть уразумел! — затряс головой толстяк.

Видно, от чрезмерного усердия у него побагровела даже шея. И выглядела совсем раскаленной, кажется, дотронешься до нее влажным пальцем, и она угрожающе зашипит.

Глава 18

Свою карьеру на Хитровке Аникей Аристархович начинал некогда в качестве голубятника, и не без успеха; воровал постиранное белье с чердаков. В уголовном мире профессия голубятника не самая почитаемая, доводилось ему обирать и пьяных, за что его брезгливо называли портяночником. Трижды он попадался на облавах и один раз был выслан из Москвы, куда вернулся только через полтора года. Возможно, до самых седин Аникей Аристархович крал бы постиранное белье и подмешивал бы снотворное в стаканы к собутыльникам, если бы на проворного малого однажды не обратил внимание один из самых уважаемых барыг Хитровки. Поманив пацана пальцем, он спросил:

— Заработать хочешь? Ну, скажем, рубль в неделю?

— Ясное дело, не откажусь, — весело ответил Аникей, предчувствуя, что состоявшаяся встреча сильно повлияет на его судьбу.

— А если так, будешь наведываться к громилам и от меня поклон передавать. А заодно, как бы между прочим, скажешь тайком, что имеется местечко, где за красивый товар можно получить хорошие деньги. И чтобы без дураков у меня было! — помахал он грозно пальцем. — Большие деньги просто так не даются. Если что дурное за тобой увижу — добро захочешь припрятать или там приставу начнешь нашептывать — убью! А потом скину куда-нибудь в канал, и пускай тебя крысы жрут.

— Обидеть хочешь, хозяин, — широко заулыбался Аникей, понимая, что сегодняшним вечером перепрыгнул через несколько ступеней в криминальной иерархии. Через год барыга утроил Аникею жалованье, а еще через три он уже сам сумел сколотить небольшую сумму и стал одеваться, как старший приказчик в каком-нибудь дорогом универмаге. Дела у барыги шли отменно, кроме скупки краденого он занимался еще и тем, что давал деньги в рост. Уже через пять лет он сколотил капиталец, позволивший ему купить продовольственную лавку в самом центре Москвы. С того времени он зажил как потомственный купец, навсегда открестившись от прежнего ремесла.

Аникею Аристарховичу в наследство от барыги досталась прибыльная ночлежка и масса постоянных клиентов. В своей комнате за перегородкой он держал награбленный товар, который через верных людей реализовывал во многих городах России. Первое, что он сделал, когда заявилась полиция, — перенес весь товар в глубокий подвал, засыпав его вековым сырьем, пропахшим плесенью, зловонием и еще бог знает чем. Нужно было совсем не иметь брезгливости, чтобы притронуться к хламу хотя бы мизинцем. И сейчас Аникей Аристархович чувствовал себя совершенно спокойно. Единственное, что его тяготило, — непредсказуемость Ксенофонтова: он мог оставаться до приторности любезным, что потом совсем не мешало отправить собеседника в ссылку, а то и вовсе спровадить на каторгу.

— Двери открывайте, мать вашу! — надрывал горло Аникей Аристархович. — Иначе всех повыгоняю к едрене фене!

Угроза подействовала: неприветливо захлопали двери, отворясь, из проемов показались косматые и помятые физиономии. Трудно было представить, что в одном месте может быть сосредоточено такое количество бродяг и калек. Размахивая костылями, они злобно огрызались, встречали Маркелова и полицейских изощренной бранью и с такой яростью смотрели вокруг, что огонь, полыхающий в их глазах, мог запросто запалить рассохшийся скрипучий пол.

— Кровопийца ты, Аникей! Похуже урядника будешь! Мало того что дерешь с нас за ночлежку, как за модную гостиницу, так ты еще и полицию нагнал!

— Молчать! — Голос Аникея все более набирал силу. — Всех повыставляю! — И уже угодливо, повернувшись к приставу, продолжал: — Жалею я их очень, а они все пользуются моей добротой. Не выбросишь же калек на улицу.

— Не выбросишь, — охотно соглашался Ксенофонтов и, зажимая нос, заглядывал в следующую комнату.

— А может быть, чайку изволите? — угодливо интересовался Аникей Аристархович.

Брезгливо поморщившись, пристав отвечал с досадой:

— Пошел вон, дурак! Ты, видно, и впрямь из ума вышел. Какой еще тут может быть чай в этой помойной яме!

— Виноват-с, — отступил в сторону Маркелов. — Не учел-с.

Маркелов не ушел, а предусмотрительно спрятался за широкие спины городовых, готовый в любой момент предстать перед приставом, как преданный сивка-бурка перед хозяином.

Очередная комната очень напоминала предыдущую, вот разве что женщин здесь было побольше. И Ксенофонтов назвал ее про себя «дамской».

Ночлежки Хитровки отличались тем, что здесь практически не встречались женские и мужские комнаты и обитатели заведения пребывали в свальном грехе. Дам не стоило обижать своим невниманием, и пристав с них требовал документы, как если бы каждая из них представляла значительную угрозу отечеству. Это с виду женщины выглядели незаметными, но на самом деле многие из них находились на учете в уголовной полиции в качестве опытных наводчиц. Среди них немало было воровок, спутниц громил, а при случае и сами они могли ковырнуть «перышком» жирного клиента. Но в своем большинстве бабы были вконец опустившиеся, не представляющие своего бытия без доброй порции сивухи. Они составляли значительную прослойку самой презираемой части Хитровки — «не помнящих родства». Их расположение можно было купить за гнутый пятак, и пацанва из соседних районов, вплотную примыкающих к Хитрову базару, брала свои первые уроки любовных утех у этих примадонн ночлежек.

Влас Всеволодович обернулся, почувствовав на себе пристальный взгляд. Прямо на него смотрела женщина лет тридцати пяти. Она весело улыбнулась, когда их взгляды встретились, — так можно радоваться только желанному любовнику, который с огоньком справляется со своими мужскими обязанностями. Ксенофонтов едва удержался, чтобы не выплюнуть слюну отвращения.

— Какой же ты весь ладненький, пристав! Какой миленький! В моем вкусе! Ну так и хочется тебя приголубить, — пропела «леди» почти басом. — А то иди ко мне, я тебе услужу, даже денег не возьму. Здесь, за занавесочкой, нам никто не помешает, а потом будешь у себя в департаменте рассказывать, что знойнее, чем мадам Квакуха, на всем белом свете не сыскать!

Подруги мадам Квакухи зашлись в истерическом смехе, по достоинству оценив шутку.

От подобного предложения лицо Ксенофонтова скривилось, как будто он отведал кислого лимона.

— Я польщен вашим предложением, мадам, но думаю, что обоим нам там будет тесновато.

Квакуха показала мелкие зубы и, подмигнув, отвечала:

— Ты же молодец сообразительный, подскажешь, как поступать, чтобы тесно не было. Я женщина податливая, на все соглашусь, тем более если такой молодец попросит.

Хитрованцы дружно расхохотались. Со всех нар на Ксенофонтова поглядывали вполне дружелюбные физиономии. Лица полицейских тоже на мгновение осветились улыбками, но затем вновь приняли казенное выражение.

— Вы дама в высшей степени галантная, да я ведь здесь нахожусь на государственной службе. Давайте как-нибудь в следующий раз. Договорились?

Квакуха кокетливо повела глазками и не без застенчивости отвечала:

— Вы такой мужчина! — Вполне артистично она подправила предполагаемую прическу крохотной ручкой. — Разве можно устоять перед вашими сладкоголосыми речами. Договорились!

— Ну вот и славненько, — почти облегченно проговорил Влас Всеволодович и двинулся дальше.

Полицейские расторопно проверяли документы. Беспаспортных волокли в соседнюю комнату под надзор пятерых дюжих полицейских, у каждого в руке был наган, и, глядя на их решительные физиономии, охотно верилось, что они начнут палить при первой же опасности.

Ночлежки на Хитровке Ксенофонтов называл зоопарками. И совсем не потому, что большая часть обитателей так заросла, что стала напоминать зверей из обезьяньего питомника, а оттого, что могли довольствоваться минимумом одежды. Ничего не было удивительного в том, что кто-то из хитрованцев разгуливал в одном ботинке, случалось, что они и вовсе обходились безо всякой обувки. Но даже это было не самое страшное — многие из них уверенно чувствовали себя без рубашек и штанов. Их можно было запросто принять за туземцев из Новой Гвинеи, приехавших в Москву по приглашению Императорского Географического общества. Доставить-то их доставили, а билетиками на обратную дорогу не снабдили, вот они, горемычные, и заняли все ночлежки Москвы. Так бы все и выглядело на самом деле, если бы не откровенно российские физиономии туземцев и не изысканнейший мат, которым дети Хитровки общались между собой. Трудно представить, что папуасы из Новой Гвинеи сумели бы передать свое настроение в таких сочных красках.

По долгу службы Ксенофонтову приходилось бывать здесь не однажды, и всегда его поражала пестрота людского сообщества. Неудивительно, что в номерах встречались молодки с золотыми браслетами на запястьях. Некоторые из них пользовались покровительством купцов и представлялись как обедневшие графини. Они входили в самое высокое сословие Хитровки и водили дружбу с «Иванами». Из них получались верные бандитские подруги и отменные наводчицы. Никто из хитрованцев не осмелился бы посягнуть на их украшения даже в том случае, если бы они ходили в золоте с головы до ног. Напыщенным купцам даже в голову не могло прийти, что через веселых проказниц они породнились с громилами Хитровки.

И вместе с тем на Хитровом рынке обретались весьма прелюбопытные экземпляры, которые ко всякой одежде относились скверно. Они ходили едва ли не нагишом и срамные места прикрывали лишь маленькими лоскутами материи, больше смахивающими на фиговые листья прародителей. Возможно, несколько столетий назад они запросто сошли бы за блаженных. В нынешние времена пророков набралось такое огромное количество, что они едва умещались на Хитровом рынке.

— А у тебя, милейший, где паспорт? — обратился Ксенофонтов к дядьке лет пятидесяти, у которого на ногах болтались остатки женского трико. Голый торс покрывали бесчисленные наколки, отчего кожа выглядела почти синей.

— А ты, господин начальник, читать не умеешь? — обиделся неожиданно хитрованец. — Мне паспорт не нужен. Ты сюда посмотри, — ткнул он себя указательным пальцем в грудь, — здесь моя вся жизнь написана. Господин начальник, такого ты ни в одном паспорте не прочитаешь. — Голос у хитрованца был простуженным, как будто он с младенчества хлебал студеную воду. — Вот эта наколочка говорит о том, что родился я в отмену крепостного права и сам я родом из босяков. А эта о том, что сидеть довелось на тобольской каторге и чина я там достиг немалого, — в голосе мужика прозвучали звонкие нотки гордости, — до самих храпов дослужился.

— А это у тебя откуда? — ткнул Ксенофонтов на оленя с огромными рогами. — Ты, голубчик, я вижу, не так-то прост.

— Знамо дело. — Голос мужичины сорвался на шепот, такое бывает с заигранными пластинками, когда вместо звуков раздается сплошное шипение. — Бежал с каторги! Оттого и наколка!

— Вот мы тебя и проверим, голубчик, что ты из себя представляешь, может, за тобой еще какие-нибудь грешки числятся. Возьмите его, — он глянул на стоящих рядом городовых, — да будьте с ним попочтительнее, все-таки из бывших храпов, и следите в оба глаза: такие субчики на многое способны. — И уже с явным сочувствием поинтересовался: — Что же ты, голубчик, из храпов в шпанки определился?

— А что тут скажешь, господин начальник, паскудство одно кругом, вот потому и по низам ползу. Ну что же вы, городовые, замерзли, что ли? Взашей меня да в распределитель, — и уверенно затопал к двери.

— Аникей! — крикнул Ксенофонтов.

— Да, ваше благородие!

На лице хозяина блуждала фальшивая улыбка. Всем своим видом он старался показать, что необычайно счастлив от встречи с приставом.

— Много ли воруешь? — посмотрел Ксенофонтов прямо в глаза хозяину ночлежки.

Улыбка Аникея Аристарховича приняла плутоватое выражение, которое красноречиво свидетельствовало о том, что жить на Хитровке и не воровать — это все равно что стоять по горло в воде и умирать от жажды.

— Как же можно, господин пристав, — отвечал Аникей, — да разве это на меня похоже?

— Похоже, братец, еще как похоже, — горячо заверил Ксенофонтов, — все вы такие бестии. Воруете все, что плохо лежит.

— Господин пристав, да чтобы мне на этом месте!..

— Неужели не воруешь, даже самую малость? — прищурил глаза Ксенофонтов.

— Вот те крест, господин пристав.

— Хм… первый раз встречаю хозяина ночлежки, который не ворует. Чудеса, да и только! Ну, если ты не воруешь, тогда наверняка краденое скупаешь, — заключил уверенно Ксенофонтов. — Ты сам покажешь или нам поискать?

— Помилуйте, Христа ради! — Глаза у Аникея округлились и стали напоминать пятаки. — Чтобы я да краденое хранил!

— А знаешь ли ты, любезнейший, что если мы у тебя краденое отыщем, то тебя каталажка ждет.

Кадык у Аникея непроизвольно дернулся. Закуток хозяина от обитателей ночлежки отделяла всего лишь грязная старая занавеска. Она была не намного чище остальной части барака. Единственное, что делало его комнату необыкновенной, так это книжная полка у самого окна, где нашли себе место несколько потрепанных буклетов с видами Москвы и четыре засаленные книжки, среди них Новый Завет, занимавший почетное центральное место и развернутый обложкой вперед. У самой стенки — тумбочка, на которую была торжественно водружена настольная лампа, — еще один атрибут того, что данный угол занимает настоящий интеллигент. Под тумбочкой находился подпол, где Аникей Аристархович обычно прятал краденое. Он мысленно поблагодарил Бога за то, что третьего дня сумел продать целый воз модных платьев и целый короб побрякушек, за что получил пару горстей серебряных монет, и теперь серебро приятно оттягивало карманы.

— Ищите, ваше благородие, — отозвался Аникей бодренько, — но только у меня ничего не имеется.

— А ты ведь, братец, испугался, — хитро посмотрел Ксенофонтов на Аникея Аристарховича. — Или я не прав?

— Взгляд у вас строгий, ваше благородие, — махнул рукой Аникей Аристархович, — такие глазища кого угодно в сомнение введут.

— Каморку его обыскали? — строго спросил Ксенофонтов у белобрысого городового с красными щеками, смахивающими на наливные бока спелого яблока.

— Как есть обыскали, господин пристав, только, окромя тараканов, там ничего более не найти.

— Ладно, мы еще с тобой поговорим, хозяин.

Губы у Аникея Аристарховича расползлись в благодушной улыбке — такое удовольствие он получал разве что в детстве, когда батяня угощал его тульскими фигурными пряниками.

— Я завсегда рад нашей встрече, господин пристав!

Следующая комната по коридору была девичьей.

— Ваши документы, барышни, — произнес Ксенофонтов, распахнув дверь.

— А мой документ вся Хитровка знает, — высказалась женщина лет тридцати с пропитым синюшным лицом.

Две дамы, чинно восседавшие на нарах, весело расхохотались.

— Может, и ты в ее документ хочешь заглянуть, господин начальник?

И вновь комнату заполнил хохот развеселившихся дам. Ксенофонтов оставался по-прежнему серьезен.

— Только я ведь за погляд денежки беру, — продолжала синюшная баба. — Мой документ не дешевый и требует соответствующего обхождения. А то, знаешь ли, господин начальник, поистрепается совсем. Как же я потом предъявлять его буду? — развела баба руками.

— А ты у нас барышня языкастая, — наконец улыбнулся Ксенофонтов, — только ведь и я шутить умею. Вот что, Егорий, — отыскал пристав глазами краснощекого городового, — отведи этих веселых дам в участок. Мне бы хотелось их документики повнимательнее изучить.

— Слушаюсь, господин пристав, — радостно отозвался молодец. — Ну, девоньки, поднимайтесь, не вести же вас силком, таких красивых.

— А мы к обхождению привыкли, — сказала самая бойкая из них.

— Не сомневаюсь, барышни. Пра-ашу-у! — подставил городовой локти.

— Какой мужчина! Какой галантный кавалер, — лелейно пропела синюшная баба. Как-то по-особенному изящно она всплеснула руками. Наверняка в ее прошлой жизни было место и первому поцелую, и желанному свиданию. Она охотно взяла под руку городового; по другую сторону прицепилась мадам лет пятидесяти.

Ксенофонтов проводил троицу долгим взглядом и философски заметил:

— Какой только чертовщины в жизни не бывает!

— Господин пристав, — наклонился к уху Ксенофонтова околоточный, — генерал Аристов прибыл.

— Вот как? — Ксенофонтов с трудом скрыл удивление. Полчаса назад ему доложили, что Аристов крепко засел за карты и вряд ли найдется сила, способная оторвать его от стула. А если учесть, что Аристову шла масть, то подобное дело и вовсе безнадежно. — Вы тут продолжайте без меня, а я Григорию Васильевичу доложу.

Скорее всего, Аристов проигрался подчистую и, лишившись последнего гривенника, решил заняться государственной службой. А если это действительно так, то следует приготовиться к беспричинному разносу. Остается только сунуть руку в карман и во время разговора вертеть фигой. Однако, к своему немалому удивлению, Ксенофонтов увидел генерала в прекрасном расположении духа: так мог выглядеть юный возлюбленный в предвкушении желанной встречи или жених, которого вместе с красивой невестой ожидают миллионы.

Аристов приехал на служебном автомобиле — редкий случай. Чаще всего он предпочитал пару с пристяжной да кучера с луженой глоткой, такого, чтобы его можно было услышать за версту, чтобы от его трубного баса шарахались даже дворовые псы.

Аристов что-то замурлыкал себе под нос, напоминая довольного разнеженного кота, которого только что напоили теплым молоком, и, сладко посмотрев на подбежавшего Ксенофонтова, проговорил:

— Докладывайте, Влас Всеволодович, чем богаты?

По личному опыту Ксенофонтов знал, что внешность генерала обманчива. Это с виду он выглядел очень мягким и пушистым, но под его роскошными густыми усами прятались острые зубы, да и коготками генерал тоже не был обижен. За время службы Ксенофонтов не однажды был свидетелем того, как господин Аристов с утробным урчанием поедал своих недоброжелателей.

— Все идет согласно плану, ваше сиятельство. Уже выявлено шесть человек, находящихся в розыске. Двое из них подозреваются в убийстве купца Собакина. Обнаружено восемь золотых предметов, пропавших при ограблении ростовщика Елизарова.

— Неплохо, неплохо, — продолжал мурлыкать Аристов. — Насколько я понимаю, это только самое начало. Вижу, что я в вас не ошибся. Надеюсь, что через кордон городовых никто не пробился?

— Точно так, ваше сиятельство. — Ксенофонтов даже слегка вытянулся. — Все здесь. Пробовали просочиться двое храпов, но наши молодцы их тут же скрутили. У одного из них обнаружили «вальтер».

— Ого! Серьезная птица нам в силки попалась. Возьмите у него отпечатки пальцев да посмотрите, не засветился ли наш подопечный еще в каких-нибудь «славных» делах.

— Мы так и сделали, ваше сиятельство, — живо отозвался Ксенофонтов. — Сейчас они, голубчики, находятся под присмотром городовых. Так что никуда не денутся. А уж в участке я из них всю душу выверну, — пообещал Ксенофонтов, содержательно помахав кулаками.

Хитровка заметно примолкла. Раздавались лишь властные голоса городовых, да где-то неподалеку истошно орала похабные частушки пьяная баба.

Ксенофонтов терпеливо изучал лицо генерала и молча ждал его ответа. Про своего начальника он знал почти все: азартный картежник, неугомонный бабник, не дурак крепко выпить и плотно закусить. Казалось, не было греха, через который бы он не перешагнул. И вообще он представлял из себя вместилище всевозможных пороков, которые органично уживались с его располагающей внешностью. Ксенофонтов ни на минуту не сомневался в том, что генералу придется когда-нибудь коптиться в аду под присмотром бесов. Григорию Васильевичу стоило бы родиться лет сто назад и служить не в полицейском департаменте, а в Семеновском полку, где гусары вместо воды пьют шампанское, а на балы являются лишь для того, чтобы поперепортить фрейлин императрицы.

И вместе с тем Аристов не удержался бы на своем месте даже несколько дней, если бы не был умен. При его должности полагалось не только расшаркиваться перед начальством и целовать влиятельным дамам рученьки, но еще и обладать очень гибким умом — весьма ценное качество в оперативной работе. Аристов держал в своей голове десятки прошлых дел, помнил малейшие детали следствия; его голова, словно крепкий сейф, хранила данные о двух сотнях секретных агентов, которые были внедрены во все слои общества. Поговаривали, что у него имеются свои люди даже в свите великих князей. Ксенофонтов прекрасно был осведомлен о том, что за ним также наблюдает пара заинтересованных глаз и наверняка обо всех его действиях Аристов уже знал во всех деталях.

Генерал был умен. Этого у него не отнять. Аристов знал всегда больше, чем могло показаться на первый взгляд.

— Вот что я вам хочу сказать, мой дорогой Влас Всеволодович, — меня не убеждает ваш оптимизм. Пойманные проститутки, несколько наводчиц и пара громил — это хорошо. Но, признаюсь, я ожидал большего. Меня интересуют в первую очередь скупщики краденого, затем храпы. Именно они занимаются организацией грабежей, и полагаю, что они поведали бы нам много интересного. Но, судя по тому, что ничего этого не произошло, я подозреваю, что они догадались о наших намерениях или, что весьма возможно, были информированы о предстоящей операции. Что вы обо всем этом думаете, Влас Всеволодович?

Ксенофонтов невольно проглотил горькую слюну. Глаза Аристова округлились, он стал напоминать филина, разглядывавшего в густой траве превкусную мышь. Ксенофонтов разделял людей на хищников и добычу. Себя он причислял к первым, но сейчас в полной мере почувствовал, каково это ощутить над своей головой совиное уханье и злодейское хлопанье крыльев.

— Я… да в общем-то… Как вам сказать. — И, уже окончательно совладав с собой, объявил: — Наверное, так оно и есть. Но вот только кого в этом можно подозревать?

Аристов печально вздохнул:

— То-то и оно, Влас Всеволодович, что как будто бы и некого. А что вы вообще думаете о Хитровке? — неожиданно поинтересовался генерал.

— Я бы давно это место прикрыл. Рассадник преступности, так сказать.

Аристов картинно взмахнул руками:

— Как вы негуманны, Влас Всеволодович! А где же тогда следует селиться пропащим людям? Не на голой же земле им жить. А тут, в конце концов, имеется какое-то пристанище. Гнойное, разумеется, но все-таки оно есть! Я вижу, вы улыбаетесь и наверняка думаете о том, что я своими рассуждениями напоминаю эдакую дамочку из благотворительного общества.

— Ваше сиятельство, я совсем не… — робко запротестовал Ксенофонтов.

— Ладно, ладно, не оправдывайтесь, — отмахнулся Григорий Васильевич, — я вас совсем не к этому призываю. Знаете, чем еще хороша Хитровка?

— Не имею чести знать.

— Здесь концентрируется практически весь преступный мир Москвы, и в этом случае нам его легче контролировать. Представьте себе, если бы мы все-таки его устранили? Это была бы просто катастрофа! Наши громилы и мелкие преступники разбежались бы, как тараканы, по всей Москве. Так что, признаюсь вам откровенно, я горячо ратую за сохранение этого преступного оазиса.

— Виноват-с!

— Полноте, право, — вяло отмахнулся Аристов. — Не нужно никаких извинений. А знаете, почему мне еще нравится Хитровка?

— Не могу знать, — все больше удивлялся Ксенофонтов.

Аристов всегда умел расшевелить собеседника. Не зная того, что разговариваешь с генералом полиции, можно было бы предположить, что слушаешь рассуждения крепкого хитрованца.

— А потому, что это почти живой организм, которому не чуждо самосовершенствование. На Хитровке обнаруживается все то же самое, что мы привыкли видеть в нашем цивилизованном обществе. Здесь имеется самый низший слой — люди, не помнящие родства, в нашем понимании, просто мещане. Их большинство. Свои купцы и ростовщики. По-другому, это скупщики краденого. И конечно же, знать! Так сказать, графы и князья преступного мира, по-другому, громилы и храпы. О-очень серьезная публика. И разумеется, весьма опасная. И знаете, кто находится на вершине этого сообщества?

— Не имею чести знать, — проговорил Ксенофонтов и тут же пожалел об этом.

— А вот это вы напрасно, — очень серьезно укорил Аристов. — Наверху всякого любого благородного общества находится генерал-губернатор, и наша Хитровка в этом случае не является исключением.

Ксенофонтов непонимающе вытаращил глаза:

— Это в каком смысле слова генерал-губернатор?

Аристов покровительственно улыбнулся:

— В самом прямом, милейший мой Влас Всеволодович. Человек, который заправляет этим мирком под названием Хитров рынок, и будет генерал-губернатором для всех проживающих. Без его прямого или косвенного участия на Хитровке не проходит ни одно мало-мальское дельце. Он прекрасно осведомлен обо всех кражах и грабежах, которыми занимаются его подопечные, и, само собой разумеется, от всего этого он имеет свою долю. Так вот, на самой вершине стоит некто Парамон Миронович, или, по-другому, старик Парамон. Личность во всех отношениях темная и знаменательная. Мы даже не знаем точно, какое он имел имя при крещении. Не знаем, откуда он родом, не знаем его прошлого. В общем, не знаем ровным счетом ничегошеньки! А знать о нем побольше ой как хотелось бы!

— И где же проживает этот… старик Парамон? — все больше удивлялся Ксенофонтов.

Теперь он понимал, что в кратковременных паузах между пьянками и похождениями по нетерпеливым вдовушкам господин Аристов весьма активно занимался государственными делами, что принесло ощутимые плоды.

— Здесь. В самом центре Хитровки, — был лаконичный ответ. — Посмотрите на это двухэтажное здание. Не впечатляет, не правда ли? Обшарпанное, грязное, штукатурка облупилась, но смею вас заверить, внутри оно не в пример богаче. В этом дворце и проживает Парамон. Только вот беда, нам его не удалось обнаружить ни при одной из облав — всякий раз он непременно скрывался. А знаете, в чем его секрет?

— Нетрудно догадаться, скорее всего, он имеет каких-то информаторов.

— Я тоже пришел к такому же выводу. Буду очень удивлен, если мы его здесь все-таки встретим. Вы мне не составите компанию, уважаемый Влас Всеволодович?

— Почту за честь.

— Тогда пойдемте и не будем терять больше время. Я почему-то очень надеюсь на удачу.

— А если мы его обнаружим там, как же нам следует поступать? Ведь наверняка документы у него будут в порядке.

Аристов сделался серьезным, а на переносице пролегла глубокая морщина.

— Очень непростой вопрос. Прямо-таки даже и не знаю, как вам ответить. Будет все очень просто, если мы обнаружим где-нибудь у него в тайниках награбленные вещички. Но я не думаю, что он так безнадежно глуп и станет хранить похищенное у себя дома. В этом случае его ожидает каторга.

— А если у него ничего не обнаружится? — с наивностью гимназиста начальных классов поинтересовался Ксенофонтов.

— Придется что-нибудь придумать, — произнес Аристов, улыбнувшись. — Жизнь он прожил долгую и наверняка грешков накопил немало.

* * *

— Черт меня подери! — выругался старик Парамон.

— Что случилось? — обернулась Душечка Дуня.

Факел в ее руках ярким пламенем освещал выложенные крупным камнем своды, оставляя на белой поверхности черные отметины. Сажа ровным слоем ложилась на стены, в виде крохотных звездочек падала на почерневший от времени пол.

— Закладные забыл!

Рука девушки дрогнула, и ворох красных искр просыпался на каменный пол.

— Что же теперь делать?

— А чего тут поделаешь? — нервно отозвался старик. — Возвратиться нужно да и забрать! А иначе всем нам на каторге гноиться!

— Где же ты их оставил?

— То-то и оно что в шкатулке.

— Так она же закрыта, как же без ключа?

— Что за дура баба! — в сердцах воскликнул Парамон. — Грохни шкатулку об пол, так она и рассыплется, и никакой ключ не понадобится. Ты вот что, Дуня, — старик уже ругал себя за излишнюю несдержанность, — иди себе и ни о чем не думай, а я уже следом подойду. — И он уверенно зашагал обратно.

Горящий факел в руке старика срывал с тоннеля маску тьмы, озаряя желто-красными бликами арочную кладку. Через несколько минут старик подошел к дубовой двери, обитой стальными пластинами, и повернул до конца по часовой стрелке металлическое кольцо. Замок заскрежетал, резанув гробовую тишь печальной музыкой, после чего потянул на себя дверь, и она, легко заскользив на петлицах, послушно распахнулась. Парамон задвинул дверь шкафом и вошел в комнату. Шкатулка, выполненная из красного дерева, с золотыми пластиночками на ребрах, стояла в самом центре стола и бросала вызов всем вошедшим своим великолепием. Шкатулка была с секретом: на одной из граней находилась маленькая кнопка, ни цветом, ни рельефом не отличавшаяся от поверхности. Следовало надавить на кнопку и держать ее в течение нескольких секунд, тогда крышка распахнется с мелодичным звучанием.

Парамон взял шкатулку в руки и вдавил кнопку большим пальцем. Крышка плавно поползла вверх, а комната наполнилась мелодичной механической музыкой. На самом дне лежала бумага с описанием ценностей и кому они были переданы. Несколько дней назад Парамон отдал известному московскому ростовщику Буркину четыре золотых браслета и две алмазные броши, за что получил весьма неплохие деньги. Среди коллег Буркин пользовался большим авторитетом и слыл человеком, сторонящимся всякого уголовного элемента. Но только одному Парамону было известно, что Буркин имеет солидные связи с Санкт-Петербургом, откуда контрабандисты за сносную плату переправляли ювелирные изделия в ювелирные магазины Берлина и Парижа.

Можно было только предполагать, какой поднимется переполох в полицейском департаменте, если станет известно, что золотишко из великокняжеского дома украшало запястья модниц с Хитровки.

Парамон взял бумагу и разорвал ее на мелкие клочки, зло раскидал.

Дверь распахнулась неожиданно, будто от порыва ветра. Но когда Парамон обернулся, то увидел на пороге молодого высокого мужчину с небольшой плешью на темени. Старый Парамон узнал его сразу — в гости к нему пожаловал сам Григорий Васильевич Аристов, начальник отделения уголовной полиции. Другой — плотный и круглый, чем-то очень напоминающий загнанного борова, — был Ксенофонтов, тоже на Хитровке очень известный. Однако с Власом Всеволодовичем сталкивался старый Парамон впервые.

Аристов по-хозяйски вошел, стукнув коваными каблуками о порог, следом за ним подтянулись четверо городовых и принялись с интересом разглядывать Парамона.

— Здравствуйте, уважаемый Парамон Миронович. Признаюсь, я уж не думал вас застать здесь. Думаю, у нас с вами будет немало приятных минут для общения.

— С кем имею честь беседовать? — угрюмо протянул Парамон.

— Вы меня не узнали? — искренне огорчился Аристов. — Жаль, а я о вас очень часто думал. Я — начальник отделения уголовной полиции генерал Григорий Васильевич Аристов. Может быть, слыхали?

— Доводилось, — буркнул Парамон.

— Отрадно! — обрадовался Аристов. Сейчас он стал напоминать гимназиста, на которого вдруг неожиданно обратил внимание предмет обожания. — Значит, не зря работаем. А сейчас, уважаемый Парамон Миронович, ты мне уж сразу скажи: где ворованное золотишко прячешь?

— Шутить изволите, господин начальник. Откуда же у бедного старика могут сокровища взяться? — жестко улыбнулся старик. — Мне бы на порты новые наскрести, и то бы хорошо, а ты, барин, о каком-то золотишке мне талдычишь. И не совестно ли тебе?

— Вот как? — удивленно поднял брови генерал. — А я слышал, что ты щи любишь хлебать в «Эрмитаже». А такой обед, как известно, больших денег стоит. Или неправду говорят в народе?

— Брешут, — по лицу старика пробежала едкая насмешка. — С моими капиталами только на паперти стоять.

— Вижу, что старик ты упрямый, но это ничего, беседа будет протекать интересно. Будем считать, что первый наш разговор состоялся, а теперь, добрые молодцы, пошукайте у нашего примерного разбойничка награбленное добро. Может быть, и завалялась где-нибудь под полами одна-другая горсточка бриллиантов.

— Бог вам в помощь, господа, — скривился Парамон, стрельнув взглядом на клочки просыпанной бумаги.

— А когда мы все-таки золотишко отыщем, мне бы хотелось поговорить про медвежатника. Не с ваших ли он краев, а, Парамон Миронович?

Часть III МЕДВЕЖАТНИК РАЗБУШЕВАЛСЯ

Глава 19

— Покупайте «Русские ведомости»! Последние сообщения: в одну ночь было ограблено три банка; зверское ограбление банков. Читайте! Все это вы можете узнать из газеты «Русские ведомости»! — орал подросток лет пятнадцати в клетчатой кепчонке, которого все называли Жорка.

Он стоял на самом оживленном перекрестке Тверской улицы и, напрягая горло, орал на все четыре стороны. Час назад юноша взял из типографии целую пачку газет, которая успела разойтись больше чем наполовину, и теперь он подумывал о том, чтобы вернуться вновь и добрать тираж.

Ночное ограбление парнишка расценивал как большую личную свою удачу. Вчерашний день был весьма скуден на события, а потому он с трудом сумел продать половину пачки и едва выручил пару гривенников, которые тотчас потратил на папиросы и кренделя. Сейчас же он думал о том, чтобы прихватить не менее двух пачек, а следовательно, при удачном раскладе и с учетом чаевых можно будет заработать целый рубль. А это уже деньжищи!

Еще вчерашним вечером Жорка молил Бога о том, чтобы произошло какое-нибудь чудо, например замироточили бы иконы в Благовещенском соборе или нежданно забил колокол на звоннице Ивана Великого. Но он даже не мог предположить, что будет такая необыкновенная удача, как ограбление банков. На радостях Жорка решил отложить пару грошиков, чтобы поставить свечу в храме Василия Блаженного во здравие удачливого грабителя, чтобы рука у него была легкой, а глаз верный, чтобы не разочаровал он его и в следующий раз. А там, глядишь, он сумел бы продать три пачки газет, а то и четыре! В этом случае его капиталец за неделю возрастет до десяти рублей. Первое, что он сделает, так это купит механические часы с открывающейся крышкой. Точно такие, что ему доводилось видеть у старшего приказчика из мясной лавки. Потом можно будет купить яловые сапоги, еще белую косоворотку с золочеными пуговицами да яркий бант на черную фуражку. И в таком виде подойти к соседской Гальке. Она все больше встречается с ребятами постарше, может быть, наконец поможет ему избавиться от противных прыщей.

При мысли о столь волнующей перспективе сердце юноши вновь окатило сладкой волной восторга, и он, не скрывая радости, орал все сильнее:

— Ограблено три банка, господа! Покупайте газету «Русские ведомости»! На Хитровке задержан Парамон, больше известный как хозяин Хитрова рынка. Раскупайте газеты, господа, остались последние экземпляры!

Жорка раздавал газеты направо и налево.

— Эй, пацан, дай-ка мне номер, — подошел к разносчику шатен лет тридцати пяти и протянул рубль. — Сдачи не надо, купишь себе и своей барышне леденцов.

— Спасибо, господин, — возликовал Жорка. — Если еще газеты надумаете покупать, так подходите сюда! Я каждый день здесь стою. Народу здесь много, и газеты расходятся быстро.

— А ты, я вижу, делец. — Франт согнул пополам газету. — Как подрастешь, приходи ко мне, найду применение твоим талантам.

— А не обманешь, барин? — Пацан скользнул взглядом по выглаженному костюму незнакомца и наметанным глазом определил, что франт обладает немалыми деньжищами, — одни ботинки стоили не менее трехсот рублей. А такая роскошь позволительна купцам с немереным состоянием.

В голосе мальчугана было столько серьезной надежды, что шатен невольно улыбнулся:

— Воровать умеешь?

— Не-а.

— Ну вот и славненько, — довольно качнул тот головой. — Люблю сырой материал, будет над чем поработать. Сделаю из тебя настоящего громилу.

— Шутить изволите, барин? — Конопатое лицо мальчугана расползлось в понимающей улыбке.

С карманниками Жорке приходилось встречаться только на рынках города. Как правило, они не отличались изысканностью в одежде. Оно и понятно, нужно было слиться с толпой и стараться ничем не выделяться от прочего люда. Но перед ним стоял молодой человек в английском костюме, на который обыкновенному щипачу придется работать целый месяц. Такие люди заметны издалека, и нужно быть полным глупцом, чтобы отважиться вытащить узелок с деньгами даже у подслеповатой бабки.

Незнакомец по-свойски подмигнул мальчугану и, не сказав больше ни слова, направился к ближайшему скверу.

Через минуту конопатый малец уже забыл о состоявшемся разговоре и, напрягая глотку, орал о происшествиях на Хитровом рынке. Карман приятно оттягивали пятачки да гривенники, даже по самым сдержанным подсчетам, их хватало на четыре медовых кренделя и целую сахарную головку.

Савелий смахнул газетой со скамейки мелкий сор и, слегка подтянув пальцами идеально отутюженные брюки, присел, закинув ногу на ногу.

Первая страница газетной полосы впечатляла: крупным планом был заснят один из убогих дворов Хитровки, где вперемешку стояли мужики и бабы. На многих из них не было практически ничего, а те, что были одеты, скорее всего, напоминали папуасов Новой Гвинеи. Единственное, чего не хватало в их туземном наряде, так это огромных, в половину лица, колец в носу. А ниже, едва ли не в аршин, надпись: «Обыкновенные обитатели Хитровки».

Быстро прочитав статью, Савелий убедился, что репортеры умалчивают о том, что за прошедшую ночь в сети полиции не угодило ни одного храпа; случайно забрело двое громил, да и то потому, что целые сутки они провели на Сухаревке и даже не подозревали о надвигающихся событиях. Зато все распределители были заполнены низкопробной шпанкой и людьми без роду и племени. Одной по-настоящему счастливой удачей полиции следовало считать задержание старого Парамона. Старика держали в Бутырской тюрьме под присмотром взвода надзирателей, видно, из уважения к его немалому уголовному чину. Надзиратели понимали, что преступника подобного калибра Бутырская темница не знала со времен Пугачевского бунта, и оттого к старому Парамону относились с почтением, как если бы от его желания зависела их собственная судьба. Парамон представлялся им настолько громадным, что даже Бутырская крепость казалась ему тесноватой. Тюремное начальство пока старика не тревожило, но даже младшим надзирателям было известно, что его берегут для чего-то важного и, возможно, уже на следующей неделе старое мосластое тело слопает вместе с хреном какой-нибудь удалой генеральский чин.

Обо всем этом Родионов узнал час назад через прикормленного надзирателя, обремененного четырьмя детьми и двумя любовницами, а потому с восторгом относившегося ко всяким случайным заработкам.

Савелий отложил газету и надолго задумался. Парамона нужно было выручать. Но вот как? Подкупить охрану? Отбить вооруженным путем, когда его погонят этапом? Или, может быть, понадеяться на случай да запечь в буханке хлеба граненый напильник? Дескать, ты, дедушка, сметливый, выбирайся собственными силами.

Он зло смял газету и швырнул ее в урну. Затем поднялся и решительно направился в аптеку, где, он знал, стоял телефон, которым за гривенник можно было воспользоваться. Услышав в трубке начальственный баритон, произнес:

— Это Григорий Васильевич?

— Кто вы? И что вам, собственно, угодно? — раздались в ответ слегка раздраженные нотки.

— Я тот самый человек, которого вы ищете.

— Не могу понять, о чем идет речь. Я человек занятой и не люблю, когда со мной объясняются загадками.

— Минуточку терпения, — сдержанно произнес Савелий. — Сейчас вы все поймете. Я прочитал в газете о том, что вчера вечером на Хитровом рынке была облава и задержали несколько десятков человек для выяснения личности.

— Ну и что?

Аристов терял терпение.

— Я вот почему вас беспокою. В газетах ни строчки не сказано, на какую сумму были ограблены банки. А сумма, хочу вам сказать, весьма впечатляющая, в пределах полутора миллионов рублей. Одно колье из бриллиантов, что хранилось на Московской бирже, оценивается специалистами около ста тысяч рублей. Но точная цена неизвестна, скорее всего, оно втрое дороже, потому что на застежке обнаружено клеймо итальянского мастера Бартамео. А его изделия, если вам неизвестно, украшают лучшие музеи мира. Затем в Тверском ломбарде хранится весьма любопытная вещичка, кажется, она называется «Спящая Венера». Небольшая статуэтка, всего лишь сорок сантиметров в длину. Богиня имеет необычайно выразительные формы и очень красива. Но даже не это самое главное, а то, что ее вытесал из цельного куска гранита великий Микеланджело. В своем распоряжении я имею весьма полный перечень похищенных вещей. Мне продолжить?

На минуту в трубке воцарилась напряженная пауза, после чего Аристов отвечал натянутым голосом:

— Откуда вам известно?

— Я же вам отвечаю, что я и есть тот самый человек, которого вы ищете.

В этот раз пауза была не столь затяжная, прозвучавший голос показался несравненно бодрее:

— Что вы предлагаете?

Савелий хмыкнул:

— Вижу, что разговариваю с разумным человеком. Хотя бы даже потому, что тотчас не предложили мне сдаваться с повинной куда-нибудь в Бутырскую тюрьму. И поэтому я сразу перехожу к делу. В вашей власти находится человек, которого бы я хотел видеть на свободе.

— Понимаю, вы говорите о Парамоне Мироновиче?

— Совершенно верно.

— Боюсь, я ничем не смогу вам помочь. Мы должны его проверить на причастность к другим преступлениям. Без его участия не обошлось ни одно крупное ограбление в Москве. Если эта информация соответствует действительности, то вашего друга ожидают весьма большие неприятности.

— Например?

— Скажем, пребывание на каторге лет двадцать. Для него это наказание пожизненно. Жаль. А так, глядишь, протянул бы на свободе еще лет десять. И не приведи господь угодить, скажем, на тобольскую или сахалинскую каторгу. За провинности там наказывают очень сурово. Разложат арестанта на лавочке, протянут несколько раз хлыстом, а он после этого и не встанет. А бывают такие мастера, что способны одним ударом хлыста хребет ломать. Так что Парамону Мироновичу отпущено куда меньше срока, чем нам представляется. Конечно, я не настаиваю на явке с повинной, но если вам дорог Парамон Миронович, то вы, я думаю, задумаетесь крепко.

— За его свободу я могу дать денег, — проговорил Савелий внушительно, — большие деньги. Я тут немножечко справлялся о вас. Люди говорят, что вы страстный игрок и случается, что проигрываете.

— Такое бывает у многих. — В голосе Аристова прозвучало едва заметное раздражение. Генерал не любил чувствовать себя неудачником.

— Полученных от меня денег вам хватит до конца жизни даже в том случае, если вы будете ежедневно проигрывать по нескольку тысяч рублей.

Генерал вновь надолго замолчал. Похоже, что он просчитывал в уме возможную цифру.

— Нет, — наконец прозвучал ответ, — на свете существуют такие вещи, которые не подлежат торгу. Мне нужны вы! Как бы мне вам объяснить… вы меня интересуете с профессиональной точки зрения. Не буду скрывать, вы пополнили бы мою коллекцию правонарушителей. Что вы на это скажете?

— Наш разговор начинает принимать очень опасный поворот, — сдержанно заметил Родионов. — Но хочу вам заметить, если вы не освободите Парамона в течение ближайших трех дней, то я взломаю Национальный российский банк!

— Шутить изволите? — хмыкнул Аристов. — А может, вам лучше сразу сдаться в руки полиции?

— Это мой ультиматум! — Савелий положил трубку.

Место конопатого разносчика занял пацан лет шестнадцати. Он сжимал в руках целую охапку свежих номеров «Русских ведомостей» и гортанно выкрикивал заголовки статей. Держался он достойно, даже деньги принимал с какой-то напускной важностью, и если бы не малый возраст, то он вполне сошел бы за корифея прессы.

«Свято место пусто не бывает», — с улыбкой подумал Савелий и направился к себе на квартиру.

Некоторое время Аристов сжимал в руках телефонную трубку, как будто продолжал надеяться, что короткие гудки умолкнут и образовавшуюся паузу заполнит голос неизвестного. Но ничего подобного не происходило. Генерал в раздражении бросил трубку на рычаг.

На душе было тревожно. Аристов размашистым шагом прошелся по кабинету. Для него генеральский кабинет был маловат. Григорий Васильевич чувствовал себя точно лев в тесном вольере. Наконец он решился, взял трубку и набрал номер:

— Национальный банк? Это генерал Аристов… Да, он самый. Как у вас с охраной? Да… хорошо. Значит, у вас все в порядке? А то, знаете ли, с последними событиями это весьма актуально, только за прошедший день… Да, вот именно, тройное ограбление, и поэтому я прошу усилить охрану. Да. Банк следует охранять день и ночь. У меня имеются данные, что ограбление будет совершено в ближайшую неделю. Да уж, извольте. Я даже лично к вам заеду и посмотрю все как следует. Да, ждите через час.

Григорий Васильевич бережно положил трубку на рычаг и открыл сейф. На полке, в фигурной бутылке, стоял коньяк «Курвуазье». Он налил темно-коричневую жидкость в маленький хрустальный стаканчик до самых краев и привычным жестом опрокинул сорокапятиградусное содержимое в рот.

У самого подъезда генерала ожидала пара с пристяжной. Яшка Гурьев, заметив генерала, гордо приосанился. Едва взглянув на своего кучера, Аристов понял, что тот пьян.

— Опять пьян, стервец, — буркнул недовольно Аристов, садясь в повозку. — Выслать бы тебя из Москвы. Откуда ты родом?

— Ясное дело, из Тулы! — гордо отвечал Яшка.

— Отправить бы тебя обратно в Тулу, вот и охмурял бы там крестьянок. Чего молчишь? Или хочешь сказать, что к графиням привык? Мерин ты сивый! — беззлобно произнес Григорий Васильевич.

— Помилуй господи, ваше высокоблагородие, чем же я вас таким прогневал? — не на шутку обиделся красавец, боднув ухоженной пепельной бородкой.

— Ладно, — улыбнулся Аристов, — пошутил я, а то ведь без тебя здешние вдовушки скучать будут.

— Оно и верно! — радостно отозвался Яшка. — Куда же мы едем, ваше сиятельство?

— Гони к Национальному банку!

— Это мы мигом, — пообещал Яшка. — Караул! — что есть мочи проорал он трубным голосом.

Кони только того и ждали — рванулись с места, так что Аристов вжался глубоко в сиденье.

Невеселая перспектива возможной высылки подействовала на Яшку отрезвляюще. Он лихо гнал коней, погоняя их длинным кнутовищем, и так истошно орал, как будто семеро чертей вытаскивали из него заживо клешнями грешную душу. Повозки, встречающиеся на пути, с завидной расторопностью съезжали в сторону, а когда Аристов проезжал мимо, кучер облегченно крестился, понимая, что сумел избежать возможных неприятностей. Случалось, что Аристов выселял из Москвы только потому, что в физиономиях кучеров сумел разглядеть злодейский прищур. Если нелегкая все-таки сталкивала их с генералом, то они улыбались так жизнерадостно, как будто Григорий Васильевич одаривал их печатными пряниками.

— Караул!

До Национального банка добрались быстро. Аристов молодцевато сошел с повозки. Милостиво кивнул городовому, который непроизвольно вытянулся при виде начальства, и стал уверенно подниматься по мраморной лестнице.

— Какой гость! Какой гость! — Навстречу Аристову вышел Некрасов. Он раскинул руки для объятия, но, когда расстояние сократилось до двух шагов, неожиданно скромно протянул руку.

Матвей Егорович всегда смотрел исподлобья, и у человека, который его не знал, создавалось впечатление, что он готовился боднуть собеседника могучим лбом.

Генерал слегка задержал руку банкира в своей ладони и с улыбкой произнес:

— Как у вас? Медвежатники не шалят?

— Бог миловал, ваше сиятельство! — Упоминание о медвежатниках вызывало у Некрасова резкую боль в желудке. Слегка поморщившись, он мужественно взял себя в руки. — Охрана у нас надежная, думаю, не сунутся.

— Ну-ну, — неопределенно произнес Аристов. — У меня имеются сведения, что ваш банк на этой неделе будет ограблен.

Брови Некрасова поползли кверху. Сейчас он напоминал удивленного быка в то самое мгновение, когда вместо красного полотнища появляется фигура тореадора с красной тряпкой и шпагой. Еще мгновение, и острое лезвие войдет под самые ребра, проткнув сердце.

— Откуда вам это известно?

— Позвольте не раскрывать мне свои источники информации, — очень серьезно отвечал Аристов.

Некрасов понимающе крякнул. За этой фразой могло скрываться все что угодно, банкир не исключал даже того, что генерал лично разговаривал с медвежатником: уж слишком таинственно держался Аристов.

— И что вы прикажете делать?

— Для начала я бы хотел убедиться, действительно ли у вас надежная охрана.

— Господи ты боже мой, уважаемый Григорий Васильевич! Вы забываете, что все-таки находитесь в помещении Национального банка. Здесь особая охрана!

— Давайте все-таки еще раз посмотрим, как говорится, чем черт не шутит.

— Я не спорю, в нашем деле бывают заметные огрехи, но чтобы провалы!.. Поверьте, Национальный банк защищен полностью, я бы даже сказал, что здесь практически нет слабых мест. Пускай медвежатник приходит и грабит наш банк, — неожиданно лицо Некрасова расплылось в довольной улыбке, — если он самоубийца. Впрочем, я к вашим услугам, давайте посмотрим. Взгляните сюда, — Некрасов показал на парадный подъезд. — Кроме обычной охраны, которая рассредоточена по всему периметру здания, имеется еще и внутренняя. Силы в здании задействованы немалые. На всех этажах находятся городовые, — Некрасов повел Аристова в здание. — Посмотрите сюда… Коридоры разбиты на отсеки, каждый из которых перегорожен стальной дверью с тремя замками. И разумеется, в ночное время около каждого отсека дежурит городовой.

— Неплохо.

— Конечно, такая усиленная охрана стоит немало, но затраты окупаются. Как-никак мы всегда помним, что охраняем Национальный банк. Сокровищницу России, так сказать.

Аристов шел по широким коридорам. Окна в здании были небольшие, чем-то напоминали бойницы, через каждое узкими лучами проникал солнечный свет. Он уверовал в то, что национальное достояние охраняется куда крепче, чем усыпальницы фараонов.

— Впечатляет, — удовлетворенно протянул Аристов. — И все-таки, если бы он надумал ограбить банк, с какой стороны решил бы сделать это?

— Даже не знаю, что вам ответить на такое предположение, генерал, — развел руками Некрасов. — Хранилище у нас располагается в самом центре здания. Но прежде чем попасть туда, нужно пройти через пять коридоров, которые кишат городовыми. Даже если предположить, что мы убрали всех городовых, то у грабителя не останется времени для открывания всех дверей. Хочу вам заметить, что все замки совершенно разные и изготовлены по специальному заказу. Даже если на каждый из них он будет тратить по десять минут, то, прежде чем доберется до хранилища, где установлены сейфы, пройдет не один час. А ведь ему предстоит открывать еще и сейфы, а там замки не в пример крепче и сложнее.

— Ваши сейфы чем-то отличаются от остальных? — поинтересовался Аристов.

— Разумеется, Григорий Васильевич. Мы учли весь печальный опыт и значительно усовершенствовали сейфы. — Некрасов широко улыбнулся. — Впрочем, я допускаю, что медвежатник может попасть в наш банк при условии, что он бестелесный дух. Но подобные метаморфозы не по моей части.

— Возможно, вы правы. Кажется, я напрасно беспокоился, — кивнул Аристов. — Вижу, что у вас все в порядке.

— А потом, если вдруг что-то обнаружится, сигнализация поднимет такой переполох, что проснутся мертвые, ему просто не уйти из здания. Полицейские перекроют все входы и выходы. Но даже если случится так, что он ускользнет из банка, нам обещал помочь соседний участок — тут же будут перекрыты все близлежащие переулки, и на этот случай уже разработан соответствующий план.

Аристов притронулся к гранитной колонне. Поверхность была прохладной. Денег в строительство здания было вложено немало. Даже гранит был доставлен откуда-то из итальянских каменоломен, а мрамор — из Греции. Здание было построено с умыслом — на каждого приезжего из Европы капиталиста Национальный банк должен производить внушительное впечатление, чтобы тот, попав под обаяние могучей российской архитектуры, ни на секунду не задумывался о том, куда ему следует вбухивать свои немереные деньжищи.

— Толково, — качнул головой генерал. — Не хочу вас перехваливать, но у меня такое ощущение, что через вашу систему защиты не проберется даже мышь.

Некрасов улыбнулся. Лицо его при этом размякло. Теперь он напоминал провинциальную корову из самой что ни на есть российской глубинки, соблазненную столичным племенным быком.

— Не смею утверждать насчет мыши, Григорий Васильевич, но смею считать, что наш банк неприступен.

— Дай-то бог, — очень серьезно отреагировал Аристов. — И все-таки я советую вам поберечься эту недельку и еще усилить охрану. — И, попрощавшись, поспешил к экипажу.

Глава 20

В недорогой обувной магазин на Дмитровской улице вошел молодой мужчина лет тридцати пяти. В руках он держал небольшой саквояж. Хозяин магазина с одного взгляда оценил мужчину: серьезен, богат. На ногах дорогие немецкие кожаные ботинки, стоимость которых составляет половину его месячного заработка. Он даже близко не подходил к категории потенциальных покупателей. Оставалось только предполагать, какая такая оказия занесла важного клиента в его пропахший сыромятной кожей погребок.

Хозяином лавки был пятидесятилетний поляк по фамилии Домбровский, неисправимый мечтатель, который продолжал верить, что когда-нибудь сколотит миллион на огромных просторах России.

Домбровский вышел навстречу посетителю и вежливо поинтересовался:

— Вам что угодно, молодой человек?

Он подумал, что было бы неплохо, если б мужчина соизволил купить хотя бы домашние тапочки. Глядишь, вежливое обхождение обернется для него парой честно заработанных рублей.

— Я к вам по серьезному делу.

— Понимаю, — оживился Домбровский, — модные ботинки — это всегда очень серьезное дело. По собственному опыту знаю, что мозоль может очень изрядно попортить жизнь.

Хозяин магазина взял с полки ядовито-желтые туфли и показал их клиенту:

— Мне достаточно взглянуть на ногу человека, чтобы определить его размер и даже вкус. О, это ваша обувь! — объявил он почти торжественно. — Примерьте, чтобы убедиться в правоте моих слов. Господи! — Хозяин в восторге покачал головой. — Как они вам подходят! Представляю, как будут млеть барышни на Тверской улице, когда заметят на вас такую обувь.

Гость отрицательно покачал головой, едва улыбнувшись.

— Не идут? Все ясно. Знаете, я тоже так подумал, что этот цвет будет несколько вызывающим. Вы мужчина совершенно другого типа, солидный, серьезный, а поэтому вам нужна соответствующая обновка, и я знаю, о чем вы мечтаете! — Хозяин поднял с нижней полки черные ботинки с заостренным носком. — Вот это ваша обувь! Поверьте мне, именно такой фасон носят парижские аристократы.

— Это, конечно, все очень любопытно, но меня интересует совсем другое.

— Вот как? — рассеянно произнес Домбровский, сжимая в руках ботинки. — У меня такое впечатление, что вас совсем не интересует моя обувь.

Мужчина великодушно улыбнулся:

— Вы угадали.

Хозяин лавки выглядел совершенно обескураженным.

— А что же вас тогда интересует, уж не моя ли скромная персона? Чем могу быть полезен?

В глазах Домбровского читалось разочарование — из этого господина проблематично выжать даже пятак.

— Для начала я бы попросил вас закрыть лавочку, чтобы никто ненароком не помешал нашему разговору.

Домбровский неопределенно пожал плечами:

— Ну-у… если вы так желаете.

Хозяин подошел к двери и старательно щелкнул замками.

— А теперь я готов выслушать вас с полным вниманием.

— Дело вот в чем. Я бы хотел купить ваш магазин.

— Позвольте, не понял, — уставился вопросительно Домбровский на молодого мужчину. — Я не ослышался, вы сказали: магазин?

— Да, вы не ослышались, именно магазин. Предвосхищая возможные возражения, хочу сказать, что назначу вам очень хорошую цену. К примеру, двести тысяч рублей вас устроит?

Домбровский обомлел: даже за десять лет напряженной работы он не мог заработать такой суммы. На что он всерьез мог рассчитывать к унылой старости, так это на скромный домик где-нибудь на окраине Москвы и на репутацию добропорядочного гражданина, которому в мясной лавке будут отпускать поросячьи ножки в кредит. Если он получит эти деньги сегодня, то уже завтра сможет расширить дело и вместо обуви, сшитой ремесленником из села Запупеево, сможет торговать одеждой европейского класса.

Правила игры господин Домбровский знал отменно — важно выдержать серьезную физиономию как можно более продолжительное время, что может запросто сойти за усиленную работу мысли. Он даже слегка покачал головой, что вполне можно было принять за серьезные колебания, но распиравшая его радость оказалась столь велика, что он был не в состоянии скрыть ее и весь засветился.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно. — Молодой человек прикрыл глаза. — Сто тысяч рублей могу отдать вам прямо сейчас, а остальные получите после того, как мы с вами совершим сделку, скажем, к вечеру. Вас это устраивает?

— В ваших речах чувствуется хватка, вы, наверное, очень крупный промышленник? — робко предположил Домбровский.

— Что-то вроде этого, — неопределенно отвечал молодой человек. — Немного промышленник, немного банкир, в общем, с деньгами имею дело постоянно.

— Мне стоило бы еще, конечно, подумать более основательно, но вижу, что мне не удастся противостоять вашему натиску. И знаете, я принимаю ваше предложение.

— Вот и отлично. — Молодой человек поставил саквояж на стол, щелкнул замками и принялся деловито выкладывать на стол новенькие пачки денег. Когда последняя из них упала поверх груды, молодой человек произнес: — Можете пересчитать, здесь ровно сто тысяч рублей.

— Ну что вы! — обиженно протянул Домбровский, откровенно засматриваясь на горку банкнот. — С первого взгляда видно, что вы очень серьезный человек. Смею надеяться, что я тоже из таковых, так что не будем пересчитывать.

Домбровский распахнул громоздкий шкаф и небрежно, как будто проделывал столь нудную операцию по нескольку раз в день, покидал пачки денег внутрь.

— А все-таки ответьте мне на один вопрос: зачем вам понадобился мой обувной магазин?

— Понимаете, господин Домбровский, все объясняется очень просто. Ваш магазин расположен на бойком месте, и я хотел бы торговать здесь ювелирными изделиями.

— О! — восторженно протянул Домбровский, похвалив себя за то, что не ошибся в своих предположениях и принял молодого человека за весьма состоятельного господина. — И что же это будет — серебро, золото, платина?

Лицо молодого человека приобрело серьезное выражение.

— Конечно, это в некотором роде коммерческая тайна, но ради нашей дальнейшей дружбы я могу вам сказать, что продавать я здесь буду исключительно бриллианты, а также изделия из золота. Смею надеяться, что уже через неделю помещение будет реконструировано и для своей дражайшей супруги вы сможете купить чудесные серьги французской работы.

— О! — как можно натуральнее выразил восторг Домбровский. — Это будет просто превосходно!

Однако мысли его приняли совсем другое направление — если бы он кому и подарил серьги, так это уж не своей старой карге, которая почти за тридцать лет совместной жизни не сумела родить ему наследника, а маленькой пани Зосе, владелице небольшого мясного магазинчика, расположенного всего лишь в квартале от его подвала.

— Сочту за честь. Я буду первым вашим клиентом.

— А на том месте, где вы стоите, я установлю смотровую витрину. У меня имеются десятка два бриллиантов величиной с грецкий орех. Они станут настоящим украшением моего магазина.

Домбровский отступил немного в сторону, чтобы своей персоной не осквернить столь значительного места, и восхищенно протянул:

— Я просто не нахожу слов!

— Свое дело я намерен со временем расширить и очень надеюсь сделаться поставщиком императорского двора.

— У вас это получится, непременно получится! — восхищенно причитал Домбровский, не переставая думать о второй сотне тысяч. — Местоположение моего магазина действительно хорошее, но рядом стоят точно такие же магазинчики. Все-таки скажите, почему вас заинтересовал именно мой магазин?

Неожиданно молодой человек весело и беззаботно расхохотался:

— Хочу ограбить банк!

Настала очередь смеяться господину Домбровскому. Он был уверен, что это самая великолепная шутка, которую ему удалось услышать за свою жизнь. Пан Домбровский по достоинству оценил остроумие покупателя и даже дважды вытер проступившую слезу. Наконец он отсмеялся и погрозил игриво пальчиком:

— А вы, однако, большой озорник!

* * *

Труднее всего было обзавестись точными чертежами. Здание, в котором размещался Национальный банк, некогда принадлежало купцу первой гильдии Мусину, известному всему Поволжью крупному торговцу рыбой. Он был единственным из купцов, кто доставлял семгу к царскому столу. После его смерти трижды менялись хозяева; затем домом владел граф Шереметев, который продал его князю Бутурлину. Тот, разорившись и промотав состояние в карты, продал здание, едва ли не за бесценок, молодой вдове, которая хотела организовать в этом доме конфетную фабрику. А когда вдова к этой затее неожиданно охладела по причине того, что влюбилась в молодого поручика, она продала дом с торгов и уехала с возлюбленным в Париж.

Здание перешло к городу.

Некоторое время дом простаивал, и его оккупировали стаи бродяг, возрадовавшись неожиданному подарку.

Несколько месяцев спустя бродяг выгнали из здания с большой помпой: полицейские выдавливали их с этажей, как пасту из тюбика. А когда смрад выдохся и клопы, что устилали коридоры толстым ковром, перемерли, сюда явилась бригада каменщиков во главе с жизнерадостным усачом архитектором, и здание перестроили под Национальный банк.

Савелий Родионов имел старый план здания, той поры, когда оно принадлежало еще купцу Мусину. Беда заключалась в том, что каждый последующий хозяин здания увеличивал число комнат и наплодил такое неимоверное количество чуланов, что в них мог бы заплутать даже батюшка домовой. Предположить, где находится хранилище, было не менее трудно, чем отыскать в пирамиде Хеопса тело почившего фараона.

Достать чертежи Национального банка не представлялось возможным. Их держали в строжайшем секрете, и охранялись они не хуже, чем Оружейная палата России.

Выход был найден. Елизавета устроилась в Национальный банк обыкновенной уборщицей, и уже через три недели она точно составила план здания, указав, где находится хранилище.

По плану выходило, что хранилище находится как раз над небольшим магазинчиком по продаже обуви. Достаточно будет прорубить потолок, и окажешься в хранилище, а дальше можно будет черпать денежки лопатой. Даже по самым скромным подсчетам, в банке должно находиться около десяти миллионов рублей. Дважды в месяц сюда свозили деньги со всего Замоскворечья, а следовательно, цифру можно будет умножить еще как минимум раз в пять.

Уже на следующий день в газете «Российские ведомости» было объявлено, что обувной магазин, расположенный в цокольном этаже Национального банка, будет переоборудован в ювелирный магазин и уже через неделю москвичи смогут пополнить свои фамильные драгоценности бриллиантами в платиновой оправе. В этот же день к магазину были подвезены инструменты, и в помещении началась работа по переоборудованию магазина. Подвалы банка сотрясались от ударов кирки, в магазин то и дело захаживали мастера, а подсобные рабочие, в старых потертых униформах и с пылью на плечах, выносили кирпичную крошку.

Из управления банка в магазин заявились лишь однажды. Седенький хрупкий старичок с махоньким моноклем в левом глазу, представившись инспектором, попросил документы у хозяина магазина и, убедившись в их подлинности, мгновенно потерял к его персоне всякий интерес и, холодно откланявшись, отбыл восвояси.

Савелий в который раз всматривался в план здания. Ошибки быть не должно. Если начать сверлить потолок у дальней стенки, то через пару часов сверло выйдет точно в центре хранилища. Из чертежей следовало, что именно этот участок потолочных перекрытий наиболее ослаблен и при купце Мусине подвергался значительной реконструкции.

— Вот что, Заноза, — посмотрел Савелий на высокого худого урку, сидящего напротив.

— Слушаю тебя, Савельюшка, — любовно смотрел душегуб на своего воспитанника, которого обожал со страстью престарелого родителя.

Савелий улыбнулся. Он уже давно не тот мальчуган, которого торговки драли за уши лишь за то, что он своевольно открывал чужие чуланы и воровал с лотков яблоки. Но Заноза относился к нему столь же трепетно, как будто бы он по-прежнему вышагивал босым по грязным лужам Хитровки.

— Ровно в четыре часа ты приведешь пролетку. Время во всех отношениях очень удобное, во-первых, в этот час очень хорошо спится, во-вторых, еще темно и в запасе до рассвета у нас остается почти час. Не забудь копыта лошадям обмотать тряпками. В нашем деле лишний шум тоже ни к чему, в банке могут что-нибудь заподозрить.

— Понимаю, Савельюшка, — обиделся Заноза, — не в первый же раз.

— Вот и отлично, — улыбнулся Савелий. — В магазине мы останемся втроем, — продолжал он, — так что ничего не меняется.

— Понятно, Савелий, — качнул головой Антон Пешня, стоящий рядом.

Глаза его сверкнули. Точь-в-точь как это бывает у цыгана, когда он видит бесхозную лошадь.

— Инструменты нужно будет принести накануне. Раньше не следует. Если кто заметит, это может плохо кончиться для нас.

— Разумно, — согласился Васька Хруль.

В его обязанность входило раздобыть кирки, позаботиться о кувалдах и клиньях; порох на себя брал Пешня.

— И еще вот что, — подумав, сказал Савелий, — не забудьте взять домкрат. Не исключаю, что он может нам понадобиться.

Взгляд Савелия остановился на Андрее Пешне, и тот согласно кивнул:

— Сделаем.

— Вот и отлично.

— А теперь давайте займемся непосредственными обязанностями. Я хозяин, а вы мои нерадивые рабочие. Так что не обижайтесь, если время от времени я на вас начну покрикивать. Но прошу не забыть, с вами мы встречаемся ровно в восемь часов. И еще вот что, Заноза, нужно будет следить за входом в банк, и, если ты заметишь хотя бы малейшее шевеление, дашь нам немедленно об этом знать.

— Не беспокойся, Савельюшка, — очень серьезно отозвался Заноза, — мимо меня мышь не проскочит.

— Вот и договорились. А теперь, господа, у меня имеются еще кое-какие дела и позвольте мне покинуть наше уважаемое собрание, — со значением посмотрел Савелий на часы.

* * *

Лиза жила в Сивцевом Вражке в небольшом каменном доме. Соседи мало что могли сказать о скромной и очень красивой девушке лет двадцати. Она отличалась манерами, умением разговаривать и вести себя разумно с кавалерами, так что с первого взгляда в ней угадывалась прилежная выпускница Смольного института.

Барышня не стремилась заводить знакомств с соседями и держалась с ними корректно-вежливо, никогда не переступая границы, за которой следует непременное чаепитие на скрытой веранде. Соседи также отмечали, что у барышни великолепная прислуга и строгий неразговорчивый дворник. Никто из них даже не подозревал, что дворником в доме Елизаветы служил весьма примечательный субъект — в прошлом известный душегуб и злодей по прозвищу Мамай, отбывший за грабежи двадцать пять лет на сибирской каторге, а в нынешние времена человек добропорядочный и весьма гуманной профессии.

Швейцаром же служил не менее легендарный человек — бывший околоточный надзиратель, списанный со службы за брань с обер-полицмейстером. Нынче его звали Макаром. Неизвестно, как бы сложилась судьба бывшего стража порядка, если бы его в одном из кабаков не присмотрел Савелий Родионов и не нанял себе на службу. Поначалу Савелий Николаевич использовал бывшего полицейского в качестве обыкновенного наводчика.

А когда Макар изрядно примелькался, Савелий определил его на покой — в тихий московский дворик к Елизавете, назначив за усердие весьма приличное жалованье.

Едва Савелий подошел к подъезду, как дверь гостеприимно распахнулась и в проеме предстал детина с окладистой бородой и повадками важного барина. Савелий погасил в себе усмешку: как мало нужно, чтобы изменить человека, поставь его у дверей, сунь в ладонь рублевые чаевые, и лакей готов.

— Пожалуйте, Савелий Николаевич, — едва протянул Макар, принимая на руки плащ.

Как это ни выглядит странным, но бывший каторжанин и околоточный надзиратель сошлись крепко. Их частенько можно было увидеть на лавочке перед самыми воротами, смолящих цигарки и неторопливо беседующих за жизнь.

— Лиза здесь?

— Здесь она, лапушка, — протянул Макар, слащаво прищурившись.

Вполне благопристойный дедок, пекущийся о счастье любимой внученьки.

— Все в порядке? — поинтересовался мимоходом Савелий.

Неожиданно через благообразный облик старика прорезались вполне бульдожьи челюсти, красноречиво свидетельствовавшие о том, что в пору своей молодости он был весьма цепкой ищейкой.

— Крутился тут один. Все Лизаньки домогался. Уже ночь во дворе, а он все не уходит.

— Чего же он добивался? — с улыбкой спросил Савелий Родионов.

— А известно чего! — скрипнул зубами Макар. — В хахали определялся.

— И что же?

Эмоциональность Макара начинала понемногу забавлять.

— А чего тут поделаешь? — даже как-то удивился Макар. — Стукнул Мамай ему под ребро кулачищем пару раз, вот он и отстал.

— Как же вы неаккуратно поступаете, — пожалел неизвестного Савелий Родионов. — А вдруг у него чувство, любовь, так сказать.

Макар ошалело пялился на Савелия, уже поднимавшегося по лестнице, и, когда тот уже подошел к комнате Елизаветы, он неожиданно широко улыбнулся:

— Шутить изволите, Савелий Николаевич. — Сейчас он вновь стал напоминать старенького дедульку, пекущегося о счастье любимой внучки.

Елизавета ожидала Савелия.

Она поднялась со стула и протянула к нему обе руки.

— Дай я тебя расцелую, мой ненаглядный, — прижималась к нему Елизавета. — Дай я тебя обниму, мой тать с большой дороги. А знаешь, я нахожу даже некоторое очарование быть подругой такого знаменитого медвежатника, как ты. Мы, женщины, все такие, тянемся к чужой славе, как мотыльки к огню. Если бы дамы узнали, что ты именно тот медвежатник, о котором пишут в газетах, так наверняка многие из них стали бы твоими поклонницами.

— Вот как?

— Я бы очень тебя ревновала, потому что не желаю делить тебя ни с кем!

Лиза обвила шею Савелия и долго не размыкала пальцев.

— А если бы у тебя все-таки появилась соперница? — слегка подзадорил ее Савелий.

— Вот этого не надо, мой миленький, — возмутилась Лиза. — Ты же знаешь, что я львица и просто разорвала бы ее на части! — растопырила она пальцы с длинными ногтями, выкрашенными в ярко-красный цвет.

— Верю, верю! Разве я могу променять тебя на кого-то еще?

— То-то же! — сердито погрозила Елизавета пальчиком.

На девушке было шелковое светло-голубое платье, а сама она выглядела необыкновенно воздушной, словно лоскут облака.

— Я все забываю спросить тебя, Елизавета, — улыбнулся Савелий. — Откуда у тебя такие преступные наклонности?

Родионов присел на диван и, обхватив Елизавету за талию, уверенно посадил ее к себе на колени.

— Ты такая же жаркая, как растопленная печь, и сдобная, как пасхальный кулич. — Савелий улыбнулся. — Ты можешь на меня обижаться, но я едва сдерживаюсь, чтобы не укусить тебя.

— Ты не догадываешься, откуда у меня преступные наклонности? — поинтересовалась Елизавета, и ресницы ее при этом невинно захлопали. Личико приняло наивное выражение, какое нередко можно встретить у кукол в лавке игрушек. — Как говорят, с кем поведешься, от того и наберешься. А ты ведь такой искуситель, можешь совратить и куда более стойкое и юное создание.

— Мне бы не хотелось тебя огорчать, Лиза, но в этот раз тебе придется остаться дома.

— Почему? — с нескрываемой обидой поинтересовалась Елизавета.

— Дело очень непростое, и я бы не хотел подвергать тебя излишнему риску… Пойми ты, наконец, опасно! То, что ты сделала для меня, не менее важно, а может быть, даже и более, потому что без плана здания мне бы никогда не узнать, где находится хранилище.

Елизавета продолжала дуться, напоминая капризную девочку, которую за непослушание лишили традиционного сладкого пирога.

Она опустила руку на колено Савелия, после чего ладонь заскользила по бедру, поднимаясь все выше. Еще через мгновение она остановилась у самого паха, как бы в раздумье, и, не встретив никакого сопротивления, расстегнула на брюках одну пуговицу.

— Ну хорошо, сдаюсь, — обронил с придыханием Савелий. — Ты кого угодно уговоришь. Но только давай условимся, что это будет в следующий раз. Мне стало известно, что тебя разыскивают. И твой словесный портрет находится во всех полицейских участках. И знаешь, какая отличительная черта в словесном портрете?

— Интересно, какая же?

Тонкие пальцы Елизаветы отыскали вторую пуговку и выдавили ее из петельки.

Савелий улыбнулся и приподнял ее платье до колен, обнажив при этом красивые стройные икры.

— А то, что ты на редкость очаровательна.

— Это как же получается, мой милый, в полиции будут подозревать каждую красивую девушку?

— Не каждую, — Савелий принял игру Елизаветы и погладил ее круглое колено. — Им совершенно точно известно, что барышня, замешанная в ограблении банка, имеет длинные русые волосы и большие черные глаза, а подобное сочетание очень редкое!

— Да что ты! — улыбнулась Елизавета, поднимаясь.

Тонкие холеные кисти с узенькими золотыми браслетами на запястьях проворно стянули с него брюки.

— Ай-ай-ай! Вот, значит, чему учат девиц в благородных заведениях! — покачал головой Савелий.

Елизавета картинно всплеснула руками:

— Господи боже мой, если бы ты знал, чему там учат, ты бы пришел в полное отчаяние.

— Но говорят, что из выпускниц вашего института выходят самые хорошие жены.

Елизавета обхватила ладонями голову Савелия и печально произнесла:

— Какой же все-таки ты наивный, неужели ты веришь во все эти глупости? В первую очередь в институте благородных девиц готовят первоклассных любовниц. — Она хитро посмотрела на Савелия и поинтересовалась: — Неужели я тебе дала повод усомниться в этом?

— Ну что ты, — горячо запротестовал Родионов, — если кто и смыслит в любви, так это девушки, закончившие Смольный институт с похвальными листами.

— Ах ты, бесстыдник! — наигранно всплеснула руками Елизавета. — И много у тебя было таких девушек?

— Я не считал, — очень серьезно отреагировал Родионов.

— И ты смеешь говорить об этом порядочной барышне?

— Я надеялся, что ты меня простишь, дорогая, — Савелий обхватил Елизавету за талию.

— Я сдаюсь, — выдохнула девушка, — разве тебя можно не простить? — и крепко обвила шею Савелия гибкими руками.

Родионова всегда удивляло мгновенное превращение робкой невинности в бесстыдную страсть. Елизавета зажигалась мгновенно, стоило только провести кончиками пальцев по ее телу. Неожиданно он почувствовал неприятный укол ревности. А не загорится ли она страстью от чужого прикосновения?

Савелий взял девушку на руки и положил на диван. Елизавета посмотрела с вызовом:

— Что же будет дальше, молодой человек?

— А дальше последует вот что: сначала я стяну с тебя платье, а когда глаза вдоволь насытятся твоей слепящей наготой, я возьму тебя ласково и осторожно, как если бы пришлось иметь дело не с женщиной, а с хрупкой фарфоровой статуэткой.

Елизавета подняла руки, помогая Савелию снять с себя платье. А потом, испытывая явное блаженство, закрыла глаза, почувствовав, как сильные пальцы мужчины легко и одновременно очень нежно прошлись по ее бедрам. Словно в раздумье, они сделали небольшую остановку в том месте, где металлические застежки удерживали чулки, и, наконец отважившись, освободили ее ноги от тесного плена.

Теперь Елизавета целиком была в его власти. Савелий неторопливо ослабил галстук, стянул его через голову, так же не спеша освободил манжеты от запонок, снял рубашку. Елизавета не спешила расставаться со сказкой, продолжала лежать с закрытыми глазами, лишь подрагиванием ресниц реагировала на его невольное и робкое касание. Ласки становились все более настойчивыми и откровенными, а когда уже не осталось моченьки терпеть, Лиза прошептала:

— Возьми меня и крепче! Я так хочу!

— Только не открывай глаз! — улыбнулся Савелий.

— Обещаю… Боже! — воскликнула Елизавета. — Как хорошо!

Глава 21

Савелий посмотрел на часы. До двадцати ноль-ноль оставалось сорок минут. Совсем немного, надо признать, а если учесть, что добираться придется через весь город, то в запасе практически не остается времени.

— Ах, уж эти мужчины, — кокетливо произнесла Лиза, — как только добились от женщины желаемого, так тут же начинают смотреть на часы. Иди уж, можешь считать, что я ничего не заметила.

— Я всегда мечтал иметь понимающую женщину, — улыбнулся Савелий, — и, кажется, мне это удалось.

Родионов поднялся. Через две минуты он был уже одет. Критически взглянул на себя в огромное зеркало, поправил двумя пальцами чуть-чуть сбившийся галстук. Трость одиноко стояла в самом углу.

Лиза тоже уже оделась. В ней ничего не оставалось от прежней девушки — страстной и нетерпеливой, — какой она предстала всего лишь несколько минут назад. Савелия Родионова всегда удивлял талант девушек выглядеть очень невинно даже после самого страстного свидания. Савелию пришлось слегка поднапрячься, чтобы узнать в недоступной барышне женщину, властно требующую все более искусных ласк.

— Когда тебя ждать?

— Я думаю, ты не обидишься, если эту ночь ты проведешь без моего общества?

— Я буду ревновать, милый.

— Только не сильно, — Савелий поцеловал на прощание Елизавету.

Савелий пообещал извозчику за быструю езду целый рубль, и молодой возница — похабный сквернослов — так погонял сивую кобылку через весь город, словно хотел удрать от собственной смерти.

За два квартала Савелий велел остановиться. Небрежно бросил три рубля на передок и проговорил:

— А это тебе премиальные. Больно хорошо ты по матушке излагаешь.

— А мы, ярославские, все такие, — неожиданно улыбнулся парень, показав щербатый рот. — Ты бы, барин, как-нибудь к нам на извозный двор зашел. Там таких матерщинников можно встретить, что душа от зависти в пятки уходит, — проклюнулась в хрипатом голосище трогательная теплота.

— Обязательно, — серьезно отозвался Савелий Родионов и, приняв походку беззаботного гуляки, направился в сторону ювелирной лавки.

Едва Савелий постучался, как дверь распахнулась и его встретили встревоженные глаза Антона Пешни.

— Савелий Николаевич, уже время. Мы волноваться начали.

— Дела у меня были, Антоша, — произнес Савелий. — Все готово?

— Все, Савелий Николаевич.

— Что делается в банке? Охрана усилена?

— Народу понагнали! — подтвердил Васька Хруль. — Одних городовых дюжины две будет. Только ведь и у нас ушки на макушке.

— У входа в банк что делается?

— Снаружи банк охраняют четверо полицейских, но сюда не заходят, — растолковал Васька Хруль.

— Вот те здрасьте, не заходят! — неожиданно возмутился Антоша Пешня. — А кто три часа назад заглядывал?

— Верно, было дело, — легко согласился Васька Хруль. — Городовой потоптался около порога, спросил, что это мы такое затеваем. А как узнал, что ювелирную лавку открываем, так попросил рюмочку ему налить на открытие нового дела.

— И что? — спросил Савелий.

— Уважили, — радостно сообщил Васька Хруль. — Уходить потом не хотел, так его пришлось под руки выпроваживать, едва на ногах держался. Теперь можно считать, что на одного городового в банке меньше.

