Евгений Сухов

ГОСПОЖА ТРЕХ ГАРЕМОВ

Часть первая ВОЗВРАЩЕНИЕ САФА-ГИРЕЯ

Джигит и Бике

Нескладным подростком рос Кучак. Тощие плечи выпирали из-под казакина[1] острыми углами, а руки, подобно плетям, висели вдоль долговязого тела. Однако в нем сразу угадывался характер настоящего джигита: юноша был таким же горячим, как июльское солнце, он не терпел насмешек и частенько наказывал обидчика плетью.

Прошло время. Кучак возмужал. Не узнать теперь в этом ладном джигите прежнего мальчонку. Аллах наделил его недюжинной силой и выносливостью. Юноша мог не сходить с коня сутками, забывая о пище и воде.

Кучаку шел восемнадцатый год. Самое время присмотреть невесту. Девушки поглядывали в его сторону, а эмиры[2] из старейших родов Крымского ханства видели в молодом Кучаке подходящего жениха для своих дочерей: и знатен, и лицом пригож, и статью не обделен.

Именно в это время отец доверил Кучаку настоящее дело — поставил его во главе отряда уланов[3] сопровождать караван верблюдов с шелком и золотом, который шел из Бахчэ-Сарая ко дворцу мурзы[4] Юсуфа, самого влиятельного вельможи Ногайской Орды.

Здесь, во дворце Юсуфа, Кучак впервые повстречал Сююн-Бике. Юная дочь мурзы в окружении нянек порхала между цветущих яблонь, и он решил, что само провидение послало его сюда. Джигит старался быть всюду, где появлялась прекрасная бике[5] во дворце ногайского мурзы, на веселых степных праздниках, многошумном базаре. Кучак стал ее тенью, но красавица совсем не замечала юношу, как всадник не замечает травы, которую топчет его конь.

Есаул Мамед, один из приближенных вельмож мурзы Юсуфа, заметив восторженный взгляд крымчанина, попытался предостеречь его:

— Такого юношу, как ты, трудно не заметить, Кучак. И юная бике спасает тебя. Всего лишь один ласковый взгляд Сююн-Бике в твою сторону может стоить тебе головы.

Кучак не догадывался о том, что девушка сама искала встречи с юным джигитом. Не однажды она порывалась отправить за ним одну из своих нянек, но всякий раз гордость оказывалась сильнее.

Как звезды встречаются с луной, так неизбежно должно было состояться свидание двух любящих сердец.

Встреча произошла в степи, когда Сююн-Бике в окружении стражников скакала на белом жеребце. Кучак возвращался из караван-сарая[6] и мысленно поблагодарил судьбу, что в этот миг оказался в степи. Сейчас Сююн-Бике показалась ему особенно красивой: длинные волосы, собранные во множество косичек, трепал ветер, а на смуглых щеках проступал румянец.

Неожиданно девушка резко осадила коня и, указав на Кучака плетью, повелела:

— Приведите его ко мне!

Дюжина стражников, подгоняя жгучими нагайками низкорослых степных лошадок, бросилась наперегонки выполнять каприз дочери мурзы Юсуфа. Кучак уже было повернул коня, но потом передумал — не подобает сыну уважаемого эмира походить на трусливого джейрана.[7] Джигиты действовали дерзко: одна пара рук ухватила под уздцы его коня, а другие уже стягивали юношу с седла.

Кучак яростно отбивался, и плетеная нагайка рассекала лица, полосовала спины, рвала одежду на стражниках мурзы Юсуфа. Казаки,[8] утирая кровь с разбитых щек, все более свирепели, наконец они заломили Кучаку руки и поволокли его к Сююн-Бике.

Степная царевна сверху вниз смотрела на поверженного юношу.

— Колени преклони перед госпожой. Безумец, покажи свою покорность, — оробев, подсказывала стража.

— Развязать его! — коротко приказала юная бике.

Казаки освободили Кучака от пут и подтолкнули его к госпоже.

— А ты красив, я уже начинаю жалеть о своей предстоящей свадьбе с казанским ханом, — рассмеялась девушка, а потом, хлестнув коня, поскакала в степь, увлекая за собой покорную стражу.

Кучак рукавом казакина вытер с губы кровь. Теперь он начинал понимать, что поменял бы свободу на плен у красавицы. Вороной конь пухлыми губами уткнулся в лицо хозяина, поторапливая его домой. Когда Сююн-Бике скрыл окоем, юноша вдел ногу в стремя и легко вскочил в седло.

На следующий день у караван-сарая Кучака остановила престарелая женщина:

— Ты — Кучак?

— Да, — удивленно ответил юноша.

— Моя госпожа Сююн-Бике велела передать, что хочет встретиться с тобой и ждет тебя, юноша, после захода солнца во дворце ее отца.

— Скажи госпоже, что я буду непременно, — с трудом поверил в свое счастье юный Кучак.

Он едва дождался вечера, а когда наконец уставшее солнце отправилось за край степи на ночлег, крымчанин посмел явиться во дворец мурзы Юсуфа.

Сююн-Бике предстала перед Кучаком такой же таинственной, как наступившая ночь, и в легкой летней беседке дворца он сумел вырвать у нее тайный и оттого еще более сладостный поцелуй.

— Ты смел, — одобрила девушка.

— Твоя красота способна вдохновлять на подвиги!

— О! Ты еще и речист!

— Ты прекрасна, словно майский тюльпан, — с жаром уверял Кучак.

— Говори дальше, юноша, — прижималась Сююн-Бике к груди возлюбленного, — я хочу тебя слушать.

Кучак остался во дворце до утра…

— Поклянись, что никогда не забудешь меня, — прошептала девушка.

— Клянусь, моя госпожа, — поцеловал Кучак обнаженную ступню Сююн-Бике. — Клянусь явиться по первому твоему зову.

— Я буду помнить эти слова, а теперь ступай.

Сююн-Бике готовилась к свадьбе.

Впереди была долгая дорога.

Кучака включили в число сопровождающих. Не придумать худшей пытки для влюбленного юноши, но желание быть рядом с обожаемой женщиной заставило его следовать за повозкой, в которой ехала будущая казанская госпожа.

Кучак весь длинный путь ехал рядом с кибиткой Сююн-Бике в надежде увидеть любимую. Но он сумел разглядеть девушку только однажды, когда она приподняла занавеску, чтобы полюбоваться закатом.

— Сююн-Бике встречает сам казанский хан, — тревожно и весело пробежало по каравану.

Джан-Али узнать было нетрудно: среди окружения он выделялся богатой одеждой и красивым оружием.

— Как ты жалок, хан, — прошептал оглан[9] Кучак, разглядывая его невысокую фигуру.

Сююн-Бике, поддерживаемая под руки мурзами, сошла на траву и по ковровой дорожке пошла навстречу будущему мужу и господину. Девушка обернулась только однажды, и ее глаза, разглядев среди многих всадников статную фигуру Кучака, увлажнились.

Первейшая жена

Сююн-Бике поразило богатство города. Перед его достатком меркла Ногайская Орда, а столица ее, Сарайчик, казалась девушке теперь всего лишь небольшим улусом.[10]

Джан-Али жил в каменном просторном дворце. Казанские эмиры и мурзы одевались в дорогие шелковые и парчовые одежды, щедро украшенные жемчугом и золотом. Женщины ходили в длинных платьях, усеянных бисером и золотыми монетами.

Сююн-Бике жила ныне в высоких палатах, роскошь и убранство которых уступали разве что дворцу самого султана Сулеймана. Юной бике прислуживали десятки служанок, ее желания немедленно исполнялись, как распоряжения самого хана. Она ни в чем не знала отказа: будь то красивый, расшитый золотыми нитями казакин или породистый арабский скакун.

Но сама Сююн-Бике не изменилась. Она оставалась прежней озорной девушкой и, подобно бесшабашному мальчишке, могла скакать по песчаному берегу Итили[11] на резвом аргамаке. Эти проказы красавицы вызывали улыбки простых казанцев и недоумение эмиров и мурз.

Неделю город гулял на свадьбе хана. Самый последний бедняк считал себя сопричастным к радости молодых. Потчевали даже узников, томившихся в зиндане.[12] И во всем ханстве на время свадьбы были прекращены раздоры между эмирами.

На следующий день после праздника из Московского государства прибыл гонец и привез грамоту от великого князя Ивана Васильевича. В этот раз она отличалась немногословностью: «Рад за тебя, брат мой, царь казанский Джан-Али. Слыхал, что супруга досталась славная. Надеюсь, что ничто не сможет омрачить нашей дружбы. Правь на земле Казанской вольно, как некогда правил в городе Касимове. А еще, брат мой, хочу тебе посоветовать держаться подалее от Крыма. Ибо эти ироды земли наши разоряют и много люда русского в полон берут, а потом торгуют им в городах своих, словно скотом бессловесным. А наша дружба не будет тленной и укрепит камень. Кланяюсь на том».

Джан-Али ответил на грамоту в тот же вечер:

«Здравым будь, брат мой, великий князь и государь всея Руси Иван Васильевич. Ласку твою, когда сидел на столе в Касимове, я не позабыл и землей Казанской управлять намерен так, как ты мне наказывал. Жену, по совету твоему, взял из Ногайской Орды. И пусть наше братство станет на том еще крепче. Еще тебе хочу сказать, что повезло мне с женой: телом прекрасна и умна. А на том кланяюсь тебе, брат мой. Хвала Аллаху!»

Отряд Сафа-Гирея находился в ста верстах от Казани.

Выгнанный отовсюду и преследуемый братьями, Сафа-Гирей решил искать спасения в Казанском ханстве, которым когда-то правил.

Не задалось тогда его ханствование, он был изгнан, и, казалось, обратная дорога заросла сорной травой, но казанцы, позабыв былую немилость, восторженно встретили его у стен кремля.

Молодой Джан-Али встретил Сафа-Гирея, как доброго гостя. Парной бараниной было накормлено все его немногочисленное воинство. Лошади в конюшне стояли напоены и сыты. Сам же Сафа-Гирей, утомленный от перепалок со старшими братьями и усталый после долгого перехода, нашел приют на огромных подушках в опочивальне самого хана.

— Наложницу для почтенного гостя, — раздался в женской половине голос черного евнуха, и в покои Сафа-Гирея слуги ввели юную прелестницу.

А уже утром, усталый от любви, разнеженный мягкими пуховыми подушками, гость завел нехитрый разговор с семнадцатилетним казанским ханом:

— Спасибо тебе, брат мой Джан-Али. Уже две недели мои люди не знают покоя, а кони отвыкли от сытного корма. Я должник твой и призываю Аллаха в свидетели.

Джан-Али, как и подобает радушному хозяину, из кувшина налил гостю густого пенящегося кумыса.

— Мы с тобой друзья и должны помогать друг другу.

Сафа-Гирей сделал несколько глотков и почувствовал, как острый кумыс вскружил голову.

— Ты мне ближе, чем друг, ты мне брат! Я вынужден был покинуть Крым, чтобы спасти свою жизнь от сородичей. Каждый из них желает увидеть мою кровь!

— Здесь ты в полной безопасности, и мои слуги будут выполнять твою волю, как мою собственную, — пообещал Джан-Али.

В тот день казанский хан был по-особенному весел: шутил, смеялся; музыкой и красотой наложниц старался развеселить гостя, отвлечь от невеселых мыслей. Но Сафа-Гирей все более мрачнел, все чаще отмалчивался, и невозможно было догадаться, что пряталось в его душе. Джан-Али более не мучил гостя расспросами и отнес его настроение на счет неудач, которые щедро сыпались на него в последний год.

А Сафа-Гирей решал трудную задачу — как отблагодарить хана за радушие и гостеприимство. И только однажды он улыбнулся, не пряча красивых белых зубов, — когда дверь бесшумно приоткрылась и в комнату вошла Сююн-Бике. Она подняла руку, прикрыв лицо от жадного взгляда постороннего мужчины, и спросила у мужа:

— Ты звал меня, господин?

— Звал, — и, повернувшись к Сафа-Гирею, хан произнес: — Это моя жена. А теперь ступай, Сююн-Бике.

Женщина низко поклонилась и, пятясь, вышла за дверь.

— Она твоя первейшая жена? — спросил Сафа-Гирей, когда ханум ушла на женскую половину.

— Да, — безразличным тоном ответил Джан-Али.

Он уже не чувствовал былого любовного трепета, а на место прежних сладких переживаний пришли раздражение и досада. Брак с дочерью влиятельного мурзы закреплял союз с Ногайской Ордой. И только.

— У тебя красивая бике, — не сумел скрыть своего восхищения Сафа-Гирей.

Джан-Али только пожал плечами:

— Ты говоришь это всерьез, мой уважаемый гость?

Весь оставшийся вечер Сафа-Гирей с нетерпением дожидался утра. Изгнанник без конца вспоминал красивую женщину с тонкими изогнутыми бровями и с темными, словно глубокое лесное озеро, глазами. Первейшая жена Джан-Али…

Сафа вспоминает

Сафа-Гирей помнил эти покои с детства. Разве не он, будучи тринадцатилетним ханом, властвовал в этом самом дворце?! Разве не по его хлопку вбегала в комнату стража, чтобы исполнить любой из его капризов?

Но сегодня он здесь гость.

Сафа-Гирей осторожно взял со стола золоченый подсвечник в виде змея, извергающего пламя, и осветил комнату. Стены были выложены черным мрамором, на котором тоненькими ручейками разбегались прожилки кальцита; на колонне замысловатые арабские вензеля. Это была любимая комната первого казанского хана Улу-Мухаммеда. Здесь ничто не изменилось со времени его правления, разве только убранство стало побогаче — всюду персидские ковры и золотые сосуды. Видно, любит Джан-Али окружать себя роскошью. И жена хороша!

Сафа-Гирей вспомнил свой первый приезд в Казань. Никогда не думал связывать свою судьбу с этим городом — он был рожден в Бахчэ-Сарае и видел себя только крымским ханом, однако Аллах распорядился по-иному.

Сафа-Гирей будто снова услышал протяжные звуки фанфар, пение труб, когда их кибитка, раскачиваясь из стороны в сторону, подъезжала к стенам Казани.

Сидевший рядом Сагиб-Гирей уныло усмехнулся:

— Они думают, что приветствуют меня… будущего казанского хана… Как они ошибаются. Это казанцы встречают тебя, Сафа, — повернулся он к племяннику. — Я возвращаюсь обратно в Крым. Вчера я получил послание… Аллаху угодно, чтобы я возвратился в Бахчэ-Сарай ханом. Ты же останешься здесь ханом казанским!

— Но мне только тринадцать лет, — несмело возражал юноша.

— Самое время, чтобы начинать большие дела. Мне уже не успеть. Я слишком стар.

Так Сафа-Гирей стал казанским ханом.

Быстро взрослел — вместе с невзгодами, которые тотчас обрушились на него, едва примерил он ханскую шапку…

К стенам города, преодолев весеннюю распутицу, подступило воинство великого Московского князя Василия Ивановича. Полк левой руки в нем возглавлял претендент на казанский престол Шах-Али.

Ночь была тревожной. Каменные снаряды ухали, разбивая в щепы дубовые стены кремля. В ту ночь юный хан решил сам возглавить воинство.

— Пусть к крыльцу подведут моего скакуна. Я сам поеду встречать гяуров![13]

Бой был коротким, яростным и победным. Крики «Алла!» будоражили лесную тишь. Над деревьями, недовольно крича, разлетались разбуженные птицы. Сафа-Гирей возвращался в Казань победителем. Но как же случилось, что он потерял власть? Неужели эта ноша оказалась не для его плеч? Нет! Видно, здесь нечто другое. Тогда он был молод и доверял льстивым словам окружавших его эмиров и мурз, которые только и ждали, чтобы на казанский престол взошел его заклятый враг Шах-Али. А этот урусский посол Федор Карпов, что назвался его другом? Он занимался тем, что переманивал в лагерь князя Василия виднейших вельмож!.. Предавшие его эмиры заручились помощью могущественной Ковгоршад, которая люто ненавидела всю династию Гиреев. Вот тогда юный хан по-настоящему осознал, что кольцо ненависти вокруг него сжимается, подобно упругой пружине.

Преданный Сафа-Гирею черный евнух пришел в его покои. Он упал на колени и, ухватившись цепкими пальцами за полы ханского кафтана, горячо зашептал:

— Хан! Против тебя зреет заговор! Я знаю их планы, они считают меня своим человеком! Нечестивцы хотят согнать тебя с престола, а на твое место посадить Шах-Али. Их много! А во главе заговора Ковгоршад. Только прикажи — и я вырежу всех твоих врагов. Всех до единого! Они умрут этой же ночью. Первым умрет урусский посол.

— Нет! — возражал Сафа. — Я казню их сам. Но сначала я объявлю о своем решении народу!

— Хан мой, ты поступаешь неблагоразумно! Неужели ты не видишь, что вокруг тебя враги?!

Сафа-Гирей оставался непреклонен:

— Прежде чем я казню предателей эмиров, народ должен узнать волю самого хана!

Черный евнух развел руками:

— Завтра может быть поздно.

Ровно в полдень была объявлена воля хана. «Эмиры Булат, Чапкун Девлет, Мухаммед, мурзы Эмин, Али, Мелик, Тагир… по велению казанского хана приговариваются к смерти за измену верховной власти, за преступления против Аллаха и веры…»

Вестник ханской воли читал торжественно, только иногда отрывал глаза от бумаги, чтобы посмотреть на перепуганные лица горожан. «Даже Улу-Мухаммед не смел пойти против своих эмиров, — читал он в их глазах. — А этот мальчишка? Не много ли он себе позволяет?!»

А когда наконец воля хана была объявлена и стража с площади разбрелась по улицам, чтобы наказать непокорных карачей,[14] ко дворцу, беспрепятственно минуя охрану, подошел Булат Ширин. Его род принадлежал к высшей знати Казанского ханства.

— Где этот мальчишка?! Пусть выйдет сюда, я выстегаю его розгами, если больше уже некому проучить его! Появись передо мной, если ты не трус!

Ворота дворца распахнулись, и в сопровождении евнуха во двор спустился казанский хан. И вот они встретились — доверчивая молодость и закаленная в дворцовых интригах зрелость.

Зрелость улыбнулась:

— Ты не трус… Что ж, я сохраню тебе за это жизнь! Не хочу проливать даже каплю чингизидовой крови! А ты, — ткнул он пальцем в грудь евнуха, — умри!

И тотчас к черному евнуху подбежала дворцовая стража, и через секунду его курчавая с сединой голова покатилась по желтому песку.

Воспоминания не прибавили радости: слишком много хану пришлось пережить в юности. И вот теперь Сафа-Гирей вернулся в Казань.

День отпущения грехов

Под утро, когда город еще пребывал в грезах, дворец был разбужен коротким воплем. Воздух резанула тонкая упругая сталь, и в полутемных длинных коридорах ханского дворца вновь установилась тишина. Никому и в голову не пришло, что это умирал десятник дворцовой стражи.

— Кто смеет беспокоить хана и моего гостя?! — раздался грозный оклик Джан-Али.

— Успокойся, любезный, это я, — произнес Сафа-Гирей как можно мягче. — Лучше отведай вот этого кумыса, — предложил он Джан-Али глубокую пиалу.

Хан посмотрел на своего гостя. Почему он боится Сафа-Гирея? Ведь тот всего лишь изгой.

Джан-Али улыбнулся и, взяв пиалу, небольшими глотками стал пить терпкий напиток. Кумыс теплой волной расходился по всему телу. Джан-Али прикрыл глаза, в тот же миг тонко просвистела булатная сталь и обезглавленное тело казанского хана рухнуло на пол, обильно заливая кровью дорогие персидские ковры — подарок турецкого султана.

— Приказ султана Сулеймана исполнен, — сказал Сафа-Гирей вошедшим янычарам, — и пускай посланники ханской воли объявят народу, что в Казани новый господин — Сафа-Гирей. Надеюсь, что народ еще не позабыл меня.

Стража поклонилась и, пятясь, вышла.

Хан посмотрел на голову Джан-Али и широкой пятерней сгреб волосы бывшего правителя. Голова полетела в угол. Раздался глухой стук.

Проснулся он с легкой совестью. Наступил праздник Рамазан, в этот день отпускаются грехи. А стало быть, Всевышний простил ему убиенного Джан-Али.

Сафа-Гирей вышел в город после утренней молитвы. О новом хане уже знала вся Казань. Первыми свое почтение Сафа-Гирею выразили эмиры, дружной толпой они подошли к нему и поприветствовали:

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, будь же ханом на земле Казанской и правь щедро и счастливо!

— Я принимаю вашу волю, народ казанский, — милостиво согласился новый властелин.

Со своим утверждением на ханство Сафа-Гирей тянуть не стал. В тот же вечер по древней традиции казанских ханов его пронесли на большом ковре по кругу в соборной мечети, после чего сеид[15] произнес молитву, и Сафа-Гирей стал править.

— Да одобрит Аллах старания наши во имя его! — поздравляли правоверные друг друга с новым ханом и с великим Рамазаном.

Переписка высоких господ

Мурза Юсуф не находил себе покоя. Все его мысли были о Сююн-Бике, которая посылала отцу из Казани письма, полные жалоб.

— Она много плачет, — говорил его посол в Казанском ханстве. — А еще она закрывается в своих покоях и никуда не желает выходить. Джан-Али, зять твой, все больше балует и ласкает новых жен и молодых наложниц. Из Кафы ему с каждым караваном привозят юных девственниц. Он совсем забыл нашу Сююн-Бике, его уже не прельщают ее красота и молодость.

Юсуф все больше хмурился, выслушивая посла. Разве такой участи желал он для своей любимицы?

— Он не любит мою дочь, — объявил наконец мурза. — А значит, не уважает и меня. А вместе со мной и всю Ногайскую Орду! Я соберу войско и пойду на этого мальчишку войной! Он навсегда запомнит, кто такой ногайский мурза Юсуф.

Но, подумав и поостыв, Юсуф отправил осторожное письмо мужу своей дочери: «Брат мой и зять Джан-Али, казанский хан, слышал я от людей своих, что дочь мою ты не чтишь, не ласкаешь и относишься к ней хуже, чем к остальным женам. Она все больше одна, сидит в тоске, запершись в своих покоях. Прошу тебя: люби ее крепко, и тогда будет всегда мир между нашими народами. Слава Всевышнему!»

А в Москву хитрый мурза Юсуф отослал другое письмо: «Брат мой Иван Васильевич! Джан-Али — враг Руси. Темное дело против твоих земель затевает. Известно мне от моих верных людей, что коварен он и душой нечист. Держался бы ты с ним построже. Ты бы с Казанского ханства призвал его к себе и отправил в Касимов».

Письмо мурзы Юсуфа застало Ивана Федоровича Овчину в Боярской думе. Думный дьяк[16] с почтением протянул ему послание и молча ждал распоряжений.

— Пшел отсюда, дурак! — коротко распорядился Овчина и, сверкнув глазами на притихших бояр, сорвал огромную печать с бегущим волком и углубился в чтение. «Темнит татарин. Видно, дело какое надумал. Никогда не знаешь, чего и ждать от него».

Иван Федорович после смерти великого князя Василия Ивановича сделался полноправным хозяином во дворце. Уже и не любимец государя, а сам государь! Даже Шуйские до земли ломали перед ним шапку из боязни нажить опасного врага. Но Овчине оказалось этого мало.

— Был бы познатнее, может, и на великокняжеское место бы сподобился, — часто сокрушался он. — А так что? Хахаль государыни! Баба-то она ничего, крепка! И влюбчива шибко! Вот ежели бы дите получилось, быть может, тогда и церковь на брак благословила! А так?..

Думал ли Иван Федорович, что так близко подле трона сидеть доведется? Полагал ли, что грамоты иноземных государей читать будет? А сама великая княгиня с него сапоги стаскивать станет?

Бояре молча ждали, когда Овчина оторвется от письма. А он, оглядев думское собрание и едва задержав взгляд на государыне, сидевшей подле малолетнего сына, заговорил:

— Пиши, дьяк, грамоту ногайскому мурзе Юсуфу… «Брат мой… Джан-Али нами любим, я ему доверяю, а людям своим не верь, ибо язык их поганый лжет!»

Иван Васильевич, трехлетний великий князь и государь всея Руси, на высоком престоле восседал в Боярской думе. В палатах было душно, и самодержец заскучал и запросился к матери на колени. Устыдил его дядя, князь Андрей:

— Не положено великому государю дела важные бросать, ты бы уж досидел с нами, Иван Васильевич. Письмо мы татарам в Ногаи пишем.

Государь перестал хныкать и, набравшись терпения, добросовестно отсидел в жаркой палате еще часа два.

Мурза Юсуф на том не успокоился, постарался чем мог облегчить участь дочери: через верных ему людей подстрекал казанцев избавиться от нежелательного хана, а Сююн-Бике предлагал вернуться в Ногаи. Бике отвечала отцу отказом, письма ее всегда были коротки: «Моя судьба — судьба мужа! Если мне плохо, значит, так угодно Всевышнему!»

И вдруг из Казани пришла весть — ставленник великого князя Василия, Джан-Али, убит, тамошние русские купцы — кто погублен, кто ограблен.

Иван Овчина, обратив взор на непокорного восточного соседа, слал в Казань сердитые письма: «Пишет тебе великий князь и государь всея Руси Иван Четвертый Васильевич. Ты почто убил брата моего царя казанского Джан-Али?! Почто побил до смерти купцов русских, торгующих рыбой, сукном да мехами?! А посла нашего боярина Морозова в темнице держишь?! И почему без дозволения моего на казанский престол сел и миру нашему урон наносишь?! Сказано тебе было, что Казань есть земля Русская!»

Рассерженный Сафа-Гирей топтал грамоту ногами, гонцов отправлял в зиндан и тут же слал московскому государю ответ: «Никогда не была Казань улусом урусским. Сами казанцы своей землей правили и далее править будут! А первым казанским ханом был Улу-Мухаммед. А купцов твоих я по делу наказал — пусть не ступают на земли казанские без соизволения нашего!»

Ночью обезглавили русского посла Морозова. Голова была насажена на кол, а курчавую, некогда ухоженную бороду во все стороны лохматил ветер.

Оставив на время ливонские дела, Иван Овчина стал спешно собирать полки для похода на непокорные татаровы земли.

А Сафа-Гирей уже пересек границы русских владений, с немногим воинством дошел до Нижнего Новгорода. Полон оказался богатый — в Казань уводили красивых девушек, которые скоро должны были пополнить гаремы эмиров. Понукаемые нагайками, оставляли свои села крепкие отроки, за которых в Кафе давали хорошие деньги.

После побега Сафа-Гирей на время затаился, спрятав свое воинство за дубовыми стенами Казани. Под угрозой ответного выпада со стороны московского государя хан слал послов в Крым и Ногаи. Он призывал к объединению, чтобы пройтись по урусским землям новым, всепожирающим пламенем. Крымский хан Сагиб-Гирей ответил согласием на призыв племянника и поспешил отправить гонцов в Порту, чтобы заручиться поддержкой самого султана. Ногайский мурза Юсуф помалкивал. Старик не мог простить самозваному хану убийства своего зятя. Да и не те времена, чтобы ссориться с сильным северным соседом.

Тогда Сафа-Гирей отправил к Юсуфу Булата Ширина.

— Скажи ему, — наказывал хан своему эмиру, — что целу?ю ступню его и прошу прощения за убитого зятя. А дочь его Сююн-Бике стала моей старшей женой.

Виднейший ногайский мурза развлекал себя соколиной охотой. Он наблюдал, как сокол взмыл вверх и, едва качая крыльями, совершил круг, высматривая дичь. А потом, сложив крылья, пернатый хищник рухнул с высоты в бездну. И когда до земли оставался только миг, чтобы разбиться о каменную твердь, он расправил крылья и вонзил когти в серую шею рябчика.

Юсуф остался доволен. Любимый сокол порадовал его сполна. Эту птицу он назвал ханом Иваном.

«Вот так приручить бы и настоящего хана Ивана, чтобы сидел он у меня на руке и по малейшему движению пальца кидался на врагов».

— О, могущественнейший из смертных, — оторвал его от мыслей государственной важности вкрадчивый голос эмира Булата, — казанский хан повелел поклониться тебе до земли и передать вот это послание.

Эмир задержал поклон и передал мурзе письмо.

— Читай! — коротко распорядился Юсуф.

— «…Урусский государь слаб, он ведет войну с Ливонией и давно забыл о своих восточных границах. Настало время, чтобы нам объединиться и дойти до самой Москвы! И пускай урусы платят нам дань, как это было при славном Улу-Мухаммеде!»

Юсуф слушал внимательно. Письмо выдержано в уважительных тонах, и если бы не знать, что оно от человека, который убил его зятя, то можно было бы подумать, что послание написано другом.

— Значит, ты говоришь, что Сафа сделал Сююн-Бике старшей женой? — размяк малость мурза.

— Да, великий. Он обожает твою дочь.

Никогда и никого Юсуф не любил так нежно, как свою младшую, Сююн-Бике.

— Хорошо… письмо в ответ я писать не стану. Передай ему на словах, что вижу в нем брата. Все!

— А как же помощь, могущественнейший из смертных? — осмелился спросить Булат.

— Помощь? Аллах поможет!

В Москву мурза послал гонцов с заверениями в вечной дружбе и в готовности оказать разумную помощь против самозваного казанского хана.

— Хитер Юсуф, ой как хитер, — рассуждал Сафа-Гирей. — Пусть будет так! Лучше худой мир, чем добрая ссора!

В это же время в Казань из Турции прибыли послы. Сулейман Законодатель предлагал свою помощь в борьбе с неверными. «Но Казань должна быть включена в состав Османской империи!» — потребовал он.

— Лучше далекая Турция, чем близкая Москва, — решил Сафа-Гирей и принял турецких послов не как господин, а как подданный. — Видно, так угодно Аллаху, чтобы Казань стала улусом Турции.

Турецкий посол, бывший янычар, а теперь доверенное лицо султана, согласно закивал головой:

— Разве московскому царю тягаться в могуществе с самим Сулейманом Кануни?!

А в пятницу, во время хутбы,[17] муллы поминали в своих проповедях нового господина Казанского ханства.

Месяцем позже из Османской империи прибыл большой отряд янычар и под победные звуки фанфар вошел через Ханские ворота в город. Далекие волжские земли были присоединены к владениям турецкого султана.

Сулейман Великолепный отписал в Москву сердитое письмо самодержцу Ивану Четвертому Васильевичу, в котором требовал оставить земли татарские. «Ибо, — гласило послание, — Казань есть улус Османской империи, и если ты надумаешь на него войной пойти, станешь и нашим врагом!»

Князь Овчина еще раз перечитал письмецо и, посмотрев на дьяка, правившего гусиное перо, твердым голосом произнес:

— «Сулейману Великолепному, брату моему…» — Подумав, Иван Федорович сказал: — Нет, брата вычеркни…

Дьяк макнул остро отточенное гусиное перо в чернильницу и густо замазал слово «брат».

— «…Никогда Казань не была улусом турецким, — продолжал Овчина, — и не будет им и впредь! А была всегда Казань улусом Русского государства. Тому и быть! Ханы казанские у великого князя и самодержца всея Руси всегда соизволения спрашивали, прежде чем на царствие сесть, а потому не думай о казанских землях и помышлять…» Передай это послу турецкому… Видеть не хочу его рожу! И пускай едет в свою Османию, а то ненароком и передумать могу. Давно у нас палачи без работы стынут.

Думный дьяк вручил послание турецкому послу. А тот, спрятав грамоту за пазуху, не знал, что увозит из Москвы незавидную судьбу.

Разговоры начистоту

Сафа-Гирей пожелал увидеть Сююн-Бике только через месяц после смерти Джан-Али. Первейшая жена вошла в покои хана в дорогих шелках, украшенных золотом и жемчугом.

— Садись рядом, — ласково попросил хан.

Женщина покорно опустилась на край широкого ложа. Она не смела поднять глаза на своего повелителя, и длинные ресницы закрывали половину лица.

— Любила ли ты Джан-Али? — попытался вызвать Сафа-Гирей первейшую жену на откровенный разговор. — Этот вопрос важен для меня как для мужчины… Лишь только потом я твой господин.

Сююн-Бике посмотрела на хана: глаза слегка раскосые, волосы густые и черные, только у левого виска осторожно вкралась небольшая прядь седых волос. Сююн-Бике вдруг почувствовала в себе что-то новое, ей захотелось коснуться этой белой отметины. Она даже подняла руку, но вовремя остановилась. «Как он красив! Счастливы женщины, которых он любит… Хан меня сделал старшей женой, а я еще ни разу не принадлежала ему».

Сафа-Гирей скинул с себя халат и лег поверх мягких покрывал. Широкая грудь хана была обнажена, на ней, у самого сердца, на золотой цепочке застыл огромный изумруд. Сафа поймал взгляд Сююн-Бике и понял его по-своему. Он снял с себя изящную вещицу и протянул женщине:

— Это мой подарок тебе. Так где же твой ответ?

— Я не любила Джан-Али, — просто произнесла Сююн-Бике. — Он был моим мужем только первую неделю, потом охладел к моему телу и женился еще два раза.

— Говорят, он просто боялся твоей красоты. Слишком ничтожен был Джан-Али в сравнении с тобой!

Сафа-Гирей коснулся пальцами плеча Сююн-Бике. Она потянулась к нему всем телом. Сафа гладил ее волосы, ласкал губами лицо, плечи, грудь… Женщина отвечала такой же обжигающей лаской, а потом их тела слились воедино…

До Сююн-Бике первейшей женой Сафа-Гирея была Манум — из знатного и влиятельного рода Ширии. Она гордилась тем, что вела свою родословную от Батыя: голову носила высоко и держалась высокомерно даже с сестрами — младшими женами Сафа-Гирея. Все знали, что в случае смерти нынешнего хана старший ее сын Булюк должен унаследовать казанский престол. Но теперь для мурз и эмиров Манум перестала существовать, все их внимание было перенесено на любимую жену хана. А Сююн-Бике уже распоряжалась во дворце по праву бывшей и настоящей хозяйки. Остальные жены завистливо смотрели ей вслед и зло переговаривались на женской половине:

— Она завладела сердцем нашего повелителя. Видно, Сююн-Бике поит его каким-то зельем, а иначе почему он забыл других жен?! Сафа-Гирей охладел к наложницам, не желает смотреть их танцы, а все свое время проводит в обществе Сююн-Бике.

— Она хочет родить сына и сделать его наследником казанского хана? О Аллах, покарай эту бесстыжую! — молилась Манум. — Аллах, сделай так, чтобы я увидела своего сына Булюка казанским повелителем.

Казань волнуется

Шло время. Казань укрепляла свои западные границы. Осторожнее к восточному соседу стала относиться великокняжеская Русь. А в Казань, в услужение к Сафа-Гирею, из Крыма потянулись его близкие и дальние родственники.

Казанцы теперь не без печали вспоминали Джан-Али. Он был молод, доверчив и неопытен, но из него мог бы получиться хороший хан. О нем сожалели, печалились и тайком поминали в молитвах. Сафа-Гирей приблизил к себе выходцев из Крыма, которые оттеснили здешних эмиров и мурз. Даже казанские карачи не пользовались таким влиянием, какое имели вновь прибывшие из Крыма худородные огланы.

Крымчане держались особняком, сторонились казанских карачей и недальновидно пренебрегали их дружбой. Казанцы платили им тем же и вели с ними скрытую борьбу, стараясь заполучить расположение Сафа-Гирея. Крымские эмиры нашептывали казанскому хану о предательстве карачей. Жалобы падали на благодатную почву. Сафа-Гирей не мог забыть пережитого позора, когда он был изгнан из Казанского ханства. И вот сейчас, утвердившись на престоле, Сафа пестовал старую обиду.

— Они предали меня один раз, предадут и второй… — сказал как-то хан и стал долго перечислять своих недругов, стараясь не пропустить никого. Среди этого множества имен были знатные эмиры, карачи, уланы,[18] муллы. Иногда он замолкал, потом вспоминал кого-нибудь еще, и список его пополнялся новыми именами. — Все они на рассвете должны умереть. И созвать весь народ, пускай он посмотрит на казнь вероотступников!

Стоявший рядом с ханом мурза Фараби попытался возразить:

— А не слишком ли велик список?

Хан посмотрел на него и объявил:

— Запишите еще в этот список и мурзу Фараби.

Тот приложил руки к груди и изрек:

— Я умру за тебя с радостью, великий хан!

В ту же ночь все «неверные» были схвачены и брошены в зинданы. А Сафа-Гирей вышел к подданным на площадь и заговорил, подогревая толпу словами из Вечной книги:

— Все, что я делаю, идет от воли Аллаха! Хвала Аллаху, господу миров, милостивому, милосердному, властелину в Судный день! Тебе мы поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, кого ты облагодетельствовал. На тех, которые находятся под гневом, и на заблудших!..

Рассерженная толпа с криками «Аллах акбар!» растеклась по узким улочкам города. И полилась кровь.

Ковгоршад закрылась в своих покоях и, воздавая хвалу Всевышнему, просила, чтобы беда обошла стороной. Сафа-Гирей так и не отважился предать смерти старейшую бике.

Утром следующего дня Ковгоршад отписала в Москву послание «брату своему и господину» Ивану Четвертому Васильевичу. «Казанский хан Сафа-Гирей все более свирепствует, — писала бике, — правоверных и неверных хватает без разбору и много! Мурз знатных и людей простых. Среди прочего народа много и твоих верных слуг».

А во дворе ханского дворца шли приготовления к казни. Ковгоршад прильнула лицом к окну. Внизу толпился народ. Казнь затягивалась. Солнце стояло высоко и палило нещадно. Палачи о длинные кожаные ремни правили узкие сабли. Среди обреченных бике рассмотрела и Махмуда. Он держался спокойно и, казалось, не страшился близкой смерти.

Ковгоршад застонала от боли:

— Они хотят расправиться со мной, казнив Махмуда.

Он рос при дворце Ковгоршад, находился в услужении у хана и был одним из немногих доверенных лиц бике. Но прошел не один год, прежде чем немолодая уже госпожа обратила внимание на робкого подростка. Он опускал свои большие карие глаза, когда Ковгоршад останавливала его посреди двора, и отвечал застенчиво:

— Слушаю, бике.

Только много позже она поняла, что за внешней робостью прятался далеко не юноша. А любовь его к Ковгоршад была так же горяча, как пар из кипящего казана.

Через час, по ленивому движению руки Сафа-Гирея, палачи рубили головы казанским эмирам, которые тут же насаживали на колья и показывали собравшейся толпе.

Махмуда казнили последним. Палач, словно раздумывая, закрыл глаза и помолился Аллаху. Вороненая сталь заиграла на солнце тонкими бликами. А потом палач с размаху опустил клинок…

Ковгоршад закрыла ладонями глаза.

— Не прощу! — Из ее груди вырвался стон. — Не прощу!

В одну из глухих ночей сторонники Ковгоршад собрались в ее дворце. Первой решила высказаться сама бике.

— Сафа-Гирей не простил своего прежнего изгнания и мстит за это казанцам. Из Крыма он призвал родственников, которых возвысил над нами. Они бесчинствуют и грабят наш народ. Он считает Казань своим улусом. Его действия не угодны Аллаху. Он должен заплатить за смерть казанцев!

Мурзы одобрительно кивали. Бике права во всем. Слишком часто в Казани льется кровь безвинных. Хан чересчур дерзок. Он не признает над собой суда и вольно распоряжается судьбами и даже жизнями эмиров. А земли убитых сановников хан забирает себе в казну и раздает мурзам из Крыма. Младшие сыновья эмиров по его воле делаются нищими. Нет уверенности в том, что завтра кто-нибудь из присутствующих не отправится вслед за казненными…

— Эти Гиреи ведут себя на земле Казанской так, словно они являются истинными хозяевами ханства! Сегодня они уничтожили наших друзей, завтра уничтожат нас! — страстно продолжала Ковгоршад. — Мы не можем и не должны смириться с засильем Гиреев. Нужно скинуть с себя это ярмо, только тогда мы сможем вздохнуть свободно, только тогда наш народ почувствует облегчение.

— Но что ты предлагаешь, дорогая бике? — спросил эмир Чура Нарыков.

— Я предлагаю обратиться за помощью к западным соседям, к московскому властелину Ивану.

— Из одной кабалы в другую, уважаемая бике? — произнес Булат Ширин. Потом, подумав, добавил: — Впрочем, у нас просто нет другого выхода, надо просить помощи у урусского хана.

— Я уже написала ему и получила ответ, — сказала Ковгоршад. — В послании он назвал меня своей сестрой и ответил, что сможет помочь и оружием, и войском, если мы сами начнем сгонять Сафа-Гирея с ханства.

— Твоей мудрости, бике, нет предела, — вздохнул Чура Нарыков, — но кто станет на ханство после Сафа-Гирея? Не стало бы еще хуже!

— Пусть же будет на казанском престоле с разрешения московского государя наш бывший хан Шах-Али. А там Аллах подскажет нам, как быть дальше.

Казни действительно продолжались. «Вероотступникам» рубили головы еще целую неделю. Казанцы, устав от крови и страшного зрелища, уже не желали идти к ханскому дворцу, где на кольях, в назидание другим, торчали головы казненных.

Крымский отряд — личное воинство Сафа-Гирея — обходил дома горожан и силой вытаскивал их на площадь. Глашатай забирался на высокий дощатый помост, еще не успевший просохнуть от крови, и выкрикивал волю всемогущего хана:

— Так будет с каждым, кто посмеет пойти против Сафа-Гирея. Казанцы, правоверные, посмотрите вокруг! Нет ли среди вас того, кто возводит крамолу и хулу на великого хана?! Скажите нам, и тем вы поможете делу пророка!

Собравшиеся помалкивали и желали одного — быстрейшего завершения казни, чтобы разойтись по домам и задобрить Аллаха долгой молитвой. А оставшиеся в живых эмиры давали себе клятву, что покинут жестокую Казань.

Под покровом ночи карачи оставляли земли предков и, полагаясь на помощь Всевышнего и расположение великого князя и самодержца всея Руси Ивана Васильевича, ехали в Русское государство.

Великий князь Московский

В последний год своего правления великая московская княгиня Елена Глинская сильно хворала. Часто ездила на богомолье в монастыри, но болезнь не отступала.

— За грехи, видно, Бог меня карает, — вздыхала великая княгиня, — видно, теперь уже не замолить их. Мало мне этой жизни осталось…

Скоро Елена Васильевна и вправду тихо почила, оставив на попечение боярам малолетнего сына. По Москве упорно ходил слух, что государыня была отравлена.

— Вот и мучилась она все это время, бедняжка, — жалел ее простой люд.

По сердцу приходился людям ее незлобивый нрав, да и щедра была милостыня, раздаваемая ею на Пасху. Бояре же, наоборот, встретили смерть великой княгини как избавление, говорили о ней худые слова, не стесняясь даже присутствия малолетнего государя.

Умер в заточении и прежний всесильный правитель Руси князь Иван Овчина, и приблизились к трону другие бояре.

— Ты Шуйских держись, — поучал самодержца старший из братьев Шуйских Василий. — Мы тебя в обиду не дадим.

Иван Васильевич помалкивал, но все более тяготился боярской дружбой, а когда его ненароком обидел младший из братьев Шуйских — Андрей, он натравил на боярина псарей, которые лихо метелили его ногами, пока из горла у князя не пошла кровь.

— Убили? — в страхе отшатнулись псари и с надеждой поглядели на малолетнего самодержца: государь-то с ними? Не оставит своих холопов в беде?

Иван Васильевич и сам поначалу оробел. Где это видано, чтобы боярина насмерть забивать? Да на людях! А потом махнул рукой:

— Пусть так и будет…

Великий князь Иван рос непослушным да озороватым. Все ему сходило с рук. То и понятно — кто же посмеет государя наказывать. Да и памятен был случай с боярином Андреем. И государь все более своевольничал: в праздники вместе с детьми знатнейших бояр давил на базарах конями зазевавшийся люд.

Любил Иван Васильевич и кулачные бои. Немногие могли устоять супротив подростка-самодержца. Хоть летами молод, а кулаком разил наповал.

Наконец строгую опеку над Иваном установил митрополит Макарий, который научил его проводить долгое время в молениях и слушать песнопения. А как только государю исполнилось пятнадцать лет, дал благословение на брак.

— Авось с женитьбой дурь-то и пройдет, — говорил митрополит, — да и сам ты хозяином на Руси будешь. Без оглядки на бояр править начнешь.

Иван Васильевич так и сделал, скоро женившись на скромной девице Анастасии Романовне Захарьиной. Но дела государевы его по-прежнему интересовали мало.

А митрополит Макарий все вздыхал:

— Видать, женитьба государю впрок не пошла, — и уже с надеждой: — Ничего, подрастет, благоразумнее станет!

«На татар Идти надобно!»

На татаровом подворье,[19] близ дворца, все чаще останавливались мурзы. Приезжали просить защиту и опеку от казанского хана Сафа-Гирея. Митрополит Макарий раздоры между казанцами счел признаком хорошим.

— Только для начала города надо ставить около земель татарских, — поучал Макарий молодого государя, — как при отце твоем Василии было и при матушке Елене, царствие им небесное… А в них монастыри должны стоять, дабы служили они оплотом веры Христовой и были стражами для земли Русской от басурман и язычников. А пришедших татар ты не томи, сажай на земли богатые и деревни давай в кормление. Они же пускай тебе за хлеб твой служат верой и правдой.

Иван, молча, послушным отроком, внимал речам духовника. «Что ж, может быть, так оно и нужно, коли об том сам Макарий речь заводит».

— И бояре, сын мой, тебе об том же самом скажут. На татар идти надобно! Из полона народ русский освободить, который, словно скот бессловесный, в рабстве томится. А Христос тебе за это воздаст и своим покровительством не оставит, — продолжал напутствовать Макарий. — На вот… целуй святой крест, что в этот же год на Казань пойдешь.

Иван Васильевич размашисто перекрестился и тронул губами золотое распятие.

— Вот так оно, сын мой. Все к добру это делается. За веру православную стоять надо. А я молиться за тебя буду Деве Марии — заступнице земли Русской.

В тот же год, по весне, великий князь и государь всея Руси Иван Васильевич затеял поход на Казань. Провожал его до ворот Спасских сам митрополит Макарий.

— Дети мои, — говорил святейший, — благословляю вас на подвиг великий, на бой с супостатами. Не посрамите клинков своих славных и дела нашего православного. Благословляю вас на битву достойную, как когда-то Сергий Радонежский благословлял пращура нашего Дмитрия Донского на битву с Мамаем, где добыта была слава для земли Русской, а нам спасение. Будьте же достойны этой чести!

Войско слушало митрополита, преклонив колени. Стоял на коленях и Иван Васильевич. Наконец он поднялся, отряхнул налипшую глину.

— Спасибо тебе, Макарий, за слово напутственное. Пойдем мы… С Богом! — перекрестил великий князь спрятанную в железную броню грудь.

Огромное Иваново войско, позванивая железом, покидало Москву, и было в этом звуке что-то щемящее, прощальное. Макарий смахнул с глаз скупую слезу и трижды перекрестил удаляющуюся рать.

— Убереги, Матерь Божия, детей своих от погибели. Дай-то Бог вернуться с честью, — просил старец.

Ханум Ковгоршад

О продвижении войска Ивана Васильевича Сафа-Гирей уже знал. Многочисленные дервиши[20] стучали кривыми палками в дворцовые врата и требовали свидания с самим ханом.

Сафа-Гирей спокойно выслушивал дервишей и отправлял отряды к границам ханства.

В это время в городе началась смута. Казанцы, недовольные ханом, открыто выступали против него на площадях города.

— Сафа-Гирей не любит казанский народ! — раздавалось из толпы. — Он приблизил к себе крымских эмиров, раздал им все земли! До каких пор мы будем терпеть в Казани засилье Гиреев?

— Дайте высказаться мне, служителю Аллаха! — попросил невысокий мулла.

Вокруг сразу же примолкли, все взгляды были устремлены на слегка сутулую фигуру в темном долгополом одеянии.

— Мы слушаем тебя, учитель, — раздались почтительные голоса.

Когда стало тихо совсем, мулла заговорил:

— У нас единый Бог, что в Крымском ханстве, что в Казани. Имя ему вечное… Аллах! Но Сафа-Гирей не знает и не любит народ, которым правит, не знает его обычаев и не имеет сострадания к единоверцам! Крымские эмиры и мурзы наполнили Казанское ханство и ведут себя здесь так, будто они истинные хозяева! А кто же мы?! Гореть же Сафа-Гирею за прегрешения перед единоверцами и Аллахом в аду и корчиться в страшных муках, а вместо кумыса пить ему расплавленное железо! Не должно быть ему места и на земле Казанской!

Толпа взорвалась проклятиями. Из окон своего дворца ханум Ковгоршад видела все, что происходит на площади. Обезумевшую толпу теперь не остановить. Люди выкрикивали проклятия, угрозы в адрес хана, размахивали руками. Потом живой людской поток распался на многие рукава и потянулся по кривым улочкам в сторону дворца казанского правителя.

— Пусть же теперь Сафа-Гирей поймет, что на нашей земле он только гость. Все, что окружает его, принадлежит нам и Аллаху, — заговорила мудрая бике. — Теперь ему только одна дорога — в Крым!

Стоявший рядом Чура Нарыков прильнул к окну и мягко возразил ей:

— Но Сафа-Гирей еще очень силен! Он может выявить всех наших людей и казнить их! А восстание просто раздавить!

Разгневанная толпа все ближе подступала к высоким каменным стенам, за которыми прятался ханский дворец.

На стенах появились посланники ханской воли.

— Хан требует, чтобы вы все разошлись по своим домам! Неповиновение — смерть! — громко крикнул один из них. Но голос его утонул в бранных выкриках.

Из толпы тонко дзинькнула стрела и, сковырнув щепу, врезалась в свежий тес.

— Что они делают, безумцы?! — вскричал сеид Кулшериф. — Сафа-Гирей выпустит на них свое войско!

Кулшериф попробовал образумить разбушевавшуюся толпу. По крутой долгой лестнице поднялся он на высокий минарет. Внизу колыхалось и шумело людское море. Сеид прижмурил подслеповатые глаза, посмотрел вниз и заговорил:

— Братья мои, единоверцы! Выслушайте меня.

Кулшерифа заметили, и скоро вокруг величественной мечети воцарилась тишина. Сеид старался говорить громко, его должны услышать все.

— Это я вам говорю, один из потомков Мухаммеда! Опомнитесь, братья мои! Что же вы делаете?! Вы поступаете неразумно и на радость проклятым гяурам! Вот кто будет ликовать над нашим несчастьем! Вспомните слова из Великой книги, имя которой Коран! Самой правдивой и самой главной книги на земле! Коран говорит о верующих, которые выполняют завет Аллаха и не нарушают обещания, о людях, которые терпели, стремясь к лику своего господина и простаивая молитву. Только для них сады вечности! И ангелы войдут к ним через дверь и скажут: «Мир вам за то, что вы терпели!» Так говорит Коран, так будьте же, люди, терпеливы до конца и снисходительны к ошибкам чужим, и вы дойдете и до своих ошибок. Заклинаю вас Аллахом, ибо нет ни на земле, ни на небе другого Бога, кроме него! Отступите же от стен дома господина вашего хана Сафа-Гирея! Дайте же мир его дому!

На некоторое время внизу сделалось тихо. Все замерло.

Впалые щеки сеида омочили слезы. Он плакал и не стеснялся своей слабости. На площади чувствовалось замешательство. Ведь словами сеида говорит сам Аллах.

— Сафа-Гирея! Сафа-Гирея! — закричали вдруг внизу.

Сеид еще некоторое время оставался на минарете, а потом, забытый всеми, стал спускаться вниз. Казанцам был нужен только хан.

Отряд крымских уланов уже собрался во дворце, и холеные чуткие кони беспокойно переступали с ноги на ногу. Всадники легким похлопыванием по холке пытались успокоить животных. Не время еще, не время… А ханский дворец уже был взят в плен, и людское море, колыхающееся внизу, требовало немедленной расправы.

Сотник, стоявший рядом с ханом, видел, как Сафа-Гирей все более менялся в лице. Разве может он простить такое унижение, это не в его характере! Эмиры расставались с головами и за меньшие прегрешения.

— Народ хочет меня видеть?.. Что ж, я выйду к нему, — наконец произнес Сафа-Гирей.

— Ты должен себя беречь, великий хан, — попробовал удержать его сотник.

— Я выйду к ним! — повысил голос правитель Казани. — Иначе меня могут счесть за труса.

Сафа-Гирей поднялся на стену, быстро пошел по длинным деревянным галереям. Через узкие бойницы он рассмотрел на площади неспокойный казанский народ.

«Быть изгнанным из Казани дважды… Нет! Во имя Аллаха милостивого, милосердного!»

Он распрямился во весь рост, и вся Казань увидела хана, как и прежде, всемогущего, не знающего сомнений. Толпа вновь затихла. И в этом затишье Сафа-Гирей уловил уважение к своему ханскому титулу и к крови чингизидов, которая бурлила в его жилах.

— Казанцы! Народ мой! — заговорил Сафа. — Ответьте мне, чем я обидел вас?! Я ли не был вам братом и отцом?! Я ли не был вам справедливым судьей и слугой?! — Хан возвел руки к небу. Он чувствовал, что его слова достигают цели. Нужно еще одно усилие, и народ поймет его. — Я был вам опорой от проклятых гяуров, которые тянут свои нечестивые руки к нашим землям! Так что же случилось? Я вас спрашиваю?!

Собравшийся на площади народ взволнованно загудел. Ведь прав хан, добра он им желает, веру в Аллаха от посягательств неверных хранит.

— Грешны мы перед тобой, Сафа-Гирей! — раздался с площади одинокий голос.

Еще мгновение — и народ разразится воплями раскаяния.

Но тут по площади пробежал ропот: «Сама Ковгоршад говорит!» Единственная оставшаяся в живых из славного рода Улу-Мухаммеда.

— Братья мои! Враг Сафа-Гирей вам и всему ханству нашему! Вспомните, не по его ли приказу были убиты отцы и братья наши! Не он ли обложил вас непомерными налогами, не при нем ли казанец стал чувствовать себя чужим в собственном дворе?! А земли ваши разве не он отдал на откуп крымским мурзам?! А кому достаются лучшие пастбища?!

Вокруг Ковгоршад почтительно расступались. Грязные халаты дервишей не должны касаться святого одеяния самой Ковгоршад.

— Уходи прочь, Сафа-Гирей, с нашей земли! Казанцы, разве хан любит нашу землю так, как любим ее мы? — простирала она руки к собравшимся. — Лучшие наши сыновья и братья погибли не на поле брани, а под саблями палачей!

Народ слушал ее взволнованную речь молча. Грех прерывать бике криком, пусть даже он рвется из самой груди.

Сафа-Гирей улыбнулся, и стоявшие рядом мурзы переглянулись, зная, чего стоит эта улыбка хана.

— Складно говоришь, бике! Ой как складно! Личины наконец сброшены, теперь мы с тобой по разные стороны, Ковгоршад!

Сафа-Гирей спрятался за стенами и, чуть пригибая голову, пошел ко дворцу, минуя низкие дощатые галереи.

— Разогнать толпу на площади! — бросил он на ходу есаулу. — И никого не жалеть! — Потом он приостановился, немного подумал и добавил: — Сделать так, чтобы Ковгоршад больше не было.

Улан посмотрел вслед ссутулившейся фигуре хана. Сафа-Гирей должен оглянуться и отменить свой приказ. Но хан уже входил в дверь. «Остановился!» — с надеждой подумал есаул. Хан действительно слегка замешкался у дверей, а потом скрылся за высокими резными воротами.

Удивление на лице улана сменилось решимостью действовать. Разве кто из смертных осмелится нарушить приказ хана?

— Разогнать толпу и никого не жалеть… — Есаул помедлил, еще есть время, чтобы не допустить непоправимое. — Убить Ковгоршад! Это приказ самого хана!

Ворота заскрипели, выпуская из дворца конницу. Всадники без устали заработали саблями, засвистели нагайки. Крики ужаса захлебывались в предсмертных стонах. Ханум Ковгоршад осталась стоять в центре площади. К женщине подъехал сотник, его лицо ничего не выражало. Но глаза! В них бике прочитала свой приговор.

— Ты не посмеешь ударить меня! — произнесла Ковгоршад.

Всадник помедлил, а потом сабля описала над его головой дугу и с силой упала вниз.

Скоро все было кончено: на площади лежали убитые и стонали раненые. Вечером, когда стемнеет, родственники заберут погибших.

Среди остальных лежала и бике. Она еще дышала, когда ее подняли сильные руки Чуры Нарыкова и понесли.

— Не запачкайся в крови, — тихо прошептала женщина и потеряла сознание.

Бережно отнес Чура ее в дом. Глядя на бездыханную бике, он повторял слова мести:

— Хан заплатит за это!

Второе изгнание

Этой ночью город уснуть не смог. Повсюду раздавались приглушенные крики и проклятия. Не спали в эту ночь и в ханском дворце. Невозмутимым оставался только Сафа-Гирей.

— Зажечь огонь в моих покоях! — приказал он. — Пригласить моего гостя Ядигера.

Сафа-Гирей опустился на шелковые подушки и стал ждать. Скоро на пороге покоев появился Ядигер. Отпрыск астраханского хана держался с достоинством. Он всегда помнил, что Сафа принадлежит к ненавистному ему роду Гиреев, непримиримым врагам Астраханского ханства. Однако это не мешало им наносить друг другу визиты вежливости, а в последний год они сблизились особенно.

Сафа-Гирей внимательным взглядом смерил Ядигера.

— Неспокоен народ, — заговорил хан после того, как гость опустился на подложенные слугами мягкие подушки.

Ядигер не перебивал, ждал, что будет дальше, только согласно кивал головой.

— В Казани бунт.

И снова астраханец согласился, прикрыв глаза.

— Завтра я раздавлю их всех! — гневно выкрикнул Сафа-Гирей.

— У тебя не хватит сил, — неожиданно возразил Ядигер. — Тебя не любят в Казани и желают твоей смерти.

Сафа-Гирей сверкнул глазами. Меняются, видно, времена, если астраханский выкормыш смеет возражать казанскому хану! Но Ядигер не боялся Сафа-Гирея, он уже понимал, чего хочет от него хан.

— Ты разоряешь свои улусы непомерными поборами, города твои стоят в запустении, сборщики налогов бесчинствуют и грабят, правды у судей не найти. Во всем же винят тебя, потому что все это происходит от твоего имени. Твои ставленники в улусах не любят казанцев и обкладывают их все новыми налогами. Карачи открыто враждуют между собой, а у тебя нет даже сил наказать виноватого!

— О Аллах, ты сказал только правду! — выдавил из себя Сафа-Гирей. — Но где же выход?!

— У тебя есть выход… Нужно бежать! И бежать сейчас же. Иначе на рассвете будет поздно, толпы казанцев ворвутся во дворец и растерзают тебя вместе с женами. Слава Всевышнему, ночи сейчас темны!

— Но у меня есть стража и отряд крымских улан!

— Но что может сделать один отряд против целого города? И уверен ли ты в том, что стража верна тебе?

Сафа-Гирей задумался. Его узкий, слегка впалый лоб прорезали глубокие морщины. На скулах нервно забегали желваки. «Вернуться на ханство, чтобы так позорно бежать! А может, Ядигер добивается моего отъезда из Казани, для того чтобы самому занять место хана?..»

— Ты должен поехать к нам, в Хаджи-Тархан, я напишу отцу, чтобы он тебя встретил, как и подобает встречать казанского хана. Там у тебя будет время, чтобы собрать войско, а уже затем вернуться в Казань!

— Хорошо. Я еду! — решился все-таки Сафа-Гирей.

Глубокой ночью небольшой отряд хана тайно покинул своевольную Казань. Некоторое время в темноте были видны неясные силуэты всадников, а потом и они растворились на астраханской дороге. — Я еще вернусь! — всю дорогу повторял Сафа-Гирей, пришпоривая задыхающегося от быстрого бега жеребца. — Я еще вернусь!

Долгих три месяца пробыл изгнанный Сафа-Гирей в Астрахани. «Был ханом, — думал Сафа-Гирей, — нужен был всем, а сейчас — никому!» На его почти заискивающую просьбу дать небольшое войско — проучить непокорную Казань — астраханский хан неожиданно ответил резким отказом:

— Не с руки сейчас ссориться с Москвой! Урусские войска как никогда сильны и находятся на подступах к Казани. А ведь они могут свернуть и в мою сторону, окажи я тебе добрую услугу!

Сафа-Гирей понял, что рассчитывать здесь больше не на что. «Лучше быть незваным гостем у своего тестя, чем изгнанником в Хаджи-Тархане», — рассудил беглец и вместе с женами и небольшим отрядом отправился в Ногайскую Орду, к отцу своей старшей жены Сююн-Бике.

За спиной оставались мечети Астраханского ханства.

Ногайский господин не пожелал встретить зятя.

— Отведите меня к мурзе Юсуфу, — властно обронил Сафа-Гирей дворцовой страже.

Неласково встречали Ногаи — охрана равнодушно созерцала опального хана.

— Отвести меня к моему тестю! — повысил он голос, и рука невольно потянулась к красивой чеканной рукояти.

Дворцовый страж скользнул глазами по сильной руке казанского господина, кривой красивой сабле, потом, после краткого раздумья, произнес:

— Отвести Сафа-Гирея к мурзе Юсуфу.

— Дерзкий! Ты забыл добавить слово «хан» и поклониться!

Голос Сафа-Гирея звучал по-прежнему строго. Рука все так же покоилась на красивой рукояти, и страж рассмотрел, как тонкую чеканку обнимает красивая пятнистая змея. «Кобра! А ведь она способна ужалить насмерть! Лучше умереть на поле брани, чем от руки изгнанника-хана. Тогда хоть сразу попадешь в рай!»

— Проводить казанского хана Сафа-Гирея к мурзе Юсуфу.

Старый воин как можно почтительнее согнул спину. Ему не однажды приходилось кланяться султанам, ханам, мурзам и эмирам, но изгнанному и всеми презираемому беглецу — впервые!

Хан прошел мимо, не удостоив больше стражу даже мимолетным взглядом.

Сафа-Гирей медленно поднялся по широким мраморным ступеням дворца. Следом, обнажив сабли, ступали два стражника.

Юсуф ждал Сафа-Гирея. «Что ж, пускай войдет! Помнится, он был тщеславен и горд, но время меняет людей».

Однако годы, казалось, не коснулись Сафа-Гирея. Он был по-прежнему статен и молод, все тот же надменный взгляд, только губы приобрели еще большую твердость. «Красив, — подумал Юсуф и удобно расположился на мягких подушках. — Что же он будет делать дальше? Хватит ли у него решимости пройти в комнату? Вот как, не хватило… Сафа-Гирей стал скромным. Все-таки изменился хан, не забывает, что гость!»

Юсуф сделал небрежный знак рукой, и стража немедленно скрылась, оставив его наедине с Сафа-Гиреем. Тот прошел дальше в глубь комнаты, и его легкие шаги утонули в мягких коврах.

Комната была просторной и богато убранной. Юсуф окружил себя красотой не меньшей, чем султан Сулейман: на полу персидские ковры, сосуды — из чистого золота.

Сафа-Гирей вдруг понял, что от этого дряхлого старика зависит не только его дальнейшая судьба, но, быть может, и жизнь.

— Отец, прости, — переламывая в себе гордыню, изгнанник склонил колени перед Юсуфом. — Виноват я перед всеми: перед Аллахом в первую очередь, но все, что я делал, шло от любви к моему ханству и к твоей дочери Сююн-Бике!

Лицо старика при упоминании о его любимице сделалось мягче, и голос стал вдруг совершенно другим:

— Встань, Сафа. С каких это пор ханы стоят на коленях перед мурзами? Чего ты желаешь от меня? Ждешь помощи?..

— Позволь мне в твоем юрте[21] переждать тяжелое для меня время. А потом я вернусь!.. Я очень рассчитываю на твою помощь.

Юсуф долго не отвечал. Тяжко поднялся с мягких больших подушек и заходил по комнате. Глубокий ворс ковра заглушал его тяжелый шаг.

Сафа-Гирей молчал, сейчас решалась его судьба. Наконец Юсуф заговорил:

— Ты смеешь просить моей помощи! Неужели ты думаешь, что я пожелаю помочь человеку, который убил моего зятя Джан-Али, данного мне Аллахом! Ты обесчестил мою дочь браком, который не угоден Всевышнему!

— Но Сююн-Бике любит меня! — пробовал возражать Сафа-Гирей. — Джан-Али был равнодушен к твоей дочери.

— Иди. Я подумаю, — тихо произнес Юсуф, остывая. — И пусть ко мне явится Сююн-Бике.

Сююн-Бике не была на родине несколько лет. Волнение не оставляло ее, как только отряд пересек границу Орды. Из окон кибитки она с волнением смотрела на знакомую с детства бескрайнюю степь.

— Остановись! — крикнула бике.

Сколько раз ей вспоминалось именно это место. Здесь впервые произошла ее встреча с огланом Кучаком. О Аллах, как давно все это было…

Кибитка въехала одним колесом в яму и, качнувшись, остановилась. Сююн-Бике спрыгнула с подножки, встала на колени, запачкав темной тиной шелковые шаровары, и коснулась губами влажной земли.

Вот и свиделась Сююн-Бике с домом. Никто не торопил ее, а она не спешила. Уланы молча наблюдали за ней.

— Поехали! — Она села в кибитку, и та медленно тронулась, а затем, набирая разбег, поспешила в сторону высоких городских стен.

Сарайчик почти не изменился, только в центре площади выросла каменная мечеть. С высоких минаретов муэдзины созывали правоверных на вечернюю молитву. Город был так же красив, как Казань.

Юсуф встретил дочь ласково:

— Как ты похорошела, милая Сююн-Бике. Твоя красота может соперничать с луной.

— Ты преувеличиваешь мои достоинства, отец. Я — только женщина и жена изгнанного хана.

Юсуф помрачнел, черты его лица сделались резче, потемнели морщины. И Сююн-Бике увидела, как он постарел.

— Ты была женой Джан-Али. Я выдавал тебя именно за него, — нахмурился мурза. — А Сафа-Гирей убил твоего мужа и тем самым нанес оскорбление мне!

— Мой муж — Сафа-Гирей, — твердо сказала Сююн-Бике. — Джан-Али никогда не любил меня.

Мурза не сумел спрятать усмешку.

— Ты достойна лучшей участи, чем быть женой хана-изгнанника. Кому сейчас нужен этот шелудивый пес, который шастает по степи в поисках пристанища?! Достаточно мне пошевелить пальцем, как его просто не станет. Даже Гиреи, его крымские родственники, не вступятся за него.

— Ты не посмеешь убить моего мужа! — взмолилась Сююн-Бике. — Ты поможешь ему, потому что я люблю его!

Сердце старого воина дрогнуло. Что может быть ближе, чем боль дочери? Что ее ожидает с неудачником-ханом, который не в состоянии справиться даже с кучкой недовольных мурз? Наверняка о том, что Сафа-Гирей прибыл в Ногаи, уже знает и Иван. И он может напомнить об этом. А расположение урусского хана стоит всегда дорого. С другой стороны, Гиреи… Вряд ли они способны простить гибель своего сородича. Сами Гиреи могут с легкостью резать друг друга, но попробуй вспороть брюхо кому-нибудь из них! Они сразу забывают обиды и объединяются против общего врага. Гиреи — опасные соседи!

— Хорошо… Я подумаю, а теперь иди к себе, Сююн-Бике.

У мурзы Юсуфа Сафа-Гирей гостил недолго, зачем же злоупотреблять радушным приемом? И через несколько дней, сколотив небольшое войско, неторопливо двинулся в обратную дорогу.

Надо брать Казань!

В дороге Сафа-Гирей сделался раздражительным, случалось, срывал злость на окружающих, и уланы старались во время переходов держаться от него подальше. А хана мучило тяжелое предчувствие, он продолжал находиться под впечатлением своего последнего разговора с Юсуфом.

— Ты просишь у меня войско, Сафа-Гирей, чтобы вернуть себе Казань?

— Да, мурза Юсуф! И ты должен помочь мне в этом! Даже стоя на суде перед Аллахом, я буду помнить о твоей доброте. Объясни мне, что тебя может связывать с ханом Иваном? Он неверный, а ты мусульманин! Мы должны объединиться. Как только я верну себе Казань, нам нужно идти на Москву. В этом нам поможет и Крым — Сагиб-Гирей. Даже Казанское ханство хан Иван объявил своим юртом! — гневно продолжал Сафа-Гирей. — Никогда Казань не была ничьим улусом, не будет и впредь! Или ты думаешь, Юсуф, отсидеться здесь в степи, пока Иван подходит к Казани?! Не выйдет, следующим будешь ты!

Этот разговор для Юсуфа тоже не прошел бесследно: на следующий день он дал хану-изгнаннику несколько сот всадников.

— Мне нужны пушки, чтобы пробить стены Казани! — все более смелел Сафа-Гирей.

— Мне они тоже нужны. Чем же я буду защищать свой город, если ты заберешь еще и пушки?

Сафа не стал отвечать, только с досады плетью огрел коня и увлек за собой небольшое войско Юсуфа.

Накануне Юсуф получил грамоту от урусского хана Ивана. Здравствуй, брат мой мурза Юсуф! Бью челом тебе из стольного города русского. Прослышал я, что в царстве твоем скрывается изгнанный из Казани царь Сафа-Гирей. Враг он мой и всего народа русского. Вяжи сего пса по рукам и ногам путами крепкими. И как простого смерда вези в Москву. А уж там я сам суд учиню! Услугу твою помнить буду. Дружбой буду обязан. И на том великий князь и государь всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй кланяется.

— Позвать ко мне хаджи[22] Хафиза, — приказал Юсуф, когда войско опального хана уже скрылось в степи. — Пиши, — произнес мурза, когда Хафиз удобно разместился за столом, взяв в руки отточенное перо. — «Желаю долго здравствовать, брат мой государь Иван. Пишет тебе ногайский мурза Юсуф. Враг твой, хан Сафа-Гирей, был у меня с дочерью моей любимой, Сююн-Бике. Письмо твое запоздало. Оно пришло, когда Сафа-Гирей уже выехал из Ногаев. Я вдогонку хану отправил людей своих, чтобы поймали и наказали его», — медленно диктовал Юсуф. На некоторое время он задумался. — Нет, не годится… Пиши. «Письмо твое получил. Хотел заточить Сафа-Гирея в зиндан, но он, пес такой, убил моих людей и сбежал. Я же вослед послал ему своих людей, чтобы догнали и наказали Сафа-Гирея…» Гонца с письмом отправить немедленно и позвать ко мне Али.

Вошел Али. Его темное лицо, меченное солнцем, временем и саблями урусов, чуть оживилось под лукавым взглядом Юсуфа.

— Я слушаю тебя, о великий, — низко пригнув поседевшую голову, сказал старый воин.

— Возьми с собой сотню казаков, скажешь Сафа-Гирею, что прислал их я. Будь рядом с ним, стань его тенью, а при удобном случае — убей! Но чтобы об этом не знал никто.

Часть вторая СТАВЛЕННИК МОСКВЫ

Курултай[23]

На курултае, куда съехались эмиры и мурзы с ближних и дальних улусов Казанского ханства, выбирали нового правителя. На огромном Арском поле было тесно от шатров. Там, где каждую весну проходил сабантуй[24] и не утихало веселье, сейчас было тревожно — решалась судьба государства. Знатные казанцы, перебивая друг друга, предлагали на ханский престол своих ставленников.

— Нам нужен Шах-Али! — стараясь перекричать всех, взывал к собравшимся один из мурз. — Только он сможет помочь Казани! Он договорится с ханом Иваном, и войско урусов отойдет от стен города.

— Но он волен в обращении с женщинами! Он будет позорить наших жен! Вспомните его правление! — возражали ему. — Он воспитывался среди гяуров, там женщины чересчур вольны в поведении и в обращении с мужчинами!

— Нам сможет помочь только Крым! — кричали другие. — За ним стоит султан Сулейман с его непобедимыми янычарами! Урусы хотят вытеснить нас с земли предков! Султану Сулейману они пишут, что Казань всегда была их улусом!

— Нет! На Казань нужно ставить только Ядигера! Он был уланом в войске хана Ивана, знает обычаи урусов и хорошо знает наше ханство! И кто будет спорить с тем, что он настоящий мусульманин?!

Потом взял слово Чура Нарыков.

Он поднялся с колен, провел маленькой ладонью по черной бородке, обвел всех присутствующих долгим взглядом… Здесь собрались разные люди. Всех объединил и сблизил курултай. Забыты давние родовые распри, никто не вспоминал о прежних обидах. Решалась судьба всего ханства. Непримиримые враги сидели рядом и брали жирные куски баранины с одного блюда. Сейчас все взгляды были устремлены в сторону Чуры.

Он хорошо знал Шах-Али. Конечно, это далеко не тот хан, который нужен Казани, но лучшего сейчас просто не найти. Было время, когда их обоих связывала дружба. Разве не Чура Нарыков в первый год ханства Шах-Али протянул ему руку помощи? Тогда новый правитель искал расположения знатных эмиров, и первым был он, могущественный Чура! Вместе с популярностью хана росло и влияние Нарыкова. Без его совета казанский правитель не мог сделать и шагу, и, если бы не пренебрежительное отношение Шах-Али к знатным сановникам, по сей день хан сидел бы на своем престоле.

Чура Нарыков, запахнув на себе полы длинной одежды, обратился к собравшимся:

— Правоверные! — Он старался говорить так, чтобы его услышали в самых дальних концах курултая. — Аллах должен воздать нам по заслугам за многотерпение! Долго мы несли на себе непосильную тяжесть владычества Гиреев! Вспомните же, сколько при их правлении было изничтожено почтенных казанцев. Гиреям нужны только две вещи — золото и власть! Разве они пекутся о благополучии своих подданных?! А Казань? Теперь это не наш город. Его заполонили крымские мурзы, им отданы лучшие земли!

Чура сделал паузу, убедился, что его слушают внимательно, затаив дыхание. В первых рядах он заметил Кулшерифа и Худай-Кула.

Сеид Кулшериф в знак согласия слегка кивал головой.

Эмир Нур-Али сидел неподалеку от Кулшерифа и время от времени поглядывал в его сторону, пытаясь угадать мысли сеида. А тот словно дал обет молчания — выступать не торопился.

Чура между тем продолжал:

— Мы всего лишь пасынки на собственных землях! Не к чести казанцев быть последними у себя дома!

— Верно он говорит! — выкрикнул Нур-Али.

— Верно! — прокричал Худай-Кул.

Чура смерил его взглядом: «И ты сюда же, собака!» Он вспомнил, как совсем недавно улай так же поддерживал и Сафа-Гирея. Худай-Кул всегда был на стороне сильного.

— Верно!!! — подхватило великое собрание — курултай.

— Но что ты предлагаешь?

Эти слова, хотя и сказанные тихим голосом, услышали все. Как же иначе — ведь они принадлежали самому сеиду.

Кулшериф дотронулся морщинистой ладонью до подбородка, поросшего редкой седой бородой. Сеид ждал ответа.

— Я предлагаю написать письмо урусскому государю, чтобы он дал согласие на ханство Шах-Али! — наконец произнес Чура.

Огромное собрание вновь закипело.

— Он больше служит урусскому хану, чем своим правоверным!

Со своего места тяжело поднялся Кулшериф. Он был малого роста, но его увидели все. Кто-то из мурз подставил под его руку свое плечо. Сеид поблагодарил едва заметным кивком. Ждал, когда спадет первая волна возмущения. Кулшериф, будто под тяжестью взглядов, склонился. «Недолго он еще протянет!» — поймал себя на жалости Чура.

Курултай приготовился слушать мудрое слово духовного наставника.

— Чура Нарыков прав! — раздался над поляной сухой, чуть надтреснутый голос.

И настроение курултая изменилось. Слова сеида пророческие. Его устами говорит сам Аллах.

— Верно!

— На престоле должен быть Шах-Али!

— Тогда хан Иван уберет свои полки с наших земель. А что будет дальше… — сеид обвел толпу долгим взглядом, — ведает только Аллах!

Он провел руками по лицу, совершая святое омовение, и весь курултай в один голос выдохнул:

— Амин!

Воля господина

Город был близок. Сафа-Гирей уже видел крепкие стены Казани. На башнях и стенах он разглядел множество вооруженных людей.

— Неласково они встречают своего хана. Посмотрим же, что будет дальше, — и Сафа-Гирей хлестнул нагайкой коня по круглому лоснящемуся крупу. Жеребец, фыркнув, вынес хозяина на берег реки.

Во время весеннего паводка Казань-река разлилась особенно привольно — уже не перешагнуть, как некогда в сухие годы. Ее тихие, неторопливые воды подступили прямо к высоким стенам города.

«Сразу не взять, нужно будет придумать что-нибудь». Сафа-Гирей вновь огрел плетью жеребца. Тот обиженно заржал, взвился на дыбы и понес всадника по берегу речушки.

Три дня отряды Сафа-Гирея штурмовали Казань. Но город оставался неприступен.

Обратная дорога в Ногаи показалась долгой. Сафа-Гирей выехал далеко вперед своих сотен, рядом ехал улан Али. Кони шли рядом, шаг в шаг.

— Я хочу побыть один, — произнес хан. — Оставь меня!

Улан будто не слышал и продолжал следовать за Сафа-Гиреем.

— Я хотел сказать тебе, хан, — произнес вдруг Али. — Не возвращайся в Сарайчик, там тебя ждет смерть… Я должен был убить тебя, Сафа-Гирей.

Хан оставался невозмутимым, он как будто не слышал оброненных слов. Только мозолистая крепкая ладонь потянулась к темной холке коня. Тот на мгновение замер, ласка хозяина была ему приятна.

— Но я не смог этого сделать. Ты — великий хан. И окажи мне честь находиться рядом с тобой.

Сафа-Гирей благодарно улыбнулся:

— Спасибо тебе за эту весть. Я никогда не забуду твоей услуги.

Кони продолжали идти рядом и в такт шагов раскачивали косматыми головами.

— Посмотри, что там за пыль на горизонте?

— Где? — удивленно приподнялся на стременах улан.

— Там! Смотри!.. Смотри!

— Где же? — повернулся Али к Сафа-Гирею, и тут же вороной клинок, рассекая ребра, по самую рукоять вошел улану в грудь.

— За что? — прошептал он, и кровавая пена с помертвелых губ закапала на поднявшуюся после дождя полынь.

— Волю господина надо исполнять!

Улан еще некоторое время пытался удержаться в седле, широко раскачиваясь из стороны в сторону, а потом, натягивая поводья, рухнул лицом в чужую казанскую землю. Конь поднялся на дыбы, заржал громко, и эхо долго разносило этот крик-печаль по всей степи.

Сафа-Гирей повернул назад к своему войску.

— В Ногаи не поедем. Путь наш лежит в Хаджи-Тархан. Там нас ожидает теплый прием, а коней — сытный овес.

Воинство Сафа-Гирея уже давно перестало удивляться решениям хана и послушно свернуло с наезженной дороги в степь, в сторону Астраханского ханства.

Нежданная весть

Войско великого князя Ивана Васильевича остановилось большим лагерем у широкой, не успевшей еще освободиться от ледового плена Итили. На следующий день по велению государя решено было переправиться по льду к городу. А ночью неожиданно прошел ливень. Берега уже не могли удержать стихию, и вода прорвалась, затопив лагерь. Повозки, груженные пушками, ядрами, продовольствием и прочим скарбом, вязли в рыхлом снегу, а то и просто проваливались под лед, увлекая в мутную пучину и отроков.[25] Над Итилью раздавались крики о помощи, предсмертное ржание коней, ругань. Воины бросали оружие, сбрасывали кольчуги и пытались добраться до берега вплавь.

— О святая Богородица, спаси и сохрани! Заклинаю тебя! — молился в страхе молодой государь. — Видно, грешен, вот и наказывает меня сын твой… Заступись!

А весна, начавшаяся в том году особенно рано, продолжала показывать свой крутой нрав. Итиль широко затопила пашни, луга и леса. И войско Ивана Васильевича без соизволения воевод стало отходить от Казани.

Со стен города неудачу великого князя приветствовали восторженно, и Кулшериф, взывая к ликующей толпе, беспрестанно повторял:

— Сам Аллах помогает нам воевать против неверных.

А на следующий день, свернув знамена, снялся со своего места и передовой полк государя. Иван Васильевич возвращался в стольный град.

Недолго печалился самодержец и уже через месяц стал готовить новый поход. Во все стороны земли Русской скакали гонцы, собирая великое войско. Приготовление к новому походу приостановила неожиданная весть: земля Казанская просила на ханство Шах-Али.

Государь обратился за советом к своему духовному наставнику митрополиту Макарию.

— Как быть, святой отец? — спрашивал молодой, не искушенный в тонкостях государственных дел Иван Васильевич.

Макарий, полуобняв юношу, мудро вещал:

— Шах-Али, государь, другом завсегда нам был. Интересы наши исполнял исправно. Он и отцу твоему Василию Ивановичу добром служил. За что и не люб народу казанскому, за то и изгнан был из града Казани. Царем он был и в граде Касимове и там служил честно. А коли в чем и повинен был, так его уже и Бог простил, раскаялся давно. Отпиши, государь, послам казанским о согласии твоем. Пускай Шах-Али царем казанским сделается, и нам от того большая польза будет. — Митрополит помолчал, снизу вверх посмотрел в глаза государя.

Долговязый Иван Васильевич усердно внимал мудрым речам духовного наставника. А Макарий продолжал:

— Только надобно ему наказать про полон русский. Да про то, что Христа на басурмановой земле забывают православные, в нового Бога уверовали. Аллаху молятся, баб ихних в жены берут.

— Хорошо, Макарий, быть по сему!

В тот же день Шах-Али предстал перед государем. Царь принял его как равного, посадил подле себя.

— Ты — царь, и я — царь, — заговорил Иван Васильевич. — Я царь московский, ты же царем казанским сделаешься. Обещай же, что не предашь меня, как Сафа-Гирей, и братом мне будешь!

— Обещаю.

А государь меж тем продолжал:

— Сафа-Гирей, прежний царь казанский, земли русские обижал да в полон всякого народу набирал. Как на царствие станешь, то полон русский отпустишь, а мне на том грамоту отпишешь.

Шах-Али почувствовал на своем плече прикосновение государевой руки. Тяжела оказалась честь: Шах-Али рухнул на колени.

— Прости, государь, за прегрешения. Век правдой служить буду, как отцу твоему служил, Василию Ивановичу.

