Галина Романова

Демон искушения

Глава 1

Ее ожидание не было утомительным. Оно было спокойным, блаженным, не обремененным скачками секундной стрелки часов. Ей было все равно, сколько прошло времени и сколько еще оставалось. Неважно было даже то, что ждать, возможно, придется до вечера. Все равно! Все равно уже сегодня она поедет к морю с мужем, которого очень уважала, любила и вообще боготворила, совсем позабыв, что творить себе кумира — богопротивное занятие. Вернее, не позабыла, а просто не ломала голову над тем, нарушает она заповеди или нет. Это только ее личное, и поделать с этим она ничего не могла.

— Настораживает тот факт, что жертвами мошенников становятся вполне нормальные люди! — уверял с экрана какой-то безликий тип, без конца теребивший шариковую ручку. Хотя это вполне могло быть у него и нервным. Мало ли, переволновался человек, не каждый же день тебя снимают камеры. И от конфузливого незнания, куда в момент съемки девать незанятые руки, щелкает затвором авторучки. — Граждане, прошу вас быть бдительными! — призывал через слово все он же. — Изощренность мошенников не знает пределов. С каждым годом они все более изобретательны! Преступники не гнушаются ничем. Играют на слабых местах своих жертв…

Она невольно прислушалась, тут же задавшись вопросом: а какое у нее слабое место, интересно? Чем ее можно поддеть и заставить поверить в откровенное вранье и «разводилово», как любят говорить ее подопечные? В чем ее уязвимость?

— Когда человека охватила паника, он очень редко способен включить свой здравый смысл, — продолжал предостерегать хмурый, безликий мужчина с очень суровым видом.

Поверить в то, что он в самом деле сочувствует обманутым людям, ставшим жертвами матерых мошенников, было очень сложно. Не было в нем сочувствия, скорее усталость. Да, да, именно усталым раздражением несло от каждого его слова. Так и читался скрытый подтекст его выступления: ну до какой же поры вы будете такими тупыми, граждане, когда наконец вы позволите нам, несчастным, отдохнуть, сколько можно выручать вас из всякого рода неприятностей…

Вот что было написано на лице майора Невзорова — так представил его ведущий в самом начале передачи, именно это удалось ей рассмотреть одним глазом. Второй лениво дремал, вжатый в подушку.

Майор и правда, наверное, устал, подумала она с невольной жалостью, которая возникла скорее от спокойного ее безмятежного ожидания, а не от искреннего сочувствия.

Устал, измотался, недосыпает, ест урывками, все больше на ходу и всухомятку. Еще он много курит, порой выпивает с коллегами, ежедневно накачивается дрянным кофе. К тому же наверняка обладает скверным характером.

А какой еще может быть характер у человека с таким неулыбчивым тяжелым взглядом, едва пробивающимся из-под набрякших век? Конечно, скверный. Он, этот Невзоров, вечно думает, размышляет, связывает расползающиеся концы с концами в расследованиях, оттого у него и лоб весь в морщинах, и цвет лица серый, и рот скупо поджат. Его ведь и ночами наверняка с постели поднимают, и из-за праздничного стола выдергивают, и он не может себе «стопудово» — так тоже любят говорить ее подопечные — позволить такое вот ничегонеделанье. Он сочтет это преступным и безответственным. Нельзя терять время на то, чтобы просто лежать, ни о чем не думать, ничего не делать. А паузу ожидания можно заполнить чем-то полезным. К примеру, пол лишний раз подмести.

— Брюзга, — обозвала она едва слышно Невзорова и даже показала ему язык, будто он мог это увидеть.

— Не отмахивайтесь от моих слов, — неожиданно заявил Невзоров с упреком, будто ухитрился за ней проследить. Она даже покраснела, честное слово. — Есть хорошая французская пословица: «В опасении половина спасения!» Очень мудрые слова, прислушайтесь к ним. Если вы сами не озаботитесь своей личной безопасностью, безопасностью вашего жилища, то кто сделает это за вас?..

Настроение неожиданно испортилось. Просто лежать и ничего не делать расхотелось, и Юля, сбросив ноги с дивана, встала. Посмотрела на свои измятые домашние брюки цвета слоновой кости, на задравшуюся на пупке майку, тут же нашла, что лак на обоих мизинцах облупился, и проворчала:

— Вот все твои слабые места, дорогая!

Муж с минуты на минуту вернется со службы, а она выглядит так, будто только что закончила генеральную уборку двухэтажного дома, приготовила обед на семью из десяти человек и…

Этого же не было ничего!

Не было двухэтажного дома — всего лишь большая благоустроенная квартира из трех огромных комнат, столовой, ванной, душевой и пары туалетов. И генеральной уборкой она не занималась, с этим благополучно справлялась приходящая домработница, которую порекомендовали соседи по подъезду со второго этажа.

Не было семьи из десяти человек. Только она — Юля и ее муж — Степан. И обеды она не готовила. Этим занималась все та же Мария Ивановна, домработница с рекомендациями.

Юля же была освобождена от гнета семейного быта. Полностью. Раз и навсегда. Это было первое требование Степана.

— Моя жена должна быть женщиной, а не кухаркой, — заявил он безапелляционно, целуя огромный волдырь на ее пальце, который она ухитрилась посадить, ухватившись за огненную ручку кастрюли. — Мы можем позволить себе это, милая. Ради чего тогда работать?..

Работой, правда, ее занятия можно было назвать с большой натяжкой, но платили неплохо.

Имея высшее филологическое образование, она подтягивала отстающих оболтусов из хороших семей по русскому и литературе.

Их было не так уж много — всего четверо. Приходили они к ней парами через день и занимались по два-три часа. Разве же это работа? Она и не уставала совсем. Ее как раз все это развлекало. Дети ее любили, старательно писали под диктовку, зубрили правила и слушали километровые отрывки стихотворений, которые она им читала с упоением наизусть.

Время пролетало незаметно. И заработанных денег вполне хватало на то, чтобы покрывать расходы: содержание домработницы, массажный и косметический салоны и не очень дорогие подарки Степану. В общем, помимо денег, эта работа приносила другие радости: можно было смело спать допоздна, совершенно свободно распоряжаться своим временем и порой устраивать себе праздное времяпрепровождение, шатаясь по квартире в домашнем костюме.

— Красотка, сказать нечего! — фыркнула Юля своему отражению в огромном зеркале.

Выглядела она сейчас в самом деле не очень — на слабую троечку едва выглядела.

От долгого лежания на диване штаны и майка помялись, волосы спутались, лицо чуть припухло, а на одной щеке образовалось два перекрещивающихся красных следа от подушки. И это за пару часов до отъезда!

Кошмар, покачала бы головой Мария Ивановна.

Непорядок, дернул бы подбородком Степан.

Полный отстой, хмыкнули бы ее подопечные.

Для исправления ситуации требовалось срочно в душ — под контрастные струи. Потом вооружиться бытовыми электроприборами, в плане электрических расчесок и фена. Залить физиономию нежной эмульсией с концентратом клубничного сока, пощелкать по щекам, покусать губы и только после этого можно было представать пред светлые любимые очи.

Очи при встрече оказались слегка затуманенными.

— Устал, — отбрыкнулся Степка от ее объятий и поплелся, сильно приволакивая ноги, в душ. — Я щас, погоди…

Годить пришлось почти час. Степка за пластиковой дверью душевой будто целый батальон купал. Гремел чем-то, плескался, жужжал электробритвой и все никак не хотел выходить.

— Степ, ну мы едем сегодня или нет? — ныла она под дверью и корябалась. — У меня уже все собрано. Сам говорил, что в ночь выедем!

— Ап!

Выпрыгнул он из душа совершенно неожиданно, когда она уже, устав ждать, взяла курс на гостиную. Тут же обхватил ее сзади, прижал к себе и поцеловал в шею, потершись гладковыбритой щекой о ее щеку.

— Чего такая кислая?

— А чего не киснуть? — притворно заныла Юля. — Пришел темнее тучи, заперся, не выходишь, на вопросы не отвечаешь.

— Какие вопросы, Юлек?

— Едем сегодня или нет?

— Давай завтра с утра, а? — Муж повернул ее к себе и заглянул самыми прекрасными на свете голубыми глазищами ей прямо в душу. — Отдохнем, выспимся, а с утра пораньше в путь. Как тебе такая перспектива?

Перспектива ей не понравилась. Дорожные сумки были собраны. Провизия в дорогу, приготовленная Марией Ивановной, тоже. Та зажарила курочку, напекла немыслимых слоек, которые не крошились в руках, а таяли во рту, нарезала тонкими пластинками сыр, намыла яблоки и груши. Все это очень аккуратно упаковала в плетеную корзинку, перестелив чистыми полотенцами. И что теперь? Все снова доставать? Распаковывать, убирать в холодильник курицу, которая к утру непременно покроется жиром? Фу, есть не захочешь…

— Утром значит утром, — кивнула она, улыбнувшись мужу.

Упаси бог с ним спорить. Такого она себе не позволяла никогда. И не потому, что не желала нелепых скандалов в доме, а просто потому, что почти всегда считала его правым. Он же умница — ее обожаемый муж. Умный и рассудительный. Если счел необходимым выехать завтра утром, стало быть, так надо.

Необходимость остаться дома еще на один вечер скоро и проявилась.

— Ты иди ложись спать, а я еще немного поработаю, — поцеловав ее в лоб, пробормотал Степан и раскрыл ноутбук на коленках, устраиваясь удобнее в кресле. — Нужно кое-что доделать, сбросить по электронке, дождаться одобрения, а тогда уж…

— И в дорогу пора, да? — рассмеялась Юля. — Ты же устал. Отдохнуть хотел, Степ.

— Мы куда с тобой едем вообще, я не понял? — шутливо повысил он голос. — На отдых, так ведь?

— Ну, да.

— Вот там и отдохнем. Иди, детка, отдыхай. А то будешь завтра носиком клевать всю дорогу. А мне собеседник нужен…

Собеседник из нее получился никудышный. Невзирая на то, что проспала всю ночь как убитая. Даже не слышала, как Степан пришел. Стоило им отъехать от города за сотню километров, как Юлю потянуло в сон.

Пейзаж за окном был однообразен и вскоре начал наводить на нее уныние заросшими сорняком пустошами и кособокими домами в придорожных деревнях.

— Как же люди здесь живут, Степа?! Ужас просто! — восклицала она поначалу, до того, как принялась клевать носом. — Грязь какая… Запустение… Нельзя же так!

— Их это, возможно, устраивает, — равнодушно дергал он плечами.

— Но как может такое устраивать?!

— Не устраивало бы, попытались что-нибудь изменить. Траву в палисаднике покосить, к примеру. Ленив мужик, милая, очень ленив. Только и может, что завидовать да на соседское добро зариться. Столько ворья, столько мошенников, ты себе не представляешь!

— Ты знаешь, вчера передача шла по телевизору, — вспомнила она неожиданно про неулыбчивого Невзорова. — Так вот там…

Она вкратце рассказала Степану обо всех предостережениях майора.

— Ну вот! А я что говорил?! — подхватил тут же Степан. — Вместо того, чтобы свою смекалку использовать в нужном направлении, они изощряются в преступлениях. До такого порой додумаются, что диву просто даешься. С психологией опять-таки у них все поставлено…

— Да! — перебила его Юля, снова вспомнив слова из передачи. — Об этом он тоже говорил. Мол, мошенники находят слабые, уязвимые места и играют на этом.

— Вот-вот. И это все вместо того, чтобы работать. Зачем, к примеру, ехать и поднимать деревню, вилами махать, косой там, когда можно позвонить кому-нибудь по телефону и… — он внезапно умолк и тут же резко вывернул руль вправо, выругавшись: — Вот идиоты, а! Как можно так ездить, не пойму!

Вскоре машин прибавилось, Степан полностью сосредоточился на дороге. И Юле ничего не оставалось делать, как, привалившись правой щекой к дорожной подушечке, дремать. Так и ехала, то откроет глаза, когда Степан, не выдерживая бездорожья, выругается, то снова их закроет.

Заросшие сорняком пустоши часа через три сменились плантациями подсолнечника.

— Красиво… — шепнула она, поправляя под щекой подушечку. — Как отражение восходящего солнца.

— Почему? — не понял Степан, занятый дорогой.

— Так на восток все время смотрят…

Потом срезы оврагов запестрели меловыми залежами, еще дальше на пути выросли шахтные отработки, проехали Ростов, Краснодар. Машин становилось все больше и больше. В салоне, невзирая на работающий кондиционер, — все жарче и жарче. А Степан — все пасмурнее и пасмурнее.

— Мне показалось или ты расстроился из-за телефонного звонка? — пролопотала Юля сонно, вытягивая затекшие ноги.

— Какого звонка? — вздрогнул он, задетый ее рукой.

— Тебе кто-то позвонил, ты рассердился и теперь едешь мрачнее тучи.

Юля перегнулась назад, нырнув между сиденьями. Нашарила в корзинке минералку и, придавливая крышкой яростное шипение из горлышка, открыла бутылку.

— Будешь пить?

— Нет, спасибо, — он помотал головой, посмотрел на часы. — Ночевать будем в дороге?

— Как скажешь, — она пожала плечами. — Я-то выспалась, а ты… Тебе же надо отдохнуть. Так кто тебе звонил, Степа?

— Никто не звонил, — неожиданно резко ответил муж. — Тебе приснилось. А вот мне какой-никакой сон просто необходим. Просто отключаюсь. Переспим?

— Давай, — согласилась она, немного на него обидевшись.

Что в самом деле из нее дурочку делает? Она отчетливо слышала: звонок на его мобильный. Было это… Точно не скажет, но далеко уже за Ростовом. Мелодия еще очень странная звучала, что-то из шансона. Очень громко, к слову, звучала, мертвого бы подняла, а она даже и не спала, а так, дремала.

Так вот, позвонил кто-то. Степан ответил. Долго слушал, не произнося ни слова. Потом буркнул очень резко и очень недовольно:

— Да понял я, не дурак!

И снова замолчал. Она еще подумала тогда, что разговор окончен, и приоткрыла один глаз. Нет, он по-прежнему слушал кого-то, прижимая свою «раскладушку» к уху.

Юля глаз снова прикрыла и минуты через две едва не подпрыгнула, потому что Степа как закричит:

— Через два, я сказал!

Она завозилась. Хотела приоткрыть глаза, но услышала характерный звук, сопровождающий закрытие его телефонного аппарата, и решила не напрягаться. Разговор был окончен. И вот потом уже уснула достаточно крепко. А перед этим…

Она не спала! Она слышала! Степан с кем-то говорил на повышенных тонах. Правильнее — слушал, а потом уже говорил. И слушал гораздо дольше, чем говорил. Чего тут скрывать?! Она же не дура.

— Я и не говорил, что ты дура, милая, — Степан делано рассмеялся. — Я сказал, что никакого телефонного разговора не было, тебе это приснилось. Хочешь, посмотри во входящих звонках, там ничего нет.

Проверять его? Проверять его искренность?! Да как можно! Она же… Она же верит ему, любит его, дорожит им и еще много, много чего, чему еще не успели дать названия, но что иногда душит ее просто до слез умиления. И вот, имея на руках такой разворот козырных чувств к своему мужу, она должна его проверять?

Нет! Это противно.

— Не сердись. — Она поймала ладонью его напряженный затылок и легонько погладила пальцами. — Может, и правда приснилось. Ты прости. Дорога… Так утомительно. Прости?

— Все в порядке, — он передернулся. — От твоих пальцев у меня по спине мурашки.

— Это хорошо или плохо?

— Это отвлекает. — Он покосился на нее со значением. — Так я останавливаюсь у первого мотеля?

— Давай…

Невзирая на ее предвзятое отношение ко всякого рода придорожным ночлежкам и харчевням, как она это привыкла называть, мотель «Добрый сон» оказался весьма и весьма приличным местом. Двухэтажный деревянный сруб с впечатанными в бревна пластиковыми окнами. В каждом номере кондиционеры, крохотный, на двадцать посадочных мест, ресторанчик на первом этаже, окнами во двор. И три огромных пса, вяло несущих свою вахту по всему периметру.

До ступенек мотеля «Добрый сон» Юля шла мелкими шажками, вцепившись в локоть Степана так, что тот болезненно захныкал через минуту.

— Ты мне так кости переломаешь, милая.

— Ну, собаки же, Степ! — прошептала она зловеще, боясь даже коситься в их сторону. — Непривязанные!

— Если не привязаны, значит, не представляют опасности, — начал рассуждать логически ее самый умный на свете муж. — Разве стал бы хозяин мотеля так рисковать постояльцами? Нет, конечно. А если они не опасны, то и бояться их нечего, дорогая. Отпусти мою руку, больно же!

Руки она не выпустила до самых дверей, но хватку ослабила. И вздохнула спокойно, только когда за ними закрылась дверь их номера.

— А тут миленько, — признала Юля, оглядевшись. — Чисто и со вкусом.

Чисто было до стерильности. Плитка в ванной комнате тоненько взвизгнула, когда она с силой провела по ней пальцем, пытаясь отыскать характерную слизь. Полотенца, постельное белье все в упаковках с еще не оторванными ценниками. Она могла бы, конечно, придраться, что, мол, все это надлежит пропустить через утюг. Что негигиенично, но…

Но предпочтительнее было самолично вскрыть фабричную упаковку, чем догадываться, кто еще мог коснуться этого белья руками.

Степан принял душ первым. Она не стала спорить. Человек почти десять часов провел за рулем, устал, значит, заслужил. В общем, она уступила. И подушку под его влажной после душа головой взбила повыше, когда он упал со стоном на кровать.

— Отдыхай, я сейчас, — пообещала она, обцеловывая любимое лицо.

Торопливо намыливалась, торопливо чередовала по привычке воду, так же спешила, высушивая волосы. Вышла из душа, а Степана нет. Растерянно заморгав его влажному оттиску на свежезастеленной кровати, она как идиотка даже к шкафу ринулась. Будто Степан совсем из ума выжил и вдруг решил поиграть с ней в прятки.

Конечно, в шкафу никого не оказалось, две их дорожные сумки не в счет. И под кроватью ее муж не прятался тоже, не нужно было даже нагибаться. Нагнулась, честное слово, мозги от жары распарило!

Нет, ну куда же он мог подеваться с такой-то усталости?! Ведь едва ноги волочил, выбираясь из душевой комнаты, а тут вдруг…

Совершенно неожиданно Юлю охватило незнакомое прежде чувство странного беспокойства. Нельзя было даже сказать, что она начала беспокоиться за Степана. Не иголка, в конце концов, найдется. Может, в ресторан пошел, сделать заказ. Может, воздухом вышел подышать на балкон, опоясывающий здание чугунными низкими перильцами. Ну, нравится человеку дышать знойным спертым воздухом, кто против. Нет, не отсутствие Степана вызвало у Юли смутное беспокойство. Что-то еще… Что-то другое…

Как-то неуютно сделалось мгновенно, до мурашек под лопатками, от этого противного чувства. Будто ветром ледяным повеяло, будто солнце кто спрятал за огромной черной тучей, и дождевые капли будто намочили шею под воротником. Вот как ей сделалось от того, что Степана не оказалось там, где он должен был быть определенно. Ведь в их общей с ним жизни все было так… Так размеренно, так спокойно, мирно, счастливо и безмятежно. И главное — системно! Каждая вещь, каждое действо знали свое место и время.

Утро начиналось с едва слышного звонка кофеварки. Степан всегда программировал ее с вечера, чтобы, не успев открыть как следует глаза, тут же хлебнуть из крохотной глиняной чашечки. Он выпивал сам, потом тащил кофе ей в постель. Если Юля изъявляла желания пробудиться в половине восьмого утра, то кофе не оставался остывать на тумбочке. Потом Степан уезжал на службу. А она, выбравшись из кровати, начинала свой день.

Час уходил на то, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к приходу детей. Они приходили. Она вела их к Степану в кабинет, где они занимались за огромным Т-образным столом. В перерыве она поила учеников чаем, соком, кофе, в зависимости их пожеланий. Угощала пирожными, кексами, печеньем. Потом провожала детей и начинала готовиться к ужину, а потом к обеду. Двое ее подопечных учились в школе в первую смену и приходили после обеда. Двое других занимались во вторую смену, а к ней заявлялись с утра.

Все ее приготовления к обеду или ужину заключались в том, что она шла на кухню, усаживалась на стул возле окна и с интересом наблюдала за тем, как хлопочет возле плиты Мария Ивановна. Она не надоедала домработнице вопросами, разговорами, молча грызла морковку либо капустный листик и с упоением смотрела на ловкие руки своей помощницы.

Потом Мария Ивановна, приготовив либо обед, либо ужин, уходила. А Юля начинала сервировать стол либо к обеду, либо к ужину. Их домработница жила в доме по соседству, и такой вот график — пришла-ушла — ее вполне устраивал. Ее работодателей тоже.

Обедала Юля, как правило, в одиночестве, ужинала всегда со Степаном.

Но даже полное одиночество за столом в их огромной кухне-столовой не позволяло ей расслабиться. Она всегда накрывала стол как положено: салфеточки, приборчики, цветочки в вазочке. Она же должна уважать себя? Должна! Вот и…

К ужину возвращался Степан. Они усаживались за стол. Неторопливо ели, разговаривали, время от времени касаясь губами края бокала с хорошим вином. Потом шли в гостиную, смотрели телевизор, снова разговаривали. Потом шли в спальню.

Секс у них был каждый день. Ровный, милый, приятный, без ненужной порывистости и иссушающей страсти. Они забирались под одеяло. Какое-то время Степан молча настраивался на исполнение супружеского долга. Юля в это время тихонько лежала рядом, нежно поглаживая его живот. Потом он к ней разворачивался, несколько раз целовал в губы и грудь, потом взбирался на нее, либо поворачивал ее к себе спиной, либо усаживал сверху, в зависимости от того, как им обоим этого хотелось. Дожидался ее, потом поспевал следом и шел в ванную, а следом на кухню программировать кофеварку. Затем возвращался в кровать, дожидался жену после душа, пристраивал ее головку на своем плече, и они мирно засыпали.

И Степана, и Юлю такое положение вещей вполне устраивало. Менять никому ничего не хотелось. Так было день за днем. Так — планомерно, спокойно и мирно — протекала их совместная жизнь. И им в ней было очень уютно.

Мягкой и бархатистой казалась Юле ее жизнь. И она барахталась в ней, куталась в нее, втягивала ноздрями этот тонкий аромат безмятежности и совершенно ничего — уж точно — не собиралась в ней менять. И что самое главное — никогда за совместно прожитые годы у нее не возникало мерзкого чувства высыпавших мурашек под лопатками, и голову в плечи, будто от ледяных брызг, ей вжать не хотелось. А тут…

Очень быстренько Юля оделась, порывшись в своей дорожной сумке. Натянула свежую кофточку на трех пуговичках, шорты, сунула ноги в сандалии. Вытащила из дверного замка ключ и вышла из номера.

Она не собиралась следить за Степаном — боже упаси! Не собиралась идти по его следу, кто мог сказать подобное! Ее просто подгонял беспокойный зуд, утихомирить который могло только присутствие любезного сердцу супруга. Вот она и вышла из номера.

На стоянке возле машин его не было. В ресторане, куда она отправилась следом, тоже. Рыхлая женщина с копной смоляных кудрей улыбнулась ей и спросила на ломаном русском, не изволит ли она поужинать.

— Да, да, непременно, только чуть позже. Мужа отыщу. — Юля ответила ей улыбкой. — Он не заходил сюда? Высокий голубоглазый блондин… Очень симпатичный…

Женщина скользнула по ней оценивающим взглядом и тут же с характерной ухмылкой отрицательно мотнула головой. Юля вспыхнула. Сделалось обидно до неприятного.

Ну да, она не красавица. Не супер и не топ-модель, но и не дурнушка. Поэтому нечего на нее смотреть, как на существо недостойное пребывать рядом с высоким, симпатичным, голубоглазым блондином. Они очень даже видная пара и вполне достойны друг друга. А шарма у нее на десятерых хватит. А тело ее, между прочим, Степан называет невозможно соблазнительным, вот!

— Если ваш муж в халате и с телефоном, то он на балконе в шезлонге с северной стороны мотеля, — подсказал вдруг кто-то со спины. — Он уже там минут десять разговаривает с кем-то.

Обернувшись, она обнаружила возле барной стойки совсем юную девушку, чуть уменьшенную в размерах копию той женщины, что оценила с ходу ее так низко. Дочь, наверное, подумала Юля, поблагодарив ее кивком головы. Улыбаться что-то расхотелось. Повернулась и пошла из ресторана к винтовой лестнице, с которой начинался обруч балкона с низкими литыми перильцами.

Степан нашелся. Да и куда он мог подеваться, господи! Чего это ей в голову и в душу полезло идиотское чувство беспокойства, поплелась его искать? Теперь вот ко всему прочему еще и легкая досада примешалась. Досада на противную тетку, посмевшую взять под сомнение ее — Юлино — очарование. Можно подумать, эта рыхлая женщина решает, кому конкретно надлежит быть рядом с симпатичными голубоглазыми высокими блондинами. Тоже еще — ценительница!..

Муж нашелся именно там, куда ее отослала дочка противной тетки. С северной стороны здания на балконе стояло несколько столиков и шезлонгов. Провисший от безветрия парус навеса радовал глаз ярко-желтой с оранжевым полоской. От него к перильцам была натянута леска, по которой резво вился дикий виноград. Тень, благодатная прохлада, какой-никакой, но свежий воздух. Понятно, с чего Степана потянуло именно сюда.

Он сидел в шезлонге к ней вполоборота, далеко вперед выбросив длинные ноги, и с ленивой грацией преуспевающего в жизни и издерганного этой же самой жизнью бизнесмена потирал переносицу. Есть, есть такая у них манера, не надо спорить. И всегда можно распознать их даже по тому, как они поворачивают голову. Не так она у них поворачивается, поверьте, как у простых смертных, только что выскочивших из заводской проходной. И взгляд не такой. Не так совершенно он у них работает. Загадочно и непроницаемо он у них помаргивает, как прикрытый защитным экраном монитор компьютера. И какая потом оттуда заставка выскочит, что именно преподнесет на рабочий стол их нестандартное деловое мышление, одному черту может быть и известно. Потому как бог тут совершенно ни при чем.

Не с его молчаливого согласия сколачиваются огромные состояния. Не он благословляет на поглощение мелких компаний крупными. Не стал бы он терпеть толпы выброшенных на улицу сотрудников, уволенных по сокращению штатов, и уж тем более никогда бы не примирился с жестким устранением конкурентов.

Не все, конечно, прибегают к таким вот методам, но бывает…

И взгляд, и походка, и манера сидеть за столом либо в шезлонге у них своеобразная. За столом переговоров, к примеру, они деловиты, собранны, сдержанны и настороженны. Как бы не обошли, как бы чего не вышло. А на отдыхе, как вот теперь ее Степан расселся, они сиживать изволят совершенно иначе. Тело расслаблено, манеры вальяжные, взгляд рассеянно мерцает. Только вот мало кому известно, что подобное мерцание обманчиво. Оно много чего таит в себе. И такого вот обманчивого мерцания Юля немного опасалась. Оно не беспокоило ее, нет. Оно просто было ускользающим, трудно поддающимся пониманию. И это делало ее любимого мужа Степана немного… немного чужим, наверное. А это не могло Юле нравиться. Она же любила его, уважала, боготворила, невзирая на заповедный запрет.

— Я сказал, два! — услышала она его устало-возмущенный возглас, подкрадываясь незаметно. — Сколько можно об одном и том же, не понимаю! Нет, никак… Да, понятно… нет, не догадывается и даже не знает. Все, конец связи.

Степан свернул разговор, неторопливо опустил руку с телефоном к колену и принялся тихонько постукивать крохотной игрушкой по коленной чашечке. Расслабленность позы немного утратила свою грацию. Степана будто крапивой по спине стегнули, настолько он был напряжен. И Юля решила немного исправить ситуацию, подобравшись к мужу совсем близко.

— Милый, привет, — шепнула она ему в ухо, обнимая со спины за плечи. — Бросил меня, да? У ты какой…

— А-а-а, малыш, — пробормотал он с зевотой.

Но сонливость получилась у него какая-то ненатуральная. Конечно, при такой напряженной спине какой может быть сон? Да и разговор, свидетельницей которого она оказалась, у него, кажется, вышел малоприятным.

— Кто доставал, Степ? Клиенты, партнеры, конкуренты? — спросила Юля просто так абсолютно.

Она никогда не интересовалась делами мужа. Стыдно признаться, но она вообще имела смутное представление о том, чем конкретно занимается ее Степан. Что-то покупал, кажется, перепродавал. Поставлял, добывал, выступал посредником. И назывались как-то странно. Какой-то неблагозвучный буквенный набор: то ли аббревиатура фамилий и имен партнеров, то ли имен их жен и детей. Она не вникала. Не виделось в том нужды, да и Степан всегда считал это лишним.

— Мы же не деловые партнеры, любимая, — любил повторять он за ужином, потягивая вино. — Зачем тебе засорять свою миленькую головку моими проблемами? Вот представь: прихожу я со службы уставший, издерганный. Переступаю порог и… и забываю тут же обо всех проблемах, посмотрев в любимые глаза. А начни я ныть и искать у тебя утешения, что начнется?

— Что?

— Ты начнешь мучиться, страдать, переживать за меня. Станешь пытаться находить пути решения и только будешь мешать мне. Я начну раздражаться. Оно нам надо?

— Нет, — соглашалась она, кивая ему со счастливой улыбкой.

Она всегда и во всем с ним соглашалась. Не соглашаться было просто-напросто невозможно. Степа, он же был мудрецом. Умнейшим из умных. Под каждое свое слово и дело он подводил логическую основу. Под каждое! И никогда практически не ошибался…

— А что? — ответил он вопросом на вопрос, ничего не значащий, между прочим, вопрос. И вдруг напрягся как-то вовсе неестественно. Юле показалось, что у него даже скулы свело от напряжения.

— Так, ничего, — она пожала плечами и поцеловала мужа в гладковыбритую щеку. — Вышла из душа, тебя нет.

— Волновалась? — вдруг перебил ее Степан и чуть полуобернулся, посмотрев как-то уж слишком оценивающе.

— Я? Да нет… Не особо… — ответила Юля честно, она же никогда не лгала своему мужу. — Прошлась по мотелю, заглянула в ресторан, думала, ты там. Меня направили сюда, и только…

— И только, — задумчиво повторил он, вздыхая. — И только… А скажи-ка мне, Юлия?..

Он осторожно снял со своих плеч ее руки. Отодвинулся и, обернувшись на жену, посмотрел совершенно уж незнакомо.

— А скажи-ка мне, милая, если у меня случится вдруг очень длительная и очень серьезная командировка, ты станешь по мне скучать?

Вот откуда его напряженность! Вот откуда новизна взглядов и вопросов!

Дела бизнеса посылают его куда-то очень далеко и очень надолго. И он мучается оттого, что ему придется оставить ее одну. И не знает, как ее к этому подготовить. Как сказать, не знает. Милый, милый Степка! Как же она его любит!

— Я буду скучать, реветь в подушку и ждать тебя, ждать, ждать! — проговорила она срывающимся на трагический шепот голосом.

— Долго будешь ждать?

Любимые голубые глаза перестали, наконец, неоново-непроницаемо мерцать и зажглись тем самым светом, от которого сердце ее стучало сильнее, громче и чаще.

— Я буду ждать тебя ровно столько, сколько будет нужно. Сколько скажешь, столько и стану ждать, милый.

— Я не ошибся в выборе жены, черт возьми!

Степан, откинув голову, счастливо рассмеялся. Тут же встал с шезлонга, поправил халат и привлек Юлю к себе. Прижал к груди, взъерошил ее волосы, зацеловал щеки и шею.

— Я люблю тебя, Юлька! Очень сильно люблю! Помни это, что бы ни случилось! Помни всегда, — чередовал он свои поцелуи бессмысленным бормотанием. — Ты самая лучшая, самая надежная, самая любимая…

Он никогда не говорил ей, что она самая красивая, неожиданно поймала свою ускользающую мысль Юля и вздохнула. Мог твердить по сотне раз, что обаятельная, сексуальная, соблазнительная и всякое такое, но ни разу не назвал красивой. А ведь ее внешности могли многие позавидовать, если присмотреться.

Высокая, белокожая, с шикарными волосами цвета меда, который переливался всеми оттенками — от цветочного до гречишного. Лицо ее тоже заставляло останавливаться взгляды мужчин. Высокие скулы, полный яркий рот, зеленые глаза, разрез которых придавал ее внешности что-то азиатское.

Да, она не была роковой брюнеткой. И от милой прелести блондинок в ней не было ничего. Но она была красива своей собственной, неприобретенной красотой и немного этим была горда.

С чего тогда Степка ни разу не назвал ее красивой? И эта противная тетка из ресторана сочла ее блеклой и недостойной такого красавца, как ее блондинистый супруг. Надо же, никогда вот не задумывалась, кутаясь в свою счастливую семейную жизнь, как в шикарное меховое манто, а тут вдруг…

— А пойдем ужинать, малыш, а? Что на это скажешь? Мясом жареным пахнет, что-то аппетит разыгрался. Что скажешь? — Степка отстранился, любовно оглядев ее ладную фигуру. — Хороша ты у меня! Просто дух захватывает, как хороша! Так что насчет ужина, заказывать?

— Да, — ответила она коротко.

Если у мужа разыгрался аппетит, разве станет она морить его голодом из-за глупых своих соображений. Нет, конечно. Она послушно сядет напротив, будет ковыряться в пережаренном шашлыке, улыбаться тому, с какой жадностью ест Степка. И совсем не станет обращать внимания на то, как оценивающе сравнивают их черногривые мать и дочь. Как шепчутся у них за спиной и бормочут наверняка, что такой красавчик мог бы найти себе дамочку и поинтереснее. Она не будет обращать на это внимания. Не обращала же раньше, слыша свистящий шепот за своей спиной на обязательных ежегодных мероприятиях, куда Степана приглашали вместе с женой. Не обращала, порой понуро простаивая возле колонн в одиночестве, когда Степана увлекал в сторону очередной партнер по бизнесу, а то и просто нужный человек. Простаивала с постным видом и однажды нарвалась-таки на откровение, высказанное очень громко и неприкрыто, напрямую, в лоб:

— Что это такая златовласка скучает в одиночестве, а? Почему с таким кислым видом? Вам не идет!

Юля тогда растерялась. Голос шел из-за колонны. Был глумливым и не совсем трезвым. Первым порывом было уйти. Потом настырно осталась на месте, дожидаясь развития событий. События вынырнули из-за колоны в образе изрядно подвыпившего мужчины «под полтинник», склонились к ее руке с поцелуем и представились, с гусарской лихостью щелкнув каблуками:

— Арбенин Игорь Адамович! Никакого благородного отношения к сей благородной фамилии не имею, но отпечаток наложен, и потому я так тут перед вами выеживаюсь. А вы?

— Юлия, — быстро проговорила она, беспомощно оглядываясь по сторонам в поисках супруга.

— Вы супруга Степана Миронкина, так ведь? — Арбенин прищурился, заметив метание ее взгляда. — Да не ищите, его увлекли акулы бизнеса в соседний зал. Освободится, дай бог минут через двадцать. Так вы и в самом деле его супруга?

— Да. — Юля кивнула, испытывая отвратительное чувство собственной наготы под его прищуренным пьяным взглядом.

— Интересно, интересно… Я много наслышан был о вас, но увиденное прямо противоположно общепризнанному мнению, знаете ли.

Арбенин хоть и не был благороден по происхождению, но вот психологом был неплохим. Знал, мерзавец, как заинтриговать, как завладеть вниманием женщины, минуту назад готовой бежать от него куда глаза глядят. Выговорив двусмысленную тираду про «общепризнанное мнение», он замолчал, продолжая ее рассматривать.

Она, конечно же, не выдержала и спросила:

— И каково же «общепризнанное мнение» на мой счет, Игорь Адамович?

— Мне кто-то сказал, не помню кто, что вы… уж простите мою откровенность, что вы дурнушка. А на самом деле! Сражен! Честно говорю, сражен! Вы просто… Вы просто восхитительны! — И он снова полез целовать ее руку, склонившись так, что того и гляди упадет.

Конечно, слова восхищения изрядно подвыпившего мужчины она в тот момент не восприняла. Больно кольнуло другое. Больно кольнуло «общепризнанное мнение»! Ох, как она взвилась, тут же начав критически осматривать других дам, так же, как и она, томившихся либо возле колонн, либо возле барной стойки. Правда, они кучковались, в одиночестве не прозябали, как она, но…

Короче, расхожий шаблон потрясающей красавицы Юля в тот вечер не приклеила никому. Не было там таких, вот!

— Вы правы, — снова пристал к ней Арбенин, безошибочно угадав, с какой целью Юля рыщет глазами по залу. — Здесь нет достойных! Вы лучшая — Юлия Миронкина. Просто эти тетки, они… они умеют себя преподать, понимаете?

— Не совсем. — Она ведь снова не хотела, да прислушалась к тому, что несет его пьяный заплетающийся язык.

— Они умеют, как это… Заставить… Короче, вам не хватает огня, Юлия Миронкина. Либо его потушил ваш великолепный супруг, либо…

— Либо что?

Она наконец-то вздохнула с облегчением, увидев Степана, спешившего к ней со счастливой улыбкой. Он всегда так улыбался ей. Всегда, какой бы дурнушкой она ни казалась другим.

— Либо он не сумел в вас его зажечь! — закончил Арбенин, тоже заметив Степана. И вдруг снова встрепенулся и, прежде чем уйти, добавил: — Когда он в вас пробудится, Юлия Миронкина, все вокруг будут ослеплены. А ваш муж, он просто хитрец. Он знает, каким сокровищем обладает и приглушает его, и не позволяет ему сверкать. Жадина!..

Может, так оно все и было, потому что Степан в тот вечер надувал губы и даже пытался ее ревновать к Арбенину. На что Юля очень весело и долго смеялась, а ночью с такой жадностью принялась доказывать свою любовь, что Степан просто выдохся и ни о какой ревности больше не вспоминал…

— Так идем ужинать или нет?

— Идем, конечно. Ты что же, в халате пойдешь? Переодеваться не станешь? — Она удивленно захлопала ресницами.

— Переоденусь, конечно. Мяса хочу, малыш. — Степан беззаботно рассмеялся. — Много мяса, хорошо прожаренного, с соусом непременно. Сначала мяса, а потом тебя…

Глава 2

— Невзоров, ты домой или куда?

Ребята из его отдела стояли втроем на другой стороне парковочной площадки и призывно улыбались ему, не забывая живописно жестикулировать. Один щелкал себя тыльной стороной ладони по кадыку. Второй выкручивал подбородок в направлении их любимого кафе через дорогу. А третий и вовсе изображал что-то непотребное обеими руками, будто на лыжах ехал сейчас по расплавившемуся под солнцем тротуару.

— Я? Я домой, мужики, — с угрюмой миной ответил Невзоров и полез в карман штанов за ключами от машины.

— Так ты-ы! — заныл один из них. — Пятница же сегодня! Сам бог велел после такой-то недельки!

— Во-во, — тут же подхватил второй. — Именно пятница. И мало того, ты нам просто обязан выставиться.

— За что? — не понял Невзоров, распахивая все двери своей раскалившейся под солнцем «девятки».

Пока раскрывал двери, все брюзжал про себя. И чего это начальству приспичило устраивать парковку именно в этом месте?! Тут же круглый год солнце, даже в ненастье, мать их, тут солнце палит! Нет бы с северной стороны здания их отделения. Там вечный полумрак, даже мох под уличными подоконниками завелся. Сколько ни вычищали, тот настырно пер наружу. Там бы взяли и устроили стоянку. Нет же. Не положено. СИЗО рядом. А ну как кто-то из заключенных сбежит, что тогда? Он же непременно прыгнет в первую подвернувшуюся тачку и укатит.

Смешно! Смешно и наивно было так думать, решил тогда Невзоров, но промолчал, как и все остальные.

Во-первых, все свои автомобили сотрудники отделения милиции запирали. Ключи никто не оставлял.

Во-вторых, если кому суждено удрать, а потом уехать, то какая разница, откуда он машину возьмет: с северной ли стороны здания, с южной? Если сбежавший профи, местоположение автомобиля ему не препон…

— Как за что?! — вытаращились ребята из его отдела, кажется, с обидой. — Ты же у нас теперь звезда телевидения, Невзоров! У тебя был дебют? Был! Проставиться должен? Должен! А он домой собрался, понимаешь! Кто тебя там ждет, дома, Олег?

Дома его никто не ждал уже как два месяца, тут ребята были правы на все сто. Но вот про телевизионный дебют им напоминать не следовало. Тут же челюсть свело от желания плюнуть в их сторону. Сдержался. Обижать никого не хотелось. Да и парковка прямо под окнами начальства. А ну как к окну изволит подойти руководство да узрит, как майор плевками чистый асфальт покрывает, что тогда будет? Гундеж тогда будет, который тут же перейдет на упреки за плохую раскрываемость, затем вспомнится рост преступности по району и так далее и тому подобное.

Нет, он уж лучше тихонько загрузится в раскаленную машину. Отъедет подальше от отделения, раскроет окно и тогда уже плюнет с досадой.

— Слышь, Олег. — Один из ребят подошел к нему поближе и присмотрелся. — Ты чего такой? Случилось что?

— Да нет… — Он пожал плечами и тут же поморщился, уловив запах пота от своей рубашки, надо же, ни один дезодорант такой жары и такой скотской работы не выдерживает. — Все вроде в норме, если не считать того, что меня с этой чертовой передачей выставили на посмешище. Что от меня ушла жена пару месяцев назад. И что она не позволяет мне видеться с дочкой. Нет, все вроде в порядке. Как в той песне: «А в остальном, прекрасная маркиза…»

— Да ладно тебе, не парься. Можно подумать, тебя этим можно сразить! — не поверил друг по команде. — Надька твоя тебя только осчастливила своим уходом. С дочкой, конечно, перебор с ее стороны, но что ушла — молодец. Ведь сколько крови она у тебя, Олег, высосала! Ты только вспомни!..

Невзоров нехотя кивнул.

Спорить было невозможно, да он бы и не стал. Надька была стервой первостатейной. Мало того, еще была жадиной и врушкой.

— Не ври мне никогда! — частенько орал он на нее, припирая голыми фактами к стенке. — Я же вижу твою ложь насквозь!

— О, ты у нас мент, как же! — фыркала жена ему в лицо, нисколько не смущаясь того, что попалась. — Ты же профессионал! Обмануть тебя только дохлый сможет…

Дохлый не дохлый, но вранье Надежды было очень гадким и откровенным. Она будто бы нарочно травила его своей ложью. Будто бы тренинг своеобразный для него устраивала: угадаешь — молодец, не угадаешь — дубина. Он всегда угадывал. Почти всегда. Злился, орал на нее, даже однажды ударил по щеке. Не больно ударил и не ударил даже, а мазнул кончиками пальцев, но что тут началось!

И к начальству его идти собиралась. И жалобу писать прокурору. И психушкой грозила. Мол, свихнулся он на своей работе, если на жену при ребенке драться кидается.

Что его жена перед этим пару ночей не ночевала дома и вместо внятного объяснения несла полчаса глупейший вздор, о том Надежда и не вспоминала вовсе. Факт свершившегося над ней возмездия приняла, как незаслуженное физическое оскорбление, и грозила ему, грозила.

А Невзоров не боялся. Плевать ему было на ее угрозы.

Жалобы ее никто бы рассматривать всерьез не стал. Нет, для вида могли, конечно же, заявление ее принять, но на этом бы все и закончилось. Никто не то что наказывать, журить бы его не стал. Все про эту суку знали, ему только не рассказывали ничего. Не рассказывали до тех пор, пока она не ушла от него. А как ушла, он такого понаслушался!

— А чего раньше молчали, гады?! — орал он возмущенно, когда они с ребятами в гараже у Коляна Семенова водку пили под такой сволочной разговор. — Чего не сказал мне никто?! Я бы…

— Чего ты бы?! Ну чего?! — защищались ребята. — Ушел бы от нее? Нет, конечно! И разводиться бы не стал, потому что тебе все некогда. Ничего бы ты не сделал, страдал бы только да жалел себя. А еще дочку…

И опять они были правы. Не стал бы Невзоров ходить по инстанциям, писать исковые заявления, просиживать часами в ожидании своей очереди у адвокатов и в залах суда. Не стал бы. Не из-за лени, нет, а из-за элементарного дефицита временного и непереносимости подобных мероприятий. Ему этой казенщины и кабинетов стандартных и на работе хватает за глаза. Будет он еще в свободное от трудовых подвигов время штаны протирать на скамейках, рассматривая очередь и гадая, кто здесь еще по такой же беде, что и он.

И вот когда Надежда объявила ему, что уходит, Невзоров втайне обрадовался. Очень обрадовался, даже, не сдержавшись, выдохнул с облегчением. Неужели? Ну, наконец-то! Наконец-то он сможет наслаждаться тишиной и долгожданным покоем, возвращаясь домой со службы. Никто не будет хлопать в его доме дверями — ох, как Невзоров ненавидел стук захлопывающихся дверей, особенно если эти двери захлопывались у него перед носом. Никто не станет греметь кастрюлями на кухне, без конца открывая и закрывая шкафы и двигая без лишней нужды ящиками. Никто не помешает ему пить пиво и дремать перед телевизором. Никто не взвизгнет, если он по неосторожности стряхнет пепел в цветочный горшок. И никто не потащит его в гости к маме, когда он возвращается домой с происшествия с воспалившимися глазами и надорванным нутром. Потому что там, на этом происшествии, он видел обезображенный труп молодой и некогда красивой женщины, либо убитого ребенка, либо бизнесмена. И вернувшись домой, ему бы так хотелось залечь на час в ванну для начала, а потом приткнуться к чьему-нибудь плечу и если не выговориться, то хотя бы помолчать. Помолчать, будучи уверенным, что твое молчание поймут.

Он обрадовался. А потом загоревал, наткнувшись на зареванные дочкины глаза.

Вот кого было жалко терять! Вот за кого сердце разрывалось вдрызг! Вот кто ждал его всегда — и уставшего, и веселого, и в подпитии, и голодного, и злого. Вот кто был единственным родным человечком, расставания с которым Невзорову было не пережить.

Надька-сука уловила это и все силы бросила на то, чтобы сделать ему больнее.

И встречаться не разрешала, и в заранее оговоренные для встреч часы отвозила дочку куда-нибудь. А потом недоуменно хлопала ресницами и кудахтала, что забыла про договоренность и что дочке захотелось вдруг в цирк или в зоопарк с бабушкой. Врала, конечно, как кобыла сивая. Станет его дочь в тринадцать лет почти по зоопаркам с бабушкой ходить, как же! Но не идти же на бывшую врукопашную, тем более что из-за ее плеча в тот момент лисья морда ее нового сожителя выглядывала.

Ох, жизнь!..

— Не, мужики, давайте без меня сегодня, — угрюмо обронил Невзоров, полез в машину, захлопнул дверь, опустил стекло и попросил: — Ты, Колян, извинись перед ребятами. Не могу я сегодня. Честно, не могу.

— Прощу только в том случае, если у тебя свидание. — Семенов осклабился в улыбке и кивнул в сторону ребят из отдела. — Я ведь им так и скажу, учти. Скажу, Олег к телке подался. Говорю?

— Говори, — обронил со вздохом Олег.

Он сейчас был согласен на все, лишь бы они от него отвязались. Пусть думают, что у него свидание. Что он влюбился. Что собрался жениться и нарожать кучу детей. Пусть что хотят думают. А ему лишь бы до дома побыстрее добраться. Влезть в душ, потом в домашние сатиновые штаны, тапки. Зажарить пару яиц с колбасой. Поужинать, запивая пивом, а потом выйти на балкон и покурить в летней прохладе, ни о чем не думая, а лишь слушая беззаботный легкий гул в поплывших от пива мозгах.

Пускай примитивная, но такая вот у него на сегодняшний вечер сложилась мечта. Хоть на нее-то он имеет право? Он же ничего больше у судьбы не просит и просить не станет, лишь бы на какое-то время, пускай хоть на пятничный вечер, его все оставили в покое…

Позволить своим загруженным мозгам немного отдохнуть и пьяно ни о чем таком не думать у Невзорова не получилось. С первой частью запланированных мероприятий он, конечно, справился, бога гневить нечего. Вернулся домой, влез под душ и наслаждался там с громким фырканьем прохладной водой минут двадцать, если не больше. Потом и омлет с колбасой получился на славу. И пиво охладилось именно до нужной температуры. Поужинал, выпил, чуть охмелел. Вышел на балкон с сигаретой. Закурил, с наслаждением затягиваясь, глянул вниз и… началось.

Чего это люди, прожив добрую дюжину лет, продолжают так бережно и трепетно друг к другу относиться, а?

Это была первая мысль, досадившая ему на трех первых затяжках.

Вот, к примеру, из соседнего подъезда супружеская пара, он точно знал, что живут они лет пятнадцать, может, чуть меньше. Когда бы муж ни вернулся с работы, жена ждала его возле подъезда и бегом почти мчалась ему навстречу. И за шею обнимала, и в щеку целовала. Мужа, видимо, не раздражало вовсе. Он и целовать себя позволял, и обнимать. Подхватывал жену под руку и, что-то оживленно рассказывая, увлекал ее к подъезду.

Может, ссоры и сцены и у них случались, как без этого, но ведь преодолевали они все неурядицы. Оставались выше, что ли. Не грязли в дрязгах, если уж скаламбурить.

А что у него, Невзорова, с Надькой?

Она же врала все время. Врала, жилила деньги, экономила на жратве и мороженом для дочери. О каком поцелуе в щеку после работы могла идти речь?! О каком разговоре по душам, если у нее души и вовсе не наблюдалось!

Потом привлекла внимание другая пара. Девочка лет десяти с дедом. Они частенько вместе прогуливались. Дед жил в их доме, один. Внучку привозили родители. Привезут, положенное по семейному протоколу время у деда отбудут и уезжают, оставив дитя. При этом всем было ведь хорошо. И родителям, что на выходные обретали свободу. И девочке, которая в деде души не чаяла. И деду, который был счастлив избавиться от одиночества.

А что у него с Надькой?

Все время ездили только к ее маме. У его отца, который доживал век в деревне километрах в сорока от города, делать было нечего. Стирать кальсоны и вывозить старческий мусор из углов, как она любила повторять, ей не хотелось.

Невзоров всегда пытался возразить жене. У отца не было никакого мусора в углах. Тот регулярно сам делал уборку. И свои портки с рубахами тоже стирал. И к редким визитам сына с семьей готовился: готовил наваристые щи, картошку, доставал из погреба рыжики и капусту с брусникой. До пирогов не был мастером, но ведь и не досаждал никому тем, чтобы помощи просить. Лишь бы увидеться с ними и внучкой и все. Нет же! Надька вопила, ехать не желала, дочку на лето не отпускала…

Вторая мысль, больно кольнувшая Невзорова в тот момент, когда по двору прошел мужчина с тортом, была о том, что через день у дочери день рождения, а его даже не пригласили. Он позвонил пару дней назад и полчаса униженно напрашивался в гости, но Надька была непреклонной. Дочке надо привыкать к новой семье, к новому главе этой семьи, а настоящему отцу — то есть ему — делать за праздничным столом нечего. С психикой ребенка могло быть не все в порядке при таком положении вещей, считала Надька. Сука!

Ну и третьей мыслью, отравившей ему вечер пятницы, явилось странное и неожиданное открытие. Жизнь-то, оказывается, не так длинна, чтобы так вот бездумно ею разбрасываться: безмятежно прокуривать минуты, ни о ком не думать и наслаждаться одиночеством.

Это ведь неправильно! Невзорову даже холодно стало, невзирая на жаркий, душный вечер, от подобного открытия.

Одиночеством нельзя наслаждаться, вдруг подумал он. Его нужно гнать от себя. В него нельзя погружаться, как бы оно ни затягивало. Оно ведь засосет, поглотит и ничего после себя не оставит. Никакого следа или памяти…

Почему вот не пошел сегодня с ребятами в кафе, идиот? Сели бы за любимым столом в углу под аркой. Заказали бы по двести граммов водки, закуски, чего-нибудь горячего. Там голубцы подавали со сметаной — объедение просто. Выпили бы, поели бы, поговорили бы. Посмеялись, как без этого. Пацаны — они народ проверенный, они люди с пониманием, всегда знали, когда можно по больному беззлобной шуткой пройтись, а когда нет. Почему не пошел?

А потому не пошел, сказал сам себе Невзоров, нервно растирая в пальцах сигарету, что им-то после вечеринки есть к кому возвращаться, а ему — нет! Тошно от глупой навязчивой зависти сделалось, вот и не пошел.

Колян Семенов уже год с девушкой встречался. Очень хорошая девушка. Валя любила его и принимала таким, как он есть. Без шикарной тачки и зарплаты, с заросшей, не выспавшейся после ночного дежурства физиономией, со зверским с похмелья аппетитом. Любила и прощала все, секрет-то прост.

У другого — Вальки Смирницкого — были жена и пара пацанов. Тут вообще все было как в учебнике про правильную семейную жизнь: тихо, мирно, с пониманием. Ни сцен, ни упреков, ни вранья и жлобства.

Саша Коновалов два года жил в гражданском браке со стюардессой. Любили друг друга на взлете, что называется. То есть редко виделись, ругаться было некогда, предавались страсти и только.

Только он, Невзоров, был теперь один. Да когда и один не был, все равно помериться с ними своим счастьем не мог. Проиграл бы по всем показателям.

Потому и не пошел с ребятами в кафе. Они, пока сидели и выпивали, раз по десять своим женщинам могли позвонить и столько же от них звонков принять. Никто не нервничал по этому поводу, а только улыбался добродушно. А когда посиделки заканчивались, все тут же по домам устремлялись, зная, что их там точно ждут.

Его ни теперь, ни раньше никто не ждал. Никто, кроме дочери. Но это все равно не то. Нет, он рад бывал, конечно, когда она из своей комнаты выпрыгивала чертенком и на его шее повисала. Но женского тепла ему все равно очень не хватало. Хотелось этого всегда, теперь вот особенно.

Невзоров скомкал сигарету, так и не прикурив. Протянул руку к веревкам, натянутым над головой, потрепал пододеяльник. Тот, судя по всему, высох еще позавчера. В тот же день, когда он его повесил. Теперь уже не разгладить. Отпариватель в утюге перестал работать еще в прошлом году. Новый утюг Надька забрала, таким вот справедливым образом разделив нажитое ими имущество. Придется при глажке набирать в рот воды и брызгать на пододеяльник, чтобы хоть немного в божеский вид привести, не спать же на хрустящих складках.

Господи, о чем он думает? Офигеть можно! Как пододеяльник гладить, про какой-то дурацкий отпариватель. Разве ему — тридцатипятилетнему мужику, не старому еще вовсе, здоровому физически, устойчивому морально — о том думать надлежало? Нет бы про женщин помечтать, про их пылкие чувства и сочные тела, а он про стирку, глажку, утюги какие-то. Совсем испортился. Закодировала его Надька ото всех баб года на два, ржали в прошлую пятницу ребята под «Парламентскую». Чтобы его от этой кодировки избавить, нужно будет… Кто ведь что тогда предлагал, ухохатываясь до судорог.

Он тоже смеялся, хотя весело ему совсем не было. Смеялся скорее за компанию, для разрядки обстановки, хотя некоторые из предложенных вариантов снятия с него заклятия откровенно коробили.

Ладно, он заведомо прощал ребят из своего отдела. Они не со зла, а по дружбе. Они ж не виноваты, что ему так с Надькой не повезло. Может, у него еще все и наладится. Может, и встретит он такую женщину, как Колькина девушка, как жена Вальки Смирницкого и как стюардесса Саши Коновалова. Может, все еще у него и получится в личной неустроенной жизни. Он подождет, торопиться не станет в выборе, лишь бы повезло. А пока…

А пока можно и пододеяльник погладить. Не ложиться же спиной на такие рубцы, оставленные при выжимании его сильными руками.

Глава 3

Юля лежала на левом боку и сквозь полуприкрытые ресницы наблюдала за лопастями вентилятора, что горбатился в углу. Пожелтевшим от возраста лопастям было совсем худо. Они еле-еле ворочались, не справляясь с душным воздухом побережья. Воздух был не просто густым, он был плотным, слежавшимся, пропитанным зноем, йодом и стрекотанием цикад. Юле казалось порой, что она ощущает на своем теле его многослойную тяжесть, чувствует, как он забивает ее поры, и от этого ей совершенно невозможно было дышать.

К этой духоте еще примешивалось недовольство мужем. Оно было очень робким, это ее тайное недовольство, очень тихим и скромным, невидимым постороннему глазу. Степану она даже не намекала, что ей не нравится, к примеру, то место, куда он ее привез.

Крохотный поселок на берегу Черного моря?! Разве о таком отдыхе она мечтала?!

Узкие пыльные улочки, четыре продовольственных магазина на весь поселок. Два второсортных кафе и один ресторан.

Она и подумать не могла, что жить придется в частном секторе со сломавшимся прямо перед их приездом кондиционером, побеленными кое-как потолками и дощатым полом со щелями в палец.

— Милая, здесь невозможно найти ничего лучше, — скороговоркой объяснил Степан, заметив ее недоумение. — Нам же море нужно было, не так ли?

— Так, — осторожно согласилась Юля.

— Вот! — обрадовался ее покорному согласию муж. — А моря здесь от края и до края. И пляжи пустынные. Ты же так хотела отдохнуть от суеты, вот и отдыхай!

Юля очень хотела возразить ему и напомнить, что отдыхать она собиралась совсем не так. Конечно, толпа людей на морском берегу удовольствия и радости вызвать не могла, но…

Но это было все же предпочтительнее, чем купание в сомнительных местах. Эти места даже пляжем назвать было затруднительно. Просто берег. Берег, усыпанный мусором, корягами, проржавевшим железом. Юля подолгу всякий раз блуждала, чтобы отыскать подходящее место для своего матраса. Нет, толпы людей, жарившихся на солнце, были бы все же предпочтительнее.

Но она снова деликатно промолчала. И когда вечером стирала в тазике свою и его футболки, забыв на время, что такое стиральная машина-автомат, тоже не роптала. И утром, готовя завтрак на летней кухне, старалась находить в этом особенную прелесть.

Ведь это же ничего, что солнце с восьми утра палит в затылок, так? Ничего.

И ничего, что у газовой плиты выстроилась очередь из пяти человек, а рабочих конфорок всего три, так ведь? Так.

Подгорела яичница на старой прокопченной сковородке? Да бог с ней. Степан съел молча и, кажется, ничего даже не заметил. И салат, заправленный прокисшей сметаной из местного супермаркета, тоже ему вроде понравился.

Обедать и ужинать вчера они решили в единственном на весь поселок ресторане. Но лучше бы этого не делали. Юлю потом всю ночь выедала изжога от мяса по-крестьянски.

Отдых не удался, одним словом. Но Степану она об этом ни-ни. Не могла она его расстраивать своими претензиями. Он же старался устроить для нее отдых. Выкрал время у бизнеса, а она станет ныть? И если честно, то…

…То поймать Степана для разговора оказалось не так уж просто. Он либо висел на телефоне, либо вызывался сбегать на рынок, оставляя ее одну в снятой на десять дней комнате. Либо бежал в магазин, либо…

Он все время был при делах, но не при ней. Вот и сегодня отправлял ее на пляж с соседкой по коридору, водрузив себе на коленки ноутбук, а на переносицу очки в тонкой оправе.

— Немного поработаю, малыш, уж прости! Позвонили из офиса, срочно нужны кое-какие выкладки. Сходи с Тамарой. Мне кажется, что у вас сложились неплохие отношения.

Тамара была интересной женщиной средних лет, словоохотливой, с чудесным чувством юмора и оплывшей фигурой. Она полезла со знакомством к Юле уже через десять минут после того, как они со Степаном заселились в свою комнату. И с тех пор уже не оставляла Юлю ни на минуту. Считая себя старожилом здешних мест — она ведь отдыхала здесь третий год подряд, — Тамара таскала Юлю по заповедным местам побережья.

— Отношения-то сложились, Степ, но мне хотелось бы побыть немного и с тобой. Третий день на отдыхе, а я тебя практически не вижу.