— Ладно, начнем, — объявил Савелий. — Давайте еще раз посмотрим. — Он достал из кармана план и уже в который раз объяснял задачу: — Долбить вам придется вот здесь, — ткнул он в точку на бумаге. — Это будет как раз над нами. Отверстие выйдет в центре хранилища. Перекрытия здесь хлипкие, но все равно уйдет не меньше часа. Внутри будут стоять сейфы, но это уже моя задача. Окна законопатили? Двери уплотнили?

— Все сделано, Савелий Николаевич, так что на улицу ни один звук не выйдет.

— Хорошо, — по-деловому отозвался Родионов. — Ну что, Васька, приступай!

Хруль перекрестился:

— С Богом, хозяин, — и, взяв кирку, полез на стремянку.

Отколотая с потолка штукатурка падала огромными кусками и разбивалась об пол в белые ошметки. Васька Хруль, не ведая усталости, продолжал молотить киркой, орудуя инструментом, как заправский шахтер. Банк был строен на века. Вместо обычного деревянного перекрытия в здании использовались каменные плиты, заказанные в Германии, но сейчас они разлетались в крошку под умелыми ударами Васьки Хруля. Трудно было поверить, что за двадцать лет каторги он не брал ничего тяжелее ложки. Теперь же он работал так, как будто бы над душой у него стояло четверо палачей с кнутами.

— Хруль, тебя заменить? — спросил Антон Пешня.

— Я не устал, — сжав зубы, отвечал Васька Хруль. — Сам все сделаю.

Неожиданно металлическое жало кирки провалилось в пустоту.

— Расширяй дыру! — скомандовал снизу Родионов.

И вновь по комнате разлетелись камни, осыпав белой пылью стоящих рядом.

— Кажется, все, Савелий Николаевич, — вдохновенно произнес Васька Хруль, заглядывая в дыру.

— Не тяни время, полезай! — скомандовал Савелий. Хруль скользнул плечами в дыру, отжался руками и через секунду оказался в хранилище.

— Что видишь?

— Все в порядке, — высунулся Хруль. — В комнате четыре больших сейфа. Как говорится, ни одной живой души.

— Отлично, — отозвался Савелий, взобравшись на стремянку. — Теперь без спешки давай мне сюда инструменты. Смотри, ничего не забудь, возвращаться всегда плохая примета.

— Это я усвоил, Савелий Николаевич, — белозубо заулыбался Антон Пешня, поднимая со стола саквояж с инструментами.

— Не забудь про порох. Вон в той коробке.

Пешня обиделся:

— Я бы и не забыл, Савелий Николаевич, разве возможно такое.

Когда все необходимое было переправлено наверх, Савелий скомандовал:

— А теперь за мной, господа, — и уверенно нырнул в проем.

Оказавшись в хранилище, Родионов присел на единственный стул и в задумчивости стал разглядывать сейфы. В этот момент он напоминал художника, созерцающего белый холст, перед тем как нанести на его девственную поверхность решительный и сильный мазок.

Савелий преобразился.

Вид запертых сейфов действовал на него так же, как на мастера-живописца вид обнаженной натурщицы.

Три сейфа выглядели близнецами: в метр шириной и высотой в человеческий рост. Зато четвертый смотрелся настоящим великаном. Металлическая поверхность была оклеена красным деревом, а дверь неширокая и напоминала калитку в заводских воротах.

Теперь самое главное — не ошибиться в выборе. Совсем не исключено, что огромный сейф выставлен для отвода глаз и самое ценное, что в нем содержится, так это старенькое колечко дремучей вдовушки.

Савелия никто не торопил. Пешня и Хруль взирали на него с обожанием. Так восхищенно безусые подмастерья смотрят на задумавшегося мудрого учителя, осознавая, что являются свидетелями гениального просветления.

Наконец Савелий поднялся. Он подошел к большому сейфу и, просунув металлические клинышки в зазор между дверцей и стенкой, приказал:

— Стучи здесь, да поаккуратнее, а то все пальцы мне разворотишь.

— Будет сделано, Савелий Николаевич, — охотно отозвался Хруль и методично принялся стучать по металлическому клину.

Через несколько минут его сменил Пешня. Удары выходили глухие и сильные, сейф грозно ухал, явно не одобряя подобного насилия над собой. Наконец дверца отошла на несколько миллиметров, Савелий вставил клин поболее и приказал вновь:

— Давай, Хруль, стучи!

— Сейчас ухну, хозяин, — поднял Васька увесистый молот и забарабанил по клину.

Дверца отошла уже сантиметров на пять, и подложенный клин торчал изнутри острым металлическим языком.

— Ну чего застыл каланчой? Тащи домкрат! — прикрикнул Савелий на Пешню.

Антон поднял со стола домкрат и умело прикрепил его к выступающему клину, после чего завертел ручкой. Тяжелая дверь поддавалась неохотно. Сначала внутри ее что-то сильно хрустнуло, а потом, беспомощно перекосившись, дверь слетела с петель.

Савелий потянул за ручку. Внутри сейфа имелась еще одна дверца — вполовину внешней.

Вид у Антона был обескураженный. Секунду назад его лицо сияло. Он был готов к тому, чтобы охапками выгребать из сейфа драгоценное содержимое, и сейчас больше напоминал малолетнего ребенка, обманувшегося в приятных ожиданиях.

Родионов погасил улыбку:

— А чего ты ожидал? Золота?

— Савелий Николаевич, но ведь… — беспомощно залепетал Антон Пешня.

— За денежки еще поработать нужно изрядно. Это тебе не копеечки из карманов на рынках таскать. Возьми дрель и сверли вот здесь. Да не такое сверло, черт тебя подери! — прикрикнул в сердцах Родионов. — Покрепче да подлиннее.

Антон Пешня приложил сверло немного повыше скважины и бойко завертел ручкой. Закаленный наконечник с металлическим скрежетом принялся врезаться в сталь, миллиметр за миллиметром проникая все глубже.

— Достаточно. Теперь вот здесь… Все, порядок!

Савелий достал из небольшой деревянной коробочки пороху и насыпал его в отверстие, после чего просунул туда же бикфордов шнур.

Замок в сейфе был установлен внутри, но для того, чтобы его повредить, нужно длинное сверло и побольше пороха. А после взрыва достаточно будет тряхнуть дверь посильнее, и замок вывалится наружу.

— Спрячьтесь за шкафом, — скомандовал Савелий.

Медвежатник поднес горящую спичку к шнуру, и огонь, благодарно пыхнув, заторопился к сейфу. Жахнуло крепко. Глухое эхо отозвалось в самых дальних углах комнаты, на мгновение заложив уши. Родионов подошел к сейфу и сильно дернул его за ручку. Она послушно отворилась.

— Мать честная! — охнул за плечами Савелия в восторге Антон Пешня.

Полки сейфа были заставлены коробками, в которых лежали золотые броши, кольца, браслеты, запечатанные пачки денег, множество акций.

— Спокойно, — предупредил Родионов. — Вытряхивайте все из саквояжа и без спешки складывайте все добро в него.

— А как же инструменты? Как мы без них? — удивился Васька Хруль.

— Делайте, что я говорю. Инструменты не беда! Закажем еще лучше. Хуже будет, если нас с ними сцапают городовые.

— Понял, Савелий Николаевич, — вытряхнул из саквояжа содержимое Хруль. На каменный пол полетели металлические прутья, отвертки, какие-то крючки. Без лишней спешки он принялся складывать в саквояж пачки денег, золото.

— Больше не уместить.

Со вторым сейфом ему повезло — небольшой зазор позволил воткнуть металлическую полоску почти сразу.

— Ну чего встал? — хмуро посмотрел Савелий на Хруля.

В подобные минуты Родионов напоминал старика Парамона — такой же изучающий и очень жесткий взгляд, от которого даже уркачи стыдливо отворачивали глаза.

— Нет, но…

— Возьми мешок и сгребай в него все. В лавке есть чемодан, там и пересыплем. Не разгуливать же среди ночи с мешком на плече.

В мешок полетели ассигнации, кольца, золотые цепочки, платиновые броши, бриллианты, изумруды.

На вскрытие третьего сейфа ушло двадцать две минуты. Савелий смахнул с плеч осыпавшуюся штукатурку, дернул дверь, и она распахнулась, брякнув внутри замком.

— Господа, — восторженно протянул Васька Хруль. — Да я в жизни такого добра не встречал. На такие деньжищи можно каждый день в «Эрмитаже» обедать.

— Дурень ты, Васюша, — сдержанно протянул Савелий. — На такие деньги, что ты видишь перед собой, можно обедать двенадцать раз на дню, выкладывая по пятьсот рублей за обед. Ну что стоишь, Василий, у тебя столбняк? Давай складывай деньги и вниз!

— Это я мигом, Савелий Николаевич, — и, перемешивая между собой золото и платину, стал сбрасывать драгоценности в мешок.

— Тихо! — скомандовал шепотом Савелий. — Кажется, за дверью кто-то есть.

Антон Пешня и Васька Хруль мгновенно замерли. Действительно, в дверь что-то стукнуло, а потом в замочную скважину вставили ключ.

Глава 22

Целый день Матвея Егоровича Некрасова не покидало смутное предчувствие. Визит господина Аристова определенно достиг цели, и, даже когда он сидел в своем кабинете, ему мерещилось, что кто-то безбоязненно разгуливает по его хранилищу. Стараясь усыпить свои сомнения, Некрасов дважды осматривал комнату. Но сейфы стояли по углам, напоминая несгибаемых витязей, которым не страшен даже Змей Горыныч.

Охранники взирали на управляющего банка. Случалось, что он не спускался в хранилище на протяжении многих недель, и теперь оставалось только гадать, какая такая нелегкая мысль оторвала начальственную задницу от насиженного места и погнала в хранилище, где, по мнению сторожей, скучали даже домовые.

Некрасов заставлял отпирать все запоры, терпеливо осматривал хранилище и только после этого щурился на примолкших городовых.

— У вас все в порядке? — строго спрашивал он.

В голосе легко угадывалось недоверие, Матвей Егорович при этом смотрел так, как будто бы каждый из городовых не далее чем вчера вытащил на собственных плечах по тяжеленному сейфу, набитому золотом.

— Так точно, господин управляющий! — слаженно отвечали городовые, не переставая думать о причитающихся премиальных.

Дежурить в банке было приятно. Управляющий заботится о харчах, а там, глядишь, после смены распорядится и «Смирновки» выставить за счет заведения.

Досадно простаивать службу на многошумных перекрестках и громким ором одергивать извозчиков. После всякого такого дежурства многие городовые мучились горлом и смотрели на лихих извозчиков почти как на врагов отечества.

— Чтобы все в порядке было! — на всякий случай грозил пальцем директор банка и достойно удалялся.

Городовые грустили.

— Етит твою! Управляющий-то нынче не в настроении, «Смирновской» после дежурства не видать.

— Да что «Смирновка», — чертыхался другой, — теперь с него премиальных даже не выжмешь. А я своей бабе обещал к именинам платок красный купить, а детишкам пряников тульских.

— На прошлой неделе сразу три банка вскрыли, вот он и бесится. И в хранилище спускается по три раза в день.

— А его можно понять: ежели что случится, тогда самое большее, на что он может рассчитывать, так это сидеть за кассой где-нибудь в Нарыме.

Матвей Егорович и раньше засиживался в банке.

А в этот вечер он решил задержаться потому, что в министерстве финансов срочно требовали отчет, и управляющий, обложившись со всех сторон толстыми папками, принялся вникать в текущие дела.

Часам к девяти Некрасов заметно устал. Он растер крепкими пальцами бычью шею, повертел головой во все стороны, затем не спеша прошелся по комнате.

Тут он снова вспомнил о предупреждении Аристова, и сомнение — противное, липкое — застряло у него в самом горле, ну в точности простудная мокрота.

Некрасов почувствовал даже озноб. Он набросил на себя сюртук, тщательно застегнул пуговицы и, придав своему лицу достойный вид, распахнул кабинет. Секретарь мгновенно вспорхнул со своего стула и, не докучая вопросом, увязался за начальником преданным, послушным псом.

Городовые стояли у самых дверей. При виде управляющего их унылые физиономии мгновенно приняли бодренький вид. Каждый из них знал, что Некрасов имел обыкновение лично награждать городовых пятирублевыми ассигнациями, и сейчас они тешили себя надеждой, что в ладонях он сжимает хрустящие купюры. Но Матвей Егорович неожиданно произнес:

— Ничего такого не слышали?

— Тишина, господин управляющий. Если бы что и было бы, так в коридорах такой бы стоял свист, что не приведи господи.

Некрасов осмотрел городовых. С такими бравыми молодцами можно открутить голову не только грабителю, но и самому косолапому. В среднем отсеке бумажника лежала небольшая пачка по пять рублей. Преданность, запечатленная на лицах городовых, скорее всего, была обусловлена предстоящим вознаграждением. Однако подобное обстоятельство Матвея Егоровича не смущало ничуть. Пускай еще помучаются.

Он достал из кармана ключи, вложил их в замочную скважину. Сначала открыл один замок, потом другой. Третий был с секретом и открывался с помощью щупа. Достаточно было вставить его в скважину и умело надавить, как замок послушно щелкнул.

— Отвернитесь, господа, — сдержанно попросил Некрасов.

И когда городовые смущенно поворотили головы, как если бы заметили среди кустов сирени присевшую по нужде барышню, вставил ключ вновь.

Негромкий щелчок — и замок послушно открылся.

— Ну чего застыли болванами? — обругал городовых Некрасов. — Вам что сказано по инструкции? Следить за каждым, кто подходит к хранилищу!

— Так как быть-то, господин управляющий… Кому же верить, как не вам?

— Инструкциям нужно верить, — буркнул Некрасов, — а вдруг я банк захотел ограбить?

В глазах городовых промелькнула грустинка — наверняка теперь не дождаться обещанных премиальных и, как следствие, придется перекроить планы на ближайшее воскресенье.

Внешняя дверь распахнулась неслышно и очень легко, как если бы отворилась форточка. Трудно было поверить, но если бы дверь неожиданно сорвалась с петель, то расплющила бы двух дюжих городовых.

Внутренняя дверь выглядела размерами поскромнее, но по крепости превосходила значительно. Некрасов победно встряхнул связкой ключей и отделил еще три. Каждый из них представлял собой венец замочного искусства. Два запора отворились без особых усилий, но третий поддаваться не желал.

— Что за черт, — шевелил ключом из стороны в сторону Некрасов. — Они не должны заедать. На установку таких замков мы потратили целое состояние. Попробуй ты! — посмотрел он на стоявшего рядом секретаря.

Неторопливыми и слегка плавными движениями он напоминал добродушного сенбернара. Наклонившись к замочной скважине, он ухватился за ключ — создавалось впечатление, что он принюхивался к незнакомому предмету. Секретарь пыхтел, обливался от усердия потом, но замок открываться не желал. Не далее как вчера он без особого усилия открыл все замки внутренней двери и теперь на чем стоит свет ругал себя за нерасторопность.

Подобный неприятный нюанс мог серьезно подпортить его карьеру — Некрасов не прощал мелочей, и если ему не удастся справиться с замком в ближайшие две минуты, то следующие пять лет ему придется провести в должности референта. Очень незавидная карьера для выпускника финансового института. Еще год назад он мечтал о том, что будет заниматься международными операциями, а финансовых акул станет удивлять своей прозорливостью, но вся его деятельность упиралась в то, что он подклеивает обветшавшие бумаги и складывает папки в аккуратные стопки.

— Не могу открыть, — наконец признался секретарь, отходя в сторону.

— Вот как! — Глаза Некрасова нехорошо сузились. — Ломайте дверь, — неожиданно распорядился он. — Ну что вы стоите, как два болвана?! — неожиданно прикрикнул он на застывших городовых. — Кому сказано, ломайте дверь!

— Как же, господин управляющий, неужто так сразу, — робко запротестовал один из городовых.

Но Некрасов, уже предчувствуя самое худшее, командовал через стиснутые зубы:

— Ломайте дверь, кому сказал!

— Ну, взялись! — Городовые надавили плечами на дверь, но она стойко выдерживала натиск. — Еще давай! Еще!

Под ударами дверь слегка пошатнулась, но не сдалась.

— Господин управляющий, так не взять, надо бы чем-то запор поддеть.

— Ну чего стоишь?! Беги за ломом! — распорядился управляющий.

Лицо его сделалось совсем серым. Очень похоже, что оправдывались самые худшие опасения.

— Это я мигом, — устремился по коридору городовой.

Через минуту он вернулся с небольшим ломиком, вставив его немного повыше замка, с усилием надавил. Получалось плохо, запор не поддавался, дверь как будто бы вросла в пол.

— Давай вдвоем, — сказал стоявший рядом городовой, надавливая на ломик.

Дверь протестующе заскрипела, а потом, сдавшись окончательно, с треском отворилась, выворачивая с корнем глубоко запрятанный запор.

Их взору предстала страшная картина.

В самой середине комнаты зияло огромное отверстие. На полу валялась штукатурка, растоптанная в самых неожиданных местах, а три сейфа стояли распахнутыми, из которых, как требуха из вспоротой рыбы, осколками торчал развороченный металл, коробилась дорогая обшивка. Рядом валялся сломанный стул.

* * *

Савелий воткнул в замочную скважину металлический прут и скомандовал:

— Похватали мешки и вниз!

— Савелий Николаевич, — запротестовал робко Васька Хруль, — да столько добра задаром пропадает!

— Ты что, на каторге гнить хочешь?! Вниз!

— Слушаюсь, Савелий Николаевич, — превратился в пострельца громила и послушно стал спускаться в проем, громыхая мешком, набитым драгоценностями.

В дверь ударили чем-то тяжелым. Затем еще раз. Сверху посыпалась штукатурка, забрызгав белой пылью одежду. Помедлив самую малость, Савелий достал из кармана розочку, швырнул ее на пол, после чего поспешил к проему.

Уже открывая входную дверь, Савелий услышал, как наверху с треском распахнулась дверь.

Заноза, в просторном овчинном тулупе и свалявшемся малахае, понукая лошадь, мгновенно подкатил к распахнувшейся двери и спокойно, но требовательно произнес:

— Залезайте, Савелий Николаевич, только без спешки. Чего-то они там зашевелились.

Предупреждение было излишним — Савелий Николаевич небрежно бросил в экипаж саквояж, терпеливо обождал, когда рядом, с мешками в руках, плюхнутся Антон с Василием, и, тронув тростью плечо Занозы, скомандовал:

— Поторапливайся, голубчик. А то твои кони уже застоялись.

— Это я мигом, ваше сиятельство, — подражая извозчикам, протянул Заноза и ударом плетки поторопил лошадок.

Глава 23

Директор департамента полиции был изысканно вежлив. Он старательно подбирал каждое слово и при этом улыбался так мило, будто имел намерение присвоить Аристову внеочередное звание.

— Вы, сударь, как бы это сказать помягче… болван!

Спина Аристова мгновенно взмокла, как будто он в меховой одежонке вошел в натопленную парную. Пот тонкой струйкой стекал со лба, выдавая его волнение.

После подобного оскорбления армейские офицеры или вызывали обидчика на дуэль, или самоотверженно простреливали себе лбы, оставив предварительно лаконичную записку. Аристов в армии не состоял, да и чин имел не маленький — генерал все-таки! — а потому ему ничего более не оставалось, как молча проглотить оскорбление и крутить за спиной фиги.

— В моих возможностях не только содрать с вас погоны, я могу запросто вас отправить в Сибирь обыкновенным жандармом. Ваше единственное развлечение будет заключаться в том, чтобы ходить на сорокаградусный мороз по большой нужде. Что вы мне ответите?

Господин Ракитов сидел во главе большого стола и, колюче прищурившись, посматривал на своего подчиненного. Казалось, так бы и прожег взглядом у своего подчиненного огромную дыру во лбу, но единственное, что ему пока удалось, заставить того обливаться потом.

— Мы его найдем, господин…

— Вы меня не поняли, я говорю сейчас не об этом, — серьезно заметил Ракитов. — А о перспективе ходить по большой нужде на сибирский мороз. По вашей красной физиономии я вижу, что подобная перспектива вас не воодушевляет. Оно и верно. Сибирь, батенька, это вам не Тверская с гуляющими красотками. Человек вы молодой, активный, круг вашего общения чрезвычайно широк. Мне известно, что вы водите дружбу с графинями и княгинями. В Сибири столь радостных плезиров я вам не обещаю. Самое большее, на что вы можете рассчитывать, поцеловать дочь шамана на свирепом холоде. По местным критериям это, знаете ли, тоже весьма высоко. Я бы даже отважился заявить, что это будет высшее светское общество. Вы ведь к нему привыкли, не так ли? Кто знает, перемена места службы вам даже понравится.

Аристов стоял у самого порога не шелохнувшись, он как будто прирос к полу. Его отделял от Ракитова всего лишь стол, но создавалось впечатление, что между ними пролегла дистанция в полтора километра.

— Чего же вы молчите, милейший? — улыбнулся Ракитов.

От этих слов Аристова прошиб холод. Нечто подобное можно испытывать, когда после парной выскакиваешь на стужу.

— Я его обязательно найду-с…

— Вы мне опять не о том говорите, уважаемый Григорий Васильевич. Я вам заявляю, что у вас имеется возможность бросить все свои обязанности и ехать в Сибирь устраивать собственную судьбу. Пойдут, знаете ли, детишки, а это не так уж и плохо. Что вы мне на это ответите?

Григорий Васильевич помнил и лучшие времена в своей карьере, памятным для него было и недавнее расположение господина Ракитова. Но даже в этом случае он не подпускал к себе ближе трех метров, но и у порога не держал.

— Я согласен на все, только чтобы остаться в полиции.

Неожиданно Ракитов смягчился:

— Хм… Все, что я сказал, не пустые угрозы. Надеюсь, этот разговор пойдет вам на пользу. А теперь присаживайтесь. — Подобные перепады в настроении были в духе господина Ракитова. Он как будто бы постоянно пробовал своих подчиненных на крепость, подобно кузнецу, бросающему раскаленную подкову в жбан с водой. После горячей порки он становился на редкость обходительным и любезным. — Расскажите мне, как продвигается дело.

Аристов опустился на самый краешек стула, так что при желании господин Ракитов мог бы его опрокинуть на пол, махнув ладонью.

— Нами установлено, что во всех случаях при ограблении банков орудует одна и та же банда.

— Этого вы мне могли бы и не говорить, — отмахнулся господин Ракитов. — Если это не так, тогда к чему этот спектакль с розами? Кстати, вы не узнали, откуда взялись эти цветочки? Наш медвежатник, представляется мне, большой романтик и весьма изысканная натура.

— Узнали, в Москве их нет даже в Ботаническом саду. Они выведены за границей, предположительно в Голландии или Германии. Но я допускаю, что они могут разводиться садоводом, неплохо знакомым с этим делом.

— Вы отрабатывали этот след?

— Разумеется. Нами были опрошены все самые известные цветочники Москвы и Санкт-Петербурга, но никто из них не знает человека, выращивающего подобные розы. Хотя, как утверждают специалисты, он настоящий профессионал. Скорее всего, он одиночка и не вступает в контакт ни с кем из специалистов. Если это все-таки произойдет, он тут же будет засвечен.

— Именно поэтому он и не выходит, — буркнул Ракитов. — Как только найдете обладателя этого прекрасного букета, так сразу отыщется и наш медвежатник. Что вы имеете еще?

Было заметно, что Ракитов нервничал, а потому без конца теребил лежащий на столе листок бумаги. Аристов опасался, что холеная начальственная ладонь безжалостно сомнет бумагу и запустит ее в лицо своего подчиненного. Тогда конец. А это значит, что впереди его ожидает суровый Туруханск, а то еще что-нибудь похуже. От одной этой мысли у Аристова похолодело внутри, как будто всамделишный мороз сумел пробрать его до самых костей.

— Мы едва не застали преступников в помещении, где должна была размещаться ювелирная лавка. Они ушли буквально перед нами.

Ракитов с интересом поднял голову:

— Обнаружили свидетелей?

— Да. Это дворник в соседнем доме. Он наш осведомитель. Так вот, он утверждает, что грабителей было трое. Один из них франтоватый малый с белой костяной тростью, и, судя по всему, он у них за главного. Дворник утверждал, что в руке он держал саквояж. Двое других одеты поплоше, явно помощники, в руках они держали мешки.

— Может быть, он заметил извозчика, экипаж?

Аристов отрицательно покачал головой:

— Мы его уже спрашивали об этом. Ничего определенного он сказать не сумел. Говорит, самая обычная волосатая рожа.

— Скверно! — объявил директор департамента.

В желудке неприятно заныло. Он так и не сумел сообразить, к какой части разговора относится его реплика. Неожиданно Аристова охватил почти животный ужас: а что, если сказанное относится к нему лично?

— Вы себя хорошо чувствуете на своем месте? — неожиданно поинтересовался Ракитов.

Положение было дрянным: скажи он «да», тогда придется отвечать по всей строгости; если он ответит «нет», тогда возникнет резонный вопрос: с какой такой стати генерал занимает не свое место? Самое разумное в подобной ситуации было промолчать, что Аристов и сделал, слегка пожав плечами.

— Так вот, чтобы у меня не возникало больше сомнений на сей счет, советую вам активизировать свою деятельность. Я сам был молодой… любил женщин. Но все это не должно идти в ущерб основному делу. А молодые вдовушки могут покоротать ноченьку и в одиночестве. — Директор департамента строго посмотрел на Аристова. — Вы меня хорошо поняли, Григорий Васильевич?

— Так точно.

— Вот и отлично. А теперь ступайте, — махнул ладонью Ракитов.

Аристов мгновенно поднялся и, молча поклонившись, вышел.

* * *

— Видите, какую неправду рассказывают про уголовную полицию, — с веселым смехом произнес Аристов. — Говорят о том, что у нас здесь избивают, держат в камерах, даже пытают. Вот скажите, милейший человек, — обратился он к заросшему щетиной мужчине лет тридцати пяти с пугливым взглядом, — по правде только, вас тронули хоть пальцем?

Мужчина на мгновение оторвался от миски с наваристыми щами и с чувством произнес:

— Ваше высокоблагородие, да как же можно… да меня в участке как родного приняли… Да меня мать родная так не привечала, как господин пристав.

Глядя на его патлатую голову, перепачканную физиономию, на ногти, под которыми собрался фунт грязи, трудно было поверить, что у него когда-то имелась предобрая матушка, которая с умилением подтирала у него под носом сопли. Скорее всего, у малого отродясь не существовало ни отца, ни матери и заговорил он о родне для красного словца.

— Вот и я о том же, — задушевно пропел Аристов. — А наговаривают на наше ведомство только те люди, которые незнакомы с методами нашей работы и кто не желает с нами дружить. Вы же не из таковых, уважаемый Алексей Ксенофонтович?

Мужчина громко отхлебнул с ложки и смачно зажевал попавшийся кусок мяса, отчего его прокопченное лицо покрылось морщинами удовольствия.

— Господин начальник, да я душу положу ради сыска.

Алексей Ксенофонтович Сиваков представлял из себя классический образец хитрованца. В драной одежде, которая наверняка была ровесницей египетских пирамид, в обувке, перетянутой обыкновенной металлической проволокой, он представлял из себя весьма колоритную личность и больше смахивал на африканского туземца, чем на представителя европейской расы. Его кожа уже многие месяцы не ведала мыла, и в этом он больше напоминал отшельника, давшего обет не мыться до тех пор, пока на землю не спадет Божья благодать.

Аристов мужественно сидел рядом и старался не замечать смрада, исходившего от его подопечного.

— Вот ты это и докажи!

Сиваков старательно отер рукавом рот и, торопливо крестясь, заверил:

— Истинный Бог, правду говорю! Да как же мне иначе-то быть, если вы по-людски! И накормили меня, и напоили, и добрым словом приветили, да я ради вас, господин начальник, в доску расшибусь!

Аристов незаметно сделал жест рукой, и тотчас в комнату внесли тарелку с жареной уткой.

— Из «Яра», знаете ли, — как бы между прочим заметил Аристов и продолжал чуть с пафосом: — А вот в доску расшибаться, уважаемый Алексей Ксенофонтович, не стоит, вы еще очень нужны России. А поэтому здоровье свое нужно будет поберечь.

Сиваков, ввиду важности момента, слегка оторвался от утицы, всем своим видом давая понять, что только на таких молодцах, как он, и держится матушка-Россия. А потом вновь, с еще большим рвением, принялся уплетать жаркое. Наверняка за всю свою жизнь он не едал более отменной пищи. Видно, оттого он взирал на прожаренную птицу, как на произведение искусства.

— Стараюсь, господин начальник, как говорится, чем могу, тем и помогу.

Алексей Ксенофонтович числился у Аристова тайным агентом с неприглядной кличкой Смердячий. Раз в неделю он встречался с ним на одной из конспиративных квартир в Москве и подробнейшим образом выспрашивал у него обо всем, что происходит на Хитровом рынке. Генерала интересовали храпы, возвращавшиеся с очередного разбоя; он внимательно изучал катраны, на которых делались немыслимые ставки, сравнимые разве что с карточными салонами, куда любят заявляться сибирские миллионеры.

За свои услуги Смердячий получал от Аристова еженедельно полтину. Вполне сносная сумма, чтобы прикупить табачку и смочить глотку горькой.

Смердячий был искусный агент, в этом ему не откажешь. В нем присутствовала авантюрная жила и любовь к риску, и Аристов всерьез удивлялся его неуязвимости. Только благодаря стараниям Алексея Ксенофонтовича он сумел отправить на каторгу не менее дюжины храпов и громил, закрыл с десяток картежных притонов, несколько сотен неблагонадежных выгнал из Москвы, раскрыл не менее двух десятков грабежей. Оставалось только удивляться везучести агента: менее одаренных уже через пару месяцев такой напряженной работы находили с проломленными черепами в канализационных люках.

— Может, ты хочешь вина? — неожиданно спросил Аристов. — Например, могу предложить французское вино, марочное, оно очень крепкое. О «Наполеоне» слыхал?

— Приходилось.

— Так вот, его сам Бонапарт попивал. Знаешь что, голубчик, — обратился Аристов к секретарю, застывшему столбом у порога кабинета.

Вольдемару было невдомек, отчего такая честь оказывается простому мужлану, каких на Сухаревке да на Хитровом рынке навалом. Однако он скорчил пресерьезную физиономию и живо отреагировал:

— Слушаю, Григорий Васильевич…

— Принесите нам марочного…

— Вы бы, господин начальник, не шибко беспокоились, — встрял в разговор Алексей Ксенофонтович. — Не наше это дело — винишко-то попивать барское, а мы привыкли к горькой. С водочкой как-то повеселее будет.

— Ну, тогда «Смирновки» нам, — небрежно распорядился Аристов, — да чтобы холодной была, чтоб стеклянные бока запотели, — пожелал в спину удаляющемуся секретарю Григорий Васильевич.

Через минуту стол украшала граненая бутыль с белой головкой.

— Так вы не будете возражать, если я с вами выпью? — спросил полицейский генерал, глядя в самые глаза Смердячему.

Секретарь, стоявший рядом, уверенно отвернул пробку и умело разлил водку в обыкновенные граненые стопки.

Смердячий слегка смутился.

— Да что вы такое говорите, господин начальник… за честь сочту! — потянулся он пальцами к стопке.

— Так что будь здоров, — Аристов взял свою стопку с водкой и в три глотка выпил. Прищурив один глаз, заглянул в самое донышко и картинно крякнул: — Хороша, мерзавка! Особенно с таким собеседником.

Смердячий пил водку обстоятельно, как бы не торопясь. Достойно, без всякой спешки поставил стопку на место, слегка стукнув толстым донышком.

По взгляду Смердячего было заметно, что стопки «Смирновки» мазурику явно недостаточно, и он, как бы невзначай, посмотрел на початую бутыль.

— Недурна водка, — сдержанно согласился Алексей Ксенофонтович.

Угощать дальше генерал не торопился. В душе Сиваков злился на Аристова за то, что тот не желал понять бродяжьей души. Пропущенная порция сгодится разве что для затравки, но уж никак не для утоления алкогольного голода.

Аристов слегка пошевелил пальцем, и секретарь мгновенно наполнил стопки водкой. Смердячий ждал продолжения, нетерпеливо проглатывая слюну, но вместо этого Григорий Васильевич заботливо поинтересовался:

— Про награду-то не позабыл, соколик?

— Как же можно, ваше высокоблагородие?! Десять тысяч рублев! Разве возможно про такие деньжищи позабыть?

Аристов довольно хмыкнул:

— Верно, не позабудешь. Только хочу тебе сказать, что десять тысяч рублей ты все-таки не получишь. Но тысяча твоя!

— Отчего же, господин начальник? — почти обиделся хитрованец.

— Ты как-никак жалованье государево получаешь, а потому, можно сказать, числишься человеком казенным.

— Так-то оно так…

— Вот и сговорились. Тысяча рублей деньги тоже немалые. На эти деньжищи ты можешь года полтора без просыпу пьянствовать. Так что будем считать, что торг завершен, рассказывай.

Смердячий со значением откашлялся и выразительно взглянул на стопку с водкой.

— Ладно, пей, — смилостивился генерал, — только не свались тут у меня. А то мигом на улицу выброшу.

Если кто и умеет пить на Руси красиво, так это бродяги. Опорожнить наполненную стопку для них такой же святой обряд, как для набожного человека поклониться у дверей храма.

— За ваше здравие, — слегка приподнялся Смердячий и картинно выпил, задирая высоко подбородок. — Знаю, кого вы разыскиваете.

— Как знаешь? — ахнул Аристов. — Имя говори!

— Не о том вы говорите, господин начальник. Имечко его не ведаю, а вот видеть приходилось близко. Ну вот как его, — показал он пальцем на Вольдемара, застывшего в дверях.

— Послушай, любезнейший Алексей Ксенофонтович, не стоит мне говорить загадками, — нахмурился Аристов. — Водку, что ли, с ним пил?

— Водку с ним пить не доводилось, — несколько обиделся степенный хитрованец, — а только за час до того, как вы Хитров рынок обложили, я видел, как он к Парамону зашел. И вошел в дом, как хозяин. А храпы перед ним шапку ломали. Прежде подобного подобострастия я за ними не наблюдал. Они народ гордый и чужаков не признают. А следовательно, он не только у них за своего, а еще и в старших ходит, — обстоятельно заключил Смердячий.

— Интересненькое дельце. И как же он выглядел? — сдержанно, стараясь скрыть нетерпение, поинтересовался генерал.

— Молодой, — уверенно произнес Смердячий, — франтоватый такой, — протянул он уже не без брезгливости. — Такие люди на Хитровке встречаются не часто. Мне достаточно было мельком на него взглянуть, чтобы понять — не нашенский он! Одна трость на пятьсот рубликов потянет. Такую в Санкт-Петербурге не у каждого князя увидишь. Одним словом, немалая фигура!

— Ты хорошо рассмотрел его внешность? Чего в ней было особенного?

Смердячий надолго замолчал, поскреб пятерней затылок и почти с вызовом отвечал:

— А ничего! Рожа у него самая что ни на есть обыкновенная. Ни усов, ни бороды не заприметил. Разве что холеная, — как бы в раздумье протянул он, а потом, беспомощно махнув рукой, добавил: — Ежели разобраться, так такие холеные физиономии где угодно повстречать можно.

— Толку от тебя, уважаемый Алексей Ксенофонтович, ни на понюх табаку, только зря водку жрал.

— Напраслину возводите, ваше сиятельство. Неужто вы в самом деле думаете, что я зря казенные деньги проедал? — В его голос очень проникновенно примешались нотки нешуточной обиды. — Как мог, отрабатывал.

— Вот я и слушаю тебя внимательно, любезнейший, — торжественно протянул Аристов. — Какие у него глаза, брови, рот?

— Да в темноте-то глаз и не распознать, — удрученно объявил Сиваков, соображая, что угощение на этом закончилось. А если генерал и прикажет выставить в следующий раз тарелку со щами, то она будет очень напоминать тюремную баланду. — Хитрый глаз! — уверенно объявил он.

Аристов печально вздохнул, всерьез сожалея о том, что принимал хитрованца как почетного гостя. Самое лучшее, что он мог сделать для просветления бродяжьих мозгов, так это упрятать его в каталажку на несколько суток, тогда, глядишь, заговорил бы, как Златоуст.

Генерал взял бутылку водки. Теперь она была не столь холодной. Налил себе в граненую стопку на два пальца и махом выпил.

Алексей Ксенофонтович, стараясь придать своему бородатому лицу полнейшее равнодушие, проследил за поглощением «Смирновки» и даже нашел в себе силы не взглянуть на стопку, когда господин Аристов негромко стукнул ею об стол.

— Вспомнил, — безрадостно протянул Смердячий. — Уши у него… это самое… круглые.

— Тьфу ты! Дурак ты, братец, — беззлобно обронил Аристов. — Я тебя об особых приметах спрашиваю, а ты мне — уши круглые! У тебя они тоже не квадратные. Узнаешь его, если где увидеть доведется?

— Как не узнать, если он мимо меня прошел. Еще чем-то сладким от него дохнуло. Не то водка какая, не то коньяк.

— До седых волос ты, братец, дожил, а не можешь понять, что от господина пахнет не сивухой, а одеколоном.

— Виноват, господин начальник.

— Вот что, любезнейший Алексей Ксенофонтович, деньги тебе выдавать пока рановато. Получишь их тогда, когда этого господина отыщешь. А сейчас пошел отсюда.

— Ваше сиятельство, ведь верой и правдой служу российскому отечеству… красненькую бы за труды.

Генерал порылся в карманах — брюки отягощали купюры только самого высокого достоинства. Расставаться хотя бы с одной из них выглядело бы большой потерей.

— Послушайте, Вольдемар, вы человек запасливый. У вас не отыщется десяти рублей для этого уважаемого человека?

Адъютант извлек из кармана ворох мелких купюр и, отсчитав десять рублей, положил на стол.

— Премного благодарен, ваше сиятельство, — протянул Сиваков, смахивая ладонью рубли.

— Полно, голубчик, — отмахнулся Аристов. — Ступай себе.

Когда Смердячий удалился, Аристов брезгливо поморщился и, показав на пустую тарелку, сказал адъютанту:

— Вольдемар, сделайте милость, отнесите ее, пожалуйста. А то у меня такое ощущение, что она воняет.

— Слушаюсь. — Вольдемар осторожно взялся за край тарелки, как будто она и впрямь была перепачкана чем-то гадким.

— Да еще вот что, проветрите, пожалуйста, основательно мой кабинет. А то у меня такое чувство, что я нахожусь в общественной уборной.

Глава 24

Парамон сейчас размещался в тюремном замке у Бутырской заставы. Хлебал щи, что ему волокли посыльные из «Яра», и похоже было, что не тужил.

Начальник тюрьмы — благодушный крупный дядька лет пятидесяти — был необычайно горд тем, что хозяина Хитровки поместили именно в стены его учреждения, и едва ли не каждый день навещал старика в камере, чтобы поговорить с ним о странных вывертах бытия.

Парамон, как рассказывали Аристову, и сам был человеком очень словоохотливым, а потому тюремщик и вор скоро быстро отыскали общие интересы и, запершись в одиночной камере, обстоятельно и с чувством попивали водочку.

Аристов хотел поговорить с Парамоном лично. Но старик представлял из себя крепкий экземпляр, а потому его нужно было обложить со всех сторон уликами, как матерого зверя сторожевыми псами.

…В дверь легонько постучали, и после миролюбивого разрешения Аристова в кабинет протиснулся пристав Макаров.

— Ну-с, голубчик, чем вы меня порадуете? — потер Аристов ладони в предвкушении новостей.

— Вы просили, ваше сиятельство, узнать, не бежал ли в ближайшее время с каторги какой-нибудь медвежатник?

— Точно так-с, голубчик, — отвечал со своего места Аристов и молча, одним движением руки, указал Сергею Гурьевичу на свободный стул.

— Таких было трое, — произнес Макаров, присаживаясь на ближайший стул.

— Любопытно, продолжайте, Сергей Гурьевич!

Пристав открыл папку, перевернул одну страницу, исписанную кривым почерком, и со значением продолжал:

— Один из них бежал из Тобольска год назад, некто Евсей Васильевич Троепольский. Как нам известно, из польских шляхтичей. Объявился Троепольский три месяца назад в Санкт-Петербурге. Арестован. И сейчас находится в Шлиссельбургской крепости.

— Причастен ли он к последним ограблениям?

— Что совершенно точно, к двум последним ограблениям, произошедшим в Москве, он не имеет никакого отношения.

— Так, пропускаем, — поднялся со своего кресла Аристов.

На том месте, где несколько минут назад обедал уважаемый хитрованец Алексей Ксенофонтович, осталось несколько неопрятных жирных пятен. Аристов взял со стола салфетку, после чего промакнул жиринки и, не скрывая отвращения, швырнул ее в мусорную корзину.

— Он к нашему делу не имеет никакого отношения, как я понимаю, — Аристов вытянул очередную салфетку и с той же показной брезгливостью обтер пальцы. — Следовательно, на нем не стоит заострять внимания.

— В Санкт-Петербурге, пока он находился в бегах, произошло несколько громких ограблений. Я полагаю, что он мог в них участвовать.

— Ладно. В Санкт-Петербурге очень хорошие сыщики, передайте им мои соображения, пускай разберутся тщательнейшим образом. Дальше.

Макаров подслеповато сощурился:

— Второй медвежатник, бежавший с каторги, — Степан Валерьянович Кропотов. Он бежал с Сахалина полтора года назад.

— Силен, бродяга! — уважительно протянул Аристов.

— За его плечами почти двадцать лет каторги и восемь лет тюрьмы. Три года назад он был определен в Ярославскую губернию, однако из-под надзора бежал и объявился в Москве. Затем был схвачен и переправлен на сахалинскую каторгу.

— Очень интересно, Сергей Гурьевич. Насколько я понимаю, обнаружен он не был?

Лицо Макарова расплылось в счастливой улыбке. Такую физиономию можно наблюдать у подростка, случайно повстречавшего предмет своего обожания.

— Он встречен нашим агентом на базаре у Сухаревской башни и не далее как вчера препровожден в Таганскую тюрьму.

Аристов невольно улыбнулся. Надзирателям, очевидно, придется здорово помучиться, прежде чем научить медвежатника какому-нибудь ремеслу.

— С ним следует поработать поплотнее, не исключено, что он замешан в других взломах.

— Уже работают, ваше сиятельство.

— Ну и?..

— Пока от всего отказывается. Но ничего, в исправительных тюрьмах у нас хорошие специалисты, найдем и к нему подход.

— Хорошо. Кто третий?

— Третий медвежатник весьма любопытная личность, некто Злобин Филимон Панкратович, — со значением посмотрел на Аристова Сергей Гурьевич. Его круглые очки при этом зловеще блеснули. — И биография, я бы сказал, у него самая что ни на есть непростая. Начинал как обыкновенный мошенник на Сухаревке. За что впервые и попался. Отсидел в Сибири пару лет. Затем был выселен под надзор полиции. Однако скоро бежал и был обнаружен в Санкт-Петербурге. Там он ограбил два магазина. И что самое интересное, вскрыл сейф, причем прежде подобный тип замка считался неприступным.

— Как вы сумели подобраться к нему?

— Оперативные разработки. Женщины! — едва ли не с ликованием произнес Макаров. — Как только он попал под подозрение, мы подставили ему женщину, с которой он сошелся, и, разумеется, мы знали о каждом его шаге. Надо признать, весьма искусная мадемуазель! — Макаров даже слегка прищелкнул языком, тем самым давая понять, как он высоко ценит ее деловые качества. — Так вот, он попался снова и, как нам показалось, был упрятан надолго. За ограбление лавки купца первой гильдии Медведева он получил десять лет каторги. Однако бежал уже через год. И нам представляется, что он скрывается где-то или в Москве или в Санкт-Петербурге. После того как он бежал, мы поставили наружное наблюдение у дома обожаемой им мадемуазели, но у ней он уже больше не появлялся. И я совсем не исключаю, что ограбление — это его рук дело.

— Как он выглядит?

— У меня имеется даже его фотография. Извольте взглянуть, — Макаров протянул небольшой снимок.

Аристов осторожно взял. С фотографии на него смотрел весьма недурной малый. Крепкое, самоуверенное выражение лица, чего не сумела стереть даже казенная рука фотографа. Очевидно, он знал себе цену и наверняка на каторге заработал немалый авторитет. Скорее всего, он был из «иванов», из тех самых, что запросто подминают под себя каторжан и разгуливают в окружении «рабов», готовых по первому цыканью хозяина броситься на обидчика.

Такого человека можно легко представить бредущим по темной московской улочке с «фомичом», сжимающим в крепких объятиях красавицу гувернантку, щедрым барином, расплачивающимся с цыганами за удалой пляс; и совсем немыслимо узреть его в качестве приказчика в какой-нибудь купеческой лавке. Человек, запечатленный на фотографии, был сам себе хозяин, о чем красноречиво свидетельствовали упрямые морщины в уголках губ.

И все-таки это был совершенно иной типаж, и к обстоятельному повествованию Алексея Ксенофонтовича он не имел никакого отношения. Агент Смердячий говорил о барине, изъясняющемся учеными словами, о тонколицем господине, поигрывающем тростью с набалдашником из слоновой кости, а с фотографии на него смотрел самый что ни на есть громила с рабочей окраины, по субботним дням балующийся водочкой, а по воскресеньям, скуки ради, готовый подраться где-нибудь на пустыре стенка на стенку.

Определенно разговор шел о двух разных людях. Но важно другое: оба они являются медвежатниками.

— Я не думаю, что этот человек сумел взломать Национальный банк, — наконец произнес Аристов. — Для этого нужно разбираться во многих технических вещах, что подразумевает весьма неплохое образование. А у этого господина, насколько я вас правильно понял, оно отсутствует?

— Точно так-с.

— Мы имеем дело с двумя разными людьми. Мой опыт мне подсказывает, что их пути должны пересечься. Медвежатники, как мы с вами знаем, — Аристов значительно посмотрел на Макарова, — короли преступного мира, и они всегда тянутся друг к другу, как два магнита. Это своего рода каста. Причем замкнутая. И я вам даже скажу большее: если мы выйдем на одного из них, то непременно отыщем и другого. Это нам с вами кажется, что Москва — большой город, но преступниками он уже давно поделен и разбит на многочисленные квадраты. Вы меня поняли?

— Разумеется, ваше сиятельство.

— Так вот, соберите всех своих агентов, дайте им словесное описание интересующего нас субъекта, и пускай они поищут его во всех малинах. Чует мое сердце, он должен проявиться.

— Слушаюсь. Разрешите идти?

— Ступайте, голубчик. Ступайте.

Макаров аккуратно собрал бумаги и бережно, как если бы это была фотография возлюбленной, уложил тюремный снимок в папку, после чего поднялся со своего места.

— Одну минуточку, — произнес Аристов, когда Макаров уже взялся за медную ручку. — Вы провели чистку в приемнике-распределителе?

— Так точно, ваше сиятельство.

— И что обнаружилось?

— Улов, прямо сказать, не очень богатый. В основном бродяги. Мы уже вывезли их за пределы Москвы. Но вы же знаете, что это за народ: не пройдет и недели, как они вернутся обратно. Затем отыскались трое городушников, они были в розыске. Двое фармазонщиков — те самые, что продали княгине Прониной фальшивые бриллианты в прошлом году.

— Помню, милейший, а как же, — качнул головой Аристов. — Княгиня дала описание преступников. У одного из них, кажется, на правой щеке крупная родинка, а у другого на верхней губе неровный шрам.

— Точно так, — отвечал Макаров, продолжая сжимать ручку. — Еще двое форточников, но это так, мелочь.

— Ладно, ступайте.

Макаров, слегка кивнув, прикрыл за собой дверь.

Телефонный звонок прозвучал неожиданно и заставил вздрогнуть.

— Слушаю, — поднял трубку Григорий Васильевич.

— Господин Аристов? — послышался начальственный голос.

— Да, а с кем, собственно, честь имею…

— Вы меня забыли, — голос неизвестного прозвучал почти обиженно. — А мне показалось, что мы с вами так обстоятельно переговорили, что вы должны были меня запомнить. Выходит, я ошибался.

— Послушайте, у меня не так много времени, чтобы пускаться в бессмысленные дискуссии, — начал терять терпение Аристов. — Что вам, собственно, от меня нужно?

— Помните, я вам говорил, что собираюсь ограбить Национальный банк?

— Так это вы?!

— Разумеется. Ну, наконец-то, вы меня узнали.

— Что вам нужно?

— А собственно, ничего. — Неизвестный говорил доброжелательно. — Просто я хотел вам сообщить, что выполнил свое обещание. Надеюсь, теперь вы поверили, что я и есть тот самый медвежатник.

Аристова бросило в жар. Теперь он нисколько не сомневался в том, что мягкий, приятный голос принадлежит преступнику, о котором говорит вся Москва и которого он сам разыскивает с небывалым рвением. Самое обидное заключалось в том, что медвежатник находился вне зоны досягаемости, как если бы звонок был с того света. Наверняка в это самое время губы грабителя перекосила самодовольная ухмылка — если это не так, тогда отчего он цедит слова, словно липкую слюну через щербатый рот?

— Предположим.

— Тогда, я думаю, нам стоит вернуться к нашему первоначальному предложению.

— О чем именно?

— Вы должны отпустить Парамона…

— Это шантаж?

— Боже упаси! — яростно завозмущался неизвестный. — Шантаж — это совсем иное. Вот, скажем, если бы вас застали в номерах «Пассажа» с девицей легкого поведения и при этом представили фотографии, запечатлевшие, так сказать, момент совокупления, директору департамента, — вот это, я понимаю, был бы шантаж. А так… Разговор двух деловых людей. Знаете что, уважаемый Григорий Васильевич, я позвоню вам несколько позже, думаю, у нас с вами найдется тема для разговоров.

Тотчас зазвучали короткие гудки. Аристов в раздражении бросил телефонную трубку — черт бы тебя побрал!

В дверь постучали. Это был Вольдемар. В безукоризненно отглаженном кителе он представлял собой воплощение надежности полицейского департамента. Каждый, кто смотрел на него, невольно задумывался о мощи государственной машины, которая без особого напряжения может стереть в муку самую твердую человеческую кость.

В этот час он обычно приносил корреспонденцию.

— Давайте сюда, — распорядился Аристов, хмуро посмотрев на адъютанта, находясь еще под впечатлением состоявшегося разговора.

Вольдемар положил пачку конвертов на край стола и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

Внимание Аристова привлек темно-синий конверт. Внутри было что-то плотное, скорее всего картон. Обратного адреса не было. На конверте аккуратно выписаны его фамилия и звание. Подобные письма приносил курьер, и с ними полагалось знакомиться в первую очередь.

Аристов надорвал край конверта и вытряхнул из него содержимое. На стол упало несколько фотографий. Он взял одну из них. На ней был запечатлен крепкий мужчина в дорогом английском костюме. Боже! К лицу Аристова прилила кровь. В статном импозантном мужчине он узнал себя. Все бы ничего, если б не место, где был произведен снимок — у одного из самых приметных и дорогих борделей Москвы, находящегося под попечительством мадам Жозефины, в прошлом популярной шансонетки.

Конечно, подобное пребывание у столь известного заведения можно объяснить профессиональной необходимостью. Но уже следующая фотография должна была развеять все сомнения по поводу его нахождения в гнуснейшем притоне: он держал на коленях жрицу любви, и, судя по его довольной физиономии, такая близость доставляла ему немалое наслаждение. Даже этот эпизод можно было списать на невинную шутку «его сиятельства», если бы не одна маленькая деталь: Григорий Васильевич в этот раз находился при всем параде, даже аксельбанты пышными золотыми гроздьями свешивались через плечо, в то время как жрица любви предстала только в Евином наряде.

Самое обидное заключалось в том, что он толком так и не смог вспомнить, когда был сделан этот снимок. Подобных эпизодов в его жизни набиралось такое изрядное количество, что они смешались в его памяти в огромный спутанный клубок. Не исключено, что запечатленный момент имел место после крупной карточной игры, когда ему удалось сорвать немалый банк, и под впечатлением переполнявших его эмоций он нагрянул к своей старинной приятельнице мадам Жозефине. Может быть, подобный казус произошел после встречи государя императора, когда ему следовало явиться при параде и орденах. А немного позже, изрядно устав от великосветской официальности, он решил устроить себе разрядочку в одном из известнейших в Москве домов терпимости; благо женщины там мягкие и очень понимающие.

Третья фотография представляла логичное завершение предыдущих. Григорий Васильевич теперь уже был в исподнем и тискал на широкой кровати прелестное создание лет восемнадцати. Физиономия его при этом почему-то имела страдальческое выражение, но Аристов совершенно точно знал, что это были не муки совести.

Григорий Васильевич без труда понял, как были сделаны эти фотографии: в стене смежной комнаты было просверлено отверстие, оттуда за всеми его постельными чудачествами подглядывал объектив фотоаппарата.

Фотографии вполне могли оказаться на столе у господина Ракитова, и тогда директор департамента полиции получит более полное представление о всех пороках своего подчиненного.

Это крах!

Конец не только его карьере, но, что самое страшное, и репутации. Для него будет закрыт вход во все салоны Москвы. И самое большее, на что он может рассчитывать, так это на участие какой-нибудь перезрелой мещанки с Малой Дмитровки.

Зазвонил телефон. Оттого что звонок прозвенел неожиданно, он показался особенно громким.

— Слушаю!

— Вы получили почту, ваше сиятельство?

Аристов, стараясь подавить бешенство, произнес:

— Что вам угодно, сударь?

— Разве я вам не сказал?

В голосе незнакомца послышались нотки разочарования.

— Я вас не понимаю.

— Боже мой, со мной частенько такое случается. Я просто хотел поинтересоваться, как вам понравились фотографии. Считайте, что это мой подарок. И не надо благодарить меня!

Аристов надолго замолчал.

— Так… значит, это ваших рук дело? И что вы от меня хотите?

— Смею вам заметить, Григорий Васильевич, что вы человек не без способностей, и мне верится, что через некоторое время вы сможете возглавить даже департамент. А это немалая карьера! Свои блестящие перспективы вы можете разрушить одним необдуманным решением.

— Мне нужно все взвесить. — Голос Аристов заметно дрогнул.

— У вас для этого совершенно нет времени. Решайтесь, сегодня вечером Парамон должен быть на свободе.

— Вы слишком категоричны. А потом, как вы себе это представляете, взял да отпустил? Распахнуть перед ним ворота и сказать, что вы свободны, уважаемый Парамон Миронович, дескать, ошибочка случилась.

— Вам не нужно будет ничего объяснять. Насколько мне известно, Парамона и еще нескольких человек собираются переводить по этапу завтра вечером в Емельяновскую крепость.

— Однако, у вас информаторы. Вы и об этом знаете?

— Разумеется. Так вот, у меня к вам имеется единственная просьба — пускай руки у него будут свободны от кандалов.

— Хорошо, я согласен, — наконец выдавил из себя Аристов, понимая, что все равно беседовать с хозяином Хитрова рынка ему уже не о чем.

Глава 25

Проводить Парамона Мироновича вышел сам начальник тюрьмы. Он дружески хлопнул сидельца по плечу и по-приятельски пожелал:

— Ты бы уж не пропадал, Парамон Миронович, а то без тебя здесь такая скукотища, словечком перемолвиться не с кем. Перевелись нынче умники. Считай, на всю тюрьму только два порядочных человека — ты да я. Вот глянь на них, — начальник тюрьмы показал пальцем на жандармов, которые смиренно стояли рядом и дожидались распоряжений начальства. — Какие физиономии скучнющие! Глядя на эти образины, у меня только изжога обостряется. Ну посмотри ты на этого усатого, — он просверлил пальцем грудь парня, стоящего рядом. Вид у него и в самом деле был печальный, как будто бы он только что вернулся с кладбища, похоронив зараз всю ближнюю и дальнюю родню!

Парень, услышав голос начальника тюрьмы, улыбнулся. Однако получилось очень кисловато.

— Видишь, какая образина. Вот такими мне приходится распоряжаться. Так что, Парамоша, не забывай нас, как говорится, заглядывай.

— Как же возможно позабыть такой трогательный прием, ваше благородие. Постараюсь непременно попасть к вам вновь. Вот сейчас выйду за ворота да кирпичиком по макушке кого-нибудь и приголублю. А там, глядишь, меня снова сюда завернут вместе с другими мазуриками. Хе-хе-хе!

— Ладно, полно, Парамон Миронович, все шуткуешь.

Ворота Бутырской тюрьмы лязгнули и оставили на пустынной улице Парамона Мироновича в окружении четырех серьезных жандармов.

— Ну что, Парамон, потопали, — поторопил угрюмый парень лет двадцати пяти. — До Емельянки час без малого ходу. А транспорту для вас не нашлось.

С подобной физиономией удобно работать в похоронной конторе и выражать соболезнование родственникам усопшего.

— Потопали, — отозвался старик, весело хмыкнув, — коли не шуткуешь.

Они не прошли и сотни метров, как из-за угла, встав на задние лапы, прямехонько и с явной угрозой на конвой затопал медведь. Он негромко и рассерженно зарычал, замахал могучими лапами, как будто бы хотел подмять под себя сразу всю охрану, и повернулся в сторону угрюмого парня.

— Мать честная! — выдохнул парень от ужаса. Шагнув назад, он оступился и нелепо растянулся на сером булыжнике.

Винтовка брякнулась с грохотом, а медведь, словно играя, смахнул со служивого шапку.

Конвой оторопел. Все растерянно наблюдали за тем, как медведь уверенно перешагнул через поверженного парня, слегка задев его когтистой лапой, и шагнул в сторону высокого рябого жандарма, стоящего от него всего лишь в двух шагах с разинутым ртом.

— Братцы, да здесь еще один! — проорал тот с перекошенным от страха лицом.

Действительно, из-за угла чинно вышагивал темно-рыжий медведь. Зверь на секунду остановился, вдохнул в легкие воздух и направился в сторону рябого.

— Братцы, да сожрут же!

Медведь оказался малым добродушным. Он вплотную приблизился к перепуганному жандарму и, открыв пасть, дохнул ему в лицо зловонием и, потеряв к человеку всякий интерес, затопал по своим звериным делам.

Медведи скрылись за поворотом так же неожиданно, как и объявились. С минуту конвой ошарашенно пялился на угол, за которым скрылись оба косолапых, а потом жандарм, с мрачным, как у покойника, лицом, проговорил:

— Палить нужно было.

— Палить! — едко передразнил рябой. — А чего же ты тогда, дура, ружье свое бросил?

— А как тут не бросишь, если зверюга сожрать меня хотела, — всхлипнул парень.

— Братцы, а Парамон-то где?

— Нет!

— Кого медведь и сожрал, так это Парамона Мироновича!

Как будто в подтверждение его слов из-за угла раздался медвежий рык.

— Догнать бы его надо, — неуверенно предложил рябой.

— Да где его тут догонишь, — сердито отмахнулся усатый, — он уже версты три отмахал.

Жандармы еще некоторое время топтались на улице, о чем-то громко и энергично спорили, размахивая руками во все стороны, а затем пошли докладывать начальству.

Савелий, спрятавшись в тени клена, с мудрой улыбкой дрессировщика взирал вслед удаляющимся жандармам.

— Савелий Николаевич, — вышел из-за спины молодой крепкий черноволосый человек, по виду цыган. — Ну так как, угодил вам?

Родионов неторопливо вытащил из кармана два четвертных билета и небрежно сунул их в руки крепышу.

— Славные у тебя медведи. Настолько славные, что я думал, они жандармов порвут.

— Это они с виду такие грозные, Савелий Николаевич, — улыбнулся крепыш, очень довольный заработком. Он аккуратно сложил вчетверо две двадцатипятирублевки, разгладив места сгиба, и уложил их в верхний карман пиджака. — Даже если бы и захотели побаловаться, так ничего бы у них не вышло. Клыки я им вырвал, когти постриг. Ласковые они у меня, как домашние кошечки.

— Хороши кошечки, — скривился Савелий.

Цыган улыбнулся:

— А вы не смейтесь, Савелий Николаевич! Вот приходите к нам в табор и тогда сами увидите.

— Ладно, посмотрю как-нибудь.

Крепыш с легким поклоном скрылся за тем самым углом, куда несколько минут назад повернули медведи.

У Бутырской заставы сделалось тихо: Савелий поднялся с лавки и, помахивая тростью, походкой праздного гуляки отправился восвояси. Он знал, что Парамон Миронович находится на пути в Хитровку.

* * *

— Господа, довольно споров, — примирительно произнес Арсеньев. — Это нам ничего не даст, давайте поищем какой-нибудь другой выход.

— Может, вы нам хотите чего-то предложить? — воскликнул в сердцах Некрасов.

После ограбления банка он осунулся и выглядел лет на десять старше своих лет.

— Я хочу вам заметить, что мы в первую очередь предпочитали сейфы европейского производства. Так сказать, считали, что заморские головы светлее наших. Но мы уже успели убедиться неоднократно, что это не так. Медвежатник сумел перехитрить нас во всех случаях. И поэтому я предлагаю отказаться от услуг англичан.

— Отказаться?! — воскликнул вдруг Некрасов. — Мы не только откажемся, но и разорим их до основания.

— Считайте, что дело уже выиграно. Вчера я уже начал процесс. Но дело сейчас не в этом, — откинулся Арсеньев на спинку кресла. — Как мы выяснили, доморощенным медвежатникам не может противостоять ни один европейский замок. Знаете что, господа, для нашего дела не годятся такие замки. Что бы там ни изобреталось, механизмы неизменно просверливают, а замки взрывают. Нужно сделать заказ на принципиально новые сейфы, скажем, такие, которые не имеют отверстия для ключа.

— Позвольте, разве это возможно? — поднял брови Лесснер.

— Возможно, господа, — уверенно произнес Арсеньев, сверкнув стеклами пенсне. — У кого-нибудь из вас есть часы с кукушкой? Забавная такая птичка, которая выкрикивает каждый прошедший час.

На лицах банкиров промелькнули веселые улыбки.

— Да полноте вам, Павел Сергеевич, мы с вами говорим об очень серьезных вещах.

— Вы напрасно смеетесь, господа, — также без улыбки продолжал Арсеньев. — Часы с кукушкой — это тот же самый сейф. Дверца открывается только в том случае, когда наступает нужный час. Прокуковала шесть раз — пора вставать, двенадцать раз — пора обедать. И заметьте, господа, никаких запоров, замков, а только хитроумный механизм, который и раскрывает дверцу.

— Так что же вы предлагаете, любезный Павел Сергеевич? Не слишком ли это смело — отказаться от предложений английских и немецких специалистов и обратиться за помощью к… часовому мастеру? — с сарказмом поинтересовался Некрасов.

Губы Арсеньева расползлись в великодушной улыбке. Он повертел в руках карандаш и объявил, осторожно положив его на стол перед собой:

— Вы угадали! Только все-таки мастер не какой-нибудь, а один из самых лучших в Москве. Да что там говорить, в России!

В этот раз банкиры собрались совещаться в кабинете Арсеньева: удобная комната с кожаными диванами вдоль стен: напротив двери — неширокий стол, но вполне достаточный для того, чтобы за ним, не толкая друг друга локтями, разместилось четыре человека.

— Вы хотите сказать, что какой-то там часовщик для нас будет получше, чем специалист по сейфам? — Кривая улыбка некрасиво застыла на лице Лесснера.

— Именно так, но прошу вас сначала выслушать меня, господа. Как я уже сказал, это не простой часовщик, — Арсеньев сцепил пальцы в «замок» и уперся локтями в стол. — Его имя Матвей Терентьевич Точилин! — объявил он почти торжественно.

Банкиры продолжали сидеть с отсутствующим видом, явно не разделяя ликования Арсеньева.

— Уточняю, — несколько сдержаннее продолжал Павел Сергеевич, — он обслуживает часы во дворцах императора. Его главное развлечение — изготовление хитроумных часовых механизмов. Некоторые его работы просто уникальны.

— Как вы с ним познакомились? — задал вопрос Лесснер.

— Через свою племянницу, фрейлину государыни, он изготовил ей часы. Хочу вам сказать, что его часы — это сейфы в миниатюре. Они выполнены весьма умно и имеют массу секретов. Так вот, господа, — Арсеньев положил руки на стол. — Я предлагаю заказать ему сейф, который бы нас устроил во всех отношениях. Разумеется, все расходы я пока беру на себя. Есть одна закавыка: он может просто не согласиться, а поэтому важно убедить его помочь нам… за хорошие деньги. Если опытная модель будет успешной, мы заменим ею наши устаревшие конструкции.

— Знаете, господа, кажется, нужно попробовать. У нас просто нет другого выхода, — боднул крупной головой Некрасов.

— Я присоединяюсь, — согласился Лесснер.

— Вот и отлично. — Арсеньев поднялся, давая понять, что не стоит дальше тратить время на бессмысленные разговоры. — О результатах беседы с Точилиным я вас извещу завтра.

Глава 26

Матвея Терентьевича Точилина каждую субботу и воскресенье можно было застать в трактире в Каретном ряду, где завсегдатаи устраивали петушиные бои. Со всей Москвы в трактир сходились понимающие люди, в основном купцы, — нарядно одетые, с дамами под руку, и если бы не знать, что они пришли поглазеть на побоище пернатых, то можно было бы запросто предположить, что уважаемые люди направились в Большой императорский театр. Не отставал от прочего люда и Матвей Терентьевич. К субботе он готовился уже дня за два: наказывал служанкам отутюжить выходной костюм и привести в порядок любимую красную рубаху.

Человеком он считал себя не бедным, а потому старался заполучить лучшие места, откуда не нужно было задирать голову, чтобы наблюдать за петушиными боями, а лучше смотреть на расстоянии вытянутой руки. Ставки делались нешуточные, и за один петушиный поединок купцы выкладывали по сто тысяч рублей.

Часовщик Точилин старался не отставать и играл на тотализаторе с азартом наследного принца, и редко кто из завсегдатаев мог предположить, что он частенько выгребает из карманов последнюю мелочь.

Матвей Терентьевич пернатых любил и содержал у себя огромный птичий двор, насчитывающий только одних петухов до полутора сотен. Породы были различные: мексиканские, итальянские, — но преобладали выходцы с Британских островов — пестрые поджарые петушки, выделявшиеся необыкновенной подвижностью. В драке они выглядели настолько агрессивными, что создавалось впечатление, будто бы шпорами могли разодрать брюхо даже медведю.

Скуки ради Матвей Терентьевич устраивал петушиные бои на собственном дворе, стараясь заполучить в качестве зрителей соседей. Но все это было не то. Для подобного зрелища нужен непременно трактир, забитый до отказа пьяными купцами, которые, не стесняясь своих крестьянских корней, болеют за своих любимцев так истошно, как будто бы от исхода боя зависит их собственная судьба и, конечно же, кураж. Подобный поединок можно сравнить разве что с боем гладиаторов, где изысканная и избалованная зрелищами римская публика громкими криками стремится поддержать своего любимца.

Нередко Матвей Терентьевич приносил со своего птичьего двора какого-нибудь задиристого петушка, и если его воспитанник оказывался победителем, то он имел от каждой ставки выгодный процент. Конечно, совсем неплохо было бы держать конюшню с чистокровными арабскими скакунами, но за неимением средств приходилось отдавать предпочтение петушкам.

Петушиный трактир был еще и неким клубом, где миллионщики-купцы попивали пиво и хлебали водочку, а также общались между собой, при случае пощипывая за ляжки молодых девиц, зашедших поглазеть на невиданное зрелище.

В этот раз Матвей Терентьевич решил принести в трактир небольшого белого петуха мексиканской породы, прозванного Гладиатором.

Гладиатор был задирист и похотлив неимоверно — без победного петушиного улюлюканья не пропускал мимо себя ни одной курочки. Поначалу Точилин хотел определить его в производители — пускай, дескать, занимается своим любимым делом, топчет молоденьких курочек да ковыряет в навозе червей. Но позже передумал, справедливо решив, что в окружении нарядных курочек он потеряет бойцовские качества, и определил его в поединщики.

Петушиный трактир Гладиатор узнал сразу: едва извозчик натянул поводья, как отважный петух победно прокукарекал, несколько раз ударив себя по бокам крыльями.

— Приехали, — объявил Матвей Терентьевич и, взяв клетку, понес забияку в трактир.

В этот день петушиные бои обещали собрать два десятка купцов, которые обожали подобные забавы и ставили на них такие деньги, какие нечасто можно увидеть даже на ипподроме.

Часовщика Точилина встречали торжественно. Навстречу ему, косолапо семеня коротенькими ногами, выкатился круглолицый приказчик. Его пухловатые, чуть капризные губы растянулись в располагающей улыбке, и он радостно прогнусавил:

— Матвей Терентьевич пожаловали! Какая нынче радость! Кого вы сегодня принесли?

— Гладиатора, — гордо сообщил Точилин, слегка приподняв подбородок.

— О! — Приказчик отступил на шаг. — Гладиатор боец отменный. Вспоминаю, как неделю назад он шпорами Викинга забил. Тот и прокукарекать как следует не успел.

— Викинг это что, — любовно глянул часовщик на своего фаворита, который, свесив ярко-алый гребешок, настороженно посматривал на приказчика. — Ты лучше вспомни, как он со Злодеем расправился. Только два раза и клюнул, а у того из горла уже и кровь пошла.

Петушиные бои были в разгаре. В центре трактира небольшая площадка, метра полтора в диаметре. Первая птица была небольшого росточка и черная, как антрацит; вторая, наоборот — белая, словно январский снег. Состязание петухов выглядело символичным и напоминало поединок между злом и добром. И по тому, как болели за черного петуха, можно было с уверенностью предположить, что на темные силы сибирские миллионеры рассчитывали куда больше, чем на всепобеждающую силу добра.

Крик стоял неистовый. Купцы орали так, что в помещении трескалась штукатурка. Когда фаворит уступал хотя бы на полшага, они так искренне сетовали, как будто бы проигрывали последний целковый. Радость была такой же неистовой: как только один из петухов наступал, великовозрастные дядьки в восторге стаскивали с себя сюртуки и размахивали ими над головами, как если бы повстречали самого государя.

Черный петух одолевал. Лихостью и напористостью он напоминал щеголеватого кавалергарда, а если к этому добавить шпоры, цепляющиеся за землю, то сходство возрастало многократно. Кавалергарды тоже любили подраться и не упускали случая сорвать цветок невинности.

Белому петуху оставалось только хорохориться, клокотать, бестолково хлопать крыльями и устрашающе трясти ярко-красной бородкой.

Неожиданно черный петух, взмахнув крыльями, подлетел на метр и ударил лапами. Огромный коготь, подобно кинжалу, пробил брюшину, брызнула кровь. Белый петух как-то неловко повел головой, разом потеряв интерес к сопернику, и, постояв еще секунду, завалился на бок.

Зло победило.

Хозяин белого петуха оттянул поверженного любимца с места побоища за шею и безо всякого сожаления передал повару, который тотчас сграбастал некогда удалого бойца волосатыми ручищами и понес на кухню.

Следующим должен был выступать боец часовщика Точилина.

Он любовно погладил своего Гладиатора, потрепал его шейку двумя пальцами и с особым бережением вытащил из клетки. Никто бы не удивился, если бы Точилин напутствовал своего фаворита нежным поцелуем. Подобные поступки были в традициях петушиного трактира. Противником Гладиатора был молодой петух Геракл, который полностью соответствовал своей кличке. Он был величав, массивен, имел пестрый красно-коричневый наряд и к предстоящему сражению относился не в пример спокойно, сверху вниз посматривая на своего возбужденного противника.

Точилин никогда не доверял своих питомцев посторонним, отказался от предложенной помощи и сейчас. Он привязал к его ноге тоненькую и крепкую веревку, погладил его сложенные крылышки шершавой широкой ладонью и принялся наставлять:

— Ты у меня, Гладиатор, малый не промах. Попугай для начала Геракла, пошуми крылышками.

Хозяином Геракла был парень лет двадцати пяти. Чем-то он напоминал птицу: нос заострен, глаза маленькие и круглые, даже наклонял он голову как-то по-петушиному, и создавалась полная иллюзия, что он прицеливается для очередного удара.

Очевидно, на его внешность повлияло ремесло, которому он отдавал весь свой досуг, — крал задиристых петушков и за несколько рубликов продавал на забаву.

В этот раз он решил поучаствовать в бою лично. Приладил к лапке Геракла желтую нить и, склонившись к крохотной птичьей головке, прошептал какое-то заклинание.

Два мужичка в черных опрятных костюмах расхаживали между купцами и настойчиво призывали:

— Господа, просим делать ставки. Белый петух — краса и гордость Замоскворечья — по кличке Гладиатор, выступает против невозмутимого и могучего Геракла. Представлять наших сегодняшних бойцов нет особой нужды, каждый из вас знаком со списком их побед. Говорю для тех, кто присутствует на нашем собрании впервые. Гладиатор — петух мексиканской породы, на его счету девять побед. Трижды он заклевывал своего соперника, четырежды проткнул когтем и еще два раза разодрал брюхо противнику шпорами. Господа! — орал тщедушный «жучок». — Ставьте на Гладиатора, вы не прогадаете!

Ему вторил тощий и длинный мужик. Он шнырял между купцами, весело переговаривался с клиентами и навязчиво убеждал делать ставки.

— Господа, я рекомендую ставить на Геракла! Вам достаточно посмотреть на него, чтобы понять, кто же будет победителем. Посмотрите на этого красавца, — показывал он рукой в сторону птицы. — У него отличные данные, петух атлетично сложен и мускулатурой напоминает акробата. Вы посмотрите, какая у него сильная и широкая грудь. Он способен сбить противника только одной массой. А лапы! — В голосе «жука» плескалось неподдельное ликование. — Такими ступнями он способен затоптать любого противника. А Гладиатор для него и вовсе не соперник!

— Ты не скажи! — начинал спорить первый «жучок». — Гладиатор птица бойцовская, отступать не любит, а если кровь почувствовал, так будет биться похлеще тигра.

— Ой ли! — вскричал тощий. Его тонкий голос взмыл под самый потолок трактира, как будто лопнула натянутая в колесе спица. — Геракл тоже отменный боец. Чего стоит одна его кличка. И характером его Боженька тоже не обидел. Если уж клюнет в темечко, так любого богатыря свалит.

Геракл как будто понял, что речь зашла именно о нем, горделиво повертел красивой головой, с интересом принялся рассматривать оратора и вдруг неожиданно закукарекал, что вполне можно было бы принять за боевой клич.

— Господа, это же не петух! Господа, это же настоящий сокол. С такой грацией и поступью не стыдно парить под облаками.

— Господа, призываю вас определиться со ставками, и вы не пропадете.

— Делайте ставки, господа!

«Жучки» быстро собирали деньги, рассовывая их по многочисленным карманам; отмечали сумму поставленных ставок в блокнот.

— Ставлю на Геракла. Один против четырех, что Гладиатор не сумеет продержаться более двух минут! — орал толстый купец, поигрывая пальцами золотой цепью килограмма на полтора.

— Три против одного, что победителем будет Гладиатор, — пропищал со своего места тщедушный человечишка, очень смахивающий на старшего приказчика захудалой лавчонки. Однако подобное впечатление было обманчивым — «приказчик» являлся владельцем двух дюжин сухогрузов, неторопливо утюживших ровную гладь Волги-матушки. Его ежегодный доход составлял восемь миллионов рублей.

Зрители, переругиваясь и галдя, мгновенно разделились на два соперничавших лагеря, и становилось ясно — дай им волю, так мордобитием установили бы торжество справедливости.

К поединку Матвей Терентьевич готовился обстоятельно. Он снял с себя сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула, так же неторопливо засучил рукава рубахи — создавалось впечатление, что он лично, в рукопашной схватке, желает разобраться с обидчиком Гладиатора.

Хозяин Геракла готовился не менее тщательно — для поднятия бойцовского духа он дал поклевать петуху проса, смоченного в вине, и, когда тот пьяно воззрился на своего противника, понял, что птица к бою готова.

Два петуха возбужденно и утробно клокотали, отлично понимая, что от них требуется, и терпеливо дожидались разрешающих слов судьи, когда он, выпив перед поединком традиционный шкалик рябиновой настойки, даст команду на сближение.

Судья, круглолицый малый лет тридцати, со щеками розовыми, как закат в ветреную погоду, не без удовольствия крякнул, проглотив настойку, после чего, махнув пухловатой рукой, великодушно распорядился:

— Сходитесь, господа.

Точилин слегка подтолкнул своего петуха вперед. Гладиатор как будто только того и ожидал — вытянул шею вперед, громко закудахтал и, взмахнув крыльями, ринулся на Геракла.

Птицы сошлись грудь на грудь, напоминая двух ратоборцев, встретившихся в смертельном поединке. Они беспощадно клевали друг друга, стараясь угодить в глаза, били крыльями, кололи шпорами. Уже через пять минут драки их кафтаны изрядно потрепались, а перья летели во все стороны так, как будто бы за общипывание бойцов взялся старательный повар.

Гвалт в петушином трактире стоял неимоверный. Купцы превратились на несколько минут в озорных мальчишек: громко стучали стульями об пол, хлопали в ладоши и так изощренно матерились, что святые образа, развешанные на стенах, морщились и затыкали уши.

Геракл в сравнении с Гладиатором выглядел горой и представлялся воплощением дремлющей силы, способной при желании свернуть голову куда большему забияке. Стоило Гераклу повести крылом, как Гладиатор отскакивал от него, как будто бы натыкался на каменную стену. Трижды Гладиатор сбивал грудью Геракла на пол, дважды мог затоптать его лапами, а однажды едва не проткнул шпорами брюхо. Но Геракл, подобно игрушечному ваньке-встаньке, после каждого падения непременно поднимался на лапы и принимался атаковать с еще более возрастающим упорством. Птицы, позабыв про усталость, терзали уже друг друга почти четверть часа. На белой манишке Гладиатора ярко-красными пятнами проступала кровь. Геракл тоже изрядно пообтрепался, и от его франтоватой одежды остался только гребешок с бородкой и длинный хвост.

Несмотря на разницу в весовых категориях, силы были равны. Скоро это почувствовали и птицы: дважды они надолго замирали и с любопытством принимались рассматривать друг друга. Казалось, что в их птичьих головках блуждали крамольные мысли об окончании бессмысленного побоища. Но хозяева, раздраженные затянувшейся паузой, продолжали науськивать петухов.

Неожиданно Геракл споткнулся и, неловко подбросив лапы кверху, растянулся на полу. Гладиатор мгновенно подскочил к распластанному телу и с коротким замахом ткнул Геракла в брюхо когтем. Птица как-то жалобно проклокотала, после чего бестолково дернула длинными лапами и застыла с вытаращенными глазами.

Гладиатор терпеливо потоптался около поверженного врага, произнес что-то неопределенное на своем птичьем языке и, догадавшись, что Гераклу уже никогда более не подняться, хлопнул разок крыльями и прокукарекал во всю луженую глотку.

Взрыв восторга, прозвучавший в трактире, заставил ворохнуться столетние бревна, и жизнеутверждающий и могучий ор вылетел через распахнутые ставни, изрядно потревожив соседний переулок.

— Ну, Гладиатор, молодец! — орал толстолицый купец, позабыв о том, что потерял на этом поединке несколько сотен рублей.

— Как он его сделал! — восхищался «приказчик». — Матвей Терентьич, уважаемый, продайте мне вашего красавца. У такого благородного господина, как ваш Гладиатор, должна быть блестящая карьера. Я покажу его на выставке в Брюсселе, он будет биться в Берлине, увидит Париж! Он покажет кузькину мать всем тамошним петухам! Будут знать иноземцы, что значит настоящий российский характер, — сотрясал кулаками купец.

Часовщик Точилин вяло улыбался. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым и прикидывал в уме, какое его ожидает вознаграждение. Даже по самым скромным подсчетам, выходила весьма неплохая цифра, где-то около пятидесяти тысяч рублей.

Если Гладиатор одержит еще одну победу в следующую субботу, то в воскресенье можно будет купить неплохой дачный домик где-нибудь в Ильинском.

— Продайте мне вашего петуха, Матвей Терентьич. Ну умоляю вас, продайте! — не унимался владелец двух дюжин сухогрузов. — Я дам вам за него очень хорошие деньги. Хотите сто тысяч?.. Двести!.. Если вы любите своего Гладиатора, то должны непременно продать его. Он посмотрит Европу, мир! Такой красавец достоин лучшей судьбы, — напирал «приказчик». — Хорошо, вы меня убедили, такая птица стоит большего, я вам даю двести пятьдесят тысяч! Вы только вдумайтесь в эту цифру — двести пятьдесят тысяч за петуха! Столько стоит чистокровный арабский скакун.