Плохая приметА

Утро следующего дня Шах-Али встретил в дороге. Он ехал в Казань в сопровождении тысячи стрельцов. А на десятый день пути на высоком холме он увидел стены города и островерхие крыши минаретов.

— О Аллах, исполни мою мечту, сделай меня счастливым. Пусть Казань навсегда останется в моей власти! — просил Шах-Али.

Город встречал бывшего и будущего хана настороженно. Неласковы были взоры мурз, встречавших Шах-Али. Он въехал в Казань через Ханские ворота в сопровождении небольшой свиты. Следом шествовал отряд русской стражи — только ей и доверял Шах-Али.

Появилась еще одна группа встречающих. Впереди был Чура Нарыков. Именно Чуру и хотел видеть в этот час Шах-Али. Сейчас, как никогда, важна поддержка могущественного эмира. Обменялись приветствиями, воздавая хвалу Аллаху.

— Хан, — приложил Чура руку к груди. Голова замерла в почтительном поклоне. — Нам нужен только ты. Войско же хана Ивана пусть остается за пределами Казани.

Вот он, знак беды. «Эмиры и мурзы хотят лишить меня поддержки царя, но если я откажусь, тогда придется распрощаться с Казанью». Шах-Али туго натянул поводья, и удила глубоко врезались в губы жеребца. Будущий хан размышлял всего лишь мгновение, потом он повернулся назад и махнул рукой поотставшему отряду:

— Отъезжайте в Москву, я остаюсь здесь… И передайте Ивану Васильевичу, что свое обещание я помню.

Князь Дмитрий Палецкий, поклонившись бывшему касимовскому царю, молвил:

— Не беспокойся, государь, все будет исполнено, — и, повернувшись в сторону ожидавшей его дружины, произнес: — Вот и проводили мы царя Шах-Али, исполнили волю государя, а теперь и в Москву можно подаваться.

Приблизился Чура:

— Достойнейший Шах-Али, тебя ждут во дворце.

Будущий хан ослабил поводья, и конь звонко зацокал копытами по булыжнику.

Через чугунную решетку Ханских ворот Палецкий видел широкую спину Шах-Али. По обе стороны от него ехали касимовские мурзы. «Эти в обиду не должны дать, — подумал князь, — да уж больно мало их!» — Беспокойство уже тронуло его сердце.

«Что же сказать Ивану Васильевичу, государю? — думал он растерянно. А Шах-Али все дальше и дальше удалялся от ворот. — Не обернется. Примета плохая, а ему сейчас удача нужна».

Вступление во власть

В мечеть Кулшерифа народу набилось до отказа. Каждый хотел увидеть нового хана, и огромная толпа теснилась у самого входа. Здесь собралась вся Казань — от мала до велика. В центре, в парчовых халатах, стояли карачи, здесь же был и сам Кулшериф. Все ждали появления Шах-Али. Наконец появился и он. Нарядный. Беззаботный.

По знаку Кулшерифа Шах-Али пересек залу и, подобрав под себя ноги, уселся в центре большого ковра. Хан не внушал почтительности: роста маленького, толст, лицо безбородое. И это сильно смущало мулл.

Но Шах-Али, счастливый, не замечал недоуменных взглядов и усмешек стоящих рядом карачей и мулл. Он смотрел на благожелательно настроенный казанский люд. Всюду улыбки, улыбки, улыбки… И нет им конца! Неужели именно этот народ когда-то лишил его власти?..

К ковру, на котором восседал Шах-Али, подошли четверо карачей, самых знатных и самых богатых: эмир Чура Нарыков, эмир Булат, улан Худай-Кул, эмир Нур-Али. Под восторженные возгласы толпы они подняли за углы ковер, на котором сидел Шах-Али. Краснея от натуги, карачи прошли по мечети — каждый из присутствующих должен видеть счастливое лицо будущего хана. Осторожно, будто толстое тело Шах-Али было святыней, они опустили ковер в центре мечети.

— Да здравствует казанский хан Шах-Али! — прокатилось под высокими сводами главной мечети государства.

— Али!.. Али!.. Али! — охотно откликнулось эхо.

— Славься же во веки веков!

Кулшериф, прикрыв глаза, прочитал благодатную молитву, восхваляющую деяния Аллаха.

— Слава Всевышнему, что он дал нам на ханство казанское Шах-Али! Амин! — наконец произнес он и провел узкими ладонями по сухому волосатому лицу.

— Амин! — раздалось вокруг, словно вздох.

Так Шах-Али стал казанским ханом во второй раз.

Сопровождаемый многочисленной свитой и народом, новый властелин покинул священную обитель. Людской поток вслед за Шах-Али схлынул на мощенную серым булыжником площадь и разлился по узким улочкам.

Весь день город ликовал. Всюду были выставлены бунчуки[26] — так Казань приветствовала нового хана.

А московский посланник Дмитрий Вольский возмущался:

— Войско русского царя в город не пустили, воеводу не приветили, а посла государя Ивана Васильевича не во дворце держат, как чину его подобает, а в посаде, на самых задах. Словно сироту какого-то или родственника дальнего. Сказано об этом будет государю московскому. Не пожалует он казанских бояр, хулу им воздаст.

— Верно, — соглашался с князем тысяцкий, — прогневается государь и заново с войском пойти может. Несдобровать Казани, коли вся земля Русская поднимется.

А счастливый Шах-Али, не чувствуя настороженных, а порой и просто ненавидящих взглядов, шел по персидским коврам к ханскому дворцу.

Утром под тонкие и протяжные призывы муэдзинов со всех концов города к мечетям поспешили мусульмане. Этот день для ханства был необычным — в главной мечети проповедь читал сам Кулшериф: — Да будет славен казанский хан Шах-Али по велению Господа нашего. Ибо все, что происходит на земле, следует от соизволения его, а не от прихоти людской. Так пусть же Шах-Али будет добрым господином и заступником нашим, справедливым судьей и бережливым хозяином. Пусть Аллах сохранит его и весь род его славный от беды и напасти. Амин!

Мурза и князь

Через Ханские ворота в сопровождении большого отряда казаков в Москву выезжал мурза Чапкун Оттучев. Он спешил сообщить государю московскому о занятии Шах-Али казанского престола. С подворья вслед удаляющемуся отряду хмуро смотрел Дмитрий Вольский.

— Государю докладывать едут. Обманут они нас. К царю Шах-Али не пускают и вестей от него не дают получать. Видно, задумали что-то. Но, слава тебе Господи, Дмитрий Палецкий в дороге уже.

В полдень Чапкун нагнал головной полк Дмитрия Палецкого. Князь встал лагерем, и огромные шатры были расставлены по всему полю.

— Окружить, — приказал мурза, — и чтобы никто не вышел! Всех побить, а эмира Палецкого — ко мне!

Князя, разутого и в одной рубахе, разодранной у самого плеча, вытащили из шатра и доставили к Чапкуну. Дмитрий Палецкий утер рукавом с лица кровь и посмотрел на мурзу. Чапкун сидел на высоком жеребце, а конь, чувствуя запах крови, громко фыркал, нетерпеливо переступал ногами. Мурза любовно похлопал его по холке.

— Отпустить эмира. Пусть подойдет ко мне поближе.

Стража подтолкнула князя вперед.

— Пожалей меня, мурза, — ноги у Палецкого ослабли, и он упал коленями в густой, жирный, размокший от дождя чернозем. — Стар я стал. Дома умереть хочу, подле жены да деток. Ежели в вашей земле басурмановой помру, не примет меня Господь!

— Значит, жить хочешь? — спросил Чапкун, поигрывая длинной плетью.

— Хочу, мурза, пожалей старика! Неужно не помнишь ласку мою в Москве?

Чапкун родился в Касимове и несколько лет был служилым татарином у государя московского Ивана Васильевича. Вот тогда и завязались между мурзой и князем отношения, напоминающие дружеские.

— Пусть он идет! — приказал Чапкун и, хлестнув крепко коня, поскакал прочь по раскисшей после весеннего паводка московской дороге.

Князь Дмитрий Палецкий, истово крестясь, остался один.

— Слава Христу, спас меня от басурманова плена. Нужно успеть сообщить царю Ивану о Шах-Али…

— Князь, батюшка, — послышалось за спиной жалостливое завывание. Из кустов вышел дружинник из охраны воеводы. За повод он вел красавца-коня. — Это тебе…

— Дай плеть, — коротко приказал Палецкий.

— Держи, батюшка, — охотно протянул отрок кнут. — Ты его погорячее плетью, тогда он мигом до самой Москвы доскачет.

Князь взял плеть и долго без устали хлестал рынду[27] — по лицу, рукам, шее.

— Будешь знать, как пристало беречь князя! Будешь знать, как беречь князя! — приговаривал он.

А когда наконец притомился и на его широком лбу выступила обильная испарина, князь брезгливо отшвырнул плеть.

— Что стоишь, раззява! В Москву надо поспешать! Раньше мурзы в стольном граде нужно быть. Наговорит он царю всякого да еще и уступок каких добьется для своего двора! Оружие за добрую весть попросит.

Холоп утер с рассеченного лица кровь и произнес:

— Да где же их обойдешь?! Каждый из них за собой по два свежих жеребца ведет.

— Ладно, — подумав, произнес князь, — видно, действительно не успеть… Попадет мне теперь от государя. Царя Шах-Али оставил, дружину не уберег. Ничего, может, государь и пожалеет, милостив он.

Карачи-заговорщики

Чура Нарыков молился, призывая Аллаха в покровители дел своих. Он забыл обо всем и думал только о Всевышнем.

— Аллах видит все, знает обо всех. Аллах — единственный Бог! Только вера в него является по-настоящему истинной!

Слова молитвы Чура произносил совсем негромко, но его сочный голос легко разбегался в пустоте и забирался в дальние углы мечети. Наконец он воздал последнюю хвалу Аллаху:

— Во имя милостивого и милосердного. Амин! — коснулся лица жесткими ладонями.

Чура Нарыков неторопливо поднялся, поправил на себе расшитую золотом одежду и вышел из храма. Он видел спины, согнутые в почтении, боязливые взгляды. В знак приветствия Чура едва наклонял голову и спешил дальше, к ханскому дворцу.

У ворот дворца стража покорно расступилась, пропуская эмира.

— Что говорит хан? — поинтересовался Чура у мурз, вышедших ему навстречу.

— Шах-Али хотел покинуть дворец, но мы наказали страже, чтобы она его остановила, как ты велел, эмир.

— Что на это ответил Шах-Али?

— Поначалу он был очень рассержен. Грозился отрубить нам головы или подвесить на крючья за ребра, а потом, проклиная Казань, удалился в свои покои.

— Выходит, он уже все понял и ему не нужно будет больше ничего объяснять. Шах-Али, скорее всего, попросит помощи у Бельского. Он со своим полком живет в посаде и еще не знает о заточении хана… Что ж, посмотрим!

Чура все еще решал, чью же сторону наконец принять — Шах-Али или, быть может, сеида?

Вечером у Нур-Али собрались виднейшие карачи. В его роскошном дворце было шумно и весело. Звучала музыка. Плавно двигались танцовщицы, слава о которых давно перешагнула пределы Казанского ханства. И пришедших в этот час к эмиру пробирала зависть:

— Ах, Нур-Али! Всюду у него красота!

Танцовщицы извивались, как змеи, приковывая к себе горячие взгляды, гости забыли о музыке. Похоже было, что они не помнили даже о цели своего визита, будто собрались здесь для того, чтобы выпить кумыса да посмотреть на искусных танцовщиц.

Но стоило только в просторных покоях появиться Чуре Нарыкову, как гости поднялись со своих мест. Каждый пожелал пожать руку эмиру.

Музыканты отыграли последние аккорды. Хозяин сделал нетерпеливый жест рукой, и танцовщицы легкой стайкой скрылись на женской половине.

Навстречу вышел сам сеид. На его лице застыла приветливая улыбка.

— Рад приветствовать уважаемого Кулшерифа, — первым заговорил Чура. — Как здоровье, сеид?

— Время ли сейчас думать о собственном здоровье, когда болеет все ханство?

— Для того мы и собрались, чтобы разобраться во всем, — сказал хозяин дома. — Прошу садиться, гости дорогие, разговор у нас будет долгий и непраздный.

Когда все расселись, Нур-Али по праву хозяина начал серьезную беседу:

— Трудные времена наступили для Казани. Сафа-Гирей был плохим ханом, за что и изгнан. Шах-Али больше московский слуга, чем казанский хан. Он охотился вместе с ханом Иваном, а этой чести удостаиваются только избранные.

Его поддержал Чура Нарыков:

— Все правильно, уважаемый Нур-Али Ширин. Москва считает Казань своим улусом и дает нам ханов со своих городов — Касимова да Каширы. Все они больше урусы, чем мусульмане! Они забыли обычаи своих предков, нравы и традиции народа! Можно ли верить таким ханам?! Но мы устали и от опеки султана, который тоже считает Казань своим улусом. А сами мы терпим притеснения от крымцев, дальних и ближних родственников Сафа-Гирея! — Чура Нарыков посмотрел на сеида, который утвердительно качал головой. Потом перевел взгляд на других. — С этим нам нельзя мириться! Только мы, казанцы, должны управлять своим ханством. У Москвы есть Русь. У Кафы есть Крым. У Стамбула — Турция. Так пусть же оставят Казань для казанцев!

Последние слова Чуры были встречены громкими возгласами, больше других горячился Нур-Али:

— Прав Чура! Казань для казанцев!

Кулшериф улыбался беззубым ртом, согласно кивая маленькой седой головой.

— Что стоит за Русью? — продолжал Нарыков. — Чужой нам язык и чужая вера. Да, Казань сейчас слаба, нам не одолеть Московии, но мы можем противостоять ей, если будем вести себя осмотрительно. Государь Иван дал нам своего раба Шах-Али на ханство. Пусть же он будет ханом! Но только мы, — голос Чуры стал звучать тверже, — будем управлять нашими улусами. Мы, карачи! И без нас Шах-Али не сделает ни единого шага! Все будет подвластно только нам. Он не сможет выйти со двора, не сможет переговорить с русскими послами, он будет взаперти. Для народа же казанского пусть он останется ханом, пусть всюду его восторженно встречает толпа. Для всех он хан, для нас же он будет пленник! Иван будет думать, что на Казани сидит его раб и правит его волею, но только нам будет подвластно ханство! Тогда мы убережем Казань от разорения, и гяуры не станут воевать нас!

Некоторое время было тихо. Речь Чуры для большинства оказалась неожиданной. Хан терял свою власть, и управление государством переходило к эмирам.

Опершись на локоть, приподнялся с подушек Кулшериф.

— Твои слова мудры, эмир! Я и все собравшиеся здесь принимают их. — По залу прошел одобрительный ропот. — Казань должна быть крепкой, только тогда можно будет избавиться от Шах-Али и выбрать на курултае своего хана. Казань должна быть такой же славной, как и при Улу-Мухаммеде! И пусть сейчас Шах-Али ханствует!

Старик засмеялся, и его дребезжащий клекот был подхвачен зычным голосом Чуры Нарыкова:

— Пусть Шах-Али ханствует!

Золотая клетка

Шах-Али не выпускали из дворца уже несколько дней. О том, что он оказался узником в золотой клетке, хан понял уже к исходу первых суток. Несколько раз Шах-Али пытался покинуть дворец, но всякий раз на его пути становилась вооруженная стража. «Вот, значит, как они обошлись со мной!»

— Я — хан! Я — Шах-Али!! — повышал он голос, и по его дряблому лицу от негодования пробегала судорога.

Есаул выставлял вперед руку с саблей, и узкая полоса стали отрезала хану выход. Взгляд у есаула был безразличный, он смотрел куда-то за его спину. Шах-Али в ужасе оглянулся, опасаясь увидеть стоявшего сзади убийцу. Но за спиной были только коридоры ханского дворца, пустынные и темные.

— Выпустите меня отсюда! — Шах-Али уже не приказывал, он умолял.

Но ответом ему было молчание. Лица стражей оставались беспристрастными и каменными. «О Аллах, и это мои подданные! Это ими я должен был повелевать?! — думал хан. — Что они хотят от меня?! Если я им не нужен, то почему тогда не убьют?! Зачем я согласился ехать в этот город?! Будь проклята Казань!»

Шах-Али повернулся и пошел прочь медленной старческой походкой. Наверняка стража ухмыляется ему в спину. Хану хотелось обернуться, бросить в их бездушные лица проклятия. Но усилием воли он подавил в себе это желание. «Я не дам им повода радоваться еще сильнее. О Аллах, разве мало ты меня наказывал за мои прегрешения, за что ты меня обрекаешь на еще большие муки?! — Шах-Али прилег на свое ложе. В покоях было тихо. — Знает ли о моем несчастье царь Иван? Скорее всего, нет… Тогда нужно будет сообщить об этом князю Бельскому. Пусть он расскажет царю о том, как измываются надо мной!»

— Чернила мне и перо! — крикнул хан.

Приказ был исполнен тотчас.

«Брат мой, царь Иван, — писал Шах-Али. — Всюду измена. И во дворе моем, и в государстве Казанском. Меня держат взаперти и на ханство не пускают. Меня не любят, тебя же словами погаными поносят. А сами заправляют ханством по своему усмотрению. Приди же с войском и вызволи меня из плена».

— Эй! Кто там?! — крикнул Шах-Али в приоткрытую дверь.

На его крик вошел слуга.

— У меня к тебе есть просьба.

На лице слуги появилось удивленное выражение — не часто ханы обращаются с просьбой, они больше приказывают.

— Отнеси это письмо князю Дмитрию Бельскому. Тайно… За это я тебе дам… — Шах-Али колебался только миг, потом сунул руку в шкатулку, достал из нее золотую цепь и протянул ее слуге. Это был родовой талисман. Говорили, что он принадлежал самому Батыю, — вот это! А когда принесешь от князя ответ, получишь намного больше! — показал хан на свой браслет, украшенный жемчугом и алмазами.

— Хорошо, — согласился слуга, переборов в себе последние сомнения. — Скоро я вернусь!

Он ушел, а время потянулось в томительном ожидании.

Началась уже вечерняя молитва, когда дверь неслышно распахнулась и на пороге появился дворцовый есаул. Хан посмотрел на вошедшего с опаской. Есаул держал в руках поднос, на котором был какой-то предмет, накрытый платком.

— Это и есть ответ, — проговорил учтиво стражник.

Шах-Али потянулся рукой к платку и, взяв его в горсть, приподнял. На подносе лежала голова слуги, того самого, что был послан с письмом. Открытые глаза его смотрели прямо на Шах-Али — спокойно и даже как-то задумчиво.

— Хану принести чернила и перо? — поинтересовался есаул.

— Ступай! — произнес Шах-Али, и стражник, как и подобает верному слуге, вышел с поклоном, пятясь спиной к двери.

«Теперь все, — подумал Шах-Али, — не добраться до князя Бельского. Нужно что-то придумать, иначе придется разделить участь моего бедного брата Джан-Али».

Сухое, будто высушенное ветром, и темное, словно прокопченное знойным степным солнцем, тело Сафа-Гирея, казалось, не ведало усталости. Седьмые сутки он не сходил с коня. Лошади уже не желали двигаться дальше, люди валились на землю в одном желании — передохнуть хотя бы час. А Сафа все торопил дальше и дальше в степь свое государство, состоящее из трех сотен казаков, четырех жен, двух дюжин наложниц и нескольких кибиток, в которых был уложен скарб бывшего хана.

Гонимый, непризнанный и всеми преследуемый, он переезжал из одного ханства в другое, желая обрести почет и власть. Он научился кланяться, улыбаться недругам, непринужденно веселиться в застолье, и только в дороге Сафа-Гирей давал волю распиравшим его страстям — был зол, раздражителен не в меру и в ярости хлестал плетью по ввалившимся бокам жеребца. Богатство, слава, власть — все осталось в прошлом. Настоящее — бесконечная дорога, изгнание и полнейшая безысходность.

— О Аллах, дай мне силы пережить этот позор, — молил бывший казанский хан. — Я прошу о малом — дай мне силы! Ты можешь все. Что для тебя такая ничтожная просьба твоего раба?!

Но Аллах оставался глух, и кони несли изгнанников все дальше и дальше в степь.

Вдруг жеребец Сафа-Гирея споткнулся и замер. Он больше не хотел идти дальше. Не помогали и уговоры, бессильна была плеть. При каждом ударе конь только шумно втягивал ноздрями воздух, но оставался непокорным воле Сафа-Гирея. И бывший хан смирился. «Ты хочешь управлять ханством, но не можешь справиться даже с конем!»

Когда вокруг Сафы собралось все его небольшое воинство и свита, старшая из жен, Сююн-Бике, осмелилась спросить своего повелителя:

— Куда мы едем, любимый мой?

Сафа-Гирей долго наблюдал за полетом коршунов, а потом, повернувшись к Сююн-Бике, честно признался:

— Не знаю.

Он посмотрел на свое немногочисленное воинство. С ханом в этот час остались только самые преданные.

С ними можно идти до конца.

«Когда-нибудь я отплачу слугам за эту преданность. Аллах, сделай так, чтобы я вернулся на ханство. Я помню свои ошибки и больше никогда не повторю их. Я буду добр, великодушен, щедр. О Всевышний, я никогда зря не пролью крови, будь то даже кровь неверных!» — молился Сафа-Гирей.

— Вперед! — махнул он рукой на юг. — В Хаджи-Тархан. Там Ядигер. Он — мой должник, и я рассчитываю на хороший прием. Быстрее! — пришпорил изгнанник взмыленные бока жеребца.

И тот неожиданно покорно поскакал по выжженной солнцем степи.

— Пусть хан не имеет ни в чем отказа, — наставлял Чура есаула. — Пусть он ест и пьет, что пожелает. Пусть полнится его гарем женщинами, пусть он живет в удовольствии и усладе. Музыканты должны ласкать его слух райскими мелодиями. Пусть жители Казани принимают его за действительного хана. Ему будут отдавать должные почести, а в утренних молитвах муллы постоянно станут поминать его имя! Но Шах-Али должен знать, кто истинный господин на этой земле! Шах-Али должен знать свое место и помнить о том, что он только раб!

— Будет исполнено, эмир, — поклонился есаул настоящему хозяину Казанской земли.

— Хан хочет есть! — раздалось в покоях Шах-Али, и через некоторое время в тронный зал, выложенный коврами и узорчатыми паласами, вошло несколько женщин. В их руках были серебряные сосуды, до самых краев наполненные янтарным медом, кумысом. На золотых широких блюдах лежал шербет, на больших подносах — мясо.

Вошел Шах-Али. За последний год он еще более растолстел.

— Вот сюда, хан, — любезно улыбнулся есаул и показал на заставленную яствами домовину.[28] — Это твое место.

Шах-Али медлил. Как поступить дальше, он не знал. Его хотят унизить, раздавить! Хотят заставить его есть на гробе!

Шах-Али сделал несколько шагов к «столу». Есаул в ожидании поднял глаза на хана.

— Мне не нужно баранины, — произнес Шах-Али. — Я хочу рыбу!

Быть может, самое благоразумное ничего не замечать?

— Хан казанский хочет отведать рыбы! — хлопнул в ладоши есаул.

И тут же вошла девушка. На золоченом подносе она несла осетра. Это было любимое лакомство Шах-Али.

— Пускай все кушанья испробует раб! — потребовал хан.

Привели раба— высокого детину с густой бородой.

— Ешь! — приказал есаул.

Раб трижды широко перекрестил лоб и литые плечи, помолился своему Богу, после чего стал пробовать кушанья. Когда дело было исполнено, он поклонился хану и произнес:

— Отведано угощение. Кажись, не отравлено. Можешь есть, хан.

Шах-Али посмотрел на молодца. Такого ничто не свалит. Надо бы кого поплоше.

— Пусть другой поест, — потребовал хан.

Привели следующего раба. Им оказался тщедушный чернявый мужичонка.

— Уж не это ли пробовать? — удивленно переспросил он, глядя на изысканный обед. И, получив удовлетворительный ответ, пробормотал: — Ладно уж, хоть перед смертушкой поем до отвала.

Невредимым остался и этот пленник, и тогда Шах-Али сделал еще один шаг к «столу».

Домовина была плохо стругана, сосновые доски не пригнаны. Шах-Али чувствовал спиной недобрые взгляды. «Все они хотят моего унижения! Придет же такое в голову, видно, шайтан их надоумил. Прости, Аллах, за упоминание о нечестивом! Пусть же они думают, что я ничего не заметил. Сохрани мою жизнь. Всевышний, а я стерплю! Я замолю все свои грехи, а если я все-таки вырвусь отсюда живым, то поставлю в своем уделе, городе Касимове, в твою честь каменную мечеть! Я перешагну через позор, чтобы выжить и напомнить когда-нибудь о нем обидчикам!»

Шах-Али присел за «стол» и неторопливо приступил к трапезе. Хан старался не смотреть на есаула. Наверняка тот сейчас ловит каждый его взгляд, каждое его движение. «Я не доставлю ему такого удовольствия. Я ничего странного не заметил». Наконец Шах-Али поднялся.

Есаул учтиво поклонился:

— Доволен ли хан обедом?

— Мне понравился обед, — произнес казанский повелитель и скрылся в своих покоях.

Оставшись один, хан достал бумагу и принялся выводить ровные красивые буквы. Это было еще одно письмо князю Бельскому. «Князь, друг мой! Заступись за меня, за раба великого государя московского. Не мил я на ханстве, не люб я народу казанскому. Унижают меня и обиды бесчинные творят. Сегодня я на гробе обедал. Каково же мусульманину терпеть такое? Вызволи меня из плена, а то меня и жизни лишат. Я же великому князю и государю всея Руси Ивану Четвертому Васильевичу еще служить буду».

Шах-Али свернул письмо, перевязал его лентой. При первой же возможности надо передать послание князю. Видно, он в посадах стоит, если в город не пускают. Может, и сумеет выручить из беды.

Совет Чуры Нарыкова

Во дворце эмира Нур-Али решалась судьба казанского хана. Здесь собрались держать совет все виднейшие карачи.

— Опасность миновала. Шах-Али, собаку московскую, нужно убить, — первым высказался Нур-Али. — Вместо него выберем другого хана. Никто нам не сможет помешать: князь Вольский в посадах, а полк князя Палецкого разбит. На ханство можно поставить одного из сыновей Сафа-Гирея.

Следующим говорил Чура Нарыков:

— Нет, Шах-Али еще нужен ханству. Да и убить хана не так просто. Как на это посмотрит Всевышний?!

Чуре возражал эмир Булат:

— Вчера мы перехватили еще одно письмо от Шах-Али, которое он посылал князю Бельскому. Хорошо, что человек, которому хан доверил свою тайну, оказался настоящим мусульманином и послание сразу попало ко мне. Шах-Али задаривает стражу золотом и серебром. А вчера один из слуг отказался сторожить хана! Он стал говорить о том, что держать Шах-Али под караулом — значит восстать против воли самого Аллаха… Пришлось отрубить вероотступнику голову, чтобы убедить остальных в том, что он не прав. — Губы Булата раздвинулись в улыбке. — Но так мы можем лишиться всей стражи! Этот безумец утверждал, что кровь у Шах-Али священная. А что, если эта вредная мысль пришла на ум и другим слугам?! Надо как можно быстрее избавиться от касимовского царька и пригласить Гиреев!

— Видно, наш спор может разрешить только сам Шах-Али, — сказал Кулшериф. — Нужно пойти к нему и спросить, чей же он слуга?! Если он раб урусского хана… Тогда все в руках всевидящего Аллаха, — провел он руками по лицу.

Чура Нарыков застал Шах-Али в покоях. Единственное, что оставалось сейчас казанскому правителю, — это побольше общаться с наложницами и женами, и хан все свое время посвящал любви. Утомленный и расслабленный, он вышел навстречу эмиру.

— Ты хотел меня видеть? — сами собой брови у хана сомкнулись у переносицы.

— Я вижу, казанский хан занят…

— Что ты хотел сказать, эмир?

— Что я хотел сказать? Тебя должны убить, Шах-Али…

На лице хана не дрогнул ни один мускул. Многому научила его жизнь, но накопленный опыт не подсказал, что отвечать, услышав такое. Может, Чура Нарыков хочет сполна насладиться его смятением? Не дождется! А если его действительно хотят убить?.. Тогда какой смысл предупреждать об этом?

— Все в руках Всевышнего, — спокойно произнес Шах-Али.

И Чура невольно проникся уважением к опальному хану.

— Я приготовился ко всему, как только въехал в Ханские ворота. Смертью меня не испугаешь — меня на небе ждет рай. — Но на последнем слове голос хана дрогнул.

— Ты можешь спастись, Шах-Али, — в голосе Чуры прозвучало сочувствие.

Хан поднял глаза на эмира, будто хотел убедиться, стоит ли верить его словам. Впрочем, Аллах не предоставил выбора.

— Что я должен для этого сделать?

— Последовать моему совету. Когда к тебе придут эмиры, ты должен сказать, что всегда служил только Казани и никогда урусскому хану.

— Просьба нетрудная, я сделаю так, как ты хочешь. Но только объясни мне, почему вдруг ты решил помочь мне?

— По моему совету тебя заключили под стражу. Ты знаешь об этом?

— Да, я знаю об этом, эмир. Вот потому я и решил спросить: кто ты?! Враг ты мне или друг?

Чура Нарыков задумался.

— Скорее всего, друг… Я хочу, чтобы Казань была свободной. Если сейчас тебя убьют, то на ханство опять взойдет кто-нибудь из Гиреев и вновь прольется кровь казанцев. Помни же мой совет! — на прощание сказал Чура.

Шах-Али ждал недолго — в полдень во главе с Кулшерифом в ханский дворец пожаловали карачи. Эмиры вошли через распахнутую настежь дверь и нерешительной толпой остановились в центре просторных покоев, перед сидящим на подушках правителем.

Шах-Али оставался казанским ханом даже сейчас.

Вперед вышел Кулшериф.

— Вся земля Казанская послала нас к тебе спросить… — сеид полуобернулся назад, показывая рукой на стоявших позади него эмиров. — Хан ли ты казанский или, быть может… раб урусского Ивана?

Шах-Али посмотрел на Кулшерифа, на стоявших за его спиной карачей. В толпе статью выделялась фигура Чуры. Выходит, не обманул эмир. Неторопливо, без лишней суеты, как и подобает хану, Шах-Али поднялся с парчовых подушек и вплотную приблизился к Кулшерифу.

— Мусульмане, братья мои! — громким голосом заговорил хан. — Я ли не люблю свой народ?! Мне ли не люба Казань?! Все мои желания и действия связаны с нашим славным городом! И не урусский царь Иван послал меня сюда на ханство, я сам принял ваше предложение. Разве это не честь — быть ханом в Казани?! Напрасно вы думаете, будто бы я люб урусскому царю. Он держал меня в темнице, а моих людей, не пожелавших отступиться от Аллаха, предал смерти. Страдал же я всегда только потому, что хотел быть полезным ханству! Однако у вас я встречаю непонимание, и мое сердце разрывается от обиды! — Его безволосое лицо исказил гнев. — А если я и служил урусскому царю, так делал это для того, чтобы стать казанским ханом и начать войну с неверными под священным знаменем ислама!

Шах-Али говорил все громче, распаляясь собственной речью. Он уже сам верил в то, что сказал, и видел себя во главе священного войска. Да будет сказанное услышано Аллахом!

Раздались одобрительные возгласы. Казанская знать поверила своему хану. Кулшериф сделал несколько нерешительных шагов вперед и старческими худыми руками обхватил полные, почти женские плечи Шах-Али и прижался щекой к его безбородому лицу.

— Ты казанский хан, настоящий. Да продлит Аллах твои светлые дни, чтобы тебе увидеть смерть своих врагов. Теперь мы знаем, что ты искренен в любви к Казани и к ее народу. У нас единый Бог. Тот, у которого самое великое имя — Аллах!

Шах-Али торжественно объявил:

— А чтобы вы поверили в искренность моих слов, завтра же в Казани мы устроим большой праздник. Пусть на этом празднике каждый будет весел! Пускай все запомнят его надолго: и дервиш, и эмир!

Угощение Шах-Али

Солнце двигалось к закату, и муэдзины по длинным винтовым лестницам минаретов поднимались на самое небо, в гости к Аллаху, чтобы позвать правоверных на вечернюю молитву.

Уже с самого утра улочки Казани были заставлены длинными столами. В городе царило небывалое оживление, народ готовился к редкому веселью. Напоить и накормить весь город обещал сам Шах-Али. Расторопные слуги выкатывали из подвалов ханского дворца бочки с медом, выносили привезенные из неблизкой Персии изюм, арахис из Армении, вяленых осетров. В тот день на бескрайних ханских пастбищах закалывали скот и разделанные туши везли в Казань.

Огромный базар на Гостином дворе скоро опустел. Ханские казначеи щедро расплачивались с купцами, и товары разом были раскуплены. Довольны остались обе стороны. Купцы повторяли слова благодарности на арабском, персидском, турецком, армянском и русском языках, обещали быть на празднике у великого казанского хана Шах-Али непременно.

Столы трещали от обилия блюд и всевозможных яств, напитков. Слуги Шах-Али старались угодить всем: для русских гостей — медовуха и пиво, для казанцев — кумыс, для армянских купцов — вино. Пусть же каждый будет весел на празднике казанского хана.

Гости расселись за длинные, богато заставленные столы. И зазвучали песни на разных языках. Раздоры были забыты, и вчерашние враги встретились друзьями на пиру у казанского повелителя.

— Во славу хана Шах-Али! — раздавалось то и дело над столами. — Да будет его век славен, а дни длинными и счастливыми!

Полночь. Веселье набрало силу. Звезды обильно выступили на небосводе, и ночь выдалась как никогда светлой.

— Да здравствует казанский хан Шах-Али!

За столами было светло от множества факелов, и их яркий свет падал на лица гостей.

Шах-Али пировал вместе с эмирами во дворце. Кумыса почти не пил, но строго следил за тем, чтобы не пустовали стаканы гостей.

Хан всматривался в бородатые лица карачей. Что они надумают в следующий раз? Вот кто настоящие хозяева Казани! Хотят — позовут на ханство, хотят— прогонят! Хуже того, могут отобрать и жизнь! Лицо хана дрогнуло.

Веселье заканчивалось. К Шах-Али приблизился евнух.

— Что с тобой, хан? — поинтересовался повелитель девушек Ибрагим.

Хан пожал пухлыми плечами. Самое страшное — это чужая непредсказуемая воля. Чем обернется сегодняшний праздник? Впереди — остаток безумной, веселой ночи, которая, скорее всего, только ненадолго оттянет приговор. Лучше ударить первым!

Евнух наклонился к самому уху Шах-Али:

— Хан, если тебе нужна моя помощь, располагай мной, как тебе заблагорассудится. Считай, что в твоих руках не только моя судьба… но и жизнь!

Шах-Али посмотрел в полноватое лицо слуги: по-степному раскосые глаза, тонкая реденькая бородка. Черный евнух смотрел на него так, словно прочитал его сокровенные мысли. И хан решил вверить свою судьбу в холеные руки Ибрагима. Евнух при дворце значит куда больше, чем глава стражи.

— Хорошо, быть по-твоему! Завтра настроение в Казани может измениться не в мою пользу. Меня могут выгнать из Казани, а то и просто убить. Нужно заковать в железо всех эмиров и мурз, которые выступили против меня. Я должен опередить их.

Тяжелы ханские слова, можно только представить, каким трудным будет само дело. Но Ибрагим раздумывал недолго.

— Хорошо, хан, я согласен!

Потухли факелы. Застолье померкло и вскоре утихло совсем. Разбрелись по лавкам купцы, разошлись по домам и казанцы.

По каменной мостовой особенно громко в наступившей тиши процокали копыта лошади. Нур-Али возвращался в свой дворец. Он ехал без сопровождения и охраны — кто же посмеет поднять руку на эмира из рода Ширин?! Вдруг воздух рассек резкий звук, и тонкая веревка затянулась на крепкой шее Нур-Али.

— Вязать его! — приказал Ибрагим. — И во дворец к хану.

Эмир пытался ослабить веревку, но та затягивалась все туже и туже. Вот она уже парализовала его волю и не давала возможности двигаться.

— Ты еще заплатишь за это, — хрипел Нур-Али, — ты еще заплатишь!..

Евнух Ибрагим смотрел на поверженного эмира. Глаза Нур-Али были выразительны в своей ненависти. Евнух поднял руку с саблей, опасно блеснула сталь, но, поборов искушение, Ибрагим вернул оружие в ножны.

В ту ночь были взяты под стражу все явные и мнимые враги Шах-Али. Закованные в цепи, они были брошены в зинданы.

А через сутки хан захотел увидеть своих врагов. В сопровождении стражи он спустился в темницу, к пленникам. Вот они, его хулители: Худай-Кул, Нур-Али, Булат, Канчура, Накип… Хан медленно переходил от одного к другому. «Все здесь! Все до одного!»

На многих эмирах одежда была порвана, большинство из них остались без головных уборов. Своего вида знать не стыдилась, смотрела вызывающе, и могло показаться, что даже здесь, в зиндане, они были хозяевами.

Шах-Али подошел к Худай-Кулу. Тот был на голову выше хана. Он стоял без одежды, по пояс голый. Шах-Али помнил его парчовый, расшитый бисером кафтан — подарок самого Сулеймана Кануни. Видно, на одеяние позарился кто-нибудь из стражи.

— На колени! — распорядился Шах-Али.

Стража навалилась на плечи улана. Худай-Кул в ярости отшвырнул от себя охранников, но они снова набросились на узника и заломили ему руки, и Худай-Кул, словно нехотя, опустился на колени перед казанским ханом.

— Вот так-то оно лучше будет, — усмехнулся Шах-Али и пошел дальше.

Следующим был эмир Булат. Яркая одежда прикрывала его щуплую фигуру. Булат криво улыбнулся, и Шах-Али понял, что значит эта улыбка. «Страх!» — уверенно определил он.

— Тебе не грозит смерть, — успокаивающе произнес Шах-Али. — Ростом для этого не вышел. Снять с него цепи, и пусть идет куда хочет!

Цепи со звоном упали на земляной пол, стоявшие рядом вздрогнули. Шах-Али улыбнулся. «Подданные не разучились бояться своего хана. Только страхом можно заставить внушить к себе уважение!» И Шах-Али впервые за время своего правления почувствовал себя ханом. Жизнь этих людей теперь принадлежала только ему одному.

— Что вы хотите на прощание сказать мне, эмиры?

— Нам не о чем говорить с тобой, — произнес Нур-Али, — ты предал нас еще раз.

Хан задержал взгляд на эмире. Пятнадцать лет назад Шах-Али неожиданно попал в опалу. На Руси тогда властвовал всесильный боярин Овчина. Шах-Али был лишен воды и пищи, многих его слуг убили, и только Аллах заступился за него — не дал случиться бесчинству. Шах-Али предстал перед Овчиной и сумел доказать свою правоту.

— Ишь ты, татарин, — ухмыльнулся всемогущий боярин, — стало быть, глаголишь, что русский народ любишь? А почто тогда про тебя эмиры наши верные пишут, что ты злой умысел надумал? Хочешь Казань туркам передать?! Смотри у меня, — на всякий случай погрозил Овчина перстом, — у нас и там свои уши есть!

— Видит Аллах, я и государю Василию Ивановичу исправно служил, кто же наговорил на меня такое?

— Нур-Али, — ответил боярин…

— Вы хотели убить меня так же, как когда-то убили моего брата Джан-Али! — сказал Шах-Али эмиру.

— Нет, не мы были убийцами твоего брата! Мы поверили тебе и готовы были идти за тобой до конца!

«Не простят эмиры своего позора! Слишком горды!» Сомнения не отпускали Шах-Али: «С каким же сердцем я встречу завтрашний день? Султан Сулейман принимает решения дважды: одно вечером, другое утром. Кто знает, быть может, завтра утром я посмотрю на случившееся совсем другими глазами».

Немного помешкав, он отошел в сторону и бросил главному стражнику:

— Как только я переправлюсь на ту сторону Казань-реки, всех отпустить! Мне не нужна их смерть, пусть все видят, что я их не боюсь!

Черный евнух

По аккуратным ступеням тайницкого хода Шах-Али вышел к берегу реки. Дул сильный пронизывающий ветер, в воздухе чувствовалось дыхание подступающей осени. Шах-Али поежился — зябко.

— Я остаюсь в Казани… Быть может, чернь не посмеет меня тронуть, — сказал черный евнух.

— Ты ошибаешься, Ибрагим. Если они убивают ханов, что тогда говорить о евнухах, — мягко возразил Шах-Али, — нам нужно бежать вместе.

— Всевышний оградит меня. А если я умру, то душа моя возрадуется только потому, что погибну вместо тебя.

Ветер на миг стих, и из-за туч проплыла по небу луна. Полнолуние. Шах-Али некоторое время наблюдал за отражением светила в реке, а потом перевел взгляд на Ибрагима.

— Я расскажу про тебя царю Ивану… Пусть он тоже о тебе знает.

— Это я делаю не для урусского царя.

Тихо подошла к берегу лодка и врезалась острым носом в мягкий песчаный берег. Шах-Али ступил ногой на шаткое дощатое дно. Лодка под его грузным телом сильно качнулась.

На том берегу хана ждал князь Вольский, дальше дорога Шах-Али лежала в Москву.

Некоторое время Ибрагим смотрел вслед удаляющейся лодке, а потом пошел в сторону тайницкого хода. Все в руках Аллаха.

Казань не знала, что утро она встречает без правителя. А муллы в утренних молитвах по-прежнему продолжали прославлять хана, желали Шах-Али долгих лет жизни. Только после второй молитвы нежданная весть облетела весь город — хан бежал в Москву!

Эмиры, мурзы собрались на площади и, перебивая друг друга, не стесняясь поведали о своем позоре.

— В цепи нас заковал! На колени ставил!

Послышалась брань. Расправы требовали все, даже хафизы,[29] еще утром славившие бывшего хана. Худай-Кул горячился больше всех, подогревая возбужденную толпу:

— Посмотрите на мои руки, правоверные! Они еще хранят на себе следы железа, в которое заковал нас проклятый Шах-Али! И это его мы пригласили на ханство! Он издевался над нами, он унижал нас! Он не мусульманин, он гяур! Он бежал в Москву вместе с эмиром Бельским! А кто же ему помог в этом, спросите меня, правоверные?! Черный евнух!

Худай-Кул отыскал глазами Ибрагима, стоявшего в толпе. Евнух не прятал глаз, уверенно смотрел в лицо Худай-Кула.

Толпа выжидающе замерла. Ибрагим был с казанцами всегда: при Сафа-Гирее и без него, при славной бике Ковгоршад и при Шах-Али…

Может ли он стать предателем?

— Это правда, что ты дал Шах-Али уйти? — спросил Кулшериф.

— Да, я отпустил Шах-Али, — признанием евнух подписал себе приговор.

Еще некоторое время площадь хранила молчание, а потом всем стало ясно, что Ибрагима уже нет среди живых.

Толпа выжидала. Кто же осмелится поднять руку на самого ханского евнуха?

— Ты помогаешь неверным, и твоя смерть приблизит меня к воротам рая, — произнес Худай-Кул и обнажил саблю.

Свистнула дамасская сталь, и голова Ибрагима отлетела. Кто-то поднял ее за волосы и плюнул в раскрытые глаза. А толпа, потеряв к увиденному интерес, медленно разошлась.

Через несколько дней в Ногайскую Орду, где в то время находился Сафа-Гирей, прибыли послы. Осиротевшая Казань приглашала изгнанника и скитальца на ханство.

Часть третья ЧЕХАРДА НА ПРЕСТОЛАХ

Решения властителей

Дурная весть застала Ивана Васильевича в Коломне, где великий государь стоял лагерем с удельными князьями. Шах-Али, покорный и побитый, со слезами на глазах переступил порог царского шатра и упал в ноги самодержцу.

— Прости, государь! Не оправдал я твоего доверия, слишком тяжела оказалась для меня эта честь. С ханства меня согнали проклятые казанцы, чуть жизни не лишили, — плакал Шах-Али. — Хитростью я Казань покинул и к тебе под защиту в Москву бежал. Жизни бы лишился, если бы не князь Дмитрий Бельский со своею дружиной.

Государь внимательно слушал торопливую, сбивчивую речь. Лицо его все более темнело, стоявшие рядом князья переглянулись. Крут молодой государь, как бы его гнев против своих же бояр не обернулся. Нет, кажись, миновала гроза, посветлел ликом царь Иван Васильевич, подошел к Шах-Али, приподнял его с колен.

— Не тужи, Шах-Али. Был ты царем казанским, станешь царем касимовским. Получишь этот город в кормление, как и прежде, а казанцев за твой позор мы накажем!

Поход в Крым в том году не состоялся. С Коломны государь повернул войско на Казань. Во главе туловцев,[30] копейников и мечников были поставлены опытный воевода Семен Микулинский и князь Василий Оболенский-Серебряный.

— Спасибо за доверие и ласку, государь, — скромно благодарил Микулинский. — Если бы еще твое слово в напутствие услышать.

Иван Васильевич не мог отказать знатному воеводе.

— Быть царской речи! — согласился самодержец.

И ближе к полудню все войско собралось перед великокняжеским шатром внимать мудрому государеву слову.

Наконец показался и сам Иван Васильевич. Высокий, обряженный в броню, на голове золоченый шелом. Кольчуга у государя легкая, но крепкая, а поверх — красный плащ, застегнутый на серебряную запону. Войско примолкло.

Иван Васильевич щипнул пальцами русую бородку и молвил крепкое слово:

— Дружина моя! На святое дело идете — казанцев лукавых бить! Православных из рабства избавлять. Послужите же мне верную службу, как когда-то служили отцу моему Василию Ивановичу. В долгу я буду перед вами, а земля Русская вам спасибо за то скажет. Не дерзите с воеводами, будьте послушны и покорны, как малые дети с отцом своим. Поплывете вы в ладьях к Казани, а к штурму не приступайте. Пусть же татары сначала вашу силу увидят и Москвы убоятся! Пусть же им в другой раз неповадно будет друзей государя позору предавать! А похвалю я еще князя Семена Микулинского, — государь перевел взгляд на воеводу. Тот едва заметно поклонился. — Умом он светел, лицом весел. Силен в мужестве и славен в победе. О ратных его доблестях не мне рассказывать, вы лучше знаете. С таким воеводой не пропадешь! Повоюйте же на казанской стороне и со славой домой возвращайтесь. А теперь… с Богом!

Забряцало железо, раздались звуки походных труб, и войско князя Микулинского со знаменами и хоругвями двинулось от Коломны по Казанской дороге.

Прибыли гонцы.

Один из них легко спешился и уверенно прошел в шатер хана, где тот восседал на высоких мягких подушках и слушал своего звездочета.

— О великий хан, — подполз гонец на коленях к ханскому ложу. — Войско урусского государя Ивана повернуло на Казань.

Девлет-Гирей поднялся с подушек и спросил звездочета:

— Загляни еще раз в расположение звезд! Посмотри, как мне лучше поступить — идти воевать Москву или послать улан к Казани?

Звездочет — высокий сухощавый старик — недолго колдовал над мудрыми рисунками, а потом, подняв узкие ладони к небу, произнес:

— Расположение звезд загадочное. Они советуют, чтобы ты не шел ни на Москву, ни на Казань, а направил свою тьму в противоположную сторону.

Девлет-Гирей некоторое время раздумывал. Что бы это могло значить? А потом согласно кивнул:

— Я знаю, что звезды подсказывают мне… Я сделаю так, как они велят! Я пойду войной на Кавказ! Что-то черкесский князь стал непочтителен к послам крымского хана!

Сафа-Гирей входил в Казань победителем. Следом за ним тянулся огромный караван из множества кибиток. Казань в ожидании замерла. Как же начнет новый хан свое правление? Начал он его казнями знатнейших карачей, осмелившихся когда-то пойти против воли хана.

Поход князя Микулинского

Дружина Семена Микулинского подступила к самым стенам Казани, и громкий звук походных труб был услышан в ханском дворце.

— Войско урусского царя под стенами города! Царь Иван подошел к Казани! — поднялся в городе переполох.

Казань спешно вооружалась, а рать Семена Микулинского, помахав издали хоругвями, засела в дубовой роще.

— Не время сейчас, — сказал воевода. — Крепки они за стенами. Выманить бы их да сразиться в чистом поле.

А вскоре, приказав свернуть лагерь, князь Микулинский затерялся в лесах казанской стороны. Не увидев на следующий день московской рати, Сафа-Гирей отправил за ней в погоню арского эмира Япанчу с многочисленным воинством.

Через неделю, заморив коней и измотав полки, Япанча понял, что разыскать Семена Микулинского будет трудно, и, разослав дозоры во все стороны, стал дожидаться вестей, расположившись лагерем близ Арска.

— Батюшка, — кричал стряпчий,[31] — как послал ты нас в дозор татар караулить, так я сразу на них и вышел. Из-за кустов я выглядываю, а там… батюшки святы, все войско татарово спит! Даже караулов нигде не выставили. Вот сейчас напасть бы на них, надолго бы они запомнили эту встречу.

Князь Микулинский не мог поверить в удачу. Дотошно переспрашивал стряпчего:

— Виданное ли это дело? Неужно все спят мертвецким сном?! И дозоров не выставили?

— Не выставили, батюшка, — волновался стряпчий.

— Западни бы не было… — колебался князь.

А потом, посовещавшись с воеводами правой и левой руки, понял, что дело верное.

— На коней! — коротко приказал он.

Через час дружина князя Микулинского подступила к лагерю Япанчи.

— Действительно спят… И постов нигде не видать, — не переставал удивляться воевода. И в сердце старого война вдруг осторожным ужом вползла жалость. — Не по-христиански это — сонных рубить. Сначала в трубы сыграйте, пусть пробудятся. Ну а потом… с Богом!

Рать Семена Микулинского замерла. Полки ждали барабанного боя. А когда послышалась быстрая дробь и зазвучали трубы, лес наполнился криками, свистом, и из чащи на войско Япанчи налетела конница.

Запоздало и испуганно зазвучали татарские трубы.

— Коли их! Руби! — раздавались возбужденные голоса. — За Христа! За веру!

На землю падали убитые и раненые. Разгоряченные и напуганные кони топтали поверженных людей, втаптывали в грязь бунчуки, лес наполнялся криками, плачем, мольбой о пощаде.

— В полон их! — кричал воевода.

Рубка переместилась ближе к шатру эмира, где он с небольшим отрядом сдерживал натиск урусов.

— К лесу! К лесу! — кричал Япанча, шаг за шагом отвоевывая спасительные аршины земли. И когда лес прочно заслонил его от вражьих стрел, он издал победный клич. Затем осмотрел свое поредевшее воинство и, холодея всем телом, спросил:

— Почему я не вижу среди вас моего сына?! Где он?!

— Эмир, будь справедлив, — осмелился есаул сказать правду. — Он остался прикрывать наш отход! Он спас всех нас…

Есаул не договорил. Острый кинжал раздвинул ребра и вошел в его грудь по самую рукоять. Изо рта есаула на желтый кафтан тонкой быстрой струйкой полилась кровь.

— О Аллах, спаси моего сына. — Старый эмир вытер кинжал и прикрыл в горе глаза.

Арский княжич уже не обращал внимания на крики — расстелив в шатре циновку, он стоял на коленях и отбивал поклоны. Распахнулся полог, и вошел рында князя Микулинского. Он вытащил меч и приблизился к юноше. А княжич, прикрыв глаза, продолжал молиться.

— Не трожь его, — опустилась ладонь воеводы Микулинского на плечо рынде. — Пускай своему богу помолится.

А когда были произнесены последние слова молитвы и раздался выдох: «Амин!» — юноша взглянул на вошедших, резким движением выхватил кинжал и вонзил его себе в живот.

— Алла! — был его последний крик. Потом он упал на бок и умер без стона.

— Гордый, — произнес князь. — Таких уважать надо. Кишки себе выпустил, чтобы в плен не попасть. Крещеным быть не желает!

Остатки татарского войска скрылись в густой чаще.

— Теперь уже не догнать, — заключил Семен Микулинский. — Для них лес — что дом родной.

Война или мир?

Семен Микулинский и Василий Оболенский возвращались в Москву с поднятыми головами. Везли Ивану Васильевичу весть о первой победе над строптивой Казанью.

Государь встретил воевод с лаской и щедро отсыпал из казны каждому из них серебра и злата. Досталась князьям и высшая награда — по шубе собольей с царского плеча.

А скоро из Казани в Москву прибыли послы просить мира.

Иван Васильевич встречал татар гордо. Сидел в тронном зале, в золоченом кафтане, крепкая рука сжимала скипетр. Надо напустить на казанцев страху, пусть помнят о русской мощи.

Послы же татаровы робеть не умели, еще их деды помнили времена, когда Москва платила дань Казанскому ханству. Не поклонившись Ивану Васильевичу, Нур-Али протянул грамоту от Сафа-Гирея.

— Читай! — велел государь стоявшему подле него окольничему[32] Адашеву.

Тот, расправив длинный свиток, принялся зачитывать:

— «Брат мой московский, царь Иван Васильевич. Долго ли нам держать зло друг на друга? Ведь наши ханства знали и лучшие времена, когда мы были добрыми соседями. А не заключить ли нам мир, и пусть послы наши вместо нас клятву дадут».

Иван Васильевич только и хмыкнул в жидкий ус.

— Ишь ты! Сам разбит, а спеси-то не умерил! Мира, стало быть, ему надо. И послы уж больно чопорно держатся. Может, помощь от Крыма ждут? Подумать нужно, может быть, чего и умыслили. А ты, — взглянул он на Адашева, — гони их пока на татаров двор, где мы послов держим. Пускай в Казань не отъезжают, может быть, и понадобятся еще!

А днем позже царь Иван учинил Думу, где с воеводами и боярами держал совет.

— Мира запросили казанцы. Как же нам быть? Может, прогнать послов с позором и всей землей на Казань обрушиться? — посмотрел он на чинно восседавших в собольих шубах да бобровых шапках бояр. Все степенные, бороды поглаживают важно.

Первым заговорил митрополит Макарий.

— Мира хотят, — в раздумье протянул старец, — видно, крепко припекло, если о мире стали заботиться. Наперед бы им думать, прежде чем на Русь с огнем шастать.

Бояре терпеливо внимали митрополиту. Тяжелы слова Господа Бога, что же святейший отец далее скажет?

— Крепко мы магометан наказали, долго они еще подвиг наш помнить будут. Христос давно нас зовет православных из беды выручать. Только вот что я вам хочу сказать… Не время еще нам с силой собираться. Русь сперва укрепить надо. Ну а уж потом всей землей Русской и навалиться на басурман. Принять бы надо мир, государь, от послов казанских.

Поднялся окольничий Алексей Адашев. Знатные бояре только переглянулись. Добродушием государя пользуется! Давно ли в Боярской думе, а уже поперед старейших спешит слово вымолвить. А ведь и чином не больно высок, и роду не знатного. Он да еще Иван Выродков, тоже из худородных, все норовят людей именитых подалее от государя задвинуть! Чем же они эдаким царя опоили, что только их он и желает слушать? Старые порядки им, дескать, не по нраву, по-новому Русь хотят переиначить! А Иван Васильевич во всем с ними советуется, во всем согласен, речи их слушает и добрые слова им говорит. Да и митрополит их сторону держит.

— Прав святейший отец, государь, — изрек Алексей Адашев, — сильна Русь, но против Казани сейчас пойти не может! Каждое княжество — что государство отдельное, дружину свою имеет и царю не подчиняется! Раздорами Русь слаба! Русские земли сначала бы объединить покрепче под единое начало, пусть бы всеми дружинами царь заправлял! И еще полков бы побольше, тех, что с пищалями ходить будут. Да пушек бы отлить, и поболее. Вот тогда и с татарами воевать можно.

Бояре между собой переглянулись. Молод да горяч! Земли, стало быть, объединить хочет. А земли ведь не только великого князя. От времен самого Рюрика всегда старейшим родам принадлежали!

— Хорошо, быть по-вашему. Будет мир с Казанью. А ты, Ивашка, — посмотрел государь на своего любимца думного дьяка Выродкова, — отпишешь грамоту Сафа-Гирею. И добавь… чтобы уговор соблюдал строго и русские земли не обижал. Мы тоже земли казанские трогать не станем.

Не дождавшись утра, послы хана выехали в Казань, спешили доставить Сафа-Гирею важный договор о мире.

Оставшись наедине с Иваном Васильевичем, митрополит наставлял молодого государя:

— Я тебе, Ванюша, вместо отца… И поэтому позволь поучить тебя немного. Казанское ханство должно пасть. Только тогда ты очистишься от грехов, когда православных из татарского полона выручишь!

Русь готовилась к войне. Боярин Иван Васильевич Шереметев да дьяк Иван Михайлович Выродков составили план присоединения государства Казанского.

Москва жила предстоящими переменами. Дворянин Пересветов в своих посланиях к государю призывал его встать во главе русской армии по примеру султана Мухаммеда Второго Завоевателя. А также создать отборное войско из двадцати тысяч отроков по образцу Турции. «У них же янычары, а у нас царев полк будет!»

Крепчала Русь. Скоро были отлиты пушки, собран стрелецкий полк.

А по первой проталине в Москву заявился гонец и, ступив в сени государевых палат, срывающимся от волнения голосом молвил прямо с порога:

— Сафа-Гирей умер! Хан казанский!

Макарий, находившийся здесь же, важно изрек:

— Слышит Христос наши молитвы. Наказал супостата. Теперь и Русь вздохнет облегченно, нам же мешкать не следует и с воинством к Казани идти надо! — Митрополит повернулся к гонцу: — Как же он помер-то?

Гонец, простоватый малый, почесал затылок пятерней, а потом, пожав широкими плечами, отвечал:

— Да шут его знает! Разное в Казани сказывают! Но больше всего говорят, что когда возвращался от тестя своего, то дюже пьян был! Молочной водки перепился. А как умываться стал, так об умывальник виском и стукнулся. Поскользнулся спьяну! Сказывают, что целую ночь в горячке маялся, а наутро и помер.

Митрополита поддержал Адашев:

— Нам бы, Иван Васильевич, войско на Казань двигать, пока они нового хана не выбрали.

Завещание

Тихо заскрипела чугунная дверь, и на вошедшего из глубин подземелья дохнуло стойкой сыростью. Новый узник был молод, правильные черты лица обрамляла курчавая бородка. Вошедший подобрал в горсть полы богатого халата и голосом, полным тоски, обратился к сидящим в мрачном помещении людям:

— Где же я?

Печально покачав головой, на эту боль отозвался ветхий старик:

— Ты в зиндане смертников, сынок. Завтра утром нам всем предстоит держать ответ перед Аллахом.

— Боже всемилостивый, — вырвался из груди новичка стон. — За что же?! Вот она, благодарность!

— А кто ты, милейший?

— Еще сегодня утром я был толмачом[33] великого хана.

И опять в сожалении закачалась голова старика:

— Несчастный… Видно, ты невольно прикоснулся к тайнам избранных.

Казанский хан Сафа-Гирей еще дышал. Сююн-Бике, старшая из четырех его жен, склонилась над мужем. Словно почувствовав близость любимой женщины, хан открыл глаза. Они ничего не выражали и были устремлены под самые своды, откуда снисходила воля Всевышнего.

Сююн-Бике ласково провела ладонями по волосам умирающего. Красивое лицо хана сделалось суровее, черты лица проступили резче.

В комнате вдруг потемнело, это тучи заслонили солнце. Через узкое, словно бойница, окно опочивальни хана едва пробивался дневной свет. Постель Сафа-Гирея накрыл мрак, и присутствующие здесь мурзы и эмиры уже с трудом различали его фигуру, вытянувшуюся на ложе.

— Я еще живой! Пусть будет свет! — бросил Сафа-Гирей.

Его голос был неожиданно тверд. Карачи переглянулись. Именно этот голос отправлял на казнь и объявлял войны.

— Солнце зашло за тучи, повелитель, и скоро в твоих покоях опять появится свет, — спокойно произнесла Сююн-Бике.

— Это не солнце, мое сокровище… Это зашли за тучи мои последние дни, которые я живу на этой грешной земле. Ты всегда понимала меня, Сююн-Бике, больше всех моих жен. Я хотел видеть тебя, и ты пришла. — Голос правителя потеплел, и карачи, знавшие хана не первый год, удивились еще раз. Оказывается, Сафа-Гирей может не только посылать на смерть, но и быть нежным и любящим мужем.

Солнце выбралось из-за туч, комнату осветило, и собравшиеся опять увидели поверженного болезнью властелина.

— Я хочу поведать последнюю волю.

Стоявший у изголовья хана Кулшериф, его духовник, наклонился к желтому лицу умирающего. Сафа-Гирей увидел прямо над собой старика с седой ухоженной бородкой. «Вот кто нас всех переживет», — подумалось хану, и легкая улыбка коснулась его губ. Чалма сеида качнулась, словно гнездо большой птицы на ветру. «А ведь он меня вдвое старше. Крепок аксакал… Несправедлив Аллах к своим правоверным, да простит он меня за мои грешные мысли».

— Карачи готовы выслушать последнюю волю своего хана, — смиренно отвечал сеид.

— Выпустить на волю всех!.. Пусть зинданы будут пусты! Порой я был несправедлив и казнил безвинных. Хочу перед смертью искупить этот грех.

— Среди них немало врагов ханства, — осмелился возразить Кулшериф.

— Я хочу, чтобы освободили и приговоренных к смерти, — настаивал Сафа.

Сеид слегка наклонил голову:

— Воля хана будет исполнена.

— А теперь позвать ко мне звездочета.

Об этой слабости Сафа-Гирея знали все. Хан пытался подражать султану Сулейману даже в малом, вот поэтому он завел при дворе звездочета и без его совета не приступал к делам. Только звезды определяли — казнит он завтра или милует, объявит войну или с почетом примет посла недружественного государства.

— Он здесь, великий хан, — мягким голосом откликнулся Кулшериф.

Вперед вышел невысокий человек в темной одежде и упал на колени перед умирающим. Ему было о чем тосковать — с уходом великого правителя из этого мира терялась и его власть, и неизвестно, как встретит он день завтрашний. Люди завистливы, и слишком близкий к хану звездочет успел нажить врагов.

— Много ли мне еще дней отпущено Аллахом на этой грешной земле? О чем на этот раз говорят звезды?.. Почему ты молчишь, звездочет?..

Тот молчал неслучайно. Разгадывать расположение светил было единственным ремеслом, которое он мог исполнять хорошо. Этим занимались и его отец, и его дед. А прадед был звездочетом у самого султана Селима Грозного. Далекий предок умер не своей смертью — разве сильные мира всегда любят, когда им говорят правду? Неужели ему сейчас придется разделить участь прадеда?

— Звезды говорят… что ты не доживешь даже до утренней молитвы, хан.

Звездочет увидел на губах умирающего подобие улыбки. А разве блистательный Селим посылал на смерть не с такой улыбкой на устах?!

— Ты мужественный человек, звездочет. Я ценю твою смелость и награжу тебя по заслугам… Ты плачешь? — голос у хана прозвучал удивленно. — Это хорошо, что есть кому меня оплакивать, хотя на похоронах не положено проливать слез. Какую награду ты хочешь получить от меня за эту… весть?

Приближенные, знавшие хана, поняли, что звездочет шагнул в бездну ночи.

— Подари мне жизнь, Сафа-Гирей! Разве все это время я был для тебя плохим советчиком?

— Ты дорого просишь… — Хан колебался. — Ну что ж, ты свободен, звездочет.

Сафа-Гирей снял с пальца золотой перстень. Долго в последний раз наблюдал за тем, как солнце блуждало между ровными плоскостями. Свет мерцал разноцветными огнями в самой глубине камня. Бриллиант был величиной с орех. Глаза хана на время загорелись, в них снова, как и прежде, заиграла жизнь, чтобы уже в следующий миг погаснуть. Взгляд Сафа-Гирея потух, и он уже потерял интерес к драгоценной безделушке.

— Возьми… это твое.

И золотой перстень неслышно покатился по ковру к самым ногам звездочета. Костлявая худая ладонь накрыла подарок.

— Благодарю тебя, великий хан, — попятился звездочет к двери.

Сююн-Бике подняла пожелтевшую руку мужа и прижала к своему лицу. А потом, не стесняясь, зарыдала.

— Оставьте меня наедине… с женами, — произнес Сафа-Гирей. — Я должен проститься с ними.

Первым покинул ханские покои Кулшериф, за ним последовали и карачи.

Жены остались. Расима — дочь сибирского хана — первая жена Сафа-Гирея, родила ему сына, в котором он видел продолжение самого себя, а значит, и династии Гиреев. Второй женой была Манум из славного и богатого крымского рода Ширин. Много лет назад она сумела покорить его свежестью лица и стройным телом. Третья жена была русская. Купил он ее в Кафе на невольничьем рынке. За нее дорого просили, но Сафа-Гирей не посчитался с ценой, и той же ночью она стала его женой. Тогда ему казалось, что он полюбил так, как никогда прежде. Плодом этой горячей любви был мальчуган, лицом напоминающий красавицу-мать.

Но, только встретив Сююн-Бике, Сафа-Гирей понял, что не любил ни одну из женщин по-настоящему. Веселые и одновременно наивные глаза ногайской бике сумели навсегда взять его в плен. Он с легкой душой прощал ей безгрешные шалости, мимолетные капризы, неровный и своенравный характер. Вся в отца — мурзу Юсуфа! Сююн-Бике умела главное, то, чего недоставало всем его женам, — любить! Поэтому младший из его сыновей — Утямыш-Гирей, рожденный любимой женой, станет ханом! Такова будет его последняя воля. Не беда, что мальчику всего два года. Любимая жена будет при сыне. А когда ему исполнится тринадцать лет, он станет полновластным хозяином Казанской земли.

— Сююн-Бике, — позвал хан.

— Я здесь, повелитель, — произнесла женщина и откинула с лица темный платок.

Сююн-Бике было тридцать пять лет, она вошла уже в ту пору, когда женская красота раскрывается, взяв от природы все лучшее. Большие, чуть раскосые глаза, черные густые брови, овальное лицо и по-восточному смуглая кожа придавали ей редкое очарование. Рот у бике был небольшой, с пухлыми и алыми губами. Черная толстая коса через плечо свешивалась на тугую грудь.

— Я бы не хотел вас видеть несчастными… жены мои, — начал Сафа-Гирей. — Каждую из вас я любил… Может быть, я не всегда был ровен в этой любви, но я заботился о вас. А для своих детей был хорошим отцом. Признайтесь мне, в мой последний час, может быть, кто-нибудь из вас держит на меня обиду?..

— Ты был добр с нами, повелитель, — по праву старшей жены отвечала Сююн-Бике, и головы покорных женщин склонились еще ниже. — Ты не забывал нас в ласках и щедро одаривал.

— Жены мои, простите же меня за то, что Сююн-Бике я любил больше других. А в остальном мне держать ответ только перед Аллахом. — Сафа-Гирей умолк, и лоб его покрылся испариной. Хан чувствовал, как из него уходят последние силы. Еще надо так много сказать, но слишком мало времени осталось до утренней молитвы. — Я желаю вам только хорошего. Казанская земля для вас чужая. Только на родине человеку дышится свободно, только в родном улусе можно понять, что такое настоящее счастье. Я отпускаю вас… Езжайте к своим отцам и постарайтесь забыть меня. Сююн-Бике же свяжет свою судьбу с судьбой ханства. — Сафа-Гирей говорил уже с трудом, силы оставляли его. — Сыну моему Утямыш-Гирею завещаю наследовать Казанское ханство. Да простит меня Аллах и пусть не судит меня строго, если я сделал что-нибудь не так.

Сафа-Гирей нашел еще в себе силы, чтобы произнести:

— Свидетельствую, что нет никакого божества, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед — посланник Аллаха, — и уже шепотом: — Могилу сделайте просторной, чтобы я мог встретить ангелов смерти сидя.

Властитель смолк. Покорные жены ждали продолжения, но хан больше не произнес ни слова. Сююн-Бике посмотрела на мужа. Сафа-Гирей лежал с открытыми глазами, будто и не умер вовсе, а только прилег отдохнуть. Вот сейчас повелитель соберется с силами и продолжит прерванную речь. Но он продолжал хранить молчание. И когда для всех стало ясно, что Сафа-Гирея не стало и казанский престол опустел, опочивальня великого хана огласилась плачем.

Сююн-Бике без слез продолжала смотреть в открытые глаза мужа. Горе ее было запрятано глубоко внутри.

— Довольно, — наконец сказала она. Сейчас Сююн-Бике не узнавала своего голоса. Он сделался низким и грубым. — Сафа-Гирей умер, не оскверняйте своим плачем его покои. Не тревожьте его душу. — Жены умолкли. — А теперь выйдите! Мне нужно в последний раз проститься с моим мужем.

Женщины покорно склонили головы перед старшей женой хана, а затем одна за другой скрылись в проеме двери.

На стенах, окружавших ханский дворец, громко перекликалась стража.

— Тише! — раздался с верхнего этажа дворца разгневанный женский голос и уже едва слышно, словно ханум боялась разбудить того, кто сейчас находился рядом с ней, добавила: — Повелитель спит…

Стража умолкла и продолжала прерванный обход по каменным стенам. А Сююн-Бике затворила ставни и принялась читать молитву. Слабый свет звезд, едва проникая через мозаику стекол спальни, ложился на спокойное лицо умершего. Сююн-Бике в своих молитвах желала мужу доброй встречи с Аллахом.

— Прости меня, мой любимый, что я не смогу проводить тебя завтра в последний путь, — плакала женщина. — Аллах запрещает делать это. Мне надлежит, как верной жене твоей, оставаться в доме, где все эти годы мы были счастливы, в доме, который еще хранит твое тепло.

Вот и нет уже звезд. В Казани наступила ночь. Глубокая. Темная. Где-то за крепостной стеной, в густой дубраве, завыл волк. В ответ ему тотчас отозвался другой, а за ним и третий. Стая собиралась на охоту. Город же спал безмятежно и глубоко.

Звездочет, спрятавшись от ревнивых людских глаз в одной из комнат дворца, любовался даром Сафа-Гирея.

— Ханский подарок, ничего не скажешь, — вертел он в руках перстень.

А бриллиант весело, всеми гранями, подобно застывшей капле, искрился в мерцающем свете фонарей. Звездочет надевал перстень на палец, близко подносил к глазам, потом рассматривал на расстоянии вытянутой руки и, досыта насладив глаза игрой радужного света, припрятал драгоценность в ларец.

— Побудь здесь до случая. Нужно отъезжать к султану Сулейману, быть может, он не откажет мне в милости остаться при его дворе.

В зиндане смиренно готовились к своей участи смертники. Каждый был занят делом. Нужно успеть помолиться перед казнью. Если Аллах будет милостив, то он отпустит грехи. «Прости, Аллах, за прежние прегрешения и не суди на том свете слишком строго».

Обреченные ждали рассвета без страха — все волнения остались там, где была жизнь.

— Дай силы, Аллах, умереть достойно, — просил почтенный аксакал, — не дай мне осрамиться перед ханом.

Старик касался холодного камня лбом, рубаха его задиралась, и через прорехи виднелось худое, немощное тело.

Толмач тоже преклонил колени:

— Всемогущий Иисусе, избави, спаси меня от погибели. Я еще молод. Много видел, но мало жил. Заклинаю тебя. Господи, это в твоей власти, не дай погубить понапрасну жизнь христианскую. — Голос у юноши басовитый, словно трубы янычар, и в зиндане на мгновение смолкла другая речь. Урус… Он будет казнен вместе с правоверными?

— Ты молишься двум богам, юноша? — спросил аксакал.

— Я рожден русской женщиной и в православной вере. Христос — мой Бог, — решил исповедаться перед смертью толмач.

Юноша распахнул на груди рубаху, и старик увидел маленькое серебряное распятие. Тонкая византийская работа. Аксакал уже протянул руку, чтобы коснуться вещицы, но тут же со страхом отдернул ладонь, будто от креста шел жар. Он провел ладонями по лицу. Прости, Аллах, за искушение.

— Молись своему урусскому Богу, если считаешь это правильным, — пожал худыми плечами старик и, подумав, добавил: — Только сабля одинаково быстро сносит головы что православных, что мусульман. Она не признает веры, — заключил престарелый смертник.

А затем в зиндане снова смешались слова православной и мусульманской молитв.

— Господи, будь справедлив к своему рабу, не дай содеяться злу, не дай умереть без причастия и раскаяния под топором иноверца. Не позволь быть погребенным без креста.

— О, Аллах, справедливейший из судей, дай мне силы встретить свою последнюю минуту достойно, без дрожи в ногах.

Заскрежетал замок в двери мечети Кулшерифа. Здесь, в одном из помещений, находилась ханская библиотека. Книги собраны со всего света: Турции, Византии, Германии, Италии, много было книг на русском языке. Рукописи хранились бережно и лежали закрытыми на дубовых, потемневших от времени полках. Только избранные могли прикоснуться к твердым переплетам книг, а стало быть, узнать тайну, сокрытую временем.

Сеид переступил порог храма. Его неторопливые шаги гулким эхом откликнулись под полукруглыми сводами. Он пересек просторное помещение, минуя колонны, украшенные арабской вязью, и вошел в библиотеку.

Запалив лучину, сеид стал писать.

Сафа-Гирей стал ханом в тринадцать лет. Он, один из мудрейших и светлейших, сумел укрепить свое воинство и расширить пределы ханства. Сафа-Гирей заставил считаться с собой не только южных соседей, но и урусского царя. Сегодня ночью в муках умирает наш повелитель, светлейший и мудрейший хан Сафа-Гирей. После себя он оставил четырех жен и пятерых детей, четверо из которых — мальчики. Старшая его жена — Сююн-Бике, ногайская ханум. По казанским обычаям, ее двухлетний сын Утямыш-Гирей должен остаться на ханском престоле. Старшему сыну Сафа-Гирея исполнилось пятнадцать лет.

Сеид вдумчиво прочитал написанное, аккуратно стянул свиток бечевой и вышел из мечети. Стража ханского дворца уже давно забыла про наказ Сююн-Бике и громко переговаривалась между собой. Но старшая жена хана не слышала их, забывшись в своем горе. А с высоких минаретов соборной мечети Кулшерифа давно раздавались звонкие голоса муэдзинов, зовущих правоверных на вторую утреннюю молитву, и со всех концов города к первой мечети ханства потянулись казанцы.

Близился полдень. На ханский двор вывели смертников. Они не выглядели обреченными — молитва придала силы слабому, надежду — упавшему духом. Свет после подземелья казался особенно ярким, и солнце било прямо в глаза.

На дощатый помост первым взошел старик. Отсюда хорошо было видно всех собравшихся. Он снял с себя чалму и поклонился во все стороны. Взгляд у старика оставался равнодушным, он уже был готов для беседы с Аллахом.

Аксакал жил один на окраине Казани с дочерью Гульназ. И надо же такому случиться — приглянулась она Булату Ширину. Эмир Булат оказал честь, пришел в ветхий дом старика, осыпал его золотом и обещаниями:

— Твоя дочь будет жить у меня во дворце не хуже, чем сама Сююн-Бике. Быть может, она у меня станет и старшей женой.

Старик, теребя пальцами седую бороду, ответил отказом:

— Нет, у нее есть жених. Настоящий батыр!

— А разве я не батыр? — усмехнулся пожилой Булат.

— Жених Гульназ молод, и ей надлежит жить с ним.

Слуги, знавшие суровый нрав своего эмира, примолкли, вот сейчас разразится буря. Как же можно возражать самому Булату Ширину?

— Тогда я возьму ее силой, — высказал свой приговор карачи. — Слуги, отыскать ее и привести ко мне во дворец.

Распорядился Булат и направился к выходу. Слуги же ворвались на женскую половину дома и выволокли перепуганную девушку.

Дом старика осиротел. А Гульназ стала не женой Булата Ширина, а одной из наложниц, которыми гостеприимный хозяин угощал своих многочисленных друзей и почетных гостей. Старик пытался искать правды у хана, но Сафа-Гирей не захотел пойти против могущественного эмира. Он развел руками:

— Я уважаю твои раны, старик. Но карачи неподсудны! И благодари Аллаха, что не слетела с плеч твоя голова. Булат Ширин бывает крут!

Вспомнил свою разбойную молодость престарелый янычар и, подкараулив Булата, вонзил ему острый ятаган между ребер…

Вторым шел толмач, повторяя одно:

— Спаси, Господи!

На помосте стояла дубовая, иссеченная острой сталью колода. Старик молча снял ветхий кафтан, который многие годы был ему добрым другом, спасая его от наготы и холода. Тело у престарелого смертника было тощим, на груди — редкие седые волосы. Вдруг он поймал себя на мысли, что страшится своей наготы куда больше, чем предстоящей казни.

Палач, высокий и верткий, ждал аксакала, легко поигрывая тяжелой саблей. Вороненая сталь резала воздух — вжик, вжик.

Толпа ждала появления хана. Однако он запаздывал, и праздный казанский люд развлекал себя пустыми разговорами и с интересом следил за палачом.

Наконец двери ханского дворца отворились. Вышел Кулшериф, которого сопровождали эмиры, мурзы, уланы… Однако Сафа-Гирей так и не появился.

Всем захотелось посмотреть на Кулшерифа: передние восторженно пялились на него, другие падали на колени, а задние, встав на цыпочки, надеялись хоть одним глазком увидеть отца мусульман Казанского ханства.

Кулшериф, поддерживаемый эмирами, поднялся на помост и, не стесняясь соседства, остановился рядом с палачом. Теперь он был виден всем, и площадь замерла.

— Сегодня ночью великий казанский хан Сафа-Гирей умер, — негромко произнес сеид.

Однако его услышали в самых отдаленных концах двора, и тишину надорвала многотысячная толпа, едино выдохнув:

— Сафа-Гирей умер?!

— Хан умер!!

Тихо смахнул слезу в рукав старик-смертник. Опечалился палач. Хана не стало. Но когда вновь заговорил Кулшериф, напряжение улеглось.

— Согласно последней воле Сафа-Гирея, — тихий голос сеида преодолел высокие стены ханского дворца и уверенно разошелся по улицам, — отпустить на волю всех узников… А приговоренным к смерти оставить жизнь.

— Слава хану Сафа-Гирею! — закричали на площади.

Старик, уже готовый к скорой встрече с Аллахом, стоял между Кулшерифом и палачом и будто ждал чего-то. И только когда кто-то из стражи подтолкнул его к лестнице, круто сбегающей вниз, он поверил в освобождение. Старик накинул одежду и, поклонившись удивленному палачу, смешался с радостной толпой. Встреча с Всевышним откладывалась.

— Спасибо тебе, Господи, за жизнь, — поцеловал толмач нательный крест и незаметно вслед за стариком юркнул в толпу.

Сафа-Гирея, как того требовал обычай, хоронили в тот же день до захода солнца. Над усопшим молитву читал сам Кулшериф. Говорил он быстро, глотая слова, и только славя Аллаха, сеид поднимал голову и произносил внятно:

— Амин! — и сухие желтые руки, словно разглаживая морщины, скользили по лицу.

— Амин! — вторили ему присутствующие, а Кулшериф забывал обо всех, читал только для себя — самозабвенно и негромко. Со стороны казалось, что он беседует с самим Аллахом.

После того как умершего подготовили к погребению, его завернули в белоснежный саван и понесли к ханской усыпальнице. Хоронили Сафа-Гирея тихо: никто из присутствующих не смел произнести даже слова скорби — незачем нарушать покой великого правителя.

Дверь ханской мечети, служившей и усыпальницей ханов, неслышно отворилась, впустив молчаливых и скорбных мужчин. Впереди шел Кулшериф, за ним не спеша двигались мурзы, уланы. На сильных молодых руках плавно покачивалось тело покойного хана.

Процессия остановилась у восточной стены храма, где незадолго до смерти выбрал для себя место светлейший из светлейших. При жизни он много думал о своей смерти и даже заказал в Турции, у мастеров самого султана, гранитное надгробье высотою в пять аршин, которое украсили искусно вырезанные полураскрытые тюльпаны и арабская замысловатая вязь. На уровне глаз, по указанию хана, мастера выбили надпись: «Могила есть один из садов рая».

Имам[34] взял курицу, которую ему приготовили заранее, отрезал ей голову, после чего окропил землю свежей кровью. Покойника осторожно опустили в могилу, положив его головой в сторону святой Мекки, и присыпали яму землей. Кулшериф прочитал суру[35] из Корана.

Ханская усыпальница скоро опустела. Только к могилам, находящимся здесь, прибавилась еще одна, затмившая убранством все остальные. Сафа-Гирей, презиравший роскошь при жизни, украсил себя ею в смерти.

Слово сеида

Прошел месяц со дня смерти Сафа-Гирея. Сююн-Бике не желала никого видеть, спрятавшись от людских глаз на женской половине дворца.

Высшая знать поделилась на две враждующие группы — восточную и западную, каждая из которых хотела видеть на престоле своего ставленника. Западная группа обратилась взором к Москве, желая мира со все более крепнущей Русью; восточная ориентировалась на единоверцев и рассчитывала на союз с Крымским ханством и могущественной Турцией. Кулшериф, временно заменивший почившего хана, собрал Диван,[36] желая выйти из трудного положения и тем самым спасти ханство от междоусобицы.

Диван собрался в роскошном дворце Ширина, который по изяществу и великолепию немногим уступал ханскому. Казанские камнерезы, искушенные в тонкостях ремесла, вложили все свое мастерство, чтобы оправдать золото, отпущенное щедрой рукой Нур-Али, который после смерти отца сделался старшим рода. Эмир любил роскошь и не жалел золотых монет на тенистые сады и уют дворцов.

Красивые и тонкие в талии служанки подавали гостям шербет, яблоки, арахис, халву. А наложницы пленяли мужчин танцами.

Когда гости пресытились зрелищем, первым, по праву старейшины, заговорил Кулшериф.

— Правоверные, — раздался его низкий голос. — Уже месяц минул с тех пор, как Аллах забрал от нас хана Сафа-Гирея. Казань осиротела, но наш господин оставил после себя преемника — своего сына Утямыш-Гирея. Воля покойного хана священна, так наказывает нам шариат.

Заговорил хозяин, поглаживая длинную, клинышком, бороду:

— Да, но у хана Сафа-Гирея осталось еще три жены, и от каждой из них он имел по сыну. Вот я и хотел вас спросить, правоверные, почему же на ханстве должен находиться малолетний Утямыш-Гирей? Если случится такое, то Сююн-Бике будет опекуншей при своем малолетнем сыне. А стало быть, женщина станет распоряжаться эмирами и мурзами?!

Гости удовлетворенно закивали в знак согласия, многие из них думали так же.

— Эмир прав! Не бывало такого в истории ханства, чтобы правителем была женщина! — раздались голоса.