— Вот он я, смотри! — Он очаровательно улыбнулся, сдвинув очки на кончик носа. — Милая, а ведь могло быть все и намного хуже.

— Как?

Спросила просто, чтобы продлить время своего убытия. На самом деле она считала, что хуже уже быть не может. Худшего места, худших условий представить ей было сложно.

— Ты поехала бы одна, — дернул он плечами, опуская глаза в монитор. — Засыпала бы каждую ночь одна. Завтракала, обедала и ужинала тоже одна. А так… А так я чудом вырвался. Так что ты уж, малыш, не капризничай. Иди, иди, мне нужно поработать.

Засыпать и просыпаться одной Юле не хотелось. И тем более не хотелось каждое утро одной усаживаться за расшатанный, накрытый выцветшей клеенкой стол в летней кухне. Со стороны мужа и в самом деле этот не запланированный загодя отдых был жертвой, а она ропщет. Пусть негромко, пусть все больше про себя, но ропщет же. Нельзя так! Надо быть благодарной.

И она покорно поплелась за Тамарой, решившей сегодня во что бы то ни стало посетить самую дальнюю песчаную косу заброшенного десятилетие назад санатория.

— Может, такси возьмем? — робко предложила Юля, с замиранием сердца представляя полуторакилометровый вояж с полной выкладкой: полотенца, матрас, бутылочка с водой и яблоки. — Далековато будет.

— Эй вы, молодежь! — Тамара хохотнула, шлепнув себя по жирным бокам. — Не хочешь такой вот быть к сорока годам? Нет? По глазам вижу, что нет! Тогда идем. В движении, милая, вся жизнь!

Этот поход Юля запомнила надолго.

На всю жизнь он ей запомнился, если уточнить, потому что именно после этого дня счастье ее вдруг оказалось перечеркнутым. Перечеркнутым, разбитым, расслоившимся. Ну, какие еще можно придумать эпитеты к тому, что случилось? Пожалуй, что и этого хватит за глаза.

А она-то, она!

Топала по узкой тропинкой за толстой Тамарой. С раздражением слушала ее шумное дыхание. С тоской осматривала заросли южного кустарника, тянувшиеся вдоль побережья. Смахивала со лба пот и ошибочно полагала, что это и есть ее самая главная неприятность, случившаяся на отдыхе.

Оказалось, что нет. Но пока она об этом не знала и даже не догадывалась. Пока она шла и думала только об одном: как это ее угораздило поддаться уговорам и пуститься в такое дальнее путешествие с тяжелой ношей на плече? Зачем она пошла на этот забытый богом и людьми пляж, если прямо возле дома, где они с мужем снимали комнату, имелась вполне приличная площадка для купания? К тому же они ее с Тамарой успели расчистить и облагородить горшками с цветами, любезно предложенными хозяйкой дома…

— Ну! Вот мы и пришли! — радостно оповестила Тамара, пыхтевшая последние десять минут пути сверх всякой меры. — Оцени, Юль! Скажи, великолепно?!

Юля выглянула из-за ее плеча, сделала пару шагов вперед по тропинке и тут же замерла с открытым ртом, не сумев справиться с изумлением.

А оно ведь того стоило, да! Стоило слушать пыхтение Тамары, потеть и надрываться, чтобы увидеть такое великолепие.

Крохотная песчаная бухта, некогда принадлежавшая санаторию, казалась совершенно необитаемой. Нигде ни единого следа присутствия человека. Пятачок сто на двадцать метров окружал давно одичавший, но все еще буйно цветущий розарий. Даже лежаки остались в нетронутом состоянии. Никто не растащил их на дрова. Юля тут же пожалела, что пришлось тащить так далеко надувной матрас, на котором обычно загорала.

— Ну, что скажешь?! — Тамара обернулась на нее с сияющими от удовольствия глазами. — Скажи, здорово тут?

— Здорово! — кивнула Юля, тут же швырнула на один из лежаков свою сумку, оттянувшую плечо, и начала снимать с себя шорты. — Ни единой души вокруг! И чисто как! А что, про это место мало кто знает?

— Мало. — Тамара с треском потянула «молнию» на широченном сарафане. — Мало кто знает. Мало кому охота тащиться пешком в такую даль по жаре, таксисты ведь дерут нещадно. А мы с тобой молодцы! Мы с тобой не испугались. Давай теперь получать удовольствие.

Удовольствие и впрямь получилось. Юля даже на какое-то время забыла и про комнату с дощатым полом и убогим вентилятором, и про то, что сегодня вечером снова предстоит стирать белье в тазике, а ужинать, скорее всего, макаронами. Идти в местный ресторан она наотрез отказалась. Про все забыла. Купалась, загорала до сизых кругов в глазах, меняя поочередно лежаки. Ну, просто как та девочка из сказки, что прыгала из кровати в кровать, подыскивая подходящую. Грызла яблоки, уплетала тонкие пластинки сыра, запивая их красным домашним вином, предусмотрительно захваченным Тамарой. Болтали, над чем-то заразительно смеялись. Потом решили нарвать по букету роз, выбирая в зарослях только слегка раскрывшиеся бутоны.

День пролетел незаметно и оказался не таким уж плохим. Она ведь обо всем плохом забыла. И даже про то, что Степана нет рядом. О нем неожиданно напомнила Тамара. Напомнила, когда они уже шли обратно.

— Слушай, Юль, а кто такая Викуся? — спросила Тамара, приваливаясь спиной к огромному стволу дерева, и тут же принялась обмахиваться большим полотенцем, на котором загорала.

— Викуся?! — Юля тоже встала к стволу поближе, чтобы быть в тени не очень шикарной кроны. — Викуся… Гм-м, не знаю я никакой Викуси.

— И сестры, и племянницы, и подруги нет с таким именем? — продолжила допрос Тамара.

— У меня?!

— Ну, может, у тебя, может, у мужа твоего.

— Да нет же, говорю. Нет у нас с ним на двоих никаких Викусь.

Настроение, с таким трудом обретенное в крохотной бухте, обрамленной запущенными розовыми кустами, начало медленно таять. Сдулось, как воздушный шарик, сделавшись некрасивым и сморщенным. Тут же сделалось душно, жарко, начала донимать мошкара, сумка тянуть плечо. Захотелось побыстрее в дом, где остался Степан с распахнутым ноутбуком на коленках. А Тамара будто и не замечала перемены в ней, все приставала и приставала.

— Нет, ты постарайся вспомнить, Юль, может соседи есть с такими именами? Или, может, сотрудники?

— У кого сотрудники? Я дома работаю с детьми! И у меня нет Викусь. У меня Валерик, Сергей, Нина и Андрюша.

Юля уже начала сердиться на дотошную соседку. И чего прицепилась с этим женским именем?

— А у Степана? У него тоже нет таких сотрудниц? Может, секретарша там или бухгалтер?

— Секретаршу зовут Натали, — тут же оборвала ее Юля. — В бухгалтерии у них трудятся два мальчика — выпускники финансовой академии. И насколько мне известно, ни Викусь, ни Марусь у них в компании нет. А почему вы спрашиваете, Тамара? Как-то странно…

— Ничего странного в том не вижу, — тут же надула губы Тамара и полезла в свою плетеную сумку за сигаретами. — Мой интерес не странен, дорогуша. Странным мне кажется то, что твой любезный Степан постоянно на отдыхе оставляет тебя одну, а сам без конца треплется по телефону с какой-то Викусей. Это тебе как?!

Это было гадко! Юлю даже передернуло.

Это было гадко, и это не могло быть правдой! Чтобы Степка… Чтобы ее Степка трепался без конца по телефону с какой-то посторонней женщиной, в то время как его жена в одиночестве мнет бока на деревянных лежаках на сомнительном пляже! Это неправда!

— Еще какая правда, — фыркнула Тамара, тут же подавившись глубокой затяжкой. — Сама слышала. Ну и… Честно признаться, уже начала его караулить. Как увижу, что он с телефоном из комнаты на улицу, я за ним следом шасть. Спрячусь за углом и…

— Вы подслушивали?! Как вам не стыдно!

Гадливость тут же перекрылась неприязнью к посторонней дотошной тетке, которая, оказывается, развлекает себя на отдыхе тем, что следит за соседями и подслушивает их телефонные разговоры.

— Ну и подслушивала, и что! — Тамара с вызовом подняла тройной подбородок. — А чего он! Говорит, что работает, с тобой на пляж не ходит, а сам с любовницей весь телефон расплавил!

— Какой любовницей!!! Что вы мелете?! — Юля непотребно повысила голос, хотя не позволяла себе этого прежде никогда ни со знакомыми, ни с незнакомыми людьми. — Мой Степан!.. Он никогда себе не позволит! Он такой…

— Какой твой Степан? — Тамара глянула на нее, как на ископаемое, успев фыркнуть. — Ну, какой он, какой? Из другого теста, что ли?

— Из другого! И не смейте так говорить о моем муже!

— Как?

— Гадко и неправильно!

— А правильно с утра до ночи стрекотать с бабой по телефону: «Викусик, ну потерпи, малыш. Викусик, еще немного осталось… Викусик, ну не два, три, а где три, там и четыре». — Тамара неумело передразнила Степана, скроив некрасивую гримасу. — Я поначалу думала, может, сестра, племянница или еще кто. А ты сама говоришь, что в помине не знаешь родственников с таким именем… А ты — гадко! Неправильно! Оно и конечно, правильного тут мало. Это все не по чести, не по совести и неправильно, только не мне ты должна о том говорить. Короче, разбирайся со своим кобелем сама. Мое дело было тебе доложить.

— Ваше дело! Да это вообще не ваше дело!

Юля закусила губу, боясь расплакаться.

Что сообщила ей эта неприятная толстая женщина? Что ее Степан подолгу и каждый день разговаривает по телефону с какой-то Викой? И что при этом называет ее малышом и просит потерпеть? Но это же… Это же о чем говорит?! Это на что указывает?! На то, что между Степаном и этой Викой существует какая-то связь, какие-то отношения, о которых Юле совершенно неведомо?

Да, видимо…

И связь эта никакого отношения к деловым отношениям не имеет, поскольку деловых партнеров малышами не называют, если, конечно же, с этими самыми малышами не спят. Получается…

Получается, Степан ей изменяет?!

Приехал с женой на отдых в богом забытое захолустье. Почему? Чтобы не тратиться излишне? Чтобы остались средства на «малыша Викусю»?

Просит ее потерпеть? Почему? Хочет жену тут оставить в одиночестве и, сославшись на занятость, уехать пораньше? Или…

Внутри вдруг сделалось очень холодно и противно. Даже замутило от невероятного тошнотворного холода в желудке.

А что, если он собрался развестись с ней, с Юлей, и жениться на неведомой Викусе, что забирала все внимание Степана целиком, не оставляя его законной жене ни капли? Что, если дело зашло так далеко и обратного хода нет? Что, если эти двое уже все решили заранее, а ей ничего не остается, как только сидеть и тихонько ждать, когда Степан объявит о своем решении?

Она же умная женщинка, как любил повторять ее милый Степа. Она же не станет приставать к мужу из-за каких-то нелепых подозрений. Она и не приставала никогда прежде. И не подозревала его в измене, если честно. Считала себя счастливой, барахталась, как в теплой морской воде, в своем семейном благолепии и думала, что ее никогда не коснется чаша сия. Что ее благополучно обнесли мимо ее носа. А что получилось?

Получилось, что не обнесли! Получилось, что мордой ткнули и… И как же ей теперь жить со всем этим?! Как?! Как сейчас возвращаться в душную комнату с выкрашенными в розовый цвет стенами и разговаривать с ним? Притворяться, лгать, продолжать делать вид, что ей ничего не известно? Он ведь лжет, почему ей нельзя?

— О, боже мой! — выдохнула она, не сдержавшись.

Тамара тут же обернулась на нее и посмотрела с солидарной жалостью.

— Переживешь, милая, — утешила тут же, взяла под руку и повела по тропинке. — Все через это проходят, поверь. Они, мужики, все одинаковые. Банальные вещи говорю, но правильные. Ты не вырывайся, не вырывайся, а лучше послушай старшую подругу.

— Не хочу я вас слушать, — всхлипнула Юля и руку все же выдернула, неприятно было от липких потных пальцев соседки. — Разберусь сама.

— Вот это правильно. Разобраться с ним необходимо. Оставлять на самотек и продолжать делать вид, что ничего не произошло, глупо.

— Почему?

Надо же, как Тамара безошибочно угадала ее трусливое настроение. Она ведь и в самом деле собиралась сделать вид, что ничего не произошло. Собиралась вернуться, заняться стиркой, ужином. Собиралась загрузить себя делами так, чтобы ни на что остальное не было ни сил, ни желания. Чтобы голова гудела от жары и запаха пережаренного масла, а не от мыслей. Чтобы руки дрожали от стиральной доски, а не от желания вцепиться в лживую физиономию мужа, которую всегда считала самой красивой.

Викуся, наверное, тоже так считает. И любит его, наверное, раз звонит по десять раз на дню. Скучает, видимо, без Степана. Без ее — Юлиного — Степана, на которого только у нее и есть права.

— Почему нельзя делать вид, что ничего не произошло?! — уточнила вопрос Тамара, качнув головой так, что заходили ходуном все ее три подбородка. — Да потому, что наказать его следует. Безнаказанность у нас что? Правильно, развращает! Пусти ты все это дело на самотек, оставь без внимания, они и дальше продолжат кувыркаться в койке…

— Не надо, прошу вас! — перебила ее Юля, сморщившись.

Представить себе мужа с другой женщиной в постели оказалось очень больно. Думать, видеть, как он эту другую обнимает, целует, прижимает к себе, укладывает на шелковые простыни, сдвигает с плеч бретельки шелковой сорочки.

Почему-то адюльтер у нее всегда ассоциировался с шелком на койке и телах. Тонкий, струящийся, холодный шелк, который она лично терпеть не могла носить. А уж тем более спать в нем. Это негигиенично. Лучше хлопка еще ничего и никто не придумал для этих целей, в смысле, спать в нем, на нем. Добротный хлопок, не скрипевший под задницей, не высекающий искру при интенсивном движении двух голых тел. Тьфу, сволочи!

Нет! Это невыносимо! Как же он мог вообще?! Уходить каждое утро из дома, каждый вечер возвращаться, ужинать с ней, спать, проводить выходные за городом, а сам…

Находил какие-то промежуточные моменты для свиданий со своей любовницей, может быть, до обеда, может быть, после. Где-то встречался с ней, может, в машине, может, на квартире друга, а то, может, и квартиру снял для Викуси. Средства позволяли, чего не снять.

— Сволочь! — выпалила Юля и остановилась, зажмурившись. — Какая же сволочь! Ненавижу!!! Я с ним разведусь, со скотом!!!

— Ты погоди, погоди горячиться. — Тамара, шумно засопев, снова полезла в сумку за сигаретами. — Развестись всегда успеешь. Только вот зачем? Затем, чтобы Викусе подарок преподнести на блюдечке с голубой каемочкой? Неумно, Юлька. Совсем неумно! В одиночестве мало проку, поверь.

— А что же мне делать?!

— Ну… обдумать прежде всего нужно серьезный разговор. Начать как-то деликатно и…

— Деликатно?! — перебила ее Юля с визгом, надсадив горло. — Деликатно с ним?! С ними обоими?! Да я… Да я не знаю, что сейчас с ним сделаю! Я сейчас убью его, наверное!

— Ну-у, это уж совершенно ни к чему. — Тамара замахала на нее полными руками. — Чего это тебя, подруга, из крайности в крайность? То и вовсе не собиралась ничего ему говорить, а то убью! Так дела не делаются.

— А как? Как они делаются, такие дела?! — Юля смахнула с плеча сумку и уселась прямо на тропинке, подтянув коленки к подбородку. — Я вообще не знаю, как мне теперь быть! Как вести себя! Говорить или не говорить? Не говорить нельзя, вы советуете. А начну говорить, то могу не сдержаться и надаю ему по лицу. Или еще чего хуже!

Тамара попыталась было пристроиться на тропинке рядом с Юлей. Подвернула одну ногу под себя, с третьего раза пристроила грузное тело, поерзала-поерзала, потом встала и со вздохом потянула Юлю с земли:

— Вставай, давай, пошли. Нет проку в этом сидении никакого. Давай вернемся в дом, а там решишь, как и что с ним делать, с кобелем твоим.

Делать ни с кем ничего не пришлось, поскольку кобель на момент их возвращения отсутствовал. Ноутбук был включен. По монитору резво прыгал неоновый шарик, трансформируясь то в эллипс, то в квадрат, в зависимости от какого края отпрыгивал. Очки Степана лежали рядом, мобильного не было.

Снова побежал звонить!

Юля вырвалась из комнаты, едва успев швырнуть сумку на пол. Она сейчас ему задаст! Она сейчас его на месте преступления захватит! Она ему этот долбаный телефон прямо в глотку затолкает в тот самый момент, когда он назовет ненавистное ей имя! Она сейчас…

Степана нигде не было. Ни на летней кухне. Ни возле машин. Ни перед входом. Ни в саду, где наливались соком огромные мохнобокие персики.

Ага! На рынок пошел или в магазин! Ничего, она его и там найдет. Она ему… Она ему сейчас предъявит! Она застолбит свое право быть рядом с ним безо всякого чертового вранья и фальши! Она, если понадобится, и в морду ему даст! Но отдавать никому не собирается! Про развод это она так — погорячилась, брякнула. Не позволит она ни викусям, ни марусям разрывать ее счастье пополам. Она слишком долго в нем беззаботно плескалась, чтобы позволить кому-то пролить хотя бы каплю! Черта им лысого, а не Степку!

Рынок располагался через дорогу. Длинные, крытые шифером прилавки осаждались покупателями, продавцами и осами. Все шумело, галдело, жужжало. Вскрывались с хрустом арбузные бока для демонстрации зрелости. Надламывались абрикосы, отщипывались виноградины, все предлагалось, навязывалось. Всем хотелось продать подороже, а купить подешевле.

— Красавица, а красавица. — В локоть Юли вцепились смуглые пальцы торговца картошкой. — Посмотри, какой картофель! Посмотри, какой крупный и белый. Одной картофелиной семью накормишь…

Семьи почти не осталось, подумала она тут же с горечью, сдирая с локтя навязчивые пальцы. Семья ею создавалась, береглась, пестовалась. Семья, по ее представлениям или заблуждениям теперь уже, у нее прежде всего была. Ее семья! Она так думала, черт возьми! А что на деле? А на деле оказалось, что семьи-то и нет. Вернее, есть, но не для нее одной. Кто-то отхватил от ее счастливой семьи добрую половину и тянул теперь к своему краю. И кого теперь было кормить картошкой? Кого?!

Ее толкали, зазывали, показывали ей вслед язык, кто-то приценивался теперь к ней уже, а не к содержимому прилавков. Юля ничего этого не видела. Метр за метром она сканировала площадь рынка, пытаясь отыскать среди гомонящей толпы Степана. Она шла вперед, возвращалась, крутилась на одном месте. Пару раз хватала за руки незнакомцев, очень похожих со спины на мужа. Нет, не было Степана на рынке. Она только время зря потеряла, толкаясь в толпе.

С рынка пошла сразу в магазин, благо это было недалеко. Там история повторилась. Она снова и снова обходила прилавки с молоком, пивом, мясные и колбасные ряды, на нее даже стали посматривать от касс с подозрением. Пришлось уйти. Степана в магазине тоже не было.

Зато он успел побывать дома в ее отсутствие! Надо же, а! Пока она носилась вдоль прилавков на рынке, отгоняя от лица надоедливых ос, пока вызывала подозрение у обслуживающего персонала магазина самообслуживания, ее дорогой супруг побывал дома. Выключил компьютер, убрал его в специальную сумку. Поменял трусы на плавки, бросив первые изнанкой наружу прямо ей на подушку. Взял полотенце и снова смылся. Загорать, стало быть, ушел. С ней не захотел, а один — всегда пожалуйста! А может, он не один тут вовсе, а? Может, эта самая Вика приехала за ним следом и они теперь где-то вместе под прикрытием скалистого берега предаются запретной любви?

Юлю едва не вывернуло от собственной подозрительности.

Нет, ну нельзя же так, до такой степени! Так и до сумасшествия недалеко! Нарисовала себе не поймешь что, а основания? Всех оснований — обидный треп случайной знакомой. Она могла ведь и из вредности оговорить Степана. И могло ведь Викуси никакой не быть, а она-то, она! И по рынку бегала, и по магазину, и задыхалась от горя, и побить его хотела, и даже убить грозилась.

Нельзя так! Может, Степан совсем ни при чем, а все это — идиотский розыгрыш толстой тетки, которая просто-напросто завидует их счастью. Завидует тому, что Степан ее каждые десять минут в щеку целует, никого не стесняясь. И милой называет, и малышкой, и много еще как — хорошо и ласково. А Тамару никто не целует и не называет, потому что она на отдыхе одна. И вообще одна. Нет у нее ни мужа, ни друга, сама рассказывала. Вот она взяла и…

— Юль, ты у себя? — стукнула в дверь Тамара, будто услыхала ее мысли на свой счет. — Одна? — И, не дождавшись ответа, бестактная бестия, толкнула дверь и вошла.

— Привет. Чего это ты притихла? — Заплывшие глаза соседки бегло осмотрели комнату. — Твой-то где? Опять по делам? С телефоном?

— Послушайте, Тамара, — начала Юля сдержанно, чтобы не обидеть соседку излишней резкостью, как-никак еще почти неделю жить бок о бок. — Мои отношения с мужем к вам лично…

— А-а-а, понятно! Небось думаешь, что я это все придумала? — Тамара хихикнула в кулак и замотала головой, глядя на нее жалостливо. — Дурочка. Небось думаешь, что я из зависти оговорила твоего мужика? Вот, мол, жаба тетку душит, что я с мужиком, а она одна тут задницу греет? Дурочка ты, Юль.

— Извините, Тамара, — пролепетала Юля.

И непонятно было, за что она извиняется. То ли потому, что Тамара мысли ее угадала нехорошие в собственный адрес. То ли потому, что не желала видеть ее и предлагала той покинуть комнату. Но как бы то ни было, неловкая ситуация вогнала Юлю в краску. А Тамаре все нипочем. Она как стояла, так и продолжила стоять, подперев жирные бока кулаками.

— Вижу, купаться ушел. — Она выразительно глянула на Степкины трусы. — Пошли поищем, что ли. С телефоном ушел? Конечно, как он без него?! Пошли, пошли, чего остолбенела! Как раз на месте его и зажучим!

Не хотела Юля никого жучить ни с телефоном, ни без него! И уж тем более в присутствии Тамары. Она и отнекивалась, и отмахивалась, когда приставучая тетка ее за руку на пляж тащила. Правильнее не на пляж, а на то место, которое они с ней же и расчищали.

Нет, ну бесполезно! Тамара, видимо, не знала никаких возражений, не была с ними знакома и не реагировала на слова «нет» и «не хочу». Перла напролом да еще и Юлю на буксире тащила.

— Нету, надо же! — проворчала с сожалением, когда они вышли к морю. — А куда же его черти унесли, а, Юль? Как думаешь?

Юля думать уже не могла. Голова разболелась так, что моргать больно стало. Она затравленно озиралась по сторонам, и все ей казалось, что те немногие отдыхающие, которым очень понравился расчищенный участок берега, смотрят теперь только на нее. Смотрят и ухмыляются. Мол, ищи-ищи, его тут уж и след простыл!

— Погоди-ка.

Тамара линкольном двинулась к пожилой супружеской паре на полосатом пледе, что снимали комнату в доме по соседству. Дошла до них и расплылась в улыбке, забасив тут же:

— Семейству Кочетовых мое почтение. Как водичка, как солнышко?

— Добрый, добрый день, Тамарочка. — заквохтала Кочетова, разворачиваясь к Тамаре обвислым дряблым животом. — Водичка чудесная. Солнышко жаркое. Все, как обычно. А вы чего в одеждах?

— Мы уже назагорались с Юлюшкой. Тут проездом, так сказать. Мужика вон ее ищем. — И она ткнула толстым пальцем в Юлину сторону.

Юля в испуге попятилась. Ей вдруг показалось, что Тамара всех собирается посвятить в ту историю, которую рассказала ей по дороге с пляжа заброшенного санатория и которую, возможно, сама же и придумала. Сейчас…

Вот сейчас она откроет губастый рот и расскажет всем, что Юлин красавец-супруг, да, да, тот самый, у которого великолепный торс и ниже пупка в плавках все аппетитно дыбится — это Тамара сама так Степку оценивала, прищелкивая своим злым языком, — что он Юльке изменяет. Изменяет прямо под боком, трындыча день и ночь по телефону с какой-то бабой. А Юлька, дурочка, думает, что это неправда. Что глупые злые люди наговаривают на ее прекрасного блондина. А кому нужно наговаривать-то? Невооруженным взглядом видно, что мужик с такими внешними данными заведомо потаскун. Какие попроще, и то таскаются направо и налево, чего же ждать от таких пригожих? А эта не верит, дурочка!

Юля едва не расплакалась от облегчения, когда Тамара брякнула:

— Обещал нас на лодке покатать, а самого в доме нет. Искали, искали. Не пробегал?

— Это который у Юлюшки муж? Не тот высокий загорелый блондин, за которым шлейфом тянется женское внимание?

Кочетова мелко захохотала, расколыхав жир подо всеми морщинами на теле.

Нет, ну тоже дура-баба! Лет-то уже сколько?! Под шестьдесят, поди, а она туда же — купальник раздельный напялила, да с такими крохотульными плавками, что поседевший лобок выглядывает. Шлейф, понимаешь! Старая карга, а на загорелых блондинов глаза таращит!

Юля попыталась себя одернуть. Господи, чего же это с ней делается, а?!

Она так весь мир начнет ненавидеть. Пока до Викуси дело и руки дойдут, она всех бедных женщин презирать будет. На нее и гнева не останется. Надо успокоиться и взять себя в руки. Ничего же не известно пока, ничего…

— А как его зовут? — продолжала извиваться дряблым морщинистым червем Кочетова на полосатом пледе. — Вашего мужа, Юленька?

— Степан, — ответила за нее Тамара, безошибочно угадав ее состояние и загородив своим мощным торсом Юлю от Кочетовой. — Так видели или нет?

— Видели, — встрял супруг, до этого момента лежавший носом вниз на пледе. — Он был тут, загорал по соседству на полотенце. Правда, недолго. Все-то ему не лежалось, ворочался с боку на бок. Пижон!

— Ну почему же сразу пижон, дорогой? — возмутилась Кочетова. — Мальчик так пригож, что…

— Заткнулась бы ты, что ли! — взорвался, не выдержав, муж, выразительно глянув на резинку ее плавок, сползшую непотребно низко. — Пригож, пригож… Что тебе за печаль, старуха?! У него вон видала какая конфетка в женах ходит! Что ножки, что попка!

— Ага, — лицо Кочетовой перекосило. — Потому от конфеток таких и гуляют, у которых ножки с попкой!

— Слушайте, может, вы прекратите? — слабым голосом взмолилась Юля, еле держась на ногах. — Мне не очень приятно слушать ваши препирательства, а очень хотелось бы услышать, не знаете ли, куда отправился мой пригожий муж, который еще и пижон к тому же?

— Нырять он отправился! Нырять, конфетка. — Кочетов приподнялся на локтях и назло своей жене с медлительной выразительностью оглядел Юлю с головы до ног.

— Нырять? Куда нырять? — не поняла она и тут же снова нырнула под прикрытие Тамары.

— В голубую бухту пошли они с Сержем, — едва раскрывая рот, пояснила Кочетова.

— А кто такой Серж? — поинтересовалась Тамара с кислой физиономией.

Конечно, ей наверняка доставила бы больше удовольствия новость, что Степан ушел нырять с Викусей, к примеру. А тут Серж какой-то нарисовался, в чем же тут нехорошие помыслы?

— Хороший мальчик Сережа из нашего особняка. Приехал один из Пензы…

— Хороший мальчик! — перебил ее муж, передразнивая и сплевывая в ее сторону. — Пензюк пензюком Сережа твой! Пары яиц изжарить сам себе не может! Все по нашим кастрюлям лазает!

— Так я сама позволила ему, дорогой! Я же тебе говорила!

— Позволила она! А меня ты спросила, благодетельница? Я не обязан никаких пензюков за свой счет кормить. Позволила она! — распалялся Кочетов все сильнее и сильнее, прямо пар, кажется, от него повалил, как его разобрало. — Он вон и с мужем с ее тоже на халяву небось прицепился.

— Какая халява?! О чем ты?! Ребята нырять пошли и…

— И попутно за пивом собирались зайти, я слыхал, как они переговаривались, — перебил он ее, снова утыкаясь носом в плед, и забубнил оттуда, забубнил: — Вот твой Серж небось снова на халяву. У него даже денег при себе не было. Он в одних плавках как пришел, так с ее мужем и отправился. Какие тут деньги? У мужа ее бумажник был при себе, он его доставал из кармана шорт. А у Сержа я что-то бумажника не заметил! Халявщик хренов!..

Юля развернулась и пошла прочь.

Она знала, как пройти к голубой бухте, прозванной так за то, что когда-то каким-то умникам пришла в голову идея выкрасить прибрежные скалы в голубой цвет. Мотив был неясен: из благих ли эстетических побуждений, из хулиганской ли хохмы, а может, и вовсе от скуки, но выкрасили.

Они очень старались, очень! Они, наверное, не спали ночь, угробив не два и не три литра масляной краски, выливая ее прямо через край на камни. Ясное солнечное утро зацементировало плоды их труда настолько, что вот уже который год остаются следы на скалах. Пусть не такие яркие и не так много, но голубоватые разводы в каменных складках все еще присутствовали. Может, со временем соленые морские брызги и вымоют окончательно хулиганский след, но вот названия этой бухте не поменять уже никогда.

Она ведь раньше без названия была совершенно, эта бухта. Чалились тут катера местных рыбаков. Катамараны, лодки, сдаваемые внаем. Выстраивались за ними хилые очереди. Загорать даже кто-то пытался на неуютном каменистом берегу. Местные пьянствовать сюда частенько приходили, оставляя после себя пластиковые «полторашки» со стаканами и пустые пакеты из-под чипсов. Обитаема, одним словом, бывала бухточка. Единственно, чем страдала, это безымянностью. И тут вдруг такой подарок судьбы — серые камни раскрасили, название приклеили и даже сподобились мосток для ныряния соорудить.

К нему сейчас и направлялась Юля.

Можно было бы и не ходить, ей вдруг уже стало неважно, говорит ее муж с неведомой ей женщиной по телефону или нет. Просто очень захотелось его увидеть, прислониться к его плечу, почувствовать его руки на своем затылке, услышать, как он насмешливо шепчет ей что-нибудь на ухо. Может и солгать, конечно, а, да ну и черт с ним, пускай лжет. Главное, чтобы он был тут — с ней, рядом, а все остальное…

Все остальное подождет до возвращения.

Все! Точка! Не станет она чинить никаких разборок на отдыхе. Ни за что не станет, сколько бы ее Тамара ни подначивала. Это ее личное решение, и никому она его корректировать не позволит.

— Юлька, ты чего врезала?! — завопила Тамара где-то позади, за ее спиной.

Юля удивленно оглянулась.

Надо же, а она и не знала, пошла ли за ней следом их тучная соседка, нет ли. Ушла и даже ни разу не обернулась.

— Чего говорю, так приударила? С Серегой из Пензы Степан твой, — подошла к ней Тамара, тяжело, прерывисто дыша. — Никаких баб нет с ними. Чего так ломиться-то?!

— А вам чего, собственно, нужно от меня, Тамара?

Юля вдруг решила, что ей надоела собственная деликатность, которая мешала раз и навсегда избавиться от назойливого присутствия соседки. И она тут же поняла, что станет говорить сейчас грубо и резко. И заставит полную тетку, едва поспевавшую за ней непонятно с какой целью, развернуться обратно.

Пускай идет себе в свою комнату, засядет там за дамские журналы и, перелистывая толстыми пальчиками страницу за страницей, пускай проводит параллели между вымышленными героями из статей и людьми, ее окружающими. Пускай сколько хочет ищет и находит сходства и изумляется, и умиляется, и, что хочет, пускай делает. Но делает пускай все это наедине с собой, в тиши своей крохотной съемной комнатенки, и не навязывает пускай никому своих подозрений, взращенных на благодатной почве глянцевой дребедени.

Ее-то пускай оставит в покое! Что ей с нее?!

— Мне? От тебя? Юленька… Да ничего мне от тебя не нужно, скорее наоборот. Позволь дать тебе один совет, — круглые, как у совы, глаза соседки моментально наполнились житейской мудростью, которую та готова была изливать все равно на кого с утра до вечера. — Никогда…

— Не позволю! — закричала Юля, отступая от Тамары на два шага. — Не позволю я вам давать мне никаких советов! И преследовать меня не позволю тоже! Оставьте меня… нас в покое! Не смейте за мной идти! Уходите!

— С какой это стати? — Житейская мудрость в ее глазах тут же замерзла, окаменела, сделавшись серой, как те камни, что кому-то пришла в голову идея раскрасить голубым. — С какой это стати я должна уходить?! Ты идешь в голубую бухту, и я иду. Никто запретить мне туда ходить не может. И уж тем более ты — гордячка! Ступай, ступай и на меня можешь больше не оглядываться и не рассчитывать. Тем более что…

Юля только хотела раскрыть рот, чтобы сказать, что она и не думала ни на кого рассчитывать, что ей этого и даром не надо, и за деньги пусть не будет предложено, как поведение Тамары заставило ее промолчать.

Та вдруг резко обогнула ее на узкой дорожке, двинув толстым бедром так, что Юля покачнулась. Встала сусликом, насколько позволяла ей ее комплекция. Точнее, толстым сусликом. Приложила ладонь козырьком к глазам и заохала, заохала.

— Что там? — стараясь говорить насмешливо, спросила Юля.

Ей, конечно же, было интересно, что там вдалеке, метров за триста, сумела рассмотреть востроглазая Тамара. Сама она так далеко, а именно на таком расстоянии теперь от них лежала голубая бухта, видеть не могла. Сто, сто пятьдесят метров — был ее предел. Дальше все сливалось, брезжило и делалось безликим и неразличимым. Врачи не считали это началом близорукости и очки пока не советовали надевать. «Еще успеете, наноситесь». — утешали они ее, выписывая витамины.

— Что там, Тамара? — повторила вопрос Юля, потому что та не ответила, продолжая вести себя с загадочной странностью — то головой покачает, то что-то шептать начнет.

— Что-то там стряслось, Юлька! Одним местом чувствую, что нелады в голубой бухте. Какие-то машины с мигалками туда помчались. То ли милиция, то ли «Скорая», с такого расстояния не разгляжу. Но вот мигалки вижу отчетливо. Либо опять кто напился и подрался. Эти молодые раздолбаи частенько там потасовки устраивают. Мне хозяйка наша рассказывала, что в прошлом году там парня молодого порезали. Давай поспешать, а то не ровен час к нашим мужикам какое хулиганье пристанет.

Дерзить и избавляться от нее Юле тут же расхотелось. Одна она точно не добежит туда, свалится в какой-нибудь овраг от непонятного разом нахлынувшего страха. И будет там валяться в колючках и скулить, как заблудившийся щенок.

Подхватив Тамару под руку, решив позабыть на время о неприязни и о том, что халат на толстушке весь пропитался потом и издает характерный запах, Юля потащила ее бегом к голубой бухте.

Глава 4

— Машка, ты чего такая хмурая?

Маша вздохнула.

Голос одноклассника и закадычного друга звучал в трубке не вполне уверенно. Либо уже был под пивными градусами, либо только что залпом выкурил две сигареты. Он как накурится своей вонючей дешевки, так сразу дурак дураком делается.

— А чему радоваться, Макс? — еще один тяжелый вздох, от которого как-то неприятно сделалось под левой лопаткой.

— Так днюха же у тебя сегодня, Машка! Это же классно!

— Чего классного, Макс? Чего тут классного?

— А тебе чего, не отмечают, что ли?! Че отчим зажал днюху?! Вот козел! — не успев выслушать ответ, тут же поспешил посочувствовать Максим.

— Да нет, не зажали. — Маша хмыкнула, тихо изругавшись. — Они такое устроили, придурки! Отстой, короче, полный! Чаек, пирог какой-то поганый с повидлом! Мать из своей столовки притащила, такое говно, Макс! Жрать не будешь!

— И че — все?! Чаек и пирог из столовки?!

— Ну!

— Ну, ваще… — Макс помолчал немного, потом снова пристал. — А подарили что?

— Про это вообще лучше не спрашивай! — зашипела Маша, прислушиваясь к звукам в коридоре.

Кто-то там точно крался мимо ее двери. Не иначе отчим решил подслушать, о чем она и с кем говорит. Он ведь скроил недовольную рожу, когда она из-за стола с фырканьем выскочила, теперь мог и подслушивать. Хотя и мамаша могла уши погреть под ее замочной скважиной. Той только дай повод погундеть лишний раз, заведется, не остановить.

— Так что подарили, Машка? Чего молчишь? Ты же мобилу просила, ее подарили?

Макс тоже клянчил у своих родителей мобильник. Так же, как и Маша клянчила. Разница заключалась в том, что у Макса уже два телефона перебывало — один потерял, второй пацаны пришлые на улице отобрали, — а у нее ни одного. И Максу родители обещали новый, а ей…

Ей обещал отец. А его сегодня даже на порог не пустили. И пообщаться даже не позволили, сволочи. И мать на нее наорала, когда она из-за стола в слезах выскочила. И велела ей из комнаты не выходить.

А ей, можно подумать, больно надо из комнаты выходить. Больно надо их рожи видеть. Отчима, его мамаши, его сестры. Уселись за столом — родня тоже нашлась, — сюсюкают, глупые подарки суют.

— Машенька, невеста совсем… — скалилась пластмассовыми зубищами мать отчима — тетя Сима. — Не успеешь, Надежда, оглянуться, уведут девоньку из твоего дома.

Это она специально так говорила, тут же поняла Маша. Специально намекала, что, мол, пускай скорее из дома вытуривается. Замуж, и вон отсюда. Квартира-то отчиму принадлежала.

— Да. Такая красавица в девках не засидится, — поддакивала ей ее дочка — сестра отчима Зоя. — Такую с руками оторвут.

Им не терпелось, конечно же, чтобы ее оторвали, увели отсюда на веки вечные. Это же в их интересах было — сбагрить с рук их сыночка и брата великовозрастную кобылу.

— А я, может, в институт пойду учиться, я замуж не тороплюсь, — подняла она тогда с вызовом нос. — Замуж всегда успею.

Над столом повисла тягучая пауза, в течение которой тетя Сима катала шарик из клейкого теста пирога, а тетя Зоя переводила недоуменный взгляд с сердито сопевшего отчима на покрасневшую до краев домашней косынки мать.

— Какой такой институт? — не выдержала она молчания, сочтя его заведомым согласием. — О каком институте речь, Мария? А содержать тебя кто станет? У матери зарплата грошовая, а Фенечке…

На самом деле ее брата — Машкиного отчима — звали Федором. Но сестра звала его Фенечкой. Так по-дурацки, считала Маша. Они так бисерные плетеные украшения с девчонками называли в далеком детстве — это года два-три назад. А тут мужика называли, как бисерный браслетик на ногу, умереть не встать!

— Что Фенечке? — обнаглела не в пример обычному Маша, взглянув на отчима с возросшим вызовом. — Фенечке это не нужно будет, это вы хотели сказать?

— Машка, замолчи! — прикрикнула мать, шлепнув ладонью по столу.

— А мне ваш Фенечка и без надобности, — ее понесло, не остановить. — У меня родной отец имеется! Олег Невзоров — майор милиции, между прочим. Он меня и выучит.

Тетя Сима, недобро косившаяся в ее сторону, вдруг раскрыла забитый пластиком рот и как взвизгнет:

— Майор милиции он у нее, скажите, пожалуйста! Да что с твоим майором делать-то?! Что на его зарплату сделать можно?! Пельмени магазинные упаковками жрать и только?! Выучит он ее! Ага, как же, выучил уже! В одном пальтеце четвертую зиму ходить станешь!

— Не смейте так говорить о моем отце, вы!.. — «твари» она добавила уже про себя, еле-еле удержавшись от произношения вслух. — Он очень хороший! А пальтецо… Пальтецо мне ваш Фенечка и купит, не за красивые же глаза моя мать с ним живет!

— Ах ты, паскуда, — со всхлипом выдохнула мать, откинулась на спинку стула и принялась обмахиваться кухонным полотенцем, повторяя без конца: — Ах ты, дрянь такая! Мы ей день рождения организовали, подарков накупили, а она… упрекать мать вздумала…

Несправедливостью от ее слов несло чудовищной. Все было враньем, фальшью, гадким искажением. Отец часто ссорился с матерью из-за этого, может, и разошлись по этой причине. Но разве с ней сейчас поспоришь, когда она села на своего любимого конька. Теперь пока за упокой не закончит, не остановится.

День рождения они ей организовали! В гробу она видала такой день рождения! Сидят за столом чужие, неискренние люди. Хлебают водку, заедая ее костлявой селедкой. Пьют чай с клеклым пирогом. Мать ей даже ее любимого салата с крабовыми палочками не сделала, хотя она и просила.

Дорого, говорит, одних ингредиентов на сотню рублей накупить надо. Как много — сто рублей! Обсмеешься! А селедку Маша не ела. И рулет из требухи не ела тоже. Картошку тоже приготовили не по ее. Она пюре любила, а они сделали кругляшом, облив вонючим растительным маслом. Выходило, что за праздничным столом ей ничего, кроме пирога, не полагалось. А пирог был так себе.

Про подарки вообще разговор отдельный. Маша, когда развернула упаковки, чуть не расплакалась с досады.

Мать с отчимом подарили ей тапки домашние и пижаму байковую в крупную клетку. Она даже примерять не стала, зашвырнув ее в угол. Она что — проказница из психушки, чтобы такое дерьмо на себя надевать?! Тетя Зоя принесла бусы стеклянные, уверяя, что это горный хрусталь. Ага, как же, хрусталь! Видела такой хрусталь Маша пару дней назад в местном ларьке, три рубля за килограмм украшение стоит. Но тетя Сима, конечно, перебила всех своим подарком. Она Маше набор «маленькой феи» принесла! Это же…

Это же чокнуться нужно основательно, чтобы до такого додуматься! Ладно бы лет шесть-семь назад она ей его подарила, тогда бы Маша обрадовалась и ногтям клеенчатым, и водичке туалетной в пластиковой бутылочке, и наклейкам с Барби. Но когда тебе исполняется тринадцать лет!..

А отца не пустили, твари! Она так его ждала! И не из-за подарка даже, а просто соскучилась. Его ведь к ней не пускали, а ее к нему. У школы он ее тоже дожидаться не мог, при его-то бешеной работе. Теперь вот и вовсе каникулы, какая школа.

Кончилось тем, что Маша рассопливилась и выскочила из-за стола, запершись в комнате, которую ей выделил Фенечка. Тьфу-тьфу и еще раз тьфу от них ото всех!..

— Да, Машка, это труба! — пожалел ее Макс. — И как же теперь тебе с отцом увидаться?!

— А я знаю! Они за мной секут знаешь как! В магазин даже одну не отпускают. То тетю Симу приставят, то тетю Зою, живут эти гадины в одном с нами дворе. Не прощу матери этого никогда! Ни за что не прощу!!!

— Короче, я правильно понял, — продолжил бестолковиться Макс, — мобила твоя накрылась?

— Какая мобила, Макс?! Ну какая мобила?! Мне пижаму в клетку подарили! И «маленькую фею», а еще бусики стеклянные, будто я папуаска какая. — Маша, не выдержав, заревела. — Уроды, блин! Такие уроды…

— Слышь, ты не реви, а?

Макс тут же засопел, засопел, он не любил, когда его закадычная подружка плакала, он тогда терялся и знать не знал, что нужно в таких случаях делать. Двинуть по плечу, как пацана, и прикрикнуть, чтобы сопли не роняла, он не мог. Машка все же была девчонкой и классной девчонкой, лучше всех — если уж быть точным. Двинь он ее по плечу, вдруг ей станет больно. Как тогда утешать? Обнимать, что ли?! Это нет, этого Макс допустить не мог, стеснялся, хотя и представлял не раз втайне, как он с Машкой того… целуется даже. Но одно дело в мыслях, а другое на самом деле. На самом деле он не мог, он стеснялся. Очень!

— Машка, хорош орать, щас трубку брошу, — забасил Макс сердито, хотя от жалости к подружке в носу защипало. — Все еще наладится, вот увидишь. А что касается твоего отца… Хочешь, я к нему схожу сам?

— Ты? Ты пойдешь к моему отцу?! — Маша поперхнулась слезами.

— А что такого-то? В лоб он мне не даст! — фыркнул Макс, хотя тут же пожалел о своем обещании.

Милиционеров он не терпел чисто по принципиальным позициям. Его старшего брата избили постовые однажды так, что врачам пришлось удалить селезенку. И что? Кого-нибудь наказали за это? Как бы не так! Брата еще и обвинили, задирался, говорят. Нарушал порядок.

Опять же квартиру у бабули обнесли какие-то гастролеры. Думаете, нашли воров? Даже искать не удосужились.

Да и сам Макс уже успел с представителями органов правопорядка познакомиться не в лучшей обстановке. Пара приводов уже имелась в детскую комнату милиции. А за что?! Да за пустяк пустяшный!

Первый раз нечаянно задел мешок с семечками у торговки, та шум подняла и к тому же оказалась теткой какого-то следака. А второй раз пошутил с второклассником на перемене. Взял мобильник поиграться, хотел вернуть после школы. Тот ушел, не дождался. А на следующее утро вернулся с родителями и с милицией. Все были злы и непримиримы, и верить Максу никто не желал.

Были и еще кое-какие провинности, но это так все, по мелочам. За это не сажают, любил повторять его брат, который ненавидел милицию люто.

— Так он же мент, Макс! Я же знаю, как ты к ним относишься, — вздохнула Маша, забиваясь в угол своей кровати. — Станешь ты его ждать часами, да?

— Почему часами?

— Да потому что он и сам не знает, когда уйдет, когда вернется. Работа у него такая ненормальная.

— Ненормированная, Маш, а не ненормальная, — поправил ее со смешком Макс. — Ладно тебе, не переживай за нас. Если не застану, я ему записку оставлю в двери.

— Правда?

Маша растерянно поморгала.

Надо же, как просто! А она и думать не могла, что выход из поганого положения, в которое ее вогнали отчим Фенечка с мамашей, может быть так незамысловат. Всего и делов: передать послание через Макса и назначить отцу встречу возле их дома у подъезда в какое-нибудь удобное для него время. Как установить это самое время? Так снова через Макса.

— Слушай, Максик, — зашептала она, косясь на дверь, за которой точно кто-то ее подслушивал, — давай завтра встретимся, я передам записку для отца, потом ты мне передашь от него и…

— Ты не тарахти, не тарахти. Давай все по порядку.

Макс рассмеялся, очень довольный своей сообразительностью.

Вот и нашелся способ ее утешить, и обнимать не пришлось, и с поцелуями лезть. Голос у подружки сразу повеселел. Плакать она перестала. А если он еще все сделает так, как она хочет, то вообще жизнь у нее наладится. А вместе с ней и у Макса. Машка, она ведь когда веселая, на такие хохмы способна, что месяц вспоминать станешь.

— Где встречаемся, Маш?

— Давай завтра возле моего подъезда часов в девять утра, — попросила Маша.

— В девять? Так рано?! Я к обеду только проснусь!

— Позже нельзя. Позже Фенечка с работы приползает. И мамаша его к нам является. Раньше мать дома. Она к девяти на работу уходит. У нас с тобой и есть минут двадцать. Так как, проснешься?

— Ладно, чего же с тобой поделаешь! — вздохнул Макс. — Завтра в девять возле твоего подъезда. Смотри не опаздывай!

Он сам опоздал на десять минут. Маша уже начала нервничать, без конца посматривая на дешевые пластмассовые часики на левом запястье. Это отец ей дарил на десять лет. Мать тогда еще, помнится, орала на него. Считала, что ни к чему ей в таком возрасте на часы без конца таращиться да перемены в школе ждать. Он все равно настоял, и Маша часы в школу носила.

— Машка, прости, еле поднялся.

Волтузя дворовую пыль, Макс подлетел к ней, тараща заспанные карие глазищи, в расстегнутой до пупка рубашке, в разных носках, сланцах и шортах ниже колена.

— Чего носки-то разные? — улыбнулась она, подходя к скамейке возле подъезда и усаживаясь на нее.

— Какие они разные? Что один черный, что второй.

— Так на одном галочка красная, а на втором надпись белыми нитками. Эх, ты! — Она потрепала его по всклокоченной макушке. — Ладно, хорошо что хоть вообще пришел. На вот, держи письмо отцу. Передай лично в руки! Если не застанешь, то лучше еще раз сходи, в ящик не бросай в почтовый. У нас там постоянно кто-то почту таскал. Вдруг и письмо вытащат. Да и кто знает, может, мамаша до сих пор туда ходит, почту проверяет. Она что-то такое говорила про районную газету. Вроде выписала, а адрес не перевела. Может, и лазает до сих пор по ящику. Передашь?

— Сказал же, ну! — Макс зябко передернулся и широко зевнул, покосившись на подружку. — Ты как сама? Ничего?

— Да так, — она пожала худенькими плечами под дешевой вязаной кофточкой с короткими рукавами. — Живу, как в тюряге! В магазин с бабушкой, из магазина тоже с ней. А какая она мне бабушка, Макс! Она Феньке родня, а мне никто! Нет же, мамаша перед ними стелется, как дура. Что ни скажут, не спорит с ними. Во дворе мне делать нечего, по их понятиям, тут одни хулиганы болтаются. На дачу надо ездить, к земле привыкать. Каждый выходной там! Прикинь, как мне весело, Макс!

— Да-а-а, тоска…

Макс, погрустнев, виновато опустил голову. Делиться с подружкой своей радостной новостью передумал мгновенно.

Родичи вчера вечером объявили, что через неделю они всей семьей на юг поедут. Если у них не получится, то с братом их отправят стопудово. Он вчера скакал по квартире как ненормальный от радости. Машке начал сразу звонить, да ее не позвали. Мать или бабка там — по голосу не понял — сказали, что она уже спит. Но чтобы Машка спала в половине девятого вечера, Макс не поверил, конечно. И решил новость приберечь до утра. А теперь что? Теперь молчать придется. Не травить же человека.

— Чего хоть отцу написала? — слегка толкнул он ее локотком в бок. — Жалуешься?

— Жалуюсь, — согласно кивнула Маша, опуская голову. Поелозила носком босоножки по пыльным шкуркам от семечек и пробормотала со вздохом: — Хотя что он может, отец? Ну, посочувствует, ну пожалеет, что мне с того? Воевать за меня он с ней точно не станет.

— А почему? Взял бы проявил характер, власть применил. Он же у тебя кто? — Макс недоуменно дернул худенькими плечами, на которые вот уже который месяц безрезультатно пытался нарастить мышцы, ворочая гантели. — Он же у тебя мент! Значит, при власти. Как бы приструнил Фенечку этого! Наверняк, какой-нибудь косяк в его бизнесе имеется.

— Вот надо сначала узнать, а потом уже милицию привлекать! — фыркнула Маша, зачерпнув пыли носком босоножки.

— И узнаю!

— И узнай! А пока письмо лучше передай из рук в руки, ладно? А то вон мамаша показалась из-за угла.

Она сунула переломленный пополам конверт Максу в руки. Удостоверилась, что тот убрал его в карман шорт, и, быстро простившись, побежала к подъезду.

Объясняться на глазах у Макса с матерью, с которой по ее мнению в последнее время творилось бог знает что, ей было неловко. А точнее, стыдно за визгливый голос матери, за глупые слова, которые та употребляла. За развязные манеры, обнаружившиеся вдруг как бы из ниоткуда в браке с Фенечкой.

У Макса семья была прочная, приличная и совсем не такая, как теперь у Маши. У них все было дружно. Они были всегда вместе и рядом и в радости, и в горе, и в работе, и в отдыхе. Еще давно, еще тогда, когда они все вместе жили вполне сносно с папой, родители Макса приглашали ее к ним на дачу.

Как ей там понравилось!

У них на даче было совершенно не так, как у мамы с Фенечкой. Не было капустных и помидорных грядок, а были цветы. Не было посажено картошки, а была посеяна какая-то сортовая трава. По ней брат Макса утром проезжал косилкой, и в воздухе потом долго носился сочный аромат срезанной зелени.

И смородиновых кустов у Макса на даче не было тоже, и вишен с яблонями. Вместо них плотным частоколом росли березы, между них растягивались гамаки, где семейство после полудня предавалось дремоте.

Еще позади двухэтажного дома асфальтированная площадка имелась с баскетбольным кольцом. Они с Максом тогда набросались мячика в нее до кругов в глазах.

Потом ужинали. Не за столом! Не под березами! А на берегу пруда, что располагался метрах в десяти от забора их дачи. Пришли всем кагалом со складными стульчиками и столом. Располагались минут двадцать, смеясь и гомоня. Потом сели ужинать. Долго ужинали! И рыбой под маринадом, и картошкой, которую специально для Маши потолкли с маслом и жареным луком, и мяса нажарили столько, что на следующий день доедать пришлось. Вкусно было так, что Маша, невзирая на стеснение, жевала не переставая. А потом чай пили из старого самовара, растопив его сухими еловыми шишками. Сушки были с маком и конфетки в дешевых обертках, но с такой потрясающей абрикосовой и сливовой начинкой, что Маша, не удержавшись, тайком сунула себе пяток конфет в карман…

— Чего это в такую рань поднялась? — Мать осторожно пристроила на скамейку две большие сумки, поправила косынку на голове и неодобрительно покосилась в спину улепетывающему Максу. — Этому что надо было? Тебе сколько раз говорить, держись от него подальше! Нашла с кем дружбу водить!

— А чем он тебе не нравится? — моментально вскинулась Маша.

— А тем! — Мать снова ухватилась за сумки и кивком подбородка приказала Маше открыть ей подъездную дверь. — Идем уже, будешь еще препираться тут со мной на глазах у соседей! Мать ей слово, она сорок! Сопля еще, чтобы перечить. Нет бы, помогла сумки до квартиры дотащить.

Маша дождалась, пока мать пройдет через удерживаемую ею дверь на тяжелой пружине, забрала одну из сумок и молча поплелась с ней вверх по ступенькам.

Мать продолжала бухтеть ей в спину:

— Нашла себе друга! Лучше ведь поискать, да негде. И хулиган, и учиться не учится, и семья у них вся ненормальная!

— Чем же она ненормальная, ма? — слабо возразила Маша, постоянно с теплом вспоминающая о семье Макса. — Очень хорошие люди.

— Ага, хорошие. Мамаша на мотоцикле в кожаном костюме носится, как проститутка какая-нибудь. Курит! Отец до сих пор по бильярдным ошивается. А братец чуть в тюрьму не сел, во как!

— Он не был виноват. Это была ошибка!

— Ага, рассказывай, — мать фыркнула, останавливаясь возле двери Фенечкиной квартиры, порыскала по старомодной сумке в поисках ключей, нашла их в кармане и вставила в замочную скважину, тут же не удержавшись, чтобы не уколоть, спросила: — Разве отец твой когда-нибудь ошибался?

— Папа… Он…

Маша замялась, не зная, что и сказать. Мать была великим провокатором, она запросто могла обронить эту фразу лишь для того, чтобы снова наговорить кучу гадостей об отце. А вовсе не за тем, чтобы доказать безупречность несения им службы. Она оказалась права. Мать тут же обрадовалась и понесла:

— Папа, он, конечно, не ошибается. Папа же у нас кто? Ангел! Это другие милиционеры способны на ошибку, на беспредел, на бессердечность, на выходки всякие, а папа нет! Папа у нас — супермент! Папа у нас… А ты знаешь, как мне с ним весело жилось все эти годы?! Знаешь, как это жить с мужиком, будто по протоколу! Будто на допросе каждый раз пребываешь?!

— Не врала бы ему, он бы и не допрашивал.

Маша всегда обижалась, когда мать начинала говорить так об отце, и спорила всегда с ней, но ни разу прежде не решалась ей намекнуть на то, что мать изменяла отцу. А теперь вот не сдержалась.

— Что-о-о?! Да как ты… — Мать швырнула на пол свою сумку, там что-то звякнуло, булькнуло, не иначе опять вчерашние щи из своей столовки притащила. — Как ты смеешь, мерзавка, говорить мне такие вещи?! Кто ты вообще такая?!

— Вообще-то я твоя дочь, — бунтовать так бунтовать, решила Маша. — И вещи я тебе говорю правильные. Ты же все время врала отцу. Врала, изменяла ему с дядей Федей. Деньги жилила отцу даже на сигареты, не говоря уж о том, чтобы дать ему на обед в кафе.

— Нечего! Не бариня, чтобы по кафешкам харчиться! — заорала мать, присела перед сумкой на корточки, ощупала ее, убедилась, что банка не разбилась и похлебка цела, повеселела чуть. Тут же ткнула по банке ногой. — Щи, вишь ли, ему мои не нравились! А какая разница?! Не такие, что ли, щи ему в его кафе подавали? Только эти бесплатные, а за те нужно было деньги платить. И от котлет морду вечно воротил. Ты, говорит, своих наделай. А эти чьи, морда ментовская? Эти чьи? Эти тоже мною выделаны… А что врала и изменяла… Правильно и делала. Бабий век короткий, пока он своих урок по подворотням ловил, я бы сорок раз состарилась.

— А с Фенечкой ты расцвела, да? — съязвила Маша. — С ним у тебя и времени свободного навалом, и денег. Да ты… Ты постарела с ним даже за эти месяцы! И одежду он тебе не покупает, хотя и обещал. И что-то я новой косметики у тебя не наблюдаю. Во всем тебе отец виноват, а Фенечка твой он…

— Ну что он?! Что?!

Лицо матери пошло красными пятнами. Руки затряслись, а губы повело вбок. Маша даже испугалась — не парализовало бы, давление у родительницы последнее время скакало без меры.

— Жлоб он, твой Федька, вот!

— Ах ты дрянь!

Трясущиеся руки матери взметнулись как-то грациозно даже, будто крылья усталой не виданной никем прежде птицы, и раз за разом принялись щелкать Машу по щекам.

— Вот тебе за жлоба, чей хлеб ты жрешь, мерзавка! Вот тебе за то, что мать у тебя врушка! Вот тебе за то, что мать у тебя потаскуха и папочке твоему изменяла! Вот тебе…

Она все что-то перечисляла и перечисляла, все щелкала и щелкала Машу по щекам, распаляясь все сильнее и сильнее. И останавливаться, кажется, даже и не собиралась вовсе. А Маша будто остолбенела. Ей даже больно вроде бы не было. Лицо горело, да. Но кто знает, отчего оно горело? Может, и не от пощечин материнских вовсе, а от стыда и обиды.

Как она могла ударить родную дочь из-за какого-то чужого дядьки?! Как не стыдно было поднимать на нее руку только из-за того, что Маша посмела нечаянно задеть его? А разве она была не права, обзывая дядю Федю жлобом? Да сто раз права, тысячу!

Он был жаден до безобразия. И мерзок в своей жадности настолько, что Маша уже за один стол с ним обедать садиться боялась. Почему? Да потому, что он всякий раз щурился в ее сторону, будто приценивался, и бурчал что-то про дармоедов и бездельников.

Маша прекрасно понимала, куда он клонит. Ей, видимо, надлежало помогать дяде Феде в его нелегком предпринимательстве, где он — с его слов — горбатился с утра до поздней ночи. Чем конкретно он занимался, она не знала и знать не желала. А матери сказала, что, если они начнут делать из нее поденщицу, повернется и уйдет к отцу. Она бы, конечно, и так ушла, но беда была в том, что отец ее и не звал вовсе. Сжался весь как-то, сгорбился, смирился с положением.

— Дура! — орала мать, когда Маша попыталась осторожно поделиться с ней своей жалостью. — Да его все устраивает! Нужна ты ему очень, как же! Проблемы с тобой, возись! А так пришел один и ушел — один. Да квартира свободная, всегда можно бабу на ночь привести. А станешь ты там жить, что тогда? Тогда уж постесняется. Не нужна ему, Машка, такая обуза, поверь мне. Не нужна!