— Не просто за петуха, — с достоинством отвечал Точилин, — а за победителя! Такая птица больших денег стоит. Я ведь на нем могу целое состояние заработать.

Вышел повар, дядька с длинными, словно у шимпанзе, руками. На его фартуке отчетливо выделялись огромные жирные пятна. Наверняка он частенько протирал им кастрюли, используя вместо ветоши, а то и вовсе использовал как прихватку. Вид у него был очень домашний и необыкновенно сытый; от него так и тянуло наваристыми щами и тушеной капустой. Он поднял с пола побитого петуха, тяжело согнувшись, и, позабыв про былые заслуги Геракла, объявил:

— Господа, прошу вас не расходиться. Через час из этого героя я приготовлю отличное жаркое! — И, небрежно ухватив бездыханного Геракла за лапы, понес на кухню. Голова петуха бестолково покачивалась из стороны сторону.

Точилин запер Гладиатора в клетку и насыпал ему в кормушку три жмени пшеничных зерен.

— Позвольте представиться, — неожиданно услышал он за спиной вкрадчивый голос.

Точилин повернулся и увидел старика благородной наружности: густая седая шевелюра легкими волнами спадала едва ли не на плечи, борода короткая, аккуратно подстрижена, глаза умные, проникновенные — темно-карие. Костюм светло-зеленого цвета, строгого покроя. Единственная легкомысленная деталь во всем его туалете — так это белый платок, кокетливо выглядывающий из накладного кармана. Человек с такой внешностью, как правило, необычайно влиятельная персона. Он может быть начальником департамента, товарищем министра. Впрочем, такие проницательные глаза не редкость у крупных ученых, педагогов.

— Слушаю вас.

— Позвольте представиться: Павел Сергеевич Арсеньев.

Точилин нахмурился:

— Я уже сказал, что своего петуха я не продам… ни за какие деньги.

— Я вижу, вы очень привязаны к своему другу, — Арсеньев немного выждал, наслаждаясь замешательством Точилина.

— Я вот, видите, вожусь с петушками, — продолжал Точилин.

— Насколько мне известно, вы часовщик, и даже один из самых лучших в Российской империи? — со значением произнес Арсеньев. — И я не петушком вашим интересуюсь.

Точилин широко улыбнулся. Не далее как неделю назад ему передали любимые наручные часы императора Александра III. Точилину потребовалось всего лишь полтора часа на то, чтобы выявить поломку и выточить махонькое колесико, которое пришло в негодность. Даже знаменитому часовщику Буре на подобную операцию потребовалось бы не менее суток.

— Мне очень лестно, если обо мне так думают.

— Вы слышали что-нибудь об ограблении банков в Москве? — прищурился Павел Сергеевич.

— Да, приходилось. Кажется, в Москве объявился медвежатник, который взламывает английские сейфы. Хитер малый, — хихикнул он в бороду, — его до сих пор не могут изловить.

— Вы совершенно верно определили суть вопроса. Именно английские, самые крепкие на сегодняшний день, и поймать его действительно не могут.

— Хм, — наморщил лоб Точилин.

— Чтобы вам совсем было ясно, хочу сказать, что я банкир. Так сказать, лицо заинтересованное. И меня каждый день мучают кошмары, что я подхожу к своему сейфу, а он распахнут. Впрочем, вам трудно, наверное, это понять… то есть в один раз я лишаюсь не только денег, клиентов, работы, но что самое страшное — навсегда лишаюсь доброй репутации.

— Да, это скверно. Но при чем здесь, собственно, я?

— Сейчас объясню. Но прежде хочу сказать, что в моем лице вы имеете дело с ассоциацией банкиров. Нам известно, что для государя императора вы делаете шкатулки с цифровым механизмом.

— Предположим.

— Почему бы вам не сделать с часовым механизмом не шкатулку, а целый сейф!

— Вы это серьезно?

Арсеньев улыбнулся:

— Вам приходилось встречать хотя бы одного несерьезного банкира?

— Мне вообще не приходилось встречать банкиров, — недовольно буркнул Точилин. — Ни серьезных, ни развеселых.

— За свое изобретение вы получите семьдесят тысяч рублей, — улыбнулся Павел Сергеевич. — Наверняка во время вашей работы будут какие-то дополнительные траты, мы это учитываем, и поэтому не собираемся ограничивать вас в средствах, приобретайте все, что нужно вам для работы. Даже более того, мы рекомендуем составить вам список всего, что вам понадобится в процессе работы. Все нужное доставим в ближайшие часы, а расход компенсируем. Ну как, вам под силу подобная задача?

Точилин задумался глубоко. Он старательно, до красных пятен, растер пальцами лицо. Затем его рука скользнула к шее и с неослабевающим усердием принялась массировать затылок. Создавалось впечатление, что часовщика неожиданно охватил страшнейший зуд, однако это была всего лишь своеобразная манера размышлять. Работы было много, хуже всего было то, что субботний вояж в петушиный трактир придется отложить надолго и до позднего часа корпеть над чертежами.

— Хм, занятное дельце. Значит, семьдесят тысяч рублев?

— Если сейф получится такой, на который мы рассчитываем, то гонорар может возрасти до ста! — мягко поднажал Павел Сергеевич и, опережая закономерный вопрос, добавил: — С остальными банкирами я тоже переговорил, они не возражают, и от каждого из них, где будет установлен ваш сейф, вы получаете дополнительное вознаграждение!

— Хорошо, согласен.

— Вот и договорились. Когда мы будем иметь опытный образец?

Точилин задумался:

— Думаю, через месяц.

Павел Сергеевич отрицательно покачал головой:

— Нет, нам бы хотелось иметь опытный образец уже через десять дней… максимум две недели.

— Но позвольте!.. — попытался возмутиться Точилин.

— За исполнение заказа раньше установленного срока предусматривается дополнительное вознаграждение. Скажем… еще тридцать тысяч рублей вас устроит?

— Вполне.

— Вот и договорились.

Глава 27

Толстые темно-зеленые портьеры едва пропускали солнечный свет, и поэтому в комнате царил болотный полумрак. Несмотря на июльский зной, здесь было прохладно.

Лиза лежала на широкой кровати; легкое, соломенного цвета одеяло едва прикрывало ее мраморные бедра. Ей было хорошо. Царство полумрака было для нее таким же естественным, как для лесной лягушки прохладная вязкая тина.

— Уже уходишь? — спросила Елизавета, проследив взглядом за Савелием.

— Ты же знаешь, я бы с тобой никогда не расставался, если б не дела, — грустно улыбнулся Родионов.

Елизавета выгодно отличалась от большинства женщин своей броской внешностью. Такие фигуры, в образе античных статуй, можно было встретить только в роскошных садах императора Нерона. Девушка выглядела величественным осколком давно ушедшей эпохи.

— Савелий, а ты можешь все отложить и побыть со мной еще немного?

Савелий лениво потянулся за брюками. Важно показать, что одевается он нехотя и если бы не обязательства, что душат его похлеще удавки, так три дня кряду он не поднимался бы с надушенных простыней.

Кажется, получилось: он даже сумел добиться от Елизаветы понимающей улыбки.

— Не могу, голубка.

Так же нехотя Савелий взял со стула аккуратно сложенную рубашку и не спеша надел.

Елизавета совершенно не стеснялась своей наготы и своей непосредственностью напоминала ребенка очаровательного возраста. Но причина ее откровенности была в ином — Елизавета прекрасно осознавала, что идеально сложена. А прятать изысканные формы от взгляда любимого мужчины так же противоестественно, как носить золотое колье под суровой одеждой монахини.

— Отчего же? — Елизавета кротко улыбнулась.

Савелий готов был биться об заклад, что в Смольном институте, кроме чистописания и правил хорошего тона, барышни проходят весьма подробный курс искусства обольщения.

— Плутовка! Ты же прекрасно знаешь: как только я подойду к тебе поближе, ты снова разожжешь в моей душе пожар. И опять начнется все заново, а мне ведь надо выезжать.

— Господи! Что ж во мне такого, что я могу так вскружить тебе голову? — невинно поинтересовалась Елизавета. — Ведь я еще несмышленое дитя, а ты такой опытный мужчина.

Елизавета приподнялась, опершись рукой о подушку. Край покрывала слегка сполз, еще более обнажив покатое бедро. Савелий застегнул рубашку.

— Не сомневаюсь. В твоей невинности я убедился каких-то полчаса назад, — и, воскресив в памяти ее запрокинутую голову с полуоткрытым жадным ртом, невольно улыбнулся. Он как будто бы вновь почувствовал на своей груди страсть ее поцелуев. Однако он нашел в себе силы, чтобы застегнуть у самого ворота последнюю пуговицу. — Ты целомудренна, как пасхальное яйцо.

— Я же закончила институт благородных девиц, а там все такие барышни серьезные, и с малознакомыми мужчинами мы не встречаемся.

В жизни Савелия женщин было немало. Свой первый опыт любви он приобрел на задворках Хитрова рынка, когда тридцатилетняя торговка Клава подкараулила его у торговых рядов и, дыша ему в лицо запахом жареных семечек, замешанных на доброй порции сивухи, объявила:

— Истосковалась я по тебе, Савельюшка, так у меня кровь в жилах застывает.

От бабьего откровения у Савелия пересохло в горле, но противиться опытным рукам Савелий не пожелал. А утром уже весь Хитров рынок знал о том, что Савелий получил первый урок любви.

Елизавета выгодно отличалась от всех женщин, которых ему доводилось знать раньше: красива, образованна, умна. Савелий не раз ловил себя на мысли, что мог бы жениться именно на ней. В конце концов, что еще нужно мужчине для счастья? Любящая жена и пара детишек, которые с криком: «Папа пришел!» — будут встречать у самого порога.

— Возможно, но с другими институтками мне встречаться не доводилось. Все-таки я вырос на Хитровке, а там свой контингент — бывшие шансонетки, нищенки.

Савелий застегнул запонки.

В это же самое время, как бы совсем нечаянно, Елизавета сбросила с себя краешек покрывала, обнажившись совсем.

Савелий улыбнулся. Похоже, что Елизавета не собиралась сдаваться и решила дать ему последний бой. Остановив свой взгляд на белых длинных ногах Елизаветы, Савелий улыбнулся еще шире — такому существенному аргументу трудно будет противопоставить что-либо.

— Значит, тебя аристократки привлекают больше, чем нищенки с Хитровки? А у вас, господин хороший, очень недурной вкус!

— Ты победила! — наконец объявил Савелий. — У меня не осталось больше сил бороться с собой.

Он ослабил галстук, одним движением снял его через голову. На стул аккуратно легла рубашка. Запоздало подумал о том, что в подобных случаях он предпочитает снимать носки, но времени на размышления оставалось маловато.

Елизавета выставила вперед руку и потребовала:

— Подойди ко мне поближе.

Вот такой Елизавета нравилась ему особенно — уверенная и сильная женщина. И теперь в ней даже на каплю не было ничего от той девушки с длинными ресницами и наивным выражением глаз, какой он впервые увидел ее каких-то одиннадцать месяцев назад. Елизавета переродилась из девчонки-подростка в роскошную женщину с пепельными волосами и безукоризненной грацией русалки. Нечто подобное можно наблюдать в превращении обыкновенной гусеницы в прекрасную легкокрылую бабочку. Лиза находилась на той стадии, когда уже успела освободиться от тесного кокона. Нужно было всего лишь несколько мгновений, чтобы крылья наконец окрепли и подняли вчерашнюю гусеницу в воздух.

Девушка стояла на самом пороге расцвета. Через какой-нибудь год она уверенно войдет в десяток красивейших женщин Москвы, и вряд ли отыщется во всей Белокаменной хотя бы один мужчина, не пожелавший посмотреть ей вслед с восхищением.

— Противиться желанию женщины, тем более такой, как ты, — это выше всяких сил, — улыбнувшись, произнес Савелий.

Ладони Лизы ласково и умело скользнули по его телу. Он почувствовал на своем лице ее горячее дыхание. Хотел сказать, что не знал женщины лучше, чем она, но жаркий поцелуй заставил позабыть его все слова.

Время было вечернее. Где-то внизу, на первом этаже, оберегая покой молодых, шастал Макар. Бывший полицейский, даже на службе у Елизаветы, как будто нес бессрочную вахту. Едва ли не в каждом кармане у него было по нагану, и он, в случае необходимости, готов был поставить на кон собственную жизнь, чтобы продлить недолгое счастье молодых.

Во дворе, вооружившись пушистой метлой, чутко дремал на дощатом топчане дворник Мамай. По обычаю, голову он брил наголо, неровная, с огромными буграми на макушке и висках, она напоминала свежезапеченную картофелину. Большая борода и свисающие усы только подчеркивали его суровость, и всякий, на кого смотрел строгий татарин, чувствовал себя неимоверно виноватым и испытывал острейшее желание выскрести из карманов последнюю мелочь.

Рядом с ним лежал картуз с лакированным черным козырьком; на околышке медная пластинка, на которой вычернена лаконичная надпись: «Дворник».

Татарин Мамай был на хорошем счету не только у Савелия Родионова, в полицейском департаменте он имел низший чин, за что получал десяток целковых в месяц. Деньги, разумеется, небольшие, но их вполне хватало, чтобы угостить медовыми пряниками полюбовницу с соседнего двора. Прежде всего Мамай ценил порядок в своем околотке, а потому безжалостно сдавал полиции всякий пришлый элемент и гастролеров, надумавших поживиться за счет Белокаменной. Делалось это не совсем бескорыстно, и за старание он получал дополнительно еще по три рубля.

Окна второго этажа были распахнуты, и, как сладкая музыка, до ушей дворника доносились порой неистовые вскрики брачующейся пары.

Савелий тяжело опрокинулся на подушку.

— Господи, ты меня совсем сил лишил, — счастливо пожаловалась Елизавета. — Ни рукой, ни ногой пошевелить не в состоянии. Что ты сделал с бедной и беспомощной барышней?!

— Я бы попросил прощения, если бы не увидел в твоих глазах неприкрытого восторга, — слегка укорил Елизавету Савелий.

Даже сейчас, сполна насладившись аппетитным телом Елизаветы, он продолжал пожирать ее взглядом, с жадностью подростка, впервые соприкоснувшегося с таинством отношений мужчины и женщины.

— Тебе это только кажется.

— Неужели? А мне показалось, что у тебя глаза просто блестят от счастья.

— Что ты! — Лиза нашла в себе силы, чтобы махнуть рукой. — Все это совершенно не так! Ты наблюдаешь за девичьими слезами отчаяния.

— Вот как? А я-то по своей наивности полагал, что это блестят слезы радости. И даже, грешным делом, стал подумывать о том, что тому причиной был не кто иной, как я.

— Безобразник! — сконфуженно поморщилась Елизавета. — Разве можно смущать такими речами бедную невинную барышню!

Лежать рядом с Елизаветой было в высшей степени приятно. От ее прекрасного молодого тела исходил любовный жар. Если бы Елизавета хотя бы кончиками пальцев коснулась его бедра, то с легкостью сумела бы вдохновить его на очередной любовный подвиг.

— Больше не буду, — покаялся Савелий.

Есть женщины, которые теряют свое очарование уже под утро. Под глазами вдруг обнаруживаются синяки, кожа на лице становится дряблой, а у губ проступают едва заметные морщины. В Елизавете гармонично было все, начиная от жемчужных ногтей и заканчивая пышными бедрами, по-детски припухлыми коленями и изящными ступнями. А уж возлежать на постели она умела и, как бы ни раскидывала ноги, все равно смотрелась обворожительнее и невиннее обнаженной махи.

— Послушай, Савелий, у меня к тебе есть серьезный разговор, — неожиданно произнесла Елизавета. Она подложила под голову ладонь и почти с вызовом посмотрела на Родионова.

— О! Это что-то новенькое. А может, тебе надоело говорить о любви и ты решила поразмышлять о делах?

— Нет, Савелий, я серьезно, — капризно надула губки Елизавета.

— Что ты говоришь! — делано удивился Савелий, подняв брови. — Постель — самое удобное место для ведения подобных разговоров.

— Савелий!

— Я всегда считал, что в институте благородных девиц учатся только серьезные барышни. Слушаю тебя, голубка.

Елизавета, как бы случайно, положила ногу на бедро Савелия, и он почувствовал, как его невольно прожег ток желания.

— Господи! Благородная девица, — застонал Савелий, — если вы будете так вести себя и дальше, то я очень опасаюсь, что наш разговор может закончиться, так и не начавшись. У меня просто не останется сил, чтобы противиться своему желанию.

— Я не хочу, чтобы наш разговор оборвался на полуслове, — фыркнула Елизавета.

— Голубка, ты всегда умела угадывать мои желания.

Ладонь Савелия скользнула по гладкому бедру девушки.

— Савелий, зачем нам все это нужно? Давай уедем отсюда. Насовсем. Денег у нас достаточно, мы можем жить безбедно. Родим красивых детишек, будем жить, как все люди.

— И куда ты предлагаешь съехать, голубка?

— С тобой я готова ехать куда угодно, и совсем не обязательно, чтобы это были Париж или Лондон.

— Барышня, вы меня принимаете за кого-то другого. Я ведь не маврихер, который будет шарить по карманам у богатых господ где-нибудь за границей. Я обзавелся настоящей мужской специальностью — медвежатник! И я не собираюсь менять ее ни на какую другую.

Мужские пальцы нежно скользнули по тонкой девичьей коже, вырисовывая замысловатые вензеля.

— Ты опять все шутишь, Савелий. А ведь я думаю о нас обоих.

— Ты меня не хочешь понять, голубка, я тоже думаю о нас обоих и поэтому только за последний месяц вскрыл три банка. Ты ведь у меня очень большая модница, и нам предстоят немалые расходы.

Пальцы Савелия продолжили свое путешествие.

— Я очень беспокоюсь за тебя. Твое везение не может продолжаться до бесконечности. Когда-нибудь удача может оставить тебя.

Савелий с легкой печалью в голосе проговорил:

— Лизанька, дорогая, ты меня просто недооцениваешь… или очень мало знаешь меня, и это несмотря на нашу продолжительную связь. Конечно, я очень ценю удачу и без нее невозможно было бы заниматься моим ремеслом, но на Бога я надеюсь не меньше, и поэтому перед тем, как выпотрошить очередной банк, я ставлю во-от такую свечу в храме Христа Спасителя. И, как видишь, помогает!

— Опять ты за свое, Савелий! Я устала от такой жизни. Я устала за тебя переживать. Мне нужен покой, я хочу быть только с тобой. А наше счастье такое хрупкое, и я очень опасаюсь, что оно может быть разрушено. И тогда я тебя потеряю навсегда.

— Лапушка, — ласково и в то же самое время очень жестко проговорил Савелий. — Нам хорошо с тобой, и это главное! А остальное не в счет. В своей жизни я ничего не хочу менять. Пойми меня правильно, я привык к тому, что имею. А если что-то поменяется, значит, я буду не тот, которого ты знаешь и к которому ты привыкла. Если я начну жить по-другому, следовательно, я должен буду оставить старика Парамона. Забыть всех своих друзей с Хитровки, которым многим обязан, а на такие жертвы я пойти не смогу.

— А если я тебя об этом очень попрошу. — В глазах Елизаветы застыли слезы.

— Ты шикарная женщина, лучшая из тех, которых я когда-либо встречал. Но пойми, на это я не могу пойти даже ради тебя. Послушай меня, девочка, — очень серьезно продолжал Савелий. — Ты подумай хорошо, может быть, тебе со мной действительно не по пути. Я все пойму, и не нужно ничего объяснять. Ты эффектная, красивая, ты можешь найти себе подходящего супруга — богатого, знатного. Будешь жить в роскоши. А кто я? Человек, который вырос на Хитровке. И все! Что я могу? Обманывать, мошенничать, воровать. Эти качества высоко ценятся в нашем мире, но не являются добродетелью в том свете, откуда явилась ты. — Савелий старался не смотреть на соблазнительное женское тело. Достаточно отвлечься на минуту — и мысли примут совершенно иное направление. — Ты права: неизвестно, как сложится моя судьба, — через год, через месяц или даже через час меня могут этапировать в Сибирь. Не делай круглых глаз, моя радость, в нашей жизни случается и не такое. Обреют мою буйную голову, наденут арестантский картуз, нацепят на горло ошейник и поведут, словно пса, по большому тракту. — Глаза Савелия зло сверкнули. — Вот такая наша доля хитрованская. А ведь еще и ты можешь крепко запачкаться. Не боишься? Россия-то, она большая, глухих уголков на всех арестантов хватит. Извини меня, но ты сама вывела меня на этот разговор, и мне нужна не только страстная женщина, но еще и соучастница, которой я сумел бы доверять. До сегодняшнего дня мы были с тобой неплохой парой и очень подходили друг другу. Но я вижу, что внутри тебя начинает что-то ломаться, и мне это очень не нравится. — Как бы нечаянно пальцы Савелия сжались, причинив Елизавете боль. — Я, конечно, тебя не тороплю, но для раздумий у тебя не очень много времени… Когда мы поднимемся с этой кровати, ты должна определиться раз и навсегда, с кем ты. Если же нет… Мне очень жаль, и сегодняшняя наша встреча будет последней в этой жизни.

Савелий убрал руку с ее бедра, тем самым как бы давая понять, что пора Елизавете делать выбор.

Лиза улыбнулась, прижала голову к груди Савелия и произнесла:

— Савельюшка, я с тобой навсегда!

— Это самое приятное, что я услышал от тебя в этом месяце! — отозвался Савелий на улыбку девушки.

Часть IV ГЛАВНЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ

Глава 28

Медвежатник был личностью необыкновенной — это следовало признать. Он уже успел ограбить около двух десятков банков и за все это время не знал осечек. Он действовал как хорошо отлаженная машина и всегда был нацелен на победу. Причем он взламывал банки, которые прежде считались неприступными. В его работе угадывалась некая бравада. Именно от избытка самоуверенности медвежатник вскрыл Сельский кредитный банк, который располагался практически в тридцати метрах от департамента полиции. Он словно бы бросал вызов всей системе, и у полиции действительно не находилось сил, чтобы поднять брошенную им перчатку.

Безусловно, медвежатник обладал неплохими организаторскими способностями. Прежде чем наведаться в банк с ворохом отмычек, он предварительно получал о нем максимальную информацию через внедренных в штат людей. Причем он всегда безошибочно разведывал самые слабые места в охране. Не исключалась и такая возможность — он проникал в банк под видом клиента, имеющего солидный счет. Глупо было бы считать, что он держал деньги в банке под своей фамилией. Скорее всего, он имел дюжину фальшивых документов, которые обеспечивали ему весьма солидное прикрытие.

Аристов еще раз просмотрел списки вкладчиков в ограбленных банках, пытаясь выявить одинаковые фамилии, и сердито отбросил их в сторону. Абсолютно никакой закономерности!

Во всех ограблениях чувствовался изыск, даже некоторая щеголеватость. А она присуща человеку образованному и с завидной фантазией.

Трудно представить, что сложнейшие английские замки вскрывает какой-нибудь самородок с Хитровки, читающий по слогам. Здесь нужна культура. И очень неплохие мозги. Не исключено, что он является завсегдатаем светских салонов, где выуживает полезную информацию.

Просматривая списки вкладчиков, генерал Аристов неожиданно обнаружил, что среди клиентов трех ограбленных банков — Волжско-Камского, Сельского кредитного и Строительного — присутствует одна и та же фамилия. Причем вклады сделаны незадолго до ограбления. Этот человек представлялся германским подданным и носил титул барона. Но интуиция подсказывала Аристову, что стоит поглубже ковырнуть титулованного отпрыска славных рыцарей, как на свет божий явится обыкновенное расейское мурло с уголовными наклонностями.

Раз в неделю Аристов встречался с Алексеем Ксенофонтовичем на конспиративной квартире. Но Сиваков рассказывал всякую нелепицу, глотал дармовую водку и жаловался на то, что казенных денег у него не хватает даже на питейные заведения.

В этот раз было примерно то же самое.

— Ты бы, братец, пил поменьше, — сделал замечание Аристов, однако жалованье обещал увеличить на целую полтину. — Да еще на баб тратишь немало. Не по чину потребляешь. Твоя девка гривенник стоит, а ты, братец, на них по двадцать пять рублей выкладываешь. Или ты думаешь, что у оперных певичек и шансонеток под платьем что-то особенное находится? Уверяю тебя, братец, ошибаешься. У них то же самое, что и у всех остальных, — очень серьезно заявил Аристов. — Проверено. Да-с.

Алексей Ксенофонтович был мужчина малосговорчивый и на каждый предмет имел свое мнение.

— Так ведь хотелось бы не просто с девкой удовольствие получить. Купчихи и дворянки — дамы утонченные, к ним особый подход требуется.

— А ты, братец, оказывается, еще и неисправимый романтик, — улыбался Аристов на откровения коренного хитрованца. Даже голос его при этом малость потеплел. Весь его вид как бы кричал: «Кто бы мог подумать, что в этом безобразном тельце может скрываться такая изысканная душа». — Признаюсь тебе, в чем-то мы даже с тобой похожи. Только мой романтизм закончился сразу после того, как я познал первые полсотни женщин. Ха-ха-ха!

— Ваше высокоблагородие, так ведь не женат я еще. А там кто знает, может быть, и судьба по-иному повернется.

— Что же ты предлагаешь, братец? — сдержанно произнес Аристов, закинув ногу на ногу. Он любил комфорт так же страстно, как и красивых женщин, а поэтому даже конспиративную квартиру обставил с таким шиком, как будто принимал в ней не хитрованца, желавшего устроить свою личную судьбу за счет казенных денег, а дам из высшего общества, надумавших скоротать единственный вечерок вдали от строгих глаз мужа с приятным и милым собеседником. Впрочем, при необходимости господин Аристов мог переоборудовать квартиру во вполне привлекательную спальную комнату. — Чтобы я, кроме причитающихся тебе денег, ввел еще одну дополнительную графу на расходы? И как же мне ее назвать, сударь? На утехи для моего агента? Так, что ли?

— Вам виднее, ваше сиятельство, — очень честно посмотрел в глаза Аристову платный агент.

— А ты наглец! — Фраза прозвучала, скорее всего, как похвала. — Ладно, подумаем. А теперь расскажи мне о Парамоне.

Алексей Ксенофонтович уже успел пропитаться значимостью своего ремесла и даже считал, что московская уголовная полиция без его усердия не сумела бы выловить даже и половину преступников. При этом он совсем не подозревал, что в ведомстве, которому он служит, платных агентов называют подметками.

Сиваков важно надулся, напоминая мыльный пузырь. Создавалось впечатление, что достаточно до него дотронуться, как он разлетится на тысячи ядовитых и спесивых брызг.

— Парамон присмирел. Дальше Хитрова рынка нос не кажет. И краля его, Душечка Дуня, тоже все взаперти сидит. Они у нас что молодые, хе-хе, — заулыбался ехидно Алексей Ксенофонтович, — с постели не поднимаются.

— Кто в гости к нему захаживает, знаешь?

В комнате было душно. Аристов достал из кармана брюк платок и промокнул им лоб, оставив на белоснежной поверхности капли влаги. Подумав, тщательно высморкался. Июль генерал не выносил, оставалось только гадать, каким это образом он умудрился простудиться в самую жару.

— А все одни и те же! Храпы в секу режутся. Не далее чем позавчера крупная игра у Парамона случилась, — задушевно делился новостями Сиваков-Смердячий. — Трое храпов так проигрались, что исподнее с себя снять пришлось. А один и вовсе далеко зашел, поставил на кон чужую жизнь.

— И что же?

— Проигрался, — махнул рукой Алексей Ксенофонтович.

— И как потом?

— А чего как? — искренне удивился агент. — Пошел и зарезал. Прямо у Хитрова рынка мужичонка один с собачкой прогуливался, так он ему перышко под ребро сунул. Тот даже и крякнуть не успел.

Аристов призадумался. Действительно, сегодня утром пристав доложил ему о том, что близ Хитрова рынка произошло смертоубийство. Личность погибшего установить не удалось, и произошедший случай с легкостью списали на обычный грабеж.

— Кто пришил, знаешь? — постучал кончиками пальцев по столу Аристов.

— Как тут не знать, если об этом вся Хитровка только и говорит? — удивился Смердячий. — Заноза его пришил. Он потом по невинноубиенному еще свечу восковую поставил. Целых три рубля выложил!

— Деньги большие, — согласно качнул головой Григорий Васильевич.

— Только если вы его сцапать хотите, так у вас ничего не получится, уж больно он сметлив и опасность за версту чует. Городовой только хочет в его сторону взглянуть, а того уже след простыл.

— По этому поводу ты не беспокойся, Алексей Ксенофонтович, — подчеркнуто вежливо произнес Аристов. — Я еще найду время, чтобы потолковать с ним. Только ты мне вот что скажи, не наведывается ли к нему еще кто-нибудь?

— Чего же вы, ваше благородие, меня пытаете? — возмущенно протянул Алексей Ксенофонтович. — Все, что знаю, то и говорю. Вы бы сказали, как он выглядит сперва, может быть, что-нибудь и углядел бы.

Аристов медлил. Интуиция подсказывала ему, что человек, которого он разыскивает, далек от Хитрова рынка и в то же самое время он связан с ним так же крепко, как эмбрион с материнской плацентой. Он должен быть безукоризненно одетым, в начищенных до блеска ботинках, в которых можно запросто увидеть собственное отражение. Наверняка он имеет немалый счет в банке, позволяющий ему чувствовать себя едва ли не наследным принцем. А если он и является на Хитров рынок, то только для того, чтобы вблизи посмотреть на свою отпавшую пуповину.

А до Занозы еще доберемся, никуда он не денется.

— Хм, — Аристов в раздумье потер подбородок. Наконец он решился: — Меня не интересует голодранец в рваной одежде. Я говорю о франте, одетом безукоризненно и с манерами господина.

Алексей Ксенофонтович беспомощно пожал плечами:

— Господина не видал, а вот купчишек, что некогда были хитрованцами, встречать приходилось не однажды. Среди них имеются и миллионщики. Однако на господ не похожи. Ходят в сапогах, да и бранятся, как извозчики.

— Что можешь сказать об Аникее Маркелове? — неожиданно поинтересовался Аристов.

— Аникей-то? — беспомощно захлопал глазами Сиваков. — Хозяин ночлежки?

— Он самый.

Этот вопрос Аристов задал не случайно. Хозяин ночлежки приторговывал краденым добром, и он был уверен, что Аникей отчисляет городовым неплохую монету от своего нелегального заработка.

— Аникей Маркелов дядька умный. Просто так его не взять. Давеча на рынке кувшин продал за двадцать пять рублей, а цена ему полтинничек от силы.

— Вот как? — удивился Аристов. — Как же это ему удалось?

— А он продал его одному купчишке из Томска. Сказал, будто бы из него сам граф Дракула на пирах пивал.

Аристов расхохотался:

— Чудеса, да и только! Стало быть, он поверил?

— А как тут не поверить, если Аникей божится при этом, словно монах. — Он поерзал на стуле и добавил: — Я тут давно заметил, чем больше Маркелов врет, тем больше божится.

— Ладно, хорошо, ты за ним подсматривай, — строго наказал Аристов. — А если увидишь, что к нему кто-то из полиции захаживает, дай знать.

— Сделаю, — очень серьезно заявил Алексей Ксенофонтович, — только служба у меня, ваше благородие, опасная, ты бы еще копеечку добавил, — жалостливо протянул он.

— Любишь ты деньги, едрит твою! — выругался Аристов. — Ладно, на вот, возьми красненькую. Но чтобы обязательно узнал в следующий раз, кто к старику Парамону из господ захаживает. А теперь ступай, смердишь ты больно, — поморщился Аристов. — Я все удивляюсь тебе, Алексей, как на тебя еще бабы смотрят, ведь за версту же от тебя разит.

— Это вы, ваше сиятельство, напрасно. Все обидеть меня хотите. Только ведь бабы такие существа, что они не на меня, а на мои деньги смотрят. Ха-ха-ха!

Алексей Ксенофонтович сложил красненькую бумажку и привычно сунул ее в накладной карман. Красный уголок торчал вызывающе и должен был притянуть к себе все заинтересованные взгляды. Наверняка эту десятку он потратит на малолеток в каком-нибудь подпольном «храме любви». И если Смердячий попадется на очередной облаве, то лично ему придется изрядно поднапрячься, чтобы вытащить бедолагу из приемника-распределителя.

Сиваков ушел. Пахло кислятиной. С такими экземплярами человеческой природы следует разговаривать, приложив надушенный платочек к самому носу. Генерал настежь распахнул окно, и в комнату нагловатым гостем ворвался порыв ветра.

Смердячий был не последним агентом, с кем Аристову сегодня предстояло встречаться, — на очереди был князь Александр Борисович Голицын.

Ровно в час дня в дверь легонько постучали. Аристов отворил и не ошибся. У порога стоял Голицын. Не без удовольствия Аристов подумал о том, что хозяйские харчи князю пошли на пользу, он значительно раздобрел. Если так пойдет и дальше, то через неделю-другую сиятельный князь перестанет пролезать в проем двери. У Аристова даже промелькнула нечаянная мысль: а не сократить ли жалованье Голицыну на несколько рубликов?

— Что скажете, сударь? — сдержанно поинтересовался Аристов, когда Голицын, грациозно откинув полы фрака, опустился на самый краешек стула.

Обеими руками он сжимал костяной набалдашник и поглядывал по сторонам. Достаточно было взглянуть хотя бы вприщур на сиятельного князя, чтобы прочитать его мысли: какая такая нелегкая судьбинушка выперла его из родительских палат в тесную комнатенку, пропахшую устойчивым смрадом.

— Это вы о чем? — наивно поинтересовался Голицын.

Аристов вяло улыбнулся. Пришла пора ткнуть зарвавшегося князя холеной физиономией в дворовую грязь.

— О том самом, милейший Александр Борисович. Вы в нашем ведомстве проходите как платный агент, и под вас имеется специальная статья расходов. Если мне не изменяет память, в позапрошлом месяце вы получили… триста рубликов. Знаете, по нынешним временам это солидный капиталец. На эти денежки можно целую неделю в «Яре» напиваться шампанским. В прошлом месяце ваше вознаграждение увеличилось до четырехсот рублей. Свою добавку вы мотивировали тем, что нащупали дорожку к медвежатнику и будто бы даже отыскали дверцу, которую нужно отомкнуть. Единственное, чего вам не хватает, так это ключика, а на него, как вы утверждали, требуются дополнительные средства. — С лица Аристова не сходила доброжелательная улыбка. И глаза смотрели понимающе, как у чадолюбивого родителя, заставшего сына-гимназиста за развеселым занятием — задиранием юбок у бедовых ровесниц. — Но, насколько мне известно, милейший, вы потратили их не на добывание пресловутого ключика, а просто бездарно прокутили с молоденькой актрисой. Ваша барышня не лишена очарования. Где-то я вам даже немного завидую. Еще она ужасная выдумщица. Так, например, во время танца она сорвала с себя одежду и, пардон, добралась бы до нижнего белья, если бы вы ее не удержали. О-очень темпераментная особа! — почти с завистью протянул Аристов. — А вы тоже не лишены чувства прекрасного, надумали искупать ее не в горячей воде, а в пенистом шампанском, а вместо мыла использовать шоколадные конфеты. Браво! — Григорий Васильевич даже слегка похлопал в ладоши. — Выдумка настоящего гусара. Вам бы, голубчик, родиться где-нибудь в прошлом веке и служить в Семеновском полку. Все это, конечно, очень хорошо, если бы не одна незначительная подробность — все свои чудачества вы производили за государственный счет.

— Вы за мной следили? — понуро протянул молодой князь.

Аристов невольно обратил внимание на руки молодого Голицына. Пальцы князя крепко сжимали набалдашник, выполненный в виде головы какого-то сказочного животного. Хватка порой ослабевала, и Александр Голицын начинал шевелить пальцами, как будто бы примеривался, как бы сподручнее отвернуть чудищу голову.

— Ну что вы! — возмущенно протянул Аристов. В негодовании он даже откинулся на спинку широкого кожаного кресла. — Как вы могли подумать такое! Мы не занимаемся подобными вещами. Все дело гораздо прозаичнее: просто нас всегда интересует, на какие такие цели тратятся государевы денежки. Все-таки вы наш платный агент по кличке Спица…

— Позвольте! — вскочил со своего места князь Голицын.

— Вы что-то хотели сказать мне? — невинно заморгал глазами Аристов.

— Что вы себе такое позволяете!

— А что, собственно, произошло? Смею вас уверить, ровным счетом ни-че-го. В нашем деле это обычный рабочий момент, когда агентам мы даем клички. А в нашем ведомстве люди не без выдумки. В ход здесь пошла рифма. Голицын — Спицын. Вот отсюда и получилась такая кличка. Я же, со своей стороны, возражать не стал. Думаю, это никак не оскорбило вашего княжеского достоинства? Так что, голубчик, вы проходите у нас как Спица, и прошу вас не забывать об этом. Но мы не закончили наш разговор. В этом месяце вы успели уже получить двести рублей, а ведь едва закончилась только первая неделя. И насколько я понимаю, у вас имеются серьезные намерения, чтобы попросить еще денег.

— Дело в том, что…

— Не нужно мне рассказывать про ваши потребности, я о них наслышан. Работа, знаете ли, такая. И даже более того, я согласен вам выдать еще сто рубликов, но, разумеется, за определенный объем работы. Вы что-нибудь выяснили?

— Григорий Васильевич, я делаю все от меня зависящее. Вы сказали мне присматриваться ко всем новым людям, что я и делаю. С некоторыми из них я пытаюсь завязывать знакомство через карты. — Он вопросительно посмотрел на Аристова и продолжал: — Приходится даже проигрывать некоторые суммы. Так вчера, чтобы познакомиться с неким господином Елистратовым, мне пришлось проиграть почти тысячу рублей, выписанных мне батюшкой.

— Ай-ай-ай, ну как вам не стыдно, — закачал головой Аристов. — Ну как вам не стыдно обманывать полицию. — Этому господину вы проиграли не тысячу, а всего лишь семьсот тридцать рублей. Вы, уважаемый, все время забываете о том, что работаете в полиции, а у нас имеется привычка быть в курсе дел своих платных агентов.

Аристов сполна насладился недоумением молодого Голицына. Наверняка тот считал, что за каждым его шагом наблюдает дюжина платных агентов. Григорий Васильевич разочаровывать его не хотел, все объяснялось гораздо проще — его партнером в этот вечер был один из самых опытных агентов полиции, в чью обязанность входило разыгрывать из себя купчишку средней руки, — каждый вечер он бездарно проигрывал по паре сотен. К таким людям неутомимо слетаются разного рода мошенники, и Аристов только дожидался случая, чтобы прихлопнуть мошенников одним точным ударом.

Голицын неловко пожал плечами, виновато улыбнувшись, а потом произнес:

— Всего и не упомнишь, может быть, так оно и было в действительности.

— Что вы можете мне поведать интересного, любезный?

— Хочу сказать, что в салонах витает слушок, будто бы Петр Гагарин изменил своей старой любовнице и сейчас увлекся балериной из императорского театра. Дважды его замечали в ее уборной с огромным букетом роз. Очевидно, он находится на пороге очередного бурного романа.

Григорий Васильевич невольно подавил в себе улыбку. Будет теперь о чем разговаривать с Анной Викторовной.

— Занятно, о чем еще говорят?

— Прошел слушок, что банкиры отказались от английских сейфов и наняли отечественного Левшу, который в две недели обещал смастерить им сейф не хуже немецких и американских. Ключа там как будто бы не будет.

— Интересно, как же будет открываться дверь?

— А дверь будет открываться путем нажатия нужных клавиш, которые будут встроены в замок.

— Любопытно, что еще нового слышно в свете?

— Каждый день князь Плещеев проигрывает в карты едва ли не десять тысяч рублей. Мне кажется, это более чем странно. Тем более всем известно, что небольшое именьице князя пришло в упадок. Одних только долгов у него почти на полмиллиона рублей.

— Разберемся, — пообещал Аристов, слегка наклонив голову.

Подобная расточительность князя для него не являлась секретом. Он прекрасно был осведомлен о том, что двадцатишестилетний Михаил Плещеев находился на содержании у мадам Трезубовой — хозяйки публичного дома на Остоженке. Трудно было сказать, какие чувства гнездились в душе у стареющей женщины и что она испытывала при виде своего молодого любовника. Но как бы там ни было, страсть мадам была нешуточной. Она едва не впадала в беспамятство, когда молодой князь перешагивал порог ее веселого заведения. Практически все деньги хозяйка тратила на содержание своего молодого обольстителя. Но бедная женщина даже не подозревала о том, что кроме нее он имеет еще трех любовниц и втихомолку посмеивается над подслеповатой мадам.

— Не так давно в светских салонах стал появляться господин Родионов. Кажется, его зовут Савелий Николаевич.

Аристов слегка напрягся и с интересом стал рассматривать небольшую родинку над правой бровью Голицына.

— Продолжайте!

— Некоторые моменты в его поведении мне показались странными. Он выдает себя за человека из высшего общества, но это не так.

— Что же вам не понравилось в его поведении? — улыбнулся Аристов. — Он что, хватает с тарелки мясо пальцами или, например, не умеет пользоваться рыбной вилкой? А может быть, во время обеда вытирает руки о край скатерти?

Голицын улыбнулся уголками губ. Так язвительно и в то же время очень любезно может уколоть неприятного собеседника только потомственный князь.

Аристов невольно поморщился.

— Ничего подобного не происходит, Григорий Васильевич. За столом он ведет себя подобающе. Я не замечал за ним дурных наклонностей — после первой рюмки клюквенной настойки он не пускается в пляс и не отбивает гопака так, что при этом начинают дрожать на столе приборы. Он искусен в тонкостях светского этикета, может быть, даже чересчур. И это первое, что мне не нравится в нем!

— Интересно!

— Савелий Николаевич Родионов выдает себя за столбового дворянина, но, смею вам заметить, всякий потомственный дворянин знает не только своих предков, но и чины, которые они занимали при российских государях, и с какими семействами они находятся в родстве.

— И что же такого необычного в нем?

— Разумеется, он представляет, что такое генеалогия, но при этом путает имена своих предков. Если он потомственный дворянин, то это весьма непростительный пробел в образовании.

— Продолжайте.

— Он как-то сказал, что находится в родстве с князьями Плещеевыми, но ничего такого нет и в помине, иначе бы я знал своего дальнего родственника. Дело в том, что моя прапрабабка была замужем за князем Александром Плещеевым. Для него это была честь, потому что, несмотря на древние корни, он находился в немилости у государя. Так вот у Плещеева была сестра Анастасия, и Родионов утверждал, будто его предок был женат на ней. Где-то я даже засомневался, а потом поднял кое-какие архивы и установил, что ничего такого не было. Я хочу сказать, что он совсем не тот человек, за которого выдает себя. Однажды я поинтересовался, кем служили его предки при Алексее Михайловиче Романове. И как вы думаете, что он мне ответил? Он сказал, что они были окольничими! Я не поленился и порылся в книгах. Действительно, в столбцах записан такой дворянский род Родионовых, но дело в том, что они никогда не поднимались выше стремянных и стольников. И об этом господин Родионов должен был знать.

— А может, он хотел придать своему роду значимость в глазах окружающих?

Голицын откровенно поморщился.

— В нашей среде подобные поступки не приняты. А потом, как это возможно сделать, если имеются соответствующие документы? — Голицын потер кончик носа пальцами и продолжал: — Еще он очень скрупулезно придерживается всех светских условностей, словно барышня, впервые пришедшая на бал. Я бы сказал, что в нем нет надлежащего шика, той шикарной небрежности, какая может присутствовать только у настоящих великосветских львов. Он напряжен, как будто бы опасается сделать глупость. Его манера больше напоминает поведение гимназиста, который выучил заданный стих и очень опасается сбиться с ритма. А еще его глаза — они мне не нравятся! — откровенно признался Голицын, поморщившись. — Взгляд светского человека не таков-с!

— И что же вам не нравится в его взгляде? — заинтересовался Аристов.

— В нем нет любезности, — просто объяснил князь. — Даже если он улыбается, то сквозь эту маску учтивости сверкают зубы хищника.

— Вот как?

— Неделю назад я наблюдал за шествием колодников, — продолжал делиться своими ощущениями князь Голицын. — Они шли через Малую Дмитровку по Садовой до Рогожской. Мне показалось, что выражение их глаз точно такое же, как у Родионова.

— Ну вы хватили, батенька! — всплеснул руками Григорий Васильевич. — Скоро вы начнете говорить, что он каждую ночь выходит на большую дорогу с топором за поясом. А ведь вы его почему-то недолюбливаете, — погрозил пальцем Аристов. — С чего бы это? Мне даже кажется это немного странным. Может быть, вы проиграли Савелию Родионову в карты и поэтому наговариваете на него напраслину?

— Помилуйте! — возмутился Голицын.

— Только не надо строить из себя невинность, милейший князь! — отмахнулся Григорий Васильевич. — Вы опять позабыли, какое ведомство я представляю. Мне доподлинно известно, что Савелий Родионов одолжил вам пятнадцать тысяч рублей. А не имеется ли в ваших словах какого-нибудь тайного умысла?

— Какой же, господин генерал?

— Сейчас я вам объясню: мы упрячем в кутузку господина Родионова, и вам не нужно будет отдавать долг.

— Господи!.. — вскричал Голицын, вскакивая со стула.

— Успокойтесь, не нужно быть таким мелочным, дорогой князь. Что для вас каких-то пятнадцать тысяч? Отдадите, а если он и в самом деле такой, каким вы его расписываете, он получит свое, можете не сомневаться, — примирительно заметил Григорий Васильевич.

Аристов поднялся, давая понять, что разговор подошел к завершению.

Глава 29

На предстоящий вечер у него были свои планы. Первое, что он сделает, покинув конспиративную квартиру, так это заглянет к Анне Викторовне. Вчера она обмолвилась о том, что намерена пригласить в свой салон четырех золотопромышленников. Аристов весьма неплохо знал этот народец. Едва прибыв в Москву, они швыряли деньги во все стороны, отдавая за бутылку шампанского по сто рублей. А если дорывались до карточных столов, то проигрывали деньги баулами, и Аристов не желал оставаться в стороне от общего праздника.

В ладонях ощущалось приятное жжение, и он был уверен, что проявившийся зуд к немалой удаче.

До предстоящей игры оставалось почти четыре часа. Вполне достаточно, чтобы придать усталому телу надлежащий вид. Лучше всего сходить в баню — ничто так благотворно не действует на организм, как раскаленный воздух. А если при этом истерзать тело еще березовым веником, то чувствуешь себя вдвое моложе. Очевидно, нечто подобное испытывает дитя, оставляя тесноватую материнскую утробу.

Григорий Васильевич ничего не имел против бани по-черному, когда печную сажу на шее следовало смывать ковшиком водицы. Частенько он заявлялся в баню инкогнито, сполна наслаждаясь предоставленной свободой. После жаркого пара можно было выпить пару бутылочек пива, в приятной прохладе потолковать с соседом, таким же голым и довольным жизнью дядькой. И никто из собеседников даже не мог предположить, что беседует с всесильным шефом уголовной полиции.

Аристов подошел к окну и, приоткрыв шторы, посмотрел вниз. Достаточно было всего лишь взгляда, чтобы понять: кучер Яшка Гурьев, любимец всех вдовых купчих, безнадежно пьян. Впрочем, это было его обычное состояние. Странно было другое: он повис на шее у лошади и пытался поцеловать ее в черные губы. Если хотя бы одна из покровительниц Яшки увидела столь впечатляющую картину, то наверняка крепко заревновала бы объект своего тайного обожания.

Григорий Васильевич надел строгий темно-серый костюм, прицепил на жилет карманные часы с золотой цепочкой. Два раза крутанулся перед зеркалом и понял, что в таком виде он очень похож на преуспевающего фабриканта, однако в своей внешности ничего менять не пожелал. Недовольно крякнул, подумав о том, что к подобающей внешности не помешало бы соответствующее жалованье да пару орденов на грудь, и, очень довольный собой, распахнул парадную дверь.

— Пьян, болван! — почти любовно пожурил генерал кучера. — Сказано же тебе было накануне, не ровен час, я и в баню могу наведаться. А ты, дурень, не внял моим нравоучениям. Может, тебя хлыстом проучить, как сивого мерина?

— Ваше высокоблагородие, помилуйте, Христа ради! — запротестовал Яшка, едва ворочая языком. — То не хмель, ваше высокоблагородие, то отрыжка после вчерашнего. Мне бы на свежем воздухе малость поваландаться, так я мигом в норму приду.

— Скотина ты безобразная, Яков Сергеевич, — душевно укорил Григорий Васильевич. — Да не дыши ты так на лошадь, а то и она вместе с тобой с копыт долой. А мне еще до бани добираться нужно, не ровен час, перевернешь повозку где-нибудь на дороге, мне такая шалость без надобности.

— Григорий Васильич, помилуйте! — взмолился кучер.

— Ладно, черт с тобой, — махнул генерал рукой. — Довезешь меня до бани, — произнес он, удобно располагаясь в экипаже, — а там езжай к себе да проспись как следует. Ты мне часа через три будешь нужен. Сегодня прием у княгини Гагариной.

— В сей же миг домчу, Григорий Васильевич. Вы и ахнуть не успеете, как я у баньки буду.

— И еще одна просьба, любезнейший, — ты уж больно не ори, когда к бане подъедешь. Все-таки не в департамент еду, а в баню, а стало быть, я лицо частное.

— Сделаю все в лучшем виде, — пообещал Яшка и, пьяно икнув, тотчас позабыл про свое обещание и заорал, будоража сочным басом округу: — Расступись, окаянные, ваше высокоблагородие ехать изволит!

— Тьфу ты! — сплюнул Аристов, но одергивать кучера не стал.

Лошадки лихо пронеслись от Москворецкого моста до Яузы, затем промчались по Котельнической и Новоспасской набережным и, взбивая песчаную пыль над булыжной мостовой, свернули в сторону дворянских бань.

Аристов чертыхнулся, подумав, что из-за пьяного кучера ему придется не только волочить свой небольшой чемоданчик с чистым бельишком, но еще и приглядывать за вещичками в помещении бани.

Хозяином дворянских бань на Новоспасской набережной был малоулыбчивый хроменький мужчина пятидесяти лет с редкой фамилией Охабень. Поговаривали, что лет двадцать назад он возглавлял бригаду банных воров, и хозяева бань, дабы не ссориться с могущественным синдикатом, платили им откупную. Через несколько лет он сумел сколотить себе небольшое состояние и выкупил бани.

Охабень считался одним из самых удачливых хозяев. В его банях кроме должной опрятности наличествовал порядок — молодые половые кланялись каждому вошедшему, как если бы он их радовал рублевыми чаевыми.

Здесь кроме обычных мочал можно было купить сменное белье, приобрести двадцать сортов веников. Особым спросом пользовались дубовые. Ветки для них собирали в Ярославской губернии, в определенных дубравах, еще в языческие времена считавшихся священными. Может, оттого они были особенно ядреными, что об их чистоте заботились древнерусские волхвы, а могучие стволы помнили теплоту их старческих ладоней.

Банщики здесь тоже были отменные. И, как правило, из потомственных. Посетители бань свято верили в то, что одним помахиванием веничка можно вытравить из недужного человека любую хворь. Рассказывали, что у каждого потомственного банщика были свои секреты, которые он оберегал так же свято, как банкир вложенный рубль. От семейных секретов зависел заработок, и поэтому к некоторым банщикам попасть было так же сложно, как на прием к премьер-министру, а жаждущих клиентов они заносили в особую книгу.

Аристов сошел с экипажа. Сморкнулся в платок и подумал о том, что крепкая мыленка вытеснит из него накопившуюся усталость.

— Да что же это, братцы, делается! — услышал Аристов пронзительный голос. — У меня, коллежского советника, стибрили номерок!

У самого входа, размахивая длинными руками, отбивался от половых тощий мужчина. Двое половых, с красными физиономиями от усердия, шаг за шагом выжимали его из помещения. Он яростно сопротивлялся, грозил полицией и вопил о том, что распивает водку с самим господином Аристовым, и если ему незамедлительно не вернут костюм, так он нагонит в баню жандармов, а хозяину заведения весь оставшийся век придется провести на каторжных работах.

Половые с хмурыми физиономиями с трудом отвоевывали у хлопотного клиента каждый вершок лестницы. На их лицах явственно прочитывалось: если бы не честь заведения, так они давно завели бы тощего мужичонку в глухую подворотню да выправили бы ему скверный характер увесистым обломком кирпича.

Мужчина не унимался и сиповатым голосом продолжал тревожить горожан на два квартала в округе:

— Это меня, коллежского советника! Потомственного дворянина! Да я жаловаться буду!

На потомственного дворянина дядька не походил, во всяком случае, Аристову не приходилось встречать дворян, у которых на каждой штанине по двенадцать заплаток.

— Господа, да что же это делается-то! — не сдавался коллежский советник. — Пришел я, понимаете ли, во всем новом, а что получил взамен? Обноски какого-то хитрованца! Да у меня только одни брюки пятнадцать рублей стоили! Я их купил в прошлом месяце у Патрикеева, а он уж понимает толк в европейской одежде.

Голос у дворянчика был противный и напоминал скрип иссохшихся половиц.

Старший банщик с порыжевшими усами, тряхнув изрядно дворянина за шиворот, назидательно забасил:

— Голь перекатная! Штаны у него украли! Ты, милейший, видел хоть раз настоящие штаны? Да ты всю жизнь ничего, кроме подштанников, и не носил!

— Да я жаловаться буду! — сотрясал лохмотьями дядька. — Да я к самому управляющему пойду. Да я до министра доберусь! У меня ведь и пиджачок был! А в нем сто рубликов имелось. Четыре двадцатипятирублевки, одна к одной.

Дюжие банщики оттеснили дворянчика в соседний квартал, где его голос звучал не столь уверенно, а потом, хрюкнув разок, и вовсе умолк. Похоже было, что половые, устав от назойливого клиента, накинули ему втихаря на шею полотенце и с радостью затянули.

Аристов обернулся. Дворянчик бодрой походкой, размахивая во все стороны лохмотьями, торопился в сторону набережной.

Из дверей бани, крепко припадая на правую ногу, вышел хозяин. Аристов знал, что хромоту он получил в то самое время, когда был банным вором. Били его всей баней, а потом, раздетого донага, выбросили на мороз. Хозяин баньки Еникей Охабень смотрел на происшедшее почти с академическим спокойствием. Виданное ли дело — ногу покалечили! — с таким нелегким ремеслом можно было и без головы остаться.

Встретившись взглядом с Аристовым, Еникей любезно улыбнулся, и Григорий Васильевич всерьез стал думать о том, что был узнан прежним вором. Но Еникей уже потерял интерес к Григорию Васильевичу, видно, распознав в нем чиновника средней руки, — и любезно встречал следующего посетителя.

В бане было опрятно. Двое дюжих половых, засучив рукава, терпеливо отдраивали огромное темное пятно на белом мраморе.

Аристов разделся, сдал одежду банщику — краснощекому мужчине лет сорока, цветущему и неимоверно важному. Привязав жетончик к руке и надев резиновые тапки, пошлепал неторопливо в парилку.

— Господа, сжальтесь, помилосердствуйте! — услышал Аристов чей-то пронзительный голос.

В противоположном конце зала трое половых волочили голого парня лет двадцати пяти. Тот яростно вырывался, не желал идти, цеплялся руками за дверные ручки, за ящики с одеждой, но половые безжалостно рвали его пальцы и тащили к самому выходу.

Рядом с ними, прикрыв срамное место длинным белым полотенцем, вертелся низенький высохший старичок. Своим видом он напоминал злобную болонку, намеревавшуюся принять участие в завязавшейся потасовке, и сейчас только выискивал случай, чтобы побольнее цапнуть попавшегося за икру.

— Здесь их целая шайка, господа! — размахивал он руками. — Один ворует, другой на стреме стоит! Полюбуйтесь, господа! Вот он вор и есть!

Посетители безучастно наблюдали за банным вором, поближе пододвигая к себе свои котомки.

— А у меня ведь, господа, в кармане двадцать пять рублей лежало. И еще один билет на ипподром! Я и глазом не успел моргнуть, а он, гаденыш, за номерок мой взялся.

Половые приволокли вора к огромной деревянной колонке, подпирающей сводчатый потолок. Стянули ему руки бечевой, а потом один из половых — рыжебородый и пучеглазый, — картинно поклонившись, произнес:

— Банного вора, господа, поймали. Извиняйте за беспокойство и зла на нас не держите. А коли кому из вас досаждали воры хотя бы единожды, милости прошу! — Он вытащил из-за голенища сапог увесистый кнут и положил его рядышком на тумбочку. — Накажите его, как душе угодно.

После чего половые привязали вора к колонне и не спеша удалились по своим банным делам.

— Двадцать пять рублев захотел! — орал старичок в самое лицо вору. — Двадцать пять рублев захотел?! Будут теперь тебе деньжищи!

Он поднял с тумбочки кнут и, примерившись к бокам древком, сжав зубы, четырежды наказал вора.

— Будешь теперича знать. — Он осторожно положил кнут на место. — Я, господа, всю жизнь в эту баньку хожу. Меня здесь каждый половой да банщик знает. Кто бы мог подумать, что на мой номерок такой супостат позариться может. — И неожиданно подобревшим голосом обратился к банному вору: — Что же ты, милок, на чужое добро позарился. Ай, нехорошо! Ай, нехорошо! — Он еще раз посмотрел на плеть, сиротливо лежавшую на белой простыночке, видно соображая, а не закрепить ли праведное слово очередной порцией тумаков, и, решив, что наказал достаточно, торжествующей походкой отошел к своему шкафчику.

Плеть не скучала. Мужики, громыхая лейками, останавливались у колонны, где был привязан банный вор, и, отставив в сторону на минуту мочала, прикладывались кнутом к мосластому телу воришки, вспоминая свои прежние неприятные банные приключения.

Иной раз в зал заглядывал Охабень. Угрюмо посмотрев на вора, он с лаской обращался к посетителям:

— Не извольте беспокоиться, господа. Все ваши вещички будут в целости. Мы тут и без полиции разберемся. А кто на банных воров зло имеет, так милости просим, кнут к вашим услугам.

Лицо Еникея не потеряло плутоватости даже с возрастом. Глядя на разбойный прищур хозяина баньки, его легко можно было представить у деревянной колонны со связанными за спиной руками.

Григорий Васильевич распахнул дверь. В лицо ударил тяжелый пар с едким запахом мыла и стираных вещей. Голые мужики с понурым видом осмотрели вошедшего, совсем не подозревая о том, что в дворянской бане изъявил желание попариться главный московский сыщик.

Создавалось впечатление, что он оказался в эпицентре ада — вокруг клубился пар, раздавался треск камней, откуда-то сверху слышались приглушенные разговоры, как будто прилетевшие ангелы решили посмотреть на муки грешников.

Когда глаза попривыкли к влажному пару, Аристов разглядел четверых мужчин. Самые обыкновенные физиономии. Даже при очень богатом воображении невозможно было представить за их ссутулившимися плечами парочку-другую крыльев. А то, что он принял сначала за шуршание хитона, было не что иное, как шипение кипящей воды.

Над потолком цветастыми облаками было развешано белье, что свидетельствовало о том, что даже чертям не чужда чистая одежда.

Один из падших ангелов обругался матерно и щедро плеснул на каменку ковш воды. Печная галька недовольно и мелко затрещала, обдав помещение густым паром.

— Ах, хороша! Ах, жарка! — восторгались мужики.

Обжигающий пар грозился сварить лицо, испепелить волосы, свернуть уши. Аристов крепился, как мог, хотя понимал, что еще пара минут подобного мужества, и он свалится на мокрый пол парной бездыханным.

— Я, братцы, пойду, — смущенно произнес Григорий Васильевич, — уж больно горячо стало.

Его дожидался ковшик с остывшей водой и неряшливый обмылок. Вещей не было. Рядом усердно, с суровым сосредоточенным видом натирал мочало детина лет тридцати.

— Послушайте, любезнейший, — обратился Аристов к мужчине. — Вы, случайно, не заметили, кто подходил к моему месту? А то, знаете ли, неловкость вышла, вещички-то мои пропали.

Чернобородый дядька оторвал взгляд от намыленной мочалки. Хмуро оценил рыхловатую фигуру Григория Васильевича и, мгновенно определив его в мещанское сословие, наставительно произнес:

— Это тебе, мил человек, не со склянками разными возиться. Как-никак в баню пришел. Здесь за своими вещичками в оба глаза приглядывать нужно. — И с унылым видом, как если бы это была нелюбимая работа, принялся натирать мочало.

Чертыхнувшись разок, Аристов побрел в парную. Пар за это время успел уже рассеяться. В противоположном конце мыленки он заметил контуры двух людей. Они проступали через пар, словно души грешников в преисподней. Присмотревшись, Григорий Васильевич определил, что на этот раз жаром наслаждались другие. Он отметил еще одну странную особенность — вещей поубавилось, на тоненькой веревочке под самым потолком висели пара черных носков и еще что-то кружевное, темно-желтого цвета, напоминающее старушечий пеньюар.

Аристов сел на одну из лавок. Пар сгустился. Некоторое время глаза привыкали к нему, а когда очертания сделались отчетливыми, он заглянул под лестницу: в обыкновенном банном тазу лежала цветастая косоворотка и брюки; в самом углу мыленки он рассмотрел сброшенные в кучу вещи, среди которых темным пятном выделялись пиджак и толстый свитер. Комбинация была нехитрой: банные воры плескали на раскаленную печь воду, а когда от жары невозможно было усидеть и посетители, кряхтя, покидали парную, они в спешке срывали постиранное белье и прятали его в укромных уголках. За краденым воры приходили перед самым закрытием: упаковав вещички в чемодан и любезно раскланявшись с банщиками, смиренно удалялись.

Дверь отворилась, и, загораживая узенький проем, в парную вошел толстый человек. Наверняка из-за огромного живота, выпиравшего на аршин, он не видел собственных ног. В руках он держал небольшой стеклянный флакон. Взболтнув его одним движением, толстяк выплеснул содержимое на раскаленные камни. В нос ударил приторно-сладкий запах. Жар усилился, и Аристов стал подумывать о том, что если он сейчас не встанет с лавки, то живьем поджарится на раскаленных досках.

Выдержки генералу хватило еще секунд на пятнадцать: скрывая удивление, он с интересом наблюдал за лицом толстяка, излучавшим в этот момент ликование, а потом, стараясь не перейти на бег, удалился из парной.

Чернобородый уже ушел, оставив после себя целый слой мыльной пены. Аристов старательно сполоснул лавку, только после этого отважился присесть. Мылся генерал долго, по нескольку раз натирал тело мочалкой, а когда понял, что при следующем малейшем усилии лишится кожи, прекратил самоистязание.

В зале было светло. Тело отдыхало. Аристов прошлепал к банщику, отцепил с кисти номерок и, протягивая его, проговорил:

— Отопри-ка мой ящичек, любезнейший.

Банщик лениво взял номерок, достал из шкафа нужный ключ, после чего неторопливо и с достоинством, каким отличаются все банщики мира, направился к шкафу. Два раза уверенно повернул в замке ключ и распахнул дощатую дверцу, после чего, почти торжественно, объявил:

— Прошу, сударь!

Григорий Васильевич заглянул в шкаф, озадаченно почесал пятерней багровую шею и сдержанно поинтересовался:

— Чьи это вещички, любезнейший?

Банщик согнулся в вопросительный знак, хмурым взглядом осмотрел рыхловатую фигуру посетителя и, осознав, что перед ним заурядный мещанин, попытался напустить страху:

— Ваши! Чьи же еще?! Или вы думаете, что в баню в соболях явились?! Одевайтесь!

Клиент не выглядел обескураженным, он весело посмотрел на банщика и восхищенно произнес:

— Вот дает! Я в брюках пришел, каждая штанина которых по сто рублей стоит. А он ведь рвань подсовывает. Вот признайся, любезнейший, и не стыдно тебе честной народ дурить?

— Какие штаны?! Какие сто рублей?! — грозно рычал банщик. Казалось, еще немного, и он наконец распрямится в восклицательный знак. Но плечи по-прежнему оставались сутулыми, а следовательно, на банщика продолжал давить груз ответственности.

— Голубчик, а те самые, в которых я пришел. Не надевать же мне эти завшивленные портки! Неприятно-с, смею вас уверить. Как-никак после бани иду, — миролюбиво настаивал Григорий Васильевич.

— Послушай, сударь, в мое дежурство воровства не случается. Я за всем этим делом лично присматриваю. Если ты будешь такой настойчивый, так полотеры тебя взашей нагишом вытолкают.

— Эко дает! — беззаботно удивился Григорий Васильевич. — А ты хоть знаешь-то, с кем разговариваешь?

— И с кем же? — презрительно сощурился банщик.

— С генералом!

Банщик, прищурившись, посмотрел на бородатого мужчину, для которого больше подошел бы сюртук с заляпанными чернилами рукавами, нежели генеральские лампасы, и, не скрывая ехидства, произнес:

— Виданное ли дело… генерал! Да через меня за день не одна дюжина таких генералов пробегает, а один, ваше высокоблагородие, у самого входа нагишом торчит, — показал он взглядом на привязанного к колонне банного вора.

— А ты, голубчик, не без юмора, — расхохотался Григорий Васильевич. — А я ведь не просто генерал, разлюбезнейший. Я ведь генерал Аристов. Слыхал о таком?.. Что с тобой, милок, да ты, никак, посерел? Уж не заболел ли ты, часом? — участливо поинтересовался его сиятельство, заглядывая банщику в лицо. — Если приболел малость, так ты в баньку непременно сходи. Очень полезная вещь, рекомендую.

— Ваше высокоблагородие… извините… не признал. Как же вы здесь-то оказались?

— А ты думаешь, генералы только в номера ходят? — добродушно поинтересовался Григорий Васильевич. — Меня, братец, тоже к народу тянет. А потом я чистоту очень люблю.

— Что же вы, господин Аристов, не предупредили нас! Мы бы вас встретили так, как подобает вашему чину. А потом у нас ведь еще и отдельные номера имеются.

— Ну что ты, что ты, голубчик! — отмахнулся обеими руками Григорий Васильевич. — Не стоит труда. Мне бы свои штаны отыскать. — Генерал заглянул в распахнутый шкафчик и добавил: — Да вот еще ботинки не помешало бы. Они хоть и не особенно новые, но ведь я к ним привык. А то придется покупать другие, а ведь это определенные денежные издержки. А сами понимаете, я человек государственный и лишних денег у меня просто не бывает.

— Если позволите, — сунул руку в карман банщик.

Григорий Васильевич сделал обиженное лицо:

— Ну что ты! Как ты только мог подумать такое. Я к тому, что новые ботиночки мне натрут мозоли. А в этом случае мне бегать будет трудновато. А в нашем сыскном деле прыть просто необходима. Ноги не только волка кормят, нам, сыщикам, без них тоже не обойтись… А потом я ведь в вашу баньку заявился еще по одному делу, работа, знаешь ли.

— Как так?! — ахнул с перепугу банщик.

— Сигнальчики неприятные получал. Вот решил сам все проверить.

Банщик хлопал глазами, согнувшись при этом еще ниже.

— Может, хозяина привести?

— Знаешь, милейший, — согласился Аристов воркующим голосом, — а ведь это идея!

— Сей момент! — Банщик распахнул соседнюю дверь и уже через минуту вернулся с Еникеем Охабенем.

Лицо хозяина приобрело заискивающее выражение, на котором крупными буквами было написано, что генерал с сегодняшнего дня посещать баню может бесплатно.

— Чем могу служить? — любезно поинтересовался Еникей. Глаза его смотрели виновато, он стал напоминать пса, который по недоразумению цапнул собственного хозяина.

— Смею доложить, вы, батенька, вор! — проговорил Григорий Васильевич, не отрывая взгляда от темно-коричневых крысячьих глаз хозяина.

— Помилуйте!

Присутствующие с интересом наблюдали за Еникеем. Даже привязанный воришка перестал постанывать и с любопытством подглядывал из-под темных косматых бровей за странным незнакомцем.

И уже тише, стараясь не привлекать к себе общего внимания, добавил:

— Бога ради, откуда такие обвинения. Ведь клиентура же…

— Вам бы, батенька, следовало раньше о репутации думать, — укорил Аристов и рукой поманил к себе молодого узкоплечего мужчину лет сорока.

По всему было видно, что тот явился из парной. Лицо красное, словно у нарумяненной девицы, в глазах услужливость, какую можно встретить только у адъютантов, безмерно обожающих своего шефа. На нем были легкие брюки и фланелевая рубаха, у самого ворота торчал неприкрытый пучок редких светло-рыжих волос.

— Расскажите, Вольдемар! — любезно улыбнулся Аристов.

— С удовольствием, — кашлянул Вольдемар в кулак и, повернувшись к Еникею, заговорил: — В недалеком прошлом вы известный банный вор. Нами было установлено, что вы не бросили своего преступного ремесла и продолжаете промышлять им до сих пор.

— Позвольте!..

— Вы возглавляете преступную шайку банных воров, с которыми не только делите кров, но еще и выступаете в роли скупщика краденого.

Аристов покачал головой:

— Ай-ай-ай! Как же неосторожно с вашей стороны, уважаемый Еникей. Человек с вашим масштабом мог позариться на какие-то банные тряпки. От них ведь доход невелик, а только морока одна. Видно, привычка, а она, как известно, вторая натура. — Аристов печально посмотрел на побелевшего Еникея и добавил: — Думаю, что у нас еще будет с вами время побеседовать. — И, повернувшись к Вольдемару, поинтересовался: — Все готово?

— Так точно, ваше сиятельство, тех, что в парной были, мы у входа повязали. А припрятанные вещички уже извлекли. Хозяевами они уже опознаны.

В дверь вошли трое городовых.

— Вот и хорошо, а теперь отведите хозяина бани в участок.

— Пожалте, — произнес один из городовых и легонько тронул за плечо хозяина. — После баньки в холодную самое то будет. Уж вы не тревожьтесь, — посмотрел он на Аристова, — сделаем все в лучшем виде, — и широкой ладонью подтолкнул Еникея к выходу.

— Мне бы еще мои брюки отыскать, Вольдемар. А то, знаешь, с голым задом я чувствую себя очень неуютно. Как будто бы и не генерал вовсе.

Вольдемар улыбнулся.

— Отыскали мы ваши брюки, ваше сиятельство, — и протянул Аристову небольшой бумажный сверток. — Здесь ваши вещички.

— И еще вот что, Вольдемар, — критически осмотрел брюки со всех сторон Григорий Васильевич. — Задержи-ка всех подозрительных субчиков да отправь их в стол приводов. Сдается мне, что среди них есть не только банные воры. Вот там и разберемся.

— Я уже сделал соответствующее распоряжение, ваше сиятельство, — покорно наклонил голову Вольдемар. — Задержали пока пятерых, все они клянутся, что по паспорту из подрядчиков. Ну да ничего… там выясним все, как есть.

Осмотром брюк господин Аристов остался доволен. Не помялись даже стрелки, над которыми терпеливая горничная билась почти полтора часа. И, отряхнув ладонью прицепившийся волос, произнес:

— Хорошо. Присмотритесь к тем, кто сейчас в парной. Мне кажется, что один из них умудрился поменять на моей руке номерок. Они ведь такие бестии, за ними не уследишь. Хе-хе-хе! Приглядитесь к тому толстяку, мне кажется, что он у них за главного будет.

В помещение бани вошло еще несколько городовых. Они по-хозяйски разместились по лавкам и с интересом уставились на раздетого генерала. Без мундира он смахивал на обыкновенного подрядчика, надумавшего смыть с себя после трудового дня пласты налипшей грязи.

Генерал почесал рыхлый зад — никаких стеснениев! — и принялся натягивать штаны.

— Со всем пристрастием допросить нужно, — добавил Аристов, ловко справляясь с пуговицами на ширинке. — И еще вот что, Вольдемар, не забудь сделать запрос в адресный стол об их местожительстве.

— Сделаем.

— Наведешь справки о судимости. Сдается мне, что это еще та публика. — И, затянув ремень, Аристов важно вышел из зала.

Глава 30

В салон к Гагариной Григорий Васильевич опоздал самую малость. За расставленными столами шла напряженная борьба. Лица игроков оставались делано-равнодушными, даже скучноватыми, но Аристов прекрасно понимал, что даже за едва заметной мимикой скрывалось нешуточное внутреннее напряжение. Среди четырех десятков гостей было несколько шулеров. Григорий Васильевич знал их наперечет. На каждого у него было заведено досье, где фиксировались едва ли не все их выигрыши. Они жили тем, что ходили из одного салона в другой, обыгрывая доверчивых купцов, ослепленных светской обстановкой и обилием широких зеркал.

При желании их можно было бы уличить в мошенничестве, но заявлений на них не поступало, а потому Аристов терпеливо дожидался удобного случая, чтобы поймать их за руку. Шулеры вели себя крайне осторожно — никто из них не жадничал — и выигрывали денег ровно столько, сколько нужно было для содержания недорогой квартиры, прислуги да пары лошадей.

Григорий Васильевич не думал пока арестовывать шулеров еще по одной причине: в сражении с ними он шлифовал собственное мастерство. Многие из них были весьма неплохие собеседники, с выдумкой и в атмосферу великосветских салонов вносили легкость общения, ценившуюся многими.

За одним из столов Аристов заметил Егора Семеновича Прыгунова. Каждому новому знакомому он представлялся графом, а также хозяином нескольких заводиков на Волге. Но Аристову достоверно было известно, что батюшка его происходит из вольноопределяющихся и только высочайшим соизволением ему разрешено проживать в Москве.

Прежде чем сделаться «графом», Егор Семенович промышлял на рынках простым карманником и не однажды был таскан за волосья свирепыми бабуськами.

Григория Васильевича все подмывало полюбопытствовать у «графа» о судьбе наследных имений, но он опасался, что может скатиться в разговоре до банального расспроса о шулерских приемах. Аристов знал, что обстоятельной беседы с Егором Прыгуновым не избежать, но оставлял содержательный диалог на потом, как поступает гурман, откладывая деликатесы на последнюю очередь, чтобы не спеша наслаждаться небольшими кусочками.

Через стол от него тасовал карты князь Трубин. Самый что ни на есть настоящий князь, потомственный землевладелец. Да вот беда: все свои земли он прокутил в Париже лет сорок назад, будучи юным поручиком, когда хотел завоевать сердце молодой и ветреной артистки королевского театра. Единственное, что ему удалось, так это добиться от юной особы парочку поцелуев да поспешного совокупления на скрипучей тахте в гримерной, заставленной цветами от многочисленных обожателей актрисы. Прокутив батюшкино наследство, поручик хотел застрелиться, но затем его захватило новое увлечение — карты, которые скоро превратили его в первоклассного шулера. Рядом с князем оставалось свободное место, и Григорий Васильевич уже направился в его сторону, зная, что у Трубина достаточно благородства, чтобы не выигрывать у генерала полиции, как услышал позади себя сдержанное восклицание:

— Григорий Васильевич!

Аристов обернулся. Ему навстречу, раскинув в приветствии руки, шел молодой мужчина.

— Савелий Николаевич? Не ожидал вас сегодня здесь встретить! — пожал генерал протянутую руку.

— Что нам еще делать, беспечным наследникам, как не проигрывать в карты отцовские миллионы. Жизнь так скучна.

— Помилуйте, а как же удовольствия?

— Пресытились!

— А женщины?

— От них устаешь. Единственное развлечение, которое может по-настоящему взбудоражить кровь, так это карты.

Аристов скептически сощурился:

— Знаю я вас, богатых озорников. Вас может подхлестнуть только игра по-крупному, когда на кону стоит половина отцовского наследства.

Родионов весело рассмеялся, оценив по достоинству шутку генерала. В чем-то Аристов действительно был прав — именно таким образом и ведут себя отпрыски старинных аристократических фамилий.

— Что вы! Столько я стараюсь не проигрывать. А потом, в отличие от многих, я способен вовремя остановиться. А как ваши дела? Всех ли преступников переловили?

— Разве всех переловишь? — отмахнулся Григорий Васильевич, слепив озабоченное лицо. — Крупный преступник всегда хитер, его просто так не поймаешь, а попадается в основном одна мелочь. Вот не далее как вчера снова арестовали одного любителя, так сказать, вкусно пообедать. Он заходит в ресторан, заказывает по шесть блюд, шампанское, коньяк и после того, как все это съедает, начинает объяснять, что у него нет денег! И что самое интересное — это не первый его случай. Он, так сказать, профессиональный обжора.

— Любопытный экземпляр.

— Вот именно. А что мы можем сделать? — разочарованно воскликнул генерал. — Ну сажаем мы его в кутузку. Так он просидит там с месяц и опять выходит. И что вы думаете? Сразу идет в ресторан, так сказать, отмечать свое освобождение. Опять закажет себе всевозможных деликатесов, велит принести винишка. Отобедает изрядно, а потом опять идет в кутузку.

— Позвольте полюбопытствовать, сколько же раз он сидел за свои гастрономические пристрастия?

— Вы не поверите, пятьдесят шесть раз! Он числится во всех черных списках питейных заведений. Его перестали пускать в рестораны Москвы. Так что вы думаете! Он наловчился изменять свою внешность — надевает парик, приклеивает усы, бороду. Становится совершенно неузнаваемым и вновь заявляется в ресторан.

Савелий Родионов откровенно хохотал.

— Не беда, если бы его можно было узнать как-то по манерам. Но дело в том, что он ведет себя совершенно безупречно, как будто бы вырос в светской обстановке.

— Неудивительно, если у него такая большая практика.

— Количество обедов и ужинов, которые он съел за счет заведения, не поддается никакому подсчету. Его же не все время сажают в каталажку — выведут во двор половые да набьют ему крепко морду. Недели две он в ресторанах не показывается, ждет, пока синяки заживут. А там опять начинается все по новой.

— Веселенькая история, ничего не скажешь!

— Так что нашему делу, как говорится, не позавидуешь. Разглядеть преступника среди простых людей очень непросто. Он ведь может иметь самые обыкновенные черты лица, я бы даже сказал, приятные. У него нет рогов, копыт и хвоста. Это при Екатерине Великой все было понятно и просто. Попался на лжи — заполучи клеймо на щеку в виде буквы «Л». Если убийца, тогда украшает лицо буква «У». Ну а вору можно выжечь целое слово: ВОР — одна буква на лбу и две другие на щеках. Такого представителя человеческой породы видно издалека. Я далеко не кровожаден, но мне порой думается, что наши предшественники были в чем-то правы. А так разговариваешь с человеком и не знаешь, что это за субъект. Вот вам случай, например. Довелось мне как-то по своим служебным делам посетить Варшаву. Там я познакомился с прелюбопытным господином: милым, очень любезным, словом, приятным во всех отношениях. Он свободно разговаривает на трех языках. И что вы думаете? Оказался карманный вор.

— Вот как? — изобразил неподдельное изумление Савелий. — Я вас понимаю, Григорий Васильевич, беседуешь с человеком, а он в это самое время на твой карман засматривается. В высшей степени неприятно.

— Не то слово, — кивнул Аристов. — Неимоверно обидно. А потом вдобавок выяснилось, что он не обычный карманник, а международный вор наивысшей квалификации. Представляете себе такую ситуацию, разъезжает себе по всей Европе в вагонах первого класса, останавливается в лучших гостиницах, заводит дружбу с влиятельными людьми. Благодаря своим многочисленным связям оказывается вхож в самые аристократические салоны. И все это время крадет! Внутри пиджака он даже пришил два потайных кармашка, куда складывал ворованные кошельки. По этому делу мы допросили массу свидетелей! В его добрых знакомых числятся солидные банкиры, графы, князья. И что интересно, никто не желает верить в его виновность. Ограждали от подозрений, как могли! — развел Аристов руками. — Делают во-от такие глаза, когда я рассказываю о его приключениях.

— Как же вы его разыскали? — удивился Савелий Родионов.