— Но единственный способ избежать этого — убить Сююн-Бике, — развел Нур-Али руками и, посмотрев в сторону Кулшерифа, добавил: — Да простит мне Аллах мои грешные мысли. Мы первые люди в ханстве, и в наших силах все!

Прямые, будто стрелы, брови Чуры Нарыкова встретились у переносицы. Он на мгновение задумался, после чего твердо заявил:

— Сююн-Бике не опасна. Сейчас она ничего не видит и не слышит. Она продолжает убиваться по несчастному хану. А потом, женщине не под силу тягаться с потомками самого Батыя.

Чура умолк и внимательно посмотрел на присутствующих, словно хотел убедиться — действительно ли они его сторонники?

Кулшериф хорошо понимал Чуру. «Хитрый, словно лис. Видно, он уже успел переговорить со всеми нужными людьми».

Чура был сильный эмир, с ним лучше ладить. Все знали, что он имеет влиятельных покровителей и среди визирей Сулеймана Кануни. Будучи младшим сыном в роду, Чура стал самым богатым и влиятельным. Он славился и своими удачными набегами в пограничные урусские земли. Не было случая, чтобы Чура не вернулся с богатым полоном.

И вот поэтому Кулшериф осторожничал, не зная, что же в действительности прячется за словами сильного эмира. Быть может, его разногласия с Нур-Али — это только хитрый ход и он уже обо всем договорился с хозяином дома? Нет ли здесь ловушки для самого сеида?

Тщательно все взвесив, Кулшериф заговорил сдержанно, учтиво улыбаясь:

— Не пугайся, уважаемый Чура, здесь собрались единомышленники. Все мы стоим за более тесное сближение с нашим южным соседом, Крымским ханством. Сейчас, как никогда, мы должны быть едины. Наше государство испытывает трудные времена, и в Казани нужна крепкая власть. Повернитесь на запад, правоверные, и вы увидите, что урусский царь Иван готовится к новой войне с нами. Он созывает полки со всего государства. А митрополит Макарий благословил царя на новую войну. Внутри же нашего ханства не все благополучно: эмиры перессорились между собой, словно собаки, не поделившие кость! Сейчас же, перед лицом опасности, мы должны забыть наши прежние обиды, объединиться под зеленым знаменем пророка. Только твердая рука способна спасти ханство… Я говорю о Булюк-Гирее, старшем сыне Сафа-Гирея. Он уже не мальчишка, ему минуло пятнадцать лет. А ведь Сафа-Гирей сел на казанский престол, когда ему исполнилось тринадцать! Вспомните же Булюка, как он похож на своего отца, и не только внешне! С каким достоинством он вел себя в Оттоманской Порте, когда был представлен султану?! Разве это не смелость — держаться с его визирями как равный? Да поможет нам в этом Аллах! — Кулшериф провел руками по лицу и продолжил: — Нужно отправить посольство в Крымское ханство, и как можно скорее! Только тогда мы и сможем заполучить на казанский престол старшего сына Сафа-Гирея. Его мать, крымская бике, из достопочтенного рода Ширин. Не правда ли, уважаемый эмир? — посмотрел Кулшериф на Нур-Али.

По лицу, заросшему редкими рыжеватыми волосами, скользнула лукавая улыбка. Грузное тело Нур-Али шевельнулось и удобно расплылось на мягких подушках.

— Она моя сестра, милейший сеид.

— Выходит, в этом деле нам оказывает покровительство сам Аллах. Завтра, с вашего разрешения, достойные, в Крым поедет гонец передать нашу волю. Пусть просит Булюк-Гирея на Казанское ханство.

— Да будет это решение волей самого Аллаха! — дружно согласились карачи.

Улан приходит на помощь

Казань строилась на высоком холму. Некогда это место было покрыто густым дубовым лесом, город быстро оттеснил дубраву на противоположный берег Казань-реки.

Город богател. Рос. Торговал с соседями. Его мечети остроконечными куполами многочисленных минаретов тянулись вверх, к самому небу. Мощью и великолепием поражали городские стены, выложенные из толстенных дубовых стволов. Крепостные многоярусные башни чем-то напоминали мусульманские храмы. Перед городскими стенами вырыт глубокий ров, заполненный водой до самого верху. С одной стороны город омывала река, с другой — раскинулось Поганое озеро. Город казался неприступен.

На самой вершине холма стоял величественный собор Кулшерифа, который, будто замерев в почетном карауле, окружали восемь каменных минаретов. Полукруглый верх собора был выложен мозаикой, а в центре — золоченый шпиль с полумесяцем на острие.

Улан Кучак не скрывал восхищения, глядя на дубовые стены города, на высокие минареты. С башен гостей приветствовали трубы. А с одной из стен тяжко ухнула пушка. Кучак остановился у глубокого рва. Вода в канале мутная, покрыта зеленой застоявшейся плесенью.

Громыхая тяжелой цепью, опустился подвесной мост, шаткий и старый. Гнедой шарахнулся от режущего звука цепи, но под сильной рукой хозяина успокоился, умерил прыть.

— Теперь это твой дом, — потрепал Кучак жеребца по холке.

Из Крыма вместе с Кучаком в Казань прибыли триста казаков. А следом за всадниками тянулись многочисленные повозки со скарбом, походным имуществом, дорогими подарками. Жены улана ехали в крытых кибитках, украшенных лентами и пестрыми лоскутами.

По деревянному мосту процокали копыта легконогого жеребца Кучака, потом зазвучала быстрая дробь казацких коней, а затем со скрипом покатились повозки с женами.

Как только вереница кибиток скрылась за высокими Крымскими вратами, мост был поднят, отделив кремль от деревянного посада.

Кучак уверенным шагом переступил порог покоев Сююн-Бике.

— Ты звала меня, моя повелительница, и я прибыл немедленно. Я приехал, чтобы припасть к твоим ногам. Со времени нашей последней встречи ты стала еще краше.

— У меня умер муж — казанский хан, — сухо оборвала улана Сююн-Бике.

— Прими мою скорбь, — спохватился Кучак.

Женщина подошла к улану и, тронув его за плечи, подняла с колен. «Он похож на моего мужа». Она неожиданно подумала о том, что хотела бы, как и в далеком прошлом, прижаться к его груди, ласкать пальцами лицо, лохматить волосы. Но тень Сафа-Гирея прочно оберегала ее от опрометчивых поступков. Сююн-Бике поспешила отойти в сторону, поборов искушение. «Как, наверно, счастлива та женщина, которую он обнимает», — не без грусти подумала бике и, как никогда прежде, почувствовала себя одинокой.

— Я приехал сразу, как только ко мне прибыл гонец. Я должник Сафа-Гирея и твой раб, — продолжал Кучак. — Вспоминала ли ты меня, госпожа?

Взгляд у Сююн-Бике посветлел. Мыслями она унеслась в прошлое, такое далекое и такое родное. В то время, когда они оба были молоды и счастливы. За какими горами осталась та пылкая девичья любовь? Если бы Кучак знал, сколько раз она потом вспоминала его сильные руки, уверенный голос. Но Сююн-Бике никогда не скажет ему об этом!

— Все ли ты выполнил в точности, Кучак, как я тебя просила?

Улан сумел придать лицу покорность и низко поклонился Сююн-Бике.

— Да, бике, все исполнено в точности, как ты велела. Вчера я отправил послов к твоему отцу Юсуфу в Ногайскую Орду.

Бике задумалась. Если бы все получилось так, как она рассчитывает! Мурза Юсуф обязан ответить на просьбу дочери и должен прислать в Казань хоть небольшое войско. Пусть же Нур-Али видит, что она не одинока в своем горе. Пусть все казанские карачи знают, что отец не оставит свою дочь в беде.

— Нур-Али и Кулшериф тоже не сидят сложа руки, — продолжал Кучак. — Они хотят перехитрить тебя. Вчера от своих людей я узнал, что они отправили послов в Крым к хану Сагиб-Гирею, чтобы он отпустил своего племянника Булюк-Гирея на Казанское ханство.

Сююн-Бике подошла к узкому решетчатому окну. Оно выходило на большую базарную площадь, откуда были слышны голоса купцов, громко расхваливающих свой товар. «Базарный день, — подумала бике, — интересно, много ли купцов приехало из Ногаев?»

— Тебе нужно будет отправить в Ногаи еще одного человека. Надо известить моего отца о хитростях Нур-Али и Кулшерифа. Им захотелось отнять у меня и моего сына казанский престол! — Женщина посмотрела на Кучака и вдруг увидела, что у самого виска улана волос был светлее. «Стареет», — подумала Сююн-Бике. — Все это должно выполняться в полной тайне. Я молю Аллаха, чтобы он услышал наши молитвы и сделал так, как мы задумали. — Бике провела ладонями по своему красивому смугловатому лицу. — Пошлешь — также тайно — послов и в Крымское ханство. Нужно будет склонить Сагиб-Гирея на нашу сторону, он не должен пойти против завещания своего брата. И к тому же крымский хан — должник мурзы Юсуфа. Отец помогал ему в войне с неверными. Сагиб-Гирей не посмеет отказать в просьбе поддержать меня! Пусть наши послы не скупятся на обещания и золото, пусть они ищут в окружении хана тех, кто мог бы повлиять на его решение. Что ты еще знаешь от своих людей?

С улицы продолжала раздаваться громкая речь. Базарный день был в разгаре, и купцы на всех языках зазывали покупателей, расхваливая товар. Кучак поймал себя на мысли, что ему хочется взять в ладони красивую голову бике и целовать эту женщину долго и страстно. Он бы приник к ее спелым, словно вишни, губам, касался бы пальцами нежной, как персидский бархат, кожи… Бике ждала ответа.

— Вчера вечером казаки поймали урусского лазутчика. Под пытками тот признался, что царь Иван собирается идти войной на Казань. — Кучак увидел, как вспыхнули глаза Сююн-Бике.

— Что еще сказал урусский лазутчик?

— Он не успел сказать много… Переусердствовали палачи. Во главе урусского войска пойдет сам царь. За эти два года они отлили много пушек. Каждый князь будет воеводой и поведет свой полк. Полк, который возглавит урусский царь, будет вооружен пищалями.

Бике не перебивала улана. Хрупкими тонкими пальцами она поправила на высокой груди ожерелье из жемчуга. Кучак поймал глазами это движение, и его взгляд остановился на ее гибкой шее.

— Может быть, нам еще отправить послов в Хаджи-Тархан на случай войны с Москвой?

— Никто нам сейчас не поможет. Скорее всего, Казани придется рассчитывать только на собственные силы. Хаджи-Тархан ослаб и не пойдет против Руси. На службе у царя Ивана находится сейчас и сын астраханского хана — Ядигер. Крымский хан тоже не сможет помочь нам, он занят распрями со своим племянником Девлет-Гиреем. Сейчас тот находится в Блистательной Порте, и ему покровительствует сам Сулейман.

— Ты неплохо знаешь дела своих соседей, моя госпожа, — удивился улан.

— Мне приходится порой забывать, что я женщина, и я вынуждена заниматься мужскими делами, — лукаво улыбнулась Сююн-Бике. — К тому же я была женой Сафа-Гирея, а он не прятал от меня своих тайн. Отец тоже не хочет войны с неверными. Он очень дорожит дружбой с царем Иваном. Сейчас для него этот мир дороже былой ногайской славы!

— Постарел Юсуф, — поспешил согласиться Кучак. Но, взглянув на Сююн-Бике, он тут же пожалел о сказанном.

— Ты не знаешь моего отца! — вскинула она подбородок. — Мурза заботится о своей Орде!

— Какой же ты видишь выход? — осторожно, чтобы не вызвать новую волну гнева, поинтересовался Кучак.

Сююн-Бике не спешила с ответом. А улан наблюдал за ней, украдкой рассматривая ее стройную фигуру.

— Есть выход! Народ устал от войны, он давно ищет мира. Надо отвлечь людей от невзгод и украсить их жизнь праздниками. В Казани нужна библиотека, какая была в Александрии. Вход в библиотеку должен быть свободным для каждого — эмира, дервиша. — Сююн-Бике все более увлекалась. И улан вдруг понял, что он, в сущности, мало знает бике. Такой восторженной ему приходилось видеть ее впервые. — Я построю эту библиотеку из камня! — продолжала она вдохновенно. — Я прикажу расписать парадную ее часть изображениями птиц, львов и тигров. Книги мы купим в Ливонии, Польше, Турции. Я приглашу художников из Европы — пусть они распишут и библиотеку, и ханский дворец. А архитекторы из Турции построят каменные мечети и минареты, которым суждено будет пережить века. В городе я открою много медресе, где сможет учиться каждый желающий. При мечети Кулшерифа наиболее способные смогут продолжить свое образование…

— Бике! — прервал Кучак любимую женщину. — Мусульмане не смогут понять ни тебя, ни твоих начинаний! Неужели ты не видишь, что ханство стоит на пороге большой войны?! Урусский царь построил на границе нашего ханства города. Он все больше теснит нас! А скоро царь Иван придет сюда. Не библиотека нужна, а пушки, которые смогли бы защитить город! Сейчас самое время, чтобы просить помощи у Сулеймана, именно он поможет отстоять ханство! Янычары — хорошие воины!

— Я не могу согласиться с тобой, — мягко возразила Сююн-Бике. — Да! Казани нужны пушки. Казань действительно стоит на пороге большой войны! Но казанцам нужны также дворцы и библиотеки. Мой народ не должен постоянно думать об опасности.

— Но мусульмане всегда будут видеть в тебе только женщину, а не правителя! Ты подумала об этом, бике?!

— А разве женщины не стояли во главе нашего ханства? Вспомни Ковгоршад!

Кучак прижал руки к груди. Эта женщина поражала его все больше.

— Прости меня, бике, но ты дочь ногайского мурзы! Ты не можешь знать всего того, что хотят казанцы. Для этого нужно родиться на этой земле!

Сююн-Бике не обиделась.

— Ты прав! Я родом из Ногайской Орды. Но Казань сделалась моим родным городом. Здесь прошли мои лучшие годы. Здесь я была любима и любила!

«Девок не портить, баб не обижать!»

Митрополит Макарий наказал Ивана Васильевича. На исповеди государь признался, что прелюбодействовал — совратил молоденькую девку дворовую, которая и понесла от него, за что с бесчестием была выгнана прочь из дворца. Дворня во гневе хотела растоптать бесстыдницу, но в ее судьбу вмешался прибывший из Новгорода по приглашению митрополита священник Сильвестр. Поп вступился за поруганную девку и взял ее под свою опеку.

— Иконы будешь протирать в Архангельском соборе. И по хозяйству поможешь. Ежели свое дело исполнять будешь справно, тогда не прогоню, — посмотрел он строго.

«А хороша девка, — думал поп, — понятно, почему государь во грех залез. Не сумел устоять перед искушением. Не укрепил его Господь в нужную минуту. Молиться ему следует, да поболее, тогда, глядишь, и дурь вся выветрится!»

А митрополит Макарий выслушал исповедь Ивана Васильевича, не перебив ни разу, и только потом наложил епитимью.

— Молись, Ивашка, — сурово глаголил митрополит, — денно и нощно молись. По тысяче поклонов бей! И чтобы слезы твои и раскаяние до самого Господа Бога докатились, и чтобы и сомнения у него не было, что ты раскаиваешься в содеянном. Иначе ни я, ни Бог наш Иисус грехов тебе не отпустим, так и помрешь во грехах, окаянный! И запомни, Ивашка, церковь да Бог, они посильнее государевой власти будут!

И самодержец Иван Васильевич усердствовал. Молился подолгу. Недосыпал ночей, недоедал, а когда митрополит Макарий заметил старания царя и разглядел его впалые от бдения щеки, решил отменить епитимью раньше срока.

— Вижу, вижу твои старания, Ивашка. Замолил ты свой грех, и Бог твои слова услышал. Вот посмотри на распятого Спаса, — показал он перстом. — Словно и лик у него другой сделался. Снимаю я с тебя этот грех, и чтобы более не смел грешить — девок портить, баб обижать. Совсем ведь супруга твоя, Анастасия Романовна, усохла, ей бы внимание уделил.

— Уделю, отец Макарий. Вот те крест уделю, — осенял лоб раскаявшийся государь, — и про девок я забыл. И чтоб хоть раз еще одну тронуть!.. Ни в жисть! А жену свою я помнить и беречь обязуюсь. Ангел она мой!

— Целуй крест на том, — сказал митрополит и сунул в самые губы государя большой, украшенный рубинами кованый крест.

Иван Васильевич встал на колени, наклонился к руке Макария — цепкая сухая ладонь распятие держала крепко — и поцеловал Христа прямо в стопы.

— Вот так, — заключил митрополит. — Христом поклялся! Теперь он оттуда за тобой посматривать станет, — ткнул перстом в небо Макарий.

Жребий Булюка

Сагиб-Гирей еще раз перечитал послание мурзы Юсуфа. В этом письме ногайский правитель просил заточить Булюк-Гирея в крепость до выборов нового хана в Казани. «А там как Аллах подскажет, ибо все, что делается на этой земле, существует только по воле Всевышнего!»

Днем раньше пришло известие от Кулшерифа, который просил на Казанское ханство старшего из сыновей Сафа-Гирея. Сагиб-Гирей понимал, что в его руках судьба Казани, а следовательно, и его собственная. «Сейчас важно не ошибиться И взвесить все верно. Если ханом станет двухлетний сын Сафа-Гирея, Сююн-Бике будет при нем опекуншей. Женщина… Разве ей под силу управлять Казанью, тем более сейчас? Хотя… совсем неплохо иметь слабого северного соседа. А если из Крыма вернется Булюк-Гирей, то он сумеет укрепить город. Юноша очень похож на отца. Если почувствует свою силу, то с ним невозможно будет справиться. Став ханом в Казани, Булюк наверняка захочет отобрать у меня и Крымское ханство!»

Сагиб-Гирей громко хлопнул в ладоши, и на его зов тотчас вошла стража.

— Позвать ко мне Булюк-Гирея, немедленно!

Юноша не удивился позднему приглашению. Видно, хану не терпится похвастаться молоденькой наложницей или свою бессонницу ему захотелось заполнить игрой в шахматы. «А игрок он никудышный», — с улыбкой подумал Булюк.

Сразу после смерти отца Булюк-Гирей переехал в Бахчэ-Сарай и остановился во дворце у своего дяди.

Сагиб-Гирей встретил племянника радушно и выделил ему несколько комнат, где он мог бы чувствовать себя хозяином и любить своих наложниц. Но сам Булюк-Гирей видел для себя другое предназначение — он должен быть ханом!

Разве не он — старший сын Сафа-Гирея? Если бы не эта негодница Сююн-Бике! Она вскружила отцу голову и заставила его сделать себя старшей женой, а следовательно, только ее двухлетний сын имел право на престол. Но ничего, он будет ханом, разве его не поддерживают виднейшие казанские карачи и сам Кулшериф?

Булюк-Гирей вошел в роскошные покои с высокими сводчатыми потолками. Вдоль стен расставлены статуи львов, птиц, в центре помещения бьет фонтан. Глядя на огромный персидский ковер, Булюк подумал, что был бы не прочь когда-нибудь войти в эти покои не гостем, а хозяином. Вечен только Аллах! «Если султану Сулейману удалось устранить своих кровных братьев и стать во главе Блистательной Порты, то почему бы не последовать его примеру?.. Знал бы Сагиб-Гирей мои мысли», — улыбнулся юноша.

Заметив вошедшего Булюка, Сагиб поднялся и дружески обнял его.

— Ты мне вместо сына. Любил я очень твоего отца, он был мне братом не только по крови, но и по духу! — Некоторое время хан смотрел в ясные глаза Булюка. «Бедный, он еще ни о чем не догадывается, — подумал Сагиб, — и верит каждому моему слову. А что ему еще остается делать, находясь у меня в доме?» — Знаешь, зачем я тебя позвал?

— Ты желаешь поиграть со мной в шахматы.

Сагиб вдруг рассмеялся. Смеяться он умел заразительно и весело, невольно вызывая улыбки и у окружающих.

— Ты близок к истине, — наконец перестал хохотать хан. — Конечно, я хотел показать тебе новых наложниц, сыграть с тобой в шахматы, а еще у меня для тебя есть небольшой сюрприз… Но сначала ответь мне на один вопрос: в обиде ли ты на своего отца, что он не оставил тебе казанский стол как старшему сыну? А ведь ты по праву можешь считаться его наследником, ведь твоя мать была старшей женой Сафа-Гирея, пока не появилась Сююн-Бике.

Булюк понял, что от ответа на этот вопрос зависит не только его судьба, но, быть может, и жизнь. И ему вдруг сделалось по-настоящему страшно. Его густые черные брови встретились у узкой переносицы.

«Сердится… Видно, вопрос ему пришелся не по вкусу. С характером! Весь в отца! — вспомнил Сагиб брата. — Сущий тигренок, сейчас возьмет и вцепится в горло!» Маленькие глазки хана остановились на крепких, в золотых перстнях, пальцах Булюка.

— Я не могу оспаривать завещание своего отца. Все на этом свете происходит только по воле Аллаха.

Сагиб-Гирей покачал головой и скривил тонкие губы:

— О нет! Ты преувеличиваешь! Это была не воля Аллаха. Так решил сам Сафа. Это всего лишь желание мужчины видеть любимую женщину счастливой. Говорят, он очень сильно любил Сююн-Бике, вот поэтому и хотел видеть после смерти на престоле только Утямыш-Гирея, а опекуншей при нем его мать!

Булюк хмурился все больше, и Сагиб чувствовал, что его стрелы попадают в цель.

— Вчера ко мне прибыл посол из Казани. — Хан посмотрел выжидательно на племянника. — Его прислал втайне от Сююн-Бике Кулшериф, карачи хотят видеть тебя на Казани ханом! Согласен ли ты на это?

Булюк-Гирей понимал, что сейчас важно не показать нетерпения, нужно выглядеть как можно более равнодушным.

— Все в руках Аллаха! Если ему угодно, чтобы я был на Казани ханом, я буду им! Если нет, сочту за честь быть твоим верным слугой.

— Ты ответил достойно и вправе рассчитывать на мою милость, — произнес Сагиб. Трудно было понять, что прячется за этими словами — снисхождение сильнейшего или ятаган[37] палача. — Но сегодня мне пришло и другое письмо… — Сагиб внимательно посмотрел на Булюка. «Неужели этот мальчишка совсем не знает страха? Ведь Сафа-Гирея уже давно нет в живых. А значит, у него нет и защитника. Конечно, за него могут заступиться родичи его матери. Но что могут сделать карачи, пусть и влиятельного рода Ширин, против воли самого хана. А я хан! И следовательно, не должен поддаваться родственным чувствам. На троне может сидеть только один человек! А Булюк становится непочтительным. Он дерзок и упрям». — Это письмо прислал мурза Юсуф. Ты знаешь, что меня с ним связывает давняя и большая дружба. Поэтому я не могу отказать ему в просьбе, — развел руками Сагиб-Гирей. — Он просит, чтобы я заточил тебя в крепость… Только в этом случае Утямыш-Гирей, его внук, может стать ханом в Казани.

Булюк-Гирей не произнес ни слова. Лицо его, как и прежде, оставалось безмятежным. «Интересно, о чем он сейчас думает? — невольно подивился выдержке племянника Сагиб. — Он хочет жить. Разве много нужно человеку на этом свете? Только жизнь! Пусть несчастная, пусть она будет перетянута цепями, но жизнь!»

— У тебя есть выбор! — Хан хлопнул в ладоши. Вошла молодая наложница с золотым подносом в руках. — Все находится в руках Всевышнего… Вот, видишь, на этом золотом подносе две грамоты. Ты должен выбрать одну из них. В каждой кроется твоя судьба. Аллах, сделай так, чтобы она была благосклонна к тебе. Одна грамота из Казани. Если ты возьмешь ее, значит, тебя ждет казанский престол. Вторая грамота от мурзы Юсуфа… Он просит, чтобы я заточил тебя в крепость. Смелее! Выбирай! — Хан слегка подтолкнул Булюка вперед. Он даже как будто жалел племянника, голос у него был тихий, сочувствующий.

Булюк посмотрел на Сагиб-Гирея и произнес:

— Твоя воля будет исполнена, великий хан. — Юноша подошел к подносу и уверенно взял одну из грамот.

— Читай! От кого послание?! — потребовал хан. Булюк медленно освободил письмо от голубой тисненой ленты и острым взором впился в бумагу.

— Письмо от мурзы Юсуфа, — протянул он его Сагибу.

Хан взял бумагу, развел руками.

— Вот видишь. Ты сам выбрал свою судьбу. Как же я осмелюсь пойти против воли Аллаха? — скривились в усмешке его губы. — Стража! — выкрикнул хан.

Вбежали несколько человек с саблями в руках.

— Взять его! — показал он взглядом на стоявшего рядом племянника. — И бросить в Инкерманскую крепость. Это воля самого Аллаха!

Булюка схватили за руки, да так, что затрещал воротник. Теперь он был пленником.

— Следить за ним строго, чтоб и не помышлял о побеге, — распорядился крымский правитель.

— Будет исполнено, великий хан! — поклонился старший стражник, и охрана покинула покои.

Оставшись один, Сагиб-Гирей решил отписать послание в Стамбул султану Сулейману.

— Немедленно позвать ко мне хаджи Якуба! — крикнул он.

В покои вошел крепкий мужчина в темном, как у дервиша, одеянии, смиренно поклонился и стал ждать, что скажет хан. Лицо у него было безразличное, но под этой маской равнодушия скрывался сильный характер. Кому как не ему доверены все тайны крымского хана.

— Пиши, — произнес Сагиб-Гирей. Хан проследил за тем, как хаджи сел на стул, разгладил бумагу и взялся за перо. — «О мудрейший из мудрых, светлейший из светлейших, самая яркая звезда на небосводе, теплота сердца моего, радость моей души, повелитель всех стран и народов, избранник самого Аллаха и достойнейший из самых достойных учеников Мухаммеда, султан Сулейман Великолепный. Посмел нарушить твой покой раб из Крымского улуса, хан Сагиб-Гирей. Сообщаю тебе, солнцу всей моей жизни, что на третью луну, в месяц Рамазан прибыл гонец из Казанского ханства и сообщил, что престол казанский свободен. Бывший хан Казани, Сафа-Гирей, раб твой, уже находится в райских кущах и слушает пение божественных птиц. Казанцы же просят, о величайший из всех смертных, чтобы ты соизволил отпустить к ним на ханство моего племянника Девлет-Гирея. К просьбе казанцев я присоединяюсь и рад был бы видеть на Казанском ханстве раба твоего Девлет-Гирея. А на том целую драгоценные твои туфли и припадаю к священным стопам. Вечный раб твой крымский хан Сагиб-Гирей».

Хаджи макнул заточенную палочку в чернила и вывел на нежном пергаменте последнее слово. Стал ждать, что же еще скажет Сагиб-Гирей.

Но хан молчал. Он уже забыл о хаджи, присел на мягкие подушки и надолго задумался.

«Нужно обязательно выманить этого негодника Девлет-Гирея. Султан его пригрел, обласкал. Он находится в большой чести у Сулеймана. Вхож даже в султанский дворец. Сулейман Кануни балует его непомерно. Он дарит ему рубины и своих наложниц. Мне же от султана перепадают только жалкие подачки. Визири давно предупреждали меня, что Девлет-Гирей хочет занять мое место. Ему не терпится стать крымским ханом. И он даже не думает скрывать это. Этот шакал ждет, когда я сложу голову где-нибудь в горах у черкесов. Все время приходится остерегаться, что он подошлет ко мне убийц. А сам с почетом въедет в Бахчэ-Сарай. Мне следует опередить его. Я убью Девлет-Гирея, как только он переступит границу моего ханства! Главное выманить его из Оттоманской империи».

— Это письмо вместе с изумрудами и золотом сегодня же должно отправиться в Стамбул!

Хаджи Якуб поклонился и, перевязав письмо атласной бечевой, вышел.

На Казань!

У Благовещенского собора, в небольшой деревянной избе, где помещался Челобитный приказ, уже с раннего утра было многолюдно. В прихожей, сняв шапки, тесно толпился черный люд, кто с жалобой на бесчинства «лучших людей», как называла себя московская знать, а кто с просьбой. Несколько монахов ябедничали на протоиерея,[38] здесь же, поснимав дружно шапки, стояли и боярские дети.[39] Прибыли дворяне из-под самого Новгорода просить службы и жалованья у царя Ивана Васильевича. А в дальней комнатке было по-деловому тихо, только иногда доходил окрик рассерженного стрельца, охранявшего приказ:

— Ну куды прешь! Зараза! Не приспело еще твое время!

В комнате находились Алексей Адашев и поп Сильвестр. Последний появился во дворце недавно, но государь уже проникся к нему доверием и по просьбе митрополита зачислил его в приказ.

— Вот и я об том же толкую, — гудел священник. — Мы от страха должны огнем прикрыться. Огнем-то мы и спасемся от басурман, и знамя Христово уцелеет. А потому не надо бы поход на Казань откладывать, весной бы и пойти! Митрополит, блаженнейший наш, того же мнения.

Алексей Адашев согласно кивнул, крикнул дьяка. Скоро явился и тот — маленький мужичонка в длинном не по росту кафтане.

— Пиши государево слово, — наказал Алексей Адашев. — Я, самодержец всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй, послал гонцов во все дальние и близкие земли: Новгород, Псков, Владимир, Коломну, Суздаль… Пусть воеводы собирают дружины и идут к стольному городу Москве. Весной сего года мы идем походом на Казань, воевать их земли, — уверенно диктовал Алексей Адашев от имени государя. — Кажись, все?

— Сделано, — перекрестил лоб отец Сильвестр, — накажем магометан, чтоб наперед им было неповадно своеволить.

— Отправишь гонцов во все концы, — продолжал окольничий, обращаясь к дьяку. — А с Лобного места пусть зачитают воззвание государя, что собирается дружина. Каждый холоп, поступивший на службу и ставший воинником, будет иметь жалованье,[40] дворяне получат оклад,[41] вор же, вошедший в дружину, будет прощен. А теперь ступай! Эй, кто там! — крикнул он стрельцу, стоявшему у порога. — Зови!

И в сенях раздался зычный молодой голос:

— Бердыш-то убери! Живот пропорешь! Не слышишь разве, что окольничий зовет.

Сборы были недолгие, и уже ближе к весне, по рыхлому снегу, Иван Васильевич повел рать на Казань. А снегу в ту зиму выпало особенно много; рать продвигалась медленно, шаг за шагом.

Вот и Васильсурск — рубеж государства русского. И тут начала роптать посошная рать.[42]

— Не пойдем далее! В Москву! Назад!

К лапотникам присоединились и другие полки.

Ближние люди государя — Алексей Адашев да Выродков — советовали:

— Вышел бы ты к народу, Иван Васильевич. Поговорил бы, попросил… Только тебя они и послушают. Воеводы уже и не орут. Все глотки охрипли.

Вместе со всеми мерз и великий князь. Он грел над ярко-красным пламенем костра руки. Тихо потрескивали брошенные в огонь сучья. Государь помнил недавний бунт и позорное бегство в Александровскую слободу. Но там были митрополит, бояре, толстые стены монастыря. А здесь только стрелецкий полк отделял его от черных людей, которые могут взорваться, подобно пороху.

Иван Васильевич, одетый по-походному, в броню, вышел к бунтующему люду.

— Православные, во спасение веры образумьтесь! Это я вам говорю, ваш царь! Разве мы не по великому делу идем?! Разве не мы спрашивали на то благословения у митрополита Московского? Так потерпите же малость самую! До Казани недолго! Стоит ли возвращаться обратно, когда пройдено столько верст?

Дружина встретила слова государя молчанием, но, как и прежде, пошла вперед, ведомая «лучшими людьми».

Вся надежда на Сулеймана

Кулшериф проводил долгие часы, беседуя с Аллахом, — просил смилостивиться над судьбой ханства, а на престол дать Булюк-Гирея. Пока безуспешно — из Крыма уже долго не было вестей, и это являлось плохим знаком.

Но наконец-то прибыл гонец. Кулшериф сжимал в руках письмо и уже предчувствовал недоброе. Он терпеливо развязал послание и стал читать. Хаджи Якуб, давний приятель Кулшерифа, сообщал, что Булюк-Гирей заточен в Инкерманскую крепость. Сам же Сагиб-Гирей отправил письмо Сулейману Великолепному, чтобы вызвать из Стамбула своего родича Девлет-Гирея. «Он боится за крымский престол и, скорее всего, хочет расправиться с племянником», — заключал хаджи Якуб.

«Значит, все-таки Сююн-Бике! — не сумел сдержать стон Кулшериф. — Аллах не захотел услышать мои молитвы. А Сагиб-Гирей хитер! Решил сразу избавиться от двух племянников. На кого же он хочет оставить потом ханство? Уж не на своих ли многочисленных дочерей? Ведь ни одна из жен так и не смогла родить ему сына!»

Сеид достал бумагу, заточил палочку для письма и стал сочинять послание Сулейману Великолепному. «О великий султан, законодатель и правитель больших и малых народов! Пишет тебе, наследнику пророка Мухаммеда, казанский сеид. От верных людей своих и истинных правоверных я узнал, что Сагиб-Гирей умыслил против тебя зло, недостойными словами называет величайшего из величайших. А твоего любимца Девлет-Гирея, которого ты держишь вместо сына, умыслил убить. Накажи Сагиб-Гирея своей властью. Ибо нет на земле господина более великого, чем ты, а над тобой есть только Аллах. Сам же ты — деяние и слава Всевышнего».

Затем сеид вызвал во дворец своего друга Мухаммеда Ризу и, вручив ему письмо, наказал:

— Обязательно доставь его к султану. В твоих руках судьба всего ханства. — Потом, обняв посланца за плечи, попросил Всевышнего: — Аллах, сделай так, чтобы мы в мире этом встретились не в последний раз.

Не спали в ту ночь в ханском дворце. В покоях Сююн-Бике до самого рассвета горели свечи. Ханум было известно, что Булюк-Гирей посажен в крепость. Неужели сбывается воля Сафа-Гирея? Но как же Кулшериф? Наверняка он тоже не бездействует. Сеид сделает все, чтобы казанский престол достался Булюку. «Надо просить помощи у султана Сулеймана!» Эта мысль пришла к ней неожиданно. Поначалу она даже испугалась своей дерзости. «Разве великий султан может прислушаться к словам женщины?» Но что-то подсказывало бике, что поступить она должна именно так.

Сююн-Бике зажгла лучину. В комнате стало почти светло. Достала бумагу, разгладила загнувшиеся углы, после чего осмелилась написать первую фразу: «О мой повелитель Сулейман Великолепный! Пишет тебе из твоего далекого северного улуса, Казанского ханства, вдова твоего слуги, хана Сафа-Гирея. Повелитель, я смею просить тебя о самом малом: сделай меня и моего сына Утямыш-Гирея счастливыми. Восстанови справедливость на этой земле. Ибо ты нам не только повелитель, но и мудрейший судья. По завещанию моего покойного мужа Сафа-Гирея господином на Казанском ханстве должен быть мой сын Утямыш-Гирей. Но Кулшериф на ханство приглашает Булюк-Гирея. Знаю, что Сагиб-Гирей советует послать на Казань Девлет-Гирея. Повелитель, прошу тебя именем Аллаха, не делай этого! Раба твоя, Сююн-Бике».

Бике поставила на письме ханскую печать — пусть видит в ней не только женщину, но и правителя.

В ту ночь через Ханские ворота почти одновременно из Казани выехали два гонца — оба везли в Стамбул письма Сулейману Великолепному.

Любимец султана

С годами султан Сулейман Кануни любил проводить время в неторопливых разговорах. Чести беседовать с ним удостаивались немногие из смертных — султан ценил острое слово и мудрость в рассуждениях. В последний год он особенно привязался к Девлет-Гирею. Юноша был умен, знал языки, разбирался в поэзии и играл на флейте. «Из него может выйти выдающийся правитель, — считал султан. — Он ярый мусульманин, и его безграничная вера в пророка должна сыграть в дальнейшем неплохую службу. Только где он может быть полезен больше: в Казани или Бахчэ-Сарае?»

Сейчас он уединился со своим любимцем в одной из комнат дворца.

— Хотел бы ты стать ханом? — спросил вдруг Сулейман своего любимца. Взгляд у султана сделался по-отечески строгим. Он словно спрашивал: «По плечу ли тебе такая ноша?»

Было жарко, и два раба-негра в высоких зеленых тюрбанах огромными опахалами обдували Сулеймана и его собеседника.

Девлет-Гирей сумел выдержать долгий взгляд карих немигающих глаз своего господина. Он понял, что за этим вопросом — поворот его судьбы, и от того, как он ответит сейчас, будет зависеть многое. Говорить нужно с достоинством, продумав ответ. Султан не терпит торопливости в важных решениях.

— Все в твоих руках, великий Сулейман. Аллах — на небе, а на земле — ты! Как ты решишь, так и будет.

Султан улыбнулся — ему понравился ответ юноши. «Умен! Ничего не скажешь».

— Вчера мне принесли сразу три письма, — продолжал Сулейман. — Два из них доставили гонцы из Казани: от Сююн-Бике и от Кулшерифа, а третье… от крымского хана. — На лице Девлет-Гирея промелькнула понимающая улыбка. — Сагиб-Гирей пишет, что Казань осталась без хана и ты, как никто, подходишь на это место.

Сулейман сделал небрежный жест, и опахала, будто огромные крылья диковинной птицы, застыли в воздухе. От легкого дыхания Девлет-Гирея павлиньи перья слегка колыхнулись.

— Сююн-Бике просит задержать тебя в Стамбуле, чтобы самой править Казанским ханством после смерти мужа. Может, ты посоветуешь мне, как же следует поступить? Если ты желаешь остаться здесь со мной, в Стамбуле, я сделаю тебя одним из своих визирей. Или ты все же хочешь поехать в Казань и сделаться ханом?

— Видеть тебя каждый день, звезда моей души, для меня высшее счастье… Но мне хотелось бы следовать туда, где я был бы полезен тебе больше всего.

Султан едва улыбнулся. И здесь его воспитанник ответил так, как не смог бы никто другой.

— А почему ты не спрашиваешь, что пишет мне Кулшериф? В этом письме тоже идет речь о тебе.

— Если ты сочтешь, великий султан, нужным рассказать о его содержании, то сделаешь это, — коротко отвечал Девлет-Гирей.

— А пишет он вот о чем… Кулшериф от своего человека в Крымском ханстве узнал, что когда ты поедешь в Казань, то по дороге, в Крыму, тебя должны убить. — Сулейман выждал паузу, чтобы посмотреть, как отнесется к известию Девлет, но юноша равнодушно взглянул на раба, сжимавшего в руках опахало. «А хан из него получится неплохой, ни один из подданных не сможет догадаться о том, что на уме у такого повелителя». — Сагиб боится тебя и подозревает, что ты хочешь отнять у него Крымское ханство.

— Его опасения напрасны. Я сам и моя судьба полностью в руках султана.

— Сагиб-Гирей знает о моем к тебе хорошем расположении и считает, что ты можешь воспользоваться этим. Что ж, может быть, он не зря беспокоится! Ты мне вместо сына, Девлет. Сагиб стал позволять себе слишком много! — Султан говорил спокойно, но юноша знал, что повелитель рассержен. — Мои послы жалуются, что к ним с его стороны нет должного почтения и внимания. Он держит их в своих приемных комнатах по нескольку дней. Может, он вбил себе в голову, что Османия в подчинении у Бахчэ-Сарая?! А может, он думает, что я сам пойду к нему на поклон просить с ним встречи? Для исправления испорченного раба есть только один способ… Убить его! И это сделаешь ты!

Девлет-Гирей переступил порог Оттоманской Порты десять лет назад. Он не знал тогда, что этот день врежется в его память как большой и светлый праздник, который и через много лет будет помниться до мельчайших подробностей.

Лишь повзрослев, Девлет осознал, что это была милость Сулеймана — призвать его к себе во дворец. Султан спасал мальчика от возможной смерти. Отец Девлета — Сеадет-Гирей — после отречения умер нежданно, и тотчас на освободившийся престол ступил его брат Сагиб.

Вот и наступило время, чтобы спросить дядю о причине смерти его старшего брата.

Годы, проведенные вблизи султана Сулеймана, не прошли для Девлета бесследно. Он научился управлять своей природной горячностью и быть ровным с друзьями и учтивым с подданными. И еще юноша усвоил одну мудрость — не следует делиться сокровенными планами даже с близкими.

…Султан пристально посмотрел на Девлет-Гирея. Тот выглядел совершенно безмятежным.

— Что же ты не благодаришь меня за оказанную тебе честь?

Девлет упал на колени и с жаром заговорил:

— Я с радостью выполню все, что ты от меня требуешь, великий султан! — И губы юноши коснулись мягкой бархатной туфли Сулеймана Великолепного.

Султан улыбнулся: а Девлет не так холоден, как может показаться.

— Ты убьешь Сагиба, а сам займешь его место и станешь крымским ханом! Но надо сделать так, чтобы он не сумел скрыться… Я напишу в Крым два фирмана.[43] Один будет истинный, а другой — ложный. Ложный, в котором назначу тебя казанским ханом, я отправлю Сагиб-Гирею и велю ему наказать мятежное черкесское племя. Другой фирман будет настоящий, его повезет мой визирь Кан-бирды. Он поедет раньше тебя и сообщит эмирам о моем решении сделать тебя крымским ханом. В этом же фирмане я повелю убить Сагиб-Гирея, как изменника, после его возвращения из черкесского похода. Ты же отправишься в дорогу, как только Сагиб-Гирей оставит Бахчэ-Сарай. Ты все понял, Девлет? — по-отечески взглянул султан на своего воспитанника.

Девлет-Гирей, стоя на коленях, вновь поцеловал туфлю великого султана.

— Спасибо за милость, первый из великих, султан Сулейман.

Властитель лениво махнул рукой, и два негра-раба вновь заработали опахалами.

Три Гирея

Булюк-Гирей уже месяц томился в Инкерманской крепости. Он очень похудел, питаясь лепешками. Одежда на нем была изодрана и висела грязными лохмотьями. Булюк ожидал смерти всякий раз, когда тяжелая дверь начинала невыносимо скрипеть. Вот сейчас войдут двое палачей, в руках одного из них будет веревка — и тогда конец! Но опасения были напрасными — тюремный надзиратель с поклоном приносил ему лепешку и кувшин кумыса. Для старого янычара, много повидавшего, Булюк оставался наследником Бахчэ-Сарая. Надзиратель мог припомнить, когда из крепости пересаживались и на ханский трон. Так к чему же искушать судьбу? Сегодня пленник, а завтра, возможно, хан. Лучше поклониться сейчас, это верный способ уберечь голову в дальнейшем.

Булюк-Гирей в ярости швырял кувшин в стену и требовал мяса. Надзиратель всякий раз без слов подбирал с каменного пола черепки и уходил. «Только бы выжить, — молился Булюк. — Я накажу всех своих врагов, щедро вознагражу друзей за долготерпение. Только сохрани мне жизнь, Всевышний! — И пленник молился все неистовее. — Я вернусь в ту жизнь, из которой с позором был изгнан. Я вернусь, чтобы остаться в ней и сделаться победителем!»

Поначалу Булюк верил, что освобождение наступит скоро. Но пролетали недели, и надежды на освобождение становились все призрачнее.

Сагиб-Гирей прочитал фирман Сулеймана Великолепного. Все выходило так, как он и рассчитывал: Девлет-Гирей назначен казанским ханом. Следующий ход теперь его.

Сагиб велел позвать к себе своего доверенного, хаджи Якуба.

— Девлет-Гирей должен быть убит сразу же, как только ступит на землю Крымского ханства, — приказал он. — Это должно быть выполнено так, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрений, что Девлет убит по моему приказу. Ты меня понял, Якуб?

Хаджи улыбнулся:

— Я тебя всегда понимал с полуслова, повелитель. Неужели я дал повод сомневаться в моей преданности? Твоя воля для меня закон и будет исполнена в точности.

— Надеюсь на тебя. Сам я со своими людьми буду в это время воевать черкесское племя. Они досадили своими набегами не только султану, но и мне. Как только Девлет-Гирея не станет, дай знать мне об этом. Я вернусь тотчас!

Сагиб не стал затягивать со сборами — уже на следующий день он приказал играть в карнай,[44] и его лающий звук взбудоражил жителей Бахчэ-Сарая. А потом барабанный бой возвестил, что многотысячное войско крымского хана покидает город.

Тихо подкрадывался к Гёзлеву тяжелогруженый парусник, с которого на родную Крымскую землю степенно, не по годам, сошел Девлет-Гирей. Его встречала только небольшая группа мурз.

— Это и есть будущий казанский хан? — поджав губы, спрашивали они друг друга. — Да он же еще совсем мальчишка!

Тем не менее крымская знать, прижав руки к груди, дружно поприветствовала его.

— Рады тебя видеть, Девлет-Гирей, на Крымской земле! Будь же здесь не гостем, а хозяином.

«Они еще не знают, что действительно видят своего хозяина. Интересно будет взглянуть на их физиономии, когда они поймут, что встретили настоящего хана».

— Задержишься ли ты в Гёзлеве? — из вежливости поинтересовался один из мурз. — Наверняка ты устал после утомительного морского путешествия, тебе нужно будет восстановить свои силы.

Девлет внимательно посмотрел на мурзу. «Кто же из них должен меня убить? Может быть, этот?»

— Нет, — отрицательно покачал головой Девлет-Гирей. — Впереди у меня очень много дел, и я должен успеть их выполнить. А отдыхать я буду в дороге. Лучший отдых для меня — это быстрый конь.

В тот же день Девлет в сопровождении свиты из двух десятков мурз отправился в Бахчэ-Сарай. «Надо думать, что Кан-бирды уже в городе, и там ждут нового хана. Интересно, какова же будет встреча?»

Кан-бирды действительно уже ждал появления Девлет-Гирея. Он несколькими днями раньше высадился в Балаклаве, а оттуда, нигде не задерживаясь, кратчайшим путем отбыл в столицу Крымского ханства — Бахчэ-Сарай.

На полном скаку, в сопровождении янычар, посланец султана промчался по пыльным улицам города. Бахчэ-Сарай в тот час словно вымер. Был полдень, и правоверные заполнили мечети, стоя на плетеных циновках, молились Всевышнему.

Проскакав через весь город, Кан-бирды резко осадил коня, натянув шелковые поводья. У ханского дворца лихо спешился и спросил у встречавших его мурз:

— Почему я не слышу фанфар, которые должны приветствовать доверенное лицо султана Сулеймана?!

Он махнул фирманом, на котором мурзы рассмотрели печать Оттоманской Порты. Они почтительно, не жалея спин, согнулись, едва не касаясь седыми бородами земли, растрескавшейся от жары. Мурзы уже знали, что Кан-бирды обычно появлялся там, где нужно было кого-то наказать или поощрить. Один из мурз встал на колени и притронулся губами к уголку письма. Прежнее высокомерие, с которым они встретили приезжего, уже ушло — перед ними стоял посланник самого султана! Кан-бирды разглядел в глазах мурз страх, готовность выполнить любой его каприз. Сполна насладившись затянувшимся молчанием, он спрятал фирман в рукав кафтана.

— Где Сагиб-Гирей? — спросил он, повышая голос. Рабы должны знать свое место.

— По велению повелителя нашего, властителя миров Сулеймана Великолепного, он отбыл наказывать черкесское племя. Нас же он оставил встречать казанского хана Девлет-Гирея.

«Именно они должны выполнить работу палачей. — Кан-бирды внимательно всмотрелся в преданные лица мурз и эмиров. — Но кто из них должен придушить Девлет-Гирея? Может быть, вот этот высокий мурза, что стоит, почтительно наклонив голову? Или, быть может, тот крепыш с узкими раскосыми глазами?.. Кто?!»

— А кто вам сказал, что Девлет-Гирей — казанский хан?! — неожиданно спросил посланец Сулеймана.

По лицам крымчан пробежало смятение. Они удивленно переглядывались. А Кан-бирды продолжал упиваться своим могуществом. «Интересно, кто осмелится возразить доверенному лицу самого султана Сулеймана?»

— Здесь нет нашей вины, многоуважаемый Кан-бирды. Фирман о назначении Девлет-Гирея казанским ханом принес гонец от нашего светлейшего Сулеймана Кануни, — заговорил крепыш и виновато развел руками в стороны, словно призывая стоявших рядом в свидетели. — Я сам читал этот приказ. На нем была печать и подпись великого султана.

«Нашелся все-таки храбрец, — оценил смелость мурзы Кан-бирды. — Надо будет приблизить его к себе, такие люди нужны Сулейману!»

— Этот фирман ложный! Великий Сулейман повелел мне сказать, что Девлет-Гирей назначается крымским ханом вместо Сагиба, который изменил Оттоманской империи!

Правоверные остолбенели, никто не знал, как следует поступать: радоваться или плакать, проклинать прежнего хана или начинать уже восхвалять добродетели нового? Что же нужно предпринять, подскажи, Аллах! Один из эмиров снял с головы тюбетейку и вытер ею пыльное лицо. Жарко… А мимо ханского дворца после окончания дневной молитвы проходили правоверные, не замечая ни удивленных лиц стоявших мурз, ни напыщенного Кан-бирды.

Посланник Сулеймана не прерывал молчания, в полной мере наслаждаясь трепетом могущественных мурз. Безграничная власть султана простиралась и сюда, далеко за море. По губам Кан-бирды скользнула едва заметная улыбка. То-то же!

Мурзы приняли эту улыбку за добрый знак. Грозовая туча прошла стороной. Доверенный человек султана простил им оплошность. Что поделаешь, этот Сагиб-Гирей оказался действительно хитрецом, каких мало. Сумел провести не только своих приближенных, но посмел замахнуться и на самого Сулеймана. Неизвестно, что будет на том свете, но на этом участь его уже предрешена. Мурзы тотчас отозвались на настроение Кан-бирды, на их лицах засияли счастливые улыбки.

Первым нашелся что ответить вельможе Османской империи все тот же крепыш:

— Султан Сулейман сделал достойный выбор. Девлет-Гирей именно тот человек, который нужен Крымскому ханству и Оттоманской империи!

«Умен. Жаль отдавать султану такого человека. Надо оставить его подле себя».

— Как тебя зовут? — спросил Кан-бирды, и острый конец нагайки уперся в грудь крепыша.

— Звать меня просто… хаджи Якуб.

— Проводи меня в Инкерманскую крепость, — решительно произнес Кан-бирды, и гибкая плетеная нагайка, свистнув в воздухе, хлестко опустилась на лоснящийся круп лошади.

Ворота Инкерманской крепости немедленно отворились на грозный окрик хаджи Якуба. Вперед прошел Кан-бирды, за ним, колыхая широкими шароварами, заторопились янычары, а уже затем проследовал и Якуб.

— Именем крымского хана Девлет-Гирея проводить меня в зиндан Булюка!

— А как же Сагиб-Гирей? — больше для порядка, чем из любопытства, поинтересовался старый янычар, начальник крепости. Он уже давно перестал удивляться тому, что происходит вокруг него.

— Сагиб-Гирей изменник и будет казнен по указу султана Сулеймана!

Но старик еще раздумывал, пытаясь угадать, чья же правда сильнее — Сагиб-Гирея или, быть может, хаджи Якуба. «Долго же, однако, хаджи притворялся безропотной овечкой! Не сумел хан рассмотреть его в свое время, иначе быть бы Якубу посаженным на кол! Теперь Сагибу придется расплачиваться за свою слепоту. А что же будет со мной? Надеюсь, Аллах помилует меня, хорошие тюремщики нужны при любой власти!»

«Правда» хаджи Якуба оказалась тяжелее. Старый вояка посмотрел на Кан-бирды, на сопровождавших его янычаров и проговорил:

— Хорошо… Я проведу вас к Булюк-Гирею. — Этими словами он разорвал последнюю нить, которая связывала его с прежним ханом. Отныне у него был другой повелитель — Девлет-Гирей.

Дверь скрипнула, веселый солнечный луч распорол темноту надвое, и в камере стало тесно от вошедших янычаров. Булюк-Гирей стоял на коленях в углу. Он даже не обернулся и негромко повторял суры из Корана.

Вошедшие молча наблюдали за молитвой Булюка, а когда были произнесены последние слова суры, хаджи Якуб бережно тронул стоящего на коленях:

— Булюк!

Тот посмотрел на жилистую ладонь хаджи, потом через плечо увидел и вошедших. Он давно приготовился к смерти и пытался угадать в непроницаемых лицах янычаров будущего палача. А те стояли за спиной Кан-бирды и ждали приказаний своего господина.

— Булюк! Ты свободен. Можешь идти, куда хочешь. Тебя уже никто не тронет, мы пришли, чтобы освободить тебя, — заявил посланец султана.

— Нет! Я вам не верю! Я остаюсь в своей тюрьме! — Булюк вскочил на ноги и попятился в угол. — Я ничего не хочу!

— Ты свободен, Булюк! — сделал вперед шаг Кан-бирды. — Я — доверенное лицо султана Сулеймана. Теперь тебе ничего не грозит! Ты можешь ехать в Казань на ханство.

Булюк некоторое время стоял не шелохнувшись в углу. Неужели в лице этих мрачных волосатых янычаров к нему вернулась долгожданная свобода? Видимо, да.

— Я награжу тебя, — сказал Кан-бирды благодарный Булюк-Гирей. — Чего ты желаешь?

— Для меня лучшая награда — это благосклонность султана Сулеймана.

— Чем же в таком случае я могу тебя отблагодарить?

— Я хочу тебя спросить… Что ты сделаешь с Сагиб-Гиреем, если встретишь его?

Булюк неожиданно взорвался, и мрачные стены зиндана потряс его резкий крик:

— Я убью этого шакала! Я убью его вот этими руками! Я вырву его гадкий и лживый язык, чтобы он не смел просить о пощаде!

Его проклятия, покинув тесную камеру, затихли где-то в многочисленных тупиках Инкерманской крепости.

— Хорошо, — согласно кивнул Кан-бирды, — я сообщу о твоем желании султану, — и, повернувшись к янычарам, произнес: — А вы сейчас отправитесь вдогонку Сагиб-Гирею и отвезете ему вот этот фирман. Пускай прочтет его и поймет, что Сулейман Великолепный недоволен своим рабом. Думаю, он порадуется за своего племянника Девлет-Гирея, который вместо него назначается новым ханом Бахчэ-Сарая.

— Что делать с Сагиб-Гиреем?

— Сначала привезти его в Бахчэ-Сарай.

Небольшой отряд янычар скоро покинул город, усердно подгоняя нагайками разгоряченных коней.

Войско Сагиб-Гирея после долгого перехода расположилось на берегу Кубани. Для шатра нашли живописное место на вершине скалы, заросшей старым лесом, с которой хорошо была видна дорога в Бахчэ-Сарай.

Сагиб-Гирей отдыхал в окружении мурз. Несколько рабов обмахивали его еловыми ветками. Хан любил их благодатный запах. Тут же неподалеку расположились и музыканты.

Сагиб-Гирей поднял руку:

— Пусть зазвучит флейта!

Божественный инструмент. А как искусен игрок!

Сагиб закрыл глаза. Ему казалось, что такую музыку он мог бы слушать вечно. Вот она, настоящая услада! Эти звуки могут сравниться разве что с прикосновениями прекрасных женщин. Неожиданно флейта смолкла. Он открыл глаза и сурово посмотрел вокруг. Что случилось?! Кто посмел прервать его отдых?!

Один из мурз наклонился к уху хана и зашептал испуганно:

— Прибыл гонец. Он привез фирман от султана.

— Дай мне фирман! — протянул он властно руку.

Гонец поклонился и с видимым почтением протянул свернутую бумагу. Но когда рука хана коснулась послания султана, резко выдернул письмо.

— Я сам прочитаю его тебе!.. «Подлого шакала, изменника Сагиб-Гирея, повелеваю схватить и везти в Бахчэ-Сарай в железной клетке. Султан Сулейман Первый Кануни».

Гонец брезгливо посмотрел на хана, стоявшего рядом, потом перевел взгляд на мурз и показал всем ханскую печать, после чего бережно поцеловал герб Оттоманской империи.

Даже Кубань в этот миг шумела не так, как прежде, а тихо несла свои воды мимо лагеря бывшего крымского хана. Сагиб-Гирей еще пытался цепляться за жизнь.

— Это ложь! Фирман поддельный! — вскричал Сагиб. — Слышите вы меня?! Он поддельный!

— Именем султана Сулеймана Первого Кануни взять его! — превратился гонец в тюремщика хана.

Мурзы, еще вчера трепетно целовавшие Сагиб-Гирею туфли, дружно навалились на его плечи, заломили бывшему хану руки, исполняя волю гонца. Сагиб застонал, лицо его скривила болезненная гримаса.

— Аллах! Как же ты несправедлив ко мне!

Сагиб-Гирей, стянутый по рукам и ногам цепями, в тесной железной клетке, подогнув под себя ноги, на скрипучей арбе возвращался в столицу Крымского ханства. Осмеянный придворными, униженный простыми воинами, он всю дорогу хранил молчание. Каждый желающий мог плюнуть в поверженного, некогда могущественного хана. Но Сагиб-Гирей, не пряча лица и не опуская головы, терпеливо сносил обиды.

«Зачем же они везут меня в Бахчэ-Сарай? Не проще ли было отрубить мне голову здесь?.. Они хотят опозорить меня перед моим народом!» — догадался Сагиб.

А арба уже катила по узким улочкам Бахчэ-Сарая. Ее сильно трясло на ухабах. Сагиб-Гирей, будто огромная хищная птица, вцепился пальцами в стальные прутья, пытаясь сохранить равновесие и не упасть, чтобы не вызвать новый восторг у своих мучителей. Редкие прохожие, увидев железную клеть с пленником, спешили спрятаться за угол дома, с ужасом оглядываясь на бесчестие Сагиб-Гирея.

С высоких минаретов на базарной площади муэдзины звали правоверных на молитву.

Сагиб словно очнулся. «Пусть для меня все кончено, но никто не посмеет помешать мне разговаривать с Аллахом». И он, встав на колени, начал молиться. Вдруг теплая волна захлестнула бывшего хана, подступила к самому горлу, и он безутешно и горько зарыдал. Бахчэ-Сарай… Что ждет его здесь? Смерть?.. Или, быть может, спасение?..

Девлет-Гирей уже успел почувствовать себя правителем Бахчэ-Сарая, влияние которого распространялось далеко за пределы ханства — на Польшу, Русь и непримиримую Литву. В его руках находилось тяжелое мерило власти — ханский скипетр.

— Привести ко мне Сагиб-Гирея! — распорядился новый правитель.

Два янычара привели Сагиба и, обнажив ятаганы, молча замерли за спиной пленника. Достаточно одного движения бровью, чтобы Сагиба не стало, и стражники внимательно следили за лицом Девлет-Гирея.

Вдруг тот поднялся и пошел навстречу бывшему хану, протянув в знак приветствия обе руки.

— Как ты похудел, Сагиб, — печально покачал Девлет головой. — Что же они с тобой сделали! А одежда? — притронулся юноша кончиками пальцев к жалкому одеянию пленника. — На тебе одни лохмотья. А тело?.. На нем нет живого места! Неужели мои подданные осмелились бить тебя?! — ужаснулся Девлет-Гирей. — Почему мне никто не доложил об этом?! Я накажу всех твоих обидчиков! Они все изменники! — сверкнул хан глазами на стоявших за спиной Сагиба янычаров. — Кто посмел обидеть Сагиб-Гирея?! Кто?! Я вас спрашиваю! Ведь все знают, что он остался мне вместо отца!

Лица стражников вытянулись в недоумении. Хан шутит или говорит всерьез? Беки[45] тоже удивленно переглядывались между собой.

А хан распалялся все сильнее:

— Я вас спрашиваю, почему вы молчите?!

— О великий Девлет-Гирей, хан наш, — робко заговорил хаджи Якуб. — Но мы выполняли волю…

Девлет резко обернулся и приблизил разгневанное лицо к говорившему. Хаджи в страхе отшатнулся, разглядев в глазах хана грозу.

— Чью волю вы исполняли? Чью?! — Девлет спрашивал уже спокойно, почти по-приятельски, но это добродушие казалось гораздо страшнее, чем гневный тон.

Хаджи спрятался за спины эмиров и больше не произнес ни слова.

— Сагиб, ты прости меня, что все так обернулось. Поверь, я здесь совершенно ни при чем! — Хан был смущен, и на его губах замерла робкая улыбка.

Сагиб-Гирей протянул навстречу Девлету обе руки, и цепи на его запястьях мрачно загромыхали.

— Почему на Сагиб-Гирее цепи?! — опять сорвался на крик крымский хан. — Снять с него оковы!

В комнату тут же вошли два кузнеца и, ловко орудуя молотками, стали освобождать запястья Сагиба. Цепи тонко позвякивали при каждом ударе, а затем упали на мраморный пол. Сагиб растер пальцами затекшие суставы:

— Спасибо, Девлет-Гирей. Я твой вечный должник и никогда не забуду тебе этого. Может быть, я порой был несправедлив к тебе… ты прости меня за это.

— Что ты, что ты, — растроганно бормотал Девлет. — Разве я мог поступить иначе? Я часто вспоминаю свое детство, ты заменил мне отца и дал поддержку, в которой я нуждался, — полуобнял он дядю. — Я не по праву занимаю ханское место и завтра же… Нет, почему завтра?! Сегодня же я напишу письмо султану Сулейману, чтобы он лишил меня дарованной чести и вернул стол более достойному! Мне так будет спокойнее, к тому же я слишком молод, чтобы повелевать. Ступай на свое место, хан Сагиб. Оно принадлежит тебе! — подтолкнул Девлет-Гирей своего дядю, и тот сделал первый нерешительный шаг к ханскому трону. За ним второй, третий…

Он все больше набирался уверенности. А почему бы ему не вернуться на привычное место? «Конечно, я не забуду мальчишку, сделаю его своей правой рукой. Он действительно слишком молод, чтобы управлять Крымским ханством. Пусть посмотрит на дядю и наберется силы!»

Когда до трона оставался всего лишь шаг, в зале раздался смех Девлет-Гирея. Поначалу тихий, он все больше набирал силу, а потом громкий, почти истеричный хохот заполнил собой все. Ему было тесно, и он вырывался через узкие окна на ханский двор.

Янычары, стоявшие на страже, переглянулись. «Умеет веселиться молодой хан, теперь понятно, почему он так полюбился султану».

Стоявшие рядом беки сначала нерешительно, а потом смелее подхватили смех Девлет-Гирея. И от этого смеха лицо Сагиба перекосилось.

— Выходит, все-таки ты не потерял надежду вернуться на ханство? — резко оборвал жуткое веселье Девлет-Гирей. — А как только ты сядешь на этот трон, тебе тотчас понадобится и моя голова?! Позвать ко мне Булюк-Гирея! — раздался его властный голос.

Вошел Булюк. Смиренный. Кроткий. Приложив руку к груди, он низким поклоном поприветствовал всех присутствующих. Девлет безразличным взглядом скользнул по своему двоюродному брату и сказал:

— Я выполнил твою просьбу. Вот твой обидчик, Булюк. Делай с ним все, что посчитаешь нужным. Он твой!

— Я задушу его! — поднял Булюк руки, готовый тотчас вцепиться в горло обидчику. — А его поганое мясо пусть едят псы всего Бахчэ-Сарая! — он сделал шаг навстречу бывшему хану.

Сагиб-Гирей отшатнулся, увидев искаженное гневом лицо племянника, его злые глаза.

— Я сделал ошибку. Надо было придушить тебя еще в крепости!

Сагиб отступил на шаг и, запутавшись в полах одежды, растянулся на мраморном полу. Когда он поднял голову, то увидел прямо перед собой короткие сильные пальцы Булюка, уже держащие шелковый шнур. В следующее мгновение шнур захлестнул тонкую шею бывшего хана, и Булюк что есть силы затянул крепкую петлю. Тело Сагиба обмякло, дернувшись в последний раз, но Булюк-Гирей, стиснув зубы, все продолжал затягивать шнур.

— Он уже мертв, — равнодушно проговорил Девлет. — Оставь его. Ты хорошо проделал свою работу. Очень рад, что не ошибся в тебе. Я по-братски награжу тебя.

— Самая лучшая награда для меня — твое расположение, — заглянул Булюк-Гирей в глаза двоюродного брата.

— И все-таки он был великий хан, — задумчиво произнес юный правитель Крыма. — Жаль, что нам стало тесно на одной земле. Хана Сагиб-Гирея похоронить в усыпальнице хана Хаджи-Гирея! Это моя воля. Сагиб-Гирей достоин великих почестей.

Ночью Булюк-Гирея грубо растолкали. Перед ним стояли двое янычаров из охраны хана и хаджи Якуб.

— Вставай! Тебя хочет видеть Девлет-Гирей! — проговорил хаджи.

— Хан хочет видеть меня ночью? — забеспокоился Булюк. — Неужели он не мог позвать меня утром?

— Хан хочет тебя видеть именно сейчас!

— Хорошо, я иду! — поспешно стал одеваться Булюк-Гирей, подпоясываясь на ходу.

Ночь была светлой, звездной. Из окон ханского дворца Девлет-Гирей видел, как широкий двор пересекли четыре фигуры, затем они остановились перед высокими дубовыми дверями дворца и о чем-то долго разговаривали.

— Что же они тянут? — недоуменно пожал плечами Девлет.

Тут один из янычаров поднял руку, в ночи сверкнула сталь, и обезглавленное тело Булюк-Гирея скатилось по крутым ступенькам высокого крыльца. Янычары завернули тело Булюка в покрывало и выбросили его за пределы дворца на съедение псам. Хаджи Якуб подобрал голову Булюка. Тяжела. Бросил ее в мешок. Надо спешить к Девлет-Гирею, наверняка он уже ждет.

В комнате при свете лучин на мягких подушках сидели двое: крымский хан и Кан-бирды.

— Все ли ты выполнил в точности, как я приказывал? — спросил Девлет, как только Якуб переступил порог его комнаты.

— Да, великий хан, — произнес хаджи, — и как свидетельство своей преданности я принес тебе голову Булюка. — И он вытряхнул ее на пол.

Голова с глухим стуком упала на ковер и застыла. Открытые глаза смотрели куда-то вверх. Девлет-Гирей вздрогнул: ему показалось, что глаза его брата моргнули.

Хан покосился на невозмутимого Кан-бирды. Казалось, его совсем не интересует произошедшая сцена. «Только бы Кан-бирды не заметил мою слабость. Он обо всем расскажет Сулейману».

— Брось голову обратно в мешок… и закрой ему глаза. Пусть спит, — проговорил Девлет.

Хаджи Якуб уже уходил, когда его остановил властный голос хана:

— Задержись! Отпиши великому султану Сулейману, что я выполнил все, что он приказал! Сагиб-Гирея больше нет! И еще… напиши Сююн-Бике в Казань, что ей нечего больше опасаться. Булюк-Гирей мертв, и пусть ее сын будет ханом.

Когда хаджи Якуб вышел, Кан-бирды произнес:

— Булюк не был тебе опасен. Он слишком молод и неискушен в делах. — По его губам скользнула легкая усмешка. — Или ты действительно хотел помочь вдове Сафа-Гирея?

— Если бы я не знал тебя, Кан-бирды, то подумал бы, что ты жалеешь Булюка. Я избавился от соперника! Если сегодня моему двоюродному брату захотелось стать казанским ханом, то завтра к нему может прийти желание сделаться крымским!

— Ты мудр не по годам, Девлет-Гирей, — согласился Кан-бирды.

…А утром жители Бахчэ-Сарая увидели голову Булюка. Она торчала на высоком колу в центре базарной площади, там, где продавали алую, будто застывшую каплями кровь, вишню…

Скоро в Казань докатилась весть, что Булюка — старшего сына Сафа-Гирея — уже не дождаться. А друг сеида и посол Казанского ханства Мухаммед Риза не подавал о себе вестей — ни плохих, ни хороших. И только через месяц стало известно, что все посольство Казани на обратной дороге было задержано на границе с Ногаями казаками мурзы Юсуфа. А затем, в знак верной и нерушимой дружбы Ногайской Орды и Московского государства, пленники были переданы царю Ивану. Кулшериф, во спасение казанских послов, отписал послание в Москву, царю Ивану, но уже на следующий день в Казани стало известно, что оно запоздало. Всех мусульман, попавших в плен, крестили при большом скоплении народа на Москве-реке под белокаменными соборами Новодевичьего монастыря, с головой окуная в стылую воду. Принять православие даже под страхом смерти отказался только Мухаммед Риза.

Часть четвертая ГОСПОЖА КАЗАНСКОЙ ЗЕМЛИ

Нелегкие времена

Рать Ивана Васильевича все ближе подступала к Казани. Воинство было поделено надвое: первая дружина, которую возглавлял сам государь, добиралась сухопутным путем через Нижний Новгород. Вторая, во главе которой стоял касимовский царь Шах-Али, отправилась от Нижнего Новгорода по Волге сразу после ледохода.

Казань жила настороженно, питаясь вестями, которые заносили в город дервиши.

По столице пополз липучий слух, что стол казанский достанется Сююн-Бике.

— Это чтобы женщина управляла мужчинами! — нашептывали на базарах дервиши. Да на кого же мы станем похожи, мусульмане?!

— Нужно отправить ее в Сарайчик, а на ханское место пригласить Ядигера!

Кулшериф щедро расплачивался с дервишами, а базары пополнялись все новыми слухами:

— Она шлет письма урусскому хану и хочет отдать ему Казань!

Столица все более волновалась, и скоро возмущение захлестнуло город…

— Пусть карачи сами выберут достойного человека на ханство, но это обязательно должен быть мужчина! — слышалось всюду.

Ханство трещало и распадалось на множество улусов. Арский эмир объявил свои уделы независимыми и грозился пойти на Казань войной. Он выставил ханских ильчи[46] за ворота и отписал Сююн-Бике ругательное письмо.

Кучак сурово расправился с городскими смутьянами, а главных зачинщиков бросил в зиндан.

Казань притихла. Но это молчание больше походило на затишье перед грозой.

Сююн-Бике обрушилась на Кучака, который молча сносил упреки, не в силах поднять глаза на разгневанную госпожу. Только чуткие ноздри степняка подрагивали хищно, будто у волка, смиренно принявшего укус рассерженной волчицы.

— Ты добиваешься того, чтобы тебя ненавидели еще больше прежнего! Ты хочешь, чтобы Аллах отказал мне в своем покровительстве! Казанцы не привыкли к подобному обращению!

— Я защищал твою честь, бике. Они говорили о тебе худые слова, — сделал улан попытку оправдаться. — Будто бы ты — слуга царя Ивана.

Глаза Сююн-Бике вспыхнули гневом:

— Разве я способна предать Казань?

За окном раздавался настойчивый голос муэдзина, который звал правоверных на молитву. Сююн-Бике подошла к узкому, словно бойница, окну и увидела, как со всех сторон к мечети потянулись мусульмане. Они совсем не походили на разъяренных людей, какими были всего лишь несколько дней назад.

— Мы не должны враждовать между собой, рать царя Ивана уже у самой Казани. Наши сторожевые отряды встретились с урусами у Васильсурска. И скоро их воинство будет здесь.

— Аллах будет к нам благосклонен, он не допустит, чтобы гяуры вошли в Казань, — уверенно ответствовал Кучак.

— Я думаю о другом: сумеем ли мы победить гяуров, если у нас у самих нет единства? — гнула свое Сююн-Бике.

Кучак удивился:

— Ты говоришь так, словно хочешь примириться со своими недоброжелателями — Кулшерифом и Нур-Али Ширином? Ведь они по-прежнему настаивают на том, чтобы ханом стал кто-нибудь из прямых наследников Гиреев, но их не устраивает двухлетний Утямыш-Гирей.

Сююн-Бике покачала головой:

— Они по-своему хотят для Казани благополучия и должны понять, что сейчас наши раздоры вредят ханству! Я попробую убедить их в своей правоте… Они видят во мне женщину, а не правителя. Им хочется сильной власти, чтобы спасти ханство. А такую власть, по их мнению, может дать только Оттоманская империя.

— Действительно, султан Сулейман нам ближе, чем гяуры.

— Султан Сулейман будет видеть в нас только подданных!

Кучак отмолчался.

Затишье вскоре было нарушено. Народ не скрывал недовольства правлением Сююн-Бике, и даже на базарных площадях кричали о том, что казанцы скорее будут служить урусскому хану, чем женщине. Простые мусульмане и знатные карачи в один голос проклинали Сююн-Бике и грозили ей расправой.

Правительство царя Ивана, прослышав о волнениях, посылало в ханство лазутчиков, рассылало грамоты по всем улусам, призывая служить русскому государю Ивану Васильевичу, обещая при этом невиданные блага: «Эмирам даю богатое жалованье и земли новейшие, простолюдин освобожу от кабалы и наделами не обижу».

Многие из казанцев тайком оставляли родные края, чтобы заполучить плодородные земли и попытать счастья в чужой Московии.

Осада

Поздно ночью, под проливным дождем к Казани наконец подошло воинство государя Ивана Васильевича. Полки разместились лагерем на Гостином острове, в том месте, где Волга, сделав петлю, вбирала в себя прозрачные воды Казань-реки. Отроки валились от усталости и, едва разбив шатры, засыпали. Только царев полк остался стоять в заставе, охраняя спящих. Перво-наперво на берегу были поставлены походная церквушка и высокий царский шатер, над которым затрепетал стяг со Спасом.

Иван Васильевич уснуть не мог, утирая мокрую от дождя и снега бороду, проклинал магометан, подозревая их в волхвовании против московского войска. Окольничий Алексей Адашев на бранные слова государя помалкивал, что-то быстро писал при свете небольшого сального огарка. А дождь то стихал, а то вдруг начинал злобствовать с новой силой. И этот ураганный ветер, и сам дождь наводили на молодого царя дикую тоску. Было холодно, и государь, кутаясь в соболью шубу, никак не мог совладать с противной дрожью. А непогода свирепствовала все больше — ветер и дождь пытались сорвать легкий шатер, проникнуть внутрь его и унести живительное тепло.

С кремлевского бугра звучали трубы — казанцы готовились к обороне.

Алексею Адашеву до всего этого не было дела. Окольничий на миг замирал, распрямив тощую спину, будто прислушивался к вражеским трубам, а потом, окунув перо в чернила, снова что-то выводил на длинном свитке.

Государь уже успел помолиться, переодеться в ночное, а Адашев все писал.

— Что пишешь-то, Лексей? — обиженный невниманием окольничего, невесело буркнул самодержец.

— По твоему царскому велению, государь, пишу грамоту к Сююн-Бике. Аль запамятовал?.. Пусть город свой добром казанцы сдадут, завтра же со стряпчим и передам ее.

— Ну-ну!

Государь на миг задумался. «Неужно запамятовал? Кажись, и разговора о том не было. Ничего, Лексей дело свое знает!»

Наконец грамота была написана. Окольничий еще раз перечитал ее, довольно хмыкнул, а потом задул свечу и пожелал государю: «Доброй ночи!» После чего лег в свой угол на овчинный тулуп.

Великий князь приблизил к себе Алексея Адашева семь лет назад, когда вихрастый и щуплый на вид отрок сумел побить знаменитого на весь посад драчуна Леньку Кривого.

Они сошлись друг против друга, исполняя волю государя, который выдернул их из толпы на потеху народу. Ленька Кривой был на голову выше Алексея, с широким размахом плеч, вечно в драной рубахе да с кривым сопливым носом, перебитым в одной из драк. Лексей, напротив, был тощ, будто изголодавшийся волк.

По царственному взмаху Ивана Васильевича Ленька Кривой бил первым. Закатав рубаху по самый локоть, он стукнул Алексея в грудь.

— Убьет парнишку! — запоздало ахнули в толпе.

Адашев не упал, только отступил на шаг, крепко увязнув ногой в жидкой грязной каше. Быть может, эта раскисшая после дождя грязь и уберегла поединщика от падения. Вот тогда был бы позор перед государем! Затем бил Адашев. Он долго примеривался в широкую грудь Кривого, а затем, как заправский боец, резко выкинул вперед кулак. Ленька заморгал глазами, глотая воздух, а потом опустился задом в грязь.

— Ишь ты! — подивился юный государь удали безродного отрока. — Откель будешь?

— Матушка моя при дворе твоем служит, в Трапезной.

— Рындой теперь при мне будешь! — решил государь. — Скамейку будешь подставлять, когда я на коня залазить стану!

Утром государь проснулся от страшного грохота: с дубовых стен града бил пушечный наряд.[47] Каменные ядра шумно рассекали воздух, громко плюхались и вязли в топкой грязи.

Шел мокрый снег — липкий и густой. Он намочил бочки с порохом, и вода залила вокруг все — шатры, людей, мешки с продовольствием. Зябли кони, и над лагерем без конца раздавалось их жалобное ржание.

Лед на Волге начал таять, и полки, стоявшие близ Гостиного острова, проваливались в мутную глубину. Быстрое течение тотчас подхватывало людей и лошадей. Но Алексей Адашев не унывал, и скоро лагерь по его велению был перенесен на самый берег. А Шах-Али с касимовскими татарами присмотрел себе место на песчаной косе озера Кабан.

На следующий день Иван Васильевич проспал до самого обеда, и никто из ближних бояр не посмел прервать глубокого сна государя.

Наконец царь проснулся, сладко зевнул, не забыв перекрестить при этом рот — из боязни проглотить черта, а потом, как был в одной рубахе, вышел из шатра. Настроение у государя сразу испортилось — дождь по-прежнему затягивал серой пеленой все небо до самого горизонта.

А вдали сквозь кисею дождя виднелась красавица Казань. Стольный татаров град. Посады заволокло белесой дымкой, и только мурованные мечети да ханский дворец красовались на высоком холме, прорезая туман.

Бух!! — ухнуло со стен города, и ядро, со свистом рассекая воздух, шлепнулось в нескольких десятках аршин от царского шатра. Лошади испуганно шарахнулись в сторону, а потом опять сделалось тихо. И далеко на стенах трепетали намоченные мелким дождем татарские бунчуки.

Стрельцы пытались разводить костры у своих шатров, но усиливающийся дождь хоронил все старания. Тощий и подвижный Адашев, казалось, не замечал непогоды, уверенно шагал, подставляя ветру плоскую грудь, и громко на ходу отдавал распоряжения стрельцам:

— Ружье в суху держи, дура! — обидно и громко ругался он. — Чем казанцев из града вытравливать станешь, коли порох намочишь?! А ты, тысяцкий, куда пялишься?! Ворон считаешь?! Станется тебе потом все это! Вот скажу государю!

— Алексей Федорович, родимый! — взмолился тысяцкий. — Не сгуби, убереги от государевой опалы!

— Ладно, так и быть, — нехотя смилостивился Адашев. — Однако смотри у меня! — махал он в назидание кулачищем.

И спешил дальше своей быстрой и нервной походкой.

— Черт тонконогий! — ругался вослед удаляющемуся окольничему тысяцкий и, зло глянув на стрельцов, окликал непокорных: — Кому сказано, пищаль поднять!

Посошная рать, которой заправлял воевода Шуйский, расположилась у Поганого озера, и сейчас князь подгонял черных людей. И холопы, под громкую команду воеводы, выкатывали огромные орудия из обозов и размещали их прямо супротив Аталыковых ворот.

Беспорядочно, будто кто обронил горсть гороху, с кремлевских стен послышалась стрельба. А ей в ответ раздался залп — то палили из пищалей стрельцы государя. Один из боярских детей вскрикнул, ухватившись за руку. Лекарь немец, коверкая русский язык, истошно орал, пытаясь перекричать все нарастающий грохот наряда:

— Шатер пошел! Масла дал!

Холоп, насилу сдерживая стон, последовал за лекарем. В углу, на слабом костре кипело масло. Немец уверенно надорвал окровавленный рукав, а потом взял раскаленную сковороду и залил шипящим маслом обнажившуюся рану.

— А-а-а!! — взревел холоп.

Скоро были установлены пушки, и сотник, махнув рукой, дал команду первому залпу. Ядро с сильным стуком врезалось в прочную деревянную стену. Толстенные дубовые стволы трещали, жалобно стонали, будто живые, но стойко сдерживали натиск.

Конный отряд Кучака с криками «Алла! Алла!» налетел на установленные пушки, но воинники встретили всадников прицельным огнем. Падали убитые. Крепко сжимая поводья, пытались удержаться в седле раненые. А помилованные пулями татары неслись на укрепления урусов.

Кучак вырвался вперед, среди прочих он выделялся длинным, по самые колени, казакином да коротким копьем.

Стрельцы, прячась за туры,[48] деловито загоняли в стволы пищалей очередной заряд, а затем по команде сотника раздавался залп. Кучак заговоренным дьяволом метался по полю, совсем близко падали убитые, а пуля, предназначенная улану, сумела только отстрелить коню ухо. Вороной жеребец обиженно заржал, словно укоряя хозяина. Стрелявший отрок, пытаясь вытащить из-за пояса зацепившуюся за кафтан саблю, невесело матерился, сетуя на свой промах, а потом, разрубленный надвое, упал в грязный снег.

Отряд Кучака так же стремительно умчался, как и появился, спрятавшись за высокие чугунные Аталыковы врата.

На месте недавней сечи застыли в снегу убитые, тихо стонали раненые.

Шах-Али, возглавив полк касимовских татар, углубился далеко в дубовый лес, откуда его лагерь то и дело беспокоил арский эмир. Встреча с Япанчей произошла на обратной дороге, близ Арского поля. Два передовых отряда некоторое время разглядывали друг друга, будто размышляя: «А стоит ли?.. Разве Мухаммед для каждого из нас не является отцом?! А наши знамена?.. Разве они имеют разный цвет?» А потом с криком «Алла!» ринулись убивать друг друга.

Раздался сабельный звон, и упали убитые. А на самой кромке огромного поля мулла, не обращая внимания на кровавую брань, громко молился:

— О люди! Поклоняйтесь вашему Господу, который сотворил вас и тех, кто был до вас. Который сделал для вас землю ковром, а небо зданием, и низвел с неба воду, и вывел плоды для пропитания вашего…

Дождь лил уже тридцатый день. Вода затопила пойменную долину и посадские избы и уже подошла к самым стенам города. Государь Иван Васильевич, желая противостоять волхвованию казанцев, прибег к помощи ведунов, которые в один голос советовали спалить в русском стане черного кота — исчадие всех злых сил. Только тогда дождь должен рассеяться сам собой, только в этом случае смогут пасть крепкие стены вражьего града.