Обузой быть отцу Маша не хотела. И, невзирая на свой невеликий возраст, прекрасно понимала, какими неудобствами может обернуться ее переезд к отцу. Нужно будет самой стирать на себя, что-то готовить, убирать в квартире. Она, конечно, помогала матери, но не во всем же. И вещи, которые поглаженными обнаруживались в шкафу, уж не ею были постираны и выглажены. Да и щи она самолично не варила, разогревала только. А уборку делала только в своей комнате.

Приходилось мириться и терпеть.

Но так было до утра сегодняшнего. До того момента, когда мать подняла на нее руку. И из-за кого?! Из-за Федьки своего! Который доброго слова не стоил! Машу воротило просто от рыхлого овала его лица. А кожа была такая… Такая, как рельеф на Луне, вот! Грузный, огромный, с большими лохматыми ручищами. Даже на спине у него росли волосы, и торчали пучками из-под майки в потных разводах. Копна черных кудрей, может, и могла выглядеть шикарной, мой Фенечка голову, когда полагалось. А так ведь от его башки овином несло за версту. Тьфу, одним словом, а не мужчина! И чего мать могла в нем найти, непонятно?

— Я тебе покажу жлоба, мерзавка, — уже много тише пробормотала мать, подхватила сумки и поволокла их в кухню, сильно сгорбившись. — Дармоедка… Правду Федя на тебя говорит. Давно пора к делу приставлять. Тем более что каникулы. Я все жалею ее, все жалею… Пусть, говорю, поспит в каникулы, а она все равно свет по двору скачет. И с кем?! Ладно бы путевый кто! А то с Максом-уголовником!

— Он не уголовник, — прошептала Маша сквозь слезы, прячась в своей комнате, успев подхватить телефон с тумбочки в прихожей. — Сами вы… Алле, Макс, это я!

— Что случилось?! — Он сразу почувствовал в ее голосе слезы. — Ты чего это опять ревешь с утра?! Че мамаша что-нибудь, да?

— Она меня… Она меня пощечинами, Макс… — И Маша заревела в полную силу, еле выговаривая: — Из-за Федьки своего, представляешь?! Я… Я же не виновата ни в чем! Я же… Это не я ее заставляю сумки таскать из столовой! И горбатиться потом весь день после ночной смены на него! Это не я, Макс…

— Слышь, Машка, ты это, того, давай успокаивайся.

Макс отчаянно засопел в трубку, боясь разреветься с ней на пару. Не хватало еще! Но жалость к подружке до того саднила горло, задохнуться было можно.

— Слышь, Машка! Хорош орать!

— Что мне делать, Макс?! Что делать?! Я не могу с ними больше! Я к отцу хочу! — Слезы заливали лицо, пощипывая на губах, по которым нащелкала мать. — Что мне делать?!

Макс сопел и молчал минут пять. Потом прокашлялся и заговорил:

— Маш, я тут подумал… Короче, не поеду я со своими на юг…

— Ты на юг собрался?! — ахнула Маша, перебивая друга. — А я и не знала. Ты не говорил ничего.

Представить себе теперь существование без надежного плеча рядом было невозможно. Это же совсем-совсем с ним не говорить. Мобильник ей никто не подарил. А другой связи, когда он будет очень далеко, быть не могло. С домашнего ей Максу звонить было очень дорого.

— Надолго?

— Да не поеду я! — взорвался Макс от ее непонятливости. — Некогда!

— А чем станешь заниматься?

— Для начала тебя к себе перевезу.

— Как это?

— А так! Мои все уедут если, то хата будет свободная. Вот у меня и поживешь.

— Они меня найдут!

Маша покосилась на дверь. Мать, до того момента громко звенящая банками в кухне, вдруг подозрительно притихла. Не иначе снова подслушивает.

— Не найдут, — заверил Макс. — Если дома не захочешь у меня пожить, поселю на даче.

— Я одна там боюсь, — шепнула Маша, заметив под дверью две характерные тени от материных тапок.

— А я на что? Я тебя, Машка, никогда не брошу. Согласна?

— Согласна, — она улыбнулась сквозь слезы, возблагодарив судьбу за такого верного, надежного друга, которым был Макс. — А когда твои приедут, что делать станем?

— Поглядим, посмотрим, что там будет дальше, — философски крякнул Макс.

Об этом он пока не подумал, конечно, не до того было. Первостатейной задачей было — высушить Машкины слезы. Ревет и ревет второй день, беда просто. Вчера потому, что день рождения ей мать с отчимом испоганили. Сегодня из-за того, что мать поколотила.

Вообще уже с ума сошли! Наезд за наездом на бедную Машку. Нужно что-то думать…

— Куда глядеть, Макс, куда? Если я недели на две из дома сбегу, а потом вернусь, меня вообще уроют! — Раскаяние, за еще не содеянное, нахлынуло как-то вдруг и сразу, и Маша испугалась. — Может, идея твоя не очень… В том смысле, что не очень удачная?

— Идея моя что надо, поняла? — Критики Макс, как всякий мужчина, не переносил. — Пока моих не будет, станешь жить у меня, мы с тобой должны будем нарыть на твоего отчима криминал. Помнишь, как договаривались?

— Ну!

— Если нароем, то к отцу тебя отпустят жить, как не фиг делать. Кто оставит ребенка с криминальным авторитетом? — весело заявил Макс.

— С чего ты решил, что он криминальный авторитет, Макс? — Она растерянно заморгала. — По-моему, он из простых. Вкалывает и все такое. А если мы ничего на него не нароем?

— Да ладно тебе париться! Где бизнес есть, там всегда криминал присутствует. По-другому не бывает. Я, во всяком случае, не слыхал. Ты слыхала?

— Не знаю. — Она никогда об этом не думала особо. — А вдруг Федька честно работает?

— Федька?! Честно?! Ты чего несешь, Машка, не пойму?! Ты рожу его видала?

— На день по сто раз!

— Вот и я о том же. Чтобы с такой-то рожей, да быть честным… Не верю!

Макс протяжно вздохнул в трубку, с испугом запоздало осознав вдруг, что именно пообещал подруге.

Ох, и тяжело ему придется. Тяжело во всех отношениях.

На юг ехать не придется, а хотелось до рези в животе, — раз.

На отчима ее надо информации надыбать попоганее, а есть ли она — еще вопрос, — два.

И Машку к себе придется переселить, раз обещал, — три. С последним, как ему казалось, головняка будет больше всего.

Он же не раз представлял себе тайком… Ну… это самое… Как они с ней одни, там, дома. Музыка, там, свечи. Они целоваться начинают и все такое.

Так до этого момента у них возможности побыть одним не было вообще никогда. То брат дома, то родители. То бабка припрется. А теперь! Теперь они вообще одни дома будут целых две недели. В одно время станут просыпаться, в одно время засыпать, в одной ванной купаться и зубы чистить. И в кухне ужинать и завтракать станут в одной, за одним столом! Вот, блин…

О чем он вообще думал, когда предлагал ей все это? Идиот, блин! Он же может не выдержать, он ведь уже знает про себя как про мужчину все, хотя родичи и считают его желтоперым.

— Макс? Ты чего замолчал? — шепнула Маша.

И от ее шепота у него по животу неожиданно побежали мурашки. И прямо вниз, прямо туда, где все его еще считают несозревшим. Знали бы!..

— Я не молчу, я думаю, — пробормотал он.

— О чем?

— Да так… С чего начинать компромат собирать на Федьку? Он вообще чем занимается?

— Кто бы знал!

— Вот тебе первое задание, Машка! Узнай во всех подробностях: как Федька деньги зарабатывает? Чем торгует, где ворует?.. Шучу. Нет, но у матери осторожно спроси. Типа, там помогать собралась, и все такое. Знать ты должна, что у него за бизнес! Сделаешь?

— На раз-два!

Проблемы в этом Маша не видела никакой. Помогать ее просили? Просили! Она отказывалась, правда, всегда. Но теперь ведь могла и передумать. А прежде чем начинать помогать, имеет она право узнать, где и как конкретно должна быть применена ее помощь? Имеет.

С матерью, конечно, собиралась дней десять не разговаривать за ее выходку, но теперь придется гордостью поступиться. Придется сделать вид, что ничего страшного не произошло. И что она не обижается. Ради такого дела она готова на многое. Смущало только одно…

Ну, вот узнают они что-нибудь плохое о Федоре, сообщат об этом в милицию, заставят суд пересмотреть решение, с кем должна она — Машка — жить. А вдруг отец не захочет, чтобы она с ним жила?! Вдруг мать права и ему так даже удобнее?!

— А вот пропадешь ты на две недели из дома, там и посмотрим, кому из них ты дороже и нужнее, — снова нашелся предприимчивый закадычный друг. — Все ведь просто, Машка!

Глава 5

Трехдневный кошмар после скоропалительных похорон и не думал заканчиваться. Иногда Юле даже казалось, что она попала в чудовищное зазеркалье, где все над ней потешаются, скалятся и норовят выставить душевнобольной.

Тамара сновала вокруг нее огромным челноком. Заботливо вливала ей в рот лекарства, обтирала лицо и шею влажным носовым платком, укрывала голову от солнца широкополой соломенной шляпой. И все время пыталась ее накормить.

— Да не хочу я!

Юля злилась, отворачивалась от ложки, нацеленной ей в рот. С ложки этой что-то с мягким шлепком падало на стол, растекаясь вязкой кляксой. Тамара сноровисто вытирала кляксу столовой тряпкой. Черпала новую порцию серой бурды и снова тыкала ложкой Юле в лицо.

— Тебе надо есть! — с чего-то решила она. — Обязательно нужно есть! Ты же не хочешь уйти за ним следом именно так!

Это был не вопрос даже, а утверждение. И Тамара, и Юля знали прекрасно, что так, как ушел из жизни Степан, уйти никто не захочет.

Только вот связи ею не прослеживалось никакой.

При чем тут вязкая каша, липнувшая к деснам, — Тамаре все же удалось втиснуть ей в рот одну ложку… Почему вдруг, если она не будет есть, с ней случится все именно так страшно, как со Степаном? Она ведь может умереть как-то иначе, к примеру от голода. Или попав в автокатастрофу, машину-то теперь придется гнать домой именно ей. Почему, если она не съест тарелку каши, то непременно попадет под винт катера, в неурочное время решившего пришвартоваться у пристани? Почему?!

— Да чего ты пристала? Просто так я сказала, просто так, — сдавалась мгновенно Тамара, когда Юля начинала доставать ее вопросами, глядя на соседку по комнате так, как смотрят несмышленые дети. — Поесть тебе нужно непременно.

— А почему непременно эту кашу? — ее передергивало, стоило представить, что придется проглотить еще одну ложку.

— Да потому, что ты не кушала ничего почти неделю! Желудок моментально скрутит, если проглотишь что-нибудь острое.

И Тамара возобновляла свои попытки накормить ее вязкой невкусной овсянкой.

Почему-то Юля не могла плакать все эти дни. Почему, интересно?

Когда бежали с Тамарой к голубой бухте, в груди все клокотало и рвалось наружу, хотя слез и причитаний не было. Не вырывалось через крепко стиснутые зубы. Тамара охала и ахала всю дорогу, собрав целую коллекцию самых разных версий. Юля бежала молча. Необъяснимый животный страх подгонял ее вперед, хотя ноги и подкашивались, сделавшись ватными.

Почему-то ей сразу показалось, что именно ее коснется беда, собравшая на набережной все спасательные службы небольшого поселка. Почему-то сразу показалось, что не обойдет ее она, не промчится мимо и не пощадит. И никогда ведь прежде не была мучима она предчувствиями. Не досаждали они ей прежде в ее безоблачном бархатном счастье, в котором она без маеты и сомнений прожила все эти годы. Утром вставала в хорошем настроении. Ночью засыпала в таком же.

Не казалось ведь, когда Степана лишили прав за управление в состоянии легкого алкогольного опьянения. И он бесился и метался потом в течение месяца, пытаясь выкупить их обратно. Нигде не кольнуло, когда он вывихнул ногу и пришел домой под руку с сослуживцем в самом скверном своем настроении. Да и собственные неприятности, как то серьезная поломка у нее мобильного, купленного накануне, сильнейшая простуда в прошлом феврале, никак подсознанием не была предначертана.

А тут вдруг до того проняло, что затошнило. И когда навстречу из толпы им выскочил незнакомый молодой человек, почему-то сразу угадалось, что это именно тот самый Серж из Пензы, таскающий котлеты с картошкой из чужих кастрюль и сковородок.

Неудивительно, что пожилой Кочетовой Серж приглянулся. Он был очень хорош собой. Даже страх не помешал Юле разглядеть в нем красавца.

— Вы Юля?! — закричал он, больно ухватив ее за руки. — Вы — Юля?!

— Да, да, Юля я! Что случилось?! Почему вы кричите?!

Задавать глупые вопросы в страшной ситуации, что может быть нелепее?! Гомонящая толпа, машины с включенными проблесковыми маячками, суета внутри плотного человеческого круга — все указывало на то, что что-то стряслось. Даже дико орущие чайки орали как будто об этом же. Зачем было спрашивать? Все равно спросила.

— Степан, он… — Красивое лицо Сержа из Пензы сморщилось, и он неожиданно прохныкал. — Он погиб, Юля! Степан погиб!!!

— Неправда, — сказала она абсолютно спокойно и ровно и даже улыбнулась ему.

Чудовищно, правда, было так себя вести? Но по-другому как-то не выходило. То ли успела отбояться свое, пока бежала. Пока острые колючки кустов цеплялись за голые икры, подстегивая. Пока Тамара причитала. Пока задыхалась…

То ли стресс ее накрыл именно таким вот опустошающим спокойствием.

— Это не может быть правдой, Сережа, — произнесла она голосом внеклассного преподавателя, так говорила она всегда со своими ребятами. — Степа ушел на пляж и он…

— Его перемолотило всего винтами, Юля, как вы не понимаете!!! — заорал парень из Пензы не своим голосом.

От его крика задние ряды плотного человеческого круга дрогнули и заколыхались. Несколько голов повернулось в их сторону. Юле сделалось неловко.

Зачем было так орать? Зачем привлекать к себе внимание?

— Он заплыл за тот вон камень. — Серж метнул взгляд в сторону серой глыбы в остаточных голубых разводах. — И в это время катер возвращался. Он не должен был…

— Кто? — задала она очередной глупый вопрос и тут же поправилась: — Что? Что, кто не должен был?

— Катер! Катер не должен был вернуться так рано! Степан… Он же не знал! При чем тут техника безопасности?! — задыхался от хрипа пензенский парень, без конца вздрагивая всем телом и косясь в сторону машины «Скорой помощи».

— Да? А при чем тут техника безопасности, кстати?

Юля снова улыбнулась, совсем не понимая, почему это ее рот ведет себя так странно, чего это он растягивается в улыбке, тогда как лица всех присутствующих серьезны и скорбны.

— Да они все! — Он развернул загорелые плечи к толпе. — Приехали, сразу начали орать, ругаться. Говорят, он не должен был…

— Кто? — как заведенная повторила она свой вопрос, и тут же снова поспешила поправиться: — Что?

Она и правда не понимала, кто или что не должен был. Степан ли не должен был заплывать за скалы. Катер ли не должен был возвратиться так рано. Или не должно было случиться ни того, ни другого. Этот Сережа из города Пензы и впрямь оказался не очень толковым парнем. Не так уж оказался не прав Кочетов в своем сарказме.

— Вы можете толком мне объяснить, Сережа, что конкретно случилось? — чуть более строгим голосом спросила Юля и повернулась к гомонящей толпе спиной.

Стало очень неприятно наблюдать человеческое любопытство, сконцентрировавшееся вокруг нее так густо.

Солнце тут же нацелилось ей в макушку, принявшись жарить, давить. В глазах помутнело, и затошнило еще сильнее. Очень хотелось ледяной воды. Хотелось вцепиться обеими руками в огромный запотевший стакан и хлестать из него обжигающую горло холодом воду. И чувствовать, как отпускает и шипит все внутри, переставая быть спекшимся.

Воды никто не дал. Спасибо Тамаре, сорвала с чьей-то головы широкополую шляпу и нахлобучила Юле на самые брови. О чем-то пошепталась с Сержем, и они, подхватив ее под руки, поволокли к ближайшей скамейке.

Юля снова оказалась лицом к толпе. Так не хотелось, так не хотелось. Потому что народ, быстренько смекнув, что к чему, тут же переключил все свое внимание на нового участника трагедии.

— Жена, жена, наверное… — тут же роем пронеслось над пляжем человеческое жужжание. — Ох, горе какое! Горе какое!

Юля слышала и не слышала. Ей было жарко, душно, хотелось пить и укрыться где-нибудь, и почему-то совсем не было страшно.

Она не знала, что можно было поделать сейчас с собственным равнодушием. Нужно же было как-то реагировать, ведь все вокруг шепчутся, охают. По обрывкам сгустившихся вокруг нее фраз, да и потому, что рассказал Серж из Пензы, понятно было, что со Степаном беда. Страшная неотвратимая беда! Ей надо было хоть как-то…

Но она не могла! Не могла плакать, рыдать, биться о чьи-то плечи и грудь. Как-то так всегда в ее представлении люди реагировали на самое страшное свое горе. А у нее и слез не было. И слов никаких не находилось. Сказать что-то нужно было, наверное.

— Тамара, — позвала она едва слышно, во рту все спеклось так, что каждое слово, будто крупной теркой, чиркало по деснам. — Тамара.

— Да, детка? Я здесь!

Полное лицо соседки склонилось к ней и почему-то показалось еще более округлым, чем прежде. Округлым, лоснящимся и неестественно-бледным. Странно, Тамара загорала, почему лицо белое?

Да и сама Тамара внезапно сделалась чрезвычайно громоздкой, заслонив собой все вокруг: людей, море, скалы в разводах голубой краски.

Громадное темное пятно, заслонившее собой весь мир.

— Тамара… Степа, он… А он где?

Юля подняла голову, тут же уколовшись взглядом о широкополый край огромной шляпы. Именно укололась, потому что глазам сделалось так больно, что она зажмурилась.

— Он там, детка. — Тамара неестественно-громко забормотала. — Он там… Там спасатели, милиция, врачи.

— Врачи? — Юля удивленно распахнула глаза, хотя они по-прежнему болели. — Зачем врачи? Он же…

Вот обозвать Степана мертвым она все же не смогла. Вроде и не резало болью по сердцу, не заходилось внутри холодом, как раз наоборот — жгло и пекло так, будто в живот кто воткнул огненный штырь. Так это же не от страха, верно? Это от жары, напряжения и пристального внимания.

А вот причислить мужа к мертвецам язык не повернулся. Не смог.

— Врачи констатируют смерть, — перемежая сдавленный шепот икотой, произнес Сергей. — Хотя там и без них все понятно.

— Понятно, — кивнула она согласно.

Понятно было, что врачи не нужны. Понятно было, что Степана нет в живых и что его уже никогда не будет в ее жизни. Непонятно было одно: как ей теперь жить со всем этим?! Что делать теперь?

— Юленька, детка, сейчас к нам подойдет милиционер, — погладила ее по плечу Тамара, когда она высказала свой последний вопрос вслух, надо же, а даже и не заметила. — Он все нам расскажет, что надо делать.

Ничего особенного милиционер предложить не сумел. Тонкие волосатые руки, болтавшиеся в коротких рукавах форменной белой рубашки, помахали зачем-то у Юли перед лицом. Пощелкали пальцами. Потом уперлись в худосочные бока.

— Она что, в шоке? — спросил над ее головой незнакомый мужской голос.

— А вы как думаете?! — воскликнула Тамара и полезла в карман халата за платком.

У нее всегда с собой было по два-три носовых платка. Она ими вытирала лицо и шею в жару. Вытрет, аккуратно свернет и сунет обратно в карман. Теперь ей было не до аккуратности. Платки она не сворачивала, а совала комом, и карманы халата смешно теперь пузырились. Юля даже хихикнула.

— Она смеется! — удивился вроде все тот же голос, а тонкие волосатые руки всплеснули, и широкие рукава рубашки вспорхнули, будто крылья. — Вы уверены, что ей не по барабану?

— Знаете что… — возмутилась Тамара и тут же добавила пару выражений, за которые милиционер тут же пообещал ее привлечь. — Чего вы тогда?! У нее шок! Самый настоящий шок! Ей врач нужен!

— Ладно, щ-щас.

Мужчина в белой форменной рубашке с непотребно широкими для его тонких рук рукавами куда-то ушел. Но вскоре вернулся, ведя, будто на привязи, высоченную деваху в белом халате, застегнутом пуговицы на три, не более.

Ляжки у девахи в белом халате были толстыми и дряблыми. Юля еще удивилась, неужели не стыдно выставлять такое некрасивое тело на всеобщее обозрение. Народу-то здесь собралось сколько!

Той было ничуть не стыдно. Мало того, она присела перед Юлей на корточки, так широко разведя в стороны толстые ноги, что ее трусы, наверное, удалось рассмотреть всем присутствующим в бухте.

— Что болит? — деловито осведомилась она, подергав Юлю за подбородок. — Сердце, голова?

— Пить хочу, — попросила Юля, стыдливо отводя глаза от хлопчатобумажного белья врачихи в крупных синих цветах. — Воды… Холодной…

— Принесите ей воды немедленно! — прикрикнула она непонятно на кого, потому что смотрела в упор на Юлю. — Как вы себя чувствуете?

— Я? — Она пожала плечами, начавшими саднить на солнце. — Я не знаю.

— У вас что-нибудь болит?

— У меня? Я не знаю… Вроде нет… Пить хочу, очень.

Тут врачиха отвела, наконец, от нее въедливый взгляд и заорала на бедного Сергея, который стоял, обхватив себя руками, с самым разнесчастным видом возле скамейки.

— Чего стоишь, как пень?! — Деваха ткнула его кулаком в мосластое колено. — Бегом за водой девушке! Или тебя тоже нашатырем пичкать!

Нашатыря Сергею не хотелось, и, далеко вперед выбрасывая длинные ноги, он побежал к торговым палаткам, взявшим голубую бухту в кольцо.

Юля проследила за его бегом. Потом перевела взгляд на толпу, начавшую понемногу редеть. Снова посмотрела на врачиху.

Та уже вовсю ковырялась в своем больничном чемоданчике. Сноровисто отламывала какие-то ампулы, предварительно пощелкав по ним длинным ногтем указательного пальца. Накачивала их содержимым пластмассовый шприц. Нанизывала на него иглу, прыскала в воздух пунктирной струей и тут же без лишних уговоров вонзала иглу Юле в вену.

— Не больно? — удивилась она, вдавливая комок ватки в уколотое место.

— Не знаю. — пожала Юля плечами. — Я ничего не чувствую.

— Это неплохо. Это даже лучше, чем истерика. Этот тормоз потом отпустит. А сейчас… Сейчас вам нужно быть сильной, держать себя в руках. Предстоит пройти много обязательных процедур, к которым нужно быть готовой.

Юля склонила голову к левому плечу, украдкой поглядывая по сторонам.

Там за спинами грузной Тамары и пересевшей к ней на скамейку врачихи наметилось какое-то движение. Сначала в образовавшийся коридор раздавшихся в разные стороны человеческих тел протиснулась машина спасательной службы. Осторожно прошуршала шинами мимо скамейки и укатила на базу, видимо. Потом, не особо церемонясь, взвизгнула сиреной «Скорая». Тоже уехала.

— Вас не взяли, — кивнула Юля докторше.

— Ничего, меня милиция подберет. — Она вздохнула и принялась поправлять в своем чемоданчике пузырьки и упаковки с лекарствами. — Не так-то уж и далеко, пешком пять минут ходьбы. Вы как?

— Не знаю. — Юля снова выглянула из-за ее плеча. — Мне никак. Я ничего не осознаю.

— Понятно.

Девица подхватила Юлину руку с ее колена, вцепилась в запястье, нащупала пульс, удовлетворенно крякнув, что все вроде в порядке. Для верности померила и давление. Осмотрела зрачки, раздирая Юле веко. Пошлепала по плечу одобрительно и обратилась к милиционеру, застывшему чуть поодаль:

— Слышь, Сергей Петрович, что с ней делать?

— Как она? — Его волосатые руки снова уперлись в тощие бока.

— Да ничего вроде. Давление, пульс, все в норме. То ли шок у нее, то ли в самом деле не особо большая потеря. Я не психиатр и даже не врач, я всего лишь фельдшер. На всякий случай успокоительное ей вколола. Уснуть должна минут через двадцать-тридцать.

— Нормально, нет! А в больницу со мной кто поедет? А опознание мне кто проводить должен, пингвины, что ли?! — Милиционер, хоть и поставил Тамаре на вид за ее бранные слова, сам изругался. — Пацан, что с погибшим был, опознал погибшего. Но этого мало.

— А че так?

Фельдшерица приставила к глазам руку козырьком, глянув на милиционера.

— А то! Ты видала, что там осталось?

— Видала.

— Ну!

— Чего ну? Плавки его, маска с трубкой и шапочка резиновая тоже его. Чего еще-то надо, не пойму!

— Родственники должны опознавать, вот что! — он сунул правую руку в широченный левый рукав и поскреб по коже ногтями. — А ты ей успокоительного впорола. Теперь до завтра. А ну как она завтра снова неспособна будет. Что мне с этим утопленником делать прикажешь?! Мне его даже положить некуда! У нас в морге холодильники потекли! Слыхала небось?

— Слыхала. Там вроде ремонтировать собирались, вот их и отключили.

Юля их почти не слушала. Она с благодарностью приняла из рук пензенского Сергея бутылку минеральной воды и вливала ее теперь в себя маленькими глоточками, испытывая непередаваемое удовольствие.

Схватившаяся тонким ледком вода гремела в бутылке детской погремушкой. Крохотные льдинки похрустывали на зубах, таяли на языке, возвращали к жизни спекшееся нутро. Даже моргать стало не так больно. И чужое присутствие рядом воспринималось с полным безразличием. Хотя эти двое — милиционер и фельдшерица — не очень-то заботились о ее душевном состоянии, наперегонки обсуждая, куда им девать труп погибшего под винтом катера. Считали, видимо, что успокоительное лекарство все способно списать.

— А с ней что делать?

Деваха в белом халате, застегнутом на три пуговицы, сидела на скамейке, широко разведя коленки и обмахивалась бумажным пакетом из-под бинтов. Назойливые взгляды милиционера, нацеленные на самую крайнюю снизу пуговицу, ее ничуть не беспокоили. То ли привыкла к ним давно. То ли милиционер с его запретным интересом был ей безразличен.

— А что с ней делать? — снова заканючила фельдшерица, все еще помнившая о клятвенном обещании не бросать больного.

— А что с ней можно делать? Пускай вот тетенька ее забирает по месту квартирования, а завтра утром мы встретимся. — Милиционер оторвал наконец свой взгляд от распаха белоснежного халата, обращаясь к Тамаре: — Вы мне только адрес сообщите. Надеюсь, с регистрацией у вас все в порядке?

— Да уж, — Тамара вздохнула. — А утром рано прибудете?

— Как можно раньше. И вот еще что, — он подхватил Тамару под локоток и отвел подальше. — Вы там с ней поговорите аккуратненько, что она собирается с покойником делать?

— А что с ним можно делать?! — Тамара в испуге отшатнулась.

— Я не знаю… — он замялся, — понимаете, там от него мало что осталось. Везти за сотни верст… Довезет ли?

— В любом случае ей решать. — Она вздохнула, обернулась, с жалостью глянула на Юлю, с отрешенным видом глотающую ледяную минералку. — Хотя кому там решать?! Сделалась дурочка дурочкой!

— Ладно, до утра, короче.

И совершенно позабыв предложить им добраться до дома, пошел, загребая ногами, к своей машине. Фельдшерица подхватила чемоданчик и побрела за ним следом. Потом все же опомнилась, ухватила милиционера за худой локоток и подергала:

— Слышишь, Петрович, может, давай их подвезем? Нехорошо как-то оставлять тут.

— А? — тот оглянулся и нехотя согласился. — Да давай подвезем. Мне-то что, жалко, что ли? Не уснула бы в машине. На руках я ее точно не потащу.

— Уснет, вон малый крепкий. Дотащит. — Она плотоядно ухмыльнулась в сторону Сереги из Пензы.

Тот маетно слонялся вокруг скамейки, потирал голые плечи руками, и все никак не решался уйти, хотя уйти ему подальше от этого страшного места ой как хотелось.

— Девушка! Девушка! — громко позвала фельдшерица Юлю и помахала рукой. — Идите сюда, мы вас подвезем.

В милицейском «уазике» было тесно и душно. Пахло слежавшейся пылью и забродившим вареньем. Юля все никак не могла понять, откуда этот запах. Сверлила взглядом затылок фельдшерицы, греша на ее нелепый вкус. Может, духами она с таким запахом пользовалась?

Потом досталось милиционеру. Наверняка это запах его дезодоранта или крема после бритья, который тот по утрам выдавливал из дешевого тюбика себе на ладонь и размазывал потом по свежим царапинам.

Косилась и на бедного Серегу из Пензы, совсем позабыв, что после купания в морской воде тот ничего, кроме соли, на своей коже не мог иметь.

Все же рассмотрела минут пять спустя под водительским сиденьем пакет с раздавленными абрикосами. Наверное, про них забыли, взяв на ночное дежурство или на дармовую закуску. Потом пнули, не заметив, ногой. Придавили каблуком. Остальное доделала жара.

Странно, но, кажется, никого не раздражала эта кисло-приторная вонь. Никто не водил носом, не задыхался и не боролся с острыми приступами тошноты. Тамара даже про платки свои позабыть смогла, хотя воротник халата давно уже сделался мокрым от пота.

Всем было ни до чего: ни до духоты, ни до тесноты и уж тем более не до раздавленных дня три назад абрикосов. Одна она изнемогала в узком душном пространстве, потирала ладони друг о друга и косилась по сторонам.

Тамара, сидевшая слева от нее, без конца вздыхала, колыхая, будто студнем, объемной грудью. Понуро смотрела в окно и беззвучно шевелила губами.

Сережа из Пензы очень стеснялся своего голого бока и на каждой кочке настырно отодвигался от Юли к двери. Это, пожалуй, было единственное, что его раздражало.

Милиционер и фельдшерица о чем-то договаривались. Видимо, о чем-то запретном. Так Юле показалось. С чего бы тогда той похохатывать с характерным интимным придыханием и стремительным мельканием языка по губам, а тому пару раз положить ладонь на ее голую коленку?

Всем было ни до чего! И не до нее, так уж точно!..

— Тебе нужно позвонить кому-то и сообщить о случившемся, — сказала Тамара, укладывая Юлю в постель и укрывая толстым пледом.

Совсем с ума сошла! В комнате мармелад, оставшийся от завтрака, расплавился, а она ее пледом укрывает. Считает, наверное, что ее должно знобить после такого страшного потрясения. А ее и не знобило вовсе. Ей, наоборот, жарко было. У нее, наоборот, внутри все огнем горело. Будто черти принялись жарить ее — уже теперь заживо — и начали свое дело изнутри, забыв про сковородку.

— Не надо! — Юля сдернула с себя плед и села на кровати, свесив ноги на пол. — Ничего не надо, Тамара! Спасибо вам!

— Понятно… Извини… — Тамара с шумным выдохом опустилась на кровать с ней рядом. — Юля, ты прости, что я лезу…

— Лезьте, Тамара, ради бога лезьте, потому что я и вовсе не знаю, что нужно и должно делать! — перебила ее Юля.

— Нужно позвонить и сообщить о случившемся, девочка моя. — Тамарина потная ладонь легла ей на предплечье и погладила, оставляя на коже жаркий влажный след.

— Кому? — Юля передернулась от ее прикосновения.

— Ну… Родителям, родственникам.

— У Степы никого нет. Кроме… — Плечи у нее вздрогнули от неожиданно вырвавшегося смешка. — Кроме Викуси! Так он ее называл? Так?

— Не надо об этом, девочка! — Тамара снова облапила ее руку влажными ладонями. — Не сейчас. О покойниках, ты ведь понимать должна, либо хорошо, либо ничего. Его теперь нет. И все, что связывало его с той, другой женщиной, теперь уже не имеет значения и…

— Кстати, Тамара, а где его телефон? — перебила Юля, вспомнив, с чего именно начались ее скитания по пляжам в поисках супруга. — Он же ушел с телефоном. А мне его никто не отдал. И Сережа этот промолчал, ничего не сказал про телефон. И милиционер. Странно как-то.

— Да чего же тут странного! — Тамара жалостливо сморщила полные губы и полезла в карман за комком из носового платка. — Украли небось телефон. Дорогой был?

— Да, дорогой.

— Ну вот. Чего же ты хочешь! Там в такой суматохе кита бы проволокли мимо милиции, никто бы не заметил. Чего говорить о телефоне?! Да она и милиция не побрезгует, иногда грешит. А зачем тебе, Юль, я не пойму?

— Я бы позвонила ей! — Она прыснула в кулак, зажмуриваясь, и просмотрела, как неистово перекрестилась Тамара, посматривая на нее, как на душевнобольную. — И сообщила о несчастье. У него ведь нет родителей, сестер, братьев. И теток нет с дядьками, представляете! Это у меня родни, как конь напахал… Извините… А у Степки никого.

— Он что же, детдомовский, что ли? — ахнула Тамара, собравшись поплакать теперь уже по этому поводу.

Как же, жалко его очень! Мальчик рос сироткой и умер так вот несвоевременно и страшно. Но Юля ее разочаровала немного, пробормотав на смешливом взводе:

— Нет. Просто он был единственным ребенком в семье. Его родители, в свою очередь, тоже были единственными. И родители их родителей… Короче, не наплодили родни, что поделать! Степка тоже не особо хотел детей. Все говорил, давай подождем. Поживем для себя. Будто бы дети для кого-то еще предназначены. Но я с ним не спорила, боже упаси! Я никогда с ним не спорила, Тамара! Он ведь очень умный, очень рассудительный… был. А умер так глупо! Зачем?! Зачем он именно так умер, Тамара?! Зачем?!

Боже!!! Да что это с ней в самом деле??? Что она продолжает нести, о чем думать?! Что за ерунда лезет ей в голову и почему в ее душе нет ни малейшего намека на скорбь? Может, она свихнулась? А что?! Что-то незаметненько так сдвинулось в ее голове, перемутилось, а потом улеглось на свои места совершенно уже в ином порядке. Может, так, а? Может, так и выглядит помутнение рассудка, так и ощущается?

А может, это оттого, что она так и не увидела Степана мертвым? Вот завтра утром посмотрит, и тогда уже на нее нахлынет, наверное. Нахлынет, скрутит, ударит по всем уязвимым местам. И она станет тогда орать и метаться. И матери звонить с отчимом и просить совета. И требовать, чтобы они немедленно вылетели из-за своей чертовой заграницы и защитили ее от той боли, которая непременно ее настигнет, но чуть позже…

— Мама, я сошла с ума! — орала Юля на следующий день в телефонную трубку и хохотала до истеричных слез, прижимаясь спиной к шершавому кленовому стволу, одиноко торчавшему посреди больничного двора. — Я сошла с ума, мама!!!

— Юля, немедленно возьми себя в руки!

Кричать мать на нее начала спустя минут десять после того, как она все ей рассказала. Сначала все ахала и охала, что вполне естественно для женской природы, хотя мать у Юли была из породы «железобетонных» женщин. А потом уже начала орать на нее, пытаясь привести в чувство.

— Была бы я там, рядом с тобой сейчас, надавала бы тебе по заднице! Немедленно прекрати истерику! От тебя сейчас требуется мобилизация всех чувств сразу, понимаешь ты это или нет!

— Мама! О каких чувствах речь, дорогая моя?! Я же о том тебе и говорю, что я ничего… Ну совершенно ничего не чувствую!!! — Юля оглянулась себе за спину, там тихонько плакала Тамара, жалея ее, несчастную. — Я ничего не ощущаю! Я сошла с ума, мама!

— Во-первых, ни один сумасшедший так не скажет о себе, — возразила уже более спокойным голосом мать. — Во-вторых, с чего ты вообще взяла, что с тобой что-то не так, детка?

— Мама, мне его не жалко, понимаешь?! Я только что вышла с опознания и стою в больничном дворике и…

— И что? Не рыдаешь, не падаешь в обморок и не пускаешь сопливые пузыри? — хмыкнула догадливая родительница. — Так это у нас с тобой в крови, малышка. Это я и называю мобилизацией духа. А чувства… Они потом нахлынут. Они потом скрутят тебя так, что не поднимешься. Но я надеюсь, что к тому времени ты уже не будешь одна. Мы с папой подъедем и…

Юле наскучило слушать мать, как наскучило час назад терпеть испытующие взгляды на себе работников морга, милиции и Тамары, вызвавшейся сопровождать ее повсюду.

Ну что мать, в самом деле, опять папа, папа! Какой он, к черту, Юле папа, если женился на ее матери всего лишь семь лет назад! Она к тому времени уже была достаточно взрослым подростком и все понимала. И не проводила никаких родственных параллелей между тем мужчиной, с которым спит ее мать, и тем, кто помог той в ее — Юлином — зачатии. Она и не называла ее мужа никогда папой, хотя мать постоянно настаивала, а иногда и упрекала ее в упрямстве. Так то раньше было, когда она была еще подростком. Теперь чего? Теперь-то уже и ни к чему как бы.

— Что мне нужно делать, ма? — Юля потерла взмокший лоб кончиками пальцев и брезгливо передернулась. — Он портиться уже начал. В морге отключены почти все холодильники, а те, что остались, работают не на полную мощность. Его либо в соседний город отправят, откуда я его буду добывать… — так ведь и сказала «добывать», будто речь о руде какой-то, — неделю, а то и две. Либо… либо мне надо его везти прямо сейчас домой. А на чем?! Как?! Ни катафалков, ни заморозки путевой! Дыра тут дырой! Даже цинковых гробов нет! Что я довезу, ма?!

Мать помолчала с минуту, потом проговорила с тяжелым вздохом:

— Если я правильно понимаю свою дочь, а я всегда ее понимала правильно, ты решила похоронить Степана там?

Уф! Ну, какая же у нее умница мама! Какая же проницательная, правильная и понимающая. Молниеносно сформулировала разрозненные мысли своей дочери. Те у нее еще плутали, как рваные облака в утреннем небе, цепляясь за остатки ночи, как за спасение, а мать разом — бац — и прекратила все метания. Бац! И одним своим металлическим тоном отрезала ей все пути к отступлению и возражению.

И все же Юля попыталась немного поершиться, чтобы свои собственные желания взять самой же и под сомнение.

— Ма, ну как я его тут похороню? Одного! На чужбине!

— Молча, дочь! Молча, если у тебя и в самом деле нет никаких чувств и никаких стенаний не наблюдается! Молча похоронишь и вернешься домой к своей прежней жизни. Тебе все понятно?

— Ма, ты говоришь со мной сейчас, как робот, — ахнула Юля, снова покосившись на зареванную Тамару, той как будто было больнее всех, плакала, не переставая. — А кто за могилкой присмотрит? Кто станет ее навещать?

— Ах, я тебя умоляю, Юлия! — уже начиная приходить в раздражение, оборвала ее мать на полуслове. — У тебя достаточно средств, чтобы нанять человека, способного ухаживать за могилой. И навестить ты ее сможешь, когда захочешь. Самолетом — день пути займет туда и обратно. Ты еще делай сноску на время, которое все на свете лечит и исправляет.

— Это ты о чем?

— Это я о том, что, похорони ты Степана в своем городе, посещать его на кладбище каждый божий день ты станешь лишь первое время. Потом визиты твои станут все реже и реже, и возможно, вскоре… А, ладно. Эти разговоры лишние. Это же все условности, милая. Все уже решено. Хоронишь его там, а на сорок дней мы с папой подъедем. Сейчас, малышка, прости, ну, правда, не можем. Ты держишься молодцом — моя порода. Думаю, весь процессуальный ужас выдержишь, не сломаешься. Степану нам уже не помочь, а наш внезапный отъезд теперь может стоить папе карьеры. — Мать перевела дух и закончила, как подчеркнула. — Короче, управляйся там и дня через три выезжай домой.

— Ма, а может, мне кому-нибудь из родни позвонить? Нас же много, и…

— Я тебя умоляю, Юля!!! — Мать фыркнула с такой силой, что у дочери заложило ухо. — Им только дай возможность нажраться на халяву! Помощи никакой, одна возня, охи-ахи и сплетни. Приедут как раз к столу! Они тебе нужны?! Ты же сама говорила, что там с тобой какая-то женщина.

— Тамара, — подсказала она, снова соглашаясь с матерью.

Логики той было не занимать.

Родни у них действительно было много. Двоюродные тетки, дядья, кузины и кузены, но толку-то от их многочисленности! Каждый сам за себя, в своем крохотном мирке, и до того, кто вне его, никакого дела.

— Вот! Попроси Тамару, чтобы она помогла тебе все правильно сделать. Подключи ритуальные службы и… выезжай уже домой. Нечего там киснуть на этой жаре в одиночестве. Ну, все, малыш…

— Ма! Погоди! — закричала Юля, испугавшись, что мать сейчас прервет их разговор, сославшись на занятость и великий роуминг, способный влететь в копеечку ей и «папе». — Я что хотела спросить…

— Спрашивай, детка.

— Когда папа… Мой настоящий папа умер, ты что чувствовала?

Мать любила Юлиного отца. Любила и в то же время проклинала постоянно. Хотя Юля и не понимала причины материнского гнева — это всю жизнь хранилось в тайне. Отец умер, когда Юля была еще совсем ребенком, и она его не помнила вовсе. И горе матери от потери не помнила тоже. Не спрашивала никогда, а теперь вот…

— Я?! — кажется, ее удивил вопрос дочери. Собиралась с ответом она довольно-таки долго. — Я не могу сейчас вспомнить, но… Но я была жутко зла на него.

— За что?

— За то, что он так нелепо и так несвоевременно умер, детка, оставив меня совершенно одну.

— А как, ма? Как он умер? — это тоже было темой, не обсуждаемой в их семье никогда прежде.

— Он попал под поезд, побежал мне за фруктовым мороженым. Я любила только его. А оно продавалось в одном-единственном магазине, который располагался через линию. Вот и… — немного поблекший голос матери тут же снова приобрел металлический окрас, когда она заканчивала. — Но это не значит, что он должен был переходить железнодорожные пути в неустановленном месте! И Степан твой не должен был нырять в неустановленном месте! Он нес ответственность не только за себя, но и за тебя. Он завез тебя в эту глушь! Так что бери себя в руки и… продолжай жить, детка!

Глава 6

Невзоров взялся лепить себе на субботний ужин пельмени. На кой черт ему понадобилось так издеваться над собой, он потом так и не смог понять! Мало ему было глажки пододеяльников в прошлый выходной, когда он собрал все знакомые маты воедино и декламировал их потом вслух часа полтора, волтузя утюгом бязевые швы.

Теперь вот пельмени затеял! Повар тоже еще нашелся!

Нет, начиналось все на энтузиазме. Купил фарша в магазине, муки, яиц, молока, сметаны. Чего было не взять пачку готовых, спрашивается? Купил бы, сварил, залил сметанкой, посыпал сверху перчиком и…

Нет же, захотелось повыпендриваться. Так было бы еще перед кем! Да ради чего еще!

Не перед кем. И не для чего. Это он потом уже понял. Потом, когда выгваздался в муке с головы до коленок. Когда фарш все не хотел сначала размораживаться, потом укладываться ровными комочками на раскатанные с горем пополам кругляши из теста. Когда края этого теста принялись липнуть с чего-то к его пальцам, а не друг к другу.

Вот когда он все проклял, снова принявшись материться и с раздражением задаваться вопросами: зачем, для чего, для кого?..

Понятно было бы, будь у него жена, так ведь? Устала, допустим, она от ежедневных серых будней на работе. Устала стоять у плиты, а потом у входной двери, его дожидаючись. Вот он в неожиданно выдавшийся выходной и решил ей сделать сюрприз, налепив пельменей.

Так ведь не было жены! Никто не стоял у плиты неделями, у двери тоже не стоял и не ворчал посреди ночи, когда он входил под возможным хмельком.

И дочки не было, которой можно было бы предложить вместе поужинать, а потом сериал какой-нибудь детективный посмотреть, упражняясь в дедукции. Они иногда смотрели их вместе, и наперебой строили предположения, и даже спорили на интерес.

Дочки теперь у него нет! Так ему сказала Надька в день Машкиного рождения, когда он с подарком к ней сунулся.

— У тебя нет семьи. У тебя нет дочери. У тебя вообще теперь ничего и никого нет, гражданин Невзоров.

Говорить Надька в тот день начала очень величественно и тихо. Встала прямо-таки чуть не по-светски, отставив в сторону правую ногу в мохнатом тапке с заячьими ушами. Руки сложила за спиной, напряглась, чтобы втянуть отяжелевший живот. Глаза слегка веками прикрыла.

Неужели переродиться смогла за такой короткий промежуток времени? Он ведь едва не ахнул от изумления, тиская в руках коробку с мобильным телефоном. Неужели и впрямь смогла с достойным мужчиной — коим Надежда выставляла теперь своего нового супруга — и сама стать вполне достойной? И научилась вести себя вежливо и…

Не тут-то было! Черта лысого Надька переменится! Даже если на нее и принц какой-нибудь польстится, не измениться ей уже никогда. Она ведь после такого великолепного вступления вышла на лестницу, прикрыла за своей обвислой задницей дверь и зашипела, зашипела:

— Ты чего, гадина такая, приперся, скажи?! Я что, для того от тебя уходила из своей собственной квартиры…

Квартира принадлежала не ей, и Надьке об этом было прекрасно известно, но нужно же было лишний раз подчеркнуть, что он их оставил без крыши над головой.

— К дочери он пришел, благодетель! А ты подумал о том, что дочери твоей нужно каждый день что-то есть, что-то на себя надевать?!

— Я плачу алименты, — последовало его слабое возражение.

Лучше бы он об этом не упоминал. Что тут началось!

— Твоими алиментами в сортире западло подтереться!..

— Твоих алиментов на кошачий корм не хватит!..

— От твоих алиментов изжога всякий раз приключается, как я их получаю!..

И так далее и все в таком же духе.

Невзоров растерянно молчал. Он не знал, что может возразить на это. Как не знал, сколько требуется теперь его Машке в месяц денег, чтобы выжить. Он-то полагал, что тех четырех тысяч, отстегиваемых бухгалтерией в пользу его дочери, вполне должно хватать. Он — четыре, мать — четыре, восемь тысяч на ребенка в месяц, по его разумениям, должно было хватить. Но по утверждениям Надежды их не хватало даже на хлеб. Какой разговор вести о масле?!

— Ты сначала помоги своему ребенку достойно, а потом на порог являйся! — захлопнула она рот на этой фразе, перестав, наконец, брызгать слюной.

— Мне нечем помочь сверх того, что я зарабатываю.

И снова не нужно было говорить этой фразы. Она ведь была ключевой всегда в их скандалах.

— Вот!!! — Надька подняла кверху палец с кургузым ногтем. — Вот именно! А ты еще спрашиваешь, почему я от тебя ушла?!

Он не спрашивал. Он был рад. Потому, наверное, и не спрашивал. Боялся, а вдруг передумает.

Надька всегда иначе думала о нем и слышала его всегда иначе. Когда-то, видимо, и расслышала в его молчании тот самый вопрос, который теперь выкрикивала на гулком бетонном лестничном проеме.

Тема его куцых заработков продолжилась по нарастающей. Грохот в тоне бывшей супруги тоже нарастал. Из квартиры высунулась пару раз воинственная физиономия «соперника», и Невзорову пришлось уйти.

— И не смей сюда больше являться! — гаркнула ему в спину бывшая жена, когда он уже начал спускаться по лестнице. — У Машки теперь другой отец! И он ее вполне устраивает!

Вот от этого ему сделалось больнее всего. Плевать было на Надькину неверность. Не велика потеря, в конце концов. С такой жить — только судьбу свою гробить. Но вот что ему смогла изменить его дочь, предпочтя на роль отца того ублюдка с сальной рожей!..

Это было больно по-настоящему! И Невзоров, которому очень хотелось лично вручить дочери мобильный телефон, зашвырнул коробку на полку в гостиной и постарался забыть о нем. У него же тоже гордость имелась, черт побери! Если он не нужен Машке, то он не станет навязываться. Не станет ломать своей дочери устоявшийся моральный климат в ее новой семье. Так вот…

Пельмени давно плавали в кипятке, толкаясь вздувшимися боками, а Невзоров все стоял над кастрюлей с шумовкой, забыв, что он сейчас собирался делать. Вздрогнул, когда холодильник с шумным щелчком отключился, встряхнулся и принялся таскать в глубокую тарелку изделия собственного производства. Выглядели его пельмени как-то не очень аппетитно. Неправильной формы с разлепившимися краями, да и цвет у них был какой-то подозрительный — сизый. Что-то он, видимо, сделал не так…

Что-то он сделал не так в этой жизни, раз дочь предпочла ему чужого дядьку! Вот закусило, так закусило. Который день не дает покоя и точит, и точит, и точит. Чем он мог купить ее?! Что такого мог сделать этот отвратительный на вид мужик, что Машка прикипела к нему, как к отцу.

С грохотом поставив тарелку на обеденный стол, Невзоров вылил в нее полбанки сметаны, воткнул в самый крупный пельмень заранее приготовленную вилку и со вздохом опустился на табуретку. Есть ему совершенно расхотелось, хотя и глотал слюни, раскладывая фарш на кругляшки из теста. Больно уж пряно пах он луком, чесноком, специями.

И ведь не звонит ему Машка, вот в чем загвоздка! Он еще мог надеяться на то, что Надька сбрехала по обыкновению своему скотскому, но ведь не звонит! И не приходит! Почему?! Сейчас ведь каникулы, могла бы позвонить и прибежать тайком от Надьки и ее нового мужа. Не прибегает, не звонит…

Зато вдруг дверной звонок в его квартире ожил. Тренькнул сначала осторожно и коротко, будто пробировал его кто-то на исправность, и тут же залился долгими и пронзительными трелями.

— Да иду уже! — крикнул Невзоров, запутавшись в соскочивших с ног тапках. — Иду! Кого черт принес на ночь глядя?!

Ночь, конечно, еще не наступила. Всего-то десять минут одиннадцатого было. Но все равно! Он никого не ждал, ни с кем не договаривался. Со службы обычно тревожили его телефонными звонками, а тут вдруг в дверь позвонили.

— Тебе кого? Ты кто такой вообще?!

Он не сразу узнал друга дочери Макса. На лестничной клетке по обыкновению не горела лампочка, а в его прихожей сгорела пару дней назад, все забывал вкрутить. Минут пять рассматривал, строго сверля бедного пацана глазами, потом шлепнул себя по бедру и воскликнул:

— Максим! Ты? Привет! Ты чего так поздно? Что-то случилось? Да ты входи, входи.

Подросток неуверенно переступил порог, потоптался, с пугливым интересом рассматривая Невзорова. Тот предстал перед другом дочери в старых спортивных штанах, растянувшихся до размеров парашюта, без майки, с всклокоченной шевелюрой, в тапках на босу ногу да еще и с вилкой в руках, с которой на пол капала сметана. Не таким всегда он видел дядю-милиционера.

— Здрасте, дядя Олег.

Максим насмешливо стрельнул в его сторону карими глазищами из-под низкой челки, тут же полез в задний карман джинсов, порылся там и протянул Невзорову измятый конверт.

— Это вам.

— Мне? А что это?

Невзоров повертел переломленный в четыре раза конверт в руках, развернул его, поднес к свету, пробивающемуся из кухни, и тут же еле удержался, чтобы не охнуть по-бабьи. В нижнем углу рукой дочери едва заметно было написано: «Папе».

— От Маши! — выдохнул он, тут же прямо в прихожей начав распечатывать конверт, потом вспомнил про Макса и предложил: — Ты проходи на кухню, там у меня пельмени. Если голоден, накладывай, угощайся.

Максим отрицательно качнул головой, переступил с ноги на ногу и, взявшись за дверную ручку, проговорил:

— Пойду я, дядя Олег. Поздно уже. Мои станут волноваться. А Машке что-нибудь передать?

— Маше? Да, конечно! Передай ей, что я купил ей в подарок на день рождения мобильный телефон. Меня не пустили к ней.

— Мы знаем, — авторитетно заявил Макс и кивнул. — А мобила — это классно! Она обрадуется. Она ждала. А то эти ей пижаму подарили, умора просто!

— А почему она мне пишет, Максим? — Невзоров помахал письмом, которое так и не решился читать при мальчике, да и не сумел бы разобрать мелкого почерка дочери в полутемной прихожей. — Разве позвонить или прийти нельзя?

— Да не пускают ее, вы че! — Карие глаза с возмущением сверкнули. — Там надзор такой, как в тюрьме! И звонки просекают. Не разрешают ей с вами того… Общаться, короче! Да вас и застать очень сложно. Я вот третий день караулю. Мать вообще ей говорит, что Машка вам не нужна. Она бы хоть завтра к вам переехала. А мать ей такой лапши на уши навешала!

Вот сука, а!!! До каких же пор эта сука будет ему жизнь ломать!!! Ему поломала, теперь за дочь взялась!!!

Дыхание перехватило, еле сдержался, чтобы не выругаться при пацане.

Машка ему не нужна! Да как такое Надьке в ее тупую голову прийти могло?! Да он хоть сейчас!.. Хоть завтра утром заберет девчонку к себе со всеми ее нехитрыми вещичками! Трудно будет, да. И одной ей часто придется засыпать, и в выходные не всегда он дома, но зато…

— Так я пойду? — Максим приоткрыл входную дверь. — Че Машке передать?

— Передай, что я ее люблю, — сиплым голосом обронил Невзоров.

И тут же поймал себя на мысли, что очень редко говорил об этом дочери. Может, и не говорил никогда, теперь уже не вспомнить. Вот Надька, зараза, и сыграла на этом. Вот и заронила сомнения в юную неокрепшую душу его Машки.

Отец у нее теперь новый, понимаешь! Он им покажет такого отца, ёпэрэсэтэ, он вот сейчас еще почитает, что ему дочка пишет, и тогда он им всем там устроит. Предприниматели хреновы!

Прочитал…

И сидел потом часа полтора недвижимо, тупо уставившись в тарелку с застывшими в сметане пельменями. Ноги просто отнялись, когда прочитал Машкино письмо, и все. И хорошо, что отнялись, а то бы точно табельное оружие в ход пустил. Наделал бы тогда дел!

Ах ты гадина, а! Что же ты над ребенком так измываешься, сука?! Кто же право тебе дал навязывать ей твоего сально-лисьемордого мужа на роль отца?! И это при нем, живом!!! Встречаться родному отцу с дочерью не разрешаешь, а чужой куском хлеба попрекает! На день рождения с ним не отпустила, селедку поганую на стол выставив, а он ведь собирался Машку в кафе дорогущее сводить! Кто же право тебе дал такое?!

Нет, все же хорошо, что ноги у него ослабли, когда в душе все рвалось и клокотало так, что Невзоров стонал время от времени. Встряхнулся, когда Валек Смирницкий позвонил. Взял трясущейся рукой трубку мобильного телефона и прохрипел:

— Але, Валентин, чего ты?

— Спишь, что ли? Чего это голос такой хрипой? — Смирницкий был под градусами точно, потому и звонил почти в полночь. — Слышь, Олег, тут такая девчонка к нам в гости подвалила! Подруга по работе моей жены. Может, заскочишь?

— Не заскочу, — оборвал его Невзоров хмуро.

— Че так?

— А вот так! Дочку завтра забираю к себе.

— Че, неужели отпускают с тобой погулять?

— Насовсем забираю, Валь. Насовсем! А нужен я с таким приплодом твоей девочке — еще вопрос.

Смирницкий погасил веселье в голосе, помолчал, потом спросил:

— Что-то случилось, Олег?

— Письмо она мне передала с дружком своим, Валя. Такое письмо, что… Хотел даже пойти и перестрелять этих падл! Спасибо ноги отнялись. — Невзоров начал укладывать локоть на стол и влетел им в тарелку с пельменями, со злостью так шибанул по ней кулаком, что сметана брызнула на стены. — Такие вот дела, Валек!

— Они что, бьют ее, Олег?!

У самого Смирницкого имелась пара пацанов. Такие оболтусы, что жена его иногда даже плакала от них. Но Валька их ни разу в жизни пальцем не тронул. Орал так, что окна дребезжали, но чтобы бить… Никогда!

— Не бьют, Валь. За это я бы их сгноил точно! Но условия такие, блин… Как у Ваньки Жукова почти.

— Может, она драматизирует, Олег. — предположил Смирницкий, привыкший не всему верить, что говорят и утверждают дети.

— До того состояния, чтобы начать драматизировать и проситься жить с отцом, которого постоянно не бывает дома, надо еще довести человека, так ведь? — И, не дослушав, что на это ответит ему друг и коллега, Невзоров закончил: — Завтра забираю девку и все тут!..

Назавтра у него ничего не получилось. Воскресное утро началось с происшествия, и его чуть свет подняли с кровати. Битый день мотался по городу, пытаясь с ребятами по горячим следам раскрыть преступление. Черта с два кого нашли. Вернулся домой ближе к вечеру злой, голодный, успев принять на голодный желудок сто пятьдесят граммов водки.

С грохотом зашвырнул в угол ботинки. Пригладил в полумраке прихожей волосы, лампочку он так и не ввернул. Пошел на кухню, открыл холодильник и поморщился. Пельмени убрать в морозилку вчера позабыл, расстроившись из-за Машки, и они теперь расползлись по деревянной доске страшными серыми медузами. Но делать было нечего, пришлось отдирать их и швырять в подоспевший кипяток, больше в холодильнике ничего не было.

Пока пельмени подходили, Невзоров сидел в любимом углу на табуретке и лениво жевал подсохший кусок хлеба, оставшийся на столе со вчерашнего вечера. Он так устал за день, что думать ни о чем не хотелось. Да и не получалось, если честно. Сдобренные водкой мысли были тяжелыми и неповоротливыми и все почему-то про сон. Даже есть расхотелось в тишине собственной квартиры.

Когда выпивали с ребятами, так хотелось чего-нибудь перекусить, что, казалось, способен скелет проглотить от той селедки, которой они наскоро закусывали. А сейчас, когда по кухне поплыл луково-чесночный аромат сварившейся начинки от пельменей, даже и не манится. Но поесть все равно было надо. Водка на голодный желудок могла ему завтра отрыгнуться острым приступом панкреатита.

Навалив себе в тарелку целую гору сварившихся «медуз», Невзоров облил их сметаной и приступил к ужину.

Машку он заберет завтра, решил он, заваливаясь после холостяцкого ужина на диван в гостиной. С утра не получится, конечно. Понедельник — какое там! А вот сразу после работы поедет за ней. Для убедительной твердости еще и ребят с собой возьмет. Чтобы, значит, на эту отвратительную бабу и ее мужика страху напустить. Может, стоит с утра еще и форму надеть? А что? Идея! Надьку-то, конечно, этим не напугаешь. А вот предпринимателя ее сального…

Кстати, а чем тот занимается? Что у него за бизнес? А то бизнесмен, бизнесмен! А чем конкретно занимается, никто так и не просветил. Может, он семечками на вокзале торгует! Или туалеты на рынках обслуживает! Чем еще может промышлять мужик, у которого баба таскает банки с супами и макаронами из столовой? Это Машка про это ему написала. При Невзорове таскала, оно понятно. Считала, что зарплата у него грошовая. А чего же при Фенечке своем? Тьфу ты, гадость какая! Придумала же имечко…

Все, решено. Завтра после работы он заберет Машку к себе. Ничего, управятся как-нибудь вдвоем. Она уже девочка взрослая, помогать ему будет. Она — ему, а он — ей. На этой благостной волне Невзоров и задремал, позабыв раздеться.

Проснулся от резкого звонка мобильного телефона, и не звонка даже, а колокольного звона. На этой мелодии у него Надька была записана. Все собирался стереть, да все откладывал. Она ему после расставания и не звонила ни разу, а тут вдруг с чего-то позвонила. И странно, что в три ночи!

— Спишь, алкаш?!

Она безошибочно угадала в его голосе алкогольные пары. Она всегда угадывала, как собака, натасканная на наркоту.