Григорий Васильевич на секунду задумался:

— У нас имеются, конечно, свои профессиональные секреты, но с вами, разумеется, я могу поделиться, так сказать, по-дружески. — Взгляд Аристова на несколько долгих секунд застыл на лице Родионова. — Дело в том, что кроме умелых рук мой подопечный имел еще и невероятный темперамент. Ну вы понимаете, о чем я говорю, — по-приятельски подмигнул он Родионову, заставив того расхохотаться. — Так вот, у одной из своих приятельниц он вытащил бриллиантовую брошь, а потом подарил ее другой любовнице. Догадываетесь, какие ее обуревали чувства, когда она увидела фамильное украшение на груди своей соперницы?

— Можно представить!

— Вот такими мне приходится заниматься делами, милейший Савелий Николаевич. Ну а вы-то как поживаете?

— Бездельничаю. Вчера выиграл на ипподроме почти сто тысяч. Не знаю, что с ними делать. Решил прийти сюда и побаловаться в картишки.

— Таким счастливчикам, как вы, всегда сопутствует удача. Не сомневаюсь в том, что вы сегодня удвоите свои капиталы.

— Что вы, в карты мне всегда не везет.

— Признайтесь, зато вам очень везет с женщинами. Эдакий вы проказник! — шутливо погрозил пальцем генерал.

Савелий негромко рассмеялся и сдержанно отвечал:

— Ну что вы, разве я могу тягаться с вашими победами!

Сказано было с улыбкой, однако Аристов почувствовал в словах Родионова некий скрытый подтекст, смысл которого уловить не сумел.

Звонкий голос княгини не дал Аристову ответить.

— Генерал, как вам не стыдно! Я разыскиваю вас по всему дому, а вы спрятались от меня здесь. Это, по крайней мере, неприлично. Вы должны были сразу сообщить о своем прибытии.

В этот раз Анна Викторовна вышла к гостям в длинном темно-синем платье, которое слегка касалось пола. Она была из той когорты победительниц, что умеют не только завоевать мужчину, но и удержать его, а собственные недостатки представить в его глазах неким дамским шиком. У княгини была несколько великовата грудь, но, вместо того чтобы спрятать ее под платьем, она отважилась на глубокое декольте и по старинной традиции екатерининского времени прилепила на левую грудь крохотную мушку. У всякого мужчины, кто видел подобное совершенство, невольно возникало желание прихлопнуть насекомое ладонью.

— Прошу прощения, Анна Викторовна! — извиняющимся тоном произнес Аристов.

— Не надо, генерал, извиняться!

— А что мне остается, Анна Викторовна! — Генерал взял женщину за обе руки и поочередно поцеловал каждую ладонь. — Надеюсь, вы меня простите?

— Уже простила, разве на вас можно сердиться, негодник вы эдакий.

Грудь ее слегка приподнялась, видно, от волнения. Казалось, что достаточно мушке едва взмахнуть крылышками, как она оставит прекрасную поляну и вспорхнет к потолку.

— Так о чем вы секретничаете? — Княгиня, взяв обоих мужчин под руки, повела их в сторону зала. — Наш строгий генерал, видно, пугал вас всевозможными страстями из своей богатой криминальной практики. — При этом княгиня кокетливо посмотрела на Савелия.

В глазах Анны Викторовны, кроме обыкновенного женского кокетства, Савелий прочитал вызов. Женщина и вправду была хороша. Запросто верилось в слухи о том, что лет десять назад из-за любви к ней на дуэли стрелялись два графа. Она не растеряла своего очарования, даже перешагнув тридцатилетний рубеж.

Наверняка у Анны Викторовны потрясающее тело, которое великолепно будет смотреться на широкой кровати с белыми простынями. Но наживать такого могучего врага, как генерал уголовной полиции, было бы в высшей степени неразумно.

— Ну что вы, мы говорили о мелких шалостях российских разбойничков, — не пожелал отвести взгляда от чарующих глаз княгини Савелий.

Во взгляде Анны Викторовны плескался огонь такой силы, что он запросто мог запалить не только дубовые столы в зале, но и все деревянные постройки Москвы.

— Ничего себе мелкие шалости, — хмыкнул Григорий Васильевич. — Только за последние недели ограблено несколько банков, и я даже не знаю, как приступить к этому делу. Единственное, что мне известно, то, что вор обожает розы. Мне, в качестве приветствия, оставляет одну-единственную розочку. Не правда ли, занятный тип?

— Любопытный, — охотно согласился Савелий, усилием воли погасив улыбку.

— И что самое удивительное, он действительно необыкновенный медвежатник. Признаюсь, с такими экземплярами в своей практике мне сталкиваться не приходилось. Он образован, это чувствуется по многим деталям, технически грамотен и способен открыть любой сейф.

— Что и говорить, русский человек талантлив, — улыбнулась княгиня. — Вы не находите, Савелий Николаевич?

— Я в этом никогда не сомневался! — охотно отозвался Родионов.

— Только от этой талантливости российских домушников и медвежатников у меня сплошные неприятности, — едва сумел скрыть раздражение генерал. — Вот не далее как три дня назад было совершено тройное убийство. Задержали подозреваемого. Скоро он признался, что убивал из-за денег. Тогда мы его спрашиваем: а шестилетний ребенок что тебе сделал? Зачем ты его-то порешил? И знаете, что он мне ответил? Чтобы малец сиротой не остался! Вот так-то!

— Какой кошмар! — выдохнула княгиня.

— Вот такой он, наш российский преступник, жестокий и одновременно жалостливый. А еще в нем очень много сентиментального. Чрезвычайно трудно понять, как все это может в нем сочетаться.

— Это вы правы, российский преступник — удивительная личность, — пробормотал Родионов и тут же добавил: — Судя по вашим рассказам. Ну а медвежатника вы думаете поймать?

— Очень непростой вопрос. — Пальцы генерала ухватились за кончик бороды. — Мы делаем все, чтобы раскрыть это преступление. Но одно могу вам сказать совершенно точно — скоро он останется без работы.

— Откуда такая уверенность? — бесхитростно поинтересовался Савелий.

— Дело в том, что в Москве отыскался мастер, который изобрел очень оригинальный сейф.

— В чем же его уникальность?

— Сейф не будет иметь замочной скважины и будет открываться при помощи секретного набора цифр. Возможно, я раскрываю некоторые тайны, но дверь будет также дополнительно укреплена. Представьте себе бронированное железо, о которое разобьется любое сверло!

— И когда такие сейфы будут применяться?

— Я вижу, вас это тоже очень интересует.

Родионов вяло улыбнулся:

— Не более чем других.

— Скоро. Первая партия будет изготовлена уже через две недели.

— А вы не могли бы мне подсказать по секрету, в какой банк мне следует обратиться, чтобы сохранить свои капиталы?

— Самый надежный сейф будет установлен в Первом промышленном банке.

— Фи! Какие вы все-таки, мужчины, скучные, — поморщился махонький носик княгини. — Все о делах да о делах, и совсем не думаете о том, что с вами находится очаровательная женщина.

— Простите меня, дорогая, — слегка сконфузился генерал. В этот момент он выглядел обыкновенным гимназистом, у которого старшие товарищи отобрали гривенник. — Я весь в вашем распоряжении. — Он повернулся к Савелию и произнес: — Позвольте откланяться, спасибо за приятную беседу!

Когда генерал отошел в сторону, Савелий негромко произнес:

— Ну а мне-то как с вами было интересно, генерал!

За карточными столами ничего не произошло, если не считать того, что напряжение достигло наивысшего накала. Игроки, несмотря на вечернюю прохладу, покрылись обильным потом и стойко сопротивлялись дрожи в пальцах; лица, напротив, продолжали выражать полнейшее равнодушие к происходящему. Искушенному зрителю достаточно было понаблюдать за играющими хотя бы минуту, чтобы понять — за столом шла серьезная борьба.

Савелий Родионов неторопливым шагом покинул зал. Небрежно сунул целковый швейцару, учтиво распахнувшему перед ним дверь, и затопал по ночной улице. За углом его поджидал экипаж. Бородатый кучер учтиво заглянул Родионову в лицо и заботливо поинтересовался:

— Все ли в порядке, хозяин?

— Все хорошо, Андрюша, погоняй!

Застоявшиеся кони всхрапнули и весело загарцевали по набережной.

Оглянувшись, Савелий разглядел у самого порога здания невысокого человека в темном костюме. Он стоял вдали от фонарей, спрятавшись в тени высокого клена. Странно, но именно этого человека он видел несколько дней назад прогуливающимся около дома Елизаветы. Можно предположить, что это всего лишь случайность, но в подобные обстоятельства Родионов не верил.

* * *

Через час Аристов был в Малом Гнездниковском переулке. От предстоящего вечера он ожидал большего. Скверность ситуации заключалась в том, что в это время в доме присутствовал князь, и самое большее, на что Григорий Васильевич мог рассчитывать, так это украдкой погладить колено Анны Викторовны. Так они и продержались весь вечер за руки, словно юные гимназисты. А когда он наконец выбрался из-под тесной опеки княгини и решился расписать пульку, так уже через полчаса игры проиграл три тысячи. Далее судьбу искушать было грех.

В дверь негромко постучали, и, дождавшись приглашения, порог робко переступил Влас Всеволодович Ксенофонтов.

— Слушаю вас!

— Я о нашем подопечном… Мы за ним наблюдали три дня. Живет он в роскошном особняке, в самом центре Москвы. Образ жизни самый праздный. Я бы сказал, беззаботного гуляки. Ложится поздно, встает поздно, любит появляться на ипподроме. Случается, выигрывает, но делает ставки без всякого азарта. Такое впечатление, что деньги его совсем не интересуют.

Генерал постучал пальцами по столу и добавил:

— Можно предположить, что его не интересуют малые суммы. В деньгах он понимает толк!

— Частенько захаживает в престижные светские салоны и везде является самым желанным гостем.

Аристов откинулся на спинку широкого кресла, жалобно скрипнувшего под ним.

— Вполне возможно! Молод, богат, хорош собой. А в том, что он действительно состоятелен, не стоит сомневаться. Позволить себе такую небрежность, как проиграть за один вечер сто тысяч рублей, способен только действительно очень богатый человек. Но довольно общих слов! Меня интересуют женщины господина Родионова. Скажем, где он проводит ночи? Посещает ли публичные дома? Если все-таки наведывается, имеется ли у него постоянная любовница?

Ксенофонтов не отваживался пройти в глубь кабинета и топтался у самого порога.

— Мои филеры установили, что он иной раз действительно захаживает в публичные дома, но выбирает самых разных женщин. Красивых. Привязанностей нет. Расплачивается всегда очень щедро и делает им шикарные подарки.

— С его-то состоянием это не составляет большого труда. Мы с вами такого позволить себе не можем. Продолжайте.

— Насколько мне известно, другие проститутки всегда очень завидуют его избраннице.

— Здесь все ясно. Оставим это, — перебил Аристов. — Меня интересует другое. Нет ли у него постоянной женщины вне стен публичного дома? Скажем, роскошной холеной кошечки, у которой можно приятно провести вечер.

— Мои филеры засекли его однажды у одного особняка… Но не думаю… Скорее всего, это случайность. Там живет очень положительная барышня, выпускница института благородных девиц.

— Не исключайте этот вариант, его нужно как следует разработать, Влас Всеволодович! Как мы знаем из нашей практики, на содержании могут находиться не только бездарные певички с простуженным голосом, но и весьма уважаемые особы из самых известных фамилий. Понаблюдайте за ней поплотнее, сделайте ее фотографию. Еще вопрос: не являются ли к нему люди, с которыми он как будто бы не должен поддерживать связь?

— Например?

— Хитрованцы, бродяги и прочие замечательные люди.

Влас Всеволодович на секунду задумался, после чего уверенно отвечал:

— Таких не встречено. Впрочем, неподалеку там болтаются какие-то бродяги, но где их сейчас нет?

— И то верно. Продолжайте за ним наблюдать и дальше. И только очень вас прошу, делайте это как можно осторожнее. Он очень умен. Докладывайте мне о каждом его шаге. Сдается мне, что он не так прост, как это может показаться в самом начале.

— Слушаюсь.

— Фиксируйте все его контакты. Особо неблагонадежных следует отправлять в отдел приводов и доподлинно устанавливать их личность.

— Сделаем.

— Интуиция мне подсказывает, что он совсем не тот человек, за которого выдает себя. Ладно, закончим на этом. Не хотите ли, Влас Всеволодович, отведать настоечки? — заговорщицки подмигнул Аристов. — А то после всех этих светских приемов ощущаю невероятную жажду.

— Не откажусь, — улыбнулся Ксенофонтов.

Подобное угощение он воспринимал как некоторое продвижение по служебной лестнице — не каждому из чиновников генерал предлагал стопочку. Общеизвестно, что за подобными мероприятиями решаются важные назначения. Кто знает, чем закончится сегодняшний вечер?

Генерал открыл шкаф красного дерева и вытащил из него граненую бутыль с двумя обыкновенными стаканами. Неторопливыми движениями отвернул металлическую пробку и опрокинул горлышко в стакан.

Наливочка с музыкальным бульканьем залила прозрачное донышко, наполнив душу Ксенофонтова веселой надеждой. Генерал угощал Ксенофонтова в третий раз. Оба первых раза были связаны с повышением по службе и оттого врезались в память Власа Всеволодовича особенно четко. Он помнил не только, что они пили — кагор трехлетней выдержки, — но и чем закусывали — обыкновенными бутербродами из черного хлеба с белорыбицей.

Что же будет в этот раз?

Генерал достал из шкафа небольшой сухарик и, помешкав, разломил его на две части. Ксенофонтов подумал о том, что из генеральских рук он съел бы и не такое угощение.

— Ну, за успех! — просто произнес Григорий Васильевич, приподняв стаканы с наливкой, и двумя уверенными глотками расправился с пьяной водицей.

Стараясь не отстать от генерала, Влас Всеволодович так же размашисто метнул руку вверх и выпил наливку.

Глава 31

— Так, значит, вы утверждаете, что открыть его совершенно невозможно? — подозрительно прищурился Георг Рудольфович, посмотрев на Точилина.

Матвей Терентьевич совсем не походил на часовщика императорского двора: ходил в мятом костюме, от него изрядно попахивало сивухой, он больше напоминал старшего приказчика какой-нибудь захудалой замоскворецкой лавочки, для которого продажа даже двух-трех фунтов масла всегда большая удача.

— Я того не говорил.

— Позвольте! — возмутился Георг Рудольфович. — А кто только что доказывал нам, что лучше этого сейфа не найти во всей Европе?!

Точилин улыбнулся, напомнив хитроватого старичка, утаившего от внимания строгой женушки полтинник.

— Господин Лесснер, вы меня не так поняли, его можно открыть, если знать шифр. Посмотрите сюда, — ткнул часовщик пальцем в кнопки с цифрами.

— Ну и что это такое? — скептически фыркнул Георг Рудольфович. — Колесо?

— Не просто колесо. Им запирается основной замок, и, если не знать нужной комбинации цифр, открыть его будет просто невозможно. Причем хочу заметить, что открывается он не сразу, а через две минуты. Не зная такой особенности, медвежатник начнет набирать следующую комбинацию цифр, тем самым заблокировав правильный вариант. Посмотрите сюда. Да, именно на эти циферки. Поверьте мне, они не для красоты, каждая из них представляет собой своеобразную задвижку, которая крепко держится в замочном гнезде. Замок откроется только в том случае, если установить циферки в соответствующее положение.

— Что-то слишком просто, — пробурчал Некрасов.

Лицо его выражало крайнее неудовольствие. Казалось, еще секунда — и он крутым лбом боднет ехидного старика.

— Вы находите?

— А если кто-нибудь все-таки подберет соответствующую комбинацию? — высказал опасение Некрасов.

Часовщик плутовато прищурился. Точилина запросто можно было представить стоящим за прилавком, подсовывающим добродушному покупателю протухшее мясо.

— Подобрать, говорите? — любовно посмотрел он на свое металлическое детище. — В этом случае у сейфа вам придется просидеть несколько жизней, потому что тут можно составить несколько миллионов комбинаций!

На несколько минут в комнате воцарилась тишина, банкиры с интересом стали рассматривать сейф. Внешне он был похож на все остальные — громоздкий, массивный. В нем запросто можно было уместить половину Оружейной палаты. Единственное, что его отличало, так это отсутствие замочной скважины да огромный вращающийся круг в самой середине дверцы, больше напоминающий корабельный штурвал, да десять клавиш с цифрами.

— Значит, никакого ключа?

— Абсолютно никакого! — с гордостью произнес Точилин. — Признаюсь, придумать подобную конструкцию мне было нелегко. Но свою работу я делал с удовольствием. Это самый интересный заказ, который мне приходилось выполнять.

Он почти любовно погладил прохладный металл. Так же нежно опытный любовник поглаживает бедро молодой кокетки.

— Хорошо, я беру ваш образец, — согласился Лесснер.

— Хочу сказать, что это пока пробный образец, мне нужно кое-что доделать. Но в целом он готов!

— Сколько потребуется времени, чтобы подогнать все как следует?

— Немного, два-три дня.

— Отлично.

— Это самый неприступный сейф, который существует на сегодняшний день! — горделиво заявил Точилин.

— У него есть недостатки?

— Нет. Одни положительные качества.

— Например?

— Во-первых, не нужно таскать ключей в кармане. — Часовщик дотронулся пальцами до лба и объявил: — Они находятся все в голове. А во-вторых, ключи невозможно забыть, подделать, украсть. Вы не находите, что это очень удобно?

— Вы правы, в этом есть определенные преимущества.

— А вы не могли бы нам все-таки продемонстрировать, как это будет выглядеть? — хмуро поинтересовался Некрасов. — Знаете, в некотором роде я консерватор и с подозрением встречаю каждое новшество.

— С превеликим удовольствием, — воодушевился старик. — Назовите мне любое семизначное число… Смелее, не стесняйтесь, — весело подбадривал он.

— Ну, предположим, — протянул в раздумье Некрасов, — шесть миллионов двести семнадцать тысяч триста сорок девять. Подходит?

— Отличное число. Нет ни одной повторяющейся цифры. Число сполна продемонстрирует все лучшие качества моего изобретения. — Он распахнул сейф. — Посмотрите сюда, на внутренней стороне тоже имеется набор цифр, их можно менять по вашему усмотрению. А теперь набираем шесть миллионов… так… триста сорок девять, вы сказали?

— Да.

— Отлично. Триста сорок девять… А теперь спрячем в сейф мой кошелек, — часовщик достал из кармана потертое кожаное портмоне и положил его на одну из металлических полок. — У меня в нем всего лишь медяки, но я дорожу им не меньше, чем нищий своей котомкой. Ха-ха-ха! А теперь я закрываю! — Он слегка толкнул дверцу. Раздался звонкий щелчок. — Все, господа, а теперь прошу вас. Попробуйте свои силы. Может быть, начнем с вас? — Точилин посмотрел на Некрасова. — Вы человек сильный и умный.

— А если я все-таки открою, — улыбнулся банкир, — что я буду иметь?

— Принимаю ваш вызов. У меня дома имеется уникальная коллекция часов. Признаюсь, я собирал их всю жизнь. У меня имеются часы даже семнадцатого и шестнадцатого веков. Представьте себе, карманные! Коллекция таких часов может сделать честь любому национальному музею. Если я надумаю их продать, то стану очень состоятельным человеком. К чему я это говорю: если вы откроете этот сейф, то вся моя коллекция будет принадлежать вам, но сначала я все-таки поменяю две циферки. — Точилин уверенно стал вращать колесо, раздался тихий щелчок, и дверца открылась. Он покрутил на внутренней стороне цифры, после чего мягко закрыл сейф. — А теперь я хочу услышать вашу ставку.

— Значит, вы говорите, что коллекционируете часы? У меня тоже к ним слабость. Но, в отличие от вас, я предпочитаю не антиквариат, а самые что ни на есть современные. — Банкир распахнул пиджак. К петельке пояса были прикреплены золотые часы. Некрасов бережно взял их в ладонь. Нажал большим пальцем на выпуклую кнопку, и крышка отворилась с мелодичным приятным звоном. — Эти часы я купил в Швейцарии в прошлом месяце, когда ездил на отдых. Они необычайно точные. И я очень доволен своим приобретением. Ну а в нашем банковском деле может быть решающим каждая минута, так что часы для меня — в первую очередь деньги. Так вот, против каждых ваших антикварных часов я могу поставить вот такие свои золотые. Принимаете?

Точилин мягко улыбнулся:

— Вы слишком великодушны. А потом я не хочу вас обманывать, мне будет достаточно тех часов, которые вы носите сейчас с собой.

Банкир неопределенно пожал плечами.

— Ну, если так… — после чего уверенно расстегнул золотую цепь и положил часы на стол. — Значит, вы утверждаете, что сейф имеет миллион комбинаций?

Его руки опустились на дверцу сейфа.

Губы часовщика сложились в доброжелательную улыбку.

— Миллион. Но вас, я думаю, это никак не должно смущать… А часы, судя по металлу, стоят не одну тысячу рублей, — уважительно протянул он.

Присутствующие с интересом наблюдали за происходящим. Сейф был установлен в самом центре огромной комнаты. Со стен кабинета за присутствующими с грустной укоризной наблюдали светские дамы эпохи Екатерины Великой. По углам были развешаны портреты гренадеров в парадных мундирах, глядя на которых каждый входящий мужчина ощущал себя подростком в обществе самодовольных самцов.

Банкиры, расположившись полукругом, сидели в мягких глубоких креслах и с чувством наблюдали за потугами Некрасова. Банкир, сняв с себя пиджак, старательно вращал колесо. В эту минуту он напоминал отважного капитана, готового вывести в шторм утлое суденышко. Однако никто из присутствующих даже не улыбнулся, и каждое движение Некрасова воспринималось ими почти как священнодействие. На лбу банкира выступили крупные капли пота — верный признак того, что работу он выполнял серьезную и крайне важную. А если судить по его окаменевшему лицу, то можно было сделать смелое предположение, что банкиры присутствуют на самой значительной сделке в его жизни.

Наконец Некрасов сдался:

— Все. Не могу. Видно, с моими швейцарскими часами придется распрощаться навсегда.

Точилин взял со стола золотые часы и, повернувшись к улыбающимся банкирам, произнес:

— Господа, наверное, мы с вами сойдемся во мнениях, что я их заработал честно.

— Разумеется, — за всех присутствующих произнес Лесснер, по праву хозяина кабинета. — Еще в дополнение к этому подарку прошу принять песочные часы. — Он подошел к дубовому шкафу, достал из него стеклянную колбу, запаянную с двух сторон, и произнес с ноткой грусти в голосе: — Это тоже реликвия: когда-то эти часы принадлежали самой Анне Иоанновне. Поговаривают, что с этими песочными часами она спускалась в пыточную избу и давала татям пять минут на раздумье, чтобы они покаялись в совершенных злодеяниях. Именно столько времени требуется, чтобы на дно упала последняя песчинка. Что я хочу сказать этим подарком? Наше время также ограничено: если вы его не остановите в ближайшее время, так кто-нибудь из нас уже завтра сделается банкротом.

— Спасибо, господа, я принимаю и этот подарок. А теперь взгляните, как быстро открывается сейф, когда знаешь набор цифр и умеешь обращаться с круговым замком. — Точилин повернул колесо сначала в одну сторону, слегка нажав, заставил его немного сместиться, после чего повернул в другую. Затем взялся за колесо поменьше и принялся вращать его так же сноровисто. Торжествующе посмотрел на примолкших банкиров и уверенно потянул за ручку. Сейф мягко распахнулся.

— Браво! — похлопал слегка в ладони Лесснер. — Браво. Вы, право, как факир на арене цирка. Нам остается только восторгаться таким мастерством.

— Хочу вам сказать, что господин Некрасов не открыл бы его даже в том случае, если бы надумал выбросить его с высоты Сухаревской башни. Сейф сделан из железа очень сильного сплава. Самое большее, на что он способен, так это слегка деформироваться. Но, сами понимаете, что денежки от удара не исчезают.

— Браво! Браво! — Хлопки Лесснера были услышаны, и комната наполнилась стройным негромким торжеством.

Глава 32

Банкетный зал в «Метрополе» был полон. Кроме банкиров и их спутниц на торжество было приглашено несколько князей, присутствовали вельможи из столицы. За отдельным столом сидели репортеры и с чувством уплетали бефстроганов и салаты. Ожидалось, что завтрашние газеты выйдут с фотографиями прошедшего торжества, о котором будет сказано немало лестных слов. На несколько дней разговоры о банкетном застолье затмят события последней недели, а именно неудавшееся покушение на генерал-губернатора и убийство одной из самых дорогих московских проституток в шикарном номере «Эрмитажа», а также дело об ограблении, в котором был замешан отпрыск некоей титулованной фамилии России.

Негромко стучали вилки, иногда раздавался робкий женский смех, вполголоса переговаривались мужчины.

Со стула, стоявшего во главе стола, поднялся Лесснер и мгновенно приковал к себе внимание всех присутствующих.

— Господа! — произнес он звонким голосом, который мог принадлежать скорее двадцатипятилетнему мужчине, чем семидесятилетнему старцу. — Сегодня мы собрались не случайно. Для этого у нас имеется повод, и, я бы сказал, очень серьезный повод. Посмотрите на этого человека, — он указал на Точилина, раскрасневшегося от добрых слов и огромного количества выпитой наливки. — Его следует называть не иначе как инженерный гений. С сегодняшнего дня с его именем следует связывать отмирание такой воровской профессии, как медвежатник. Господин Точилин изобрел сейф, о который разбивается всякая преступная мысль. — В правой руке Лесснер держал бокал с шампанским. Ладонь слегка дрогнула, и на белоснежные манжеты плеснула пузырящаяся жидкость. — И так разбивается, извините меня за каламбур, что от нее не остается и следа. — Рядом с Лесснером сидела молодая дама лет двадцати пяти. Строгое вечернее платье выгодно подчеркивало ее гибкую талию и великолепную грудь. Ее можно было бы принять за внучку банкира, если бы не одна маленькая деталь — старик смотрел на свою спутницу с нескрываемым вожделением. Так смотреть может только страстный любовник, который знает, что после светского раута он отведет свою даму в соседнюю комнату, где уже расправлена кровать, а простыни надушены ароматными возбуждающими духами. Кроме жены, Лесснеру полагалась еще и любовница, и старый ловелас не желал отставать от своих более молодых коллег, и на каждое неофициальное собрание брал с собой балерину Большого театра, которая очень удачно играла роль постоянной фаворитки.

Злые языки судачили о том, что Лесснера хватало лишь на то, чтобы подержаться во время банкетов за ручку актрисы. Но те, кто был наслышан о его бурной молодости, верили, что каждый вечер он смело попирает представления о возможностях стареющего организма.

Любовница Лесснера, кроме невероятной красоты, была еще и очень обаятельна. И общество банкиров и их жен, оценив добродетели юной особы по достоинству, охотно расступилось, отдав ей надлежащее место.

— Он один из тех, кто, как говорят, имеет божественную отметину, — с пафосом продолжал банкир. — Так давайте же поднимем бокалы за нашего уважаемого гостя и друга. — Он протянул Точилину бокал с шампанским.

Зал тотчас наполнился стеклянным перезвоном, к которому примешалась щедрая здравица.

— Георг, — очаровательная спутница Лесснера слегка потянула его за рукав. — Я уже успела устать от этой трескотни. А не уйти ли нам отсюда совсем?

— Дорогая, но здесь находятся мои друзья, я должен присутствовать непременно. Что обо мне подумают, если я покину их в разгар торжества?

Лесснер не мог оторвать взгляда от обнаженных рук актрисы, унизанных бриллиантовыми браслетами. Камни были совершенно прозрачные, величиной с небольшую горошину. Выбирая украшение в ювелирном магазине, Лесснер объявил, что хочет сделать подарок любимой даме, и если на одном из бриллиантов обнаружится хотя бы трещинка в сотую долю волоска, то подобное обстоятельство он будет воспринимать как личное оскорбление.

— Я тебя не узнаю, милый, неужели ты можешь зависеть от чужого мнения? Я всегда считала, что у тебя есть только два идола — деньги и я.

Лесснер великодушно расхохотался:

— Ты ошибаешься, дорогая. Я не язычник, и поэтому у меня нет идолов. Я — барон и принадлежу к древнейшему немецкому роду, а они, как известно, все христиане.

— И как же барон может зависеть от чужого мнения? — капризно надула губки красавица.

— Ну хорошо, хорошо, — мелко рассмеялся барон. — Я сдаюсь! Разве возможно противостоять твоим чарам? Против них бессильна даже кровь немецких рыцарей. Только давай сделаем это как-нибудь поаккуратнее, я не хочу привлекать к своей персоне дополнительного внимания.

— Обещаю щедро наградить тебя за уступчивость, — горячо задышала в ухо старику молодая обольстительница.

— О! Это многообещающее начало.

Глаза Лесснера скользнули по голым плечам дамы и застыли на волнующих изгибах обнаженной груди. Она глубоко вздохнула, грудь ее высоко поднялась.

— Это продолжение, мой господин!

Потомок немецких рыцарей едва справился с искушением, чтобы не поцеловать глубокую ложбинку под шеей.

— Ты никогда не обманывала меня в ожиданиях, я это очень ценю.

Лесснер с радостью осознал, что, несмотря на преклонные годы и стареющее тело, он способен чувствовать себя, как и полсотни лет назад, — молодым. И это главное! И если бы не радикулит да застарелая подагра, так он по-прежнему отплясывал бы на светских балах развеселую мазурку и бегал бы вприпрыжку за молоденькими арфистками.

— В этот раз пойдем ко мне… и не возражай, милый, — слегка прикрыла женщина ладошкой губы банкиру. — Я уже приготовила все, что надо, — завораживала она чарующим голоском.

Многообещающий тон барышни еще более распалил в нем желание. Он явно не ошибся в выборе и не жалел многих тысяч рублей, что ему пришлось вывалить за ее любовь в последние две недели.

— И что же ты приготовила? Я сгораю от нетерпения.

Барышня, взяв банкира под руку, неторопливо уводила его из шумного зала.

— Во-первых, я приготовила широкую постель. С мягкими большими подушками. Когда ты захочешь на нее прилечь, так ты просто провалишься в пух.

— Звучит очень и очень интригующе!

Лесснер невольно ловил на себе взгляды окружающих. Подобное внимание льстило, чего греха таить. На лице каждого второго был написан невольный вопрос: «Какие такие заветные слова знает старый развратник, что юная красавица, пренебрегая кругом ровесников, предпочла им общество одряхлевшего старика? Одним интересом к деньгам объяснить подобный феномен трудновато».

Сам Лесснер сложившееся обстоятельство считал делом обыкновенным. Возможно, брачный союз и вызвал бы в обществе кое-какие пересуды, но ни к чему не обязывающая связь выглядит вполне допустимой и даже добавляет мужчине дополнительные очки.

Подобные тонкости ощущают даже швейцары, и в этот раз бородатый и дородный дядька в ливрее, очень смахивающий на отставного генерала, любезнее, чем следовало бы, протянул банкиру шляпу:

— Пожалуйста, ваше\'ство!

— Прими, голубчик, — сунул он в ладонь швейцару рубль. — Сходи в трактир и выпей водочки за здоровьице моей дамы.

— Покорнейше благодарю. Непременно так и сделаю, ваше\'ство, — и, пряча хитроватую усмешку в пушистые рыжеватые усы, бережно прикрыл за удаляющейся парочкой парадную дверь.

— Чем ты еще хочешь меня удивить, моя лапушка? — попытался обнять Лесснер девушку за талию.

— Ой, какой же ты все-таки страстный, — мягко высвободилась женщина. — Прямо как бог любви.

— Ты меня хочешь обидеть, дорогая? — с чувством спросил Лесснер. — Бог любви в сравнении со мной просто мальчишка.

— Охотно верю. Еще я надушила наволочки, и они теперь благоухают, как букеты сирени.

— Боже, у меня голова пойдет кругом от этого запаха!

— Пусть кружится, только не надо спать.

— Милочка, что ты говоришь! — Лесснер выглядел возмущенным. — Разве можно спать, когда обладаешь такой женщиной, как ты. Скорее всего, можно помереть от бессонницы. Впрочем, я считаю, что это лучшая из смертей. Представляешь, моя радость, как это гнусно слышать — помер от грудной жабы. Брр! Сразу веет чем-то болотным, мерзким, склизким. Кстати, а где ты живешь?

— А мы уже почти пришли. Дорогой, видишь желтый дом с колоннами? — показала барышня рукой в конец переулка, где тусклым желтым светом горели уличные фонари.

— Так, вижу.

— Это и есть мой дом. Моя спальня на втором этаже.

— Проживание в таком особняке наверняка обходится в значительную сумму? — осторожно поинтересовался Лесснер.

— Разумеется, но ты же мне помогаешь. Иначе мне пришлось бы перебираться в дешевенькую гостиницу, а то и вовсе в номера, — звонко расхохоталась дама.

— Ах ты, какая проказница! — изумился Лесснер и предпринял еще одну попытку приобнять барышню. В этот раз более удачную. Почувствовав под пальцами упругое нежное тело, неожиданно для самого себя Лесснер разволновался и произнес глуховато: — Чем ты еще хочешь меня удивить?

Неожиданно на аллею вышел крупный бородач, шевельнул могучими длинными руками и произнес басовито:

— Барин, ты пошто все девицу беспричинными вопросами донимаешь? Устала она от тебя, барин!

— Кто вы такой и по какому праву…

Могучий дядька сделал шаг вперед, и Лесснер рассмотрел его грубоватые черты — перед ним был определенно далеко не самый изысканный образец человеческой природы.

— Кличут меня Заноза, барин. Ежели желаешь, можешь так и называть, не обижусь. А ремесло наше скверное, убивец я, — произнес он обыкновенно. — За душегубство и на каторге просидел без малого двадцать лет. Да ты, барин, не тряси губой-то, мы почем зря не убиваем. Ежели ты достанешь нас, тогда другое дело. Так ведь, робята? — посмотрел он через плечо куда-то в сторону зарослей.

Лесснер обернулся — на дороге стояло еще трое детин с хмурыми физиономиями.

— Позвольте объясниться, господа, это какое-то недоразумение. Давайте разойдемся, у меня при себе ничего нет. Вы меня не за того приняли, господа… Ксюша, вы только не беспокойтесь, я сумею договориться с этими достойными господами, — повернулся банкир к девице. Но, на его удивление, он не обнаружил испуганных глаз — барышня выглядела совершенно невозмутимой. Банкиру даже показалось, что на ее тонких губах скользнуло нечто напоминающее улыбку.

Заноза неожиданно подобрел:

— Видала, Ксюша, какой кавалер, на Хитровке ты такого не встретишь.

Барышня уверенно освободилась от объятий банкира и враждебно произнесла:

— Хватит ломать комедию, Заноза, — и, повернувшись к Георгу Рудольфовичу, произнесла: — Я вынуждена разочаровать вас, барон, я совсем не та, за которую вы меня принимаете. Хочу еще добавить, что я стою очень много денег. Но мне с вами было хорошо!

— Как?! — задохнулся Лесснер от нахлынувших чувств. — Вы тоже! Боже мой, как я ошибался!

— Да, мой милый друг, я ничем не лучше вот этого Занозы. Разве что не выхожу с кистенем на большую дорогу, — и, посмотрев на Занозу, который по-прежнему продолжал загораживать дорогу, красотка продолжала: — Я вас оставлю, мальчики, только просьба, не очень шалите. У меня на сегодняшний вечер запланировано еще одно свидание.

— Так куда же ты, Ксюша? — вежливо поинтересовался Заноза, обмазав диковатым взглядом ее ладную фигуру.

— На кудыкину гору, там меня дожидается один очень милый маркиз. Он обещал мне купить замок на Лазурном побережье. Так что желаю вам мило провести время, ребята!

— Может, тебе провожатого дать? — заботливо поинтересовался Заноза.

— Ну что ты, разве меня кто-то осмелится тронуть, это честную барышню-то? А потом, Заноза, ты, видно, позабыл, я ведь Ксюша с Грузин!

— И то верно. — В голосе уркача прозвучали уважительные нотки.

— А если все-таки встретится насильник, так я не буду отказываться от удовольствия, — неожиданно весело закончила девушка и заторопилась по узкой аллее.

— Вот стерва! — выругался барон.

— Это ты напрасно, барин, — протянул с упреком Заноза. — На вид-то благочестивый, а сам такими поносными словами выражаешься. Просто каждый своим ремеслом занимается. Я вот копейку на большой дороге с купцов трясу да головы им отворачиваю. А Ксюша клиентов заманивает да нам их сдает. Так что ей еще спасибо сказать нужно. А ты что думал, барин, за просто так такую красотулю мять можно? — неожиданно поинтересовался Заноза. — То-то!

— Господа, давайте с вами поговорим откровенно, — заторопился Лесснер. — Я вижу, что вы люди серьезные. Я тоже умею держать слово. Поверьте, я человек состоятельный и сумею вас по-настоящему отблагодарить. Сколько вы хотите за мое освобождение? Сто тысяч?.. Двести тысяч?.. Называйте любую цену, я весь к вашим услугам, — обернулся Лесснер к троим мужчинам, стоящим за его спиной, как бы желая заполучить в их лице поддержку.

— Что же ты нас, барин, обижаешь? — с укоризной протянул Заноза. — Неужели ты нас за каких-то мелких мазуриков принял. Я же сказал тебе, что мы убивцы и по мелкому делу не промышляем.

— Что вы от меня хотите?

— Ты бы нам шифр сказал от своего хитрого сейфа!

— Что?! — выдохнул Лесснер.

— А чего ты так кипятишься, барин? Ой, напрасно, я тебе скажу, ой, напрасно! Ты ведь меня очень огорчить можешь, — мягко укорил Заноза Лесснера. — Ночь-то тихая, глухая, разбойная, прямо тебе скажу, а вокруг ни души. Как бы ненароком чего дурного с тобой не приключилось.

— Я не знаю шифр сейфа!

Заноза сделал вперед шаг, заставив барона слегка попятиться.

— Напрасно ты так с нами шутейно, барин, чай, мы не дураки какие. А потом об этом сейфе ты Ксюше рассказывал. Говорил о том, что, кроме тебя, шифр сейфа еще три человека знают.

— Мерзавка! — заскрежетал зубами барон.

— Вижу, короткого разговора у нас с тобой, барин, не получается. Жаль. Вот что, робята, кидайте барину мешок на голову. А ты не шибко-то ерепенься, — строго наказал Заноза, — а то поленом по макушке получишь.

Трое грабителей, стоявших до этого за его спиной неподвижными чурбанами, разом зашевелились и угрожающе обступили Лесснера. Только теперь барон заметил, что один из них сжимал в руке мешок, у другого была длинная веревка.

— Господа, давайте по-хорошему. Господа, давайте поговорим без насилия.

— Барин, ты бы уж не шибко кричал, — сердечно посоветовал широколобый с короткими руками, — в этой глухомани тебя никто не услышит, а нам неудобство доставить можешь. Мы же люди беспокойные и одной оплеухой не обойдемся. Так что посиди себе смирнехонько в мешке. Не прими за оскорбление.

— Ну что застыли, идолы окаянные! — прикрикнул на разбойников Заноза. — Перед барином меня позорите! Кидайте господину мешок на голову.

Лесснер руками пытался защититься от пыльной мешковины, но короткий удар в живот заставил его крепко задуматься о глотке воздуха, и он отчаянно зашевелил губами, пытаясь заполучить в легкие живительную порцию кислорода…

Откуда-то сверху раздавался размеренный бас Занозы, для которого подобный разбой являлся обыкновенным делом, точно таким же, как для самого Лесснера субботние вояжи в ресторан «Яр».

— Ты уж не больно шибко-то усердствуй. Старик-то немощный. Так ведь и помереть может, не хотелось бы еще одно убивство на себя брать. Упаси господи мою грешную душу, — тяжко выдохнул разбойник, видно вспомнив зараз всех невинноубиенных.

Лесснер ощутил тухловатый картофельный запах. Крепкая веревка стянула руки у туловища, и двое молодцов под грубоватое напутствие Занозы с негромким чертыханием забросили его на плечи.

— В повозку его, да не расшибите! Это вам не мешок с деньгами, а банкир, — грубовато пошутил Заноза, — прошу не путать.

Раздался негромкий смех, и в следующее мгновение старик почувствовал, как его опрокинули на что-то жесткое.

— Пошла, родимая. Но! — раздался голос Занозы.

Под Лесснером что-то протяжно заскрипело, очень напоминая стон рассохшихся половиц, а потом он понял, что его куда-то увозят.

Дорога казалась бесконечной, а когда он вновь услышал голос разбойника: «Тпру, стоять, милая, вот мы и приехали!» — показалось, что они подъехали к вратам ада.

— Вот что, други, — продолжал басить Заноза, — скидайте с него мешок, да поосторожнее!

С Георга Рудольфовича стянули мешок.

— Господи! — невольно выдохнул он.

Разбойнички завезли его на старое заброшенное кладбище. Покосившиеся и почерневшие от безвременья кресты представляли унылое зрелище. Некоторые могилы были разрыты, и, глядя на комья слежавшейся земли, охотно верилось, что по ночам упыри покидают склепы, чтобы сполна подышать вольным воздухом.

Разбойники подтолкнули банкира к одной из могил.

— Посмотри сюда! — приказал Заноза, ткнув пальцем в самое дно ямы.

Георг Рудольфович, преодолевая в себе страх, заглянул в глубину ямы. Она была большой, метра два с половиной, самое дно устилала темно-красная глина. Борта ямы слегка осыпались, смешавшись с черноземом.

— Нравится? Это твоя могила, Лесснер! — почти дружески сообщил Заноза. — Вижу, что впечатляет: рожа у тебя больно кислой сделалась. Видно, не приглянулась покойницкая яма. А ты думал, что тебя похоронят в родовом склепе и многочисленная родня будет приносить на твою могилку цветы? — Заноза печально вздохнул. — Мы предполагаем, а Бог располагает. Ты думаешь, я рассчитывал когда-нибудь убивцем быть? Нет, господин хороший, так оно само вышло. Убивать мы тебя не станем, — махнул рукой Заноза, — так и быть уж… Мы тебя живого в гроб положим. Лежать тебе будет неудобно поначалу, будешь ворочаться. Оно и понятно, гроб ведь не бельэтаж, а потом уляжешься поудобнее, положишь руки на живот, да и заснешь навеки. Ну так как, господин хороший, вспомнил номер сейфа или опять на беспамятство жаловаться станешь?

— Господа, поймите меня правильно, это не только мой секрет, — как можно дружелюбнее начал Лесснер. Он слышал о том, что грабителей следует разговорить и тогда есть шанс не только уцелеть, но и спасти сбережения. Вот только беседа получается мрачноватой. Лесснер не отводил глаз от занозистых стенок гроба. Скорее всего, это был самый обыкновенный ящик, в котором городские дворники любят держать нехитрую утварь — лопаты да метлы. — Я связан определенными обязательствами…

— Вяжите его, да и в гроб, чего еще с ним разговаривать, — очень просто решил разбойник.

Лесснер почувствовал, как крепкие пальцы ухватили его за локти и поволокли в сторону ямы, которая сейчас напоминала огромный зев. Вот захлопнется черная пасть и проглотит его навсегда.

— Постойте, господа, я вспомнил! — закричал истошно Лесснер. — Вспомнил!

— Отпустите его! — великодушно распорядился Заноза. — Ну, слушаем тебя.

— Шифр сейфа… ноль ноль семьсот тридцать три… сорок четыре.

— Ну смотри, барин, — строго погрозил пальцем Заноза, — ежели обманул, не уйти тебе дальше этого кладбища.

— Позвольте, господа?! Вы меня что, собираетесь здесь держать?! — Глаза Лесснера в ужасе округлились.

— Ну почему здесь? — почти обиделся Заноза. — Мы что, изверги какие, чтобы доброго человека около могилы томить? Пусть даже если это его могила. Так ведь, господа? — повернулся он к своим молчаливым спутникам.

— Все верно, Заноза, — миролюбиво протянул один из них, тот, что был постарше, с короткими волосатыми пальцами. — Что мы, злыдни, что ли, какие-то? Понимаем ведь. Просто так человека жизни лишать тоже не годится. Вот ежели он не то сказал, тогда другой спрос, — сурово посмотрел он на банкира.

— Послушайте, господа, я еще не все сказал, первые три цифры набираются большим колесом, а остальные маленьким, но никак наоборот. Если вы сделаете что-нибудь не так, то мгновенно сработает сигнализация. Смотрите, не ошибитесь.

— Уж постараемся. Ты все слышал, Лапа? — строго посмотрел Заноза на коротышку с волосатыми пальцами.

— А как же!

— Вот и передай кому надобно. А мы здесь ждать будем. Ну чего же ты застыл, господин, я же тебе сказал, что здесь сторожка имеется. Конечно, это тебе не номера в «Метрополе», но пару деньков провести можно без страха. А мы люди смирные и докучать своим обществом не станем. — Заноза неторопливо побрел по дорожке. Следом, подгоняемый тремя неразговорчивыми спутниками, плелся Лесснер. Он старался не смотреть по сторонам, но покосившиеся кресты зловещим образом притягивали его взгляд. Банкира до озноба пробирал ужас от одной только мысли, что под прогнившим крестом могло лежать его бренное тело.

Глава 33

— Господа, покупайте газеты! Последние новости — ограблен банк! Вскрыт сейф, ранее считавшийся неприступным! — восторженно орал малый лет двенадцати, размахивая над головой ворохом газет.

На его лице было запечатлено необычайное счастье. От каждой дюжины проданных газет он имел полкопеечки, а если дела пойдут и дальше так же бойко, то можно будет прикупить папирос и фунт халвы. За прошедшие полчаса ему удалось продать почти четыре пачки, а это без малого целая полтина.

— Банкира Лесснера продержали два дня на кладбище! — что есть мочи орал малец, стараясь перекричать сотоварищей на противоположном конце улицы.

Себя он считал профессионалом в газетной торговле и на ровесников, торгующих какой-то месяц, посматривал почти покровительственно. Кроме громкого голоса, напористого характера, здесь обязательно должно быть призвание и нюх на потенциального покупателя. Малец мечтал когда-нибудь издавать газетенку и иметь в посыльных три дюжины таких же расторопных распространителей, как и он сам.

Мальчуганам, торгующим на противоположной стороне улицы, деньги тоже были необходимы, и они что есть мочи выкрикивали броские заголовки:

— Новый удар по банковскому делу!

— Банкир Лесснер подвергался насилию!

Мальчуганы зубастыми окунями шастали в толпе и назойливо предлагали последние новости:

— Господа, берите газетку, не пожалеете! Всего за две копеечки вы узнаете об ограблении века!

— Банкир выдал тайну сейфа, читайте подробности в «Московских ведомостях»!

День был на редкость удачный. Газеты расходились мгновенно, и каждый из сорванцов втайне мечтал о парочке громких ограблений.

* * *

— Послушайте, что я, по-вашему, должен был делать? Я уже вам говорил неоднократно, что мне показали не только мой предполагаемый гроб, но и могилу. Или вы всерьез думаете, что меня пытались просто напугать? Как бы не так! Достаточно только посмотреть на покосившиеся кресты, чтобы понять — все это крайне серьезно! Да, я хочу жить и не скрываю этого, — подбородок Лесснера негодующе задрожал. — У меня имеются кое-какие планы на жизнь. Или вы думаете, что приятно жить только в расцвете сил?

Аристов старался сохранить сочувствующее выражение. Хотя подобные потуги давались ему очень непросто. Чувствовал, еще несколько минут насилия над собственным характером — и он зайдется истерическим смехом. Все жизненные замыслы банкира Лесснера сводились к двум вещам, и тем самым он мало чем отличался от любого другого: затащить нежную красотку под балдахин двуспальной кровати, да вот еще слупить с клиентов как можно большую копейку.

Григорий Васильевич поинтересовался как можно мягче:

— Ну вспомните, как они выглядели? Может быть, имеются какие-то особые приметы?

Лесснер вскочил со стула, нервно прошелся по ковровой дорожке и проговорил:

— Вы что думаете? Я их разглядывал? Все мои мысли были заняты собственной безопасностью. Я только и думал о том, как бы выбраться живым с этого кладбища. Признаюсь вам откровенно, соседство с покойничками не добавляло мне оптимизма.

— И за это время вы их никак не рассмотрели? — не переставал удивляться Григорий Васильевич.

— Поверьте мне, в их физиономиях не было ничего интересного, чтобы их рассматривать. Обыкновенные разбойные рожи, какие встречаются только на больших дорогах.

Через приоткрытые окна в кабинет доносились истошные голоса газетчиков, продолжающих выкрикивать заголовки.

— Ради бога, пожалейте меня! — взмолился банкир, выбросив вверх руки. — Прикройте, наконец, окно! Еще немного этого истошного ора, и даже самые неверующие поверят в то, будто бы я с «фомичом» наперевес в прошлую ночь ограбил собственный банк.

— Ну что вы так переживаете, — искренне посочувствовал генерал. — Все образуется.

Он поднялся из черного глубокого кресла и плотно прикрыл окна.

— Я разорен! Мой банк потерял репутацию, а вы говорите — образуется. А может, вы меня считаете настолько наивным, что я поверю в сказку, будто бы злодей сжалится, наконец, над моими мучениями и вернет все награбленное?

Отчаянные крики уличных сорванцов доносились до ушей банкира даже через плотно закрытые окна. Казалось, ребятки нарочно сбежались со всего города в Малый Гнездниковский переулок, чтобы, срывая голоса, досадить Лесснеру.

— И все-таки вернемся к началу нашего разговора. Как выглядит этот Заноза?

— Обыкновенно выглядит. Типичный хитрованец в заплатанных штанах. Но физиономия! — вскричал старик немец. — С такой рожей бывают только убийцы. Наверняка он за стол не садится без того, чтобы не сгубить десяток невинных душ.

Генерал невольно улыбнулся:

— Мне приходилось встречать преступников и с ангельскими лицами. Так что само по себе это мало что значит. Как он выглядел? Худой, толстый? Носил ли усы, бороду? Какого роста? Припомните, пожалуйста, Георг Рудольфович, это очень важно.

На лице Лесснера отобразилась печаль. Он даже на мгновение закрыл глаза.

— Я понимаю, о чем вы спрашиваете. Не считайте меня полным глупцом. Просто, знаете ли, бывает так, что распирает от нахлынувших чувств, и все тут. Заноза высок, необычайно худ, имеет длинные руки, свисающие почти до колен. Именно поэтому он напоминает орангутанга. Ладони широкие, приспособленные для того, чтобы взять за горло да сдавить крепенько. Брови мохнатые, густые. Как уставится черными глазищами, так даже и не моргнет. Как будто бы всю душу наизнанку выворачивает.

— Живописно, — постучал пальцами по столу генерал. — А другие не запомнились?

— Другие пожиже. Все они при Занозе состоят. В нем чувствуется характер. Один из его молодцов росточка небольшого, с огромной, похожей на кочан капусты головой. Голоса я его за эти два дня не слышал. Мне даже показалось, что он глухой. Второй немного выше среднего роста. С русыми волосами. Торчали они из него, будто бы слежавшаяся пакля какая-то. Его бы я сразу узнал! На вид ему было лет тридцать.

— Ну а третий?

— Третий молодой, — Лесснер сцепил пальцы в замок. Он успокоился совсем. О недавнем возбуждении напоминал только румянец на щеках. — От силы лет двадцать… Знаете ли, встречаются такие жеребцы в косоворотках, которые ходят по базару да щиплют баб. Вот он из такой породы.

Григорий Васильевич поднялся, протянул руку и произнес:

— Спасибо, вы нам очень помогли. И еще один вопрос.

— Я слушаю, — Лесснер сдержанно пожал протянутую руку.

— Меня интересует, как он сумел проникнуть в ваш банк незамеченным. Вы что, создали ему для этого все условия?

— Вы меня озадачили. Действительно, он дважды проникал в наш банк. Почему я так уверенно об этом говорю? А потому что на сейфе были установлены особые метки и он их зацепил.

— И вы не сообщили полиции?

— Тогда я решил, что это сделал случайно кто-то из сотрудников.

— Ладно, что это за метки?

— Мы прикрепили на сейф несколько волосков. Так вот, потом они исчезли.

— Понятно, дальше, — проговорил негромко генерал.

— Ну и второй раз… вы знаете, чем закончился к нам его визит.

— Не продолжайте. Не смею вас больше задерживать.

Лесснер поднялся и с явным облегчением пошел к выходу. Аристов аккуратно ухватил банкира за локоток:

— Лучше мне скажите, почему вы не обратили на это особого внимания?

Лесснер выглядел обескураженным:

— Честно говоря, даже и не знаю. Может, это произошло потому, что я уже не ждал вторжения. Нам всем показалось, что такой сейф медвежатнику не по зубам. Вот мы и расслабились.

— Да, да, знаю, можете не продолжать. А вы не задавались вопросом: каким образом он попал в ваш банк? И представьте себе, как он это проделал в высшей степени виртуозно! Явился в здание с двумя саквояжами, знал, что в это время никого не будет, кроме сторожей. Представился специалистом по электрической проводке и, пока ваша охрана распивала из самовара чай, он беспрепятственно выпотрошил сейф. Очень мило попрощался с охраной, сел в поджидавшую его пролетку, стоящую у самого входа, и был таков! Вот хитрец! Похоже, что в банке у него был помощник, без которого он не сумел бы совершить ограбление. И я думаю, что, скорее всего, это была женщина.

— Женщина? — Брови Лесснера изогнулись. Он и не пытался скрывать своего недоумения.

— У меня имеются кое-какие основания предполагать, что это была именно женщина. На вид ей не больше двадцати пяти лет, высокая, с очень стройной фигурой, русые волосы, голубые глаза. Весьма недурна собой…

— Постойте! Именно такую женщину я принял на работу за месяц до ограбления. Господи, откуда вам известно?

Генерал улыбнулся:

— У нас есть кое-какие свои профессиональные секреты. Я бы не хотел их раскрывать…

Разумеется, Лесснер не мог позабыть эту девушку. Она напоминала очень примерную воспитанницу женского монастыря с очень строгим уставом, и банкиру хотелось узнать, сумеет ли она сохранить свою благочинность, оставшись с ним наедине. Георг Рудольфович дважды делал весьма откровенные намеки по поводу содержательного продолжения рабочего дня. Но барышня только отводила глаза в сторону.

— Боже мой! — всплеснул руками Лесснер. — Никогда бы не подумал. Такое ангельское лицо.

— Мы предполагаем, что она подельница грабителя.

— Кто бы мог подумать! — всерьез удивился Лесснер. — В глазах такая чистота. Боже мой!

— Если вам станет что-нибудь еще известно по этому делу, прошу обращаться в наше заведение.

— Непременно! — тряс Лесснер руку генерала. — Это надо же, ну кто бы мог подумать! Знаете, а я покидаю ваше заведение с облегчением. У меня такое ощущение, как будто бы я просидел сутки в приемнике-распределителе.

Аристов невольно расхохотался:

— Нечто подобное я испытываю, когда захожу в банк. Мне всегда кажется, что сейчас появится управляющий и объявит, что у меня аннулирован счет.

Глава 34

— Итак, сударь, что мы имеем? — Аристов указал Ксенофонтову на стул.

Влас Всеволодович, по обыкновению, сел на самый краешек — верный способ убедить начальство в чинопочитании и гарантия того, что он никогда не сумеет прочесть крамольные мысли своего подчиненного.

Не далее как вчерашним вечером Власа Всеволодовича вызывал директор департамента полиции господин Ракитов. Он угостил Ксенофонтова толстой сигарой стоимостью по три рубля за штуку, что само по себе было высшей степенью его расположения, и откровенно заявил, что господин Аристов ему становится в тягость. Он, дескать, устал от его бесконечных любовных похождений, о которых во всеуслышание судачат по всей Москве; его раздражают мелкие страстишки Григория Васильевича, такие, как карты и бега, но самый его скверный грех заключается в том, что следствие по ограблению банков стоит на месте и это несмотря на то, что в скорейшем его завершении заинтересован сам император. Ракитов весьма прозрачно намекал, что хотел бы видеть на месте Аристова человека по-настоящему достойного, за которым водился бы только один грех — умение работать по двадцать пять часов в сутки. Но вот беда, если потеснить Аристова с насиженного места, то могут поднять бунт все московские дамы, с которыми он когда-то был в очень близких отношениях. Этот список может значительно пополниться за счет овдовевших генеральш, не утративших своего влияния в свете, не преминут в роли спасительниц выступить и княгини, которым он тоже оказал немало любезностей. Ракитов сделал заговорщицкое лицо и, чуть подавшись вперед, заговорил о том, что в покровительницах у господина Аристова имеется даже одна великая княгиня. На прощание Ракитов крепко пожал руку Власу Всеволодовичу и как бы между прочим наказал, чтобы он присматривал за своим начальником, что, разумеется, в дальнейшем сыграет немалую роль в его собственной карьере, и вообще очень неплохо иметь в отделе розыскных дел человека, на которого можно положиться всецело.

…Сейчас Ксенофонтов понимал, что Григорий Васильевич почти целиком находится в его власти и достаточно только шепнуть на ушко Ракитову, что два вечера подряд начальник уголовной полиции провел за карточным столом, его положение значительно пошатнется.

И эта тайная власть над своим начальником доставляла Ксенофонтову несказанное удовольствие. Важно придать лицу как можно большую кротость, тогда он никогда не догадается о шалостях своего подчиненного.

Генерал Аристов удобно расположился в кресле, казалось, что оно было создано специально для него. Тяжелые мускулистые руки лежали поверх широких подлокотников; голову небрежно откинул назад, едва наклонившись, пытливо посматривал на собеседника; правую ногу он забросил на левую и размеренно помахивал носком.

— Последние два дня господин Родионов, — начал Влас Всеволодович, — вел себя очень тихо. Можно сказать, все это время был на виду. В основном вел светский образ жизни: играл в карты. Ему везло, в общей сложности пополнил свои капиталы на двадцать тысяч рублей.

— Господин Родионов очень везуч. Ладно, опустим подробности, что было дальше?

Влас Всеволодович не сводил взгляда с правой ноги Аристова. Светло-коричневые ботинки были начищены до блеска, и создавалось впечатление, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

— У него имеется небольшая квартирка на Моховой. Полдня он просидел там, вечером отправился в Художественный театр.

— Вы уверены, что он никуда не отлучался из дома?

— Абсолютно! — убежденно произнес Ксенофонтов. — Мои люди не сводили с его дома глаз и даже проводили в Художественный театр, где он занял место в партере. После окончания спектакля он в сопровождении красивой барышни отправился к себе на Моховую. Там они оставались до утра.

— Понятно, — Аристов вскинул бодро ногой, после чего уверенно поднялся и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. — Я уверен, что это он. Я наводил кое-какие справки, одно время он учился в Берлинском университете, постигал, так сказать, науки. В это же самое время совершались ограбления банков. У меня есть основания подозревать, что это его рук дело. Представьте себе студента, который в дневное время посещает лекции, а по ночам подбирает отмычки к замкам сейфов. Тем не менее в учебе он преуспел и блестяще закончил курс.

— Позвольте задать вопрос: откуда у вас такие данные?

— Фотографии, голубчик мой, фотографии! — Аристов подошел к столу, развязал одну из папок и вытащил из нее конверт с фотографиями. — Посмотрите сюда повнимательнее. Здесь он совсем молодой. Двадцать лет. Внешность херувима. Но советую вам не обольщаться наружностью этого господина. Предположительно за ним десяток выпотрошенных банков в Германии. А надо сказать, полиция там весьма бдительная. Под подозрение он попал на третий год учебы в университете, но против него не было никаких улик. Правда, наблюдалась одна странная закономерность: он неизменно открывал счет в банке, который хотел ограбить. Именно этот факт и позволил берлинской полиции выйти на его след. Но дело этим закончилось. Если не считать того, что его дважды задерживали, но оба раза у него обнаруживалось крепкое алиби: в первый раз он был на балу, где его видели десятка полтора человек, а второй раз он находился в театре. Его пришлось отпустить. И вот теперь он находится в России и, похоже, совсем не собирается отказываться от своего преступного ремесла и тем более менять свою фамилию. А теперь, мой друг, взгляните на эту фотографию. Здесь он возмужал. Я бы даже сказал, заматерел. Хорош, не правда ли? Очень непростой экземпляр. В своем деле он уникален.

Ксенофонтов взял фотографию, выполненную известным московским мастером. В нижнем правом углу стояла дата изготовления и фамилия. В целом фотография больше напоминала произведение искусства: отретушированная, умело затонированная, она запросто могла бы украсить витрину любого фотографического салона. У мужчины, запечатленного на фотографии, была очень породистая внешность. Он походил на светского льва, от которого млеют не только женщины среднего возраста, в достатке вкусившие плотских утех, но и их подрастающие дочери, жаждущие матушкиных приключений.

— Хорош, — сдержанно согласился Ксенофонтов.

— Хочу заметить, что я знаком с ним лично.

— Вот как? — удивился Ксенофонтов.

— Однажды он мне одолжил некоторую сумму.

Ксенофонтов постарался не выразить удивления, хотя признание Аристова его позабавило.

— Это случается, — усилием воли он сумел погасить улыбку.

— Так вот, мужчина с такой внешностью обречен на успех у женщин. Он вызывает доверие. Теперь я уверен в том, что человек, которого мы ищем, и есть господин Родионов. Значит, вы говорите, что в последнее время он ни с кем не контактировал?

Ксенофонтов отрицательно покачал головой:

— Абсолютно! Ну, если не считать парочку нищих, которым он дал милостыню.

— Вот как? Любопытно. Выходит, что он занимается еще и благотворительностью. А вы, случаем, не думали, что это именно те люди, через которых он получает информацию? В первых двух случаях тоже фигурируют нищие. Я вам советую присмотреться к ним поближе.

— Слушаюсь, — кивнул Ксенофонтов.

— Так вы говорите, что в тот день, когда произошло ограбление, из дома никто не выходил?

Ксенофонтов слегка поерзал на стуле — острый край начинал досаждать ему.

— Никак нет… Впрочем, как мне докладывали, около часу ночи из соседнего подъезда вышел старик. Но он не заинтересовал филеров. На него не обратили бы внимания вообще, если бы случайно не облаяла уличная собака. Она так рьяно наскакивала на беднягу, что один из филеров даже бросился ему на помощь.

— Сделайте вот что, проверьте его квартиру. Под любым предлогом! Сдается мне, что этот старичок и есть наш господин Родионов. Скорее всего, там вы его не найдете, он уже сменил прежнее житье.

— Проверим.

— И не сводите с Родионова глаз, что-то мне подсказывает, что это далеко не последнее приключение нашего дорогого друга.

Глава 35

На Моховую Влас Всеволодович решил явиться лично. Хозяйкой дома оказалась крупная женщина лет сорока с небольшим, горделиво несшая перед собой необъятный бюст. Наверняка он являлся главным предметом гордости пышнотелой хозяйки. Голос у нее оказался басовитый и командирский. Слушая такую женщину, невольно хотелось вытянуться в струнку и проорать во все горло:

— Будет исполнено, ваше благородие!

Ксенофонтов поступил иначе. Он любезно улыбнулся и вежливо поинтересовался:

— Нельзя ли у вас снять комнату?

— Вы пришли по адресу. У меня лучшие квартиры во всем городе.

Ксенофонтов старался сохранять серьезность — очень знакомый тип женщин. Власа Всеволодовича, словно мотылька на огонь, манило к таким распорядительным хозяйкам.

— Чего вы улыбаетесь? Я вам говорю это совершенно серьезно. Комнаты у меня чистые, опрятные, прислуга умелая. Беру я умеренно. Вы видели таблички на дверях? Какие люди у меня здесь живут! — Женщина закатила глаза. — Артисты, приказчики. Есть даже один майор в отставке. Уверяю вас, вы не пожалеете!

— Я обратил внимание, — перебил ее Влас Всеволодович. — Мне действительно очень подходят ваши комнаты.

Он даже осмотрелся по сторонам, всем своим видом демонстрируя заинтересованность. И вместе с тем приходилось выполнять почти немыслимую задачу — стараться не замечать ветхих обоев и истертых до дыр не одним поколением постояльцев ковровых дорожек. Странно, что в таком доме мог остановиться господин Родионов…

— Не сомневаюсь, — пробасила хозяйка. — У нас есть комната с видом на…

— А у вас не будет, скажем, квартиры с отдельным выходом в соседний подъезд? Я мужчина одинокий, и, сами понимаете, у меня бывают романтические встречи. В первую очередь важно не скомпрометировать порядочную женщину. Ну, вы понимаете, о чем я говорю, — томным голосом пропел Ксенофонтов.

Хозяйка поправила прическу, отчего ее необъятная грудь пришла в волнение, и потребовалось не менее минуты, прежде чем ее пышные телеса успокоились окончательно.

— Ах вы, баловник! — кокетливо произнесла хозяйка. Ее взгляд заинтересованно скользнул по фигуре Ксенофонтова. Кажется, она определила его как очень справного мужчину. — Разумеется, у меня имеется такая квартира. Как раз вчера днем ее освободил очень прилежный господин. Платил он исправно и даже внес аванс за первую неделю, — со значением посмотрела она на Ксенофонтова.

— Мне бы хотелось посмотреть апартаменты, — улыбнулся Влас Всеволодович, невзначай остановив взгляд на прелестях хозяйки.

— Ну пойдемте за мной.

Квартира, которую снимал Родионов, оказалась не в пример чище предыдущих. Комнаты были обставлены со вкусом в стиле эпохи Екатерины Великой. Квартира служила украшением дома, и охотно верилось, что в подобное гнездышко Савелий Николаевич наведывался каждый вечер.

— Недурно, — коротко заметил Ксенофонтов. — А где же та дверца, что ведет в соседний подъезд?

— Ах, это! — разочарованно произнесла хозяйка, погасив томный взгляд. — Она спрятана вот за этими часами.

Хозяйка подошла к огромным стенным часам со скучающими ангелочками по обе стороны циферблата и, повернув трижды ключ против часовой стрелки, торжественно объявила:

— Прошу!

Где-то в глубине стены слегка скрипнул механизм, и часы плавно отъехали от стены. Ксенофонтов протиснулся в образовавшийся проем и оказался в соседней комнате. Она выглядела просторной, на окнах тяжелые портьеры, на которых были вышиты два петуха — красного и желтого цвета. Комната была обставлена в стиле Древней Руси: от каждого предмета так и попахивало стариной. Даже часы на столе с одной стрелкой, какие были в ходу в середине шестнадцатого века. Ксенофонтов не удивился бы, если б вдруг из глубины комнаты к нему навстречу шагнули бы два стрельца с бердышами на плечах и без долгих разговоров спровадили бы в пытошную.

Напротив — еще одна дверь. Эта вела в подъезд. Именно через нее господин Родионов и уходил.

— Прекрасно! Ну просто великолепно! — не сдержал чувств Ксенофонтов.

В нем пробудился азарт ищейки, и он, подобно доберману-пинчеру, готов был броситься по свежевытоптанному следу.

Хозяйка по-своему оценила восторг Власа Всеволодовича и, вскинув грудь высоко вверх, воскликнула:

— Вы представляете, сколько мне это стоило денег! Одни только вышитые петухи обошлись в пятьдесят рублев. Однако чего только не сделаешь для удобства квартирантов. А какие дивные шелка! Вы только взгляните, какое у них качество!

— Да, да. Так, значит, вы говорите, что ваш постоялец съехал вчера?

— Да, вчера. Так вы будете брать?

— А сколько это будет стоить?

— Ну… С вас я возьму немного. Вы человек, видно, порядочный. Вам это обойдется в каких-то двадцать пять рублей.

Взгляд Ксенофонтова неожиданно погрустнел.

— Простите, мадам, но сегодня я не готов к такому разговору. Признаюсь вам, у меня некоторые финансовые затруднения.

— Что?!

Хозяйка дома буквально задыхалась от злобы. Ее грудь, словно кузнечные мехи, то поднималась вверх, то тяжелыми глыбинами срывалась к подножию.

— Понимаете, сударыня…

— Я на вас потратила столько времени. А вы!.. Какая неблагодарность! — Хозяйка дома надвигалась на Ксенофонтова так же неотвратимо, как грядущие неприятности по службе.

Влас Всеволодович хорошо знал подобный тип женщин. Сейчас, как свалившийся с кручи валун, она задвинет его куда-нибудь в угол, оставив всего лишь небольшое пространство где-нибудь между грудами белья, и примется добивать его истошными воплями. Ксенофонтов напоминал боксера на ринге — совершил весьма искусный скачок в центр комнаты и, выбрав пространство для маневра, объявил:

— Сударыня, не извольте так беспокоиться, деньги я вам принесу через месяц.

— Подите во-он!! — заорала домоправительница, вытянувшись.

Теперь она напоминала бравого строевого гренадера, выражавшего нешуточный восторг по поводу появления начальства. В это запросто можно было поверить, если бы не молнии в глазах, каждая из которых способна испепелить господина Ксенофонтова до корней волос.

— Какая жалость, выходит, нашему роману не суждено разгореться, — печально выдохнул Ксенофонтов и отошел еще на один шаг к двери.

— Во-он!!

Влас Всеволодович взялся за тяжелую медную ручку и произнес:

— Покорно удаляюсь.

Все-таки надо отдать должное Аристову — интуиция его не подвела, и если быть объективным, то он находится на своем месте. Нужно быть гением сыска, чтобы контролировать одновременно десятки дел и помнить мельчайшие детали.

Неожиданно он расхохотался. Домовладелица была точной копией его жены. Единственное, чего ей не хватало, так это зажатой в руке туфли, при помощи которой благоверная устанавливала в доме диктат.

На ошалевшего от счастья господина оглядывались прохожие и, погасив улыбки, торопились по своим делам. Победа была приятной.

* * *

— Уважаемый Матвей Терентьевич, не нужно горячиться, вы уже доказали нам, что в своем деле вы первый, и мы не собираемся ни к кому обращаться, — примирительно произнес Павел Сергеевич Арсеньев, взглянув на рассерженного Точилина. — И даже более того, мы просто умоляем вас, чтобы вы снова взялись за работу. Ваш гонорар теперь будет вдвое выше прежнего.

Матвей Терентьевич продолжал сердиться и недовольно ковырял серебряной вилкой севрюгу. За его спиной стояли двое официантов, один держал на подносе графин со «Смирновкой», другой — с полотенцем через плечо, слегка наклонившись, дожидался возможного распоряжения. Ардальон Акимович Ермилов наказал не отходить от гостей весь вечер, и каждый из них добросовестно выполнял распоряжение хозяина. По их единодушному мнению, Точилин никак не вписывался в богатую обстановку «Эрмитажа». И от остальных клиентов отличался не только дурными манерами, но и чудными заказами. Первое, что пожелал Точилин, перешагнув дорогущий ресторан, так это горохового киселя, чем вызвал невольные улыбки у всех присутствующих. Только официант понимающе кивнул, выслушав заказ с каменным лицом. Всем своим видом он давал понять, что подобное желание для него не в диковинку, хотя последний раз такой заказ он получил лет десять назад, когда только начинал постигать премудрости своего ремесла. Соответствующее меню встречается только в трактирах, переполненных извозчиками, не избалованными господскими разносолами.

Для уха официанта услышать дорогой заказ так же приятно, как для музыканта сыграть сложнейшую партию с первого раза, не взяв при этом ни одной фальшивой ноты. Почти песней звучит фраза: «Мне, любезный, трехлетнюю белугу и чтобы подливка была непременно заправлена на рейнском вине» или: «Приготовь мне, пожалуйста, голубчик, медвежью печень да замочи ее предварительно в кагоре». С одного слова можно распознать настоящего гурмана, а в этом случае совершенно точно можно сказать, что Матвей Терентьевич дальше своего огорода не выходил. И остается только гадать, чем обворожил старый плут хозяина «Эрмитажа», если он повелел обслуживать его самым опытным официантам.

Оба молодца, с карандашиками в руках, смотрели на Точилина с трудно скрываемым интересом. Кто был их клиент, для них оставалось совершеннейшей загадкой. Но по тому, что вокруг него вертелись московские банкиры, можно было предположить, что они имеют честь обслуживать самого министра финансов.

Наконец Точилин отставил в сторону недооцененную севрюгу, всем своим видом демонстрируя, что подобные кулинарные изыски не для его утонченной утробы, и, угрюмо глянув на официанта, согнувшегося в полупоклоне, произнес:

— Ты, милок, мог бы мне услужить?

— К вашим услугам, сударь-с, — с готовностью проговорил официант, молодой мужчина лет тридцати с прямым пробором.

— Ты бы мне налил в тарелочку морковного сока. А то страсть как пить охота.

— Сделаем, — быстро откликнулся официант, сохранив на лице полнейшую серьезность.

Первый заказ был труден. В «Эрмитаже» горохового киселя отродясь не водилось, а потому пришлось упросить ресторанного кучера — большого любителя подобного варева — дать в долг пару пачек лущеного гороха. В этот раз задача тоже была не из простых: к заказу следовало подключить с пяток поваров, которые в течение нескольких минут из четырех фунтов моркови должны выжать сок.

— А может быть, «Смирновочки»? — предложил другой официант, торжественно застывший по правую руку.

— Дело, — мгновенно подобрел Точилин и, взяв двумя пальцами махонькую граненую стопочку, очень умело опрокинул ее в рот. — Хороша! — одобрительно крякнул часовщик. — И холодна!

Компанию Матвею Точилину, кроме Арсеньева, составляли еще два банкира: Некрасов, аппетитно уплетавший заячьи потроха, и Лесснер, за все время беседы проговоривший едва ли пару фраз. Судя по их довольным физиономиям, они радовались аппетиту Точилина и едва ли не собственноручно готовились подкладывать ему в тарелочку горохового киселя.

— По правде говоря, я занят, — словно в раздумье, произнес Точилин.

— Мы увеличим ваш гонорар в два раза, — отложил вилку в сторону Некрасов.

— Хм, — довольно крякнул Точилин.

Старик умело скрывал разгоревшийся азарт. Он готов был работать за идею, но если к этому предлагали еще и некоторые деньги, то отказываться было грех. Он чувствовал в медвежатнике достойного противника, и ему непременно хотелось победить. Где-то он даже был рад представившемуся поединку. Если война — двигатель прогресса, то умный противник позволяет вскрыть собственные ресурсы, о которых даже не подозреваешь.

— Цена подходящая. Только что же вы, Георг Рудольфович, шифр-то им сказали?

— Вас бы туда, милок, — усмехнулся невесело Лесснер. — Со стороны мы все рассуждать мастера. Слава богу, живой, и ладно. И хочу вам сказать, что это очень приятное чувство. Например, могу не только шевелить руками и ногами, но еще вести с вами душеспасительные беседы.

Сидящие за столом невольно улыбнулись — Лесснер был известен своим сарказмом.

— В первую очередь нас интересуют сроки, — произнес Некрасов, стараясь поймать взгляд Точилина.

Но часовщик ни на кого не смотрел, казалось, что все его мысли были заняты морковным соком.

— Непростое это дело. Здесь сначала покумекать нужно, — рассудительно протянул Точилин. — Это вам, господа, не картишками перебрасываться.

— Чтобы в картишки играть, тоже нужно соображение иметь, — неожиданно оскорбился Некрасов. Он едва посмотрел на официанта, и тот отреагировал мгновенно, плеснув в пустую рюмку ледяной «Смирновки». — Вот так вот, братец, — и аккуратно залил в рот водку, закусив ее балычком.

— Дайте мне, господа, месяц. Думаю, что за это время я чего-нибудь придумаю, — пообещал наконец Точилин.

Подошел официант и поставил рядом с Матвеем Терентьевичем глубокую тарелку с морковным соком. На мгновение на его лице отразилось нечто похожее на недоумение: а нужно ли подавать к блюду еще и ложку? Он уже сделал робкое движение, но Точилин предупреждающе изрек:

— Не утруждайся, милок. Я и так сподоблюсь.

Он взял в широкие ладони тарелку и большими уверенными глотками принялся поглощать морковный сок. В эту минуту он напоминал пьяницу, которого иссушило глубокое похмелье, и единственное средство преодолеть болезнь — горьковатый рассол. Он пил страстно и жадно, а ярко-красные струйки тоненькими ручейками стекали за ворот. Все сидящие невольно поморщились, а Матвей Терентьевич, справившись с угощением, довольно крякнул:

— Будет вам сейф. Есть у меня одна задумка.

Глава 36

Мамай сорвал с головы малахай и, глядя прямо в глаза Савелию, произнес:

— Ваше благородие, там у ворот вас какой-то малец дожидается. Я было хотел ему отворот дать, да он уперся и идти не желает. Не уйду, говорит, пока с Савелием Николаевичем не поговорю.

Вид у Мамая был кротким, если не считать глаз, нацеленных прямехонько в переносицу собеседника. Только взгляд и выдавал в нем былого каторжанина. У каждого, кто случайно встречал такой взгляд, на ум приходило предположение, что, кроме дворницкой бляхи, где-то за пазухой он прячет и острый топор.

О своей прежней жизни он рассказывал мало. Но из того, что знал о нем Савелий, следовало, что на тобольской каторге он ходил в «иванах», окруженный многочисленными «рабами». Его власть на тобольской каторге была почти абсолютной. Своих людей он имел даже в администрации, прикармливая их деньгами, которые получал от карточных игроков, стоявших в негласной табели о рангах ниже его на целую ступень.

Каторжные палачи, такие же арестанты, как и он сам, по указу Мамая могли запороть провинившегося насмерть. И частенько беднягу уносили на погост только потому, что он был недружелюбен с «иваном».

Поговаривали, что Мамай за время долгой ссылки не только не порастерял награбленного добра, а, наоборот, приумножил его многократно. Будто бы только одного золота он вывез из Сибири на десяти лошадях, увешанных со всех сторон тяжеленными баулами.

На Хитровке встречались люди, что провели с Мамаем на каторге не один год. Заприметив строгого татарина, они кланялись ему низенько в ноженьки, как это делают крепостные у порога помещичьего дома.

Сейчас Мамай мало чем отличался от прочих дворников, даже бляха на его груди блестела так же ярко.

— Уж не фараон ли он? — усмехнулся Родионов.

— Не похож, Савелий Николаевич, — улыбнулся Мамай, показав золотую фиксу. — На фараонов я насмотрелся изрядно.

— А может, это шпанка у ворот трется? — проговорил Савелий Николаевич.

Татарин улыбнулся еще шире, заметив:

— На шпанок, господин, я тоже насмотрелся. Если бы это была шпанка, так я бы ее метлой от порога отвадил.

— Тогда кто же?

— На «ивана» не тянет. Молод слишком, но за игрока сойдет, — коротко заметил Мамай.

— Что ж, пригласи его, — проговорил Савелий, удобно расположившись на диване.

Через минуту в комнату вошел востроносый человек с виноватой улыбкой. Модный костюм выдавал в нем франта с Тверского бульвара, безжалостно просаживающего батюшкины капиталы. И еще он походил на молодого хлыща, гоняющегося за богатой невестой. Савелий сдержанно улыбнулся, в госте он невольно узнавал себя десятилетней давности.

Незнакомец уверенно сел на стул и скорее заявил, чем поинтересовался:

— Вы Савелий Николаевич Родионов…

Савелий улыбнулся: молодой человек к тому же еще, оказывается, и нагл. В некоторых случаях весьма полезная вещь.

— Предположим. Так с чем вы ко мне пожаловали?

— Мы с вами, как это поудачнее выразиться… коллеги, что ли.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Савелий Родионов.

— Буду с вами откровенен.

— Извольте.

— Вы медвежатник… Я тоже.

— Это как — медвежатник? Охотник, что ли? — невесело поинтересовался Савелий Николаевич.

— Господин Родионов, не нужно играть со мной в наивность. Вы прекрасно знаете, что это такое.

— Объясните, не понял, — натянуто улыбнулся Савелий.

Молодой человек расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и уверенно произнес:

— С удовольствием. Вы специалист по взламыванию сейфов. Подозреваю, что последнее ограбление банка с часовым кодом тоже ваших умелых рук дело.

За порогом, приложив ухо к двери, стоял Мамай. Достаточно будет крикнуть, и дюжий дворник разберет нахала по частям, после чего аккуратно упакует его в чемоданы.

Но Родионов сохранял невозмутимое спокойствие.

— И на чем основаны ваши домыслы?

— А дело в том, что я сам хотел ограбить Первый коммерческий банк. Так же, как и вы, я проникал в здание накануне и даже подобрал отмычки. Но вы опередили меня на три часа. Когда я уже подошел к банку, вы покидали его с чемоданом в руке через запасную дверь. Конечно, вы не можете помнить всех прохожих, но с вами мы столкнулись несколькими минутами позже, когда вы торопились к своему кучеру.