Сытый, с черной лоснящейся шерстью кот был пойман в одном из домов посада. Отроки крепко стянули его лапы бечевой и положили на дощатый помост, после чего запалили под ним огромный костер. Кот истошно орал, пробовал освободиться зубами от крепких пут. Тщетно! Огонь уже лизал крепкие осиновые доски. Ведуны топтались подле костра, размахивая руками, и приговаривали одну и ту же присказку:

— Сгорай в священном полыме, исчадье ада! Гори!..

На истязание кота пришли поглазеть все: боярские дети, черные люди, служилые татары, бояре да князья, а потом, когда от животного остался только тлен — небольшая кучка золы, обнадеженные, разошлись.

Но обряд ведунов не помог — дождь не прекратил поливать русские полки ни на следующий день, ни через неделю. Неиссякаемой казалась небесная прорва.

Черные люди, проклиная неуютную землю, мало-помалу начинали вполголоса роптать. У теплых костров вспоминали брошенные деревни, ласковый уют дома. Далеко были детишки, жены. Перед глазами, ощетинившись пиками, стоял вражий детинец.[49]

Уже давно рать Ивана Васильевича не ела досыта. Обозы с продовольствием, спешным порядком отправленные из Нижнего Новгорода и Арзамаса, были задержаны не в сезон разлившимися реками. Воеводы, подвязав окрестных мастеровых, готовили струги, чтобы преодолеть полноводную Волгу и двигаться дальше под Казань, в помощь государевой дружине.

А в ней самой начался разброд. Черные люди тайно снимались со своего места и под покровом ночи растворялись в диких лесах. Спешили обратной дорогой к дому. И по велению государя, «дабы все не разбежались», стрельцы отлавливали «изменников» и «лиходеев», а потом, обвинив пойманных в бунтарстве, казнили прилюдно. Но сытнее от того не становилось.

На башне и в покояХ

Сююн-Бике поднялась на сторожевую башню. Многоярусная, выложенная из добротного кирпича, она высоким золоченым шпилем упиралась в небо. А на самом острие, оскалив пасть на чад государевых и самого царя Ивана, развернув крылья, летел трехглавый змей — флюгер. Сильный, порывистый ветер не давал ему остановиться даже на мгновение, заставляя вращаться то в одну, то в другую сторону.

Бике услышала, как далеко, у самого леса, пришли в движение полки, и до стен города донеслось глухое уханье. То били пушки. Тяжелые черные пороховые облака отделялись от длинных стволов и нехотя плыли в сторону. У самого леса Сююн-Бике различила высокий желто-красный шатер — палаты урусского хана.

Бике не слышала, как подошел Кучак. Некоторое время он любовался ее стройным станом, затянутым в длинную белую рубаху, смотрел на красивые ноги, обутые в разноцветные легкие ичиги.[50] Наконец он осмелился потревожить госпожу тихим, покорным голосом:

— Ханум, здесь холодно и идет дождь. Тебе следует спуститься вниз.

Словно в подтверждение сказанных слов, подул резкий ветер, растрепав волосы Сююн-Бике. Не стыдясь распущенных волос, она повернулась к Кучаку, который смущенно поднял глаза на бледное лицо госпожи.

— Казанцы меня проклинают? — спросила бике. Из-под густых черных бровей на улана смотрели тоскливые глаза измученной женщины. «Она очень одинока», — подумалось ему.

Кучак грустно улыбнулся:

— За что же тебя проклинать, ханум? Ты сделала все, что могла. Сам Аллах за нас! До него дошли наши молитвы. После дождей Итиль разлилась особенно широко. Полки царя Ивана устали, им уже нечего есть. Вот увидишь, бике, пройдет день-два, и они повернут обратно в Москву.

Кучак и Сююн-Бике спустились вниз по крутой винтовой лестнице. У мечети Кулшерифа, подобно коконам, лежали завернутые в белые покрывала тела казанцев, погибших в последней схватке. Здесь же стоял и сеид. У ворот мечети уже была подготовлена глубокая яма.

Покойников, как подобает мученикам, погибшим за веру, без молитвы и омовения аккуратно уложили в могилу и в скорбном молчании забросали коричневой землей.

А со стороны Итили по-прежнему раздавался грохот пушек — большой полк Ивана Васильевича в третий раз за прошедшие сутки шел на приступ крепких стен.

— Пойдем отсюда, ханум, — осмелился прикоснуться Кучак к одежде Сююн-Бике. — Они погибли за веру. Наверняка их души уже витают в садах рая и беседуют с Аллахом.

В покоях было холодно, и Сююн-Бике сидела на троне казанских ханов, натянув на плечи длинную соболью шубу; рядом, покорно склонив голову, стоял Кучак и не сводил карих глаз со своей богини и госпожи.

— Рядом с Арскими воротами неверные сумели разбить стену.

Бике вопросительно посмотрела на улана:

— Почему ты не сказал мне об этом раньше?

Кучак пожал плечами:

— Я не хотел тебя тревожить. В Казань пробился только небольшой отряд урусов, но мы его быстро уничтожили. А разрушенную стену сразу заделали дубовыми щитами. В ту же ночь казаки сумели разбить отряд астраханца Ядигера. Сейчас он на службе у урусского хана. Мои уланы сумели оттеснить его к озеру Кабан, и, если бы не подоспевшие стрельцы, мы бы сумели рассчитаться с этим вероотступником!

Раздался звонкий голос муэдзина. Высокий седой старик с минарета мечети Кулшерифа звал правоверных на последнюю молитву уходящего дня:

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, милостивому, милосердному!

Кучак коснулся ладонями обветренного лица. Грозно ухнула артиллерийская пищаль, и муэдзин осекся на полуслове. А потом, когда установилась тишь, снова продолжал воздавать хвалу Аллаху — милостивому и милосердному.

«Вот сейчас самое время. Быть может, завтра для меня не наступит вообще!»

Кучак поднялся со своего места, подошел к Сююн-Бике и положил ладони ей на плечи. Он почувствовал, как под его сильными пальцами напряглось ее тело.

И улан заговорил горячо, стараясь вложить в слова всю страсть.

— Ты необыкновенная женщина, — пожирал он глазами казанскую госпожу. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна! Я много видел и много испытал, но даже у султана Сулеймана среди его многих жен и наложниц не найти такого бриллианта, как ты! О, госпожа! Я все больше схожу по тебе с ума, ты же не замечаешь моей любви. — Сильные ладони улана заскользили по покатым плечам Сююн-Бике. На холодный мозаичный пол мягко скользнула искрящаяся соболья шуба, и руки Кучака коснулись крепкого и горячего тела бике. — Я полюбил тебя с того самого дня, когда впервые увидел. Теперь я уже не могу смотреть на других женщин! Все они в сравнении с тобой кажутся мне безобразными. Твое лицо, стан — совершенство, созданное самим Аллахом!

Кучак встал перед Сююн-Бике на колени и стал целовать ее высокую и тугую грудь, руки, колени. У женщины не нашлось сил воспротивиться этой ласке. Ее тонкие в золотых перстнях пальцы заскользили по жестким коротким волосам улана. Совсем близко от себя она увидела его коричневые степные глаза, заостренные скулы. Это был соблазн, за которым следовал грех. Совсем неожиданно для себя она прильнула губами к устам Кучака. Потом, слегка отстранившись, сняла с себя камзол, длинная белая рубаха мягко упала на ковер.

Кучак увидел Сююн-Бике всю. Его глаза скользнули по стройным ногам и остановились на груди с розоватыми сосками. И он жадно, словно изголодавшийся младенец, прильнул к ним губами. А Сююн-Бике, будто драгоценную ношу, прижала к груди его красивую голову. Улан поднял госпожу на руки и понес ее на зеленые бархатные покрывала…

Перед боем

Утром Кучак и Сююн-Бике пробудились от призывного крика муэдзина. В городе как будто шла привычная жизнь, только от самого леса, где расположились лагерем полки царя Ивана, раздавались хлопки пушечных выстрелов.

Улан надел рубаху и подошел к окну.

Медленно поднимался туман. Через тонкую слюду, затягивающую оконный проем, он увидел, как город обступили урусские полки. Они стояли неподвижно, только неугомонный ветер с силой рвал священные хоругви с изображениями Спаса.

Напротив Арских ворот в красных кафтанах стоял государев полк. А по обе стороны от стрелецкой дружины на скакунах держались уланы Шах-Али. По правую руку от них сотня астраханца Ядигера. Многие из всадников сжимали в руках бунчуки, и пряди конских волос бились на шквальном ветру. Кони, предчувствуя близкую схватку, нетерпеливо переступали ногами, и над полем раздавалось их беспрерывное ржание.

Неожиданно повалил снег. Густой, большими хлопьями. Он белой непроницаемой стеной заслонил град от полков Ивана Васильевича. Едва коснувшись слякотной поверхности, снег тотчас таял, и земля, и без того наезженная и раскисшая, сделалась совсем непроходимой. Снег падал на теплые попоны лошадей, на шапки и малахаи всадников, на стены и башни затаившегося кремля.

Полки царя Ивана дожидались последней команды, когда разнесется басовитый зов труб и щемящий душу бой барабанов. А пока всадники успокаивали лошадей, похлопывали их озябшими ладонями по крутым атласным шеям.

Вдруг в русских колоннах послышалось протяжное пение. Оно плавно растекалось по всему полю, вместе с порывом ветра набирало силу. Был февраль. Воскресенье. Сретение Господа Иисуса Христа.

— Прииди, поклонимся… Спаси нас, Сыне Божий… — слаженно пели русские ополченцы.

Полки Шах-Али и Ядигера молчали, только губы уланов быстро и беззвучно перебирали слова молитвы.

Каждый обращался к своему богу.

Сююн-Бике вышла из ханского дворца и ступила на белый пушистый ковер, сотканный выпавшим в раннее утро снегом.

У мечети Кулшерифа правоверные молились, заполнив всю площадь, но было тихо, только старческий, надтреснутый голос сеида вещал:

— О Аллах, знающий сокрытое и созерцаемое… Царь святой, мирный, верный, великий, могучий, превознесенный… Хвала Аллаху, господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда!

И площадь выдыхала в едином сладостном стоне:

— Амин!

Опять становилось тихо, так, что слышно было похрустывание снега под чьим-то легким шагом, только голос сеида продолжал взывать:

— Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, кого ты облагодетельствовал!

— Амин! — легким ветерком пробежало по рядам верующих.

Кулшериф не сразу заметил Сююн-Бике — посмотрел в ее сторону, споткнувшись на полуслове, а потом провел узкими ладонями по лицу.

Молитва закончилась, мусульмане поднялись с циновок.

В тот день ханский дворец был свободен от стражи, и сюда, как в Мекку, со всех концов города потянулись правоверные. Здесь у святых стен можно было встретить странствующего дервиша, просящего милостыню, крестьян из дальних улусов, детей и женщин. Они уже заполнили всю площадь, а через распахнутые ворота народ все прибывал.

Кулшериф подошел к Сююн-Бике:

— Ханум, посмотри вокруг себя, правоверные хотят услышать твое слово!

Медленно таял утренний снег, оставляя на грубых булыжниках грязные лужи. Полуденный ветер уже рассеял туман, и через полупрозрачное покрывало облаков пробивалось тусклое февральское солнце.

Бике поднялась на высокое крыльцо дворца. Отсюда хорошо были видны крепостные стены, сторожевые башни и двор, заполненный людьми. На нее смотрел народ, доверием которого она дорожила.

— Правоверные! Братья мои! Сестры! — заговорила госпожа Казанской земли. — Сблизило всех нас тяжкое испытание. Сейчас все мы равны перед одной большой бедой. Я же вам отныне не госпожа, вы мне не слуги! Сегодня… нет, сейчас должна решиться судьба нашей веры и всего ханства! Быть ли нам свободными и независимыми, какими мы были при муже моем Сафа-Гирее, или стать дальним улусом урусского ханства! Все зависит от Аллаха, и наши жизни в руках Всевышнего. А теперь ответьте мне… — Сююн-Бике сделала паузу, и над площадью установилась мертвая тишина. — Хотите ли вы отречься от Аллаха и отдать нашу землю на поругание гяурам?!

Заговорили все разом. Переполненная площадь забурлила, словно вода в раскаленном чугунке.

Взгляд бике остановился на седовласом старике.

— Аллах с нами! Всевышний не оставит нас! — размахивал он кулаками. — Веди нас, Сююн-Бике, по дороге прямой, по дороге Господина нашего небесного!

— Сююн-Бике, веди нас!! — неслось отовсюду. Вдруг в урусском лагере раздались звуки труб, а вслед за этим глухо застучала барабанная дробь. Город напрягся и замер — полки московского государя пошли в наступление.

Кулшериф в высокой белой чалме и длинном чапане[51] выглядел внушительно. Он неторопливо двигался через толпу собравшихся, рассекая ее надвое, как крепкий ствол дерева режет в ледоход талые и рыхлые глыбины льда. Казанцы расступались поспешно в сторону, опасаясь хотя бы ненароком коснуться сеида. Губы старика тряслись, он был взволнован.

— Вот он, враг, за воротами Казани, так спасайте же, правоверные, и себя, и свой город!

Кровь чингизидов

Бой длился несколько часов. Трижды полки московского государя пытались приблизиться к городским стенам и столько же раз отходили назад, как пенящаяся волна сходит с берега и возвращается в родную стихию.

Трижды распахивались Арские ворота и с криком «Алла!» уланы Кучака с бунчуками и пиками наперевес бросались на пеший строй воеводы Микулинского.

Город оставался неприступен.

А вечером, когда в русском лагере отпевали великомучеников, а в Казани в полном безмолвии хоронили убитых, в покои к Сююн-Бике вошел Кучак.

— От царя Ивана — посол. — Улан пытался поймать взгляд любимой женщины. Он вспомнил прошлую ночь. Какие у нее были глаза! Темные и греховные!

— Я хотел поговорить с ним сам, но он желает видеть только тебя.

Бике равнодушно посмотрела на Кучака. Ничто в ней yжe не напоминало ту, ночную, женщину. Не было в ее глазах и жаркого желания любить.

— Привести его ко мне! — распорядилась Сююн-Бике. Перед ней стоял только покорный слуга.

— Слушаюсь, ханум, — приложил Кучак к груди руку.

В сопровождении стражи вошел посол. Он снял с головы шлем и отвесил бике поклон.

— Мир вам! — коснулся урус кончиками пальцев холодного мраморного пола.

Рука скользнула за пазуху и вытащила на свет божий грамоту. Кучак взял протянутый свиток и передал его госпоже. Бике развязала послание урусского хана, перетянутое атласной лентой, и стала читать.

Сююн-Бике, царица казанская! Пишет тебе царь и великий князь всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй. Сдай град Казань на милость государеву, ибо казанские земли завсегда русскими были! А православных, что в полоне у тебя и которых словно скот держишь, — отпусти! И будет тебе на том честь великая, сама же царицей на Казани останешься. А ежели хочешь в кормление город заполучить на земле московской, быть тому! Ежели откажешь государю, станешь рабыней его. Стены твоего града порушим, тебя в башне под стражей держать будем!

Сююн-Бике аккуратно свернула грамоту и посмотрела на посла.

— Знал ли ты, что в ней написано, гяур? — спросила она строго.

— Знал, государыня, — печально сознался посол. — Я это письмо писал со слов царя нашего Ивана Васильевича… Ты меня, видно, царица, не припомнишь, а я ведь у твоего супруга покойного, царствие ему небесное, у Сафа-Гирея, толмачом был. В зиндане сидел, смерти дожидался, а после кончины хана помилование получил. Сафа-Гирей отпускную всем дал. Настоящий хан был!.. Упокой, Господь, его душу, — поднял он руку, чтобы наложить на себя крестное знамение, но удержался под строгим взглядом Сююн-Бике. Только и уперлись глаза в белый свод.

— Знал ли ты, гяур, что это послание оскорбляет не только меня, но и всех казанцев?

— Знал, царица. Только на то не моя воля, а самодержца.

— Знал ли ты, что, быть может, шел на смерть? — не удержался от вопроса улан Кучак.

— Знал, — выдохнул бывший толмач.

— И, несмотря на все это, ты решил идти? — удивилась Сююн-Бике.

— Я — чадо государево, царица, — отвечал посол. — Мое ремесло ратное, а значит, и к смерти должен быть привычен.

— Письмо, которое ты принес, зовет нас в неволю.

— Но только ли неволю несет оно, государыня? Эта грамота может освободить многих христиан от полона. Я сам был рабом в вашем юрте. Незавидная это участь.

— Мы не поймем друг друга, — холодно отвечала Сююн-Бике. В ней проснулась кровь чингизидов, а стало быть, кровь победителей. — Но я вижу, что ты настоящий воин… Твоя смелость внушает уважение. Проси что хочешь, я постараюсь исполнить твое последнее желание. Может, ты хочешь написать жене?

— У меня нет жены, царица. Я прошу одного… живота.

— Вывести его за стены Казани, и пускай идет куда хочет, — повернулась бике к страже. Чингизиды могут не только проливать кровь, они могут быть и великодушными.

Отход

Ночью царев полк и большой полк касимовских татар под началом Шах-Али снялись в самый ливень со своих биваков и двинулись в обратную дорогу, к Москве.

Царь изрядно продрог и согревался сладкой медовухой, черпая ее серебряным чеканным ковшом прямо из бадьи.

— Трогаемся! — наказал государь воеводе Микулинскому и, помолившись напоследок Спасительному образу в домовой церкви, смахнул в умилении слезу с похудевшего лица. — Теперь к Нижнему, а оттуда в Москву! — махнул он рукой.

Стольничий уже был наготове — держа под уздцы молодого вороного коня, осмелился посоветовать:

— Государь-батюшка, поосторожнее бы! Конь-то уж больно горяч!

Другой стольничий подставлял под ноги государевы скамью.

— Пшел прочь! — отпихнул он от себя холопа. — Сам заберусь!

Царь проворно сел на коня, а жеребец нетерпеливо переступал стройными ногами, месил копытами грязный талый снег.

— Стой, шальной! — Конь, почуяв уверенную руку хозяина, громко и трепетно заржал, догадываясь о предстоящей дальней дороге. — А ты, стольничий, зови ко мне царя Шах-Али. Мне с ним переговорить надобно.

Ратники, будто бы и в неохотку, сворачивали знамена, а потом полк за полком уходили вверх по Волге в сторону Нижнего Новгорода. Вокруг, у самого леса, где совсем еще недавно было тесно от шатров, сделалось привольно. Только раздавались команды сотников и тысяцких да многошумно распоряжался вездесущий Адашев:

— Быстрее! Государев полк уже в пути.

Дольше всех оставалась стоять на Казанской земле домовая государева церковь. Полукруглый Христовый купол с крестом на самой вершине словно поглядывал, что происходит вокруг. Полки снимались со своих мест, разбирали пушки, навьючивали их на усталых исхудавших лошадей и с матерком подгоняли в обратную дорогу.

— А с церковью-то что делать? — спросил князь Мстиславский пробегавшего мимо окольничего Адашева.

Алексей Федорович остановился, глянул на деревянное хрупкое строение — оплот Христовой веры на Казанской земле. А потом, в сердцах махнув рукой, приказал:

— Разобрать ее надо… С собой в Москву увезем! Иначе запалят ее здесь.

Церковь разобрали скоро, и, скрипнув колесами, поезд тронулся.

Февраль — лютень, как прозвал его народ, заканчивался. Но в том году суровых дней выпало немного. Было тепло. Волга от обильных дождей раньше срока стряхнула с себя ледовые оковы, и мужики, поглядывая на быстро разливавшуюся реку, переговаривались между собой:

— Видать, морозов более не предвидится. Вона и поля черными плешинами проглядывают. Ранняя весна удалась.

— Скоро за плуг! Пахать! Истосковалась землица!

Вода широко разлилась по всей пойме. Кое-как переправившись на плотах и стругах на другой берег, царев полк без задержки двинулся к устью Свияги-реки. Иван Васильевич, уже успев устать от долгой верховой езды и промозглого ветра, решил перебраться в возок.

Повозка тряслась на каждой кочке, расшатанная ось натужно скрипела, и государь через небольшое оконце с опаской поглядывал вниз, где, набирая силу, все шире разливалась матушка-Волга. И неумолимо несла свои серые, потревоженные ранним паводком воды мимо Казани, дальше — в ханство Астраханское.

Царь Шах-Али сидел напротив и изредка поглядывал на государя. Иван Васильевич всю дорогу молчал, как будто был зачарован этой грозной музыкой воды и льда. У самого горизонта появилась тонкая полоска света — близился рассвет. Иван Васильевич не замечал зарождающегося дня, не слышал грохота ломающихся глыб льда — мыслями он был уже в Москве, где под опекой митрополита Макария оставалась молодая жена Анастасия Романовна. В походе, по вечерам, Иван Васильевич подолгу молился — выпрашивал у Господа Бога наследника. Без сына трон был шатким, и он с ужасом думал о том, что может стать последним великим князем из некогда крепкой династии Ивана Калиты.

— Слушай, касимовский царь, — посмотрел государь на Шах-Али, — ты хорошо знаешь эти места?

— Я дважды в Казани был ханом, царь Иван, — отвечал татарин, — и мне приходилось далеко ездить. А эти места мне знакомы особенно. Здесь очень много дичи и зверя, здесь хороша соколиная охота. Дальше, в самом устье Свияги, есть гора. Зовут ее Круглой горой. Место это очень красивое. Но там никто не живет, и потому зверь в тех краях непуганый.

— Почему же обходят гору? — не сдержал недоумения государь.

— Эта земля считается проклятой. Старики говорят, будто там живут шайтаны. Они мешают правоверным молиться, заставляют их забывать Аллаха и предаваться греховным делам.

«Чего только на свете не встретишь, — думал молодой государь. — А впрочем, почему бы там чертям не жить, ежели у нас в прудах русалки плавают, а домовые избы стерегут?»

Иван Васильевич снова надолго задумался.

Возок натуженно скрипел, увозя в своем чреве самодержца с касимовским царем. Мимо окон плавно проплывали потемневшие от былой стужи кусты орешника, колючими ветками топорщилась во все стороны акация.

— Я вот тут с Адашевым Лексеем совет держал, — обратился Иван Васильевич к Шах-Али, — город надобно на этой земле ставить. Вот с него мы на Казань и пойдем. Где бы ты посоветовал детинец заложить? — испытывающе глянул государь на касимовского царя.

Шах-Али глаз не отводил, спокойно выдержал прищур молодого самодержца, а затем, посмотрев через окно на быстро убегающие воды, уверенно молвил:

— Город надо ставить на Круглой горе! В том самом месте, где Свияга вливается в Волгу. Место удобное… И недалеко от Казани, в каких-то тридцати верстах. Как станешь здесь градом, полки можно будет спустить до Казани на стругах. Удобно будет защищать город и от черемисов. С одной стороны Волга, с другой — топкое болото, с третьей — Свияга, с четвертой — озеро.

— Так тому и быть, построим мы город на Круглой горе. Эй, рында, зови сюда деда Данилу, пускай что-нибудь на сопели сыграет, а то тоска такая, что душу совсем иссушила.

Громоздкое и усталое воинство царя Ивана медленно тянулось в Московию. Черемисы встречали полки государя боязливо — оставляли свои юрты и уходили подалее в чащу. Дружины, растянувшись на многие версты, поотстали друг от друга, и черемисы, нежданно появляясь из леса, разоряли заблудившиеся обозы. Наконец впереди показалась разлившаяся, словно в весеннее половодье, Сура — граница двух государств — Казанского и Московии, и Иван Васильевич задышал полной грудью — дальше начиналась Русская земля.

— Жив буду, вернусь еще, — дал клятву на золотом распятии государь, уже забывая и обильные дожди, и смуту посошной рати.

А еще через версту показались скиты отшельников, а далее каменным оплотом на высоком берегу Суры стоял монастырь, и тень от пятиглавого собора падала на зыбкую волнующуюся поверхность убегающей реки. Ивана Васильевича приветствовал отрадный для его слуха колокольный звон. Он вышел из повозки, поклонился деревянным стенам, осенил себя крестным знамением и негромко произнес:

— Ну, теперича я дома!

— Дома, батюшка Иван Васильевич, дома, — откликнулся окольничий Алексей Адашев.

Сон государя

Все теснее сходился Иван Васильевич с Сильвестром. Священник подолгу проводил время с государем за беседой, и сказанные слова попадали на благодатную почву. Иван Васильевич жадно впитывал все, что говорил поп.

— Крест к небесам есть путеводитель беспреткновенный, высота и широта Креста есть мера свода небесного, — поучал Сильвестр. — Сила и могущество Креста — гибель всякой вражьей силы. Крестом смерть была умертвлена, и Адам получил жизнь. Носящий на раменах своих Крест делается подражателем Христу и также получает славу его со Христом! Вот так-то, Иван Васильевич, видишь, какая сила во Кресте. Месяц татаровый сей силой обладать не способен. А ты молись, Иван Васильевич, крепко молись! — повышал голос поп. — За всех русских молись, что в полоне у казанцев томятся и освобождения от тебя ждут… Долго ты передых не затягивай; как отдышишься малость, поосмотришься, так воинство со всей Руси собирай! Да и иди себе с Богом на ратное дело православных из полона выручать. Ты бы отца своего духовного слушал, митрополита Макария. Худого он не скажет! А от бояр стороной бы держался. И уж очень ты доверчив, государь, как дитя малое. Привязчивое у тебя сердце! Не будь таким, построже сделайся. А врагов своих карай без жалости! Вот и пример у тебя есть… султан Магмет. У басурман тоже можно кое-чему поучиться, власть они крепко умеют держать! Тебе тоже пристало за нее зубами держаться!

— Я бы город хотел заложить на Казанской земле, — поделился своими мыслями Иван Васильевич, — чтобы с него на Казань ступать легче было бы. Я уже для него в устье Свияги и место присмотрел… Касимовский царь Шах-Али подсказал.

— Это басурман-то?! — недоверчиво хмыкнул в бороду Сильвестр. — Ой, подведет он тебя, государь, чует мое сердце, подведет! Вот попомнишь мое слово! Рожа мне его безбородая не по нутру!

— Он верно служил еще моему батюшке, — робко возразил царь.

— Верно… служил, — легко согласился Сильвестр. — За это он своим татарам и не люб! Вот к тебе и льстится оттого… А строить город на Казанской земле — это дело! Только не обессудь, государь, за сомнение, но не послушают тебя бояре! Надо бы для них что-то хитрое придумать, тогда и город поставишь!

Боярская дума по обыкновению собралась в Грановитой палате. Не скуп был великий князь Иван Третий Васильевич — красотой любил себя окружить. Италийцев из-за моря пригласил Кремль выстроить. Злые языки поговаривали, что так он хотел жену свою ублажить — Софью Палеолог. Баба к роскоши привыкла — как-никак византийских кровей. Даже Грановитую палату на ее вкус расписал: на сводах слова из Библии — житию учат, над дверьми герб византийский — двуглавый орел со львами, а на стенах веселыми красками сюжеты из Нового Завета.

Вошел Иван Васильевич. Одет был царь по-домашнему — в одном парчовом халате, на ногах татарские ичиги, только руки крепко сжимали знаки царской власти — скипетр и державу величественную.

Бояре молча поднялись с длинных лавок и поклонами встретили государя. Иван Васильевич хмуро посмотрел поверх спин, склоненных в почтении, туда, где Богородица держала юного Иисуса.

— Заступись и не оставь! — прошептали губы государя. — Ух, ироды, на власть царственную посягать, ту, что Богом дадена! И матушку мою до смерти извели!

Царь решительно пересек Грановитую палату и прошел туда, где на высоких ступенях возвышался трон.

Бояре молча, опустив бороды, исподлобья наблюдали за государем, словно говорили: «Что же он на сей раз выкинет?»

А когда государь опустился на царский стул, заскрипели и лавки — то бояре присели вслед за самодержцем.

— А Ивашка-то вымахал, — шепнул Шуйский Иван своему брату. — Еще вчера малец был, а сегодня башка под самые своды! А кулачище-то, о-го-го! Такой в кулачном бою любого насмерть уложит!

Иван Васильевич помалкивал. Смотрел на скучные лица бояр, на яркие фрески. Иван Висковатый — думный дьяк, сидевший подле государя, — подтачивал ножом гусиное перо. Ближе всех к царю сидели Шуйские — они породовитее остальных будут. Иван, старший из братьев, расположился по-хозяйски, вольготно — закинув ногу за ногу. Здесь же был и степенный боярин Иван Челяднин, а дальше, почти на самом краю лавки, выбрал себе место любимец государя Алексей Адашев.

Великий князь задержал на нем взгляд и осторожно молвил:

— Ночью мне сон приснился. Явился мне во сне Бог, Спаситель наш Иисус Христос. — Он обвел присутствующих голубыми глазами, такими же, какие были у его матери-литовки. Все молча слушали, только окольничий Алексей Адашев, явно догадываясь, о чем пойдет разговор, одобрительно качнул головой. — Протянул Господь мне руку, тут я и на колени упал, губами его ладони хотел коснуться… А Спаситель и молвил мне по-доброму: «Святое вы, — говорит, — дело задумали — басурман казанских наказать. Должна там вера христианская восторжествовать», — Иван Васильевич обвел долгим взглядом бояр.

Петр Серебряный поглаживал бороду, воевода князь Юрий Булгаков только качал головой: «Привидится же такое!»

А государь меж тем продолжил:

— А потом он и говорит: «Просто так басурман не одолеть, город надобно строить!» И дал мне затем совет — заложить град в устье Свияги-реки. А уже оттудова на казанцев идти… А теперь я бы хотел ваше слово услышать, бояре!

Тихо было в палате, только под грузными телами думных чинов поскрипывали старые, иссушенные временем лавки. Было видно, что сказ государя произвел впечатление.

— Знамение это, — проговорил боярин Юрий Булгаков. — Христос явился к государю, чтобы донести до нас свою правду. А стало быть, так оно и случиться должно. Хотя град на татаровой земле строить ой как нелегко будет!

— Крепко надо бы подумать, государь, — мягко возражал осторожный Иван Челяднин. — Границы свои казанцы стерегут крепко. Пока город будем закладывать, басурманы всех мастеровых перебьют! Туда надобно рать вести!

— Есть у меня одна думка, — откашлялся окольничий Адашев в жесткий кулак. — Город нужно строить не на татаровой, а на русской земле, где-нибудь в верховьях Волги. А потом по весне разобрать и на стругах до Свияги переправить. А уже опосля с войсками и к городу приступать.

Родовитые бояре переглянулись. «Без роду и без племени, холоп, а норовит вперед лучших людей высказаться. Пригрел государь безродного, так он еще и на шею сядет, дай только волю да время!»

— Верно говорит окольничий, — неожиданно поддержал Алексея Адашева князь Серебряный. — Обидно с татаровой земли просто так уходить. Есть уже один город в тех местах — Васильсурск, строенный еще отцом Ивана Васильевича, когда великий князь из похода на Казань возвратился. Вот и нашему государю теперь город нужно ставить!

— Ну что ж, верное дело! — заговорили и другие бояре. — Сон государев — это знамение! Значит, так тому и быть!

— Только кого же мы пошлем город-то ставить? — спросил Иван Челяднин, обращаясь невесть к кому.

И вновь заговорил Алексей Адашев, и опять молча и недовольно переглянулись отпрыски великого Рюрика. «Забывает государь старину. Поначалу конюший[52] должен высказаться, потом князья, а уж потом и пришлые. Этот окольничий лучших людей за пояс заткнуть норовит! А государь помалкивает, будто и не видит ничегошеньки. А может, он и рад тому, что холопы с посадов стали ему нашептывать? Может, ему Боярская дума вообще в тягость стала? Скажет: один править хочу, без боярского приговора, коли я самодержец!»

А окольничий между тем не обращал внимания на хмурые взгляды, видел только царя:

— Город нужно собирать в Угличе, мастеровых там много, и лес для того сгодится. Туда, полагаю, нужно послать Ивана Выродкова. Живота своего не пожалеет, чтобы дело выполнить! Пусть он отправляется в вотчину[53] князя Ушатого, богатые у него леса. Нужно бы нам не мешкать, государь. Вчера от верных мурз узнал, что царица казанская обратилась за помощью в Крымское ханство и Оттоманскую империю. Просит у султана пищалей да пушек, а у крымского хана казаков! Готовится царица к войне с Русью.

— Надо бы поспешить, — неожиданно поддержал безродного и Иван Шуйский.

Иван Васильевич посмотрел на дьяка Висковатого, молча сидящего подле. Прыгающие блики от горящих лучин падали на распаренные лица бояр, освещали фрески. Дьяк с готовностью взял перо и посмотрел в живые, подвижные глаза юного самодержца. Царь разгладил курчавую бородку и проговорил:

— Пиши… Государь указал, а бояре приговорили… заложить в устье Свияги на горе Круглой город, дабы легче было с того места град басурмановый Казань приступом брать. — Иван Васильевич смотрел на притихших бояр, взгляд его остановился на князе Серебряном, который что-то нашептывал Алексею Адашеву. И, повысив голос, самодержец закончил: — Град Казань вотчиной русских государей был, вотчиной и останется!

В вотчине князя Ушатого

Дело признавалось спешным, и уже на следующий день дьяк Выродков поехал в Углич.

Иван Выродков не был лишен тщеславия. «Давно ли думный дьяк, а уже посыльный самого государя. А стало быть, моя воля — все одно, ежели бы сам царь приказал».

Возок трясло на ухабах, и быстрая езда скоро сморила дьяка, а когда он открыл глаза, то увидел, что рассвет уже наступил. Места эти ему были знакомы, вдоль и поперек исходил Иван их еще мальчонкой, когда слепцов водил. Потом благочестивым родителем отдан был в монастырь, где писал иконы, пока сметливого молодца не заприметил митрополит.

Показалось село Рождественское. Сначала купола выглянули из-за пригорка, а потом глазу открылись избы с соломенными крышами. То была родимая сторона. За пригорком темнела большая изба, нацелился в небо колодезный журавель. Дружно жила здесь семья Выродковых, основательно. Однако поразбросала всех судьбинушка, рассеяла, словно ветер просыпанное пшено: братья в походах полегли, сестра в басурмановом плену, матушка померла. Защемило сердце, да отпустило.

— Останови-ка здесь, сойти мне надо! А ты чего, раззява! — бросил он дремлющему подьячему. — Скамью мне под ноги!

Юноша мгновенно пробудился, резво спрыгнул вниз и подставил дьяку скамью.

Иван Выродков мешкал, будто ждал чего-то, а потом махнул рукой:

— Ладно, дальше едем! Дело поначалу!

Князь Ушатый встретил дьяка почетно, как пристало привечать царского вестника. С трепетом прочитал государеву грамоту, где самодержец называл его «милейшим и благодетелем», и, прослезившись от умиления, выделил Ивану Выродкову хоромы в две клети.

Дом был на загляденье. Сбит без единого гвоздя, видно, на века. Высоким, просторным получился терем. На самом коньке красовался огромный петух, крыша сложена шатром.

— Кто же сотворил это чудо? — все более изумлялся дьяк, не успевший привыкнуть к роскоши.

— Иван Постник, — заулыбался князь. Было видно, что похвала царского посыльного пришлась ему по душе. — Мастеровой мой. Он всей округе такие терема рубит.

— Вот что, Федор Иванович, — уважительно обратился Выродков к князю. — Мастера этого я забираю. За то тебя Иван Васильевич пожалует. Самолично ему отпишу. Твой мастеровой поможет мне город собирать. Красоту государь любит, она глаз радует.

Князь Ушатый не посмел отказать думному дьяку. Развернул грамоту, посмотрел на царскую печать, прочел слова «государь указал, бояре приговорили» и, только печально вздохнув, молвил:

— Видно, так тому и быть. Видно, такова Господня воля… Отдаю тебе мастера!

Иван Выродков размахнулся широко. Уже на следующий день из вотчины князя Ушатого и из близлежащих сел на строительство града были созваны мастеровые и мужики. Лес застонал, заскрежетали пилы, а мужики под «ух!» наваливались литыми плечами на крепкие стволы. И сосны-великаны падали на размороженную ранним весенним солнцем землю. Иван Постник, поставленный во главе артели мужиков, обходил девственный бор и сам выбирал деревья для первой часовенки, судьба которой стоять на чужой басурмановой сторонке. Мастеровые скопом брались за поваленные стволы и здесь же, в поредевшем бору, складывали из бревен и досок первые строения.

Когда без единого гвоздя была выложена первая церковь с тремя куполами — во славу Отца, Сына и Святого Духа, Иван Выродков отдал должное таланту Постника:

— А ведь складно вышло! Дивная церковь! Да тебе нужно в самой Москве храмы строить… Ничего, вот падет Казань, и в ней, и в стольном граде русском церкви поставишь.

В бору церковь стояла неделю, своей строгой простотой и размахом удивляя всяк прибывшего, а потом, когда глаза насытились великолепием, Выродков отдал приказ:

— Церковь разобрать бережно и перетащить к Волге!

Разобрали, пометив каждое бревно, а потом перетащили на струги, тихо дремавшие в спокойных водах реки.

Вотчина князя Ушатого была богата — совсем недалеко от борового леса, хмуро шевеля густыми кронами, высился дубровник, и, спросясь разрешения у князя, Выродков отправил мастеровых в дубовую чащу. Снова заскрежетали пилы, глухо застучали топоры, и огромные, в три обхвата, дубы-великаны, подламывая под себя низкую поросль и густой колючий кустарник, с оглушительным треском валились на землю.

Работа продолжалась денно и нощно. Мужики ненадолго давали себе отдых у костров, чтобы вновь с ранней зарей взяться за топоры и пилы. Дьяк Иван Выродков не гнушался своим думным чином, вместе со всеми валил лес. И уже совсем скоро были возведены крепостные стены будущего града.

— Дивный детинец вышел! — вымолвил Выродков, когда лес был сложен в хоромины. — Такие терема и разбирать жаль. Вот и стоял бы здесь этот город!

Крепостные стены опоясали ладные церквушки, жилые дома, сторожевые башни с острыми, будто шлемы воинников, куполами.

Следующим днем начиналось светлое Христово Воскресенье. Пасха.

Дьяк Иван Выродков собрал мужиков, щедро одарил их рублем, а потом, не гнушаясь высоким саном, поклонился в ноженьки мастеровым:

— Спасибо, государи, от царя и великого князя Ивана Васильевича! В срок город ставлен. Ну а теперь гулять! Завтра для вас князь Ушатый пива повелит выставить, и черного, и белого, а от себя я браги поставлю.

Холопы одобрительно загудели, благодарили за щедрое угощение:

— Спасибо, батюшка, уважил! Может быть, еще и водочки бы добавил? Мерзло вокруг, гадко! А так и душу бы отогрели.

Иван Выродков не возражал:

— Будет вам и водка, мастеровые. Гуляйте себе!

Всю Светлую седмицу холопы заслуженно отдыхали: пили черное пиво, угощались наливкой, весело христосовались между собой, крестились на купола, которые еще не успели освятить, и черпали большими медными ковшами из бочек водку.

Пролетела пасхальная неделя. Кончился праздник. Наступила пора святого похмелья. Пометив каждый венец углем, мужики по бревнышку уложили и церкви, и дома, и стены будущего града в плоскодонные струги, которые по большой весенней воде должны были поспешить вниз, к заколдованной Круглой горе.

Иван Выродков уже получил от государя грамоту, в которой ведено было со всем градом и с черными людьми спускаться к Нижнему Новгороду, а там, дождавшись касимовского царя Шах-Али, спешить к устью Свияти. Там и быть граду.

На земле басурманов

Шах-Али уже находился в пути. Сопровождали его два главных воеводы — князь Булгаков да родной брат жены царя Ивана Данила Романович.

Струг касимовского царя, выделявшийся зеленым стягом, мягко скользил по быстрой и мутной вешней воде. Бок о бок на стругах, украшенных хоругвями с ликом Спаса, плыли бояре. А следом, вытянувшись на добрый десяток верст, тащилась остальная флотилия.

Было спокойно. По берегам Волгу тесно обступал густой сосновый лес. Тишь подчас беспокоил рев изголодавшегося за зиму медведя, или в чаще, гулко, наводя страх на мелкого зверя, ухал в ночи глазастый филин.

Позади оставались русские деревеньки с крепкими избами, которые, как горох, рассыпались по склонам, спускаясь к самой воде. Уплывали за горизонт богатые села с красавицами-церквами на высоких берегах. Видно их было за несколько верст. Они медленно скрывались за зелеными сосновыми борами.

Струги уверенно пересекли границу Казанского ханства. Показались первые татарские аулы. Из пятистенных, как и на Руси, добротных срубов на берег выскочила в овчинных тулупах и мохнатых малахаях[54] веселая ребятня. А распознав на стругах Христово знамя, с воплем разбежалась по сторонам. И вот аул уже казался вымершим, только из закопченных труб тонкими струйками в сторону реки тянулся серый дым, чтобы затем раствориться в утренней дымке.

Шах-Али поднялся из душного трюма на палубу и с удовольствием вдохнул свежий утренний воздух.

Круглая гора появилась из-за поворота неожиданно. Сначала показался крутой, почти отвесный каменистый склон, поросший низкорослым боярышником, а потом перед взором предстали величественные многовековые дубы с широко раскинувшимися кронами.

Паруса на стругах были убраны. Под громкую команду сотника гребцы дружно налегли на весла.

— И — взялись, мужики! И — еще раз!! — голосисто помогал князь Юрий Булгаков.

Струги подставляли крутые и высокие борта быстрому течению, которое толкало их к каменистому берегу. Мягко зашуршал голыш о жесткие днища судов, и они замерли у высокого берега.

— С татарами бы здесь не повстречаться! — забеспокоился Данила Романович.

— Государь не случайно это место присмотрел. Нет здесь татар, — утешил воеводу стоявший рядом касимовский царь. — Места эти прокляты, потому здесь они не селятся!

Суда спешно разгружались на каменистый берег.

— Царь, — обратился Данила Романович к Шах-Али, — тебе ответ перед государем держать, значит, и слово твое первое, а потом, места эти мы и не ведаем. Где стены ставить думаешь?

— На самой вершине, — уверенно отвечал татарин. — Там место поровнее, а дальше спуск крутой. С этой стороны не взять города. А с другой стороны — озера да болото.

— Ну что ж, с Богом! За работу! — перекрестился воевода.

Царь отошел в сторону и, повернувшись к восходу, провел желтыми ладонями по лицу:

— Аллах, всемогущий и милостивый, не отступись от раба своего грешного, — молил Шах-Али. — Прости меня…

За работу взялись весело, никто не желал оставаться в стороне — стрельцы выкатывали на пустынный берег тяжелые бочки, мастеровые стаскивали с палубы доски. Не удержались от общего веселья даже воеводы: поскидав с себя праздничные парчовые кафтаны и поплевав на ладони, они взялись за топоры. Вместе со всеми, позабыв про высокий духовный сан, работал и епископ Гурий. Сменив архиерейское одеяние на грубую монашескую рясу, он подставлял крутые, налитые силой плечи под тяжелые доски, будто простой чернец.[55]

— Взялись, православные! Взялись дружнее! Еще раз! Еще смелее! — слышался его задорный бас. — Вот так… еще немного!..

И холопам стало ясно, что архиерей одного с ними корня. Может и на клиросе псалмы петь, а может и вот так запросто плечом к плечу таскать неподъемные бревна, валить древний лес.

Шах-Али вместе с воеводами поднялся на самую вершину. С этого места хорошо просматривалась свияжская пойма, залитая водой. По другую сторону горы текла Волга. Текла она широко, и не было ей ни конца ни края.

— Казань там! — махнул рукой царь Шах-Али вниз по течению. — Верст тридцать отсюда будет.

Столица ханства была совсем рядом. Дай волю гребцам, и к обедне они догребут до басурманова града. А там, как Господь распорядится!

— Вот крепость построим, а потом по указу государя и пойдем на ворогов, — сказал Данила Романович. — Спешить бы нам надо, до темноты бы выгрузиться, а то и народец притомился.

Когда место под город было очищено от леса, отец Гурий созвал мужиков. Зазвучало церковное пение, до которого епископ был охоч.

— Светильник Христов наверху горы стоял и всей Руси светил… — пел хор из стрельцов и мастеровых.

И в этом нестройном пении выделялась мощная глотка архиерея. Затем Гурий, облачившись в епитрахиль[56] и надвинув на самые глаза клобук,[57] освятил воду и вместе с паствой обошел с крестами по стенному месту. Иван Выродков, вспоминая былую церковную службу, с товарищами поддерживал молебен.

— Ну теперь уже и стены закладывать можно, а далее и церковь поставим во имя Рождества Богородицы и Чудотворца Сергия… Митрополит так наказывал.

Работа закипела с прежней силой. Стены града были возведены за несколько дней, а потом на самой макушке Круглой горы вознеслась церковь во имя Рождества Богородицы.

Мужики умело приладили медный колокол под самый купол звонницы, и, когда зазвучал благошумный колокольный бас на Казанской земле, отец Гурий не выдержал и смахнул с широкого лица слезу.

— Вот и на басурмановой земле Божий глас раздался. Надолго ли сие?

Мужики, дружно сняв шапки, перекрестились вслед за епископом.

Отец иона

Город разрастался быстро — мастеровые умело ставили срубы, рубили боярские хоромы, терема. Уже и струги были свободны от бревен, а изб не хватало. И вновь мужики взялись за топоры — тревожили старинный лес удалым уханьем.

Город возвели за четыре недели. Там, где еще месяц назад был непроходимый бурелом и непроницаемой стеной возвышалась дубрава, поднялись сторожевые башни и церкви. Избы составили улицы, которые сходились к единому центру — собору. Оставалось последнее — освятить построенный град. Торжество было намечено на воскресенье — на пятидесятый день после Пасхи.

Отец Гурий ждал, когда из Москвы прибудет икона Чудотворного Сергия.

— Та икона великую силу имеет, — терпеливо объяснял он стрельцам. — Слепой от нее прозревает, немой, ежели на нее глянет, — говорить начинает. Ну а глухие слышать станут. Любую хворь та благодать лечит! А еще сияние от иконы небесное идет.

Чудотворная икона в сопровождении посошной рати появилась точно в воскресенье. Воевода Микулинский, возглавлявший прибывшее войско, не смог сдержать восторга:

— Аж и не верится!.. Земля татарова, а купола православные! А у нас тут диво на корабле! Как к Васильсурску подъезжать стали, пение вдруг услышали. А голос такой красоты и силы, что гребцы даже весла побросали и заслушались. А потом смотрим, к берегу монах бродяжий выходит и поет в полный голос. Как нас заметил, так песнь свою и оборвал. Мы тут на стругах к берегу подплыли и просим его: «Спел бы ты для нас, братец, еще что-нибудь». А он нам и отвечает: «А ковш браги у вас для меня найдется?» Налили мы тут ему браги, и он опять запел. Да так, что мы несколько часов его и слушали. Думали, что опоздаем к воскресенью. Ну мы его взяли с собой, сказали, что в новом городе для народу петь станет.

— А где же сам чернец? — поинтересовался Гурий.

— А вот он! — махнул воевода в сторону стругов. — Бочки на берег выкатывает.

Архиерей среди прибывших стрельцов разглядел и тощую фигуру монаха. Заметил недоверчиво:

— Что-то уж больно тщедушен он для церковного пения. Да и пьян, видно!.. Не похоже, чтобы в таком теле чудный голос прятался!

— Что пьян, так это точно! — живо согласился воевода. — Только без пития он не поет. Но ты на худобу не смотри, владыка! Обманчива она! Голос у него такой силы, что пущенная в этого чернеца стрела верхом уходит. Сам видел, когда черемисы его в полон взять хотели! Подь сюды! — окликнул он монаха.

Тот откатил в сторону бочонок и подошел к князю.

— Вот отец Гурий тебя проверить хочет. Не верит благоверный, что голос у тебя чудной силы. Покажи удаль, чернец!

— Браги бы мне кружку! — отер рукавом волосатый рот монах.

— Принести браги монаху! — распорядился воевода Микулинский.

Тотчас возник слуга, в руках он держал братину,[58] доверху наполненную питием. Чернец взял ее в обе руки. Осторожно — так, как держал бы младенца, поднес ко рту, стараясь не расплескать драгоценную влагу. Запрокинув голову, выпил брагу до последних капель.

— Уф! — выдохнул он. — Крепка! Теперь и петь охота!.. А братина у тебя, воевода, тяжела! Чугунная. И работы тонкой. Я в этом деле тоже смыслю, сам в мастеровых ходил. Чья же она?

— Ты дело показывай, — отмахнулся воевода. — Отец Гурий тебя проверить хочет.

— А ты не торопи! — строптиво отвечал чернец. — Я не твой подневольный! Я бродяжий монах! Куда хочу — туда и иду. И никто мне, кроме Бога, не указ. Дай чашей полюбоваться. Работа больна тонкая. Мне такой братины не справить. Мастер, видно, талантливый был.

Он еще немного повертел в руках сосуд, а потом крикнул в него:

— Славься, Иисусе!

Братина отдала эхом, потом жалобно и тонко тренькнула и раскололась на две неровные части.

— У, дурень! — не на шутку озлился воевода. — Царский подарок сгубил! — И, уже остывая, восхищенно сказал: — Да! Бывает же такое! А братину жаль. Что теперь государю сказать, коли о подарке спросит?

Подивился и Гурий:

— Силен у тебя голос, что и говорить. Сколько певчих видывал, сколько молебнов слыхивал, но чтобы вот так… такого, как ты… Не припомню! Да тебе надобно в самом Благовещенском соборе петь. При самом государе быть! Он церковное пение жалует. Вот возвернемся в Москву, расскажу я о тебе царю! Знаю теперь, что с тобой делать… Будешь городские стены освящать, и колокола не надо — разве твой голос в крепости уступит? И помни честь, монах, — с твоего гласа православие на басурмановой земле восторжествует. Как же тебя звать-то?

— В монастыре Сергиевском в честь пророка нарекли Ионой. Отец Иона… Спасибо за доверие, святейший Гурий, только мне бы браги еще! Горло у меня запершило. А на басурмановой земле я не впервой, толмачом у Сафа-Гирея бывал. И грамоту я их разумею. И государь-батюшка, быть может, меня помнит — царице ихней, Сююн-Бике, послание его носил, за что чуть было живота не лишился.

На следующий день, в воскресенье, в раннее утро запела труба. Иван-город — так назвали новое селение — пробудился быстро. Готовился крестный ход. А уже в полдень с семи церквей крепости ударили колокола. Кованые крепостные ворота легко заскользили по новым петлям, отворились. Первым, в багровой мантии, вышел архиерей, за ним чернец Иона, здесь же был дьяк Выродков, а потом дружной плотной толпой потянулись мастеровые и стрельцы.

Гурий замахал кадилом, и во все стороны стал расходиться благовонный ладан. Чернец, осеняя большим золотым распятием стены и церкви, затянул:

— Возбранному победителю мысленных врагов, мир прелестный и плотские сласти возненавидевшему.

На худой длиннющей шее монаха, словно струны от гуслей, выступили тугие жилы.

Стрельцы, никогда не слышавшие такого баса, переглядывались между собой, в суеверном страхе крестились:

— Ну и дал же Господь эдакий голосище! Да он и вечевой колокол в Новгороде переорет!

Чернец пел с душой, и по всему было видно, что это занятие приходилось ему по вкусу. Он осенял церковь и растянувшийся ход распятием Спаса, кропил земли и стены святой водицей.

— Да помоги ты, святая вода, устоять городу и победить басурмана, — густым голосом от себя добавлял монах.

Крестный ход, обойдя стены, вошел в ворота. Когда длинный хвост хода спрятался за крепостными стенами и врата затворились, колокола один за другим смолкли.

Город на Свияге-реке начал свое существование.

В ожидании гяуров

Казань уже давно не жила безмятежно, как бывало. Опустели некогда шумные базары, не слышно стало публичных проповедей перед мечетью Кулшерифа. Едва были похоронены убитые в предыдущей осаде, а приближение новой войны, быть может более яростной, уже чувствовалось во всем. И оставалось немного времени для того, чтобы успеть отлить пушки и просить заступничества султана.

Но раны понемногу затягивались. Вот уже и крепостная стена выглядела, как и прежде, неприступной твердыней — стерты следы былого пожара, заменены расщепленные стволы.

Бродячие монахи — дервиши, бескорыстно во всех уголках ханства проповедующие ислам, были глазами и ушами Сююн-Бике. Все чаще они возвращались к ней с одной и той же вестью:

— Царь Иван надумал строить на Казанской земле город!

Дервиши вспоминали Аллаха, требовали от Всевышнего небесной грозы на голову неверных и утверждали, что гяуров нужно ждать весной.

В самой Казани тоже было не все спокойно. Карачи недовольно роптали:

— Этот крымский улан Кучак из захудалого рода мнит себя наследником Батыя! Он казнит и милует, от нашего имени отсылает и принимает послов. Он ведет себя так, будто Большого Дивана не существует вообще. Наступит время, когда он захочет распоряжаться и ханскими сокровищами! А что же тогда делать нам? Разве не мы, карачи, настоящие хозяева ханства?

Но раздражение карачей к Кучаку меркло перед лицом еще большей опасности — царем Иваном.

Сююн-Бике писала Девлет-Гирею и «светлейшему брату и господину» султану Сулейману, умоляла не отказать в помощи. Сулейман Законодатель на письма «своей сестры» отвечал всегда исправно. Он обещал, что не отступится от нее и поможет в борьбе с неверными, даст пороха и много пушек.

Из Бахчэ-Сарая от хана Девлет-Гирея тоже пришел ответ, в котором он обещал помочь, чем может. А через день от восточного соседа — тюменского хана Махмуда — прибыл гонец, который обещал по первому зову бике прислать подмогу — тьму всадников.

Молчал только мурза Юсуф. Или, быть может, он так привязан к урусскому царю Ивану, что не осмелится поддержать даже дочь? Сююн-Бике написала злое, полное оскорблений письмо, которое и отправила в Сарайчик.

— А на словах передайте отцу, — наказала она послу, — пусть же он вспомнит, что когда-то был большим воином!

Совет в ханском дворце

Весной, в самое половодье, когда водой была залита вся пойма, от черемисского князя пришла весть, что урусские струги идут вниз по Волге и скоро будут у стен Казани. Но до столицы они не дошли. Флот остановился у Круглой горы, и урусская армия расположилась здесь лагерем.

Второй гонец прибыл в Казань через несколько дней, он встал на колени перед Сююн-Бике и рассказал все, что видел:

— Шах-Али высадился со своими уланами на Круглой горе, а с ним стрельцы урусского царя Ивана. Их очень много! Они привезли с собой пушки, пищали, в бочках порох, а затем стали ставить город!..

Брови красавицы гневно дрогнули:

— А что же сделал черемисский мурза Махмутек, чтобы прогнать со своих земель неверных?!

Гонец остался стоять на коленях перед величием Сююн-Бике. Он смотрел на ее расшитые бисером туфли, красные атласные шаровары и не мог набраться мужества, чтобы посмотреть ей в лицо.

Наконец гонец осмелился распрямить спину.

— Мурза Махмутек встретил урусов недалеко от Круглой горы. Но что он мог сделать против них с одними только стрелами?! Мурза Махмутек вынужден был уступить свою землю!

— Но почему же он не позвал на помощь других мурз? — хмурилась бике.

— Ты же знаешь, ханум, что Круглая гора проклята Аллахом и не много найдется охотников, чтобы ступить на нее! Там обитают шайтаны, и каждый из мусульман, кто ступит на эту землю, после своей смерти тотчас попадает в ад!

— Ступай! — махнула рукой Сююн-Бике.

Гонец пятился на коленях, потом уже у самой двери поднялся на ноги и, поклонившись ханум, вышел.

В тот же день в ханском дворце состоялся совет, где присутствовали все казанские карачи. Сумел подняться с постели и больной Кулшериф. Поддерживаемый имамами, он вошел в зал.

— Да хранит тебя Аллах еще многие и многие годы, уважаемый сеид! Здравствуй долгие годы, Кулшериф! — приветствовали его карачи.

— Аллах акбар! — отвечал сеид. — Мир дому вашему!

Вслед за ним в сопровождении Кучака вошла и Сююн-Бике.

Карачи дружно поднялись со своих мест. Казанская госпожа села на трон. Следом за ней удобно расселись на подушках и карачи. Кучак сел подле Сююн-Бике. Карачи переглянулись: «Пройдет время, и улан захочет со ступеней трона перебраться на его сиденье!»

Первым заговорил Кучак:

— Надо выбить гяуров с Круглой горы! Они строят на нашей земле город.

Казанцы напряженно молчали. Каждый думал об одном: «Он уже мнит себя ханом и осмеливается говорить раньше своей госпожи! Это сегодня… А что же будет завтра?! Вот уже и Казанскую землю он называет своей!»

Кучак обвел присутствующих цепким взглядом. Карачи умело отводили глаза в сторону. Только Кулшериф смотрел прямо перед собой. «Ничто не страшит, кроме суда Всевышнего!»

А улан, не замечая общей настороженности, продолжил:

— Гяуров сейчас много, но когда они построят город, то их будет еще больше!

Кучак встретил взгляд сеида, и ему сделалось не по себе. Некоторое время они смотрели друг на друга, и улан, преодолевая внутреннюю дрожь, спросил:

— Ты что-то хотел сказать, уважаемый сеид?

— Да, хочу! Не забывайте, мусульмане, что эта земля проклята! И каждый, кто на нее ступит, не сможет замолить этот грех даже в аду!

— Но от Круглой горы полдня пути до Казани! Мы вынуждены будем отбить у царя Ивана эту гору, иначе нам несдобровать! — настаивал улан.

— Гяуры не задержатся там! — резко возражал Кулшериф. — Вот увидите, правоверные, Аллах пошлет на них свой гнев! Он уничтожит их корабли, разметает по Казанской земле бревна, которые они привезли с собой, а их самих уничтожит!

— Ты заблуждаешься, Кулшериф, ничего такого не произойдет! Они построят на Круглой горе город, и Казани придет конец! Но что скажет Сююн-Бике? — повернулся Кучак к повелительнице.

— Я не хотела бы нарушить казанских обычаев, — негромко заговорила ханум. — Но у нас нет другого выхода, мы должны отправить воинство на Круглую гору, даже в том случае, если там каждый камень проклят Аллахом.

Она поднялась со своего места и, ни с кем не прощаясь, вышла. В наступившей тишине зашуршали ее атласные одежды.

Две просьбы Сююн-Бике

Ночью Сююн-Бике хотела забыться в ласках. И Кучак восторгался своей госпожой и богиней. А потом пришла блаженная истома, и женщина, мягкая и податливая, уснула на шелковых голубых покрывалах.

Утром Сююн-Бике проснулась от легкого прикосновения, так мог притронуться только мужчина — уверенно и нежно. Кучак был уже одет в казакин, в руках он держал саблю. Он не желал обидеть свою госпожу неожиданным уходом, надо проститься. Кто знает, что ждет его в долгой дороге.

— Посиди со мной немного, — попросила Сююн-Бике.

Улан покорно присел рядом.

— Ты едешь в Крым?

— Да. Меня ждет Девлет-Гирей. Я буду просить у него помощи.

— У меня к тебе будет просьба. — Женщина вдруг потянула на себя голубое покрывало. Так поступает юная наложница, стыдясь алчных взглядов престарелого господина. — Береги себя.

После утренней молитвы бике пригласила в ханский дворец Кулшерифа.

Престарелый отпрыск Мухаммеда робко переступил порог женской половины дворца, выложенной оранжевой мозаикой — цветом смирения и покорности. Сююн-Бике сидела в окружении рабынь на высоких красных подушках. Девушки, заметив Кулшерифа, прикрыли рукавами нижнюю половину лица и по знаку госпожи поспешно удалились в соседнюю комнату.

— Ты хотела меня видеть, Сююн-Бике? — Старик присел на высокий золоченый сундук, и пальцы беспокойно забегали по острому краю его крышки.

— Как твое здоровье, уважаемый сеид? — ласково спросила госпожа.

Кулшериф привычным движением ухватил кончик бороды в ладонь, а потом развел руками:

— Мы сами и наши дни целиком находятся в руках всемогущего Аллаха! Вижу я, что у тебя ко мне разговор непростой, не томись, бике, спрашивай!

— Ну что ж… Знаешь ли ты на Каме то место, что урусы называют Чертовым Городищем?

Сеид согласно кивнул.

— Там живет колдун. В народе говорят, что он умеет предвидеть судьбу. Я бы хотела знать, сумеем ли мы одолеть царя Ивана. Ты должен поехать к колдуну и спросить его об этом!

Сеид пристально взглянул на собеседницу. Уж не потешается ли бике над стариком?! Но Сююн-Бике говорила серьезно, она внимательно смотрела на сеида и ждала его ответа. «Чтобы мусульманин, отпрыск самого пророка Мухаммеда, пошел на поклон к язычнику?! Что скажут правоверные? А как к этому отнесется султан Сулейман?!»

— Тебе это очень важно, ханум?

Голос Кулшерифа был спокоен. Он ничем не выдал своего раздражения. Долгая и непростая жизнь наложила отпечаток на его лицо, которое сделалось непроницаемым.

— Да.

— Хорошо, Сююн-Бике, я выезжаю завтра же!

Он поднялся и, не прощаясь, шаркающей походкой старца удалился с женской половины ханского дворца.

Сеид и колдун

Утром повозка Кулшерифа, запряженная тройкой гнедых лошадей, в сопровождении тридцати вооруженных всадников и полутора десятков мурз выехала через Ханские ворота.

К полудню Кулшериф приказал остановиться в сосновом бору, недалеко от развалин города Булгара.

Мимо, не обращая внимания на сеида, проходили странники. Они направлялись туда, где в глухом бору, уйдя от суетливого и надоедливого мира, жил отшельник. Кулшериф долго смотрел вслед каждому страннику. А они брели не оглядываясь, словно не замечали вооруженных всадников и мурз, нашептывающих суры.

— Аллах не простит! — провел ладонями по лицу Кулшериф. — Но пусть будет так, как суждено…

В том году май выдался теплый. Природа, не скупясь, одаривала людей солнечными днями. И уже всюду на лугах и в оврагах потянулись к солнцу травы. Вокруг было светло и чисто.

Кулшериф некоторое время стоял в весенней, кружащей голову траве, вдыхал аромат соснового бора и дурманящих ландышей. Мурзы не посмели нарушить одиночества сеида; повернувшись лицом на восток, отбивали поклоны всемогущему Аллаху. Наконец Кулшериф тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Мы останемся здесь на десять дней. Будем вымаливать прощение у Аллаха за то, что идем к язычнику… Думаю, что Аллах поймет нас и простит, а теперь настало время молитвы!

Стоявший рядом мурза достал из повозки мягкий коврик и с благоговением положил его перед сеидом. Кулшериф опустился на колени и, позабыв обо всем, долго молился.

По воле сеида и с одобрения мурз все присутствующие дали обет: на десять дней отказаться от пищи и проводить время в молитвах, — только тогда, быть может, Аллах их простит…

Среди многовековых сосен, при свете луны видны были сгорбленные спины мусульман и слышалось извечное:

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господину миров, милостивому, милосердному…

— Амин! — раздавался негромкий голос сеида.

— Амин! — вторили ему.

На седьмой день, после вечерней молитвы, к сеиду пришел колдун. Он оказался такой же седой и такой же старый, как и Кулшериф, так же сгорблен долгими годами непростой жизни праведника. У них было много общего — каждый из них служил своему богу. И в то же время эти два старика, как никто из смертных, находились очень далеко друг от друга.

Язычник пришел без сопровождения. Он был одинок и величав, как огромный дуб, растущий среди скрюченного кустарника. Некоторое время колдун стоял в стороне, наблюдая за молящимися, а потом, когда Кулшериф, поддерживаемый мурзами, поднялся с мягкого коврика, он поспешил сделать навстречу сеиду первый шаг:

— Ты, я вижу, не ждал меня?

— Нет, — откровенно признался сеид, — я сам шел к тебе.

— Спасибо за честь, — без улыбки отвечал язычник.

Некоторое время старики молча изучали друг друга. Слишком долго они не виделись.

За спиной Кулшерифа в немом почтении застыли мурзы и уланы, за спиной старца высокими кронами шумел лес.

Они знали друг друга не один десяток лет, когда-то вместе в одном медресе учились понимать незыблемые истины ислама. Но рок, а быть может, сам Всевышний распорядились по-своему — их судьбы разошлись, чтобы через многие годы сойтись здесь, на песчаном берегу Камы.

— Мы были друзьями. Помнишь? — заговорил наконец Кулшериф. — Как давно это было! Теперь ты отрешился от мира и забыл, что в жилах твоих течет капля крови Чингисхана!

— Зато ты преуспел в жизни! Но ответь же мне, уважаемый, где твой бог?

Он спросил так, словно они продолжали совсем недавно прерванный разговор, как будто между ними не было пропасти в несколько десятилетий.

Сеид ответил уверенно, показывая перстом в сумрак неба:

— Он всюду, но увидеть его невозможно!

— А моего видно всегда, — отозвался язычник, — и я постоянно ношу его с собой. Он придает мне силы! — Колдун разжал ладонь, и в его руке сеид увидел глиняную фигурку. — Так чей же бог сильнее?! Твой, которого невозможно увидеть, или мой, который всегда рядом? Своего бога я могу сотворить из дерева, из земли, даже из песка. А в то, чего никогда не видел, поверить трудно.

За спиной сеида повисло напряженное молчание. Ответа ждали все — мурзы, уланы, казаки. Только кони ничего не желали знать — спокойно водили длинными чуткими ушами, громко на весь лес фыркали, толстыми мягкими губами пощипывали весеннюю траву.

Кулшериф нашел в себе силы улыбнуться. Отвечал миролюбиво:

— Ты все такой же непримиримый, каким я знал тебя в юности. Все так же пытаешься разыскать истину. Жаль, что ты пошел по ложной тропе, вот она тебя и завела в этот колдовской лес. Но зачем нам ссориться? Я пришел к тебе не для этого. Наоборот, я прошу у тебя совета. Думаю, что ты поймешь меня. Так повелела моя госпожа, Сююн-Бике. Она считает, что ты способен предсказывать судьбы. Бике хотела бы знать, что нас ожидает в ближайшие годы. Ведь урусы строят на Казанской земле свой город.

— Я знал, что ты спросишь меня об этом, — отвечал мудрый старик. — Но мне не придется тебе отвечать словом, ты сам скоро все увидишь своими глазами. Вели принести мне чашу с водой.

Кулшериф махнул рукой, и просьба старца была исполнена: один из мурз поставил на землю перед отшельником чашу. Никто не осмелился отдать ее язычнику в руки, опасаясь испачкаться о нечестивые ладони колдуна.

Отшельник поднял чашу с земли. Полил себе на ладони студеную воду, ополоснул ею лицо, а потом встал на колени и принялся что-то нашептывать. Заклинания были долгими — он то закрывал глаза, сидел неподвижно, а то открывал и начинал раскачиваться из стороны в сторону, будто под музыку, слышную только ему. Потом старик поднялся, подошел к чаше и тихо заговорил:

— Из-за долин, из-за крутых гор восходит молодой месяц. Из-за леса темного поднимается солнце. Поведайте нам, силы белые да силы темные, что же станется с Казанью-городом?

Колдун замер, а потом осторожно, словно опасаясь чего-то, заглянул на дно чаши.

— Смотри в воду, Кулшериф… На самом дне прячется судьба Казанского ханства.

Сеид обернулся лицом на восток, совершил ладонями святое омовение и заглянул в чашу. Через прозрачную воду он увидел медно-красное дно, гладкая поверхность которого отражала склонившиеся кроны деревьев.

— Я ничего не вижу! Ты обманул меня! — вознегодовал сеид.

— Смотри лучше, — ответил язычник, — и ты все поймешь!

Кулшериф снова приник к чаше. Прозрачная гладь воды слегка подернулась мутной пеленой, потом стала темнеть, пока не сделалась совершенно черной. В самом центре круга он увидел крест. Пламя… Полки царя Ивана… Горящие стены Казани… Разрушенные мечети…

Кулшериф закрыл глаза.

Когда он вновь заглянул в сосуд, то увидел лишь гладь воды, в которой по-прежнему отражались только зеленые кроны столетних елей и виднелось дно — шероховатое, медно-красное.

— Ты все понял? — спросил колдун.

— Да.

Бледное лицо Кулшерифа, заросшее белыми волосами, выглядело теперь невозмутимым.

— Значит, это… будет?! — только и спросил сеид.

— Ты видел все сам.

— Собирайтесь! — приказал Кулшериф. — Мы возвращаемся в Казань!

Заржали кони, предчувствуя обратную дорогу. Их копыта нетерпеливо сбивали луговые цветы.

Сеид, опираясь на крепкие руки мурз, забрался в кибитку и удобно расположился на мягких подушках.

Повозка, подминая под себя огромными колесами хрупкие весенние колокольчики, двинулась по песчаному берегу Камы.

Старик остался стоять, безучастно наблюдая за тем, как стража сеида загружала в возки огромные сундуки, потом развернулся и, опираясь на посох, пошел в глубь бора. Он отошел уже далеко, когда услышал за спиной чей-то быстрый шаг. Колдун обернулся и увидел казака, сжимавшего в руках ятаган. Язычник поднял клюку и медленно пошел навстречу.

— Значит, Кулшериф решил закончить наш давний спор… Спи! — прошептал он одними губами, глядя в глаза стражника.

Воин застыл, взгляд его сделался неподвижным, лицо окаменело. Колдун подошел вплотную, еще раз посмотрел в продолговатые глаза и чуть тронул казака посохом. Тот повалился, неуклюже подминая под себя ноги, ятаган выпал из ослабевших рук, острая кривая сталь распорола ему горло, и стражник, захлебываясь кровью, вдруг пробудился ото сна.

— Спаси меня, старик, — взмолился воин.

— Аллах спасет, — безразлично произнес колдун и, опираясь на палку, ушел в непроглядную чащу.

Горные люди

Три раза в день с высоких бревенчатых колоколен раздавался звон, который будил жителей Иван-города, созывая на молитву. Мирские дела на время замирали, и православные, крестясь на святые иконы, на пономарей, чьи фигуры, будто маятники, двигались под самой крышей звонницы, стекались к храму.

— Бом! Бом! — бил набат.

А потом к этому звону присоединялись колокола поменьше — веселее да позвонче, вызывая радость у собравшихся близ паперти горожан. Миряне шли замаливать свои грехи, прося прощения у Христа.

Уже кончилась заутреня, когда к городку подъехал небольшой отряд черемисов. Конники прибыли с миром, руки были свободны от сабель и ружей. Впереди на рыжем коне ехал немолодой улан. На ногах — красные, расшитые золотом ичиги, на голове — меховой малахай с хвостом лисицы, поверх длинной рубахи — шитый тюльпанами камзол.

— Впереди-то, видать, князь ихний, — приложив ладонь к глазам, высказался тысяцкий, — только зачем они пожаловали?

— Никак знаки нам какие-то делают? — заметил стоявший рядом стрелец.

Тысяцкий прижмурил подслеповатые глаза и подтвердил:

— И взаправду руками чего-то басурманы машут. Видно, что-то сказать хотят. Видать, в крепость просятся, переговоры вести, — догадался он. — А ну-ка, Микита, беги! Вели ворота отворять да предупреди, чтобы стрельцы не дурили! И пусть скажут царю Шах-Али, что гости к нам пожаловали.

Конный отряд еще некоторое время, придерживая коней, держался перед стенами на расстоянии пущенной стрелы, а потом вдруг от него отделился один из всадников и, размахивая руками, проскакал по скрипучему шаткому мосту через глубокий ров прямо к крепостным воротам.

— Подбери пищаль-то, — сказал тысяцкий. — А то пальнешь сдуру. По всему видать — с миром идут!

Всадник остановился перед вратами и стал кричать:

— Православные, к царю Шах-Али мы! Князь черемисский о мире говорить желает!

Воевода Юрий Булгаков сплюнул:

— Ишь ты! Православными назвал! Басурман окаянный!

— А он, видать, из наших, — заметил кто-то воеводе, — таких здесь много, кто в татаровом полоне был.

Булгаков неодобрительно посмотрел на говорившего: «Ишь какой выискался! Князя учить надумал!» Но бранными словами поносить не стал, только махнул рукой стрельцу-вратнику, застывшему в ожидании распоряжения:

— Ладно. Отопри засов, пущай едут! Видать, и в самом деле с миром прибыли!

Черемисы в сопровождении стрельцов гуртом вошли в покои Шах-Али и упали коленями на дубовый пол светлицы.

Царь касимовский держался важно — пусть знают, кто здесь хозяин!

— А теперь сказывайте, зачем пожаловали? — объявил Юрий Булгаков.

Князь черемисский запахнул полы халата и стал говорить. Воеводы только пожимали плечами, слушая чуждую речь. Шах-Али внимал молча, ничем не выражая своих чувств, лишь раз его голова чуть наклонилась вперед, а жесткие холодные губы выразили подобие улыбки. Наконец князь замолчал.

— Что он говорит? — поинтересовался Данила Захарьин, свояк государя.

— Челом царю бьет, — начал пересказывать Шах-Али. — Просит, чтобы Иван Васильевич их пожаловал и простил. Хотят они быть у Иван-города, охранять его от набегов неспокойных соседей. И еще хотели бы они собирать ясак по-прежнему, как заведено было еще при их дедах. И желали бы от государя грамоту жалованную иметь, как им далее быть.

— Правильно, — согласно закачал головой Данила Романович. — Пусть же при граде пока будут, раз того хотят.

Не дождавшись утра, через свияжские ворота выехал гонец касимовского царя в сопровождении большого отряда стрельцов. И уже через десяток дней, бухнувшись государю в ноги, он представил грамоту.

Иван Васильевич взял ее, развязал атласную бечеву и ладонями расправил свернутый пергамент.

Гонец смотрел на сафьяновые, с целующимися голубями, сапоги государя и не решался подняться.

— Встань, холоп! — приказал самодержец. — И поди прочь!.. Нечего тебе здесь разлеживаться! Впрочем, зайди сначала к Матрене, она тебе наливки вишневой отольет. Скажи, царь велел.

Гонец, комкая огромными ладонями шапку, вышел из государевых покоев.

Иван Васильевич дочитал грамоту до конца, потянулся сладко. «Вот и город выстроен, и черемисы на поклон пожаловали. Очередь за Казанью!»

— Позвать ко мне Сильвестра! — окликнул государь томившегося в сенях рынду.

Скоро пришел Сильвестр и, пожелав поначалу Иисусу Христу вечной славы, а государю доброго здравия, устроился на крепких стульях, обитых красной парчой.

— Совета хочу твоего просить — грамоту получил от черемисов. Мира они просят и моего покровительства.

Сильвестр взял грамоту, внимательно перечитал.

— Надо бы черемисов пожаловать, государь, — неторопливо отвечал священник. — Отпиши им грамоту, да чтобы золотая печать на ней была, дескать, отдаешь им ясак на три года, пусть кормятся с Горной стороны, как при пращурах своих! Этим ты их к себе расположишь. А взамен требуй службы верной. И чтобы лукавства от их стороны никакого не было, пусть свою преданность на казанцах покажут. А Шах-Али пущай их к присяге приводит. Пусть Горную сторону повоюют. С ними нужно отправить детей боярских да служилых князей татарских, чтобы измены никакой не было. Пускай за ними присматривают!

Гонец в тот же час отбыл из Москвы в обратную дорогу.

В город на Свияге посыльный Ивана Васильевича въехал сразу после заутрени, когда уже отыграли колокола и кончился молебен.

Государеву награду — золотые монеты да шубы собольи с царского плеча — Шах-Али и воеводы приняли с благодарностью.

В церкви вновь по такому случаю запел хор, а перед многими иконами зажгли свечи во здравие самодержца всея Руси.

А потом торжественно и прилюдно дьяк прочитал приказ Ивана Васильевича:

— «…Привести Горную сторону к присяге и послать черемисов воевать казанские места!..»

Черемисы, конные и пешие, подошли к Казани. На Итили тишина, только иной раз кто-то в нетерпении бряцал оружием. Несколько часов недавние союзники выжидающе смотрели друг на друга. Между ними, будто огромный ров, была присяга, данная царю Ивану.

Смеркалось. Незаметно наступил вечер. Сумерки принесли желанную прохладу, а от воды белым дымом поднимался туман. По-прежнему безветренно и тишь. Но скоро на опушке леса, словно отражение ярких звезд, замерцали костры.

Горные люди стали лагерем.

А рано утром, когда едва начал рассеиваться предрассветный туман, раздался призывный звук карная. Лагерь ожил тотчас, и до Казани стали доноситься обрывки речи, брань, звон стали. А потом, оседлав коней, армада двинулась на город.

— Алла! Алла-а-а! А-а-а-а!! — Каждый из воинов в эту минуту вспоминал Всевышнего. Если и предстоит умереть, так только с его именем на устах.

Со стен Казани было видно все.

Чура помолился на восток, а потом, повернувшись к вестовому, приказал:

— Пусть открывают ворота! Нужно встретить гостей!.. Каждый, кто погибнет на поле брани, попадет в рай.

Вестовой ненадолго замер в полупоклоне, затем распрямился и, не оборачиваясь на повелителя, быстро зашагал к воротам, где томилось казанское воинство.

— Чура Нарыков приказал выступать!

Ворота неохотно и со скрипом распахнулись, выпуская из Казани орущую и свистящую рать. Порядки крымцев и казанцев перемешались, и они единым потоком хлынули на войско Горной стороны.

— Алла!! Алла-а-а-а! — раздавалось над сечью.

И только иногда в самой гуще какой-нибудь бородатый детина вдруг перекрывал разом всех:

— За веру! За Христа! Аллилуйя-а-а-а!

Ни одна из сторон не хотела уступать.

— Выкатить из крепости пушки и огнем помочь коннице! — приказал Чура Нарыков. Он даже не обернулся, потому что знал — приказ будет исполнен в точности.

Пушки стояли наготове, и, когда вестовой махнул рукой, пушкари, упершись руками в колеса, вытолкали орудия из кремля. С благодатными молитвами был произведен первый залп.

Тяжелые ядра угодили в нестройные ряды черемисов, подминая людей и животных. Передние всадники дрогнули, задние, натянув поводья, застыли в нерешительности.

— Алла! — разнеслось по рядам казанцев.

Подхваченный многократно крик победы пробежался по всему полю, достиг города и нашел отклик на стенах осажденного города.

— Алла! — раздавалось в ответ.

Горные люди, подчиняясь все возрастающей силе огня, отступили. А потом, перебравшись за ров, пустили лошадей вскачь, спасаясь от смертоносных ядер и стрел.

И вновь зазвучал карнай — громко, на всю округу. Теперь он пел о победе, о том, что атака отбита и пора возвращаться в город.

Царь принимает гостей

За верную службу государь Иван Васильевич платил щедро. Целое лето горные люди ездили в Москву ломать шапку перед самодержцем, и он наделял мурз, не жалея царской казны.

— Ничего не пожалею! — величаво стучал Иван Васильевич золоченым жезлом о мраморный мозаичный пол. — Ни каменьев, ни серебра! Только чтоб служили вы своему государю исправно. И земли вам дам, и наградами не обижу, и ясак со своей земли сами собирать будете, и при вере своей басурмановой останетесь! А еще мечети вам понастрою, молитесь своему Аллаху. Только мое условие — по первому зову быть у меня на дворе. Ливонцы-супостаты на границах шалят! Унять их нужно. А у вас казаки обучены и при конях все!

— Якши! — соглашались мурзы и, хитровато щурясь на державу и скипетр государя, держали свою думку.

— А теперь в Трапезную! К застолью!

Гости прихлебывали чай из глубоких блюдечек, вдоволь ели баранину, а государь продолжал потешать иноверцев своим размахом.

— Коня каждому гостю! — распоряжался он.

И в Трапезную под восторженные взгляды эмиров и мурз вводили длинноногих жеребцов.

— Якши! Якши! — водили головами горные люди из стороны в сторону, зная истинную цену каждого такого скакуна. — Якши! Ханский подарок!

Здесь же сидели митрополит и Сильвестр. Взгляды у обоих скучающие, безразличные.

А великий князь не переставал тешиться — захотелось забавы, да и гостей поразвлечь.

— В сторону столы! В угол! — кричал он. — Кулачный бой устроим. Пускай и гости потешатся!

И, ухватив ручищами стол, за которым только что трапезничал, отшвырнул его далеко в сторону. Затрещали дубовые доски под удалью государя. Силен Иван Васильевич, ничего не скажешь! Такому под горячую руку не попадайся!

Митрополит нахмурил брови, сделался серьезным и Сильвестр.

— Противно на царевы причуды глазеть, да и церковью то не позволено! — ворчал Макарий.

Митрополит поднялся со своего места и, больше не произнеся ни слова, оставил палаты.

Сильвестр думал иначе: «Ладно, пусть потешится государь! Пусть и татары удаль молодецкую увидят! Думаю, худого в том не будет, а что не так — упрежу!»

А Иван Васильевич вместе с боярами скидывал столы в угол. Когда Трапезная была очищена, он весело крикнул:

— А ну выходи в круг кто биться желает и царя своего потешить?!

Быстро сыскались охотники повеселить самодержца. Вышли в круг два стрельца-детины саженного роста. Поскидав с себя кафтаны и обнажив широкие груди, молча примерились. А потом, поплевав на ладони, сошлись в кулачном бою.

— Ай да молодцы! — до слез веселился государь. — Ай да потешили!

— Якши! Якши! — сдержанно откликались горные люди.

Царь в тот вечер был ненасытен на забавы.

— Пляши! — кричал он, отбивая ладони.

И гости веселились на славу, лихо отчебучивая «Русскую» под веселое треньканье балалайки. Вдоволь натешившись над плясунами, царь снова возвратился к любимой забаве — кулачному бою.

— Вот ты, детина, подь сюды! — жезлом указал он на стрельца огромного роста. — Вон твой соперник, боярин Сакуров.

Петр Сакуров, услышав про царскую милость, в благодарность наклонил голову и скинул дорогой кафтан на руки подбежавшему холопу.

— Не могу я, государь Иван Васильевич, — взмолился вдруг стрелец, — батьке обещал, крест целовал, что драться на кулачных боях не буду. Сила у меня больно большая: как стукну кулаком, так и грудь враз пробиваю!

— Крест, говоришь, целовал? — задумался Иван Васильевич.

— Целовал, — перекрестился стрелец. — У нас в роду все такие, что батька, что братья, — никто супротив нас устоять не способен.

— А вот мы сейчас тебя от крестного целования избавим! Иван Михалыч… дьяк Висковатый, — крикнул государь через всю палату скучающему в углу думному чину. — Избавь-ка этого молодца от клятвы! Батьке он обещал, что драться на кулачных боях не станет, и на том крест целовал! Помог бы ты ему. Очень детине хочется государя своего порадовать, а самому силой молодецкой помериться.