— Чего тебе? — буркнул Невзоров и тут же подул себе в ладонь, и правда пахло перегаром, оттого, наверное, что пили натощак. — Чего звонишь, делать нечего? Времени видала сколько?

— Видала, алкаш, видала, — зашипела Надька ему на ухо.

И до того явственно зазвучал ее голос, что Невзоров даже обернулся себе за спину. Показалось, что она лежит сейчас у стенки и пилит его, пилит, пилит.

— И чего тогда?

— А то! — заорала она истошно. — Она у тебя, признавайся?!

— Кто у меня?

Он помотал головой, не понимая спросонья.

Она кого имеет в виду? Неужели прознала про ту девушку, с которой собирался его познакомить Валек? Прознала и теперь собирается устроить ему на ночь сцену ревности и…

— Машка, спрашиваю, у тебя?! — снова заорала бывшая жена и тут же сорвалась на маты: — Чтобы сейчас же привез ее обратно домой, слышишь, алкашина! Чтобы сей момент!!! Иначе тебе и майорские погоны станут жать. Я тебе это обещаю!

— Заткнись, — бесцветным голосом обронил Невзоров, резко усаживаясь на диване. — Ее у меня нет! Что случилось?! Где Маша?! Ну?!

Повисла такая оглушительная тишина, которая еще ни разу в жизни его не оглушала. Невзорову казалось даже, что он слышит, как притормаживает свой бег кровь в его венах, застывая от ужаса. И волосы вполне ощутимо шевельнулись с характерным статическим потрескиванием.

— А она точно не у тебя? — дребезжащим, готовым сорваться на плач голосом проблеяла Надька. — Ты не врешь, Невзоров? Хотя ты ведь никогда не врал… Олег, где же она?!

Где она?! Где его дочь?! Его славная малышка Машка пропала?!

— Когда ты ее видела последний раз? — спросил Невзоров, все еще на что-то надеясь, на чудо какое-то или на идиотское недоразумение. — Где она была, когда ты ее видела в последний раз? Ну, Надежда! Не молчи!

— Она… — бывшая жена всхлипнула. — Она Феде помогала.

— Какому, хрен, Феде??? — заорал он не своим голосом. — Где помогала?!

— У него же бизне-ес. — Надька заревела, но тут же не удержалась, чтобы не уколоть: — Он же не привык жить за чужой счет. Он привык копейку горбом зарабатывать.

— Ага! Я понял! — Невзоров грязно выругался. — А потом подставлять под все это дело горб своей падчерицы, так, что ли?!

— Нет. Машка, она сама. Сама запросилась. Говорит, делать в каникулы нечего. И Федя обещал ей заплатить на карманные расходы. Он говорил ей всегда, что все блага надо отрабатывать.

— Мне срать, что говорит там твой Федя! Машка вернулась с поденщины или нет, я не понял!!!

Он вскочил с дивана и заметался по комнате. Он готов был прямо сейчас сорваться с места и лететь туда, где бесхлопотно жила со своим Федей его бывшая жена и где совершенно несчастной прозябала теперь его дочь. Он же читал вчера ее послание, он знает. Но срываться нельзя было. Мог натворить глупостей. А за эти глупости его запросто могли закрыть. А ему нельзя быть закрытым, черт побери все на свете! Ему теперь нужно искать свою дочь, которая, кажется…

— Она что, пропала, Надька?! Наша Машка, она пропала?! Ты это хочешь сказать?!

— П-получается, что та-ак! — сопела носом и захлебывалась слезами Надежда.

— А Федя твой что говорит? Он когда ее видел в последний раз?! Она же на него батрачила!!! — и все же не сдержался, выпалил, что вертелось на языке: — Убить тебя мало, Надька!

— Федя ее отпустил, говорит. И денег дал ей за три часа работы. Проводил до выхода из цеха и… И больше ее никто не видел. Домой она не вернулась. Олег! Олег, что делать???

— Где находится его гребаный цех, мать вашу?!

Заорал он и тут же понял, тут же решил для себя: если с Машкой беда, он убьет этих двоих на месте. И ничто его уже не остановит, и никто.

— Щас, не трынди! Я запишу! — с грохотом вывернул из пазов ящик серванта, отыскал в хламе из разноцветных катушек, ножниц, старых квитанций авторучку, затертый до дыр телефонный справочник и приказал: — Диктуй!

Надежда скороговоркой продиктовала адрес цеха, где предпринимательствовал ее новый супруг, похныкала еще немного и, не простившись, повесила трубку.

А Невзоров стоял посреди комнаты, постукивал себя по щеке трубкой мобильного и думал, думал, думал.

Куда дочь могла подеваться? Почему именно сегодня? Связано это как-то с ее посещением цеха по приготовлению полуфабрикатов, принадлежащего ее отчиму, или нет? Или связано как-то со вчерашним визитом Максима? Так, так, так…

А у него самого в разработке имеются какие-нибудь дела, за которые могут так вот зверски взять и похитить его дочь, чтобы потом его шантажировать?! Вроде нет. Ничего существенного. А сегодняшнее происшествие?

Сегодняшнее вроде посерьезнее будет, но не могли злоумышленники так резво среагировать. Он и выйти на них еще не успел. И еще вопрос — выйдет ли?! К чему им тогда светиться?

Нет, тут что-то другое!

Может, она загуляла, а?! А что?! Девчонки в ее возрасте запросто могут свихнуться с пути истинного и начать вытворять такое! Не-ет, это не про его Машку. Она не такая!

Нет, тут что-то другое! Что?!

Думать надо было быстрее, времени на долгое анализирование нет. Машку надо найти. И начинать надо…

Правильно, похвалил он себя, начинать надо с ее дружка Макса. Что-то как-то не очень естественно вчера у него глаза поблескивали. И опять-таки письмо это…

Может, что-то задумали, стервецы, на пару? Мать проучить, к примеру, чтобы не навязывала ей в отцы бог знает кого. И родного отца заодно помучить. А то отстранился от воспитания дочери, понимаешь, ни помощи от него никакой, ни поддержки.

Да, правильно. Начинать надо именно с Макса. Федя Надькин подождет. Да и не такой дурак. Не станет он причинять зла его дочери, зная, кто у той в родных отцах значится. Догадаться должен был, что Невзоров вмиг в порошок сотрет его вместе с его цехом полуфабрикатов.

Да простит его начальство, но понедельник свой Невзоров начнет несколько иначе. Ему нужно найти свою дочь! Все остальное может подождать…

Глава 7

— Ты уверена, что нам с папой не нужно приезжать? — Мать виновато помолчала, потом все же попыталась найти и в этом для себя оправдание. — Наверное, ты права. Наверное, так будет лучше. Тебе нужно побыть одной, а тут мы со своим кудахтаньем. Ты уверена, что с тобой все в порядке?..

Ну вот! Начинается! Сейчас возьмет и спросит: «Ты точно уверена, что с тобой все в порядке?» Ну, просто бразильский сериал какой-то получается с бессмысленными бесконечными диалогами, топчущимися на одной теме серии по три.

— Мама, я уверена, — твердым, как железобетон, голосом ответила Юля, рассматривая в углу гостиной свежесотканную паутинку. — Все самое страшное уже случилось. Со всем я справилась. Даже доехала без приключений. Не вижу смысла вам срываться и приезжать. К тому же ты сама говорила, что приедете на сороковой день. Так ведь?

— Да, но… — Мать все еще помнила о своем родительском долге и все никак не решалась подмять его под меркантильные интересы своего любимого ныне супруга. — Но ты там сейчас совершенно одна. После такого стресса, милая…

— Мама, уверяю тебя, со мной все в порядке. Ни о каком стрессе не идет речь. Я же говорила тебе, что совершенно ничего не чувствую. У меня вообще такое ощущение, что сейчас откроется дверь и Степа вернется со службы.

Юля оттолкнулась от диванных подушек, наклонилась, заглянула в дверной проем просторной прихожей и пристально посмотрела на входную дверь. Будто та могла и в самом деле отвориться, и Степан мог вернуться в свой дом. Знала же, что не вернется, а день за днем ждала. Даже Марии Ивановне по привычке велела готовить на двоих к обеду и ужину.

— Милая, давай я позвоню тете Соне, и она подыщет тебе хорошего психоаналитика.

— Мама! Прекрати! Меньше всего я хотела бы теперь общаться с тетей Соней! Вот кто точно станет кудахтать…

— Но у тебя совершенно нет никого рядом. Ни подруг, ни друзей. И я далеко.

Мать вдруг всхлипнула, удивив Юлю неимоверно. Слезы мать проливала — по ее представлениям — лишь в самом раннем детстве, когда еще писать ходила в подгузники.

— Мне никого не нужно, — соврала она, хотя подруга или друг ей сейчас точно не помешали бы. — Я справлюсь.

— Точно?!

— Да, точно. Все, мам, пока. Мне в дверь звонят.

И снова соврала. Никого не было да и быть не могло. Мария Ивановна открывала обычно своим ключом. Степана теперь не было. Больше их никогда и никто не посещал.

Юля прошлась по комнатам. Чисто, в меру прохладно — хвала дорогому кондиционеру, — уютно. Только тихо так, что в ушах звенит.

Да, друг или подруга ей бы теперь уж точно не помешали. Даже стало жаль, что пришлось после скоропалительных похорон расстаться с Тамарой. Та оказалась таким молодцом! Все хлопоты взвалила на себя, бегала по поселку в поисках читалок, попов, что-то покупала, какие-то рубашки, костюмы, хотя и не нужны они были вовсе. Надевать было не на кого, Степана она опознала лишь по плавкам и татуировке на рваном левом предплечье.

Все равно Тамара покупала одежду, считая, что от обычая отступать нельзя. Потом готовила еду, собирала на поминки толпу из отдыхающих и хозяев съемных домов. Все сделала честь по чести, как говорится. И проводила Юлю тоже очень тепло. Сварила яиц ей в дорогу, курицу, налила бутылку холодного чая, будто всего этого нельзя было купить в дороге. Чудная…

— Юленька! — снова позвонила мать минут через пять. — Я позабыла у тебя спросить, а ты всех поставила в известность, что Степан погиб?

— Кого ты имеешь в виду, мама? — Юля как раз торчала возле зеркала, пытаясь отыскать в своем лице хоть какие-то следы, хоть какой-то отпечаток горя, и не находила.

— Ну, на службу ему сообщила? В ЖЭК там, я не знаю. В паспортный стол, милицию, наверное, нужно тоже. К нотариусу тоже обязательно нужно, детка. Понимаю, как тебя могут коробить мои слова, но…

— Мама, я везде уже побывала. И даже у нотариуса. — Юля хладнокровно ухмыльнулась своему зеркальному отражению. — Он затребовал кучу справок и выписок, так что я наняла адвоката, чтобы он со всем этим разбирался.

— Смотри, не нарвись на афериста!

— Ну что ты, мама. Я воспользуюсь услугами юриста, с которым работал Степан. У него же был свой юрист.

— А что там с его бизнесом, милая? Тебе ведь и там доля должна причитаться!

— Мама, остановись! — Юля закатила глаза, перестав сразу видеть себя — обнаглевшую от собственной бесчувственности — в зеркале. — Этим тоже займется юрист Степана. Он очень приличный молодой человек.

— Да?! — Мать загадочно хмыкнула, моментально, видимо, соединив ее с юристом в пару. Юля не ошиблась, потому что она тут же спросила: — Он холостой?

— Мама! Я не смотрела его паспорт над предмет отметок о его семейном положении! Я с ним просто познакомилась и все!

— Ну, ладно, ладно, не сердись. — Мать вздохнула. — Время, оно все расставит по своим местам. Кстати, а как ты с ним познакомилась, милая?

— Он пришел к нам… ко мне домой. Ему был нужен Степан, вот и… разговорились.

— Он, видимо, в шоке?

— Да уж не обрадовался, у них там со Степаном что-то не решено было. Я не вникала.

Юля не стала рассказывать матери, что адвокат и не спешил посвящать ее в дела, заставившие его навестить их дом. А она ведь задавала ему этот вопрос. От ответа он увильнул и достаточно долго и бестактно расспрашивал ее об обстоятельствах гибели Степана. Нет, пару раз он извинился. И даже сказал, что он не любопытства ради, а для дела. И улыбался при этом так виновато, что Юля закрыла глаза на его бестактность. Надо, значит, надо, решила она. А если уж совершенно быть честной, то до адвоката с его делами ей совершенно не было никакого дела. Пришел, ушел, какая разница?

Александру Вострикову — именно так он представился, сунув ей в руки удостоверение, — на вид было не больше тридцати лет. И столкнись она с ним случайно на улице, ни за что не признала бы в нем адвоката. И уж тем более никогда бы не доверила ему ведение собственных дел. Слишком уж он выглядел несолидно.

Торчащий на макушке вихор жестких даже на вид русых волос. Бегающие светло-серые глаза. Постоянная привычка облизывать тонкие губы. Неряшливая манера одеваться.

Нет, ну какому солидному адвокату придет в голову надеть светлые носки и черные ботинки? Не в тон же рубашке он их подбирал, тем более что рубашка была в светло-коричневую с черным клетку. И уж не под пиджак точно — пиджак был полосатым (!).

Странно, что такой педант в одежде, как Степан, доверился парню с таким странным вкусом. Хотя это ведь никак не могло характеризовать Вострикова с деловой стороны, не так ли? Вот пришел, побеспокоился, что Степан давно не звонит и не объявляется. Ее с какой-то стати принялся допрашивать. Знаток, видимо…

— Ладно, детка, пусть действительно адвокат займется ведением всех твоих дел. Самой тебе точно не потянуть. Там столько мороки с этими бумагами.

Мать через минуту попрощалась, а Юля оторвалась, наконец, от зеркала и поплелась на кухню. Мария Ивановна сегодня что-то очень долго стряпала, распуская по всей квартире такие шлейфы ароматов, что даже у Юли немного заворочался аппетит, хотя она твердо была уверена, что лишилась всех чувств одновременно в день гибели Степана.

На плите стоял глубокий сотейник, полный говядины в винном соусе. Вот чем так пахло неподражаемо, понятно. Рядом с сотейником в тефлоновой форме запеченная в сметане картошка. В высоком салатнике радовали глаз аккуратно выложенные листья салата, ломти помидоров, перца, дольки огурцов, и что-то еще туда было покромсано, что-то очень нежного редкого изумрудного цвета. Юля не стала ковыряться и пробовать на вкус, наверняка бесподобно.

Глянула на часы — оставалось минут пятнадцать до встречи с Востриковым. Он — настырный — сегодня снова грозился ее навестить, все по тому же важному делу, которое не озвучил в первый раз. Пообедать она в одиночестве не успеет. Придется угощать Александра, что делать.

Пришел вовремя. Немного причесался перед визитом к ней. Вихор торчал, но был чуть пореже. Сменил носки на черные. Черные брюки на светлые. Рубашку — на футболку с длинным рукавом, пиджаком пренебрег вовсе. В руках у него по-прежнему болтался тощий потрепанный портфельчик, зато из натуральной кожи.

— Здравствуйте, — чуть склонил он голову.

— Добрый день, проходите. — Юля чуть отошла в сторону, пропуская делового гостя. — Обедать со мной будете?

— Не откажусь, — очень охотно согласился Александр и тут же ткнул коленом портфельчик. — То, что я вам сообщу, вас ошарашит, Юлия. Может быть, сначала дело, а потом уже обед?

— Как сочтете нужным, — равнодушно пожала она плечами и повела гостя в гостиную, усадила его в кресло, сама села напротив. — Итак? Что вы имеете мне сообщить?

Кажется, он смутился. Заерзал, заерзал, без конца замком на портфеле щелкает. Нет, неубедительно он как-то выглядел. Неубедительно.

— Вам известно, что этой весной ваш муж застраховал свою жизнь? — произнес почти шепотом Александр Востриков и вытер пот со лба ладошкой. — На очень крупную сумму!

— Степа?! Застраховал свою жизнь?! А… а разве у нас такое бывает?!

— В каком смысле? — Востриков вытянул шею.

— Ну, я думала всегда, что это только за границей такое возможно. Там как-то все это давно отработано. Сама видела в кино: собирается комиссия, которая решает, может ли страховая компания пойти на подобный риск или нет с тем или другим человеком? Есть ведь знаете какие экстремалы!

— Ваш муж был разве из таких? — Востриков недоверчиво скривил тонкогубый рот. — Он был очень солидным, вполне приличным человеком. Конечно, работала комиссия, прежде чем позволить ему застраховать себя на пятьсот тысяч долларов и…

— На сколько??? На пятьсот тысяч долларов??? Да вы что!!! Такого быть не может! Это какая-то шутка с его стороны. И… — и Юля недоверчиво глянула на адвоката. — Разве в нашем государстве это практикуется: страховать свою жизнь на такую крупную сумму?! Никогда не слышала.

— Практика последних лет показала, что и это возможно. К тому же подобная страховка у господина Миронкина уже была. Он страховал свою жизнь от несчастных случаев пару лет назад, правда, на куда более скромную сумму. Теперь вот что-то подвигло его поступить так, а не иначе. Может, интуиция, как считаете?

Он глянул на нее как-то противно, Юля моментально внутренне подобралась.

На что это он, собственно, намекает? Куда клонит? Он что, обвиняет ее? Да как он…

— Я не знаю ни о каких мотивациях, уважаемый господин адвокат, — вспомнила она о своем учительском тоне. — И интуиция у моего мужа вряд ли была обострена, иначе он не полез бы в море в том самом месте, где обычно швартуется катер. И про страховку я ничего не знала! Ни прежде не знала, ни теперь! А вы?.. Вы откуда узнали?

— Странный вопрос вы задаете адвокату своего мужа.

Тонкие губы Вострикова расползлись, надо думать, в улыбке. Но глаза подернулись таким холодом, что Юля поежилась.

— У меня имеется документ, подтверждающий мои слова. — Востриков порылся в портфеле и протянул ей страховой полис. — Изучайте!

Юля рассеянно листала, пыталась вчитываться, но весь смысл перекрывали цифры, выписанные и прописью тоже, то и дело выпрыгивающие из текста, будто стая чертей из табакерки.

Пятьсот тысяч долларов! Это же…

Это же немыслимо! Это ужасно как много! Куда можно подевать такие деньги? Как ими распоряжаться? Степан вообще каким местом думал, когда страховал свою жизнь на такую сумму? За одно оформление наверняка выложил столько, сколько им за год было не потратить. К чему все это? Хотел обеспечить ей безбедное существование в случае собственной кончины? Так она и так не бедная.

И вообще вся эта история со страховкой очень ей не нравилась. Веяло от нее какой-то фальшью, хоть убей. Будто кино кто теперь снимал с ее участием, положив в основу избитый банальный сюжет.

В таких фильмах всегда в финале вырисовывалось что-то нехорошее: либо жена убила мужа, узнав о страховке или уговорив его застраховаться. Либо он все это подстроил специально, чтобы избежать разорения, уйти от налогов, от преследования бандитов — тут могли быть варианты.

У них-то со Степой все было не так! То есть она его не убивала стопроцентно. А он не мог инсценировать собственную смерть, потому что:

а) у него не было проблем ни со средствами, ни с бандитами, ни с налоговыми органами;

б) она самолично видела его растерзанные останки и даже опознала их.

Почему тогда ей так не нравится история с неожиданно всплывшей страховкой на пятьсот тысяч долларов? Что в ней ее коробит?

— Послушайте, а почему вы задаете мне такие двусмысленные вопросы да еще таким тоном? — прочтя страховой полис, спросила Юля. — Знаете, как-то это звучит оскорбительно.

— Понимаю. И задаю их умышленно, — кивнул Востриков и зачем-то снова забрал у нее бумаги, втиснув их в свой портфель.

— Да? И в чем же заключается ваш умысел?

— В том, что вам теперь придется неоднократно отвечать на такие же или подобные вопросы.

— Да? С какой стати?

— С такой, что вам придется отстаивать свои интересы в страховой компании. Не без моей помощи, конечно же. Я не брошу вас, так и знайте.

— Вот спасибо. — Юля ехидно ухмыльнулась, про себя подумав, что размер вознаграждения за такое «меценатство» с его стороны должен быть более чем солидным. — Так что и кому мне придется доказывать, господин Востриков?

То, что он рассказывал ей потом в течение получаса с приведением примеров из его личной практики, заставило ее по-настоящему волноваться.

Оказывается, не так-то просто будет получить причитающиеся ей деньги. И даже если она на них не очень-то рассчитывала и претендовала, ей придется отвечать на вопросы многочисленной комиссии. На руках иметь много, очень много справок. И непременную выписку из милицейского протокола, подтверждающую смерть Степана от несчастного случая.

— О, господи! — простонала Юля, когда Востриков перестал перечислять. — Выписку-то им зачем?!

— Как зачем? — изумился Александр. — А вдруг они решат, что это вы по злому меркантильному умыслу убили своего мужа! Они должны быть уверены…

— Но я его не убивала!!! Меня даже рядом не было в момент его гибели!

— Милиция это подтвердит? — снова превратился во въедливого чиновника ее «помощник».

— Конечно! Конечно, подтвердит! Неужели вы думаете, что меня бы отпустили домой, если бы подозревали в чем-то?!

— А, в таком захолустье, о котором вы мне рассказали, даже десять ножевых ранений сочтут за несчастный случай. Лишь бы побыстрее завязать тесемки на папке с делом. Ну, что же, ну, что же… Если милиция подтвердит, это все упрощает. Сбором необходимых документов я займусь сам. Но вот в страховую компанию вам придется все же сходить. И как можно быстрее. Затягивать с этим делом никак нельзя.

— А обязательно?!

Юля снова поежилась. Ей вполне хватило любопытствующих взглядов в военкомате и жэке, куда она ходила для того, чтобы снять Степана с регистрационного учета. И охали, как полагается, и ахали. И испытующе ее рассматривали, переглядываясь друг с другом не без осуждения. Вдова, а глаза не заплаканы. Черного платка даже не надела. Юля еле-еле выдержала всю эту канитель.

А теперь еще и страховая компания! Здесь одним осуждением не отделаешься. Здесь еще начнут допрашивать, вынимать жилы и подозревать. Будто она могла и впрямь убить своего мужа ради денег.

Тьфу, гадкая какая история получается. Гадкая, дешевая, киношная история. Она таких пересмотрела за свою жизнь десятка полтора.

— А никак мне нельзя избежать визита в эту компанию, Александр?

— То есть вы не хотите туда идти?! — Его светло-серые глаза растерянно забегали по комнате. — Но как же так?! Это же в ваших, прежде всего, интересах! И…

— И прямо нет никакого выхода и выбора?!

Есть, есть, это она сразу поняла, потому как он вздохнул обреченно.

— Выбор всегда есть, только уместен ли он в данной ситуации, не знаю. — Востриков помялся с минуту. — Вы можете нотариально оформить на меня доверенность… То есть полностью передоверить мне ведение всех своих дел, но…

— Но что вас смущает, не пойму?

Конечно, она готова! Готова прямо сейчас тащить этого юриста к нотариусу и доверить, передоверить, поручить и перепоручить всю эту противную возню с оформлением и возможным допросом.

— Э, нет, — Востриков помахал указательным пальцем, возражая. — Перед комиссией вам все же придется предстать, но… Но я буду рядом с вами. Буду контролировать ваши ответы, так что вместе мы с вами преодолеем любые препятствия.

И снова киношным фарсом пахнуло на нее от его энтузиазма. Прямо наваждение какое-то. Прямо увидела себя с ним со стороны. Такая сладкая парочка — жена, убившая мужа ради страховки. И молодой адвокат, перебравшийся к ней в кровать после смерти супруга.

Тьфу, гадость какая! Все же с головой у нее действительно проблемы начались. Горевать не может, а в мыслях ее несет бог знает куда.

— Так что, идем обедать?

Востриков широко улыбнулся, тут же превратившись в довольно симпатичного малого, без намеренной казенной чопорности и подозрительной въедливости.

А что! Они, может, и подружатся, вдруг мелькнуло в ее голове. Она же не станет остаток своей жизни вдовствовать. Тем более что у ее Степана какая-то Вика имелась в загашнике. Почему бы и ей не заиметь роман с адвокатом, которому она решила довериться и передовериться полностью?

Семейный адвокат — это все же лучше, чем случайный человек с улицы. Кто знает, что от него можно ждать. А Востриков станет помогать в ее нелегкой одинокой жизни, тем более что она совершенно не приспособлена.

Юля даже предположить для себя не могла, что помощь Вострикова будет ей необходима уже сегодняшним вечером. Но и он оказался не всесильным. И растерянно проговорил в телефонную трубку:

— Я… Я никогда не имел дела с бандитами, Юлия! Я даже не имею представления, о чем… О каких долгах чести вообще идет речь!

Он не имел, а вот тот хрипой парень, что позвонил ей ближе к десяти вечера, имел вполне конкретные претензии. О чем скороговоркой и поведал. А потом повторил еще пару раз, потому что Юля не «въезжала». Это он так выразился. А когда она наконец «въехала», то он снова повторил свои претензии и подкрепил их такими угрозами, что Юля, закончив разговор, даже тумбочку из-под зеркала подволокла к входной двери, подпирая ее. Настолько ей сделалось страшно.

— Частями тебя резать станем, девочка, — хрипел, надрываясь, незнакомец. — Твой фраер сдох, а должок за ним остался. Причем должен он остался таким людям, с которыми тебе лучше не ссориться. Просекаешь?

Она молча кивала. А он, будто видел, тут же хвалил:

— Вот и умница, что просекаешь. Сроку тебе даем две недели.

— Я не успею! — всего лишь раз перебила она его. — Я не успею собрать такие деньги!

Шутка ли — Степан задолжал какому-то вору в законе пять «лямов». Пока Юля «въезжала», что такое «лямы», хрипой оговаривал сроки.

Со сроками была просто беда. С «лямами» было не лучше. Их у нее просто-напросто не было! Даже половины этой суммы, даже одной трети! У Степана наверняка что-то имелось, и доля в бизнесе тоже, но ведь должно было пройти время, прежде чем она вступит в права наследования. А тут две недели и хоть умри!

На ее сберкнижке было что-то около восьмисот тысяч рублей. Она считала, что это немало, но…

Тут счет шел на миллионы!!! Пускай речь шла о рублях, но ведь миллионы!!!

— Он совершенно сошел с ума!!! — пожаловалась Юля своему отражению в зеркале. — Сначала наделал долгов. Потом застраховался. Тут же погиб. Нет, что хочешь, но здесь что-то не так! С кем бы поговорить? У кого бы узнать?!

Узнавать она решила начать прямо следующим утром, собравшись вновь посетить то место, где зарабатывал ее покойный Степан деньги на их безбедное житие.

А куда еще было идти? В банк? Так нельзя пока без соответствующей бумаги, заверенной нотариусом. А бумаги такой у нее еще не было. Да и господин Востриков пока не внес никакой ясности относительно имеющихся у Степана счетов. Видимо, осторожничал. Тоже чего-то выжидал.

Решила пойти на фирму. Пусть сочтут ее алчной, пусть косятся и шепчутся, что могла бы и приличия соблюсти, и выждать какое-то время, не являться за деньгами, не успев как следует оплакать мужа. Разве объяснишь, что она и не плакала вовсе. И горя вдовства своего не осознала, и что вообще все происшедшее с ней воспринимает как что-то нереальное и постороннее, не затрагивающее ее лично.

Пускай шепчутся, решила. И утром пошла, надев костюмчик потемнее.

Шептались, и еще как. У Юли просто волосы на затылке зашевелились от свистящего шелеста у нее за спиной. Сначала на лестничном пролете возле лифтов все разом смолкли, уставившись на нее кто с любопытством, кто с удивлением, а потом зашептались, зашептались.

Потом в приемной мужа секретарша вытаращилась, как окунь мороженый, и принялась кивать совершенно глупо, хотя Юле и не требовалось никаких ее кивательных согласий. Она всего-то спросила, где и когда она смогла бы переговорить с партнером своего супруга.

— А я… я не знаю, Юлия… Простите, совершенно выскочило из головы, как ваше отчество. — Натали скорчила виноватую улыбку.

— Натали, мы, кажется, раньше обходились без него, не так ли? — Юля кивнула на дверь кабинета, за которой раньше работал ее супруг. — Его место уже занято?

— Н-нет… Пока нет. Пока в этом нет необходимости.

Как-то странно это прозвучало, мелькнуло у Юли тут же в голове. Будто Степан мог вернуться или… или его отсутствие ничего здесь не изменило. Все будто бы продолжало идти своим чередом и без него.

Она даже попыталась оскорбиться за покойного супруга, но вышло плохо. Всему виной, видимо, был тот самый ее душевный недуг, умертвивший все ее чувства разом.

— А что так? Справляетесь и без Степана? — все же не удержалась она от язвительного вопроса. — Или в память о нем не желаете осквернять его место?

— Ой, ну при чем тут это?! — Натали всплеснула руками, как огромная рыбина яркими плавниками, — рукава ее блузки переливались стеклярусом, и снова уставилась на нее неестественно вытаращенными глазами. — Нам всем, конечно, очень его жалко, но после того…

— Но после чего? — поторопила ее Юля, которой вдруг сделалось скучно слушать ее вздорный лепет.

Ну что в самом деле несет, а! Неужели ее не учили говорить четко и слаженно, без всякого словесного мусора, который не несет никакой совершенно информации!

— Но что, Натали?

— Но мы сократили бизнес! Разве вы не знали?

— Что? Что сократили?

— Да все! Объемы поставок сократились вдвое, многие контракты пришлось пересматривать, а это снова потеря средств. Неустойки там и все такое, штат уменьшили до непотребного, да и в зарплате мы теперь…

Натали глянула на нее со странной какой-то укоризной, будто пыталась упрекнуть ее в чем-то. Юля не понимала в чем и продолжала смотреть на секретаршу своего покойного мужа с требовательной настороженностью, решив дождаться ясности.

Натали все же что-то проняло, и она пробормотала:

— Нам не велено об этом упоминать, табу, понимаете, Юля, наложено на эту тему. И фамилия господина Миронкина, уж простите, сродни ругательству теперь.

— С чего так?

— С того, что он, — Натали вытянула шею в сторону двери генерального, прислушалась, никаких подозрительных звуков не обнаружила и зашептала с преувеличенным надломом, так Юле показалось, во всяком случае: — Он выдернул из бизнеса свой капитал, понимаете!

— Нет, — Юля замотала головой, хотя, кажется, начала понемногу прозревать. — Объясните, Натали, пожалуйста. И не тряситесь вы так, нас никто не слышит.

— Он выдернул из бизнеса свой капитал в самое не подходящее для нас время. Без предупреждения! Просто явился одним прекрасным утром на службу и заявил, что решил уйти из компании. Что у него есть идеи более серьезные, что ему надоело партнерство и все такое… Наш в панику! Столько контрактов летело псу под хвост, простите. — Натали снова взмахнула руками, заставив стеклярус на ее рукавах заискриться так, что у Юли в глазах зарябило. — А что было делать! Все изначально строилось на доверительной основе. Никто никогда не помышлял подставить другого таким вот варварским способом. И никакими жесткими договорными обязательствами эта сторона вопроса не была скреплена. Кажется даже, все было оформлено на господина Миронкина! Вот ведь что болтают! Может, вранье, не знаю. Дружили и дружили…

О том, что Степан дружил со своим партнером, Юля не знала и даже не догадывалась. Она даже не знала точно: один у него был партнер или несколько. И даже не предполагала о его доле в этом довольно-таки крупном бизнесе. Оказывается, что ровно половина, а может, и больше! Секретарша, что она знает!

Но даже если половина, то это же…

Это же солидный капитал! Куда он подевался?! Куда он мог подеваться после того, как был выдернут ее супругом из бизнеса, черт побери?! И почему ей звонят какие-то урки и требуют возврата долга?! Ее Степа что же — заплатить не мог?!

— Может, не мог, а может, и не желал, — пожал плечами полчаса спустя его бывший партнер и друг, как оказалось. — Он вообще вел себя последние полгода более чем странно. Вы ничего такого не замечали за ним, Юленька?

Нет, она точно ничего такого не замечала. С ней он был таким же, как и всегда: заботливым, нежным, спокойным, ровным. Она и предположить не могла, что у Степана, помимо дома, может быть какая-то другая жизнь. Бизнес — это работа. Все, что кроме него, должно было быть связано только с ней, а оказалось…

А оказалось, что он праздновал дни рождения всех членов семьи своего партнера, бывал у них за городом на даче и даже помогал его дочери с уроками. Они часто вместе ужинали в ресторанах, почти всегда вместе обедали. И никто не видел в этом ничего странного, кроме одного — того, что неработающая жена Степана никогда не желала составить им компанию.

— Я не знала, клянусь вам!

Юля вдавила голову в плечи. Ей было очень неловко. Так неловко, что впервые со дня смерти Степана захотелось заплакать.

Как он мог?! Как мог что-то решать за нее? И не что-то, а все, черт побери!

— Он всегда говорил, что вам либо некогда, либо вы не желаете составлять нам компанию, либо у вас какие-то другие интересы. — Брошенный Степаном партнер вяло пожал плечами, поглядывая на нее со скукой. — А имеет ли это все теперь значение, Юлия? Что это может теперь изменить?

— Ничего, но все же!

Ей не хотелось, черт побери, чтобы о ней думали именно так, а не иначе. И она с удовольствием бы поехала и за город к ним на дачу. И покрутилась бы возле мангала, подслушивая мужские разговоры не для чего-нибудь, а просто так. И стол бы помогла накрыть его жене под липами, щебеча с ней о чем-нибудь своем, женском.

Почему?! Почему Степан оставил ее за бортом своей жизни?! Почему не допускал в нее?!

— Я не знаю. — Бывший партнер ее мужа с раздражением вдавил окурок в переполненную пепельницу. — Я всегда думал, что знаю его. Доверял…

— А это правда, что он оставил вас без средств? — перебила его Юля.

— Слава богу, нет! Хоть на это у него хватило порядочности, — фыркнул тот со злостью. — Все поделили поровну, но все равно мне пришлось очень туго. Я уговаривал его, умолял буквально. Понимаете, он выдернул деньги не в то время, хотя… Хотя в нашем деле говорить о какой бы то ни было своевременности очень трудно. Бизнес… Он же требует постоянных вливаний. Да… Степа, Степа… Кто мог подумать, что все так плачевно закончится. Но вы теперь весьма обеспеченная вдова, Юля. Тех денег, что забрал из дела Степан, вполне хватит…

— Простите, что перебиваю, но я не имею ни малейшего представления, о каких деньгах речь! Мало того, оказывается, он остался должен каким-то странным людям! Что его могло с ними связывать, как думаете?

— Не думаю и думать не желаю. Мы никогда с криминалом дела не имели. А с кем связался Степан, покинув нас, не знаю.

Он замолчал, продолжая ее рассматривать со смесью жалости и неприязни. Оно и понятно, она все же была женой Миронкина. И кто знал, не была ли она с ним одной сатаной, как утверждала народная мудрость.

— Вы простите меня, — вдруг выпалила Юля, сама не зная, с какой стати просит у него прощения. — Я совсем ничего не знала, поверьте.

Он ей не верил! Опустил взгляд в стол, начав катать по столу простой карандаш со сломанным стержнем.

— Это так… Это все так ужасно… Так неожиданно!

— Да будет вам, Юля! — вдруг воскликнул он, коротко и зло хохотнув. — Как можно не знать, я не понимаю! Надо быть совершенно слепой тогда! Он ведь изменял вам! Вы и этого не знали? И не догадывались?

— Н-не догадывалась, — зажмурившись от стыда, Юля замотала головой.

Ей было стыдно за себя — незрячую, очень стыдно.

Всем вокруг все было понятно и ясно. А она — идиотка — упивалась своим безмятежным счастьем и считала, что так оно и должно быть. И что муж ее, работая порой по двадцать часов в сутки, так и должен работать. И что не желает ее посвящать в свои проблемы, и что не рассказывает ни о чем только из желания оградить ее от ненужной суеты.

— Женщина не может не догадываться, что у нее появилась соперница. И не одна причем, — качнул головой бывший партнер Степана. — Я вам не верю. Все меняется, когда появляется кто-то третий. Разве не так?

— Может быть, но… — она будто оправдывалась перед ним за что-то, хотя оправдываться ей было не в чем. — Но ничего же не изменилось. Он так же утром уходил, вечером возвращался. Так же ложился в постель со мной. Так же… Ну, вы понимаете. Все было, как всегда. Правда, на море, на отдыхе…

— Что на отдыхе?

— Соседка по комнате неоднократно слышала, как Степан разговаривал с какой-то Викусей.

— С Викусей? — он подумал, чуть выпятив нижнюю губу, потом покачал головой. — Не слышал ни о какой Викусе. Не смотрите на меня так. Точно не слышал! Я примерный семьянин, знаете ли. И такими штучками, как ваш Степан, не занимаюсь и не занимался.

— Под штучками вы, видимо, подразумеваете женщин. А с кем-нибудь из его женщин вы были знакомы? Мне хотелось бы…

— Извините, Юлия.

Бывший партнер Степана резко поднялся с места, уронив сломанный карандаш на пол. Проводил его падение взглядом, но поднимать не стал. Он теперь выразительно смотрел на дверь, за которой ей, надо полагать, надлежало скрыться.

В приемной Юля тут же нарвалась на красноречивый взгляд Натали. Барышня ее приревновала к своему боссу, несомненно. Тонкие крылья носика трепетали, руки нервически теребили бумаги на столе, комкая их и путая между собой.

— Как прошла встреча, Юлия? — не выдержала Натали, выстрелив ей в спину вопросом, когда она уже одной ногой стояла за пределами приемной.

— Встреча? Да так… — Юля пожала плечами.

— Узнали что-нибудь?

— Да, кое в чем меня просветили.

— И в чем же, если не секрет?

Какая настырная была у ее покойного мужа секретарша, оказывается! Или боялась чего-то? Боялась, что ее босс вдруг проговорился и выдал ее секрет? Секрет отношений, на которые Степа оказался горазд.

— Скажите, Натали, — Юля вновь вернулась к ее столу, оперлась о него кулачками и вперила взгляд той в переносицу. — А вы тоже спали с моим мужем?

— Что?! — Ресницы у Натали взлетели неестественно высоко, и у нее с неожиданным облегчением вырвалось: — Ой, да ну что вы! Я с ним не спала, как можно! К тому же он предпочитал женщин другого плана.

— И какого же?

Ох, как она надеялась, что Натали вдруг скажет, что Степан всем на свете женщинам предпочитал свою жену! Как ждала, что та развеет все ее сомнения и перечеркнет грубые намеки бывшего партнера на его неверность. Ведь была же она с ним счастлива! Еще как была!

Чуда не случилось. И Натали, снова по-птичьи взмахнув руками, проговорила с брезгливой гримаской:

— Господин Миронкин предпочитал простушек. Болтали, уж извините, что я вам об этом говорю, но вы сами захотели откровенности… Так вот, болтали, что он даже был замечен с продажными женщинами.

— Вы хотите сказать, что он снимал проституток? — на всякий случай уточнила Юля.

— Да, вроде. Но это могли быть и сплетни, сами понимаете.

— Понимаю…

Ничего она не понимала, конечно. На это у нее еще будет время — на понимание, на осознание. Сейчас ей необходимо было как можно больше собрать информации о своем покойном муже, оплакивать которого была не в состоянии.

— Но девки его были все сплошь дешевки! — закончила Натали на неожиданно злобной ноте. — Вульгарно разукрашенные дешевки!

— Скажите, Натали, а женщины по имени Вика не было среди этих, как вы выражаетесь, дешевок?

— Вики? Не знаю я! Я же не могла быть знакома с дамами такого сорта. — Она расправила лопатки, выпячивая аккуратную грудь под сверкающей стеклярусом блузкой.

— И все же! Может, кто-то звонил и просил соединить, приходил к нему сюда. Натали, пожалуйста, вспомните.

Да знала она, знала! Ей и напрягаться особо не нужно было. Все читалось по лицу, как по распахнутой книге. Только ломалась с чего-то, дергая плечиками, и взгляд свой уводила в сторону.

— Натали! Понимаете, я осталась нищей! — немного приврала Юля, забыв на время о страховке и решив надавить на жалость, вызвав в секретарше чисто бабье сочувствие. — Все, что он забрал из бизнеса, куда-то бесследно исчезло! И…

— И вы полагаете, что он мог все деньги подарить своей любовнице?! — ахнула Натали с азартом и даже через стол к ней потянулась. — Это правда?!

— Конечно, правда! Мне даже бандиты какие-то начали звонить и требовать возврата долга! Я ни сном ни духом…

— Бандиты?! — перебила ее Натали, сложив руки-крылья на груди, и повторила снова: — Бандиты… Слушайте, Юля, может, чаю?

— Можно и чаю, только ведь это участи моей не облегчит, — подумала и добавила: — И памяти вашей не освежит.

— Как знать. Как знать.

Натали хихикнула, подорвалась с места и принялась хлопотать с чайником. Кажется, она даже не дождалась, пока тот вскипит. С грохотом поставила перед Юлей одну из чашек, опустилась на свое место. Подперла подбородок ухоженными пальчиками и мечтательно произнесла:

— Да-а-а, Степан был ходок. Еще тот ходок, знаете! Был бы он жив, я бы ни в жизни не говорила с вами, Юля, на такую тему. Но коли так все сложилось… Бандиты! Кто бы мог подумать о нем такое, с виду и не скажешь…

— Натали! — позвала Юля, решив приструнить ее мастерство лить воду по любому поводу. — Ближе к теме, пожалуйста.

— Ах, ну да. — встрепенулась она. — Так кто конкретно вас интересует из его женщин, Юля?

— А вы всех знали? И сколько же их было?!

Так, изумляться она, кажется, не разучилась, уже хорошо.

Сначала покойному ныне супругу удалось ее удивить своей блажью со страховкой, теперь вот еще и это. Неплохие симптомы, кстати. Значит, не все чувства атрофировались, не все придавила страшная беда. Что ждет ее дальше? Может, сподобится еще и разрыдаться на его могиле, как знать?

— Всех я могла и не знать, что вы, — Натали махнула на нее рукой. — Но троих знала точно. Приходили сюда после работы. После того, как весь основной персонал рассасывался. Он меня после их прихода отпускал, а с ними в кабинете развлекался.

— В кабинете?! Чего же так-то уж?

— Так ведь скуп был до безобразия, Юля. Разве вы не знали об этом? — Она совершенно искренне удивилась. — На гостиницу деньги нужны. К тому же огласка гарантирована. А тут все шито-крыто. Я ни гу-гу. Он… — Натали уважительно покосилась на дверь единственного оставшегося босса. — Он тоже — могила. Выболтать некому. Диван бесплатный. Да и угощение за счет представительских. Все просто и безопасно!

— Скажите, а может, была все же среди них Вика?

— Вики точно не было, — не задумавшись и на секунду, выпалила Натали. — Была Настя с толстыми коленками. Потом Светка — продавщица из магазина «Силуэт» в паре кварталов отсюда. Ничего, красотка. Правда, красилась очень вызывающе. Еще Ларочка была. Такая стерва матерая, ужас просто! Все мне фужеры в нос совала, пятна на них по ее разумению были какие-то, а у самой, прости господи, шея грязная.

Так, затошнило ее, тоже неплохо. Юля несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула. Живет! Она точно живет, пропади все пропадом!

— А как же Вика? — в который раз повторила она свой вопрос, отдышавшись и понемногу справившись с тошнотой. — Понимаете, Натали, когда мы были на море, он все время говорил по телефону с какой-то Викусей.

— Нет, не знаю, — чуть подумав, тряхнула та выбеленной челкой. — Наверное, это уже после его ухода отсюда. Прошло сколько времени ведь! Мог и с бандитами связаться, сами же говорите. И с этой девушкой. Я не знаю. Вам бы с его пассиями поговорить, может, кто и знает ее. Настя, насколько мне известно, долго его преследовала. И даже, болтают, следила за ним. Может, она?

— А как ее найти?

Боже! О чем она говорит, о чем думает? Зачем ей это все?! Искать бывших любовниц, допрашивать их. Копаться в грязном до безобразия белье своего мужа, которого и в живых-то уже нет!

Так, стоп, одернула себя тут же Юля.

Его девки и ее брезгливое к ним отношение тут совершенно ни при чем. И говорить с ними ей надобно вовсе не для того, чтобы растормошить провалившуюся непонятно куда ревность. Не станет в ней уж точно ничего корчиться и извиваться от боли. Пропало все куда-то!

Встреча необходима для пользы дела. Ей на пятки наступают бандиты? Наступают. Сроку ей дали две недели для возврата каких-то странных долгов? Да!

А возвращать ей их нечем, хотя Степа и обналичил свой капитал, задействованный в бизнесе. Куда он подевал такие деньги? Хороший вопрос, но ответа на него у нее не было. И ни у кого из их общих знакомых тоже. Может, в самом деле его бывшим пассиям что-то известно? Хотя бы о Вике этой. И не у нее ли деньги, на которые Юля вправе рассчитывать и за счет которых могла бы погасить долги?

— Про Настю не знаю ничего. Ларка вроде на Кольцевой работает.

— Кем?

— Ну, вы, Юля, вообще! — Натали снова выкатила глазищи. — Кем можно работать на дороге? Проституткой, конечно же!

— Понятно, — скуксилась Юля. На Кольцевой она, конечно, никого искать не станет. — А что со Светланой?

— Продавщица в магазине «Силуэт». По-моему, до сих пор там работает. Попытайте счастья. Может, что и сообщит. Хотя вряд ли. Представляете картину: деньги Миронкин отдал ей, и она вам их добровольно возвращает! Вы себе такое представляете, Юля? Я лично нет. Но все равно попытайте счастья. Она вроде ничего, хотя и красится вульгарно…

Светлана оказалась и в самом деле ничего. Улыбчивая, приветливая, правда, до тех пор, пока Юля не представилась ей.

— И что дальше? — Взгляд ее голубых глаз моментально заволокло туманом, а ярко накрашенный рот скупо сжался. — Что вы хотите от меня? Раскаяния? Не дождетесь! С мужем со своим разбирайтесь. Я тут при чем!

И она отошла к огромному зеркалу, возле которого крутились стайкой покупательницы.

Говорить Светлана больше не желала, это было ясно. Юля поскучнела. Затея глупая была изначально. Натали была права: пассии мужа не станут каяться ни в прелюбодеянии, ни в присвоении денег, если такое действо вообще имело место быть. Зачем пришла?

Она побродила среди манекенов, длинных рядов вешалок, пару штук выдернула с нанизанными на них платьями. Дождалась, пока возле зеркала никого, кроме продавщицы Светланы, не останется, и подошла.

— Как думаете, что из этого мне подойдет? — Юля потрясла платьями.

— Ни то ни другое, — недружелюбно отозвалась Светлана, едва взглянув. — Оба платья слишком темные для вашего цвета кожи и волос. Не ваш фасон к тому же. И цвет… Вам явно нужно что-то посветлее.

— Не могу сейчас себе позволить, — Юля вроде как задумчиво рассматривала себя, подкладывая под подбородок то одну вешалку с платьем, то вторую, — траур, знаете ли, не позволяет.

— Да? И по ком же скорбите? — в голубых глазах Светланы зажглось любопытство.

— Вдова я, Светлана. Более десяти дней уже, как вдова.

Юля печально вздохнула, никакой печали не ощущая вовсе. Раздражалась тому, что ей приходится общаться с бывшими любовницами своего мужа, чтобы разузнать хоть что-то. Еще больше раздражалась тем, что не заниматься этим не могла и не имела права, получив в наследство странные долги. Но вот печалиться…

Нет, по-прежнему не могла.

— Да иди ты!

Светлана приоткрыла рот, часто-часто заморгав, потом выдернула у Юли обе вешалки, швырнула их на руки другому продавцу, подхватила Юлю под руку и, порекомендовав ей топать следом, потащила ее в бытовку.

В крохотной комнатке без окна, с диваном, утлым письменным столиком в углу и парой разномастных стульев она толкнула Юлю к дивану, сама села на стул. Достала из нижнего ящика пачку сигарет, прикурила, выпустила огромное облако дыма и через минуту потребовала:

— Ну, рассказывай!

— О чем?

— О том, как наш с тобой красавчик допрыгался! — Светлана фыркнула, глянув на нее, как на больную. — Наверняка ведь не своей смертью умер? Так?

— Так, — осторожно поддакнула Юля, решила, что для коммуникабельности тоже стоит закурить и потянулась к пачке. — Такие, как он, своей смертью не умирают.

— Во-во! — потыкала в ее сторону пальцем Светлана. — Это точно! Уж прости меня, но такой козлища был твой мужик!.. Водил нас к себе в офис по очереди, прикинь! А потом домой к тебе возвращался! Такая сволочь…

Юля так и не поняла, сволочью Степан был потому, что всегда потом возвращался к ней, или что водил их в офис, или что по очереди. Уточнять не стала, осторожно затягиваясь. Сигареты были очень крепкими, и от их дыма неприятно саднило горло.

— И хоть бы раз в ресторан пригласил! Жлоб несчастный! — Светлана живописно плюнула себе под ноги. — Тебе хоть что перепадало, Юль? Не выкатывай глазищи, он говорил о тебе часто, потому и знаю, как тебя зовут. Не тайна за семью печатями, не думай. Перепадало?

— Да уж перепало так, что врагу не пожелаешь, — переняв ее манеру, пожаловалась Юля. — Он умер, а мне теперь урки какие-то звонят и денег требуют, будто бы Степан им задолжал.

— Брехня какая! — оскалилась Светлана очень неприятной улыбкой. — Степка к ним на пушечный выстрел не подходил. Брезговал! Я ему много раз говорила, что, мол, пусти бабки через криминал, такой навар будет. Есть кое-какие завязки, но он категорически — нет, и все.

— Наверное, нашелся кто-то, кто сумел его убедить, — поддела ее Юля. — С чего бы тогда им мне звонить, так ведь?

Повисла тишина. Юле даже стало казаться, что она слышит, как с легким потрескиванием тлеет в руках ее бывшей соперницы сигарета.

— Да ну! — Светлана выпятила ярко накрашенную нижнюю губу и помотала недоверчиво головой. — Кто же его мог убедить? Ларка, что ли? Так та за сотню баксов станет со сводным хором, и Степка знал об этом. Отпадает стопроцентно. Настя?.. Эта толстопятая себе на уме, конечно, но… Да он вообще никого никогда не слушал, Юль, о чем ты говоришь, не пойму! Да Настя она и от криминала далека. Библиотекарем работает, насколько мне известно.

О, господи! Юля едва не расхохоталась. Сдержалась лишь по причине того, что обязана была скорбеть. Ну, надо как ее муженька перекашивало, а! Продавщицы, библиотекари, проститутки! Кем же была Вика, интересно?

— Вика? Какая Вика? — Светлана замерла с занесенной к губам сигаретой. — Кто такая, почему не знаю?

— А вы вообще всех его женщин знали, Светлана?

— Ну да. Всех, кого он больше пяти раз к себе в кабинет на диван водил. До пяти — это так, пустяк. А больше пяти — это уже привычкой пахло, я и настораживалась. Потом забила. Надоело, если честно. Жадный, денег не дает. А ко мне тут клиент один подвалил, я и откачнулась от Степки. Что он мне? Мне за него замуж не выходить. Я не Настя. Это у той дуры библиотечной трухой все мозги забиты. Все о чувствах мечтала. Подозреваю, даже мечтала тебя потеснить. А мне…

— А как ее найти?

— Настюху, что ли?

— Да, ее.

— Так в библиотеке она работает на пятнадцатом микрорайоне. Я специально туда ездила, на нее смотреть. Я к ней, а она потом сюда в магазин. Умора просто!

Уморительного в сложившейся ситуации Юле виделось мало. От всего, что она узнала, можно было свихнуться. В ее бывшем очаровательном, милом счастье обнаружились вдруг такие огромные прорехи, что не захочешь, да задашься вопросом: может, Степан каким-то образом зомбировал ее, а? Может, действовал как-то гипнотически, что она ничего ровным счетом не замечала? Ведь сколь же их у него было: Светлан, Ларис, Насть, Викусь? Много! Очень много! А она ничего не замечала и ни разу даже не попыталась его подозревать. Считала, что не было повода. А поводов-то было, что конь напахал.

И почему?! Почему ему понадобилось так много женщин, и женщин именно такого плана?!

Светлана была хороша, но чрезмерно вульгарна. Ларису не видела, но одно упоминание о том, что она «работала» на объездной дороге, говорило о многом. Оставалось взглянуть на Настю.

До пятнадцатого микрорайона Юля поехала на такси, бросив машину прямо возле магазина «Силуэт». Села за руль и поняла, что не сможет даже тронуться, не говоря о том, чтобы ехать. Руки тряслись, в ногах чудовищная слабость, да и перед глазами все расплывалось, будто она смотрела на летний ливень за оконное стекло. Даже подумала, что плачет. Провела по глазам, сухие. Выбило, выбило все же из колеи неожиданное ее прозрение.

Библиотека, в которой работала любовница ее покойного неверного супруга, располагалась в Доме культуры, оставленном на разграбление вандалами еще в прошлом столетии. Странно, что она вообще там уцелела. Центральный вход в Дом культуры был забит досками крест-накрест. Три рамы в окнах первого этажа отсутствовали: то ли растащили, как и лестничные перила со скамейками во дворе, то ли просто сгнили. Вход нашелся с торца здания. Скромная вывеска под куцым навесом, ни единой ступеньки перед дверью, и чтобы войти в библиотеку, пришлось очень высоко задирать ногу. Сразу за дверью был огромный зал, заставленный стеллажами. Хлипкая перегородка, за которой горбилась теперь полная молодая женщина в платье с крупными ромашками.

— Здравствуйте, — тихо обронила Юля, подойдя вплотную к перегородке.

Плечи у женщины странным образом съежились, а голова опустилась еще ниже.

— Я могу увидеть Настю?

— А зачем она вам? — Рука библиотекарши с простенькой шариковой авторучкой замерла над формуляром, глаз она по-прежнему не поднимала на вошедшую.

— Нужно поговорить.

— О чем? — упрямилась библиотекарша, не желая вносить ясности.

— Об одном нашем с ней общем знакомом. — Юля догадливо ухмыльнулась. — Вы ведь и есть Настя, видимо?

Полные плечи качнулись, голова медленно начала подниматься. Последовал глубочайший вздох:

— Допустим, я Настя, и что? Вы уверены, что вам нужна именно та Настя, которую вы ищете?

— Если вы имели половую связь с моим покойным ныне супругом — Миронкиным Степаном, то вы… Что с вами?!

Мучнистая бледность, моментально выползшая на полные щеки библиотекарши, Юлю перепугала не на шутку. Не приведи бог, барышня упадет в обморок, что ей тогда с ней делать прикажете? Тут даже телефона не наблюдается. И до ближайшей остановки автобусной метров триста. Стоянки такси вообще нет. А мобильник остался в машине возле «Силуэта», вместе с зарядным устройством. Как поставила на зарядку, выехав из дома, так он там и остался.

— Вы сказали — покойный??? — со сдавленным всхлипом выдавила, наконец, из себя Настя, хватаясь за край стола, видимо, тоже перепугалась, что упадет. — Степан он… Он что, умер?!

— Умер, умер, — с мстительной улыбкой подтвердила Юля, будто речь шла вовсе не о ее муже, которого она похоронила и по правилам всех приличий должна была оплакивать. — А вы и не знали? Хотя конечно! Он же не мог вам сообщить о собственной кончине.

— Ах, прекратите! — совершенно как тургеневская барышня, воскликнула Настя и руки живописно так заломила, оторвав их, наконец, от обшарпанной столешницы. — Как вы можете?!

— А вы? — ехидненько так поинтересовалась Юля и уточнила: — А вы как можете, уважаемая? Заводить роман с женатым мужчиной и…

— Он собирался с вами разводиться, — голос у библиотекарши неожиданно окреп, и в движениях рук появилось что-то резкое, совсем не женственное. — Вы разве об этом не знали?

— Представьте себе, нет. Для меня вообще в последнее время очень многое явилось новостью, — как можно миролюбивее ответила Юля.

Ссориться с Настей не входило в ее планы. Более того, она надеялась на нее. Надеялась, что барышня хоть что-то знает и сможет помочь ей в поисках Вики, с которой ее Степан оставался на связи буквально до последнего своего вздоха. А та, в свою очередь, возможно, прольет свет на многое… если захочет, конечно же.

Вся ее затея была авантюрой чистой воды, и Юля понимала это прекрасно. Не стоило и ввязываться, но просто сидеть и ждать чего-то — страшной мести неизвестных бандитов, к примеру, — было не совсем разумно. Надо было делать хоть что-то!

— Он не любил вас, Юля! — вдруг выпалила Настя после непродолжительной паузы, в течение которой нервно раскручивала и закручивала шариковую авторучку. — Неужели вы этого не понимали?

— Нет.

— И не знали, что он вам изменяет?! — полное лицо Насти заалело.

— Нет. Даже более того, не знала, что он собирается умереть так страшно и нелепо, — язвить вот не стоило, а не получалось. — И не знала, что у него имелся целый гарем. И вы были в его составе. Я ничего не знала, Настя!

— Теперь знаете?

— Ну… да.

— Легче стало?

— Нет.

Хотя ей и тяжело особо не было. Первые несколько минут обволокло неожиданной слабостью, а потом ничего, даже способность острить не утратила. Брезгливость еще донимала и к Степану покойному, и к его женщинам.

— Вот видите! — назидательно воскликнула Настя. — Зачем же тогда вы здесь? Ну, узнали обо мне и узнали, приезжать-то зачем было?

— Затем, что я не узнала пока еще об одной его женщине, Настя. А узнать очень хочется. И не столько хочется, сколько необходимо. После смерти Степана обнаружились неожиданные долги. Причем должен он остался таким людям, о знакомстве с которыми я и не знала. Потом обнаружилась пропажа личных средств в весьма крупных размерах.

Средства могли, конечно, обнаружиться на Степкиных лицевых счетах, о которых его адвокат пока не заикнулся, но интригу внести в их напряженную беседу стоило.

Как и ожидалось, Настя насторожилась. Спина распрямилась, напряглась, глаза сощурились, уставившись на Юлю. Пальцы перестали теребить шариковую авторучку. Застыли растопыренными, как над рояльными клавишами.

— У него ведь был кто-то еще, Настя?

— Допустим, — осторожно согласилась библиотекарша, и ее мучнистую бледность чуть тронул легкий румянец.

— Вика… Викуся… Вы ничего не слышали об этой женщине?

— С какой стати мне о ней слышать? — сердито перебила она Юлю. — Кто она вообще такая, чтобы я о ней слышала и знала?

— Мне кажется, он любил ее и только ее, — решила разыграть свой последний козырь обманутая жена. — На отдыхе перед самой его гибелью он говорил только с ней. Очень часто и подолгу говорил.

— Он говорил с ней даже при вас?! — Округлившиеся глаза Насти сделались совершенно несчастными. — Как он мог?! Это же… Это же бесчеловечно так поступать с людьми! Вика… Вика, снова Вика… Эта маленькая чернявая дрянь! Она… Она все испортила, понимаете!!! У нас со Степаном все было так серьезно. Он собирался разводиться с вами, он же не любил вас никогда, а со мной… Те другие девки не имели для него никакого значения. Это было лишь мимолетным увлечением. По-настоящему он любил только меня! И говорил мне об этом, уж простите за откровенность. И тут вдруг Вика!..

— Кто она такая? — спросила Юля, пропустив мимо ушей оскорбительное утверждение соперницы.

— Приезжая! — выплюнула Настя презрительно. — Откуда-то из стран ближнего зарубежья. Снимает конуру на набережной, в старом полуразвалившемся доме. Ей там в спину все соседи плюют, настолько она отвратительна! Мусор выносит раз в неделю, представляете! А белье на балконе вывешивает раз в пять дней. Чистюля тоже! Могу представить, что у нее в комнате!

— А откуда вам все это известно, Настя? — поинтересовалась Юля с понимающей ухмылкой. — Вы следили за ними?

Крупные ладони с грохотом опустились на обшарпанный стол, и Анастасия начала медленно подниматься со скрипучего стула. Она поднималась во весь свой немалый рост медленно и угрожающе, так, наверное, встает на задние лапы обиженная медведица. Лицо ее при этом так густо налилось кровью, что Юля всерьез перепугалась, что со щек библиотекарши может брызнуть на нее.