И действительно, Савелий припоминал эту встречу. Не так часто в третьем часу ночи можно увидеть на улице прохожего, озирающегося на каждый угол здания. Поначалу он даже принял его за городового и тотчас вспомнил свои неприятные ощущения, когда пальцы вцепились в рукоять «вальтера». Но когда Савелий понял, что ему никто не собирается выкручивать руки, чтобы отвести в участок, успокоился. Правда, в темноте он не сумел рассмотреть лица прохожего. Но в целом все выглядело очень правдоподобно.

Савелий уже хотел признаться в случайной встрече, как вдруг его обожгла нечаянная догадка: а что, если это провокатор? В карательных учреждениях умеют работать. Стоит ему только сказать «да», как молодой красавец, победно улыбаясь, представится урядником московской полиции, а еще через несколько минут его переправят в Бутырскую тюрьму.

Молодой человек, как будто бы угадав его мысли, радушно улыбнулся:

— Вы напрасно беспокоитесь. Я не из полиции и тем более не имею никакого отношения к сыску. Я так же, как и вы, сам по себе. Но мне бы хотелось работать с вами. Из нас получилась бы такая команда, против которой бессильна будет вся полиция России.

— Как вы можете подтвердить, что вы именно тот, за кого себя выдаете? — спросил Родионов, внимательно посмотрев на его руки.

По рукам, практически без ошибок, можно определить профессию человека. Если землекоп имеет крепкие ладони с грубоватой шершавой кожей, то у портного ладонь всегда мягкая, обтертая до белизны многими тканями заказчиков. Печник имеет пальцы сильные, с желтоватой кожей, на которой угадываются следы многолетней глины. У повара пальцы пухловатые и чистые, обласканные водой. Совсем иные пальцы у карманника — всегда удлиненные и такие же чувствительные, как у профессионального музыканта. Каждым он распоряжается столь же искусно, как гимнастка своим телом. Пальцы вора способны сгибаться практически во все стороны и вызывать жгучую зависть даже у индийских йогов. Пальцы вора всегда холеные и очень ухоженные, он следит за ними куда более тщательно, чем салонная красавица. Пальцы для вора такой же рабочий инструмент, как для слесаря напильник или для кузнеца молот.

Молодой человек сцепил руки в замок, как будто бы демонстрируя гибкость своих пальцев. Руки у медвежатника всегда мускулистые. Оно и понятно, приходится иметь дело с металлом. И в то же время руки должны быть необычайно гибкими и уверенными, словно у пианиста-виртуоза. Еще для медвежатника важно хладнокровие. Его пальцы не терпят суеты и судорожности движений. А неторопливость, которую можно понимать как леность, есть не что иное, как верный расчет.

У молодого человека были именно такие руки и, судя по выражению его глаз — нахальных, с издевкой, — он знал им цену.

— Очень просто. Я могу перечислить все ограбления, которые совершил за последние полгода, в малейших подробностях. — Неожиданно он улыбнулся. — Предпоследнее дело мне особенно дорого. Слыхали об ограблении Сырьевой биржи?..

— Да, в газетах что-то писали как будто… — слегка наклонил голову Савелий.

— Так вот, в газетах писали, что такой сейф мог вскрыть только опытный медвежатник. В газетах промелькнуло даже сообщение о том, что это сделал тот, кто ограбил Кредитный банк.

Савелий Родионов не сумел сдержать улыбки — Кредитный банк ограбил именно он! По затраченным усилиям это было самое легкое ограбление в его преступной карьере. В общей сложности оно заняло всего лишь тридцать четыре минуты. Казалось, банковские служащие делали все, чтобы он беспрепятственно сумел проникнуть в помещение, выгрести золото во вместительный чемодан и незамеченным скрыться в многолюдном переулке.

— Мне кажется, это сделали вы, — посмотрел молодой человек с надеждой на Савелия.

— Хочу вас разуверить, молодой человек, насчет своего амплуа, — вежливо возразил Родионов. — Я совсем не тот человек, за которого вы меня принимаете. Вы говорите о каком-то громиле, который шутя грабит один банк за другим. Я же всего лишь обыкновенный прожигатель жизни, который бестолково тратит полученное наследство и желает получить массу удовольствий.

— Уважаемый Савелий Николаевич, не стоит меня обманывать. Вы совсем не тот человек, за которого себя выдаете.

За дверью что-то зашуршало. Наверняка Мамай переминался с ноги на ногу в ожидании распоряжений.

— У меня есть определенные рекомендации в уголовном мире. Вы можете справиться обо мне на Сухаревке, где я…

Савелий нервно поднялся:

— Молодой человек, ваша настойчивость уже начинает мне немного надоедать. Я сказал вам, что вы явились не по адресу, и прошу вас оставить мой дом.

Гость неторопливо поднялся.

— Жаль, что так получается. — Он достал из кармана блокнот, что-то черкнул на нем ручкой и протянул Родионову. Савелий не шелохнулся. Молодой человек неопределенно пожал плечами. — Меня зовут Злобин Филимон Панкратович. Здесь я написал, к кому следует обратиться на Сухаревской… Там все подтвердят. — Он положил листок бумаги на стол и направился к двери, добавив: — Очень прошу вас, Савелий Николаевич, не выбрасывайте сразу эту записочку. Ознакомьтесь, пожалуйста, может быть, я вам и пригожусь. — И бережно прикрыл за собой дверь.

Через минуту в комнату вошел Мамай.

— Слыхал, о чем речь? — коротко поинтересовался Савелий.

— Слыхал, хозяин, — потоптался у порога Мамай. Держался он всегда скромно, и, глядя на него, трудно было поверить, что на тобольской каторге его слову, словно апостольской проповеди, внимали многие тысячи каторжан.

— Бумажечку эту ты со стола подбери да проверь, действительно ли он тот самый, за кого себя выдает.

— Сделаем, хозяин. Москва — город небольшой. А Сухаревку я хорошо знаю. Тамошний хозяин мой большой приятель, тоже татарин, из мешар, — рассудительно отвечал Мамай.

— Это, случаем, не тот, что на каторге у тебя в рабах ходил? — смеясь, спросил Савелий.

Мамай внимательно посмотрел на Савелия:

— Хм… А-я то думал, что вы, хозяин, только сейфами интересуетесь. Не думал я, что вы и об этом знаете. Верно, он самый и есть. Проигрался он как-то в «три листика» одному храпу, а расплачиваться нечем, вот и заложил свою жизнь. А я потом перекупил, земляк все-таки, а такое на каторге очень ценится. Вот он и ходил в рабах у меня два года. А потом я его на свободу выпустил.

— А сразу нельзя было?

— Нельзя. Меня бы никто не понял, а его бы самого перышком продырявили. Так что он и по сей день у меня в должниках ходит.

— Это значительно упрощает дело, — согласился Савелий. — На Моховую заходил?

— Заходил, хозяин, — слегка качнул головой Мамай. — После вас туда один человек наведывался. Все у хозяйки расспрашивал, что да как. На обыкновенного филера не очень похож, — убежденно заметил татарин. — У тех взгляд всегда затравленный. Скорее всего, из опытных ищеек. Все носом крутил, как заправская овчарка. Вы бы, хозяин, побереглись, еще ненароком и повязать могут. Что-то уж больно рядом они стали шастать.

— Ладно, Мамай, не переживай, как-нибудь образуется.

Глава 37

У Григория Васильевича Аристова случилась крупная неприятность. Не далее как пару дней назад была ограблена лавка с немецким сукном на Новинском бульваре. Хозяин — купец первой гильдии Скоробогатов — пожаловался самому генерал-губернатору. И князь, находившийся с купцом в приятельских отношениях, обещал разыскать вора немедленно.

Шутить со Скоробогатовым было не с руки. Сам он принадлежал к уважаемому и богатому роду староверов, которые, объединившись, могли поставить на голодный паек Белокаменную. Купец Скоробогатов обладал богатейшей мошной, и на его пожертвования существовало десятка два храмов. Трудно представить, что будет, если к сочувствующим примкнут и остальные влиятельные семейства староверов. Благодаря природному упрямству и деньгам они способны преодолеть любую преграду, и тогда он вылетит со своего кресла, словно пробка из разогретой бутылки шампанского.

Уже через час генерал Аристов беседовал со своим агентом на одной из конспиративных квартир и велел ему установить в кратчайшие сроки главного виновника своих неприятностей. Каково же было его удивление, когда агент признался, что знает не только кто обокрал купца, но и где вор прячет товар.

— Только ты бы, господин начальник, денежку добавил, — посмотрел он в глаза генералу с преданностью старой собаки. — А то на двадцать пять рубликов уж больно скудненько жить.

Достав кожаное портмоне, Аристов уверенно отсчитал пять красненьких и протянул их агенту:

— Вот тебе, сударь, а теперь изволь.

Довольно хмыкнув, агент упрятал полсотни рублей в карманы брюк и поведал нехитрую историю о том, что краденое сукно обнаружилось на Сухаревке. Но самое удивительное заключалось в том, что инициатором кражи был пристав Старосельской части Федор Копылов. Дело усугублялось тем, что Аристов некогда сам выдвинул его на эту должность в качестве хорошего исполнителя. И вот сейчас следовало упечь его на каторгу, да так деликатно, чтобы никто не вспомнил о его прежнем покровителе.

Само собой разумеется, что придется обратиться за помощью к Скоробогатову. А староверы, как известно, не только очень упрямый народ, но и великодушный. Так что если удастся подыскать для них доброе слово, то можно рассчитывать, что широкой огласки дело не получит.

Два раза в неделю Григорий Васильевич встречался с агентом Голицыным. Князь охотно пересказывал последние светские новости, так что генерал не только знал, кто кому должен, но и был прекрасно осведомлен о самых интимных сторонах закулисной жизни высшего света. И, встречаясь в салоне у мадам Гагариной с князем Одоевским, он тепло пожимал руку семидесятилетнему старцу, думая о том, что его молодая и прехорошенькая супруга будет коротать вечерок в обществе веселого черноусого поручика. А беседуя с очаровательной графиней Дубровской, он всегда помнил, что в прошлом году она сделала подпольный аборт у известного хирурга Вайнберга. И что самое любопытное, согрешила она не с красавцем аристократом, при виде которого падает без чувств половина барышень Москвы, а с обыкновенным кучером.

Но Аристова интересовал Савелий Родионов. Ему любопытна была любая мелочь в его поведении: как он играл, деньгами какого достоинства расплачивался, что было написано на его лице, когда он проигрывал большую сумму, и каков круг его знакомых.

Однако его поведение было безупречным: даже проиграв пятьдесят тысяч за одну игру, он не швырял хрусталя в окно, не заламывал в ужасе руки, а поступал всегда достойно — улыбался более счастливому сопернику и непременно поздравлял с победой.

Голицын, по заданию Аристова, даже пытался завести с ним знакомство. Но ему удалось лишь однажды сесть рядом с ним во время банкета.

Аристов поморщился, услышав такое откровение. Родионов не так прост, это ясно, и самое большое, на что может рассчитывать Голицын, так это перемолвиться со знаменитым медвежатником парой ничего не значащих фраз.

Проводив Голицына, генерал позволил себе расслабиться. Достал из шкафа графин, налил из него в стопку водки и огромными кусками нарезал свежей жирной селедки. Закуска самая что ни на есть обыкновенная. Такую предпочитает в трактирах многочисленное сословие купцов. Мужицкая закусь, ничего не скажешь! Это не медальон о-филе, который начинает таять во рту, едва попав на язык; не изысканный балык, что охотно поедается за княжескими столами. Подобную страстишку к соленой селедочке стоит скрывать точно так же, как худородные корни. Сейчас он испытывал почти физическое удовольствие, записав в штат своих осведомителей потомственного князя. И помыкал им теперь Аристов точно так же, как некогда предки Голицына крепостными крестьянами, из которых Аристов происходил. Ошибаетесь, господа, крапивка — она тоже полезная. Особенно по весне, когда, взрыхлив землю, пробирается к первому солнышку и жжет так ядрено, что даже двенадцатихвостовый кнут выглядит вдовушкиной лаской. А еще можно ошпарить ее доброй водичкой, нашинковать мелко да бросить потом в крутой кипяток. А затем отведать со сметанкой. Лучшего супчика придумать трудно.

Аристов в три больших глотка выпил водку, не без удовольствия занюхал ее пряным лучком и с аппетитом зажевал селедочкой.

И все-таки, что же делать с этим Скоробогатовым?

* * *

Елизавета открыла глаза. Савелия рядом не оказалось. Она уже давно заметила за ним одну особенность: Родионов умел не только внезапно исчезать, но так же неожиданно возвращаться. Елизавета положила руку на слегка смятую простыню. Прохладная. Ушел давно. Жаль. Будь Савелий сейчас рядом, наверняка предстоящий день мог начаться совсем по-другому. Более романтически, что ли…

Елизавета откинула одеяло и критически осмотрела свое тело. Кожа выглядела упругой, словно растянутый ветрами парус, и одновременно была мягкой, какая может быть только у младенца. Трудно было представить, что через каких-то тридцать лет она одрябнет, покроется мелкими морщинками, которые будут выглядеть не менее отталкивающе, чем вековая паутина на фасаде помпезного здания.

Савелий любил щекотать ее кожу легкими прикосновениями губ и проделывал это настолько искусно, что мгновенно распалял в ней желание. Но самое острое ощущение Елизавета испытывала, когда Савелий подбирался к ней ночью и почти по-воровски притрагивался кончиками пальцев к ее бедру. Игра заключалась в том, что она не должна замечать его движений и как можно дольше должна лежать неподвижно. Но ладонь Савелия была настолько горяча, а пальцы настолько умелыми и подвижными, что без труда могли бы разбудить даже спящую красавицу. Все заканчивалось тем, что Елизавета не выдерживала первой и, поймав нахала за руку, ласково и требовательно говорила:

— Иди ко мне! Я тебя так долго ждала!

Прошедшая ночь для Елизаветы закончилась невинно, и она проспала крепенько, как послушница перед постригом. И только перед самым утром на нее накатил сон, больше напоминающий наваждение. Все было как наяву. Савелий осторожно притронулся к ее бедрам, а потом его ладонь, выбирая самые укромные места, заскользила вниз живота. По телу пробежала истома, еще мгновение — и она содрогнулась бы от сладостной благодати. Ей захотелось взглянуть в лицо Савелия, чтобы понять, чувствует ли он то же самое, но вдруг она с ужасом обнаружила, что это смазливый приказчик из соседней лавки. Самое ужасное заключалось в том, что у нее не хватало сил, чтобы отказаться от его нахальных прикосновений. А он с самодовольной улыбкой продолжал тревожить ее тело. Как это ни странно, ощущение от воровской ласки было приятным и очень острым. Елизавета могла поклясться, что ничего похожего у нее с Савелием не получалось. Возможно, здесь был эффект запрещенного плода, который, как известно, всегда сладкий.

…Елизавета проснулась неожиданно — от нахлынувших чувств. Ее взору предстала комната, озаренная утренними лучами. Рядом с собой она не обнаружила смазливого приказчика, и в груди что-то ворохнулось. Елизавета, уже пробуждаясь окончательно, решительно скинула с себя одеяло. Раньше подобное ей никогда не снилось. Какой-нибудь год назад эти ночные иллюзии она восприняла бы едва ли не как измену Савелию, а сейчас Елизавета сетовала на то, что сон так неожиданно прервался. Ей, как гимназистке, начитавшейся французских романов, не терпелось узнать, какое действие будет происходить на последних страницах книги.

Елизавета посмотрела на себя в зеркало. Хороша! Возраст тот, когда безо всякой усталости можно рассматривать себя в зеркало, не придавая особого значения едва заметным морщинкам в уголках глаз.

Порывшись в гардеробе, Елизавета приняла решение — платье следует надеть самое лучшее, а именно белое, расшитое махонькими розочками, слегка приталенное, с узеньким пояском. Этот европейский шедевр превращал ее в наивную выпускницу института благородных девиц, полную самых грандиозных планов на ближайшие пятьдесят лет.

…Не однажды Елизавета задавалась вопросом: откуда в ней прорезалась преступная жилка? Разве можно было подумать каких-нибудь два года назад, что примерная слушательница и гордость всего учебного заведения, закончившая курсы с похвальным листком, к тому же потомственная дворянка, чей род ведет свой отсчет с «нестеровской летописи», сделается верной подружкой матерого медвежатника? И, что самое забавное, ей совсем не наскучило подобное занятие, а даже наоборот — выработалась потребность в смертельном риске.

Если верить семейным преданиям, то ее прадеды были знаменитыми ушкуйниками, которые ради воровского ремесла покидали в самое половодье Великий Новгород, чтобы поозорничать на широкой Волге. Видимо, кровь знаменитых разбойников так неожиданно проявилась в примерной институтке.

Несколькими уверенными движениями Елизавета подвела брови, аккуратно подправила глаза и едва заметно подкрасила губы. Ничто не должно выпадать из придуманного образа примерной барышни из порядочной семьи.

Стенные часы мелодичным монотонным боем напомнили, что уже десять часов утра и до назначенной встречи остается всего лишь сорок пять минут.

Мамай уже с шести утра что-то строгал в крохотном дворике, тревожа ее разыгравшееся воображение негромким стуком. Со своей хозяйкой он был на редкость покладистым и приветливым, но Елизавета подозревала, глядя в его немигающие глаза, что жизнь его была не столь безоблачной. Однако расспрашивать об этом не смела. Если говорить по-простому, так она боялась его — никогда нельзя было понять, что таят в себе его махонькие, слегка раскосые глаза. Она даже как-то отважилась попросить Савелия убрать из ее дома Мамая, сославшись на то, что присутствие постороннего мужчины для нее очень тягостно. Но Савелий лишь улыбнулся, ответив:

— Послушай, голубка, давай оставим этот разговор навсегда. Я знаю, что его вид не нравится многим. Но это меня совершенно не интересует. Он один из самых верных моих людей, и ты всегда можешь на него положиться. И потом, я ведь беспокоюсь о твоей безопасности. Ну а он-то, с его прошлым… поверь мне, сумеет оградить тебя от массы неприятностей.

Стараясь не особенно стучать каблуками, Елизавета спустилась на первый этаж и как можно приветливее поздоровалась с дворником.

Мамай снял шапку и слегка наклонил голову:

— Здравствуйте, сударыня. Савелий Николаевич интересовался, как долго вас ждать.

Взгляд у Мамая был немигающий. Так смотреть может только старый и верный пес, но не опустившийся до того, чтобы лизать хозяйские руки в благодарность за кусок мяса. Даже пожалованный кусок хлеба он поедает с видимой ленцой, как будто бы делает господам одолжение. Такой пес способен вцепиться в руку с кнутом, даже если его сжимает хозяйская рука.

— Как только Савелий появится, скажите ему, пожалуйста, что я приду сразу, как только освобожусь.

— Передам, сударыня, — покорно произнес Мамай и поспешнее, чем следовало бы, убрал метлу, загораживающую проход.

Сибирский промышленный банк располагался на Пречистенке. Огромное, возведенное в форме пятиугольника здание с большими полукруглыми балконами и ажурными перилами производило сильное впечатление на каждого, кто его видел впервые.

Возглавлял Сибирский промышленный банк Виталий Николаевич Звягинцев. Он был в том возрасте, когда проступающая седина не старит, а только добавляет еще больше моложавости. Безукоризненно одетый, в непременно белой рубашке, он представлялся классическим примером банковского служащего, в жилах которого текла кровь нескольких поколений финансовых магнатов. Но достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять: это далеко не так. Лицо, грубоватое, слегка мясистое, подобное белому листу бумаги, говорило о трудной карьере. Глубокая морщина на лбу — невеселая дума по поводу предстоящей вакансии на должность начальника отдела. Самодовольные морщинки у глаз — радость: в министерстве наконец его отметили и назначили заместителем управляющего. А вот морщина на переносице — это уже серьезно. Прежний управляющий банком — старый немец с плотоядной улыбкой и неизменной любезностью в голосе — заподозрил в молодом коллеге опытного соперника и предпринял немало неимоверных усилий, чтобы поломать карьеру своему заместителю. Морщина появилась от долгих переживаний, и нечто подобное наверняка можно было бы обнаружить и на его сердце.

Своих глубоких морщин Звягинцев не стеснялся и где-то в глубине души он даже гордился ими, как боевой генерал, чье лицо украшают шрамы, полученные на поле брани.

За свое место Звягинцев держался крепко, да и как мог еще поступить человек мещанского сословия, которому провидением был предоставлен шанс забраться на самый верх. Со временем Звягинцев стал мечтать о том, чтобы открыть собственное банковское дело, тем более что у него на счету лежала вполне достаточная сумма для первоначального капитала. Лет через двадцать он передаст бразды правления своему старшему сыну, который к тому времени заматереет окончательно.

…Елизавета появилась в приемной Звягинцева точно в назначенное время. Всем было известно, что Виталий Николаевич, как и подавляющее большинство банкиров, необычайно пунктуален, и всякому, кто не знал его истории, невольно приходила в голову мысль, что корни родословной финансиста следует искать в немецких землях.

— Вам назначено? — взглянул на Елизавету молодой человек, сидящий за крепким дубовым столом. Уши его были слегка оттопырены, глаза подслеповаты. Он напоминал махонького крота, выползшего из норы на дневной свет.

— Да. Волкова Елизавета Петровна.

— Вы Елизавета Петровна Волкова? — Он полистал журнал. — Да, есть. Управляющий вас ждет. — Он легко поднялся со своего места. Оказалось, что он небольшого росточка и его плешивая макушка едва доставала до плеча Елизаветы. — Прошу! — приветливо распахнул он дверь и, когда Елизавета прошла, так же неслышно ее затворил.

Звягинцев оторвался от бумаг, сдержанно поздоровался, слегка задержав взгляд на ладной фигуре барышни. Вспыхнувший в его глазах интерес был отмечен Елизаветой мгновенно.

— Садитесь, — вежливо попросил он.

Слегка ленивым взглядом проследил за тем, как Елизавета, сделав три небольших шажка, выбрала стул, одиноко стоящий у самой стены. Легким движением левой руки она подобрала платье и аккуратно присела. Все ее движения были плавны и грациозны.

— У вас блестящие рекомендации, — наконец произнес Звягинцев, с интересом разглядывая посетительницу.

В ответ Елизавета лишь слегка опустила ресницы. Звягинцев взял со стола конверт и произнес:

— Здесь имеется даже письмо от барона Розена. Насколько я располагаю информацией, у него один из самых крупных банков в Берлине, а возможно, и в Германии. Просто так своими рекомендациями он не разбрасывается, а дает их только проверенным людям. Да и то не всегда! Заверения такого человека, каким является барон Розен, очень много значат. Вы у него работали в депозитарии? — поднял Звягинцев глаза на девушку.

— Да, — скромно ответила Елизавета.

— Как вам это удалось? Ведь депозитарий — святая святых всякого банка. Туда допускаются люди абсолютно безупречные, а потом, вы ведь для него были всего лишь иностранка?

— Дело все в том, что я родилась в Германии и прожила там до четырнадцати лет. Так что в какой-то степени могу сказать, что Германия — это моя первая родина. А потом, когда мы вернулись в Россию, у отца там оставались кое-какие связи, это помогло.

— Понимаю, — качнул головой Звягинцев, хотя знал совершенно точно, что такие рекомендации даются не за связи. Да что там связи! Здесь бессильны даже деньги! Рекомендации такого рода даются за честный труд, и похоже, что девочка работать умеет. — В Германии вы проработали три года?

— Да, меня взяли туда сразу после окончания института. У папы имеются средства, но мне хотелось большей самостоятельности.

— Разумеется, — понимающе улыбнулся Звягинцев. На его лице без труда можно было прочитать — ох уж мне эта современная молодежь! — Здесь я вижу еще одно рекомендательное письмо. От Василия Васильевича Беклемишева. Вы у него работали секретарем?

— Да. После того как мы вернулись в Россию, я проработала у него целый год.

— Он дал вам просто блестящую рекомендацию и называет в письме большой умницей. Пишет о том, что за границей вы могли бы сделать даже неплохую научную карьеру, что у вас большой талант к математике и, насколько я понимаю из письма, он назначил вам очень неплохой оклад. Отчего же вы ушли от него?

Звягинцев с нескрываемым интересом смотрел на особу, которая, как следовало из письма, свободно в уме перемножала шестизначные цифры.

— Возможно, причина моя вам покажется не очень убедительной или даже смехотворной, но банк, которым руководит Беклемишев, далеко расположен от нашего дома, и для меня поездка всегда представляет некоторую трудность. Поэтому мне хотелось бы найти работу где-нибудь поближе.

Звягинцев нервно побарабанил подушечками пальцев по столу. Судя по рекомендациям, барышня выглядела очень неплохим работником. А знание трех европейских языков только добавляло ей ценности. В последние годы клиентура значительно расширилась, и в двери банка стучались граждане европейских государств. В подобных случаях ее помощь может быть просто необходимой. Кроме несомненного интеллекта, она имеет весьма недурные внешние данные, что всегда располагает к себе клиента.

— Отчего ж, — слегка пожал плечами Звягинцев, — на мой взгляд, причина очень даже уважительная. Знаете, я возьму вас. У вас имеется большой опыт работы за рубежом. В свою очередь, хочу сказать, что мы тоже очень часто работаем с иностранными клиентами, так что я оставлю вас при себе. Но предупреждаю, милочка, работать придется много.

— Работы я не боюсь, — улыбнувшись, Елизавета показала безупречно белые зубы.

— Вот и отлично. В ближайшие недели нам предстоит поднапрячься. Вы что-нибудь слышали об ограблениях банков?

— Да, из газет, — лаконично произнесла Елизавета.

— Ну да, конечно, — боднулся Звягинцев в пространство. — Об этом только и пишут. В Москве действительно орудует банда грабителей. Они специализируются на вскрытии сейфов. Хочу заметить вам с гордостью, наш банк имеет на вооружении самые эффективные средства защиты. Именно по этим причинам он и не подвергался ограблению. Но, несмотря на это, мы решили усилить нашу охранную систему и заменить старые сейфы на новые. Думаю, что этим мы займемся уже на следующей неделе. И наш банк будет первый в России, который получит новые сейфы. Более того, их невозможно будет открыть в принципе. — Звягинцев улыбнулся. — Ну разумеется, если этого не пожелает управляющий банком. У вас имеются ко мне какие-нибудь вопросы?

— В чем будет заключаться моя работа?

На секунду Звягинцев задумался, картинно закатив глаза к потолку.

— Вы останетесь при мне. Будете моим личным секретарем.

— В чем будет заключаться моя работа? — Елизавета могла смотреть прямо, не мигая, если того требовали обстоятельства.

— Работы у вас будет много… График встреч, переговоры, деловая переписка. В данный момент мы расширяем нашу финансовую сеть и, естественно, заинтересованы в капиталовложениях. У нашего банка имеются большие планы и намечается ряд крупных проектов с европейскими компаниями. Так что я рассчитываю на вашу помощь. — Виталий Николаевич улыбнулся, взгляд его как бы ненароком скользнул по выпуклым бедрам гостьи.

Елизавета, положив красивые руки с удлиненными пальцами на колени, с очень серьезным выражением слушала управляющего. Сейчас она напоминала скромную гимназистку старших классов, трепетно выслушивающую нарекания от строгого директора.

— Можете рассчитывать на меня. Сделаю все, что в моих силах, — без улыбки проговорила Елизавета.

— Вы, я вижу, барышня серьезная, — продолжал Звягинцев голосом наставника, — что нас вполне устраивает. Но у меня к вам имеется маленькая просьба, и прошу понять меня правильно. — Виталий Николаевич сделал паузу и остановил взгляд на тонких пальцах Елизаветы. — У нас частенько бывают разного рода приемы, выходы в свет. Вы бы смогли составлять мне компанию в этом случае?

Ресницы Елизаветы встрепенулись большими мохнатыми бабочками — высшая степень неудовольствия, которую может себе позволить прилежная и благовоспитанная гимназистка старших классов.

— Это тоже будет входить в мои обязанности? — В голосе Елизаветы послышались нотки колебания.

Звягинцев, чуть понизив голос, поспешно пояснил:

— Еще раз прошу, не поймите меня превратно. Да, это действительно будет ваша работа, и за нее я буду платить вам отдельно… и даже больше, чем за остальные виды работ. Ну так как, вы согласны?

Звягинцев широко растянул в улыбке губы, напоминая самодовольного провинциального купчишку, впервые перешагнувшего порог дорогого столичного борделя.

— Ну-у, если все это очень серьезно, тогда, конечно, да, — наконец произнесла Елизавета.

— Вот и прекрасно, — кречетом встрепенулся Звягинцев. — А теперь, если не возражаете, давайте отобедаем с вами в «Яре».

— С удовольствием, — тихо произнесла барышня и улыбнулась.

Елизавета вновь вспомнила свой сон и почувствовала себя виноватой. Когда придет Савелий, она непременно попытается загладить свою вину, а он пусть гадает о нежданном приступе страсти своей возлюбленной.

Звягинцев улыбнулся в ответ, расценив любезность Елизаветы по-своему. Интуиция подсказывала ему, что между ним и секретаршей непременно должен завязаться сказочный роман, где будут не только охапки алых роз, но и тихие свидания в роскошных апартаментах где-нибудь на окраине Москвы.

Глава 38

Матвея Терентьевича заждались. Арсеньев уже дважды смотрел на часы. Лесснер беспокойно барабанил пальцами по столу. Некрасов и вовсе не пытался скрывать своего неудовольствия — громко мерил комнату аршинными шагами и с досадой посматривал в окно на Тверскую улицу, где лихо проносились пролетки. Наконец он не выдержал:

— Господа, да что же это, в конце концов, делается! Мы тут побросали все свои дела и собрались ради единственного человека… какого-то часового мастера, а он и не думает являться! Не пора ли нам расходиться?

Стук пальцев прекратился. Наступила тишина.

— А вас, собственно, никто и не задерживает, сударь мой, можете идти по своим делам, раз уж они так важны для вас, — дружелюбно посмотрел Георг Рудольфович на коллегу. — Но хочу вам заметить, что у меня тоже срывается сделка на четыре миллиона. Однако в отличие от вас я совсем не ропщу и довольствуюсь ожиданием. Знаете почему?

— Разрешите полюбопытствовать, — хмыкнул Некрасов.

— А потому что он не просто часовой мастер, как вы изволили выразиться, а специалист по сейфам, в котором мы заинтересованы больше, чем кто-либо.

— Господа, мы все изрядно устали и давайте не будем ссориться, — произнес Арсеньев, который в подобных спорах всегда выступал чем-то вроде миротворца. И надо отдать ему должное, у него это получалось исправно, как будто бы он полжизни прослужил в дипломатическом корпусе. — Все-таки мы занимаемся одним и тем же делом и заинтересованы в самом благоприятном решении нашего вопроса.

— Я знаю, что вы хотите мне сказать, — негодующе фыркнул Некрасов, — что мы заинтересованы в нем больше, чем он в нас. Но это совсем не значит, что мы должны попадать к нему в зависимость.

— Сударь, а у вас имеется какое-то другое решение? Может быть, у вас на примете есть какой-нибудь ловкий Левша, что сумеет в один раз решить все наши проблемы? — передернул плечом Лесснер. — Наша проблема настолько глубока, что я готов дожидаться нашего мастера до следующего утра.

— Знаете, мне кажется, что вы слишком терпеливы, — поморщился Некрасов, — лично я на такие подвиги не способен. Я отправил своего человека узнать, чем он все-таки там занимается. И знаете, что он мне рассказал? — с усмешкой посмотрел Некрасов на лица помрачневших банкиров. — Сидит себе в трактире и пьет напропалую горькую с кулачными бойцами.

Вопреки ожиданию, банкиры заулыбались, а Арсеньев даже коротко хохотнул:

— Вот оно как! Значит, господа, мы можем быть в полном спокойствии, если наш мастер находит себе время для чего-то другого.

Некрасов прижал руку к груди и с чувством воскликнул:

— Господа! Ну поймите, лично меня это очень раздражает. Сначала мы его дожидались потому, что он, видите ли, наблюдал за поединком своего петуха. А теперь выдумал новую потеху — решил насладиться мордобоем.

— Что и говорить, — с улыбкой согласился Лесснер, — наш мастер человек очень увлекающийся.

И тут дверь решительно распахнулась и в комнату вошел Точилин.

— Господа, прошу прощения, меня задержали. Важные дела, — выразительно поднял он глаза к потолку. Трудно было понять, что же это все-таки означало: не то он явился с застолья государя императора, не то целый день протомился в исповедальне. — Но зато я приготовил вам такой сюрприз, что вы совершенно не будете жалеть о том, что несколько минут пребывали в ожидании. — И, обернувшись, крикнул довольно громко: — Нерадивые! Что вы там, померли, что ли?!

На лестнице что-то загрохотало, натужно закрякало, и через минуту в комнату ввалилось трое мастеровых. Сгибаясь под тяжестью ноши, с огромным старанием они тащили огромный ящик, который едва проходил в проем дверей.

— Куда прете, дурни! — не выдержал Лесснер, хозяин кабинета. — Вы мне так все косяки пообрываете. Это вам не просто какая-то сосна, а красное дерево. А оно больших денег стоит!

Мастеровые с большим старанием протиснули угол ящика в проем двери, а самый старый рабочий, лет пятидесяти, с отвислыми пшеничными усами, чем напоминал запорожского казака, явившегося с казацкого круга, хмуро пробасил:

— Ты, барин, не ершись! Сделаем все, как положено, и косяки твои не обдерем. А коли что не так будет, сделаем лучше прежнего. Руки-то на что дадены? Ну чего варежку разинули, мастеровые? — прикрикнул он на товарищей. — Взялись дружненько, да так, чтобы красоту барскую не ободрать. Она больших деньжищ стоит. За всю жизнь не расплатитесь, — важно подытожил он.

Рабочие внесли ящик, аккуратно поставили его в центр комнаты и достойно отошли. Критически, как это делают только художники, едва сотворившие бессмертное творение, осмотрели.

— Теперь, кажись, порядок! — Они дружно боднули буйными заросшими головами и, получив в широкие ладони пожалованные за работу гривенники, с миром затопали к выходу.

— И что это за такой громоздкий предмет? — ехидно поинтересовался Лесснер. — У меня такое ощущение, что вы хотите удивить нас, — посмотрел он на Точилина, который от нахлынувших чувств сверкал начищенным самоваром. — Считайте, что это вам удалось сполна.

— А вы зря смеетесь, уважаемый, — простовато лучился Точилин. — Сейчас я материю-то сниму. Специально распорядился обернуть, чтобы добро дорогостоящее не испортить. Вы вот все о своей двери печетесь, а мне мою конструкцию жаль. Ведь ее тоже ободрать можно. Ну-кась, Павел Сергеевич, посторонитесь малость, — потеснил он плечиком Арсеньева, — дайте я матерьицу-то сниму. А потом это сукно первосортное, оно мне еще в хозяйстве послужит. Почитай, из него трое портков можно сшить, а ежели с умом подойти, так и все четверо, — с деловой интонацией в голосе заключил Точилин.

Часовщик умело свернул темно-коричневое сукно, разок попробовав его на пальцы, и отложил в сторону.

Банкиры терпеливо ждали.

— Я усовершенствовал свою прежнюю конструкцию, — наконец произнес Точилин. Он заботливо провел ладонью по гладкой боковой поверхности. — Дело в том, что здесь я опять использовал часовой механизм…

— Позвольте, — возмутился Георг Рудольфович, — что значит — опять часовой механизм? Один механизм у нас уже был! И в его эффективности, простите меня, я убедился на собственной шкуре. Достаточно кого-нибудь из служащих банка подвесить за ноги, как он мгновенно выложит абсолютно все, что ему известно. Если он в чем-то и изменился, так это размерами.

Некрасов поскреб затылок и степенно пробасил:

— Знаете, это тоже не лучший выход… мало ли.

— Господа, я вижу, вы меня не поняли совсем. Я много чего поменял в прежней конструкции, и в первую очередь внешний вид. Взгляните, пожалуйста, сюда, — сделал Точилин широкий жест в сторону дверцы.

Банкиры послушно встали со своих мест и с интересом принялись рассматривать сейф.

— Видите, — любовно провел он по дверце, — поверхность совершенно гладкая. Здесь не видно ни петель, ни отверстий для замка. Нет абсолютно ничего! А дверца так плотно входит в косяки, что между ними невозможно просунуть даже лист бумаги. Хе-хе! Здесь нет даже ручки! Но это задумано специально. Как только вы наберете нужный номер вот этими кружочками с циферками, пружина сама вытолкнет дверцу.

— Позвольте! — недовольно прогудел Лесснер. — Вы только что сказали нам, что он принципиально отличается от предыдущего сейфа, но я не вижу никакой разницы.

— Да, голубчик, вы бы объяснили нам, — мило и одновременно очень жестко потребовал Павел Сергеевич. Глаза его так и говорили: «Мы не меценаты, а выделяем деньги только под реальное дело».

Даже если сейчас рядом с Точилиным поставить начищенный самовар, трудно будет сказать, откуда сияние исходит больше — от металлической поверхности, протертой мягкой ветошью, или от лоснящегося лица Точилина. Точно такие же физиономии можно наблюдать у алхимиков, наконец-то сумевших из булыжника извлечь слиток золота.

Неожиданно веселые морщинки сбежали с его лица.

— Все дело в том, что я усовершенствовал свое изобретение и сейф не откроется даже в том случае, если воришка набрал правильные цифры.

— Что-то не очень понятно, о чем вы говорите, уважаемый Матвей Терентьевич, разъяснили бы нам, о чем идет речь, — сдержанно проговорил Лесснер.

— Этот сейф в первую очередь обычный часовой механизм. Думаю, не нужно вдаваться в подробности, но он открывается только через определенное время даже после того, как набран верный набор цифр. — Точилин посмотрел на часы. — Через тридцать секунд дверца должна открыться.

Банкиры, ожидая, замерли. Десять… Пятнадцать секунд… Двадцать… Наконец внутри сейфа что-то негромко щелкнуло, и дверца, выдвинувшись вперед сантиметров на пять, распахнулась.

— Посмотрите сюда, господа, сейф изготовлен из легированной стали. На сегодняшний день это самый прочный материал, и придумать что-либо покрепче просто не представляется возможным. Дверца сварена в несколько листов, и проникнуть через нее будет невозможно. А здесь, — Точилин похлопал по днищу сейфа, — находится механизм. Надо, чтобы сейф открылся через два часа, — вы аккуратно подводите его. Надо, чтобы через четыре, — опять крутите. — Матвей Терентьевич повернул маховик, он звонко застучал, отсчитывая время, после чего прикрыл дверцу. Невидимыми сильными пружинами она втянулась внутрь, и дверца приняла прежнее положение.

— Сейф откроется ровно через шестьдесят минут, — вновь Точилин посмотрел на часы, слегка зафиксировав взгляд. — Если вы сомневаетесь, господа, мы можем просидеть здесь все это время. Но поверьте, дверца откроется с последней секундой.

— Скажите, а можно вашу систему настроить, скажем, на восемь утра? — поинтересовался Лесснер.

Матвей Терентьевич умел быть серьезным, но сейчас он напоминал старика, который спрятал у своей благоверной лучшее платье перед выходом в театр и через щелочку в двери наблюдал за ее мытарствами. Щеки без конца расходились в довольной улыбке, а у глаз скопилось такое огромное количество мелких морщин, что они стали напоминать паутину.

— Можно, господа.

С минуту в комнате было спокойно. Банкиры с интересом рассматривали экспонат. Некрасов даже не удержался и провел по отполированной поверхности ногтем. Разумеется, ничего. Ни царапинки. Да и сам сейф напоминал огромный кусок темно-зеленого гранита очень искусной обработки. Точилин не так прост, как это кажется при беглом знакомстве. Надо думать, что именно на петушином дворе ему приходят в голову такие блестящие мысли. Любой медвежатник привык иметь дело с металлом. Он для него такой же понятный, как для стариков пареная репа. По мнению создателя, грабитель наверняка должен прийти в некоторое замешательство, когда увидит вместо привычной стали темное покрытие, очень напоминающее гранит.

Медвежатник не камнерез, его основное оружие — ворох отмычек и ключей, свободно он себя чувствует только в окружении металла.

Видно, очень неглупый человек посоветовал Точилину придать сейфу облик камня. Гранит не придорожный камень, что скуки ради можно поддеть носком ботинка, — в первую очередь, он кусок скалы, что несокрушимо возвышается над песчаным берегом.

— А скажите, любезнейший, — продолжал Лесснер, в задумчивости потирая острый подбородок, — вы можете покрасить сейф в любой цвет?

— Ну скажете, господа. — Обида Точилина выглядела искренней. — Разве это краска? Вы бы ее, любезнейший, гвоздиком бы поцарапали для убедительности. И то не сдерете! Сталь-то на заказ выполнена, а в ней еще добавочки всякие имеются, чтобы цвет был такой. А вы — краска!

— Ну хорошо, — примирительно отвечал Лесснер, — можно ли придать стали какой-нибудь другой цвет, ну, скажем, красный?

Точилин серьезно задумался, уперев взгляд в потолок, потом заговорил, слегка растягивая слова:

— Ну-у, это дело такое. Тут покумекать нужно. Есть в литейном цеху один дока, вот надо бы к нему обратиться. Он подскажет.

Банкиры вновь с интересом принялись рассматривать сейф. Лесснер даже постучал по нему кольцами, его нутро отозвалось глухим звуком, как монолитный кусок железа. С оценкой банкиры не спешили. Экспонат рассматривали, трогали, стучали, единственное, что не отваживались делать, так это пробовать его на язык. Банкиры напоминали привередливых женихов — прежде чем заслать сватов, изучали предмет своего обожания всяко. Если бы сейф был спрятан в платье, то наверняка они заглянули бы под подол.

Наконец Лесснер разлепил невеселые уста.

— Думаю, что я выражу общее мнение… сейф выполнен великолепно! И нам нужно немедленно оборудовать новейшими системами свои банки. — Лесснер развел руками. — Если вору удастся взломать и этот сейф…

— Господа, уверяю вас, ничего такого не произойдет. Вы только взгляните на толщину стали. Вам приходилось видеть что-нибудь подобное?

Банкиры молчали. Лесснер усиленно морщился, от чего его лоб собрался в мелкие изогнутые складочки. Казалось, Георг Рудольфович решал какую-то сложную экономическую задачу, над которой билось не одно поколение мыслителей. Некрасов картинно подпирал тупой подбородок широкой ладонью. А старик Арсеньев, хитро прищурившись, напоминал недоверчивого дедка, с завидным терпением наблюдающего за чудачествами любимых внуков.

Точилин улыбнулся:

— Мне тоже не приходилось видеть такие толстые двери. Скажу вам вот что, господа, готов поклясться собственной головой, что этот сейф не способен взломать ни один из существующих медвежатников.

Молчание было нарушено хрипловатым фальцетом Лесснера:

— Вы нас убедили, господин Точилин. — И губы его при этом располагающе растянулись в улыбку.

Глава 39

Вечерело. В ресторане «Метрополь» дерзко ликовала скрипка. Женский грудной голос протяжно пел о ямщике и дальней дороге. Купечество гуляло.

Кучера, памятуя о щедрых чаевых и на радость богатым седокам, задорно придерживали лошадей у парадной лестницы в «Метрополь», заставляя лошадей зажевывать удила, и, получив обещанное вознаграждение, снимали в благодарность огромные малахаи и басовито произносили:

— Благодарствую, барин. Ежели что, так меня всегда на Охотном отыскать можно, — добавляя порой для убедительности: — Федькой меня кличут… можно и Кочан. Меня там все знают.

— Непременно, голубчик, — великодушно соглашался очередной купец и шел прямо на звуки скрипки, позабыв уже и про Охотный ряд, и про Федьку-кучера.

Из ресторана широкой размашистой походкой вышел крупный мужчина лет сорока пяти. Лицо его было мясистым, заметно полноватым. Он ни на кого не смотрел, как это бывает только с людьми, облеченными большой властью и знающими, что из каждой подворотни они могут услышать льстиво-любезное:

— Здрасьте, ваша светлость!

По одной походке можно было догадаться без труда, что шел хозяин, привыкший к всеобщему уважению и чей карман не способен оскудеть даже в лихолетье. Мужчина уверенно прошел по коридору, и встречающиеся половые низко наклоняли голову, как если бы мимо проследовала особа из императорской семьи.

Он остановился напротив высокой резной двери, сунув руку в карман брюк, погремел толстой связкой и извлек нужный ключ. Тотчас откуда-то от стены материализовался худенький половой в малиновых шароварах и уверенно попросил:

— Позвольте, ваше сиятельство, вам-то, поди, не с руки?

Хозяин номера сверху вниз посмотрел на тщедушного полового. На его лице было точно такое же выражение, какое можно заметить у кота, когда он продолжает наблюдать за хамоватостью мышонка. В это время в голове у кота блуждают всего лишь две мысли — съесть его сразу или немного повременить, а заодно и посмотреть, как далеко может зайти его нахальство.

Половой думал об ином — о причитающихся чаевых. Подобная инициатива входила в сферу услуг гостиницы точно так же, как начищенная обувь постояльцев или ежедневная смена постельного белья. В гостинице «Метрополь» обслуживание всегда было на высоте, и если бы клиент не сумел добраться до своего номера и растянулся бы спьяну где-нибудь между этажами, то расторопные половые с превеликим бережением отнесли бы беднягу в апартаменты.

— Изволь, милок, — отстранился немного толстяк, вручая половому ключ. — А ты шустер! — похвалил он. — Вижу, что далеко пойдешь.

Подобная расторопность была не чем иным, как скрытой формой выманивания чаевых. Толстяк был не настолько пьян, чтобы не отыскать замочную скважину. Но половой не желал упускать своего шанса, знал, как щедро расплачивается важный господин за малейшую услугу.

Замок щелкнул, и дверь мягко отворилась.

— Прошу, ваше сиятельство, — любезно протянул половой, откровенно разглядывая руки толстяка. И не ошибся.

— Ну-ка, любезнейший, — хозяин номера сунул в ладонь половому синенькую бумажку, — купи себе водочки.

— Не пью-с, — протянул половой, мгновенно спрятав деньги в карман.

— Не пьешь? — искренне удивился толстяк. — Ну, тогда полюбовнице своей платок красивый купишь.

— Непременно-с, — все так же учтиво протянул половой, соображая, что же делать со щедрым подношением, так нежданно свалившимся на его голову. И, видно додумавшись до хорошего применения, быстро растворился в длинном коридоре «Метрополя».

Минуты через две в номер постучала высокая брюнетка в темно-синем платье с глубоким вырезом. Дверь тотчас открылась, и она бесшумно перешагнула порог.

Елизавета сняла номер напротив. Из-за приоткрытой двери она видела хозяина номера и успела рассмотреть его вечернюю гостью. Роскошный номер занимал товарищ министра иностранных дел господин Пырьев. В «Метрополе» он останавливался всякий раз, как только наведывался по делам в Москву. В гостинице его знали прекрасно и ждали не только как весьма влиятельного человека, но и как щедрого постояльца, который за бутылку шампанского мог расплатиться «катенькой». Для служащих персонала его маленькие грешки не являлись секретом: пригласить к себе в номер женщину свободных убеждений да запереться с ней денька на два — обыкновенное дело. После этого со всеми половыми Пырьев расплачивался необыкновенно щедро, и трудно было понять, с чем связана такая расточительность — не то плата за обыкновенное молчание, не то в его хмельной голове продолжало бушевать веселье от сладко проведенной ночи.

Прошло минут пятнадцать. В коридоре по-прежнему было тихо. Елизавета осторожно вышла из своего номера и аккуратно прикрыла за собой дверь. С минуту она прислушивалась: на лестнице чей-то задорный басок нагловато гудел сальности, а ему охотно отзывался звонкий девичий смех. Громко хлопнула дверца лифта. И опять тишина.

Елизавета подошла к номеру Пырьева. Она достала из сумки тяжелую связку ключей и один за другим стала пробовать их в замочной скважине. Время тянулось медленно, металл колокольным звоном звучал по уснувшему коридору. Наконец ключ был подобран; замок лязгнул по-деловому звонко, весело приглашая внутрь.

Елизавета слегка приоткрыла дверь. В гостиничном номере вторжения не заметили. Раздавалось размеренное сопение, и голос Пырьева почти умолял:

— Дорогая, ну ты порешительнее! Я сегодня тебя не узнаю.

Елизавета, стараясь не спугнуть вороватое счастье, бережно прикрыла за собой дверь и оказалась в темной прихожей. В глубине комнаты неярко светил ночник, а на светлой стене бесновались изломанные тени.

— Вот оно! Вот оно! Еще! — изнывал товарищ министра.

Обращаться с ключами и отмычками Елизавету научил Савелий. И когда после четвертого урока она неожиданно одолела английский замок, который, по мнению многих медвежатников, легче было вырвать с корнем, чем открыть, Савелий не удержался от похвалы:

— А ты, Лиза, талантливая. Будь у тебя немного пальцы посильнее, так ты бы не только замки — сейфы сумела бы открывать.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — отшутилась в тот раз Елизавета.

Совсем неожиданно для самой Елизаветы открывание замков переросло в увлечение, и ее отныне частенько можно было встретить в промышленной лавке, где она с дотошностью опытного слесаря приглядывала для себя замок пооригинальнее да позаковыристее.

О новом увлечении Елизаветы Савелий знал и потихонечку подсмеивался над ней. Единственное, о чем он не догадывался, так это о том, что практически каждую субботу и воскресенье, спрятав лицо под густой черной вуалью, Елизавета появлялась в дорогих гостиницах и, умело вскрыв замки, обчищала постояльцев.

Елизавета и сама не могла понять, что двигало ею в последние месяцы — желание удивить когда-нибудь Савелия, самоутвердиться в собственных глазах или избавиться от той девочки с наивными глазами, какой она была всего лишь год назад. Не исключено, что ею руководили все три причины. Но что совершенно точно, после первой удачной кражи она сумела вкусить азарт, который известен разве что игрокам в рулетку, — посасывает сладенько под ложечкой, а от судьбы ждешь неимоверного приза, который сделает жизнь благостной, хотя бы на несколько ближайших месяцев.

— Какого черта?! Кто здесь?! — раздался громовой голос Пырьева. — Что в «Метрополе» за порядки? Черт возьми, я буду жаловаться управляющему!

— Господин Пырьев, прошу вас не выражаться, все-таки в помещении находятся дамы, — укорил товарища министра кроткий мягкий голос.

— Что? — Несмотря на все свои старания, он никак не мог рассмотреть лица вошедшей, спрятанного под густой темной вуалью. — Кто вы такая? Я сейчас вызову полицию!

— А вот таких глупостей делать не стоит. Вы производите впечатление человека неглупого и весьма благоразумного. — Голос у вошедшей женщины был спокойным. И что самое удивительное — она совершенно не боялась его. — Мне даже стыдно немного за вас, господин Пырьев, такой воспитанный человек, а произносите такие грубые ругательства. Право, неловко, а что подумает о вас Марья Васильевна? — наивно поинтересовалась нежданная гостья.

— Позвольте… — попытался выдавить из себя Пырьев, но его слова прочно застряли где-то внутри глотки и, вопреки желанию, не хотели выползать наружу.

Женщина, явившаяся к нему тайком в номер в эту ночь, была женой одного из князей, вхожих в высший свет. Молодая двадцатилетняя особа желала приключений, и он не преминул воспользоваться этим. Едва ли не каждый свой приезд в Москву он проводил время в обществе молодой озорницы. Сейчас, созерцая темную фигуру ночной гостьи, Пырьев отчетливо осознавал, что может в одно мгновение лишиться всего: семьи, положения в обществе, а его карьера, даже при самом удачном раскладе, может завершиться отставкой где-нибудь в Кукморе в незавидной должности городского писаря.

— Вам не стоит беспокоиться, — неожиданно уверила незнакомка. — Ваша тайна останется при вас. — Она посмотрела на обнаженную женщину, которая натянула простыню до самого подбородка, и произнесла: — А вам-то, мадам, меня и вовсе нечего стыдиться.

— Как вам не стыдно! — плаксиво выкрикнула дама. — Убирайтесь вон!

— Марусенька, не надо так переживать, все образуется, — ласково пропел Пырьев.

— Я уже сказала, что вы меня совершенно не интересуете. Но все-таки образумьте свою… знакомую. А то ведь ненароком я могу и передумать. — Елизавета удивлялась собственному цинизму. — Где же у вас лежат драгоценности, господин Пырьев?

— Какая наглость!

Елизавета шагнула в сторону огромного трюмо, на котором стояла темно-красная шкатулка.

— Ах, вот они где! — Она открыла шкатулку и уверенно сложила в сумочку драгоценности. — Прекрасно. А это что у нас в шкафу?.. Золотые цепочки… Так… Браслеты… Замечательно. Сколько же все это стоит? Целое состояние. Вы явно живете не по средствам. Наверное, взятки берете? Ну уж Бог вам судья, — печально выдохнула Елизавета и уверенно принялась складывать в сумку остальные украшения. — Боже мой, какая прелесть! — восхищенно разглядывала она понравившуюся вещь. — А теперь извините меня за беспокойство. Желаю приятно провести вам вечер, — и, негромко рассмеявшись, вышла в коридор.

Елизавета вернулась к себе в номер. Взяла небольшой чемодан и уверенно зашагала по длинному коридору. На этаже по-прежнему тихо. Никто не бросился ей вдогонку с криком: «Держи воровку!» Никто не хватал ее за руки, не пытался преградить дорогу. Все как обычно.

Неожиданно от стены отделилась фигура, это был коридорный.

— Позвольте, сударыня, я вам помогу.

— Пожалуйста, — охотно согласилась Елизавета, протянув чемодан.

Парень ухватился за ручку и уверенно заторопился по коридору.

— Вам как, барышня, вызвать экипаж?

— Не утруждайте себя, — великодушно отмахнулась Елизавета, — у входа меня поджидает муж.

Коридорный уверенно сбежал по широкой лестнице на первый этаж и остановился у высокой парадной двери. Экипажа у входа он не увидел. Впрочем, кто поймет этих женщин, у них в голове сплошные тайны.

Коридорный терпеливо наблюдал за тем, как женщина роется неторопливо в своей сумочке длинными изящными пальцами. Подобный тип женщин ему был знаком: красива, образованна, а природный ум им подсказывает держаться так, как будто бы в черноземной полосе России они имеют миллион гектаров пахотной земли. Действительность обстояла иначе: самое большое их наследство — это папенькины сбережения, которые он накапливает по рублику от скудного жалованья. Самое большое, на что они способны, так это дать гривенник. Но зато всегда вручают его с таким видом, как будто бы цепляют на лацкан орден Георгия Победоносца.

— Покорнейше благодарю, — ахнул от удивления коридорный, разглядев на своей ладони пять рублей. Женщина не укладывалась ни под один известный ему тип. Скорее всего, барышня не из Белокаменной, где каждая гимназистка знает цену ломаному целковому, а откуда-нибудь со Средней Волги, из богатой купеческой семьи, где для особого шика фабриканты используют ассигнации в качестве туалетной бумаги. — Разрешите я дверь открою.

— Уж будьте любезны, — произнесла барышня и не спеша направилась к распахнутым дверям.

Коридорный посмотрел вслед удаляющейся барышне. Улица была пустынной.

Часть V НЕ ПОЙМАН — НЕ ВОР

Глава 40

— Самое главное, чтобы ты ничего не забыл, — как можно спокойнее произнес Савелий. — Одна твоя оплошность может дорого обойтись всем нам.

— Все будет хорошо, Савелий Николаевич, — произнес Филимон, — можете не беспокоиться, — и он широко улыбнулся. Так радоваться способен только шестилетний ребенок, который наконец получил долгожданную игрушку.

— Важно, чтобы ты не суетился. Вел себя очень спокойно, — загнул палец Савелий.

— Все так и будет, — заверил Филимон, — а потом еще темень, мало кто заметит.

Они сидели в тенистом скверике на крепкой лавке с высокой спинкой. Филимон сидел непринужденно, скрестив руки на груди, и напоминал студента, вырвавшегося из духоты учебных корпусов на вольный воздух московских проспектов. Взгляд у него был ленивый, если его что и интересовало, так это барышни в пестрых нарядах, фланирующие неторопливой походкой по аллеям парка. В эту минуту он напоминал льва, сонно разглядывающего пробегавших мимо антилоп. Девушки, будто бы подразнивая, бросали в их стороны быстрые взгляды, видно, определив их в потенциальные кавалеры. Однако никто из них не решался проходить близко, как будто бы опасались разжечь в душах сидящих джентльменов нешуточный огонь. Вот тогда они стряхнут с себя видимую дремоту и, уподобившись хищникам, отчаянно бросятся вслед удаляющимся дамам.

Филимон проследил за тем, как девушки, лениво взявшись за руки, проследовали в дальний конец парка, и, потеряв к ним интерес, повернулся к Савелию. Сейчас он походил на зверя, переевшего мяса, он ленился подняться с места даже ради лакомого кусочка.

Он был рад, что Савелий обратился именно к нему, хотя понимал, что кроме обыкновенной симпатии не последнюю роль здесь играет грамотный расчет. И прежде чем обратиться к Злобину с предложением, Савелий не однажды перестраховался и поспрашивал о нем всех уважаемых людей Сухаревки, не запачкан ли их воспитанник в чем-нибудь крамольном. Филимон улыбнулся, он не сомневался в том, что Савелий Николаевич собрал о нем ворох самых благоприятных рекомендаций.

Филимон согласен был носить за Савелием чемодан с отмычками, но не смел даже мечтать о том, что когда-нибудь им придется поработать в паре.

Это была школа.

Савелий в своем деле не пропускал ни одной детали: его интересовала длина коридоров в здании, количество ступеней, даже то, с какой стороны подвешена к косяку дверь. А сейф, который следовало взломать, он знал настолько досконально, как будто изготавливал его собственными руками.

— Как городовые?

— В это время их не бывает. Они дежурят на соседней улице.

— Хорошо, — в задумчивости протянул Савелий, поддев концом трости сухую веточку.

Неделю назад Савелий обнаружил за собой слежку. Это было не глупое топтание за спиной, когда слышен не то что каждый шаг — дыхание, а нечто иное — его вел незаметный человечек, очень напоминающий мелкого чиновника, с грустной простоватой физиономией. На его кисловатом лице можно было с легкостью прочитать о многочисленных семейных драмах, где место было и суровой супруге, не желавшей муженьку готовить любимый борщ, и старшей дочери, которая уже засиделась в девках, но с благочинностью воспитанницы женского монастыря со строжайшим уставом продолжала терпеливо дожидаться своего ненаглядного.

Таких сереньких чиновников во всей Москве было предостаточно: они толпились на главных улицах Белокаменной, уютно чувствовали себя в самых неприглядных переулках и выглядели практически все на одно лицо, так как были терзаемы одними и теми же проблемами.

Дело свое филер знал отменно. Он никогда не дышал Савелию в спину, а наблюдал за ним, как правило, с противоположной стороны улицы и при этом умел не смотреть в его сторону. Только многолетняя привычка анализировать позволила Савелию вычислить его из огромного количества окружавших людей.

Где-то он сумел промахнуться и угодил под пристальное внимание уголовной полиции. Господина Аристова, как в английском боксе, нужно было переиграть не по очкам, мучительно долго накапливая их в каждом раунде, а враз, чтобы он сдался ввиду явного преимущества.

Савелий огляделся. Вокруг сплошная безмятежность. В десяти метрах от их скамейки сидела юная пара, которая не желала замечать присутствующих: молодой человек так страстно тискал руку девушки, что она едва не вскрикивала от счастья. Две барышни, взявшись под руки, который раз пересекали небольшой парк, и по их взглядам, полным надежд, было понятно, что они имеют весьма большие виды на молодых мужчин, ведущих неторопливую беседу. В сквере находилось еще три пары. Но это пожилые, чей век уже отмерен, — понимающие мудрые глаза следили за всем происходящим, и от их внимания не ускользало даже барахтанье воробьев в горячей пыли.

Филера среди присутствующих не было. Оно и понятно. Савелий ловко сбросил его в одном из подъездов за три квартала от парка, прошмыгнув затем в проходной двор. Скучноватая физиономия шпика приобретет осмысленность, когда он обнаружит, что его элементарно провели вокруг пальца.

Савелий посмотрел на часы. Почти два. Он решил возвратиться к тому месту, где оторвался от филера. Нужно будет проделать этот трюк неторопливо, без суеты, чтобы происшедшее выглядело естественно, как будто бы они разминулись совершенно случайно. Савелий даже улыбнулся, подумав о том, какое облегчение ощутит филер, когда он, совершенно неожиданно, обнаружит в одном из переулков своего подопечного.

— Кажется, все, — подвел итог Савелий. — Я пойду, а ты посиди здесь еще немного. И только не надо прощаться. Я очень суеверен и верю во всякого рода приметы.

— Хорошо, — охотно согласился Филимон и взглядом неутомимого ловеласа оценил проходящих мимо него девушек.

— Надеюсь, что тебя не задержат никакие обстоятельства.

— Ах, вы об этом, — махнул рукой Филимон, посмотрев в сторону барышень. — Пустое!

— Будем надеяться, — произнес Савелий и неторопливой походкой направился вслед за удаляющимися барышнями.

* * *

Императорский Большой театр являлся едва ли не единственным местом, где можно было увидеть весь московский свет сразу. На премьере непременно полагалось присутствовать фрейлинам императрицы, которые, невзирая на ветхость, держались так, как будто не далее чем вчерашним вечером состоялся их первый бал. Они не растеряли своего влияния в обществе, и порой от их мнения зависело даже очередное назначение или повышение по службе. Являлись на премьеру и отставные генералы, которые некогда командовали армиями, и через пробившиеся плешины и благообразную старческую внешность невозможно было угадать в них героев отгремевших военных кампаний. Были здесь статские советники и товарищи министров, графы и князья и вообще все те, от кого зависела жизнь в губернии.

Пройти мимо такого собрания Аристов тоже не мог, хотя балет он не понимал и всякий раз во время спектакля мечтал только об одном — не захрапеть во время кульминационной сцены. И когда сон все-таки предательски сваливал его на спинку кресла, Аристов начинал пощипывать себя за ляжки, чтобы освободиться от надвигавшейся дремы.

В этом театре ему было чуждо все: музыка, декорации и даже перерыв — во всем чопорность! Иное дело драматический театр, там перерыв — это в первую очередь буфет, вокруг которого топчется множество актрис и их поклонников. Актрисы, в отличие от балетных примадонн, всегда доступные, с ними можно поговорить, распить бутылку шампанского, а то, если повезет, завести скоротечный, ничего не значащий роман.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице, Аристов посмотрел вниз, где у самого вестибюля развернулся впечатляющий спектакль галантности. Мужчины помогали дамам снимать накидки и проделывали это столь вдохновенно, как будто собирались провожать их не до партера, а до двуспальной кровати под цветастым балдахином. Дамы выглядели очаровательно — в черных платьях с открытыми плечами. Со многими из них Аристов был знаком лично.

У перил седовласый породистый мужчина лет шестидесяти пяти поддерживал под голый локоток барышню ангельской наружности. От силы ей двадцать годков, ну никак не более! Мягкий голос и аристократические манеры выдавали в ней выпускницу института благородных девиц. Но Аристову было известно, что это не так. Барышню он знал под кличкой Сипуха. Ей двадцать пять лет, и она обыкновенное дитя Хитровки. Правда, из талантливых. Ее основная специализация — богатые купцы, у которых она проживает на содержании. Благодаря своей впечатляющей внешности и отточенным, почти аристократическим манерам она сумела сколотить немалое состояние, а в обществе появлялась при нарядах и украшениях, которые оценивались в полмиллиона рублей. Подобный капиталец был выстрадан: четырежды ее избивали купеческие жены; дважды из-за ее прелестей стрелялись разоренные купцы; трижды она разбивала семьи, и ни разу на нее не было заведено уголовного дела. Все ограничивалось воспитательной беседой, после которой, недовольно фыркнув, барышня покидала полицейский участок с изяществом крупной рыбы, разорвавшей крупный невод.

Барышню не случайно называли Сипухой: она глотала купцов, словно мышей, даже не поперхнувшись.

Взгляды их встретились. Аристов в глазах мошенницы уловил лишь легкое замешательство, а потом она улыбнулась генералу так, как будто бы он был ее тайный и очень желанный воздыхатель. Григорию Васильевичу ничего более не оставалось, как ответить ей столь же милой улыбкой.

У самого гардероба Аристов заметил высокую девушку с птичьими чертами лица. И сама она, в роскошном ярком платье, с широкими рукавами-крыльями, напоминала экзотическую птаху, залетевшую случайно на светский праздник. Казалось, что достаточно всего лишь одного взмаха, чтобы она взмыла к светящимся гирляндам.

Аристов плотоядно улыбнулся. Едва ли не всей криминальной полиции она была известна как Мадемуазель Рука. Дело было не только в тонких изящных пальчиках барышни, но и в широких рукавах, куда она искусно припрятывала украденные кошельки. Мадемуазель Рука являлась воровкой высшей квалификации: имея аристократическую внешность, она никогда не опускалась до обыкновенных дорожных толкучек, а оттачивала свое мастерство на светских приемах и частенько работала во время театральных премьер, где публика была не столь подозрительной, как на воскресных базарах.

Поймать барышню за руку было непросто, она так умело отшвыривала кошельки, что тем самым напоминала факира, вытаскивающего из пустой шляпы перепуганного кролика. Однажды ее удалось схватить за палец одному расторопному полицейскому, переодетому под обыкновенного приказчика, но барышня подняла такой несусветный крик, что прохожие набросились на предполагаемого насильника. Полицейский орал о законе, твердил о том, что является стражем порядка, а под конец начал взывать к милосердию, но был отпущен разгоряченной толпой лишь после того, когда ему было поломано несколько ребер.

У всего полицейского департамента к воровке была личная обида. За нею негласно наблюдали два филера высшей квалификации, чтобы в представившийся случай цапнуть ее за чуткие вороватые пальчики. Но барышня, подобно утреннему туману, уходила от полицейского наблюдения с проворством хитрющей и битой лисицы.

Аристов готов был поклясться, что в широких рукавах мадемуазель в данный момент трепыхало с пяток кошелей, туго набитых «катеньками».

С Мадемуазель Рукой многие учтиво здоровались, видно, принимая ее за графиню. Но никто из аристократов даже не мог предположить, что за светскими манерами прячется обыкновенная душа базарной воровки. С минуту Аристов преодолевал в себе соблазн заглянуть в рукава барышни, он даже подал знак полицейскому, дежурившему в холле, подойти поближе, но благоразумие все-таки взяло верх — следует подождать рыбку покрупнее.

— Здравствуйте, и вы здесь? — неожиданно услышал генерал за спиной голос.

Он обернулся и увидел Родионова в смокинге. Савелий выглядел таким же торжественным, как концертный рояль, и излучал радушие, которое могло вполне потянуть на все двенадцать баллов.

Нечто подобное Григорий Васильевич предчувствовал с самого утра, не случайно ему всю ночь снились кошмары. Он собрал воедино всю свою волю и слепил на лице нечто похожее на любезность.

— Мое почтение, Савелий Николаевич, не хочу сказать, что я большой почитатель балета, но существуют некоторые условности, которым следует подчиняться, — честно признался Аристов, как бы вызывая собеседника на откровенность. — А вы как здесь?

— А я, признаюсь, люблю балет. Тем более это премьера. Что-то в последнее время я вас не вижу в доме мадам Гагариной.

— Дела, — печально вздохнул Аристов. — И поэтому я очень ценю всякие выходы. Но мне приходится иметь дело не только с грабителями, но и с большими шутниками.

— Что вы говорите!

— Уверяю вас. Не далее как сегодня днем мне в кабинет позвонил один джентльмен и сообщил, что вечером будет ограблен Промышленный банк. Ха-ха! — неожиданно рассмеялся генерал. — Не правда ли, весело?

— Не могу разделить вашего веселья, генерал, — озабоченно произнес Родионов. — А что, если так оно и случится?

— Сомневаюсь, у меня есть основания подозревать, что это всего лишь обман, а сам преступник находится где-то здесь… в театре.

— Вот как? — искренне удивился Родионов. — Смелое предположение. Выходит, что вы здесь находитесь исключительно по делам службы?

— Скорее всего, так оно и есть, уважаемый Савелий Николаевич. Даже когда пребываешь на отдыхе, так это все равно всегда связано каким-то образом со служебными делами. А то приходите как-нибудь ко мне, побеседуем, — простовато предложил генерал.

— Как же это понимать, приглашение к беседе? — лукаво поинтересовался Родионов.

Григорий Васильевич весело расхохотался.

— А вы, я вижу, шутник, так что наша беседа будет протекать очень весело, — и, уже прощаясь, вновь напомнил: — Не забудьте о моем приглашении, непременно заходите на чашечку чаю.

— Буду рад встрече, — любезно отозвался Савелий и заспешил в партер, где его уже дожидалась Елизавета.

Из оркестровой ямы негромко, видимо, пробуя силы перед предстоящим спектаклем, зазвучала скрипка. В зале стоял негромкий гул, какой бывает перед началом представления.

Свет медленно угасал, погружая во мрак галерку, партер, сцену. Никто не заметил, как с третьего ряда, в полнейшей темноте, незаметно поднялся мужчина и, скользнув по проходу, направился к выходу. Его место занял другой человек и с интересом принялся разглядывать сцену, где уже зажглись первые лампы, обратив на себя внимание всего зала.

Савелию потребовалось всего лишь тридцать секунд, чтобы наклеить усы и приладить бороду. В коридоре, залитом светом, на него никто не обращал внимания. У самой двери Савелий заметил унылого человечка, напоминающего приказчика захудалой лавчонки. Он с любопытством посмотрел на выходившего, а потом, видно, потеряв к нему интерес, загрустил о чем-то своем.

У самого подъезда Савелия поджидала пролетка.

— Трогай! — бросил он, плюхнувшись на сиденье.

— Это мы мигом, — произнес кучер и, огрев лошадок треххвостой плетью, заставил их перейти на галоп.

— Времени у меня немного, к концу первого акта я должен быть в зале. Ты приготовил все, что я тебе перечислил? — строго поинтересовался Родионов.

— А как же, — обиделся Андрюша, — все, как нужно. Инструмент ваш здесь, — он указал на чемодан, стоящий рядом.

Экипаж, опасно скрипнув колесами, лихо свернул в узкий переулок, и лошади, едва не задевая боками стены домов, устремились по направлению к банку.

Андрюша остановил экипаж в одном квартале от банка. У самых дверей топталось двое городовых. Огромные, как пожарные каланчи, они были видны издалека. Мерцающий свет фонарей падал на их лица и выдавал непроницаемую тоску. Один из них, курчавый, с вытянутой головой, очень напоминающей дыню, широко зевнул и тоскливо осмотрелся по сторонам.

— Господа! Господа! — подбежал к городовым малый лет восемнадцати. — Да что же вы здесь делаете?! Дурнями стоите…

— Ты это полегче.

— …когда на соседней улице людей грабят!

Совсем рядом раздался свисток, послышалась матерная брань, и чей-то отчаянный крик, в котором не было ничего, кроме обреченности, взывал:

— Помогите! Грабят! Господи!

— Микола, никак ли в самом деле грабят, — захлопал телячьими глазами курчавый. — А ну покажи! — вцепился он в рукав парня.

— Пойдемте за мной, господа! Пойдемте! — радостно возликовал юноша. — Там их целая банда собралась. С кистенями да с револьверами.

Другой, белокурый, слегка замедлил шаг, глуповато уставился на напарника и слабо запротестовал:

— Митютка, а может быть, в участок?

— Не дрейфь, сами справимся!

Мальчишеский голос продолжал вопить отчаянно, увлекая городовых все далее в закоулки московских улочек.

— Сюда, господа! Сюда! Здесь они, бандюги, здесь!

И как бы в ответ, захлебываясь животным страхом, неизвестный завопил, вымаливая пощады:

— Режут! Режут, господа! Помогите!

Савелий с минуту простоял за углом. Важно было не переиграть, уж больно душевно получается. Невольно он улыбнулся своим мыслям: так мог орать только человек, полный жизни, но, уж во всяком случае, не тот, что был парализован страхом. А Пешня бегать умеет, он и городовых заставит скакать рысаками по ночным улицам.

Савелий посмотрел на часы, в его распоряжении оставалось ровно полчаса. В это самое время злой коршун зловеще кружится над прекрасной лебедушкой. Не кульминация, конечно, но весьма серьезная драма, которая способна заинтересовать большинство присутствующих. В десятом ряду сидит генерал Аристов, наверняка ему уже доложили о том, с кем пришел господин Родионов и какие места занимает. Сейчас он усиленно разглядывает затылок своего подопечного. Темнота обладает одним важным свойством — она делает людей похожими друг на друга, и Савелий был уверен, что генерал не сумеет рассмотреть подмены до самого перерыва. А если учесть, что человек, сидящий на его месте, похож на него не только фигурой, но даже формой головы, то можно будет утверждать, что подмены не обнаружится.

— Ну, чего застыл? — прикрикнул Родионов на Андрюшу, который продолжал таращиться куда-то в темень.

— Сейчас, Савелий Николаевич! Сейчас, — достал извозчик перетянутый бечевкой куль.

Савелий быстро надел полицейскую форму, прикрыл голову шапкой и уверенно направился к зданию банка. Сейчас он ничем не отличался от стражей порядка, несколько минут назад с проворством борзых собак сиганувших в темень.

На входной двери, устрашая огромными размерами, висел замок. Такой замок не стыдно было бы повесить на городские ворота. Наверняка он привел бы в смущение даже жестокого неприятеля и заставил бы его отказаться от дальнейшего приступа. У Савелия подобный антураж вызвал только мимолетную улыбку. В первую очередь замок ценен не размерами, а крохотными зацепочками, что находятся внутри и стерегут дверь покрепче любого пса. Впервые подобный замок Савелий открыл в четырнадцать лет на спор, выиграв при этом четверть водки. Сейчас награда полагалась ему значительно выше.

Савелий вытащил из рукава отмычку с небольшим крючком. Умело вдел в скважину и, дважды повернув, без труда открыл. Потом немного помедлил. Прислушался. Где-то в лабиринте московских улиц слышался пронзительный крик, который уводил стражей порядка все дальше от основного места событий.

Скорее всего, банкиры настолько были уверены в безопасности своего банка, что не пожелали укрепить его дополнительной охраной. Большая расточительность с вашей стороны, господа! Скупой, как известно, платит дважды. В коридоре под щитком находилась сигнализация. Достаточно только распахнуть дверь в хранилище, как прозвучавшая сирена разбудит всех жителей близлежащих кварталов.

Савелий уверенно распахнул щиток. Чиркнул кремниевой зажигалкой и осветил сплетенные провода. Разъединяем провода. Осторожно. Вот так. А теперь один из них замыкаем на массу. Теперь не зазвонит. Савелий пошел дальше по коридору. Впереди металлическая дверь, за ней — хранилище. В комнате находится четырнадцать сейфов самых различных габаритов. Но Савелия интересовал только один — высокий, с гладкой поверхностью, темно-зеленого цвета, очень напоминающий гранит. Оригинальная идея автора. Любого воришку, добравшегося до хранилища, дверь цвета гранита должна навести на мысль, что она неприступна. Он даже знал, на каком расстоянии от двери находится сейф, и способен был отыскать его даже на ощупь. Конечно, подобная информация стоит недешево, но расходы всегда окупаются с лихвой. В этот раз Савелию помог кассир, проработавший в банке десять лет. В следующем месяце он собирался выходить на пенсию и очень обрадовался предполагаемой прибавке. На пожалованные деньги он рассчитывал открыть галантерейный магазинчик. Впрочем, перспективы кассира Савелия уже не интересовали.

Дверь в хранилище он отомкнул также без труда, быстро подобрав ключи к двум замкам. В помещении было прохладно и темно, почти как в склепе. Савелий невольно поежился от сравнения и включил фонарь. Узкий желтоватый луч мгновенно вырвал из темноты угол громоздкого сейфа. В самом центре встроен часовой механизм. Одна беда — сейф не откроется даже в том случае, если он все-таки сумеет подобрать нужный набор цифр. Сейф безусловно крепок, но у него имеется одно слабое место — боковые стенки, они не такие крепкие, как дверь. Эта информация стоила Родионову дополнительных пятисот рублей.

Раскрыв чемоданчик, Савелий достал дрель, укрепил сверло с крепким наконечником и быстро стал вращать. За пятнадцать минут он сумел просверлить двенадцать отверстий по кругу. Посветил фонариком в образовавшуюся брешь. У дальней стенки лежала небольшая коробочка, обтянутая черным бархатом. Внутри коробочки лежал алмаз величиной с детский кулачок. Даже по самым скромным подсчетам его стоимость оценивалась почти в миллион рублей. Камней такого размера в мире было всего лишь три: один украшал частную коллекцию в Германии и радовал взор богатейшего магната страны; второй отправился за океан и принадлежал государственному музею, а третий находился в России и принадлежал семье князей Юсуповых. Уникальность третьего камня заключалась в том, что он имел абсолютную прозрачность и, несмотря на огромные размеры, не имел даже мельчайших трещин.

Савелий завернул рукав и, стараясь не ободрать кожу, сунул ладонь в пробоину. Кончиками пальцев он нащупал мягкий бархат и уверенно взял его в ладонь. Теперь так же осторожно, стараясь не ободраться, нужно вытащить. Савелий волновался — сейчас он держал камень, который мог бы украсить любую корону мира. Неожиданно его обожгла неприятная мысль: а что, если внутри коробочки ничего нет? От этой мысли у Савелия даже похолодели руки. Перебарывая волнение, он, нажав на крохотную желтую кнопочку, открыл футляр — ослепляя прозрачностью, на кусочке черного бархата лежал огромный бриллиант. Тот самый!

Теперь в обратную дорогу. Едва Савелий вышел из здания, как к нему мгновенно подкатил экипаж.

— Не жалей лошадей, у меня в запасе несколько минут, — сбросил он на сиденье шляпу городового.

— Это я мигом, Савелий Николаевич! Но, пошли, родимые! — взмахнул плетью Андрюша.

Лошадки, не жалея копыт, заторопились к театру.

Филер с грустной физиономией сидел на прежнем месте. Швейцар — дремучий худой старик с огромной окладистой бородой, напоминавший генерала, вышедшего в отставку, — дремал. Савелий распахнул дверь и вошел в темный зал.

Ровно через минуту в зале зажегся свет. Савелий не спеша поднялся и, взяв Елизавету под руку, направился вместе со всеми к выходу. В фойе он столкнулся с генералом Аристовым.

— Как вам спектакль, Григорий Васильевич? — поинтересовался Савелий, отвесив легкий поклон спутнице генерала — даме лет двадцати пяти с большими черными глазами.

— Мне приходилось уже смотреть «Лебединое озеро», но хочу вам сказать, мне понравилось, особенно эта солистка, как ее… — наморщил лоб генерал, пытаясь вспомнить фамилию.

— Павлова, — подсказал Савелий Родионов.

— Вот-вот, Павлова.

— Господин генерал, — подскочил к Аристову Ксенофонтов.

— Ну что у вас там еще? — попытался выразить Аристов неудовольствие, надув и без того пухловатые губы. — Говори!

— Позвольте сказать вам наедине, — извиняющимся тоном проговорил пристав, — дело очень деликатного свойства.

Григорий Васильевич сконфуженно улыбнулся:

— И здесь служба, понимаете ли. Ну никак от нее не спрячешься. Прошу прощения, господа, — и, откланявшись, отошел на несколько шагов в сторону.

— Пойдем, дорогая, в буфет, мне бы хотелось угостить тебя шампанским, — произнес Савелий и, понимающе улыбнувшись генералу, повел Елизавету в сторону театрального буфета.

* * *

— Я рассказал все, как есть, ваше сиятельство, — взволнованно оправдывался Ксенофонтов. — Как только мне сообщили об ограблении, так я сразу к вам.

— Когда оно произошло?

— Каких-то двадцать-тридцать минут назад.

Аристов едва сдерживал все нарастающее бешенство:

— Что же делали в это время городовые?

— К ним подбежал какой-то молодчик и сказал, что на соседней улице происходит ограбление. Вот они туда и побежали!