Думный дьяк подошел. В руках потир[59] с медом. Отхлебнув из него и сощурившись, дьяк махнул рукой:

— Пускай себе дерется! Освобождаю тебя от клятвы, только сперва крест целуй. — И сунул стрельцу в самые губы золотое распятие. — А теперь дерись, дурень, потешай царя!

Стрелец аккуратно снял с себя кафтан, повел крутыми плечами и подошел к Сакурову.

— Бей ты поначалу, боярин, негоже мне первым. Не по чину! — выставил вперед грудь молодец.

Петр засучил рукава, расправил плечи и, выдавливая из себя крик, ткнул кулаком в широкую грудь стрельца. Детина только отступил на шаг, потер ладонью ушибленное место и произнес:

— Не обессудь, боярин, не по своей воле, — и, широко размахнувшись, ударил князя в грудь.

Петр Сакуров упал на залитый медом и вином пол. Он захрипел, и изо рта тонкой струйкой потекла темная кровь. Она закапала на пол, смешиваясь с алым вином. Боярин пробовал приподняться, но ноги ему уже не подчинялись.

Подошел государь, его молодое и красивое лицо выражало озабоченность. Петр Сакуров вяло улыбнулся окровавленными губами.

— Прости, государь, что веселье тебе испортил, — произнес боярин.

— Отнесите его в горницу, — приказал Иван Васильевич, — и пусть лекарь немецкий посмотрит… Может, и оживет еще? И передайте немцу мои слова: если не вылечит боярина, на кол посажу! А ежели спасет… золотом осыплю и землицы еще дам!

Веселье дало сбой и пошло на убыль. Первыми ушли родственники боярина Сакурова, а затем, с соизволения государя, пиршество покинули и остальные гости.

«Казнить зачинщиков!»

Нур-Али почти достиг своей цели: он сумел собрать вокруг себя городскую знать и начал открыто призывать к бунту против власти улана Кучака.

— Мы не чувствуем себя хозяевами на своей земле, — горячо говорил он на улицах и площадях. — Нами управляет крымчанин без роду без племени, который был взят Сююн-Бике на службу только из жалости! Надо прогнать его, и тогда мы сами станем хозяевами Казани!

Беда случилась в канун благословенного месяца Рамазан. Толпа разгневанных казанцев подступила к воротам ханского дворца и, размахивая над головами саблями, требовала справедливости.

— Смерть Кучаку! Смерть! — выл озлобленный люд.

В ворота ханского дворца летели камни, грозно звенело оружие, вокруг сделалось светло от зажженных факелов, и неровные блики огня большими рваными тенями падали на деревянные стены и башни.

— Смерть Кучаку! — толпа все более неистовствовала. — Он хочет предать смерти всех казанцев до единого, а город отдать крымскому хану!

— Он хочет сам сделаться казанским ханом! — кричали другие. — Он желает расправиться с Сююн-Бике и Утямыш-Гиреем, а затем занять их место!

Толпа разрасталась, становилась все более неудержимой и требовательной. А в ворота ханского дворца уже размеренно и сокрушительно стучался таран. В такт громкой команде на длинных ремнях раскачивалось многопудовое бревно и било по крепкому чугунному замку.

— И-раз!.. И-два!..

Крепкие дубовые доски едва сдерживали натиск, вот сейчас они не выдержат и разлетятся во все стороны.

— Пора! — скомандовал Кучак.

Ворота распахнулись, впуская во двор разгневанную толпу. Сейчас она разнесет ханский дворец и растопчет самого Кучака, который спокойно, скрестив руки на груди, встречал мятежников…

И тут в нападавших врезалась конница. На полированной стали сабель заплясал огонь факелов; кони, будто сорную траву, втаптывали копытами тела поверженных. Казанцы побежали, но их плетями и ятаганами загнали на ханский двор. Заскрипели ворота и закрылись, пленив взбунтовавшихся.

Навстречу мятежникам вышел улан Кучак.

— Вы хотели попасть сюда?! — дерзко спрашивал он у обреченных на смерть. — Так вот, вы здесь! Вы желали увидеть меня?! Вот он я!.. Перед вами! Вы хотели предать меня смерти?! Что ж… Убейте, если сможете!

Кучак осмотрел толпу казанцев — вчерашних друзей, нынешних врагов. Среди них были почтенные мурзы, которые заседали в Большом Диване; горожане, которых он видел впервые, но сумел, видно, чем-то прогневать; рабы, которые люто ненавидели его. Впрочем, все они тотчас перестали интересовать улана, он не любил заглядывать покойникам в лицо.

— Зачинщиков казнить! — повернулся Кучак спиной к обреченным.

— Среди них есть видные мурзы, — предупредил есаул дворцовой стражи.

Улан не ответил, только зло повернул голову в сторону слуги, и тот, знавший своего господина многие годы, ниже обычного склонил голову.

— Будет исполнено! — только и произнес он.

Восставших казанцев, в назидание другим, казнили на виду у всего города. Тихо и внешне безропотно наблюдали собравшиеся за жестокой работой палачей. На дощатый, срубленный на скорую руку и оттого скрипучий помост выводили каждого в отдельности.

— На колени! — грубо толкал мученика кто-нибудь из стражи.

И правоверный, шепча молитву, клал голову на дубовую колоду. Высокий одноглазый палач, передвигавшийся как-то боком, не спеша, словно прицеливаясь, подходил к очередной жертве и с размаху опускал окровавленное лезвие сабли на шейные позвонки несчастного.

А у помоста, надеясь на всепобеждающую силу Всевышнего, молился следующий.

Тишина была мертвой — не слышно было ни скорбящих вздохов, ни отчаянных криков. Молча, без просьб о пощаде, умирали карачи. И когда казнили последнего, казанцы разошлись так же угрюмо, как и собрались.

Прощание с Кучаком

Поздно ночью, когда жизнь в ханском дворце затихла до раннего утра, на женскую половину дворца уверенно перешагнул улан Кучак.

Бике еще не ложилась и в этот час при свете свечей что-то быстро писала.

— Ты не рада меня видеть, Сююн-Бике? — Кучак старался выглядеть удивленным. — Может, ты не ждала меня?

— Пока я ездила по святым местам, ты казнил многих видных карачей. Среди них были мурзы, чей род идет от самого Батыя.

Кучак сцепил на груди руки. «Еще неизвестно, кто здесь хозяин: я или эта заносчивая ханум!» — говорил весь его вид.

— Ах вот оно что!.. Теперь я, кажется, понимаю причину твоего неудовольствия. А известно ли тебе, бике, что все эти казненные карачи хотели бежать к твоему заклятому врагу Шах-Али? Я уберег тебя еще от одного предательства. Они подбивали на вероотступничество народ. Этих неразумных мурз следует держать на привязи, как непокорных коней, — крепко сжал улан в кулак пальцы.

— Ты позабыл, Кучак, что Казань — это не твой юрт. Казнями ты восстановил против себя казанцев, и теперь они ненавидят не только тебя, но и всех крымских эмиров, которые пришли нам на помощь.

Кучак нахмурился. Только казанской госпоже было позволительно разговаривать с ним в таком тоне.

— Ханум, я никогда не забываю того, что я крымчанин. Но народ нужно держать в строгости, иначе он возомнит себя господином.

— Ты ничего не понял, улан. Случись война — народ не захочет пойти за тобой.

Кучак вспылил:

— Позволь мне самому решать, что я должен делать, а чего нет!

— Ты забываешься, улан! — высоко подняла свой острый подбородок Сююн-Бике. — Мой сын Утямыш-Гирей — хан, я же его мать!

Вот и забурлила в ней кровь непобедимого Батыя. Где же та прежняя покорная женщина, которая едва ли не каждую ночь ласкала и целовала его?

— Да, я помню, — усмехнулся улан и вышел.

Кучак не бездействовал: в каждом письме, отправляемом в Крым, он просил новой помощи у хана.

Девлет-Гирей, получив очередное прошение от Кучака, хмуро улыбнулся:

— Понимаю, куда он клонит. Скоро он попросит меня, чтобы я посадил его на престол или в крайнем случае… помог жениться на Сююн-Бике. Вкус власти опьяняет!

Крымский хан не спешил отвечать Кучаку, который возомнил себя правителем казанского юрта. «А может быть, он захочет поспорить в могуществе и со мной, как в свое время Мамай спорил с Тохтамышем?»

Уши и глаза Девлет-Гирея, которые во множестве были в Казани, докладывали ему, что Кучака в городе ненавидят. И лучше всего сначала руками улана сместить Сююн-Бике, а потом будет легко убрать и ненавистного всем Кучака, и тогда на Казанской земле установится господство крымского хана.

Улан пришел по первому зову Сююн-Бике, смиренно склонив голову. Пусть она видит, что он — ее раб. Большие и сильные ладони, которые так недавно сладко ласкали Сююн-Бике, покоились у него на груди.

Казанская госпожа сидела на высоких, оранжевого цвета подушках; она слегка, как и подобает повелительнице, наклонила голову в сторону слуги.

— Ты знаешь, что о тебе говорит народ? — спросила бике.

— Да. Мне сказали, что мятежники ищут случая, чтобы убить меня, — безразлично отозвался Кучак, больше раздосадованный холодным тоном госпожи.

— Ты забыл, чему нас учат хадисы:[60] без доказательства вины и без верных свидетелей никого не подвергай наказанию! И еще там же сказано: не убивай жен и детей врагов своих! Сколько же раз ты перешел через это?

— Я должен был добиться повиновения! — посмел повысить голос улан. Кучак чувствовал, как в нем клокочет степная вольная кровь его предков. — Даже знатные карачи с радостью бегут к царю Ивану в услужение. Вчера ушел мурза Махмет… А Шах-Али, как рассказывают мне верные люди, расплачивается с правоверными гривнами!

Кучака на протяжении последних дней не оставляла одна и та же мысль. Поначалу он даже испугался своей смелости, потом научился существовать с ней рядом, а теперь решил, что это было подсказано ему свыше. «Не стоит затягивать, — решил улан, — иначе может быть поздно!»

— Сююн-Бике, — сделал Кучак шаг навстречу ханум, — я обещаю тебе, что расправлюсь со всеми своими и твоими врагами! Я укреплю ханство! Создам сильное войско! Мне обещал помочь и Девлет-Гирей. И я выбью царя Ивана с нашей земли!

Улан сделал еще один шаг. Теперь он стоял с Сююн-Бике совсем рядом. Оказывается, ее глаза могут менять цвет — теперь они были темно-карими. Ему даже показалось, что в них мелькнуло что-то особенное, быть может, то, что когда-то связало их обоих. Вот сейчас самое время заговорить о главном. Кучак присел рядом с любимой на мягкую подушку, взял ее тонкую, в дорогих золотых браслетах руку и продолжил:

— Но для этого ты должна стать моей женой!

Крымчанин умолк. Вот и сказано самое главное. Он смотрел в глаза женщины, подернутые легкой печалью, и ждал ответа. В комнате было тихо, а с базарной площади доносились голоса купцов, которые наперебой расхваливали свой товар — шелка и каменья. Ничто не могло изменить размеренное течение жизни.

Сююн-Бике вдруг засмеялась. И чем более веселой становилась она, тем мрачнее делался Кучак.

— Ты, наверно, пошутил! Чтобы я, дочь виднейшего ногайского мурзы и мать казанского хана, сделалась женой худородного крымского улана?! Меня не смогут понять ни в Казани, ни в Османской империи и даже в твоем Крыму! А что же я скажу казанцам? Они ненавидят тебя! — Сююн-Бике помолчала. — Ты красив… Но не более того!

Кучак продолжал сжимать руку женщины, не желая терять надежду:

— Мы вернем прежнюю славу Казанского ханства, какая была еще во времена Улу-Мухаммеда! Мы увеличим свое войско, закупим пушки и пищали у Сулеймана Законодателя! А в Казани вместо деревянных стен возведем каменные! Русь, как и в былые славные времена, заставим платить дань! Ханством же будем управлять вдвоем — ты и я! А когда у нас родится сын, то он унаследует все земли Казанского ханства!

Сююн-Бике выдернула руку из его ладоней:

— Мне больно, Кучак! Ты сжал мне пальцы! Но во главе Казанского ханства стоит Утямыш-Гирей — мой сын и сын Сафа-Гирея! Только он — законный наследник! Как же ты предполагаешь поступить с ним?

— Он может занять любой улус в Казанском ханстве. Будь моей женой, Сююн-Бике…

Лицо казанской госпожи сделалось серьезным.

— Кучак! Ты забыл, что Казань — это мой юрт! И Аллах навсегда связал меня с этими землями! — Сююн-Бике хлопнула в ладоши.

Осторожно ступая по мягким персидским коврам, вошла стража.

— Взять его! — указала ханум на улана. — И бросить в зиндан! А завтра казнить на базарной площади после полуденной молитвы.

— Что ж, пусть будет так, как ты хочешь! — поклонился Кучак повелительнице и быстро пошел к выходу, увлекая за собой стражу.

В тот вечер во время молитвы Сююн-Бике особенно истово отдавала долг Аллаху. Когда тяжесть от сердца мало-помалу отступила, она поднялась с колен и вызвала стражу:

— Проводите меня в зиндан.

Несмотря на сумрак, который был в подвале крепости, Сююн-Бике разглядела Кучака сразу. Огромным черным силуэтом он вырисовывался у серой стены. Она увидела, как улан поднял голову. Тяжелые цепи на его руках печально звякнули. Затем голова безвольно свесилась на грудь, и улан затих.

«Он мертв!» — дрогнуло сердце женщины. Она посмотрела на тюремщика, который, подобно туркам, носил огромный тюрбан. Под ее строгим взглядом тюремщик склонился еще ниже.

— Если улан умер… Я казню вас всех!

Но Кучак пошевелился, и тяжелые цепи снова дрогнули. Темные блестящие глаза улана остановились на гладком и чистом лице бике. Огонь от факела беззастенчиво обшарил темные углы зиндана, запрыгал неровными пятнами на лице Кучака, от чего черты его лица как будто заострились.

Сююн-Бике взяла у тюремщика факел.

— Оставь нас вдвоем!

Когда дверь закрылась, бике подошла ближе. Она разглядела на щеке Кучака кровь, и жалость уколола ее в самое сердце. Тонкие, длинные пальцы потянулись к разбитому лицу улана. «Нет! — отдернула она руку. — Я все-таки казанская госпожа!»

Некоторое время бике смотрела на его рассеченное в кровь лицо.

— Завтра тебя казнят, — тяжело сказала она.

Опять зазвучали на руках Кучака тяжелые цепи.

— Что я могу сказать? — бесстрастно отвечал улан. — Значит, такова воля Аллаха. Мы же всего лишь жалкие орудия в его сильных руках.

— Ты уже смирился со своей участью и приготовился к смерти? — отвела взгляд в сторону Сююн-Бике.

— Ты спрашиваешь, как палач, моя госпожа. — все тем же безразличным тоном произнес Кучак. — А что же мне остается делать? Я — воин, поэтому всегда готов к смерти. Кончина для воина — это всего лишь шаг в рай.

— Шаг в рай, если он умирает с оружием в руках на поле брани против неверных! — поправила Сююн-Бике. Она увидела, что улан нахмурился, и заговорила о другом: — Тебя пытали?

Последние ее слова дышали участием и уже принадлежали той женщине, которую он когда-то боготворил.

— Ты меня жалеешь? — усмешка скривила тонкие губы улана. — Мне не было тяжело. Телесная боль только отвлекла меня от раны, которая засела глубоко в сердце… Больнее всего было потерять тебя.

— И после всего этого ты по-прежнему продолжаешь меня любить? А может быть, ты только притворялся, чтобы занять казанский престол?!

Некоторое время было тихо. И мерцающий огонь в руках Сююн-Бике красным длинным языком лизал закопченный низкий потолок и огромными прыжками то и дело наскакивал на стены. Железные цепи Кучака в очередной раз глухо звякнули.

— Такую женщину, как ты, невозможно не любить. Я завтра умру… Даже под саблей палача и на последнем выдохе я буду шептать твое имя. Я буду благодарить Аллаха за то, что он подарил мне встречу с тобой!

— Ты заставишь зарыдать даже самое черствое сердце, а что же тогда говорить о женщине?

— Я это говорю не для того, чтобы зажечь в твоем сердце жалость ко мне, ханум. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Зачем мне теперь лукавить, когда я отхожу в лучший мир?

Сююн-Бике потянула на себя дверь, та неохотно заскрипела. И этот скрип, будто стон больного и простуженного старика, был слышен в самых дальних закутках каменного лабиринта.

Как тени, возникла стража и в покорном поклоне остановилась перед повелительницей.

— Улана Кучака освободить… Он не нужен мне больше!

Один из стражей осмелился заглянуть ей в лицо, и Сююн-Бике прочитала в его карих глазах удивление.

— Кучак свободен!

Бике бросила под ноги стражи факел. Его искры рассыпались по каменному полу. Факел вскоре потух, и зиндан поглотила тьма.

— Пусть улан Кучак забирает все свое золото, всех своих людей и наложниц и немедленно убирается в Крым!

Голос женщины в темноте звучал зловеще. «Не демон ли говорит ее устами?!» — отшатнулся в сторону страж.

— Мы сделаем так, как ты велишь, бике, — уступил он темным силам.

В Ливонию!

Кучак с нетерпением дожидался вечерних сумерек. И они неотвратимо опустились на минареты и башни города, а вместе с ними в его покоях появился посыльный.

— Улан Кучак, все наши люди предупреждены. Сокровища увязаны в баулы, а твои жены ждут тебя в кибитках. Мы готовы тронуться в путь, — доложил слуга.

Но Кучак все еще медлил. Через узкое окно он видел белый купол мечети Кулшерифа, а выше, будто подсматривая за кем-то, из-за шпиля выглядывала луна. Скоро все это останется позади: минареты, широкая Итиль, власть. Но труднее всего оставить любовь. С собой он увезет только воспоминания.

Была еще одна причина, по которой улан не спешил, — не было двух его сыновей: среднего — с чертами лица русской жены, и старшего — его надежды, его наследника, такого же смуглого и скуластого, как и он сам, но характером в мать — астраханскую бике, покладистую и рассудительную. «Тебе только муллой быть!» — посмеивался частенько над сыном Кучак.

Слуга не уходил и терпеливо дожидался ответа.

— Послали ли гонцов за моими сыновьями? — наконец спросил улан.

Два его сына пристрастились к соколиной охоте и сейчас, не ведая о падении отца, гоняли птиц в том самом месте, где в единое течение сливались две полноводные реки: тихо бегущая Итиль и Кама — капризная и непокорная, которая то разливалась в долинах на многие версты, а то вдруг сужалась между возвышенностями и, показывая норов, била быстрой водой в крутые берега.

— Мы сделали все, как ты сказал, господин. Они должны самостоятельно выехать за пределы ханства и двигаться вверх по Каме. Возвращаться в Казань им опасно. — Кучак молчал, а слуга продолжил: — Надо торопиться, господин, иначе нам не выбраться из Казани. Горожане уже затворили ворота, выставили усиленный караул и дожидаются тебя.

— Чего же они хотят?

— Самую малость, господин, они хотят казнить тебя!

— Я не доставлю им этого удовольствия. Аллах спас меня не для того, чтобы я сложил голову под саблями мятежников.

Подземный ход начинался у гробницы казанских ханов. О нем мало кто знал, даже не все эмиры были посвящены в эту тайну.

Кучак некоторое время стоял в раздумье перед небольшой, под цвет красного кирпича и оттого еще более незаметной дверью, а потом дернул скобу.

Подземный ход открылся темной зияющей дырой, откуда потянуло застоявшейся сыростью. Кучак взял факел, посветил вниз, после чего осмелился сделать первый шаг в бездну.

Слабый коптящий огонь раздвинул темноту, и улан увидел стертые ступени, уводящие далеко вниз. А еще ниже мерцающими желтыми бликами отражалась темная вода. От легкого дуновения факел разгорелся, и крупные искры упали на парчовую одежду улана.

Осторожно нащупывая ногой ступени, он стал спускаться все ниже. В подземелье ни шороха. Тишь. И только далеко, где-то в самом конце хода, разбивая спокойную водяную гладь, с мокрого потолка падали капли.

Кучак оглянулся. За ним один за другим спускались мурзы, казаки.

Улан высоко, одной рукой, подобрал полы казакина и осторожно ступил в воду. Сначала было по колено, но с каждым шагом глубина увеличивалась. Кучак уже не пытался спасти парчовый казакин — вода подобралась к самому поясу. Факел отгонял тьму все дальше и дальше, стремясь прогнать ее совсем.

— Скоро должен быть выход, — остановился улан, и коптящее пламя облизало низкие своды тайницкого хода. — Эта дорога приведет нас прямо к озеру Кабан.

Вода начала убывать, Кучак поднимался вверх. Наконец он остановился перед небольшой, выкрашенной под цвет камня дверью. Улан отодвинул засов и потянул тяжелую дверь на себя. Скрип ее походил на крик разбуженной птицы, и этот почти природный крик враз соединил и Кучака, и казаков с девственным лесом, раскинувшимся на берегу озера. По его ровной глади у самых камышей дружной семейкой, будто раскачиваясь на ветру, плавали утки. А в самой глубине дубравы грустно трубил лось — настойчиво зазывал затерявшуюся подругу.

Предрассветный туман все более рассеивался. Кибитки Кучак увидел сразу, как только ступил на берег. Они стояли на песчаной отмели и терпеливо дожидались своего хозяина. Здесь же, под неусыпным надзором евнухов, в томительном ожидании прогуливались его наложницы и жены.

— Аллах не оставил меня и в этот раз. Не оставь же без заступничества и моих сыновей, помоги им отыскать сюда дорогу! — приложил ладони к лицу улан Кучак.

Сыновей Кучака казанцы перехватили в пути.

— Вяжи их! — кричал Худай-Кул. — Пусть они ответят за своего отца! Только этот поганый пес виноват в том, что на нашу землю ступили гяуры.

Старший сын Кучака на всем скаку осадил разгоряченного коня и бросил под ноги подбежавшим казанцам саблю:

— Я не сражаюсь с народом, которому служу!

Воины переглянулись. Улан Худай-Кул поднял с земли саблю, долго рассматривал рукоять с красивыми и сочными рубинами, потом подошел к юноше и одним ударом снес ему голову.

Молча, без криков о пощаде, умер пронзенный ударом копья в живот другой сын Кучака. Джигит долго не хотел падать, стойко держался в седле, крепкие пальцы сжимали поводья, а потом, закатив глаза, он мягко повалился в пахучий лиловый клевер.

А наверху рваными белыми клочьями проплывали облака, совершенно безучастные к тому, что происходило на земле.

Кучак целые сутки в устье Камы ждал сыновей. К исходу следующего дня из Казани прискакал измученный гонец. Утерев малахаем соленое от пота и слез лицо, он осмелился сообщить повелителю страшную правду:

— Можешь меня казнить, господин… Твои сыновья уже в саду благодати и вечности… Они умерли легкой смертью.

Улан посмотрел на шею гонца, которая смиренно склонилась к его коленям. Рука потянулась к рукояти сабли. «Кто я теперь без сыновей?! Этот раб даже представить себе не может, какую боль мне причинил! Он должен был последовать вместе с сыновьями в райскую благодать! Почему же он остался жив?!»

Некоторое время Кучак боролся с собой, потом верх одержало великодушие. «Аллах еще спросит с него за моих сыновей, не нужно поддаваться злобе!»

— Я прощаю тебя, — тихо произнес улан.

Жены, спрятавшись от отрешенного взгляда Кучака, тихо проливали слезы. Мужчины по-деловому спокойно достали плетеные коврики, опустились на колени и, повернувшись лицом на восток, стали молиться за упокой убиенных.

Первым поднялся Кучак, за ним, прославляя Всемогущего и Единственного, поднялись и остальные.

— Обратного пути нам нет! — спокойно, но твердо произнес улан. — На Итили, ниже Казани, стоят заставы урусских казаков. Не пройти нам и по суше. Всюду отряды хана Ивана. У нас есть только один путь… на север! А уже оттуда мы повернем в Ливонию. Там нас ждет спасение. Дай-то нам Аллах когда-нибудь вернуться в эти благословенные земли! А теперь седлайте коней, у нас не осталось больше времени!

И Кучак с многочисленной свитой, с женами и воинством спешно двинулся вверх по Каме. Отряд передвигался ночами, а когда наконец достиг устья Вятки, стал в зарослях дремучей ивы лагерем.

Последнее слово улана

Сотник Зюзин, получив от Шах-Али грамоту, стал размышлять:

— Ах вот оно как! Стало быть, сюда басурман направился?! Посмотрим, быть может, и перехватим!

Искать Кучака ему пришлось недолго. Он обнаружил его в зарослях ивняка: казаки распрягали усталых лошадей, а животные, истосковавшись по сочной траве, в надежде на долгий отдых разбредались по поляне.

— Не время пока, — старался удержать Зюзин дружину. — Подождем еще самую малость!

А когда уставшие казаки, выставив дозор, здесь же залегли спать в густую лебеду, сотник поднял саблю и негромко скомандовал:

— За Христа и царя, не подведите же, православные!

Первыми от прицельных стрел погибли дозорные, потом прозвучал залп пищалей, и только после этого из-за густой травы показался отряд сотника.

Бой продолжался на песчаном берегу Вятки. Кучак с несколькими казаками оказывал ожесточенное сопротивление.

— Живым его! Живым, супостата! — кричал, надрывая глотку, Зюзин.

И когда Кучак, вконец обессилев, сполз с коня на землю, израненную копытами коней, сотник приказал:

— Оставьте его! Пусть напоследок у своего басурманского бога прощения попросит!

И улан действительно опустился на колени и стал молиться. Казаки стояли поодаль и терпеливо ждали. Закончив общение с Аллахом, Кучак повернулся к сотнику.

— Заковать его в железо и бросить в телегу с соломой! — распорядился Зюзин и пошел в кибитку отсыпаться. Уже позевывая, добавил: — Отвезем его к государю. Пусть крестит басурмана! А нас, быть может, своей милостью одарит.

Иван Васильевич все сильнее прикипал к попу Сильвестру, а тот, сознавая свою силу над юным государем, пытался оградить его от соблазнов и грехопадения:

— Крут ты, государь, ой крут! Поумерь свой норов вредный, стань наконец христолюбивым. Каяться не забывай. Ибо и в семени, брошенном в землю, есть росток жизни, есть жизнь и в растении, замирающем на зиму. Но не оживет дух человека, если не коснется его огонь Божий. А для этого надлежит каяться. Первое слово из уст апостолов по принятию Святого Духа было: «Покайся!» — Поп поднял серебряный крест: — Покайся!

Богобоязненный государь уже готов был броситься перед старцем на колени.

Густые, подернутые инеем брови Сильвестра сошлись у переносицы:

— И сухая земля не плодородит, и в сердце, не орошенное слезами покаяния, не возвращаются плоды духовные. Душа, не сокрушенная огнем покаяния, не может быть чистой.

Иван Васильевич, облаченный в простую монашескую рясу, слушал праведные речи попа со слезами на глазах.

— Каюсь! — целовал он золотую панагию.[61] — Каюсь, Сильвеструшко! Убереги от греха, который сжигает душу и тело.

— Взял бы ты, Иван, пост себе длительный. Ибо пост — это не только воздержание в пище и питье. Пост — это стража. Вот и ты бы встал на страже святынь своей души.

Иван Васильевич позвал к себе Кучака.

Измученный многими неделями воздержания, он с высоты государева трона смотрел на поверженного улана, который был закован в гремучие цепи. За спиной Кучака, прислонив бердыши к ногам, остались стоять два стрельца.

— Поднимите его! — приказал государь. Голос его был слаб, будто принадлежал не молодцу, полному сил, а ветхому старцу, утомленному жизнью.

Стрельцы приподняли за плечи улана, и на его запястьях обиженно забряцали цепи.

— Это и есть тот самый Кучак? — скривил обескровленное лицо Иван Васильевич.

— Тот самый, — подтвердил стоявший по правую руку от государя окольничий Алексей Адашев. — С Сююн-Бике прелюбодействовал, с царицей казанской.

— Ишь ты! — удивился молодой государь. И, повернувшись к толмачу, беззастенчиво поинтересовался: — Эй, холоп, спроси-ка у татарина, как она баба, ничего? Ядрена?

Толмач усмехнулся в рыжую бороду и быстро затараторил, переводя вопрос самодержца.

Кучак взглянул в бледное, утомленное постами и долгими молитвами лицо урусского царя Ивана и произнес:

— Чего ты хочешь от меня, гяур?

В палатах у государя было жарко, солнце палило нещадно, и толмач изрядно взмок. Он вытер обильную испарину со лба и проговорил, обращаясь к Ивану Васильевичу:

— Басурман-то гордый, о деле говорить желает.

Самодержец терзал себя постными днями уже с месяц, и сейчас, как никогда, ему захотелось отведать свинины. Он даже почувствовал во рту ее вкус. Но рядом, опершись о посох, сидел старец Сильвестр. Он, словно догадываясь о затаенных мыслях своего воспитанника, как-то по-особому сурово посмотрел на царя, и огонь свечи отразился в его черных цыганьих глазах. «Словно бес какой! — в суеверном страхе сжался государь. — Прости Господи! Так в самое нутро и заглянул!» И он, напрочь забыв о насущном хлебе, спрашивал басурмана дальше, не в силах скрыть нарастающее раздражение:

— Что, татарин, воинством у царицы ведал? Православными небось что скотом помыкал? А креститься в нашу веру желаешь? Ежели так, прощу все! И еще в кормление городишко дам, — перевел царь взгляд на священника.

Поп остался доволен воспитанником. «Не проходит для царя слово Божие! Зерно-то в благодатную почву брошено!»

Сильвестр чуть наклонил голову, скуфья[62] при этом слегка сдвинулась на его узкое чело, иссеченное глубокими морщинами.

— Верно говоришь, Иван Васильевич, — подал он голос. Черные его глаза так и зыркали, так и сверлили Кучака. — Пущай в нашу веру басурман окрестится. Вот тогда он супротив нас и не пойдет! Под одним Богом ходить станем.

Тонкие степные губы улана скривились в презрительной усмешке:

— Хан Иван, я родился свободным, свободным и умру. Только Аллах для меня господин!

Лицо Ивана Васильевича порозовело, разрумянилось, будто от наливки клюквенной.

— Стало быть, свободным быть хочешь? — гневно задрожали его губы. — Что ж, свободным и сгинешь! Коли перечить надумал. Бросить супостата в темницу! А в среду, в Иудов день, казнить!

Три дня Кучака держали без еды и питья, а на четвертые сутки могучий монах, обряженный в схимное одеяние, переступил порог его темницы. Он принес кусок мяса и хлеб.

— Ешь, басурман! Ешь… чего уж там, теперича дозволено!

Кучак осторожно, словно то был яд, принял угощение. Вдохнул чуткими ноздрями сытный запах мяса, а потом стал рвать его зубами, проглатывая большими кусками.

— Ишь ты, — все более дивился схимник.[63] — Проголодался не на шутку, видать. Ест-то как! От топора всего лишь час какой и отделяет, а желудок свое берет. — И уже со вздохом: — Что поделаешь, видно, таков и есть человек. Вот доешь мясо, а после того на плаху тебя отведу.

Кучак не понимал чужого языка, продолжал быстро поедать кусок конины.

— Запей! — протянул монах кувшин с медовухой. — Так-то оно и помирать будет легче…

Улан взял кувшин с вином и сделал первые глотки, а потом брезгливо, поминая Аллаха, отбросил сосуд в сторону.

— Смотри-ка, бога своего сатанинского вспомнил! Видать, на помощь призывал, — беззлобно высказался монах. — А без вина-то тяжелее под топор ложиться. И кто вас, басурманов, поймет? Свинину не едите, вина не пьете, со многими женами живете…

Казнь по велению Ивана Васильевича была назначена под вечер, когда спал полуденный зной и опустели базарные ряды.

На Лобное место явился глашатай и, развернув длинный свиток, зачитал волю царя и приговор бояр. Стрельцы привели на скрипучий свежевыструганный помост Кучака, следом ввели его казаков.

Улан держался гордо, будто перед своим воинством, по сторонам не глядел. Тяжелые цепи без умолку побрякивали на его исхудалых запястьях, словно наигрывали отпевную по своему хозяину.

В сопровождении бояр появился и сам Иван Васильевич. По толпе собравшихся прошло многоголосое:

— Царь идет! Царь!

— Царь-батюшка! Иван Васильевич!

И многотысячная толпа, в желании увидеть помазанника Божьего в царском одеянии, дружно повытягивала шеи. На время о Кучаке забыли даже стрельцы, стоявшие подле татар, пораскрывали рты и без стыда пялились на хозяина земли Русской. Враз поснимали мужики свои треухи, обнажая нечесаные пряди русых волос.

— Разойдись, государь идет! — кричали стрельцы, рассекая толпу надвое.

А Иван Васильевич ступал к Лобному месту, где для него был поставлен дубовый трон. Осмотревшись, государь сел. По обе стороны от самодержца с бердышами в руках замерли стрельцы.

Улан, прикрыв глаза, бормотал последние слова молитвы, просил прощения у Аллаха и готовился к встрече с ним в благодатном саду. Кучак не сомневался в том, что Всевышний уготовил ему лучшую участь.

Иван Васильевич, боднув острой бороденкой, кивнул толмачу:

— Скажи ему… басурману… Мы простим и его самого, и его казаков, ежели он примет Христа Спасителя как бога своего!

Кучак даже не обернулся на голос толмача, мыслями он находился в тенистых садах вечности, где реки из меда очищенного.

— Да простит им Христос, — вздохнул печально схимник, — да облегчит Господь их страдания!

Потом два дюжих молодца ухватили Кучака за плечи и поволокли его к дубовой колоде. Улан успел рассмотреть на ней багровые темные пятна и прошептать последнее:

— Сююн-Бике…

Доклад эмира

Лето в Казани шло на убыль. Ночи стали прохладнее. Иногда небо затягивало серой дымкой облаков, и солнце надолго скрывалось от людей. На опушках леса кроны берез уже тронуло печальной желтизной осенней поры. В ожидании грядущих перемен выстроились могучие дубы, разлапистые корни которых крепко опутывали землю.

Сююн-Бике прильнула к окну и увидела, как над лесом неторопливо, будто огромные корабли, уплывали в небесную синь облака. Днищами они цеплялись за верхушки деревьев, ломались, чтобы потом раствориться в беспредельной синеве огромного неба. Затем снова рождались из ничего, образуя замысловатые фигуры и неведомые чудища, которые будто шагнули из народных байтов.[64] Облака проплывали над лесом, над полем, над широкой Итилью и стремились дальше, терялись за горизонтом.

Гостиный остров напротив Казани оставался пустынным. Не слышно прежних громкоголосых приказчиков, озорно зазывающих покупателей; не видно шумной и праздно разодетой толпы. Было сиротливо и тихо. Война пришла и сюда.

Сююн-Бике отошла от окна, и ее взгляд остановился на сухощавом лице Чуры Нарыкова.

Эмир почтительно склонил голову и, стараясь не смотреть в глаза госпожи, которые притягивали его, как созревший осенний плод, заговорил:

— В юрт, что гяуры поставили на Свияге, приходят все новые полки, уважаемая бике. Мы потеряли возможность для его захвата, город сильно укреплен. У гяуров много пищалей и пушек.

— Неужели вы не сделали даже попытки, чтобы отбить эту землю?!

Упрек больно ужалил эмира. Он заглянул в темный омут ее глаз.

— Ты несправедлива, бике, мы много раз пытались взять юрт силой, но он очень укреплен.

— А где обещанное оружие, которое должно к нам прибыть из Крыма?

— Бике, ты же знаешь, что на Итили вверх и вниз от Казани стоят урусские заставы. Хану Ивану не отказывает в помощи даже твой отец, ногайский мурза Юсуф, — улыбкой извинился Чура Нарыков. — Обоз с оружием был перехвачен его казаками и отдан в подарок урусскому хану. Сейчас, когда Иван выстроил крепость на нашей земле, он стал особенно опасен. С ним никто не желает ссориться, бике. И мурза Юсуф ищет расположения хана Ивана, чтобы иметь союзника против Крымского ханства.

За окном потемнело, краешек желтого диска спрятался за темное грозовое облако. Нарастающий ураган все более неистово заставлял сгибаться в низком поклоне кроны деревьев. Усиливающийся ветер прошелся вдоль казанских улиц и разбился о каменные стены ханского дворца. Приближалась гроза.

Сююн-Бике молчала, она словно прислушивалась к далеким зарождающимся громовым раскатам.

— Что известно об улане Кучаке? — спросила она как можно спокойнее. Но ее волнение выдал вдруг ослабший голос.

— Он был пойман казаками урусского хана, когда переправлялся через Каму. Его заковали в цепи и отвезли в Москву.

За окном разразился гром, да такой силы, словно само небо упало на землю и разбилось на многие куски. Полил дождь, поначалу неуверенно, потом все больше набирая силу.

— Говори…

— Рассказывают, что хан Иван принял Кучака поначалу в своих покоях — вкусно угощал и сладко поил. Потом предложил улану принять православную веру. Кучак — истинный мусульманин, разве он мог согласиться?! Иван попытался склонить улана к крещению лаской, предлагал ему богатые земли около Москвы, давал большое жалованье — серебро, золото, отдавал ясак на урусские улусы. Кучак отказался от всего!

Сююн-Бике стояла у окна, наблюдая за тем, как большой, величиной с крупный орех град разбивается о мокрые камни. Чура замолчал, но голос Сююн-Бике нарушил затянувшуюся паузу:

— Рассказывай дальше… Я хочу знать… как умер улан Кучак.

— Ему отрубили голову, бике, — снял с себя тяжкую ношу Чура Нарыков. — Его и еще нескольких мурз казнили на базарной площади. Он умер с твоим именем на устах…

— Ступай, Чура. Мне хочется побыть одной.

Неслышно ушел эмир, только следом осторожно, словно опасаясь нарушить одиночество бике, скрипнула дверь.

— О Аллах, облегчи мои страдания! За что ты меня караешь?! Смилуйся надо мной, я всего лишь слабая женщина!..

Часть пятая ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА ШАХ-АЛИ

Предложение Кулшерифа

Кулшериф всегда готовился к намазу[65] обстоятельно. Он тщательно совершил омовение: трижды ополоснул рот, нос, вымыл руки и ноги и только после этого отставил кумган[66] в сторону. Потом достал мягкий коврик и неторопливым шагом прошел в молельную комнату. Молился сеид по обыкновению усердно. Только в обращении к Аллаху Кулшериф становился сам собой — был нетребователен к судьбе и снисходителен к слабостям окружающих. Все в этом мире оказалось непостоянным: любовь, деньги да и сама жизнь. Только разговор с Богом не подвержен времени.

Помолившись, сеид с трудом распрямил затекшую поясницу, почувствовав, как тысячи маленьких иголочек впились в спину. После третьей молитвы должны были подойти Нур-Али Ширин и Чура Нарыков. Сеид с нетерпением ждал их. Кулшериф удобно расположился на мягких подушках и велел позвать музыканта.

Вошел хрупкий юноша, выжидающе замер в поклоне и черными, чуть удивленными глазами принялся наблюдать за движениями сеида.

Кулшериф поудобнее устроился на подушках, после чего небрежно махнул рукой:

— Играй, джигит!

Юноша достал из-за пояса тонкую длинную флейту, некоторое время, словно раздумывая, держал ее в руках, а потом бережно приложил к губам. Раздались нежные завораживающие звуки. Кулшериф закрыл глаза и слушал, как плавно разливалась музыка, заполняя собой все помещение. Сеиду представилось, что он находится среди пахучих душистых трав. Небо виделось ему голубым и чистым, только в самой вышине черной точкой среди голубого неба метится жаворонок. Его веселая заливистая трель то приобретала силу — лилась звонко и безмятежно, а то вдруг становилась нежной и хрупкой. Кулшериф видел себя в лесу на поляне. Вместо подушек — душистая мята, которая покрыла всю землю и пьянила, как дурман. А через густые кроны берез пробивались лучи вечернего, чуть розовеющего солнца. «Как прекрасна эта музыка. Разве что-нибудь на земле сравнится с ней?!»

Сеид видел себя молодым, полным сил, когда он любил и любили его. Он умел дарить не только слова, но и цветы. Он сочинял стихи! Как он был счастлив в то время!

Кулшерифу не хотелось вставать. Так и лежал бы, слушая то пение жаворонка, то трель соловья. Молодость… Где же ты? В каких краях затерялась? Разве справедливо пережить всех своих друзей и на ветхом пороге старости остаться в одиночестве?!

Кулшериф открыл глаза. И вновь увидел перед собой хрупкого юношу в длинной одежде, на маленькой аккуратной голове которого, как гнездо огромной птицы, возвышался турецкий тюрбан. Его тонкие, почти девичьи пальцы уверенно бегали по флейте, и мелодия приобретала все новые и новые звучания. Юноша и сам упивался собственной игрой. Он уже давно позабыл о дворце, в котором играл, позабыл о сеиде. Для него существовала только музыка.

Двери комнаты открылись, и в покои вошел есаул.

Кулшериф жестом подозвал к себе стражника, оперся слабыми руками о его литые плечи, проковылял к столу, на котором, неровно подмяв под себя скатерть, стояла большая чаша, до самого верха наполненная жемчугом. Старик любил этот камень, как никакой другой. Жемчуг тускнел, если его не грели руки человека; он походил на жизнь, которая становится неинтересной, если не было в ней остроты горя и безудержного веселья. По приказу Кулшерифа жемчуг собирали на всех реках, безжалостно вскрывая сочную мякоть моллюска. А потом, обработанный ювелирами и украшенный золотой оправой, жемчуг попадал на стол к сеиду.

Старик зачерпнул ладонью горсть камней и протянул юноше.

— Возьми себе… И пусть Аллах будет милостив к тебе. Я думаю, эта безделица принесет тебе радость. Надеюсь, ты получаешь не последний мой подарок…

— Я не стою этого, светлейший! — упал юноша на колени и коснулся губами шелковой полы халата сеида.

— Ступай! — отмахнулся сеид.

Юноша поднялся и, прижимая к груди горсть перламутровых зерен, попятился к выходу.

— Светлейший из светлейших, — обратился есаул к Кулшерифу, — гости ждут тебя.

— Скажи им, что я сейчас буду!

— Хвала Аллаху! — встретили карачи сеида дружным приветствием.

Старик ответил поклоном и, стараясь не смотреть по сторонам, прошел в дальний угол. Он еще не успел отрешиться от музыки, которая, как легкий дурман, не хотела отпускать его от себя. Она сумела, влившись в кровь, лишить сеида воли, отравила, сделалась губительной, словно опьяняющий разум опий.

Карачи расселись и ждали слов Кулшерифа. А он все не спешил, находясь в весеннем саду молодости.

— Кучака больше нет в городе, — наконец произнес сеид. — Но стало ли нам от этого легче? Урусский юрт на Свияге все более крепнет! Теперь мы остались одни, вместе с Кучаком ушли его сторонники. Давайте же вместе подумаем, что нам делать дальше!

Нур-Али качнулся всем телом на скрещенных ногах. Невольно вспомнилось былое. Сейчас на подносах перед гостями не было обильного угощения (до того ли!), а ведь Кулшериф некогда славился своим гостеприимством.

— Нам не сможет помочь даже султан, — размышлял Нур-Али. — А крымский хан? Впрочем, он нам тоже, видимо, не подмога. Он молод! И сейчас больше всего обеспокоен тем, как удержать власть!

— Он никак не может разобраться со своими братьями, — согласился Кулшериф, — режет их, как баранов, одного за другим!

— Мне кажется, может наступить день, когда Казань просто некому будет защищать! Мурзы уходят в свияжский юрт, забирая с собой своих людей. Казанцев в лагере хана Ивана становится все больше. Он составляет из них сотни и тысячи! Урусский хан щедр. — Нур-Али прищурил свои степные глаза, которые разом приняли хитрое выражение. Казалось, он знал больше, чем говорил. — Видным мурзам и уланам он дает в кормление улусы около Москвы.

Кулшериф закрыл глаза. Вспомнились сладостные звуки флейты. Как она пела! И вновь он увидел себя в прохладном лесу. Старик приоткрыл веки, и видение растворилось, словно утренний туман.

— Мне кажется, правоверные, я знаю, что нам нужно делать. Если вы помните, я вам говорил, что нужно искать сторонников в стане хана Ивана. Среди них можно найти немало мусульман, которые могли бы откликнуться на нашу беду. Я говорю о Шах-Али.

«Как искусен этот мальчик! Он — великий музыкант, если сумел тронуть мое зачерствевшее от горя и долгой жизни сердце. Если бы он знал себе настоящую цену! А ведь когда-то я обменял его на скакуна. Такой музыкант достоин большего, чем горсть жемчужин. Разве это подлинная плата за то, что он сумел для меня сделать?! В следующий раз я не буду скупиться, и юноша получит настоящую плату».

— Как же себе это представляет уважаемый сеид?! — Нур-Али и не пытался скрыть своего удивления. — Разве нам может помочь чем-нибудь этот шелудивый пес?! Он больше почитает урусского хана, чем Аллаха!

— Не думайте, что я выжил из ума, мусульмане, я полностью разделяю ваше негодование, — мягкой улыбкой Кулшериф попытался угасить страсти. — Он нам враг в первую очередь потому, что находится за пределами этих стен! Но как он поведет себя, если будет находиться внутри кремля?! В ханском дворце?!

— Я согласен с Нур-Али! Это невозможно, — покачал головой Чура Нарыков. — Дважды Шах-Али садился на казанский престол и дважды был с бесчестьем изгнан! Он мстителен и наверняка припомнит казанцам свой позор! А вспомните его прошлое правление! Он начал с казней!

— И все-таки Шах-Али нужно пригласить на ханство в третий раз! — тихо, но твердо произнес Кулшериф. И эмирам стало ясно, что он не растратил былой твердости, наживая года. Перед ними сидел прежний сеид — страстный, неутомимый. — Тогда урусский царь Иван не станет воевать наши земли! Только тогда отдаст нам Горную сторону! Отдаст и юрт на Свияге.

Кулшериф видел, как силой своего убеждения он внес сумятицу: карачи переглядывались, но согласиться сразу не торопились.

— Но как же мы его пригласим? Ведь у нас есть законный хан, мать которого правит сейчас Казанью! — возразил Нур-Али.

— Мы должны отдать замуж за Шах-Али Сююн-Бике! — Сеид извиняюще улыбнулся: — Конечно, если Шах-Али станет ханом, он может вспомнить прежние обиды. Трудно сказать, простит ли он своих старых противников… Согласен с вами, что он жесток и мстителен. Но у нас нет другого выбора, — развел руками Кулшериф. — Если мы поступим по-иному, Казань погибнет. Мы же с вами будем погребены под ее обломками. А так у нас есть надежда, что с годами Шах-Али переменился, я по себе знаю, что возраст — лучший советчик. После долгих лет жизни больше думается о райских кущах. Нам нужно время, чтобы собраться с силами. Пусть Шах-Али правит один год, а там мы выберем для нашего юрта более достойного хана. У нас есть опыт избавляться от неугодных правителей. — Сеид засмеялся. — С ним может произойти то же самое, что и в прошлое правление. Но сейчас мы должны вернуть Горную сторону и выгнать гяуров с нашей земли!

— Да! Но мы забыли главное… Что скажет на все это сама Сююн-Бике? Ведь она ненавидит Шах-Али! Она не может даже слышать о нем! — продолжал возражать Чура Нарыков.

Кулшериф закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что сеид глубоко задумался, сам же он в это время находился далеко от дворца, там, где звучала божественная музыка флейты.

Наконец старик поднял веки.

— Сююн-Бике — мудрая госпожа. Важно и то, что она очень красива. Быть может, Шах-Али будет пленен красотой этой женщины, и тогда он станет послушным орудием в ее руках. Она примет такую жертву во имя спасения Казани. Она должна знать, что у нее и у Казани — единая судьба.

Ради народа и города

Солнце выглянуло ненадолго, всего лишь затем, чтобы растворить своими лучами серый и промозглый мрак, просушить расквашенный обильными дождями чернозем. Природа тут же пробудилась, ожила голосами зверей и птиц, а луговая трава потянулась к небу.

Сююн-Бике сидела за столом и писала письмо отцу.

Послание опять получалось злое, полное упреков. Он оставил без внимания и отцовской опеки любимую дочь! Мурза Юсуф просто забыл о ее существовании.

Жалобно откликнулись половицы на чей-то осторожный шаг. Это был есаул из личной охраны Сююн-Бике. Женщина чувствовала на себе его цепкий, жадный взгляд голодного зверя.

Так он смотрел на нее и раньше, но разве обращаешь внимание на скверную погоду, когда находишься в тепле и уюте, и разве всегда видишь камни, которыми устлана дорога? Он был ее раб, который исполняет волю своей госпожи! Иногда Сююн-Бике встречалась с ним взглядом, и юноша, явно смущаясь, отводил глаза в сторону. Он не смел посмотреть в лицо ханум, словно боялся быть ослепленным ее красотой. Разве возможно долго созерцать солнце?

Сейчас он замер за ее спиной, не решается нарушить одиночество повелительницы. Сююн-Бике отложила перо и обернулась. Глаза повелительницы остановились на лице раба. Юноша мужественно выдержал ослепительный свет, а потом смиренно опустил глаза под изучающим взором госпожи. А Сююн-Бике отметила про себя, что юноша красив: смуглолиц, с большими и ясными глазами.

Ей вдруг захотелось подсесть к нему поближе, заглянуть под его робкие ресницы. Коснуться кончиками пальцев темных кудрей…

Но вместо этого казанская госпожа властно произнесла:

— Что ты хочешь мне сказать?

Сююн-Бике заметила, как есаул напрягся, словно получил удар плетью по плечам, а потом проговорил, прицелившись взглядом на ее туфли:

— К великой бике пришел сеид, вместе с ним во дворец пришли и карачи. Они хотят видеть тебя.

— Хорошо! Я сейчас выйду. Не каждый день меня навещает сеид.

Карачи о чем-то оживленно разговаривали и не сразу заметили, как к ним через боковую дверь вышла Сююн-Бике и прошла к трону.

Сеид удивил ее сразу: вместо чапана, который указывал на его высочайший сан, отличая его среди прочих смертных, он был в обычном камзоле.

— Дочь моя! Сююн-Бике, госпожа всей Казанской земли! — Сеид опустился перед женщиной на колени, стыда не было. Был долг. — Не с доброй вестью мы пришли к тебе. Видишь, на моих старых щеках слезы печали. Я плачу, и вместе со мной плачет вся Казань. Только ты одна способна спасти город от разорения, а нас от плена. В твоих руках, благородная Сююн-Бике, находится судьба всего ханства. Только ты одна можешь спасти народ, который стал тебе родным и который любит тебя как свою дочь!

Сююн-Бике бережно подняла сеида:

— Что я должна сделать, чтобы спасти Казань и свой народ?

— Ты должна выйти замуж… за Шах-Али!

Мужчины опустили глаза, не решаясь встретить ее взгляд. Разве не тяжело воинам обращаться за помощью к женщине!

Длинные брови Сююн-Бике негодующе изогнулись. Но как буря заканчивается безветрием, так гнев ханум сменился на милость. Перед казанцами была прежняя Сююн-Бике, достойнейшая из жен Сафа-Гирея.

— Хорошо. Я поступлю так, как вы хотите. Это я делаю ради спасения города. Видно, другого выхода у нас нет. Кто поедет к Шах-Али с нашим предложением?

— Если госпожа позволит, то это сделаю я! — сказал сеид.

Шах-Али встретил Кулшерифа достойно, как и полагалось встречать сеида. Стрельцы ополчились, и Кулшериф в золоченой карете проехал вдоль ровных колонн. Залпом ахнули пушки.

Сеид въезжал в Иван-город.

Шах-Али и Кулшериф знали друг друга не один десяток лет, и всякий раз судьба разводила их в разные стороны. Но сейчас сеиду подумалось о том, что их сближает старость.

— Выходит, вы мне предлагаете взять в жены красавицу Сююн-Бике, а в приданое к ней Казанское ханство? Я правильно понял тебя, уважаемый сеид?

— Да, Шах-Али… Мы хотим, чтобы на Казанской земле вновь был мир, и ты поможешь в этом. Царь Иван не захочет воевать, если ты будешь ханом.

— Хорошо. Я согласен! Но я не могу решить все без воли брата моего, царя Ивана… Я напишу ему грамоту. Если желаете, то можете пока оставаться гостями в моем доме, — обратился касимовский царь к Кулшерифу и сопровождавшим его мурзам. — Здесь вас никто не обидит.

— Хорошо, — согласился сеид, понимая, что оказался заложником. — Я буду ждать ответа здесь.

В тот же час через западные ворота Иван-города в сопровождении отряда из боярских детей в Москву отбыл гонец со спешной грамотой к великому государю.

Ответ государя

Посланец прибыл на десятый день, наступал веселый месяц травень.[67]

— Что ты скажешь на это, блаженнейший отец Макарий? — обратился самодержец к своему духовному пастырю.

На славу удался государь: и ростом вышел, и ликом пригож! Но виделось Макарию в правильных благородных чертах что-то хищное, словно и не человек смотрит, а беркут зыркает. Вот сейчас расправит крылья да и вцепится когтистой лапой в самый глаз.

— Хитры казанцы! Вон они что надумали! — неспешно ответствовал митрополит. — Видно, они на Горную сторону зарятся. Видать, и на свияжский городок поглядывают. Только земель своих назад они уже не получат! — высказался решительно Макарий. — Горная сторона останется за Москвой, и отдадим мы ее разве что силе большой! И ясак с тех земель брать будем, как это казанцы делали! Пусть Шах-Али царем станет, а там поглядим.

— Так тому и быть! — с легкостью согласился Иван Васильевич.

У татарова двора было людно. За небольшую плату здесь можно было найти ночлег и трапезу.

Гонец остановил коня у татарова подворья и, спешившись, потопал к Грановитой палате, где тот час заседала Боярская дума.

Был вечер, и огромная тень Успенского собора скрывала золото куполов Грановитой палаты. По двору шатался пятидесятник, покрикивая на калек и сирот, одолевших храм:

— Идите отседова! Сейчас государь Иван Васильевич выйдет! Вечерня близится, вон пономарь пошел, сейчас колокол ударит!

Не рискнул гонец сунуться с депешей в царские палаты, а, заприметив дьяка Выродкова, который вышел из Думы кваску испить, низенько поклонился:

— Государю грамота срочная! Из Ногаев! — вручил он думному дьяку сверток.

Выродков черпнул квас из большой бадьи, которая стояла здесь же, подле дверей, и только после этого посмотрел на гонца.

— Дай сюды! По моей это части! — и, сытно икнув, вернулся в покои.

Государь развязал узкую, надушенную травами бумагу и стал читать:

Брат мой, царь Иван, пишет тебе мурза Юсуф. От моих лучших людей я узнал, что из Крыма в помощь Казани движется тьма! Следили бы твои казаки за дорогой. И еще. Дочь мою Шах-Али надумал взять в жены.

Иван Васильевич оторвался от письма и зыркнул строгим взглядом на бояр, которые, затаившись, ждали, чего же молвит царь.

— Крымские люди к Казани идут! Большая война обещает быть. Пусть их на границах станичники встречают.

Здесь же, на Боярской думе, отписали Юсуфу ответ. Под диктовку государя Выродков быстро записывал: «За дорогой ордынской мы следим, чтобы крымские люди не могли на Русь напасть. От своих людей верных уже знаю, что царевич Иминкерей пойдет на Казань через Перевалку. А Шах-Али пусть сделается царем на Казани! Так надобно! На то Божия воля. Отвечает тебе Иван Четвертый Васильевич Второй, самодержец Божией волей».

Гонец недолго засиживался в Москве и скоро погнал с татарова подворья обратно на большак. Перед тем он зашел в Посольский приказ к дьяку Ивану Михайловичу Висковатому.

Настроение у Висковатого было скверное. Церковный Собор за строптивый норов наказал его строгой епитимьей — год не велено было входить дьяку в храм. Целый день Иван Михайлович протопал у ворот Благовещенского собора, но войти в притвор не посмел.

Дьяк хмуро окинул взглядом фигуру вконец оробевшего гонца, который мялся у порога, потом поманил его пальцем:

— Вот, басурман, тебе грамота. Передашь ее самому мурзе Юсуфу. И езжай не мешкая! Послание это особой важности! — на прощание заключил дьяк.

Гонец взял грамоту, а Иван Висковатый ревниво проследил за тем, как тот запихнул ее поглубже за пазуху, а потом, махнув рукой, дал отпускную:

— Ступай!

Царская грамота

Ожидание оказалось долгим. Кулшериф истомился, но виду не подавал и коротал время в бесконечных беседах с Шах-Али.

Иногда сеид покидал свои хоромы и бродил по тесным от многолюдья улочкам Иван-города. Часто Кулшерифа сопровождал Шах-Али. Толстый, невысокого роста, он был узнаваем издалека, и стрельцы, робея перед татарским царем, стаскивали с голов шапки и провожали его долгим поклоном.

Сеид давно уже не чувствовал себя гостем на этой земле. Он был пленником! Иногда Кулшериф подходил к казанским воротам, где караул из нескольких стрельцов нес службу. За воротами сразу спуск, а дальше по песчаной отмели до Казани тридцать верст. А что, если ночью? В Иван-городе есть и татары, они не дадут пропасть — выручат своего сеида! И тогда в тот же день он будет в Казани. Но это… уже война! Может быть, гяуры только того и ждут, чтобы он скрылся под покровом ночи?

На берегу, который крутыми склонами обрывался к самой воде, находилась многовековая дубрава. Тень деревьев падала на зыбкую поверхность, и вода весело разбегалась во все стороны живой веселой рябью. А на противоположном берегу, где Свияга делала петлю, чтобы влить свои сонные воды в Волгу, двигалась сотня стрельцов.

— Спешиться! Приехали! Пущай кони передохнут. Вон он, свияжский городок, — распорядился сотник.

Отряд сопровождал гонца, который вез касимовскому царю Шах-Али царскую грамоту и в знак особого расположения — соболью шубу самодержца.

— Жарко нынче! — гонец натянул поводья. — Ополоснусь, а то совсем запарился.

Он слез с коня, стянул с себя сапоги и, засучив портки по самые колени, вошел в студеную воду. Стрельцы терпеливо ждали, пока гонец мыл холодной водой лицо, шею, а потом, разогнувшись, с наслаждением вдыхал в себя лесной дух:

— Кажись, и полегчало.

Дзинь! — тонким зловещим звуком резанула воздух каленая сталь и со стуком вошла в грудь гонца. Он рукавом рубахи утер взмокший лоб, сделал два неуверенных шага по берегу и упал лицом в мокрый песок.

— Батюшки!.. Кто же это его?! — похватали стрельцы щиты.

Но стрел больше не было, и ветер беззлобно трепал листву.

Обступили стрельцы гонца. Хмуро сделалось на душе.

— Грамота… государева за рубахой, — прошептал он. — В руки… касимовскому царю Шах-Али…

Захрипел детина, и белая холщовая рубаха, ставшая ему саваном, обагрилась кровью.

— Черемисы поганые! — возмутился сотник. — Из-за дерева бьют! Не углядишь откудова! — И уже со вздохом: — Вот еще одного православного в татаровой земле хороним. А ну, служивые, взяли его, горемычного!

Стрельцы бережно подняли на руки обмякшее тело, вытащили из-под рубахи запачканную кровью грамоту, потом вырыли здесь же, на берегу, неглубокую могилу и положили туда убиенного.

Небольшой отряд стрельцов под радостный грохот пушек въехал в Иван-город.

Сотник легко соскочил с рослого жеребца перед самыми хоромами Шах-Али. Его остановили касимовские татары, которые ревниво оберегали покой своего господина.

— Хан спит! Не велел пускать! — преградил дорогу есаул.

Сотник отстранил стражника и запальчиво молвил:

— Грамота у меня от государя Ивана Васильевича к касимовскому царю!

Шах-Али был не один. Здесь же находился и сеид. Встав коленями на коврики, они молились. «Бесовскую свою веру поминают», — подумал стрелец. А Кулшериф, не замечая гостя, шептал:

— Я прошу прощения у Аллаха! И я обращаюсь к нему с покаянием. Господин мой! Прости мне грехи, и да ниспошлет Аллах благословение на Мухаммеда и на все племя его!

Напевное звучание незнакомого языка проняло и стрельца. Он молчал, не решаясь нарушить таинство.

Когда наконец молитва была окончена, сотник дал знать о себе, тихо кашлянув. Шах-Али недовольно повернулся, весь его вид словно говорил: «Кто это такой царя в полуденный час надумал тревожить?!»

А сотник уже протягивал грамоту касимовскому правителю.

— От государя Ивана Васильевича, — упредил он гнев царя. — Гонца-то убили в дороге, вот оно кровью и запачкано.

Шах-Али взял скрученный свиток, посмотрел на цареву, о двух орлах, печать, после чего развязал бечевку. Он медленно вникал в текст. И чем дальше Шах-Али читал, тем больше светлели его глаза.

Сотник, потоптавшись у порога, решил покинуть хоромины, он сделал шаг к двери, но был остановлен окликом:

— Постой, сотник! Новость у меня есть. Я беру замуж красавицу Сююн-Бике с сыном ее, ханом Утямыш-Гиреем. На Казань еду. Ханом! Объяви стрельцам, пускай гуляют. Пусть пиво и брагу пьют за здоровье Сююн-Бике. Угощу и правоверных, пусть пьют молочную водку!

— Вот за это спасибо, царь! — радостно воскликнул сотник. — А то мы в дороге все глотки сухарями передрали! Смочить нечем!

А сеид между тем благодарил Аллаха, восторженно нашептывая все его сорок имен.

— Позвать ко мне тысяцкого! — окликнул царь стоявшего у дверей казака.

Скоро в покои царя ступил бородатый и хмурый мужик с широким разворотом плеч. «Ох и любит Иван Васильевич в тысяцкие да воеводы детин огромного роста ставить!»

— Звал, царь?

Шах-Али, глядя в голубые глаза тысяцкого, строго наказал:

— В Казань мы едем. Царем я казанским стану! Когда будем въезжать в город, самовольства не чинить! — Шах-Али сделал короткую паузу, после которой со значением продолжал: — В Казани много русских в полоне. От полона их не освобождать! Я государем послан, мне и решать! Сам я все придумаю, иначе не могу, слово я дал брату моему Ивану Васильевичу. Кто же ослушается моего приказа, наказывать буду строго, не считаясь с чином!

Стрельцы и станичники гуляли три дня: пили брагу, белое вино и пиво. Молочной водкой упились и служилые татары. Только на стенах и башнях крепости стрельцы продолжали денно и нощно держать охрану. Караульную службу несли и в городе, дабы бесчинства предупредить и чтобы покойно кругом было.

Шах-Али вступает в город

На четвертый день Шах-Али в сопровождении тысячи стрельцов двинулся в столицу ханства. Служилая рать шла шумно: играл карнай, били барабаны, пели дудки. Стрельцы больше помалкивали, сжимая в руках знамена с изображениями Иисуса Христа. Касимовские татары победно сотрясали в воздухе бунчуки, и длинный конский волос трепетал на сильном ветру.

Шах-Али возвращался в Казань победителем.

Здесь хана ждали. Ворота града были распахнуты, и Шах-Али в сопровождении огромной свиты, большей частью состоящей из казанских мурз, въехал в кремль. Следом, позванивая бердышами, лениво двигались стрельцы, озираясь на диковинные молельные дома — мечети, на устремленные ввысь минареты, на девок, стыдливо прячущих лица от откровенного и горячего любопытства молодых воинников.

Все здесь было не так, все здесь казалось непривычным, чужим и оттого, быть может, притягательным.

Вдруг на дорогу, прямо под копыта коней, выбежал старик в длиннополой рубахе. По одежде — татарин, а лопочет по-русски:

— Сынки! Сынки, родимые! Дождался-таки! — кричал он. — Заступитесь за православного! В неволе томлюсь! Вот уже и счет потерял, сколько лет минуло! Татарову одежонку на меня напялили, молиться Аллаху заставляют! Будто за скотину нас басурманы держат! — жалился старик, хватая стрельцов за кафтаны.

— Глянь, стрельцы! А никак ли православный! — загудел сотник. — Иди к нам, старик! Не дадим в обиду!

Подъехал тысяцкий.

— А ну прочь! — замахнулся он на старика плетью и уже тише, явно стыдясь своей горячности: — Не велено, родимый, не приспело еще времечко.

Старик так и остался стоять посредине дороги, а дружина неторопливо ехала дальше, туда, где стоял дворец казанских ханов.

— Так как же это, сынки? Как же это?! — растирал он по дряблым морщинистым щекам слезы обиды. — Не по-христиански это…

И стрелец, замыкающий колонну, почти мальчишка, проронил сердобольно:

— Прости, отец, не велено. Не за тем приехали! А ты жди, не отчаивайся!

Ворота строго заскрипели, а потом, растирая ржавчину, зацарапал многопудовый засов.

Наступал вечер. Сгущались сумерки.

Объяснение с женой

Шах-Али не торопился встречаться с Сююн-Бике. Он терпеливо принимал поздравления мурз, выражавших свою преданность новому хозяину, и слушал игру дворцовых музыкантов.

И лишь когда Шах-Али наскучила музыка и даже танцы его наложниц, казанский хан вспомнил о своей новой жене. Он явился на женскую половину дворца.

Сююн-Бике сидела в окружении рабынь и служанок, которые расчесывали ей волосы. Девушки первые заметили хана, они прикрыли платками лица, гибкие их фигуры при этом изогнулись, словно березы под сильным ветром. Шах-Али терпеливо ждал, когда его наконец заметит ханум.

— Ступайте! — махнула рукой Сююн-Бике, и девушки, легкие и быстрые, будто сорванные ветром, унеслись через боковые двери.

— Ты прекрасна, Сююн-Бике, время совсем не властно над тобой! О твоей красоте говорят в народе, о ней слагают легенды. Правоверные, которым посчастливилось видеть тебя, говорят, что ты хороша настолько, что твоя краса затмевает блеск звезд! Даже луна в сравнении с тобой всего лишь тусклый камень! У моего брата Джан-Али был хороший вкус, он знал, кого брать в жены.

Сююн-Бике смотрела на Шах-Али, на его широкое, поросшее длинными редкими волосами лицо, на огромный живот, который невозможно было спрятать под камзолом…

«Как же он безобразен!» — вздохнула бике.

Она нашла в себе силы улыбнуться:

— Я рада приветствовать тебя, мой повелитель. — Взгляд Сююн-Бике сделался задумчивым. — У меня к тебе есть одна просьба.

Шах-Али, глядя на тонкие пальцы ханум, которые были украшены золотыми кольцами с сапфирами, учтиво ответил:

— Я выполню любую твою просьбу. Такую женщину, как ты, разве можно обидеть отказом?

— Хан, не начинай свое правление с казней.

«Ах вот оно что?! Оказывается, речь идет не о женских капризах, не о золоте. Она решила вмешаться в дела хана и заступиться за изменников!»

Шах-Али, не в силах справиться с подступившим гневом, зло прошептал:

— А вот этого не надо! Ты — только моя жена! Я — хан! И сам знаю, что мне нужно делать!

Шах-Али развернулся и, не сказав больше ни слова, оставил покои бике.

Кинжал мурзы Чаруна

Не умел прощать обиды Шах-Али. Четвертого дня, после того как знатные мурзы приподняли его за четыре угла ковра в мечети и провозгласили новым ханом, он вспомнил про старых врагов. Стрельцы обходили дом за домом и, невзирая на чины и достоинства, хватали неугодных Шах-Али и, подталкивая их рукоятями сабель, вели на ханский двор.

Казань перестала удавляться: тот, кто еще вчера был могуществен и знатен, ныне становился гонимым и нищим. Тот, кто еще вчера был в тени, теперь занял место возле правителя. Из зинданов раздавались крики обреченных — в эти дни палачи не оставались без работы.

Всякое утро нового правления город встречал угрюмо: не стало слышно привычных голосов дервишей, выпрашивающих милостыню у дверей мечетей, даже базары теперь были не такие крикливые и беззаботные, как несколько дней назад.

Только голос муэдзина, созывающего народ, попрежнему оставался громогласным и пронзительным:

— Велик Аллах. Я исповедую, что нет Бога, кроме Аллаха! Я исповедую, что Мухаммед — посланник Аллаха! Спешите на молитву! Спешите к спасению! — И от себя добавлял: — Правители приходят и уходят, остается незыблемым только Аллах.

Мурза Чарун в тот день молился в одиночестве. Молился дольше и усерднее обычного.

— Да поможет мне Аллах в моих начинаниях!

А потом он неторопливо поднялся с колен, подобрал платок, на котором только что молился, и повязал им пояс.

— Все, что я делаю, идет во славу Аллаха! На благо Всевышнему! — подбодрил он себя словами, а потом спрятал под одежду кинжал и вышел из дома. У ханского дворца было пусто.

Некоторое время мурза стоял в тени густого клена.

— Аллах, ты на моей стороне. — Он наконец решительно шагнул из тени прямо к главным воротам.

Два стрельца преградили Чаруну дорогу.

— Куда лезешь? Аль стражи не видать?! — недовольно спросил один из них, выставляя вперед бердыш. — Не велено никого пускать!

Полукруглое острие бердыша мягко распороло кафтан, вышитый золотыми нитями.

— Посторонись! Посмотри сюда! — Мурза Чарун чуть приоткрыл кафтан, показывая стрельцам широкий кожаный пояс, украшенный жемчугом. — Я казанский карачи! Я могу заходить в ханский дворец, когда хочу!

— Не велено! — решительно оттолкнул мурзу стрелец.

Чарун поднял глаза вверх, туда, где был виден полукруглый свод мечети Кулшерифа, прочитал про себя молитву и тихо, словно говорил только себе, произнес:

— Да простит меня Аллах, что удар придется не тому, кому он предназначен!

Чарун выхватил из-за пояса кинжал и ударил стрельца в горло. Дружинник захрипел, брызгая на кафтан кровью, а потом, уронив бердыш, повалился на бок.

— Ах ты, нечисть басурманова! — махнул второй стрелец саблей.

Но, упреждая удар, за его спиной раздался голос хана:

— Оставь его!

Шах-Али подошел к Чаруну и, обнажив бледные десны, продолжал:

— Ты хотел убить меня, мурза? Так вот он я!

Чарун вдруг заметил, что у хана выросла большая бородавка у самого уха, которая заросла густыми волосами.

Мурза засмеялся.

— Взять его! — гневно дрогнули губы хана. — Ты умрешь сегодня первым!

— А ну, чего застыл?! — ошалело орал стрелец. — В яму давай! К сродственникам своим!

Великий государь прислал из Москвы гневную грамоту: «Царь казанский, холоп мой! Сказывают мне, что дел государевых ты чуждаешься! Про наказы забыл, а меж тем христиане в полоне томятся! А посему повелеваю тебе, царь казанский, из неволи православных освободить!»

Шах-Али внимательно перечитал грамоту, после чего скомкал бумагу и поднес к пламени свечи.

Грамота долго не хотела гореть, только неуверенно почернели края, но потом она разом вспыхнула, освещая ярким светом ханские покои. Пламя осветило огромный ковер на стене — подарок Сафа-Гирею самого султана, и Шах-Али почувствовал глубокую зависть: сам он теперь никогда не сможет добиться благословения Сулеймана. Кто знает, быть может, его помощь и пригодилась бы.

Но пока нужно ладить с царем Иваном, он ближе, чем султан, а значит, гяуров надо освободить завтра же. Это может вызвать в Казани новое волнение, но другого выхода нет.

Шах-Али хлопнул в ладоши, и в покои вошел евнух, такой же безобразный и толстый, как его господин. «Быть может, это единственный человек в ханстве, который предан мне целиком, даже женам я не могу доверить всех тайн».

— Привести ко мне Ильсияр!

Черный евнух поклонился:

— Слушаюсь, повелитель.

Шах-Али незаметно уснул на троне и не слышал легкого шага жены. Проснулся он от робкого прикосновения, когда она мягкой ладошкой коснулась его лица. Шах-Али открыл глаза, и жена осторожно опустилась на колени к повелителю.

— Я скучала по тебе, господин мой. Почему ты так долго не звал меня к себе? — обиженно поджала она губы.

Ильсияр, девушка из богатого рода, была приемной дочерью Шах-Али. Кто мог знать, что она вырастет в такую красавицу?! И он взял ее в жены.

— Я был занят, Ильсияр, — голос Шах-Али наполнился нежностью. — Но я думаю, ты простишь меня. Я приготовил тебе подарок. Вот видишь, на столе стоит шкатулка? Открой ее!

Ильсияр послушно подошла к столу, открыла шкатулку, и комната наполнилась музыкой.

— Ой, это мне?! — восторженно воскликнула красавица и достала височные подвески в форме птиц. — Какие они красивые!

— Надень! Я хочу увидеть тебя в них.

Украшение действительно очень шло ей. Шах-Али долго любовался Ильсияр. Быть может, это единственная женщина под солнцем, которая не замечает его уродства и старости и продолжает отдавать ему свою любовь, как молодому юноше, всю, без остатка.

На следующий день вестники ханской воли объявили на базаре указ Шах-Али:

— Всем мусульманам, кто бы они ни были, карачи или дервиши, как в самой Казани, так и за ее пределами! Всем, кто имеет рабов-христиан, — освободить их под страхом смертной казни!

Затаился базар. Если сейчас хан повелел освободить гяуров, то завтра прикажет заковать в железо мусульман.

А когда вестники съехали с базара, чтобы сообщить ханскую волю дальше, по площади прокатился рассерженный ропот:

— Это что же делается, мусульмане?! Кому же служит наш хан? Он верный пес царя Ивана! Разве Казани нужен такой хан?!

Уже никто не озирался по сторонам, боясь быть услышанным, говорили все:

— Пускай Шах-Али убирается обратно в Касимов!

— Если мы освободим наших рабов, кто нам вернет за них деньги?

— Пусть царь Иван выкупает их у нас!

На базарную площадь, громыхая пищалями и саблями, въехал отряд стрельцов.

— А ну разойдись! — выкрикнул детина тысяцкий. — Сказано же было царем — отпустить всех христиан! Почто им, словно скоту, в неволе томиться?! Эй, девка, — приметил тысяцкий в толпе босоногую девушку лет шестнадцати. — Чья ты раба будешь?

— Эмира Чуры Нарыкова, — отвечала она.

— С нами пойдешь! Кончилась твоя неволя.

К вечеру отряд стрельцов освободил немалую часть христиан. Они заполнили весь ханский двор.

— Тысяцкий! — крикнул Шах-Али.

— Да здесь я, царь! Давно уже тут стою, — прогудел над самым ухом Шах-Али грубоватый голос тысяцкого. — Жду, когда ты мне прикажешь чего.

Но хан приказывать не торопился.

— Все ли русские свободны? — спросил он.

— Да где там! — махнул рукой в сердцах стрелец. — Этих едва отбили, да и то, что у самой базарной площади были! Казанцы лукавые всех православных по ямам да по подвалам попрятали! Силу бы поболее, тогда и остальных из полона вызволим!

— Что говорят в Казани?

— Волнуются татары, недовольны, что рабов освобождаем. Думается, соберутся они с силой и тебя начнут из Казани выживать. Держись, царь!

На озере

Шах-Али любил озеро Кабан. Здесь, среди высоких яблонь и густых вишен, в ухоженном ханском саду, он, казалось, молодел душой. Тело так и наливалось здоровьем. А легкая летняя прохлада, которая тянулась с воды, всегда приятно обдувала лицо. С озера хорошо была видна и Казань, спрятанная за высокими дубовыми стенами.

Совсем неслышно подошел черный евнух и поставил перед Шах-Али корзину яблок.

— Великий хан, это яблоки из твоего сада.

Евнух так же неслышно ушел. Он умел появляться неожиданно и внезапно исчезать. Но эта его непредсказуемость никогда не раздражала хана: евнух появлялся всегда в нужное время и знал, чего хочет хозяин.

Шах-Али взял из корзины самое большое яблоко и надкусил красный бок. Сладкое. «У царя Ивана в саду всего лишь шесть яблонь, а у меня их целый сад!»

Подул ветер, и гладь озера покрылась легкой рябью, словно морщины на лице старца. Вдруг на глубине, там, где солнце терялось в густых зеленых водорослях, мелькнуло нечто огромное и хищное. Шах-Али увидел, как блеснула синяя чешуя в желтых лучах солнца, а потом по воде хлопнуло что-то тяжелое. И большая волна накатилась на песчаный берег к самым ногам Шах-Али. Может, это был ужасный змей, который, как говорят, живет в озере и караулит красивых девушек, чтобы затащить их в пучину?

Шах-Али заложил руки за спину и пошел к карете, которая утопала в густом лугу. Кони беззаботно пощипывали сочную травку и огромными, до самой земли, гривами отмахивались от надоедливых мух. «Я устал и сильно постарел! Зачем мне теперь власть?! В моем возрасте больше приходится думать о душе и о мире грядущем, чем о жизни настоящей».

Шах-Али увидел, как кони испуганно шарахнулись в сторону. «Зверь! — равнодушно подумал казанский хан. — Говорят, на этом берегу владения старого одинокого волка. У нас с ним много общего: он всегда один, я тоже. Нас связывает не только одиночество, но и ненависть к людям! Как же мне противны все эти казанские эмиры и мурзы!»

Хан присел на траву под большую сосну и прижался спиной к ее гладкому стволу. «Может быть, было бы намного лучше, если бы я остался вот здесь, на этом берегу, и на старости лет любовался рождением нового дня. Только один Аллах знает, сколько мне еще осталось. А свой последний день нужно встретить в покое». Хан повернулся лицом на восток, чтобы воздать хвалу Всевышнему, как вдруг увидел на дороге повозку, которая быстро двигалась по узкой дороге к озеру. Шах-Али без труда узнал упряжку, она принадлежит Кулшерифу. «Интересно, что же такое могло случиться, если сам сеид решается нарушить мое одиночество и прервать покой в тени благодатных яблонь?»

Повозка обогнула острый мысок и покатилась дальше вдоль самой кромки озера.

Возничий потянул на себя вожжи, и кони, разгоряченные стремительным бегом, неохотно перешли на шаг.

— Тпру!

Кулшериф отстранил почтительные руки казаков и уверенно сошел на берег.

Сеид не торопился: он отвязал поясной платок, повернувшись лицом в сторону священной Каабы и спиной к хану, приник лбом к земле. Шах-Али не мешал, терпеливо ждал. Потом сеид так же невозмутимо поднялся с колен и, отряхнув одежду от налипшего песка, опоясался.

— С чем ты пришел ко мне, Кулшериф? — не выдержал молчания хан.

— Ты несправедлив к казанцам, Шах-Али.

На широком лице хана надолго замерла слабая улыбка. Он думал, как ответить сеиду. Здесь важно не спешить: хан отвечает за свои слова.

— Разве кто-нибудь из казанцев может меня упрекнуть в том, что я кого-нибудь обидел понапрасну? Хотя ты знаешь, уважаемый сеид, что причин ненавидеть казанцев у меня найдется предостаточно. До этого я дважды садился на казанский престол и оба раза был изгнан с позором! Второй раз казанцы чуть не лишили меня жизни, держали под стражей, заставляли есть неугодную Аллаху пищу. Вместо стола у меня был гроб! Казанские карачи сполна посмеялись надо мной! Но я не помню зла, я постарался все забыть. Потому что я хан и обязан быть великодушным!

— Ты не все сказал, Шах-Али. Вчера стрельцы бросили в зиндан несколько знатных мурз и множество простого народа.

Шах-Али в знак согласия наклонил голову.

— Да. Это сделано с моего ведома! Схвачены зачинщики, подбивавшие правоверных выступать против своего хана, данного им милостью Аллаха! Завтра всех их ждет легкая смерть, — причмокнул хан бледными тонкими губами. — Мои палачи отрубят им головы.

Он сделал шаг к Кулшерифу, и сеид увидел его побелевшие глаза. «Вот его настоящее лицо! — подумал Кулшериф. — Он ничего не прощает!»

— Эти шакалы называли меня псом царя Ивана! Их всех ждет заслуженная кара!

— Но среди этих мурз есть и те, которые хотели твоего правления. Ты так и не сумел разглядеть в них друзей.

— Я не так слеп, как тебе кажется, Кулшериф. Все, что происходит на этой земле, идет от воли Аллаха, я же только исполняю ее!

— Среди мурз, которые желали твоего правления, — мой племянник.

— Твой племянник? — Шах-Али выглядел очень удивленным. — Сколько же ему лет?

— Он еще очень мал, ему всего лишь тринадцать.

— Всего лишь тринадцать, ты говоришь. Это немало, Кулшериф, это уже возраст! В тринадцать лет я впервые сел за казанский стол! Хорошо, сегодня вечером ты увидишь своего племянника. Я освобожу его. Я иду на это во имя нашей давней дружбы.

— Твоя доброта, хан, не знает границ!

Во дворце Нур-Али

В самый канун праздника Курбан-байрам[68] у Нур-Али родился сын. Эта радость была особенной потому, что до этого его жены рожали только девочек. Теперь, когда он увидел красное и беспомощное тельце сына, Нур-Али встал на земле обеими ногами. Он долго не мог подобрать имя младенцу. А потом решил: пускай имя будет поскромнее. Если сын станет настоящим мусульманином, то с любым именем можно заслужить покровительство ангелов и снискать уважение окружающих.

Нур-Али прочитал молитву, а затем в оба уха младенца прошептал:

— Булат… Да суждено будет этому ребенку стать поборником ислама и вырасти добропорядочным сыном своих родителей, милосердным и сострадательным, в добром здравии тела и духа.

К празднику Курбан-байрам Нур-Али повелел откормить трех быков. Мясо двух из них пойдет на раздачу бедным, а третьим он угостит своих друзей. С первыми звуками труб, возвещавших о начале праздника, на землю пролилась кровь первого быка, и Нур-Али мысленно посвятил его своему сыну.

А уже через несколько часов в трапезную комнату дворца слуги внесли огромный казан с парным мясом.

В этот день к Нур-Али Ширину пришли едва ли не все казанские карачи. Эмира поздравляли с наследником, желали долгих лет жизни, наблюдали за танцами наложниц.

Особенно красива была одна из них, со светлыми длинными волосами. Она прислуживала самому хозяину. Лицо наложницы, против обычного, было открыто, и гости могли сполна оценить ее нездешнюю красоту.

— Русская, — переглядывались мурзы.

А девушка, замечая на себе разгоряченные и жадные взгляды мужчин, не смела оторвать глаз от остро загнутых концов туфель. Красные шаровары соблазнительно облегали стройные ноги рабыни, подчеркивая ее округлые бедра, узкую талию.