— Да, я следила, а что?! Вам-то что?! Вы же сидели глупой курицей и ждали, верили и ждали! А я не верила, я любила, я мучилась от его измен. А знаете все почему?

— Что — почему?

Юля даже попятилась к двери, Настя была тяжеловатой для их поединка, случись он вдруг.

— Почему вы ничего не чувствовали? — повторила она свой вопрос и тут же начала отвечать, чеканя словом: — Да потому что вы не понимали его! Потому что не любили его! Никогда не понимали и не любили! А когда нет чувств, разве можно о чем-то догадаться? Нет! Вы всегда считали себя красавицей и не знали, что Степану они не нужны — красавицы.

— А кто же ему был нужен? — Насте удалось уколоть ее немного и пробудить неподдельный интерес. — Кто же ему был нужен, Настя? Вы?

— Не кто, а что! Ему не нужны были конкретные люди, женщины в данном случае. Ему нужно было обожание! Слепое обожание, поклонение, вот! Он впитывал его, как губка. Он не хотел завоевывать, невзирая на общепринятое утверждение. Он хотел быть завоеванным. И с такими, как я… С такими у него это получалось великолепно. Особенно со мной, — ноги у нее подломились, она со стоном опустилась на стул, взгромоздила локти на столешницу, уронила голову на руки и заплакала. — Степа… Он… Он любил меня, а не Вику! Эта дрянь влезла между нами, она… Она его погубила. Она хотела от жизни много и сразу. Все мечтала о красивой жизни! Она…

— Настя, как мне ее найти?

Настя перестала всхлипывать, глянув на Юлю зареванными глазами с явным недоумением. Пожевала полными губами, поиграла плечами, вытерла щеки тыльной стороной крупной ладони и спросила:

— А зачем вам она? Думаете, деньги у нее отобрать? Бесполезный номер! То, что однажды попало к ней в руки, вернуть уже невозможно. Виктория — хищница! Неужели вы до сих пор этого не поняли? Она же… Она же отняла у вас мужа, Юлия!!!

Допустим, мужа у нее отнимали они все сообща. И разрешения по этому поводу у нее не спрашивали, и каяться не собирались. И каждая веровала в то, что была любима.

— Мужа у меня отнял несчастный случай, Настя.

— Ах, оставьте! — Снова последовал всплеск руками, присущий кисейным барышням. — Его забрали у вас много раньше, но только не я и не Светка с Ларкой, а эта маленькая дрянь! Она… Как же я ее ненавижу! Она! Только она перешла нам всем дорогу! А знаете, Юля, я скажу вам, где она живет! Пусть это будет маленькой местью с моей стороны. С какой такой стати я должна ее покрывать? Записывайте.

Юля растерянно порылась в своей сумке. Не было там ни авторучки, ни книжки записной, привыкла всю информацию вносить в телефон, а он остался в машине. Виновато улыбнулась Насте. Та тут же укорила:

— Ну вот, а в сыщика играть собрались. Все же должно быть на карандаше, разве детективов не читаете?

— Да нет, не читаю.

— А как же тогда собрались восстанавливать справедливость? Следить за этой мелкой сучкой мало. На нее нужно собрать гору компромата, прежде чем к ногтю прижать. А, да как хотите… — Она выдернула из стопки библиотечных формуляров крохотный листок, быстро собрала развинченную авторучку, начертала на ней адрес и протянула его Юле. — Вот… Только будьте осторожнее с ней. Она очень опасный человек. Очень!

Поблагодарив, Юля кивком попрощалась и пошла к выходу. Но Настя, которая сидела теперь отвернувшись от нее, неожиданно проговорила в спину:

— Знаете, Юля, у меня такое чувство…

— Какое?

Спросила лишь из вежливости. Все же Настя поговорила с ней, снабдила адресом неведомой Виктории, хотя запросто могла откреститься как от романа с ее покойным мужем, так и от того, что знает Вику и ее домашний адрес.

— Такое чувство, что он… Что он все еще жив. Нет ощущения потери. Странно, да?.. А вы? Вы что ощущаете, Юля?

— Я? — она пожала плечами. — Ничего, кроме пустоты.

Глава 8

Он нашел свою Машку, хвала небесам! Нашел и вычислил, но не сразу, пришлось в понедельник поколесить по городу, а потом и за его пределами.

Вот черти полосатые что удумали, а! Решили спрятаться от родителей на даче. Вернее, не от родителей, а от Надьки с ее Фенечкой. Максу от родителей прятаться не пришлось. Они уехали на море, оставив его на попечение двоюродной тетки. Неразумный ход, по мнению Невзорова, но кто его спросил!

Тетка работала в крупной компании сотовой связи и пропадала на работе с восьми утра до восьми вечера. Приходила домой после работы и посещения супермаркетов, попадающихся на пути домой, едва живая. Созванивалась с племянником либо по домашнему, либо по мобильному телефону. Брала с того честное слово, что все у него в порядке, что он не голодает и не связался с наркоманами, и падала замертво на кровать.

— А что вы хотели?! — совершенно искренне возмутилась она, когда Невзоров попытался ей указать на пробелы в воспитательном надзоре. — Чтобы я ему ночной горшок грела? Или колыбельную на ночь пела? Так он взрослый мальчик, вполне адекватный. В конце концов, его родители в курсе, и у них нет никаких претензий ко мне.

О том, что адекватный мальчик укрывает у себя на даче беглянку, Невзоров рассказывать двоюродной тетке Макса не стал. Спугни голубчиков, уйдут в такое глубокое подполье, что не отыщет никто, и он в том числе. А так: отыскал, взял на контроль и даже ухитрился поговорить с Максом.

Тот перепугался поначалу, когда Невзоров сцапал его возле мусорных бачков в дачном поселке, долго слушал, не перебивая. А потом даже осмелел и возмущенно вскинулся:

— А что они, блин, ее достают?

— Кто — они? — уточнил Невзоров со вздохом, хотя понял сразу, о ком речь.

— Да мать ее со всей ее новой родней! То работать она должна, то не просить ничего, то с вами вон не разрешают встречаться. Вы бы забрали ее, что ли, дядя Олег, к себе.

— Не все так просто, Максим. — Невзоров отвел взгляд. — Мать при разводе всегда пользуется преимущественным правом.

— Да, но до того времени, когда ребенку исполнится двенадцать лет. А потом он сам выбирает, с кем ему жить. Разве не так?

А Невзоров-то и не знал, что так может быть. Стыдно признаться, не знал. То ли некогда было узнавать, то ли принял все случившееся с покорностью, которая его вполне устраивала.

Ну, ушла Надька от него и ушла, в этом даже были свои плюсы. Забрала с собой дочку, а разве бывает по-другому? Всегда вроде дети с матерью оставались. И тут вдруг желторотый пацан его по семейному праву просвещает. Стыдно, товарищ майор. Очень стыдно.

— Это кто же тебе сказал, что так можно? — попытался он изобразить удивление.

— Мать сказала, когда на юг уезжала. Она специально с юристом консультировалась и сказала, что так сейчас можно. До двенадцати лет — суд решает. А после — сам ребенок выбирает. А Машка, какой же она ребенок? Она уже взрослая!

— Вот-вот, — снова вспомнил Невзоров о причине своего ревнивого беспокойства. — И она уже взрослая. И ты не малыш. Смотри у меня, понял?

— А что я-то!

Макс опустил глаза на мусорный пакет, которым колотил сейчас по коленкам.

Вот достал его мент, так достал! Сначала перепугал, вынырнув из-за мусорных баков, как привидение. Потом за шиворот трепал, как щенка какого-нибудь. Теперь вот все намеками да намеками про моральную чистоту их с Машкой отношений. Мог бы и напрямую сказать, он же не маленький, все понимает. Нет, крутит все вокруг да около, мнется. Потом сразу к угрозам перешел, будто Макс дурак совсем круглый и не понимает, что до Машки ему дотрагиваться нельзя. И даже не потому, что отца ее боится. А потому, что Машка оказалась такой пугливой, такой стеснительной. Он даже не ожидал, если честно. Раньше все как-то по-другому было. На трубах когда в парке сидели и первый раз пробовали курить, она даже к нему на коленки взбиралась. И руки под его курткой грела, дыша в шею горячо и прерывисто. А теперь…

Вчера, например, даже на диван ему рядом с собой не разрешила сесть, когда они диск поставили посмотреть «про это…». Потом вдруг обозвала его дураком с чего-то и ушла в свою спальню, объяснив, что ей совсем не интересно смотреть на голые жопы. Он один тоже смотреть не стал и потом остаток вечера промучился от сознания вины, правда, непонятно за что. Вместе же решили этот диск посмотреть. Чего она психанула-то, непонятно?

— Короче, Максим, давай с тобой договоримся. — Невзоров снова ухватил парня за худощавое плечо. — Я стану каждый день ближе к вечеру приезжать сюда. Встречаться будем возле этих контейнеров.

— А почему здесь?

— А потому, что отсюда ваш дом не виден. И потом твой уход с мусорным пакетом без подозрений будет объяснять твое отсутствие. Просекаешь?

Максим с тяжелым сердцем кивнул, мысленно послав Машкиного отца ко всем чертям. Вот послали ему силы небесные наказание на голову, лучше бы он с родичами на юг уехал, чем терпеть такое испытание. С одной стороны, пугливая Машка, с другой — ее свирепый папаша. Отдохнул и расслабился, называется!

— Я буду привозить вам продукты. И буду выслушивать твой полный отчет о проведенном дне. Что делали, что ели, пили и так далее. Если надумаешь меня надурить, сам знаешь, что будет.

— А что будет? — с вызовом воскликнул подросток, готовый вот-вот пустить в ход свои кулаки.

Не будь дядя Олег Машкиным отцом, давно бы уже двинул тому по зубам и убежал, если бы получилось. Но все равно бы ударил, так тот его достал.

— Я тебе… — Невзоров, у которого просто зубы сводило от желания надавать этому наглецу по заднице, схватил Макса за грудки. — Я из тебя душу вытрясу! А Машку на цепь посажу под материным надзором. Ты спроси у нее на досуге, прикалывает ее такая перспектива?

Макс задергался в сильных мужских руках. Вырвался бы точно, не мешай ему мусорный пакет. Да и пакет тоже можно было бросить, беда — там две банки из-под пива таились в груде картофельных очисток. Пронюхай про них мент, хана им тогда с Машкой. Прямо сей момент отсюда поволок бы их под конвоем.

Его к тетке на цепь, а это застрелиться проще — заучит и запилит. Чего доброго заставит Достоевского читать!

Машку к матери отправит. А она туда не хочет. Если раньше Машка как-то еще мирилась и на что-то еще уповала, то после того, как не обнаружила никакого компромата на Фенечку и после бегства из дома, надеяться ей стало не на что. Труба будет по полной программе.

— Все в его цехе полуфабрикатов чисто, Макс, — со вздохом оповестила она, поработав там несколько часов. — Комар носа не подточит. Продукты все свежие. Свинина, говядина, птица. Никаких собак, кошек и голубей! Технологи в белых халатах порхают. Все лицензии и сертификаты чертовы на месте и в порядке. Шантажировать его нечем, так вот…

Вот и решила она тогда сбежать, чтобы мать попереживала и задумалась, почему это дочери ее вдруг с ней плохо стало. Чтобы отец запереживал наконец и решился забрать дочь к себе.

А отец, блин, вместо того, чтобы свою дочь поскорее домой забрать, решил спустить все дело на тормозах. Будто его вполне устраивает, что Машка из дома сбежала. Чудной какой-то! Будто и не отец вовсе. А может…

Может, в том хитрость какая-то милицейская имелась? Может, он специально их на даче вдвоем оставляет, чтобы потом в суде тете Наде предъявить претензии по поводу плохого надзора за ребенком? Черт их семейку разберет!

— Да понял я, дядя Олег. — Макс выдернул из цепких пальцев свою рубашку и отошел на безопасное расстояние, поспешив спрятать мусорный мешок за спину. — Все будет нормально. Мы ничего такого… Утром завтракаем, потом обедаем, ужинаем. Машка вкусно готовит, между прочим. И вас бы кормила.

— Разберемся, — хмыкнул Невзоров, которому вдруг очень захотелось посмотреть, чего такого прячет этот умник от него за спину. — В общем, ты меня понял. Завтра в начале восьмого я жду тебя здесь же. Машка, что же, совсем на улицу не выходит?

— Почему? Выходит. Вечером, когда темнеть начинает. Мы с ней костер жжем, картошку печем, чай кипятим. Нормально все, не переживайте.

Конечно, он переживал. И еще как переживал. И понимал, что поступает неправильно, оставляя подростков в дачном поселке без присмотра. По родительскому своему праву он должен был прочитать им полуторачасовую лекцию о вреде подобного самоуправства. А потом отвести дочь к матери, а Макса к тетке, но…

Но Невзоров за свою практику насмотрелся на такие фортели со стороны юных оболтусов, что всерьез опасался тайного бунта с их стороны. Ну, отведет он Машку к матери сегодня, а завтра что? А завтра она чего доброго в каком-нибудь подвале осядет. Да и, если честно, очень ему хотелось заставить Надьку побеситься. Она отобрала у него дочь? Запретила им видеться? Не пустила на день рождения? Так получай же, гадина! Помучайся…

— Ладно, Максим, остаешься за старшего тут. Тут вообще как, не опасно в вашем поселке?

Невзоров спросил просто так, чтобы проверить парня на искренность. Он уже все разузнал, если честно. Переговорил с охранником. Посмотрел на кнопку экстренного вызова под стеклом. Проехался по всем четырем улицам, пересекаемым тремя переулками. Заехал на пункт «Скорой помощи», в магазин, на почтовое отделение. Подготовился, короче, прежде чем верить кому-то на слово. Макс не обманул.

— У нас тут очень тихо. Поселок пусть не элитный, но вполне соответствует, — пожал парень плечами.

Чему конкретно соответствует поселок, Невзоров уточнять не стал.

— Я не раз здесь ночевать оставался один.

Здесь он соврал. Ночевать одному ему не приходилось. Все время вместе с братом. Один он оставался лишь в городе за металлической подъездной дверью с домофоном. На даче — никогда.

— Смотрите у меня! — Невзоров поднес крепко сжатый кулак под самый подбородок Максу. — Не посмотрю, что ты несовершеннолетний.

— Да понял я уже, дядя Олег! Ну, чего вы!

— Да, и еще. — Невзоров выразительно глянул на пакет, который Макс старательно прятал от его глаз. — Чтобы никакого пива и тоников. Убью!

— Ага, — поспешно закивал подросток, едва не икнув от испуга.

Вот это глаз! Рентген как будто. И как он про пиво узнал?! Ведь старательно с Машкой зарывали эти банки в картофельные очистки, все равно рассмотрел.

— И Марии ни слова обо мне, — опять предупредил осторожный отец. — Не было меня здесь, и ничего я про вас не знаю. Кстати, как долго вы тут собираетесь укрываться?

— Недели две, не больше.

— А что будет через две недели?

— Родители с юга приедут.

Макс вздохнул, мысленно представив, что могут сделать с ним его родители, узнай они о его проделках.

— Понятно… — Невзоров помолчал, подумал, потом сказал: — За две недели, думаю, я сумею решить проблему ее переезда ко мне.

— Да ну! — подросток просиял. — В самом деле? Без понтов?!

— Так… Ты говори, да не заговаривайся, умник! — он улыбнулся и тут же поспешил подтвердить: — Без понтов, без понтов, не переживай. Заберу я ее к себе. Только чтобы вы у меня здесь…

Домой Олег возвращался с тяжелым сердцем.

«И чего пошел на поводу у пацанвы, спрашивается? Отобьются окончательно, тогда уж их ни в какие руки не взять» — это так его родительская сущность томилась и ворочалась ноющей болью в сердце.

И тут же ему возмущенно вторило его мужское и человеческое достоинство: «А чего, собственно, Надька на себя берет? Кто ей дал право единовластно распоряжаться судьбой их общей дочери? Общей!»

Спорил, спорил сам с собой всю дорогу. Доспорился до такого, что голова разболелась. Оставил машину во дворе, прошелся пешком до пивного ларька на углу, взял большую кружку пива и только было пригубил, как из кармана штанов раздался оглушительный колокольный звон.

Надька звонила! Как всегда, мымра, вовремя!

Сейчас начнет ныть, орать, причитать и материться. А у него и без того в башке ноет. Пивка ведь только хотел попить.

— Все глыкаешь?! — зашипела Надька с присвистом. — Дочь пропала, а ты пиво хлебаешь?!

Невзоров невольно глянул себе за спину. Никто не слышит, как его отчитывает бывшая жена? И как это она ухитряется безошибочно угадать всякий раз, что именно он делает или собирается сделать? Чутье, как у рыси, мать бы ее!..

— Чего хочешь, Надежда?

Невзоров вздохнул, закатив глаза, один звук ее голоса вызвал у него новый приступ головной боли. Как же он смог прожить с ней так долго? Как его хватило?

— Ты ее нашел?! Ты нашел мою дочь?! — шипение бывшей жены разбавилось слезой. — Или пиво лакаешь, пока она…

— Прекрати ныть, Надя. Прекрати ныть и оскорблять меня, или я повешу трубку, — очень тихо, чтобы его не услышали мужики на соседней скамейке, с угрозой проговорил Невзоров.

— Ты нашел ее? — уже чуть тише спросила бывшая жена. — Где моя дочь?!

— Не твоя, а наша, во-первых. А во-вторых… Во-вторых, все под контролем.

— Это ты о чем? — она моментально напряглась, и слезы в ее голосе как не бывало. Тут же завизжала: — Это ты??? Ты ее выкрал???

— Нет.

— А почему тогда ты так уверен? Уверен, что с ней все в порядке? Ты ведь об этом мне хотел сказать? Не молчи, Олег! Мне же больно, я же мать!!!

— А я отец, Надя. И мне тоже больно. Больно, когда меня не пускают на порог к своему ребенку в день его рождения. Больно, когда этого ребенка прячут от меня…

— И теперь ты решил спрятать ее от меня, так? — перебила его Надежда с понимающим хмыканьем. — А ты хоть понимаешь, чем тебе это может грозить?

— Ой, вот только не надо, хорошо? — Невзоров с сожалением посмотрел на кружку с пивом в своей руке, расслабиться, судя по всему, не удастся. — Не надо мне грозить. Я ведь тоже могу начать именно с этого, так ведь? Кажется, наш новый муж занимается предпринимательством, так?

— Что ты этим хочешь сказать? — нажим в ее противном голосе чуть ослабел.

— То, что я при желании могу создать ему множество проблем. И ему станет некогда заниматься бизнесом, отбиваясь от множества инспекций, начиная с пожарных, заканчивая санэпиднадзором.

Ему неприятно было говорить об этом, неприятно угрожать, намекая на свое положение. И он никогда не опустился бы до такого, не ткни Надежда его в самое больное.

— У него там все в порядке, — не очень уверенно попыталась она возразить.

— Да ну! — вспомнил он интонацию Макса. — Так уж и все?!

— Все.

— Ладно, Надь. Не маленькая, сама понимаешь, что можно найти при желании и какие проблемы создать. Работала в столовой, сталкивалась с проверками. При любых стерильных условиях есть нарушения. Или нет?

Она замолчала. А у Невзорова тут же огнем заполыхали уши. Не иначе бывшая супруга полощет его теперь про себя самыми последними словами. Он не торопил ее. Пусть свыкнется с мыслью, что не всегда о него можно вытирать ноги. Он ведь тоже что-то может… когда захочет.

— Ладно, скотина, — с усталым вздохом проговорила она. — Твоя взяла. Скажи хоть, с ней все в порядке?

— Да, с ней все хорошо, — ответил он с уверенностью, совершенно такой не обладая. — Не дави на меня, поняла? Ни на меня, ни на Машку. Да, и еще…

— Что еще? — буркнула она в обычной своей сварливой манере.

— Если дочь захочет после своего возвращения от подруги жить со мной, так оно и будет.

Сказал, как в ледяную прорубь прыгнул. Понимал, что от того, как сейчас ответит ему его бывшая, зависело, по какой кривой начнут развиваться их дальнейшие отношения.

Могло пойти все тихо-мирно, а могло вступить и в новую стадию. А это уже зона боевых действий. С судами, судебными приставами, предписаниями, протоколами и прочим. А готов ли он к тому?

— Олег, ты сам не понимаешь, о чем говоришь, — вполне по-человечески, будто и не она это сейчас была, проговорила Надежда. — А если ты вот женишься, что будет с нашей девочкой?

— А что с ней будет? Не понимаю!

— Это же вечно чужой человек с ней рядом!

— А сейчас разве не так все обстоит? — Его взорвало, он с грохотом вернул кружку с пивом на прилавок ларька и пошел обратно к дому, плотно прижимая телефон к уху. — Сейчас с ней рядом не чужой человек, так, что ли?! Ты нашла себе какого-то проходимца, торгующего потрохами…

— Полуфабрикатами! — возмутилась Надежда, совестливо засопев, что случалось с ней раза два за их совместную жизнь, когда он ловил ее на откровенных подлостях.

— Пусть так! Но он же ей совершенно чужой! И он, а не я — родной ее отец — диктует ей, как жить!

— А если твоя баба начнет ей диктовать, что тогда?

— Не будет никакой чужой бабы, Надь. Не будет.

И он отключил телефон, так сильно расстроившись, что впервые пожалел об их разводе. Обошел свою машину, едва ее заметив. Вошел в подъезд и снова для себя уже повторил:

— Не будет никакой бабы рядом с нами… Никакой!

Он тогда и в самом деле верил в это. Верил, что ни одна женщина в мире не способна была затмить его острой потребности находиться рядом с дочерью. Даже пожалел, что не вытащил Машку сегодня из дачного домика и не притащил силой к себе. Сели бы они с дочкой на кухне…

Нет, лучше бы на балкон вышли с огромными чашками, наполненными до краев горячим, крепким чаем. Блюдо с сухарями с маком пристроили бы на подоконник. Машка любила сухари с маком. Любила макать их в чашку и дожидаться, пока они станут мягкими, как мокрая вата. И стали бы они вдвоем пить чай, смотреть с балкона на людей, болтать о чем-нибудь, строить какие-нибудь не вполне осуществимые планы.

Надо было, надо было притащить ее домой. А то наделают там дел с этим Максом. Что же, интересно, он прятал в своем мусорном мешке? Неужели пивные банки? Ох, узнает, ноги выдернет паршивцу. С таких-то лет пивом упиваться!..

Звонок домашнего телефона застал Невзорова на кухне, где он наспех разогревал в высокой сковородке макароны с колбасой. Он злился, потому что ужин не задавался. Макароны упали в центр сковороды огромным слипшимся комком, плеснув на газовую плиту растопившимся маслом. Он мял их вилкой, пытаясь растащить, снова брызгал маслом во все стороны. Кое-как рассредоточил их по дну, набросал сверху колбасных колясок, накрыл крышкой, и тут позвонил Коля Семенов.

— Здорово, Олег, как дела? Ты чего это сегодня отпросился, ничего никому не сказал, случилось чего?

Коллегу просто распирало от любопытства, Невзоров понял это сразу по своеобразным голосовым модуляциям. Коля всегда будто сдерживал вожжами свой голос, когда любопытничал, и он у него странно так вибрировал. Наверняка решил, паршивец, что коллега его завис после выходного с кем-нибудь. Вот и не беспокоили его весь день, а решились лишь под вечер.

— Совсем не то, о чем ты подумал, друг, — хмыкнул Невзоров.

— А что я подумал? — подначил Коля. — Вот как ты думаешь, что я подумал?

— То же, что и остальные: майор с бабой виснет после выходных. Ошибаюсь?

— Да нет, — признался Коля виновато. — А если не так, чего на службу не явился, товарищ майор? Это же вообще…

Это так. За все время своей службы в органах Невзоров ни разу не брал больничных, редко когда отдыхал в выходные, а про отпуск вспоминал лишь трижды, кажется. И тут вдруг целый день не был на работе, да еще и в понедельник.

— Машку искал, Колян. Моя бывшая ночью позвонила, орет. Говорит, дочь пропала. Я чуть с ума не сошел.

— Нашел?! — перебил его коллега с тревогой.

— А то!

— И где же она?

— У друга на даче прячутся. Достали ее мамаша с отчимом, вот и сбежала. Ультимативно причем сбежала, ко мне переезжать собралась.

— Чего решил?

Друзья редко когда задавали лишние вопросы. Не принято это было у них. Раз не хочет посвящать их майор в подробности, значит, причина имеется. Но вот спросить о решении обязан был.

— Возьму, а что? Моя дочь. Она там мается с ними. Я тут один маюсь.

— А если жениться надумаешь?

— Ты прямо как Надька моя! — вспыхнул на друга нечаянно Невзоров, забыв помешивать макароны. — Женюсь, женюсь! На ком жениться, Коля?! Их прямо навалом: приличных, приятных и умных.

— Ну, навалом, не навалом, а одна тебя сегодня домогалась. Прямо как раз такая: приличная, приятная и красивая. Как вот у нее с умом, не знаю. Вела себя как-то неадекватно. Нервничала. Еще не догадался, о ком речь? — И голос Коли Семенова снова завибрировал на непотребно любопытствующей октаве.

— Нет. А кто такая?

— Честно не знаешь? У-у-у, я-то думал, наш старик наконец-то…

— Хорош, Колян, чего эта дама хотела?

Из-под крышки поплыл противный горьковатый запах подгоревшей колбасы. Проворонил все-таки. А все Колян с его замороченными предисловиями. Невзоров сорвал крышку, забыв про полотенце, тут же обжег пальцы, выматерился и начал ворочать вилкой свой испорченный ужин.

Конечно, колбаса обуглилась, сделавшись похожей с одной стороны на старую подошву, да и макароны местами прихватило горелой коркой. Чего жрать теперь, у кого бы спросить?..

— Дама хотела тебя, майор, — со смешком произнес Коля. — Глазищи вытаращила, Невзорова ей непременно подавай! Говорю, у вас назначено, повестка или что? Говорит: по личному делу. Спрашиваю: по какому личному дел? А она — по очень личному делу! Затупила, умри!

— Фамилия имеется у дамы?

— Миронкина. Миронкина Юлия. Классная штучка, между прочим, как это тебе удалось ее так долго от нас скрывать, майор?

Не знал он никакой Миронкиной Юлии. Не знал и, возможно, знать не желал. Во всяком случае, не желал иметь никакого дела с ее очень личными делами. Каламбур, конечно, но все же! У него ведь теперь своих личных дел невпроворот. У него теперь снова семья, пускай и крошечная. Кончилось его одиночество, так вот. И тут вдруг какая-то Миронкина.

— Боюсь, что не поверю тебе, друг, — начал ныть Семенов, не удовлетворившись его односложным заявлением. — Она прямо так была настойчива и все адрес твой домашний просила.

— Еще чего!!!

— Во-во, и я о том же. Только, Олег… — Коля замялся. — Сам знаешь, как падок наш брат до красоты.

— Ты хочешь сказать…

— Да не я! Но возле дежурки она крутилась долго, улыбалась, щебетала, запросто могли сдать тебя. Там сегодня курсантик один дежурил, что ему наш устав! Короче, я тебя предупредил: возможны гости. Будь готов!..

Не был он готов ни к гостям, ни к их проблемам. В квартире кавардак. Белья неглаженого горы в гостиной, и на диване, и на стульях. Посуду еще со вчерашнего ужина не помыл, думал, что с утра. А где оно утро? Оно у него еще с трех ночи началось, после Надькиной трескотни. Да и сам он очень неважно выглядит. Брюки измяты, на одном носке на большом пальце любимая дырка, вечно они у него там пробиваются. Кто подумает, он никогда ногти не стрижет. От рубашки потом попахивает. Главное, переодеться не во что: все по стульям и на диване в горах выстиранного белья.

Миронкина… Миронкина…

Нет, он точно не был знаком с женщиной с таким именем и фамилией. По какому такому личному делу она могла к нему заявиться? Не хватало еще ей домой к нему прийти. Если узнает, что тот безусый курсант снабдил эту сумасшедшую его адресом, удавит прямо на рабочем месте мерзавца!

Адресом не снабдил, побоялся, а вот телефончик начертал на бумажке. И позвонила эта дама Невзорову незадолго до полуночи. Он уже и ужин свой подгоревший успел поглотить, и даже хватило сил на то, чтобы вымыть посуду, подмести пол на кухне и в прихожей и выгладить джинсы с футболкой. Так, на всякий случай. Все смотрел на часы и все чего-то ждал, хотя и не без раздражения. Потом прилег в гостиной на диване, подложив ладонь под щеку, и так задремал, не сводя глаз с часов. Телефон предусмотрительно подтащил к дивану, чтобы не лететь, если что, сломя голову в прихожую.

Почему он непременно должен был лететь, Невзоров и сам не мог себе ответить. Заинтриговало его, кажется, это самое очень личное дело неведомой красавицы.

— Простите, могу я поговорить с майором Невзоровым? — с виноватой печалью в голосе поинтересовалась женщина без четверти до полуночи.

— Слушаю! — хриплым со сна голосом буркнул он, прокашлялся. — Я Невзоров, что дальше?

— Я сегодня приходила к вам на работу, искала встречи, — заторопилась она. — Мне очень нужна ваша помощь. Очень!!!

— А вы не хотели бы извиниться за столь поздний звонок?

Вредничал он скорее от недовольства самим собой, очень уж ему понравился ее голос. Тут же прямо, его не спросив, прямо-таки с фантастической скоростью воображение дорисовало к этому голосу все остальное из плоти и крови. И это вызвало очередной приступ вредности.

— Считаете возможным звонить в полночь и тревожить, так?

— Простите, но у меня ужасная ситуация. То есть я хотела сказать, что я попала в ужасную ситуацию. Немного неправильно выражаюсь, косноязычно, извините.

Ее лексикон он счел более чем нормальным. Вся его клиентура выражалась много витиеватее, грубее и нецензурнее. А тут немного не так построила предложение, подумаешь!

— Почему я?

Этот вопрос его начал волновать с той самой минуты, как Коля Семенов отбился. И пока жевал горькую подгорелую макаронную корку, волновал. И пока штаны наспех утюжил, заглаживая ненужными складками, волновал.

Почему он?! Не так уж он удачлив в вопросах сыска. Не в числе последних, конечно, но и нераскрытых дел — на целую библиотеку.

— Понимаете, так получилось, что я видела передачу с вашим участием по телевизору, — внятно и доходчиво, будто учительница ученику, принялась объяснять ему Миронкина. — Прямо перед своим отъездом видела эту передачу, и вы мне…

Если сейчас скажет, что он ей понравился, он положит трубку. Так он решил, потому что знал: выглядел он в этой передаче черт знает как. Лицо серое, под глазами мешки. Устал он тогда, да и волновался. Не каждый день тебя для телевидения снимают. Так что нравиться там было нечему и некому, и если она сейчас скажет именно так, значит, и в самом деле сумасшедшая.

— Вы очень убедительно рассказывали и призывали к бдительности, — проговорила Миронкина со вздохом, снова его разозлив, собирался же положить трубку.

— Так… И что дальше? Судя по тому, что вы мне звоните и намекаете на какие-то проблемы, призвать к бдительности мне вас не удалось. Так?

— Не совсем, — очередной — сто восьмой, наверное, по счету — вздох. — Я в беде, товарищ Невзоров. В большой беде! А если говорить языком моих подопечных учеников, то я в большой заднице.

Ого! Стало быть, он не ошибся, она и в самом деле учительница. Молодец, похвалил он сам себя.

— И? Продолжать станем или так и будем заниматься предисловиями?

Почему ему хотелось ей грубить, интересно? Еще неделю назад, стоя на балконе и рассматривая счастливые семейные пары во дворе, мечтал о чем-то подобном. Мечтал о хорошей славной женщине, которая ждала бы его со службы, прощала мелкие пакости, как то лишние сто граммов после работы, жарила бы ему котлеты.

Мечтал, потому что считал это несбыточным, так, что ли? А стоило объявиться на горизонте неведомой красотке — если Коля Семенов не преувеличил, конечно же, — так он стал сам себе ставить препоны и капризничать.

Нет бы предложил встретиться. Пообещать помочь. Глядишь и…

Да никаких «и» теперь у него быть не может, раздосадованно осадил себя Невзоров. Машку он к себе забирает, вот! Станет жить с ней и заботиться о ней, а при таком раскладе никаким женщинам рядом с ним места нет и быть не может. И еще вопрос: сумеет ли он помочь незнакомке разрешить ее проблемы личного свойства?

— Знаете, думаю, нам лучше встретиться, товарищ Невзоров.

— Да что вы как первый комсомолец со мной, в самом деле! — фыркнул он. — Олег меня зовут.

— А отчество?

— Можно без него, — милостиво позволил он, чуть дав слабину в своих запретах. — Просто Олег.

— Хорошо… Так вот, Олег, нам лучше встретиться, если вы не против. При встрече я вам все расскажу. И вы тогда уже решите, что мне делать и как поступать дальше.

— Мне решать?! С какой такой стати?

— Как — с какой? Вы же должны нести ответственность за то, что вызвали в людях доверие своими лозунгами и призывами? В данном случае речь обо мне, как о представителе человеческой расы. Понимаете, у меня ведь даже каблук сломался возле кафе в тот самый момент, когда в этом самом кафе шел повтор передачи с вашим участием. Я была так напугана, бежала сломя голову, и тут этот каблук!..

Повтор передачи шел позавчера в два часа дня. Это была суббота. Ребята все подшучивали и предлагали устроить коллективный просмотр. Сегодня уже кончался понедельник. С момента ее перепуга прошло два дня.

— Что же вас так могло напугать днем, госпожа Миронкина? Белым днем в городе, забитом людьми под завяз? Привидений в это время не бывает…

— Много вы знаете! — фыркнула она, перебивая. — Как раз привидение и напугало!

Точно, она сумасшедшая, с непонятным злорадством тут же подумал Невзоров. Потому и в отделение приперлась, и звонит ночью, мелет чушь, сейчас еще может сказать, что ее похищали инопланетяне в ночь с пятницы на субботу и посылают ей теперь странные сигналы и днем и ночью, мешая жить.

— Кстати, меня можно называть Юлей. Без отчества! И не смейте думать, что я сумасшедшая! — она позволила себе на него прикрикнуть, будто он сейчас сидел перед ней за партой, прилежно сложив руки. — Потому и звоню вам, Олег, а не пришла писать заявление к первому встречному следователю или кому там принято писать!

— Почему потому?

— Потому что после моего заявления меня либо посадят, либо отправят в психушку!

— О как! А что такое? Что такого в вашем заявлении могло подвигнуть органы правопорядка закрыть вас? Вы что-то натворили?

— Нет… То есть я нашла своего мужа!

Она произнесла это с такой потрясающе трагичной интонацией, что Невзоров едва не расхохотался. Точно сумасшедшая, нечего было и время терять на разговор. Разгулялся теперь, до утра уснуть не сможет. Будет шастать по пустой квартире и думать обо всякой ерунде. Хотя можно было бы и белье погладить. Чем еще в бессонницу заниматься?

— Да ну! И где же вы его нашли? В вашей кровати?

— Нет, в чужой. И прекратите хихикать, думаете, я не слышу! — приструнила она Олега, хотя он старательно и прикрывал трубку рукой. — Нет ничего смешного в том, что я нашла его в чужой постели мертвым!

Торчавший из прорехи в носке большой палец правой ноги замер, забыв завершить круговое движение. Невзорову тут же захотелось изругаться и теперь уже точно бросить трубку. Не хватало ему своих нераскрытых дел, еще и незнакомка добавит, да? Ведь если взять в расчет, что она минувшим днем толкалась в отделении и никому о трупе не сообщила, который обнаружила аж в субботу еще, труп этот до сих пор торчит в чужой постели. И если вспомнить о ее заявлении, что дело очень-очень личное, не сама ли она его в этой чужой постели порешила?

— Он до сих пор там? — спросил он вместо того, чтобы оборвать разговор.

— Да… Наверное… Я когда увидела, убежала, понимаете?! Потому и каблук сломала прямо возле кафе, потому что бежала, хотя и была на машине. Про машину даже забыла, бежала, себя не помня.

Она очень быстро и судорожно дышала, плакала, видимо.

А Невзоров тут же нехотя, как будто через силу, представлял, как эта красотка проследила за изменником. Как дождалась, пока соперница уйдет. Вошла в чужую квартиру. Устроила сцену и в порыве ревности убила своего мужа. Ну, а потом, конечно же, испугалась и побежала. Глупо было бы не испугаться и не побежать, не серийная же она убийца. В сводках происшествий пока не было ничего такого заявлено. Потом наткнулась на передачу с его участием, быстро смекнула, что может обратиться к нему с частной просьбой. Вон дядька какой хороший, с какими усталыми и незлыми глазами, поможет непременно. Не садиться же ей в тюрьму в самом деле из-за подонка. И с диагнозом психопатки всю оставшуюся жизнь прожить тоже не хочется.

Старо, как мир, как любит повторять Саша Коновалов, расколов, как орешек, какое-нибудь банальное преступление.

— Как он умер? — осторожно поинтересовался Невзоров напоследок.

Он решил, что вот как только она ему скажет, что от ножа или удара тяжелым предметом по голове, так он трубку и повесит. И даже не спросит адреса, где покоится труп ее мужа. Пускай его местный участковый обнаруживает. И передает в свой отдел.

— Я не знаю, как он умер, Олег! Не знаю! Да и не это важно, поймите! — Юля достаточно громко всхлипнула и запричитала что-то вполголоса, через слово вспоминая всевышнего.

— А что же важно по-вашему, Юля?

— То, что он умер уже во второй раз за месяц, понимаете??? — заорала она вдруг неестественно громко, оглушив его.

— Нет, не понимаю. Вы что, сумасшедшая? — решился он высказать свои подозрения на ее счет вслух. — Вы ведь несете полнейший вздор! Как во второй раз за месяц?! Думаете, это смешно?

— Нет, я так не думаю. Это не смешно, это просто ужасно! Сначала мы едем с ним на море, и он там погибает под винтами катера. Я опознаю его останки, потом там хороню, возвращаюсь одна домой, а потом… Потом нахожу его, и снова мертвым! Во второй раз!!! Как может один и тот же человек умереть во второй раз, скажите?!

«Положи немедленно трубку, идиот! Положи и забудь об этом звонке, об этой женщине и об этом деле, от которого несет такой тухлятиной, что можно задохнуться, даже не приближаясь. Если она не чокнутая и все обстоит именно так, как она рассказывает, то это…»

Это действительно полная задница!!! Он может подписаться под этим, даже не вникая в детали дела. Все наверняка запутано и замешено на деньгах, любовных интригах, крупных долгах или неуплате налогов.

По сусеку метем, по коробу скребем, вспомнилась ему тут же старая сказка, которую он на ночь читал маленькой Машке.

Тут и мести и скрести не придется, всего навалом, видимо.

Жена — при самом благоприятном стечении обстоятельств — не в теме. При самых гнусных слагаемых суммы этих самых обстоятельств — соучастница, заказчица или, еще чего хуже, исполнительница.

Почему решила воспользоваться его помощью?

Думай, майор, думай!

Загнана в угол, ежу понятно. При любом раскладе — загнана в угол, будь она хоть жертвой, хоть преступницей.

Ему-то что теперь делать, ёпэрэсэтэ?! Бросишь трубку, заявится завтра снова в отделение, а она там уже засветилась. Да даже если и не заявится, Коля и ребята станут задавать вопросы. А ну как всплывет история с трупом ее мужа на их участке, тогда косых взглядов не избежать. Скажут, вовремя не сигнализировал, зная о преступлении. Темное пятно в его послужном списке. Нехорошо.

Будь оно все трижды…

— Где вы, Юля, сейчас?

— Я?

Невзоров очень живенько представлял себе, как она сейчас лихорадочно вытирает глаза ладошкой, внезапно обретя надежду от такого простого вопроса.

— Вы, вы.

Он со вздохом скинул ноги с дивана, бездумно уставившись на дырку на носке. Третью пару за неделю придется выбросить, чего лепят производители, непонятно. Гнилье, а не нитки.

— Я под вашими окнами. Домой идти боюсь. За машиной возвращаться туда — тоже. Блуждаю тут возле вашего дома уже часа три.

Про то, как она узнала его адрес, не стоило и спрашивать. Где раздобыла номер его домашнего телефона, там и адресом разжилась. Удавит завтра безусого мерзавца!

— Я сейчас спущусь и поедем.

— Куда?! — ахнула Миронкина испуганно.

— Куда-куда! Туда, где ваш муж умер… во второй раз…

Глава 9

Разве могла она знать, проснувшись поутру в субботу, что жизнь ее снова окажется перечеркнутой крест-накрест? Безобразно черный и жирный крест наложит на ее судьбу провидение, могла она себе представить? Нет, конечно! Она искренне полагала, что все самое страшное, отвратительное и грязное в ее судьбе уже свершилось!

Муж ее трагически погиб, оставив после себя страховку, огромные деньги, исчезнувшие в неизвестном направлении, непонятные долги и целый арсенал тоскующих по его рукам, губам и телу любовниц.

Казалось бы, чего еще ждать? Каких ударов? Разве этого мало? Вполне достаточно для того, чтобы свихнуться. Она — хвала небесам — не свихнулась, по причине полного атрофирования чувств. Но чувствовала себя не очень комфортно, чего уж. Многое задевало, и вопросы всякие донимали. Гнала от себя, заставляла себя не думать, но получалось не очень хорошо.

Так вот, проснувшись утром в субботу и провалявшись в постели с полчаса, Юля решила, что все — хватит, теперь надо начинать жить по-другому. Жить с грузом чужой подлости, чужих обязательств и так далее, в общем, надо учиться. Не очень приятно, но перечеркнутая счастливая ее прежняя жизнь казалась задетой тенью этого креста.

О том, что будет потом и еще один судьбоносный черный росчерк, она пока не догадывалась.

Она лежала и размышляла, поглядывая сквозь полуприкрытые веки на занимающийся летний день за окном.

В конце концов, она не нищая, не страшная, не калека. У нее квартира, машина, грядет выплата страховки — вчера вечером звонил Востриков и с радостной дрожью в голосе объявил ей, что вопрос с выплатой в стадии завершения. Деньги она должна будет получить уже в среду. Все не так уж плохо складывается, уговаривала себя Юля. Хватит и на выплату долгов бандитам, и на гонорар адвокату Александру, да и ей прилично останется.

Надо было начинать жить заново. Надо!

Она выбралась из постели, поплескалась в ванной, немного поколдовала с прической и макияжем, чтобы хоть немного развлечь себя. Надо же было с чего-то начинать новую жизнь, почему не с того, чтобы немного отполировать свою внешность. Потом поковырялась в завтраке, ругая домработницу. Ну не любила она на завтрак рисовую кашу, зачем было снова и снова ее варить. Тем более варить с вечера. Каша заклекла в кастрюле, покрылась коркой, и сколько Юля ее ни толкла и ни разминала, жидкой в тарелке не стала. Так и достала ее из микроволновки в комочках.

Вывалила в ведро кашу, прикрыв бумагой, чтобы Марии Ивановне обидно не было за свою стряпню. Попила молока и решила…

…И решила, что не увидеть эту самую мерзавку Вику она не может.

Она начнет новую жизнь. Непременно начнет, но не увидеть женщину, которая незримой тенью витала между ними со Степаном в последние их совместно проведенные на море дни, она не может.

Помучилась, поругала себя, не без этого. Но все равно начала собираться. И ведь вырядилась, как на праздник. Тонкое легкое платье, босоножки на высоченных каблуках, украшения с жемчугом нанизала везде, где можно было, только что в нос не вставила. И все ради чего? Ради того, чтобы не упасть в грязь лицом перед серьезной соперницей. Она ведь — эта маленькая дрянь, со слов Насти, утерла нос всем им. Вот и захотелось выглядеть, пусть не на миллион, но и не на сотню долларов.

Приехала по адресу, указанному на листочке бумаги. Поставила машину в тени торгового павильона, тот как раз смотрел торцевой своей стороной на нужный ей подъезд. Нацепила на нос солнцезащитные очки и принялась ждать. Смотрела и ждала, ждала и смотрела. Почему-то не решилась просто выйти из машины и зайти в квартиру, где проживала Вика, безо всякого на то права. Регистрации у приезжей не было. Это снова Настя просветила. Вот сидела и выбирала из проходящих по улице девушек ту, которая бы соответствовала ее представлениям и Настиным описаниям.

Устала выбирать уже через час.

Все молодые девушки казались ей красивыми, молодыми, загорелыми, сексуальными и явно превосходившими ее во многом. У каждой второй был оголен пупок, у каждой третьей грудь с трудом вмещалась в крохотную маечку. Каждая четвертая обладала потрясающими ногами. И каждая из них могла бы наверняка быть любовницей ее Степана. Но они все проходили мимо нужного ей подъезда.

И наконец…

У Юля даже спина взмокла, когда она увидела девушку, выскочившую из подъезда на улицу. Она и в самом деле не вышла, не выбежала, а выскочила. Будто из подъезда ее вышвырнула огромная тугая пружина, успев предварительно распахнуть дверь.

Девушка встала на ступеньках, осмотрелась, приложив к глазам ладошку козырьком. Поправила на плече недорогую сумочку и мелкими шажками двинулась по улице, мимо торгового павильона — где стерегла ее Юля, — прямиком к магазину, что располагался через дорогу.

Маленького роста, с длинными по пояс черными волосами, стройными ногами и грудью, от которой у мужчин заходится сердце, Вика показалась ей прехорошенькой. И кожа-то у нее оказалась как раз такого приятного смуглого оттенка, которому Юля всегда завидовала.

Это точно была она, решила Юля, проводив девушку взглядом от дома до магазина и спустя минут пятнадцать обратно.

Больше из полуразвалившегося дома на набережной не вышло ни одной мало-мальски заслуживающей внимания особы. Пара подвыпивших мужиков слонялась от подъезда до павильона и обратно. Женщина средних лет с коляской. Три старушки вышли, посидели на скамеечке. Но никто, кроме этой девушки, подпадающий под описание, данное Настей, оттуда больше не выходил и туда не возвращался.

Это точно была Вика, еще раз решила Юля, принявшись ждать возвращения девушки из магазина.

Из магазина та вернулась к подъезду, нагруженная двумя объемными пакетами. Из одного пакета торчало горлышко шампанского, ананасовый хвостик, хищно скалилась мордой копченая горбуша. Из второго частоколом высились палки копченой колбасы, бугрились какие-то фрукты.

На деньги Степана наверняка гуляет, укололо Юлю. А ведь на часть этих денег и она смело может претендовать как вдова. Только попробуй докажи это!

Вика зашла в подъезд и через несколько минут появилась на балконе, нависшем прямо над подъездным козырьком, с огромным банным полотенцем в руках. Резким движением руки сдвинула в сторону прищепки на тонкой веревке и начала развешивать полотенце. Потом вдруг обернулась на распахнутую балконную дверь, прислушалась, замотала головой и рассмеялась, продолжив вешать полотенце. Ушла вскоре, забыв прицепить полотенце прищепками. Видимо, ее кто-то позвал из недр квартиры, поняла Юля. Кто-то у нее был в гостях. Кто-то, для кого покупалось угощение.

Быстро утешилась, язвительно подумалось молодой вдове. У нее как-то выскочило вдруг из головы, что сама она так и не смогла в должной мере оплакать погибшего мужа. Запекшимся и затаившимся до времени оказалось с чего-то ее собственное горе.

Следующие полчаса ничего не происходило. Нужно было уезжать домой. На Вику она посмотрела. Оценила в должной мере. Степана если и не оправдала, то поняла точно. Вика была самой хорошенькой и юной из всех увиденных ею его женщин. Нужно было уезжать, а она все медлила и медлила. Минут через сорок даже начала подумывать о том, чтобы навестить красотку. Зачем и для чего, не знала. Но желание подняться к той в квартиру, появившись, уже не отпускало. Зудело и точило, зудело и точило. Юля даже принялась ноготь на большом пальце правой руки погрызывать, чего не делала со школы.

Ну, придет она к ней и что скажет? Здрасте, я жена Степана. Правильнее, вдова. А кто такой Степан? А при чем тут Степан, если она шампанское уже с другим пьет, ананасами закусывая. Так пьет на деньги Степана, можно было бы возразить. И деньгами этими стоило бы поделиться с законной правообладательницей. Ага, щас! Раскрывайте сумку, насыпят!

Глупо так. И делать нечего было там, а все равно ерзала на сиденье, то и дело порываясь выйти на улицу.

Неизвестно, чем бы закончился ее любопытствующий зуд, не выскочи Вика снова из подъезда. Разрумянившаяся, растрепанная, еще более порывистая, чем до этого. Резким движением руки, груди и торса остановила тачку, как-то так у нее получилось изогнуться. Влезла на переднее сиденье, расхохоталась словам водителя, ткнула его в плечо и укатила почти на час.

Юля сникла. Чего теперь было ждать? Надо было либо идти к Вике раньше, либо уезжать теперь. Неизвестно же, сколько та проблукает. Может, вернется только вечером. Вдруг есть захотелось, вспомнилось, что не завтракала почти из-за комкастой рисовой каши. Вылезла из машины, обогнула угол павильона и, не упуская из виду вход в полуразвалившийся старый дом, попросила девочку-подростка купить ей какую-нибудь булку и сока.

Меланхоличная полная девочка, видимо, не имела ни малейшего представления о том, как следует реагировать на просьбы взрослых. Она вынесла Юле из душных дощатых недр павильона пакет жирного кефира, слойку с курагой и совершенно позабыла отдать сдачу, удрав в рекордно короткие сроки.

Юля вернулась в машину и принялась давиться кефиром, успев насорить в салоне слойкой так, что есть уже было нечего. Вышла, выбросила остатки в урну, тщательно вытерла руки влажной салфеткой и снова уселась в машину, будто приговорил ее кто сидеть и наблюдать за чужим подъездом.

Вика вернулась на такси. Вышла из машины с матерчатой сумкой, туго набитой чем-то тяжелым. Несла, сильно перегнувшись на один бок. Вошла в подъезд, а Юля тут же засекла время, дав сопернице десять минут на то, чтобы войти в квартиру и отдышаться после тяжелой ноши.

Десяти минут не прошло. Вика выпрыгнула на подъездные ступеньки все с той же своей тяжелой ношей минуты через три, самое большее — через пять, после того, как скрылась за подъездной дверью. Выпрыгнула, споткнулась, тут же выпрямилась и помчалась куда-то вдоль по набережной. Лицо у нее при этом было такое…

Лица на ней не было, как принято говорить. Перекошенные ужасом черты уже не могли показаться приятными. И даже приятный глазу смуглый оттенок ее кожи был уничтожен бледностью.

Чего она так испугалась? Испугалась же, неспроста улепетывает, не оборачиваясь на дом, в котором прожила все последнее время. Что могло заставить ее бежать?! Что?!

И Юля вопреки всем законам здравого смысла решила узнать — что за страх погнал ее соперницу.

Вот проклятое бабье любопытство, а! Что оно способно сотворить с нормальной, в принципе здравомыслящей женщиной! По законам логики ей бы лететь с этого места так же стремительно и не оборачиваясь. Ведь если напугалась одна, непременно будет напугана и другая, так ведь? Так, конечно! Нет же, решила посмотреть…

— Посмотрели?

Невзоров сидел рядом с Юлей на скамеечке перед своим домом, курил безостановочно, забыв, что собирался бросить, и время от времени косился на нее со смесью недоверия, жалости и раздражения.

Верить ей он был не обязан. С какой стати? Видит ее первый раз в своей жизни. Весь рассказ ее и в самом деле напоминает бред сумасшедшего, вернее, сумасшедшей. И почему, интересно, она так поздно обратилась за помощью?

— Так воскресенье было на другой день. Выходной. Вы не работали, — просто пояснила Юля, когда он задал ей этот вопрос.

Жалко было ее немного, если принять на веру ее непричастность к убийству и всем аферам, разыгранным неверным супругом. Ведь доказать теперь хоть что-то будет черт знает как сложно. И что доказывать? Что она не убивала своего мужа? Так он вроде бы уже успел умереть. Опознавал кто? Она! Как же сумела опознать в нем супруга, если это был не он? Вопросов будет столько у следствия, что запутают, запугают и закроют непременно.

— Я узнала его по плавкам и татуировке, — со всхлипом объяснила Юля. — А как вы себе представляете опознание груды растерзанного мяса и костей?! Которое на следующий день еще и обрело характерный запах! Если бы не мое отупение в тот момент, я бы умерла, наверное, прямо там же!..

Раздражение Невзорова душило непомерно. Даже под правым ребром заныло, как он зол был на нее и на себя, понуро бредущего у нее на поводу.

Зачем ему это? Зачем?! Нужно было отказать ей, послать в отдел или ко всем чертям. Почему эта женщина должна была непременно оказаться в такой нелепой ситуации, а? Почему ему нельзя было с ней встретиться в нормальной обстановке? В кафе, к примеру, на вечеринке или на кухне у лучших друзей. Приглашал же его несколько дней назад к себе Валя Смирницкий для знакомства с какой-то барышней. Почему эта Юля не могла этой барышней оказаться? Почему она непременно должна была быть вовлечена в какую-то беду, из которой ему непременно следовало ее вытаскивать?! Как в дурацкой мелодраме, где непременно имеется злодей, жертва и герой, спешащий на помощь несчастной жертве.

— Вся наша жизнь из этого складывается, — пожала она плечами, когда Невзоров озвучил свое раздражение вслух. — И романы пишутся из жизни, и фильмы снимаются. В основе сюжета непременно лежит чья-то реальная история. Разве не так? Или вы считаете, что в жизни все гораздо проще и приятнее? Нет, поверьте. Не так это! В жизни все гораздо прозаичнее, страшнее и отвратительнее. Художественный вымысел, так любимый цензурой, отсутствует.

Хорошо говорила, правильно. Невзоров покосился на ее голое плечо, отливающее матовой белизной в лунном свете. Тут же подумал, что к дамочке даже южный загар не пристал. Может, некогда было ей там загорать, мужа неверного пасла. Пасла, пасла, а потом взяла и убила.

— Я его не убивала. Я думала, что он уже мертв, — она испуганно от него отшатнулась. — Почему вы думаете, что могло быть по-другому?!

Могло быть по-другому, еще как могло!

Затеяли, к примеру, супруги совместную аферу со страховкой. Какого-нибудь бомжа в полуобморочном состоянии под винт сунули, предварительно сделав ему наколку. Она потом опознает труп, получив на руки все соответствующие документы о его смерти. Возвращается домой одна, муж к тому времени успел вернуться и спрятался где-нибудь. Хотя бы вон и в той квартире на набережной. Они затаились и ждут выплаты страховки. И тут вдруг…

Вот тут могли быть варианты.

Или Юле Миронкиной с чего-то расхотелось делиться с собственным мужем деньгами. Или узнала о его многочисленных изменах и снова расхотела с ним делиться. Или себе любовника успела завести и снова решила не делиться с мужем деньгами.

Короче, убивает его либо она, либо ее сообщник. Все ведь выгодно как. Он ведь уже по документам мертв, доделать-то осталось всего ничего: всего лишь физически умертвить афериста.

Так, так, так…

Тогда зачем ей было поднимать весь этот шум? Домогаться помощи Невзорова зачем? Убили и убили, труп спрятали понадежнее. Его ведь даже и искать никто не станет, он уже давно мертв.

Не клеилось у Невзорова обвинение Юли Миронкиной в убийстве собственного мужа.

Ладно, можно и по-другому.

Аферу они затеяли вместе, а убил ее мужа кто-то еще. Вот она и в панике.

— Уверяю вас, я ничего не знала ни о страховке, ни о том, что Степан жив, — с усталым вздохом возразила Юля, когда Невзоров перечислил ей всевозможные варианты.

— Тогда почему?.. Вернее, как он мог надеяться на то, что ему удастся завладеть деньгами, которые получите вы по страховке?! Вы получили, забрали их себе, как потом он мог забрать их, скажите мне?!

— Не знаю! Я ничего не знаю! Может быть… Может, он хотел их как-то выкрасть у меня?

— А вы бы их стали держать дома, под подушкой?! — Невзоров снова покосился на ее плечо.

Кожа светилась, как у мраморной статуэтки, черт бы побрал все на свете. Им с Надькой на свадьбу подарил кто-то из родственников такую, помнится. Статуэтка танцовщицы в пышных одеждах и с оголенными плечами. Надька поставила ее на комод возле окна. И Невзоров много раз дивился игре света-тени на отполированном камне. Днем под солнцем каменные плечи отливали розовым. Ночью от света фонарного столба, бьющего в окно, мрамор как будто изнутри начинал светиться.

Статуэтка эта давно сгинула куда-то. Может, Машка маленькая расколошматила, может, Надька сама убрала, сочтя ее немодной. Он и забыл о ее существовании и не вспоминал никогда, пока не уткнулся сейчас взглядом в плечи этой женщины, сидевшей сейчас бок о бок с ним.

Красивая кожа, холеная. Дотронься, поди, прохладная и шелковая на ощупь. И пахнет наверняка каким-нибудь эдельвейсом. Он и не нюхал его никогда, и в глаза не видел, только на картинках разве что. Но ему всегда казалось, что этот цветок, растущий высоко в горах на снеговых проталинах, должен пахнуть непременно свежо и прохладно, весенней талой водой, гонимой солнцем по острым скалам в луга.

— Почему непременно под подушкой? У нас в квартире сейф есть, встроенный в стену. Там бы и держала.

— А услугами банка воспользоваться не пробовали? — поддел он язвительно. — Существует еще и такая услуга.

— Я знаю, — не обиделась Юля. — Можно было бы и банком воспользоваться, просто… Просто мне с этих денег нужно будет долги раздать.

— Что за долги? — тут же насторожился Невзоров.

— Мне позвонили…

И Юля подробно рассказала Невзорову о сумбурном напоминании о кредиторской задолженности Степана перед неизвестными ей бандитами.

— Хм…

Невзоров задумался.

Это было уже кое-что. Этот звонок мог быть срежиссирован как самим погибшим, так и быть пушкой чистой воды. Узнали какие-нибудь мошенники о том, что малый не вернулся с моря, погибнув там, узнали о том, что за полгода до этого он изъял свои средства из оборота, и решили развести наивную дамочку на бабки. Припугнули, нажали, оговорили конкретные сроки и теперь сидят и потирают руки в ожидании легкой наживы.

Но бандитов-то она могла и выдумать, так ведь? Да запросто.

— У вас телефон не с определителем?

— Нет. Мне редко кто звонил. А услуга платная. Степан считал, что это ненужное расточительство.

— Прижимист был, так?

— Не знаю. Я как-то не задумывалась. Жила себе и жила. Почти не работала.

— Как это почти? А вы разве не учительствуете?

— Немного… На дому. Ко мне ходят дети заниматься. Репетиторством занимаюсь скорее для удовольствия, чем для заработка. Степан считал, что жена должна сидеть дома.

Ага! Так легче ее обманывать. Сидение дома подразумевает ограниченность в общении. А чем меньше контактов, тем меньше вероятности, что тебя рано или поздно накроют с поличным.

— Но совсем без дела трудно. Отупеть можно, потерять себя, как личность. Вот я и набрала детей. Двое с утра приходят по понедельникам, средам, пятницу. Двое с обеда по вторникам, четвергам, субботам. Сейчас у них каникулы.

— Понятно. А по какому предмету вы их обучаете?

— Русский язык и литература.

— Понятно. Нравится?

— Кому?

— Ребятам париться сверх положенного времени нравится?

Невзоров еще помнил, с каким облегчением Машка забрасывала сумку с учебниками под вешалку в прихожей, когда возвращалась со школы. Видел он, правда, ее возвращение редко, иногда лишь по субботам. Но и этого было достаточно, чтобы прочувствовать ее облегчение.

— Не знаю, нравится им или нет. Никто особо не перетрудился, — неожиданно забеспокоилась Юля, она как-то не задумывалась никогда над этим. — Да и родители их настаивали.

— А кто родители? Из обеспеченных, надо думать.

— Не бедные люди, разумеется. — Мраморные плечи Миронкиной слегка шевельнулись. — Если честно, я незнакома со всеми лично. Степан этим занимался.

Опять Степан! Везде и снова Степан! Он дышать за нее, интересно, не пробовал? Все сам решал: работать ей или нет, когда, сколько и с кем работать. Если взять в расчет, что она ни в чем случившемся не виновата, то понятна теперь и ее растерзанность перед обстоятельствами. Они ее не просто сломили, они распластали ее по земле и прошлись коваными сапогами. Все так шло, шло безмятежно и славно, и вдруг такой поворот!