— Болваны! Уволить обоих! И пускай катятся к себе в деревню. Банкир еще не знает?

— Нет, ваше сиятельство.

— Боже мой, как мне оправдаться перед князьями Юсуповыми, — взялся за голову генерал.

Аристов посмотрел в сторону удаляющегося Родионова. Взгляды их встретились, и Савелий в знак приветствия слегка приподнял руку.

— Пристав, вот что… спроси у филера, что остался у входа. Выходил ли кто-нибудь из зала во время спектакля?

— Слушаюсь, — с готовностью произнес Ксенофонтов.

— Хотя постойте… о чем это я. Этого просто не может быть. Ладно, ступайте, я сам во всем разберусь. И дайте мне наконец досмотреть спектакль, — едва ли не выкрикнул генерал. — Я люблю балет!

Подхватив свою очаровательную подругу под руку, он быстрой походкой направился в зал.

Глава 41

— Ну и наделал ты шума, Савелий, — пожурил воспитанника старый Парамон. — Сейчас все только и говорят о злоумышленнике, умыкнувшем алмаз. Очень боюсь, как бы до тебя не добрались. Может, в Париж бы съехал, деньжищ у тебя предостаточно. Пожил бы там всласть со своей девочкой. Кажется, ее Елизаветой зовут? — наивно поинтересовался старик.

Савелий только ухмыльнулся. Старик, смеясь, запрыгнул на своего любимого конька — любил поиграть в простака. Но за наивным вопросом стояло нечто большее. Парамон давал понять, что знает о своем воспитаннике почти все и, где бы он ни находился, за ним всегда наблюдает пара любящих и заинтересованных в его успехе глаз.

— Елизавета, — подтвердил Савелий. — Нет, Парамон, Париж не для меня. Ты же сам знаешь, без дела я могу зарасти жирком, а лишние килограммы никогда не идут на пользу волку. Он становится малоподвижным и теряет хватку, а подобного преимущества я бы лишаться не хотел.

— Так-то оно так, Савелий. Только мне мое сердце подсказывает, что фараоны что-то почувствовали. Не далее как вчерашним вечером нагрянули к Исаку в лавку. А ведь ты знаешь, кроме своих глиняных горшков, старый еврей приторговывал нашими камешками. С исправником он всегда жил в мире, за что и платил ему немало. А тут появились городовые нежданно-негаданно и давай шнырять по лавке. А исправник о шмоне даже и не знал ничего. А это значит, что они ему не доверяют больше и решили за нас взяться крепко.

— Что они обнаружили?

— Слава те господи, чистенький он был. Скинул весь товар накануне, а так бы каторги не избежать.

— Невеселая история, — согласился Савелий.

— Это еще не все, Савушка, — понизил голос Парамон. — Елисеича-то нашего знаешь?

— Так, — угрюмо протянул Савелий, догадавшись, что старик заговорил о главном. — Кто же его не знает?

Исправник Антон Сухоруко, или просто Елисеич, уже более пятнадцати лет служил на Хитровом рынке. Его знали все, от мала до велика. Даже громилы, с ненавистью относившиеся ко всякой власти, ломали перед городовым шапки, словно крепостные крестьяне перед добрым барином. От Парамона он имел солидное жалованье и в благодарность закрывал глаза на некоторые грешки его воспитанников. А иногда, за отдельную плату, предупреждал о готовящейся облаве. Его дом, двухэтажный особняк, набитый подношениями, стоял на самой окраине Хитровки. Среди громил ходили легенды о неслыханных сокровищах исправника. Но никто из них даже в самом скверном сне не отважился бы выпотрошить содержимое его шкафов. Грабить полицейского считалось такой же дурной приметой, как залезать с воровским промыслом в Божью обитель. От этого всегда жди одних неприятностей. И, зная об этом, Елисеич никогда не затворял дверей, да и вообще не имел замков.

Именно такой человек, каким был Елисеич, и мог служить городовым на Хитровке. Сам себе на уме, с лукавинкой в глазах. Он всегда находил общий язык с самыми неугомонными обитателями рынка. К кому подходил с ласковым словом, кого бранил матерно, а кого и вовсе стращал каторгой. Неповоротливый, как медведь, и такой же могучий, он внушал уважение всякому, кто видел его хотя бы однажды. На Хитровке частенько любили вспоминать случай, когда он один расшвырял толпу из пятнадцати громил, покалечив при этом добрую половину.

— Мне Елисеич по секрету сказал, что среди бродяг есть люди господина Аристова. Сам понимаешь, кому, как не бродягам, обо всем знать. Сядут на углу копеечку собирать да следят за всеми, кто мимо шастает. Мы тут покумекали малость да придушили на всякий случай троих. — Парамон Миронович закатил глаза к небу, а затем размашисто перекрестился. — Один из них все около моего дома терся… Авось не безвинные души сгинули.

— Суров ты на расправу, Парамон, — грустно укорил Родионов.

Парамон печально вздохнул и признался:

— Есть грех. Суров. А только что поделаешь, Савельюшка, жизнь, она такая скверная. Не житье, а паскудство всюду одно. И это еще не все, Савельюшка. Знаешь катран за Хитровкой, что мастеровой Кваша держит?

— Еще бы не знать, — весело хмыкнул Савелий. — Публика там собирается отменная. Сам не раз бывал. Приходят даже промышленники, что до азарта жадные.

— Вот то-то и оно! Накрыла их полиция на прошлой неделе. Квашу этапом в Сибирь обещали отправить, а сейчас он в Бутырском замке сидит. В катране был фабрикант Савинов…

— Уж не тот ли самый, что карамели выпускает?

— Он самый. Так вот, промышленника Савинова из Москвы выслали. Но что самое удивительное, расспрашивали у всех об одном молодом человеке. А судя по описаниям, портретик-то твой вырисовывается. Не страшно ли тебе, Савельюшка? Бутырский замок бо-ольшой, приходилось мне там бывать, места в нем на всех хватает. А сиживали в нем и не такие герои, как ты.

Пришла Душечка. Она весело, словно из охотничьей двустволки, стрельнула в гостя острым взглядом и выставила с подноса начищенный самовар и блюдо, полное печатных пряников. Савелий уже давно примечал, что барышня смотрела на него совсем иначе, чем на обыкновенного гостя. Но он не решался приблизиться к ней, опасаясь, что может не удержаться и тогда их отношения могут перерасти в нечто большее, чем просто симпатия.

— Кушайте, Савелий Николаевич, вы как раз такие пряники любите.

— Спасибо, Дунечка, я знал, что ты меня порадуешь, — налил он себе в фарфоровую чашку темно-красного ароматного чая. — Так что ты предлагаешь, Парамон?

— Я уже сказал, поезжай в Европу. Поживи там годик-другой, да и возвращайся опосля, пока здесь все не образуется. Знаешь что, Савельюшка, — старик дружески хлопнул воспитанника по плечу и продолжал почти ласково: — А потом, может, я следом за тобой заявлюсь. Поедешь с моей Дуняшей, — обнял он женщину за талию.

— Пустите, Парамон Миронович, неловко как-то, на людях ведь, — мягко отстранилась Дуняша от старческих рук, бросив на Савелия быстрый и виноватый взгляд.

— Ладно, ступай себе, — проводил старик долгим взглядом полюбовницу. — Она давно у меня в Европу хочет. А ты мне заодно домишко присмотришь. Такой, чтобы можно было там старость достойно встретить.

— Чай у тебя хороший. — Савелий сделал маленький глоток и, улыбнувшись, добавил: — Такого в Европах не попьешь.

— Ты, Савелий, прямо мне отвечай. Ну как, не откажешь ведь?

— Ответь мне, Парамон, разве ты бросишь партию, если карты уже розданы? А если еще учесть, что на руках у тебя козырный туз?.. Молчишь? Вот так же и я не могу остановиться на полпути.

Парамон погрозил пальцем:

— Азартный ты человек, Савелий. Ох, азартный! А ведь сам знаешь, что иногда нужно остановиться, чтобы хотя бы пересчитать свой выигрыш, иначе удачи не будет.

— Нет, Парамон, — отрицательно покачал головой Савелий, — нужно закреплять свой выигрыш, пока идет масть. И я не остановлюсь до тех самых пор, пока не сниму с банкиров последние штаны. Ха-ха-ха!

— Рискованно ты играешь, Савелий.

— Оно и понятно, ставки большие, а играть, как ты знаешь, по-мелкому я не привык.

— Трудно мне что-то тебе советовать, Савелий, да ты, я вижу, в советах не нуждаешься, делай, как считаешь нужным. Только ответь мне откровенно: что за человек топает за тобой? — очень серьезно поинтересовался Парамон.

— А-а, ты уже знаешь, — уважительно протянул Савелий, — я всегда верил, что от тебя ничего не утаишь. У тебя везде есть свои люди. Этот филер вполне безобидный малый. Мне он даже чем-то нравится. Привык я к нему.

— Савельюшка, а тебе не кажется, что полиция подобралась к тебе слишком близко?

— Нет, Парамон, не кажется, у них нет ничего против меня. Разве что какие-нибудь смутные подозрения.

— А тебе не хотелось бы…

Савелий отрицательно покачал головой:

— Это ни к чему, он мне не мешает. А потом, если филер однажды исчезнет, это может вызвать еще большие подозрения. Так что оставим все, как есть.

— Тебе видней, Савельюшка, — протянул Парамон и прикрикнул слащаво: — Душечка, куда же ты пропала? Развлеки нашего гостя.

Савелий невольно улыбнулся: он даже не подозревал, что старый каторжник может быть таким сладкоречивым.

Глава 42

У господина Родионова было стопроцентное алиби. Разве это не с ним он разговаривал в театре за несколько минут до начала спектакля? Савелий Родионов просидел в зале все первое отделение, а во время перерыва они вновь столкнулись в самом проходе. Глупо было бы утверждать, что господин Родионов сумел сбегать едва ли не в противоположный конец Москвы и вернуться обратно в течение какого-то часа, ограбив при этом банк и просверлив в сейфе с дюжину дырок.

Кто бы там ни был, но сейф вскрыл очень ловкий парень. Чего только стоит его спектакль с одурачиванием городовых. Хотелось бы взглянуть на это представление.

Итак, придется начинать все сначала.

Господин Родионов вне подозрений. Едва ли не единственной ниточкой остается «доброжелатель», который заблаговременно по телефону извещает о предстоящем ограблении. Григорий Васильевич с любопытством разглядывал своего посетителя. Так смотреть на своего собеседника может только шулер высшей пробы, встретивший за карточным столом себе равного. Ему достаточно только взглянуть на руки своего противника, чтобы понять — впереди тяжелая и изнурительная борьба и будет дальновиднее, если силы приберечь для лохов, ничего не ведающих об искусстве околпачивания.

Родионов закинул ногу на ногу и тоже не собирался скрывать своего любопытства.

— Вот вы и зашли ко мне, Савелий Николаевич, — наконец произнес Аристов.

— Вы мне намекнули, что я должен явиться к вам в Малый Гнездниковский, и я не замедлил воспользоваться вашим предложением, — добродушно отвечал Родионов.

Аристов рассмеялся:

— Вот вы, оказывается, меня как поняли?

— Вам, Григорий Васильевич, очень идет генеральский мундир.

— Вы находите? — прищурился Аристов. — Хочу признаться, что я его не люблю. По мне, лучше штатская одежда. Не так стесняет, что ли. Вы слышали что-нибудь об ограблении банков?

— То же самое, что и все. Сейчас очень много о них говорят. В газетах пишут, что медвежатник раскусывает сейфы, словно щелкунчик орехи. Это правда?

— Без всякого преувеличения, — очень серьезно подтвердил Аристов. — Это очень опасный преступник. Осторожный. Хитрый. Ловкий. Такой медвежатник, как этот, рождается однажды в несколько поколений.

— Вот как? — неподдельно удивился Савелий. — Интересно было бы с ним познакомиться. Вероятно, он очень любопытный человек.

— Возможно. У меня имеется тоже очень большое желание с ним встретиться. Но вот, как видите, все никак не получается. А знаете, — продолжал генерал, — мы ведь вас тоже подозревали одно время.

Савелий расхохотался. Смеялся он искренне и весело, запрокинув голову. Генерал тоже выдавил из себя вялую улыбку.

— Это для меня новость. Никогда не думал, что я стану интересен вашему ведомству.

— Возможно, возможно, — как-то рассеянно произнес Григорий Васильевич, — но если разбираться более тщательно, то ничего странного здесь нет. Разумеется, если копнуть вашу биографию поглубже. — Генерал открыл папку, лежащую перед ним и достал фотографию. — Вам знаком этот человек? — Он протянул фотоснимок. Савелий осторожно взял фотографию. На ней был запечатлен молодой человек лет двадцати трех — двадцати пяти. Очень щеголеватая внешность, тоненькие холеные усики, слегка печальная улыбка. Он был заснят в полный рост, заложив большие пальцы за лацканы пиджака. Что-то в его облике показалось ему знакомым.

— Не могу вспомнить… Впрочем, нет. Я его не знаю.

— Вы так считаете? А ведь это ваш отец… Что с вами, дорогой мой Савелий Николаевич? Вы побледнели? Галстук ослабьте, прошу вас.

— Не стоит беспокоиться, генерал, со мной все в порядке, — Савелий натянуто улыбнулся. — Что вы еще знаете о моем отце?

— Очень немного, — честно признался Григорий Васильевич. — Но даже этого вполне достаточно, чтобы выявить ваши корни. А они весьма интересные! Ваш отец, Николай Ильич Родионов, был некогда блестящим офицером. Но у него, как и у всякого военного, существовала одна небольшая страстишка. Догадываетесь какая? Карты! И, надо сказать, в этом деле он очень преуспел. Ходили слухи, что на картах он даже сколотил целое состояние. Правда, потом бесславно его разбазарил. Красивые женщины, понимаете ли, они всегда требуют немалых затрат. А ваш покойный батюшка предпочитал только самых красивых и, разумеется, очень дорогих. Возможно, ваш отец дослужился бы до полковника или даже до генерала. Все-таки потомственный дворянин, красив, обаятелен, образован, таких любят. Если бы однажды не попался на откровенном шулерстве. Свой полк ему пришлось оставить с позором. Но я бы сказал, что на этом его карьера не закончилась, а, наоборот, только начала набирать обороты. Ваш батюшка стал разъезжать по Европе и в купе вагонов с легкостью обыгрывать толстосумов, пока, наконец, за очередное шулерство ему не отрубили на правой руке два пальца. Думаете, это его остановило? Нисколько, — Аристов отрицательно покачал головой. — Ваш батюшка не из тех людей, которых может остановить подобный пустяк. Скоро он блестяще освоил новое ремесло — мошенничество. Он начал специализироваться на том, что доверчивым иностранцам стал продавать по всей России шикарные дома, имения, дворцы. Так, например, американскому конгрессмену он продал в Петербурге Адмиралтейство. Можно только удивляться, с каким недоумением слуги поглядывали на баулы и чемоданы, которые заморский гость выгружал перед парадным входом. Ха-ха! Вашего батюшку арестовали в тот самый момент, когда он, собрав деньги, собирался навсегда съехать в Париж. Вас интересует, что было дальше?

— Если вас, конечно, не затруднит, — вяло улыбнулся Савелий.

— Ему дали десять лет каторги. На Сахалине. На каторге всегда очень остро стоит женский вопрос. На десять мужчин там приходится всего лишь одна женщина. Отсидев восемь лет, он был отправлен на поселение, где познакомился с воровкой по кличке Острая Даша. Она славилась тем, что во время объятий умело вспарывала у мужчин карманы. Хотите взглянуть на свою матушку? — полюбопытствовал генерал.

— У вас есть ее фото? — произнес Савелий и не узнал собственного голоса: слова превратились в хрип, как будто кто-то неведомый сжал его горло.

— Да. Пожалуйста.

Савелий взял слегка пожелтевшую по краям фотографию. На него смотрела молодая женщина с большими, чуточку наивными глазами. Слегка подретушированная фотография придавала ее облику какую-то искусственность. Без всяких сомнений, ее можно было назвать красивой.

— Не правда ли, ангельская внешность? Вы очень на нее похожи. Странно, что вы ничего об этом не знаете. Признаюсь, вы меня немного удивили.

— Как они встретились?

— Вас и это интересует? Что ж, извольте. Здесь все было просто. Каторжанки всегда жили на поселениях. Выращивали овощи, торговали. Как только прибывал этап, их сгоняли в один общий барак. Здесь и начинались смотрины. Самые привлекательные женщины доставались администрации лагеря, а то, что оставалось, распределялось между остальными. Но даже среди каторжан существовала жесткая иерархия, и наиболее красивые женщины доставались тем, кто имел на каторге авторитет. Хочу сказать, что ваш отец был именно из таких. Для меня остается загадкой, почему его не задушили в первую же ночь: белую кость там не любят. Но уже через год в среде каторжан он стал очень уважаемым человеком. А позже он выбрал Острую Дашу по праву сильнейшего. Разумеется, брак был гражданским, но ваш отец оказался великодушным и дал вам свою фамилию.

Савелий вправе был ожидать от Аристова неприятностей. Он бы не удивился, если б генерал, взяв маленький колокольчик, вызвал к себе городовых, которые в одно мгновение опрокинули бы его на пол и, скрутив руки, переправили бы в Бутырскую тюрьму. Но генерал повел себя странно с самого начала, что совсем не напоминало традиционный допрос, а больше выглядело как беседа старинных приятелей. Единственное, чего недоставало для приятного диалога, так это початой бутылочки марочного вина да доброго куска солонины.

Неожиданно Савелия охватил ужас. А что, если подобное откровение — провокация? В полицейском департаменте тоже сидят не простофили и сумели рассчитать все до мелочей. Ну конечно, так оно и есть: он расслабился, вспомнил про свое постылое сиротство, а тут из ниоткуда явился добрейший дядя и так умело высветил темные пятна его биографии.

Савелий нашел в себе силы улыбнуться:

— Теперь я, кажется, начинаю понимать. Вы подозревали меня из-за моих родителей? Как говорится, яблоко от яблони не далеко катится. Так?

— Да бросьте, Савелий Николаевич, вы же умный человек. Меня как полицейского интересуют в первую очередь факты…

— Интересно послушать.

— Скажу вам откровенно, мы к вам присматривались давно. И разумеется, попытались отследить весь ваш жизненный путь. А он не простой. Я знаю, что вы учились в Берлинском университете и весьма успешно закончили два факультета. Один из них — биологический. Еще вы занимались разведением цветов и добились весьма неплохих результатов. Это тоже был один из поводов, чтобы подозревать вас. Если вы читали газеты, то знаете, во всех сейфах обнаружены небольшие послания полицейским в виде алых роз. И, как сказали наши эксперты, они выращены настоящим специалистом, и вы попадаете в их число. Не правда ли, интересная складывается история? Кстати, вы не желаете кофе?

— Не откажусь, у вас здесь очень мило. Если не думать о том, что после этого разговора жандармы могут закрутить руки за спину.

— Ха-ха, — искренне расхохотался генерал, — считайте, что я оценил ваш юмор. Вольдемар! — громко крикнул генерал. Когда адъютант, бесшумно распахнув дверь, предстал на пороге, генерал распорядился: — Будьте так любезны, приготовьте нам, пожалуйста, кофе. Мне покрепче.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — адъютант бесшумно исчез.

Через несколько минут он принес на подносе две дымящиеся чашки.

Генерал Аристов отхлебнул кофе и поставил чашку на место, звякнув донышком о фарфоровое блюдечко.

— Так на чем мы с вами остановились? Ах да! — Аристов внимательно посмотрел на Савелия. — Признаюсь, подозрения меня мучили до самого последнего дня. Но когда мне сообщили, что очередное ограбление банка произошло именно в то время, когда вы находились в театре, мои подозрения рассеялись. Ведь я лично могу подтвердить ваше алиби.

— Вот и хорошо, что все это выяснилось, — серьезно отвечал Савелий. — Нет ничего хуже следственной ошибки. У вас очень вкусный кофе, господин генерал. Так я могу идти?

— О да, конечно. Вас никто не задерживает. — Генерал поднялся со своего места и протянул на прощание руку. — У меня к вам есть еще одна небольшая просьба, — Аристов попридержал руку Савелия в своей.

Тот сдержанно улыбнулся:

— Разве возможно отказать генералу полиции!

Григорий Васильевич вышел из-за стола и, взяв гостя под локоток, проводил его до двери:

— А вы шутник. Мне всегда импонировали люди с чувством юмора. Передайте, пожалуйста, привет моему старому знакомому Парамону Мироновичу.

Взгляд у Аристова был пристальный, всепонимающий. Несмотря на добродушный вид и простоватую улыбку, застывшую на его губах, он напоминал волкодава, склонившегося над затаившимся кроликом. В эти минуты пес осознает себя едва ли не Богом, понимая, что одного движения лапой будет достаточно, чтобы вытряхнуть из крохотного тельца жизнь.

Савелий уверенно выдержал взгляд и беззаботно произнес:

— Не знаю такого, генерал! — И, взяв шляпу, лежавшую на самом краешке стола, не позабыл попрощаться: — Всего хорошего!

Дверь захлопнулась.

Аристов провел ладонью по столу, точно разглаживая невидимую складку, и громко позвал:

— Заходите, Влас Всеволодович!

Огромные, почти два метра в высоту, стенные часы совсем неслышно отодвинулись, и из смежной комнаты вышел Ксенофонтов.

— Что вы скажете о моем госте?

— Наглец он, ваше сиятельство.

— Еще какой, Влас Всеволодович! И что вы обо всем этом думаете? Да расслабьтесь вы, Влас Всеволодович, — ядовито поморщился генерал. — Ну что вы, право, не на строевом ведь плацу. Сядьте вот на этот стул, забросьте ногу на ногу. Можете даже почесаться. Никаких взысканий вы за это не получите.

— Спасибо, ваше сиятельство. — Ксенофонтов присел на стоящий рядом стул.

— Вы все проверили?

— Так точно, ваше сиятельство, проверил, — подобрался Влас Всеволодович, мгновенно проникнувшись сознанием собственной значимости. — Филер сказал, что во время спектакля из театра вышли только два человека.

— Продолжайте!

— Одна была женщина — княгиня Плещеева. Вторым был мужчина, старик. Княгиня так и не вернулась. Во время спектакля ей стало дурно, а старик вернулся минут через сорок.

— Любопытно. А вы, случаем, не исключаете, что вышедший старик и господин Родионов одно и то же лицо?

— Сложно сказать. Возможно ли за такое короткое время совершить ограбление? — робко предположил Влас Всеволодович.

— Но никогда нельзя исключать даже самую нелепую вероятность. Не спускайте с господина Родионова глаз. Вы лично за это в ответе, — строго проговорил Аристов, — а теперь можете идти.

— Слушаюсь! — Ксенофонтов быстро поднялся, как будто бы вскакивал с раскаленной печи.

* * *

— Почему ты мне никогда не говорил об этом? — нахмурился Савелий. — Почему такие вещи я должен узнавать не от тебя, а от генерала полиции?

Старик выглядел немного смущенным. Таким Савелий видел Парамона едва ли не впервые. Сейчас он напоминал нашкодившего щенка, что напакостил около порога и теперь готовился к неминуемой расплате.

— Ты не спрашивал об этом, — нашелся наконец Парамон, понимая, что оправдание, по меньшей мере, выглядит глуповато. — А потом, что мне было рассказывать тебе? Я считал, что ты должен дорасти до этого. — Парамон немного помолчал, потом продолжал: — С твоим отцом я познакомился на сахалинской каторге. В то время я был «иваном». Тебе, Савельюшка, сложно об этом судить, что такое каторга, но там тоже своя жизнь и свои законы, не менее строгие, чем на воле. Николай держался независимо, сразу было видно, что белая кость. Однажды на него наскочил один из храпов, деньги требовал. Твой отец был игрок высшей квалификации и без «катенек» никогда не оставался. Так он пырнул его ножичком и с таким изяществом повернул, как будто это было не пузо обидчика, а гамбургская котлета. С тех пор задевать его никто не желал, и он жил, как ему вздумается. Позже он прибился к «игрокам» и через полгода стал одним из самых уважаемых шулеров.

— Почему его не стало?

— Я ведь не голубых кровей, — как будто не слышал вопроса Парамон. — Но сошлись мы с ним крепко. Не было дня, чтобы мы с ним не увиделись. Бывало, идешь, а он тебе издалека еще машет. Вот так-то! Недоброжелателей у него тоже было немало, храпы в основном. А тут, когда он матушку твою присмотрел, так ему и вовсе покоя не стало. Слышал ли ты такую игру — в «три косточки»?

Савелий усмехнулся:

— Доводилось.

— Она очень распространена на каторге. Играют в нее, как правило, на жизнь. А кто проигрывал, тот попадал в собственность к выигравшему. Проигравшего он мог продать, поменять, держать при себе, как раба, мог даже убить. Так вот, на каторге был такой храп по кличке Дрын, он окружил себя целой сворой таких рабов, которые кидались на всякого, на кого тот указывал пальцем. С твоим отцом у него были нелады.

— Почему же?

— Все очень просто. Меня тогда уже перевели в другое место, а твой отец остался. Вот они и конфликтовали, кому быть первым. Оба хорошо играли в карты. Дрыну пристало быть не храпом, а «игроком». Вот твой отец и предложил сыграть. Кто выиграет, тому и власть держать на каторге. Играли они четыре дня — день и ночь, выходили только по нужде и для того, чтобы поглотать чифирку. Твой отец сначала проигрывал, а потом сумел выиграть не только все его деньги, но и половину рабов. Дрын, казалось, смирился, но на пятый день прислал к нему в дом убийцу. Твоего отца спасла только случайность. Убийца споткнулся в сенях и поднял шум на весь дом. А папаша твой был не робкого десятка, да потом и каторга многому учит. Затаился за печкой и проткнул его пикой.

О страшном Парамон умел говорить обыкновенно, с таким же невозмутимым лицом он просил Душечку принести к обеду чекушку или посыпать вареную картошку свежим укропом.

— А что с трупом-то сделали?

Савелий долгим взглядом смерил воспитанника, как будто бы удивлялся его наивности, а потом, все так же обыкновенно, отвечал, как будто речь шла не о человеческих жизнях, а о кульке сардин, купленных на базаре.

— Понятно что, — пожал плечами Парамон. — Твой батюшка тоже был не один. Разрубили злодея на куски да сложили в корзины, а там снесли в поле да зарыли поглубже, чтобы никто не докопался. С тех пор он без охраны не ходил. Но через месяц достали все-таки твоего батюшку. Вызвал его как-то к себе начальник поселений. И надо же такому случиться, в это время, кроме двух рабов, у него никого не было. Да и то один из тех, что некогда Дрыну служил… Когда он к дому стал подходить, тогда его и зарезали. Царствие ему небесное, — размашисто перекрестился Парамон и поклонился в пол. — Матушка твоя горевала шибко о нем. Дважды ее из удавки вытаскивали. Последний-то раз едва откачали, из горла у нее пена пошла желтая. Что греха таить, дурная она стала. Ты уж извини меня, Савельюшка, она и раньше моралью-то не блистала, а после этого и вовсе покатилась. Ладно по мужикам бы шастала, а то ведь и тебя продала. Однажды я выкупил тебя за штоф водки. А потом твоя матушка померла с перепою. Признаюсь, Савельюшка, я все опасался, как бы ты в нее не пошел, больно уж она водочку любила. А ты нет, в батюшку вышел, а он кремень был, — уважительно протянул Парамон. — Едва только рот откроет, а сразу видно, что голова. Гляну я на тебя, Савельюшка, и только диву даюсь, ты даже ходишь так же, как он. И характером таковой. Что и говорить, на Хитровке вырос, а в дерьме не выпачкался. Вот что значит дворянская кровушка.

Часы пробили полночь, напомнив о быстротечности времени. Трактир уже заперли на щеколду, и приказчик уже в который раз бросал взгляд на именитых гостей. Половой продолжал усердно натирать ветошью столы. Похоже, что гости не торопились. Хуже всего было то, что выпроводить за порог не представлялось никакой возможности. А потому целую ночь напролет старшему приказчику, осоловелому от бессонницы, придется выглядывать из-за прилавка и, мило улыбаясь, делать вид, что он несказанно рад полуночным гостям.

«А попробуй поступить иначе! — с содроганием думал приказчик. — Заявятся в трактир пара громил да перережут глотку!»

— Чего же ты замолчал, Савельюшка? — ласково спросил Парамон Миронович.

— Что ты хочешь от меня услышать, Парамон? — усмехнулся Савелий. На столе стоял бокал с пивом, здесь же, в глубокой глиняной тарелочке, лежали мелкие сухарики. К пиву Савелий так и не притронулся, а сухарик, взяв в руки, повертел, после чего с аппетитом сжевал. — Чтобы я кинулся к тебе на шею и пустил слезу?

— Ох и ершистый ты, Савельюшка, — расхохотался Парамон Миронович. — Ну в точности Николай! Лучше скажи мне, что дальше будешь делать? Вижу, что ты не успокоишься, привык быть первым. Вон газетчики пишут: за неделю вскрыто еще три сейфа в Москве.

— Ты не радуешься моим удачам? — улыбнулся Савелий.

— Да боюсь, как бы ты в капкан не угодил. В полиции, чай, тоже не дураки сидят.

— Ничего, как-нибудь прорвемся, — отозвался Савелий.

— И чего же ты намерен делать дальше? — с лукавинкой поинтересовался Парамон.

— Пока еще не решил, — откровенно признался Савелий, — но меня очень забавляет вся эта история. Может быть, они придумают что-то еще? А пока я обожду.

И, посмотрев друг на друга, громко расхохотались.

Глава 43

— Господа, это не светский раут, это деловая встреча, которая должна расставить все точки над «i», — произнес Аристов, когда за последним гостем закрылась дверь.

В его кабинете находилось два десятка банкиров. Люди серьезные и неулыбчивые, каждый из них знал вес своему слову, а потому все как один они были малоразговорчивы.

Григорий Васильевич прекрасно знал, какую они представляют из себя силу. Каждый из них владел капиталом, вмещающим бюджет нескольких городов. Они владели огромной недвижимостью не только в Москве и Санкт-Петербурге, но имели также доходные места по всему миру, и, когда случалось бывать в Европе, хозяева гостиниц ковровыми дорожками стелились у их ног. Это кажется, что страной управляет правительство, на самом деле власть принадлежит финансовым магнатам, способным в одночасье снять с премьер-министра штаны.

С такими людьми полагалось дружить, и Аристов, как никто, усвоил эту истину.

Он улыбнулся, давая понять, что беседа пройдет доверительно, и продолжал:

— Я пригласил вас по поводу интересующего вас вопроса. С вашей стороны ко мне были нарекания. Я принимаю их все без исключения, но нельзя сказать, что мы бездействовали. Это не так. Пока мы всем сыскным отделом гонялись за неуловимым медвежатником, было раскрыто несколько дерзких ограблений. Выявлена не одна шайка мошенников и перекупщиков. Все они взяты под стражу.

— Извините, господин Аристов, возможно, все это очень интересно, и мы готовы порадоваться за ваши успехи в службе, но нас в первую очередь интересуют наши дела. Вы обещали нам подарок — выловить этого медвежатника. Но дело по-прежнему не двигается.

Аристов встал. Теперь он хорошо видел всех, даже тех, кто скромно устроился у самой двери. Среди них оказался и старик Арсеньев. Еще тот крокодил — сожрет целиком, даже косточки сплевывать не пожелает. У генерала на Арсеньева было небольшое досье, но каждый лист из этой папки стоит многого. Если Арсеньев станет совсем неуправляемым и будет добиваться его отставки, тогда можно будет передать несколько бумажек, исписанных убористым почерком, какому-нибудь ретивому репортеру. Конечно, он не сумеет добиться его увольнения, но на коммерческих делах его вторая жизнь может отразиться значительно: кому захочется иметь дело с человеком, совращающим малолеток. Дорога в высший свет Арсеньеву будет закрыта навсегда. Совсем неважно, что между любовниками вспыхнуло чувство, и, прежде чем прыгнуть в постель старика, она некоторое время обслуживала весьма влиятельных людей. Важно то, под каким углом составлены материалы.

Аристов улыбнулся Арсеньеву. Старик по-своему оценил расположение генерала и ответил снисходительным кивком.

— Хочу вам сначала напомнить, что мы имеем дело с весьма талантливым субъектом, справиться с которым очень непросто. Пострадали не только вы, господа, пострадали банкиры по всей России. У меня имеются данные, что подобные ограбления произошли за последние месяцы в Польше, Малороссии, Лифляндии. Он просто неутомим.

— А может, это все-таки банда головорезов, которая разъезжает по всей России и, любуясь достопримечательностями нашей отчизны, ради утоления собственного любопытства вскрывает сейфы.

— И это возможно, — спокойно согласился Аристов. Он как бы утверждал. — Хотя у нас есть основания подозревать, что это проделал один и тот же человек. Он немного выше среднего роста. Имеет приятную, располагающую внешность. Возраст около тридцати пяти лет. Серые глаза, прямой тонкий нос. Лицо овальное, уши слегка…

— Позвольте, если вы так хорошо представляете, что это за человек, тогда почему вы его не схватите?

— Буду с вами откровенен, у нас даже имеется круг подозреваемых. Но существует такое понятие, как алиби, и мы не имеем права хватать человека и препровождать его в тюрьму только потому, что нам кажется, будто он совершил преступление. Мы должны набрать основательное количество доказательств. Потом хочу вам напомнить, что мы имеем дело не с обыкновенным вором, который в одиночку шарит по карманам прохожих. Здесь хорошо спланированная акция, и сам исполнитель — человек весьма незаурядного ума. Господа, вы вспомните, как было совершено первое серьезное ограбление. Он подобрал ключи к сейфу, который ранее считался неприступным. И проделал это в то время, когда банкир наслаждался обществом приятной дамы. То есть я хочу обратить ваше внимание, господа, что он работает не один, а как минимум с барышней, которая собирает для него информацию.

— Как же ему удалось открыть сейф, который считался неприступным?

— Я же вам говорил, господа, что мы имеем дело с хитрецом, каких мало. По нашим данным, он в контакте с агентом, который распространяет эти сейфы. Нам удалось найти этого агента… Видимо, он изучил конструкцию интересующих сейфов и сумел изготовить нужные ключи. Как вы знаете, почти по всей России стояли сейфы именно этой фирмы. И разумеется, он щелкал банки, как полые орешки. А теперь вспомните, господа, как происходили ограбления второй волны. Для своего дела он применил сверло и взрывчатые вещества. Просверлил замок, насыпал в отверстие пороху, после чего замок разлетелся на куски. Изготовители сейфов решили поставить замок внутри, но нашего медвежатника такие мелочи не остановили. Он просто теперь применяет более длинное сверло и засыпает в отверстие пороха поболее. А после того как раздавался взрыв, ему нужно было только тряхнуть дверцу посильнее, и замок сам вываливался внутрь сейфа. Как вы поняли из личного опыта, старые сейфы уже не внушали больше доверия и поэтому решено было применить нечто новое.

И здесь возникла идея замка с цифровым шифром. И что же он применил в этот раз? — Генерал остановил свой взгляд на Лесснере. — Они захватили сотрудника банка и стали его пытать. И тому ничего более не оставалось делать, как назвать правильный цифровой код. Хочу вам сказать, господа, вы отыскали весьма незаурядного мастера. В очень короткий срок он предложил вам несколько разных конструкций сейфа. В этот раз он тоже оказался на высоте и сумел усложнить свою конструкцию. Если я не ошибаюсь, сейф не открывался до определенного времени, даже в том случае, если набор цифр оказывался верным. Однако, как потом оказалось, подобная конструкция имеет махонький недостаток — слабые стенки, чем он незамедлительно воспользовался. Остается только гадать, что еще такого может придумать наш грабитель. А вы утверждаете, что полиция бездействует. Хочу вам сказать, что у нашего медвежатника нашлась масса последователей по всей России. Многие из них были отправлены на каторгу. Так что смею вас заверить, полиция не бездействует.

— Господин Аристов, и все-таки ответьте нам на вопрос: когда будет пойман преступник?

Григорий Васильевич повернулся в сторону говорившего. Это был Звягинцев, директор Сибирского промышленного банка.

— Я не могу назвать вам конкретный день, но, как я уже сказал, со своей стороны я делаю буквально все, чтобы найти преступника.

— Но это все слова, господин Аристов, — продолжал Звягинцев. — А нас интересуют конкретные действия.

Аристов давно усвоил, что с людьми подобного темперамента следует обращаться бережно. Они напоминают перегретый паровой котел: никогда нельзя предвидеть, в какое мгновение он может взорваться.

Несколько секунд генерал и молодой банкир смотрели друг другу в глаза. У одного на лице можно было прочитать вызов, уверенность в собственных силах, основанных на всемогуществе рубля. Другой опирался на данную ему власть и прекрасно осознавал, что может ее лишиться одним росчерком пера. И чтобы неприятности все-таки не случилось, следовало порой хитрить и улыбаться даже тогда, когда этого делать не следовало.

— Разумеется, — доброжелательная улыбка обнажила крепкие, слегка пожелтевшие от табака зубы.

Неожиданно генералу в голову пришла мысль, и от этого его лицо стало выглядеть еще более доброжелательным. Совсем не беда, что господин Звягинцев не имеет пороков. Их всегда можно выдумать. Распустить, например, слушок, что Виталий Николаевич германский шпион или, что еще хуже, социал-демократ, большевик, а все свои сбережения тратит на выпуск газет революционного содержания.

— Разумеется, — с нажимом повторил Аристов. — Я, господа, в ответе за многие безобразия, что творятся в стране. Выловить этого грабителя для меня является делом чести. Если через полгода мне не удастся изобличить всю банду, то я… подаю прошение об отставке. Вы удовлетворены?

Возникла пауза. Неловкость ощутили даже банкиры, сидящие у дверей.

Поднялся Лесснер, провел тонкой рукой по холеной бородке, посмотрел по сторонам, как бы ища поддержки у коллег, и только после этого хорошо поставленным голосом заявил:

— Думаю, я выражу общее мнение: господин Аристов еще не исчерпал кредит нашего доверия. У него есть еще месяц, но если за это время вы не сможете ничего сделать, — Георг Рудольфович развел руки, — мы вынуждены будем принимать соответствующие меры. Понимаю, что задача у вас очень непростая.

— Господа, я постараюсь сделать все возможное, чтобы обеспечить безопасность ваших банков. Надеюсь, в следующий раз, когда мы с вами встретимся, наша беседа будет протекать в более душевной обстановке.

Глава 44

В воскресенье Матвей Терентьевич проигрался вчистую. Красавец петух, английской породы, с коротеньким алым гребнем и куцей бородкой, был побит обыкновенным дворовым Петькой с Замоскворечья. Хваленый заморский боец после трех минут уже лежал на заплеванном полу трактира, обесчестив неожиданным поражением своего хозяина.

Не далее как вчерашним вечером Барон выглядел молодцом и так страстно топтал кур, что больше напоминал джентльмена, чем профессионального бойца. Лихим кавалером он выглядел и ранним утром: заметив во дворе рябую курочку, он загнал ее под поленья и лихо выполнил мужскую работу.

Прежде чем добраться до трактира, где, по обыкновению, проводились петушиные бои, Матвей Терентьевич завернул в рюмочную, оставив петушка под присмотром приказчика. Кто знает, а не подсыпал ли он птице недозволенного порошка? Именно после этого петушок сделался квелым и его больше интересовала жердочка, на которой можно было бы вздремнуть, чем амурные дела.

Но самое обидное заключалось в том, что Матвей Терентьевич поставил на петушка пятьдесят тысяч. А еще через пять минут он обнаружил, что у него не осталось денег даже на чекушку, чтобы с горя выпить.

В этот же день Матвей Терентьевич отправился на бега, тем более что в первом заезде должен был выступать Шах, за которым числилось с десяток громких побед. Во втором заезде должен был бежать молодой жеребец по кличке Сатир, за ним не наблюдалось блистательных побед, кроме отличной родословной. Однако знакомый «жучок» за пятьдесят рублей информировал, что Сатир должен прибежать первым.

И надо же такому случиться, что Шаха не было даже в первой пятерке, а Сатир и вовсе, споткнувшись после первого круга, едва доплелся до финиша.

Точилин послал на голову «жучка» сотни чертей, однако, как бы там ни было, на бегах он оставил семьдесят пять тысяч. Домой он возвращался практически нищим, потеряв едва ли не за один раз все сбережения. Но самое скверное заключалось в том, что Матвей Терентьевич потерял доверие императорского двора. Камердинер, через которого он получал задание, вдруг неожиданно объявил, что настенные часы восемнадцатого века, которые он починил месяц назад, остановились уже на третий день. А карманные часы с боем, что он отремонтировал на прошлой неделе, вместо обыкновенных ритмичных ударов вдруг потешают металлическим скрежетом. И уже с ехидцей, закрывая перед бывшим часов— щиком дверь, добавил, что его услуги слишком дороги для императорского двора. А царской семье, пребывающей в постоянном аскетизме, самое время приберечь ту денежку для постного хлеба.

Матвей Терентьевич сморкнулся под ноги самодовольному камердинеру и, чертыхаясь, затопал восвояси. Для него не являлось секретом, что причина его отставки заключалась в ином: наверняка банкиры шепнули кому следует, вот и спровадили старого служаку с дворцового порога.

Обидно. Да-с. И это после стольких лет бескорыстной службы. Конечно, с императорского жалованья он не смог купить недвижимости в Париже, но этих денег вполне хватало, чтобы вкусно есть и сладко пить. А еще оставалось на то, чтобы поставить пару рубликов на добрую лошадку да вот еще побаловаться пивком по воскресным дням в кругу старинных приятелей.

В прошлом году Точилин приобрел дом. И не где-нибудь у Бутырской заставы, а в самом центре, вблизи Тверского бульвара. Он надеялся на старости лет наблюдать из окон второго этажа за светской молодежью, да, видно, не судьба. Дом отберут за долги, если он не сумеет выплатить деньги на следующей неделе.

Почесав изрядно поредевший затылок, часовщик решил обратиться за помощью к Лесснеру, не позабыв напомнить о собственных заслугах. Хитрый немец понимающе кивал едва ли не на каждое слово, а когда Матвей Терентьевич уже посчитал, что дело решенное и готовился назвать нужную сумму, банкир неожиданно улыбнулся и произнес:

— А вы ведь, батенька, плут! Обещали нам сконструировать сейф, который не сумеет открыть ни один грабитель. И что же мы в результате имеем? Одно сплошное разорение, милейший. Так что я вынужден вам отказать. Думаю, что по всей России не найдется ни одного банкира, что ссудил бы вам хотя бы гривенник. Ступайте себе, Матвей Терентьевич, а у меня сейчас дел невпроворот.

Точилин с трудом проглотил набежавшую горечь, понимая, что звон мелочи в собственных карманах он принял по ошибке за хруст сторублевых бумажек.

Настроение было дрянь. Единственное, что оставалось ему на этот час, так это залить горюшко ковшом браги.

В трактире Матвея Терентьевича встретили приветливо — хозяин распорядился налить гостю пива за счет заведения и угостить свежеотваренными раками.

— Пожалте, — подскочил к именитому гостю старший приказчик. — Давеча на Яузе отловили. Они сейчас икру мечут и прут дуром. Все сети забили. Рыбакам-то беда, а нам в радость. Разве пиво без раков бывает? Оторвал ему хвост и высосал сладость, а потом пивцом закушал, кра-асота! — протянул молодчик.

Глаза его при этом от наслаждения округлились. В пиве он толк понимал и по одному глотку мог определить его марку и где оно было произведено.

— Спорить не стану, голубчик, — часовщик уверенно разодрал обеими руками панцирь и небрежно выковырял зеленоватое мясо. В привычной обстановке тоска и впрямь куда-то унеслась. А такая неприятность, как заложенный дом, выглядела и вовсе невинным пустячком. — Приятное это дело, особенно когда оно холодное, из погреба, да настолько, что зубы ломит от холода.

— А может, вам, Матвей Терентьевич, еще и рыбки принести?

— Почему бы и нет, голубчик, неси! — уверенно распорядился Точилин.

— Какую рыбку предпочитаете, севрюгу, стерлядь, а может быть, судачка?

— Неужто ты не знаешь? Чехоня давай! — почти возмутился Матвей Терентьевич, оторвав хвост очередному раку. — Рыбка, может, и неказистая, да жиру в ней в достатке, хоть пироги пеки.

— Будет вам рыбка, Матвей Терентьевич, — уверил приказчик. — Для таких знатоков, как вы, держим. А солим по особому рецепту, отрыжки никакой, одна приятность в желудке, — постучал он себя по объемному животу. — Макарка! — гаркнул приказчик на малого лет четырнадцати. — Неси нашему гостю чехоней, да не тех, что под плитой, а тех, что на подловке сушатся.

— Это я мигом, — отозвался пострелец и тотчас юркнул в боковую дверь.

Через минуту он торжественно вынес на подносе с пяток полуметровых чехоней.

— Пожалте, Матвей Терентьич, — выложил он перед гостем рыбу.

— Ты бы, братец, хоть газетки постелил, — доброжелательно протянул Точилин. — А потом ведь мне и отираться нужно.

— Извольте, — расстелил перед Точилиным клок газеты приказчик. — Тут вашей особой интересовались.

— Чего им надо? — буркнул недовольно Точилин.

— Спрашивали, когда в следующий раз заявитесь. У одного купца петух бельгийской породы объявился. Перо красное, словно пожар, а башка черная, как уголь. Пробовал он его во дворах выставлять, так он наших доморощенных московских петушков дерет, словно волкодав болонок. Все про вашу коллекцию расспрашивал, интересовался, какие петушки имеются… Семьдесят тысяч рублев ставил, что никто его петушка не побьет!

— Хорошие деньги, — отпив пива, заметил Матвей Терентьевич.

— Нам и то обидно стало за нашу московскую породу. Неужто не сыщется смельчак, чтобы гребень иностранцу ободрать!

— Обдерет, — согласился Матвей Терентьевич. — Мне тут обещали петуха германской породы. Росточка-то он небольшого будет, помельче, чем наши российские петушки, зато гонору у него, что у заправского бюргера. И знаешь, как его прозвали?

— Не имею чести знать, — любезно улыбнулся приказчик.

— Кайзером. Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Точилин, чем обратил на себя внимание всех присутствующих. — Такой же задиристый. Ничего, российская порода ему хвост-то пообдерет. И знаешь, почем петушка беру? — Точилин важно приосанился, как будто он по-прежнему был владельцем огромного особняка в самом центре Белокаменной и имел ежемесячный доход в пятнадцать тысяч рубликов. Но на самом деле денег у него хватало ровно на то, чтобы расплатиться за две кружки пива. И сейчас он, как никогда прежде, радовался дармовому подношению.

— Сколько же, Матвей Терентьич?

— Десять тысяч рублей.

— Ого! Дороговато, — уважительно протянул старший приказчик. — Такого жалованья генерал-губернатор даже за год не получает.

На обрывке газеты огромным пятном проступил рыбий жир. Точилин брезгливо отер испачканные пальцы о край газеты и разрезал рыбу на несколько больших кусков. Неожиданно его взгляд остановился на крупном заголовке: «Титановая сталь — победитель сверла!» Он отодвинул рыбу в сторону и принялся с жадностью читать: «…вчера на заводе были изготовлены изделия из титановой стали. Первым заказчиком стала молодая купчиха, пожелавшая хранить свое серебро в ларце из новой стали…» Дальше кусок газеты был безжалостно оторван, неровные края извещали о том, что купчиха была весьма довольна своим приобретением.

— Где?! — закричал Точилин на старшего приказчика.

— Все здесь, Матвей Терентьевич, — переполошился дядька. — И пиво, как вы любите, и рыбка чехонь, и раки уже ваши съедены, — не без глубокого значения сообщил старший приказчик.

— Да не о том я, дурень! — постучал кулаком по собственной макушке часовщик. — Где газета? — ткнул он пальцем в груду нарезанного чехоня.

— Ах, это, — облегченно протянул приказчик. — Так она, видно, в подсобке. «Московские ведомости»… сюда к нам один студент захаживает и все время газетку свою несет. А как пиво попьет, так газетку оставляет за хорошее обслуживание. Мы их не выбрасываем и все стопочкой складываем. В хозяйстве-то всякое пригодиться может — кому руки отереть, кому рыбки положить. Вот и вам, Матвей Терентьевич, пригодилась. А ежели вы газеткой хотите побаловаться, то милости просим, мы за это денег не берем. Эй, Макарка, принеси Матвею Терентьевичу газет! Да не забудь там кусок драный захватить.

— Это я мигом, — хмыкнул пострелец и исчез за дверьми подсобки. Еще через минуту он нес под мышкой ворох газет, а в руке победно сжимал недостающий обрывок. — Извольте, читайте. Я тут было сам начал читать, — со всей серьезностью заявил он, — пишут, что в Елисеевский магазин миндаль привезли, так я его…

Точилин уже не слышал. Спихивая полами пиджака куски чехоня на пол, он вырвал обрывок газеты у мальчугана и, не обращая внимания на недоуменные взгляды хозяина трактира и старшего приказчика, быстрым шагом заторопился к выходу.

* * *

Листы титановой стали удалось выписать с Путиловского завода. Продав своего знаменитого петуха английской породы, Точилин не только расплатился с заводчиками, но сумел еще сэкономить пару тысяч. Правда, из дома пришлось съехать, и он уже неделю проживал в маленьком флигельке при доме приюта.

Газеты не лукавили — сверла ломались о полированную поверхность, словно спички о гранит, вызывая в душе у Точилина немалый восторг. Он затачивал сверла, насаживал на них крепкие наконечники, но они пьяно плясали по сверхпрочной стали и не желали проникать внутрь даже на миллиметр.

— Ну, господа, — ликовал Матвей Терентьевич, выбрасывая очередное сломанное сверло, — теперь вы мне в ноженьки поклонитесь. Меньше чем за двести тысяч рублей секрет я вам не продам. Вот так-то! Я вам предъявляю счет по полной программе! Ну купчиха, ну молодец! Это надо же придумать — из титановой стали ларчик для броши сделать! Как разбогатею, так непременно в ее лавке изюму куплю на три рубля!

Через десять дней сейф был готов. Внешне он мало чем отличался от первых моделей, сконструированных Матвеем Терентьевичем. Огромный, угловатый, чем-то напоминающий своего хозяина, он стоял в самом углу комнаты и невольно притягивал взгляды присутствующих банкиров. Серая полированная поверхность красноречиво вопила о том, что нет более надежного места, чем его стальная утроба. Матвей Терентьевич подошел к сейфу и слегка постучал. Раздался глуховатый звук.

— Признаюсь, господа, — его губы растянулись в самодовольной улыбке, — ничего подобного делать мне не приходилось. Не берет порох титановую сталь. Грохоту много, а толку никакого. А потом, прежде чем порох-то заложить, сначала дверцу просверлить нужно, а вот этого сделать не дано, — развел он руками. — Хочу вам сказать, господа, ломаются о дверцу любые сверла, что английские, что германские. Нажал разок, так оно и разлетелось.

Точилин любовно поглаживал полированную поверхность, точно так делает опытный любовник, прежде чем опрокинуть предмет своего обожания на мягкую постель.

— Я вам еще не все сказал, господа. Замок я усовершенствовал. Ну… не буду вдаваться в подробности, только хочу вам сказать, что я по-прежнему предпочитаю иметь дело с цифровыми замками. Но в этот раз, как вы видите, их больше. А потом к основному коду я добавил еще несколько букв. Здесь имеется еще одна маленькая хитрость. — Матвей Терентьевич с заговорщицким прищуром оглядел стоящих вокруг него банкиров и продолжал в интригующем тоне: — В сейф встроена сирена, и, как только чужая рука начнет набирать номер, она тут же включится. Вы хотите проверить, господа? — Точилин посмотрел на Лесснера, стоящего рядом.

Банкир едва заметно улыбнулся:

— Ну что вы, Матвей Терентьевич, мы вам полностью доверяем. Возможно, мы были неправы, когда говорили, что вы не способны сделать сейф, недоступный для медвежатника. Теперь мы сумели убедиться, что это как раз то, что нам нужно. — Банкир постучал указательным пальцем по стальной поверхности и невинно пробасил: — Сколько же вы хотите за свое изобретение?

Точилин распрямил спину, для важности откашлялся и деловито заговорил:

— Работа, господа, немалая, тут соображалку нужно иметь… Триста тысяч рублей!

— Ну вы, родненький, заговариваетесь, — протянул разочарованно Некрасов. — Ни одно железо столь дорого не стоит.

— Если вас, сударь, железо интересует, так вам лучше на толкучке поспрошать, — всерьез обиделся Точилин. — А у меня сейф, каких в Европе вам не сыскать. Вот так-то, господа! — И уже сердито, обращаясь только к Некрасову, заявил: — Это вам не за карточным столом деньжищи просаживать. А потом, ежели вы не желаете, так я и не настаиваю. Тут намедни ко мне немецкий фабрикант подходил. Расспрашивал меня, что я нового придумал. Сговорились на том, если придумаю что-нибудь хорошего, так непре— менно ему продам, — насупился Матвей Терентьевич.

— Вы, батенька, и вправду сильно расстроились, — тронул часовщика за рукав Лесснер. — Никто вас обижать не собирается, мы заплатим столько, сколько вы требуете. — Он повернулся к банкирам и бодро продолжал: — Знаете, господа, а мне нравится эта конструкция. Если меня не обманывает интуиция, то у этих моделей сейфов отличное будущее. Я немедленно готов выложить пятьдесят тысяч рублей. Если среди вас не найдется желающих, то я не прочь стать единоличным владельцем подобной конструкции.

— Ну что вы, уважаемый Георг Рудольфович, — вмешался Звягинцев. — Мы с вами заодно. Неужели вы думаете, что мы способны отказаться от важного предприятия. Но мне хочется надеяться, что, разбогатев на триста тысяч рублей, Матвей Терентьевич не закончит своих экспериментов и будет дальше усовершенствовать свои конструкции. Ну а мы со своей стороны никогда не откажем ему в помощи. И в знак своего глубокого расположения к нашему гостю я готов добавить ему сверху еще двадцать пять тысяч.

Банкир достал из кармана тяжелый бумажник, распахнул его и методично, как это могут делать только банковские служащие, принялся отсчитывать деньги.

Матвей Терентьевич покинул своих заказчиков в прекрасном расположении духа: за сегодняшний вечер ему удалось не только значительно поправить свои финансовые дела, но еще и получить очередной заказ почти на четыреста тысяч рублей.

Глава 45

Савелий никогда не думал, что она может уйти. Он настолько сроднился с ней, что ее постоянное присутствие казалось не только привычным, каким может быть кусок ржаного хлеба к обеденному столу, но и очень необходимым, как, например, вода, пища.

И что удивительно, ранее он никогда не чувствовал потребности ни в одной женщине. Их было множество, даже когда приходилось расставаться с ними, то женщины не проникали глубоко в его сердце, а лишь оставляли в душе нежный след.

С Елизаветой было все по-другому. Она сумела увлечь его, чего не удавалось ни одной из женщин, она растопила его твердокаменную душу и наполнила ее радостью.

С Елизаветой Савелий расстался год назад после короткого разговора. Слегка скрывая раздражение, она напомнила, что уже давно не юная девочка, а женщина, сумевшая полюбить и знавшая цену настоящим чувствам. Посмотрев на Савелия своими огромными, слегка раскосыми глазами, Елизавета сказала, что она сама становится другой, и, не таясь, рассказала о мелких шалостях, которые предприняла в последние месяцы. Как уверяла Елизавета, мошенничеством она стала заниматься лишь для того, чтобы подходить своему возлюбленному. Но ей совсем не хотелось бы закончить свою жизнь на каторге в качестве официальной любовницы какого-нибудь храпа.

Она ждала замужества, желала семейного уюта и мечтала только об одном: возиться с детишками и проводить время с любящим мужчиной. Елизавете хотелось обыкновенного бабьего счастья, о котором даже самый проницательный мужчина имеет лишь смутное представление. Роль обольстительницы банкиров явно не для нее.

Савелий не мог предположить, что расставание с Елизаветой состоится именно в «Яре». Впервые в знаменитый загородный ресторан он пригласил Елизавету через неделю после знакомства (хотелось произвести на невинную барышню впечатление), и то, что их отношения прервались именно здесь, выглядело почти символически. Как и в тот памятный вечер, пели цыгане, и купцы, соревнуясь в щедрости друг перед другом, одаривали артистов деньгами. Не отставал от общего куража и Савелий — красивой танцовщице с идеальным овалом лица и горящими глазами он подарил сотенную.

Елизавета лишь улыбнулась на кураж Савелия и равнодушно произнесла:

— Для себя я уже все решила. Теперь очередь за тобой. Я не могу все время быть любовницей… Тем более грабителя. Мне нужна определенность.

Даже в тот вечер он не мог предположить, что это будет их последняя встреча. Сказанное Елизаветой он воспринимал как обыкновенный каприз разбалованной вниманием женщины. Вот сейчас она утрет набежавшую слезу, улыбнется, как бывало раньше, и заверит, что это всего лишь дамский каприз. Но ничего подобного не произошло.

Елизавета достала из сумочки пахитоску, небрежно помяла ее пальцами и закурила, что с ней случалось крайне редко. Повернувшись в сторону, она пустила узкую струйку дыма.

На Елизавету обращали внимание. Даже сквозь глухое длинное платье, сумевшее спрятать большую часть ее женских достоинств, зазывно кричала сексуальность, требуя немедленного удовлетворения. Казалось, что подобный призыв ощущали все присутствующие и, подобно самцам, услышавшим громкий призывный щебет готовой к оплодотворению самки, поворачивали головы в сторону Елизаветы. Она не могла не ощущать на себе мужские взгляды хотя бы потому, что была создана природой для обожания и к подобному вниманию относилась так же спокойно, как Александрийский столп в центре Дворцовой площади к зевакам.

— Раньше ты этого не говорила, — улыбнувшись, отозвался Савелий, все еще надеясь перевести разговор в шутку.

— Все верно. Раньше и я была другой. Что поделаешь, мы меняемся и далеко не в самую лучшую сторону.

— На тебя смотрят мужчины. Ты умеешь нравиться!

— Для меня это не новость, — равнодушно произнесла Елизавета.

— А мне очень приятно осознавать, что такая эффектная женщина принадлежит мне.

Длинная тонкая папироса в ее руках напоминала дирижерскую палочку, и мужчины, как хор гимназистов младших классов, реагировали на малейшее покачивание — с интересом вытягивали шеи.

— Для меня это не является открытием. Так что же ты мне можешь сказать?

— Лиза, — Савелий сжал ее тонкие пальцы, но она, подобно скользкой ящерице, умело освободилась от ласки. — У нас складывается все очень замечательно. Зачем рушить то, что надо сберечь? Ты усложняешь наши отношения. Давай ко всему относиться просто.

— Для меня это уже невозможно, Савелий. — Елизавета аккуратно стряхнула пепел на край блюдечка. — Ты рассуждаешь очень просто, впрочем, как и всякий мужчина. У тебя есть женщина, к которой ты всегда можешь прийти и которая, как ты знаешь, никогда не выставит тебя за порог. Но я устала от всего этого, мне нужна определенность. Я не из тех женщин, которые говорят своим мужчинам: главное — мы сейчас вместе, а что будет потом — совершенно не важно.

Рука Елизаветы слегка дрогнула, и серый пепел упал поверх крупных зерен белужьей икры.

— Елизавета, — Савелий предпринял очередную попытку и кончиками пальцев тронул ее руку. — Разве нам вместе было плохо?

В этот раз рука оставалась неподвижной.

— Нет. За каждый день, проведенный вместе, я благодарна судьбе.

— Тронут. Не ожидал. Но как ты будешь жить? У тебя нет средств к существованию.

Неожиданно Елизавета улыбнулась:

— Спасибо за заботу, уже есть.

Елизавета неожиданно ткнула с силой папиросу в блюдце — надломившийся бок просыпался темно-желтым табаком.

— Мне пора, — решительно поднялась Елизавета. — И Бога ради, не провожай меня, это ни к чему, — решительно произнесла она и уже мягче, слегка виновато, добавила: — Спасибо за то, что ты был у меня.

И неторопливой волнующей походкой, собрав букет самых восторженных взглядов, под медленный цыганский романс покинула зал.

Даже после ухода Елизаветы у Савелия не возникло ощущения, что они расстались навсегда. И только когда он вернулся домой и его с виноватой улыбкой встретил Мамай, он в полной мере осознал горечь утраты.

Новая встреча произошла только через два месяца в Париже, в небольшом ресторанчике на левом берегу Сены. Может, оттого, что встреча произошла неожиданно, Савелий разволновался. Он готов был броситься к Елизавете через весь зал, сметая на своем пути стулья, столы, но единственное, что его сдерживало, так это поведение самой девушки. Она сидела за столом, словно греческая скульптура, и своей надменностью напоминала царицу Нефертити.

Самое ужасное, что Елизавета была не одна. Рядом сидел юный буржуа, который взирал на свою спутницу с восхищением дремучего человека, впервые увидевшего летательный аппарат. По выражению его лица было ясно, что он напрочь отвергал мысль о том, что Елизавета, так же как и все остальные женщины, создана творцом из плоти, и всерьез полагал, что под черным бальным платьем у нее прячутся крылышки ангела.

Ресницы Елизаветы лишь слегка дрогнули, когда она наконец признала в молодом человеке, сидящем в самом углу зала наедине с бутылкой вина, Савелия, и вновь ее лицо непроницаемо застыло, как будто неведомый мастер наложил на него толстый слой гипса.

Буржуа что-то весело рассказывал и без конца смеялся — и в результате сумел-таки выжать из Елизаветы лишь скупую улыбку. Но даже этого ему вполне хватило, чтобы предаться щенячьему восторгу.

Савелий искал предлог, чтобы переговорить с Елизаветой наедине, но все его воображение улетучилось, и он, полагаясь на волю случая, решил сидеть в ресторане до конца.

Неожиданно Елизавета оборвала поток красноречия юного ухажера.

— Извините меня, Макс, но мне нужно поговорить с тем человеком, — показала Елизавета глазами в сторону Савелия. — И прошу вас, не ревнуйте, здесь нет ничего серьезного.

Елизавета поднялась и решительным шагом направилась в сторону Родионова. Савелий поймал на себе ревнивый, почти ненавидящий взгляд молодчика и с доброжелательной улыбкой приподнял рюмку с вином в знак приветствия. Боже мой, кажется, еще вчера он был такой же молодой и глупый. И отказ женщины воспринимал как личную драму.

Взгляд Макса вдруг неожиданно увял, будто он заглотил сразу пять лимонов.

— Здравствуй! — проговорила Елизавета, присаживаясь. — Не ожидала тебя здесь увидеть.

— Признаюсь, я тоже.

— Никогда не думала, что ты любишь Европу.

— Ты права, предпочитаю Россию. Но после расставания с тобой на меня накатила такая тяжелая тоска, что мне ничего более не оставалось, как уехать в Париж.

— Помогло?

— Немного, — едва пожал плечами Савелий. — Если бы не здешние куртизанки, так мне пришлось бы совсем худо.

— Ты по-прежнему невыносим, — не то укорила, не то похвалила Елизавета.

— Верно, я мало изменился, — легко согласился Савелий, — а ты наоборот…

— Что, подурнела?

— Нет, похорошела еще больше, — и, выразительно посмотрев в сторону ее спутника, сдержанно добавил: — Мне не доводилось знать тебя такой.

— Ах, вот ты о чем! — грустно улыбнулась Елизавета. — А я-то думала, что давно уже стала тебе безразлична.

И все-таки Лиза изменилась. На ее лице невозможно было отыскать следов несостоявшейся любви. Она по-прежнему казалась беззаботной и очень напоминала весеннюю птаху, вернувшуюся в родные края после длительного путешествия. Просто она перешла в новое качество — стала самостоятельной женщиной.

— Ты мне никогда не была безразлична, — сдержанно заметил Савелий. — У тебя серьезно с этим мальчиком?

— Савелий, давай не будем распространяться на эту тему. После расставания у каждого из нас жизнь сложилась по-своему, и этот вопрос больше напоминает упрек. Я же не интересуюсь твоими привязанностями, а они наверняка были.

— Если и были, то я никогда не изменял тебе, потому что не мог забыть тебя даже на минуту.

— Ах, вот оно как. Прости, не ожидала, — чуть теплее отозвалась Елизавета.

— Ты надолго в Париже? — как можно более беззаботно поинтересовался Савелий.

Подошедший официант поставил перед Елизаветой высокую рюмку и, бросив вопросительный взгляд на Савелия, налил самую малость.

— Нет, через неделю возвращаюсь уже обратно. Батюшка немного приболел, и мне хочется находиться с ним рядом. Я и так принесла родителям слишком много огорчений своим скверным характером. А ты… что будешь делать ты?

— Не знаю, — пожал плечами Савелий, — мне совершенно некуда торопиться. В отличие от тебя, меня никто не ждет. Скорее всего, побуду еще здесь.

— Жаль, — протянула Елизавета.

— Что именно?

— Каждого человека обязательно кто-то должен любить и непременно ждать.

— Я не хочу никого винить в своих ошибках.

— А ты бы хотел изменить свою жизнь?

— Что ты имеешь в виду?

Взгляды их столкнулись, и Савелий почувствовал, как по телу прокатился разряд молнии.

— Если бы мы сейчас вышли из этого ресторана вдвоем… и больше никогда не расставались?

— Мне грустно признаваться, но больше всего на свете я желал бы именно этого. Но как ты объяснишь свой неожиданный уход этому юноше? Похоже, он очень взволнован и озабочен, что ты сидишь со мной за одним столом столько времени.

— Этот молодой человек — князь Оболенский. Здесь, в Париже, ему принадлежит несколько домов в самом центре. И на берегах Сены он чувствует себя гораздо лучше и уютнее, чем в родном Санкт-Петербурге. Кстати, он сделал мне предложение.

— Ваши отношения зашли очень далеко! — нахмурился Савелий.

— Тебе не стоит волноваться, Савелий, все объяснения с ним я беру на себя.

Савелий сделал два небольших глотка, потом поставил бокал на место и сдержанно поинтересовался:

— Тебе не будет жаль расставаться с таким именитым женихом? Все-таки ты можешь стать княгиней. А что тебе могу дать я?

— Ты мне можешь дать гораздо большее — вернуть потерянную любовь. Это много значит для женщины. В сущности, каждая из нас хочет обыкновенного человеческого счастья и чтобы рядом с ней находился любящий мужчина.

Савелий ответил не сразу. О встрече с Елизаветой он мечтал. Но он представлял свидание несколько иным и понял, что, в сущности, она нисколько не изменилась и по-прежнему продолжает возводить между их отношениями частокол из множества условностей.

— Боюсь, у нас ничего не получится, — слегка покачал головой Савелий. — Время не вылечило меня, а только обострило болезнь. Я не отказался от своих прежних привычек и не знаю, где закончу свою жизнь. Мне даже неизвестно, какое коленце моя судьба выкинет завтра! Мне бы очень не хотелось доставлять тебе дополнительные страдания. Забудь меня, если сможешь.

Губы Елизаветы дрогнули, она отвернулась и через широкое окно ресторана принялась сосредоточенно рассматривать старого шарманщика. Присев на узенькую лавочку, тот поднял лицо кверху и с огромным удовольствием наслаждался теплыми летними лучами.

Вот кому было по-настоящему хорошо!

По щеке Елизаветы медленно потекла слезинка.

— Извини, — приложила она платок к глазам, — не хотела, так получилось, женская слабость. Так ты занимаешься все тем же?

— К сожалению. Я ничего другого не умею. Это как наркотик, один раз попробовал — и хочется еще. А я человек очень азартный, что, естественно, только усугубляет дело.

— Но ведь тебя же победили, — неожиданно улыбнулась Елизавета. — Ты не сумел взломать сейф из титановой стали.

— Откуда тебе это известно? — чуть поморщился Савелий. — Неприятно слышать о собственном поражении от женщины.

— Мне случайно как-то попались на глаза «Московские ведомости», там какой-то бойкий газетчик написал, что ты трижды проникал в помещение банков. Пытался просверлить в сейфах из титановой стали дверцы, но ничего из этого не вышло. Это правда?

Савелий улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Репортер соврал. На самом деле я предпринял шесть попыток. Но все они закончились неудачно. Хочу сказать откровенно, после расставания с тобой мне очень не везло. Ты мне приносила удачу. Первый раз, когда я проник в здание, едва не попался. Через несколько минут в дом ворвалась полиция. И мне до самого утра пришлось прятаться за портьерой. Второй раз мне пришлось спасаться через запасной ход, и, не подоспей вовремя моя пролетка, нашей встречи могло не быть. В третий раз я благополучно проник в здание, сумел пробраться в хранилище, но когда я уже разложил инструменты, чтобы открыть дверцу сейфа, как вдруг обнаружилось, что управляющий еще не ушел и в ближайшие несколько минут должен осмотреть хранилище. Как ты знаешь, я ведь не мокрушник, — брезгливо поморщился Савелий. — Пришлось сразу уйти. Я даже не успел собрать инструменты. Так что полиция имела возможность досконально изучить мои орудия труда. Для меня это была большая потеря. Месяца два ушло на то, чтобы изготовить соответствующие инструменты заново. Мне приходилось обращаться за консультацией к металлургам, с их помощью мне удалось изготовить несколько сверхпрочных сверл. Одним из них я даже просверлил отверстие в сантиметр глубиной. Но оно, сильно накалившись, лопнуло. Мне ничего более не оставалось, как закрыть свой саквояж и отправиться в обратную дорогу.

— Это и в самом деле неприятно, — искренне посочувствовала Елизавета. — Представляю! Для тебя это было большим ударом.

Савелий поймал взгляд Елизаветы.

— Не больше, чем в тот день, когда мы расстались, — сдержанно заявил Савелий.

— Так, значит, что тебя все-таки победили? — Теперь в глазах Елизаветы засияли искорки веселья.

Савелий оставался серьезным.

— Выходит, что так.

— А хочешь, я тебе помогу одолеть сверхпрочную сталь? — с вызовом произнесла Елизавета.

Савелий невольно улыбнулся:

— Это каким же образом? Ты знаешь какое-то заветное слово?

Теперь перед ним сидела не напыщенная дама, какой Елизавета была всего лишь пятнадцать минут назад, а милая барышня, выпускница института благородных девиц, с которой он познакомился на Тверском бульваре.

— Ты слышал что-нибудь о докторе Нобеле?

— Извини, нет. Среди моих знакомых таких не имеется, — чуть раздраженно ответил Савелий.

— Оно и понятно, тебя интересуют сейфы и их содержимое. Но ничего страшного в этом нет, его многие не знают, но скоро о нем заговорят все. Дело в том, что это очень крупный промышленник. У него имеются свои заводы по всей Европе, есть и в России. Но кроме наращивания капиталов, он страшно увлечен химией и изобрел взрывчатое вещество, которому дали название динамит. Это вещество страшной разрушительной силы.

— Любопытно. Он что, тоже медвежатник? Отдыхая от своих научных дел, иногда балуется тем, что взрывает сейфы? — хмыкнул Савелий, отхлебнув вина. Разговор принимал очень интересный оборот.

— Совсем нет, он изобрел динамит в помощь горной индустрии, чтобы легче было взрывать скальные породы.

— И какова реальная мощность этого динамита? — заинтересовался Савелий.

— Очень велика. Сто граммов динамита способны разнести пятиэтажный дом.

— Так как, ты говоришь, зовут того замечательного человека, что изобрел динамит?

— Его зовут Альфред Нобель.

— Я запомню его имя. Если все-таки мне удастся распечатать сейф из титановой стали с помощью его изобретения, обязательно отправлю ему открытку, полную восхищенных слов.

— Так, значит, ты едешь в Москву? Планы твои меняются?

— Да, еду. Как видишь, в Москве у меня обнаружились срочные дела. Мы с тобой встретимся?

— Надеюсь, — улыбнулась Елизавета. — Я верю в судьбу. Извини, мне надо идти, а то мой обожатель умрет от ревности.

Савелий видел, как нелегко дается Елизавете спокойствие, — достаточно всего лишь одного неосторожного слова, чтобы она пролилась теплым нежным ручьем.

Елизавета поднялась и, приветливо улыбнувшись, направилась к своему столику, где ее ждал юный Оболенский.

Глава 46

Назар Пафнутьевич Тарасов проживал в Конюшенном переулке, в глубине дворов, в покосившемся от времени срубе. Оконца были настолько низкими, что казалось, будто дом врос в землю. Почерневшая невысокая дверь свидетельствовала о том, что хозяин не обладал габаритами былинного богатыря и предпочитал жить не в хоромах, а в тесной горнице, где от тесноты запищала бы даже мышка-норушка.

Рядом — дома покрепче, наполовину каменные. Их сводчатые крыши уверенно подпирали небо и выглядели настоящими витязями на московской улице. С многоаршинной высоты хозяева особняков не без высокомерия посматривали на покосившееся строение, совсем не подозревая о том, что в нем живет старый медвежатник, уже лет пятнадцать отошедший от больших дел. Он не был беден, даже не истратил десятой доли из накопленного, мог запросто скупить не только близлежащие дома, вместе с нажитым добром, но и половину улицы. Однако старик предпочитал жить незаметно и не забывал кланяться своим соседям даже издалека, удивляя самых неулыбчивых своей любезностью.

Гости к Тарасову захаживали нечасто, а если и случалось, то во дворе подолгу не задерживались и, тщательно отерев с подошвы грязь о сосновый косяк, с громким приветствием переступали порог избы. В основном то были босяки, в Москве люди не редкие, промышлявшие случайными заработками и гораздые на всякую грязную работу.

В этот раз посетитель был иным. Английский светлый костюм сидел на нем как влитой. В правой руке — трость с набалдашником из слоновой кости, инкрустированным серебром. Посетитель обращался с ней уверенно, как человек, привыкший к подобным атрибутам. На голове — узкополая шляпа.

Постучавшись костяшками пальцев в дверь, он громко окликнул хозяина.

Навстречу гостю вышел старик лет семидесяти пяти. Сухой, кряжистый, невысокого росточка, с глубокими морщинами на щеках и с добрым прищуром, он напоминал языческого домового. Достаточно только перекреститься, и сгинет нечистая сила.

— Господи, кто ко мне пожаловал! — обрадованно произнес Тарасов, слегка приобняв гостя. — Ну, проходи, — великодушно разрешил хозяин, подтолкнув его в глубину комнаты. — Забываешь ты старика, Савелий. Раньше дня не было, чтобы не заходил, а сейчас месяцами тебя не вижу.

— Давно это было, ты тогда на Хитровке жил, — вяло оправдывался Савелий, присаживаясь на дубовый табурет. — А теперь ты там, знаю, редко бываешь.

— Да ведь и ты с Хитровки давно перебрался, — критически осмотрел он костюм Савелия, — в такой обнове там не ходят.

— Верно, перебрался, — согласился Родионов, — но родные места не забываю, наведываюсь иной раз.

— Это ты правильно сказал, — очень серьезно заметил старый медвежатник, — как бы высоко ни взлетал, а полезно иной раз возвращаться в то дерьмо, из которого вылупился. — Назар Пафнутьевич потоптался у шкафа. — Так где он у меня? Едрит твою, опять ключ куда-то запропастился. Вот беда, неужели от жажды помирать придется? Вот сколько раз давал себе слово не брать в руки отмычку, а все никак не получается. То и дело ключи теряю, вот и держу оттого в карманах постоянно крючок.

— И с каких пор ты слово держишь?

— Как с каторги вернулся. Ах, вот он, отыскался! — Он выудил из кармана большой загнутый гвоздь и ловко отомкнул шкафчик. — Видал! — гордо произнес он. — Не позабыл еще своего ремесла. — Распахнув дверцы шкафа, он достал огромную бутыль самогонки и торжественно водрузил ее на стол. — Это тебе, милый, не «Смирновка», а самый настоящий первачок, через негашеную известь пропущенный, — гордо сообщил медвежатник. — Стакан примешь, так с ног мгновенно валит. И знаешь, в чем его секрет?

— В чем же? — доброжелательно улыбнулся Савелий, твердо дав себе слово не прикасаться к первачу, невзирая ни на какие уговоры.

— Сахара жалеть не нужно!

— Это верно, — серьезно согласился Родионов, — хороший продукт требует и соответствующих компонентов.

— Так я тебе налью, Савельюшка? — Хозяин с надеждой посмотрел на гостя.

— Не уговаривай, Назар, не расположен, — наотрез отказался Савелий.

— Ну и зря! — Тарасов уверенно откупорил бутыль. Даже полумрак не мог скрыть счастливого выражения его лица. — Я тоже просто так не пью. Это дело сначала нужно заслужить. А я считаю, что заслужил сегодня. Давеча прохожу мимо строительной конторы, а в помещении-то никого, — весело заплескался первачок в граненом стакане. — А там у них в углу сейф стоит. Несложный совсем, раза два-то ковырнуть, чтобы открылся. Для такого матерого медвежатника, как я, это вовсе мелочь будет. И что, ты думаешь, я сделал, Савельюшка? — гордо посмотрел на Родионова старый медвежатник.

— А известно что, достал отмычку, с которой ты никогда не расстаешься, да и открыл себе, а деньги все в чемоданчик сгреб. А потом незаметно, как это с тобой было не однажды, исчез.

Назар Пафнутьевич весело погрозил пальцем:

— А-а! Все шутишь, дорогой Савелий. Так вот что я тебе могу сказать: я гордо прошел мимо… Хотя мог значительно пополнить свои карманы.

— Геройский поступок, — рассмеялся Савелий. — Боюсь, что мне это бы не грозило.

— А все потому, что однажды я дал себе слово не грабить, вот и держу его. Так что, считай, первачок я заслужил. Ну, будь здоров!

Назар Пафнутьевич поднял стакан с самогонкой и, прикрыв глаза, выпил в несколько больших глотков.

— Значит, держишь слово?

— Признаюсь, трудно, но ничего, держу! Иной раз на образа молюсь, чтобы ненароком не сорваться. Но у меня пример есть, а так бы давно сорвался. — Крякнув, Тарасов опустился рядом и, выудив из раскрытой пачки папиросу, закурил.

— Это какой же? — бесхитростно поинтересовался Савелий.

— Был у меня приятель. Тоже медвежатник. Многому я от него научился. Хочу сказать тебе, Савельюшка, чтобы не в обиду было сказано, медвежатник он от Бога был. Теперь нынче таких не встретишь. Жизнь он прожил долгую, да и на каторге просидел немало, почитай, годков двадцать будет. Так вот я тебе хотел сказать, что как кости у него под старость ломать стало, так он решил со своим ремеслом завязать. А как это сделаешь, если оно ему в кровь въелось? Чтобы ненароком не забрести в какой-нибудь магазинчик с отмычкой, решил он собственную жизнь усложнить. Наставил себе замков в дверь, в шкафы, в столы. Чтобы бутылку водки достать, нужно было восемь сундуков отпереть. Сначала один — большой, а в нем — другой. Хлеб нужно достать, а он в столе лежит, под тремя замками. Видал, а?! — восторженно восклицал Назар Пафнутьевич. — Ключей он не носил специально, все выбросил! Зато носил всегда отмычку. В избу надо войти — достает отмычку. Хлебушек надо покушать — опять отмычку. Водочку испить — третью отмычку.

— Дела! Как же он со всем этим справлялся? — искренне подивился Савелий.

Первач пронял Назара: щеки его раскраснелись, с глаз сошла былая сонливость, а физиономия приняла осмысленное выражение. Похоже было, что Тарасов на этом останавливаться не собирается, и, стрельнув мутным взглядом на пустой стакан, до краев наполнил его пьяным зельем. Несмотря на возраст, руки у Назара Пафнутьевича оставались крепкими, пальцы не дрогнули даже после крепчайшего первача, и Савелий был уверен, что даже сейчас ему откроет свою тайну самый серьезный сейф.

— Это еще не все, Савельюшка, чтобы навык-то не потерять, он договорился с мастерами, которые меняли ему замки раз в три дня, — уважительно протянул старый медвежатник. — Большую копейку за это платил.

— И чем же это все закончилось?

Стакан с первачом остановился на половине пути. Назар Пафнутьевич захлопал глазами и сообщил безрадостно:

— Не удержался он. Пять годков как кремень был, а на шестой не выдержал. Вот так же, как и я сегодня, проходил он мимо конторы, а она, как на грех, была открытая. Сунулся он тут к шкафу с деньгами, вот его и повязали. На каторге помер, — перекрестился старик. — Упокой Господь его душу, — и опрокинул самогонку в горло.