Когда наложница удалилась, забирая с собой на женскую половину пустые пиалы, Чура Нарыков посмотрел на Нур-Али, а тот, довольный тем, что удалось подивить гостей, улыбался и поглядывал вокруг.

— А ты не боишься, Нур-Али, что можешь пострадать из-за этой красавицы? Ведь хан приказал отпустить всех гяуров.

— Не боюсь, милейший! Она действительно русская, но всю жизнь прожила среди мусульман и даже не помнит своего настоящего имени.

— Нур-Али, а не продашь ли ты мне светловолосую рабыню?

— Ха-ха-ха! — засмеялся довольный эмир. — Она стоит недешево. Я сам платил за нее золотом! Но я могу поменять рабыню на твой ятаган!

Ятаган, о котором вспомнил Нур-Али, был сделан известным мастером из Стамбула. Когда-то Чура Нарыков отдал за него огромные деньги: на самой рукояти, удобно упираясь в ладонь, был вставлен огромный, величиной с орех, алмаз. Такой ятаган стоил с десяток красавиц-рабынь, но эта… Более совершенной красоты эмир не встречал.

— Хорошо, — чуть помедлил Чура с ответом. — Я согласен!

— Вот и договорились! Эта наложница понимает толк в любви, мне думается, она тебе понравится. Ты никогда не пожалеешь о своем выборе.

— Правоверные, но мы здесь собрались вовсе не для того, чтобы любоваться бедрами рабынь и наложниц достойнейшего эмира Нур-Али. Сегодня на рассвете палачи Шах-Али казнили многих эмиров и мурз! Чего же нам ждать от него дальше?! Кто может с уверенностью сказать, что под топор завтра не попадут наши головы?! — высказался сеид.

Нур-Али согласно закивал головой:

— Кулшериф прав! Шах-Али оттолкнул от себя даже тех немногих сторонников, которые у него оставались. Он решил пренебречь нами и правит один. Хан не считается со знатнейшими родами, для него мы просто слуги, которые должны слепо исполнять его волю. Тогда позвольте спросить, мусульмане, для чего существует Большой Диван? Видно, седые волосы не прибавили разума Шах-Али. Но казанские карачи способны не только призывать на ханство, но и изгонять неугодных правителей.

— Этот жалкий касимовский толстяк хочет погреть руки и на казанской казне! — Всегда спокойный Чура Нарыков сейчас был взбешен, голос его дрожал от гнева. Он нарочно не называл Шах-Али ханом, как было традиционно заведено, желая тем самым подчеркнуть, что, заняв казанский стол, он остался по-прежнему чужаком для всех. — Вчера он без ведома казначея отправил в Москву царю Ивану алмазов и злата без счета! Он распоряжается ханской казной как своей собственностью!

Недобро переглянулись карачи. Казанская казна не принадлежала никому в отдельности и вместе с тем принадлежала сразу всем! Сменялись ханы, власть переходила от одной группы казанских вельмож к другим. И единственное, что оставалось незыблемым, так это казна! И долг каждого хана был приумножать ее богатства! Хан не мог распоряжаться казной по своему усмотрению, единственный человек, который отвечал за сокровища, был казначей. Но даже и он, без согласия Большого Дивана, не мог потратить ни одной монеты.

Опять заговорил сеид:

— Шах-Али обещал уберечь нас от попечительства московского царя. Сам же он предал нас! Он обещал вернуть Горную сторону, отнятую гяурами, так где его обещания? Горной стороной, землей наших предков, по-прежнему распоряжается урусский воевода! Священная земля осквернена присутствием легионов неверных! А теперь уже и в самой Казани находятся стрельцы царя Ивана. Мы не должны были соглашаться на эти условия, мы просто отдали свой город гяурам без единого выстрела! Я каюсь, правоверные, что настоял на том, чтобы пригласить на ханство Шах-Али.

— Мы не виним тебя, уважаемый сеид, ведь и мы тоже больше действовали душой, чем разумом. Сейчас же нужно потребовать от Шах-Али, чтобы он вывел из Казани стрелецкий полк.

— Он не согласится на это. Шах-Али доверяет только урусским стрельцам.

Новую мысль высказал Нур-Али:

— Не следует забывать того, что Шах-Али в первую очередь — казанский хан! Его самого не может не задевать то, что он лишен половины своих владений. Нужно потребовать от Шах-Али, чтобы он добивался возврата Горной стороны!

— Это значит, что он должен идти на ссору с царем Иваном. Но Шах-Али предан ему больше, чем пес! Вряд ли нам удастся уговорить его.

В самое трудное время карачи всегда обращались к сеиду. Он был их судья и господин. Разве не сеид управляет Казанью в шаткое время, когда один хан изгнан, а другой еще не пришел? Так было заведено сто лет назад при Улу-Мухаммеде, обычай этот сохранился до сей поры. «Глазами сеида на землю смотрит Аллах!» — говорили правоверные. И Кулшериф почувствовал почти физически тяжесть свалившейся на него ноши. Кто же, как не он, должен разрешить этот спор?!

Кулшериф ладонью коснулся бороды. Этот его невольный жест знали многие — сеид принял решение и готов отстаивать его.

— Шах-Али не должен отмахнуться от нашей просьбы, то, что решили карачи, есть закон и для хана! Так было всегда! Если же хан все-таки отвергнет наше решение, — Кулшериф обвел взглядом всех мурз, и они застыли, ожидая последнего слова сеида, — мы сделаем то, что предначертано Аллахом… Шах-Али на казанском столе сменит другой хан!

Никто не заметил, как дрогнула занавесь. Но это был не ветер — из-за спин мурз вышла Сююн-Бике.

— Я сама переговорю с мужем. Если он действительно решил отказаться от своих улусов… — Бике вдруг замолчала… — Да простит меня Аллах, я не желала ему зла!

Кумыс для хана

Шах-Али зажег свечи.

Ему нужно было собраться с мыслями, восстановить в памяти последние события, отписать письмо государю, а это возможно только при полном одиночестве. Даже любимая Ильсияр стала бы ему сейчас только помехой.

«Дела скверны, — вывел на гладкой бумаге казанский хан. — Мурзы и эмиры строптивы. Многих казнил, многих упрятал в зинданы. Однако карачи ропщут по-прежнему! Вижу, что они против меня и чего-то затевают. Но вот что?! Пока не ведаю».

Дверь в ханские покои чуть приоткрылась, и робкое пламя свечи прогнулось на легком сквозняке. Осторожно ступая, в комнату вошла Сююн-Бике. Шах-Али отложил в сторону остро заточенное перо и поднял на нее хмурые глаза. «Женщина! Как она могла показаться в покоях без зова господина?!» Но скоро его раздражение растворилось в светлой улыбке. Если хану могла помешать Ильсияр, то казанская госпожа лишней быть не могла.

Шах-Али невольно приподнялся и сделал шаг навстречу жене. Сююн-Бике, как и подобало женщине, склонила голову перед своим господином. Теперь она даже отдаленно не напоминала ту властную бике, какая впервые встречала его. Сейчас это была покорная жена. Его раба!

Шах-Али подошел ближе. Ему вдруг захотелось коснуться ладонями ее атласной, не знающей увядания кожи. Ему хотелось жадно мять в своих руках ее крепкое тело, целовать ненасытно, страстно. Но этот нечаянный порыв прошел так же нежданно, как и родился.

А Сююн-Бике вдруг упала к ногам Шах-Али и губами притронулась к одной из туфель. «Эта женщина умна и, видно, крепко усвоила заповедь Востока: для жены первый господин после Аллаха — муж!»

Свеча догорала, и быстрыми тонкими струйками в глубокую чашу стекал воск.

Сююн-Бике поцеловала вторую туфлю, затем она согрела поцелуями его холодные, иссохшиеся от возраста руки. Шах-Али почувствовал на ладонях теплое прикосновение, будто окунул их в живительный источник, и совсем рядом со своим лицом увидел ее большие горящие глаза.

— Как ты относишься ко мне? — тихо спросил хан.

Сююн-Бике только на миг осмелилась посмотреть в глаза мужа и отвечала:

— О великий казанский хан Шах-Али, ты мой муж, которого послал мне Аллах! И я благодарю небо за это. Ты — мой господин!

Эти слова хану были приятны.

«Какой у нее чудный и покорный голос! Так невозможно притворяться. Вот она, настоящая Сююн-Бике! Ее невозможно не полюбить. И разве удивительно, что Сафа-Гирей терял от нее голову?»

Но не о любви завел разговор Шах-Али:

— Знаешь ли ты, Сююн-Бике, что я не нахожу здесь ни у кого поддержки? Известно ли тебе, что от меня отвернулись даже прежние мои сторонники? А ведь это мой народ, который я полюбил всем сердцем! Хотя окружающим может показаться, что я бываю излишне жесток. Скажи мне, женщина, может быть, я был в чем-то не прав?

Сююн-Бике оставалась все той же покорной женой. Она припала к ногам своего господина еще ниже — так верная собака ищет ласки у строгого хозяина.

— Ты сам сказал, что я всего только женщина, что же я могу посоветовать?!

— Сююн-Бике, — двумя пальцами хан приподнял ее голову за острый подбородок. — Я знаю… Нет! Я уверен, что ты мне сможешь помочь! От меня что-то скрывают! Быть может, готовится какой-то заговор, я это чувствую кожей! Ты можешь смеяться надо мной, но я иногда просыпаюсь от страха за свою жизнь! Мне часто снится мой убитый брат, а я даже спиной ощущаю насмешливые взгляды мурз! Я раскрываю заговор за заговором! Но это только отдаляет меня от казанцев! Почему же правоверные стали ненавидеть меня еще больше? Почему я стал чужим для народа, которым был рожден?!

Шах-Али подошел к догорающей свече. Некоторое время он смотрел на мерцающее красноватое пламя, потом достал из ларчика еще одну свечу и подпалил ее. Черный фитиль вспыхнул бледно-желтым пламенем, отталкивая полумрак в самые углы.

— Ты хочешь правды, Шах-Али? — наконец решилась Сююн-Бике.

Хан провел ладонью по ее лицу. Женщина не противилась мужниной ласке, чуткими губами коснувшись его холодных пальцев.

— Сююн-Бике, я хочу только правды! Я знаю, что никто не осмелится мне сказать ее, кроме тебя!

— Хорошо, Шах-Али… Ты долго жил на Руси и был касимовским ханом. Ты жил среди неверных! Ты не мог сделаться гяуром, но ты перестал быть и мусульманином! Ты стал забывать обычаи своего народа и принял обычаи урусов. Ты сделался рабом урусского царя и служишь не правоверным, а проклятым гяурам!

— Нет! — отшатнулся Шах-Али, стараясь заслониться руками от глаз Сююн-Бике, которые жгли его. Собака все-таки укусила хозяйскую руку, протянутую для ласки! — Все это тысячу раз неправда! Я люблю свой народ и хочу, чтобы он был счастлив! Ты думаешь, я не страдал и не мучился, когда отправил под ятаган столько правоверных?! Все ночи я проводил в раскаянье и выпрашивал прощения у Аллаха! Хотя в чем же я виноват?! Я наказывал справедливо! Тех, кто посмел поднять руку на избранника самого Аллаха!

Руки Шах-Али простерлись к небу. «Прости меня, Всевышний, если я в чем-то был не прав!»

— Даже в том случае, если я и ошибался, только наш всемогущий вершитель мне судья! Ибо сказано пророком Мухаммедом: все, что делается, случается по Провидению и с согласия самого Аллаха! И эти вероотступники должны были пострадать для упрочения всевышней власти!

А Сююн-Бике уже перестала быть покорной женой. Она превратилась в главного обвинителя и судью. Она вершила суд над самим ханом!

— Ты обокрал Казанскую землю и отправил в дар царю Ивану сокровища из казанской казны! Так ты его отблагодарил за то, что он отнял у нас Горную сторону?

Шах-Али отступил к самой стене, продолжая оправдываться:

— Я не отдавал царю Ивану нашу землю! Он отобрал Горную сторону по праву сильного! Ответь же мне по справедливости, Сююн-Бике, разве на Свияту не пришли урусские полки и не построили там свой город?!

— Построили, — смиренно согласилась Сююн-Бике. Опять она была тихой и податливой женой. Но обвинения посыпались на Шах-Али вновь: — Ты обманываешь себя, Шах-Али! Во главе войска был ты! Ты и привел его на нашу землю! Или, быть может, я опять не права?

— Права… Но тогда я был на службе у урусского царя и выполнял его волю!

— Ты продолжаешь исполнять его волю и сейчас! Потому что ты раб его! И ханом ты сделался по его воле!

— Нет! Ханом я был всегда! Ханами были мои предки! Я господин по крови!

— Если ты хан, тогда почему же ты не хочешь отстаивать перед царем Иваном свое право на землю твоих предков?! Разве так бы поступил великий Улу-Мухаммед?!

— Это непросто, Сююн-Бике. Этим вопросом ты ранишь меня больше, нежели думаешь! Я уже послал письмо к царю Ивану, в котором попросил, чтобы он вернул мне Горную сторону. Но царь Иван ответил, что эти владения принадлежат ему по праву, так как он отвоевал их у Казани силой! С царем не стоит ссориться, Сююн-Бике! Я знаю его лучше, чем кто-либо другой! Он молод и крут!

— Вот как ты защищаешь свои земли! Ты привел урусов на земли предков и встал на ханство, чтобы разорить нас совсем! Это наша вина, что мы не смогли рассмотреть тебя раньше. Старость не пошла тебе на пользу!

Шах-Али подошел к Сююн-Бике. Долго ли ему еще терпеть?! Размахнулся. Подбородок бике слегка приподнялся. Она совсем не собиралась прятать своего красивого лица, а как будто нарочно подставила его для удара. Хан медленно опустил руку.

— Нет! Я не буду тебя наказывать. Теперь-то уж я точно знаю, кто виноват в смерти моего брата и остальных несчастьях! Теперь я знаю, откуда идут все заговоры!

— Ты не только зол, но ты еще и несправедлив. Я не собираюсь оправдываться перед тобой, но я не желала зла Джан-Али! А может, забудем наши раздоры? Мой славный муж, прости же меня! Я причинила тебе столько неприятных мгновений! Пойдем же ко мне! Я бы хотела ласкать тебя. Мы ведь не были с тобой близки, и я начинаю думать, что ты просто пренебрегаешь мной! Но ведь ты сам говорил, что я очень красива!

«Она не женщина, а настоящий шайтан!»

Ему никогда не понять эту ханум. Она меняется в настроении чаще весенней погоды.

— Пойдем со мной, повелитель, — потянула Сююн-Бике Шах-Али за ладонь.

Он почувствовал прохладу ее пальцев, и ему вдруг сделалось спокойнее.

Сююн-Бике вела его по длинным коридорам ханского дворца.

Шах-Али не смел противиться и послушно следовал за ней. Иногда Сююн-Бике оборачивалась, чтобы улыбнуться своему повелителю, и он видел ее большие темные глаза, смуглую гибкую шею. «Что же она со мной делает?! Она колдунья!»

Они вошли в ее покои. Хан впервые находился у своей жены. Сююн-Бике обнажила голову, выдернула из волос заколку, и они тяжелой темной волной разметались по ее покатым плечам и высокой груди.

Сююн-Бике взяла кувшин и налила в черпак кумыс.

— Этот напиток придаст тебе силы, — сказала бике. — Отпей же его, повелитель.

Шах-Али внимательно посмотрел на жену. Что-то в поведении Сююн-Бике заставило хана насторожиться.

— Выпей, повелитель, — настойчиво повторяла женщина. Голос ее был мягок и тверд одновременно. Разве возможно отказать этому голосу и взгляду?

Шах-Али взял из рук жены черпак и осторожно, опасаясь расплескать кумыс, поднес его ко рту. Потом так же осторожно, даже не пригубив, поставил черпак на самый край стола.

— Что-то мне не хочется. Я и так опьянел от твоей близости. — Хан хлопнул в ладоши, тут же вошел стрелец. — Пусть этого кумыса отведает раб, осужденный на смерть, — распорядился он, показывая рукой на черпак. — Пусть он повеселится перед вечной жизнью. С веселой душой легче предстать на суд Всевышнего! Скажешь ему, что это подарок от самого хана.

Стрелец обеими руками, стараясь не расплескать содержимое, взял черпак и вышел.

— Ты не доверяешь мне, хан? — брови Сююн-Бике оскорбленно изогнулись. — Ты подумал, что я хочу тебя отравить?

Шах-Али попытался улыбнуться:

— Ты ошибаешься, Сююн-Бике. Ты — моя жена, и я не могу не доверять тебе! Но я прожил долгую жизнь. Она научила меня быть мудрым. На своем веку я видел немало такого, чему стоило бы удивляться. И вот поэтому я прошу у тебя прощения за это маленькое испытание.

Неслышно вошел стрелец и застыл у самых дверей с пустым черпаком в руках. Его молчаливый взгляд был обращен к хану.

Шах-Али сделал ему знак рукой:

— Подойди сюда! Расскажи же мне, как повеселился раб? Обрадовался ли он моему подарку?

— Царь, узник, испив этого кумыса, скончался тотчас. Скрючило его!

Шах-Али подошел к стрельцу и осторожно, будто сосуд еще нес в себе смертоносное зелье, взял его. Убедившись, что черпак пуст, хан вернул сосуд стрельцу.

— Бедняга. Он ведь мог прожить еще целую ночь, — спокойно заключил Шах-Али.

Ему пришло на ум напоминание Аллаха о том, что человека на его жизненном пути стерегут девяносто девять смертей. И если все-таки ни одна из этих смертей не коснулась его, то он умрет от старости. Кто знает, быть может, сейчас Шах-Али удалось избежать именно последней смерти и ему обеспечена спокойная кончина.

И хан, не повышая голоса, обратился к Сююн-Бике:

— Я не брошу тебя в зиндан! Ты не умрешь, ты будешь жить! — На широком лице Шах-Али появилась улыбка. — Я придумал тебе наказание пострашнее! Ты мне говорила, что я не мусульманин, хотя я все время оставался им! Так вот… Ты будешь крещена и уже никогда не сможешь больше молиться Аллаху! Ты будешь похоронена на кладбище под крестом вместе с неверными! Ты умрешь в забвении и бесчестии! Я лишу тебя твоей Казани! Готовься к отъезду, Сююн-Бике!

Печальная участь ханум

Иван Васильевич перечитал грамоту дважды. Казанский царь Шах-Али жаловался на коварство и лукавство своих мурз. Он писал, что карачи его слушать не хотят и чинят заговоры. Словами погаными ругают, желают бесчестия и позорной смерти. А совсем недавно супружница его Сююн-Бике отравить хотела. «Господин мой, брат мой, уважь верного раба своего! Забери от меня окаянную казанскую царицу. Только одна смута от нее идет! Мурз и уланов на мятеж подбивает, меня, мужа своего, сторонится. Да все Сафа-Гирея в молитвах поминает! Друзей его, а моих недругов подле себя держит и русские полки со Свияги прогнать хочет!»

Самодержца всея Руси письмо обескуражило. Шах-Али казанцев к присяге царю на верность не призвал, смуты в ханстве только усилились. А теперь и с женой раздор учинил!

Своими сомнениями государь Иван Васильевич поделился с митрополитом. Отца Макария в последние недели одолевал сильный недуг. Скрытая хворь все больше подтачивала его большое и некогда сильное тело, износу которому, казалось, не будет вечно. Однако и камень трескается, вот так и митрополит все ближе подходил к своему концу.

Макарий слушал молодого государя, прикрыв глаза, и великий князь усомнился, а не впал ли старец в глубокий сон. Но как только царь замолчал, митрополит тотчас разомкнул отяжелевшие веки.

— Стало быть, отравить царица казанская хотела своего супруга? Знаешь, как казнят у нас за этот грех на Руси? Жене голову рубят и псам смердячим отдают. Да уж ладно. Пускай разбираются сами! Это их басурманово дело!

— Как же поступить мне, святой отец? Уважить ли просьбу казанского хана?

— Уважь! — уверенно отвечал Макарий. — А иначе еще хуже все сложиться может, ежели царица на столе казанском останется. Окажи его женке почет, какой царице подобает. И пусть она в свите матушки будет, жены твоей, Анастасии Романовны. И пошли за ней не простых стрельцов да сотников. А пусть в Москву ее везет воевода из князей! Князь Серебряный Василий Семенович, к примеру! Он лицом пригож и речами добр.

В тот же день, по велению государя, князь Серебряный-Оболенский, крестясь на прощание на златоглавые купола Архангельского собора, отчалил от берегов тихой Москвы-реки. Путь его лежал по речке вниз, до града стольного, града басурманова. А впереди подвижных стругов плыла красивая лодчонка со стеклянным верхом. Мужики, стоявшие на берегу, не жалея шей, оглядывались на не виданное доселе чудо.

— А ладно сделано, красиво! Мастер, видать, силен, неужто руками такое сотворить можно? Видать, для великого чина такой струг.

Они были недалеки от истины, стеклянная клетка предназначалась для царицы казанской.

Многолюдно было в тот день в мечети Кулшерифа. Вся земля Казанская собралась. С дальних и ближних улусов в город прибывали и прибывали мурзы, уланы, эмиры. И сейчас под высокими сводами слышались их возмущенные голоса. Они перебивали друг друга, в ссоре пытались установить истину.

Вперед вышел Кулшериф, и окружавшие его мурзы почтительно смолкли. Все ждали слов сеида, а он стоял и молчал, подняв руки кверху. Каждый из присутствующих хотел увидеть Кулшерифа, но он был мал ростом и узок в плечах. И тогда мусульмане, будто по команде, опустились на колени, теперь сеид был виден отовсюду. А когда наконец в мечети установилась полнейшая тишина, он произнес:

— Шах-Али в сильном гневе на Сююн-Бике! Он отправил в Москву к хану Ивану письмо, в котором просит, чтобы тот забрал ее. Он хочет обесчестить Сююн-Бике, окрестив ее! Он хочет отобрать у нее родину! Кто же, как не мы, должны вступиться за честь своей госпожи?! Я отправил гонца к мурзе Юсуфу. Нужно бросить клич, чтобы каждый правоверный встал на ее сторону! Защитить Сююн-Бике— это значит защитить и свою веру!

Мечеть взорвалась негодующими криками, полукруглые своды только многократно усилили эхо. Казалось, сам Аллах откликнулся на этот праведный крик.

— Мы прогоним ненавистного Шах-Али!

— Пусть возвращается к себе в Касимов!

— Он остался верной собакой хана Ивана!

Теперь казанцы так же сильно любили Сююн-Бике, как когда-то ненавидели.

Вновь заговорил Кулшериф, к своей невыразительной фигуре он притянул все взгляды. Беспокойными нервными руками сеид поправил чалму и заговорил:

— Это не выход, правоверные! Как только мы сгоним хана с престола, со свияжского городка придут урусские полки, и наш город попадет в долгую осаду. Сейчас хан Иван силен, и неизвестно еще, чем все это может обернуться для Казани.

По правоверным пробежал ропот недоумения. Сеид удерживал их от борьбы. Что же тогда делать?

Нур-Али Ширин поднялся с колен.

— Кулшериф прав! — беспрепятственно проникал его сильный голос во все, даже самые дальние, уголки мечети. — Следует выждать. Шах-Али нужно согнать с престола хитростью. Пусть это сделает сам хан Иван. Я думаю, нужно будет назваться друзьями урусского государя и отписать ему в Москву, что Шах-Али хочет править без его фирманов. Отпишем, что он затаил на Русь большую обиду за то, что хан Иван отнял у него Горную сторону, и теперь собирает большое войско, чтобы отплатить за поругание. Еще напишем, что Шах-Али продолжает слать послов в Крымское ханство к Девлет-Гирею и турецкому султану Сулейману с просьбой о помощи. И что он всегда следует советам турецкого султана, чтит его как своего повелителя. Город Казань и все ханство считает улусом турецким.

Настороженным молчанием встретили слова Нур-Али. Что же теперь скажет мудрец Кулшериф? А он нервными подвижными пальцами теребил бороду.

— Все ли здесь наши сторонники? — обвел он взглядом склоненные головы. — Все ли желают Казани свободы и славы? Всем ли дорога судьба ханства?

За всех отвечал эмир Чура Нарыков:

— Здесь собрались только самые верные, уважаемый сеид. Я ручаюсь за каждого из присутствующих. Мы сохраним нашу тайну! И если кто-нибудь проявит слабость, пусть даже это случится под пытками, да покарает тогда вероотступника Аллах и отвернется от него весь народ!

Кулшериф согласно кивнул:

— Эта тайна должна остаться на камнях мечети. Я думаю так… Как только урусский хан вызовет к себе Шах-Али с его воинством, нужно будет закрыть за ним ворота и уже не впускать в Казань ни одного неверного!

Узбек доволен — уши на месте

Ногайский мурза Юсуф чах день ото дня. Бессильны были врачеватели и знахари, а звездочеты, составляя гороскопы, вполголоса переговаривались между собой и предсказывали всесильному вельможе близкую смерть. Физическая боль усиливалась душевной — уже давно не давала о себе знать любимая и единственная дочь Сююн-Бике.

Юсуф тосковал, посылал письмо за письмом, но гонцы возвращались без ответа. Дочь упорно молчала. А потом от одного из своих верных друзей он получил странное письмо. Тот сообщал, что Шах-Али держит Сююн-Бике в зиндане, выставляет ее перед гяурами с открытым лицом, позорит перед дервишами, которые смеются ей в глаза и плюют вслед. И еще, самое страшное, — будто бы он обрезал Сююн-Бике уши и отправил их в Москву царю Ивану.

Юсуф в ярости порвал письмо. Грозился сжечь Казань, а самого Шах-Али отдать на растерзание голодным шакалам. Но случилось другое — на многие дни его взял в плен тяжкий недуг, он не мог подняться с ложа. А когда наконец, превозмогая боль, мурза отважился сделать первые шаги и взяться за письмо, то вдруг почувствовал, что прежняя ярость ушла. В послании к царю Ивану он жалостливо просил разобраться с Шах-Али, который отрезал своей жене, а его дочери уши. Пусть же он накажет хана, если это действительно правда. Только так может быть смыт позор. Если же нет, он сам сумеет постоять за честь своей дочери.

Следующее письмо было отправлено в Казанское ханство. Вместо обычного обращения «брат» Юсуф назвал Шах-Али касимовским князем, требуя ответа за все обиды, причиненные его дочери. И верно ли то, спрашивал он, что Шах-Али обезобразил свою жену, отрезав ей уши?!

Вместе с этим письмом отправился в Казань и ногайский посол, чтобы лично удостовериться, что красоте Сююн-Бике не нанесено вреда.

Шах-Али ждал от царя Ивана позволительную грамоту, чтобы отправить Сююн-Бике в Москву. Он перестал с ней видеться вовсе и, вопреки обычаям, приставил к ней (будто она была пленницей) стрельцов с пищалями. Те всюду сопровождали ханум, не отставая от нее ни на шаг даже в прогулках по лесу. Жены и наложницы, видя перед покоем госпожи урусских воинников, спешили проскочить мимо, пряча лица от чужого взгляда широкими рукавами рубах.

— Наши-то русские бабы тоже как будто бы ничего, да и повольнее, — рассуждали стрельцы. — А в этих спеси небось поболее, но вот объятия, видать, пожарче будут. И ликом татарки пригожи. У казанского царя вкус недурен, вон каких баб в свою семью понабрал!

Шах-Али был удивлен — вместо ожидаемого письма пришло иное. Царь Иван ругал своего холопа поносными словами, спрашивал, почто он, поганец, отрезал уши жене своей. И почему сие известие он получает не от него лично, а от ногайского мурзы Юсуфа.

И только когда волна удивления спала, Шах-Али, задыхаясь от бешенства, уличил в кознях казанцев.

— Рассорить хотят меня с братом Иваном! Не выйдет! Они отняли у меня жену, теперь хотят отнять еще и власть!

Шах-Али в молитвах просил Аллаха, чтобы московский государь был милосерден к нему и справедлив, чтобы не обходил его, как бывало прежде, ласками. Он написал ответ, в котором каялся перед Иваном Васильевичем в возможных и несуществующих грехах. Во всем винил коварных и лихих казанцев, которые хотят порушить их давнюю дружбу. Шах-Али вспомнил прежнюю свою службу у отца царя, Василия Ивановича. Припомнил, что на государевой охоте удосуживался чести быть охотничим, а на приемах иноземных послов сидел рядом с самодержцем. Заверял клятвенно, что красоте царицы вреда не принесено. И по-прежнему она ослепительна, как луна. Если в чем-то и повинен он, Шах-Али, то пусть простит его великий государь.

Вскоре в Казань из Сарайчика приехало представительное посольство. Возглавлял его давний недруг хана, мурза Узбек. По отношению к Шах-Али он вел себя надменно, в Казань сразу въезжать не стал. Под стенами протрубили трубы, заиграл карнай. Пусть, дескать, из Казани выезжают мурзы знатные и встречают отпрыска славной Золотой Орды.

Шах-Али наблюдал за кибитками с дозорной башни. Небольшое ногайское воинство, выставив чуткие к малейшему дуновению ветра бунчуки, ждало ответа. Позади, с красным верхом, кибитка Узбека.

— Не нарушу закон гостеприимства. Встречу его, как подобает. Иначе он может повернуть посольство обратно в Сарайчик… И тогда уже точно — беда! Сам Узбек не заслуживает уважения, но он — посол от отца моей жены! Тысяцкий, распорядись, чтобы Узбека встретили.

Навстречу ногайскому послу и родственнику Сююн-Бике выехали самые знатные казанские карачи. Они сошли с коней и, прижав руки к груди, приблизились к посольской кибитке. Узбек все еще не появлялся, он чего-то ждал.

А может быть, хватит унижений, рассуждали карачи? Ведь это же не послы Сулеймана Законодателя. Может, вернуться в кремль? Нельзя! Не простит Шах-Али, придется снести и это. И казанские карачи терпеливо дожидались милости Узбека. Наконец мурза решил, что время ожиданий прошло, и, подхваченный под руки слугами, опустил ступни на немилую Казанскую землю.

Карачи подавленно молчали.

«Он ведет себя так, будто не он приехал к нам, а мы заявились к нему в гости. И требует для себя ханских почестей! По знатности мы не уступаем ему, а, быть может, некоторые из нас и превосходят. Неужели и дальше предстоит молча сносить оскорбления? Ничего, ему еще придется поплатиться за свою дерзость!»

И казанские карачи заулыбались, усердно показывая радушие.

Мурза Узбек отвечал скупой улыбкой. Он пальцем поманил к себе рабов с носилками. Те, не смея взглянуть повелителю в лицо, поставили носилки на землю, и после того, как Узбек удобно оседлал мягкие подушки, стоявший рядом ногайский вельможа скомандовал:

— Пошел!

И тихо закачались на сильных плечах гяуров носилки с грузным мурзой.

Именно так нужно въезжать в столицу Казанского ханства.

Шах-Али выглядел радушным, и с его беззаботного лица не сползала благожелательная улыбка. Раскинув руки для объятий, он встречал дорогого гостя. Каждый из казанских эмиров подумал об одном и том же: «Если бы сейчас у Шах-Али был кинжал, он всадил бы его мурзе между лопаток!»

Узбек прохладно встретил радушие хозяина, только позволил притронуться щеке хана к своей, налитой красным цветом здоровья.

Сююн-Бике не было. Видно, и в самом деле взаперти держат! И кто знает, быть может, и уши обрезали!

— А почему среди встречающих нет твоей красавицы-жены? — ласково поинтересовался хитрый мурза. — Наш повелитель Юсуф прислал для своей дочери подарок.

Шах-Али по-прежнему оставался гостеприимным хозяином:

— Пригласить сюда Сююн-Бике, мою любимую жену.

Казанские карачи невольно заулыбались. Сююн-Бике — любимая жена?

— Она сейчас будет здесь. Я сообщу ей о воле хана, — незамедлительно ответил черный евнух.

Сююн-Бике появилась в праздничной рубашке, украшенной золотыми монетами. Много лет назад Узбек провожал бике в Казань, тогда она выглядела нескладной девочкой-подростком. Сейчас перед ним стояла прекрасная ханум, чье имя уже было овеяно легендами. «С такой женщиной невозможно быть несчастным».

Сююн-Бике уверенной походкой хозяйки Казанской земли приблизилась к Узбеку.

— Я буду счастлив передать моему другу Юсуфу, что его дочь здорова, — мелко закивал мурза большой головой. — А вот это тебе, Сююн-Бике, от твоего отца, — протянул Узбек красивую шкатулку из слоновой кости. — Эти украшения были заказаны специально для тебя у лучших мастеров Оттоманской Порты.

Мурза Узбек пробыл на казанском дворе несколько дней. А потом, отдохнув душой и телом, решил собираться в обратную дорогу. Мурза Юсуф ждал скорых вестей.

Как только за повозками Узбека осела пыль, Шах-Али, впервые за долгие недели молчания, решил переговорить с женой:

— Я благодарен тебе за благоразумие. Ты вела себя как нельзя лучше, и поэтому… я разрешу тебе проститься с Казанью. А теперь ступай к себе и жди своего часа, пока тебя не позовет муж! Эй, вы! — окликнул он стрельцов, стоявших чуть поодаль. — Проводите госпожу в ее покои!

Миссия князя Серебряного

Князь Василий Серебряный прибыл в Казань в час утренний. Загруженные струги лениво покачивались на волнах. А воевода, затаив дыхание, долго любовался градом Казанью.

— Зело красив! И, видимо, богат! К берегу! — махнул он дланью, и гребцы мягко опустили весла в воду.

Тяжелые струги неторопливо заскользили по гладкой воде, а потом о кованое днище зацарапал волжский щебень. Вот и прибыли!

Отдохнув с дороги и приняв баньку, князь поспешил увидеть Сююн-Бике.

— Царь, — обратился воевода к Шах-Али, — мне бы царицу твою забрать. Отвезти в Иван-город, да и ко двору московскому. Государю я еще надобен.

— Хорошо, — согласно кивнул Шах-Али. — Я скажу евнухам, чтобы поторопили ее в дорогу.

Василий Серебряный появился перед царицей в броне. Снял перед красой шлем и честно признал:

— Поймана вольная царица казанская нашим Богом Иисусом Христом. Прости же, царица, меня за дерзость мою, но все делается по велению его, ибо он царь всем царям, царствующим на земле, ибо он царь на небе. Не смотри же так на меня, голубка. Не надо! Христос скоро и твоим Богом сделается. И происходит это по его велению и по хотению самодержца нашего Ивана Васильевича. Прости меня, царица, послан я к тебе, чтобы исполнить его волю. Раб я его! Будь же готова к отплытию.

Молчала царица, только бледность все больше покрывала лицо.

— Да что с тобой, царица? — забеспокоился князь. — Аж дурно как будто стало. Уж не болесть ли тебя какая забирает?

Сююн-Бике, поддерживаемая рабынями, сошла с трона.

— Пусть же исполнится воля Аллаха, видно, так угодно ему. — И она проследовала мимо царских старшин,[69] мимо эмиров и мурз.

Госпожи Казанской земли Сююн-Бике больше не существовало.

Князь Серебряный подозвал к себе мурзу Бурнаша и тихо предупредил:

— Плоха больно царица. Проследил бы кто за ней. Как бы до смерти себя не зашибла.

Князь Серебряный, предвидя недовольство казанцев, перебрался в лагерь русского воеводы, разбитый на берегу Волги.

Старшины потихоньку напирали на Василия Серебряного.

— Царица что! Заберем мы ее, об том и разговора нет. А вот — казна в городе большая. Ты, Василий Семенович, не забыл, что государь Иван Васильевич с митрополитом тебе наказывали? Взять бы надобно ханскую казну! Нечестно она добыта, христианскими слезьми оплакана. Сколько православных на золото было обменено. Вон в Кафе невольничий рынок! А все золото в Казань идет!

Василий Серебряный хмурился, не по душе ему пришелся упрек старшин. Он и сам знает, что ему делать нужно, и слово государя не забыл. Только надо наверняка все подготовить. А иначе прогневается государь, ежели дело не выгорит. И не за такую малость до смерти наказывал. А здесь и произнести боязно. Шутка ли — казна ханская!

Василий Серебряный ждал известия от скопца, хранителя ханской казны. Вчера поздним вечером он явился к князю в шатер, униженно упал на колени и молвил:

— Знаю — дни Казани сочтены! Я готов сделать все, только дайте мне покровительство царя Ивана.

— Где ханская казна?

— Она спрятана в одном из тайницких ходов. Только трое во всем ханстве имеют к ней доступ. Даже хан не вправе распоряжаться ее сокровищами. Ключи от ханской казны находятся у хана, у главы дворцовой стражи — есаула Ахмета — и у меня. К ханской казне нужно подойти всем воинством, только тогда и можно ее взять. А пройти нужно через тайницкий ход, который находится за Арскими воротами. — Скопец задумался. — Я пришлю к вам своего человека.

Евнух не обманул: на следующий день, перед рассветом, князя Серебряного побеспокоил юркий татарин.

— Хозяин, от казначея я. Идти надо.

— Ну, государи, Бог нам поможет! — перекрестился князь Василий Серебряный и ступил в кромешную темень вслед за гонцом.

Есаул Ахмет не мог понять, почему он понадобился князю, но спрашивать не посмел. «С этими гяурами не поспоришь. И пищали при них». Неторопливо оделся, прошептал краткую молитву и, сопровождаемый стрельцами, пошел по уснувшим улочкам родного города. Когда тысяцкий сказал ему об истинной причине, он улыбнулся невесело:

— Вот и до казны добрались.

Василий Серебряный нетерпеливо ждал Ахмета у Арских ворот. Вот наконец появился и есаул, высокий, худой.

— Нет. Не будет гяурам казны! — гордо взглянул в потемневшие очи Серебряного Ахмет.

Князь строго глянул на рассерженного есаула:

— Смерти не боишься, басурман?

— Аллах укажет мне путь в рай!

— Можно было бы и поладить. Помогал ведь раньше государю! Да что уж теперь… Скопец, жить хочешь? — спросил князь у евнуха. — Укажи есаулу путь в рай.

— Нет! Нет! Только не это! — уцепился крепко руками в полы князя евнух. — Аллах никогда не простит мне этого греха.

— Разреши, князь, мне это сподручнее, — попросил позволения тысяцкий.

Прежде чем опустить саблю на голову есаула, он почему-то посмотрел ему в самые глаза, словно хотел разглядеть страх в его глубоких глазницах. Но на лице Ахмета не дрогнул ни один мускул.

…Ключа у есаула при себе не оказалось.

Тайный ход был запрятан за огромным валуном. Неслышно открылась дверь, и скопец негромко позвал князя:

— Отсюда ход к сокровищам.

Василий недоверчиво посмотрел в безбородое лицо хранителя. Что-то уж больно легок путь к казанскому золоту. А не лукавит ли басурман? Может, в западню завлечь хочет? Знамо их коварство!

Стрельцы тоже притихли, ждали, что решит князь. Наконец Василий Серебряный повернулся к дружине:

— Тысяцкий! Подбери отроков, с которыми у входа останешься. Ежели к утру не вернемся… Пусть поп прочитает отходную. И скажи государю, что Василий Серебряный служил честно. Ну что ж, басурман, веди нас к ханской казне.

Со всех сторон стрельцов обступил мрак, только впереди, куда уверенно шел евнух, мерцал желтовато-красный огонек факела.

Тайницкий ход оказался просторным, стены его были выложены добротным дубовым тесом. Стрельцы шли по колено в воде. Она при неверном шаге сильно плескалась, все больше заливала портки, попадала на рубаху.

Скопец уверенно, нигде не задерживаясь, шагал дальше. Иногда он оборачивался, и князь видел его гладкое, лишенное единого волоса, будто выбритое, лицо.

Постепенно стало меньше воды, а скоро стрельцы вышли к каменному гроту.

— Где же злато? — сурово спросил князь.

Евнух воткнул факел в расщелину, развязал у пояса платок и, встав в угол, принялся за молитву. Все молча наблюдали за покаянием басурмана. А когда он провел ладонями по лицу и молитва была кончена, евнух перстом указал на высокую лестницу, скрытую темнотой.

Стрельцы задрали головы вверх. Высока, однако! Неужно к самому Христу на небо тянется?

Скопец первым шагнул на крутые ступеньки. Мерцающий огонь пугливо освещал стрельцов, собравшихся под сводами тайницкого хода.

Лестница привела к небольшой чугунной двери, украшенной грозным змеем. Он злопыхал жалом и, казалось, протяни руку — чудище тотчас сорвется с медной ручки и вцепится в ладонь огромными клыками. Змей неустанно охранял ханские сокровища.

Скопец тихо произнес:

— Здесь казна государства. Собирать ее начали еще во времена Булгарского ханства.

— Открывай же дверь, евнух, — торопил князь. — Мы сами уразумеем, что к чему!

— Я могу открыть только один замок, другой же ключ спрятал есаул Ахмет.

Подтверждая сказанное, скопец отвязал ключ, который висел у него на поясе, и всунул его в замочную скважину. Замок сухо щелкнул. Дверь не открывалась.

— Несите огненное зелье! — распорядился Серебряный.

Стрельцы быстро принесли бочку с порохом, подкатили ее к самой двери и запалили шнур. Бечева тлела медленно, но каждый миг приближал огонь к бочке с зельем.

— Назад, стрельцы! Назад! — закричал Василий Серебряный. — Сейчас разорвется!

Воины залегли и с интересом стали поглядывать за тем, как в темноте огонь все ближе и ближе подкрадывался к пороху. И когда он достиг крупного, словно зерна мака, огненного зелья, тайницкий ход потряс взрыв. Сверху полетели бревна, комья земли, осыпая и притаившихся стрельцов, и князя Серебряного.

Когда пыль улеглась, стрельцы увидели, что вместо двери зияла большая дыра. Вход в ханскую казну был свободен.

Скопец посветил в пробоину факелом, ярко полыхающее пламя вырвало из кромешного мрака огромный сундук.

— Это одна из комнат, эмир, — шепотом сказал евнух. — В этих сундуках золото и драгоценные каменья.

Князь Василий Семенович Серебряный невольно замер.

Сундуки стояли один к одному. Их было много, больших да малых. Василий Семенович поначалу пробовал считать, но постоянно сбивался, глядя на обилие серебра и злата. Он подошел к сундуку, который стоял посередине комнаты, совсем неподъемный, видать на века деланный, и, напрягаясь двумя руками, отворил крышку. Тяжелый ларь был доверху набит изумрудами с гранатами.

— В жизни не сосчитать красоту такую! — сокрушали кудлатые головы стрельцы. — Да простит нам царь-батюшка, но, по всему видать, казна казанская побогаче московской будет.

— Всю казну переписать, — распорядился князь, — а потом сундуки скрепить печатью самодержца.

Василий Серебряный распахнул перед собой следующую дверь. Здесь тоже было богато — кувшины, наполненные доверху золотыми монетами, женские украшения, сундуки с шелком.

— Господи Иисусе! — крестились стрельцы. — Никак со всего света добра понабрано! Видано ли?! Такое богатство!

— Да! — запустил сотник в золото пятерню, и оно неохотно расступилось, впуская в себя воровские пальцы.

— Смотри не обожгись! — предостерег Василий Серебряный. — Золото казанское. Оно и норов имеет.

Комнатам с добром, казалось, не будет конца. Это был целый дворец с подземными галереями, залами, большими и совсем крохотными комнатенками, и всюду, куда только проникал свет, стояли сундуки, набитые золотом, серебром, драгоценными каменьями.

— Государь, поди, обрадуется. Шубу Василию Семеновичу со своего плеча пожалует, — завидовали стрельцы.

Тайницкий ход привел воинов к добротно сколоченной лестнице, которая круто забиралась вверх.

— Слышь, Василий Семенович, никак голоса там наверху. Речь казанская слышна. По всему видать, казаки царя Шах-Али сокровищницу стерегут.

— Эй, скопец! Басурман! Куда ведет лестница? — спросил князь.

— Эмир! Не надо нам туда! Казанцы жизни меня лишат! Стража там ханская.

— Бог тебя рассудит! — махнул рукой князь Василий. — А ну, стрельцы, пойдем за мной! — осветил он себе путь.

Тонко и с натягом скрипнули ступени. Тяжела поступь княжеская. Василий Семенович поднимался все выше. Вот и крышка железная над самым темечком. Князь напрягся и толкнул дверь. Не заперта! Только тяжеленная больно, не осилить, видать, одному.

— Ну-ка, сотник, подсоби!

Дверь открылась неохотно, и через образовавшуюся щель обильно брызнул дневной свет. Тайницкий ход привел в ханские покои. Глухо стукнулась о мраморный пол крышка. Первым на свет божий выбрался князь, следом за ним сотник.

Застыла стража. Откуда же в ханской казне гяуры?!

— Ну что, басурмане, ошарашены? — вытащил саблю сотник.

Приказ должен быть исполнен в точности: каждого, кто приблизится к ханской казне, ждет смерть! Да сбудется то, что предначертано Аллахом!

Схватка была короткой. Стражники дрались отчаянно, помнили — лучше смерть, чем позор. Умирали они спокойно, в забвении произносили единственное:

— Алла!

И когда вокруг сделалось тихо и по ханским покоям разошелся едкий пороховой дым, сотник засомневался:

— Как бы Шах-Али не осерчал. В казну без спроса залезли, казаков его побили.

— Ничего, — отмахнулся князь. — По государеву указу делаем!

Судьба казанской казны

В Казань пришла тихая ночь. В это время года, ранней осенью, небо особенно звездно. Улицы Казани были пустынны, только на главном минарете, близ ханской усыпальницы, звездочет составлял гороскоп для своего хозяина Шах-Али. Он внимательно всматривался в бездну ночного неба и хмурился все больше. Недолго же хану осталось править! На небе не было его звезды. Она затерялась среди множества похожих, а быть может, и совсем скатилась с небосвода. Его звезда пропала так же неожиданно, как и взошла. Сколько же раз это происходило в жизни Шах-Али!

Звездочет еще некоторое время всматривался в ночную бездну, а потом стал спускаться по узкой лестнице минарета.

В одной из пристроек дворца эмира Нур-Али тоже не спали. Старик достал припрятанный под половицами образ Христа-Спасителя и, плотно занавесив небольшие оконца, стал молиться во спасение тела и души. «Видно, недолго уж в плену томиться. Русских в городе полно! Все с пищалями и саблями ходят. Благодарность Христу! Он один и способен заступиться. Дай-то Бог, может, и на своей сторонушке помру, в Нижнем Новгороде. И хороша же наша землица, страсть как красива. — Старик махнул рукой. Щемило душу. — А тебе-то каково, Христос, все время среди тряпиц прятаться». Старик помолился, снова бережно завернул образ Спасителя в чистую белую тряпицу и, постелив на сундук кошму, прилег.

С северной стороны потянуло свежестью, и звезды заволокло дымкой, только серповидная луна никак не желала таять среди облаков, светила тусклым желтоватым светом. А потом с севера подул резкий пронзительный ветер. Он гнул тонкие вершины трепетных осин и разгулялся на просторах Итили. А затем, разбившись о крутой лесной берег, ветер затих. С неба упали первые капли. Моросящий дождь сумел скрыть и мерцающий тусклый свет звезд, и серповидное золото луны.

Во дворце Нур-Али Ширина собрались трое: хозяин дома, Чура Нарыков и сеид.

— Думали ли мы с вами, что все сложится именно так? Ведь Шах-Али убеждал нас, что он сделает все, чтобы соединить Горную и Луговые стороны! Но у него не хватает духу противиться царю Ивану.

— Гяуры бесстыдно пялятся на наших жен, — согласно кивнул Чура Нарыков. — Они поступают так, будто находятся у себя на Руси. Они заговаривают с нашими женами и дочерьми на улицах, не стыдятся хватать их за руки.

— Правоверные! — сказал сеид. — Вы не сказали о самом главном и самом страшном преступлении гяуров… Они осмелились посягнуть на ханскую казну! Стрельцы уже переписали все сокровища и через день собираются отправить все золото к себе на Русь. Во что превратится Казань, лишившись своих сокровищ? — посмотрел сеид поочередно на обоих вельмож. — Я думаю, время еще не потеряно. Ханская казна наша, и нам нужно перепрятать ее понадежнее.

— Нужно спрятать ее и от самого хана!

— Верно! Он больше беспокоится о себе, чем о благополучии государства. Чтобы не потерять расположение царя Ивана, Шах-Али готов отдать все сокровища ханства.

— Ты прав, сеид, — нужно спрятать казну от Шах-Али понадежнее. Но как это сделать тайно? Не забывайте о том, что необрезанные гяуры как-то проникли в ханскую сокровищницу. Здесь не обошлось без измены, — рассуждал Нур-Али.

— Я спасу ханскую сокровищницу, у меня есть надежные люди, — сказал Чура Нарыков. — Но давайте условимся, о тайне ханских сокровищ будут знать только трое: наш уважаемый сеид, ты, дорогой хозяин, и я!

Ярко горели свечи в ханской сокровищнице, и темная гарь от них поднималась кверху, пачкая белый каменный потолок. У стен огромные сундуки и кувшины, в углах ханская утварь. Стрельцы неотлучно находились здесь, ждали завтрашнего утра, когда сундуки будут вынесены на поверхность, чтобы уже затем на стругах быть отправленными до стольного града Москвы.

Никто из воинников не видел, как в самом углу комнаты отворилась потаенная дверь и один за другим в сокровищницу вошли несколько казаков.

— Аллах акбар! — обрушились сабли на головы вздремнувших стрельцов. — Алла!!

Сраженные дружинники попадали наземь, а ханская сокровищница наполнилась уланами, казаками. Вполголоса зазвучала татарская речь.

— Быстрее! Быстрее! Нужно успеть до утра! — распоряжался Чура Нарыков. — На рассвете здесь будут стрельцы.

Спешили казаки срывать ненавистные сургучовые печати самодержца. Двуглавый орел полетел на пол, где тут же был подмят множеством ног. Золото из неподъемных сундуков пересыпали в бочки и, крепко стянув их металлическими обручами, катили в проем потайного лаза.

Казаки управились до рассвета. В ханской сокровищнице оставалась только разбросанная по углам утварь да кое-где просыпаны золотые монеты.

Потайной ход вывел к мечети, что стояла на самом берегу Кабана. На озере в предрассветный час было по-осеннему свежо, а с востока как-то осторожно начинал подкрадываться рассвет. Он уже брезжил светлой полоской у горизонта. Зарождался новый день. Казаки нагружали крепко сколоченные суденышки золотым грузом.

— В центр озера! — уверенно распоряжался Чура Нарыков. — Пусть же ханскую казну охраняет змей, если этого не сумели сделать мы.

Лодки медленно отчалили от берега и заскользили по водной глади к бую, который поплавком качался на волнах.

— О Аллах! От тебя оно пришло и к тебе возвращается! — скидывали казаки золото в озерные глубины.

Вода с громким плеском принимала в свои холодные объятия сокровища, чтобы надолго спрятать их от алчных людских глаз.

— Эмир Чура, твой приказ выполнен! Какие будут распоряжения дальше? — спросил есаул.

Чура осмотрел собравшихся. Перед ним стояли преданные слуги, которым был доверен не один секрет своего господина. Но для сохранения тайны казанской казны их слишком много.

— Пойдемте со мной, правоверные, помолимся на берегу священного озера Всевышнему. Пришел час утренней молитвы. Пусть же Аллах поможет нам во всех наших свершениях.

Слуги отложили в сторону ятаганы и сабли и усердно воздавали хвалу Всевышнему.

Чура Нарыков вдруг прервал молитву и привычно завязал у пояса платок. На это мало кто обратил внимание. Разве следует отвлекаться во время беседы с Аллахом? «Может быть, не сейчас? Может быть, после молитвы? — на миг заколебался эмир. — Нет. Потом может быть поздно!»

Чура поднял с песка саблю, зачем-то долго разглядывал огненно-красный рубин на рукояти, и было похоже на то, что разговор со Всевышним у него не прервался. А потом он с размаху отсек голову молившемуся подле него есаулу. Это был сигнал немногим, но самым надежным слугам. Прозвучал залп, другой — и на берегу полегли десятки трупов. Песок насытился кровью.

— Они погибли во славу Аллаха, — объявил Чура Нарыков. — Тела их пока останутся здесь.

«Нужно привести сюда сегодня правоверных и убедить их, что в смерти мусульман виноваты гяуры».

Издалека был виден золотой шпиль сторожевой башни. Каждый хан считал своим долгом обновить его. И многометровая сверкающая игла, красивая, как изумрудная шпилька в локонах наложницы, напоминала о золотом веке Казанского ханства. Ведь поставлена она была Улу-Мухаммедом в честь пленения великого московского князя Василия Второго. И эта забота о золотом шпиле с полумесяцем наверху как бы приобщала каждого из ханов к некогда славной победе. Сам же хан становился продолжателем и наследником боевых традиций.

Чура Нарыков посмотрел на шпиль. Он, словно отточенное копье, резал небо на две половины, — одна была совершенно безоблачной, а вторая уже затягивалась облаками: с севера дул ветер.

— Нам нечего здесь больше делать, — произнес эмир. — Нас могут увидеть, надо спешить в город. Сегодня был трудный день.

Князь Василий Семенович пробудился ранехонько. Зажег лампадку, помолился в тиши на святые образа и вышел из шатра на волю. Поганое озеро заросло, отгородилось от гостей незваных густым частоколом из камыша. Где-то в самой середине плеснулась рыба, а за ней, видно вдогонку, стукнулась о воду еще одна. С той стороны озера, поросшего ивняком, засвистел секач. Он совсем не боялся расставленных на берегу шатров, не страшился близкого присутствия князя. Здесь он был хозяин! Кому, как не ему, стеречь эти места? Он вытянул длинное рыло в сторону, потом раз-другой ткнул им землю и, пресытившись игрой в гляделки, побежал, ломая на своем пути сучья, прижимая к земле низкие деревца.

Василий Серебряный окликнул стражу. На месте ли? А в ответ раздалось разудалое:

— Да здесь мы, князь! На посту!

Вот и лес уже пробудился от журавлиного окрика. «Совсем как на Москве-реке, — думал Василий Серебряный. — И журавушки все те же! Да вот беда, земля другая, басурманова!»

Князь остудил лицо прямо из озера. Вода по-осеннему холодна, приятно освежает. Словно и не спал! Предстоящий день обещал быть трудным. С сокровищницей управиться бы! Сколько злата и серебра увозить. А тут еще и царица казанская, в Иван-город ее надобно, а оттуда уже в Москву везти.

Над водой белесо клубился туман, отдавая свое тепло новому дню.

Подошел стрелецкий голова:

— Князь! Велишь в трубы петь?

— Хорошо, — согласился Серебряный, рукавом рубахи отирая мокрое лицо. — Труби! День сегодня обещает быть длинным, вот мы его пораньше и начнем.

Загудели походные трубы. Словно зверь невиданный звал противника. Но нет. Тихо. Не сразу и стрельцы проснулись, и по-настоящему день начался только с приказами воевод.

Проснулась и Казань, и с минаретов зазвучал призыв муэдзинов к ранней молитве. Это и был ответ походному пению в стане стрельцов. Ханские ворота открылись, и по деревянному, крепко срубленному мосту в Казань вошел стрелецкий полк. Князь Серебряный в город не поехал, стал дожидаться вестей.

Скоро возвратился стрелецкий старшина. И по тому, как он шел, почти бежал, недостойно его чину, как орал на стрельца, едва поспевавшего за ним, Серебряный понял, что случилась беда. Да такая, какую, быть может, и исправить нельзя, за которую и в опалу попасть можно. А государь Иван Васильевич крут. Похолодело в груди у князя, а в лицо так и ударил жар. Тут уж и студеная водица не помогла бы.

— Князь, родной, не серчай на меня! Не по моей это воле! Стрельцов, что оставили казну ханскую стеречь, побили до смерти! — перекладывал старшина тяжелую ношу на плечи князя.

«Не серчай!» А хоть бы и осерчал, что изменишь? Казна, видать, ушла! Вот беда! А без нее в Москву и дороги нет.

— Стрельцов побили, значит, и казны нет?

— Нет казны! И золота, и серебра нет! Через тайницкий ход татары все золото вынесли, только утварь по углам разбросана! Измена, видать, князь? Видать, Шах-Али! Его это рук дело! Не верил я ему, князь, и тебя всегда от его дружбы оберегал! Совсем непонятно, кому этот поганец и служит! Самодержцу нашему русскому или, быть может, Сулейману турецкому?!

Вот и нет уже вокруг благодати. И погода порчена. И не туман это над рекой, а злобное волхвование казанцев. Всех православных потравить хотят. А уж озеро действительно Поганое! Так и тянет от него смрадом.

— Коня мне! Я сам к татарам поеду!

Расторопный рында подвел к князю его любимца, жеребца вороного. А конь нервничал, недоволен был тем, что оторвали его от сочной травы, обиженно фыркал и губами искал ласковую ладонь хозяина, а когда нашел, успокоился и стал подвластен его воле.

Князь вскочил в седло и пустился вскачь к Ханским вратам.

Василий Серебряный не прятал своего гнева. Бранил казанского царя. Бранил матерно. Называл Шах-Али плутом и псом смердячим.

— Это так ты выполняешь волю царя Ивана Васильевича?! — отстранил он стражу и вступил в царевы покои. — Всю казну припрятал, а стрельцов смерти предал! А быть может, казну хочешь Сулейману отдать?! Может, ты ему и служишь?! Вот Ивану Васильичу скажу про тебя!

Шах-Али терпеливо выслушивал несправедливые попреки. Старость — она мудра и не столь расточительна в силе, как молодость. А когда пыл Василия поубавился, хан надменно заметил:

— Я прощаю тебе твой злой язык! Я веду свой род от самого Чингисхана. Сына Бога! Иначе не сидеть бы мне на казанском троне! Я — царь! Ты же — холоп. А царь русский Иван Васильевич братом мне приходится. Вот и подумай, стану ли я против брата идти? И о казанской казне я ничего не ведаю! Но я знаю другое. — Шах-Али грузно оттолкнулся от удобных подлокотников кресла и на три ступени сошел вниз к Василию Серебряному. Князь оказался выше на голову, да еще шлем острой пикой поднимал его над ханом. «Может, и зря я сошел с трона? С высоты легче повелевать!» — На берегу Кабана твои холопы устроили резню правоверным. Они перебили десятки казаков. Ты должен наказать виноватых. Если этого не сделать сегодня, то завтра в Казани начнется бунт и опять прольется много крови! Слух об убитых разошелся уже по другим улусам, и завтра о нем будет знать все ханство. Было бы лучше, если бы стрельцы сегодня же отбыли в Иван-город.

«Может быть, и вправду стрельцы потешились? Чего на войне не бывает!» — смутился князь.

— Хорошо, — согласился Василий, — сегодня я отбываю в свияжский городок с твоей женой Сююн-Бике. А ты поискал бы казну, царь, в другой раз придем!

Бике отплывает

Близился полуденный час. Добром Сююн-Бике уже загружены ладьи, а ее все не было. Посыльный, отправленный за ней, скоро возвратился. Молилась бике, и отрывать ее грех.

— Что ж, подождем еще, — решил князь. — Царица она.

Наконец из ханского дворца вышла Сююн-Бике, и было видно, что предстоящее расставание для нее беда большая. Больно уж худо выглядела. С лица сошел прежний румянец, оно было белым и, казалось, предвещало грядущее небытие. И виделось князю — вот сделает царица еще шаг и упадет на дорогу. Быть может, и упала бы, не будь рядом с ней служанок, которые поддерживали под руки свою госпожу.

Бывшего хана, младенца Утямыш-Гирея, на руках несла нянька. А хан не плакал и ручонками тянулся к серебряным бляхам на рубахе служанки. Разве он знал, что лишается ханства?

Сююн-Бике отстранила рабынь и подошла к Серебряному. Надломилась в пояснице, это был поклон.

— Разреши же мне проститься, князь, со своим покойным мужем Сафа-Гиреем. Он лежит в ханской усыпальнице и супругу свою дожидается.

— Иди, царица, простись, — не смел отказать Серебряный.

В ханскую усыпальницу Сююн-Бике вошла одна. Здесь было прохладно и тихо. У восточной стены мечети стояло несколько надгробий — здесь покоились все казанские ханы. Немного поодаль, будто избегая тесного соседства, лежал Сафа-Гирей.

Сююн-Бике подошла к могиле любимого мужа и упала лицом на каменную плиту. Тяжко под ней хану, не выбраться.

— Милый мой господин Сафа-Гирей, — наполнились глаза бике слезами. — Встань же из могилы, посмотри на свою бедную, горемычную Сююн-Бике, которую ты любил больше всех своих жен! Взгляни на несчастного сына своего Утямыш-Гирея, которого ты хотел видеть ханом. Ему вместо этого предстоит тяжелая судьба узника на далекой чужбине! А твоя старшая жена уже не хозяйка на земле Казанской, а пленница! Разве ты этого хотел для нас? Почему же так рано закатилась твоя звезда? Ты бы мог заступиться за свою жену и сына! Аллах, молю и заклинаю тебя, почему же и ты не заступишься за бедную вдову и сироту?! Почему же ты отдаешь нас в руки неверных?! Сафа-Гирей, муж мой, выйди из могилы или возьми меня к себе!

Своды мечети надрывались от женского плача. Сююн-Бике рвала на себе волосы, исцарапала в кровь лицо, а потом, обессиленная в своем неистовстве, упала на холодную мраморную плиту.

Князь Серебряный осторожно вошел в усыпальницу и остановился около бике.

— Государыня, — приподнял он женщину за плечи, — не тужи! Ведь не на бесчестие же тебя отправляем! И не на смерть! На великую честь мы везем тебя к Москве, к самому Ивану Васильевичу и его жене Анастасии Романовне! Здесь ты была госпожа и там в чести жить будешь! Самодержец наш Иван Васильевич милостью тебя наградит. А что до мужа твоего касаемо… не вспомнит государь и зла!

Сююн-Бике чуть успокоилась. Уже по-доброму смотрели глаза царицы.

«Эх, хороша! — вздохнул князь. — С такой и грешить сладко. Видно, люб был ей Сафа-Гирей, если так к нему на могилу грудью припала. Утешить бы ее, да государь прознать может, что скажет тогда? Боязно!»

— А хочешь, выдадим тебя замуж за кого пожелаешь? Шах-Али стар, ты же молода и красива! Выдадим тебя за царевича по вере твоей мусульмановой.

Отстранила Сююн-Бике от себя сильные руки князя.

— Не надо мне ничего на чужой стороне.

У ворот мечети собрался народ. Стояли молча, все вместе, плечом к плечу, эмир и дервиш, казак и мулла. Все они были дети своей матери — Сююн-Бике, а какие же могут быть ссоры между братьями и сестрами?

Казанская госпожа уезжала в Москву, такова воля царя Ивана. Она подошла к повозке и на миг остановилась. За спиной раздался чей-то плач. Будто и не живую провожают, а покойницу. Каждому было ясно, что это прощание навсегда.

— Ханум, — пробрался к Сююн-Бике старик-дервиш в ветхом зипуне, — быть может, ты останешься?..

Бике видела и не видела старика. Туман застилал глаза. Сейчас важно не разрыдаться, пусть казанцы запомнят ее гордой и спокойной.

Собравшиеся молчаливо ждали ответа.

Сююн-Бике же смотрела куда-то поверх голов. Дорога вела на запад. Неужели ее судьба закатится в чужой стороне, куда заходит солнце?

Бике молча села в повозку, и кучер-стрелец огрел застоявшихся лошадей.

Правоверные еще некоторое время смотрели вслед, пока пыль и расстояние совсем не скрыли от них казанскую госпожу.

— Сююн-Бике покидает нас! — вдруг прозвучал чей-то голос. И толпа взорвалась.

— Правоверные, Сююн-Бике покидает нас! Сююн-Бике увозят в Москву!

— Проклятые гяуры хотят отобрать у нас госпожу!

— Отобьем бике у неверных!

— Заступимся за ее честь!

Народ прибывал. Отовсюду — из близлежащих домов, с базаров к мечети — сходились люди: карачи в камзолах, усыпанных жемчугом, дервиши в рваных халатах, казаки в длинных холщовых рубахах. Все были у ханского дворца!

Толпа в едином дружном порыве, выкрикивая обидные ругательства, двинулась в сторону Казань-реки. Туда, куда стрелец-кучер умчал Сююн-Бике.

— Правоверные! — остановил толпу всем знакомый голос. — Что вы делаете, мусульмане?! Вы накличете на себя беду!

Все его предки были сеидами, в жилах Кулшерифа течет святая кровь пророка. И действие этой крови на мусульман он не раз уже проверял.

Его услышали. Сеид увидел, как замешкались первые ряды, крики стали тише, только в середине толпы продолжали неистовствовать.

— Мусульмане! Не слушайте его! Отобьем Сююн-Бике у неверных! Заступимся за ее честь!

Неужели потомок пророка бессилен? И если он будет втоптан сейчас, то ему уже никогда не подняться, как не поднимется скошенная трава.

— Остановитесь же, мусульмане! — преградил сеид казанцам дорогу. — Разве время сейчас проливать кровь?!

Толпа замерла. Кровь пророка опять помогла.

— Во имя Аллаха нашего, милостивого и милосердного, заклинаю вас, остановитесь! — Кулшериф простер к народу руки. — Здесь, в Казани, несколько тысяч стрельцов, у берега реки тоже стоит полк. А в Иван-городе — тьма! Так стоит ли проливать кровь детей ваших?! Не время… А сейчас давайте простимся с нашей госпожой!

Никто уже не кричал, не требовал мести. Толпа медленно пошла в сторону реки. А сеид затерялся в толпе правоверных.

Повозка с бике подъехала к самой воде, где слегка покачивались на волнах ладьи.

Подошел князь Серебряный:

— Не бойся, государыня, все будет миром. Вот твой струг золоченый. Царский! От ветра и дождя стеклом тебя укроет.

— Не ладья это… Клеть золотая, — был ответ. — Помогите мне сойти.

Холопы почтительно поддержали ее под руки, князь Серебряный взял коней под уздцы. Не брыкнулись бы резвые! Пусть царица спокойно на землю ступит.

Сююн-Бике сошла на траву, которая уже была примята осенним дыханием. Пожелтело вокруг все. Поблекло. К берегу все подходил народ, спускался со склонов темными живыми ручейками. Вокруг себя она видела знакомые и незнакомые лица. Хотелось запомнить всех. Навсегда. Опять на глаза набежала печаль, и Сююн-Бике смахнула ее с лица широким рукавом.

— Что же ты стоишь, царица? Струг тебя дожидается, — поторопил ее князь Серебряный.

Она сделала несколько шагов по желтому сыпучему песку, потом вдруг остановилась и повернула обратно.

— Сююн-Бике! Ханум!

Бике поклонилась казанцам, которые еще вчера были ее подданными и вместе с нею называли Казань своим домом. А какой дом без хозяйки? Теперь Казань осиротела. Пусто в ней будет.

— Сююн-Бике прощается!

— Ханум плачет!

И казанцы, стоявшие тесно на песчаной береговой отмели, упали на колени перед бывшей госпожой Казанской земли.

Сююн-Бике взошла на просмоленный струг. И гребцы, отзываясь на бравый голос сотника, опустили весла на воду.

Посол Оттоманской Порты

О печали казанской ханум Сююн-Бике Сулейман Законодатель узнал только на исходе девятой луны. Посол в Казанское ханство паша Омар осмелился поцеловать загнутый конец туфли султана, пахнущей соком роз, и сообщил недобрую весть:

— Шах-Али очень зол на свою жену, она пыталась отравить хана. Вот тогда он спросил позволения урусского царя Ивана отправить женщину подальше от Казани.

— Урусский царь согласился? — Сулейман выглядел безмятежным, и, если бы визирь не знал своего властелина, мог бы подумать, что новость не тронула его совсем. — Этот московский царь, вышедший из болот, видно, мнит себя большим правителем.

— Царь Иван прислал в Казань эмира, звезда моего сердца, который и забрал с собой бедную женщину. Теперь она в Москве, томится где-нибудь в зиндане. Говорят, что она горько плакала, когда расставалась с Казанью.

— О чем еще говорят в Казани?

— В народе рассказывают, будто бы Сююн-Бике просила дать ей на Казанской земле хотя бы маленький улус. Но царь Иван не согласился. — Посол видел туфлю султана, расшитую тюльпанами. Он не осмеливался заглянуть повелителю в глаза, а когда наконец набрался мужества и украдкой посмотрел на него, то увидел, что Сулейман рассержен и его чуткие пальцы теребят на левом мизинце огромный бриллиант, искусно запечатанный в золотую корону. — Народ прощался со своей бике, стоя на коленях и сняв шапки.

— Продолжай, — тихо отозвался султан, и его лицо покрылось бледностью. Разве обида, причиненная Сююн-Бике, не вызов великому Сулейману Законодателю? — Какие еще новости в моем улусе?

— Гяуры увезли все сокровища Казанского ханства в Москву.

— Так, — протянул Сулейман и сорвал с мизинца перстень.

Он поднес его близко к глазам, словно хотел усомниться в чистоте камня. А свет, попав внутрь, сломался на гранях и заиграл тысячами бликов. Султан попытался надеть перстень на безымянный палец, но золотой обруч оказался тесноват. Посол осмелился еще раз украдкой взглянуть на повелителя и увидел, что губы его зло вытянулись. Паша со страхом подумал, как бы это раздражение не обратилось против него. Но тюрбан султана, в знак особого расположения к Омару, слегка наклонился вперед.

— Необрезанные гяуры посмели забрать то, что по праву принадлежит только одному мне. Этот урусский царь вторгнулся в мои владения. Разве подобает сносить такую обиду повелителю половины мира?! Сююн-Бике дочь ногайского мурзы Юсуфа? — посмотрел сверху вниз на распластанного вельможу Сулейман.

— Так оно и есть, о звезда моего сердца.

— Так вот, — Сулейман все-таки надел перстень на мизинец. Потом ладони султана отыскали подлокотники трона, и пальцы крепко сжали зеленый бархат. — Сегодня же ты отправишься в Ногайскую Орду и повелишь Юсуфу выступить против Москвы. Я разрешаю тебе взять корпус янычар. Думаю, мои воины не будут помехой.

Сулейман махнул рукой, будто хотел отделаться от назойливой мухи. Встреча была закончена, и посол еще раз осмелился приложиться губами к драгоценной туфле султана, потом, протирая шаровары о черный мрамор, попятился на коленях к выходу.

Было жарко, и стоявшие по обе стороны от Сулеймана янычары махали павлиньими перьями, нагоняя к светлейшему лицу живительную прохладу.

Омар въезжал в Ногаи с большими дарами. Юсуф оставался подвластен Сулейману, но о его строптивом характере и изворотливом уме ходили легенды, и паша щедрыми подношениями во что бы то ни стало хотел склонить на свою сторону своевольного и упрямого мурзу.

Посла Оттоманской Порты по обыкновению встречали пышно. Едва показалась вдали крытая повозка паши, как заиграли трубы, забили барабаны и густым звучанием разошлись над непричесанным ковылем звуки фанфар.

Омар велел остановить карету, и тотчас четверо мускулистых чернокожих рабов подставили носилки к самым ногам посла. Он утопил свое могучее тело в мягких одеялах, после чего тронул концом нагайки плечо негра:

— К воротам.

Носилки закачались, словно на волнах, и драгоценный груз мягко поплыл в город.

Паша закрыл глаза, задумавшись о своем. Разве мог он когда-то мечтать о том, что судьба будет столь благосклонна к нему и вознесет его на самый гребень удачи, сделав одним из приближенных всемилостивого.

А ведь его служба у Сулеймана Кануни началась более трех десятков лет назад, когда он был всего лишь рядовым янычаром, а будущий повелитель половины мира — только одним из многих претендентов на опустевший стол Оттоманской империи.

В памятный день Сулейман пришел в казармы к янычарам не господином, а просителем. Тюрбан униженно покоился в его руках. Сулейман подошел к аге[70] и, умело скрывая страх перед дикой непокорной стихией, называемой корпусом янычар, выдавил из себя:

— Мне нужна помощь твоих отважных воинов… Если завтра я одолею всех своих братьев, то каждого из вас засыплю золотом.

Никто тогда не мог предположить, что это будущий завоеватель Закавказья, Месопотамии, Аравии. Человек, чью туфлю будут целовать государи многих стран.

Ага мог приказать встать под знамена опального наследника или, наоборот, разделаться с ним, но он поступил по-другому.

— Кто хочет помочь Сулейману, пусть следует за мной, — сказал глава янычар и первым шагнул к будущему Законодателю. — Кто не верит в его дело, может остаться.

Вслед за янычарским агой сделал шаг и Омар. Сулейман перевел взгляд на отважное лицо юноши и повторил еще раз:

— Если я стану султаном, то сполна отдам вам долг.

В город Омар входил молча, иногда поглядывая на сбегавшиеся со всех улиц толпы и посылая девушкам любезные улыбки.

Дворец мурзы находился в окружении мечетей и минаретов. Юсуфу казалось, что так он будет ближе к Всевышнему.

Мурза вышел навстречу послу Оттоманской империи и протянул обе руки.

— Рад приветствовать посланника самого султана. Что приказал мне мой повелитель? Впрочем, нет! Сначала плов! У меня найдется чем угостить великого посла всемогущего Сулеймана, — расточал Юсуф жирную лесть.

— Как Аллах на небе единственный и неповторимый, так и султан Сулейман не может стоять вровень со смертными, а я всего лишь частичка его великой тени, — и паша мягко отстранился от объятий Юсуфа.

Хозяин Ногайской Орды повел Омара в сад, где огромным оазисом, спасая от жары наложниц и жен, разрослись вишни и яблони. Служанки, с вуалью на лицах, расставляли на столе золотые блюда с виноградом, ананасами, персиками, в пиалы был разлит душистый чай. Едва паша выпивал напиток, пиалы тут же наполнялись вновь. Любезные улыбки служанок говорили: «Пей, господин, мы рады тебя ублажить!»

По движению мизинца мурзы Юсуфа музыканты, для услады гостя, заиграли на флейтах. Посол ел неторопливо и без конца расточал слащавые улыбки во все стороны. Он чувствовал, как утроба его понемногу наполнялась сытным лакомством. Посол все более хмелел от лести и от вида танцовщиц, которые были обнажены, как небесные светила в полнолуние.

Под самый вечер, когда солнце, устав, стало ложиться на мохнатые головки шалфея, что белым одеялом разрослись до горизонта, и когда гости уже разомлели от съеденного и охмелели от выпитого, мурза Юсуф подошел к послу и поинтересовался у почетного гостя:

— Какая из рабынь приглянулась паше Омару?

Посол пьяно уставился на юную деву:

— Та… высокая, с белыми волосами.

Мурза щелкнул пальцами. И этот звук походил на хлыст плети, что прогулялась по чьей-то нерадивой спине.

— У паши Омара хороший вкус. Эта девушка — самая красивая из моих наложниц. Ее родители были неверными. Мне пришлось заплатить за нее много золота. Но что поделаешь, все красивое дорого стоит! Этой ночью ты испытаешь с ней настоящее счастье, — серьезно пообещал Юсуф. И, хлопнув в ладоши, позвал евнуха: — Приведите Зульфию в покои нашего дорогого гостя!

Утром юная наложница исчезла. Она ушла незаметно. И как будто пригрезились паше жадные и страстные поцелуи, как будто не было всепожирающей страсти.

Омар накинул халат, надел шаровары, украсил безымянный палец изумрудным перстнем. Посол могучей империи достоин богатого убранства.

Мурза Юсуф уже ждал пашу, и тот явился в сопровождении строгих янычаров. Омар хлопнул в ладоши, и слуги на золоченых подносах преподнесли к ногам правителя Орды щедрые дары.

Здесь были блюда, доверху усыпанные золотыми и серебряными монетами; браслеты, украшенные жемчугом; поделки из янтаря, доставленные из далекой северной Ливонии; лазуриты из Малой Азии; малахитовые кольца и ожерелья и многое другое, что ублажало взор.

— Я всегда знал, что великий Сулейман любит своих слуг, но чем я заслужил его милость? Или, быть может, у него такая просьба, которая стоит всех этих даров?

— Это еще не все.

Омар сделал знак рукой, и на его нетерпеливый жест вошли несколько молодых рабынь.

— Вчера, уважаемый хозяин, ты удивил меня своей наложницей, позволь мне сейчас порадовать твой взор. Это лучшие танцовщицы из гарема султана Сулеймана. Они твои!

— Султан Сулейман балует меня своим вниманием, — поклонился мурза.

А юные наложницы уже закружились в танце под тонкие звуки флейты.

Но даже после этого паша не заговорил о главном, о том, что привело его к Юсуфу.

Ногайская Орда не знала правления ханов. Она состояла из множества улусов, в каждом из которых правил свой господин. Однако мурза Юсуф был настолько велик, что его влияние распространилось на всю Орду. И частенько, вопреки правде, приближенные льстиво называли Юсуфа ханом. Сейчас мурза опасался, что Сулейман, раздраженный могуществом Юсуфа, решил пригласить его к себе в Стамбул, чтобы без свидетелей расправиться со строптивым хозяином Ногайской Орды.

— Достойнейший мурза Юсуф, — чуть наклонил посол голову перед ногайским господином. Всем своим видом паша давал понять, что они равны. — Встреча с тобой для меня всегда подарок.

Юсуф улыбнулся про себя: разве может кровь чингизида быть сравнима с кровью бывшего янычара?

— Я слушаю тебя, уважаемый паша.

— Но, как ты сам понимаешь, я прибыл из величественной Порты не только для того, чтобы посмотреть на своего друга. Твою дочь, казанскую бике, обидел урусский царь, отправив ее в Москву. На земле гяуров она будет обесчещена: ее лишат веры и заставят молиться чужому богу. А ее сына и твоего внука, Утямыш-Гирея, крестят в Москве-реке и заставят носить имя, которого нет в Коране! — Омар умолк. Он хотел сполна насладиться замешательством ногайского мурзы. Вот уже и умерла любезная улыбка на его щеках, а в глазах вспыхнул огонек ненависти. Паша знал, как важно растревожить свежую рану до того, как она покроется тонким слоем коросты. — Разве это не оскорбление нам, мусульманам, — зависеть от воли неверного? Султан Сулейман приказал передать тебе, чтобы ты соединился с казанцами и пошел на Москву войной. Со мной тысяча янычар, они будут полезны тебе.

Юсуф молчал, был по-прежнему хмур, и, чем сильнее он мрачнел, тем больше беспокоился Омар. Старик не прост — нужно быть настоящим господином, чтобы столько лет оставаться хозяином в Сарайчике. В покоях неожиданно потемнело, степное ласковое солнце спряталось за угрюмую лохматую тучу, а потом так же внезапно пробилось, отыскав узкую брешь.

— Сююн-Бике — моя любимая дочь. Для нее я желаю только счастья и добра… Передай великому султану вот что… Передай ему, любезный Омар, что царь Иван уже отписал мне письмо о том, что взял мою дочь в Москву. Обещал Сююн-Бике беречь и любить. И еще я хочу сказать, что царь Иван брат мне. — Солнце украдкой скользнуло на стол и застыло на кубках с вином. — Не буду с тобой спорить, что Аллах у нас един, а только султан Сулейман далеко, а урусский царь близко! — ткнул мурза перстом в пятно света, которое неровно расползалось на столе.

Омар даже невольным жестом не выдал своего разочарования. Напротив, он нашел в себе силы улыбнуться строптивому мурзе. Странно, что в этих землях великий Сулейман казался не таким значительным, каким был на самом деле.

Под звуки фанфар янычары покинули белый дворец ногайского мурзы. Паша Омар долго в бессильной ярости нахлестывал арабского скакуна. А иноходец, разгоряченный быстрым бегом, подминая копытами горькую полынь, мчал по степи Омара, не в силах разобраться в гневе своего хозяина.

Султан Сулейман встретил пашу Омара прохладно, и от этого сдержанного приветствия повеяло холодом зиндана. На устах господина посол не разглядел даже обычной улыбки, которой он награждал своих ближайших визирей.

Омар упал на колени и на четвереньках подкрался к туфле султана. Так пес, чувствуя вину, жмется к стопам хозяина. Сейчас на ногах султана были туфли из красного бархата, а цвет крови всегда дурной знак. Паша больше обычного задержал губы на кончике туфли.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — обратился к уже распластанному на полу паше Сулейман.

Омар бросил взгляд на узкое лицо султана. Никогда он не смотрел на Сулеймана так открыто, обычно паша глядел на его лицо украдкой, как будто воровал из-под паранджи взгляд красавицы. Омар успел рассмотреть, что султан состарился и седеющая бородка узкими колечками упиралась в отощавшую грудь. Видно, не помогали уже султану ни изощренные ласки наложниц, ни целебные травы, настоянные лучшими знахарками, и разрушительная старость все отчетливее отпечатывалась на его дряхлеющем лице. Это неожиданное открытие отодвинуло подступивший страх. Он смотрел на султана ненасытно, так, как осужденный на казнь смотрит в лицо своего палача, видно, надеясь запомнить его и отыскать в загробном мире.

Сулейман не отводил глаз, он словно говорил: «Утоли жажду от увиденного». И тут паша Омар содрогнулся: султан даже не нахмурился от его дерзкого взгляда. «Возможно, он уже вычеркнул меня из списка живых».

— Мне нечего добавить, великий господин. Я не смог убедить Юсуфа в своей правоте. — Холод, который исходил от фигуры султана, заморозил язык паши, и он с трудом добавил: — О первейший из смертных…

— Ты должен был воздействовать на Юсуфа через его визирей. Ты обязан был сначала принести дары им. Мне ли учить посла?! Ступай.

Паша Омар был уже мертв. Живой оставалась только его оболочка, упакованная в полосатый халат. Омар кое-как проковылял на четвереньках до дверей, потом разогнулся и исчез в смежных покоях. Некоторое время султан колебался: память воскресила того юношу, который шагнул тридцать лет назад на его сторону следом за янычарским агой. Потом, устав от воспоминаний, Сулейман безразлично махнул рукой:

— Отрубить паше Омару голову. Оттоманской империи нужны послы, которые выполняют приказы своего господина.

Потомок Батыя сердится

Боярин Хабаров и дьяк Иван Выродков оставались при Шах-Али, словно няньки при великовозрастном дитяти: опекают хана всяко, от ошибок стерегут, слова государевы в самые уши ему несут. Однако скоро Шах-Али возроптал: отделился от русских воевод, стражей из стрельцов и в ханстве решил править по своему разумению.

Разобидевшись на строптивого казанского царя, служилые люди отписали Ивану Васильевичу грамоту, в которой хулили своевольного Шах-Али и заявляли, что слушает он мурз куда больше, чем добрых советников московского государя.