И холодный расчет ее мужа понятен. Дамочка никогда и ни во что не влезала. Она и делами-то сама после его кончины заниматься не станет, снова на кого-нибудь свалит с облегчением.

— Кстати… — осенило тут же Невзорова, и он тут же попытался схитрить. — А кто вам сообщил о страховке? Был звонок из страховой компании, когда они узнали о его гибели? Вы сами туда наведались, наверное, со свидетельством о смерти?

— О чем вы таком говорите, Олег? — Юля посмотрела на него с укоризной. — Они не могли от меня ничего узнать, потому что я о них не знала.

— Как это? — он ловко изобразил непонимание.

— А так! Я же не знала о существовании этой страховки, стало быть, не знала и о страховой компании. И не могла туда пойти со свидетельством о смерти. Была в жэке, в паспортном столе, в военкомате, это меня туда уже из жэка послали. Потом на службе у Степана была. А в страховой компании не была, конечно же.

— Тогда кто вам сообщил о страховке, Юля?

Ее ответ мог многое прояснить сейчас. И это могло быть первой зацепкой, первой ниточкой, как любил говорить Саша Коновалов, за которую следовало начать осторожненько так тянуть. Нежно и осторожно тянуть, медленно наматывая на клубок. Начни ведь дергать быстро и резко, запросто оборвешь.

— Адвокат мужа. Востриков Александр. Он пришел ко мне через несколько дней после моего возвращения.

— Сам пришел? Вы с ним не созванивались?

— Ну да. Сам. Я и про него-то, если честно, тоже ничего не знала. Догадывалась, конечно, что адвокат у Степана должен быть, но не знала, кто конкретно. Вот он пришел, озадачившись тем, что от Степана нет никаких известий, и показал мне эту страховку.

«Думай, Олег! Думай, думай, думай! Только осторожно думай, не заносись слишком далеко и высоко в своих предположениях».

Она не знала ничего про адвоката, который занимался делами ее мужа. Возможно такое? Да, учитывая ее покорную отстраненность от всяческих хлопот, от которых муж ее всегда ограждал.

Адвокат является к Миронкиной домой, потому что его клиент не отвечает на его звонки. Возможно такое? Да. Адвокаты — народ дотошный и ответственный. А может, просто пришло время получить гонорар или зарплату, кто его знает, на каких условиях тот работал.

Он предъявляет ей страховой полис или копию его, что вполне резонно, раз он адвокат покойного. И что дальше? По какому принципу его деятельность должна была продвигаться дальше?

— Ну… Я попросила его взвалить весь груз на себя и оформила на него генеральную доверенность.

— То есть передоверили ему ведение всех своих дел, включая нотариальное оформление наследства, выплату по страховке? Так?

— Ну, да. Он что-то говорил мне про комиссию, перед которой мне надо предстать не единожды, потом вроде бы все утряслось. И мне придется лишь один раз там появиться для соблюдения формальностей, в плане подписания каких-то бумаг.

— Понятно.

Очень хотелось Невзорову заполучить адвоката на роль подозреваемого, очень. И все бы тогда очень гладко и ровно сошлось. Но торопиться все же не следовало. И прежде чем начать выполнять роль героя, спасающего бедную женщину и мир заодно, не мешало бы взглянуть на труп ее мужа. Второй, черт побери, уже по счету.

— Едем.

Он поднялся со скамейки, где они просидели, беседуя больше часа. Без особой на то нужды подхватил ее под локоток. Видимость-то была неплохой во дворе, фонари исправно горели, им глазасто помогала луна. Споткнуться, оступиться и уж тем более упасть она не могла бы. Но очень уж захотелось спасателю дотронуться до ее кожи, отливающей мрамором, очень. Потрогать ее прохладную бархатистость, а потом понюхать пальцы — тянет от них талой ледниковой водой или нет…

Дом на набережной тонул в темноте. Неоновая магазинная подсветка через дорогу сюда не доставала. Лампочка сигнализации под козырьком торгового павильона освещала лишь крохотный пятачок перед его входом. И все, ни единого фонаря, ни единого освещенного окна в доме. Даже луна предательски куда-то улизнула, будто решила предоставить Невзорову возможность в полной мере проявить свой героизм, усложняя ему задачу.

Юля Миронкина думала немного иначе.

— Темно, хорошо, — прошептала она, выбираясь из его машины. — Никто нас не увидит.

— Да, — отозвался он ворчливо. — И мы тоже никого зато не увидим.

— А кого?

— Убийц вашего мужа, к примеру. Может, они где-то поблизости сейчас обретаются.

— Зачем?! — шепнула она прерывисто.

Ему удалось ее напугать. Невзоров удовлетворенно улыбнулся. Не станет теперь вырывать свою руку из его пальцев и лететь впереди него.

— Ну, доделать то, что не успели.

— А что?!

— Вас убить, к примеру. — Он дождался ее испуганного «ах», не без похвалы самому себе отметил, что прыти у нее поубавилось и Юля теперь буквально жмется к его боку, и добавил с неохотой: — Да шучу я, Юля. Чего вы… Какие убийцы? Их и след простыл. Хорошо еще, что труп на месте.

— А где же еще ему быть?! — теперь уже не он, а она вцепилась в его локоток. — Вика удрала, думаю, уже и не вернется. Кому его еще убирать?

— Соседи могли вызвать милицию, почувствовав характерный запах.

Сказал и тут же загадал. Вот если она не виновата, то трупа на месте не окажется. Убрал его убийца, чтобы не возникало никаких вопросов у страховой компании. Получит вдова деньги, а там уже разберутся и с ней по ходу дела.

А вот если труп все еще там, то убийца, скорее всего, она. Состояние аффекта, такая дрянь!..

Квартиру он открыл без особого труда. Замок был плохонький. Вошли, отдышались, стоя на пороге. Плотно прикрыли за собой дверь и пошли в ту комнату, где Юля обнаружила в кровати мертвого Степана.

— Ну и где он? — выдохнул Невзоров с облегчением, войдя в комнату первым. — Что это вы, Юля, комедию разыгрываете?

Она осторожно выбралась из-за его спины. Проследила за робким сегментом света от ручного фонарика, ахнула и тут же виновато задергала плечами.

— Там он был, Олег! Там! Прямо в центре кровати лежал, лицом вверх. Глаза открыты. Я поначалу даже не поняла, что он мертвый. Подошла, а он не моргает. И губы… Губы синие.

— Может, он снова притворялся? Один раз сумел обвести вас вокруг пальца, почему не повторить?

Невзоров обошел комнату, высвечивая каждый угол и все внимательно осматривая. Уборку провели тщательную. Постель перестелили, аккуратно заправив. На комоде ни единой вещицы. Ни расчесок, ни пудрениц, ни монеток. Ничего! Он открыл бельевой шкаф. Пустые полки, как ожидалось. На подоконнике тоже чисто, ни цветочных горшков, ни старых газет.

— Здесь все убрали, — догадливо поддакнула Юля, обходя кровать стороной. — Но уверяю вас…

— Как же его убили, интересно? Никаких следов ранений не видели? — Невзоров встал в изголовье кровати.

— Нет. Так он по самый подбородок был одеялом накрыт. Вот так вот. — И она коснулась ребром ладони своего подбородка. — А тянуть с него одеяло и рассматривать характер его ранений у меня не хватило ума и смелости. Меня обуял такой ужас!.. Вы себе не представляете, как я бежала! Даже про машину позабыла… Потом уже возвращалась…

— Понятно, — буркнул он и, резким движением ухватив за простыню, сдернул все с кровати вместе с подушками. — Ого! Смотрите-ка сюда, Юля!

Чуть ближе к изголовью на матрасе обнаружилось огромное темное пятно, которое, несомненно, старательно кто-то затирал или замывал.

А почему это он решил, что она не могла это все проделать? Почему решил все списать на неведомых убийц, которые охотились за ее деньгами? Она тоже может быть заинтересована в том, чтобы труп ее мужа не нашли. Плакали тогда ее денежки, так-то…

— Либо огнестрел, либо ножевое ранение, — выдал предварительную версию Невзоров.

— Так выстрела не было слышно, — робко возразила Юля.

— Пистолет мог быть с глушителем.

— А-а-а… Ну, да… Ну, да…

— Послушайте, а вы точно никого не видели входящим или выходящим из этого подъезда? Ведь если учесть, что убийство нужно было совершить в максимально сжатое время, то это промежуток времени… хотя довольно-таки солидный промежуток. Вспоминайте, Юля, вспоминайте. Никого не видели? Может, машина какая подъезжала?

— Машина была. Я как раз слойку с коленок стряхивала.

— Чего вы стряхивали? — не понял он, быстро скользнув светом фонаря по ее лицу.

— Ну… Булочку мне девочка купила в павильоне и кефир, хотя я просила ее…

— Это неважно. Так какая машина подъезжала к дому?

— Она не к дому, а прямо к самому подъезду подъезжала. Чуть в двери не въехала. Я еще удивилась, что из нее никто не вышел, а дверь подъездная хлопнула. Потом машина уехала, я и забыла про нее вовсе. Я же на Вике была зациклена. Ее караулила.

— Марку машины помните? — скрипнув зубами по поводу женской бестолковости, перебил ее Невзоров.

— Марку? Марку нет, не помню, — смутилась Юля. — Темно-вишневого цвета, помню, по низу дверей такая черная пластиковая накладка еще была. А номер на пятерку начинался, а чем заканчивался, тоже не помню.

Могла она сейчас водить его за нос? Как не фиг делать, могла! Попробуй найди машину по ее ориентировкам в их огромном городе!

— Регион-то хоть помните, Юля?! — Невзоров начал теснить ее к двери, им тут больше делать было нечего.

— Регион? Д-да, кажется, да… Да, точно наш был регион. Был бы другой, я бы обратила внимание. Недавно приехала с отдыха. Знаете, когда в дороге, машинально обращаешь на это внимание. Как увидишь знакомые цифры, на душе тепло. Наш регион был.

Уже неплохо. Нужно будет напрягать ребят из ГИБДД, чтобы пробили машинку по таким ориентировкам: темно-вишневого цвета, с пластиковой дверной накладкой и номером на пятерку. Черт знает что, а не дамочка! Его же на хрен пошлют с такими приметами, тем более не подкрепленными никаким деловым моментом.

Спросят: а зачем? А он что ответит?

Предположительно, эта машина подъезжала к такому-то дому на набережной, подъезжала вплотную ко входу в дом. Из машины никто не вышел, но дверь подъездная хлопнула. Опять же предположительно: кто-то, прячась от наружного наблюдения — в лице Юли Миронкиной, — согнувшись, юркнул в подъезд, совершил убийство, потом таким же образом вернулся в машину.

Бред! Такой бред, что самому противно делается от этого. Но по-другому если начать думать, то кругом она одна виновата.

— Ладно, идемте. Нечего здесь светиться. — Он потушил фонарь, открыв входную дверь. — Завтра с утра начнем что-то думать. Да, Юля… Мне бы очень хотелось встретиться с адвокатом вашего мужа. Как, говорите, его зовут?

— Востриков Александр. Только я не знаю, как его найти. Документов я его не видела. Он сам все время звонил мне либо на мобильный, либо на домашний.

— Ну! Мобильный-то должен был определиться в вашем телефоне.

— Не определился, — Юля пожала плечами, выходя на улицу из подъезда. — Я как-то не акцентировалась и…

Опять двадцать пять! Номер не определился. Документов она его не видела. А если это самозванец какой-нибудь?

— А… А как же тогда у него оказался Степин страховой полис?

— Н-да… Как же?! Хороший вопрос.

Да по разным причинам он мог у него оказаться, если она, конечно же, этого адвоката сама не выдумала. По разным причинам, включая ту, что этот самый Востриков мог быть как сообщником ее покойного мужа, так и его убийцей…

Глава 10

Маша жарила картошку. Третий раз за этот день жарила. Вот не думала не гадала, что у ее друга такой зверский аппетит. Вечерами Макс уходил за продуктами. Возвращался с полными пакетами и ухитрялся перетаскать все уже к утру.

— Ты чего так жрешь, Макс?

Она только удивленно ресницами хлопала, обнаруживая наутро в холодильнике лишь крохотные колбасные хвостики и пустые ячейки из-под яиц.

— Свежий воздух, аппетит, Маш, сейчас бы еще шашлычку пожарить, а нельзя…

Нельзя было высовываться на улицу без особой нужды, не очень умным было бы разводить костер и плясать потом возле горячих углей с шампурами. Соседи могли озадачиться, начать бить тревогу: с чего это на соседней даче мальчик один живет, да еще костры жжет. А ну как полыхнет его дом, а потом от него и все в округе займется, что тогда делать?! Возьмут и осторожности ради позвонят его тетке, та приедет, и такое начнется, что хоть святых выноси. Она и так уже вчера вечером ему телефонный допрос с пристрастием устроила.

С чего это он на даче поселился и в город не спешит? Может, вечеринки там устраивает каждый день? Нет? Тогда почему? Чем в городе плохо? У нее к выходным день свободный будет, могли бы вместе сходить куда-нибудь.

Очень ему надо в театре с ней париться и слушать, как орут оглашенно со сцены оперные певцы! Или среди музейных экспонатов толкаться и экскурсовода слушать, мышь какую-нибудь старую с сальным пучком на макушке. Он совсем, что ли, уже, чтобы на такое согласиться?!

Приходилось вовсю осторожничать. Не рисоваться и без лишней нужды на улицу не высовываться. Сидели безвылазно с Машкой, целыми днями телик смотрели, ну и ели еще. А чем еще было заниматься?! Можно было бы, конечно, что-нибудь и поинтереснее придумать, не маленькие уже, да Машка его сторониться начала. А вчера, когда он на веранде уставился на ее выстиранное и вывешенное на веревке белье, и вовсе идиотом обозвала. Совсем испортилась его подружка.

Он-то думал, что все будет как-то иначе. Мечтал, что они хотя бы целоваться здесь по-настоящему начнут.

А что такого! Он сто раз видел по телику, как это делается. Можно было бы и попробовать. Только попробуешь тут! С одной стороны, Машка начала из себя недотрогу корчить. С другой стороны, ее папаша наезжает. Каждый вечер при встрече буравит его своим ментовским взглядом, будто печенку просвечивает, и спрашивает, спрашивает, спрашивает…

Задолбался он, одним словом, от всей этой ситуации. И уже начал дни считать, когда его родители вернутся. Пора было выходить из подполья, раз оно не в радость совсем.

— Все готово, иди кушать, Макс, — позвала его Маша с кухни.

Он со вздохом поднялся и пошел.

— Опять картошка? — скорчил он недовольную гримасу.

— А чего я тебе еще приготовлю? — обиделась Маша, ставя сковородку в центр стола. — Щи я не умею.

— Щи я не люблю.

— Ну вот, а еще чего?!

— Отбивных хочу! Таких, знаешь, замаринованных с вечера, в хрустящей корочке, а сверху чтобы маринованный лучок был присыпан. Мать у меня знатно их готовит.

— Отбивных! — фыркнула Маша, пододвигая к нему поближе тарелку с нарезанными помидорами. — Вот найдут нас, и будут нам с тобой отбивные, только по ребрам!

— Кто найдет? — Его рука с зажатой в ней вилкой заметалась между картошкой и помидорами, не зная, что подцепить. — Мать, что ли, твоя? Если бы могла, давно бы уже нашла.

— А отец?! Он с меня точно три шкуры спустит, если найдет. — Маша вздохнула. — Думаю, уж быстрее бы! Устала ждать. Страшно представить, что будет! Мы ведь такое натворили с тобой, Макс!

Натворили они! Еще даже и не приступали творить, хотел он возразить. Разве так творят?

Но вместо этого сказал:

— Все будет хорошо, Машка, не парься ты. Отец у тебя мужик в порядке, он поймет. Глядишь, еще и к себе заберет, когда ты надумаешь вернуться.

— Забрать бы хотел, так давно бы забрал, — она совсем скисла и перестала есть, начав цедить через край стакана молоко. — А ему все некогда! Он все занят. Работа у него! А теперь вот я его работа, так ведь?! Почему он меня не ищет?!

Макс даже картошкой поперхнулся, так ему хотелось рассказать своей подруге и про отца ее, который достает его допросами каждый вечер. И про то добавить, что питаются они здесь исключительно за счет майора Невзорова. Ну и утешить, конечно же, насчет того, что забрать ее дядя Олег собрался, как они перебесятся со своим бегством.

Промолчал. Он же слово дал. Хоть и менту, а все же. Слово-то его, он за него и в ответе, независимо от того, кому он его дал, так вот…

Доедали молча. Машка, правда, все больше на молоко налегала, а он один картошку доедал. Посуду собрала она, вымыла, расставила все по самодельным полкам. Встала возле окна, прикрываясь шторкой и вдруг спрашивает:

— Макс, а ты ничего подозрительного не заметил?

— Когда?

Он сыто моргал, запретно мечтая теперь подойти к ней сзади и обнять. Просто обнять, прижавшись щекой к ее плечу, и все. Ничего такого, чтобы ее напугать. И с поцелуями бы не полез. Просто обнял бы! Так ведь взбрыкнет снова, оттолкнет и ругаться начнет.

— Всегда! — разозлилась она, отходя от окна. — Чего ты такие тупые вопросы задаешь?! Когда, когда?!

— Чего орешь?! — Макс надулся. — Орешь и орешь все время. Я-то тебе чего сделал, не пойму! Я же хотел, как лучше.

— Извини, — она со вздохом вновь опустилась на табуретку, пряча лицо в ладонях. — Мерещится всякое…

— Привидения, что ли?

— Да какие привидения! — Она уронила руки на коленки, поднимая на него испуганные глаза. — Просто ты вчера пошел за продуктами в магазин, да. А за тобой машина поехала какая-то.

— Не видал.

— Ты не видал, а я видела. Я все время тебе вслед смотрю, когда ты уходишь. И стою возле окна до тех пор, пока ты не покажешься.

— О, как! Зачем это? От страха или от одиночества?

— Да и от того, и от другого. И ни разу я этой машины не видела. Ни позавчера, ни позапозавчера. А вот вчера… И главное, Макс, она медленно так за тобой поехала, но не сразу.

— Ну!

— Что, ну?!

— Может, не за мной! Если не сразу поехала и ехала медленно, может, и не за мной.

Он просто не хотел ей говорить, что петлял всегда, когда уходил. Конспирировался от Машки. На тот случай, если она решит вдруг за ним проследить. Вроде и не для чего, а вдруг. И почти никогда не шел по проезжей части, а нырял на соседнюю улицу через узкий проход между соседними заборами. Так что никто за ним ехать не мог в принципе.

— Не выдумывай, Маш, тебе привиделось.

— Что я дура совсем, что ли!!!

— Это ты сказала, а не я! — Макс стрельнул в нее указательным пальцем. — Если машина и ехала, то не за мной, Маш. С чего ей вообще за мной ехать? Она просто ехала сама по себе и все.

— А с чего ей тогда было тебя назад провожать? — возразила она испуганным шепотом.

— Как это?

— А так!.. — Она зябко дернула худенькими плечиками. — Когда она за тобой поехала в ту сторону, я как-то не особо зациклилась, если честно. Но когда она тебя обратно пасла, то вот тут…

Сытую сонливость с Макса сдуло моментально. Будто сквозняк из полуприкрытой форточки ее смахнул, поселив и в его душе неосознанные пока опасения.

— Ты когда назад шел, она снова за тобой ехала на приличном таком расстоянии. Опять так же медленно, но строго тебя вела. Ты зашел в калитку, машина затормозила. И пока ты на крыльцо не взошел, не уезжала. Так-то, а ты, блин, привидения!

Кто это мог быть? Макс озадаченно почесал в затылке.

Тетка! Точно кого-нибудь приставила к нему проследить, чем он тут занимается. Самой ей вечно некогда, а вот в подчинении навалом лизоблюдов, готовых ей услужить. Она же деловая и симпатичная довольно, могла и хахаля какого-нибудь своего попросить. Ей же интересно знать, чем тут ее племянник занимается, чего тут завис, будто медом ему тут намазано.

А он что? Он за продуктами ходил. Правда, не в магазин, а за мусорные контейнеры, где ему гражданин Невзоров свидания назначал. Никаких косяков за ним не значится. Все тихо и пристойно. Нет толпы друзей с пивом и сигаретами. И девчонок нет блудливых. Он один тихо с пакетиком вернулся домой и все.

— Думаешь, она? — Маша с явной надеждой посмотрела на друга.

— Ну а кто еще, Маш? Чего ты придумываешь? Федька твой с матерью, что ли, наймут частного детектива? Они скорее удавятся, чем деньги такие потратят, поверь!

На самом деле Макс прекрасно знал, что мать Машкину дядя Олег успокоил и приструнил, и с этой стороны никакой слежки и уж тем более преследования нет и быть не могло.

Тетка! Больше некому!

— Тачку хоть рассмотрела?

— Ну… Не знаю… — замялась сразу Маша.

Он посмотрел на нее с сожалением. В машинах его подружка не разбиралась совершенно. Что отечественная, что иномарка для нее были все «на одно лицо».

— Ну, цвет хотя бы рассмотреть смогла?

— Темная. Почти черная, длинная такая. — Маша развела руки на метр, пытаясь изобразить длину автомобиля. — Ты же знаешь, я в них ничего не понимаю. Номеров тоже видно из окна не было.

— Понятно, — Макс пожал плечами, окончательно успокоившись. — Стопудово тетка решила, наконец, бдительность проявить, бояться нечего. На нее иногда нападает такая вот педагогическая активность. Со школы раньше меня пыталась возить, причем присылала всякий раз разных водителей на разных машинах. Я не знал, что и делать. Пока мать моя ее не построила, не успокоилась. Не парься, Машка, все будет хорошо.

Глава 11

Олег Невзоров озадаченно смотрел в переносицу своему другу и соратнику Коле Семенову и все не мог понять никак, с чего тот гневается. Гневался тот уже с полчаса, смоля одну за другой сигареты. Продымил ему всю квартиру, вонь от его недорогих сигарет стояла страшная, а на балкон тот выходить отказался, потому как орал очень громко и все больше матом, боялся перепугать соседей.

— Вот скажи, Олег, ты совершенный придурок или мне только так кажется, а?! — Семенов резким щелчком пальцев послал пепел в переполненное окурками чайное блюдце. — Как человека его порекомендовали на телевидение! На звание документы готовят, а он такое творит, а!!! Тебе как вообще такое?!

Невзорову было не так, чтобы очень, но отступать он уже не мог. Да и не хотел, если честно. Очень жаль ему было бросать на произвол судьбы женщину, чья кожа пахла эдельвейсами.

— Да она тебя завтра так подставит, она!.. Вообще, блин на фиг!!! — Семенов в три приема вытянул очередную сигарету и забегал, разгоняя по комнате стелившийся шлейфом дым. — Если хотел помочь, надо было официально все оформить. По протоколу и все такое! Мне, что ли, тебя учить, Олег?!

— Какой протокол, Колян? О чем ты? Нет трупа, нет состава преступления. Вернее, труп был как бы, и он как бы уже схоронен.

— Ты себя слышишь, нет?! Это же полный бред!!! Это… — Семенов упал рядом с ним на диван, насупился, сунув руки в карманы брюк. — На кой черт тебе эта баба? На кой черт тебе ее глупые россказни?!

— А мне интересно, понимаешь, Коля. Очень интересно. И глупые россказни ее могут оказаться на поверку хорошо подготовленным преступлением.

— Вот! Вот и я о том же, Невзоров! — Когда Семенов выдергивал руку из кармана, чтобы в очередной раз потрясти перед его носом пальцем, легкая ткань брюк затрещала, Коля недовольно сморщился. — Ну, вот опять карман распорол! Снова зашивать, снова нытье слушать… Слышь, Невзоров, а может, ты в нее влюбился, а? Может, в этом все и дело? А я тут битый час перед тобой скачу!

— Может, и так, а может, и не так, — уклонился от прямого ответа Олег.

Ну не рассказывать же было в самом деле Семенову про эдельвейсы и талую воду. И о том, что, вернувшись домой, уснуть так и не смог. И что думал про Юлю и думал. И решил все же поверить ей, для начала. Потом можно уже проверять. Но вот для начала решил понятием презумпции невиновности воспользоваться. Типа: вот если принять на веру ее слова, то…

И так далее и тому подобное.

Ну, а уж если в ходе его самодеятельного расследования всплывут какие-нибудь сюрпризы, тогда уж не обессудьте, получите по полной программе, мадам.

Одному ему было не справиться, ежу понятно. Нужна была помощь ребят. Валя Смирницкий в отпуск собирался, втягивать его не хотелось, он свои хвосты спешил подчистить. Саша Коновалов замахал руками и ногами, имея в разработке три убийства, попахивающие серийными. Оставался один Семенов. У него сейчас вроде как ничего серьезного не было. Вот Невзоров его и посвятил.

— Слышь, Олег, ты чего вообще думаешь, что они того стоят, да?!

Семенов сел к нему теперь вполоборота, облокотившись одним локтем о диванную спинку, и глядел на него так, что у Невзорова в животе заныло.

— Это ты о ком вообще, Колян? — решил Олег уточнить на всякий случай.

— О женщинах вообще и об этой твоей Миронкиной, — Семенов затряс подбородком. — Ты вот считаешь, что такая жертва с твоей стороны стоит того?!

— Чего — того, Колян? И о какой жертве речь, не понимаю? — Олег пожал плечами, отводя взгляд.

Все он понимал! И мало того, мог подписаться под каждым словом своего друга и соратника, но…

Бывают в жизни каждого человека такие моменты, когда разум отказывается служить. И делать хочется что-то такое, что совершенно противоречит всем законам логики. Банально звучит, но это так.

Да, Миронкина с ее парой трупов одного и того же человека была ему совершенно не нужна. И проблемы ее не имели права волновать его никак. Деньги, наследство, страховка…

Да пошло бы все, по большому счету! Лишнего времени у него нет. Работа кроит его время как ей заблагорассудится, не оставляя даже крох ни на личное время, ни на подобную благотворительность.

— Олег, чего решил? — Семенов сунул нос в пустую сигаретную пачку. — Черт, сигареты кончились. Сбегать, что ли?

— Погоди ты. И хорош вообще курить, Колян. Дышать уже нечем. — Невзоров взгромоздил локти на коленки и спрятал лицо в ладонях, забубнив: — Не могу я отказать ей почему-то, понимаешь!

— Нет, — последовал едкий ответ.

— И интересно мне, если хочешь! История какая-то киношная получается.

— Ага, просто комедийная история, Олег, — фыркнул Семенов у него над ухом, теперь, когда у него закончились сигареты, злился Колян еще крепче. — Кому рассказать, обхохочешься.

— А ты мне попробуй.

— Чего попробовать?

— Попробуй расскажи мне, как ты видишь эту историю, Колян. А там, может, вместе подумаем, а? Одному мне точно всю эту историю не разрулить.

— Чего тут разруливать, Олег?! Чего? Все же ясно, как день новый! Хочешь слушать? Слушай…

По видениям Семенова Николая, Миронкины сообща придумали историю внезапной кончины Степана под винтом катера. Конечно, у них в этом поселке должны были быть сообщники, кто-то же должен был выполнять роль покойника. Наверняка им стал какой-нибудь несчастный бродяга, более или менее подходивший по параметрам. А поскольку добровольно этот несчастный вряд ли захотел расстаться с жизнью и уговорами его было не пронять, то его пришлось перед тем, как опустить в воду, либо убить, либо усыпить. Хотя могли и в воду не опускать, а разрубить на части еще на суше, а потом просто выловить из воды уже «готовые» останки.

— Как это готовые? — не понял Олег.

А так, что вероятность того, что уготованный для гибели человек стопроцентно подпадет под винт, не так уж велика. Его могло отнести течением или, наоборот, прибить к берегу еще до того, как катер тронется. Так что, скорее всего, останки тщательно готовились еще на суше. А это хорошо спланированное убийство! Убийство с отягчающими, а не прогулка под солнцем по морю!

— Ужас какой!

Невзорова передернуло, стоило представить, как Юлия Миронкина мастерски орудует топором, разделывая бездыханного бродягу.

— А я про что тебе говорю! — оживился Семенов, на время забыв про закончившиеся сигареты. — И я говорю, что история поганая. Очень кровожадная и до конца непонятная. Но что без сообщников в южном поселке не обошлось, даже не сомневайся.

Об этом Невзоров уже думал и спорить и уж тем более сомневаться не собирался.

— Итак, идем дальше…

Дальше, благополучно и без осложнений опознав труп как своего супруга, Миронкина его там хоронит. Почему именно там, возникает резонный вопрос? Есть же родной город, где имеются друзья, бывшие коллеги и родственники. Кому-то уж точно пришла бы в голову мысль посетить похороны близкого и родного человека. Однако почему-то похороны состоялись именно там!

— Она просто боялась его не довезти. Там морг, что ли, ремонтировался и…

— Ах, как все своевременно, черт побери! Как все своевременно, не находишь? — Семенов со злостью уставился на скомканный картон из-под сигарет в своей руке. — Черт, как курить хочется! Нет, Олег, похоронила она его там, чтобы никто вдруг невзначай не обнаружил никакого несоответствия. Как в детской игре: найди десять отличий… Они оба этого боялись. И Юля твоя, и муженек ее изобретательный. Потому и похоронили, якобы его, там. А что у нас потом?..

Миронкина возвращается в город, начинает заниматься оформлением бумаг, затевает возню с наследством и, конечно же, со страховкой, из-за которой весь этот сыр-бор и был затеян. Для усыпления чьей-нибудь бдительности она и на фирму наведывается, и говорит с его секретаршей. Здесь она могла и не соврать, проверить-то легче легкого.

Муж тем временем прячется на явочной квартире, где она его регулярно навещает. И вот однажды она и в самом деле находит его там мертвым. Она в панике, мечется и не знает, что ей делать. Спрятать труп, не имея сообщника, очень сложно. Не прятать опасно. Обнаружат, всплывет история с предыдущей кончиной, под угрозой выплата по страховке.

— Вот она и прибежала к тебе, на ходу придумав, как можно поаккуратнее свою страшную историю приукрасить. — Семенов довольно ухмыльнулся, снова помотав указательным пальцем перед носом Невзорова.

— А если она обратилась ко мне не поэтому?

— А почему? — Коля снисходительно хмыкнул.

— А потому, что, приди она к тебе, ты бы закрыл ее уже через час, допросив с пристрастием. Ты бы не поверил ни одному ее слову.

— Ты-то сам хоть веришь?

— Я? Я… Я не знаю, Коль. Честно, не знаю, но вот если предположить… Ну, не выдумала ничего Миронкина, рассказав мне чистую правду. И что Степан ее был в сговоре не с ней, а с кем-то еще. С той же Викой, к примеру. Тогда кто его мог убить? — он подумал минуту. — Тот, кто еще знал о страховке.

— Кто? Кто мог еще знать, если даже сама жена не знала! Это я опять же ее утверждениями руководствуюсь. — Семенов замотал головой, снова промычав с болью об отсутствии в его смятой пачке сигарет. — Об этом что, объявление в районке давали? Нет!

— Адвокат. К ней пришел адвокат и показал страховой полис. Он знал. И работники страховой компании знали.

— Ты сейчас, пожалуй, договоришься! Давай всех начнем подозревать, исключая только ее одну! Вот далась она тебе, Олег! Зачем тогда адвокату к ней являться?

— Затем, что она наследница, указанная в полисе, а не он.

— Логично. Но ведь этот адвокат мог быть ее любовником. Как при муже мог быть им, так и после него. Почему не утешить вдовушку молоденькую? Ты такой вариант не обыгрывал?

Нет, конечно! Адвоката, как возможного воздыхателя, Невзоров в расчет не брал. Ему почему-то казалось и думалось, что Юля не такая…

Не такая, как его Надька. Не могла она изменять своему мужу при жизни. Да и после его смерти прошло не так уж много времени, чтобы пускаться во все тяжкие. Она же любила его! Любила, верила. Ну и ревновала, как водится. Ревновала даже после его смерти. С чего тогда ей обходить его бывших любовниц? И караулить одну из самых им любимых под окнами?

Нет, не могла Юля быть любовницей адвоката, как там бишь его: Александр Востриков, кажется. Она кажется вполне порядочной женщиной… Кажется…

Очень существенное дополнение. Невзоров вздохнул так, что под ребрами ощутимо скрипнуло, как в колесе немазаном. Курить надо бросать, пока не обзавелся какой-нибудь дрянью типа рака легких.

Так могла Юля быть любовницей адвоката ее мужа? И могла между этим адвокатом и ее не умершим мужем разыграться сцена ревности, закончившаяся смертью мужа? Все могло быть, черт побери! Все, что угодно! И даже то, что Юля нарочно придумала такой поворот, чтобы отмазать от подозрений любовника-адвоката.

Ох, господи! И за что ему такое наказание?! Вот ввязался, так ввязался! Сто народных мудростей сразу лезут в голову и про добрые дела, ни разу не оставленные безнаказанными, и про то, что делать добра никак нельзя, потому как злом непременно обернется…

— Ладно, черт с тобой, герой-любовник! Попытаюсь уломать ребят пробить твою машину с темной накладкой понизу. Это надо же мне так опуститься, а! — Семенов, зажмурившись, замотал головой. — Идти на поводу у сумасшедшей бабы!

— Не у бабы, допустим, а у друга, — осторожно попытался поправить его Невзоров. — Ты пробей машину, а я пока займусь этим адвокатом. Есть у меня в адвокатуре один хороший знакомый. Эта братия знает друг друга и друг о друге если не все, то много. Конкуренция обязывает. Осторожно наведем справки, а там уже решим с тобой сообща, что делать с этой дамочкой. Верить ей или нет. Коль, слышь, а что, если она не придумала ничего, и все правда? Скажи, история бредовая, да?

Семенов не ответил, покосившись на него, как на дурака последнего. Побурчал еще минут десять, полазил в кухне по пустым кастрюлям, покрыл его матом за бесхозяйственность и вскоре отбыл. А Олег тут же бросился к телефону звонить Юле.

Он слишком долго не говорил с ней и не виделся. Вдруг что-то изменилось за это время? Вдруг с ней что-то случилось? Разве он мог допустить?

— Нет, все нормально пока, — ответила она с едва слышным вздохом. — Если всю ситуацию вообще можно рассматривать, как нормальную. Знаете, Олег, я чем больше думаю, тем больше путаюсь. И смешно признаться, иногда мне начинает казаться, что я схожу с ума!

— Почему? — задал он совершенно идиотский вопрос.

За сумасшедшую-то ее легко можно было принять, даже напрягаться не нужно. Все ее история, изложенная Невзорову, была либо чудовищным по своему замыслу преступлением, либо глупой выдумкой взбесившейся от гормонов, ревности и одиночества бабы.

— Понимаете, Олег, — начала говорить она медленно. — Я вот вспоминаю останки человека, в котором я опознала своего мужа и…

— И?

— И не могу понять, как так могло получиться, что я опознала его вообще?! Плавки были Степана, татуировка, загорелая кожа и… И еще жуткая вонь разлагающейся плоти! Я почти не смотрела на него, вот и ошиблась, наверное, да?

Ох, как заныло тут же у Невзорова под ложечкой, ох, как заныло!

Почему она вдруг заговорила об этом?! Что заставило ее вспомнить про опознание? Проанализировала и поняла, что у следователя непременно возникнут вопросы? Или успела с кем-то переговорить и ей посоветовали эту тему непременно поднять в разговоре с ним?

— Я не знаю, Юля, меня же там не было рядом с вами.

Ответил он уклончиво, с досадой покосившись на гору окурков в чайном блюдце. Эта скотина Семенов мог бы и оставить ему хоть одну сигаретку. Все высмолил, не думая о друге. А у друга вот теперь острая потребность в никотине возникла, потому как дерьмово на душе сделалось. Бросить все, что ли, к чертовой матери, а?

— Олег, вы только не бросайте меня, ладно? — вдруг шепнула она ему и не в ухо даже, а будто в самое сердце. — Я ведь точно тогда с ума сойду. Или пропаду, или попаду куда-нибудь, в какую-нибудь историю.

— Вы уже попали, Юля. Да как попали. Нам необходимо с вами встретиться и обсудить все детали. Нужно же с чего-то начинать. Да, и вспомните, пожалуйста, в какой именно день и время вам звонили насчет долгов вашего мужа.

— А я и не забыла. — Юля без запинки назвала ему число и время. — Разве такое забудешь?!

— Адвокат не объявлялся?

— Нет пока. Мы с ним в среду должны встретиться.

— Это зачем? — тут же напрягся Невзоров, вспомнив про семеновские намеки о любовной связи.

— Так выплата по страховке на среду назначена.

— Ах вон в чем дело… — чуть-чуть на душе стало легче. — Просьба к вам, Юля, как только этот Александр Востриков объявится и назначит вам встречу, сообщите мне.

— Хорошо. А когда мы с вами встретимся?

Вот у существа разумного сразу бы вскочил вопрос: а зачем? Но разум Невзорова на время покинул, поэтому ответ, полыхнув по душе теплой волной, родился мгновенно:

— Да хоть сейчас!

— Хорошо. Я приеду к вам или вы ко мне?

— Лучше вы ко мне, Юля. Мне возле вашего дома рисоваться не вполне разумно.

— Почему?

— Потому что…

Он сморщился от недовольства собой, рожденного осторожностью. Расследование-то неофициальное, продиктованное его симпатией, ну и интересом сыскаря немного, ни к чему ему обнаруживать себя. Вот и сказал ей первое, что пришло в голову:

— Вдруг за вами следят, Юля. Вы такой возможности не рассматриваете?

— Следя-аат??? — Она почти задохнулась на последней букве. — Как следят?! Кто?!

— Выясним.

Пообещал Невзоров туманно и тут же поспешил проститься, договорившись, что Юля приедет к нему все же завтра. Сегодня ему приспичило выяснить, с какого телефона выколачивали с Миронкиной долги ее мужа.

Для выяснения Олегу непременно нужна была белая рубашка, штучки три гвоздики и непременная коробка конфет. Очень уж любила шоколад его давняя знакомая Галочка с местной телефонной станции. И все равно ей было, в каком кармане у тебя лежит удостоверение и в каком звании ты пребываешь, имелась бы в этих карманах хотя бы крохотная шоколадка, тогда разговор мог состояться. А не имелось ее, любая тема будет закрыта уже через пять минут после приветствия. Другой вопрос, если явишься к ней с официальным запросом, надлежащим образом оформленным. Но таких документов случалось по одному на десять случаев.

Такова была суровая действительность, когда мчишься по следу, высунув язык. И когда нельзя упустить времени, дожидаясь чьего-то росчерка и печати.

Через час Невзоров уже топтался возле областных телекоммуникационных сетей, вызвав Галочку телефонным звонком. Он, как на свидание, вырядился в белую рубашку с короткими рукавами, прихватил коробку конфет с огромной шоколадкой в придачу, вместо гвоздик купил бутылку шоколадного ликера, чтобы уж намертво повязать капризную телефонистку.

— Явился, майор, не запылился, — надула она тут же пухлые губы, выпорхнув к нему на ступеньки минут через десять. — Опять начнешь клянчить в обход закона?!

Закон Галочка, невзирая на ее любовь к сладкому, очень уважала.

— Галчонок, каюсь, буду клянчить. — Невзоров как можно лучезарнее улыбнулся, подхватил телефонистку под локоток и увлек в сквер напротив. — Дело так себе, но без тебя никак, поверь!

— Ой, вот только не льсти мне, Невзоров, — она понимающе хмыкнула, тут же скосила взгляд на его пакет. — Подготовленным хоть явился, майор? Или там у тебя пухлые дела с глухарями?

— Обижаешь, малыш! — Олег усадил ее на скамейку, тут же поставил ей на коленки пакет и предложил: — Оцени мое рвение, Галчонок.

Та сунула нос в пакет, повздыхала, борясь с соблазном, и проворчала минуты через две:

— Подкуп должностного лица, Невзоров. Не стыдно?

— Еще как! А что делать?!

Олег потупил взор. Ему до тошноты надоела эта словесная дребедень, которая повторялась раз за разом. Но без подобного предисловия было нельзя, нельзя было скомкать правила игры, навязанные ему Галиной. Запросто может отослать куда подальше, и тогда снова тупик.

— А никак нельзя без этого? — Она подрыгала коленками, приводя пакет в движение. — Может, разживешься, майор, бумажкой, а? Меня же из-за вас с работы попрут!

Попереть ее должны были бы уже давно, еще пару лет назад, не числись она официальной любовницей своего начальника. Но ничего же, до сих пор сидела на своем рабочем месте.

— Никак, малыш, нельзя. Стал бы я тебя напрягать, как бы можно было бы.

— А что так?

Голубые глазищи телефонистки смотрели на него с любопытством, которое и любопытством-то назвать было сложно. Так, ничего не значащий дежурный интерес: а что вот ты мне ответишь на этот раз? А то же, что и всегда, блин!

— Дело частного характера, Галчонок.

— Вечно у тебя, майор, такие дела, а мне потом…

— Ладно тебе, не капризничай, сгожусь же когда-нибудь, так ведь?

В ход пошла тяжелая артиллерия. Он не раз вызволял ее мужа-алкаша из обезьянника. Напрямую говорить об этом было дурным тоном, но вот намекнуть нет-нет да приходилось.

— Замахали вы меня уже, господа сыщики. — Галочка снова заглянула в пакет. — Как догадался, что такой ликер люблю, признавайся? Колька твой разболтал?

Колька ему ничего такого не говорил, но загадочного туману в глаза напустить пришлось. И руками развести так, чтобы груди ее коснуться, вроде бы невзначай. Галочка любила подобные знаки внимания. Относила их на счет своей неотразимости. И хотя она Невзорову никогда не нравилась, приходилось и здесь играть по правилам.

— Черт с тобой! Чего надо?

Она сразу деловито подобралась, перестав поводить плечами так, что грудь вываливалась из низкого выреза платья. Чуть отодвинулась от Олега. Скомкала пакет и сунула его себе под правый бок, в недосягаемое от майора место, он-то сидел от нее слева. Приготовилась, стало быть, помогать ему станет.

Он достал из кармана заранее заготовленную бумажку с номером телефона, адресом — на всякий случай, датой и временем звонка.

— Вот… Нужно узнать, с какого телефона звонили.

— Понятно. — Она внимательно прочла, тут же скомкала бумажку и сунула ее в лифчик. — Сделаю.

— Когда, Галь?

— Как сделаю, так позвоню. Не дави! Будешь нудить, пошлю тебя куда подальше. К прокурору, например, за официальным запросом. Давай, майор, пока. — Галочка поднялась со скамейки, потянув за собой пакет. — Быстро не жди. Сегодня не успею. Завтра у меня выходной. Если только послезавтра к вечеру. Короче, как сделаю, так и сделаю. Все, иди…

Скрипнув зубами, Невзоров с улыбкой потряс ее пухлую ладошку. Пробормотал какие-то смазанные комплименты, на которые она не обратила внимания, прекрасно понимая природу грубой милицейской лести. Постоял немного, глядя ей вслед, и тут же поспешил к своей машине. Близился вечер, нужно было ехать за город, проведывать ребят и запас продуктов им пополнить.

Чуть ведь было и не забыл за всеми хлопотами. А все Семенов, разорался, разорался, будто он, Невзоров, и не живой человек вовсе и не хочет, чтобы было как у всех. Чтобы он, к примеру, так же вот, как парочка, что шла навстречу, прогуливался теперь по этому скверу. И шептал что-нибудь своей избраннице на ухо, заставляя ее краснеть и смеяться.

Интересно, вот что такого могут шептать мужчины своим женщинам, что они так вот именно млеют, а?

Невзоров с досады чертыхнулся им вслед.

Он вот не знал, допустим. И не шептал никогда ни Надьке своей, ни тем, кто случался у него до нее. И не вздыхал при луне, и на звезды не таращился. Прозаичнее у него все получалось как-то, без романтической эйфории. Интересно, а Юле он смог бы что-нибудь шепнуть такого на ухо, чтобы она зарделась от удовольствия? Наверное, смог бы. Непросто же так запах ее кожи его едва с ума не свел. И даже продубленными преступлениями своими мозгами сумел додуматься до эдельвейсов и воды снеговой. И про мрамор в лунном свете вспомнил. Да, ей точно сумел бы что-нибудь шепнуть. А Семенов орал, дурак ненормальный. Понимал бы хоть что-нибудь…

Коля позвонил ему около одиннадцати вечера. Невзоров уже успел с Максом встретиться, переложить в его руки два пакета с помидорами, колбасой, молоком и замороженными пельменями. Предупредил, что через пару дней заберет Машку непременно. Успел вернуться домой, сменить белую рубаху на футболку, растянувшуюся до размеров чехла на рояль. И пристроиться успел возле газовой плиты со сковородкой и пятком очищенных молодых картофелин, когда этот змей позвонил и стал снова сквернословить, вместо того чтобы говорить внятно.

— Я ничего не понял, Колян, уж извини, — как можно миролюбивее вставил Невзоров, когда друг набирал дыхание для новых речевых оборотов. — Ты узнал что-нибудь или нет?

— Узнал! — рявкнул тот с таким напором, что Невзоров уронил картофелину на плиту и долго гонял ее и вылавливал среди переплетения решетки. — Но лучше бы мне было не знать, да и тебе тоже!

— Ну и?

Огонь пришлось убавить, со сковородки начало брызгать прямо на футболку, тут же расплываясь по ней огромными масляными пятнами. А футболка, хоть и была старой и растянутой, была любимой.

— Что — ну и, ну что — ну и?! — вместо ответа снова завелся Семенов. — Дать бы тебе по башке твоей старой, да друг все же!

— Коля…

Невзоров громыхнул сковородкой, вовсе сдвигая ее с огня. Масло, будто Семеновым подогретое, и не думало униматься, продолжая трещать и выплескиваться через края. И ломти картошки, кромсаемые ножом, через раз падали мимо.

— Коля… Если тебе нечего мне сказать, то…

— То что?!

— То пошел ты на… — Невзоров уточнил послание, устав слушать ругань друга. — Все, давай, я жрать хочу.

Семенов посопел-посопел, потом говорит:

— Ладно, не кипятись. Короче, машин, подходящих под описание твоей клиентки, в нашем городе всего четыре. Две иномарки, принадлежащие вполне солидным людям, их давай пока в расчет брать не будем. Третья тачка вторую неделю в автосервисе стоит без колес. А четвертая…

— Что четвертая?

— А четвертая, братан, была угнана утром того дня, о котором тебе начирикала твоя Миронкина. Угнана из-под окон вполне приличных людей.

— Все у тебя приличные, кроме Миронкиной! Молоток, дружище! — фыркнул Невзоров, усаживаясь на табуретку в углу. — Все кругом в шоколаде, кроме нее! Подход зашибись к пострадавшей!

— Ты еще докажи, что она пострадавшая, — огрызнулся Семенов, правда, без былой уже злости и уверенности.

— Докажу, будь уверен.

Невзоров с сожалением покосился на остывающую сковородку, полчаса назад так хотелось есть, что ныло в желудке, теперь весь аппетит скомкал его лучший друг и коллега.

— Докажет он! — снова принялся ворчать Семенов. — Ладно… Короче, тачку их — «десятину» двухтысячного года — угнали ближе к обеду. Может, и раньше, но хватились они ее к обеду, когда собрались на дачу ехать. Пока они носились по дворам, соседей опрашивали, да в милиции заявление строчили, тачку вернули…

— И? — насторожился сразу Олег, потому что молчание друга показалось ему очень многозначительным.

— И нашли они вместе с милицией в своей тачке ножичек в крови, так вот.

— Оп-па! А ты говоришь!

— Это не я, а ты говоришь. Я все больше возмущаюсь. — Коля тяжело вздохнул. — Пальчиков, разумеется, нет, рукоятку обтерли основательно. А вот кровь на лезвии почему-то не затерли. Как думаешь, почему?

Он не знал почему и нести всякий предположительный вздор не рискнул, задумавшись вместо этого. Коля Семенов, видимо, тоже напряженно размышлял, потому что прекратил, наконец, ворчать и плеваться.

— Знаешь, если бы это была она… — наконец нехотя выдал Семенов, — она не стала бы так заморачиваться, так ведь?

— Возможно.

— Тем более что она торчала там на своей машине хрен знает сколько времени. Ну, не сопи, не сопи! Да, я опросил возможных свидетелей из дома на набережной. Ее почти никто не помнит, кроме одной тетки. Видела ее там из окна, еще удивилась, чего это дама поставила машину за торговой палаткой и сидит в ней, не выходит. Потом выбралась из машины, зашла за угол, вернулась с каким-то харчем, и снова в машину уселась. По логике, угнать тачку и вернуть ее потом на место она никак не могла. Кстати, еще эта тетка вспомнила, что дама входила в дом, потом выскочила из него, как ошпаренная, и помчалась куда-то вприпрыжку. А машину, вроде, так и оставила за павильоном. Но она точно не помнит, когда и во сколько это было, белье она гладила, а в окно смотрела лишь время от времени.

Этот монолог дался Семенову очень нелегко. Каждое слово он будто пасту зубную из высохшего тюбика выдавливал. И вздыхал и томился, не забывая покрикивать на кого-то. Может, даже на девушку свою, которую боготворил уже год, да все никак не осмеливался сделать своей супругой. Судя по гонору в его понуканиях, сделает это еще не скоро.

— Ну, вот видишь! — с облегчением пробормотал Невзоров, когда друг замолчал. — А ты говорил!

— А я от слов своих отказываться не собираюсь, между прочим. Это ничего еще не доказывает. Если не она, то это могли быть ее сообщники, — продолжил гнуть свою линию Коля и повторил, как заведенный: — И это еще ничего не доказывает.

— Нет, брат, это доказывает главное — она не соврала мне хотя бы в этом. Попробуй возрази.

— Да не буду я возражать, Олег! Только дальше что?! Жопа же полная! Если и был труп, то теперь его нет! Если и была угнана машина, то она вернулась к хозяевам. Ни единого пальца!

— А кровь?

— А что кровь? Предположительно она принадлежит ее мужу, который уже давно и официально числится в покойниках. Кто станет искать труп человека, которого сама же жена похоронила в присутствии полтора десятка свидетелей?! Маразм же полный! Тебя кто угодно на хрен пошлет, работы, что ли, мало своей. По раскрываемости плетемся в хвосте. Вопросы?!

Опять Семенов был прав. Опять возразить ему было нечего.

— Коль, но я же ее не брошу, так?

— Не бросай, я что — против? Только не лезь ты в это говно, майор! Ну, изменял ей муж, ну обманул, ну решил нажиться за ее спиной с молодой девчонкой и свинтить куда-нибудь в теплые страны с хорошими бабками, что теперь огород городить! Справедливость какая-никакая восторжествовала, так ведь?

— То есть?

Невзорову тяжело соображалось на голодный желудок. Притупившийся аппетит вдруг снова заявил о себе требовательным кваканьем в желудке. Надо было выбираться из своего угла и дожарить, наконец, картошку. А то уже полночь скоро, а он ни маковой росинки, ни талой снежинки…

Тьфу ты, черт! Опять его заворачивает не туда. Снова ему гремящие ручьи, пахнущие свежестью и солнцем, мерещатся. И еще охапки не виданных им прежде никогда цветов с мохнатыми стебельками. Вот и скажи кто, что он не романтик, а!

— Вот послушай меня, Олег, — опять пристал, заканючив, Семенов Коля. — Внимательно послушай. Хотел ее муж обмануть и поиметь денег, так?

— Ну, хотел.

— Не ну хотел, а просто хотел. А обманул и наказал, прежде всего, себя. В результате она, как должна была стать вдовой, так ею и осталась, вдовой в смысле. Так еще и деньги теперь при ней. Чего еще надо тебе?!

— Мне нужно, чтобы все было хорошо, — устало пробормотал Невзоров, снова устанавливая сковородку на огонь.

— Так и будет хорошо, поверь! Ты с этой твоей Миронкиной того… Будешь жить долго и счастливо, и при этом — заметь — безбедно! Тебе досталась настоящая — заметь — теперь вдова, с деньгами и все такое… Да подожди ты, Оля!!!

Ну, точно Семенов орал на Олю свою. Надо же, не прошло и года, чтобы он научился голос повышать на девушку, на которую прежде дышать боялся.

— Короче, я тебя понял, Коль. Благословляешь ты меня, так?

— Ну! Нравятся тебе проблемы, живи с ними, я не против. Только оставь ты затею эту, идет?

— Я бы, в принципе, не против, только… Кто-то его убил! Зачем, почему? И ей звонили какие-то бандюки и требовали возврата долга, о котором она ни сном ни духом. А что, если это они его того…

— Да хрен с ним!!! — заорал Семенов теперь уже и на друга, оставив свою Олю на некоторое время в покое. — Убили и убили, искать их, что ли, станешь?! Убили, значит, было за что! Может, он у них на счетчике был. И срулил потом. Вычислили его и наказали. Ты о таком не слышал, что ли, никогда?! Ты можешь и не найти никогда кредиторов этого Миронкина, которому просто нравится то и дело умирать.

Отказать в логике другу было сложно. Он снова говорил вполне разумные вещи. Если бы не одно «но». И даже не одно, а целых несколько.

Что, если эта история будет иметь продолжение? Что, если убили Миронкина не из-за долгов, а…

— Чтобы страховку его к рукам прибрать, ты об этом мне хочешь сказать? — слышно было по голосу, что Коля снова насупился.

— Ну… допустим.

Он согласился, хотя думал сейчас совсем не об этом.

— Тогда это точно ее сообщники. И действовали либо по ее наводке, либо по наводке ее адвоката.

Ну, вот опять Семенов сказал совсем не то. Он-то — Невзоров — думал сейчас как раз обратное. Что Юле теперь при таком возможном раскладе может грозить опасность, а он снова-здорово.

И они опять принялись спорить и орать друг на друга. Семенов при этом не забывал шикать на Ольгу свою. Невзоров усеял всю поверхность газовой плиты картофельными дольками, так разошелся, размахивая руками. Сошлись в результате на том, что Олег не станет ломать копья и оставит все, как есть. А Семенов закроет глаза на предысторию знакомства его друга с этой Миронкиной и даже со временем согласен забыть, что она дважды отправила своего мужа на тот свет. Это он так пошутил напоследок, окончательно отравив Невзорову аппетит.

Положив трубку, Олег долго и без нужды лопатил картошку в сковородке. В результате перетолок ее всю, забыл посолить и в сердцах так зашвырнул ножик в угол за шкаф, что найти потом так и не смог, и хлеб ломал руками.

И чтобы день уж окончательно считался испорченным, провидение ниспослало ему еще одно наказание. Позвонила Надька. Вот ведь взяла моду, стерва, звонить заполночь! Будто он и не человек вовсе и дня и ночи не различает. Спать, к примеру, не может в половине первого. А должен сидеть у оконца и ждать: когда же это его бывшая соизволит позвонить и отравить ему теперь уже и не конец даже, а начало следующего дня?

— Ладно тебе, Невзоров, — хмыкнула она в отвратительной своей манере, присущей только ей одной и никому более в целом свете. — Небось на кухне сидишь да холостяцкой жрачкой своей давишься.

И как это ей всегда удавалось безошибочно угадать, что именно и где он делает, а?! Вот сволочная баба! И повадки у нее такие же, мать бы ее…

— А может, мне тут ужин кто приготовил, Надежда. Ты такой вариант не рассматриваешь? — для чего-то решил он ее поддразнить.

— Коли так, тогда я тем более вовремя, — тут же нашлась Надька, недоверчиво, правда, перед этим прыснув. — Ладно, мне по барабану, кто тебе там сейчас картошку жарит. Я насчет Машки звоню.

— А что Машка? Машка в порядке, — ответил Невзоров, будучи в этом абсолютно уверенным. — Через пару дней перебирается ко мне, и вопрос закрыт.

— Черт с тобой, забирай к себе, раз приспичило права отцовства покачать. Просто хотела узнать, что все в порядке, и только.

— В порядке, в порядке…

Макс ему сегодня по минутам расписал, чем они там в дачном домике занимались. И даже передачи, просмотренные ими за день, пересказал по убедительной его просьбе. Невзоров потом за ним проехался немного, дождался, пока Макс в дом зайдет, и поторчал под окнами и дверью с полчаса. Слушал…

Машка хохотала сначала над чем-то. Потом посудой гремела, кушать друга своего закадычного позвала. Невзоров и уехал. Он нечасто подслушивал, раз в три дня примерно. Знал, что нехорошо, но не убедиться, что дочь жива, здорова и настроение у нее вполне, он не мог. Потому и отчитывался перед бывшей с полным сознанием дела и заподозрить не мог, что Надька снова ему очередной удар готовит.

— Ладно… В порядке, значит, в порядке. Ты же отец ей все же, врать не станешь… — пробормотала она со вздохом. — Просто душа у меня болит, Олег, пойми.

— Что-то болеть она у тебя всякий раз ближе к ночи начинает. Что за странности, Надежда? Молодой муж, наверное…

Она даже договорить ему не дала, разразившись такой бранью, что Коля Семенов с его оборотистым лексиконом рядом с ней поблек бы мгновенно.

— Придурок! — закончила она, запыхавшись, и тут же передразнила: — Ближе к ночи! Что ты о ночах-то знаешь, сыщик хренов! А позвонила я тебе так поздно потому, что Макс полчаса назад заходил и Машку спрашивал.

— Макс? Какой Макс?!

Он не сразу понял, оглушенный ее матом. Не сразу вник и испугался потому не сразу. Просто еще раз переспросил:

— Какой Макс заходил полчаса назад?

И тут же на часы глянул. Если полчаса назад, это где-то около двенадцати ночи.

— У нее что, так много Максов, у дочери нашей, идиот?! — снова заорала Надька истошно. — Друг ее закадычный Максим, чтобы тебе понятнее было! В дверь позвонил, глаза заполошные, дышит, как гнался кто за ним. Я даже подумала, не обкурился ли малый. Нет, вроде отдышался, нормально… Вот он Машку и спросил. Дома, говорит, она, нет? А я говорю, нету ее. У отца ищи… Вот и позвонила тебе, придурку. А ты тут про ночи мне гнешь, будто что в них смыслишь. Короче, все, давай…

Она отключилась, а Невзоров еще минут пять сидел, обмерев, и слушал, как истошно вопит коротким квакающим зуммером в его руках телефонная трубка.

Что она только что сказала, эта гнусная баба?! Что Макс приходил к ней и спрашивал Машку?! Да, кажется. Но с какой стати ему ее там искать?! Она же… Она же еще четыре, нет, пять часов назад хохотала в его загородном доме и жрать его звала, этого худосочного говнюка. И все было в порядке, чего теперь?! Куда могла подеваться его дочь из дачного дома? Ведь если этот паршивец ее обидел чем и Машка взбрыкнула и уехала, вполне логично ей появиться у одного из родителей. Либо у матери, либо у него. А ее нет! А ее нет до сих пор, черт побери!!! Где же его дочь???

Не захочешь, Колю Семенова вспомнишь, что призывал его к уму и логичности в поступках. Он будто знал и повторял без конца:

— На хрен тебе, Олег, проблемы чужой бабы. Своих, что ли, мало?

Невзорову и в дурном сне не виделись проблемы именно такого плана.

Его Машка… Его дочь снова куда-то пропала! Снова сбежала, так получается? Я от бабушки уйду, я от дедушки уйду… Как в старой детской сказке, черт побери! Сначала от матери удрала, теперь вот от друга закадычного, предоставившего ей укрытие. А может…

Может, этот говнюк начал к ней приставать?! А что?! У них в это время гормон играет, мозги не включены, запросто мог вытворить что-нибудь подобное. Ох, блин! Ведь ноги же ему тогда выдернет и к башке приставит, если что-нибудь в этом роде подтвердится. Он же ему…

Разойтись как следует Невзорову помешал очередной звонок, теперь уже в дверь.

Машка! Господи, ну слава тебе, нашла дорогу! Где блуждала-то столько времени?! Сейчас вот она получит, засранка. Сейчас он ей выдаст порцию отцовской любви и ласки, чтобы знала край, да не падала. Ишь, моду взяла из дома в дом порхать, как мотылек какой-нибудь.