— Значит, хочешь помереть в избе?

— Хочу, — честно признался бывший медвежатник, — каторга уже не для меня. Боюсь, не выдюжу. А в этой избе как-то и помирать не грешно. Как, почему я здесь остался? Может, ты думаешь, что у меня денег не найдется, чтобы получше что прикупить?

— Почему же? Позволь полюбопытствовать.

Старик занимал Савелия, а чудинка, что проявлялась в нем во время разговоров, только добавляла к нему интереса. Выросший на Хитровке, он хорошо представлял нравы босяков; его знали всюду, а на Сухаревке и вовсе считали своим. В какой-то степени он был легендой уголовного мира, один из тех небольших кирпичиков, что составляют его основание. И в то же время Назар представлял собой живое воплощение ушедшего времени и своими забавными рассказами о прежней жизни делал едва оперившейся молодежи сильную прививку.

— А потому, что батька мой здесь помер, а мне не пристало от корней отрываться и в бельэтажах поживать. Вот так-то!

— А я ведь к тебе, Назар Пафнутьевич, по делу пришел.

— Вот как? — подивился старик. — А я-то думал, что по старой памяти. Бывает, зайдут ко мне, бутылочку принесут, а я селедочки достану, лучку репчатого нарежу. А ты ко мне без водочки зашел, — погрозил он пальцем. — Видно, забыл, что потребляю.

— Извини, — улыбнулся Савелий. — В другой раз непременно принесу.

— Ладно, что с тобой поделаешь, — махнул рукой Назар Пафнутьевич, — сразу видно, что из другого теста. Рассказывай, что тебя привело?

— Начистоту говорить?

— А как же можно по-другому? — усмехнулся старик.

— Я задумал очень серьезное дело, и мне нужен хороший помощник. Есть у меня на примете толковый парень, но все-таки пока жидковат для больших дел. Подрасти ему нужно как следует. Я слышал о том, что ты уже завязал, но здесь особый случай.

— Понятно. — Старик налил себе в стакан очередную порцию первача. — Деньги теперь тебя не интересуют. Вижу, что богат. Теперь для тебя важна победа. Узнаю настоящего медвежатника, не хочешь чувствовать себя поваленным на обе лопатки. Когда-то я сам был таков. Теперь же меня мало что волнует, вот разве что крепкая самогоночка.

Старик достал из шкафа ветчину и нарезал несколько аккуратных, с тонкими нежными прослойками сала, ломтиков, выглядевших на редкость аппетитными. Так же бережно он уложил куски на ломоть хлеба и усердно зажевал.

— Первач еще тот, горлу приятно, а желудок от удовольствия жжет. — Проглотив мясо, он крепко обхватил короткими пальцами стакан и привычно произнес: — Ну… будь здоров!

Он громко крякнул и спугнул сидевшую под столом кошку. Сразу стало ясно, что первач удался.

— Ты прав, — кивнул Савелий, — деньги в этом случае действительно не имеют никакого значения. Я — богат!

— Я за тобой давно слежу, Савелий! — Назар Пафнутьевич достал папиросу. Крепко дунул в нее, и табак, словно с перепугу, мелкими золотинками просыпался на полу. — Что ни взлом, то удача! Во всех газетах только о тебе и пишут. А мне в свое время приходилось с десяток сейфов выпотрошить, прежде чем на понюшку табака наскрести. А сколько риску напрасного! — махнул безнадежно старик. — Лучше не спрашивай! А теперь я к сейфам даже подходить боюсь. Так что же ты хочешь от меня?

— Я тебе помогу избавиться от страха. У меня есть на примете сейф, беременный полумиллионом рубликов. Мне бы хотелось, чтобы он побыстрее освободился от тяжкого бремени. Только в этот раз мне придется работать не сверлами и порохом, а динамитом. Слыхал о таком?

— Приходилось, — неопределенно протянул Назар Пафнутьевич, почесывая затылок. — И что же это за банк такой?

— Банк Сибирский.

— Солидный банк, — уважительно протянул старик. — Только как к нему подойти, когда его охраняют почище, чем Оружейную палату.

— Это мои проблемы.

— И когда?

— Думаю, на следующей неделе. — И, улыбнувшись, добавил: — Дойдет очередь и до Оружейной палаты. А насчет банка ты можешь не беспокоиться, кое с кем я уже переговорил. Так что дела идут так, как надо. Что же ты молчишь? Или сомневаешься?

— Нет, отчего ж, медвежатник ты крепкий; если говоришь, значит, так оно и есть. Только вот что я тебе скажу, не по вкусу мне ваши современные штучки — сверла, порох, теперь вот динамит. Я больше привык к отмычкам и ключам. В них настоящее мастерство.

— Значит, не договорились? — печально произнес Савелий.

— Стар я для подвигов.

— Ну ладно, — поднялся Савелий, — как знаешь, если вдруг надумаешь, сообщи мне.

У самого порога Савелий пребольно стукнулся о низкий косяк, чем несказанно развеселил старика. Чертыхнувшись, на прощание добавил:

— И когда ты наконец в новый дом въедешь! И все-таки ты подумай.

Твердой походкой уверенного в себе человека Савелий пересек пустынный дворик и, осмотревшись, шагнул на улицу.

Глава 47

Трамвай, издав металлический звон, согнал с путей распряженную кобылку и устремился прямехонько к стоявшей в ожидании толпе. В вагон Назар Пафнутьевич забрался одним из первых и плюхнулся на сиденье у окна. Рядом, спросив предварительно разрешения, опустился крепкий молодой мужчина с небольшой залысиной на самой макушке.

Постояв с минуту, трамвай длинно зазвонил и, уверенно набирая разбег, устремился прочь от Красных ворот вниз по холму.

Назар Пафнутьевич с удовольствием смотрел через окно на проплывающие мимо здания. У Спасских казарм молодой офицерик, обнажив шашку, муштровал молоденький призыв и так истошно орал, что наверняка его голос был слышен на Сухаревской площади.

— И куда же это вы собрались, Назар Пафнутьевич? — неожиданно произнес сосед. — Уж не в приют ли? — и кивком головы показал на огромную больницу, выстроенную графом Шереметевым.

Тарасов подозрительно посмотрел на соседа и недоброжелательно буркнул:

— А вам-то что за дело, уважаемый?

— А дело мое в том, что я хочу вас арестовать и препроводить в Бутырскую крепость.

Сосед мило улыбался, и все сказанное свидетельствовало о том, что это не более чем невинная шутка. Однако опыт подсказывал Тарасову, что от соседа веет настоящей угрозой.

— Шутить изволите, господин хороший.

— Разрешите представиться, Григорий Васильевич Аристов, начальник уголовной полиции.

Тарасов поперхнулся.

— Что с вами? — всерьез забеспокоился Аристов. — Уж не подавились ли вы часом? А то, знаете ли, у вас впереди очень большая дорога. Как-никак путь на остров Сахалин очень неблизкий. Скажу вам откровенно, не все каторжане выдерживают его. Многие арестанты просто умирают в пути. Но будем надеяться, что в Бутырской тюрьме хорошие лекари и они непременно поставят вас на ноги.

Показались палисадники, а дальше, раскрашенная в белый и красный цвет, возвышалась Сухаревская башня.

— А в чем, собственно, вы меня подозреваете?

Глаза у Аристова округлились настолько, что казалось, вот-вот и они белыми шариками выкатятся ему на воротник.

— Голубчик вы мой, какой же вы все-таки наивный. Ну, право, как дитя малое, — всплеснул руками Аристов. — Неужели вы думаете, что такая мелочь может помешать мне. А потом, у вас такая богатая биография, что в ней наверняка найдется немало грешков, за которые вы можете просидеть на каторге еще лет десять. Вас пугает каторга?.. Ну, право, вы как ребенок. Вам не стоит беспокоиться, уважаемый Назар Пафнутьевич, таких, как вы, на каторге не обижают. Все-таки в прошлом вы известный медвежатник. Если говорить светским языком, то у вас там будет положение. — В голосе Аристова прозвучали уважительные нотки.

— Послушайте, господин начальник, чего вы от меня хотите? — воскликнул Тарасов.

— А вот это уже конкретный разговор, — одобрительно произнес Аристов. — У меня имеется масса причин, чтобы упрятать вас в казенный дом. Ну, например, оскорбление должностного лица. Очень хорошо, что вы вовремя сориентировались. Мне нужен Савелий Николаевич Родионов. Только не нужно делать удивленное лицо. Мы знаем о вас все. Откуда? Здесь нет ничего удивительного, как-никак вы с ним коллеги… если можно так выразиться. У вас накоплен колоссальный опыт, и он наверняка должен попросить вашего совета. Ведь его в последнее время преследуют неудачи.

— С чего вы думаете, что он приходил ко мне? — хмуро рассматривал собеседника старик.

Неожиданно Аристов мелко расхохотался:

— Голубчик вы мой, ну, право, вы смешны. Неужели вы думаете, что я стал бы без всяких уважительных причин тревожить такую важную персону, как вы? Мы не просто думаем, а знаем это совершенно точно. Потому что ваш дом уже несколько месяцев находится под наблюдением полиции.

Трамвай, ощутимо тряхнув пассажиров, остановился. Посреди площади огромным перстом возвышалась Сухарева башня. Самое занятное заключалось в том, что он ехал к хозяину Сухаревки, чтобы тот помог ему разыскать Савелия. Затосковал Назар Пафнутьевич по большому делу, вот и снялся с места легкой птахой.

— Выбирайте, господин Тарасов, что для вас предпочтительнее: сырость казематов или свежий воздух московских улиц?

Салон трамвая был совершенно пуст, если не считать трех крепких молодцев, заслонивших выход. Совсем не обязательно было обладать аналитическим мышлением, чтобы догадаться об их месте службы.

Назар Пафнутьевич проглотил горькую слюну: судьба очередной раз ткнула под самый нос здоровенный кукиш. Уже через неделю тюремный парикмахер с шутками и прибаутками наполовину выбреет седую голову, а дальше его ожидает постыдное «гуляние» этапом через всю Москву.

— Был он у меня… сознаюсь. В дело звал, — спрятал глаза старый медвежатник, — только, вы же знаете, уже который год в руки отмычку не беру.

— Так-так, продолжай, голубчик, хватит хвалиться. Так какой банк в этот раз выбран?

— Сибирский, ваше скородие. Сказал, что на следующей неделе возьмет его.

— Ишь ты, какой он прыткий! — делано весело воскликнул генерал. — Уже грабить! Как же он его взять-то собирается? Сверла титановую сталь не берут.

— Говорил, что по-новому брать будет. Будто бы взорвать его хочет… кажется, про динамит упоминал.

— Про динамит? — удивился генерал. — А это что за невидаль такая?

— А шут его знает, — бесхитростно отвечал Тарасов. — Говорит, что эта штука разнесет титановую сталь на куски.

— Вот как?! — Аристов выглядел удивленным. — Однако господин Родионов большой фантазер. Ха-ха-ха! Люблю иметь дело с такими экземплярами. Чего он еще говорил?

— Больше ничего, ваше скородие, — яростно закрестился Назар Пафнутьевич. — Богом клянусь!

— Ладно, ладно, ты свои босяцкие привычки оставь. Ишь, Бога поминать надумал, — мягко укорил генерал. — Если он еще раз объявится, дашь мне знать по этому телефону, — Аристов черкнул на бумажке несколько цифр. — Да чтобы не медлил, если не хочешь в каталажку угодить.

Назар Пафнутьевич взял лист бумаги, как самый дорогой подарок.

— Непременно! Да я его, супостата, под каторгу подведу. Будет знать!

— Ну теперь ступай, голубчик, — великодушно разрешил генерал. — Место здесь приметное, а то, не ровен час, и заприметить тебя могут в моем обществе.

— Это куда же, господин начальник?! — не на шутку перепугался Тарасов.

— Домой, родимый. Ступай, пока я не раздумал.

Трое неулыбчивых молодцов, стоящих у дверей, послушно расступились, и старик устало заковылял к выходу.

* * *

Телефонный звонок дребезжащей трелью свирепо взорвал сонную тишь спальной комнаты и заставил княгиню открыть глаза.

— Боже, кто это еще может быть в такую рань? Да, я слушаю, — уверенно подняла она трубку телефона. — Кого, кого?.. Это ошибка! — зло отозвалась княгиня и жестко положила трубку на рычаг. — Ненормальный какой-то, — она кокетливо пожала полноватым плечом и, поправив сползающую бретельку, юркнула под теплое ватное одеяло.

Телефонная трель повторилась, но в этот раз она показалась еще более назойливой.

— Не бери! — мягко приказал Аристов и нежно положил широкую ладонь на крепкую, почти девичью грудь княгини.

— Как же! — мягко освободилась от нежного объятия Анна Викторовна. — Если я сейчас не подниму трубку, то телефон разбудит дворника, а он у нас очень бдительный.

— А как же твоя прислуга?

— Милый, — княгиня слегка коснулась губами щеки Аристова. — Хотя Танюша и очень предана мне, но я бы не хотела, чтобы она, пускай даже ненароком, помешала нашему уединению. Муж уехал в Петербург к сестре и сказал, что пробудет у нее целую неделю. Ты даже не представляешь, как я от него устала… Он наконец умолкнет или нет? Да! — взяла трубку Анна Викторовна. Голос у нее звучал рассерженно. — Кого, кого? — И, повернувшись к генералу, растерянно произнесла: — Гриша, это тебя!

Ладонь Григория Васильевича неохотно рассталась с гладким бедром княгини, и он небрежно взял трубку.

— Слушаю, — недовольно буркнул он.

— Это Григорий Васильевич? — Голос неизвестного звучал весело.

— Какого черта!

— Ну-ну, не стоит так сердиться, — примирительно раздалось на том конце провода, — в какой-то степени мы с вами все-таки старые приятели.

— А вы нахал!

— Не больше, чем вы, уважаемый Григорий Васильевич.

— Вы даже узнали, где я нахожусь.

— Мне нетрудно было догадаться, о вашем романе с княгиней не знает разве что ее бедный муж и последние бродяги в Москве.

Удовольствие было прервано, княгиня уже запахнула на груди халатик и длинными аристократическими пальцами разминала папироску. Генерал не переносил курящих женщин, в чем видел не только плоды эмансипации, а в первую очередь обыкновенную вульгарность. Однако это отношение никоим образом не распространялось на княгиню, и относился он к ней по-прежнему нежно, как если бы Анна Викторовна была нецелованным дитятей.

— Ну знаете, это уже переходит всякие границы, — зло прошипел в трубку генерал.

— Извините, если обидел.

— Что вы мне изволите сообщить на этот раз?

— Хочу вас уведомить, что банк будет ограблен сегодня где-то около двух часов ночи.

— Вы что, сумасшедший или самоубийца?

— А вы знаете, какой я собираюсь ограбить банк? — В трубке послышался мелкий смешок.

— Нет, но…

— Вот видите. Думаю, что самый главный наш разговор еще впереди.

Короткие частые гудки ударили в перепонки.

— Чтоб его! — чертыхнулся в раздражении генерал и зло бросил на рычаг трубку.

— Гришенька, ты чем-то расстроен? — ласково пропела княгиня.

— Я расстроен?! Да ни черта я не расстроен! Я просто взбешен!! — смахнул с себя одеяло Григорий Васильевич. — Сколько раз тебе нужно говорить, Анна, что я терпеть не могу курящих женщин!

Генерал быстро поднялся, нашел рубашку, вдел руки в рукава. С минуту глаза блуждали по комнате, выискивая среди мебели брюки. О господи! Что делает с человеком страсть — из-под подушки торчал брючный ремень. Оставалось только гадать, в какой именно момент он сунул важный атрибут одежды в постель. Повернувшись спиной к Анне Викторовне, он быстро надел брюки.

За спиной раздалось тихое всхлипывание.

— Аня, успокойся, — приобнял женщину Григорий Васильевич, — конечно же, я не прав. Из меня так и выпирают мужицкие корни моих предков. Если бы ты знала, как я хочу от этого избавиться. Ну, ангел мой, не терзай свое бедное сердечко. Ну умоляю, хочешь, я встану перед тобой на колени. — Ладони Аристова скользнули по плечам княгини, добрались до бедер. Губами он уткнулся в ее мягкий живот.

— Я прощаю вас, генерал, — милостиво согласилась Анна Викторовна.

Тонкие длинные пальцы обхватили затылок генерала. Григорий Васильевич почувствовал аромат ее кожи, и ему невольно передалось возбуждение княгини.

— Мне надо идти, — сделал над собой усилие генерал, пытаясь освободиться.

— Никуда я тебя не отпущу. Ты — мой пленник, — объявила княгиня. — Ты мой. Мой на сегодняшнюю ночь. Я так долго ждала этого дня, и мне хотелось бы, чтобы наше счастье продолжалось бесконечно.

Аристов осторожно взял княгиню за руки. Они выглядели очень тонкими и напоминали веточки, которые можно было запросто переломить двумя пальцами. Неожиданно он сделал для себя открытие: а ведь эта женщина любит его. Не той любовью одинокой женщины, стремящейся найти развлечение на стороне, а по-настоящему, как это случается только у страстных и очень романтических натур.

Княгиня была из категории именно таких любовниц.

— Мне нужно идти, — как можно мягче произнес генерал. — Служба!

— Какой вы невыносимый, генерал, — слегка поморщилась княгиня. — Но дайте мне слово, что в следующий раз вы будете со мной пообходительнее.

— Моя госпожа! — не спешил подниматься с колен генерал. — Я готов поклясться чем угодно. Хочешь, я дам слово офицера?

— Полноте, — отмахнулась княгиня. — Мне будет достаточно одного твоего обещания. Но как ты уйдешь? Ведь во дворе дворник, он может тебя заметить, и ты скомпрометируешь уважаемую даму.

Генерал поднялся:

— Господи, какое же вы все-таки, в сущности, еще наивное дитя. Да будет вам известно, что каждый дворник в Москве находится на службе в полиции и получает от государя-батюшки жалованье. Неужели дворник осмелится пойти против своего начальства?

Глава 48

Ошметки штукатурки были разбросаны по всей комнате. Шкаф с документами перевернут, испачканные листы бумаги неряшливо выглядывали из глубины. Сейф опрокинут, а из дверцы длинными рожками торчали стальные пружины. Сейчас несгораемый шкаф напоминал огромное животное с распоротым брюхом, из которого вываливались потроха.

— Это черт знает что! — выругался генерал Аристов, ткнув обломок косяка. — Вы мне, господа, можете не верить, но я разговаривал со взломщиками ровно три часа назад. Это надо же, такая наглость! Я вскакиваю с постели, мчусь в Сибирский банк для того, чтобы усилить охрану, а он в это время спокойно взламывает хранилище в Русско-азиатском банке! Какая наглость! Знаете, откуда он мне звонил? Из кабинета директора. Забавно, не правда ли! — скривился генерал Аристов.

В комнату, приоткрыв покосившуюся дверь, протиснулся Влас Всеволодович Ксенофонтов. Он приехал к банку раньше начальника почти на целый час и успел расспросить случайных свидетелей. Грабитель ушел через запасной выход с небольшим чемоданом, и, судя по развороченному сейфу, за последние несколько часов он значительно приумножил свое состояние.

— Точно так, ваше сиятельство, — неопределенно буркнул Ксенофонтов.

— И что вы обо всем этом думаете?

— Хм… Смотрю, что это очень сильная штука — динамит… Вон как разворотило. Думаю, что он нам преподнесет еще немало сюрпризов с этой штуковиной. — Влас Всеволодович ковырнул ногтем косяк и произнес, слегка наморщив лоб: — Я тут уже кое-что посмотрел. Динамит он закрепил во-от сюда, ваше сиятельство. Посмотрите, как стенку разворотило. Дверца-то здесь двойная, и ее тоже изрядно покорежило. Да-с!

Эксперт, с седыми волосами и огромной проплешиной на затылке, что-то измерял линейкой и шевелил губами. В углу, на железном табурете, сидел сторож, крепенький мужчина лет пятидесяти. Он находился едва ли не в обморочном состоянии и наверняка со страхом ожидал появления директора банка. Ему грозило безрадостное будущее — немедленное увольнение без всяких рекомендаций. Единственное, что ему остается, так это дотянуть до пенсии сторожем в какой-нибудь лавчонке. Хотя, если разобраться, в ограблении он не виноват. Но начальству непременно нужно будет на ком-то отыграться, и первым в этом списке значится добродушный Аристарх Головнев.

— Ну как же это, господи, получилось-то? — без конца причитал постаревший за одну ночь Аристарх. — Ведь все двери проверил давеча! По всем коридорам прошелся, и никого! Это надо же такому случиться. Ну почему именно в этом банке!

— Так вы, стало быть, голубчик, никого не заметили? — переспросил Аристов.

Лицо Аристарха перекосилось от страха, как будто он ожидал, что стоящие в дверях городовые начнут выкручивать ему руки и, не особенно церемонясь с его годами, пинками спровадят в Бутырку.

— Истинный бог, никого!

— Не тревожьтесь, голубчик! Так оно и было! — растерянно произнес генерал. — Вам не стоит ни о чем беспокоиться, вас никто не подозревает.

— А я о чем говорю! — воодушевился сторож. На его лице появилась почти счастливая улыбка. Такое перерождение можно наблюдать у каторжан, попавших под неожиданную амнистию. — Ну при чем я здесь! А как шибануло, так я мигом сюда прибежал. Да разве сразу доберешься?! Пока все двери отомкнул, минут пятнадцать прошло, я только повозку увидел, когда она от банка отъезжала.

Действия медвежатника вполне укладывались в привычную схему. Он зашел в банк незадолго до закрытия и сумел спрятаться где-то в укромном месте. А когда здание обезлюдело, спокойно вышел из укрытия и взорвал сейф.

— Вы осмотрели все помещения? — спросил Аристов у подошедшего Сергея Макарова.

— Точно так, — бойко отозвался тот. В последнее время Макаров стал ощущать заметное охлаждение генерала к своей персоне. — Осмотрели все здание! На первом этаже, за портьерой, обнаружена грязь. Как установлено, оставленные следы полностью соответствуют тем, что мы имеем в казнохранилище.

— Неплохо, — покачал головой Аристов. — Что вы нашли еще?

В этот раз вопрос предназначался Ксенофонтову. Генерал замечал соперничество между двумя сыщиками, но всякий раз старательно делал вид, что ничего не происходит, полагая, что подобное рвение только на пользу делу.

— Мы тщательно осмотрели комнату… Нашли шнур, которым он запалил динамит. Рядом несколько обгоревших спичек. Видно, шнур зажегся не сразу.

— А может быть, он просто нервничал, — высказал свое предположение Аристов. Указательным пальцем генерал поддел соринку, приставшую на правое плечо, и поинтересовался: — Признаюсь откровенно, я впервые вижу такое. Неужели этот тяжелый сейф можно опрокинуть динамитом? Кстати, что он из себя представляет?

Ксенофонтов просиял. Полчаса назад он поднял с постели известного профессора химии и, ссылаясь на особую государственную значимость, потребовал разъяснить, что такое динамит.

— Представьте себе, это не что иное, как производное основание азотной кислоты. Она приобретает свойства взрывчатого вещества при смешивании с другими соединениями, — подобравшись, важно начал рассказывать Влас Всеволодович, как будто бы родился с этими знаниями. — В данном случае здесь будут древесные опилки.

— Ничего себе опилочки, — уважительно осмотрел обрушившийся потолок генерал. — Он ведь мог целый дом развалить.

— У динамита очень высокая разрушающая сила, и вместе с тем он абсолютно безопасен в обращении.

— Понятно, — протянул генерал, и его взгляд снова остановился на покореженном сейфе. — А вы часом, Влас Всеволодович, не были студентом химического факультета? Что-то больно складно вы мне об этом рассказали.

— Никак нет-с, — отозвался Ксенофонтов, — у меня другая специальность… сыскная.

— Теперь предвижу еще ряд ограблений, — нахмурился генерал Аристов. — У нашего талантливого друга наверняка мгновенно отыщется масса последователей, и взрывы загремят по всей России-матушке. Ваши предложения на этот счет? — повернулся генерал к Макарову.

— Из всех известных медвежатников на такое злодеяние не способен никто, — нашелся Сергей Гурьевич. — Это абсолютно новый типаж. А потом все наши знаменитости или сидят на каторге, или уже настолько древние, что не в силах поднять даже отмычку.

— Кстати, уважаемый, — обратился генерал к сторожу, который уже понемногу начинал приходить в себя. — А вы не приметили часом какую-нибудь подозрительную женщину?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — отозвался Аристарх. — Все тихо было, а тут — бах!..

— Довольно, голубчик, можете не продолжать. — Генерал жестом пресек поток красноречия сторожа.

— Я уже продумывал этот вариант, ваше сиятельство, — подался вперед Ксенофонтов и с некоторым превосходством посмотрел на Макарова. — Во всех ограблениях была замешана молодая особа, — он понизил голос, — разумеется, это вовсе не случайность. Так вот, я покопался в бумагах и обнаружил, что за последние несколько месяцев на работу управляющий никого не принимал.

— Об этом, конечно, нам лучше будет расспросить самого управляющего. Конечно, нам нельзя исключить того, что он начал действовать в одиночку. Да-с, очередное ограбление — это не самая лучшая новость для банкиров. Представляю, какой переполох начнется завтра утром. Вы еще не связались с управляющим?

— Связались. — Как бы невзначай Макаров своим огромным телом оттеснил Власа Всеволодовича, приблизившись к Аристову почти на шаг. — Он в полной растерянности! Обещал быть в банке минут через пятнадцать.

— Что ж, у нас еще будет возможность переговорить с ним. Может, он как-то прояснит нам ситуацию. Кто изготавливал этот сейф? — неожиданно поинтересовался генерал.

— О! Это очень большой специалист. Благодаря последним техническим новшествам и его мастерству сейфы такого типа не вскрывались уже целый год, — объявил Ксенофонтов.

— Наслышан, голубчик, — едва скрыл свое раздражение Аристов. — Или вы позабыли, что я генерал полиции?

— Извините, ваше сиятельство, — произнес Ксенофонтов и краем глаза уловил усмешку, скользнувшую по крупным губам Макарова. — Мы уже сообщили ему, скоро он должен быть здесь.

— Прекрасно. Думаю, у нас будет о чем поговорить.

В коридоре послышались голоса, а следом раздался рассерженный крик:

— Пустите меня! Я здесь нахожусь по просьбе полиции. Или вы думаете, мне совсем нечего делать, чтобы в четыре часа утра вскакивать с теплой постели и мчаться невесть куда!

— Кажется, это он. Извините, ваше сиятельство, — Влас Всеволодович потеснил плечом стоявшего в дверях городового и крикнул в коридор во всю мощь легких: — Какого черта! Отпустите его! Это ко мне!

Старик Точилин вошел в хранилище с лицом, отражавшим невысказанную скорбь, — он стоял у разбитого сейфа с непокрытой головой, а беспокойные пальцы нервно терзали полы шляпы. У каждого, кто видел старика, невольно закрадывалась мысль, что сегодняшней ночью он потерял кого-то из близких.

— Господи, что же он наделал! — Нетвердым шагом Точилин подошел к сейфу. — Столько трудов потрачено — и все напрасно.

— О ком это вы? — не понял Аристов.

— О ком же еще, ваше высокоблагородие? — почти зло посмотрел старик на генерала. — Ясно о ком — о грабителе, что мой сейф разворотил. Я уж думал, что победил его, так нет же, он новую хитроумную гадость придумал.

Рука старика заботливо легла на полированный бок раскуроченного стального шкафа. Так же трогательно осиротевший родитель прощается с безвременно почившим отпрыском.

— Чем же он тебя пронял? На порох не похоже, такая сталь любой порох выдержит.

— Динамитом, — подсказал Ксенофонтов, старательно изображая сочувствие.

— Динамитом? — искренне удивился старик. — Это что за дрянь такая?

— Новейшее изобретение — взрывчатое вещество, — важно принялся объяснять Ксенофонтов, стараясь не упустить очередной возможности выказать эрудицию.

— Дураку ясно, что не понос! — выругался старик. — Ты мне ответь, как оно выглядит.

— Оно может быть небольших размеров, например, как кусок мыла.

— Вот оно что, — поковырял старик пальцами железо. — Ох, как оно скукожилось. Видать, сила в этом динамите немалая. Сейф так почернел, как будто бы изнутри горел.

— Что вы обо всем этом можете сказать, батенька? — поинтересовался Аристов.

— А это еще кто такой? — хмуро пробурчал Точилин. — Что-то я не припомню вас!

— Но-но, старик, ты это полегче! — погрозил пальцем Аристов. — Как-никак с генералом полиции разговариваешь, и на такого острослова, как ты, острог отыщется.

Старик не выглядел испуганным. Долгим и критическим взглядом он смерил Аристова, а в глазах так и светился вопрос: «А не дурите ли вы меня, братцы? Генералы все больше на парадах». Но, верно, оценив враз посерьезневшие лица стоявших рядом полицейских, виновато улыбнулся:

— Извиняйте, ваше высокоблагородие. На лбу не написано, кто вы. Мало ли… Да и на генерала не больно-то вы похожи.

— Почему же?

— Они все больше при мундирах да при саблях, — не спешил расставаться с последними сомнениями Точилин.

— А я, братец, не на параде, чтобы с шашкой вышагивать.

— Так-то оно, конечно, так, — смутился старый часовщик.

— Что ты думаешь об этом сейфе?

Матвей Терентьевич прикрыл дверцу, и она, перекошенная, жалостливо скрипнула.

— Подумать надобно… ишь ты, как покоробилась. Да уж… Вот что я вам скажу, господин генерал, динамит под косяк был уложен. Вот дверь-то и вышибло.

— Под косяк, говоришь? — с любопытством наклонил голову генерал. — Да… вижу… похоже. Вот что сделалось-то, — почти восхищенно протянул Аристов, разглядывая дыру величиной в два кулака. — Удивительно, как медвежатника не убило — сработало почище бомбы.

— А он, ваше сиятельство, за шкафом спрятался, — подал голос поскучневший Макаров. Ксенофонтов хотел его задвинуть, и нужно было разворачивать свои порядки, чтобы дать ему решительный отпор. Карьера во многом зависит от верных замечаний, сделанных в присутствии начальства. Важно не упустить своего шанса. — За шкафом натоптано, и еще вот что, — он вытащил из кармана розу и протянул ее генералу.

— Понятно, наш друг остается верен себе, — отшвырнул цветок в угол генерал Аристов. — Он не меняет своих привычек.

— И еще мы нашли в самом углу темные пятна, похоже, что это кровь. Думается, что он был слегка ранен.

Макаров достал из кармана небольшой бумажный сверток и осторожно развернул. Платок был мятый, с большими разводами крови.

— Дела-а, — протянул в задумчивости Аристов, двумя пальцами взяв платок. — Ага, а кровушки-то накапало немало. Если поискать, то где-нибудь в комнате отыскать можно.

— Уже отыскали! — вышел вперед Ксенофонтов. — Есть еще в коридоре, очевидно, на этом месте он остановился.

— Отлично, господа, отлично! — воодушевился генерал. — Значит, он все-таки ранен. Оно и понятно, динамит, это вам не ворох отмычек. — Аристов залез за шкаф; подтянув брюки, присел на корточки и подслеповато прищурился. — Ага, вижу! Потоптался он здесь немного. Отпечатки смотрели?

— Так точно, господин начальник, — подался вперед Макаров. Лысина у него вспотела и покраснела от напряжения, светлые длинные волосы неряшливо прилипли к черепу, а тяжелая крупная капля пота уже сорвалась со лба и скатилась по переносице. — Смотрели, но ничего особенного не обнаружили. Медвежатник очень хитер, скорее всего, он работал в перчатках.

— И что вы обо всем этом думаете, милейший? — вновь обратился генерал к Матвею Терентьевичу, который продолжал ковырять большим пальцем отколупившуюся краску.

— Грабитель хитер, ваше сиятельство, а только и мы не лыком шиты. Косячок вот этот уплотнить надобно да пригнать к дверце как следует, тогда он никак динамит не укрепит. А потом еще кое-какие хитрости можно придумать. Вот здесь бы пружинку заменить на более твердую, а здесь бы прокладочку из мягкого металла сделать. — У старика азартно заблестели глаза. Сейчас он напоминал гимназиста, который был близок к разрешению трудной задачи. Заочная дуэль с талантливым медвежатником забавляла его. В своих мыслях он уже видел новый неприступный сейф, о который мгновенно разобьется интеллект загадочного медвежатника.

— Вы хотите сказать, что способны сделать сейф неприступным? — с интересом посмотрел Аристов на старика.

— Хм… Ну, — слегка смутился Точилин, — дело в том, что этот сейф тоже считался неприступным… целый год. Титановая сталь, знаете ли… Так бы оно и было, если бы он не надумал вскрывать сейф минадитом… или как его… Ну, думаю, в следующий раз у него вряд ли это получится. Разве если он только не будет держать минадит в руках. Хе-хе-хе! — озоровато расхохотался старик. — Я бы вам посоветовал, генерал, с банкирами связаться! Пускай зазорчик между дверцей и косяком уберут, тогда в самый раз будет.

Присутствие Точилина начинало Аристова раздражать.

— Непременно, голубчик. Проводите мастера, — генерал кивнул городовому, стоявшему в дверях с неподкупным видом. В это время он напоминал кота, который мужественно отворачивался от блюда с сосисками.

— Слушаюсь, ваше скородие! — шагнул городовой в сторону Точилина.

— У меня к вам, генерал, просьба еще одна имеется.

— Какая же? — улыбнулся Аристов, все больше удивляясь назойливости старика.

— Деликатная.

— Не сомневаюсь. В чем, собственно, дело, милейший?

Старик заискивающе глянул на генерала полиции и проговорил:

— Как бы мне с этим грабителем встретиться?

— А это еще зачем? — оторопел от удивления Аристов.

— Потолковать с ним хотелось. Уж больно он легко мои ребусы разгадывает. Наверняка большого ума человек.

Стоявшие рядом полицейские сдержанно улыбнулись. Даже Макаров, который, как считали многие, последний раз улыбался в день своей свадьбы, нелепо разлепил губы и показал подпорченные табаком зубы.

Некоторое время Аристов молча смотрел на старика, пытаясь осмыслить его нахальство, а потом громко расхохотался, заставив вздрогнуть даже эксперта, продолжавшего терпеливо изучать на коленях фрагменты штукатурки.

— Ну вы сказанули!.. Ну рассмешил! Ну позабавил! Вы слышали, господа, что говорит! Потолковать ему приспичило. А для чего мы тогда здесь собрались, уважаемый? А для того, чтобы наша встреча состоялась как можно быстрее, только вот видите, пока не очень-то получается. Если бы знали, дорогой мой, как я сам желаю ускорить эту встречу.

— Так вы обещаете? — с надеждой в голосе поинтересовался старик, перешагивая порог. — Ну, я пошел, господа, счастливо оставаться.

Еще с минуту было слышно, как старик о чем-то препирается в коридоре с городовым, а потом его старческий фальцет стих.

В помещении установилась тишина.

— Господа, не хочу повторять вам всех слов, которые некогда произносил ранее, но все-таки хочу напомнить, что преступление мы должны раскрыть в ближайшие сроки. Дело здесь даже не в том, что под сомнение может быть поставлен наш профессионализм, а в том, что этот банк имеет государственную ценность. Представьте себе, как мы будем выглядеть перед Европой, если не раскроем этого ограбления. Это большой скандал, господа! У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

В хранилище было темно. Известка, разбитая взрывом в пыль, парила в пространстве плотной дымкой белесого тумана.

— Черт возьми, какого дьявола они тут побелили! — отряхнул Аристов осевшую на плечи штукатурку.

— Это специально, ваше сиятельство, чтобы найти грабителя по испачканному пиджаку, — нашелся Ксенофонтов.

— А вы, я вижу, не без юмора, — с интересом посмотрел Аристов на Власа Всеволодовича, — только мне сейчас что-то не до шуток. Итак, ваши соображения, господа.

Хранилище опустело. Стряхивая пыль с испачканных коленей, последним из помещения вышел эксперт. Его худое лицо выражало озабоченность. Уже сегодняшним утром ему нужно будет написать подробнейшую записку о происшествии, и на узком, изрезанном морщинами лбу отражались муки творчества. Городовые предусмотрительно вышли в коридор, оставив начальство наедине с собственными секретами, и теперь торчали у дверей, наслаждаясь минутами свободы.

— Даже трудно что-либо сказать, ваше сиятельство. Взломан сейф из титановой стали… Это надо просто уметь. На такие фокусы был способен только наш старый знакомый. — Ксенофонтов неопределенно пожал плечом и произнес: — Господин Родионов! Но, насколько мне известно, в Москве его нет. Его уже год как нет в России, иначе пограничные службы нам бы об этом сообщили.

— Так-так, — задумчиво проговорил генерал. — Вы присаживайтесь, господа, чего стоять навытяжку? — И, достав из кармана белоснежный платок, протер им стул. Подумав, вытер о самый краешек испачканные пальцы и брезгливо швырнул платок в самый угол. — А какие будут ваши соображения? — посмотрел генерал на Макарова.

Сергей Гурьевич пропотел изрядно. Всклокоченные волосы торчали во все стороны: хранилище больше напоминало парную Сандуновских бань.

— Надо сказать, что случай взлома действительно уникален. Насколько нам известно, таким образом сейфы еще не вскрывали. Следовательно, наш клиент весьма неординарная личность. Это надо признать, господа! Я согласен с Власом Всеволодовичем, что так мог действовать только наш старый знакомый. Но его в России нет. Год назад мы вели за ним наблюдение, — Макаров присел на стул. — Наши филеры не отходили от него ни на шаг. Но потом он уехал в Париж и совсем выпал из нашего поля зрения. Если он кого-то и грабит, так благополучных французских буржуа… Но у нас в России предостаточно своих проблем.

— Разумеется… И все-таки, господа, мне думается, что вы не правы. Так работать может только один человек. Я говорю о Савелии Николаевиче Родионове. Он опять вернулся в Россию… На этот счет у меня нет никаких сомнений. Не случайно же в прошлую ночь меня мучили кошмары. Представьте, господа, мне приснилась огромная серая крыса, она подошла ко мне, понюхала и ушла… Я проснулся весь в холодном поту. Н-да… Ну, хватит об этом. В прошлый раз нам не удалось отправить нашего друга на каторгу, но думаю, в этот раз мы не оплошаем. И прошу вас, господа, не раскисайте, впереди нас ожидают немалые хлопоты. — Неожиданно генерал улыбнулся: — И все-таки он вернулся. Зачем? Лично я думал, что потерял его навсегда. Что ж, милости прошу, я буду рад с вами встретиться, господин Родионов.

Глава 49

— Ну вы, право, как малые дети. Во-он вас сколько понабежало, а я один, господа. Один! На всю Москву! Эх, да что там мелочиться, единственный на всю Россию! — рубанул рукой Точилин. — Вот вы сегодня, господа, заявились спозаранку, разбудили меня. А ежели к вам захочешь зайти, так надо за неделю записываться. А потом ведь у меня хозяйство небольшое, не то что у вас. А вы своей обувкой грязи понанесли, а мне потом все это совком выгребать, — хмуро оглядел гостей Матвей Терентьевич. — Это у вас прислуги с целую дюжину, а у меня одна девка только. А потом ведь еще и живность немалая… два пса, почитай, пять кошек, петухи. Гляньте, господа, они все по углам разбежались. А они ведь еще и нагадить со страха могут. Опять неудобства!

Банкиры не позабыли снять шапки, смиренно стояли у порога и опасались обидеть знатного мастера неосторожным словом.

— Ну, право, Матвей Терентьевич, не стоит так серчать. Даже премьер-министр не ругал нас так, как делаете вы, — обиделся Георг Рудольфович, — ну будьте же милосердным.

— А вы чего хотели от меня? — продолжал горячиться Точилин. — Заявились ко мне ни свет ни заря, и давай вам теперь сейфы менять. А работа-то не из простых. Мне людей теперь нанимать надобно, а денег это немалых стоит, мастерам хорошо платить надо.

— Помилуйте, — взмолился Лесснер, — ну за что же вы нас так, батенька! Разве мы вас ограничиваем в средствах? Сколько же вам нужно? Двадцать тысяч? Тридцать? А может быть, пятьдесят? Мы согласны на все.

— Брысь отседова! — Точилин поддал ногой проходившего рядом кота. — Развелись тут, пройти некуда! — И уже мягче, не глядя на вошедших банкиров, произнес: — Проходите, господа! У меня, конечно, не дворец, но ничего, разместитесь. Вот, садитесь на диванчик, он хоть и примят малость, но ничего, сидеть можно. Авось не развалится.

Банкиры осторожно, как если бы входили в приемную премьер-министра, протопали по ковровой дорожке и послушно устроились на потертом прогнутом диванчике, который даже среди старой мебели выглядел настоящим ящером.

Первым, подчеркивая свое старшинство, заговорил Георг Рудольфович:

— Уважаемый Матвей Терентьевич, мы очень ценим наше сотрудничество и хотели бы его продолжать и далее, — прижимал он к груди шляпу. — То, что вы создали год назад, действительно восхитительно, но времена меняются, и мы хотели, чтобы вы внесли кое-какие изменения в вашу конструкцию.

— Эх, господа, как же вы не вовремя, — посетовал мастер, — на завтра у меня встреча назначена, китайского петушка мне предлагают за пять тысяч рублей. Для такого бойца цена правильная! Говорят, что он с самого императорского дворца. А китайские вельможи знают толк в петушиных боях.

— Батенька, какие бои?! Не сегодня, так завтра мы без мошны останемся, а вы о каких-то петухах печетесь! — воскликнул Арсеньев, приподнимаясь, и диван под его телом жалостливо пискнул.

— Ну, знаете, господа, — оскорбился Точилин. Губы его от обиды дрогнули, и он стал напоминать пятилетнего мальчишку, у которого отняли любимую игрушку. — Так мы с вами не столкуемся.

— Господа! Господа! — энергично вмешался Некрасов. Места на диване для него не хватило, и он устроился на почерневшей от времени скамье, больше смахивающей на исторический раритет. — Давайте не будем ссориться, так мы никогда не сумеем договориться. Хочу вам признаться, я тоже люблю петушиные бои и даже иногда делаю ставки, — объявил банкир. — Уважаемый Матвей Терентьевич, помимо гонорара, который мы вам дадим, мы приобретем для вас еще с пяток китайских петушков. И они наверняка станут лучшими бойцами Москвы. Только и вы должны пойти навстречу.

Лицо Точилина приобрело задумчивое выражение. Эту партию он выиграл у банкиров вчистую. Разумеется, он сам нуждался в деньгах: в первую очередь следовало освободиться от всех исторических раритетов и выкинуть мебель эпохи Рюриковичей. Прикупить новую, пузатую, какую он встречал в салонах важных вельмож, но главное было другое — он хотел победить медвежатника, который так ловко расправлялся со всеми его выдумками. Матвею Терентьевичу интересно было узнать, что грабитель противопоставит ему в следующий раз.

Но сейчас важно было выждать глубокую паузу, которая может запросто сойти за внутреннюю борьбу, и в то же время не следовало переигрывать, иначе интеллектуальная дуэль между грабителем и изобретателем может не состояться.

— Хорошо, господа, я согласен, — важно надулся Точилин.

— Вот и славно, — обнял Лесснер за плечи мастера. — Если бы вы знали, как мы в вас нуждаемся! Вы уж извините, но я сразу перейду к делу. Когда будет готов первый сейф?

— Готовить, господа, ничего не придется. Мне просто нужно будет усовершенствовать ваши старые сейфы. Все это я могу сделать на месте.

* * *

— Вы ничего не путаете? — осторожно спросил генерал Аристов.

Рука невольно потянулась к носу, и генерал большим пальцем унял начавшийся зуд. Самое скверное заключалось в том, что в последний год его волнение проявлялось столь необычным образом. Возникало подобное ощущение всегда очень некстати: например, на приеме у государя, как это произошло в прошлом месяце, и он едва сдержался, чтобы не чихнуть на императора. Как бороться с подобным недостатком, Григорий Васильевич не знал, и первое, что приходило ему на ум, так это заявиться к какой-нибудь мудрой бабке, способной заговорить необычную хворь.

Удача, маячившая впереди, теперь казалась настолько близкой, что достаточно было протянуть руку и… Еще один приятный момент заключался в том, что нос в присутствии Сашки Голицына можно было тереть до тех самых пор, пока он не покраснеет, как помидор, сиятельный князь будет старательно делать вид, что ровным счетом ничего не происходит. Воспитан, одним словом. Культура!

— В таких вещах ошибаться не пристало, — обиженно произнес Александр Голицын, стараясь не обращать внимания на мужиковатые замашки генерала полиции. — Это был он, и, кажется, меня не узнал. Правда, он слегка осунулся, похудел, что ли… Еще отрастил бороду, но в целом изменился мало.

— Послушайте, я понимаю, что там мог оказаться господин Родионов. Несмотря на внешний лоск, он все-таки вырос на Хитровке, но как же вы оказались в этом месте? — искренне недоумевал Аристов.

— Жажда приключений, романтизм, — произнес князь. В его словах было столько торжества и пафоса, как будто бы он провел ночь не за карточным столом, в кругу профессиональных шулеров, а в одиночку пересекал амазонские джунгли. — Нашему роду такие черты характера свойственны.

— Могли бы не говорить, я уже обратил на это внимание… Насколько я знаю, попасть к ним весьма непросто. Я бы даже сказал, что так же трудно, как в светский салон. Для этого нужна рекомендация. Позвольте узнать, кто вас в таком случае рекомендовал? Ведь вы многим рисковали, если бы они узнали, что вы князь, да еще работаете на полицию, то вы могли бы не выйти оттуда вообще.

— Вполне может быть, — легко согласился князь.

На самом деле все выглядело гораздо проще. В катран, где обычно любили встречаться крупные громилы, Голицын попал совершенно случайно, и, даже когда он проиграл первую тысячу рублей, он так и не понял, что его малоразговорчивые партнеры — грабители и убийцы. На лицах не проглядывалось ничего звериного, а десятитысячные взятки они брали так безучастно, как будто каждый из них владел заморской недвижимостью. Но, что самое интересное, на князя никто не обращал внимания, к нему относились очень обыкновенно, как будто он являлся завсегдатаем катрана. Если бы он знал, с кем ему придется сидеть в этот вечер за одним столом, то совсем не выходил бы целый день из дома.

Женой хозяина катрана оказалась его давняя знакомая, с которой он однажды встретился на Тверском бульваре. Первая любовная встреча не разочаровала, и князь Голицын решил знакомство не прерывать, но он никогда не думал, что юная особа когда-нибудь предложит ему прогуляться в катран, где любят проводить время известные храпы Хитровки.

Было похоже, что хозяин заведения догадывался о привязанностях своей супруги, но наставления в виде серьезного мордобоя не предпринимал, что свидетельствовало об очень цивилизованных, почти светских отношениях между супругами. Князю даже показалось, что хозяин был рад появлению нового гостя, который так лихо и с веселенькой улыбкой проматывает свои сбережения.

В тот раз князь Голицын действительно проиграл три тысячи, что само по себе неприятно. Однако никто из присутствующих даже не подозревал, что тратит он не свои, а казенные деньги, но за информацию о господине Родионове он получит несравненно больше.

Раскрывать секрет своей удачи было глупо. В этом случае его ценность как агента значительно снизится. Игра требовала того, чтобы держать марку, кто знает, может, таким образом ему удастся вытянуть из господина Аристова дополнительно пять тысяч к своему основному вознаграждению.

— Так как ты к ним все-таки попал?

— У меня имеются кое-какие свои секреты, господин начальник, мне бы не хотелось распространяться по этому поводу.

— Понимаю, — одобрительно протянул Аристов. — Вы, я вижу, натура творческая, и я в вас не ошибся. Что ж, у меня тоже имеются кое-какие свои профессиональные секреты, а мы с вами коллеги, разве не так? — с очень серьезным видом спросил генерал.

— Ну в общем-то… — неопределенно протянул Голицын.

— И поэтому я не смею настаивать. Важно, что мы знаем теперь наверняка, что он в Москве. Итак, что же он там делал?

— Играл в карты, как и все.

— Ну да, конечно. Он что, выигрывал? — не без интереса спросил генерал.

— Выигрывал. Ему повезло. С собой он унес четыре тысячи.

Явочная комната была все та же: крохотная, очень напоминающая старый чулан, стены обклеены темными обоями, внизу рваные, наверняка здесь жил кот, который после сна, выгнув спину, острыми коготками с превеликим наслаждением драл бумагу. Князь чувствовал отвращение: ему, родившемуся в княжеском дворце, не пристало появляться в дворницкой. Но озвучить эту мысль он никогда бы не посмел, опасаясь накликать гнев генерала.

— А как он отнесся к тому, что встретил вас в катране?

— Скорее всего, он меня не видел.

— Вот как? — вскинул генерал брови, которые разлетелись в обе стороны, как две большие галки.

— Дело в том, что в катране несколько комнат и мы играли с ним в разных.

— А вы не заметили ничего странного в его поведении?

— У него была перебинтована рука.

— Понятно. Ну что ж, вы нам очень помогли, любезнейший, — вновь перешел на официальный тон генерал.

Генерал поднялся со стула и протянул на прощание руку. Подобный жест генерал позволял себе крайне редко, и Голицын всерьез обеспокоился, не станет ли пожатие генеральской руки чем-то вроде альтернативы обещанному вознаграждению.

— Ваше сиятельство, по долгу службы мне приходится бывать во многих местах, — начал неопределенно князь, отвечая на рукопожатие. — Ну-у, случаются траты, сами понимаете…

Генерал поморщился, как будто бы наступил на свежий помет, и обиженным тоном произнес:

— Мы же с вами договорились, голубчик, или вы нам не верите? — И, провожая гостя до самого порога, добавил: — И напрасно, а в нашем деле нужно доверять друг другу. Разве не так?

— Именно так, ваше сиятельство, — радостно улыбнулся Голицын, рассчитывая потратить жалованье в «Яре» уже в ближайшее воскресенье.

Голицын ушел. Агентов уголовной полиции генерал не любил. Но, несмотря на брезгливое отношение к тайным агентам, своего отношения нельзя было выдать даже взглядом, их полагалось ублажать, как барышень во время ухаживания. Таковы были правила. И менять их не следовало. Однако князь обходится все дороже, и, чтобы содержать его, нужно будет ввести еще одну графу расходов.

Ежедневно генерал Аристов скрупулезно прочитывал докладные. Последователи талантливого медвежатника обнаружились уже через неделю. Было взорвано два хранилища в разных концах Москвы, при этом погибло два медвежатника. Их трупы так и остались лежать среди изуродованного железа и растоптанной штукатурки. Но Аристова интересовало иное, — в первую очередь несостоявшиеся ограбления.

Ага, нашли!..

В Елисеевском магазине была предпринята попытка ограбления сейфа, где обычно содержалась дневная выручка. Злоумышленник проник через окно первого этажа, умело вырезав стекло. Затем отомкнул комнату и оказался в длинном коридоре. Судя по тому, как он двигался (грамотно, без лишней суеты), следовало предположить, что бывать ему здесь приходилось неоднократно. А вот дальше грабителю повезло меньше: во-первых, он достаточно долго подбирал ключ к хранилищу, где был установлен сейф, что видно по тем следам, которые он оставил у самых дверей, а во-вторых, он таки не сумел распечатать сейф. Хотя попытки были немалые. Эксперты установили, что он пытался на дверцы сейфа закрепить какой-то предмет, испачкав при этом косяк. А еще были обнаружены частички пороха, и, как утверждают те же самые эксперты, не исключено, что он просыпался из бикфордова шнура. На основании всего этого можно предположить, что в Елисеевский магазин заявился тот же самый медвежатник, что взломал Русско-азиатский банк. Скорее всего, он ретировался только потому, что убедился в невозможности закрепить взрывчатку между косяком и дверью. А если это так, значит, банкирам удалось нейтрализовать медвежатника.

Порывшись в докладных, Аристов сумел убедиться, что это не единственное проникновение в хранилище. Нечто подобное произошло в банке купеческого товарищества «Витязь» и в пароходной компании «Российский путь». Хозяина магазина и главу пароходной компании объединяло то, что они не чужды были техническому прогрессу и оснастили хранилище современнейшим оборудованием, укрепив сейфы. Очевидно, в этом и заключается главное фиаско непрошеного гостя.

А если это действительно так, значит, медвежатник заволновался. Зная его характер, можно рассчитывать на то, что он не остановится, пока не добьется своего. Интересно, что же он придумает в следующий раз?

Глава 50

В химической лаборатории пахло какой-то едкой гадостью, и Савелий едва сдерживался, чтобы не расчихаться. Ему очень хотелось достать из кармана носовой платок и, зажав нос, продолжить любезную беседу с профессором. Однако сделать это ему не позволяла обыкновенная тактичность, и, призвав в помощь всю свою волю, он был вынужден сделать вид, что ничего не происходит. У Савелия даже нашлись силы, чтобы не кривить носом и вести себя так, как будто он находился не в химической лаборатории, а на лесной поляне, в окружении луговых цветов.

По довольному лицу профессора было понятно, что стойкий запах химикатов являлся для него родным и он чувствует себя среди реактивов и всевозможных колб так же уверенно, как кит в водной стихии.

— Понимаете, уважаемый Савелий Николаевич, — хорошо поставленным голосом вещал профессор. Глаза его радостно блестели — свидетельство того, что он оседлал любимого конька. — В основе всех современных взрывчатых веществ содержится производное основания азотной кислоты.

— Продолжайте, очень любопытно, — негромко произнес Савелий, нечаянно краем локтя отодвинув батарею колб.

— Сама по себе азотная кислота не является взрывчатым веществом, но стоит только ее смешать с какими-нибудь другими соединениями, она мгновенно превращается в дьявола! Процесс смешивания соединений с азотной кислотой в ходе химической реакции называется азотированием.

— И с чем же обычно смешивают азотную кислоту, профессор?

— А хоть с чем! — восторженно произнес профессор. — Это может быть ртуть, сахар, древесные опилки, крахмал, представьте себе, даже свиное сало! Но чаще всего применяется нитроглицерин и ртуть.

— И что, во всех случаях получается взрывчатое вещество? — усомнился Родионов.

— Абсолютно! — радостно воскликнул профессор. — Но, естественно, здесь должна быть соответствующая химическая подготовка, чтобы получился нужный конечный продукт. А это, смею заметить, способен сделать далеко не каждый.

— Разумеется, профессор, — поддакнул Савелий и скосил взгляд на колбы.

Дно стеклянного сосуда было залито какой-то темной жидкостью болотного цвета. Скорее всего, он лицезреет какой-нибудь ингредиент для очередного взрывчатого вещества.

— Но наибольшей разрушительной силой обладает нитроглицерин. Он, кстати, является основой для изготовления динамита.

— Вот как? Не подозревал!

Профессор поднялся из-за стола, открыл небольшой металлический шкафчик и извлек из него стеклянную колбу.

— Вот это и есть тот самый нитроглицерин. Смею вам заметить, весьма коварная штука. Он крайне чувствителен ко всем механическим воздействиям. Он может взорваться от нагрева, от попытки разделения. Правильнее всего держать нитроглицерин в холодном состоянии и не притрагиваться к нему вообще. Но даже в этом случае нет гарантии, что он не взорвется.

— Разрешите взглянуть? — протянул Савелий руку.

— Только прошу вас очень осторожно, — улыбнулся профессор, — если не хотите испортить мою лабораторию, а заодно и нашу с вами внешность. Пожалуйста.

Савелий аккуратно взял колбу. С виду обыкновенная жидкость, ничто не указывало на то, что в ней может скрываться уснувший дьявол.

— А это настоящий нитроглицерин? — неожиданно усомнился Савелий.

— Вы хотите в этом убедиться? Нитроглицерин соответствующего качества должен гореть светлым голубым пламенем. Но я все-таки не советую вам поджигать его во избежание неприятностей.

— Понимаю, — улыбнулся Савелий и вернул колбу профессору. — Так вы утверждаете, что нитроглицерин имеет большую мощность?

— В этом я однажды убедился на собственном опыте. — Профессор аккуратно поставил колбу в металлический ящик. — Я вам не рассказывал, почему был вынужден перевестись из Петербургского университета в Московский?

— Нет.

— Дело все в том, что я и там занимался взрывчатыми веществами. Однажды во время азотирования я оставил колбу на столе, а сам вышел по надобности. Так кошка, что находилась в нашей лаборатории, случайно смахнула со стола эту колбу. От взрыва на воздух взлетела вся наша лаборатория, и только по чистой случайности никто не пострадал. Понятно, что после этого случая в Петербургском университете оставаться мне было уже нельзя.

— Я понимаю. — На лице Савелия отобразилось нечто похожее на скорбь. — Профессор, скажите откровенно, какое у вас жалованье?

— Ну, сравнительно небольшое, — неопределенно протянул профессор, — а потом, сами понимаете, в наше время такие огромные расходы. У меня небольшой домик, я содержу прислугу, у меня имеется обширная библиотека, которую я постоянно пополняю ценными изданиями. И опять же бытовые расходы: костюм, экипаж, участие во всевозможных научных обществах. А если к этому добавить, что хотя бы раз в неделю я со своими друзьями провожу время в ресторане или за карточным столом, то, в сущности, для накоплений у меня не остается даже копейки.

— Понимаю, — искренне посочувствовал Родионов и оглядел лацканы своего пиджака. — Все это весьма накладно. Профессор, я вам предлагаю солидный ежемесячный пансион, который многократно перекроет все ваши запланированные и неожиданные затраты. Скажем, пять тысяч в месяц вас устроит?

— Послушайте, за что такие деньги? Столько получает только один генерал-губернатор. Я должен кого-нибудь отравить?

Савелий улыбнулся:

— Вовсе нет. От вас мне нужен нитроглицерин. Это раз. А два — мне бы хотелось, чтобы вы меня научили обращаться с нитроглицерином. Это возможно?

Профессор раздумывал. На его лице отчетливо отобразилась алчность. Но уже через минуту он чмокнул губами.

— Если вы хотите… Отчего же…

— Отлично. Но я бы еще хотел приобрести у вас нитроглицерин.

— А вы не боитесь, что я могу обратиться в полицию?

— Я бы вам не советовал торопиться. Так вы согласны получать жалованье генерал-губернатора? — поинтересовался Савелий.

— Вы полагаете, у меня есть выбор? — отвечал профессор.

— Вот и хорошо. — Родионов достал из кармана портмоне и отсчитал две тысячи рублей. — Здесь ваш аванс. — С этими словами он взял пустую колбу и осторожно поставил ее на стопку купюр. — Мне бы хотелось на следующей неделе продолжить нашу лекцию. Ну а еще через месяц мне потребуется нитроглицерин. У меня к вам еще одна просьба: будьте благоразумны и никому не передавайте содержание нашего разговора. Думаю, вы понимаете, что это, в первую очередь, в ваших интересах, — и, приподняв шляпу, он вышел из пропахшей химикатами лаборатории.

* * *

— Ты ничего не напутал? — В голосе Савелия послышались едва различимые нотки строгости.

— Ну как же можно, — почти обиделся Заноза. — Две недели следил. Расписание изучил в лучшем виде. Открывается заведение всегда в восемь, закрывается в шесть. Работают, как швейцарские часы.

Савелия Заноза обожал, а поэтому прощал ему даже строгий тон.

— В последнее время служащие банка сделались очень подозрительными, тебе не кажется?

— Все как положено, Савелий Николаевич, поначалу попрошайки там дежурили. Чтобы не примелькались, я их менял каждый день. А потом Андрюшка-извозчик стоял.

Соборная площадь была любимым местом Родионова. Особенно там, где располагалась Тайницкая башня. Савелий считал это красивейшим местом в Москве. С высокого кремлевского бугра открывалась панорама почти половины города. Отсюда хорошо был виден храм Христа Спасителя, и, словно божий глаз, золотом сверкал его купол. Ниже, за рекой, ютилось Замоскворечье, где среди каменных домов медными восьмиконечными крестами обозначались церквушки.

Сверху бахнуло.

Савелий невольно вздрогнул.

— Уж не Божье ли это предупреждение? — суетливо перекрестился Заноза.

— Ты становишься суеверным, — улыбнулся Савелий. — Это пушки у Тайницкой башни палят. Ладно… Вижу, что все складывается удачно.

— Неужто выйдет?

— Не сомневайся, — убежденно отвечал Родионов. — Неделю назад я приобрел три сейфа из титановой стали, точно такие же, как сейчас используют наши банкиры. Так вот, нитроглицерин действительно очень хорошая вещь — сейфы разлетаются на куски. Но нитроглицерин очень коварная штука.

— А может, поберечься? — осторожно предупредил Заноза.

— Ничего, мне удалось найти нужные пропорции.

Савелий посмотрел вдаль. Немного правее была видна темно-зеленая полоска леса. В народе этот красивейший берег Москвы-реки прозвали Воробьевыми горами. В той чаще Савелий Николаевич испробовал на прочность три сейфа. Причем первый из них от слишком сильной дозы взрывчатки разорвало на мелкие куски, как будто бы он битком был набит бездымным порохом. У второго сейфа взрывом вырвало трехпудовую дверь. Третья попытка была более удачной: сейф как бы лопнул изнутри и вывернутый кусок стенки зловеще выпирал наружу. Но даже покалеченных сейфов было недостаточно, чтобы выработать правильную методику. На следующий день он прикупил с десяток несгораемых шкафов. Причем один взрыв едва не стоил ему жизни — обломки металла буквально изрешетили ствол дерева, за которым он спрятался.

— Это хорошо, Савелий. У тебя всегда получается все, что ты задумал.

Ветер играючи трепал кроны деревьев в Нескучном саду, и лавочки, спрятавшиеся под могучими стволами, выглядели утлыми суденышками, угодившими в нешуточный шторм. С Нескучным садом у Савелия было связано немало светлых воспоминаний. Здесь он часто любил прогуливаться с Лизой, и она украдкой жалась к нему плечиком, как шаловливая женушка, сбежавшая от опостылевшего мужа.

Воспоминания о Елизавете больно кольнули ему сердце. Очевидно, это как-то отобразилось на его лице, потому что в следующую секунду он услышал заботливый голос Занозы:

— Не захворал ли ты, сердешный? Что-то совсем с лица спал.

— Нет, это я так, Заноза, вспомнилось печальное. Или ты думаешь, что моя жизнь розами усеяна? Ладно, — махнул рукой Родионов, — чего уж вспоминать. Не до этого. Ты мне можешь обещать, что сейф будет доставлен по назначению?

— Помереть мне на каторге, если это не так! — яростно побожился Заноза. — Обычно так оно и делается. Я уже давно слежу за этим, да вот только лихости не хватает. А кабы с тобой, Савелий Николаевич, так мы бы запросто управились.

— Как узнать вагон?

— Один он там такой. Железом так обшит, что и взрывчаткой не возьмешь. А потом у меня околоточный на этой станции знакомый. Прикормлен с рук, словно пес.

— И куда же они повезут деньги?

— В Питер. А оттуда, я слышал, за границу, будто бы камешки какие-то покупать станут.

— Отлично. Сейфы те самые? А то я очень не люблю сюрпризов.

— Те самые, Савелий Николаевич.

— Хорошо. Ты Лизавету мою знаешь?

— А как же, Савелий Николаевич. Девка видная, порода у нее хорошая, и лицом, и телом взяла.

— У меня к тебе есть просьба: ты бы ее разыскал. До меня дошел слух, что она в Москву из Европы вернулась… Впрочем, ладно, не стоит, — махнул рукой Савелий, — разберусь как-нибудь сам со своими делами. Давай, расходимся, я один хочу побыть.

— Понимаю, Савелий Николаевич. — И Заноза, кивнув на прощание, затопал по Соборной площади. — Но, может, будет тебе какой сюрприз…

Глава 51

У здания Московского кредитного банка ровно в одиннадцать ноль-ноль остановились три бронированных авто. Исправник, тощий сутулый мужчина, очень напоминающий усталую борзую, умело распоряжался десятком городовых.

— Вы вдвоем встанете у входа. Да только в носу не ковыряйте. Как мешки понесут, чтобы дверь открыли, да настежь, чтоб полицейские не протискивались в полуоткрытую дверь, как тараканы в щель. Вы вдвоем будете стоять у автомобиля. И смотрите во все стороны, чтобы чужой кто не подошел. Немало сейчас грабителей, а если будет таковой, так палите в него, как в беглого каторжника. — Взгляд исправника остановился на трех рослых городовых. — А вы чего верстовыми столбами застыли? — насупился слегка исправник.

— Нам сказано при деньгах быть.

— Вот и будьте. Да только под ноги себе смотрите, чтобы на лестнице не бухнуться.

Заведующий банком Виталий Федорович Шаманов, старик лет семидесяти, нервничал заметно — не каждый день приходилось перевозить по десять миллионов рублей. Через полгода он уходил со службы и желал, чтобы его карьера закончилась достойно. Промокнув белоснежным платком вспотевший лоб, он проверил у курьера бумаги и, убедившись, что они в порядке, облегченно вздохнул.

Дюжие городовые неторопливо извлекали из сейфа опечатанные мешки с деньгами и спешно, в сопровождении троих полицейских, следовали по длинному коридору. У экипажей, с револьверами в руках, стояли в карауле еще пятеро городовых.

Спиридоновка, пустынная в будние дни, в этот полуденный час обезлюдела совсем. И Виталий Федорович не без удовольствия думал о том, что загрузка банковских денег состоялась без свидетелей. Банкир поднял глаза на купола церкви Святого Спиридония Чудотворца и размашисто перекрестился.

Теперь за деньги он не отвечал. Слава те Господи!

Виталий Федорович взглянул на часы. Едва перевалило за полдень. Однако больше не работалось: слишком напряженными были последние часы. Махнув в сторону стоящей в ожидании конки, он проговорил:

— На Никольскую, любезный! Да побыстрее, а то живот с голодухи подводит.

— Это я мигом, ваше сият-ство! — воскликнул молодой возница и с размаху опустил плеть на широкий круп крепенькой лошадки.

Три машины, груженные мешками с деньгами, двинулись под присмотром городовых в сторону Николаевского вокзала. Состав из восьми вагонов стоял на первом пути и терпеливо дожидался отправки. Пассажиры давно расселись по своим местам, нервно поглядывали на часы и вопросительно озирались вокруг. Беспокойство пассажиров понемногу передалось машинисту. Уже четверть часа, как составу следовало быть в пути, но вместо того машинист вынужден был выслушивать нарекания рассерженных пассажиров и в томительном ожидании подкручивать кончики усов.

Он бы уже давно дал прощальный гудок и, пыхнув паром, покатил бы на Питер. Но перед ним маячила угрюмая физиономия Ксенофонтова, ответственного за погрузку денег, — пристав поглядывал на машиниста как на потенциального каторжанина. Три часа назад к его составу подцепили бронированный вагон, в котором должны были перевозить казенные деньги, и машинист, как человек служивый, был вынужден лишь отдавать под козырек и благодарить за доверие. Но по своему личному опыту он знал, что от крупных денег следовало держаться подальше — с ними горя не оберешься. Деньги в поезде такая же скверная примета, как дама на корабле в открытом море. Машиниста не покидало скверное предчувствие, но поделиться им он не имел права, опасаясь, что это могут принять за малодушие. Единственно, что ему оставалось, так это, набравшись терпения, дожидаться прибытия машины с деньгами.

Наконец из-за поворота показался первый автомобиль. Машинист облегченно вздохнул. Похоже, что предчувствие его обмануло.

Двое городовых поспешно открыли бронированный вагон и застыли с револьверами на изготовку. Дюжина полицейских, отстраняя зевак, образовали коридор, по которому полицейские с мешками денег в руках поспешили к сейфам вагона. Исправник, стоящий рядом, придирчиво всматривался в пломбы и громко считал каждый мешок.

… Четвертый… Шестой… Восемнадцатый…

После того как деньги были уложены, он торжественно закрыл дверцы сейфов и наложил на расплавленный сургуч гербовую печать. И когда убедился, что запечатал надежно, удалился в сопровождении полицейских.

Протяжно прозвучал гудок, и локомотив, жарко вздохнув, тронулся. На лицах пассажиров промелькнуло вполне объяснимое облегчение — мытарства оставались позади. Уже через несколько минут поезд вырвался из тесного объятия города и, выплевывая через трубу копоть и сажу, заторопился по пшеничным полям.

Савелий посмотрел на часы: у него в запасе оставалось три с половиной часа. Вполне достаточно, чтобы еще раз все обдумать, как следует. В поезде Родионов любил ехать в одиночестве: дорога — самое подходящее место для размышлений.

В дверь робко постучали.

— Войдите, — быстро отозвался Савелий.

Дверь купе шумно отворилась, и Савелий увидел — Елизавету. Такого поворота событий Савелий не ожидал.

— Ты? — только и вымолвил он.

— Вижу, что ты мне не шибко рад, — усмехнулась девушка. — Может быть, мне тогда уйти?

— Господи! — вскочил с места Савелий и крепко ухватил Елизавету за руку. — О чем ты говоришь?! Когда это было, чтобы я не был тебе рад? Садись вот сюда и, бога ради, не вставай! Дай мне как следует налюбоваться на тебя. Господи, если бы ты знала, как я по тебе соскучился!

— Признаюсь, я сомневалась, стоит ли нам видеться вообще.

Теперь Савелий начал понимать, что их встреча далеко не случайна. Очевидно, это был небольшой сюрприз, о котором Заноза и заикнулся в конце их последней встречи.

— Ты мне можешь не поверить, но даже ради случайного свидания с тобой я готов пожертвовать многим!

— Даже этой поездкой? — неожиданно спросила Елизавета, сделавшись серьезной.

Савелий невольно посмотрел на часы: оставалось чуть больше часа. Ему доподлинно было известно, что в бронированном вагоне наиболее слабое место — крыша, состоящая из досок и листов жести. При должной сноровке доски и железо можно распилить в полчаса и проникнуть внутрь. Сложность заключалась в том, что все это предстоит проделывать во время движения поезда. Но вместе с тем в этом случае имеется и благоприятная сторона — грохот колес заглушит визг ножовки, режущей металл.

Савелий улыбнулся:

— Даже этой поездкой! Признаюсь, я давно мечтал, чтобы между нами восстановились прежние отношения. Не знаю, как ты, но я много потерял, когда лишился тебя. Я даже не подозревал, сколько ты значишь для меня!

Поезд удалялся от Москвы все дальше. Впереди показалась небольшая деревушка. У колодца девушка снимала с журавля ведро с водой. Картины менялись быстро, как это может быть только в синематографе, когда одни кадры стирают другие.

— Мне тебя тоже очень не хватало, Савелий. Скажу тебе честно, не было ни дня, чтобы я тебя не вспомнила.

— А как же твои любовные приключения?

— Глупенький! — Рука Елизаветы слегка коснулась щеки Савелия. — Неужели ты так и не понял, что я всегда была верна тебе.

Савелий не мог сказать того же самого. Уже на третий день после расставания с Елизаветой он познакомился с девушкой, которая, как ему казалось, должна была вытеснить прежнюю его привязанность. Но через неделю он уже расстался с нею и вспоминал ее не чаще, чем прошлогодний снег.

Не однажды он наведывался в приватные номера «Эрмитажа». Но даже среди проституток он старался выбирать именно тех, кто хотя бы отдаленно напоминал ему Елизавету.

Конечно, всего рассказать невозможно…

— Ты хочешь сказать, что после меня у тебя не было даже легких романов? — спросил Савелий.

— Признаюсь, то, о чем ты думаешь, едва не произошло. Он был нежен и ласков.

— Уж не тот ли это хлыщ, с которым я тебя встретил в Париже?

На лице Елизаветы отобразилось нечто похожее на смятение. Наконец она отважилась:

— Да. Он самый. Оболенский. На следующий день мы должны были ехать к его родителям на смотрины… Но встреча с тобой изменила все мои планы. В твоем неожиданном появлении я увидела знак провидения. Если тебе нравится, так даже могу сказать, что меня судьба предостерегла от ошибки.

— Не скрою, мне приятно это слышать.

Савелий украдкой посмотрел на часы. Оставалось пятьдесят минут.

— Если это действительно так, давай сойдем на первой же остановке!

Если исходить из предварительного плана, то дыру в крыше бронированного вагона Заноза проделал уже шесть минут назад и сейчас перешел в тамбур следующего вагона.

— Извини, мне сейчас нужно выйти. Я отвечу тебе позднее.

Савелий взял небольшой чемоданчик и покинул купе. Проводник, признав в пассажире важного гостя, натянуто улыбнулся.

Савелий распахнул дверь, в тамбур мгновенно проникли клубы едкого дыма. Пора. Родионов выглянул наружу, в лицо ударил упругий воздух. Все-таки Заноза молодец, свое дело знает — с правой стороны была закреплена веревочная лестница, до которой всего лишь рукой подать. Савелий ухватился за нее, на мгновение ноги его лишились опоры, но он тут же нащупал носком веревку. Посмотрел вверх. До крыши было каких-то полтора метра. Ветер все более сердился и грозился сорвать его с поезда. Подтянувшись, он ухватился за край крыши, а еще через минуту взобрался наверх. Бронированный вагон находился в самом конце состава. Согнувшись под порывами упругого ветра, Савелий уверенно побежал по крыше вагона. Расстояние между двумя сцепленными вагонами было в два аршина. Савелий замер на бегу, как бы примериваясь, а потом, отступив на шаг, прыгнул вперед.

Оставалось еще два вагона.

Стараясь не обращать внимания на бьющий в спину ветер, Савелий зашагал дальше. В одном месте он не заметил торчавший болт и, споткнувшись, едва не слетел вниз. Осторожно поднялся. С опаской посмотрел на землю — лететь было высоковато. Миновал еще одни вагон, следующий — бронированный. Дыру в крыше вагона Савелий увидел издалека — там виднелись торчащие покореженные края. А где-то внизу его терпеливо дожидается сейф.

Нитроглицерин — очень чуткая вещь, способная взорваться при малейшем сотрясении. Химик надоумил его обложить капсулу со взрывчатым веществом кусками льда. Савелий с ужасом думал о том, что каждый его шаг может быть последним. Заметив в крыше вагона брешь, Савелий ощутил явное облегчение. А все-таки молодец Заноза — и здесь все предусмотрел, даже веревочку вниз протянул.

Савелий посмотрел на часы — оставалось тридцать пять минут. Поезд мерно постукивал на стыках и только иногда оглашал округу длинным сигналом. Стараясь не стукнуть чемоданом о торчащее железо, он принялся медленно спускаться вниз.

Три одинаковых огромных сейфа стояли в самом центре вагона. Три богатыря из сказки. Теперь главное — не суетиться, благо время позволяло. Он освободил нитроглицерин ото льда и, стараясь не растрясти, бережно залил его в щели между дверью и косяком. То же самое он проделал и с двумя другими сейфами, после чего извлек из кармана бикфордов шнур, протянул его к разлившемуся нитроглицерину и, сжимая свободный конец, заторопился в обратную дорогу.

Савелий взобрался по веревке на крышу вагона, глянул еще раз вниз. Убедившись, что шнуры закреплены надежно, чиркнул спичкой. Огонь, расторопно пожирая пороховую начинку, заторопился вперед. Больше здесь делать было нечего. Нитроглицерин взорвется мгновенно, как только его коснутся языки пламени. Адская волна шипя вырвет с корнем дверцу и отбросит ее к противоположной стороне вагона, мешки с деньгами неряшливо вывалятся на пол.

Полицейские, сидящие за двойной бронированной дверью, ничего не услышат: размеренный стук колес и железо в пять дюймов толщиной погасят любой шум. А если что-то и заподозрят, то поезд невозможно будет остановить раньше чем через тридцать пять минут. На этот счет машинист имеет очень строгое предписание.

Взрыв прозвучал, когда Савелий уже лежал на крыше вагона. Прогремело глухо и как будто бы даже не очень громко. Савелий оглянулся — из глубины вагона взметнулись какие-то ошметки, которые тотчас были сметены порывами ветра. Очень хотелось надеяться, что это не деньги. В запасе у него оставалось всего лишь несколько минут.

Савелий добрался до своего — третьего — вагона, попробовал на крепость веревку и стал осторожно спускаться. Он знал, что Заноза вместе с Антоном Пешней уже проникли через развороченную крышу в бронированный вагон и спешно вытаскивают мешки с деньгами из изуродованных сейфов. Дальше им нужно будет перетащить мешки на крышу. Еще через десять минут деньги будут выброшены у небольшой деревушки под названием Лыковка, где груз подберет Андрюша. Для этих целей он прикупил телегу с сеном — очень удобное место, чтобы спрятать в ней несколько миллионов рублей.

В тамбуре по-прежнему было пустынно. В коридоре стояла единственная парочка — поручик и стройная барышня. Молодой офицер что-то с жаром нашептывал ей в ушко.

Парочка даже не обратила на Савелия внимания, когда он, совсем нечаянно, задел поручика плечом. Молодые люди были так увлечены друг другом, как будто в вагоне они были единственными пассажирами.

Савелий переживал, что не застанет Елизавету в купе, но она по-прежнему сидела на том же самом месте и даже слегка улыбнулась, когда он виновато произнес:

— Меня задержали… Понимаешь, Лиза, встретил в поезде знакомого.

— Господи, Савелий, ты не меняешься. Мне бы ты мог не рассказывать подобных сказок. Я не удивлюсь, если на следующей остановке обнаружится пропажа денег!

Родионов не стал говорить о том, что следующая незапланированная остановка будет очень скоро, а деньги уже несколько минут как уложены на самую обыкновенную подводу, завалены сеном и движутся в обратном направлении.

— И не удивляйся! — так же мягко улыбнулся Савелий.

До незапланированной остановки оставалось всего лишь несколько минут. Где-то впереди, недалеко от поселка Тюлячи, будут разобраны пути, и навстречу поезду, размахивая красным платком, побежит маленький мужичонка, и только Родионов узнает в нем своего старинного друга по прозвищу Землемер. Расширив глаза от ужаса, он будет объяснять, что в версте от этого места злоумышленники повредили пути.

Дорогу отремонтируют часа за три. А Савелий, прихватив с собой чемоданчик, воспользуется паникой и незаметно скроется.

— Жаль, мы были с тобой неплохой парой. Неужели нам суждено опять расстаться? Наша встреча произошла не случайно! Я верю, что в этом нам помогало само провидение. Решай, у нас осталось всего лишь несколько минут, сейчас поезд остановится.

— Откуда ты знаешь? — тревожно спросила Елизавета.

— Не спрашивай у меня того, на что я тебе не могу ответить. Решайся: да или нет!

Неожиданно поезд тряхнуло. Чемодан Савелия перевернулся, с полки слетела шляпа Елизаветы, и сама она, испуганно ойкнув, оказалась у него на коленях.

— Ну вот видишь, все решилось само собой, — улыбнулся Савелий. — Тебе остается только обнять меня и назвать, как и прежде, милым. — Он крепко держал Елизавету за талию.

— Пусти… Слышишь!

— Ответь мне: да или нет?

— Ну конечно же, да! — Елизавета обняла его за шею. — Тем более что… — Она запнулась. — Я ведь не сказала тебе главного. У меня ребенок…

Савелий обомлел:

— Когда? Сколько уже?

— Уже четвертый месяц.

Он обхватил ее за плечи.

— А что раньше не сказала?

— Не знаю. Не могла.

Взгляд Савелия прояснился.

— Но ведь это многое меняет. Все меняет!

* * *

Еще некоторое время поезд тащило вперед по инерции, а потом, шумно дохнув паром, он остановился.

— Господа, это что же такое происходит? — громко кричал мужчина лет сорока, по внешнему виду типичный преподаватель старших классов гимназии. — Сначала ожидали отправления, а теперь какая-то остановка в чистом поле. Сущее безобразие!

В коридоре послышались торопливые шаги, а затем раздался казенный голос:

— Господа, не стоит тревожиться, ничего страшного не произошло. Просьба оставаться на своих местах. Сейчас поедем дальше.

Савелий посмотрел в окно и увидел, как несколько городовых двинулись в сторону локомотива.

— Проверьте бронированный вагон! — раздался строгий голос инспектора банка, сопровождавшего ценный груз.

— Я не имею на это права, — рявкнул пристав. — У меня имеется на этот счет четкое предписание — не распечатывать бронированный вагон во время следования поезда.