Иван Васильевич показал злую грамоту митрополиту Макарию. Прочитав послание, старик мудро изрек:

— В Иван-городе русских полков немного. Ежели соберутся с силой татарове, то этот оплот Христовой веры в пепел могут обратить. А потому с Шах-Али нужно жить в ладу, только он один может за православных постоять. Вот что я хочу тебе сказать, Ванюша, пусть он ласку твою видит. Пришли ему даров многих и грамоту свою пожалованную. Да вместе с этими дарами пусть в Казань идут князь Палецкий да дьяк Клобуков. Дай им строгий наказ, чтобы следили за Шах-Али, а то, не ровен час, он сторону лукавых казанцев принять может.

От Посольского приказа тронулась карета и, погоняемая лихим возницей, свернула на Казанскую дорогу. А следом, поднимая высоко холодную осеннюю пыль, двинулся полк стрельцов.

Посад, поля остались далеко позади, и карету плотной стеной со всех сторон обступил бор. Только иной раз покажется деревенька и так же скоро пропадет. Впереди — десять дней пути. От томления князь Дмитрий Палецкий посматривал в окно. «Видать, и тати здесь имеются, — екнуло сердце, но тотчас отлегло. — Слава тебе, Господи, что не один к басурманам еду. Стрельцы в обиду не дадут. Будь же дорога короче».

Князь подложил под бок подушку, надеясь уснуть.

Шах-Али не любил князя Палецкого. Эта неприязнь была давняя. Князь всегда был резок в речах и произносил слова так, будто каменья бросал. Возможно, простил бы Шах-Али несдержанность Дмитрия Палецкого, но между ними стояла давняя скрытая вражда, подобно частоколу перед городом. Некогда Палецкий ходил в дядьках у малолетнего Ивана Васильевича, и, прежде чем дойти до государя, нужно было отвесить ему поклон. Вот этого челобития и не мог простить казанский хан.

Шах-Али попытался встретить князя радушно, заставил себя улыбнуться широко и для объятия разбросал в стороны руки.

Палецкий, хлопнув крепкими ладонями по полным плечам хана, сказал:

— Подарки тебе, царь, от государя московского везу. Золото и серебро в сундуках, доволен останешься.

Дьяк Клобуков, щуплый и махонького росточка, уверенно распоряжался стрельцами. Голос у него, словно у собачонки, такой же тявкающий и визгливый, будто кто хвост ненароком прижал.

— Балда! Сундуки неси! А ты чего вылупился? Сказано было, ко двору идти! — И, расшугав стрельцов, взялся за господина казанского: — Вот тебе, царь, грамота от самодержца, — всунул дьяк в ладони Шах-Али скрученную бумагу с сургучовой печатью. — А на словах государь повелел сказать следующее, — строго понизил голос дьяк. Спряталась визгливая собачонка, но, видно, для того, чтобы потом побольнее ухватить зазевавшегося разиню. — Усмотрел государь бесчинство в твоем ханстве и терпеть более не намерен. Велел он напомнить тебе, чтобы не забывал жалованье московское, которое еще отцом его, Василием Ивановичем, было дадено. Чтобы помнил ласку и хлеб самодержца Ивана Васильевича. Укрепи свою власть русскими боярами, чтобы разброда в царствии твоем не было и чтобы спокойно в нем стало, как на царстве касимовском.

Шах-Али упрятал грамоту за пазуху и молча выслушал сказанное. Забурлила ханская кровь, однако сдержаться он сумел, только брови чуть сдвинулись к переносице: «Борода еще не выросла, а уже учить надумал. И кого?! Потомка самого Батыя!»

Дьяк Клобуков ждал ответа. Шах-Али надменно повел головой, и низкий ворот камзола обнажил его толстую шею, заросшую седыми волосами. Потом он приложил ладонь ко лбу и, расправляя кустистые брови, сердито молвил:

— Чего разлаялся, как пес?! Хорошо… укреплю я верными людьми город. Будет в нем спокойно, даже после моей смерти. Только передал бы мне Иван Васильевич Горную сторону.

Неуступчивый самодержец

На Рождество Пресвятой Богородицы, сразу после Нового года, на татарское подворье, где по обычаю останавливаются карачи из Казанского ханства, приехали большие послы от Шах-Али.

Всю неделю они дожидались соизволения на великое челобитие. Однако государь не принимал. Иван Васильевич был в раскаянии и по настоянию попа Сильвестра проводил время в длительном посте. Душа терпеливо стояла на страже перед искушением, Иван Васильевич оберегал грешное тело от мирских соблазнов.

Который уж день он ездил по монастырям — поклонялся мощам святых угодников, читал молитвы, наведывался в темницы, где щедро раздавал милости, выпускал на волю колодников. А потом Сильвестр умерил свою строгость и сжалился над самодержцем:

— Отпало от тебя паскудство, государь. За дело теперь берись.

Великий московский князь встретил послов в домашнем халате, в Думной комнате. В избе было натоплено, и самодержец, забывая про свое величие, брал со стола грамоту и помахивал ею у лица. Длительный пост изрядно утомил его, и государь был больше обычного бледен.

— С чем пожаловали, татарове? — произнес Иван Васильевич, и бледно-голубые глаза его остановились на Чуре Нарыкове. — Как там царь казанский поживает?

— Шах-Али шлет тебе поклон, царь Иван. — Чура, согнувшись в пояснице, коснулся кончиками пальцев стоптанных, истертых половиц. Не грешен этот поклон, то сгибался хан казанский.

— Как палаты? Как подворье, где остановились? Всем ли довольны? Расторопны ли мои холопы? — Великий князь помнил науку Сильвестра и старался быть радушным хозяином.

— Спасибо тебе, царь Иван, палаты твои теплые, хлеб душист, — разогнулся Чура Нарыков.

— Ну так в чем нужда? Помнит ли казанский царь, что я ему наказывал строго? — Глаза у самодержца, что воды Балтийского моря, не было в них тепла. Холод один. Красивые черты лица, еще по-юношески мягкие, сделались жесткими.

— Казанская земля была неделима всегда, — ответствовал эмир. — Неделима она была в Булгарское ханство и при Батые. Так почему же ты ее сейчас разорвал? Уступи нам обратно Горную сторону.

Государь оттолкнулся от подлокотников и поднялся во весь рост. Он сошел с трона и остановился рядом с Чурой Нарыковым. Высоченный, выше эмира почти на голову, он сверху взглянул на него. Так беркут смотрит на летящую у самой земли утку. Хищный нос царя раздулся, полы халата, что крылья птицы, затрепыхались от сквозняка. Вот сейчас воспарит государь и с высоты атакует дерзкого, вцепившись в его загривок острыми когтями.

Но в лице Чуры Нарыкова царь не разглядел даже тени смятения. Знал Шах-Али, кого посылать в Москву, уж этот от своего не отступится.

В Думную палату вошла царица Анастасия Романовна, и карачи, из боязни увидеть лицо государыни, ниже обычного склонили горделивые головы.

Вот уже нет своевольного государя, остался любящий муж Иван Васильевич.

— Ваня, голубь мой, соскучилась я по тебе, вот потому и пришла, — пропела царица, не замечая гостей. — А еще госпожа казанская Сююн-Бике все плачет. Никак унять ее не могу, домой просится. Я ее и украшениями своими задаривала, и одежду золоченую давала, ничегошеньки брать не желает. У меня, говорит, в Казани своего добра в достатке.

Иван Васильевич нежно ухватил девичий стан державной дланью и в сравнении с младой женой показался могучее прежнего.

— Не печалься, матушка, ступай к себе.

Анастасия Романовна вышла, и легкий сквозняк остудил щеки разгоряченных мурз. А хороша женушка у царя: и бела, и кругла, и станом вышла. О Сююн-Бике молвила. Несладко казанской ханум в мурованном тереме. Оно и понятно, даже соловей в родной куще звонче поет.

— Вот что, казанцы, — произнес Иван Васильевич. — Горную сторону я с боем взял, с боем вам ее и верну. А по-другому не бывать.

— Царь Иван, если не желаешь отдать нам Горную сторону, так хоть позволь нам собирать с нее ясак, как отцы наши поступали, — взмолился Чура Нарыков.

— Нет, князь, не уступлю я вам с Горной стороны ни одной деньги.

— Дай же клятву, царь, что не будешь воевать других земель ханства! — требовал Чура.

Иван Васильевич величаво преодолел последнюю ступень к трону и сделался выше еще на голову. Разве досягаем он на этой высоте! Невзначай распахнулся халат, и золотом блеснул в глаза послам панцирь.

— Передай казанскому царю Шах-Али, что клятву такую я дам только тогда, когда укреплю Казань многими своими воинниками.

Мрачные мысли

Шах-Али с годами делался все подозрительнее. Он сомневался в своих мурзах и эмирах и, выходя к ним навстречу, думал о том, что каждый из них готов воткнуть ему кинжал в спину. И дряхлеющее тело от нежданного удара оберегала кольчуга. Он вновь доверял свою жизнь стрельцам царя Ивана. День и ночь они стерегли покой хана, а удалой голос тысяцкого часто будил дворец:

— Кому сказано — крепче держать дозор! Мать твою! Царь сердиться будет!

Тысяцкий шаг за шагом обходил крепостные стены, всматривался в помятые лица стрельцов.

— Вот я тя!.. А ежели татарва налетит! — сотрясал он перед носом задремавшего молодца волосатым кулаком, словно могучей палицей. — Отоспишься тогда!

Шах-Али тревожила старость многими хворями, которые просыпались в нем неизменно по вечерам. В бессонные ночи он выходил на крепостные стены и подолгу созерцал темные дали. Только иной раз мерцали факелы, скупо освещая пробегающую под окнами дорогу, а то вырывали из темноты кусты можжевельника, чьи ветки напоминали крючковатые пальцы шайтанов.

Нигде ему не спалось так безмятежно, как в родном Касимове.

«Все казанцы замышляют против меня зло, — думал Шах-Али в который раз. — А что, если бросить все? Много ли теперь мне надо? Я свое пожил, отстрадал. Дожить бы спокойно старость, меня уже ничто не может взволновать на этом свете. Казань?.. А нужна ли она мне, когда ангел смерти летает настолько близко, что я слышу его дыхание. По ночам он даже задевает крылом мое лицо, и душа уносится далеко от этих мест».

Еще задолго до первой утренней молитвы Шах-Али потревожили боярин Хабаров да дьяк Выродков. Хабаров не по случаю одет празднично: поверх кольчуги красный княжеский плащ, перехваченный золоченым поясом, на ногах татарские сапоги. Дьяк Выродков, напротив, в старом засаленном кафтане, а из-под помятого треуха во все стороны торчали слипшиеся волосы.

— Слово государево нарушаешь, Шах-Али. Ох, смотри, царь, отпишем мы государю-батюшке, что мятежных татар покрываешь и город не хочешь русской ратью укреплять. Не пожалует тогда тебя Иван Васильевич, — сурово глаголил боярин Хабаров.

Шах-Али выглядел безмятежным. Он был слишком стар, чтобы его волновала собственная судьба. Казанский хан не видел большой беды даже в том, если раньше срока предстанет перед Аллахом.

— А еще казанцы плененных прячут. Нехорошо, царь, — пристыдил хана дьяк Выродков.

— Освободить плененных урусов не в моей власти. Если сегодня я освобожу их, то завтра против меня поднимется вся Казань. Вот тогда не усидеть мне на троне.

Дьяк Иван Выродков приподнял шапку и внимательно посмотрел на хана, словно хотел дознаться до его тайных мыслей.

— А уж не надумал ли ты управлять Казанью на свой лад?

Безразличие — непременный спутник старости, но Шах-Али умело скрывал свое равнодушие от окружавших вельмож. Однако хан понимал, что далее притворяться невозможно. Для себя он давно определил, что его место не в дорогих ханских покоях, а в мечети на молельном коврике. Но кровь чингизидов противилась его желанию.

— Я знаю про наказ великого московского князя, — возразил Шах-Али, — но, чтобы исполнить его волю, мне придется отрубить головы всем казанским эмирам и мурзам. А среди них много таких, которые считают себя слугами царя Ивана.

— Ладно, поглядим.

Мурза в костюме дервиша

Поздно вечером, когда на обезлюдевших улицах была слышна только перекличка стрельцов, в ворота дворца постучал бродячий дервиш. Тысяцкий хотел уже прогнать оборванца злым окриком, но что-то в его фигуре показалось ему знакомым. Воинник поднял над головой факел, и красный огонь осветил бородатое лицо. В руке дервиша блеснула монета.

— Пропустить его! — приказал тысяцкий. — Давно тебя царь дожидается.

Мрак опять непроницаемой маской упал на лицо незнакомца.

Дервиша проводили в покои Шах-Али. Молодая наложница втирала сок из лепестков роз в толстую спину повелителя. Только гарем был в состоянии поддерживать в хане угасающие силы.

— Ступай! — отмахнулся Шах-Али от рабыни, и она, не стесняясь слепящей белизны своего тела, скрылась за занавесью. — С чем ты пришел на этот раз? Что затевает сеид?

У султана Сулеймана всюду были уши. Он не доверял даже ближайшим визирям, и к каждому из них был приставлен соглядатай, который сообщал о любом шаге своего подопечного.

Шах-Али поступал по примеру султана и знал о казанских сановниках почти все, от его пристального взора не укрывалось даже пополнение их гаремов молоденькими наложницами.

— Мне нелегко было добраться до тебя, хан. Сеид стал очень подозрительным, мне пришлось даже поменять свой обычный наряд, — произнес Бурнаш, один из немногих мурз, кто еще поддерживал казанского хана. — Тебя ждут большие огорчения, господин. Ты слишком доверчив. Долгая жизнь как будто не научила тебя отличать врагов от друзей. Против тебя зреет заговор. И в числе главных мятежников люди, которых ты считал своими близкими друзьями.

— Кто они?

— В первую очередь это Чура Нарыков и Нур-Али Ширин. Ты отправил Чуру в Москву, чтобы уговорить царя Ивана вернуть нам Горную сторону, а эмир ведет с урусским царем переговоры, чтобы тебя с престола сместить. Твоя власть обречена, хан! Но это еще не все. Народ не любит тебя, Шах-Али, и какое бы зло ни совершилось в ханстве, все — и жалкие дервиши, и знатные карачи — обвиняют в этом тебя.

Шах-Али слушал, прикрыв глаза. Предательство приближенных и ненависть народа его уже не удивляли. А звезды отвернулись от него еще раньше, чем люди. На небосклоне придворный звездочет рядом с его звездой разглядел темное пятно.

Шах-Али открыл глаза и перебрался на трон. Здесь он чувствовал себя куда увереннее, чем на жестком сундуке.

— Ступай через эту дверь, — указал хан на темный угол комнаты. — Подземный ход выведет тебя из дворца. Постой!.. Открой этот сундук и возьми столько золота, сколько посчитаешь нужным.

Бурнаш покачал головой.

— Что тебе нужно, если не золото? — нахмурился Шах-Али.

— Ты не обделял меня своими милостями, господин, но мне интересно знать, как ты поступишь с мурзами-изменниками?

— А как, ты думаешь, я должен поступить со своими врагами? — в раздражении отвечал Шах-Али.

— У тебя есть возможность избавиться сразу от всех своих недругов.

— Говори.

— Скоро Ураза-байрам,[71] ты можешь пригласить их на пир и уничтожить. Вот тогда смута в Казани пропадет навсегда.

«А этот мурза умен, только шайтан мог додуматься до такого!»

— Я подумаю об этом.

Ураза-байрам

В канун праздника Ураза-байрам в Казани был подготовлен большой стол. За неделю до назначенного часа со всех отдаленных окраин ханства в главный город государства потянулись званые гости. Шах-Али обещал, что места за праздничным столом хватит на всех, и горожане в открытую высказывались по этому поводу:

— Шах-Али много грешил, а потому решил устроить большой стол, чтобы у Аллаха выкупить себе место в раю.

В Казань шли нищие и бродячие дервиши; в золоченых повозках, запряженных сытыми лошадьми, въезжали карачи. В столице для гостей настежь были распахнуты двери домов простых горожан и дворцы именитых вельмож. Под стенами города разбиты разноцветные шатры, и всюду узкими полосками трепыхали на ветру флаги.

В праздник Ураза-байрам каждый правоверный должен быть веселым и счастливым. И пусть столы будут богаты яствами и не иссякнет в доме кумыс, а шербет станет как никогда сладок!

Кулшериф читал в мечети хутбу, а правоверные внимали проповеди:

— Хвала тому, который обещал верным хранителям поста вход в рай! Знайте, о мусульмане, что этим днем заканчивается месяц Рамазан, этот почтенный и священный месяц. Ах, сколь опечалены и огорчены мы должны быть, что месяц Рамазан кончился. Прощай, прощай, о месяц покаяния, прощения и освобождения от огня и ада.

Народ все прибывал. Даже на окраинах сделалось многолюдней, чем в многошумный базарный день.

Едва солнце стало клониться к западу, как распахнулись ворота ханского дворца и слуги стали поспешно вытаскивать длинные столы на улицы города.

Еще прошлым вечером сеид и муллы вымаливали у Аллаха хорошей погоды, и она наступила сразу после обильного дождя, вместе с ярким дневным солнцем. Горожане собирались за столами, уставленными бараниной, шербетом, фруктами.

Мурзы были приглашены во дворец. Подобрав под себя ноги, карачи разместились на полу, придавив тучными телами мягкие подушки. Поглядывая на расставленные блюда, они толкали друг друга в бока:

— А Шах-Али, видно, не скуп! Потратил все свое жалованье, полученное от хана Ивана.

Гости ели жирную баранину, запускали пальцы в рассыпчатый плов, запивая сытное угощение прохладным кумысом. Шах-Али неустанно играл роль щедрого хозяина, и на громкие хлопки, под звуки камышовой свирели, слуги меняли блюда.

Ураза-байрам — самое время, чтобы прощать обиды и обратиться взглядом к умершим. Хан позабыл прежние обиды, убийство брата и вероломство Сююн-Бике. Хорошо, что есть месяц всепрощения, горечь должна остаться за плечами, а разочарование обязано умереть вместе с восходом солнца.

— Друзья мои, правоверные! — поднимал Шах-Али высоко вверх пиалу. — Как же я был несправедлив к вам! Простите меня за мои прежние грехи. Я такой же мусульманин, как и вы, и до конца своих дней останусь им. Нас связывает одна земля, единый язык, вера, обычаи, принятые от предков. Я так же далек от урусов, как земля далека от солнца. — Рука, сжимающая пиалу, дрогнула, и густой кумыс залил кафтан. — Зачем нам ворошить былые обиды? Только объединившись, мы победим гяуров!

Шах-Али поднес пиалу к губам и выпил кумыс до капли.

— Да пребудет до скончания века на нашей земле мир, — поднимали в ответ казанские карачи пиалы, принимая покаяние хана.

А когда веселье набрало силу, Шах-Али вышел из-за стола.

— Все ли мои враги здесь? — спросил казанский хан у мурзы Бурнаша.

На правом глазу у Шах-Али было бельмо, и оно казалось белее обычного.

— Почти все, хан, — отвечал мурза, заглядывая в левое око господину. — Если ты не расправишься с ними этой ночью, то завтра они посчитаются с тобой.

Желтые глаза казанского хана хищно наблюдали за веселым застольем.

— Жаль, что у меня нет выбора. Свяжите их и приволоките в ханскую темницу.

— Строг уж ты больно, царь, — укорил казанского хана князь Палецкий. — Здесь, почитай, сто мурз будет, неужели всех хочешь обесчестить?

— Я не собираюсь отменять своего решения. Исполнять! — прикрикнул Шах-Али на стрельцов. — Вяжите мятежников!

Молоденький музыкант в длинном, не по росту кафтане с ужасом наблюдал за тем, как стрельцы вытаскивали из-за стола степенных мурз, вязали им руки поясами и волокли по лестнице. С них спало прежнее величие, как по осени с деревьев слетает листва, отжившая свой век.

— Чего же ты застыл, юнец? Играй! — прикрикнул хан на музыканта.

Тот, дрожа от страха, приложил свирель к губам. Протяжно и громко, нагоняя беду, завыл рыжий пес. Подняв голову и прижав короткие, почти волчьи уши к голове, он словно пел песнь-скорбь.

— А ну, пошел прочь! — поднял с дороги камень дервиш и швырнул его в зловещую фигуру пса.

Обломок пролетел совсем рядом с собакой, с громким стуком ударился о деревянный плетень и потонул в грязной луже. Рыжий пес недовольно повел головой в сторону дервиша и не спеша затрусил с базара прочь, увлекая за собой разномастную свиту. Свора собак неторопливо побежала вдоль базара, а потом скрылась за торговыми рядами.

Ураза-байрам закончился.

Свежая идея Нур-Али

Кончилась золотая осень, и на пожухлую траву, словно тополиный пух, повалил легкий снег. Он весело кружился на порывистом ветру среди островерхих минаретов и оседал на поредевших кронах. Снег забелил дороги и нехотя таял в грязи. Горожане понадевали длиннополые полушубки и теплые малахаи. На первый снег весело и дружно выбежали ребятишки. А мимо в волчьих шубах, не обращая внимания на забавную возню детворы, ко дворцу Ширина подходили карачи.

Время было полуденное. Нур-Али ждал гостей.

— Хвала Всевышнему! — говорил входивший.

— Слава Аллаху! — отвечал эмир.

Последним пришел Кулшериф.

— Мир дому вашему, — поздоровался старик.

— Слава Аллаху! — дружно поприветствовали сеида собравшиеся.

Кулшериф устроился на зеленой подушке, которую устилало покрывало с вышитыми тюльпанами. Длинная желтая бахрома чуть касалась пола, слегка волнуясь под легким сквозняком.

— Здесь собралась вся Казанская земля, — Нур-Али одним взглядом сумел охватить присутствующих, — и я хочу спросить у вас, что мы будем делать с Шах-Али? Мало того что мы отдали город без единого выстрела, так он хочет укрепить Казань урусскими дружинами. Не пройдет и полгода, как царь Иван вытеснит нас с земель предков.

— Что ты предлагаешь, Нур-Али? — спросил из дальнего угла арский эмир.

Как мулла слушает голоса верующих, которые кажутся ему музыкой, так Нур-Али сейчас слушал тишину. Он сумел сосредоточить на себе взгляды всех собравшихся. Даже сеид ждал его слов. А не сделаться ли ему самому ханом? Пускай он не такой родовитый, как Шах-Али, но он силен, богат и всегда может рассчитывать на помощь многочисленного клана Ширин. Среди его родственников есть даже визирь при дворце султана Сулеймана, и если власть достанется древнейшему роду Ширин, то можно рассчитывать на благосклонность величайшего из смертных. Дай же тому случиться — притронулся Нур-Али пальцами к курчавой, слегка седеющей бороде.

— Нужно отписать Чуре Нарыкову, который сейчас находится в Москве у царя Ивана, что мы не желаем такого хана, как Шах-Али, который проливает кровь безвинных. Мы ему отпишем, пусть уж лучше нами правит урусский эмир, чем ненавистный Шах-Али. А там — все в руках Всевышнего. Амин!

Зима круто входила в свои права. За первым снегом ударил мороз; на Москве-реке появилась наледь, словно короста на теле убогого. Бабы с коромыслами на плечах, поругивая крепкий морозец, спускались к небольшой полынье. А потом, черпнув стылой воды, неторопливо поднимались по крутой тропинке к срубам, из закопченных труб которых ласково и тепло клубился серый дым.

Был канун святок. Крещение Господне, и Москва в это время была одета по-праздничному. Лучшие люди повелели сенным девкам извлечь со дна сундуков бобровые шубы и, свысока глядя на худородных, шествовали по стольной в наряде. Бабы были в ярких меховых накидках. На папертях больше обычного нищих, а в соборах стройные мужские голоса прославляли Спасителя.

Лютовали крещенские морозы. Стыло кругом. Однако московские улицы вечерами были многолюдны. Нарушая наказ митрополита, бегали лукавые скоморохи и ряженые, звенели бубенцами и стучали в барабаны. Спешили от одного дома к другому.

— С крестником вас!

Ряженые надевали забавные хари и заглядывали в окна. И иной раз, позабыв про святой праздник, с перепугу чертыхнется иной православный:

— Тьфу ты, что за дьявол!

А ряженые уже бежали к следующему дому, предупреждая о состоявшемся крещении звоном серебряных бубенцов.

Чура Нарыков вышел во двор и с интересом разглядывал ряженую толпу. Видеть такое приходилось впервые. Он улыбался во весь рот, глядя на развеселые и удалые толпы веселящихся скоморохов.

— Эй, басурман, — окликнул его кто-то в проходящей толпе, — пойдем с нами!

— У меня своя дорога, — улыбнулся эмир и пошел в сторону татарского подворья.

На следующий день после завершения святок Иван Васильевич принимал казанских послов. Царь был в ярком кафтане, с жезлом в руках. В сей час самодержец выглядел особенно торжественно.

— Царь Иван, — поднял голову Чура Нарыков на молодого государя. — Земля Казанская повелела мне сказать, что Шах-Али предать тебя хочет. Желает он побить всех твоих стрельцов и самому на Казани повелевать. Позабыл он твою доброту и ласку, когда жил подле тебя на касимовском ханстве.

Чура умолк и стал терпеливо дожидаться, что ответит государь Иван Васильевич.

В царскую переднюю величаво ступил митрополит Макарий. Он чуть склонил седую голову перед юным государем, признавая его право повелевать, и, не удостоив басурман вниманием, присел на лавку.

— Поди разберись, кому верить. Шах-Али — пес старый, а ты, видать, похуже его будешь, вон глаза какие хитрющие, — простовато заметил самодержец.

Нахмурился Чура Нарыков:

— Свел бы ты, царь Иван, с Казани своего раба, а вместо него боярина поставил. На том тебе вся Казанская земля челом бьет.

— А если я вас не пожалую?

— Если не пожалуешь… Тогда казанцы будут добывать хана из других земель.

— За что же вы царя-то своего не любите? — допытывался Иван Васильевич. — Он вам Богом посланный.

— Хан Шах-Али жесток и мстителен. Он не любит народ, которым управляет. Казанский хан казнил многих знатных эмиров и мурз, а их золото забрал себе, — обвинял Чура Нарыков. — Наших жен и дочерей он забирает к себе силой, как будто ему не хватает собственного гарема.

— Государь, — заговорил Макарий. Его слова были глухими, будто раздавались из склепа. — А быть может, уступить нам казанским послам. Почему бы в Казани не быть ханом русскому боярину, тем более если того желают казанцы? Старый пес — всегда ленивый пес.

Не ожидал Чура Нарыков найти в лице митрополита поддержку и, ободренный, продолжил:

— Если государь еще и земли нам пожалует на Горной стороне, что отняты были, тогда мы сами распахнем врата перед русским князем. Все мы будем во власти царя Ивана, пусть же он распоряжается, кому в городе быть, а кому на посадах сидеть.

— Что-то уж больно быстро град свой сдавать желаете, — разлепил царственные уста Иван Васильевич. — А на кого ясак собирать станете?

— Ясак с казанских земель будем собирать на тебя, государь, — заверил Чура Нарыков. — Все в твоей власти, царь Иван. Жалуй, кого считаешь нужным, и казни всякого, кто против твоей воли встанет.

— А если Шах-Али противиться станет?

— Если не согласится… Тогда пускай царь Иван прикажет своим стрельцам ехать обратно, хан Шах-Али сам убежит из Казани.

Фирман царя Ивана

В лютый февраль через Благовещенские врата из Москвы отъехал санный поезд и, попирая полозьями хрустящий звонкий настил, заспешил по Казанской дороге. Алексей Адашев ехал в теплом возке, укутавшись в мохнатую овчину. Он вспоминал напутственные слова государя:

— Казанцы все по-своему норовят сделать, лукавы не в меру. Ты Шах-Али скажи, чтобы он с Казани сошел, вместо него крепкий боярин править будет. А что потом с татарами делать, — Иван Васильевич поднял глаза кверху, как бы выспрашивая совета, — авось Спаситель надоумит.

Рядом, укутавшись в длиннополый кафтан, тихо посапывал Чура Нарыков. «Спит басурман, — подумал беззлобно окольничий, — словно и дела ему нет до своего улуса. Пускай у государя обо всем голова болит».

Шах-Али встретил доверенное лицо государя радушно. Обнял окольничего за плечи, прижался щекой к его волосатому лицу и едва глянул на своевольного Чуру.

Нарыков вел себя как равный, гордо поднял подбородок и присел рядом с Алексеем Адашевым, а потом протянул фирман. Весь его вид вопил: вот тебе опала государева!

Шах-Али взял письмо, не спеша прочитал до конца, а потом проговорил:

— Стало быть, даже хана себе присмотрели… И кто же он? Русский боярин!

— Лучше русский боярин, чем такой хан, как ты, — надменно ответил Чура, потом поднялся и быстро пошел к выходу.

— Что, попало тебе, хан? — посочувствовал Алексей Адашев, когда мурза удалился. — Я бы помог тебе извести этого татарина… Да и других ворогов твоих! Вот государева грамота, она на все дозволение дает, — вытащил он из рукава скрученный свиток.

— Чего желает мой брат?

— А чего еще государю желать, окромя как покоя? Смутьяны вы все — казанцы, узду на вас крепкую надобно. Да государь-то у нас больно молод и сердцем незлобив. Жалеет он вас всех, не хочет мира нарушать. А государю моему вот что надобно: укрепи город русскими людьми, а татар в посады высели. И тогда проси у великого московского князя всего, что пожелаешь.

Шах-Али хлопнул ладонью по столу, и ваза, стоявшая в самой середине, мелко забренчала.

— Пусть государь попросит все, что угодно, но только не этого! Я мусульманин и не могу отречься от Аллаха. Казань была мусульманским юртом, таковым и останется!

Окольничий Адашев нахмурился, и брови, что крылья птицы, взметнулись:

— Ты не хочешь помочь государю, так ли я тебя понял, хан? Это мне передать Ивану Васильевичу?

— Я помогу моему брату, чем смогу… Но Казань останется мусульманским городом, — твердо объявил казанский хан.

Перед уходом

Поздно ночью в покои хана вошел дервиш. Сутулая фигура Шах-Али склонилась над столом, хан что-то писал при желтом свете фонарей.

— Шах-Али! — позвал ночной гость.

Хан слеповато сощурился на дверь и произнес:

— Проходи. Я давно дожидаюсь тебя. Я пишу письмо московскому царю, да простит он мне мою дерзость.

Гость разогнулся, и под жалким халатом дервиша показалась вышитая жемчужными нитями одежда мурзы.

— Что затевают казанские карачи?

— На днях они собрались во дворце Нур-Али и решили послать в Астрахань посольство за новым ханом.

— Вот как! Кого же они хотят?

— Не так давно в Астрахань вернулся Едигер, который служил у урусского царя. Так вот, казанские карачи хотят просить его, чтобы он занял твое местo.

Казанский господин невесело усмехнулся:

— Неужели они не могли найти себе более достойного хозяина? Хорошо, ступай, мне нужно побыть одному.

Дервиш поклонился, и у самого ворота в свете мерцающего фонаря блеснула алмазная брошь. Гость спрятал от случайного взгляда лицо и оставил ханские покои.

Шах-Али в тот день лег далеко за полночь. Расстелив на полу коврик, он долго молился, призывал Аллаха в свидетели и убеждал в своей правоте. «Пусть же он увидит и поймет, что я не мог поступить иначе. Пусть же он рассудит мой поступок по справедливости. Если я действительно в чем-то не прав, пускай он накажет меня».

Шах-Али скинул с себя одежду и прилег на мягкие покрывала. Не брал хана сон, без конца вспоминалось былое. Трижды он приходил в Казань как хан и дважды был изгнан. Этот город всегда приносил ему только страдания. И вот сейчас проклятие нависло над ним в третий раз. «Прости меня, Аллах, за дерзость, но ты всегда был несправедлив ко мне. Чем же я заслужил такую немилость?»

Шах-Али хлопнул в ладоши. Неслышно ступая, в покои вошел тучный евнух.

— Чего хан желает?

— Приведи ко мне Ильсияр, и пусть возьмет флейту, я хочу послушать, как она играет.

Евнух скоро вернулся, следом за ним вошла любимая жена. Потупив глаза перед всесильным господином, она ожидала его приказаний.

— Сыграй мне что-нибудь, дитя мое, — провел хан ладонью по ее густым пушистым волосам.

Зазвучали сладостные звуки флейты, и Шах-Али, утомленный пережитым днем, уснул сразу после первых звуков. А когда он открыл глаза, Ильсияр по-прежнему находилась подле его ложа и смотрела в лицо престарелого господина. «Странно, так смотреть может только женщина, которая любит».

— Иди ко мне, — притянул он к себе Ильсияр, — иди…

На следующее утро хан пожелал видеть тысяцкого. Стрелецкий голова — высокий детина с благообразным ликом — тотчас предстал перед Шах-Али, обнажив густые русые кудри.

— Звал меня, царь казанский?

— Звал! Сегодняшней ночью забей жерла пушек свинцом, а порох залей водой… Но так, чтобы об этом не знал никто.

— Понятно, царь, — отвечал нараспев тысяцкий, подобно дьякону на клиросе.

— Это нужно для того, чтобы казанцы не встретили государева наместника выстрелами из нарядов… Если такое случится, то царь Иван может разрушить город совсем. Мне бы не хотелось видеть Казань в руинах, а мы утром следующего дня уходим в Иван-город.

Приказ Шах-Али был выполнен той же ночью.

Любитель рыбной ловли

Утром, неожиданно для казанцев, Шах-Али объявил, что едет на озеро Кабан ловить рыбу и желает, чтобы его сопровождали эмиры и мурзы.

Шах-Али любил ловить рыбу и часто выезжал на озеро в окружении близких слуг. Странным было то, что он пожелал видеть в своем сопровождении самых именитых вельмож ханства. Карачи встретили это сообщение недоверчиво и в тот же день собрались во дворце Нур-Али.

— Шах-Али что-то надумал, — высказал всеобщее опасение Чура Нарыков. — Мне не верится, что нашего хана на Кабан погнал предстоящий утренний улов. Нельзя забывать, правоверные, о коварстве Шах-Али. Вспомните, как совсем недавно он напоил эмиров и мурз во время пира, а потом со многими расправился. Мне кажется, он зовет нас на озеро для того, чтобы выманить из Казани и уничтожить без свидетелей. В городе за нас обязательно заступятся слуги, там же мы будем беззащитны.

— Я согласен с уважаемым Чурой, — поддержал Нарыкова мурза Мамед. — Сколько раз мы наблюдали за тем, как он проливает кровь безвинных мусульман. Мне думается, настало время, чтобы поднять за собой правоверных и окончательно освободиться от опеки урусского царя.

Мурза Мамед напоминал монету, подброшенную в воздух: никогда не знаешь, на какую сторону она упадет, и если бы он сейчас высказался в пользу царя Ивана, то этому бы не удивился никто.

— Аллаху принадлежат слова, что самый скверный правитель тот, который управляет жестокостью, — спокойно и четко, словно в пятничную проповедь, заговорил сеид. — Мусульмане, может опять пролиться кровь безвинных. Рать царя Ивана придет с Круглой горы, и тогда неизвестно, чем это может закончиться для нас. Если мы хотим победить, то обязаны выиграть время. Нужно идти на уступки. Я думаю, что мурзы должны поехать с ханом на озеро Кабан. Пусть Шах-Али убедится, что казанские карачи по-прежнему доверяют своему господину. Важно, чтобы Шах-Али не догадался о том, что из Астрахани мы дожидаемся нового хана. — Сеид поднял руки к небу, словно ища подтверждения своим словам у самого Аллаха.

— Я присоединяюсь к мнению сеида, — высказался и Нур-Али. — Сейчас нельзя горячиться. Верно и то, что мы должны выиграть время. Астраханское и Крымское ханства не оставят Казань в одиночестве. Пусть же Шах-Али видит в нас только согласных слуг. Еще мне думается, что хан не рискнет расправиться сразу со всей казанской знатью. Это уже будет война, а урусский царь рассчитывает войти в Казань без боя.

— А что, если Шах-Али все-таки осмелится казнить эмиров и мурз? — не желал соглашаться Чура Нарыков.

— Мы вынуждены пойти на риск. Нужно оставить в Казани кого-нибудь из влиятельных мурз. Если на озере случится худшее, мы дадим знать о своей беде Крыму и Турции. В наших руках останутся московские послы. Мы их не выдадим царю Ивану до тех пор, пока он не расправится с Шах-Али, — предложил сеид.

— Это справедливо, — согласился Чура Нарыков. — В Казани должен остаться Нур-Али. Кажется, его сестра стала первейшей женой крымского хана?

— Да, уважаемый Чура, — слегка наклонил голову эмир.

Любой выезд казанского хана из города всегда обставлялся торжественно. Впереди ехал отряд улан, позади — кареты с женами и наложницами, в хвосте поезда — многочисленный скарб. Сам же хан, в окружении многих мурз и эмиров, в золоченой повозке, двигался под опекой конных стрельцов.

Копыта длинноногих рысаков месили весенний почерневший снег. Били барабаны, звучали трубы. С высокого кремлевского бугра через оголенные кроны деревьев виднелся Кабан.

Когда повозка Шах-Али выбралась на отлогую песчаную косу берега, казанский хан повелел остановиться. Он отстранил помощь стрельцов, после чего неловко спрыгнул на землю.

Хан долго стоял на берегу, разглядывая ровную гладь воды, взгляд его упирался в темный хвойный лес на противоположной стороне озера. Мурзы один за другим спешились и застыли за спиной повелителя. Погода была холодной и слякотной, а близ озера это ощущалось особенно. Резкие порывы ветра трепали полы кафтанов. Вот сейчас хан даст команду сбросить сеть в озеро, и крепкие руки рыбаков извлекут на поверхность строгого хранителя ханства — крылатого змея.

Наконец казанский господин повернулся к своему сопровождению. Шах-Али прошел мимо настороженных сановников и остановился напротив Чуры Нарыкова. Хан попытался разглядеть в его глазах страх, но не увидел даже тени беспокойства. «Я заставлю их всех дрожать!»

— Коня мне! — приказал казанский повелитель.

Тысяцкий под уздцы подвел Шах-Али любимого скакуна.

— Пособить, царь? — подставил воевода руки.

— Я сам! — подбросил свое грузное тело в воздух казанский хан.

Горячий конь нетерпеливо заржал, а потом стукнул копытом по земле, разбросав на камзолы мурз ошметки темной грязи.

— Вы хотели убить меня? — сурово спросил Шах-Али. — Так вот он я, убейте, если сможете! Молчите… Теперь вы сами находитесь в моих руках. Достаточно только одного моего слова, чтобы стрельцы утопили вас в Кабане. Будет тогда змею чем утолить свой голод. Вы думали, что я ничего не знаю о вас, но я следил за каждым вашим шагом. Вы написали на меня царю Ивану, что я обесчестил ваших жен, что я безвинно казню. Глупцы!.. Вы добились своего, теперь вами будет править гяур, а я уезжаю в Москву. — Жеребец, подобно лихому танцору, весело перебирал ногами. — А теперь выбирайте, кто из вас умрет первым.

Повалил снег. Большие белые хлопья ложились на почерневший молчаливый лес, на серую гладь озера. Вперед вышел сеид.

— Ты хочешь умереть первым? — послышалась в голосе Шах-Али печаль. — Жаль. Что ж, пусть будет исполнена воля Всевышнего. Тысяцкий! — громко позвал хан. — Сеиду не терпится умереть. Вели стрельцам отрубить ему голову.

— Позволь мне обратиться к тебе с последним словом, хан, — сказал старик.

— Последнее слово? — задумался Шах-Али. Вот и настало время проявить великодушие. — Что ж, говори, нам всем интересно будет узнать, что хочет поведать сеид перед смертью. Думаю, что ты не утомишь нас долгими прощальными проповедями.

— Аллах учит нас, что правоверный мусульманин терпелив и милосерден, — заговорил Кулшериф. — Он относится к другому так, как хотел бы, чтобы относились к нему. А теперь можешь отрубить мне голову.

Сеид обнажил заросшую седыми волосами шею.

— Что же вы стоите, стрельцы? Хватайте старика, он ведь сам вас попросил об этом.

Служилые люди, ухватив сеида за руки, опрокинули его на снег. Красивое тонкое лицо Кулшерифа, которое не сумело испортить даже время, уткнулось в грязь.

— Крепче держи татарина! — поигрывал саблей тысяцкий.

Шах-Али безучастно наблюдал за тем, как сеиду на плечи навалились стрельцы, как он хватал ртом серые комья земли, бормоча проклятия, и только когда рука тысяцкого взмыла вверх для свершения суда, хан громко выкрикнул:

— Оставьте его! Пусть Кулшериф живет… Для того чтобы в молитвах прославлять мое великодушие.

— Чудит царь, — пожал плечами воевода и с силой отправил меч в ножны.

— Я могу вас всех убить, но не хочу проливать кровь своих сородичей и братьев по вере. Хотя всякий другой на моем месте поступил бы именно так. Слишком много я претерпел от вас зла! Но я накажу вас по-другому, все вы пойдете со мной в Иван-город, никто из вас не вернется в Казань! — И, повернувшись к тысяцкому, который неотступно следовал за ханом, добавил: — Мурзы до самой Круглой горы пойдут пешком. — Хан, крепко хлестнув коня, вырвался далеко вперед.

— А ну, чего застыли, вперед пошли! — зарычал воевода. — Не слышали разве, чего царь наказал! В Иван-город пойдете, а потом великий московский князь к себе вас призовет, на Москве-реке крестить станет!

Письмо наместника

Боярин Семен Иванович Микулинский удобно разместил свое огромное тело в широком дубовом кресле. Ему нравились просторные покои, срубленные из огромных сосновых стволов.

— Такие хоромины московским не уступят, — позавидовал князь. — Постарался дьяк Выродков. Так, стало быть, ты мурз привез, царь?

— Здесь они, в Иван-городе, под охраной.

— Это хорошо, пускай поумерят свою спесь. Ванюша! — позвал князь Выродкова. — Ты у нас в грамоте разумный. Пиши! По челобитию казанских князей и велению самодержца Ивана Васильевича, казанский царь Шах-Али с ханства свезен, а наместником назначен князь Семен Иванович Микулинский. И пусть казанские карачи едут в Иван-город для дачи присяги на верность великому московскому князю и царю Ивану Васильевичу. Написал?

— Пишу, князь.

— А как присягнут, тогда я еду в Казань наместником. Скрути грамоту покрепче, да тесьмы не пожалей. А потом мурзам отдашь, пускай они свезут ее в Казань.

Опустел ханский двор, нет в нем хозяина, окромя вольного ветра. Не слышно задиристого голоса тысяцкого, караул не обругает нерадивого, ворота распахнуты настежь и скрипят на ветру тревожно, будто тоскуют о прежнем хозяине.

Базарная площадь тоже была пустынной. И горожане спешили пройти мимо, словно опасались, что наступившая беда может пристать и к ним.

Нур-Али Ширин по всем домам разослал скороходов, и уже ближе к полудню ханский двор был набит битком.

— Шах-Али обманул нас! — старался перекричать голоса собравшихся Нур-Али. — Он обманом свез с Казани мурз, и теперь в Иван-городе их должны предать смерти! Чего заслуживает тот человек, который предал свой народ, а свою землю отдал на растерзание необрезанным гяурам?!

— Отмщения?

— Смерти!

Сейчас каждый чувствовал себя небольшой частицей огромной стихии, которая заполнила в тот час площадь.

— Хватит нам ходить с растопыренными пальцами. Пора нам сжать их в кулак, чтобы рука стала тверже камня. Ненужные раздоры совсем обескровили наше ханство. Вспомните арского эмира, который то и дело угрожает войной Казани! А мамадышский эмир? Чем же они лучше тех же самых гяуров, если хотят раздорами подточить наше отечество! Давайте вспомним о том, что все мы сыны одной матери, имя которой — Казань! Только с оружием в руках мы сумеем обрести себе свободу и, как прежде, при прадедах наших, ханствовать на своей земле. Лучше недолгая, но честная жизнь, чем многолетие с позором.

Совсем немного нужно для того, чтобы запалить иссушенный хворост. Стукнул кремнем — и гуляй полымя по сушняку. Нур-Али оказался именно той искрой, которая угодила в самую середину заготовленных поленниц.

— Эмир, — пробрался к Нур-Али слуга, — твоего распоряжения у ворот дожидаются двое казанских мурз. Они принесли от урусского эмира Семена послание.

— Отворить ворота, пусть они войдут в город.

Нур-Али почувствовал на своих плечах бремя власти. Не однажды эмир примерял тайком ханский кафтан. И выглядел он в нем значительнее и увереннее. В знатности род Ширин может потягаться даже с Гиреями. Стоит объявить сейчас себя ханом, как народ внесет его победителем в мечеть Кулшерифа.

Нур-Али принял решение; он поднял руку вверх, призывая народ к тишине.

— Правоверные! — громко выкрикнул он в толпу. — В Казань с Круглой горы прибыло двое мурз, которые привезли письма от эмира Микулинского. Давайте послушаем, что же пишет нам этот урус!

Мурзы забрались на галерею. Они никогда не видели столько народу сразу. Казанцы тесно прижимались друг к другу, а задние все более напирали. С кремлевских стен хорошо было видно всех собравшихся.

— Это письмо адресовано тебе, Нур-Али Ширин.

Сейчас эмир был на виду, даже жесты имели значение. Нур-Али выждал паузу, а потом показал дланью на площадь.

— У меня нет тайн от моих братьев! Я зачитаю вам письмо… «По велению московского государя казанский хан Шах-Али смещен с престола…» — Эмир оторвался от письма, и взгляд его охватил тысячи лиц. Возможно, не так трудно быть ханом. Привыкнуть можно к любой ноше, и ханский венец не покажется тебе тяжелым. — «Вместо него на Казани будет поставлен русский воевода… Мурзы казанские остаются в Иван-городе, и судьбу их будет решать великий московский государь Иван Васильевич». Мусульмане, царь Иван распоряжается нашим юртом так, будто это его собственная земля!

Ханский двор загудел. Молодые горячились, предлагали взяться за оружие. Старики убеждали: нужно все обдумать, взвесить. Спор длился два часа кряду, а потом, не найдя единства, удрученные казанцы разошлись по домам.

Бекир, смотритель казанской библиотеки, остановился за спиной Нур-Али:

— Что будет дальше, господин?

Господин… Теперь даже ближние называют его повелителем. А тот ли он человек, который нужен сейчас Казани? Уж не подшутил ли над ним Аллах или, может быть, Всевышний решил ввергнуть его в еще более страшное испытание?

— Если бы я знал, почтеннейший, — хмуро обронил Нур-Али. — Я один. Нет мурз, эмиров. Остались только стены Казани.

— Ты забываешь, господин. — Нур-Али уловил в голосе Бекира перемену, тот словно сомневался: а достоин ли эмир этого обращения. — Казань — не только мечети и крепостные стены. Казань — это еще и люди, которые будут защищать свои улусы.

— Ты прочитал все великие книги, мудрый Бекир. Что же ты мне посоветуешь?

— Казани действительно сейчас нужна не одна голова. Я думаю вот что: следует отписать на Круглую гору эмиру Микулинскому, что мы рады служить урусскому царю за его жалованье, но не будем принимать его до тех пор, пока в Казань не прибудут Чура Нарыков и сеид Кулшериф. А там, — провел по лицу узкими ладонями Бекир, — пусть все решает Аллах.

— Хорошо, — согласился Нур-Али, — я поступлю так, как ты советуешь.

Присяга

Кулшериф и Чура Нарыков встретили свое освобождение спокойно, и вообще — разве можно считать себя пленниками, оставаясь на земле предков!

— Можете ступать, ворота отворены. И не позабудьте главное: вы обещали служить честно, ежели Шах-Али со стола казанского уберем.

Чура Нарыков едва наклонил красивую, тронутую легкой сединой голову, прощаясь с князем Микулинским, толмача не удостоил даже взглядом.

— Татарин-то гордец, — хмыкнул обиженный толмач. — Ну ничего, поговорим мы еще!

— Ты уж попридержал бы язык, Степка! — неожиданно рассердился на холопа князь Семен Иванович. — Теперича казанцы — слуги московского государя, за жалованье у него служить станут!

Сеид и Чура Нарыков прибыли в Казань ночью. Мосты были подняты, город безмятежно спал.

— Караул! — крикнул в ночь Чура. — Опустите мост, здесь карачи казанские дожидаются!

Не сразу был услышан голос эмира. Сначала в глубине башни через узенькие бойницы вспыхнуло красноватое пламя факела, брызнув снопом искр, а потом сердитый голос спросил:

— Кто?

— Это Кулшериф и эмир Чура Нарыков.

Цепь, будоража ночь, раздосадованно заскрежетала, словно была против визита поздних гостей, а потом мост мягко уткнулся краем в противоположный берег рва, приглашая сеида и эмира в город.

— Пойдем, Каратай, — ласково потрепал по гладкой холке своего коня Чура Нарыков. — Вот мы и дома.

Жеребец, послушный хозяйской ласке, ступил на бревенчатый мост и весело зацокал подковами по толстому тесу.

Нур-Али выглядел растроганным. Он первым сделал шаг навстречу, крепко приобнял сеида и Чуру, проводил гостей к себе, щедро из своих рук налил в пиалы кумыса.

— Урусы готовятся войти в Казань? — разомкнул он уста.

Чура Нарыков посмотрел на Нур-Али, который двумя пальцами отламывал бухарские сладости, а потом ответил:

— Урусский царь силен. Сейчас самое разумное — это присягнуть царю Ивану.

— Ты изменил свое мнение, Чура? — Эмир ополоснул сладкие руки в тазу.

— У меня было для этого время, уважаемый Нур-Али. Если мы не сделаем этого сейчас, то через неделю полки урусского царя будут стоять под стенами Казани. Мы должны спасти наших детей.

Сеид отставил пиалу с кумысом в сторону, но чаша неловко опрокинулась набок, и белые густые струйки потекли на пол, заливая крылатого дракона, выложенного зеленой мозаикой.

— Мы сильны, пока у нас есть наша земля и наш город, — заговорил Кулшериф. — Я боюсь представить, что может случиться с нашим народом, если мы лишимся всего этого. Как только гяуры войдут в Казань, так они тотчас разрушат наши мечети, веру нашу предадут греху, а детей и жен наших заставят поклоняться чужому богу. Боюсь, что в этом случае нам не отвоевать не то что Горную сторону, но даже не выставить гяуров из города.

— Важно, чтобы гнев не помутил разум. Будет лучше признать царя Ивана своим ханом, чтобы потом стать свободными, — повторил свою мысль Чура.

Сеид и Чура Нарыков выжидающе посмотрели на Нур-Али.

— Сейчас мы должны принять над собой власть царя Ивана, чтобы спасти Казань, — заключил хозяин дома. — Аллах всюду, и мы должны помнить о том, что у нас есть друзья. Девлет-Гирей и султан Сулейман не оставят нас своей милостью.

— Пусть будет так, — согласился сеид.

На другой день почти все находящиеся в столице казанские вельможи выехали на Круглую гору.

Город подивил мурз своей прочностью. Крепкие дома, мощные крепостные стены — видно, что гяуры их складывали на века.

В Иван-городе была толчея: без дела сновали отпущенные на волю христиане и для порядка, с бердышами на плечах, прохаживались по улицам стрельцы. В церквах священники горланили псалмы, в нос ударил запах ладана.

Князь Микулинский вышел на широкое деревянное крыльцо и челобитием приветил казанских мурз. Следом за Микулинским повыскакивали дьяки и, напустив на себя ученый вид, наперегонки пустились в поклоны.

— Милости просим, — басил князь. — Хлебосол на столе расставлен, вас дожидается.

Мурзы, позабыв недавнюю робость, вошли в дом. Толстые ядреные девки подавали пиво, мед, на подносах приносили мясо и пироги с капустой. Угощение было щедрым.

— Якши, — щелкали карачи языками и не без удовольствия наблюдали за крепкими девками, беззастенчиво таращились в их широкие лица и добавляли с чувством: — Бик якши! Очень хорошо.

Утром казанцы давали клятву на верность московскому государю Ивану Васильевичу.

— Пусть по своей вере присягают, — настоял князь Микулинский. — И пускай книжку свою священную целуют.

Казанские карачи становились коленями на модельный коврик, простирали руки кверху и долго твердили суры из Корана, из коих князь Микулинский понимал только «Алла», после чего объявляли, что клятва состоялась.

Сеид приносил присягу вместе со всеми мурзами, а потом произнес заключительную речь:

— Да пошли на нас свой праведный гнев, великий Аллах, если мы по злому умыслу или случайно нарушим клятву, данную царю Ивану. Пусть же и после смерти нам не будет прощения и тела наши будут страдать, а души скорбеть о содеянном бесчестии. Если мы нарушим клятву, данную на верность царю Ивану, то пусть сразу попадем в джаханнам,[72] где гореть нам в вечном огне и быть связанными цепями, и есть нам тогда плоды дерева заккум, которые подобны головам шайтанов, и пить нам тогда гнойную воду и кипяток, который рассечет все внутренности. А потом, если мы нарушим эту клятву, терпеть нам стужу, чтобы наше тело трескалось на холоде и кровоточило. Амин!

Кулшериф поднял руки и, касаясь кончиками пальцев волосатого лица, свершил святое омовение.

А следом за сеидом сотни рук взметнулись в воздух.

— Амин! — прозвучало словно выдох. — Хвала Аллаху!

Карачи один за другим поднялись, повязали на поясе платки. Сеид подошел к князю Микулинскому и объявил:

— Мы сдержали свое слово и дали клятву. Теперь нам держать ответ перед Аллахом. Пусть такую же клятву дадут и твои эмиры.

— Дело говоришь, сеид, — не стал отпираться Микулинский и окликнул стоящего рядом дьяка: — Эй, Степка, чего олухом стоишь да мух ртом ловишь? Покличь воевод, клятву казанцам давать станем.

— С крестным целованием? — засомневался дьяк.

— А то как же? С крестным целованием, как государь московский наказывал.

Первым «проклятую» грамоту давал Семен Иванович. Распахнул боярин на груди багряную рубаху и, оборотясь к мурзам, торжественно молвил:

— Обещаю быть правителем на граде Казани честным. Кровь подданных понапрасну не лить. Мудро внимать всем ябедам и быть справедливым судьей. Веру басурманову не притеснять, жен казанских не смущать и другим не позволять чинить надругание. Чтить казанских князей и на права их не покушаться… На том крест целую. Рассуди и пойми меня, Господи, — коснулся губами Семен Иванович золотого крестика. — Если же я нарушу клятву, то пускай буду предан святыми отцами анафеме.

Следом за боярином, скинув с себя шапки, давали клятвы другие воеводы. Мурзы, стоявшие рядом, время от времени кивали бритыми головами:

— Урус якши!

Семен Микулинский отыскал глазами в толпе мурз и эмиров сеида. Его высокая чалма башней возвышалась над толпой. Кулшериф был спокоен и сдержан.

Клятва свершилась. Высоко над головой прошли грозовые тучи. Дождь пролился за городом.

— Ты там своего Аллаха попроси, чтобы он надоумил и других казанцев дать клятву на верность царю Ивану, — обратился князь к сеиду. — А за меня ты не беспокойся, лиха я не причиню, а еще Господу помолюсь, чтобы и другие милостивыми были.

На следующий день князь Микулинский отправлял в Казань подьячего Ивана Черемисинова да толмача Степашку, чтобы привели к присяге остальных горожан.

— Вот тебе письмо казанскому народу от самого сеида… Самого главного их мусульманина. Зачитай перед всеми, пусть послушают и не упрямятся, а уж только после этого к присяге приводи. Да, еще вот что. Сам знаешь, народ они хитрющий, смотри там повнимательнее, чтобы лиха никакого не учинили. А еще с тобой Чура Нарыков поедет да дети боярские.

В тот день князь Микулинский в избу не заходил даже в обедню: не уставал распоряжаться, беседовал с сеидом, а потом решил переговорить с Чурой Нарыковым:

— Слыхал я о том, что ты мусульманин добрый. Мне государь об этом отписывал. Усердием твоим он доволен. Быть может, тебя первой рукой и сделаю. Мурзами и эмирами повелевать станешь.

Чура оставался равнодушным к лестным словам, только губы его слегка дрогнули.

— Ты бы в Казани дворы для наших воевод сыскал, а потом дашь знать. Боярские дети приберут в хороминах к нашему приходу.

— Хорошо, пусть будет так, — подумав, ответил эмир.

Когда он ушел, Микулинский подозвал к себе Ивана Черемисинова:

— Татарина ухмыляющегося приметил?

— Видал, князь.

— Ты бы проследил за ним. Он один из главных в Казани, как бы не сотворил чего. Говорит одно, а на уме совсем другое держит.

— Прослежу, боярин, глаз с него спускать не буду, — твердо пообещал Черемисинов.

Еще в раннем детстве Иван попал в Москву. Привез его отец в стольный град да запил, а там и помер спьяну. Мыкался Ивашка по дворам, милостыню выпрашивая, пока наконец не заприметил его боярин Семен Микулинский. За разум и взял его в услужение. Мальчишка оказался толковый, быстро освоил грамоту, а потом боярин приблизил парнишку совсем, и стал Иван подьячим. А дворовая кличка Черемис приросла к парню настолько крепко, что позже он стал подписывать бумаги как Черемисинов.

Прибыв в Казань, Иван Черемисинов через эмира Нарыкова созвал со всех улусов знатных людей, чтобы они дали самодержцу клятву на верность. Карачи становились на колени, читали суры из Корана, а потом целовали священную книгу.

Подьячий Иван Черемисинов прилежно смотрел за тем, как мурзы и простые казанцы один за другим клялись на верность государю, чтобы не было лукавства со стороны граждан. Весь обряд исполнялся в точности. А ближе к вечеру, когда людской поток иссяк и мусульмане разъехались по своим улусам, Иван Черемисинов послал гонца в Иван-город с донесением:

— Лукавства со стороны прехитрых казанцев не узрел. Дают клятву честно. Дворы для бояр и челяди свободны. Царский двор расчищают от хлама, и ждет он своего нового хозяина — боярина Семена Ивановича Микулинского. Пусть же князь пришлет легкий обоз со съестным и отпустит сотню служилых людей в Казань. Тогда мы управились бы быстро. А еще: низкий поклон Ивану Васильевичу Шереметеву и князю Петру Серебряному, да князю Ромодановскому.

— Все сделаю в точности, — пообещал гонец и, пришпорив коня, скрылся в ночи.

Эмир Чура Нарыков вышел к воротам ханского дворца. Здесь было непривычно тихо.

«Десятки лет здесь жили казанские ханы. Более ста лет эта земля была священной для каждого казанца. Именно с этого двора следовали распоряжения о помиловании и казнях. В его стенах объявлялась война и заключался мир. В ханской усыпальнице покоятся все ханы — от великого Улу-Мухаммеда до мятежного Сафа-Гирея. И вот сейчас этот двор должны будут осквернить подошвы неверных. — Эмир бродил по опустевшему дворцу. Никто его не остановил, никто не окликнул. Дворец вымер и напоминал усыпальницу. — Они осквернят стены своим присутствием, опозорят могилы предков, — все более распалялся Чура Нарыков. — Этого нельзя допустить. Нужно сообщить мурзам на Круглой горе, будто урусы хотят обмануть нас. Положимся на волю Аллаха!»

Измена

Семен Иванович еще раз перечитал послание подьячего Черемисинова, облегченно вздохнул и перекрестился на образ святой Богородицы.

— Ну вот и слава Богу, кажись, все идет так, как государем задумано было. Даст Господь, так совсем без крови Казань возьмем. Большая война выиграна будет.

Боярин с легким сердцем отпустил от себя обоз с сотней стрельцов, напутствуя при этом:

— Вы уж, ребятушки, справьтесь, как нужно. Ну а мы за вами сразу после обедни тронемся.

Князь Семен Иванович с раннего утра находился в бодром духе: был весел, много шутил. Петр Серебряный хмуро посмотрел на Микулинского и заметил строго:

— Смеешься, князь, нынче много, смотри, как бы беды большой не вышло.

— Тьфу тебя, окаянный! — чертыхнулся Семен Иванович.

Сказанное слово скребануло по душе, но смеха не отняло, и голос его, как прежде, звучал звонко.

После обедни, под звон колоколов, рать воеводы Микулинского торжественно выехала из Иван-города. Первым шел сторожевой полк, который вел князь Ромодановский. Вместе с ним, развернув по ветру бунчуки, ехали черемисы, уланы и казаки. Отдельно от остальных отрядов держались казанские мурзы.

По дороге встретили боярских детей — посланных ранее с Черемисиновым в Казань. Комкая шапку в руках, старший из них, детина лет двадцати, рассказывал ладно:

— В Казани дело складывается по-божески. Татары клятву дают на верность государю. Ежели так и далее пойдет, то скоро вся земля Казанская государевой станет.

— А как там подьячий Черемисинов?

— Иван Черемисинов шлет тебе поклон низкий, боярин. Говорит, что казанцы клянутся честно.

— Ну и хорошо, — тряхнул рыжей бородой Семен Иванович.

Татары же хранили молчание. Никто из государевых служилых людей не обратил внимания на отъехавших в сторону эмиров Ислама и Алике.

— Гяуры сначала пришли воевать наши улусы, потом построили на отчей земле свой город и отняли у нас Горную сторону. Даже этого им показалось мало, теперь они хотят забрать у нас все! — возмущался Ислам.

— Скоро они захотят отнять у нас и веру!

— Ко мне из Казани прибыл гонец от Чуры Нарыкова. Он сообщил, что гяуры надумали уничтожить всех казанцев, как только войдут в город, — потянул за поводья Ислам. Конь остановился, зафыркал, а потом дернул крупной головой. Попридержал жеребца и Алике. — Нам не нужно пускать князя Микулинского в город.

— Но как это сделать, если его полки в трех часах езды от Казани?

— Нам нужно выехать вперед и убедить в своей правоте даже тех казанцев, кто уже дал клятву, — высказался Ислам.

— Но сейчас едем к боярам; важно, чтобы наш отъезд не вызвал никаких подозрений, — повернул жеребца Алике навстречу Семену Микулинскому. — Эмир! — почтительно обратился он к коню. — Дозволь прибыть нам в Казань раньше твоих полков. Нам хотелось бы подготовить тебе достойную встречу.

— Ну, скачите вперед, ежели так, — улыбнулся широко боярин.

Город был готов к предстоящим переменам. Всюду деловито сновали стрельцы, а в самом дворце заканчивались приготовления к встрече нового хозяина. Ворота крепости были распахнуты настежь, караул отпущен.

Эмир Алике, подгоняя скакуна плетью, ворвался в город, следом спешил Ислам.

— Затворяйте ворота! — прикрикнул он на стоящих неподалеку уланов.

Заскрипели ворота, и вход в Казань был закрыт.

— Мусульмане! Правоверные! — Алике ворвался на заполненную народом площадь. — На нас надвигается большая беда. В город идут урусские войска — не для того, чтобы принести мир, а затем, чтобы сотворить разрушение. Они сожгут ваши дома, будут глумиться над вашими женами и дочерьми, не пожалеют и вас самих! Об этом говорят все казанцы на Круглой горе! Давайте же не допустим в наш дом проклятых гяуров!

Подобно волне от брошенного камня, разошелся во все стороны ропот;

— Как же так?! Князь Микулинский обещал нам мир! Об этом писал и царь Иван.

— Урусы давали клятву своему богу, они не могли изменить!

— Что же нам делать, Алике, Ислам, подскажите?!

Эмиры молчали.

Но вот из толпы вышел Чура Нарыков:

— Казанцы! Кто из вас может обвинить меня во лжи? Кто из вас способен вспомнить хотя бы единственный случай, чтобы я не подал милостыню бедному или обидел кого-нибудь недобрым словом? — Эмир поднял глаза к небесам, словно дожидался божьего благословения. «Помоги мне, Аллах, в моей последней молитве». Небо было серым и безмолвным. Но Чура Нарыков дожидался недолго: сквозь серую мглу на землю пробился луч солнца. «Аллах услышал меня!» — Правоверные, урусы идут в Казань для того, чтобы обесчестить нашу землю. Так говорит даже шелудивый пес Шах-Али. Вы этого хотите, казанцы?!

И тотчас людское море вскипело тысячами голосов. Словно морские волны бились о твердые скалы.

— Не бывать этому!

— Мусульмане, постоим за веру!

— Всех урусов нужно предать смерти!

— Нет, пролитая кровь порождает насилие, — вступился за гяуров Чура. — Отпустим же их с миром. Пускай они передадут наши слова, что Казань мы сдавать не будем!

Из ханской мечети вышел Кулшериф. Старик шествовал неторопливо. Спина сгорблена едва ли не до земли, и, если не знать, что его склонила старческая немощь, можно было бы подумать, что сеид в долгом поклоне приветствовал всякого встречного.

Толпа почтительно расступалась перед его щуплой фигурой. Старик шел дальше, в самую середину собравшихся, откуда его должен услышать каждый.

Наконец сеид остановился. Он сделал над собой усилие и разогнул спину. Всюду Кулшериф видел только склоненные шеи, никто не смел взглянуть открыто в запавшие глазницы мудреца. Перед ханским дворцом опять стало тихо, собравшиеся терпеливо дожидались, что на этот раз изречет избранник Аллаха.

— Правоверные! Вчера я с вас брал клятву на верность урусскому царю. Вы обещали служить честно, и мне не в чем упрекнуть вас. Но сегодня я снимаю с вас клятву! Мне горько это сообщать, но я тоже слышал о том, что урусы придут в Казань для того, чтобы разорить наши дома.

Голос у Кулшерифа был негромким, однако его услышали все.

— Правоверные, во дворец! — камнем в толпу был брошен клич.

Собравшиеся двинулись к воротам ханского дворца, подле которого перепуганный тысяцкий как мог пытался образумить взорвавшийся народ:

— Да куда же вы?! Дворец-то теперь князя Микулинского! — все далее отступал от наседавших воевода.

— Люди, не дайте пролиться крови, пусть даже если это будет кровь неверных! — предостерегал от мести сеид.

— Супостаты! — ругался тысяцкий. — Отрыгнется вам это! Не простит бесчинства государь-батюшка.

Воеводу разоружили, а двое молодцов навалились на его плечи и пригнули голову к самой земле.

Стрельцы ухватились за сабли, и ближайший казак повалился на землю.

Пролилась первая кровь.

— Руби их! Мать вашу! — спешили на помощь тысяцкому воинники.

И служилые люди и уланы рубились насмерть, жалость была позабыта. Холеные крепкие кони со всех сторон грудью напирали на стрельцов, сбивая их в кучу.

— Крови не лить! — поднимал руки кверху сеид.

Обезоруженных стрельцов повязали кушаками и вытолкали с ханского двора.

— В зиндан! В зиндан!

Тысяцкий, огромного роста детина, смахивая с курчавой бороды кровь, убежденно заверял стрельцов:

— Ничего, служивые, тронуть нас не посмеют. У стен князь Микулинский с полками стоит.

Связанного Черемисинова казанцы вытолкали из толпы и уткнули лицом в ноги Чуре.

Мурза сверху смотрел на поверженного врага. Кафтан на подьячем был разодран и перепачкан в грязи, меховая шапка сбита на самый лоб, а темные глаза непримиримо смотрели на победителя.

— Снять шапку с уруса!

Стоявший рядом казак с готовностью ухватил меховой верх малахая.

Неожиданная слеза туманом застелила глаза подьячему.

— Лучше бы ты меня кнутом на площади отстегал среди своих казанцев, чем шапку с головы срывать!

— Поднять его с колен!

Перепачканного грязью, униженного Ивана Черемисинова ухватили за шиворот и поставили на ноги. Иван был роста высокого, стати крупной, он смотрел сверху вниз на худощавого Чуру Нарыкова. Разбитый рот Черемисинова тронула легкая улыбка.

— Подвести ему коня! — распорядился эмир. — Пускай отправляется к князю и скажет, что Казань мы не сдадим…

Гнедой жеребец узнал своего хозяина и, не пугаясь запаха крови, доверчиво потянулся к Ивану. Бархатные теплые губы уткнулись в разбитое лицо. Черемисинов взял коня за уздечку и повел к Ханским воротам. Он ждал, что сейчас воздух с тонким свистящим звуком рассечет легкая стрела и разорвет его атласный кафтан.

Но вот показались Ханские врата. Зубастая решетка приподнялась на высоту коня, выпуская пленника из города.

В Казани забили барабаны, и их равномерный бой возвестил на всю округу о том, что город готовится к обороне.

Иван Черемисинов встретил рать князя Микулинского у тихой протоки, берега которой заросли высокой осокой, а густые тенистые ивы длинными пушистыми ветками спадали в водяную гладь.

Отроки остановились ненадолго — поразмять затекшие ноги и напоить коней. Вместе со всеми слез с коня и князь Микулинский. Заприметив подьячего Черемисинова, он сделал шаг навстречу. Холоп, словно во хмелю, спешился с гнедого и упал коленями в жирную грязь:

— Боярин, князь Семен Иванович, прости меня, окаянного, доверил ты мне дело великое, а оно бедой вышло.

Лицо у Черемисинова было влажным — не то водой забрызгал, не то слеза нашла.

Боярин Микулинский опустил широкую длань на плечо слуги и заставил детину подняться. Холоп, набравшись храбрости, посмотрел в строгие глаза воеводы. Не было в них гнева — светились они по-отечески добром.

— Сказывай, Иванушка, как дело было.

— Поначалу шло все так, как задумано. Татарове смирились и давали государю клятву на верность, и лиха мы от них не ведали. А потом прискакали в Казань карачи Алике и Ислам. Вот с них-то и началось. Хулу на государя говорили, глаголили о том, что ты идешь с воинством великим казанцев бить, — жалился детина. — И слышали они об этом якобы от самого царя Шах-Али. Народ стал возмущаться, ворота все позакрывали, стрельцов твоих побили, а меня из града прогнали, чтобы я тебе их правду поведал.

Чело боярина Микулинского собралось в длинные волнистые складки. Князь был рассержен. Не однажды сказывали холопы о том, что бывал он горяч не в меру. Но для Ивана гроза прошла стороной.

— Трубить сбор! — приказал князь стремянному.

Рожок призывно затрубил, долгим и гулким эхом откликнулась дубрава, и полки один за другим стали выстраиваться колоннами в боевой порядок. На ветру затрепетали стяги, а впереди воинства стрельцы подняли главное знамя — лик Спасителя.

Семен Микулинский взглянул вперед, туда, где на высоком бугре стоял бревенчатый детинец.

— Авось Господь надоумит неразумных казанцев, может, без боя возьмем, — только и вымолвил князь.

От ворот поворот

Сразу за протокой, спрятавшись за зарослями убогих ив, начинался посад. Его кривые улочки неровным строем сбегали вниз, к самой воде. Многие хоромины были разбросаны по широкому полю и напоминали хутора, а у бугра тесно жались, словно сироты, дома-пятистенки. Избы были крепкими, отменного теса, выложенные из добрых сосновых стволов. Казанцы строились надолго, во всем чувствовалась основательность.

Полки правой и левой руки, растянувшись на добрую версту, неторопливо миновали посад, который сейчас казался вымершим, и воеводы, стараясь не отстать от передовой дружины князя Микулинского, истошно орали на посошную рать:

— Пошибче ступай, лапотники!

Дружина двигалась вверх, под самые стены кремля, а когда передовой полк уперся головой в глубокий заболоченный ров, Микулинский повелел спешиться.

Совсем рядом он заприметил колодец, который высоким журавлем протыкал небо. Девушка-татарка опустила его долговязый нос, и ведро плюхнулось в колодезную воду. Боярин в сопровождении рынд направился прямо к колодцу. Девушка не отвела карих глаз, а только краем белого платка, который аккуратно ложился на ее узкую спину, прикрыла свежее личико.

— Красавица, водицы бы мне испить, — попросил боярин.

Девушка отцепила ведро и протянула его князю.

Боярин сделал несколько глотков и вернул ведро:

— Спасибо тебе, дивчина. А теперь, дружина, через мост поехали, может, отопрут нам ворота татарове.

Некоторое время девушка смотрела вслед удаляющемуся воеводе, а потом, зацепив ведра коромыслом, неторопливо пошла к дому.

— Смотри не расплескай, — обернулся воевода Микулинский. — Примета плохая.

Из Казани доносился лающий звук карная.

«Помоги, Господи, не дай сотвориться злу!» — молился украдкой боярин, поглядывая на угрюмых стрельцов.

Ханские врата оказались заперты. Через толстые чугунные прутья Семен Микулинский видел выложенную белым камнем дорогу, которая уводила прямиком ко дворцовой мечети. Стены кремля все более наполнялись народом, казанцы что-то кричали и показывали перстами на полки князя. Боярин Микулинский не понимал.

— О чем лопочут татары? — спросил воевода у Ивана Черемисинова, который ехал у правого стремени.

Тот невесело повел плечами, а потом признался честно:

— На наше воинство хулу наводят. Необрезанными называют. Тебя помойными словесами поносят.

Семен Микулинский нахмурился и с досады поддал плеткой по крутому крупу коня, который, вырвавшись вперед, понес боярина через ров по шаткому дощатому мосту.

Навстречу головному воеводе выезжали эмиры Чура Нарыков и Нур-Али Ширин.

Чура держался прямо, будто вместо позвонков имел негнущуюся жердь. Конь смоляной масти, под стать самому хозяину, вышагивал горделиво, и ветер охотно ласкал его густую длинную гриву.

Нур-Али Ширин, напротив, был вял, и его огромное тело слегка покачивалось при каждом шаге кряжистой лошадки.

— Здоровьица вам желаю, — произнес боярин.

Нур-Али Ширин лишь слегка наклонил голову: перед ним был равный.

— Да продлит твои дни Аллах, — отозвался Чура Нарыков.

— Татары твои изменили, — посмотрел боярин на Чуру, сердясь. — Сначала все на верность государю шапки ломали, а сегодня Ивана Черемисинова за ворота взашей выперли.

Чура Нарыков приласкал пятерней жеребца. Подвижные пальцы эмира глубоко зарылись в лохматую гриву, и конь благодарно заржал.

Боярин Микулинский как можно дальше упрятал злобу. «Татарин скаредный! И рот ему лень открыть, словно и не слышит, о чем боярин царский молвит. Вон зенки свои к небу повыставлял, видать, богу своему молится!»

— А все потому, эмир, что в Казань тебе дороги нет!

— Вот как оно повернулось! Чуял я, что так выйдет. Нельзя было государю вам доверять. Но разве не ты просил Ивана Васильевича сместить с казанского стола Шах-Али? Разве не ты с мурзами просил поставить на Казани русского князя? Не простит государь обмана, большая война может быть.

— Нас не пугает большая война, эмир, — вмешался Нур-Али Ширин. — Мы или победим… или погибнем. А теперь прощай, нам нужно готовиться к войне.

— Что делать-то будем, боярин? — спросил тысяцкий.

Позади, ощетинившись копьями, стоял головной полк, впереди — Казань.

— Расставляй посты. Ждать будем. Авось одумаются.

На казанской стороне боярин Микулинский простоял еще двое суток. Князь засылал служилых татар в Казань, пытался склонить мурз на свою сторону, не жалел великокняжеского добра, однако ответ был всегда одинаков:

— Люди боятся тебя, боярин. А нас никто не слушает. Не пустят тебя в Казань.

«Что же государю отписать? — мучился боярин. — Бранными словами заругает, а то и совсем опальную грамоту отпишет. Государь-то хоть и молод, да уж больно крут. Давеча, когда на казанскую сторону шли, так трех воевод живота лишил. А ведь славные воеводы были, еще при Василии Ивановиче многие заслуги имели».

И Микулинский без конца крестил лоб, отгоняя от себя невеселые думы.

Посад за эти дни успел привыкнуть к шатрам русских воинников, и скоро казанцы вернулись к прерванным делам. На улицу повыскакивала чумазая ребятня, весело толкалась на задворках, играя в свои незатейливые игры. Угрюмо и настороженно поглядывали старики, бегали за водой девки-татарки, стараясь мигом проскочить мимо шатров дружинников, словно остерегались какого сглазу. А глазенки прелюбопытные да веселые. И отроков забирала в полон думка об оставленных в родимой стороне невестах.

На третьи сутки в шатер к боярину Микулинскому запросились несколько аксакалов. Князь Семен Иванович был не один, вместе с ним воеводы из других полков: Иван Васильевич Шереметев, Петр Серебряный да князь Ромодановский.

Старики почтительно замерли у порога и, подняв руки, попросили прощения у Аллаха за возможное прегрешение. А потом один из них, очевидно самый почтенный, приблизился, сделав два небольших шажка.

— Чего молвить желаете, уважаемые? — обратился Семен Микулинский к гостям.

— Твои люди, — заговорил старик — на удивление сильным голосом, — девок наших щиплют. Платки с лиц срывают. А на протоке стыд учинили. Кто же их теперь после этого замуж возьмет? — развел он руками.

Семен Иванович Микулинский посмотрел на знатных воевод. «А не шутят ли аксакалы? Скоро кровь ручьями польется, сеча впереди великая дожидается, а они о девках порченых пекутся…»

Лица князей остались равнодушными, не затронула их чужая беда.

— Ни в чем крестного целования не нарушу, — подумав, отвечал Семен Микулинский, — обещал мурзам казанских посадов не трогать, а стало быть, этот грех я с себя не снимаю. Виноватых накажу! Гаврилка, — окликнул воевода дьяка, который что-то скрипуче выводил пером на бумаге.

Тот отложил бумагу в сторону и спросил с готовностью:

— Чего изволишь, боярин?

— Сыщи виноватых. У татар то же, что и у нас: поруганных замуж не берут. Потом доложишь.

Аксакалы вышли, видно, не слишком надеясь услышать правды.

Дьяк вернулся и доложил воеводам, что пакостников оказалось пятеро, среди которых старшим был сотник Петр Студень. Семен Иванович повелел привести его.

Белолицый и белокурый детина в сопровождении двух стрельцов уверенно шагнул в шатер воеводы.

— Это ты и есть Петька Студень, сотник сторожевого полка?

— Он самый и есть, — добродушно отозвался Студень, наклонив мясистую шею.

— Пошто девок обижал? — строго спрашивал с воинника боярин.

— Да неужели я обидел бы? — возмутился Петр. — Не девка она, а баба безмужняя. Так что, боярин, за мной греха нет. Она сама мне в руки далась у протоки. А уж как из ивняка выходить стала, так на старика противного натолкнулась. Вот он, видимо, и наушничал.

— А сотоварищи твои кто будут? — опять задал строгий вопрос Семен Иванович.

Петр Студень только махнул рукой:

— Да и за ними грех не водится. Разве мы бы стали девок прижимать без твоего дозволения?! Ежели не веришь, так ты бы спросил у этих баб.

Боярин Микулинский смотрел на широкую грудь Петрухи Студня, упрятанную в чешуйчатую броню. «Рубака он отменный, нельзя такого терять», — принял решение воевода.

И, повернувшись к примолкшим князьям, изрек:

— Выпороть его батогами перед полком за ослушание. Пусть неповадно будет в другой раз!

Утром следующего дня большой полк князя Микулинского разбудил рожок.

Семен Иванович ополоснул бороду и лицо ключевой водой и, взяв из рук дьяка полотенце, с грустью произнес:

— Идем несолоно хлебавши. Что государю отписать, вот о чем думаю. Повинюсь перед самодержцем, отпишу все как есть. Авось смилостивится.

Большой полк собрался быстро и двинулся в обратную дорогу. Следом за ним шествовал передовой полк, и замыкала колонну сторожевая дружина князя Ромодановского.

Из-за плетней татары наблюдали за уходящей русской ратью.

Часть шестая ПОСЛЕДНИЙ ХАН

Великая милость султана

Кортеж турецкого султана, сопровождаемый конными янычарами, проскакал через весь город от Адрианопольских ворот до дворца Толканы. Главная улица старой части города, Диван-Йола, была чиста и опрятна. Десятки ремесленников убирали свои дворы, очищали закоулки от скверны и грязи, чтобы не вызвать гнев Шехир-Эмини, который каждому из них может стоить головы. Ага строго следил за чистотой главной улицы, потому что по Диван-Йоле любил ездить сам султан.

Сулейман Кануни приподнял занавес и увидел на улице застывших подданных, каждый из них хоть мельком мечтал увидеть султана. Счастья лицезреть его удостаивались лишь избранные.

Взгляд законодателя остановился на красивой молодой девушке. Она стыдливо прикрыла лицо рукавом, и только черные глаза по-воровски разглядывали Сулеймана. «Хороша!» Султан, повернувшись к главе черных евнухов, который с недавнего времени сопровождал его повсюду, произнес:

— Я хочу видеть эту девушку в моем гареме.

— Слушаюсь, повелитель, — произнес Кызларагасы, «господин девушек». — Сегодня же вечером она переступит порог твоего гарема, — и велел задержать красавицу и доставить ее во дворец Топканы.

Султан Сулейман успел заметить, как один из янычаров подхватил засмотревшуюся прелестницу на руки и уложил ее поперек седла. Девушка яростно сопротивлялась, билась на холке коня, подобно рыбе, выброшенной на берег. Янычар же оставался невозмутимым, как скала.

Дворец Топканы находился на высоком холме. Он утопал в многочисленных и просторных цитрусовых садах и виноградниках, где во множестве щебетали певчие птицы. По ухоженным аллеям гуляли китайские фазаны и, распустив хвосты, важно пыжились павлины. Многочисленные садовники денно и нощно подстригали акации и выметали аллеи.

Султан Сулейман любил свой новый дворец, отличавшийся от старого Эски Сарая и удобным расположением — отсюда открывался вид на Мраморное море с проходящими в далекой синеве парусниками, — и тем особенным уютом, который могут дать только горы и ухоженные тенистые сады. Сулейман Кануни любил побродить в прибранных и безлюдных уголках дворца в сопровождении многочисленных визирей, а иногда уединялся с любимой женой Роксоланой. Она по-прежнему продолжала пленять его своей неувядаемой свежестью и медовым запахом кожи. Любовь и привязанность многих женщин, которых он познал и облагодетельствовал своим вниманием за долгую жизнь, не могли притупить в Сулеймане тягу к ней и тем более не сумели стереть из его памяти те впечатления, которые связывали их вот уже столько лет.

Кортеж замедлил движение. На этом месте улица совершала крутой поворот, а потом дорога бежала к самой вершине, на которой располагался Топканы. Копыта лошадей застучали о твердый булыжник, унося карету с султаном на самый холм.