На пороге стояла вовсе не его дочь Машка, а Юля Миронкина. На ней был домашний шелковый костюм, домашние шлепанцы, а в руках дамская кожаная сумка.

— Чего это?.. — Он растерянно попятился. — Вы что, прямо из постели?

— Да! Нет! Почти… — Юля шагнула в его прихожую. — Я просто на машине, не стала переодеваться.

— А что за срочность такая?

И вот тут Невзорову полезли в голову совершенно неуместные грешные мысли. Что Миронкина неожиданно решила воспылать к нему неожиданной страстью, потому и заявилась в столь поздний час, буквально в чем мать родила. Пусть и не совсем, но под тонким шелком белья не угадывалось. Что она решила взять, так сказать, быка за рога и не ждать дня завтрашнего, когда они собирались встретиться. Что сейчас и сегодня, и не позволив отступить…

Вот приблизительно такая хрень поползла Невзорову в голову, когда он рассматривал свою гостью в упор, потихоньку пятясь от входа.

Нет, еще он вдруг вспомнил, что на нем старая растянутая майка, пропахшая жареной картошкой, нелепые спортивные штаны с простроченными когда-то стрелками и распустившимися через сантиметр. Что он еще не был в ванной и на башке у него черт знает что, но…

Но Юля и не думала, как оказалось, его соблазнять. Она вдруг заплакала прямо у порога и прошептала, глядя на него виновато:

— Беда, Олег!

— К-какая беда?

Все, он уперся спиной о стену, дальше пятиться было некуда. Нужно было говорить с ней, смотреть на нее, а это было не так уж просто. Шелк ее костюма волнами блуждал по ее телу, и пахло от ночной гостьи так, что голова закружилась.

— Мне только что позвонили… Опять тот же голос, как тогда, когда деньги с меня требовал, и он…

Юля отвернула лицо, уперевшись подбородком в подрагивающее плечо, и зажмурилась.

— Что он? — поторопил Невзоров.

— Он сказал, что… Что, если вы от меня не отстанете, то ваша дочь…

При чем тут его дочь и Миронкина?! Какая связь?! О, боже мой, нет!!! Машка!!! Она что, не сбежала???

— Говорите быстро! — Он даже не помнил, как осмелился вцепиться в ее плечи, затянутые шелком, и как с силой начал трясти ее. — Ну! Говорите быстро и внятно, что моя дочь?!

— Он сказал, что могут быть проблемы с вашей дочерью, вот… — она поморщилась. — Мне больно, Олег. Простите.

«Так, так, так, соображай, Невзоров! Соображай немедленно, что все это может значить!»

Макс искал Машку полчаса назад. Значит, в доме ее по какой-то причине не оказалось. А тем временем Миронкиной звонит какой-то ублюдок и угрожает ему, Невзорову, и намекает что-то о возможных проблемах с его дочерью.

Нет, ну этого просто не может быть! Нет, ну мозг просто отказывался верить, понимать и принимать всю эту чертовщину! Они не могли посметь дотронуться до нее, тем более… выкрасть. Он же камня на камне не оставит от этого города и от ублюдков, решивших, что с ним можно играть в подобные игры. Он же их…

Вот как вам, Коля Семенов, такой разворот?! Каким теперь образом Невзоров должен не принимать всю эту гребаную историю всерьез?! Где он должен проложить границу между делом Миронкиной и своим делом, а?! Как он может теперь не лезть во все это, не пачкаться, не мараться и заморачиваться?!

— Проходите, — обронил он глухо и поплелся мимо нее по коридору в гостиную.

И плевать ему теперь было, что там не убрано, что снова кресла завалены грудами выстиранного и невыглаженного белья. И что футболка его вся в масляных пятнах, и щетина на скулах давно просится под бритву. Плевать! И на дамочку эту, дышащую шелками и ароматами горных цветов, плевать! Из-за нее же все это произошло! Из-за ее поганой странной истории, выкладывать которые в сценарии были мастерами ребята за океаном. Ведь если задуматься, действительный бред все ее россказни. Мужа раз схоронила. Потом снова мертвым нашла, но никто, кроме нее, этого подтвердить не может. Есть лезвие ножа в крови, но как теперь установишь, кому эта кровь принадлежит! Может, им, этим ножом, барана кто резал или корову, а может…

Плевать! Машка пропала! Вот настоящая беда, Невзоров! Вот о ком голова должна теперь болеть, а душа наизнанку выворачиваться, а не об этой холеной неврастеничке, вваливающейся к тебе в квартиру в неглиже.

А все и болело и выворачивалось! И еще как!!! Он ни на месте сидеть не мог, ни думать внятно, все ревело и клокотало внутри, и руки тряслись, как после пятничных гаражных посиделок, когда на улицу вываливались, друг друга поддерживая.

— Так… — произнес он, упорно не глядя на Юлю. — Теперь быстро и внятно: кому вы рассказывали о том, что я вам вызвался помогать?

— Я?.. Да никому! Мне и рассказать некому! — Она вжалась в угол дивана так, что ее едва было видно за грудой пододеяльников и простыней, которые он свалил с бельевых веревок. — Я одна совершенно.

— Это я уже слышал! — совсем невежливо рявкнул Невзоров. — Адвокату говорили?

— Адвокату? Александру? Вострикову? — начала она расставлять знаки вопроса после каждого слова, произнесенного почти шепотом.

— Да, да, да! А у вас что, есть еще какой-нибудь адвокат?! — он заорал, подскочив с места. — Вы понимаете, что из-за вас у меня теперь проблемы?! Моя дочь… Что конкретно сказала эта тварь?! По словам, по буквам, что именно, ну!

Ее глаза снова заволокло слезами, она кивнула, опуская голову, всхлипнула виновато и начала вспоминать:

— Он позвонил, сначала спросил про долг, собираюсь я его возвращать или нет. Я сказала, что время, отпущенное мне, еще не закончилось. Что я обязательно выплачу. Он что-то добавил про какой-то счетчик, я толком не поняла, что теперь я вроде им должна много больше, чем изначально. А потом… Потом он сказал, что если еще раз увидит вас рядом со мной, то будут проблемы с вашей дочерью.

— Так прямо и сказал? Дословно? Или это прозвучало как-то иначе? Вспоминайте же, Юля! Вспоминайте, это важно, черт побери!

— Сейчас, простите… Он сказал, что, если я не… Нет, что вы не должны быть рядом со мной. Что, если вы не хотите проблем со своей дочерью, будете разумны и послушны. Кажется… Кажется, так… Все перепуталось, простите!

«Так, так, так, думай, Невзоров. Думай, черт побери! Была угроза в его адрес? Была. Но угроза эта имела не конкретный, а несколько расплывчатый смысл. То есть, что будет, если он ослушается, так? Так. Он пока еще не принял никакого решения: идти на поводу у требования бандитов или нет. Стало быть… Стало быть, и проблем с его дочерью пока быть не должно. Где же она тогда, черт побери??? Если не у бандитов, во что хотелось верить до боли в сердце, то где же???»

— Мне нужен Макс, — произнес он вслух, тюкая себя костяшкой пальца в подбородок. — Мне нужен Макс, гаденыш. Поехали!

Глава 12

Окна в доме, под которыми минувшим вечером подслушивал Олег Невзоров, светились. Макс, стало быть, на месте. Смотался к матери своей подружки, не нашел ее там и вернулся опять сюда. К отцу ее явиться не посмел, побоялся.

Олег приказал Юле припарковать машину чуть дальше калитки. Выбрался из машины на улицу и тут же встал, будто вкопанный.

Господи, тишина-то, благодать какая!

Тихонечко так стрекочет кто-то в траве у забора. Не надрываясь, не досаждая, а лишь разбавляя ночную подавленность живым звуком. Где-то далеко, может, через две-три улицы, перебрехиваются собаки. Лениво тоже, без особой злости. И луна не подглядывала, зацепившись неровным краем за чей-то сад, а так слегка подсвечивала. Звездный бисер прострочил небо зодиакальным узором. И пахло пряно травой скошенной, поспевающими яблоками, нагревшейся за день пылью.

В такую ночь разве дочерей пропавших искать, подумалось с досадой Невзорову, на берег бы куда-нибудь с палаткой и удочками. Хоть и не особо знатным рыбаком он был, но к атрибуту подобному относился с должным уважением. Костерок чтобы, котелок над пламенем. Чтобы булькало в нем, щекоча ноздри запахом луковой похлебки. И чтобы искры непременно в небо и клубы дыма, разгоняющие назойливое комарье. Он бы сейчас и горластых лягушек послушал бы с удовольствием, а не под окнами чужого дома крался, вздрагивая от собственных неосторожных шагов, тревоживших трескучий хворост.

Дозор его тройной по всему периметру дома ничего не дал. Шторы были плотно задернуты, и никакого движения за ними не угадывалось.

— Что делать будем? — выдохнула ему на ухо Юля, плохо соображая, зачем они здесь третий раз бродят по кругу.

— Молчать для начала, — огрызнулся Невзоров, покосившись на нее с сожалением.

Кабы не обстоятельства, разве стал бы он рычать на нее? Разве не воспользовался бы случаем близкого присутствия такой женщины в такую-то ночь? Шелк этот ее еще дурацкий в лунном свете струился серебром по ее телу, больше обнажая ее, чем наоборот. Эх, кабы не Машка, он бы сейчас…

— Кто здесь живет?

Юля была просто женщиной, и запреты на всякого рода разговоры для нее не существовали в принципе. Она не могла молчать и ходить овцой за странным сыщиком.

Домашние шлепанцы с ног соскакивали, маленькие камешки, будто по приговору какому негласному, попадали под пятки и больно кололи между пальцев. Но не ныла и не жаловалась. У человека беда, кажется, стряслась. И беда по ее вине. Да она по углям горящим пойдет, лишь бы он перестал на нее смотреть так, как смотрел последние полчаса.

Он ее ненавидел! Очень сильно ненавидел и помогать теперь вряд ли станет. А как она одна?! Как?! На Вострикова надежды мало, да и не очень она ему доверяла — этому странному малому в странных одеждах. Мутный какой-то, все мычит да мычит, никакой определенности. Обещал позвонить вечером, не за горами визит в страховую компанию, а ни звонка, ни визита. Где теперь его искать, как? И на Невзорова теперь, кажется, рассчитывать не приходится. Ишь, как зыркает в ее сторону, будто под ближайшей яблоней зарыть собирается. Не знала бы, что он в милиции работает, уже давно припустилась бы наутек от страха, потому как нет и быть не может доверия человеку с такими злыми глазищами.

Невзоров, наконец, остановился перед входной дверью. Потоптался. Несколько раз заносил согнутый кренделем палец, но всякий раз останавливался. Потом со вздохом тюкнул пару раз по дверным доскам. Повторил, но за освещенными окнами по-прежнему не угадывалось ничьего присутствия.

И вдруг очень настороженный мальчишеский голос спросил:

— Кто там?

— Макс открывай, это я, дядя Олег.

Кажется, он выдохнул с облегчением, сделала вывод наблюдательная Юля, не сводившая с Невзорова глаз. Наверное, все именно так и должно было быть. Сначала они должны были кружить вокруг дома, а потом им должен был ответить какой-то испуганный подросток.

Мальчик и в самом деле выглядел насмерть перепуганным. Он попятился от двери, не сводя округлившихся от ужаса глаз с дяди Олега.

— Я не… — тут же вскрикнул он и замотал головой, когда дядя Олег сгреб его за грудки и чуть приподнял от пола. — Я ни при чем, дядя Олег, клянусь!!!

— Где она?! Где она, паршивец, отвечай, или я из тебя душу сейчас выну!

Юля решила вмешаться, педагог все же. Подобные воспитательные методы она никогда не приветствовала, а в данной ситуации особенно. На мальчике лица ведь не было. И глаза его казались зареванными. Конечно, ревел, а слезы, видимо, рубашкой вытирал, короткие рукава ближе к локтям и подол рубахи были мокрыми. Ребята обычно так слезы вытирали, никогда не имея при себе носовых платков.

— Погодите, Олег, — ей пришлось приложить усилия, чтобы вытащить воротник рубашки парня из окостеневших милицейских пальцев. — Мальчик и так перепуган. Давайте говорить по-взрослому, а не как…

— А не как кто?! — озверел он теперь уже на нее.

— А не как дикари, — просто ответила Юля, не обращая внимания на его трепещущие ноздри и дикий взгляд.

— Я дикарь, да?! Я дикарь, конечно!!! Сначала вы вваливаетесь ко мне среди ночи с вашим говном…

— Прекратите, здесь дети! — Юля встала между ним и Максом, не выпуская руки парня из своей руки. — Нельзя так выражаться!

— Дети?! Какие дети?! Это ребенок, по-вашему?! Он… Он просрал свою подружку, которую обещал охранять! Это…

И вот тут Юля, не выдержав, выпалила один-единственный упрек, от которого Невзоров моментально сдулся. Весь его гнев разом как-то скукожился и ускакал через дверь по темной аллее, стоило ей сказать:

— А где вы были, Олег?

Где он был, где он был? Дурака он валял! Просто пошел на поводу у глупых детей и озлобленного своего самолюбия.

Надо было в первый же день хватать Машку в охапку и сажать дома под замок. А не партизанить с продуктовыми пакетами за мусорными баками, провоцируя ее на еще большее безрассудство. Ну разве не безрассудство то, что она жила несколько дней за городом в пустом доме один на один с парнем? Чего он добивался, оставляя их одних? Надьку хотел уязвить? Или Машке, напыжившись, хотел доказать: вот, мол, дочка, какой у тебя папка хороший, все тебе позволяет, не то что мать-грымза со своим новым муженьком. А может, просто боялся начать жить как-то иначе? Хотел попривыкнуть к мысли, пообтесать ее, примерить на себя…

Эта тоже еще, блин, учительница. А где вы были, Олег? А там и был! Тобой, блин, умилялся и затейливые истории про многочисленные кончины твоего мужа слушал. И пока над этой ерундой парился, собственную дочь просрал.

— Пойдем, все расскажешь, — он не выдержал и все же снова схватил Макса за воротник, увлекая в комнату с порога дома. Толкнул мальчишку на диван, сел рядом и приказал: — Давай рассказывай.

Повествование давалось парню с трудом. И ощущалось, что не только страх перед суровым дядей Олегом тому виной. Он тоже переживал за Машку, сильно переживал. Он же подвел ее, не защитил и все такое.

Короче, сегодняшний вечер протекал вполне обыденно, так же, как и вчерашний, и позавчерашний, и четыре дня тому назад. Макс вернулся с полными пакетами продуктов. Машка сначала раздурилась с чего-то, все норовила попасть в него самым большим помидором и посмотреть при этом, лопнет тот от удара о Максов лоб или нет. Потом пошла на кухню, быстро сварила пельменей, приготовила салат и позвала его ужинать.

Они поели не спеша. Машка тут снова завела разговор про странную машину.

— Какую машину?! — тут же настороженно вскинулся Невзоров.

— Машина тут какая-то странная крутилась, ездила все за мной, когда я к вам на свидания ходил. — Макс для поддержания духа посмотрел на Юлю. — Я ей говорю, не парься, тетка наверняка слежку устроила. Она меня тут звонками задолбала, вот и…

— Что за машина? Номера, марка, цвет? — застрочил Невзоров, загибая пальцы. — Что Маша говорила про это?

— Ага! Скажет она! Она «Запорожец» от «Мерседеса» не способна отличить. Сегодня хоть номера изловчилась рассмотреть и записать. А так все твердила: машина длинная такая, темная… — И Макс показал, как Маша пыталась движением рук воссоздать размер машины, которая якобы ездила за ним туда-обратно.

— Где и что записала? Быстро!

Макс, как с батута, подпрыгнул и кинулся бегом к тумбочке, на которой стоял телевизор. Открыл ящик, выдернул крохотный клочок бумаги и протянул его Невзорову:

— Вот… Это Машка записала.

Бумажка была и не бумажкой вовсе, а кусочком картона от пачки молока, на котором ровным почерком дочери был записан номер. Почему-то от этих букв и цифр, аккуратно выведенных дочерью, ему сделалось совсем худо. Мысли полезли такие, что хоть вешайся. И завыть захотелось в полный голос, и крушить все здесь не оставив камня на камне. А разве позволишь себе такое, когда эти двое смотрят на него, как на бога!

— Так, понятно. Что было дальше?

Невзоров сунул картонку в карман брюк, хотя не терпелось просто тут же набрать Колю Семенова и дать ему очередное задание пробить машину. Но сначала нужно было дослушать до конца, да и время не совсем подходящее для звонков. Друг и так на него зол, а тут и вовсе мог послать. Хотя из-за Машки вряд ли осмелится.

— Дальше… — Макс задумчиво потеребил подбородок.

А дальше все получилось именно так, как он и предполагал и в чем усиленно убеждал Машку.

Нагрянула тетка! И не одна, а с целой командой своих знакомых. Три девушки, не считая родственницы, насчитал Макс, и двое парней. Машка еле-еле успела через заднюю дверь убежать.

— А зачем она убегала? — не понял Невзоров.

— Тетка же не знала, что я тут не один. Вот как только она подкатила со своими друзьями, так Машка и рванула через заднюю калитку.

— Куда она рванула? — скрипнул зубами Невзоров, представив себе, как дочь по темноте пробирается по кустам неизвестно куда.

— Мы с ней договорились, что она будет ждать там, где мы обычно шашлыки жарили. На берегу там заводь такая уютная, мы там всегда с семьей отдыхали. Машка тоже с нами бывала. Ей очень нравилось…

«Ну вот, Невзоров, еще тебе один щелчок по носу. Ты ведь даже не знаешь, что именно нравится твоей дочери. И на берегу в тихой заводи никогда ты с ней шашлыков не жарил. И чаю не пил из самовара, растопленного еловыми шишками, и карамельками не кормил. И по утренней росе за грибами не хаживал, хотя сто раз собирался. У отца вокруг деревни такие грибные посадки, что хоть косу доставай. Все, на что тебя хватало, так это в кино родное дитя сводить, в цирк да совместный просмотр футбольного матча устроить. И ведь всегда считал, что дочери его Машке это должно было непременно нравиться. А ей, может, и в тягость вся эта хрень была, может, она просто ему подыгрывала! Подыгрывала, чтобы не обидеть, чтобы сохранить хлипкий мир в их разваливающейся семье. Она ведь умнее своих родителей оказалась в сто раз, а они…

А все ведь Надька, гадина такая! Все из-за нее! Она не свила гнезда, кукушка чертова. В деревню к тестю ей ехать не хотелось. За город — комары кусают. Да и если честно, некогда было Невзорову за город ездить, работа корректировала его досуг. Вместе они виноваты, вместе не создали для своего ребенка того, что чужие люди, не напрягаясь особо, ей предоставляли».

— Там дерево есть одно, — продолжал между тем Макс. — Оно возле самой воды стоит, ветки аж в воде. Там на стволе сидеть очень удобно. И спрятаться, если что… Короче, Машка должна была там сидеть. Мы договорились, что как тетка свалит…

— Максим! — одернула его учительница.

Нашла тоже время воспитывать!

— Ну, извините. Короче, как тетка уедет, так я за Машкой должен был прийти. Я пришел, а ее нет! Я орал, звал, она не отзывается. Я даже в воду лазил!

Макс передернул угловатыми плечами, вспомнив, как противно было лезть по темноте в черную воду и тонуть по колено в вязкой тине. Запускать в теплую жижу пальцы и копаться в ней с содроганием. Он даже поскуливал, кажется, боясь наткнуться на Машкину ногу или руку.

— Ее нигде не было! — закончил Макс свой рассказ. — Я обошел потом еще три улицы. Куда она могла подеваться, блин?! Договорились же…

Машка могла просто испугаться и убежать, вопрос только — куда? У матери не появилась, у него тоже. Станет сидеть до утра, где-нибудь притаившись? Но почему? Может, ее что-то напугало?

— Тут это… Такая, блин, история… Я чего к ее матери бегал… — Макс потупил взгляд, принявшись заикаться. — Когда я тетку провожал до калитки, там это…

— Ты долго будешь канючать, Максим! — прикрикнул на него Невзоров. — Что ты увидел, когда провожал тетку до калитки?! Ты ведь что-то или кого-то увидел, потому и перепугался за Машу, так?

— Да, — выдохнул тот и с суеверным испугом глянул себе за спину. — Там машина эта маячила снова. Стояла возле забора через три дома от нашего. Я сначала не понял, думал, к соседям нашим кто приехал. И пока тетка тут со своими друзьями ржала и курила, я решился подойти поближе. Смотрю, а номера как раз те, что Машка на бумаге записала. Кто в машине сидел, особо не рассмотришь, темно. Фонарей нет, а у соседей свет выключается еще в девять вечера. Но номера рассмотрел. Тетка как раз свой джип завела, фарами осветила, вот и…

— Вот ты и решил потом, что Машку эти уроды на машине увезли, так? — застолбил его мысль Невзоров, выругавшись напоследок.

Юля Миронкина тут же шикнула на него и добавила что-то о выражениях и детях, но ему было плевать. Эти взрослые дети наверняка с такими выражениями знакомы и употреблять их в быту не особо стесняются. Так что нечего тут перед ними выпендриваться.

— Ну… Не совсем чтобы так… Я когда не нашел ее на берегу, на попутках до города добрался и к ее матери пошел. Думал, может, она тоже машину эту увидала и напугалась. Убежала, вот… А ее там нет. К вам не пошел, знал, что орать будете! — Макс дернул носом, покосившись в его сторону недобро. — Сюда решил вернуться, думал, может, Машка уже здесь. А ее нет! Я опять на берег, пусто. Тут вы… Все…

— Слушай, а машина потом куда подевалась? Мы когда приехали, ее не видели, — неожиданно вставила Юля, удивив Невзорова своей наблюдательностью.

— Не знаю. Не было потом точно.

— А в какой момент она исчезла, не помнишь? — это уже Невзоров спросил. — Когда тетка твоя уезжала или потом, когда ты вернулся после поисков Маши?

— Я не знаю точно, когда она срулила. Но когда я в город намылился, ее уже не было. Это стопудово.

Итак, требовалось подвести итоги…

Невзорову даже начинать не хотелось, до такой степени больно было рассуждать о деле, фигурантом в котором вдруг стала его дочь.

Некто звонит Миронкиной и угрожает ей, вернее ему, что если они друг от друга не отстанут и продолжат ходить парой, то у его дочери могут быть проблемы. Откуда они могли узнать как о существовании у него дочери, так и о том, где она находится? Следили? За кем?

Да за ним же, господи ты боже мой! Он, как последний баран, привел их сюда! Он и никто более! Он таскался в этот дачный поселок каждый вечер с пакетами продуктов. Не составило особого труда проехаться за ним, потом проводить парня до дома, потусоваться под окнами, как он не раз это проделывал сам, и соединить потом все концы воедино.

Дураком же быть, не суметь состыковать ситуацию! Максим ему чужой, чего тогда мент тут ошивается каждый вечер? К кому ездит? Так должны были рассуждать бандиты, что пасли его. Походили под окнами, понаблюдали, послушали и поняли, что дочку тут мент прячет.

Так, так, так…

А в какой именно момент они начали следить за ним? И с него ли началась слежка?

Конечно, все так! К нему их Миронкина приволокла еще, видимо, той ночью, когда первый раз напросилась на встречу. Стало быть, слежка организована была изначально за ней, а потом уже ребята разбились на группы.

Хе-хе, дело-то гораздо серьезнее, чем представлялось. Просто так с рук не стряхнешь. А он: нет трупа, нет состава преступления! Попробуй теперь отботаться, тем более что Машка неизвестно где. Может, испугалась и просто сбежала. Обращала же внимание на чужую машину, следовавшую по пятам за ее другом Максимом. Может, и убежала, а? Господи, сделай так, чтобы она проявила чудеса сообразительности и сбежала прежде, чем ее поймали. Он ведь теперь даже не знает, с чего ему начинать и что делать?!

— Ладно, собирайся, умник, поехали. — Олег встал с дивана, потянув за рукав упирающегося подростка.

— Куда? — тот сразу губы надул, глянув исподлобья.

— Домой.

— Так я дома.

— Ты не дома, а на даче. Поехали, к тетке тебя доставлю. Одна куда-то свинтила, тебя еще недосчитаемся. Да не упирайся ты, Макс! А то свяжу! — пригрозил Невзоров, пропустив мимо ушей испуганный вздох Миронкиной.

— А если Машка сюда вернется? — Максим снова виновато шмыгнул носом. — Вернется, а меня нет.

— Думаю, что сюда она теперь уж точно не вернется, парень.

— А куда?

— Будем надеяться, что к утру она будет у меня. Будем надеяться…

К утру Машка не объявилась. Не позвонила и не пришла. У Надьки ее тоже не было. Олег сделал ход конем и заехал на квартиру к бывшей супруге якобы за вещами дочери. Мол, убежала когда, мало что с собой прихватила, теперь нужно пополнить гардероб.

Он стоял в прихожей, пустили на этот раз за порог, не рискнули держать на лестнице. Внимательно прислушивался к настороженному шепоту в Машкиной спальне и с тоской понимал, что к матери дочь минувшей ночью не возвращалась.

— Чего ты на поводу у него идешь, дура?! — гневно шипел между тем Фенечка, его — Невзорова — соперник. — Послать куда подальше не можешь?!

— Пошлешь его, как же! Он так пошлет, что мало не покажется, — тоже шепотом огрызалась Надька. — И не ори ты, услышит.

— Да видал я его знаешь где?!

— Увидишь еще! — чуть громче хохотнула бывшая. — Он твой полуфабрикат мигом опечатает.

— Кишка тонка! — уже заметно тише возразил отчим его дочери. — Тоже мне, гражданин начальник! Позвоню Семенычу…

— Твой Семеныч пусть для начала свою жопу очистит, а потом уже на помощь кидается. К нему УБЭП тропу уже месяц как проложил, — засвистела тут же Надька. — Семеныч его! Не бухти лучше, а пижаму Машкину из кровати вытащи. Вот, блин, даже постирать не успела.

— Ты только брехать со мной успеваешь, — огрызнулся Фенечка. — Только передо мной широким задом крутишь, а бывшему своему дочь позволила отобрать! Мать называется…

Смачный звук двух оплеух Невзоров прослушал не без удовольствия. Достается соперничку-то, чувствуется. Ну, ничего, будет знать, как чужих жен уводить. Хотя, по большому счету, ему еще и магарыч поставить надо за подобную услугу. День и ночь слушать Надькины причеты и брань удовольствие ниже среднего.

— На вот, что нажить успели, — вытащила из комнаты дочери Надежда пару объемных сумок. — Посмотрим, какое приданое ты любимой дочке справишь. И это, слышь, майор, ты сильно нос не дери. Если что не так с Машкой, по судам, паскуда, затаскаю.

Начинать надо было еще вчера. Потому что уже вчера с их дочерью было это самое «что не так». Исчезла Машка непонятно куда, и непонятно было, приложил кто к этому руку или нет. Требований никаких, кроме угрожающего ночного звонка Миронкиной Юле, пока не последовало. На него никто не выходил. И ничего от него не хотел.

Где же Машка, где???

Глава 13

На работу он опоздал. Пришлось объезжать Машкиных подруг с Максом и осторожно наводить справки.

Все оказалось впустую. Нет! Не звонила, не приходила!

Макс совсем приуныл, даже носом начал хлюпать, когда Невзоров принялся гудеть и ругать их на чем свет стоит. Потом опомнился.

— Ладно, Максим, не вини себя. Ты тут при чем…

При чем был скорее он, если бандиты от своих угроз решили перейти к действиям. Он со своим неуемным желанием помочь прекрасной незнакомке. Нечего было лезть куда не следовало. Пускай бы сама разбиралась со своими деньгами и неверным мужем.

В свой кабинет вошел туча тучей. И тут же еле успел увернуться от бумажного самолетика, который запустил в сторону двери затейливый Коля Семенов.

— Развлекаемся? — желчно поинтересовался Невзоров, со злостью швыряя на свой стол борсетку. — Оно и верно, что с ней, с работой станет? Она ни в лес, ни в поле не подастся. Лопать ее не лопать, меньше не станет.

— Поумничай, майор, поумничай, — закивал Семенов, снова выдернул из стопки чистый лист бумаги и принялся кроить из него очередной бумажный аэроплан. — Завтракал, Олег?

— Тебе-то что? Или решил мне стать родной матерью и завтраком накормить?

Невзоров полез в стол, сам не зная зачем. Все там было, как и день, и неделю назад. Гора чистых бланков, стопка исписанных до половины бумаг, огрызки карандашей и ручек без стержней. Нет, еще на упаковку одноразовых носовых платков наткнулся. Впору было пускать их в ход, до того на душе погано было.

— Слышь, Олег, а где твоя прекрасная незнакомка сейчас, а? — вдруг спросил Семенов, перегнувшись через стол и глядя на майора отвратительно так, явно с каким-то подвохом.

— А я почем знаю, где она?! Мне бы другую отыскать!

— Оп-па! Да ты ходок, малый, как я посмотрю! Не успел одну приручить, сразу вторую ему подавай. Мастер, Олег, слов нет, мастер!

— Слушай, Коль, хватит уже, а! Машка у меня пропала.

— Опять?! — Коля чертыхнулся, опадая обратно на спинку стула. — Чего это она у тебя взялась бегать, майор? Пора приструнить девку, а то от рук отобьется, худо будет.

— Уже худо, Коля, уже!

И Невзоров рассказал своему другу о том, как ночью к нему заявилась Миронкина почти голышом и поведала странную историю об очередном звонке.

— У нее что ни история, то странная! Я что думаю, Олег… — Коля завернул левое бумажное крылышко у следующего своего шедевра. — Как бы не пришлось все же эту дамочку нам закрыть.

— Ага, думай… Думает он! Машка-то где?! Куда девка моя подевалась?! Если бы ее кто увез, давно бы уже требования выдвинули, а так тишина полная. Машину, кстати, нужно пробить. — Он полез в борсетку за картонным клочком.

— Что, еще одну?! — Глаза у Коли округлились, будто бы от удивления, но в самих глазах ничего, кроме тревоги и озлобленности, не было. — Что на этот раз за тачка?

— Та самая, что возле дачного дома крутилась. Машка ее засекла и номер срисовала. Пробей, будь другом. Нужно же с чего-то начинать! Не сидеть же сиднем, Коля!!! — он не выдержал и сорвался на крик. — Ее нет, и никто не знает, где она! Хоть официально объявляй в розыск.

— Ты что, Олег, нельзя официально. — Коля даже руками замахал. — Надька тебя тогда со свету сживет.

— Во-во, она уже угрожала. Если, говорит, что с дочкой, по судам замотаю. А она может, сука еще та! Да и хрен бы с ней с Надькой. Машка… — он скомкал истеричный вздох, ладонью прикрыв рот. — Где она, Коля?! Официально… Нельзя мне пока официально! Ни с дочкой своей, ни с этой, блин, Миронкиной.

Коля уже успел дойти до двери с картонным клочком с написанным на нем номером машины, когда внезапно остановился, будто на косяк дверной напоролся. Обернулся на майора, глянул с сожалением, будто раздумывал, говорить или нет, потом все же обронил:

— Боюсь, что Миронкина твоя мимо протокола не проскочит, Олег.

— То есть?

— Ребята тут поехали вчера на утопленника. И это… Ножевое у него оказалось.

— И что?

Мысли все были совсем другим забиты сейчас у Невзорова. Тревожные, плохие, суеверные мысли его мучили. При чем тут был какой-то утопленник? При чем тут был какой-то утопленник с ножевым ранением? У него дочь…

— Что-о-о?!

Вот стоило ему глянуть на Семенова, как тут же проняло и понятным стало.

— Где нашли?

— Там нашли, Олег. Неподалеку от того места на набережной, где нам с тобой известный дом стоит. Бросали через парапет. Криминалисты даже ухитрились волокна от его одежды найти и идентифицировать. Дождя не было, мыть парапет сто лет не мыли, к парадам только и удосуживаются… Но и это еще не все… — он вздохнул, выглянул из двери, настороженно осмотрел пустой коридор, снова плотно закрыл дверь и продолжил: — Участковый там малый ушлый сразу вспомнил про угон машины и нож со следами крови, который лежал в сейфе в его кабинете, так как никому нужным не показался. Он с этим ножом к криминалистам.

— Ну! — поторопил его Невзоров, хотя примерно предполагал, что тот ему сейчас расскажет.

— Чего — ну? Группа крови совпала. Если понадобится, и на ДНК пошлют. Сам знаешь, не сразу такие дела делаются. Так что хотели мы с тобой, не хотели, а отботаться от этого дерьма не получится.

— Район не наш, — принялся вилять Невзоров. — Пусть ребята…

— Олег, ну чего ты мелешь, а?! — вспылил Коля, оттолкнувшись от дверного косяка и подлетая к его столу змеем-горынычем. — Ведь выйдут на Миронкину и что тогда? Такой хай поднимется, хоть святых выноси.

— Совет?

— Совет один — вызывай ее и допрашивай. Пусть пишет все, как есть. Пока… Пока это каким-нибудь образом не вскрылось. Ведь, не приведи бог, Машка каким-то боком в этой истории всплывет, писец тогда, Олег! Чего я тебе рассказываю, сам не дурак! Пошел я…

Коля Семенов ушел, так громыхнув дверью, что у Невзорова уши заложило. А может, их по какой другой причине заложило, по причине сильнейшего душевного переживания, к примеру.

Вот закрутилось, так закрутилось! Кто бы думал, кто бы гадал!

Невзоров с сожалением глянул на чайник на подоконнике. Наверняка пустой торчит там, с сантиметровой накипью на стенках. Коля Семенов, прозорливый гад, не в бровь, а в глаз ударил, спросив про завтрак. Какой, к черту, завтрак? Да он с утра, едва успев в штаны прыгнуть, тут же к Максу помчался. Потом колесил с ним по городу, всякий раз замирая, когда пацан из чьего-нибудь подъезда выходил. И обрывались тут же все надежды, стоило тому головой мотнуть отрицательно. Какой тут завтрак! А сейчас, пожалуй, проглотил бы чего-нибудь. И не столько по причине голода, а потому, что живот начнет ныть тут же, не угомонишь потом.

Чертова работа! Чертова жизнь! Позавидуешь простому работяге. Утром яичница в сковородке на столе. В обеденный перерыв какие-никакие щи в рабочей столовке с гуляшом и гречкой. Вечером опять же дома кастрюля картошки может ждать на крайняк, при хорошем раскладе чего и поинтереснее, голубцы к примеру. Он бы сейчас голубцов навернул как нечего делать. Со сметанкой и перчиком, ум-мм! Только некому ему голубцов подать и к столу позвать некому. Машка запропастилась непонятно куда, дрянь такая, ну найдет, шкуру, пожалуй, спустит! А Миронкина на роль подобную вряд ли сгодится. У нее домработница и кухарка имеются. Наверняка и омлета поджарить не сможет. Голубая кровь, белая кость, блин! Навешала ему на шею проблем своих, а ему теперь…

Та, будто услыхав, что он о ней сейчас думает, позвонила на мобильный. И виновато так спрашивает:

— Олег, как вы?

— Я? А что я? Я как всегда, у вас имеются новости? Адвокат ваш объявился?

Он сам собирался сегодня работать по ее адвокату. И даже встречу назначил одному своему знакомому, вращающемуся среди этой братии. Но теперь хоть отменяй встречу эту.

— Адвокат? Востриков? — переспросила Миронкина Юля, будто адвокатов у нее целый штат имелся.

— Да, Востриков. Да, Александр, кажется, — чуть повысив голос, передразнил ее Олег, и чего, правда, бестолковая такая.

— Да, он звонил минут десять назад. Назначил мне встречу возле страховой компании.

— Когда?

— Через два часа. На улице… — Юля скороговоркой проговорила адрес, где располагалась страховая компания. — На сегодня назначена выплата денег. Там еще предстоит выполнить кое-какие формальности, связанные с подписанием бумаг и…

— Деньги будете получать наличными?

— А… А я не знаю, — растерялась она. — А разве можно такие деньги получать наличными? Наверное, по перечислению. Хотя я не знаю.

О, господи! Да что же это такое?! Ее приглашают в страховую компанию для того, чтобы выплатить страховку за погибшего мужа, а она даже не знает, как именно это все будет происходить. И будет ли вообще, и есть ли вообще в ней надобность, если она выдала доверенность на имя своего адвоката. Может, и деньги он за нее получать станет? Ну, прямо как в том мультфильме, где за парня и пальцы двое из ларца загибать стали. Детский сад какой-то!

— Вы очень несерьезно подошли к этому вопросу, Юля, — укорил ее суровым голосом Невзоров. — Вам должны выплатить деньги за вашего погибшего мужа, а вы…

— Но это как бы… Как бы нечестно, — чуть замешкавшись, промямлила она. — Он ведь не погиб.

— Как не погиб?!

У Невзорова тут же спина взъерошилась от мурашек. Либо и правда дамочка не в себе. Чего городит?!

— Ну, то есть погиб, но не в том месте и не тогда. И опять же… Вдруг я ошиблась и он не умер там, на набережной? Вдруг он… Трупа же не было потом, когда мы с вами приехали туда ночью.

— Зато он, кажется, обнаружился в другом месте, — проворчал он. — Погиб, не погиб, но прийти в милицию для допроса под протокол вам придется. И еще… Придется вам снова пройти одну очень неприглядную процедуру.

— Какую? — шепнула она ему на ухо так, что мурашки на его спине стали размером с еловую шишку.

— Процедуру опознания. На набережной всплыл покойник с ножевым ранением. Был сброшен в воду через парапет ограждения. Подозреваю, что это труп вашего мужа. Но… Но могу и ошибаться.

Он вздохнул, тут же подумав, что вряд ли здесь может быть ошибка. Чтобы все так удачно легло в одну лузу: и нож, и утопленник, и район, и след от крови на матрасе, и вдруг оказалось разрозненными звеньями разных цепей? Ой, вряд ли.

— И мне снова придется на него смотреть?! — всхлипнула Юля, начав шмыгать носиком. — А как же тогда… Что делать со страховкой, Олег? У меня же встреча с адвокатом!

— А вот на встречу надобно идти, Юля.

— Но зачем тогда?! Ведь если вскроется обман, на меня могут подать в суд, судебного разбирательства мне тогда не избежать!

«Ты и без этого можешь предстать перед судом, — вдруг подумал он с непонятной мстительностью. — Вот решит следствие, что это ты убила своего муженька из ревности или меркантильных соображений, тогда тебе и не избежать ни суда, ни тюремной камеры. Причем о-очень надолго. Статей наберется столько, что наманикюренных пальчиков на руке не хватит. Преступный сговор с целью наживы, убийство с отягчающими вину обстоятельствами — имеется в виду тот несчастный, которого вместо ее Степана располосовали, представив на опознание, как труп, — и еще одно убийство уже в родном городе. А там, может, и что другое выяснится».

— На встречу с адвокатом мы с вами пойдем вместе, Юля, — решил Невзоров, прогнав через мозг кавалькаду злых мыслей. — Вы на своей машине. Кстати, вы на машине собираетесь?

— Да.

— Отлично. Вы на своей. Я на своей, чуть сзади поеду. Посмотрю, понаблюдаю.

— За кем? — испугалась она тут же.

— За адвокатом. За тем, кто, возможно, станет наблюдать за вами.

— Вы думаете, что за мной до сих пор наблюдают?! — еще более испуганным голосом пролепетала Юля. — Но зачем?!

Совсем дура, да? Нет, не так. Либо совсем дура, либо прикидывается. Так будет правильнее. Даже по одному тому, что ей насчет Машки звонили, можно было бы понять, что ее пасут. А может, и его тоже, хотя он и не заметил. Но мало ли какой искусник на хвосте висит. Только вчера об этом талдычили, она снова машет ресницами и непонимание изображает.

— А затем, что сегодня вы должны выйти из страховой компании с приличной суммой, если, конечно, не хватит ума получить деньги по перечислению. И кто-то может этими деньгами очень интересоваться. Еще вопросы имеются, гражданка Миронкина? — он уже почти рычал, заканчивая ей, бестолковой, объяснять. — Так, все! Давайте договариваться.

Они условились, во сколько именно Юля выйдет из дома, где сядет за руль и по какому маршруту поедет. Невзоров напоследок выслушал десятка три извинений и не успел положить трубку, как в кабинет вернулся Семенов. Швырнул ему на стол компьютерную распечатку и буркнул:

— Читай.

Информация по машине, номера которой записала дочь Невзорова Маша, оказалась очень тревожной.

Иномарка девяносто девятого года до недавнего времени принадлежала господину Буряткину Иннокентию Андреевичу, он же Кеша, он же Кощей Бессмертный. Личность в городе небезызвестная. Можно даже сказать легендарная, полностью оправдывающая прозвище Бессмертный. Сколько в него ни стреляли в лихих девяностых, сколько ни сажали в тюрьмы, сколько по его следам в этих тюрьмах ни рыскали свои же из желания оторвать голову, он, будто по волшебству, оставался в живых. На его теле, говаривали, не было ни одного живого места, не украшенного шрамами. И в коматозном состоянии он бывал когда-то, и с того света будто бы почти выныривал, все Буряткину было нипочем. Смерть его будто бы глубоко и далеко спряталась. Правда, в самый последний свой переплет пару лет назад, стоивший ему шести месяцев на больничной койке, Буряткин вроде побожился, что завяжет с криминалом. И по агентурным сведениям слово свое держал.

— До недавнего времени, — проворчал Невзоров, внимательно прочитав бумагу и выслушав Семенова. — Теперь что же, снова полез? Машинка-то его засветилась.

А машину, по сведениям Семенова, Буряткин переписал на своего бывшего охранника. Подарок такой вот с барского плеча отвалил за былые заслуги.

— Чем же тот так отличился? Машина ведь не из дешевых, да и не старая еще. Что такого ему охранник сделал?

Жизнь, оказывается, тот спас Иннокентию Андреевичу. Как раз в тот самый последний раз и спас. Не окажись его рядом, не подставь он своего широченного плеча и не протащи потом своего босса через топь на спине, теперь уже давно поминали бы Буряткина за упокой.

— Ишь ты, — недоверчиво хмыкнул Невзоров. — И среди них еще что-то человеческое мерцает.

Более того, этот самый охранник, по слухам, головорез, каких мало, был очень привязан к своему боссу и его семье. И даже теперь, давно не состоя у того на службе, нет-нет да оказывал бывшему хозяину некоторые услуги.

— Думаешь, он по наводке Буряткина в дачном поселке крутился? — Олег задумчиво трепал в руках распечатку, глядя в стену поверх Колиной головы. — Стало быть, у Кеши интерес в этом деле? Интересно… А позвоню-ка, Коля, я Галчонку. С какого же телефончика звонили госпоже Миронкиной и выколачивали с нее долги? Уж не из резиденции ли Буряткина, как думаешь?

— Что он, дурак совсем?! — вытаращился на него Семенов. — У мужика такая школа жизни за плечами, что впору диссертацию по криминалу защищать. Станет он звонить из дома или с сотового своего?

— Знаешь, и на старуху бывает проруха. Он же не мог в тот момент знать, что телефон Миронкиной проверять станут. Может, зажирел на вольных хлебах, утратил осторожность. Позвоню Галчонку.

— Ты же знаешь, что она не любит по телефону трепаться. Съездил бы, — напомнил Коля.

— Да Миронкина с адвокатом своим условилась встретиться у страховой компании. Уже меньше чем через два часа. Я хотел попастись там рядом, может, кого и увижу. Если наша Юля здесь ни при чем, то ее деньги должны не давать покоя кому? Правильно, убийце!

— А если адвокат и есть убийца?

— Тогда у него должен быть сообщник или сообщница. Машину угнали, подъехали на ней к дому, и заметь, кто-то, прячась, вышел не с водительского кресла, а с пассажирского. Стало быть, кто-то сидел за рулем и страховал. Их было двое! И любовница Степана Вика не могла быть там, потому что вернулась чуть позже и выбежала из дома в состоянии сильного душевного волнения. Предположительно потому, что нашла своего любимого мертвым… — Олег вздохнул, взъерошив волосы. — Гадать можно сколько угодно. Проверять надо. Кстати, Коль, пожевать ничего нет?

— Вот, я так и знал, что ты не завтракал. — Семенов покачал головой, прямо как мамка, и тут же потянул его за рукав с места. — Пошли в буфет. Там сейчас как раз беляши подойти должны. Чайку горяченького, беляшиков, глядишь, и изжога тебя минует. Пошли, майор, не упрямься. Успеешь поглазеть и на Миронкину свою, и на адвоката ее. А к Галчонку ты все же лучше съезди. Не буди лиха, пока оно тихо.

А он ведь успел! Успел, хвала небесам. И в буфете перекусить, не особо торопясь, успел. Три беляша под два стакана огненного чая легли в желудке преотлично. Доехал до Центртелекома, вызвал Галчонка на ступеньки. Трех минут хватило Невзорову, чтобы захвалить ее почти до обморока, втиснуть в ее пухлые ладошки огромную шоколадку, взять распечатку о всех телефонных звонках Миронкиной и отчалить в направлении страховой компании, куда минут через сорок должна была прикатить Юля на встречу с Востриковым Александром.

Ай да он! Ай да молодец! Еще бы результат какой-никакой из всей его маетной суеты поимелся, а Машка нашлась, можно было бы считать день удавшимся.

Место для наблюдения Невзоров выбрал на противоположной стороне улицы, как раз напротив центрального входа в страховую компанию. Припарковался в тени между автобусной остановкой и кафе-мороженым.

Кафе было крохотным, всего на десять посадочных мест, да и те в этот час пустовали. А продавец с томной ленью пересчитывала скудную выручку, время от времени поглядывая сквозь огромные витрины на улицу и на машину, в которой притаился майор.

Времени у него было предостаточно, и он полистал распечатку телефонных звонков, остановив особое внимание на времени, интересующем его особо. Да, Галчонок свой гонорар отработала с лихвой. Мало что сведения за целый месяц ему предоставила, так она еще и вчерашний день прихватила и сегодняшнее утро. И пометочки сделала на полях, отметив, что вчерашним вечером и тем самым, когда с Миронкиной выколачивали долги, ей звонили с одного и того же стационарного телефона. И телефон этот принадлежал…

Вот тут Невзорова подкараулило разочарование. Телефон не принадлежал ни Буряткину, ни его бывшему охраннику — Сигину Ивану. Он был зарегистрирован на имя Баулиной Ираиды Федоровны, проживающей на улице Октябрьской в доме номер семнадцать. Номер квартиры Галочка не указала, значит, это был частный сектор. Ни бестолковостью, ни забывчивостью она не страдала, стало быть, частный сектор. Порывшись в памяти, Невзоров вспомнил, что дома на улице Октябрьской действительно стояли вперемешку. То пятиэтажка путь преградит, то из-за ровного ряда частокола, опоясывающего частный дом, вдруг двухэтажный дом выпрыгнет.

Баулина жила в своем доме. И с ее телефона вечерами некто звонил Миронкиной и требовал возврата денег, а потом еще и угрожал его дочери. Сама Ираида Федоровна вряд ли могла этим заниматься, значит, это был либо ее родственник, либо квартирант.

Ну, доберется он до умника, разорвет в клочья этого специалиста разговорного жанра! Вот только сейчас проследит за встречей, назначенной адвокатом Юле, и тогда…

Минут через двадцать появилась машина, привлекшая внимание майора. Заляпанная по самые окна «шестерка» заняла место на стоянке недалеко от входа в страховую компанию, и из нее никто не вышел. И где хозяин ухитрился так вымазать свой автомобиль? Когда пролил последний дождь, Невзоров и не помнил. Номеров тоже было не разобрать. Майор даже за мобильным потянулся, не терпелось узнать, как этот малый сумел мимо постов промчаться с заляпанными номерами. Потом все же решил повременить и понаблюдать.

Ровно в назначенное время появилась и Миронкина. Она припарковалась неподалеку от «шестерки», вышла из машины, взобралась на ступеньки и замерла, втиснув сумочку под мышку.

У Невзорова даже в горле засаднило от того, какой принцессой она ему показалась. Волосы по плечам, строгий костюмчик — юбочка чуть выше колен, хотя с такими ногами он бы и вовсе юбок не носил. Руки обнажены, и солнце, будто взбесившись, кожу ее золотит.

Необыкновенная женщина, со вздохом подвел он черту под своим любованием. Жаль будет, если она и впрямь окажется замешанной во всей этой чудовищной истории с двойным убийством. Может, все же не она? Может, адвокат ее занюханный, о котором никто ничего толком не слышал? Он ведь встречу назначенную со своим знакомым отменил по телефону, но предварительно поспрашивал. И ответ выслушал весьма расплывчатый и неопределенный.

Да, вроде слышали о таком. Появился не так давно и не только среди их братии адвокатской, но и в городе самом. Вроде грамотен, как юрист, но с виду больно уж чудаковат. Как нарядится, говорят, хоть стой хоть падай. Вплоть до того, что галстук мог на футболку нацепить.

Ладно, сейчас посмотрим, кого из себя представляет Востриков Александр, взявшийся помогать Миронкиной Юле. А потом уже детально изучим личностные его характеристики. Кто, зачем, откуда и так далее…

Востриков не появился ни через десять минут, ни через полчаса, ни через час. Все это время Юля добросовестно жарилась под летним солнцем, обмахиваясь платочком, извлеченным из сумочки. Она ходила по лестнице взад-вперед, нетерпеливо поглядывала на часы, пыталась прятаться в скудную тень козырька над входом. Пару раз сбегала до машины, потом снова возвращалась. Снова смотрела на часы, прикладывала мобильник к уху. Говорила с кем или нет, Невзорову видно не было с его наблюдательного пункта. Через час ее томительных ожиданий он не выдержал и позвонил ей.

— Что его так и нет? — задал он глупый вопрос, видел же все, чего спрашивать.

— Нет! — устало шепнула она. — И не звонил даже, и к телефону не подходит. Может, заболел?

— Ага, ветрянкой, — попытался Невзоров пошутить. — А где он живет, не знаете?

— Он как-то обмолвился, что дом его смотрит окнами на городскую администрацию. И со второго этажа он часто видит, во сколько наш мэр является на работу, — начала она вспоминать. — Но ни номера дома или квартиры я не знаю.

Имея такой ориентир, не так уж сложно было узнать, в какой квартире поселился странноватый адвокат, любивший путать и мешать все направления в одежде.

— Ладно, садитесь в машину и поезжайте к городской администрации, я поеду следом. Так, стоп, — он вдруг опомнился. — А как же выплата по страховке? Вы что же, не пойдете туда?

— Так это… — Юля замялась. — У него же все документы. И страховой полис у него. Он же по доверенности моей действовал.

— Помню.

Невзоров вздохнул. Либо святая простота, помноженная на наивность, либо хитрющая изворотливость, заставляющая ее осторожничать.

— Ладно, поезжайте, я следом.

Про наблюдателей из заляпанной вдрызг «шестерки» он говорить не стал. Перепугается чего доброго, ДТП совершит. От наблюдателей он сейчас отделается одним махом. Благо путь их к городской мэрии лежал мимо одного из оживленных перекрестков, где постоянно дежурил патруль ГИБДД. И чтобы уж окончательно обезопасить себя и ее заодно, Невзоров позвонил знакомым ребятам и слил им наводку. Теперь так уж точно не пропустят. Мало того, расскажут ему, кто такой любознательный проторчал, не вылезая, в машине и дожидался развязки со страховкой. Этого же ждали, чего же еще?

Так и вышло. Миронкина выехала со стоянки, взяв курс в нужном направлении. Через минуту, а то и раньше следом за ней двинулась «шестерка», а замыкал кортеж уже он сам.

Перекресток скрытным наблюдателям проскочить не удалось. Их тормознули, велев взять вправо и притереться к обочине. И дальнейший путь они с Юлей проделали уже без нежелательных свидетелей.

Дом, смотревший окнами на городскую мэрию, найти оказалось несложно. Он на площади всего один стоял. Здание было трехэтажным, одноподъездным. В красивой парадной сидел охранник, зевая на потолок с очумевшим от безделья видом.

Увидев удостоверение Невзорова, моментально подскочил на стуле, испуганно заморгал и тут же закивал согласно, когда майор предложил ему ответить на пару вопросов.

— Адвокат? Со второго этажа? Что-то не знаю я никакого адвоката, — охранник задумчиво потер затылок. — Тут вообще публика разношерстная проживает. Кто уважаем, а кто так — шаромыга конченая.

— Чего тогда ты тут сидишь, если дом населяет такая публика? — не понял Невзоров.

— Потому и сижу, что дом не очень благонадежный. Мэрия же напротив! Вот чтобы чего не вышло, тут дежурство и организовано, — охотно пояснил охранник и тут же снова наморщил лоб. — Адвокат со второго этажа… Адвокат… А имя у него имеется?

— Александр Востриков, — вставила Юля, молчаливо стоявшая до сего времени за плечом Невзорова. — У него, знаете, портфель такой кожаный и очень своеобразная манера одеваться.

— Как у лоха, да? — Глаза у парня догадливо блеснули.

— Да-да, как у лоха, — поспешил с ответом Невзоров, побоявшись, что Юля со своими педагогическими навыками и понятия не имеет, кто такой лох. Хотя сам в глаза ни разу не видел этого Вострикова, но наслышан был и от Миронкиной, и от приятеля своего.

— Так сразу бы и сказали! — Охранник заметно расслабился, снова развалившись на стуле. — Санек! Надо же, адвокат! Я, честно, думал, что это побирушка какая-нибудь. Мог кеды надеть под брюки и пиджак на майку. Чудной, точно… Так он в двенадцатой квартире живет. Правильнее, снимает там квартиру. Хозяева за границей, вот квартиру и сдают. У нас же на всех жильцов информация имеется, мэрия же напротив, сами понимаете.

— В двенадцатой, значит. Хорошо. А он сейчас дома, не подскажете?

— Санек-то? Да дома вроде. С утра мотался куда-то. К девчонке своей, думаю. У него такая конфетка, скажу я вам. Частенько к нему приезжала сюда и на ночь оставалась. В предыдущее мое дежурство точно ночевала. Сегодня не скажу, заступил только утром. Но девочка…

— Об этом чуть позже, — остановил его Олег. — Так точно Востриков сейчас дома? И никуда не выходил, и к нему никто не приходил?

— Точно не скажу, курить на улицу выходил, мог пропустить. Но вот сколько сидел, не видел, чтобы он уходил. Как вернулся утром с батоном, минералкой и двумя огурцами, так я больше не видел его. И к нему вроде никто не приходил.

— А откуда такая информация о покупках? — заинтересовался Невзоров. — Вы что сумки у всех жильцов проверяете?

— Да нет, — охранник рассмеялся коротко. — Он без пакета все это нес, в руках. В одной руке батон, бутылка минералки под мышкой, а в другой руке пакет тонкий с огурцами. Я же не слепой. Да вы сходите, он дома должен быть.

На душе у Невзорова чуть отпустило. Ну, хоть тут не порожняк. Сейчас они поднимутся и переговорят…

Нет, неправильно, он душу вытрясет из этого адвокатишки. И заставит его выложить все начистоту, если тому было что скрывать. И про девушку его заодно поподробнее разузнает. Как это он ухитрился при всей странности своего вида отхватить, как выразился охранник, конфетку?

Они поднялись с Юлей на второй этаж по чистенькой лестнице с витыми чугунными перилами. С площадки влево и вправо расходились два коридора, венчающиеся выходами на пожарную лестницу. Невзоров сбегал и внимательно осмотрел обе балконные двери. Охрана охраной, но в дом можно было проникнуть беспрепятственно с улицы, минуя парадное. Ни на одной из балконных дверей не было шпингалетов. Одна так и вовсе болталась на единственной петле.

Мэрия у них, понимаешь, напротив, ну-ну…

Квартиру номер двенадцать они нашли в левом крыле. Дверь массивная, вместо ручки медное кольцо, торчащее из ноздрей львиной головы. Звонок отсутствовал.

— Стучать? — почему-то шепотом спросила Юля, занося руку.

— Стучите, только громче, — хмыкнул Невзоров со значением.

Почему-то ему вдруг стало казаться, что никто им не откроет. И даже утверждение охранника, что Востриков дома, не могло заставить его перестать сомневаться.

Так и получилось! Юля Миронкина стучала до тех пор, пока у нее костяшки пальцев не покраснели. Не открыли!

— А вы дверь попробуйте толкнуть, — подсказал Невзоров, чье сомнение потихоньку начало трансформироваться в уверенность, что дело дрянь. — Вдруг да откроется.

Открылась, черт бы все побрал на свете! С противным таким скрежетом открылась, в духе всех просмотренных им за его сознательную жизнь боевиков и детективов.

Сейчас они войдут, подумал Невзоров, и обнаружат Вострикова либо со сломанной шеей, либо с огнестрелом, либо в петле. Последнее было, конечно, предпочтительнее. Можно было бы тогда на суицид списать. Ну, раскаялся человек, или отчаялся, или разлюбил, или его разлюбили…

Востриков не удавился и записки посмертной не оставил. Он умер как будто впопыхах. Будто на бегу, черт побери, он умер! Лежал посреди комнаты на вытертом до неузнаваемости орнамента ковре, полностью собранным к встрече — костюм в клетку, джинсы, майка, портфель в руке. И даже ноги его, обутые в ботинки, были вроде для очередного шага разбросаны. Для последнего в его нелепой жизни шага!

Уж каким был Востриков адвокатом, Невзорову так и не довелось узнать, и каким человеком он был — тоже, но что нелепостью от того даже после его смерти несло за версту, и спорить не стоило. Даже в позе его виделось что-то несуразное. Если ожидал нападения, то почему не пытался сопротивление оказать? Руками закрыться, к примеру, или побежать к выходу. Если не ожидал, то… То почему тогда вообще умер?!

В комнате чисто, никаких следов погрома, драки. Если был кто-то посторонний, он сам его и впустил, возможно, открыв дверь. Если посторонних не было, то надо было исхитриться, чтобы именно виском упасть на угол старинного дубового столика возле продавленного дивана. Шел, шел, споткнулся и бац виском об стол, и бац и умер, так и не дойдя до двери.

— Маразм! — прошептал Невзоров, бегло осмотрев комнату и велев Миронкиной ни к чему здесь не прикасаться. — Надо вызывать бригаду.

— К-какую бригаду? — икнула она, замерев в ужасе возле входа в комнату. — Бригаду «Скорой помощи»?

— Да нет, думаю «Скорая» ему теперь вряд ли поможет.

Невзоров достал телефон и быстро набрал дежурную часть. Коротко поведал, куда и зачем, огрызнулся, когда кто-то попытался поумничать и задать вопрос: а чего это он сам там делает? Закончив разговор, глянул на Юлю и предупредил:

— Теперь уже, Юля, без официальной части нам никак не обойтись. Востриков… Труп, всплывший там, где не надо… Видимо, придется мне вас допрашивать по полной программе уже.

— А это очень серьезно?

Нет, ну прямо как ребенок, честное слово! Зря не спросила: а это очень больно? Перепугана, конечно, насмерть. Даже подол легкой юбки ходуном ходит над вибрирующими коленками. Как бы в обморок не упала рядом с Востриковым. Возись тогда с ней!

— Кто же приложил тебя так, Александр? — пробормотал Невзоров задумчиво, присев перед трупом Вострикова на корточках. — И почему? И за что? Не хотел кто-то, чтобы ты на встречу пришел с госпожой Миронкиной? Или… Или боялся, что кинуть ты ее можешь со страховкой? Или… Или госпожа Миронкина тебя так приложила. — И пропустив ее истеричный вздох за своей спиной, он продолжил вслух рассуждать: — А что? Поссорились вы с ней, она тебя и толкнула. Ты возьми и умри. Она потом и на ступеньках добросовестно отстояла целый час под солнцем и адресок твой вспомнила, чтобы не завонял ты, стало быть. И чтобы полис не пропал. Кстати, а полис-то в портфельчике или где? Ладно, приедет криминалист, проверит, что там у тебя имеется.

Он выпрямился и осторожно, чтобы не особо сильно топтать, двинулся к выходу, где осиновым листом продолжала трястись Юля. Только теперь она еще и изо всех сил стремилась не расплакаться и смотрела на него, как на врага народа.

— А что вы на меня так смотрите, гражданка Миронкина?

— А что это вы меня называете то госпожой, то гражданкой? — пробормотала она с укоризной. — Вы бы уже определились, Олег.