— К черту ваши инструкции! — горячился инспектор. — За сохранность денег вы несете личную ответственность.

— Вот именно, личную! А потому позвольте не мешать мне. — Пристав уверенно отстранил рукой чиновника и заторопился в сторону паровоза.

Савелий посмотрел на Елизавету.

— Лапушка, мне очень приятно твое присутствие, я бы всю жизнь держал тебя на коленях, но жизнь диктует нам новые правила игры. А поэтому возьми меня под руку, и мы тихо удалимся с тобой в сторону во-он той деревеньки. Там нас ожидает вкусный обед и, что самое ценное, хороший автомобиль, который быстро доставит нас обратно в Москву. Считай это путешествие моим подарком тебе. Пускай оно будет нашим свадебным путешествием.

— Вот как? — удивилась Елизавета, приподнимаясь с колен. — А разве мы с тобой собираемся повенчаться?

— Пускай у нас будет не так, как у других. Сначала путешествие, а потом свадьба.

— Ну что же мне с тобой делать? Ты просто неисправим! — Елизавета взяла под руку Савелия.

Глава 52

— Вот так! — грохнул папкой об стол генерал Аристов. — Только за последние три недели ограблено пять банков! И заметьте, ничего их не останавливает, господа. Они подрываются на собственной взрывчатке, но от этого охотников быстро разбогатеть не становится меньше. Они как будто бы искушают судьбу.

— Да, — невесело поддакнул Ксенофонтов, сидевший по правую руку от генерала, — я тут справлялся. Оказывается, нитроглицерин очень коварная штука. Он способен взрываться не только от нагревания, но даже от неосторожного обращения. Представьте, господа, достаточно тряхнуть нитроглицерин, как он взорвется в кармане.

— Если бы это обстоятельство хоть как-то кого-то удерживало, — фыркнул генерал, строго осмотрев собравшихся офицеров. — Не далее как несколько дней назад в Тамбове подорвался двадцатилетний грабитель. Когда врачи вытащили его практически за хвост с того света, то на вопрос, что он будет делать дальше, ответил: опять пойду грабить! Наглец! Каково вам это признание, господа? Грабежи со взрывами парализовали всю банковскую систему. Мы отлавливаем медвежатников практически каждый день, отправляем их под суд, но от этого их не становится меньше, они плодятся, как тараканы. — Генерал полистал бумаги и объявил: — В позапрошлом месяце мы арестовали сорок злоумышленников. В прошлом уже пятьдесят восемь, все взяты с поличным! А в этом месяце, всего лишь за две недели, уже взяли сорок четыре! Статистика красноречивая, господа. У меня складывается такое впечатление, что половина России бросилась вскрывать сейфы. Так что вы на все это скажете, господа?

— Все это очень печально, ваше сиятельство, — произнес Ксенофонтов, — дурной пример всегда заразителен.

— Нам важно не ожидать новых преступлений, нужно их предвосхищать! Активно действовать через своих агентов! Ничего страшного не случится, если мы выявим всех потенциальных грабителей. Посидят пяток лет на каторге, образумятся. Заметьте, господа, теперь сейфы редко взрывают динамитом, крайне редко используют черный и бездымный порох, ну и совсем уж экзотично выглядят традиционные отмычки. Как вам это, господа, не страшно ли? — Генерал долгим взглядом обвел всех собравшихся. — Тут я не так давно имел дело с одним медвежатником, который пятьдесят лет открывал сейфы отмычками и вот на старости лет решил приобщиться к завоеваниям цивилизации — к нитроглицерину. И что в итоге? Остался без рук! Бедный старик.

— Ваше сиятельство, если дело так пойдет и дальше, то скоро все медвежатники останутся без рук! А мы с вами останемся без работы, — попытался пошутить Макаров.

— Не останемся, господа, на наш век работы еще хватит. Не перевелись еще на Руси удалые люди. Нас же с вами в первую очередь интересует Савелий Родионов. — Генерал подошел к карте над столом и, очертив пальцем небольшой круг, объявил: — Он курсирует где-то между Москвой и Санкт-Петербургом. Вот здесь, небольшими флажками, я обозначил места его появления. Как видите, он склонен к перемене мест. Сначала была Москва, потом Нижний Новгород, Казань, Екатеринбург. Он забрался даже в Тобольск, где сумел ограбить банк «Купеческого товарищества» на пять миллионов рублей. Затем снова возвратился в Москву, но уже другой дорогой. Как видите, им был ограблен банк в Тифлисе, затем была Ялта, Воронеж. И надо отдать должное его постоянству, всюду он оставлял трогательное послание в виде красной розы.

— Ваше сиятельство, а если предположить, что от его имени работает некая другая банда. Возможно, даже не одна, а несколько, — осторожно сказал Макаров.

Генерал аккуратно положил указку на стол и минуту молчал, как будто бы осмысливал сказанное, а потом ответил:

— Признаюсь, ваш вопрос не лишен смысла. Поначалу я думал точно так же, но позже, проанализировав тщательно ситуацию, убедился, что это не так. И знаете, на чем основано мое убеждение? — хитро посмотрел генерал на Макарова.

— Не имею понятия!

— А дело в том, что слишком ювелирно происходят все эти ограбления. Он настолько искусно подходит к своему ремеслу, что страдает только сам сейф, точнее, его замок. Все остальное остается в сохранности. У меня даже создается такое впечатление, что, прежде чем войти в хранилище, он тщательно вытирает ноги, чтобы не оставить никаких следов. Обратите внимание, господа, за время своей деятельности он не оставил даже отпечатков пальцев. Далее. У меня имеются оперативные данные, что Савелий Родионов активно налаживает контакты с уголовными элементами в каждом городе. У меня имеется информация о том, что во всех городах, где ему удалось побывать, он обучает своему ремеслу и других. Пока его ученики действуют не так успешно, как он, но со временем грабители наберутся опыта и доставят нам массу неприятностей.

— А что, если в других городах действует вовсе не Савелий Родионов? — предположил молоденький пристав.

Генерал посмотрел на новичка с сожалением:

— Господа, я не сомневаюсь, что все эти ограбления совершил именно Савелий Родионов. Так вот, как только он появится в поле вашего зрения, его нужно немедленно арестовать.

* * *

Они шли по Пречистенке.

— Ты устал от меня? — тихо спросила Елизавета, заглянув в лицо Савелия. — Если так, ты мне скажи об этом честно, и я немедленно уйду. Скажу тебе откровенно, я даже не стану на тебя обижаться. Значит, не судьба!

Савелий остановился и внимательно посмотрел на Лизу.

— О чем ты говоришь? Разве можно устать от воздуха, которым дышишь, или от солнца, под которым живешь? Ты для меня все.

— Мне иногда кажется, что ты ко мне охладел, — с опаской произнесла Елизавета.

Пречистенка была одним из любимых мест Савелия. Здесь невозможно было увидеть нищих, выпрашивающих копеечку, и страшных бродяг, от одного взгляда на которых бросает в дрожь. Околоточные прекрасно знали свое нелегкое ремесло и гнали от вельможных зданий всякий чужеродный элемент. Полицейские в округе слыли большими горлопанами и так шугали возмутителей спокойствия, что в бельэтажах позвякивали стекла. Но чаще всего обходились полюбовно — достаточно было бузотеру показать кулак, как даже самый неугомонный от страха проглатывал язык.

Гулять на Пречистенке было приятно: улица больше напоминала ухоженный сквер, выглядела такой же зеленой и чистой. Многие дома были выстроены с колоннадами — больше для помпезности и величия, — и создавалось впечатление, что прогуливаешься не в центре Москвы, а плутаешь по улочкам Рима.

— Лиза, я устал уже говорить об этом. Но ты мне по-прежнему дорога, как и раньше, и я по-прежнему тебя люблю. Мое отношение к тебе никак не изменилось.

— Хорошо, ответь мне откровенно, Савелий, что же тогда произошло? Почему по отношению ко мне ты стал совершенно другим?

— Я просто утомился от всего, — попытался отговориться Савелий, хотя осознавал, что столь банальная отговорка не сумеет охладить женскую подозрительность.

— Тогда я знаю, в чем причина твоей хандры, — почти с вызовом произнесла Елизавета.

Савелий едва улыбнулся. Он сам не мог разобраться в собственных чувствах, а Елизавета, едва взглянув на него, готова была поставить ему диагноз. Может быть, она пропишет еще и рецепт? Наверняка Елизавета сейчас заведет разговор о его тайной избраннице, устроит сцену ревности… Боже, как все женщины похожи друг на друга.

Савелий уже открыл рот, чтобы сказать утешительные слова, как Елизавета продолжила:

— Тебе не я надоела, ты просто устал от той обыкновенной жизни, которую вынужден вести. Тебе не хватает острых ощущений. Ты вскрыл все сейфы, которые есть в России, и теперь не видишь цели. Тебе становится скучно жить.

Савелия передернуло. Елизавета была права — он желал не развлечений, а активных действий и постоянно искал работу для ума. Все дело было в том, что он вырос не на Пречистенке, в окружении слуг, а на Хитровке, где роль гувернантки выполнял душегуб Заноза. Хитровка на всю жизнь наложила отпечаток на его характер.

— Не хочу с тобой спорить, возможно, ты права, — улыбнулся Савелий. — Мне порой кажется, что ты меня знаешь лучше, чем я себя.

Неторопливо дошли до Всеволожского переулка, — на углу красивый особняк, тенистый сад. Елизавета легонько потянула Савелия за рукав в сторону скамеек.

— Давай посидим, — произнесла Елизавета, — я что-то устала.

Аккуратно приподняв краешек платья, Елизавета присела на скамью. Рядом с ней опустился Савелий.

— Надеюсь, разочарований больше не последует. Ты мне можешь не поверить, но вскрывать сейфы для меня такое же призвание и необходимость, как для музыканта сочинять музыку. Без щемящего чувства опасности я просто засохну, точно так же, как влаголюбивое растение под палящими лучами солнца.

— Но ты можешь потерять меня, разрушить все то доброе, что связывало нас! — горячо воскликнула она. — Рано или поздно на твои руки нацепят кандалы, обреют тебе голову и спровадят на каторгу.

Савелий неопределенно пожал плечами:

— Значит, так тому и быть. Судьба, одним словом.

— Вот так ты стал рассуждать, а что будет со мной? Идти вслед за тобой, повязав голову косынкой?

— Елизавета…

— Не надо, ты уж все решил! Тебя интересует все, кроме меня, а к чему по-настоящему ты неравнодушен, так это к деньгам. Именно из-за них ты идешь на преступления. А все твои отговорки о твоем якобы призвании ничего не стоят.

Елизавета поднялась. Савелий грустно улыбнулся:

— Жаль, что так получилось. Ты меня не поняла.

— Прощай, — прошептала Елизавета, — и не надо меня провожать. С моей стороны было большой ошибкой надеяться на продолжение…

— Жаль, мы с тобой были бы очень неплохой супружеской парой.

Елизавета уже не слушала и медленно шла по аллее сквера.

На ипподроме было шумно. Первый заезд принес массу неожиданностей. Во-первых, споткнулся фаворит — конь вороной масти с задиристой кличкой Буйный; во-вторых, победил никому не известный арабский скакун Шах; и в-третьих, призовой фонд был настолько высок, что даже «жучки», для которых ипподром был родной дом, не слышали о подобных вознаграждениях.

Зрители с нетерпением ожидали второго забега, где выступать должен четырехлетний жеребец с райским именем Адам. Месяц назад конь выиграл забег в Англии, и, как писали «Московские ведомости», хозяин получил триста тысяч рублей.

По ипподрому прошел слушок, что на бега приехали сибирские купцы, которые любили ставить на «черных» лошадок из-за куража и шального баловства немалые деньги. «Жучки» не без гордости утверждали, что каждому, кто угадает забег, выигранных денег хватит до конца жизни, и за дополнительную плату делились информацией о возможных результатах предстоящего заезда.

Савелий протянул кассиру пачку сотенных:

— Здесь пятьдесят тысяч рублей, я бы хотел поставить на Янычара.

Старичок кассир, проработавший всю жизнь на ипподроме, впервые лицезрел такую огромную сумму и смотрел на Савелия почти как на блаженного.

— Простите, может быть, это и не мое дело… Обычно я не даю консультаций, но вы напрасно так рискуете… можно было бы поставить хотя бы часть… ну, тысяч пять. А потом Янычар не в форме… Он наверняка проиграет, и вы потеряете свои деньги.

Молодой человек улыбнулся печальной улыбкой и произнес странную фразу:

— С некоторых пор деньги меня не интересуют. Может быть, я их как раз хочу проиграть.

— Простите, если вас не интересуют деньги, может быть, вам тогда лучше отдать их первому встречному… или, может быть, тому господину, что стоит за вашей спиной… или, может быть, мне?

Молодой человек по-прежнему улыбался, но сейчас в его глазах просматривалась печаль.

— Просто так отдать я не могу. Я игрок, а поэтому должен проиграть их… или выиграть, если мне повезет еще.

— Воля ваша, — пожал плечами кассир и вручил Савелию билет.

Савелий небрежно сунул бумагу в карман и пошел занимать место.

Раздался револьверный выстрел, и жокеи, вонзив в бока лошадям шпоры, погнали их по кругу. Сначала Янычар бежал последним, но неожиданно к середине первого круга он обошел двух лошадей сразу, к началу второго крута он был уже третьим и завершил гонку первым.

Савелий увеличил свое состояние на несколько тысяч рублей.

Неожиданно посетила шальная мысль: а не заняться ли благотворительностью? А может быть, отдать свое состояние какому-нибудь юному дарованию. Но Савелий тотчас отбросил крамольную мысль. Он игрок по натуре, а следовательно, если терять состояние, то непременно в затянувшемся азарте.

Савелий взялся за карты, но, к его удивлению, в рамс ему везло не меньше, чем на ипподроме. Создавалось впечатление, что сам дьявол подкидывает ему масть. Даже Заноза, который умел хранить невозмутимость при любой ситуации, сдержанно отозвался на везение Савелия.

— Видел я игроков на своем веку, но таких, как ты, Савелий Николаевич, встречать не доводилось. Это где же видано, чтобы туз бубновый в одни руки пятый раз подряд лез. А ведь карты мешаны отменно. Так в чем же твой секрет, Савелий Николаевич?

— Его нет, — сообщил с улыбкой Савелий.

Заноза в удивлении почесывал свалявшиеся космы и с неохотой соглашался:

— Вижу, что в открытую играешь. Но ведь такого везения тоже не бывает. — И уже с надеждой, заглядывая в самое лицо Савелию, вопрошал: — А может, ты слово знаешь какое-нибудь заговоренное? Так поделился бы, Савелий Николаевич?

Родионов только ухмылялся на слова Занозы, а когда карты раздались вновь, по-прежнему держал в руках несколько козырей.

Карта перла дуром. И чем сильнее Савелий блефовал, тем разительнее был успех. В этот день Савелий увеличил свое состояние почти на треть. На следующий день, взяв с собой чемодан «катенек», он попытался проиграть деньги в другом катране, но история повторялась. Козырные карты прилипали к его рукам, как если бы они были заговоренные.

— Ну ты, Савелий, даешь! — подошел к нему хозяин заведения. — Видел я кудесников, но чтобы таких, как ты, встречаю впервые. Ты у меня так всех клиентов перепугаешь, с тобой уже никто играть не хочет. Боятся! — с опаской предупредил он.

— Боятся, говоришь, — хмыкнул недоверчиво Савелий, — а вот это мы сейчас посмотрим. Господа! — громко произнес он, выставляя на стол небольшой чемодан из черной, слегка потертой кожи. — Здесь три миллиона. Есть ли желающие сыграть со мной?

Храпы удивленно переглянулись. Таких деньжищ не приходилось видеть даже им. Даже в самую удачную разбойную ночь приходилось заполучить по двадцать тысяч на брата, а сейчас перед ними лежала сумма, которую они не сумели бы наскрести даже за несколько воровских жизней.

От Савелия не укрылась растерянность, нехорошей тенью пробежавшая по лицам храпов. Наверняка многие из них не без сожаления подумали о том, что вряд ли ему пришлось бы добраться до катрана, если бы все знали, какие сокровища хранятся в чемодане Савелия.

— Таких денег у нас, Савельюшка, нет, — скрывая печаль, произнес храп по кличке Фомка.

Свое прозвище он получил не случайно, а потому, что практически никогда не расставался с маленьким ломиком, прозванным в народе «фомичом». Покореженный прут толстого железа наверняка поведал бы немало страшных историй, обладай он красноречием. Даже сейчас лом лежал рядом с хозяином как немое подтверждение его разбойного успеха.

Фомка был из той категории лихих людей, что не остановились бы даже перед страхом четвертования, имей они на кону такие деньжищи.

— Я не требую с вас таких денег, — спокойно убеждал Савелий. — Против моих трех миллионов вы можете выставить пятьсот тысяч. Согласны?

— Согласны, — блеснул дурным глазом Фомка, как будто бы занес над очередной жертвой свое страшное оружие. — Ну что, храпы, может, кто в долю желает войти?.. У меня так тысяч триста наберется.

Среди храпов Фомка всегда считался человеком состоятельным. Но прекрасно понимал, что, в сравнении с Савелием, выглядел нищим, сидящим на паперти.

— У меня сто тысяч наберется, — скрывая азарт, воскликнул молодой шулер Граф.

— Я ставлю пятьдесят тысяч, — произнес старый уркач с железными зубами. Все его знали под кличкой Малыш, что, скорее всего, было вызовом его гренадерскому росту.

— Господа, хозяину играть в катране не положено, но если бы вы разрешили, так я поставил бы пятьдесят тысяч, — произнес Лукавый, обращаясь к Фомке.

— Ставь, Егорыч, может быть, масть накликаешь.

Пятьсот тысяч рублей лежали рядом с чемоданом неряшливой кучей и мгновенно приковали взгляды всех присутствующих. Даже за соседними столиками установилась тишина, и картежники, вытянув шеи, напряженно наблюдали за происходящим.

— Господа, я предлагаю не испытывать долго судьбу, пусть всю сумму заберет тот, на кого выпадет бубновый туз.

Фомка посмотрел на партнеров и невольно отвел глаза в сторону. С неприязнью подумал о том, что точно такая же корысть проглядывает и в его взгляде.

— Пусть будет так, Савельюшка. Рассуди нас, Господи, — перекрестился старый уркач.

Хозяин достал из стола нераспечатанную колоду и протянул ее стоящему рядом уркачу с погонялом Фикса.

— Рассуди нас.

— Боязно, хозяин, — признался Фикса.

— А ты не дрейфь, — степенно убеждал Лукавый. — За расклад от меня тыщонку получишь.

— Ну, коли так, — отринул от себя последние сомнения Фикса и осторожно потянулся за колодой карт, как если бы в ней затаилась гремучая змея.

Играть в карты Фикса зарекся лет пять назад, когда за один час умудрился спустить пятьдесят тысяч чужих денег, и ему пришлось четыре года пребывать в рабах, чтобы вернуть долг.

Взяв колоду, он тем самым нарушил обет, понимая, что вряд ли найдется сила, способная удержать его от сатанинского обаяния карт. В нем вновь коварным змеем-искусителем проснулся азарт, который, казалось, навсегда сложил свою хищную голову.

Нервным движением Фикса надорвал упаковку и, вытащив колоду, показал последнюю карту. Кровавым зрачком на Савелия посмотрел бубновый туз.

Фикса положил колоду на стол, а потом разделил ее на одинаковые стопки. После чего с небрежностью, в которой чувствуется профессионализм настоящего картежника, смешал ее в кучу. Умелые пальцы Фиксы устроили настоящее представление, карты под его руками выглядели почти живыми: они ловко перебегали из одной руки в другую, описывали в воздухе замысловатые фигуры и даже чудным образом зависали в воздухе. Руки Фиксы истосковались по картам, подушечками пальцев ласкали их глянцевую поверхность с такой нежностью, на какую не способен даже самый страстный любовник.

— Ты бы уж, Фикса, не томил нас ожиданием, — мягко запротестовал Лукавый.

Словно сожалея, Фикса положил колоду на стол.

— Чья первая карта? — сдержанно поинтересовался уркач.

— Давай начинай с нас, — подсказал Лукавый.

Фикса положил руки поверх колоды и перевернул карту — дама червей! Скрипнул зубами Фомка, болезненно скривился Малыш, даже на лице хозяина промелькнуло нечто похожее на сожаление. Только Савелий оставался невозмутимым.

Так же медленно Фикса перевернул следующую карту. Трефовый валет!

— Ты бы поторопился, Фикса! — начинал терять терпение Фомич. И, словно невзначай, его взгляд упал на ломик, смиренно покоившийся в самом углу комнаты.

Карты замелькали семерками, десятками, королями…

— Туз!

Одновременно выдохнули все.

На стороне Савелия, поверх разбросанной стопки карт, лежал бубновый туз.

— Вот, кажется, все и разрешилось, — безрадостно протянул хозяин. — Оно, конечно, пятьдесят тысяч жаль. Зато какой азарт был, я такого сроду не испытывал. Спасибо тебе, Савелий Николаевич, — низко поклонился хозяин.

Савелий открыл чемоданчик и равнодушно стал запихивать пачки денег между кипами «катенек». Их оказалось много. Они умещались с трудом, и тогда Савелий, безрадостно махнув на оставшуюся кучу, сказал:

— Это вам подарок от меня: хочу, чтобы все сегодня были пьяными.

— Ну, это по-царски, Савельюшка, вот уважил, — радостно протянул хозяин. — Эй, Захарка, — крикнул он молодого парня, стоящего в дверях, — на вот тебе денежку, — зачерпнул он, не глядя, со стола горсть двадцатипятирублевых бумажек, — да сбегай в Елисеевский. Купи все, что душа твоя пожелает — мяса, водки, закусь крепкую. Давай как следует угостим нашего доброго гостя.

— Ага, я мигом, — расторопно скрылся за дверью Захарка.

— Господа, вы напрасно тревожитесь, я ухожу… совсем. — Савелий отодвинул чемодан и равнодушно произнес: — Деньги мне эти не нужны.

— Как же ты, Савелий, неужели откажешься? — Малыш поднял на медвежатника коровьи и слегка наивные глаза. Кроткое выражение никак не вязалось с его огромными кулаками, практически черными от множества наколок.

— Нет, не откажусь, — честно признался Родионов. — Эти деньги я отдаю в приют. Мне бы хотелось, чтобы вы мне не отказали в любезности и передали их в попечительский совет.

С минуту храпы удивленно переглядывались — уж не шутит ли Савелий?

Затяжное молчание нарушил хозяин:

— Чудной ты, Савелий! Взял бы денежки да жил бы, как хотел. Да уж ладно, что с тобой делать, передадим. Только объясни нам, непонятливым, что же на тебя такое нашло?

— Мне трудно вам объяснить, бродяги, — спокойно вымолвил Савелий, — но с некоторых пор деньги меня не интересуют.

Савелий надел шляпу, взял в руки трость и мгновенно превратился в молодого буржуа, завернувшего в разбойный катран ради остроты ощущений. И, судя по его чуть озабоченному лицу, можно было сделать смелое предположение, что праздный господин вполне остался доволен увиденным.

Глава 53

Парамон редко покидал дом. Для него Хитровка была едва ли не целым миром, где он находил приют и успокоение от многих разбойных дел и кроткого собеседника в лице Душечки. Если и случалась нужда покидать Хитров рынок, то он, как и следовало знатному вельможе, выходил в сопровождении двух десятков урок, которые стерегли своего главаря не менее бдительно, чем гвардейский караул его императорское величество.

В этот раз, вопреки ожиданию, Парамон пришел один. Хмыкнув в седые усы, он произнес просто, как будто со дня их последней встречи прошли не месяцы, а всего лишь несколько часов:

— Здравствуй, Савелий.

Родионов не удивился его появлению, точно как и тому, что старик сумел бесшумно открыть четыре замка и бестелесным ангелом миновать скрипучие половицы.

— Как нашел? — буркнул Савелий, едва поздоровавшись.

Старик неопределенно хмыкнул.

— Ах да, я все время забываю, что у тебя сыск работает не хуже, чем в полиции. Вот так живу, — неопределенно обвел рукой Савелий комнату, показывая обшарпанные стены. — А что ты думал, Парамон? Может, тебе это покажется странным, но почти все деньги я отдал на благотворительность.

— А ты изменился, Савелий, — неопределенно отозвался старик Парамон. Трудно было понять, что в его голосе было больше: сожаления об ушедшем времени или радости от состоявшейся встречи.

— Что поделаешь, Парамон. Стареем! Это только ты не изменяешься. Я вот водочку начинаю попивать, — Родионов оттянул нижнее веко и почти с восторгом добавил: — Видал, какие мешки!

— Видал, Савельюшка, — печально вздохнул старик. — Скажу честно, горько мне это видеть, — присел на стул старик. — Так ты и до настоящего хитрованца опустишься, вот только вместо кожаной обувки на ноги тряпки намотать останется, и будет в самый раз, — слегка улыбнулся Парамон.

— А разве я не настоящий хитрованец? — Савелий не думал подниматься и с интересом рассматривал потрескавшийся потолок. — Деньги у меня кончились, так что скоро меня из этой дыры попрут. Хозяин как-то заходил и хмуро поинтересовался, когда я плату вносить буду.

Старое лицо Парамона невольно тронула улыбка:

— Если бы он знал, у кого деньги спрашивает, то сурово бы не смотрел.

— Ему же невдомек, что год назад я бы мог купить его богадельню вместе с теми, кто в ней находится.

— Если хочешь, могу замолвить за тебя словечко. Авось не откажет старику.

По невозмутимому лицу Парамона невозможно было понять — говорил он серьезно или просто шутил.

— Ничего, — отмахнулся Савелий, — как-нибудь справлюсь. Выйду на большую дорогу с кистенем в руках, вот и заработаю себе копеечку.

— Молодец, чувство юмора не растерял, значит, еще есть надежда. Деньги, что ты в катране оставил, хозяин в тот же день передал в приют…

— Знаю. В газете прочитал, — вяло произнес Савелий, всем своим видом давая понять, что эта тема его не интересует.

— Пробовали разыскать того, кто пожертвовал, так и не нашли.

— И не найдут.

— А то объявился бы, Савелий Николаевич, — с надеждой протянул Парамон. — Может быть, государь бы тебя орденом каким-нибудь пожаловал за меценатство. Глядишь, в нашем деле бы это пригодилось.

— Если бы они знали, откуда я раздобыл эти деньги, то вряд ли у них хватило решимости наградить меня орденом. Так что оставим это.

— А газеты ты читаешь, Савелий?

— Как-то поостыл к этому занятию, — честно признался Родионов.

— Напрасно.

— И что же там пишут?

— Про Елизавету!

Губы Савелия криво дрогнули — воспоминания болезненно отразились на его усталом лице.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Она сейчас в полиции.

Савелий не спеша поднялся, набросил на плечи рубашку.

— Что случилось?

— Ты зря втянул ее в свое дело, Савелий. — В голосе старика послышался легкий укор. — В департаменте, как ты знаешь, имеется наш человек, так вот он рассказал, что с ней было проведено несколько очных ставок. Ее опознали. Она от всего открещивается, но для полиции весьма странным кажется то обстоятельство, что ограблению подверглись именно те банки, в которых она работала.

— Нужны деньги?

Старик отрицательно покачал головой:

— Ты, Савельюшка, хочешь меня обидеть? Если бы нужны были деньги, то я не стал бы тебя тревожить по такому пустяку.

По напряженному лицу Парамона было видно, что старик чего-то недоговаривает.

— Они ищут тебя, Савелий. Химик, у которого ты взял нитроглицерин, во всем признался и указал на тебя.

— Ах вот оно что, — скрипнул зубами Савелий. — Где он сейчас?

— Я тоже хотел бы знать это. Но полиция его хорошо запрятала и, видимо, держит до суда.

— Но сейчас против меня у них нет никаких улик, ну… разве что наговор этого профессора химии. Я, конечно, замечал за своей спиной топтунов, но никак не думал, что это может быть так серьезно. Что мне делать, старик, сдаваться?

Парамон неопределенно пожал плечами:

— Дело твое, Савельюшка, тебе решать. А только я вот что скажу: Лизу надо выручать.

— Что же ты предлагаешь? Вооружить три десятка храпов и с ними брать Бутырку? Нет, это не выход, нужно придумать что-то понадежнее. — Савелий поднялся и нервно заходил по комнате. — Против нее собрано достаточно доказательств?

— Да, скоро будет суд. Но мне известно, что ее должны перевести в исправительную тюрьму близ Сокольников.

Савелий усмехнулся. Цель тюрьмы заключалась в том, чтобы научить узников какому-нибудь ремеслу. Глупцы, они считают, что умение грабить банки — это вовсе не профессия.

— Тут есть еще одна закавыка, — безрадостно протянул старик.

— Да говори ты, не тяни! — рассерженно произнес Савелий и, осознав свою ошибку, добавил: — Прости, не хотел.

— Ладно, чего уж там, — махнул рукой мудрый старик, — понимаю. Слушай, в исправительной тюрьме ее должны поместить в камеру, где дверь будет из титановой стали.

— Понятно, — протянул Савелий. — Значит, они бросили мне вызов и ждут, что я сам приду в тюрьму. И в какой именно камере она будет находиться?

— В этой тюрьме есть наш человек, он сказал, что ее поместят недалеко от ворот. Ее дверь будет напоминать дверцу сейфа, ни единой щелочки на поверхности. Ни взорвать, ни просверлить будет невозможно. Что скажешь, Савелий? — В голосе старика прозвучала слабая надежда.

— Они ждут, что я попаду в эту мышеловку. Но что я могу им ответить, ведь ты сам знаешь, что у меня нет лома против титановой стали. Единственное, что я могу сделать, — сдаться в руки полиции.

Глава 54

— Послушайте, это какое-то недоразумение, — яростно сопротивлялся Филимон. — Весь вагон знает, что у меня был билет. Я его потерял!

Филимон цеплялся за двери, ручки, но двое плечистых полицейских с унылыми физиономиями беззастенчиво выкручивали ему руки и невозмутимо волокли по проходу.

— Господа, заступитесь! Неужели вы не видите произвол властей! У меня был билет. Истинным Богом клянусь, был! — орал Филимон. — Мне надо срочно в Петербург!

Проводник — тридцатилетний мужчина с висячими пшеничными усами и черными широкими бровями, отчего его внешность выглядела почти героической, — расторопно возражал:

— Господа, тяните его к двери! Я уже предупредил машиниста, он будет ждать до тех пор, пока вы его не вышвырнете на перрон.

Проводник напоминал запорожского казака, вернувшегося с турецких берегов. Полицейские уже начинали терять терпение и звонкими затрещинами подгоняли безбилетника к выходу.

— Это форменное самоуправство! Я буду жаловаться министру!

Из купе выглядывали любопытные лица. Подслеповатый старик, нацепив монокль на левый глаз, высоким старческим фальцетом выкрикивал:

— Преступника арестовать!

— Никак ли убийцу схватили? — откликнулась ему девица в огромной белой шляпе.

— Господа, — басовито вскрикнул плотный господин в пенсне. — Это революционер!

Поднатужившись, полицейские отодрали пальцы Филимона от дверной ручки, и он, потеряв равновесие, вывалился на перрон.

Паровоз пыхнул паром, и поезд тронулся, медленно набирая скорость.

— Я заплачу за билет! — истошно вопил Филимон. — В багаже у меня осталось тридцать тысяч рублей!

— Забирай свои сокровища! — Тряхнув усами, проводник размахнулся и с силой швырнул суму вдогонку безбилетнику.

Филимон поднял сумку, невесело отряхнул перепачканные брюки ладонью и, продолжая бормотать проклятия, помахал кулаком в сторону удаляющегося поезда. Его позор видела только огромная рыжая дворняга — она подошла к сумке, осторожно втянула в себя воздух и, потеряв к его содержимому всякий интерес, заторопилась в свою сторону.

— Вы у меня еще пожалеете!

Порыв ветра опрокинул суму и потащил ее вдоль железнодорожного полотна. Филимон встрепенулся, резко распахнул суму, достал с самого дна шапку и крепко натянул ее на самые уши. А потом закинул пустую суму далеко в сторону.

Станция представляла из себя небольшой домишко, размерами не больше собачьей конуры. Из печной трубы весело валил белесый дым, что свидетельствовало о его обитаемости.

Поежившись от пронизывающего холода, Филимон заторопился к домику. На его стук долго не открывали, а потом из глубины послышалось какое-то безрадостное бормотание, очень напоминающее рык разбуженной собаки. Следом угрожающе брякнула щеколда, и Филимон увидел мужчину лет пятидесяти — судя по форменной тужурке, стрелочника. Вид его был изрядно помят, как будто по его физиономии проковылял медведь. Некоторое время он бессмысленно разглядывал гостя, видно, принимая его за очередное пьяное видение, а потом, решив, что это все-таки действительность, неопределенно буркнул:

— Чего надо?

— Погреться бы, уважаемый.

Стрелочник тупо уставился на незваного гостя, усиленно соображая, какой такой оказией занесло его на забытый богом полустанок, и не нашел ничего более, как переспросить:

— Погреться?

— Да… Я тут сошел по недоразумению.

— Куда же это ты сошел, если здесь уже лет пять как станции нет. И жилье здесь в округе за пятнадцать верст не встретишь.

— Ошибся я.

— Ну-ну… Таких ошибающихся здесь почти на каждом поезде. Без билета, наверное, ехал? Они любят в эту глухомань ссаживать.

И грохнул за собой дверью.

— Послушайте, — застучал Филимон в закрытую дверь, — не хотите пускать, не пускайте. Только ответьте мне, пожалуйста, где тут погреться можно?

За дверью что-то звякнуло. Наверняка хозяин откупоривал очередную бутылку.

— Иди по проселочной дороге. Прямо. Там завод сталелитейный увидишь. Вот в нем и погреешься, — угрюмо отозвался хозяин через закрытую дверь.

Он явно не желал делиться с незваным гостем запасом горячительного. Постояв подле закрытой двери с минуту, Филимон понял, что не стоит рассчитывать на милость, и побрел в сторону предполагаемого завода, ругая про себя и бдительного кондуктора, и полицейских, а заодно и стрелочника, отказавшего в приюте.

* * *

Стрелочник не обманул — через два часа пути показалось несколько закопченных труб, над которыми густыми ошметками клубилась копоть; рядом — небольшой рабочий поселок.

Филимон прибавил шаг и уже через пятнадцать минут был у ворот завода.

Сторож, надвинув фуражку на глаза, напоминал рекрута времен эпохи Петра Великого. Важно выслушав сбивчивый рассказ Филимона, он милостиво разрешил погреться в цеху и, заложив руки за спину, пошел осматривать свое полыхающее огнем хозяйство.

Место нашлось у доменной печи. Подступивший жар мгновенно разогнал стылую ночь; придя в себя, Филимон не без интереса созерцал расплавленный металл, который, подобно раскаленной лаве, переливался в огромные ковши.

Один из рабочих его заинтересовал особенно: вооружившись ацетиленовой горелкой, он ловко срезал окалину с литейного ковша.

— Какая это сталь? — подошел поближе Филимон. — Мартеновская?

Рабочий на секунду оторвался от своего занятия и, махнув рукой, объявил:

— Титановая.

— И хорошо берет?

В этот раз рабочий посмотрел на Филимона с интересом, в нем чувствовался специалист.

— Как видишь.

— А у меня получится?

— Здесь сноровка нужна. Попробуй, может, получится, — протянул он Филимону горелку. — Только фартук бы надел. А то металл брызнет и одежонку подпалит.

Филимон переоделся в старую одежду, вооружился горелкой и поднес тонкое ярко-синее пламя к металлическим заусенцам. Словно по волшебству, металл начинал коробиться, превращаться в махонькие капельки и, поддавшись огненному напору, отлетал далеко в сторону.

— Эй-эй-эй! Ты мне так ковш прожжешь, — строго предостерег рабочий. — По самому краю веди, вот тогда толк будет.

Филимон охотно качнул головой и направил пламя к следующим окалинам. Титановая сталь плавилась и рвалась, как папиросная бумага, обжигающие опилки разлетались далеко по сторонам.

— А ты молодец, у тебя получается. Может быть, останешься у нас на заводе? У меня сменщик как раз ушел, вместо него будешь.

Грудь распирало от радости, и он едва не поделился с рабочим своим нечаянным открытием.

— И сколько же платят? — растянулись губы Филимона в озороватой улыбке.

Рабочий встретил вопрос очень серьезно:

— Четвертной обещаю, а то и полста! Еще у нас хозяин понимающий, к празднику троячок приплатить может, а если приглянешься как работник, тогда и на червонец можешь рассчитывать.

Филимон едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Стоит ли ему говорить, что за час подобной работы он теперь сможет заработать не менее ста тысяч рублей.

— Это хорошо, — он почти по-хозяйски хлопнул по плечу рабочего, — только сейчас у меня другие планы. Как отсюда в город выбраться?

— А чего тут выбираться? — искренне удивился рабочий, забирая обратно горелку. — Через час подвода подойдет, вот с ней и выберешься.

Филимон вытащил из кармана припрятанную десятку и, сунув ее в руки ничего не понимающего рабочего, произнес:

— Это тебе за совет, дружище. Век тебя помнить буду, — и, махнув рукой, вышел из цеха.

* * *

Титановая сталь не устояла. Она сдалась на милость победителя.

Уже через несколько часов после ограбления хранилища Государственного банка едва ли не все газеты взахлеб писали о том, что неизвестный преступник выгреб из сейфа почти полмиллиона рублей. Фотография, напечатанная на первых полосах газет, выглядела впечатляющей: в центре дверцы красовалась дыра почти в полметра диаметром, надо полагать, что медвежатник черпал деньги из глубины несгораемого шкафа совковой лопатой.

Журналисты предполагали, что преступник изобрел оружие, перед которым бессильны даже военные технологии, и только один из них осмелился утверждать, что по характеру оплавления металла была применена обыкновенная ацетиленовая горелка.

Еще через день был ограблен крупный банк в Санкт-Петербурге, еще через два — банк в Нижнем Новгороде.

В течение недели было ограблено около десяти банков, но всем было понятно, что преступный гений только набирает обороты и не остановится до тех самых пор, пока не выпотрошит российскую сокровищницу до последнего рублика.

Генерал Аристов в сердцах смял газету и зло швырнул ее в корзину. Бездарные писаки! Они еще смеют злопыхать и ставить под сомнение его профессионализм. Но ясно одно — господин Родионов вернулся. Так вскрывать сейфы может только он один и, следовательно, обязательно поспешит на помощь своей голубке. А мы отыщем время, чтобы достойно встретить его.

Аристов поднял трубку телефона и произнес:

— Это вы, Виталий Андреевич?.. Это вас Аристов беспокоит. Как живу? Как говорится, вашими молитвами. Птичка-то наша крепко в клетке сидит, еще не выпорхнула? Ну и слава богу… Я думаю, торопиться не следует. Тюрьма — самое лучшее место, чтобы ждать гостей, так что прошу набраться терпения. До скорого, рад был вас услышать.

Аристов положил трубку и довольно улыбнулся. Савелий Родионов не может не объявиться, таков его характер!

Глава 55

Филимон Злобин открыл глаза. Вокруг была абсолютная темнота, и только равномерное сопение, раздававшееся откуда-то сбоку, подсказывало ему, что он находится не в гробу. Пошарив рукой вокруг, он нащупал коробок спичек. После нескольких безуспешных попыток он сумел наконец зажечь спичку. Яркий свет неприятной резью ударил по глазам, заставил зажмуриться. Рядом лежала женщина, молодая, лет двадцати, не более. Злобин так и не смог вспомнить, каким образом он оказался с ней в одной постели.

Абсолютный провал памяти!

Болела голова. Сильно. Создавалось впечатление, что дюжина чертей, забравшихся под черепную коробку, устроили вселенский шабаш. Так болеть голова может только от выпитого шампанского, где счет идет не на бокалы, а на десятки опорожненных бутылок. Оставалось загадкой, какое количество спиртного он влил в свою утробу, чтобы сознание не способно было воспринимать действительность.

Красноватый огонь осветил обшарпанные стены, грязный потолок. И если бы не кровать, стоящая в самой середине комнаты, он бы запросто мог предположить, что заночевал в заброшенном убогом склепе.

Спичка потухла, больно опалив кончики пальцев. Филимон отбросил ее в сторону. На столе стояла лампа. Прошлепав босыми ногами по полу, он запалил фитиль. Желтый мерцающий свет хозяином забрался в темные углы комнаты и до безобразия высветил пол: неприглядной россыпью лежали бутылки, слипшиеся остатки еды (надо думать, вчерашней закуски) и огромное количество яблочных огрызков (вот этого Филимон не мог понять совсем).

Он бесцеремонно растолкал спящую девицу и недружелюбно поинтересовался:

— Ты кто такая?

Барышня с минуту хлопала ресницами, открыв рот, а потом обидчиво протянула:

— Батюшки ты мои, Филя, неужели запамятовал? Я же Алла.

— И что с того?

Филимон чувствовал, что начинает пробуждаться, — первый признак того, что его заинтересовала обнаженная женская натура. Судя по всему, Алла была не из благородных девиц, но фигуру имела гладкую.

— Как — что? — Девушка выглядела в высшей степени смущенной. — Вчерась, давеча, когда по рынку ходил, меня заприметил, — кокетливо скользнула она глазами по его телу.

Наверняка подобный приемчик вводил деревенских парней в грех похоти, но у Филимона он вызвал только изжогу.

Болезненно поморщившись, он спросил опять:

— Так и что с того?

— Яблоками я торговала, а ты у меня с пяток купил.

Филимон в задумчивости почесал затылок. Видно, он и впрямь был очень пьян, если надумал прикупить яблок.

— И что же я потом с ними делал?

— Грызли мы их, — небрежно показала барышня на кучу яблочных огрызков.

— Да здесь этих яблок с полтысячи будет.

— Так ведь я же с собой принесла две корзины, — как само собой разумеющееся, произнесла барышня.

— А потом что было? — присел Филимон на краешек кровати.

— Понятно что, — слегка смутилась девица, — шампанским меня угощал, жениться опосля обещал, — неожиданно смело заявила она.

Филимон поднялся, натянул брюки и произнес:

— А вот здесь ты врешь! Такого я не мог сказать ни пьяный, ни трезвый.

От этих разговоров у Филимона необыкновенно разыгрался аппетит. На столе, среди грязной посуды, лежал огромный кусок превосходной ветчины. Если он и отправился на базар, так уж именно за таким лакомством. Здесь же — длинный нож, больше напоминающий испанский клинок. Накромсав несколько толстых ломтей, он с удовольствием запихал их поочередно в рот.

Девица плаксиво всхлипнула и отвечала:

— Было, Филя.

— Понятно… чего спьяну не скажешь. Ну чего лежишь? Твое замужество откладывается. Иди себе, торгуй на базаре яблоками.

Девица вскочила с постели, не стыдясь наготы, уперла кулаки в бока и заголосила:

— Это что же такое получается?! Сначала замуж звал, в постелю затащил, а теперь не нужна, стало быть! — Голос у барышни оказался сочный и сильный. — Чего это ты здесь распоряжаешься?! Квартира-то моя собственная!

— Ах вот как? — поморщился Филимон. — Ну и вонища тут у тебя. — Он нашел рубашку, вытащил из верхнего кармана четвертной и, скомкав, бросил на постель. — Это тебе за яблоки… и за удовольствие. Видно, я неплохо провел с тобой время, если ничего не помню. Ты бы хоть на керосине не экономила, а то так можно и глаза выколоть, — пожаловался на прощание Филимон и заторопился к выходу.

Вечерняя прохлада приятно остудила лицо. Нет, с этими загулами надо определенно прекращать. Ладно, еще хватает ума представляться завидным женихом. Было бы намного печальнее, если бы однажды признался, что он медвежатник, ограбивший в последний месяц пять банков в четырех крупных городах империи.

А что, если все-таки нечаянно проболтался?

По коже пробежал легкий озноб. Только от одной этой мысли ему сделалось не по себе. Скорее всего, ничего подобного не произошло, иначе уже обрили бы голову и этапом отправили в Сибирь.

Ладно, сегодняшний день должен послужить неплохим уроком. Можно, конечно, погусарить, попить с барышнями шампанского, посорить деньгами раз или два в месяц, но не более того.

— Филимон! — услышал он за спиной знакомый голос.

— Савелий? — поперхнулся Филимон от неожиданности. — Не ожидал. Как ты здесь оказался?

— Ты не ожидал, а я тебя искал. — Родионов был серьезен. — За последний месяц было взято пять банков, и я решил, что это мог сделать только ты. Хочу тебя поздравить, у тебя большие успехи, в чем-то ты меня даже превзошел.

— У меня был хороший учитель.

— Спасибо. Давай с тобой поговорим, у меня к тебе есть серьезное дело. Присядем на эту скамеечку, — Савелий кивнул на огромное скрюченное бревно, прислоненное к самому забору.

Злобин сел, закинув ногу на ногу. Создавалось впечатление, что он восседал не на обычном бревне, протертом задницами многих прохожих, а в роскошном кресле. Савелий устроился поскромнее, обхватив руками крепкий костяной набалдашник.

— Много пьешь, Филимон, — грустно проговорил Родионов.

— Послушай, Савелий, — захлопал глазами Злобин, — если ты хотел сделать мне внушение, так это напрасно, у меня масса дел, и первое, что я хотел сделать, так это немножечко полечиться… выпить пару бутылок шампанского.

— Если ты шампанским будешь увлекаться и дальше, то боюсь, в ближайшие двадцать лет тебе придется глотать сырую водичку на каторге. Ответь мне: зачем ты расплачивался за рюмку водки четвертными билетами, а карамели для своей барышни заворачивал в «катеньки»? Извозчику ты отдал пятьсот рублей! На такие деньги можно купить целый табун лошадей. Я понимаю, что сейчас ты очень богат, но это не может продолжаться долго. Если ты не разоришься окончательно, то непременно попадешь под надзор полиции. А уж они не отцепятся до тех пор, пока не вытряхнут из тебя все, что ты знаешь.

Филимон поднял руки вверх:

— Хорошо. Сдаюсь. Так какой у тебя ко мне разговор?

— Разговора не получится, пока ты мне не пообещаешь вести себя поблагоразумнее.

Филимон торжественно вытянул вверх руку и произнес:

— Обещаю.

— Ну вот и отлично! У меня на примете имеется один сейф, в котором хранится полтора миллиона рублей, — как можно сдержаннее произнес Савелий. Ему это удалось, на лице не дрогнул ни один мускул. — Мне требуется твой ответ: да или нет! Разумеется, куш делим поровну.

Свершилось то, о чем Филимон не мог даже мечтать, — Савелий не просто брал его вторым номером, а предлагал ему равную долю. Следовательно, они были равноценными партнерами. Великий мастер признал в нем настоящего профессионала.

От осознания собственной значимости у Филимона перестала даже раскалываться голова. Поднапрягшись, он соорудил серьезную физиономию, выждал обязательную паузу, после чего слегка качнул головой, как человек, знающий себе настоящую цену.

— Предложение интересное, я согласен.

Злобину даже на мгновение показалось, что на лице Савелия промелькнуло нечто очень напоминающее облегчение.

— Хочу сразу предупредить, что работа будет непростая. На это время тебе нужно будет расстаться со всеми своими гусарскими замашками и обходить стороной кабаки, как холерные бараки. — Филимон молча кивнул, как бы тем самым давая понять, что настоящий мужчина не обещает дважды. — Нужна будет абсолютная конспирация и полное подчинение мне. И упаси боже проявить тебе инициативу. Предупреждаю, я этого не потерплю.

Филимон невольно улыбнулся. К словам Савелия следовало относиться серьезно, а то его личная карьера медвежатника и в самом деле может закончиться бесславно, не успев по-настоящему развернуться.

— Мне это подходит. Так где находятся полтора миллиона рублей?

Филимон старался произнести цифру как можно более беззаботно. Будто бы каждый день брал сейфы с миллионным содержимым. Филимону действительно в последнее время на кассы везло. Но самое обидное заключалось в том, что ему не удалось выгрести более пятидесяти тысяч, и газетные публикации об ограблении несгораемых шкафов на сотни тысяч рублей были самой настоящей ложью. Он даже мысленно не мог представить, сколько места может занять сумма в миллион рублей. Савелий едва улыбнулся:

— В тюрьме.

— Что?! — невольно воскликнул Филимон. — Ты, видно, пошутил, Савелий?

Савелий терпеливо переждал, пока Филимон успокоится, а потом все так же сдержанно продолжал:

— Ты не ослышался. В исправительной тюрьме на первом этаже. — Савелий достал из кармана бумагу и положил на колено. — Это чертеж. Сейф находится здесь, — ткнул он пальцем в черную точку. — От него нас отделяют ворота тюрьмы, две железные двери, к которым нетрудно подобрать ключи, и последняя дверь, — Савелий сделал паузу, — из титановой стали. Это уже серьезно. Я знаю, что ты преуспел в работе с ацетиленовой горелкой, так что мне нужна будет твоя помощь.

— Я готов. Когда нужно выходить?

— Ты подумал хорошо? — серьезно спросил Савелий. — Обратного пути не предусмотрено.

— Да.

— Через три дня будем брать. А сначала как следует проспись, более конкретно мы с тобой переговорим завтра. — И, едва повышая голос, добавил: — И держись ты, в конце концов, поскромнее, а то от тебя разит, словно от приказчика захудалой лавчонки. Деньги к себе уважения требуют. — Поднявшись, Савелий слегка приподнял шляпу и зашагал в надвигающуюся темноту.

Глава 56

Голицына Савелий вычислил без труда — уж слишком навязчивым выглядело его общество. От князя разило жандармерией, как от пороховой бочки смертью. Голицын проявлял явно нездоровый интерес к его персоне и старался опекать своего нового друга со страстью раскаявшейся мамаши, некогда отдавшей в детский приют грудного отпрыска.

Савелию захотелось узнать о Голицыне поболее, и скоро он укрепился в своих подозрениях: молодой человек тратил деньги с таким азартом, как будто доживал на земле последние деньки. Но между тем Родионову было известно, что средств к существованию у князя практически не было, если он чем и располагал в действительности, так это долгами отца. В России существовала единственная организация, способная щедро расплачиваться за все его излишества, — министерство внутренних дел. К этому следовало добавить, что как агент он имел явно неплохую оценку от начальства и, очевидно, приносил ведомству немалую пользу, иначе никто не стал бы оплачивать его дорогие ужины в ресторане «Яр».

Князь выдал себя с головой, когда неожиданно заявил, что в исправительной тюрьме находится некто Елизавета Петровна Волкова, замешанная в нескольких банковских ограблениях. Только невероятным усилием воли Савелию удалось сохранить самообладание. Он сумел даже бросить, что, видно, она очень интересная особа и он сам не прочь бы познакомиться с этой девицей.

При следующей встрече Савелий завел с Голицыным разговор о том, что в ближайшие три дня он будет очень занят и, возможно, его даже не будет в Москве. Отозвав Андрюшу в соседнюю комнату, Савелий долго рассказывал о своих петербургских планах и трижды упомянул банк «Северная Пальмира», прекрасно понимая, что за портьерами стоит и слушает его сиятельство князь Голицын. Наверняка уже на следующее утро он сообщит о состоявшемся разговоре господину Аристову, и генерал будет ожидать его где угодно, но уж только не в исправительной тюрьме в Сокольниках.

* * *

Савелий посмотрел на часы, через пятнадцать минут должен подойти Филимон. Савелий ждал его с нетерпением. Он подошел к зеркалу и критически осмотрел себя с головы до ног. Теперь в нем ничего не было от щеголя, завсегдатая светских салонов — на него смотрел надзиратель с пышными ржаными усами. В дверь постучали, на пороге стоял верный Мамай и, глянув хмуро из-под густых бровей, произнес:

— Тут к вам пришли, Савелий Николаевич… Жандарм.

— Ничего, Мамай, не пугайся. Все в порядке. Зови!

Поменяв свой светло-серый костюм на форму жандарма, Филимон переменился до неузнаваемости. Даже взгляд его принял казенное выражение, глаза так и вопили: «А ну-ка, голубчик, подь сюды! Что за безобразие творишь?!» Савелий невольно улыбнулся своим мыслям.

— С твоей физиономией, Филимон, не в медвежатниках ходить, а несчастным руки за спину заламывать. Ладно, ладно, не обижайся, я пошутил. — И, хлопнув по-приятельски Злобина по плечу, поторопил: — У нас с тобой мало времени. Мамай, — повернулся он к татарину, — если меня не будет, знаешь, что нужно делать?

Мамай слегка пошевелил своими огромными руками, и Савелий остался уверенным в том, что он бросится на выручку хозяину даже с кочергой наперевес.

— Не беспокойся, хозяин, — твердо уверил дворник.

— Это крайняя мера. Очень надеюсь, что все обойдется малой кровью. Машина у подъезда?

— Да.

— Отлично.

Даже самая сложная комбинация начинается с мелочей, а поэтому Савелий решил заняться перевоплощением в собственной квартире, чтобы уже на полпути к исправительной тюрьме чувствовать себя жандармом.

За рулем сидел вор по кличке Паша Рыбинский. Он служил шофером у банкира Лесснера, и бедный старик не подозревал, что за каждым его шагом следит пара заинтересованных глаз.

Савелий по-хозяйски уселся на заднее сиденье, рядом, сжимая сумку в руках, устроился Филимон.

— Трогай, голубчик, — важно произнес Савелий, так чтобы услышали случайные прохожие, — нас в исправительной тюрьме дожидаются.

Машина затарахтела и, сердито просигналив прохожему, перебегавшему дорогу в опасной близости, скрылась за ближайшим поворотом.

* * *

Автомобиль с жандармами остановился у самых ворот тюрьмы. Савелий решительно распахнул дверцу, разгладил ладонями складки у самого ремня и ступил на брусчатник. Не оборачиваясь на Филимона, он строго наказал:

— Держись рядом со мной. И упаси боже сказать тебе что-нибудь лишнее. Тогда нам никогда не придется делить между собой полтора миллиона.

— Я все понял, — улыбнулся Филимон. В душе он уже считал себя состоятельным человеком. И если бы он лишился семисот пятидесяти тысяч рублей, то посчитал бы, что его ограбили.

Савелий решительно нажал на кнопку и тотчас услышал, как где-то внутри двора прозвучал резкий и неприятный звонок. Зловеще ширкнул глазок, по всей видимости, надзиратель внимательно изучал гостей, и только после этого открылось окошко и в амбразуре появилась усатая и недовольная физиономия надзирателя.

Савелий, не дожидаясь вопросов, сунул ему в самые глаза удостоверение:

— Я имею предписание от директора департамента полиции. Мне нужно срочно встретиться с начальником тюрьмы.

— Его пока нет.

— Я подожду его у вас. Не стоять же мне у порога.

За документ Савелий не опасался — его смастерил известный московский фальшивомонетчик, и если бы он пожелал пройти с ним в дом губернатора, то полицейские встретили бы его, стоя навытяжку.

Надзиратель медленно водил глазами, прочитывая документ, что-то хрюкнул неопределенное и, распахнув ворота, произнес:

— Проходите, господа! Вас проводить?

— Не надо, — отмахнулся Савелий. — Мне приходилось бывать в вашем заведении, — сообщил он истинную правду, — так что кабинет начальника я как-нибудь найду.

В отличие от других казенных домов, исправительная тюрьма имела более свободный режим. Даже коридоры не были поделены на секции, и жандармы запросто переходили с одного этажа на другой, чтобы поделиться последними тюремными новостями. Время четырнадцать часов пятнадцать минут было выбрано Савелием далеко не случайно. В это время жизнь в исправительной тюрьме замирала на полчаса. Обеденный перерыв — это святое!

Коридоры в это время пустели. Все объяснялось тем, что начальник тюрьмы исчезал каждый день в одно и то же время. Куда он уходил, никто не знал: одни считали, что обедать в ресторан, другие, более практично настроенные, имели основание предполагать, что полковник уединялся с молодой проституткой.

— У тебя есть только пятнадцать минут, — тихо предупредил Савелий. — Если ты не уложишься в это время, боюсь, что тогда мы можем отправиться с тобой в одну из пустующих камер.

Мысли о нескольких сотнях тысяч приятно согревали душу. Филимон улыбнулся — Савелию было невдомек, что даже за меньшие деньги он согласился бы штурмовать Бутырскую.

— Понял. Сделаю все в лучшем виде.

Коридор оставался пустынным. Тускло горели лампы. Отыскать нужную дверь Савелий сумел бы с закрытыми глазами — в исправительной тюрьме у Родионова был куплен надзиратель, он-то и начертил детальную схему заведения.

— Наша дверь четвертая с правой стороны, — предупредил Савелий. — Я пойду дальше по коридору, а ты приступай.

Не оглядываясь, Родионов размеренным шагом профессионального надзирателя затопал по коридору, бренча по ходу движения связкой ключей. Проходя мимо двери с титановой сталью, он протяжно и равнодушно зевнул — наверняка его показное безразличие должно быть слышно даже на третьем этаже.

Позади что-то стукнуло. Филимон достал горелку, догадался Савелий. Раздалось яростное шипение. Родионов повернулся и увидел, как острый лучик пламени ударился в металлическую поверхность и, метнув вверх небольшое облачко сажи, оставил неряшливый шрам.

— Быстрее! — поторопил Савелий. — У нас мало времени.

Филимон не отвечал, продолжая направлять сноп огня под самый замок.

Где-то за поворотом, в дальнем конце коридора, послышались гулкие шаги. Они уверенно приближались. Савелий сунул руку в карман и вцепился в ручку «браунинга».

— Не расслабляйся, — строго предупредил Савелий.

— Там кто-то идет.

— Все в порядке, это мой человек, — произнес Родионов как можно более убедительнее.

Шаги неожиданно затихли, отчетливо послышался грохот отворяемой двери, а потом вновь наступила тишина. Савелий облегченно вздохнул и рукавом вытер испарину, обильно проступившую на лбу.

Пламя уверенно распарывало металлическую пластину. Еще минута, и о цементный пол глухо стукнется замок.

— Готово. — Филимон загасил горелку.

На его лице застыла глуповатая улыбка, он явно волновался. Савелий толкнул дверь и вошел в камеру. Лиза сидела на привинченном табурете и с ужасом в глазах встретила вошедших.

— Ни звука, — жестко предупредил Савелий. Он бросил к ее ногам сумку и приказал: — Переодевайся. Быстро, у нас нет времени. Объясню тебе все позже. Не идти же тебе в арестантской одежде по улице.

В кармане у Родионова лежал «браунинг», а это очень приличный документ для особо подозрительных. Но злоупотреблять такими весомыми доказательствами не стоит, ведь благодаря Богу (а может быть, дьяволу) в исправительной тюрьме еще сильны законы анархии, и оставшиеся десять минут перерыва надзиратели проводили время в карточной игре, которая на Руси испокон века была сильнее государственных обязанностей.

— Позвольте! — вскричал Филимон. — Я ничего не понимаю. Ты обещал мне, что здесь будет полтора миллиона, а тут, кроме бабы, ничего больше нет!

— Успокойся! — как можно сдержаннее произнес Савелий. — Я тебе все объясню, только немного позже.

— Чихать я хотел на твои запоздалые объяснения. Мне нужны мои деньги, здесь и сейчас, — ткнул Филимон пальцем себе под ноги. — Это что же получается, я рисковал ради твоей бабы?! Да на черта мне все это надо!

Савелий достал «браунинг», ткнул им под самое горло Филимону и, сдерживая злобу, которая прорывалась в нем глухим рыком, произнес сквозь зубы:

— Будешь шуметь, пристрелю! Ты меня знаешь давно. Вспомни хотя бы раз, чтобы я нарушил свое слово… Молчишь? То-то и оно. Я отдам тебе твои семьсот тысяч, для меня эта женщина не имеет цены. Если ты не согласен, — раздался звонкий щелчок взведенного курка, — нам придется расстаться… навсегда.

Филимон сделал шаг назад, но ствол «браунинга», как надвигающаяся смерть, продолжал втискивать его в самый угол камеры.

Ресницы Филимона понимающе захлопали.

— Так бы сразу и сказал. Чего темнить-то. Мне все ясно.

— Я знал, что ты поймешь меня. Да отвернись ты наконец! Пускай барышня переоденется! — повысил голос Савелий.

Еще через три минуты все трое шли обратной дорогой. Елизавета брела в середине, чуть шаркая подошвами. Она и в самом деле напоминала арестантку: лицо исхудало и пожелтело, а во взгляде такая тоска, как будто впереди ее поджидали двадцать лет одиночной камеры.

Дважды на пути встречались надзиратели, но на троицу никто не обращал внимания — вполне обыкновенное дело, перевод узницы из одной тюрьмы в другую.

— Открывай, — лениво произнес Родионов надзирателю, стоящему в воротах. Развернув вчетверо сложенную бумагу, продолжил: — Предписание имеется доставить заключенную Елизавету Волкову к господину Аристову.

В этот раз надзиратель был более внимателен — всем своим видом давая понять, что вход в тюрьму рубль, а выход — два. Совсем невольно Савелий провел рукой поверх кармана и, натолкнувшись на выпуклый бок «браунинга», успокоился.

— Проходите, — произнес наконец надзиратель и повернул ключ.

Лицо у него вновь приняло скучающее выражение. Наверное, он очень сожалел о том, что вынужден стоять на страже у ворот, вместо того чтобы веселиться за карточным столом.

Последние полтора десятка шагов следовало пройти непринужденно, и Савелию задача удалась вполне. Он даже нашел в себе силы, чтобы остановиться на минуту за воротами: надзиратель увидел, как он что-то сказал своему напарнику, после чего тот уселся на переднее сиденье «Мерседеса-Бенц». Потеряв интерес к неожиданным визитерам, он громко хлопнул металлическими воротами.

— Папаша, гони! — негромко произнес Савелий. — А то, не дай бог, что-нибудь заметят.

Машина сердито буркнула и весело покатилась по брусчатке.

* * *

Аристов в сердцах громыхнул кулаком о стол.

— Какого дьявола! Не далее как два дня назад вы меня убеждали в том, что он должен съехать в Санкт-Петербург. А потом я узнаю, что он наведался в исправительную тюрьму.

— Позвольте! — вскочил со своего места Голицын. — Как вы смеете так разговаривать с князем?

— Да какой вы, к дьяволу, князь, — махнул рукой генерал. — Знаете, как мы называем таких, как вы? — Аристов слегка задумался, а стоит ли тиранить ранимую княжескую душу, а потом выдохнул: — Тряпка! Так что не обижайтесь, князь, мы будем вас использовать по назначению.

Князь Голицын едва не задыхался от негодования.

— Позвольте, да как вы смеете?! Меня, князя! Я ухожу от вас! — развернулся Голицын.

— А вот этого я вам не советую, мой сударь. Если вы сделаете хотя бы шаг, то уже на следующий день вся Москва будет знать, в каком качестве вы проявили себя в последний год. И тогда даже самая невзрачная дворяночка будет воротить от вас нос. Вы этого хотите? Так ступайте себе, ступайте. Я вас совершенно не держу.

Генерал поднялся со своего места и легонько подтолкнул князя к выходу.

Голицын не торопился.

— Что же вы молчите, князь? — зло процедил сквозь зубы Аристов. — Догадываюсь, это в ваших интересах. И не надо мне больше возражать, иначе я на вас могу очень сильно обидеться. Я не терплю, когда мне говорят всякую бяку, и мгновенно начинаю отвечать тем же. А теперь я хочу вас спросить: вы усвоили мое правило? Не слышу ответа!

— Да, — произнес Голицын.

— Громче, — потребовал Аристов.

— Да!

— Вы меня не убедили, еще громче! — рыкнул генерал.

Аристов возвышался над Голицыным почти на голову и напоминал огромного дворового пса, застигнувшего на хозяйском дворе воришку.

— Да!!

— Вот так-то оно будет получше, — произнес он примирительно. — Но сначала хочу сказать, что ваше жалованье мне придется урезать наполовину. — Он внимательно посмотрел на князя и не без удовлетворения рассмотрел в его зрачках искорки обиды. — Деньги наше ведомство платит за дело. Как вы сами успели понять, мы не благотворительная организация. Вы должны были усвоить, что господин Родионов вас успел раскусить, и поэтому обязаны были держаться с ним соответствующе. Тогда бы я не наделал столько ошибок по вашей милости. — На мгновение генералу стало жаль Голицына. — Страшного ничего не произошло, то, что мы вам дали, вполне хватит на безбедную жизнь. Единственное, в чем вы будете себя ограничивать, так это в пьянке. Но и это ничего. Займитесь гимнастикой. Здоровый образ жизни пойдет вам только на пользу, а то, знаете ли, опухли от алкоголя. Ну а с бабами придется повременить, на них еще заработать нужно. А теперь можете идти, я выйду позже. Не хочу вас скомпрометировать, а то еще увидят вас с генералом полиции, тогда точно неприятность выйдет.

Голицын не уходил.

— Генерал, так я могу на вас рассчитывать?

— О чем вы, князь?.. Ах, об этом! Так вот, хочу вам сказать, полиция никогда не сдает своих агентов, у нас имеется немало приемов, чтобы воздействовать на вашу работоспособность. Но хотелось бы верить, что наш разговор все-таки пошел вам на пользу. У вас имеется хотя бы предположение, где сейчас может находиться господин Родионов?

— Нет.

— Ладно, ступайте.

Голицын вышел. Генерал подошел к окну. Идиот! Мог бы держаться непринужденнее. В этом перепуганном озирающемся типе любой сможет угадать тайного агента полиции. Ладно, ну да бог с ним, еще переговорим.

Генерал достал из кармана письмо — обыкновенный казенный конверт с гербовыми печатями, мало чем отличавшийся от прочей служебной корреспонденции. Если бы не одно существенное обстоятельство — его написал сам директор департамента господин Ракитов. Имея огромный штат в канцелярии, Ракитов очень редко брался за перо, и, как многие считали, делал он это для того, чтобы совсем не разучиться писать. В действительности причина была несколько иной — просто у директора департамента существовала давняя привычка доставлять своим служащим неприятности в письменном виде. Казалось бы, чего легче, набрал номер телефона да отчитал по всей форме проштрафившегося сотрудника, а то надиктовал оскорбление машинистке да отправил его с курьером. Но нет, директор садился за письменный стол и, уподобившись писарю средней руки, выжимал из своей головы учтивую ругань.

Несколько раз Аристов брал в руки конверт, чтобы выудить из его глубины послание вышестоящего начальника, но всякий раз откладывал. А конверт жег руки.

Подумав, Григорий Васильевич решительно надорвал конверт.

Глава 57

— Оно и правда, чего тебе здесь делать? — бодро отозвался Парамон, хотя по каплям влаги в уголках глаз было понятно, что ему не до веселья. — Хватит! Находился ты по краешку вдоволь. Дальше-то уже пропасть будет. Как ухнешься в нее с головой, так обратной дороги уже не сыскать. Я тебе никогда не говорил, да чего уж там, — махнул старик рукой. — Ты и сам об этом прекрасно знаешь, не по пути тебе с храпами и душегубами. У тебя иная дорога. Ты и в детстве от сверстников отличался смекалкой да оборотистостью. Одним словом, чувствовалась в тебе порода! А это, брат, из-под любой тужурки остроугольным камнем выпирает. Уедешь во Францию, затеряешься среди вельмож и заживешь на свои денежки, как пристало добропорядочному буржуа. А мы к тебе еще в гости станем ездить… если ты, конечно, пригласить изволишь.

Загрустила и Дуня-Душечка. Невинный возраст не мешал ей смотреть на Савелия почти по-матерински. В ее глазах просматривалось столько нежности и любви, что у всякого, кто ее видел, невольно возникало желание забраться к ней на колени и ткнуться лицом в теплую и мягкую грудь. Нечто подобное испытывал и Савелий.

— Уезжай, Савельюшка, там тебе будет лучше! — едва скрывая печаль, произнесла Дуня.

Савелий невольно улыбнулся, сказанное очень напоминало родительское благословение. Дескать, подрос ты, вот и отлетаешь от родного гнезда. Но глаза Душечки говорили о большем.

— А потом ведь, скажу тебе откровенно, — понизил голос Парамон для пущей важности, — все наши накопления гроша ломаного не стоят, если рядом с нами нет любящей женщины. У тебя такая имеется, Савелий, вот ты это и цени. А если не убережешь того, что имеешь, то обратно уже не вернешь, вот так-то.

Елизавета сидела рядом и за время разговора не проронила ни слова. Она впервые была на Хитровке и за происходящим вокруг наблюдала с нескрываемым удивлением. С ней почтительно раскланивались, называли милостивой. Нищие, вопреки ожиданию, не цепляли ее руками за подол, чтобы выпросить копеечку, а вели себя достойно, точно придворные при королевском дворе. Никто не выбегал наперерез с кинжалом в руках, чтобы выпотрошить из нее душу. И она, не без горечи, думала о том, что о Хитровке многие говорят и пишут массу всяких несуразностей. По своей наивности она даже не подозревала о главной причине тактичности бродяг — рядом с ней находился Савелий, один из королей Хитровки. А следовательно, каждый хитрованец обязан был обращаться с его спутницей, как если бы повстречал царскую особу.

— Мне будет тебя не хватать, Парамон, — приобнял старика Савелий. И вдруг с болью подумал о том, что Парамон состарился и превратился в дряхлого старика. Превращение произошло как-то очень неожиданно для его глаз. — Очень!

— Ладно уж, — отмахнулся старик, — не рви душу. Ступай себе! На дорожку присаживаться не будем, ни к чему. Это подразумевает возвращение, а топать в обратную сторону тебе ни к чему. Живи по-новому.

Комната Парамона, всегда такая уютная, теперь выглядела совершенно чужой. Они обнялись, сдержанно похлопали друг друга по спине.

— Провожать не буду. Доберешься сам, — сердито буркнул на прощание старик, пряча лицо.

— Дай бог, когда-нибудь встретимся, — почти без эмоций произнес Савелий и улыбнулся — бодрее, чем следовало бы.

На улице их ожидала пролетка.

— Позволь, Савелий Николаевич, чемодан твой положу, — напросился на подмогу нищий в стареньком зипуне. — Мне-то сподручнее будет.

— Уважь, коли так, — протянул Савелий чемодан хитрованцу.

А когда тот уложил вещи, не стал обижать гривенником, а сунул ему десятирублевку.

— Ох, напьюсь! — громко возликовал хитрованец, запрятав поглубже красненькую и, посмотрев на спутницу Родионова, добавил сдержанно: — А еще помолюсь за тебя, Савелий Николаевич, да за супружницу твою. Пускай все хорошо будет.

И, согнувшись в поясе, терпеливо стал дожидаться, когда тронется пролетка. Колеса скрипнули, и лошадки, подгоняемые Андрюшкой, лихо рванули с места экипаж, обдав шальным ветром стоящих рядом.

* * *

Александровский вокзал встретил Савелия с Елизаветой деловым гомоном. Посмотрев на часы, Савелий направился в левое крыло здания, где располагался зал ожидания для пассажиров первого класса.

До отправления поезда оставалось пятьдесят минут, вполне достаточно времени, чтобы посидеть в ресторане и выпить на дорожку кагора. Обстановка в ресторане располагала к обеду — стены расписаны в стиле модерн, потолки — замысловатым орнаментом. Здесь хорошо отдыхалось.

— Какая встреча, господин Родионов! — услышал Савелий за спиной знакомый голос.

Он обернулся и увидел Аристова. Генерал, дружелюбно раскинув руки, шагнул навстречу.

Родионов изобразил вымученную улыбку и протянул руку. Рукопожатие у Аристова в этот раз оказалось слабоватым.

— Так вы уезжаете?

— Да, — несколько рассеянно отвечал Савелий. — Вдали от Москвы у меня имеются кое-какие дела.

— Очень интересно. Это где же, в Париже?

Савелий внимательно посмотрел на генерала:

— Вы знаете и об этом?

— Бог ты мой! — всплеснул Аристов руками. — Дорогой вы мой Савелий Николаевич, вы опять забыли, с кем имеете дело. Все-таки я генерал полиции и должен знать и заботиться о многих вещах.

— Я весьма польщен, что моей скромной персоной заинтересовался такой важный чин.

— Вы мне явно льстите, Савелий Николаевич, а потом я хочу заметить, что вы скромничаете. Мне кажется, что многие позавидовали бы вашим достижениям.

Беседа начинала принимать томительный характер. Савелий выразительно посмотрел на часы и протянул с сожалением:

— Ох, кажется, мне нужно торопиться, скоро мой поезд. Жаль… я бы еще с вами побеседовал.

— Неужели? — очень искренне удивился Григорий Васильевич. — А я-то думал, что ваш поезд отходит только через сорок минут. Мне казалось, что у нас с вами еще останется время побеседовать. А то у нас разговор в салоне у мадам Гагариной получался всегда какой-то обрывочный. Кстати, вот мой долг вам, — генерал Аристов сунул в руки Савелию конверт. — Нужно было давно отдать, но все как-то не получалось.

— Благодарю вас, — Родионов небрежно сунул конверт в карман пиджака. — В сущности, это мелочь.

— Возможно… А знаете, я для вас приготовил сюрприз, — неожиданно бодро произнес генерал. — Не желаете немного пройтись со мной?

— Это куда же? — очень искренне удивился Савелий.

— Недалеко, — мягко улыбнулся генерал. — Тут на вокзале есть полицейский участок. Я бы с вами хотел переговорить до отправления вашего поезда.

Савелий посмотрел на Елизавету и виновато произнес:

— Дорогая, побудь, пожалуйста, здесь. Я скоро подойду. Сама понимаешь, генералу нельзя отказать в просьбе.

— Ну вот и славненько, — бодро отозвался Аристов. — Вы не беспокойтесь, мадам, все будет в порядке!

От внимания Родионова не укрылось, как городовой, торчавший посреди улицы коломенской верстой, не без интереса посмотрел в их сторону. Дурной признак. У самого тротуара стояло четверо крепких мужчин в одинаковых темных костюмах; фигуры ладные, крепкие, от одного их вида так в дрожь и бросало. Наверняка они ненавязчиво опекали своего начальника. Можно представить, что будет, если Савелий Николаевич вдруг задумает пуститься в бега — откуда-нибудь из ближайшей подворотни выпрыгнут с полдюжины таких же широкоплечих парней и безжалостно вомнут его в землю.

Савелий улыбнулся невеселым мыслям. Не дождетесь!

Полицейский участок и в самом деле оказался близко. Судя по огромному количеству городовых, генерала здесь ждали. Околоточный выкатился к ногам его сиятельства запеченным колобком и, глотая слова, принялся рапортовать.

— Хватит, — вяло отмахнулся генерал, — не до тебя. — Он уверенно прошел в помещение, увлекая за собой Савелия, и проговорил: — Сюрприз у меня для вас. Я уверен, что он вам понравится.

Вдоль стен, выстроившись в ряд, стояли четверо полицейских. Вытаращив от страха глаза, они разглядывали генерала так, как будто у него на голове росли рога.

— Всем выйти! — распорядился генерал.

Полицейские, топоча сапогами, поспешили вон.

Савелий неопределенно пожал плечами: мол, что такое учудит генерал дальше. Генерал достал из кармана распечатанный гербовый конверт и положил его перед собой.

— Вот он — сюрприз! — Генерал ткнул в конверт пальцем.

— Я не понимаю вас, — сдержанно проговорил Савелий.

— В этом конверте приказ о моем увольнении со службы… Не удивляйтесь: дело обстоит именно таким образом. Господин Ракитов все-таки сдержал свое слово. Но это будет только завтра, а сегодня я еще заведую московским сыском. Вот так-то, батенька.

— Интересное дело, — согласился Родионов, — но какое отношение это может иметь ко мне?

— Вы еще не понимаете? — удивился генерал. — А все дело в том, что вы главный виновник моего увольнения, всех моих последних неудач. Видите ли, Савелий Николаевич, я никак не мог уличить вас, хотя обо всем и догадывался. — Генерал Аристов помолчал и бросил на Савелия короткий пристальный взгляд. — Все-таки странная наша страна, Савелий Николаевич. Вот, говорят, что Русь-матушка велика и обильна, богата талантами. Я долго за вами наблюдал, Савелий Николаевич. Вы, безусловно, талантливый человек, умный, образованный, эрудированный, но отчего же ваши таланты используются не на общественное благо, отчего вы не желаете служить Отечеству? Отчего покорились своим страстям?

Родионов был удивлен не на шутку — вот уж чего он никак не ожидал услышать от начальника московской уголовной полиции, так это моралистической беседы. Он неопределенно мотнул головой.

— А вы, генерал, все ли свои таланты обращаете на пользу Отечеству? Я тоже за вами наблюдал все это время. — Савелий усмехнулся. — Вы ведь тоже во власти своих страстей. Карты, женщины… Разве эти страсти не отвлекают вас от служебных обязанностей?

Генерал улыбнулся и кивнул:

— Вот-вот, Савелий Николаевич, я об том и толкую. Что я ничем не лучше вас. Так почему же я должен решать вашу судьбу? Какое я на это имею право, коли сам не без грешка? Но хочу вас предупредить: меня-то из полиции уволили, но на смену мне придет новый человек. Уж он-то наверняка возьмется за дело со рвением. И с вами миндальничать не станет. Так что мой вам совет: езжайте с богом в Европу — да переждите там годков пять, пока тут все не утрясется и не порастет бурьяном забвения. А там, глядишь, может, судьба вам что-то новенькое предложит.

Савелий с сомнением поглядел на Аристова.

— И все же, генерал, объясните — ей-богу, не возьму в толк, — отчего вы мне свободу даруете?

Аристов нахмурился.

— Ежели по чести сказать, то… Я вас уважаю, Савелий Николаевич. Уважаю вас за то, что вы такой… как бы это выразиться… очень русский человек. Удаль в вас, азарт бесшабашный, опять же, как я уже сказал, талант недюжинный. И на власти вам наплевать, точно вы соревнуетесь: кто кого осилит. Конечно, все это не дело — то, чем вы промышляете, но все равно, думаю, таким, как вы, надо долго жить — авось что-то дельное из вас и получится. Бог даст, вы еще для России послужите — на свободе-то. Ну, в самом деле, не все же вам сейфы ломать… Может, придет время, одумаетесь, возьметесь за другое, богополезное ремесло. Вот и весь мой сказ. Потому я вас и отпускаю на все четыре стороны. — Генерал выглядел усталым. — Я говорю совершенно серьезно. Вы свободны! Но эту свободу я предоставляю вам в течение ближайших двадцати четырех часов. — Генерал посмотрел на часы и добавил: — Вы уже опаздываете на поезд, но у вас достаточно времени, чтобы поступить благоразумно. Желаю успеха! — Аристов протянул руку.

В этот раз пожатие генерала оказалось крепче.

— Желаю вам удачи, Григорий Васильевич, — отозвался Савелий, все еще не решаясь поверить в столь счастливое освобождение. — Можно задать вам один вопрос?

— Прошу, не откажите в любезности.

— Что вы намерены делать после отставки?

Генерал на секунду задумался.

— Женюсь! — произнес он очень решительно и рассмеялся. — У меня на примете есть одна замечательная женщина.

Савелий улыбнулся:

— Кажется, я ее знаю!

— А что будете делать вы? — поспешил поинтересоваться генерал.

— Скорее всего, последую вашему примеру.

— А как насчет вашего… ремесла?

— С этим покончено. Уезжаю в Европу. Надолго ли — не знаю. Но хочу заметить, с моим отъездом у вашего ведомства не уменьшится хлопот.

— И что бы вы нам порекомендовали?

— Усилить бдительность.

И оба одновременно расхохотались.

Из здания полицейского участка они вышли вместе. Некоторое время генерал и медвежатник о чем-то оживленно беседовали, напоминая двух закадычных друзей, обрадованных нежданной встречей. А потом Савелий, подхватив Елизавету под руку, поспешил на перрон Александровского вокзала. Генерал, заложив руки за спину, медленно направился к поджидавшему его автомобилю. Из приказа Аристову было известно, что место начальника отделения уголовной полиции займет господин Ксенофонтов.

Content

Евгений Сухов
Медвежатник

Часть I ТАИНСТВЕННЫЙ ЗЛОУМЫШЛЕННИК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II ОХОТА НАЧАЛАСЬ

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть III МЕДВЕЖАТНИК РАЗБУШЕВАЛСЯ

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть IV ГЛАВНЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть V НЕ ПОЙМАН — НЕ ВОР

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57