Вчера Сулейман получил письмо от Кулшерифа. Сеид извещал, что воинство урусов несколько дней простояло под стенами Казани. Эмир Микулинский писал мурзам строгие письма, в которых наказывал немедленно сдать город. Сеид даже привел фразу из дерзкого послания урусского паши: «И чтобы, выйдя из ворот, вы встретили меня как хозяина своего!»

«Он хочет посягнуть на улус самого Сулеймана! Этот дерзкий князь желает сравниться со мной в величии! — Кони отбивали на дороге умеренную дробь, неся карету все выше, к вечнозеленым кипарисам. — На этой земле всегда будет только один хозяин — султан Оттоманской Порты». Сулейман думал и о том, что его улус, Казанское ханство, находится далеко от Стамбула — за морем и бескрайностью степей — и удержать этот юрт будет очень непросто. «А что, если это начало большого конца? — Сулейман испугался собственных мыслей. — А что, если после того, как отпадет Казань, захочет отделиться Месопотамия, Болгария?»

Скверное настроение прочно завладело султаном, и он уже не мог отделаться от дурного предчувствия, а тут накануне главный придворный звездочет что-то говорил о затемнении на небосклоне. К чему это предзнаменование? Уж не связано ли оно с его личной судьбой? А может быть, это предостережение относительно его далекого улуса?

Султан Сулейман попытался вспомнить что-нибудь приятное.

В памяти всплыл день его коронации.

В сопровождении визирей и янычарского аги он прибыл к мечети Эйюба, которая высилась на берегу залива Золотой Рог. В этой обители шейх почитаемого ордена дервишей опоясал нового султана саблей легендарного Османа.

— Безжалостно карай этим мечом всех неверных, наш главный имам,[73] как поступал твой великий предок Осман. Будь же достойным его меча, — склонился шейх перед Сулейманом, напутствуя его на трон.

Так состоялся новый султан.

После обряда Сулейман возвратился во дворец, теперь он стал не только преемником Мухаммеда на грешной земле, но еще и главой всех воинов ислама. Но сначала нужно оказать должное уважение корпусу янычар, личной его гвардии, выпить с ними белого вина. Впервые так поступил великий Осман. Ритуал поддержал его сын, и в империи появилась еще одна добрая традиция.

Султан Сулейман въехал во дворец под звуки фанфар и сразу направился в казармы янычар. Воины выстроились в длинные колонны и замерли в молчаливом приветствии, только фанфары продолжали надрываться от радости.

День был особенным, и янычары облачились в полное вооружение: через плечо луки, у пояса колчан со стрелами, сабля и булава с тяжелым наконечником. «Мы послушны твоему делу, Сулейман», — читал султан на лицах своих любимцев.

Янычарский ага — суровый и седой бородач со шрамами на лице, которые стали свидетелями многих побед, подошел к султану и протянул ему хмельную чашу. Они стояли вровень, плечом к плечу.

— Бери чашу, Сулейман, и испей за здоровье янычар! — как равному сказал янычарский ага.

И когда султан осушил чашу до последней капли, ага опустился перед Сулейманом на колени и коснулся губами его загнутой туфли:

— Теперь ты мой господин.

Султан пальцем поманил главу черных евнухов и коротко приказал:

— Золота!

Евнух протянул кошель, набитый деньгами, и Сулейман доверху наполнил чашу, из которой пил.

— Это вам мой первый подарок! — громко произнес султан. — Клянусь именем пророка, что я буду любить вас так же крепко, как мой покойный отец.

Султан Сулейман состоялся вторично. Янычары признали в нем своего повелителя и господина Оттоманской империи.

Уже в двадцать пять лет Сулейман держал в своих руках половину мира. Разве можно назвать скверным то время, когда были покорены Закавказье, Месопотамия, Аравия! Его войска прорвались в сердце христианства и грозили войной самому римскому папе. «О Аллах! Как все это далеко!» — на губах Сулеймана застыла улыбка.

Глава черных евнухов посмотрел на своего господина. «Султан в хорошем настроении. Вероятно, сегодня казней не будет. А возможно, султан даже простит всех ослушавшихся. А в зиндане — и мой племянник».

Карета остановилась в магнолиевом саду. Пахло сладковатыми цветами, вокруг бело от распустившихся бутонов. Султан Сулейман оперся на крепкие руки янычаров, расторопно подоспевших к своему господину, и ступил на мягкую ласковую траву.

Как давно все это было: сабля Османа у самого пояса и сладостная мелодия золотых монет, бьющаяся ручьем о пустое дно чаши. Теперь он уже не тот хрупкий, словно былинка, юноша, бесконечно сомневающийся и слабый. Сейчас это умудренный жизнью и подвигами муж. Искусный полководец.

Сулейман Законодатель шел по дворцу, черный евнух брел чуть позади. Сейчас самое время подойти к вершителю судеб и вступиться за племянника. Другого подобного случая может не представиться.

Глава черных евнухов зашел чуть вперед и заглянул в лицо султану.

— О чем плачешь, Али? — озабоченно спросил Сулейман.

— О великий султан! Звезда на высоком небосводе! Свет которой никогда не иссякнет! О величайший из всех живущих на земле! Я хотел просить за своего племянника Чингиза… Помнишь ли ты его, повелитель?

Султан слегка замедлил шаг, и рабы с опахалами заработали еще усерднее.

— Кажется, я припоминаю его, — в знак подтверждения Сулейман слегка наклонил голову, — он был стражем моего любимого попугая.

— Именно так, великий господин, — обрадованно подтвердил евнух.

Это был хороший признак, султан вспомнил его мальчика.

— Я слушаю тебя.

— Когда он чистил клетку твоего любимого попугая, птица выпорхнула через распахнутую дверцу и не вернулась…

— Да, — прервал евнуха султан, — я был очень расстроен этой потерей. Даже, кажется, велел отрубить ему голову? — Сулейман выглядел слегка смущенным, повернувшись к черному аге.

— Именно так, повелитель.

— И что же ты от меня хочешь?

— Я бы попросил тебя, о светлейший повелитель, отменить казнь.

Султан задумался, но мыслями он был далеко. Видно, придется посылать на Русь корпус янычар. Многие из них сложат головы в далекой и холодной Московии, очень не хотелось бы, чтобы среди них были старые воины, которые помнили всемогущего султана несмышленым мальчишкой.

Настроение Сулеймана Кануни испортилось. Нахмурился и евнух, было бы очень некстати, если бы гнев светлейшего обратился против него самого.

— Я не могу отменить свой приказ, даже ради тебя… Палачи уже ждут, и ятаганы их заточены. Впрочем, я могу уважить твоего племянника. Его отрубленную голову выставят не на деревянном, а на серебряном блюде. Как ты знаешь, такой чести удостаиваются только самые приближенные султана. Последним, кто сумел добиться этого, был визирь Омар.

— Твоя доброта, великий султан, не знает границ, — поспешил выразить признательность черный евнух.

— А теперь иди на женскую половину и приготовь для меня ту юную деву, которую я сегодня видел на дороге в Топканы.

— Слушаюсь, мой повелитель! — поклонился евнух.

И султан, не оборачиваясь, пошел дальше, шурша шелками своей одежды.

Предсказание старого дервиша

Вот и нет урусского воинства под стенами кремля. Посадских людей не тревожит по утрам звучание боевых труб, не слышно отныне протяжной и окающей речи, не видно знамен с хоругвями.

Громче прежнего слышен голос муэдзина, зовущего по утрам правоверных на молитву. Муллы не вспоминают казанского хана. Его нет. Город живет без господина, как конь без поводьев.

Нур-Али не замечал склоненных голов ни простых смертных, ни знатных мурз. Сознанием эмира завладели честолюбивые помыслы. Отныне он мог стать первым. Конечно, и сеид громаден, но он стар! Он уже не тот, что был лет десять назад, и вряд ли сумеет удержать в руках огромное пространство, начинающееся дремучими лесами и заканчивающееся бескрайними степями. Казани нужна крепкая власть.

Повалил снег, крупный, мохнатый.

Нур-Али шел во дворец. Кожаные ичиги, вышитые красными тюльпанами, были заляпаны грязью, отсырели и полы кафтана.

У дверей мечети сидел старик в поношенном халате, на голове у него был невысокий тюрбан из темной зеленой парчи. Дервиш молчал, только иной раз поднимал глаза на проходящих мимо и ненавязчиво просил милостыню. Нур-Али Ширин заглянул в запавшие глаза старика и догадался, что жить тому осталось недолго. У бедняги не оставалось даже сил, чтобы отряхнуть с худых плеч снег.

Эмир остановился, достал из-за пояса кошель с монетами и бросил под ноги нищему:

— Говорят, дервиши ближе всех смертных к Аллаху. Я тебя прошу передать Всевышнему, что наше ханство нуждается в его помощи.

Дервиш перевел взгляд на туго набитый кошель. Равнодушно, словно это было не состояние, которое могло скрасить остаток его жизни, а всего лишь несколько бросовых монет, дервиш взял кошелек в невесомую ладонь. Он покачал деньги на весу, словно прикидывал, сколько это может стоить, а потом аккуратно развязал бечеву и двумя пальцами извлек из нутра золотой кругляш.

— Спасибо за подарок, Нур-Али, но ты слишком много даешь за свою просьбу.

— За нее я могу дать еще больше, — мягко попытался возразить эмир.

Старик покачал головой:

— Боюсь, что скоро все ханство не будет стоить даже одной золотой монеты.

Нур-Али вытащил саблю и с размаху опустил ее на голову нищего.

Ханский дворец с трудом вмещал всех приглашенных. В просторных покоях собрались виднейшие карачи, в сопровождении большой свиты прибыл и мятежный арский эмир Япанча.

Казанские вельможи сидели друг возле друга и выделялись богато расшитыми одеждами. Мурзы дальних улусов заняли места ближе к двери. Япанча держался надменно, лишь иной раз слегка наклонял голову в знак приветствия. Он был богат. Его табуны — самые большие в ханстве, а землями он уступал только хану, да и то самую малость.

Казань помнила недавнее прошлое, когда арский эмир осмеливался объявлять ей войну. Как бы не обидеть его в этот раз.

Первым заговорил сеид:

— Правоверные! Да прибудет добро в вашем доме! Да не потухнет огонь в ваших очагах! Да никогда не смолкнет детский смех в ваших дворах! Посмотрите друг на друга. К чему нам ссориться? Мы дети одного отца и одной матери, имя которым Адам и Хава. Разве не учил нас пророк Мухаммед жить в добре? Посмотрите друг на друга и недоброжелателю своему покажите открытую ладонь. В ней не должно быть камня для ближнего, а сердце ваше должно быть свободным от зла. Оставьте за этими святыми стенами всю свою ненависть. И пусть согреются ваши сердца от любви к брату по вере. Амин! — Сеид провел сухими ладонями по лицу.

— Амин! — гулко раздалось под сводами зала.

— Казань лишилась своего господина, и Аллах, распоряжаясь нашими судьбами, повелел нам выбрать нового хана. Если мы не сделаем этого сами и сейчас, то завтра за нас это сделают гяуры.

— Но кто ныне пожелает ханствовать? Трон напоминает раскаленные уголья, и сесть на него способен либо безумец, либо большой мудрец.

Сеид посмотрел на говорившего. Конечно, этим строптивцем мог быть только арский эмир. Только он один мог сказать то, о чем другой не смел бы даже подумать.

Арский эмир между тем продолжал:

— Какими землями будет владеть вновь избранный господин? Горная сторона остается у урусов, и на ней царь Иван построил свой город. На помощь ханству можно было бы пригласить уланов из Ногаев и Крыма, но всем им нужно платить. — Он многозначительным взглядом обвел присутствующих — видно, так Аллах смотрит на грешников в Судный день, после чего добавил: — А казна, говорят, сейчас находится на дне Кабана.

Сеид выдержал укор молча, выходит, и эта тайна уже раскрыта.

— Я знаю, кого можно пригласить на Казанское ханство. — Нур-Али поджал под себя ноги, и его огромное тело качнулось. Так в бурю раскачиваются гигантские кроны. — Более достойного правоверного нам не найти… — Эмир увидел, как к нему были обращены все взгляды. Быть может, это его миг, ведь в его жилах течет капля чингизидовой крови. — Этот человек — Ядигер, сын астраханского хана. — Нур-Али вовремя вспомнил предсказание старого дервиша.

Мурзы в недоумении переглянулись:

— Но ведь Ядигер служил у гяуров! А не продаст ли он Казань точно так же, как это сделал нечестивый Шах-Али?

Нур-Али улыбнулся как можно дружелюбнее:

— Я знаю Ядигера достаточно близко. Уверяю вас, что он был и остается настоящим мусульманином. И нам всем вместе нужно просить Аллаха, чтобы Ядигер дал свое согласие на ханство.

— Наш уважаемый Нур-Али, видно, забыл о том, что Ядигер вместе с Шах-Али воевал Казань в составе урусского воинства, — не желал сдаваться Япанча.

Нур-Али сумел улыбнуться и в этот раз.

— А разве арский эмир не делал то же самое?

По залу пробежал легкий смех.

— И Сафа-Гирей тоже воевал Казань, но вспомните, каким он был ханом! Посмотрите на себя, благоверные, разве мы всегда были в ладу с Казанью? Она всем нам мать, а какой сын не ссорился со своей матерью?! Мне бы хотелось, правоверные, убедить вас в своей правоте. И быть мне связанным в джаханнаме цепями и пить кипяток, который рассекает все внутренности, если я не прав!

Клятва повлияла на всех. На время в мечети установилась тишина.

Сеид обратил взор на восточную стену, прочитал краткую молитву, после чего произнес:

— Я тоже знаю Ядигера. Он знатен и богат, не нужно забывать и о том, что он очень честолюбив. Ядигер — всего лишь средний сын астраханского хана, и, останься он в своем государстве, ему никогда не быть господином. А здесь, в Казани, у него будет возможность проявить себя. Нур-Али прав, нам нужно обратиться за помощью именно к нему.

— Но что нам делать с урусским воинством, что стоит на Круглой горе? — задал вопрос Нур-Али и многозначительно посмотрел на арского эмира.

— Хорошо. Я выступлю завтра же против царя Ивана.

Заботы воеводы

Услыхав шум, боярин Микулинский вышел на красное крыльцо.

— Что за гам? — спросил он стоявшего подле него ключника, указав перстом на собравшихся черемисов. Люди так громко вопили, что запросто могли переорать звучание набатного колокола.

Приглядевшись, воевода разобрал, что черемисы волокут за шиворот казанского мурзу, который отчаянно сопротивлялся, цеплялся за халаты обидчиков, рвал придорожную траву.

— Тут вот что получается, боярин, — почесал затылок ключник. — На Горной стороне казанские люди войну учинили. Хотели многих черемисов в Казань увезти, дабы им неповадно стало с нами заединщиками быть. А те — каких мурз перебили, а каких в полон взяли.

— Ишь ты! Почему мне об том доложено не было? — враз посуровел князь.

— Понимаешь, боярин, спал ты больно крепко, храп в горнице несусветный стоял. Князь Ромодановский все к тебе домогался, да стрельцы его не пустили.

— Хм, — усмехнулся в бороду Микулинский, — что ж, пойдем посмотрим, что мурзы скажут.

— А может, ты кваса яблочного изволишь, боярин?

— Кваса? Принеси мне в горницу пива медового, да еще вот что — вина горячего.

— Как скажешь, боярин.

Семен Иванович спустился по широкому крыльцу вниз и подошел к черемисам.

— Кто таков? — показал он на мурзу.

Тот был ободран, голова позорно обнажена, одежда разорвана.

— Арский князь, — подсказал стоявший рядом тысяцкий.

— Ах вот оно как? Наслышан я о тебе. Ты, тысяцкий, по-татарски, кажись, глаголешь? Спроси у него, государю московскому служить будет?

Арский князь внимательно выслушал тысяцкого, а потом быстро заговорил.

— Что же ты молчишь, тысяцкий? Переводи.

Детина поскреб кудрявый затылок, а потом отвечал как есть:

— Бранится! И тебя ругает, и государя московского.

— Сколько черемисов побито до смерти? — хмурился все более Семен Иванович.

— Сотни две наберется, а то и поболее!

— Среди казанцев князья попались еще?

— Имеются. Шах-Чура и Шамай. Они в холодной избе остывают от бранного жару.

— А вольных людей и боярских детей сколько побито до смерти?

— Десятка два будет.

— Спроси у него, квасу князь откушать желает?

Боярин Микулинский с интересом вслушивался в звучание чужой речи, а когда Япанча умолк, тысяцкий сообщил:

— На Аллаха ссылается, про ад вспомнил и еще раз тебя ругал.

— Видит Господь, это дело я миром хотел закончить, да, видно, не дано. Рубить им головы, в другой раз неповадно будет! — зло распорядился боярин и чинно потопал к крыльцу.

Арскому князю заломили руки за спину. Он кричал, противился как мог, а потом казаки повалили его на землю и уселись на плечи.

— Ноги вяжи басурману, — подсказывал тысяцкий.

У самого pундукa[74] Семен Иванович обернулся. Арскому князю уже стянули бечевой ноги, а потом, раскачав дважды, словно мешок, бросили на телегу.

Микулинский поколебался недолго, а потом, словно негодуя на свою слабость, махнул рукой:

— Оставьте басурмана. Пускай в свой окаянный Арск поезжает!

— Семен Иванович, — воспротивился тысяцкий, — ворога отпускаешь. Он же потом на Иван-город войной пойдет.

Япанча сорвал с запястья веревки, рукавом вытер на лбу жирную грязь, словно позор с себя смыл.

— Молод, чтобы князя поучать! — разозлился вдруг Микулинский. — Высечь арского князя батогами и отпустить, а остальных мурз — казнить! И сделать это до обедни. — И, распознав в толпе юркую приметную фигуру своего ключника, поманил его пальцем: — Поди сюда! Пиво медовое приготовил?

— Сготовил, батюшка, — охотно отозвался ключник.

— А вина горячего?

— И вино горячее имеется.

— После молитвы принесешь, — распорядился Микулинский и скрылся в своих покоях.

Утром князь Микулинский проснулся в скверном настроении. Голова болела: давала о себе знать выпитая наливка с медовухой. Боярин поднялся и в одном исподнем прошлепал босиком по стылому полу. В углу стояла бадья со студеной водой. Он черпнул питие ковшом в виде плавающей уточки и вылил водицу себе на голову. «Кажись, полегчало. А то башка огнем горит».

— Эй, ключник, пива неси холодного! — крикнул боярин в темный пролет лестницы.

Дверь отворилась, и в хоромины вошел князь Серебряный.

— Что скажешь, Петр Семенович? — невесело пробурчал боярин, натягивая на босые ноги сапоги. — Где этот ключник шастает?

— Здесь я, батюшка, ты бы шубу надел, — ластился провинившейся кошкой слуга, — на улице-то зябко! На плечи бы накинул. Вот так, Семен Иванович.

— Пошел прочь!

— Слушаюсь, батюшка.

Князь Петр Серебряный доложил:

— Черемисы, что нашу сторону ранее приняли, оказались в большинстве своем ворами, про клятву забыли.

— Так…

— Вся Горная сторона против нас поднялась, один Иван-город держится. Вечером отряд сотника Кваши пощипали, а сегодня утречком на полк воеводы Ромодановского всей тьмой навалились. Насилу князь от полона уберегся.

Семен Иванович уже надел холщовую белую рубаху, затянул ее золоченым поясом.

— Воры! — ругался боярин. — И службы государевой им не надобно. Клятву порушили, а теперь решили всем миром навалиться. Все заново начинать приходится. Заставы на Волге и Каме усилить, чтобы в Казань ни один струг не прошел. А мы об том в челобитной грамоте государю Ивану Васильевичу отпишем.

Петр Серебряный не уходил. Он мял в руках шапку, отороченную собольим мехом, и она искрилась в сиянии свечей. Было видно, что князь приготовился к обстоятельному разговору, но вести его сейчас Микулинскому не хотелось. Болела голова, в теле ощущалась слабость. Боярин бросил недобрый взгляд на князя, но Петр Семенович как будто не замечал неудовольствия главного воеводы. Он распоясался, уселся в дубовое кресло, положив подле себя шестопер[75] с узорчатыми лепестками.

— Что у тебя там еще? — начинал сердиться Микулинский, всем своим видом давая понять, что утpo — не самое подходящее время для долгих разговоров. Вот после обеда, когда брюхо будет распирать от обильной трапезы, тогда и за государевы дела можно приниматься.

— Я тут со слугой арского князя глаголил, — наложил ногу на ногу Серебряный, — за свое освобождение он мне новость открыл.

— Ну?

— Карачи отправили скороходов в Астраханское ханство, царевича Ядигера на Казань сватать. А ярлык на ханство везет ему сам Нур-Али Ширии.

Зевнул равнодушно воевода, потом пятерней поскреб под мышкой.

— Ох, неспокойное время. Стало быть, государю московскому отписать грамоту нужно немедленно. Но, думаю, образуется все. Авось на Каме Нур-Али казачки наши перехватят.

— Дай-то Бог, Семен Иванович.

Казанский венец

В ту весну Итиль была полноводна как никогда. Талый снег залил всю пойму, а потом вода стала быстро подниматься в ущелья и овраги, принялась рушить высокие берега, сваливая столетнюю дубраву.

Нур-Али в сопровождении трех десятков уланов спешил по глинистому берегу реки. Грязь из-под копыт скакунов разлеталась во все стороны, ошметками ложилась на кафтаны мурз и большими комьями падала в воду, разрывая гладкую чуткую поверхность на множество расходящихся кругов.

Скорее всего, урусам уже известно, что казанские карачи решили пригласить на ханство Ядигера, поэтому важно незамеченными миновать казачьи заставы.

Нур-Али волновался — сумеет ли он уговорить астраханца сесть на казанский стол? Но разве Ядигер посмеет отстранить венец, которым короновались все казанские ханы, начиная от великого Улу-Мухаммеда!

Более ста лет назад Улу-Мухаммед заказал венец в далеком Самарканде. Он не пожалел на него драгоценных камней, украсил изумрудами, чтобы они отгоняли от его владельца злых духов; множество алмазов, вправленных в золотой каркас, должны были уберечь казну от истощения; а на самой вершине укреплен крупный сапфир, знак могущества.

Камень не обманул Улу-Мухаммеда, его ханствование прошло под счастливой звездой. Однако не для каждого из последующих ханов казанский венец оказался наградой. Бывало, что его теряли вместе с головой.

За долгие годы с макушки венца скатился символ могущества — сапфир. Кто знает, быть может, поэтому Казань растеряла свои прежние владения. Сафа-Гирей пробовал найти замену утерянному сапфиру, но такого огромного камня цвета морской волны подобрать не удалось, и он заказал дымчатый топаз. Но ханство от этого более могущественным не стало.

Казанские карачи долго не решались отдать Нур-Али ханский венец. И если бы не вмешательство Кулшерифа, то Нур-Али пришлось бы везти в Астрахань только поклоны.

На седьмой день пути казанский эмир въехал в Астраханское ханство.

Копыта коней утопали в сыпучем песке, и всадники лениво погоняли уставших животных. В центре каравана степенно передвигалась белая верблюдица, спина которой была укрыта красным плюшевым ковром. Между худыми горбами уютно устроился сундук, в котором, спасаясь от чужих взглядов, прятался казанский венец.

Нур-Али сделал знак, и караванщик, восседая на белом аргамаке, потянул на себя поводья. Эмир спрыгнул в рыхлый песок и подошел к верблюдице, которая неторопливо пережевывала пук колючего сена.

— Открой сундук! — приказал казанский вельможа казначею. — Я хочу еще раз убедиться, что венец невредим.

Казначей, невысокого роста и очень плотного сложения, отстегнул от пояса ключ и приложил его к скважине. Крышка сундука отворилась, удивляя погонщиков веселой мелодией.

— Посветите, — приказал Нур-Али, — мне недостаточно света звезд.

Казначей опустил фонарь. Ярко засверкали изумруды, их зеленоватое мерцание разбивало темноту дна и падало на кованую медь стенок.

Нур-Али вспомнил, как замерло его сердце, когда он впервые прикоснулся к венцу. В его руках был не просто головной убор, он держал талисман ханства. И поэтому, прежде чем дотронуться до святыни, эмир, обернувшись на восток, прочитал молитву и только после этого взял корону. Оставшись в одиночестве, он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. А чем он не хан? Аллах пожаловал его и статью, и лицом. Но — нет. Сейчас — не время.

— Закрой сундук, — произнес, вдоволь налюбовавшись венцом, Нур-Али. Вновь заиграла музыка, и крышка мягко затворилась. — Нам нужно спешить дальше. Убереги нас Аллах от случайностей. Сделай так, чтобы мы добрались до Астрахани живыми.

Ядигер дожидался казанских послов вторые сутки. Он получил от сеида Кулшерифа письмо, в котором тот сообщал, что в Астрахань спешит первый из казанских эмиров, для того чтобы звать Ядигера на ханство. Сын астраханского правителя испытал двойственные чувства. Его тщеславие было удовлетворено — значит, он достойнейший среди многих, если казанцы обратились за помощью именно к нему. Но Ядигер вполне осознавал, что такую новость плохо воспримут в Москве.

Он несколько лет служил у царя Ивана и хорошо его знал. Урусский государь был очень самолюбивым, он не боялся преград и, подобно огню, мог пожрать все на своем пути.

Ядигер спустился в абрикосовый сад. «Аллах, только ты знаешь то единственное решение, которое мне следует принять. Подскажи мне его! Что делать — остаться другом царю Ивану и, значит, отказаться от ханства или принять предложение казанцев и стать врагом урусского царя, обрекая себя на поражение?»

Долгие раздумья астраханского князя прервал вошедший в сад глава дворцовой стражи:

— Из Казани прибыли послы, они просят встречи с тобой.

Ядигер провел ладонями по лицу — свершилось! Какое бы решение он ни принял, гостям нужно воздать должный почет.

— Хорошо. Пусть пока послы искупаются с дороги в целебных источниках. А затем, после полуденной молитвы, пригласи их ко мне в покои.

«Нур-Али прибыл в Астрахань на благословенную пятницу. А это знак! Видно, Аллах покровительствует мне».

С окраин города к каменной мечети стекались верующие. Ядигер решил пройтись по городу без стражи. «Сегодня я обязан быть среди правоверных. Один Всевышний ведает, как завтра сложится моя судьба. Мулла, да продлит Аллах его дни, вспомнит мое имя в утреннюю молитву».

Ядигер вышел из цветущего сада и по дороге, накатанной скрипучими телегами и арбами, пошел в сторону главного храма. Впереди и по обе стороны от себя он видел правоверных, спешащих на протяжный зов муэдзина. Астраханцы, встретившись взглядом с Ядигером, поднимали ладони к бородатым лицам, произносили:

— Мир тебе!

Сын астраханского хана отвечал так же искренне:

— Мир тебе, и милость Аллаха, и благословение его.

Вместе со всеми Ядигер вышел на огромную, мощенную темным базальтом площадь, по знаку имама опустился на молитвенный коврик, коснулся лбом земли и распластался в тени минаретов.

Имам говорил долго. Он называл Аллаха звучными именами, вспоминал в проповеди султана Сулеймана Кануни, а потом, обратившись взором на Ядигера, который вместе со всеми неутомимо клал поклоны, громко воскликнул:

— Да продлит Аллах твои дни, наш всеславный Ядигер, равного которому не было и нет на нашей земле. Да пребудет радость в твоем доме, да не иссякнет твоя казна.

Ядигер терпеливо слушал торжественную речь и молился про себя: «Прости меня, Аллах, если я в чем-то провинился перед тобой. Прости меня, если я не всегда соблюдал пост в святой месяц Рамазан. Прости же меня, если мне суждено будет оставить эту землю и ехать туда, где еще совсем недавно считали меня своим врагом и где, возможно, я сделаюсь ханом!»

Проповедь была окончена, и правоверные поднялись со своих мест. Горожане покидали многоколонный молитвенный зал неторопливо, с чувством исполненного долга, и скоро узкие улочки наполнились привычным гамом.

Ядигер остался один. Он не спешил подниматься с колен, в абсолютном одиночестве продолжал беседовать с Аллахом. Он не услышал, как к нему подошел имам. Его тонкая длань коснулась плеча Ядигера. Тот развернулся лицом к имаму. Глава мусульман смотрел сочувственно.

— Поднимись с колен и расскажи мне, что тебя мучает.

— Прибыл гонец из Казанского ханства. Карачи желают видеть меня в Казани своим господином. Я знаю, что Казань обречена… Подскажи, как мне следует поступить дальше.

Ядигер смотрел на имама с надеждой — быть может, сейчас в лице духовного главы ему подскажет выход сам Аллах.

Имам печально вздохнул:

— Понимаю, о чем ты просишь. Все в руках Аллаха. Все, что происходит на этой земле, свершается с его ведома. Он руководит нашими поступками и ведает о наших тайных помыслах. А стало быть, ты волен в своем поведении. А теперь дай милостыню, и скоро ты почувствуешь, что твоя душа очистилась.

— Но я не вижу нищего, чтобы дать ему милостыню.

— А разве милостыня дается из жалости? Ее следует отдать всякому просящему, — мудрец протянул ладонь, — и совсем неважно, как он будет одет.

Ядигер достал кошель и сунул его в распростертую ладонь старика.

Мудрый имам улыбнулся:

— Я просил у тебя милостыню, а ты дал мне целое состояние. А теперь ступай, тебя дожидается эмир Нур-Али Ширин.

Ядигер решил встретить казанского эмира в яблоневом саду, который в пору цветения был особенно красив. Сад сохранял прохладу даже в полуденный зной, а глубокие арыки, что подпитывали корни деревьев, позволяли зеленеть оазису среди выжженной степи.

В самой глубине сада, под пушистыми яблоневыми ветвями, прятался островерхий шатер. Ядигер сидел на небольшом возвышении из подушек, подложив под себя ноги. Перед ним, в глубоких блюдах, лежали ананасы, доставленные верблюжьим караваном из далекого Египта. Ядигер выглядел благополучным и щедрым, а что еще можно желать смертному от Аллаха? Пусть именно таким и увидят его казанские карачи.

Нур-Али, сопровождаемый неулыбчивой стражей, вошел в шатер и, оставив за порогом гордость, будто он не знатнейший казанский вельможа, упал на колени и пополз к туфле Ядигера. Он поступил так, как если бы перед ним сидел сам султан Сулейман. «Да простит Аллах мне этот поступок!» — и Нур-Али коснулся губами загнутой туфли, точно такой же, как у господина Оттоманской Порты. Нур-Али поднялся, не решаясь распрямиться совсем, как будто держал на своих плечах тяжкую поклажу.

— К тебе меня направил весь казанский народ. Мой поклон — это дань уважения казанцев к тебе. И еще… Казанская земля наказала передать мне, что хотела бы видеть тебя своим господином! А в подарок тебе мы привезли венец, в котором ханствовал великий Улу-Мухаммед! Он будет тебе к лицу, а к твоему титулу подойдут обширные казанские земли.

Губы Ядигера дрогнули. Эта улыбка очень напоминала стремительный полет ястреба — она спряталась, едва появившись, оставив на лице сына астраханского хана невеселую тень. Весь его вид как будто говорил: «А что останется от этих земель завтра? И разве мне плохо живется на отцовских просторах?»

Нур-Али ждал ответа с покорностью раба, будто Ядигер уже был его господином.

— Я хочу взглянуть на казанский венец, — наконец отозвался Ядигер. — Действительно ли он стоит тех разговоров, что ведут о нем все те, кто видел его хотя бы однажды.

Нур-Али трижды хлопнул в ладоши, на минуту превратившись в господина. На зов эмира вошли двое джигитов. В руках они держали небольшой сундук, который осторожно, будто обращались не с кованым железом, а с хрупкой китайской вазой, поставили на ковер.

— Откройте!

Ядигер уже протянул руку, чтобы приласкать ладонью прохладную зелень изумрудов, но пальцы его вдруг замерли. «Я попробую камни на ощупь, когда стану казанским ханом».

— Спасибо за честь. Я выезжаю в Казань немедленно, и пусть судьба ханства станет моей судьбой.

Новый пост Шах-Али

Шах-Али, после долгого томления в Касимове, явился в Москву. Был самый канун великомученика и целителя Пантелеймона, и с кремлевского бугра раздавался развеселый перезвон колоколов.

Иван Васильевич обрадовался Шах-Али искренне, забавлял гостя соколиными охотами, устраивал в его честь пиры и, не стесняясь, предлагал спелых девиц.

— Вот эту отведай, касимовский царь, — говорил Иван Васильевич, хлопая девку по пышному заду, — пылкая дивчина, как раз для тебя!

Шах-Али не лишал себя удовольствия и как мог забавлялся на пирах: беззастенчиво хватал баб и попивал рейнское вино.

Иван Васильевич искал все большего увеселения: заставлял бояр надевать охабни[76] задом наперед и без конца устраивал кулачные бои, на которых не прочь был помериться с челядью силушкой.

— Размахнись, плечо, — говаривал самодержец и крепко бил противника кулаком в грудь, сшибая его наповал.

Силен государь. В плечах широк, нравом крут. А когда Иван Васильевич устал от забав и спрятался от служилых людей в хороминах, Шах-Али решил поведать ему главное, из-за чего прибыл в стольную.

Касимовский царь предстал перед московским государем в нарядном облачении: длинный персидский халат умело скрывал его расплывшуюся фигуру, на голове — зеленая чалма, на коротких ногах — узорчатые сапоги. Не однажды Шах-Али бывал в государевых палатах, стены которых были расписаны библейскими сюжетами, а разноцветные витражи на окнах напоминали ему собственный дворец.

Шах-Али осмелился пройти до середины палат, а потом опустился перед двадцатилетним государем на колени, и лоб его почувствовал прохладу каменного пола.

— Сядь подле меня, Шах-Али.

Тот, опираясь дланью о холодный мрамор, выпрямился:

— Спасибо, Иван Васильевич.

— Дело у тебя ко мне есть, касимовский царь, али о соколиной охоте спросить решил?

Шах-Али коснулся ладонями безбородого лица.

— Спасибо, брат мой, государь всея Руси, что чтишь меня как равного. Верой служил я твоему батюшке Василию Ивановичу, правдой служу и тебе. Аллах знает, что я никогда не забывал твоей доброты.

— Ну так в чем же дело, Шах-Али? — указал Иван рукой на ступени, куда мог бы присесть касимовский царь.

— От своих верных друзей я узнал, что два дня назад на татарское подворье из Крымского ханства прибыл гонец. Он сообщил казанцам, что султан собирается на Русь послать корпус янычар и тьму Девлет-Гирея.

— Ишь ты! Вот оно как! — не сумел скрыть удивления московский князь. — Наперед моих воевод узнал.

— Поэтому ты бы не спешил выступать на Казань, государь. Лучше всего идти зимой. По снегу и льду двигаться будет легче и пушечный наряд волочить сподручнее. А если поведешь дружины сейчас, то Москва без защиты останется.

Царь из-под густых бровей, скрывая недоверие, посмотрел на Шах-Али. «Чего-то недоговаривает старый плут. Хитер, как сатана. Казань его улусом прежде была, вот, видно, и сейчас покровительствует ей. А может, прав митрополит Макарий? Запереть касимовского царя в острог, и дело на том решить. А грешки за ним водятся — ворота казанские не отворил перед русскими дружинами, дерзок был с боярами. Да милостив я! Простил все прегрешения, даже город на московской земле в кормление дал».

— Неведом мне страх. Как-нибудь отобьюсь от султана. Да и поздно уже! Со всей Руси на Казань рать великая идет, другие воеводы отпущены на многих судах со всем запасом до самого ханства.

Бог с нами, а он непроходимые дороги проходимыми делает, острые пути в гладкие претворяет. А теперь ступай. — И когда Шах-Али уже переступил порог, государь окликнул касимовского господина: — Царь! Знаю, что ты в Ливонии воевал славно. Как под Казанью все дружины соберутся, воеводой поставлю, будешь служилыми татарами командовать.

Набег

Сулейман Великолепный отдыхал в походном шатре. Под звуки камышовой флейты танцевали обнаженные наложницы — непременные спутницы его походов. Красивые, длинноногие, они воскрешали у султана нежные чувства. Он словно окунался в молодость и вновь хотел любить.

Сулейман пальцем поманил к себе одну из наложниц. И она покорно засеменила к возвышению из огромных подушек, на вершине которого развалился господин Оттоманской Порты.

Безбородый брюхатый евнух махнул рукой, и танцовщицы робкой стыдливой стайкой выпорхнули из опочивальни повелителя на женскую половину. Султан Сулейман сделал свой выбор.

Сегодня Венера была в Весах, этот день, по мнению звездочета, самый благоприятный для любовных утех. Султан Сулейман с любопытством разглядывал правильные черты девушки: прямой тонкий нос, подвижные чуткие губы, бархатная белая кожа. Чем-то очень близким и в то же время неуловимым она напоминала его первейшую жену. Сулейман пошел против воли матери и простую наложницу-славянку сделал своей супругой, возвысив ее не только над всем гаремом, но и над остальными женами. Что-то есть в этих славянках волнующее, что позволяло выделить их из многого числа женщин. Может, этот секрет прячется в цвете волос или в звучании речи, что подобна перекатыванию гальки по дну небольшого, но быстрого ручейка? Султан Сулейман так и не сумел понять, чем привлекла его Роксолана, первейшая жена, не знал, почему сейчас его выбор пал именно на эту девушку.

Размышляя о Роксолане, султан вспомнил и о своих северных землях, которые граничили с Московским княжеством, где хозяином был молодой честолюбивый цезарь. Иван осмелился бросить вызов могуществу Турецкой империи, сумел построить город на территории Казанского ханства. Этот самоуверенный юноша позабыл о том, что Сулейман не только самый могущественный из смертных, но еще и наместник Аллаха на этой грешной земле! А значит, все действия султана угодны Всевышнему.

Рука Сулеймана коснулась упругой груди наложницы, и девушка, под откровенной лаской повелителя, задрожала.

— Господин мой, — шептали ее губы.

— Роксолана, — с нежностью проговорил Сулейман.

Чужое имя не покоробило слух наложницы, наоборот, она прижалась к господину еще крепче. «Великий Сулейман спутал меня со своей любимой женой. Какое счастье!»

Султан молча позволял любить себя, а наложница, призвав на помощь все приемы обольщения, старалась запомниться господину, и тогда тот непременно призовет ее к себе еще раз, и она сможет украсть у жен повелителя еще одну шальную ночь.

На сей раз султан Сулейман поступил против обыкновения — он не стал прогонять девушку после ночи любви, и она, разметав пряди светлых волос на розовых подушках, тихо спала. Сулейман Кануни осторожно освободился из ее объятий, поднялся и вышел из шатра. Покой великого султана у самого входа охраняло несколько янычаров.

— Позвать ко мне первого визиря, — распорядился Сулейман.

Через минуту полог распахнулся, и в шатер султана вошел визирь. Сулейман был привязан к нему, их дружба завязалась еще в юношеские годы и благополучно перешла в зрелость. Из простого янычара султан сделал Ислама своим доверенным лицом, возвысив над многими.

Главный визирь, согнувшись, ждал распоряжений светлейшего. Несмотря на свое особое положение, он никогда не перешагивал черты, которая проходит между простым смертным и наместником Аллаха.

— Вчера я получил письмо от Девлета, в нем он сообщает, что царь Иван уже под Казанью. Отпиши крымскому хану, пускай он выступает немедленно. Быть может, это спасет мой казанский улус.

Великий визирь скосил глаза на обнаженную наложницу и отвечал:

— Слушаюсь, звезда моего сердца. Через неделю Девлет-Гирей войдет в урусские земли.

Уже на третьи сутки гонец от Сулеймана Кануни вручил Девлет-Гирею фирман, в котором указывалось, что любимец султана должен немедленно выступить на московскую землю и своим набегом отвлечь царя Ивана от Казани.

Крымский хан припал губами к бумаге, надушенной травами, и поблагодарил Аллаха за то, что Сулейман не оставляет своего слугу милостями.

Девлет-Гирей решил выступать немедленно. Лагерь пришел в движение: орали верблюды, беспокойно ржали кони, в походный порядок выстраивались пешие и конные.

В боевом наряде перед воинами предстал хан. Красавец-конь загарцевал перед ровным строем всадников. Бунчуки на острых копьях рвались на сильном ветру.

Девлет-Гирей видел верблюдов, нагруженных скарбом, тонконогих лошадей, готовых к быстрому бегу, его взгляд встречал сосредоточенные лица воинов. Все было подчинено его воле, все ждали слов хана.

— Вспомним нашего господина султана Сулеймана, — торжественно произнес Девлет-Гирей, и под ханом еще выше поднял голову чуткий аргамак, гордый своей царственной ношей. — Вспомним слова его: «Я есть посланник Аллаха всем мусульманам на этой земле!» Желание светлейшего Сулеймана есть воля самого Аллаха. Чего же хочет наш великий Сулейман? — Девлет-Гирей выдержал паузу. — Оградить казанские земли от бесчинства гяуров! Уберечь правоверных от надругательства над верой! Так поможем же сбыться воле Аллаха и желанию самого султана Сулеймана!

— Алла! — победно пронеслось над строем и глухо отозвалось в степи, поросшей желтыми и красными тюльпанами. — Аллах акбар! Ар! Ар!..

Зазвучали призывно фанфары, и верблюды, задрав большие головы к небесам, как будто и они что-то выпрашивали у Всевышнего, трусцой побежали в степь, разбуженную удалыми криками.

Хан останавливался только на короткие ночевки в глубоких ущельях и далее гнал свое воинство на север, где его стеной встречал многовековой лес.

С несколькими сотнями всадников хан спешил впереди своей тьмы. Девлет-Гирей не спал ночами, целыми сутками не слезал с седла, казалось, он не ведал, что такое усталость, даже коней хан менял на скаку.

У самой Рязани войско Девлет-Гирея натолкнулось на небольшую заставу станичников, и небо мгновенно заклубилось черным дымом, предупреждая горожан об опасности. Этот дым породил еще один сноп огня, а ему, далеко за версту, отозвалось новое полымя.

— Алла! — закричал Девлет-Гирей, и тьма, подобно полноводной реке, бескрайно разлилась по степи.

Из-под копыт лошадей и верблюдов полетели комья земли.

Станичники развернулись в боевой порядок, выставив копья наперевес, и с напряжением следили за тем, как на них, подобно морскому валу, накатывается татарова тьма.

Через мгновение раздался звон сабель, и поле приняло на свою крепкую грудь первых убитых.

— За Христа, станичники! За веру! — орал верткий крепыш, опуская узкое лезвие сабли на головы недругов.

Один за другим, сраженные ятаганами, сгинули станичники, только этот казак, позабыв про усталость, продолжал отбиваться от наседавших татар.

— Живым! — коротко распорядился Девлет-Гирей, пораженный неуязвимостью детины.

Метко брошенный аркан затянул на шее казака петлю, и он, хрипя, рухнул вниз, подмяв спиной желтоголовые ромашки. На плечи детины навалились татары, и он почувствовал соленый вкус родной земли.

Станичника подняли на ноги и подвели к Девлет-Гирею. Крымский хан уже взобрался на своего красавца-скакуна и с высоты седла смотрел на поверженного врага.

— Где урусский царь Иван?.. Какой он пошел дорогой в Казань?

— Царь-то? — спокойно глянул станичник в плутоватые глаза Девлет-Гирея. — В Коломне он сидит, тебя, супостата, дожидается. А Рязань тебе не одолеть, посадские в городе спрятались и ворота за собой затворили.

Хан посмотрел поверх голов, туда, где на крутом берегу белой лебедью красовалась Рязань. С вышек темными клубами над тяжелыми колосьями ржи продолжал стелиться едкий дым. Он туманом прятал голубые васильки и едкой гарью ударял в нос.

— В Коломне? — переспросил Девлет-Гирей.

Хан старался не выглядеть обеспокоенным, но если войско урусов находится так близко, то не только осложнялось продвижение по Руси, но и отход в Бахчэ-Сарай мог быть значительно затруднен. Его воинство отягощено многочисленными повозками, арбами, стадом верблюдов, табуном лошадей, и Девлет-Гирей понимал — если сейчас неожиданно появится рать царя Ивана, то ему придется оставить посреди леса не только весь скарб, но и, возможно, гарем.

Лазутчики же сообщили хану, что московский государь должен находиться под Казанью, и Девлет-Гирей мучился вопросом — где же войско Ивана на самом деле?

— Если ты сказал неправду, то умрешь! — объявил Девлет.

Именно так поступил бы Сулейман Законодатель.

Девлет-Гирей старался подражать султану во всем, он стал неким подобием Сулеймана Кануни, и эмиры между собой называли крымского хана «наш маленький султан».

Когда толмач перевел слова Девлета, губы станичника презрительно скривились. Он давно уже приготовился к смерти и успел прошептать слова спасительной молитвы.

— На все Господня воля, — пожал плечами казак. Хан отправил в разведку сотню улан, а сам остановился лагерем близ посадов.

— Будем ждать, и пошли Аллах нам большую удачу, — на прощание напутствовал Девлет-Гирей.

Уланы возвратились неожиданно скоро. Сотник спешился с коня и прошел в просторный шатер Девлет-Гирея.

Крымский хан не терял время даже в походах, и в этом он подражал своему великому господину. Девлет-Гирея развлекало полдюжины юных наложниц, подставляя под алчные глаза повелителя обнаженные бедра. Хан гордился красотой своих наложниц так же, как ювелир гордится умело ограненным алмазом. Девлет-Гирей не упускал случая, чтобы не похвастаться красавицами перед послами или визирями султана, охотно показывал женщин даже подданным.

Перед глазами сотника мелькали красивые женские тела. Девлет-Гирей умел создать себе на земле рай, что же тогда его ожидает в джанне — саду благодати?

Хан давно заметил сотника, но не спешил подзывать его, он с интересом наблюдал за выражением глаз слуги. Тот тоже молчал, не смел отрывать хана от важного дела.

Сполна насладившись замешательством улана, Девлет-Гирей сделал короткий жест, и свирель тотчас умолкла, а девушки пугливой стайкой спрятались за большим цветочным ковром.

— Подать улану шербета! — распорядился хан.

Сотник, поклонившись, взял угощение.

— Чем ты обрадуешь меня? — спросил господин, удобно облокотившись о мягкие подушки.

— Плененный урус оказался прав. Мы перехватили трех лазутчиков, и они сказали то же самое. Царя Ивана под Казанью нет, он — в Коломне!

— Вот как. — Хан вспомнил, что обещал пленнику жизнь. — Пусть урус идет, куда пожелает. Именно так поступил бы великий Сулейман.

— Слушаюсь.

— Позови ко мне всех эмиров.

— Будет исполнено, — покорно отозвался сотник.

Едва пригубив шербет, он поставил блюдо на поднос, после чего вышел из шатра.

— Ступай, ты нам больше не нужен. — Улан срезал веревки на руках станичника. — И поблагодари хана за милосердие.

Детина не слишком удивился своему освобождению, поддел носком сапога обрывок пут и изрек:

— Дошла спасительная молитва до Господа.

Через час мурзы собрались в шатре крымского хана.

— Царь Иван в Коломне. Это совсем недалеко от Рязани, и скоро он будет здесь. Нас не так много, чтобы противостоять его многотысячному войску. Я решил: нам нужно возвращаться в Бахчэ-Сарай.

— Но что на это скажет султан? — спросил Хаким, старейший из мурз. — Сулейман не привык, когда нарушаются его распоряжения. Вспомни про участь своего дяди.

Этот ответ неприятно поразил Девлет-Гирея. Эмиры заметили, как зло блеснули глаза хана. Однако мурзу Хакима не беспокоил недобрый взгляд повелителя. Он знал, что от самых непредвиденных бед его спасет покровительство самого Сулеймана. Хаким был глазами и ушами султана.

И мурза продолжил:

— Ты не только покроешь позором свое имя, но заставишь усомниться других в доблести янычар Сулеймана. — Хаким доброжелательно улыбнулся: — Разве наш хан не получил сообщение от светлейшего султана, что к нему на помощь идет большой отряд янычар?

Все переглянулись: «Где это видано, чтобы мурза, пусть даже самый именитый и могущественный, знал такую новость раньше своего господина? А если это так, значит, султан Сулейман уже больше не доверяет крымскому хану!»

— О да! Я получил уже об этом фирман, — солгал Девлет-Гирей. Чтобы завоевать расположение хозяина, нужно порой угождать и его слугам. — Я думаю, мурза прав, нам не стоит пугаться урусов. Тем более что с нами будут непобедимые янычары Сулеймана. Что ты предлагаешь, мурза Хаким?

Тот перевел взгляд на остальных мурз. Пусть все собравшиеся убедятся в его могуществе. Еще не известно, кто истинный господин в Крымском ханстве — этот едва оперившийся юнец или он, мурза Хаким, — глаза и уши Сулеймана Великолепного.

— Если не хочешь покрыть свою голову стыдом, то нужно идти на Тулу, — со значением произнес Хаким.

— Где находится этот город?

— Он расположен посредине степи и спрятан от Коломны лесами. Прежде чем царь узнает, что мы у Тулы, пройдет очень много времени. Мы же успеем вернуться в Крым с богатой добычей. Решай, Девлет-Гирей! — Хаким опять улыбнулся.

Этот покровительственный тон не укрылся от остальных мурз, и они опустили глаза, не смея встретиться взглядом с повелителем.

— Хорошо, — произнес хан. — Я поступлю так, как ты мне советуешь. А теперь пускай барабанщики бьют сбор, мы выступаем немедленно!

Когда мурзы вышли, Девлет-Гирей подозвал к себе самого преданного своего слугу.

— Ты все слышал, что говорил Хаким?

— Да, мой господин, — потупил взор хаджи.

— Ты слышал, как он унижал твоего хана перед всеми собравшимися?

— Слышал, мой повелитель.

— Ты слышал, Якуб, как он разговаривал со мной? Он вел себя так, будто был рожден от самой Хавы. Он цедил слова сквозь зубы, словно я его слуга.

— О да, мой господин, — хаджи не смел взглянуть в рассерженные глаза молодого повелителя.

— Ты знаешь, Якуб, как следует поступать с обидчиками хана?

Хаджи наконец осмелился поднять глаза на Девлет-Гирея и произнес твердо:

— Да, мой господин. Он умрет сегодня же ночью, и об этом не будет знать никто. Султан Сулейман не сможет тебя заподозрить ни в чем!

— Хорошо, — согласно кивнул Девлет-Гирей, — ты правильно меня понял.

Мурза Хаким остался один.

Сегодня он преподал хороший урок зарвавшемуся мальчишке, который именует себя крымским ханом. Все эти многочисленные отпрыски Чингисхана непременно мнят себя его наследниками. Пусть же Девлет-Гирей не забывает своего места. Пусть же он навсегда запомнит, что все происходящее на этой земле свершается по велению Сулеймана Великолепного!

В шатер неслышно вошел посланник ханской воли, только он единственный мог появиться в шатре незваным.

— Чего тебе? — не скрывая раздражения, спросил Хаким.

Посланник отвесил поклон, а потом произнес:

— Мурза, тебя желает видеть хан.

— Вот как! Скажи хану, что я буду у него завтра, — отвернулся Хаким от посланника.

Якуб наклонился еще ниже:

— Хан велел явиться немедленно.

«Немедленно? Что это за тон! Видно, этому мальчишке мало одного урока. И вообще, нужно отписать султану, что он ошибся в выборе хана. Пришло время, чтобы поменять его».

— Иду, — мурза накинул на плечи халат и вышел вслед за посланником.

Хаким не сделал даже нескольких шагов, как рот его заткнули грубым шерстяным полотенцем, а на голову набросили пахнущий навозом мешок. Никто в стане крымского хана не заметил, как трое огланов перекинули большой тюк через седло коня и повели жеребца к высокому береговому склону.

Внизу неслышно текла речка. Ночь была безмятежной и тихой, и только редкие звезды отражались на ровной водной гдади.

Якуб отвязал мешок от седла, а потом, поднатужившись, огланы спихнули грузное тело мурзы в воду.

Река с громким хлюпаньем приняла дань, пустив огромные круги, и отраженные звезды закачались на острых гребнях.

Гонцы, гонцы…

Утром государь отобедал в селе Коломенском, а после обедни многотысячное русское воинство отправилось дальше на восток по казанской дороге. Карета Ивана Васильевича, запряженная тройкой белогривых лошадок, слегка подпрыгивала на ухабах, ненадолго прерывая чуткий сон государя. По обе стороны дружину обступал нетронутый лес, лишь иногда появлялись деревеньки, в которых могли поживать только лешаки с лешачихами.

Была страда. Бабы жали рожь. Они отступали от снопов и, замерев в поклоне, провожали карету государя, распрямляя натруженные спины лишь тогда, когда Иван Васильевич скрывался из виду.

— Государь едет! — надрывали глотки мужики.

Поглазеть на московское воинство сбегались и малые дети. Чумазые, в коротких рубашонках, без портов, они выстраивались вдоль дороги и, тыча перстами в походную карету, весело вторили взрослым:

— Иван Васильевич едет!

Московский князь выглядывал в оконце, и в это мгновение ликованию не видно было конца. «Велика держава, — думал государь. — Сколько едем, а ей конца-краю не видно. А как богата — зверя и птицы без счета!»

— Государь! — осадил своего скакуна рядом с каретой князь Курбский. — Здесь к тебе один гонец с вестью из Путивля послан.

— Зови, — зевнул великий князь.

К царской карете подвели оробевшего станичника. Картуз сбился на ухо, сапоги забрызганы глиной, а глаз нехороший, бесшабашный. Видать, детина из тех, что по дорогам в ночи шастает.

Станичник освободился от опеки боярских детей, которые строгой стражей застыли от него по обе стороны, сделал шаг навстречу, а потом плюхнулся самодержцу в ноги.

— Беда, государь Иван Васильевич, от самого Путивля тороплюсь. С коня не схожу. С вестью я к тебе от воеводы нашего. Глава наказ велел передать, что к украйне многие крымские люди идут, а с ними поклажа великая, много лошадей да верблюдов груженых.

— Неужно сам Девлет-Гирей пожаловал?

— Неизвестно, кто идет, государь, сам царь или, может быть, царевичи какие, но спешат татарове быстро. Вот уже Донец Северский перешли.

— На Коломну идут супостаты, — молвил самодержец. — Вот мы их там и встретим. Поспешай! — крикнул Иван Васильевич возничему, совсем еще мальчишке. — Дать станичнику водки, и пусть обратно в Путивль едет. Ходу прибавить, на Коломну!

На третьи сутки Иван Васильевич подъехал к Коломне. Город встречал самодержца парадным колокольным звоном. Отовсюду сбегался народ, а епископ со многими священниками вышел навстречу государю с иконой. В Коломне был праздник: в церквах горели свечи, а священники читали праздничную литургию.

После вечерни Иван Васильевич отдыхал в палатах митрополита. Но его покой был потревожен: вновь прибыл гонец, он-то и сообщил, что крымские люди, разделившись, последовали в Коломну и Рязань.

Тотчас был собран совет, и царь пожелал выслушать каждого из воевод, а когда высказался последний, вынес свое решение:

— Большой полк пусть стоит под Колычевом, передовой полк — под Ростиславом, а левой руке быть под Голутвиным монастырем. Как только это будет сделано, все дороги окажутся заперты и татарове к стольному граду не пройдут.

Через день из Тулы прибыл гонец.

Иван Васильевич принимал вестового, обрядившись в шутовской кафтан, в разгар пира. Гонец неуверенно перешагнул порог и, замешкавшись самую малость, смахнул с себя шапку и поклонился потешному кафтану.

— От воеводы я, — молвил молодец. — Из Тулы.

— Поди сюды! — поманил дланью вестового государь, и бубенцы, прикрепленные к его руке, весело забренчали. — Чего сказать хотел?

— Пришли крымцы к Туле, — оправился наконец от невиданного приема гонец. — Крымцев тысяч семь будет. Видно, это не царь басурманов едет, а кто-то из его бояр.

— Как же вы с супостатом справились?

— Ворота мы накрепко закрыли, а татары посады повоевали и лагерем подле города стали. А опосля на следующую ночь ушли.

Стих шумный стол, все ждали государева ответа. Иван Васильевич вытер узкую бороденку, а потом, подозвав дьяка, отдал наказ:

— Пиши: государь повелел, пусть выступят по следам татар князья Щенятев, Курбский, Хилков и Воротынский. Да чтобы немедля! Я же на другой день выйду. А теперь веселись, народ!

Царь уже давно позабыл про стоявшего рядом гонца, и дьяк зашипел в ухо зазевавшемуся молодцу:

— Пошел отседова! Не видишь, государь занят!

Вестовой, потоптавшись немного подле Ивана Васильевича, попятился к сеням.

Не успели воеводы покинуть город, как в Коломну из Тулы прибыл очередной гонец. Детина спешился у каменных ступеней палат митрополита, подняв облако пыли, и заторопился вверх.

— Куда, холоп? — остановил станичника басовитый голос.

Гонец обернулся и узрел самого Ивана Выродкова.

— К государю Ивану Васильевичу, — не на шутку оробел молодец, — грамота у меня из Тулы. Татары под самым городом лагерем стали.

— Дай сюда послание! — распорядился дьяк.

Гонец послушно протянул грамоту. Иван Выродков надорвал печать и углубился в чтение.

— Ишь ты… Ого! — А потом, глянув на станичника, уважительно согнувшегося в низком поклоне, добавил: — Иди на двор, определят тебя. А потом с обратной вестью в Тулу поскачешь, — и, махнув длинными полами, вошел во дворец, а стрельцы покорно расступились, пропуская думного дьяка.

Иван Васильевич готовился к вечерне, и два рослых монаха облачали государя в парчовый кафтан.

— Государь, — осмелился нарушить священнодействие Иван Выродков, — гонец из Тулы явился, грамоту для тебя передал.

— Опять. И что же в послании? — поднял самодержец руки, пока монахи затягивали пояс.

— Татары у города Тулы стоят с ратью несметной, а еще с ними янычары турецкие. Сам царь Девлет-Гирей явился.

Царь отстранился от монашеской опеки и присел на стул.

— Не нарушать же из-за этого вечерню? Ивашка, сообщи царский наказ, пускай вечерню побыстрее отслужат, а я вслед за тобой явлюсь.

Иван Выродков поклонился и вышел из покоев государя, и уже несколькими минутами позже пономари били в колокола, которые настойчиво звали государя на вечернюю молитву. А утром следующего дня ровный строй пеших полков запылил по широкой дороге в сторону Тулы.

Штурм Тулы

Корпус янычар прибыл в расположение Девлет-Гирея на исходе дня. Издалека раздались звуки победных фанфар, а потом с пологого холма показалась гвардейская конница Сулеймана Великолепного. На ветру развевались турецкие знамена, слышались песни. Лагерь Девлет-Гирея пришел в необычайное волнение, а потом в знак приветствия хлопнула пушка.

Хан вышел из шатра и, прижав руку к груди, встретил агу янычар Рашида. Старый воин сошел с коня и приобнял любимца султана:

— От светлейшего Сулеймана я привез тебе фирман.

Девлет-Гирей приложился губами к гладкому пергаменту и, развязав атласную ленту, стал читать послание господина.

Наконец он оторвался от письма и произнес:

— Паша Рашид, ты поступаешь в мое распоряжение. Это воля самого султана. — Из гостеприимного хозяина крымский хан превратился в строгого повелителя. — Готовься к штурму, завтра твои янычары пойдут первыми.

Паша поймал холодный взгляд молодого хана. «Этот крымский вассал может пойти очень далеко. Если, конечно, позволит воля самого султана!»

Паша Рашид превратился в покорного слугу и, приложив руки к груди, склонил голову перед Девлет-Гиреем:

— Как прикажешь, хан. Моя жизнь и жизнь янычар находятся в твоих руках.

До утра в лагере крымского хана не умолкали барабаны, звучали фанфары, заливисто свистела свирель. Янычары готовились к битве — правили сабли и брили головы.

С восходом солнца, когда желтые лучи, словно робея, опалили верхушки деревьев, муэдзин позвал правоверных молиться. В лагере прекратилось всякое движение, установилась необыкновенная тишина — так замирает природа перед приближающейся бурей.

И только голос муллы будоражил тишь:

— Аллах милостивый, помоги приумножить наши владения и пошли нам скорую победу над неверными.

Стоя на молельных ковриках и обернувшись лицом на восток, турецкие гвардейцы и крымские татары с воодушевлением вторили голосу вещателя. Каждый из них знал — если придется умереть в битве, мученику будет предоставлено место в раю. Что может быть почетнее, чем смерть за веру! Солнце поднималось все более и наконец озарило своим сиянием пестрые шатры янычар. Утренняя молитва была закончена.

Янычары подкатили пушки к детинцу, и грянул первый залп. Каменные ядра, описав дугу, легко преодолевали высокие стены, в городе слышался треск ломаемых построек, раздавались крики.

Девлет-Гирей видел, как из окон башен потянулись кверху клубы сизого дыма — это по осаждавшим палил крепостной наряд. Жеребец под ханом волновался, вдыхая большими чуткими ноздрями пороховой дым, а затем вдруг протяжно заржал.

В городе над стенами крепости взметнулись языки пламени, и снопы искр опалили дружинников. Это горел двор воеводы. Раздался очередной залп, и над лугом поплыл тяжелый туман. В городе вспыхнул еще один двор, и, словно во спасение, с колокольни ударил набат.

Девлет-Гирей сумел рассмотреть под самой крышей пономаря в черной рясе. Клобук с его головы спал, а длинные русые волосья растрепались по плечам. «Пора!» — решил хан. Он махнул плетью. В ответ на царственный жест зазвучали трубы, и янычары, развернув знамена, ровным строем двинулись к стенам Тулы.

— Аллах акбар!

С холма крымский хан продолжал наблюдать за тем, как янычары, рассыпавшись по полю, преодолели глубокий ров, заполненный позеленевшей мутной водой. Первые из них уже закинули крюки и с проворностью обезьян стали карабкаться на отвесные стены. На головы штурмующих полилась горящая смола, полетели камни, стволы деревьев.

— Назад! — кричал в отчаянии паша Рашид, увидев, как лучшие воины срывались с крепостных стен. Первая атака была отбита. Девлет-Гирей ухватил рукоятку нагайки обеими руками, и та, жалобно затрещав, переломилась. Хан отшвырнул обломки, и они затерялись в густой конопле.

Остаток дня проходил в тревожном ожидании. В лагере крымских татар опять никто не спал. Как и в прошлую ночь, в диком бое надрывались барабаны, устрашая жителей полусожженного града и ободряя воинство Девлет-Гирея. Правоверные молились всю ночь, кто во спасение заблудшей души, кто прося отпущения грехов. А утром, воздав дань Аллаху, крымские татары побрили головы и повязали чалмы. Настал черед джигитов крымского хана.

Солнце, едва взобравшись на небосвод, растопило утренний туман. Его белесые обрывки долго парили над стенами, а потом растаяли и они. Взорам предстали маковки соборов, крыши теремов. Костры успели погаснуть, и только красные уголья вспыхивали иной раз на сильном утреннем ветру да серый пепел стелился по лугам.

Ханский иноходец старательно обходил кострища и, послушный воле молодого седока, остановился перед строем пеших и всадников.

Тьма Девлет-Гирея ожидала напутственного слова своего господина.

Девлет сошел с коня. Джигиты по достоинству оценили поступок молодого хана — не каждый из великих способен снизойти до обычных смертных. Девлет-Гирей медленно обходил строй, он должен был запомнить каждого из них, для многих огланов это последняя встреча со своим господином.

Хан сумел подавить в себе жалость, такое чувство недостойно великого повелителя. Для каждого воина смерть за Аллаха и господина — высшее предназначение.

Хан вдел ногу в стремя. Джигиты недоуменно переглядывались: «Неужели придется умирать без напутственного слова? Молод господин, близкие боятся подсказать ему, что так никогда не поступил бы его отец».

Конь нетерпеливо загарцевал под всадником. Вот сейчас хан поднимет руку, и десятки барабанов ударят бой, завоют трубы и крымские воины пойдут навстречу судьбе.

— Господин, там на дороге гонец, — вывел хана из задумчивости голос Рашида.

По широкой дороге к стану Девлет-Гирея действительно спешил всадник. Большое облако пыли длинным хвостом тянулось следом. Всадник размахивал бунчуком, издавал протяжные крики, стараясь привлечь к себе внимание.

— Алла!

Гонец натянул поводья, и конь, закусив удила, жалобно заржал. Всадник молодцевато спешился и вытащил спрятанное в рукаве казакина послание.

— Прочти! — коротко распорядился крымский хан, едва взглянув на гонца.

Посланник развернул письмо и стал читать:

— «Первый из великих, солнце моего сердца, повелитель больших и малых народов, господин бескрайних земель и множества городов». — Гонец сделал паузу и посмотрел на Девлет-Гирея, стараясь разглядеть в глазах молодого хана честолюбивые искорки от неприкрытой лести.

— Дальше! — раздраженно приказал тот.

— «Пишет тебе твой раб, улан Вахит, посланный в Москву. Царь Иван идет в Тулу. Войск у него во множестве, глазами их не окинуть и за день не обойти…»

— Пошел прочь! — не дослушал Девлет-Гирей посланника и нагайкой огрел его по опущенным плечам.

Гонец принял удар плети словно благодарность, согнулся в поклоне и отошел в сторону, а грамота, выбитая из рук, ненужным хламом затерялась в густом можжевельнике.

Хан натянул поводья, и конь, развернувшись, красиво поскакал к строю. Джигиты напряженно ожидали. Они не слышали содержания письма, но по лицу Девлет-Гирея могли судить, что произошло нечто важное. Хан еще так молод и не всегда умеет прятать свои чувства.

Любимец турецкого султана колебался недолго.

— Видно, мы повинны перед Аллахом, и он не пожелал поддержать нас в этот раз. Пусть барабанщики бьют отбой! Мы возвращаемся в Бахчэ-Сарай.

Паша Рашид удивленно смотрел на хана. «Неужели Девлет-Гирей осмелится нарушить священный приказ турецкого султана?» На своей памяти он знал немало примеров, когда Сулейман Кануни охладевал к своим любимцам. Многие из них закончили земной путь на острых кольях подле императорского дворца.

Янычарский ага не спешил отдавать приказ спешиться, и его воины терпеливо дожидались слов своего господина. Может быть, Девлет-Гирей одумается?

— Так кто здесь хан? — неожиданно вспылил Девлет.

— Слушаюсь, мой повелитель, — поклонился старый воин.

Паша поднял руку вверх, и фанфары янычар известили округу о завершении похода.

Воинство Девлет-Гирея возвращалось в Бахчэ-Сарай.

«О чем же думает сейчас султан Сулейман?» — вспомнил крымский хан господина.

Сулейман Законодатель мыслями был далеко. Многотысячная турецкая эскадра, состоящая из тридцати кораблей, направилась из Суэца к берегам Омана. После двухнедельной бомбардировки шестнадцатитысячный десант овладел Маскатом — крупной крепостью португальцев.

Султан Сулейман праздновал победу.

С верой в завтрашний день

Ядигер в сопровождении небольшого отряда выехал на берег Камы ночью. У самого устья, при впадении ее в полноводную Итиль, сверкали далекие огни. Ядигер знал, что это костры застав князя Микулинского.

Астраханец натянул поводья, и жеребец скосил блестящий глаз на хозяйскую длань, которая заботливо перебирала длинную гриву.

Эмир не спешил отрывать Ядигера от размышлений и терпеливо ожидал распоряжений будущего хана.

— Прикажи завязать морды лошадям, чтобы ржанием не выдали нашего присутствия. Я хорошо знаю эти места и сам поведу отряд, — властно произнес астраханец, как будто он уже был казанским ханом.

— Слушаюсь, повелитель, — смирился перед волей Ядигера Нур-Али.

Конный отряд, напоминая тени шайтанов, спустился с высокого обрыва и, прячась среди дубравы, проследовал к каменному берегу.

— Господин, здесь тебя ожидает лодка, — произнес Нур-Али.

Ядигер сошел с коня, а потом легонько стукнул его по мощному крупу:

— Ступай! Теперь ты вольный.

— Сюда, господин.

Ядигер сделал шаг и почувствовал, как холодная вода проникла в ичиги, а полы кафтана намокли и стали тяжелыми. Он перевалил свое долговязое тело через борт. Три пары крепких рук бережно ухватили его за кафтан и втащили в лодку. Потом гребцы взмахнули веслами, и высокий нос лодки плавно рассек гребень волны, двигаясь навстречу песчаному плесу.

Жеребец некоторое время бил копытом землю, разбрасывая во все стороны гальку, а потом громко заржал, и овраги, заросшие частым дубравником, дружно подхватили прощальный плач аргамака.

Лодка удалялась все дальше, и тьма пожирала очертания фигур.

На той стороне Итили Ядигера уже ждал Чура Нарыков. Он слегка приобнял за плечи сошедшего на берег астраханца и позволил себе смелость коснуться щекой его лица.

— Казань и все ханство ждут тебя с нетерпением, — сказал эмир. — С тобой и твоим именем мы вернем нашему народу веру в справедливость и непременно победим. Позволь сделать тебе первый подарок. Извини, если он окажется скромным.

Чура Нарыков поднял руки, и из густого ивняка к Ядигеру вывели белого арабского скакуна. Уздечка была в алмазах, попона вышита серебряными и золотыми нитями, а высокое седло обито парчой.

Ядигер потянулся к жеребцу холеной ладонью, но конь отпрянул в сторону, прижав к небольшой голове короткие уши.

— Ничего, еще привыкнешь, — похлопал аргамака по гладкой атласной шее сын астраханского хана. — А теперь в Казань!

Отряд улан во главе с Ядигером под барабанный бой и звуки карная вошел в город через Ханские ворота. Улицы, несмотря на ранний час, были многолюдны: каждый казанец спешил поприветствовать будущего хана, мурзы и эмиры торопились оказать ему почтение и добиться благосклонности. В подарок Ядигеру подносились персидские ковры, кувшины, наполненные золотом и драгоценными камнями, а атласные сапоги господина ступали по ковровым дорожкам, которые услужливо стелили ему под ноги.

Ядигер видел улыбающиеся лица, пожимал протянутые к нему руки. Теперь он не сомневался в том, что это был его город; Ядигер вспомнил предсказание придворного звездочета, который, взглянув на атлас неба, объявил, что с появлением нового хана Казань превратится в могущественнейшую державу, какой была при славном Улу-Мухаммеде. Ученый муж поведал, что Ядигер родился под счастливой звездой и его ждет долгая жизнь и легкая смерть.

Будущий повелитель Казани улыбался всем: знатнейшим мурзам и беднякам, дервишам и женщинам. Его горячий скакун мял копытами нежную парчу, которой была покрыта дворцовая площадь.

— Слава Ядигеру!

Государство истосковалось по господину и нуждалось в нем точно так же, как добрая жена в ласке мужа. Уже никто не хотел вспоминать, что еще прошлым летом воинство ногаев под предводительством Ядигера стояло под стенами Казанского кремля. Каждый сознавал, что тогда это был воевода, состоящий на службе у урусского царя, а сейчас перед ними будущий казанский хан.

После утренней молитвы в главную мечеть пришли все виднейшие карачи. Прибыл и арский эмир. Он стоял обритый наголо, только так можно было замолить недавнее позорное пленение. Эмир хотел очиститься от налипшей скверны и проводил время в долгих молитвах.

Все ждали появления Ядигера и сеида. Наконец вошли и они.

Кулшериф вывел Ядигера в центр мечети и положил ему руку на плечо, и тот послушно преклонил колени. Для того чтобы возвыситься, сначала нужно согнуться. И когда на голову Ядигера возложили знаменитый ханский венец, мечеть наполнилась гулом одобрения.

А уже в полдень все муллы государства поминали имя нового хана в своих молитвах:

— Да продлит Аллах век казанского хана Ядигера. Пусть время его ханствования будет счастливым и безмятежным. Амин!

С севера подул легкий ветер, который принес серые полупрозрачные облака. Они затянули небо. Во всем чувствовались приметы осени: трава пожелтела, а в зеленые кроны вкрался желтый лист.

Ядигер проснулся рано. Накинул на плечи парчовый казакин и глянул в окно.

Вдоль крепостных стен спокойно бежала река Казань, и дубовая роща взяла в свои объятия ее крутые берега. Низко, едва касаясь могучих зеленых крон, проплывали над водой облака, и их нелепые нагромождения, казалось, сносило течением.

Вечером Ядигер получил письмо от крымского хана. Девлет-Гирей называл его в послании своим братом. Ругал урусского царя и обещал отправить в Казань отряд казаков.

Уже рассвело, под окнами, громко скрипя, прокатила арба, а потом опять стало тихо. Город просыпался неохотно. И только когда муэдзины с высоких минаретов позвали правоверных на раннюю молитву, Казань с легкостью отряхнула с себя утреннюю дрему. Через узкие окна ханских покоев ворвались обрывки разговоров, повелительные оклики стражи и просьбы дервишей к милосердию.

Дверь легонько скрипнула, и казанский хан услышал за спиной осторожный шаг. Так подкрадывается наемный убийца: незаметно и вероломно.

Ядигер повернулся и встретился лицом к лицу с евнухом.

— Что скажешь, Махмут? — произнес Ядигер как можно мягче, запрятав поглубже минутный страх. — С чем ты пришел?

Евнух опустил глаза. Он уже перепугался своего дерзкого взгляда, хан может не простить нечаянной вольности.

— От урусского царя тебе послание, — поклонился евнух величаво и протянул свиток.

Ядигер взял письмо, и взгляд его заскользил по строчкам. Наконец он свернул послание и посмотрел на евнуха, который продолжал стоять в полупоклоне.

— Этот гяур ждет ответа?

— Да, мой повелитель.

— Царь Иван хочет, чтобы я выехал к нему навстречу и признал в нем своего господина. А еще он все казанские земли называет своими вотчинами и пишет, что таковыми они были еще при его дедах. Ответ будет вот таким!

Хан разорвал бумагу, а обрывки швырнул в угол.

Правоверные собрались перед мечетью Кулшерифа и терпеливо дожидались, когда выйдет сеид. Он появился в своем обычном облачении: на голове — невысокая белая чалма, на плечах — темный халат.

— Мир вам, мусульмане, — приветствовал собравшихся сеид, — и милость Аллаха, и благословение его.

— И тебе мир! — хором отозвались правоверные. Была пятница. День хутбы, мусульмане ждали проповеди.

— Вспомните слова Мухаммеда: «Мы вернулись с малого Джихада, чтобы приступить к Джихаду великому!» Джихад — война с неверными, в которой павшим уготовано место в раю. В этой войне мы должны не только победить неверных, но и возвыситься. Казанцы! Мы всегда должны помнить о том, что свою судьбу держим в собственных руках. И помните о главной заповеди Аллаха — борьба за веру всегда священна. Амин!

Хутба была окончена. Правоверные разошлись по домам.

Казалось, что даже природа готовится к грядущим битвам. Солнце неожиданно затянуло грозовыми тучами, которые низко повисли над землей, почти касаясь островерхих минаретов.

А потом небо прорвало, и пошел невиданный для Казани ливень. Дождь озлобленно колотил серую пыль и так густо замесил ее, что превратил дороги в непроходимые болота. В нескольких домах он поломал слюдяные пластинки и с шумом ворвался в притихшие избы.

Затем небо разрезала молния. Одним концом она уперлась в мокрый подорожник, а другим — убежала в бесконечность. И тотчас раздался гром. Казалось, что небо разбилось о расквашенную землю, оставив после себя лужи и топкую грязь.

Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. С вершины высокого клена одиноко прокаркал ворон, а потом, взмахнув крыльями, полетел на поживу к полноводной Итили.

Река разлилась, затопила широкий плес, поросший густой осокой, и серой волной подступила к останцу,[77] на котором стояла казанская твердыня. А Гостиный двор-остров, где по обыкновению проходил торг, теперь напоминал плывущий корабль. Волны накатывались на его берега и с тихим шорохом гасли. Казалось, что остров плывет, рассекая набегавшую на песчаный берег волну.

Ядигер не боялся завтрашнего дня. Казанский хан верил, что ненастье осталось в прошлом. Впереди — солнечные дни, в которых для Казани найдется немало тепла.

Примечания

1

11

26

46

61

Примечания

1

Казакин — короткий кафтан.

2

Эмир — правитель, военачальник.

3

Уланы — здесь: конные воины с пиками.

4

Мурза — глава рода, орды.

5

Бике — госпожа.

6

Караван-сарай — постоялый и торговый двор.

7

Джейран — род газелей.

8

Казак — здесь: наемный воин.

9

Оглан — юноша, молодец.

10

Улус — родоплеменное объединение, подвластное хану, мурзе.

11

Итиль — Волга.

12

Зиндан — тюрьма.

13

Гяур — у исповедующих ислам название всех немусульман.

14

Карачи — сановники.

15

Сеид — почетный титул мусульман, возводящих свою родословную к пророку Мухаммеду; здесь — глава местного духовенства.

16

Думный дьяк — 4-й (низший) чин Боярской думы.

17

Хутба — пятничная проповедь.

18

Уланы — здесь: татарская знать.

19

Подворье — здесь: постоялый двор.

20

Дервиши — члены мусульманских братств; нищие.

21

Юрт — совокупность владений ханства.

22

Хаджи — мусульманин, совершавший хадж, паломничество в Мекку.

23

Курултай — съезд.

24

Сабантуй — праздник после окончания весенних полевых работ.

25

Отрок — здесь: дружинник.

26

Бунчук — древко с прядями из конских волос и кистями.

27

Рында — телохранитель.

28

Домовина — гроб.

29

Хафиз — народный певец и сказитель.

30

Туловцы — стрелки из лука.

31

Стряпчие — дворцовые служилые люди, в походе нередко были оруженосцами.

32

Окольничий — 2-й чин Боярской думы.

33

Толмач — переводчик.

34

Имам — здесь: руководитель похоронного обряда.

35

Сура — глава из Корана.

36

Диван — совет при государе.

37

Ятаган — рубяще-колющее оружие.

38

Протоиерей — старший православный священник.

39

Боярские дети — мелкие дворяне, обычно несущие военную службу.

40

Жалованье — денежное довольствие.

41

Оклад — жалованье вместе с дополнительными выплатами: квартирными, столовыми, разъездными и т. д.

42

Посошная рать — непрофессиональное войско, рекрутированное из крестьян.

43

Фирман — указ.

44

Карнай — духовой музыкальный инструмент.

45

Бек — титул феодальной знати.

46

Ильчи — послы.

47

Наряд — артиллерийское орудие.

48

Тур — корзина, набиваемая землей, для защиты от пуль; насыпь, бугор.

49

Детинец — центральная укрепленная часть города.

50

Ичиги — легкая обувь без каблуков на мягкой подошве.

51

Чапан — разновидность кафтана.

52

Конюший — высший боярский чин.

53

Вотчина — наследственное земельное владение.

54

Малахай — шапка на меху с широкими наушниками.

55

Чернец — монах.

56

Епитрахиль — часть облачения священника в виде полосы ткани, надеваемой на шею.

57

Клобук — высокая цилиндрическая шапка с покрывалом.

58

Братина — большая чаша.

59

Потир — чаша для принятия причастия.

60

Хадисы — предания о поступках и изречениях пророка Мухаммеда.

61

Панагия — нагрудная икона.

62

Скуфья — остроконечная шапка у православного духовенства.

63

Схимник — монах, соблюдающий особо строгие правила поведения.

64

Байт — жанр фольклора, в основном легендарного или сказочного содержания.

65

Намаз — ежедневное пятикратное моление.

66

Кумган — сосуд для умывания.

67

Травень — май.

68

Курбан-байрам — ежегодный праздник жертвоприношения у мусульман.

69

Старшины — все чины, составляющие войсковое правление.

70

Ага — офицерский титул в Османской империи.

71

Ураза-байрам — ежегодный праздник, окончание тридцатидневного поста у мусульман.

72

Джаханнам — ад.

73

Имам — здесь: светский и духовный глава государства.

74

Рундук — крытое крыльцо.

75

Шестопер — булава.

76

Охабень — кафтан с четырехугольным отложным воротником.

77

Останец — обособленная возвышенность.

Content

Евгений Сухов
ГОСПОЖА ТРЕХ ГАРЕМОВ

Часть первая ВОЗВРАЩЕНИЕ САФА-ГИРЕЯ

Джигит и Бике

Первейшая жена

Сафа вспоминает

День отпущения грехов

Переписка высоких господ

Разговоры начистоту

Казань волнуется

Великий князь Московский

«На татар Идти надобно!»

Ханум Ковгоршад

Второе изгнание

Часть вторая СТАВЛЕННИК МОСКВЫ

Курултай

Воля господина

Нежданная весть

Плохая приметА

Вступление во власть

Мурза и князь

Карачи-заговорщики

Золотая клетка

Совет Чуры Нарыкова

Угощение Шах-Али

Черный евнух

Часть третья ЧЕХАРДА НА ПРЕСТОЛАХ

Решения властителей

Поход князя Микулинского

Война или мир?

Завещание

Слово сеида

Улан приходит на помощь

«Девок не портить, баб не обижать!»

Жребий Булюка

На Казань!

Вся надежда на Сулеймана

Любимец султана

Три Гирея

Часть четвертая ГОСПОЖА КАЗАНСКОЙ ЗЕМЛИ

Нелегкие времена

Осада

На башне и в покояХ

Перед боем

Кровь чингизидов

Отход

Сон государя

В вотчине князя Ушатого

На земле басурманов

Отец иона

В ожидании гяуров

Совет в ханском дворце

Две просьбы Сююн-Бике

Сеид и колдун

Горные люди

Царь принимает гостей

«Казнить зачинщиков!»

Прощание с Кучаком

В Ливонию!

Последнее слово улана

Доклад эмира

Часть пятая ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА ШАХ-АЛИ

Предложение Кулшерифа

Ради народа и города

Ответ государя

Царская грамота

Шах-Али вступает в город

Объяснение с женой

Кинжал мурзы Чаруна

На озере

Во дворце Нур-Али

Кумыс для хана

Печальная участь ханум

Узбек доволен — уши на месте

Миссия князя Серебряного

Судьба казанской казны

Бике отплывает

Посол Оттоманской Порты

Потомок Батыя сердится

Неуступчивый самодержец

Мрачные мысли

Мурза в костюме дервиша

Ураза-байрам

Свежая идея Нур-Али

Фирман царя Ивана

Перед уходом

Любитель рыбной ловли

Письмо наместника

Присяга

Измена

От ворот поворот

Часть шестая ПОСЛЕДНИЙ ХАН

Великая милость султана

Предсказание старого дервиша

Заботы воеводы

Казанский венец

Новый пост Шах-Али

Набег

Гонцы, гонцы…

Штурм Тулы

С верой в завтрашний день

Примечания