— Определимся, будьте уверены, — скрипнул он зубами от злости, ну распирала жалость к ней, хоть умри, хотя жалеть прежде всего себя стоило. — Еще как определимся.

Следующие полтора часа Невзоров работал с бригадой, прибывшей на убийство. Носился по этажу в поисках понятых. Писал протоколы, подписывал, отвечал на вопросы даже. Миронкину пока никто не трогал по его просьбе. Сказал, что сам с ней будет разговаривать в отделении. Изнервничался, устал, оголодал так, что штаны вдруг начали соскакивать, и он то и дело поддергивал их руками, и злился от этого еще больше. А чего она на него так жалостливо смотрит, а?! Он не собака брошенная, чтобы его так жалеть. Он, между прочим, даже беляшей сегодня горячих отведать успел. И хотя время обеда давно уже миновало, и пора бы уже и об ужине подумать, он продержится.

Тело унесли. Квартиру опечатали. Бумаги с места происшествия спрятали в папку, завязав тесемками. Можно было теперь и перекусить где-нибудь, а потом уже тащиться на работу с Миронкиной и писать под ее диктовку. Нет, надо было еще домой успеть заскочить, вдруг Машка объявилась. И Максу позвонить стоило, может, ему звонила.

Что же за день такой сегодня, а?! И конца и краю нет этой неразберихе.

Машки дома не оказалось. Максу она не звонила. Завтра должны были приехать его родители с отдыха, и парень совершенно сник. Побаивался, что дядя Олег сдаст его с потрохами, если подружка не объявится.

— Ты бы съездил на дачу, Максим, — попросил его Олег, прощаясь. — Может, вернулась беглянка-то наша.

— Съезжу. — Парень на него глаза боялся поднять, рассматривая пыльный бетон лестничной клетки. — Если что, позвоню.

Из его дома Невзоров вышел на улицу с ощущением надвигающейся беды. Мало этого, Надька вдруг очнулась, позвонила на мобильный и минут десять трепала ему нервы, досаждая расспросами. А чем ее дочь питается? А как спит? А во что одевается и не сидит ли допоздна перед теликом?

Сказал бы он ей, если бы не обстоятельства. Так сказал бы, что про существование у него телефона вообще забыла бы.

И тут еще Миронкина, красота ее была так некстати! Выскочила из своей машины ему навстречу, руки к груди прижимает и глядит так, что хоть рыдай на ее плече.

Да за что же ему наказание это?! Чего эти бабы его так достали?! Прав был Коля, ох, как прав, советуя не ввязываться в историю.

И тот тут же очнулся, прислав ему сообщение. Давай, мол, друг, дуй срочно в отдел, невзирая на планы, есть новости. Будто у него какие-то планы могли быть еще, кроме работы.

— Что? — покосился он на Юлю недобро.

— А что? — не поняла она, начав озираться.

— Что, спрашиваю, в машине не сидится?

— А… Так я думала, что… Простите.

Она уронила руки вдоль тела, да сделала это так грациозно и не наигранно, что Невзоров едва не выругался. Оставайся тут безучастным и беспристрастным, когда ему в наказание будто такую красоту бог послал. Как же ему теперь душить в себе свою симпатию к этой принцессе? Как постараться не начать ее защищать при допросе и вопросы очень нужные задать, чтобы не заподозрил его никто и…

Да пошло все к черту, решил он, усаживаясь в машину. Пусть будет все так, как будет.

А вышло очень даже ничего!

Коли Семенова в их кабинете не оказалось. Подсказали, что он будто бы в соседнем кабинете подозреваемую допрашивает.

— А что у него за подозреваемая? — поинтересовался Невзоров у ребят.

— Не знаю, — пожал плечами один из них. — Говорят, будто на посту где-то засветилась, гаишники вроде остановили…

Оп-па! Так, так, так, а это не наша девочка, что сбежала из дома на набережной, напоровшись на труп любовника? Или, может, она сама его и укокошила, а потом удрала с перепугу? Неужели везти ему начало?

Невзоров покосился на Миронкину, не отстающую от него ни на шаг.

Может, все-таки она не замешана? И все получится у них? У них троих: у него, у нее и у его Машки, нашлась бы только засранка! И станут они жить-поживать да добро наживать?

На рыбалку вместе будут ездить, шашлыки жарить на берегу пруда или озера, все равно где, лишь бы вместе. И чтобы Машка не чужой семье умилялась, а своей собственной. К отцу его станут все вместе ездить, по грибы ходить по утренней росе, сшибая длинной палкой головки подорожников. А вечерами все вместе на балконе чай станут пить с баранками или пряниками, смотреть сверху вниз на народ, и завидовать он тогда никому уже не будет. Может, кому и посочувствует, но завидовать — ни за что.

— Присядьте, не дышите мне в затылок! — рявкнул он на нее, хотя на себя злился за мечты, распоясавшиеся донельзя. — И скажите мне, уважаемая гражданка Миронкина, как именно выглядела Виктория, что убегала сломя голову из дома на набережной:

— Опять гражданка! — выдохнула она с горечью. — Вы прямо уже меня засудить готовы! А ведь я… Ладно, как Вика, спрашиваете, выглядела? Как молодая, красивая, загорелая девушка может выглядеть? Как богиня! Такие сводят мужчин с ума!

— Много вы знаете, от чего мужчины сходят с ума! — фыркнул Невзоров, с раздражением заглянув в чайник.

На самом дне плескались хлопья накипи. Во всех трех чашках успели мумифицироваться чайные пакетики. Сахара, как всегда, нет. Так, крохотные сталактиты на самом дне сахарницы. Но не станешь же при Миронкиной лить туда кипяток, распаривать, размешивать, а потом сливать в чашку.

Ох, мужики!..

— Но ведь мой муж сошел с ума от этой Вики. Именно от нее! — возразила она с горячностью. — Я видела его прежних любовниц и даже общалась с ними, ничего выдающегося. А Вика… Да, она богиня…

От богини в маленькой девушке, скорчившейся в слезах на стуле перед Колей Семеновым, не было ничего.

Невзоров, оставив Миронкину на попечение одного из сотрудников отдела, зашел будто бы за бумагами туда. А на самом деле чтобы поглазеть. Он ведь почти не сомневался, что увидит там именно Вику.

Почему не сомневался?

Все просто! Была машина, из которой наблюдали за Миронкиной. Эта машина потом поехала следом за ней. По наводке Невзорова ее остановили ребята из ГИБДД на посту, на оживленном перекрестке. Ими была задержана девушка и доставлена в отделение. И тут же Коля Семенов присылает ему интригующее сообщение.

Вика это, больше быть было некому, только богиней она ему совершенно не показалась. Ошиблась Миронкина, явно переоценила.

Напуганная насмерть молоденькая девчонка плакала, вздрагивая всем телом, и говорила, заикаясь, без остановки.

— Я тут ни при чем! — открещивалась она при каждом своем новом заявлении. — Это все Степка! Он придумал! Он все хотел… О боже! Я даже думать не могла, что так все выйдет…

Коля Семенов смотрел на нее с милицейским равнодушием, не забывая заносить показания в протокол. Невзорова он поначалу будто бы и вовсе не замечал. Потом опомнился, чуть привстал и отрапортовал:

— Вот, товарищ майор, гражданка как раз по нашему общему делу. Думаю, вам надо с ней отдельно поговорить. Сейчас я все запротоколирую, а потом уже вы с ней побеседуете.

— Хорошо, — буркнул Невзоров тоном, указывающим на то, что все же он начальник. — Закончите с допросом, проводите…

— Подозреваемую, — подсказал с шакальей улыбкой Семенов, после чего Вика вновь принялась рыдать.

— Да, подозреваемую потом проводите ко мне. Я сейчас тоже приступаю к допросу еще одного небезызвестного нам лица.

Семенов моментально все понял, кого и о чем его друг и коллега собирается допрашивать. Улыбнулся скупо, вернул свое тело на стул и проговорил с удовольствием:

— Итак, Виктория, на чем мы с вами остановились?..

Миронкина уже минут пять как отправилась домой.

Перед этим Невзоров с очень суровым видом потребовал, чтобы она никуда не уезжала из города и готова была по первому его требованию явиться именно сюда, именно в его кабинет. Суровость ему давалась нелегко. Морщил лоб, прятал взгляд, хмурил брови без особой на то нужды, листал то и дело протокол, перечитывая ее показания. Пусть знает, что ее неофициальное к нему обращение теперь уже не имеет никакого значения. Теперь уже все очень серьезно, на бумаге, и откреститься ей теперь уже ни от чего будет нельзя.

— Ни от единого слова, — пригвоздил напоследок Невзоров, отворачиваясь к окну.

— Я поняла, — кивнула Юля, встала со стула, отряхнула зачем-то юбку, будто грязь какая могла к ней прилипнуть в его кабинете, и направилась к двери. — Спасибо вам.

— За что?

Невзоров мысленно чертыхнулся.

Вот мучение! Он с ней как с преступницей потенциальной разговаривает, а она его благодарит! Что ты будешь с ней делать! И лицо несчастное такое, будто приговор ей уже подписан. Да если сейчас найдется подтверждение ее показаниям в протоколе допроса Виктории, то ей и бояться особенно нечего. Мучают его сомнения насчет смерти Степана в доме на набережной, конечно, не без этого. Еще не дает покоя смерть Вострикова, но в остальном…

В остальном она могла ему не соврать! И про отдых свой на море, и про опознание, когда в растерзанном разлагающемся теле опознала своего мужа. Могла ведь она говорить правду?!

— За все вам спасибо, Олег. За то, что не бросили меня в трудную минуту. За то… — Юля обернулась на него, улыбнулась. — Что и верить мне боитесь, а все равно стараетесь. Спасибо. И поверьте… Я не убивала никого!

И ушла. А он остался с думами своими и печалями. И разошелся бы так, что хоть за водкой беги и заливай все свои печали и терзания, не явись к нему Коля Семенов.

Тот даже не явился, а впорхнул в кабинет, если такое вообще возможно при его почти двухметровом росте, широченных плечах и накачанных ножищах. Швырнул папку Невзорову на стол, уперся кулаками в край столешницы и интригующе так спрашивает:

— Как, думаешь, фамилия у нашей Виктории, майор?

— Никак не думаю. — Олег потянул к себе папку.

— А ты пофантазируй, Олег, пофантазируй! — Коля прижал уголок папки кулаком, сместив его с края стола. — Мне очень интересно, насколько ты мог в этом деле продвинуться?

— Да пошел ты, Коля! — Невзоров выдернул папку, открыл ее, прочитал первую строчку и не хотел, да воскликнул: — Нет, ну ничего себе!

— Вот-вот, и я о том же! Вострикова Виктория, как тебе? Родная сестренка нашего адвоката…

— Ныне покойного, — перебил его Невзоров.

— Как — покойного?! Откуда знаешь? — Семенов аж попятился от стола, уронив свое громоздкое тело на стул возле окна.

— Оттуда, что сам его обнаружил мертвым на съемной квартире в доме напротив городской мэрии. Лежит себе, голубчик, с пробитым виском. Портфель в руке. Ноги разбросаны, будто бежал, бежал, споткнулся и… Братец, стало быть, с сестренкой… Ну-ну… Итак, что нам тут успела поведать Виктория Вострикова, брат? Давай-ка почитаем.

Его даже холодный пот пробил, пока он вчитывался в корявый почерк своего друга и коллеги.

Да! Все было именно так, как рассказывала Миронкина. Она, конечно, не знала всех преступных замыслов своего покойного мужа. Точнее, ни об одном преступном замысле его не знала. Но картина его смерти на курорте, а потом внезапного воскрешения в доме на набережной выглядела именно так, как она и повествовала.

Степан Миронкин очень сильно увлекся молоденькой девчонкой, приехавшей в их город из крохотного поселка на море, где на десять смазливых девчонок приходилось по паре посредственных мужчин. Увлекся настолько, что оказался готов на многое. Даже на преступление.

Это, правда, было ее видение и ее утверждение, а как там на самом деле обстояло, кто теперь знает.

Работать, с ее опять же слов, было негде. Поселок жил от сезона до сезона, все остальное время погружаясь в ленивую дремоту ожидания наплыва отдыхающих. В гробу она видала такую жизнь: сидеть и ждать в буквальном смысле слова у моря погоды. Кого бы она себе там нашла? Из постоянных жителей глазу остановиться было не на ком. А приезжающие отдыхать почти всегда волокли за собой своих баб: либо жен, либо любовниц. Вот и решила поискать счастья в другом месте.

Приехала в этот город. Устроилась продавцом в частном магазине дамского нижнего белья. Ошибку опять же совершила, как она считала. Надо было в магазин мужского белья устраиваться, либо мужской верхней одежды. А то тут снова одни бабы с утра до ночи перед глазами мелькают. Ушла бы, кабы не хорошая зарплата да ее умение впарить все что угодно доверчивым покупательницам. Хозяин это ценил, платил больше, чем остальным. И все просил ее потерпеть и не уходить.

И вот однажды ее терпение было вознаграждено. Их магазин посетил очень красивый импозантный блондин под руку с рыхлой теткой, которая все хотела примерить на себя кружевное боди, да так и не влезла ни в одно. Блондин сидел в момент безуспешных примерок в кресле в уголочке, перелистывал каталог женского белья и время от времени останавливал свой взгляд на хорошенькой продавщице. Покупку они так и не сделали, чем разозлили Вику, имеющую бонус с продаж, но по уходе блондин сунул ей за пазуху свою визитку и требовательно произнес:

— Позвони!

Она позвонила, они встретились. Один раз, другой, потом закрутилось. Он влюбился, она влюбилась. Ей захотелось определенности в отношениях, ему захотелось обеспеченной стабильности. А как это возможно, если у него жена? Нет, ну с женой он бы разошелся, тут проблем нет. И из бизнеса свою долю выдернул без проблем, положив деньги в банк под проценты на три месяца. Почему всего лишь на три? А потому что по истечении этого срока они должны были быть уже далеко отсюда. Очень далеко!

Но вот в чем была загвоздка: чем дальше им хотелось уехать, тем больше для этого требовалось денег. А где их взять?! Из бизнеса он вышел. Нового дела так и не завел, не до того было. На работу не устроился. Дурак он, что ли, когда планов по переезду громадье!

Больше денег брать было неоткуда, а они нужны были, так нужны!

И вот тогда-то пришла ей в голову одна очень интересная идея. Пришла не вдруг и не сразу, конечно. Вика просто как-то в выходной валялась в постели с пол-литровой банкой мороженого и смотрела по телику фильмец какой-то америкосовский, где как раз и была такая вот заморочка со страховкой. Правда, в фильме все как-то уж слишком было закручено и заканчивалось очень трагически. У них все должно было получиться иначе. Умно и рассчитанно. А чтобы было именно так, она и вызвала из дома своего брата, прозябающего юристом в какой-то шараге в родном захолустном поселке. Чуть ли не на лодочной станции.

У брата мозги были на нужном месте. Он целый месяц разрабатывал план. Подгадывал и подсчитывал все вплоть до числа и времени. И когда наряд милиции нужный ему должен был дежурить, собранный из безответственных раздолбаев. И когда холодильники в морге должны были сломаться, опять же не без помощи подкупленных земляков. И бродягу подходящего по росту и комплекции заранее приглядел, уговорив того за деньги сделать наколку, как у Степана.

И психологию сюда приплетал, и холодный трезвый расчет. Одного не сумел предугадать…

— Что Степан умрет на самом деле? — догадался Невзоров, приостановив чтение протокола.

Да! Это в их планы никак не входило. Все ведь у них получилось, все! И жена Степана оказалась наивной глупой курицей, которая передоверила ведение всех дел со страховкой адвокату. И на поводу у них шла. И делала все по их указке. Она ведь даже не знала, каким именно образом будут выплачены деньги. Она не спрашивала, а брат Вики Саша Востриков не стал ее посвящать. А деньги, невзирая на яростное сопротивление служащих компании, должны были быть выплачены наличными как раз сегодня. Перечисление на лицевой счет Миронкиной было им не выгодно. Деньги должны были быть вынесены из здания в сумке и…

— И плавно перекочевать в ту занюханную «шестерку», на которой прикатила Виктория Вострикова, так я понимаю? — поднял на Колю взгляд от бумаг Невзоров.

— Именно. Как уж они собирались это дело провернуть, она, якобы, не знает. Говорит, что убивать ее не собирались. Уговаривать тоже. Хотели сыграть на ее растерянности или просто-напросто обмануть.

— Ага, а Саша возьми, и не приди на встречу.

— Да. Вика очень разволновалась, потому, говорит, и привлекла внимание милиционеров на перекрестке.

— Да уж! — самодовольно фыркнул Олег. — Не предупреди я их, может, и проскочила бы. Хотя с такими заляпанными номерами и стеклами сильно сомневаюсь. Итак, невзирая на смерть своего любимого, деньги она все же с братцем решила прикарманить?

— Конечно, не пропадать же даром такой тщательно спланированной операции! — подтвердил Семенов. — Им же на убийство пришлось пойти ради этого, и тут вдруг все козлу под хвост?

— Так это они убили Миронкина?!

— Нет, в этом не созналась. Речь о том несчастном, который должен был сыграть роль Степана на отдыхе. Его убили за час до причала катера. И самое пикантное в этом знаешь что? — Семенов хитро прищурился. — Что убийство это она списывает на Степана! Он, говорит, убивал. Ни брат, говорит, ни я здесь ни при чем. И ведь доказать, блин, не сможем. С покойника теперь все взятки гладки. На него можно все валить! Даже собственную смерть!

— А что об этом она говорит? Об убийстве Степана? — Невзоров потряс протоколом допроса.

— А ты читай дальше. Там все изложено…

Тот день, с которого началась самая черная полоса в ее жизни, Вика запомнит, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Они с утра так были со Степаном счастливы. Даже отмечали их общее дело, успешное завершение которого было не за горами. Она в магазин сбегала, накупила всего. Потом он послал ее забрать из банковской ячейки сумку с деньгами, вырученными за его долю в бизнесе. Миронкин ведь их снял со счета незадолго до отъезда на отдых и переложил в ячейку. Чтобы можно было сняться с места в любой момент, не привлекая внимания властей.

И в тот день, пора, говорит, Викуся, поезжай. Пусть будут при них. Вдруг придется стремительно убегать. Документы на себя поддельные он тоже приготовил заранее, они тоже в сумке хранились. Она поехала в банк, забрала деньги, вернулась, а Степан мертв. Она перепугалась и дала деру.

— Куда? К брату?

— Да. Сначала к брату ломанулась, потом он ее отправил на резервную съемную квартиру. Так, на всякий случай. Там и отсиживалась, лишь изредка посещая квартиру номер двенадцать напротив городской мэрии.

— Слушай, я вот тут что подумал… — Невзоров отложил в сторону протокол, уставившись на Колю не мигая. — Как ее Степа мог не узнать в машине, проторчавшей под их окнами хрен знает сколько времени, свою собственную? Дураком же быть, не узнать! Или ты об этом ее не спрашивал?

— Обижаешь, начальник! — надул губы Коля и шарахнул себя кулаком по крепкой груди. — В обязательном порядке спросил.

— И что ответила?

— А Степан к окнам близко не подходил, говорит. Боялся, что его выследить могут или глазастые соседи заметят со двора. Ночью иногда мог позволить себе подышать свежим воздухом через балконную дверь или через форточку, но днем ни-ни, дальше центра комнаты не забирался.

— А она? Она же наверняка на его машине ездила?

— А она так упивалась скорой развязкой, что земли под собой не чуяла. Знаешь, что сказала, когда я ее об этом спросил?

— Что?

— Да плевать, говорит, я хотела! Очень надо было мне, говорит, машины рассматривать, которые где попало паркуются. Стоит она себе и стоит. Я, говорит, на его личной машине всего раз или два ездила и то ночью, цвет даже точно не помнила. Все остальное время на служебной машине Миронкин ее катал.

— А деньги из ячейки где?

— На той самой квартире, где она пряталась все это время.

— Так… Все это более или менее понятно, и все стопроцентно сходится с показаниями Миронкиной. — Олег пододвинул к себе поближе исписанные им листки. — Непонятно одно: кто убил Миронкина?

Коля пожал плечами и при этом так выразительно глянул на Невзорова, что тому тут же захотелось дать ему в морду.

Конечно, мерзавец, на Юлю намекал. Кому же еще была выгодна смерть Степана? Кто еще мог выкроить время для убийства, точно зная, что Виктория уехала?

— Она не знала, что он жив! — резко заметил Невзоров.

— Допустим, — нехотя согласился Коля. — Она пошла туда из любопытства. А когда увидела его живым и невредимым, рассвирепела и…

— А Вострикова тогда кто приложил?

— А как насчет несчастного случая? Не прокатит, нет?

— Эксперты установят, — буркнул Олег и снова принялся читать.

По большому счету ни в чем, кроме мошенничества, обвинить Викторию было нельзя. Свершившееся в курортном поселке убийство она валит на своего любовника. Причем утверждает, что была против таких мер. И доказать обратное будет практически невозможно. Остальные члены их преступной группы мертвы. А она вроде ни при чем и готова сотрудничать со следствием, если ее… отпустят.

Отпускать ее, конечно же, никто не собирался. Найдется и для нее пара веселых статеек с немалыми сроками. Вопрос теперь другой тревожил.

Кто убил Миронкина и Вострикова?

Не верилось Олегу, что адвокат сам упал виском на угол стола. Непременно кто-то ему да помог.

— Слушай, Коля, — Олег дочитал до конца и завязал тесемки на папке. — А чего ты у нее не спросил о долгах Миронкина?

— Каких долгах?

— Тех самых, которые выбивают с его жены теперь? Ты что, забыл?! — Невзоров вполголоса чертыхнулся. — Конечно, зачем тебе?!

— Извини, майор, она как начала все сливать, я еле успевал записывать. Вот про эти самые долги что-то и подзабыл. Ты погоди, она у меня в кабинете под охраной сидит, я сейчас…

Коля вернулся минут через десять слегка обескураженный. Снова оседлал стул возле окна, уложил подбородок на спинку и молвил с печалью:

— Не было никаких долгов, Олег.

— Не было?

Что-то такое ему приходило в голову, когда он размышлял и сопоставлял. Свести только все воедино пока не удавалось. Не шло, не клеилось и не срасталось.

— Не было! Говорит, Степан Миронкин категорически всегда высказывался против каких бы то ни было дел с подобным контингентом. Близко сам не подходил и к себе не подпускал. Хотя среди них у него вроде имелись какие-то знакомства. Говорит, что в ресторане к ним как-то за столик подсаживался какой-то урод, но дальше рукопожатия и обменом любезностями ничего не шло.

— Может, она не знала? — попытался дернуть за ниточку последнюю свою надежду. — Может, он от нее скрывал?

— Исключается, — Коля замотал головой. — Вика утверждает, что у Степана от нее не было ни единого секрета. Она знала о нем все буквально. Вплоть до того, как его жена спит и разговаривает.

— Тогда… Тогда почему Миронкиной звонили? Я проверил распечатку Галкину, ей действительно звонили дважды, именно в то время, которое она указала. Звонили с телефона Баулиной Ираиды Федоровны, проживающей по улице Октябрьской в доме номер семнадцать.

— Оп-па! — глаза у Семенова засверкали азартом. — Мой друг из ОМОНа мне много занимательных историй из боевого прошлого Кешки и его охранника Ивана рассказывал. Упоминалась там и улица Октябрьская, между прочим. А ты знаешь, что на этой самой улице у Сигина Ваньки, охранника нашего Кешки, теща живет?

— Нет, не знаю. — Невзорова даже морозом по спине продрало. — Вот это попадание! В дачном поселке крутится машина, принадлежащая теперь Сигину. Звонки с угрозами поступали предположительно с телефона тещи Сигина… Все, поехали, я так больше не могу! Надо шевелиться и делать что-то! Машка не объявляется… А какие-то уроды думают, что они могут безнаказанно следить, звонить…

— Олег, погоди! — Коля поймал его за локоть уже у дверей. — Горячку тут пороть не нужно! Я, конечно, не могу утверждать, что Машка у них, а вдруг?! И тут ты оружием бряцать являешься. Так нельзя.

— Да иди ты, Коля!!! — заорал Невзоров так, что в коридоре за дверью кто-то охнул удивленно. — Это моя дочь!!! И были угрозы, и…

— Тогда я с тобой. Сейчас только подозреваемую отправлю в камеру и с тобой. Не вздумай один уехать.

Один Невзоров ехать не рискнул. Если спину никто не прикрывает, это плохо. Если он подставится, кто тогда вызволит из беды его ребенка! Коля прав, надо осторожничать по максимуму. И к Баулиной этой действительно не ворвешься с пистолетом наголо. Если Сигин ее зять на самом деле, она, возможно, станет его защищать. А потом может еще и жалобу в прокуратуру настрочить. Нет, надо осторожничать.

Они уже полчаса сидели в машине Невзорова и таращились на аккуратный домик под номером семнадцать. Никаких движений в палисаднике за забором не наблюдалось. Если там кто и проживал, то делал это очень незаметно. И даже накрахмаленных белоснежных шторок на окнах не раздергивал, невзирая на то, что до темного времени суток еще было далеко.

— Там никого нет, Коля, — сделал вывод Невзоров через час. — Шторки не раздвинуты. Палисадник зарос. И тропинка от калитки до крыльца почти не натоптана. Надо идти к соседям.

— Так я пошел? — тут же встрепенулся Семенов, которому до тошноты надоело сидеть в раскаленной под солнцем машине. Он уже втихаря от Невзорова и дремать принимался. И дежурный кроссворд незаметно из борсетки достал. Разложил его на правой коленке и с десяток слов уже отгадал.

— Иди. Во-он в тот дом, что справа, иди. Там кто-то копошится.

— Вижу.

Коля Семенов с облегчением выбрался из машины, отлепил мокрую от пота рубашку от спины и пошел не торопясь к девятнадцатому дому. Может, хоть здесь кто-то прояснит ситуацию. Следующий дом — двадцать первый — был многоэтажным, и вряд ли кто из его жильцов мог знать Баулину Ираиду Федоровну и ее зятя, если таковой у нее вообще имелся.

— Нет ее дома! — не очень вежливо встретила его в девятнадцатом доме пожилая женщина. — Нет и не будет!

— А что так?

Коля, облокотившись о забор, старательно улыбался хмурой тетке в широченном сарафане. Та копалась в цветочной клумбе и смотреть на него почти не смотрела, и за калитку не приглашала. Был он некстати, стало быть.

— А вам-то что, где Ирка сейчас? Какой такой интерес может быть к старой женщине у такого прощелыги? — Она поднялась с корточек, подбоченилась выпачканными землей кулаками и пошла на него, прихватив потом на ходу тяпку. — Геть отседова! Чтобы духу вашего тут не было, ходят тут! Чего вынюхиваешь, а?! Чего надо, спрашиваю?! Все землей интересуетесь? Не станем мы с ней съезжать, понятно! Уже сотню раз говорила и я, и дочка моя, что не станем!

— А зять что говорит?

Это как-то молниеносно вдруг сложилось в его голове. Если есть дочка, может быть и зять. А зять вполне может оказаться…

— А тебе что за беда, что мой зять говорит?!

Ему не могло показаться. Тетка струхнула, когда он зятя упомянул. Может, все же не Баулина теща Сигина, а эта, что с тяпкой наперевес пошла на него войной, приняв его за охотника за землями?

— Иван — мужик авторитетный, с ним тяжело не считаться.

Сказал, и замерло все тут же внутри. Попал или не попал?! Попал или…

— Да, авторитетный! Он только под юбками чужими авторитет свой доказывает, скотина! — Женщина сердито плюнула в сторону Семенова, он еле увернулся. — А как теще помочь, так его нету! Ты ему помидор с огурцом к столу подай! Детям сопли утри! Жене по дому помоги. А как теща к нему за помощью, так он…

— Вы извините меня, конечно, но землю вашу я скупать не собираюсь.

Коля снова улыбнулся, не забыв попятиться. Тетка тяпки из руки не выпускала, а подошла почти вплотную к забору. Возжелай огреть его по лбу мотыгой, достанет как нечего делать.

— А чего тогда скалишься тут? Ирка тебе зачем?

— Она дом не собиралась разве продавать? Объявление было.

— Дом? Продавать?

Теща Сигина, а что это была именно она, Коля теперь не сомневался, наморщила покатый лоб.

— Вот не знаю, мужчина! Она ведь уже пару месяцев в больнице лежит. Ключи мне отдала, за домом присматриваю, цветы поливаю. Да так посматриваю, чтобы хулиганье стекла не побило… — Она снова замотала головой отрицательно. — Вот про продажу не знаю ничего. И объявления не видела. Мне пацаны таскают почти все свои газеты, печку разжигаю по зиме. Я их и читаю, но объявления не видала. А ты не брешешь?

— Нет, — честно соврал Коля, не моргнув глазом. — А пацаны могли какой-нибудь номер и потерять. Не донести ведь могли? Потерять?

— Да могли, конечно, чего же… Они ведь сорванцы! Сто раз дочке говаривала, держи от папаши подальше. Он ведь урод! Чему может детей научить?! Хотя… От осинки не родятся апельсинки, так ведь?

Коля вежливо промолчал. И правильно сделал. Тетку понесло.

— Чего удумал зятек-то мой? — фыркнула она через мгновение, поставила тяпку на землю к забору, сложила выпачканные землей руки на груди и говорит: — Взял и старшего за руль посадил!

— За руль чего? — решил уточнить Коля, боясь радоваться и благодарить всевышнего за такую удачу.

Ведь если Сигин передоверил управление автомобилем своему сыну, то тот мог наблюдать за Машкой из простого мальчишеского интереса. Девочка была симпатичной, чего было ею не увлечься, а заодно козырнуть своим умением держаться за баранку руля.

Не все понятно оставалось с телефонными угрозами, но с автомобилем, из которого велось наблюдение в дачном поселке, могло быть все и достаточно безобидно.

— Так машину свою ему дает, ненормальный! Малому только восемнадцать исполнилось, а он его за руль! Я и брехала, и плакала, все бесполезно. Сиди, говорит, мать, в щели и не высовывайся. Я ему, паскуде, не высунусь! Я ему так не высунусь, что… — Она кивнула в сторону дома Баулиной. — Тут как-то вечером глянула, он идет, идет от Ирки. И ключами на пальце помахивает. Я ключи не прячу Иркины. Они у меня в сенцах на гвоздике висят. Вот он и схватил, скотина! Я к нему! Спрашиваю, чего там забыл?! А он — позвонить, говорит, надо было. Будто своего телефона у него в кармане нет, у скота!

— А у вас есть телефон?

— Нет. У меня нету. Мобильный дочка купила. А такого нету. Не нужен он мне. Совсем ведь ездить ко мне перестанут. Так хоть навещают. Ты это, парень, извини меня. Изругала тебя ни за что. Землей тут давно интересуются. Все нервы измотали. Иркин туалет даже по весне гореть занимался. Еле потушили. Подожгли, гады! Чтобы, значит, попугать.

— А что же Сигин не поможет?

Он намеренно назвал ее зятя по фамилии, чтобы уж точно знать, что ее зять Иван не Иванов, не Петров и не Сидоров.

— Си-и-гин?! — Она аж попятилась, споткнувшись в своих калошах о корень низкорослого кустарника. — Да ему волю дай, он меня первый под бульдозер положит! И дом мой сровняет! Я тут что думаю… Может, он за всем этим и стоит, образина проклятая. А ты — Сигин! Ванька — первый гад для меня! И дом я тебе, парень, не советую тут покупать, так и знай! Не дадут тебе здесь покоя. Точно не дадут…

Тепло поблагодарив тещу Сигина Ивана, Коля Семенов бегом вернулся до машины.

— Ну??? — не дав ему отдышаться, тут же вцепился в него Невзоров. — Чего там с Баулиной?!

— Баулина в больнице лежит. За домом присматривает соседка, как думаешь кто?

— Щас как дам по башке, Коля!!! — зарычал Олег.

Завел машину и так рванул с места, что след от протектора черный на асфальте остался. Коля специально оглянулся и посмотрел, точно остался.

— Тетка эта и есть теща Сигина. Зятя клянет на чем свет стоит. Один раз подловила его выходящим от соседки. Звонить, говорит, туда ходил.

— Отлично! — тяжело задышал Невзоров. — Дальше!

— За рулем машины на дачах мог сидеть его сын. Отец дает ему машину, за что теща его почти ненавидит.

— Отлично! Уже очень горячо! — снова повторил Олег. — Вот вам и преступная группа: папа и сын. Кто-то привез убийцу на набережную. И увез потом… Одно непонятно: как они могли про страховку узнать? Вострикова что говорит?

— Говорит, что все держалось в строжайшей тайне. На служащих компании такое подозрение лежать не может. Она говорит, что Степан с ее братом Сашей тщательно выбирали компанию. Наводили справки о надежности сотрудников и все такое.

— Откуда тогда мог Сигин узнать про страховку?! Он же не просто так начал с Миронкиной долги выколачивать! Деньги от бизнеса Степана тут были ни при чем. Миронкин Степан давно их выдернул из дела, мог запросто профукать вдвоем с любовницей. Не-е-ет, тут весь расчет был на страховку. И смотри, как славно придумали, мерзавцы! Никакого преступления они не совершили бы. Деньги вдова отдала бы сама, все тип-топ.

— Ага, не воскресни тут Степан. Его воскрешение им все планы поломало! И девка эта с адвокатом занюханным. Они ведь тоже от страховки не думали отступаться. Все вроде сходится, кроме одного.

— Чего еще?! — Олег покосился на друга, почти уже не сомневаясь, что тот сейчас скажет.

— Как?! Как они узнали про страховку, Олег?! И гложет меня все же сомнение насчет твоей Юли… Не могу не сказать тебе… — Семенов сердито отвернулся к окну. — Хочешь, обижайся, хочешь, нет… Вдруг она была в сговоре с Сигиным? И он ей просто помогал, а?

— А вот мы сейчас к ней съездим и спросим! — прорычал сквозь стиснутые зубы Невзоров. — Пора уже ставить точки в этом деле.

А про себя добавил: в этом отвратительном деле, ставшем для него очень, очень личным…

Глава 14

Мария Ивановна в страхе замахала руками на двух здоровенных потных мужиков, ввалившихся в квартиру с лестничной клетки. И едва справившись с первым потрясением, заверещала на всю квартиру:

— Юленька! Юля! Идите скорее сюда!!! Тут такое!..

«Такое» стояло, боясь дышать на стены с дорогим покрытием, и со страхом вглядывалось в сверкающий пол, на который они неразумно ступили пыльными ботинками.

— Все в порядке, Мария Ивановна, — проговорила Юля, появляясь в прихожей. — Это мои друзья.

«Друзья» прозвучали не очень убедительно. Скорее испуганно. Наверняка подумала, что арестовывать ее приехали. И даже спросила:

— Мне собираться?

— Зачем? — поспешил успокоить ее Невзоров. — У нас к вам, Юля, есть несколько вопросов. Мы войдем?

— Да, да, конечно, прошу вас. — Она шире распахнула дверь в гостиную. — Проходите, прошу вас. Мария Ивановна, будьте добры, сделайте нам чаю.

Ишь ты! Коля Семенов недобро покосился на хозяйку. Домработница у нее, чай подает. Будто сама не могла чайник на газ поставить да разлить потом кипяток по чашкам. Они и на кухню бы прошли, не баре, чай. Он бы даже с удовольствием посмотрел: так же у нее там шикарно, как в гостиной?

А дамочка ничего… Дамочка очень даже соответствовала интерьеру и невзоровскому представлению о женской красоте. Тот, может, и сам не очень хорошо знал про свое сложившееся представление о женщинах, а вот друг его Коля Семенов знал. Потому как подмечал не раз за своим другом, каких тот красоток взглядом провожал, на каких взгляд его в журналах останавливался, да и Надька Олега не всегда была расплывшейся законченной стервой, какой сделалась сейчас. Девушкой она была очень даже интересной. Пусть на Миронкину совсем и непохожей, но тоже белокожей, со статью и грацией.

В его вкусе дамочка, в невзоровском, подвел черту Коля Семенов, провожая взглядом длинный подол ее домашнего шелкового халата. Могло бы и выйти у них что-нибудь, пожалуй, если она к убийству своего мужа окажется непричастной.

Через пять минут ровно в гостиную вкатился небольшой столик на колесиках, подталкиваемый Юлиной домработницей. Чего на нем только не стояло, мать честная! На чашки и сахарницу с чайником мужики даже не взглянули. Добра-то!

Тарелочки с немыслимыми бутербродами, сыром, колбаской, паштетом — вот что моментально в глаза бросилось и слюну погнало.

— Угощайтесь, пожалуйста, — предложила Юля и для примера потянулась к бутерброду. — Я тоже еще ничего не ела. Да и вам было некогда. Кушайте…

Семенов тут же набросился на колбасу и паштет, поставив по тарелке себе на обе коленки. Плевать ему было, что сочтут его невоспитанным. Голоден он, все остальные условности пусть пока постоят в сторонке.

Невзоров в направлении столика даже не взглянул, пожирая глазами хозяйку. Полюбоваться, конечно же, было на что, но даже ради прелестей подобных Коля не согласен был голодать.

— Вспомните, Юля… — с волнением начал Олег. — Очень хорошо вспомните, напрягите, пожалуйста, память, где и когда вы могли пересечься с Сигиным Иваном или, может быть, с Буряткиным Иннокентием? Не спешите с ответом…

— Да мне и напрягать память не особо нужно, — перебила она его и тут же поспешила извиниться. — Простите, что перебиваю, но я очень хорошо знакома не с Иваном Сигиным, а с Сергеем Сигиным.

— А это кто?

— Это его сын. Один из моих учеников. — Юля пожала плечами. — Не очень старательный мальчик. Больше любит поесть. Ну что же вы ни к чему не прикасаетесь, Олег? Вы же наверняка не обедали!

Коля Семенов понимающе ухмыльнулся. Он вот, между прочим, тоже без обеда, только не очень-то она этим озабочена. Даже и не заметила, кажется, что он обе тарелки опустошил и за сыр принялся. А вот состояние невзоровского желудка ее очень даже волнует. Ну-ну…

— Сергей Сигин — сын Ивана Сигина, — повторил, задумавшись, Невзоров. — А… А где вы обычно с ними занимались, Юля? Вот приходили они к вам и…

— И мы шли в кабинет Степана. Они приходили ко мне по двое. Двое до обеда, двое после обеда. Через день. Иногда Сергей приходил один. Второй мальчик частенько прогуливал. Говорил, что болел. Я же справки с них требовать не могла. Это факультатив, сами понимаете.

— А как на вас вышел Сигин? В смысле, как он вас нашел? В городе очень много репетиторов, и вдруг именно вы?

— Знаете, всех привел ко мне Степан. Попросил, я и согласилась. Не сидеть же дома совершенно без дела. Так что с самим отцом… Иваном, кажется, вы говорили? Так вот с ним я незнакома. И не видела никогда. Да и не общалась. Мать Сережи звонила довольно-таки часто. Пару раз привозила сама мальчика. А отец никогда. Одним словом, мы незнакомы.

Вот почему она не узнала его голос по телефону, когда Сигин начал с нее выколачивать долги. А это ведь он! Больше некому! Она не узнала его, потому что не была знакома! Так, дальше…

— Скажите, я могу осмотреть кабинет вашего мужа, Юля? Поверьте, это не обыск. Это просто поверхностный осмотр!

— Конечно, конечно, прошу вас!

В кабинет Семенов тоже пошел, хотя отрываться от столика, заставленного тарелочками, было сложновато.

— Стол ваш муж всегда держал закрытым? — Олег подергал запертую дверцу стола за ручку.

— Да. Там же бумаги у него хранились. И документы всякие. Он иногда даже ругался, что я своих учеников оставляю здесь одних.

— А вы их здесь оставляли?!

Мужчины переглянулись.

— Да, когда приходилось их угощать, а Марии Ивановны не было. Сок, чай, печенье. Мы делали иногда перерывы.

Все ясно! Невзоров с облегчением выдохнул, наконец.

Этот пронырливый Сигин Сергей — сын своего отца — имел возможность остаться в кабинете в одиночестве, пока его факультативная преподавательница собирала ему угощение. Открыть замок в столе было плевым занятием. Замочек был стандартным, фабричным, способным открываться от гвоздя или штопальной иголки. Если папа передал бандитское свое мастерство сыну по наследству, тот с легкостью мог открыть дверцу стола и порыться в документах Миронкина Степана. И запросто мог там натолкнуться на страховой полис. Доложил отцу, вместе подивились, а когда вдруг Степан не вернулся с отдыха, то призадумались.

А что можно поиметь со всего этого? Какую прибыль? Убивать вдову, ограбив, не хотелось. На темном прошлом поставлен крест, так что развязывать заново узел на огромном мешке с былыми преступлениями и пополнять его было не умно. Кеша, чего доброго, за это башку снимет и самому папе, и деткам его. Думали, думали и не придумали ничего лучшего, как припугнуть глупую бабу. Она поверила. И пообещала отдать долг, да еще с процентами.

Все складывалось прекрасно до поры до времени. Пока…

Пока Степан не обнаружился живым. Пока рядом с Миронкиной ушлый майор не начал крутиться.

Степана устранили, выхода не было. Майора припугнули через ту же Миронкину. Но тут вдруг адвокат со своей сестрой снова активизировался. И видимо, на уговоры не хотел идти.

А, может, его никто и не уговаривал? Может, просто решили устранить, сообразив, что вдове при таком шлейфе из заинтересованных лиц мало что светит. А соответственно, и им тоже.

Ох, скорее бы до экспертов добраться и услышать от них заключение: как и отчего скончался Востриков? А потом уже можно было бы и Сигиными вплотную заняться. У Невзорова просто руки чешутся, и челюсть сводит от желания вытрясти всю правду из их преступных мерзких душ…

— Помогли вашему адвокату скончаться, — часом позже «порадовал» их эксперт заключением. — Не сам он упал на угол стола, а очень удачно его к нему приложили. Да так, что на предплечье следы от сильного захвата рукой остались. Кто-то просто схватил его за предплечье это самое и приложил об угол. Причем… Причем не единожды.

— Так значит, все-таки убийство?

Коля с Невзоровым переглянулись и снова уставились на эксперта, как на божество.

— Несомненно! — пожилой патологоанатом закивал. — Сопротивления должного не могло быть оказано. Мышечная масса у погибшего очень хлипкая. Как подросток, честное слово, был ваш погибший. Такого можно было к чему угодно приложить без особого затруднения…

Они вышли на улицу и одновременно потянулись за сигаретами. Сколько работали, так и не привыкли к хладнокровному созерцанию белокаменных палат морга. И к тому, что работники запросто могли там обедать и чаевничать, и анекдоты травить, и жизни самой радоваться. Хотя, с другой стороны посудить, только насмотревшись на смерть до оскомины, и начнешь ее ценить по-настоящему — жизнь.

— Итак, друг Коля, что делать будем? — Олег швырнул окурок в урну и медленно пошел к автомобилю, продолжая рассуждать на ходу: — Взять Сигина мы сейчас не можем сразу по нескольким причинам.

— Машка может быть у них, так? — подсказал догадливый Коля.

— Да… Хотя об этом я даже думать не могу. Разорву, не приведи бог!.. Просто… Просто, по большому счету, нам предъявить им нечего. Звонки к делу не пришьешь, раз. Не со своего номера звонил, из дома Баулиной. Скажет, мало кто там в отсутствие хозяйки распоряжался? А теща свидетельствовать не станет, поверь. Хоть и ирод, да дочкин муж, так-то… Обвинить сейчас их в убийстве Миронкина Степана не можем без доказательств особых, два. Попробуй, докажи, что это они угнали машину, потом нанесли Миронкину смертельное ранение, а потом под покровом ночи скинули тело в реку. Да и насчет Вострикова… Там хоть и сидит в парадном охранник, но в дом можно попасть беспрепятственно через пожарную лестницу. Так же и уйти оттуда.

— Что тогда делать, Олег? На живца?

Невзоров едва слышно чертыхнулся. Семенов невольно угадал то, о чем тот тайно помышлял. Хотя помышлять Невзорову так вовсе не хотелось. Не хотелось подставлять под удар Юлю Миронкину. Кто знает, на что способны преступники? Совершив, по его представлениям, два убийства, они с легкостью могут пойти и на третье. Почему Ивану Сигину не вспомнить про лихие девяностые, когда жизнь человека стоила не дороже пуговицы на нагрудном кармане?

— Их не выманить, Олег! Не выманить иначе, — заныл сразу Коля Семенов, обеспокоившись его молчанием. — И предъявить нечего. Ну, сцапаем мы пацана Ивана Сигина и что? Любой адвокат в суде разметет все наши доказательства в пух и прах. Скажут, нажали на пацана. И опять же Машкой рисковать не можем…

— Машка, Машка! — с тяжелым вздохом молвил Олег, с силой хлопая дверью автомобиля. — Знать бы, где она?! Знаешь, вот как-то не верится мне, что она могла в лапы к ним попасть. И не верится, что они такие дураки! Рисовались, рисовались в дачном поселке, а потом взяли и девку мою увезли?! Не-ет, Коля, вряд ли. Ну, позвонили. Ну, припугнули. Вряд ли дальше пошли бы.

— Где же она тогда? — развел руками Коля и замотал головой. — Ни у матери, ни у тебя не появилась, на даче… Кстати, а она туда не вернулась?

— Черт его знает, где она, Коля?! Что-то задурила девица моя. То ли родителей таким образом наказывает. То ли… Надо Максу позвонить. Он обещал на дачу к себе съездить и посмотреть там. Он хоть и обещал мне тут же перезвонить, но дождешься от них, как же! Может, вернулась, а?!

Максим ответил ему лишь на третий его звонок. Помолчал немного в трубку, потом осторожно отозвался:

— Але, дядя Олег. Это вы?

— Нет, папа римский! — заорал Невзоров, тормозя у обочины. Ехать дальше сил просто не было, руки так тряслись, что баранку руля не чувствовали. — Ну!!!

— Что — ну? — настороженно переспросил Макс.

— Машка где, Максим?! Ты чего дурака включаешь??? — Что-то малый темнил, это немного обнадеживало. — Машка где?

— Здесь, — вдруг шепотом отозвался подросток.

— Где — здесь?!

Он чуть не заплакал, услышав это. Вот никогда бы не поверил, расскажи кто, что облегчение может так за душу сграбастать и тряхнуть, что он даже слезу готов пустить.

— У меня на даче. Мои пока дома сумки распаковывают, родители приехали. А Машка здесь. А она все время была здесь, дядя Олег.

— И чего она там делает, мне интересно?!

Ох, он ей задаст! Он задаст ей сегодня такого трепака, что мало не покажется. Взялась бегать, понимаешь! А тут что хочешь, то и думай! Чуть стрельбу в бандитском районе не открыл. Вот еще бы одна ночь сегодня в терзаниях, и точно табельному оружию нашел бы применение.

— Машка… Она картошку жарит. Только вы не говорите ей, что я ее сдал. Она не велела никому говорить, что она здесь, — вдруг взмолился Максим.

— И мне нельзя говорить? — удивился Невзоров, разворачивая машину в сторону шоссе, ведущего к дачам.

— И вам.

— А мне почему?

— В тот раз, когда вы приезжали, она была здесь, пряталась в кустах. И видела вас с той женщиной…

— И что дальше-то? — перебил его Олег.

— Эта женщина, Машка говорит, с преступниками как-то связана.

Олег чертыхнулся про себя. На колу висит мочало, что называется. Только-только с Миронкиной начали слетать подозрения, как чешуя с луковицы, как снова-здорово.

— Ладно, Максим, разберемся. Ты, это, сиди там и ее держи подле себя. Я сейчас приеду.

— А если она снова захочет смыться? — заюлил Максим.

— Я тебе смоюсь, мать вашу!!! Во-первых, не говори ей ничего. А во-вторых… Если захочет сбежать, привяжи ее к кровати, я разрешаю. Все!

До дачного поселка они добрались довольно быстро. Пару раз пришлось подчиниться полосатому жезлу гаишников и прижаться к обочине. И оба этих раза пришлось воспользоваться служебным удостоверением и наврать, что преследуют беглого преступника.

Преступника не преступника, конечно, а вот беглянку следовало вовремя отловить. Ишь, моду взяла бегать и скрываться! Он сопатку-то…

И ничего он не сделал. И даже руки для отцовской оплеухи не поднял. Машка как увидела его, как бросится на шею, как разверещится:

— Папка!!! Папка мой!!! Как хорошо! Я так соскучилась!

— Чего же тогда… — Он уткнулся носом в ее макушку, пропахшую приторным фруктовым шампунем и солнцем, и зажмурился. — Чего же тогда к отцу не пришла?!

— Ага, чтобы меня мать назад к себе забрала, да? — Машка отстранилась, надув губы. — Па, я туда больше не вернусь.

— И не надо. У меня станешь жить.

— А мать?

— Все решили давно. Она мне и вещи твои уже отдала. Давай собирайся, беглянка. Домой поедем. Могла бы и позвонить, между прочим. Отец твой весь издергался, хотел уже аресты на всех подряд накладывать. А она, блин, картошку жарит! Чего не звонила, спрашиваю?

— Откуда я тебе позвоню, па?! Мне же мобильник никто так и не подарил! — поддела дочка.

— Дома твой мобильник. Поехали… Заодно объяснишь мне, почему в кустах сидела, когда отец тебя тут разыскивал?

— Ты с теткой той был, а она с бандитами заодно.

Коля Семенов присвистнул со значением, даже не дослушав, а Невзорову это ножом по сердцу тут же пришлось.

— Разберемся… — буркнул он, отбирая у дочери скудный рюкзачок с пожитками. — А к Максиму чего не вышла, когда он тебе орал, бегал по всему берегу, даже в воду лазил? Тут что за причина была?

— А меня в тот момент на берегу не было.

Машка улыбнулась, обнаружив на щеках такие сладкие ямочки, что Невзоров еле удержался, чтобы ее снова не сцапать.

— А где же ты была, дочура? — пропел он, обхватывая ее за плечи и увлекая к выходу.

— Я? — Она поблестела в его сторону ясными глазами. — Я за бандитами следила, па! Поэтому и Макса прозевала. Потом ты приехал с этой женщиной. А потом ты Макса увез. А потом Макс приезжал сюда как-то, он рассказывал, а я в магазин за хлебом ходила. Снова разминулись. Так вот получилось все кургузо, па!

Она щебетала и щебетала всю дорогу до дома. А они с Колей лишь переглядывались и улыбались счастливо. Машка нашлась, это главное. Со всем остальным они как-нибудь разберутся.

— Машка, иди лопать.

Коля, подпоясанный кухонным полотенцем, ворочал на сковородке огромные котлеты, размером с хорошее блюдце. Это Машка посоветовала купить. Сказала, Федька — отчим ее — производит. Заверила, что лично все проверила, никакой бумаги туалетной в котлеты не добавляют, а на фарш пускают, хоть и старых, но коров. Ни тебе собачатины, ни кошек. Чего же делать, купили. А то обвинит в предвзятости. Надо теперь деликатничать, педагогические приемы взять на вооружение в общении с дочкой. А то еще чего доброго снова в бега подастся.

— Я этих пацанов сразу узнала.

Рассказывала им Машка минут десять спустя, уплетая макароны с котлетами и запивая все это дело молоком из огромной глиняной кружки. Это ее любимая кружка была, дед подарил. И ручка давно откололась, и щербинка на краю имелась, а она все равно ее любила. Надька в новую жизнь с собой старую кружку не взяла, побрезговала. И Машка по ней скучала очень. Схватила, как вернулась домой, запрыгала и тут же давай из нее воду из-под крана хлестать. Насилу с Колей молоко заставили пить. Неуправляемая девка совсем стала. Впору гувернантку нанимать, только вот…

Не все так гладко с этой самой гувернанткой.

— Они оба в нашей школе учатся, — продолжала дочь свой рассказ. — Старший, правда, в этом году закончил с горем пополам. А младший продолжает мозги канифолить учителям. Да и не только учителям. Он там по школе с такой распальцовкой ходит, блин!

— Маш, а ты не могла бы нормальным языком изъясняться? — сделал робкий педагогический шажок в воспитательных целях Невзоров. — Дяде Коле, например, может быть не все понятно.

— Да. — кивнул дядя Коля, еле сдерживаясь, чтобы не заржать.

— Ладно, — нехотя согласилась дочь. — Короче, он там из себя такого крутого ставит, па, противно даже! За ним после уроков тачка приезжает крутая.

— Та самая, которая на даче крутилась?

— Нет. Круче. Да если бы та, я бы сразу поняла, кто нас с Максом пасет. Извините… Кто за нами наблюдает. — Она хитро подморгнула Семенову. — А так понятно, дядь Коль?

— Ага.

Он захохотал, вспомнив, как неоднократно нечаянно матерился при ней, подавился котлетой и раскашлялся минут на десять, мешая говорить.

— Когда тетка Макса с друзьями завалила на дачу, мне пришлось убегать и прятаться. Сижу, короче, в кустах. И тут младший со старшим отлить выбрались из машины. Па, ну чего ты так на меня смотришь? Как я еще сказать должна: пописать, что ли? — Она надулась, наткнувшись на откровенно осуждающий взгляд отца.

— Могла бы сказать, что в туалет они пошли, между прочим, — проворчал Невзоров, мысленно четвертовав Надьку за пробел в воспитании дочери. — Ты же девочка, Маш, а говоришь, как…

— Ладно, не буду больше, — легко согласилась дочка, поболтав ногами в воздухе. — Ну, вот пошли они в туалет, а пристроились чуть не у моей головы. И болтали много. Сами отливают, ой!.. Па, ну ладно тебе! Как еще сказать?! Короче, болтали все то время, пока в туалет ходили. Про мокруху все какую-то. Мол, никто и никогда в жизни не пришьет им мокруху, во! Вот так они говорили!

— Ну а что насчет той самой тетки, Маш? — не выдержал Коля.

Ну, так уж не терпится вывести на чистую воду Миронкину, покосился на него со злостью Невзоров. Аж удила закусил. Будто не с ее тарелок сегодня паштет жрал. У-уу, вражина!

— Тетку эту я как-то раз возле школы видела. К ней Серега подходил, и они пошли куда-то. А потом он нашим пацанам из класса хвастался, что это его факультативная училка, Юлькой зовут. Мол, заехала за ним по просьбе матери. Ну и всякое дерьмо про нее нес.

— Какое?! — Семенов аж задницу от стула оторвал, обратившись в слух.

— Да это неинтересно, дядь Коль. — Машка вдруг покраснела, засмущавшись.

А тому нипочем, знай себе гнет:

— Нет, нет, нет, девочка! Это тебе может показаться неинтересным и незначительным, а на самом деле…

— Ах, ну ладно, сами запросили! — всплеснула дочка тонкими руками, уронив ладошки на коленки. — Он болтал, что за сиськи ее трогает, когда она ему что-нибудь объясняет. И что в вырез ей заглядывает, и лифчик ее видел. Я же говорю, дурак! А вы расскажите, расскажите!

— Ладно, что они говорили про нее тем вечером, дочь? — прервал ее Невзоров, глянув на Колю с осуждением.

Вот, мол, куда может завести тебя, дружище, пагубное желание обвинить невиновного.

— Так что-то галдели, Юлька, Юлька, училка… — она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Ничего особенного, все про деньги какие-то. Серега-дурачок еще мечтать начал, как яхту себе купит. Идиот! Ну а потом просто, когда она вдруг с тобой приехала, я подумала… Может, она с ними заодно, а ты и знать не знаешь. Так ведь бывает, правда? Что можно идти у преступников на поводу, когда не знаешь, кто именно преступник. Ты ведь сам рассказывал, па!

— Понятно, — задумчиво пробормотал Невзоров. — Они были вдвоем, Маш? Два брата и все? Отца с ними или кого-нибудь еще не было?

— Я не знаю. — Она покачала головой, выпятив нижнюю губку так, как в далекой юности это неподражаемо умела делать ее мать. — В тачке стекла затонированы. Кроме этого, темно было. В туалет они вдвоем ходили. А оставался кто или нет в машине, я не знаю. А чего хоть случилось, па? Вы все спрашиваете, спрашиваете. Случилось что-то?

— Да уж, случилось, дочка дорогая.

И следующие часа полтора Невзоров посвятил лекции, которую прочитал своей дочери, возомнившей себя очень взрослой и очень самостоятельной. Коля Семенов давно улизнул, чтобы не попасть под раздачу. И они остались вдвоем. Он — разгневанный. И она — устыдившаяся и то и дело хлюпающая носом.

Потом было примирение на балконе. С чаем с баранками, которых они накупили сортов пять: и с ванилью, и с маком, и в глазури, и еще каких-то цветных и ароматных сортов. Громко отхлебывали ароматный кипяток, хрумкали баранки, смотрели вниз на улицу, и болтали-болтали без умолку. Надавали друг другу обещаний. Составили по расписанию на каждый день недели. Распределили обязанности: кому посуду мыть, а кому следить за поведением. Нахохотались до слез. И он ведь почти сумел забыть о прекрасной Юле Миронкиной, с печалью благодарившей его за благородство, давшееся ему с таким трудом. И про Сигина Ивана, решившего приобщить своих сыновей к семейному ремеслу. И про то, что дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

Обо всем забыл, нырнув с головой в новую жизнь, которая обещала быть пусть и нелегкой, зато счастливой, удобной и уютной.

Утром позвонила Юля и дребезжащим голосом поведала о ночном происшествии. Снова ей звонили и напоминали о долге. Только теперь сроку ей дали день, максимум два, иначе не поздоровится. Процентную ставку при этом увеличили до немыслимых размеров. Был еще один звонок из страховой компании. Служащие напоминали о том, что деньги приготовлены были еще вчера, а она за ними так и не явилась. Она обещала сегодня за деньгами явиться.

— Что мне делать, Олег?!

— Все по порядку, Юля, — принял решение через минуту Невзоров. — Сначала поезжайте за деньгами. Потом возвращайте долги.

— Но как же так? — по голосу было понятно, что она опешила. — А как быть с убийствами моего мужа и его адвоката?!

— А никак! Они могут не иметь никакого отношения ни к вашим деньгам, ни к вашим долгам, — сказал полную чушь Невзоров, лишь бы она перестала донимать его вопросами.

— Это не мои долги, Олег! — с обидой возразила Юля. — И опять же ваша дочь! Она… С ней может быть беда, вы что, забыли?!

— С ней все в порядке, гражданка Миронкина, — перебил ее Олег и тут же тихонько поплевал себе через левое плечо, успев при этом заглянуть в спальню дочери, где та сопела под одеялом, свернувшись калачиком.

— Слава богу! — с таким облегчением выдохнула тут же Юля, что он устыдился.

Ну чего в самом деле опять ее назвал гражданкой, козел?! Человек с открытой душой, а он…

— Да, слава богу, — эхом повторил он и, продублировав суеверие, скрестил два пальца. — Вот что мы с вами сделаем, Юля…

Глава 15

— Па, а мы в аквапарк поедем? — Машкина мордаха сделалась липкой от сока персика, который едва умещался в ее руке. — А в горы, па? В горы поедем?

— Не знаю, — пробурчал Невзоров, закрываясь от них газетой.

От потного воротника рубашки чесалась шея, саднило под мышками. А он не мог себе позволить роскошь чесануть пятерней по коже и снова зайти в душ, из которого десять минут назад как вышел. И на кой черт он согласился на их уговоры и поехал сюда? Знал бы, что тут такая жарища…

— Поедем, поедем, Машенька.

— Па, ну чего ты злишься, а? — затянула дочь песню, которую тянула уже пятый день на отдыхе. — Мы же хотим с Юлей как лучше!..

Ага! Как лучше они хотят! И одна, и вторая хотят как лучше, черт побери!

Сначала преподносят ему сюрприз, поселив его в соседнем одноместном номере. Потом дочка, будто обязательства какие на себя взвалив, ни одной минуты не позволяет им с Юлей остаться с глазу на глаз. Так и скачет между ними, так и вьется! Следом Юля на пляже просит его втереть ей в плечи косметическое молочко, Машка будто бы очень неосторожно это делает, царапая кожу. И пока он это делал, проливая, пачкаясь и царапая еще сильнее гладкую шелковистость Юлькиной кожи, девочки заговорщицки переглядывались и то и дело принимались смеяться.

Что происходило вокруг него, черт его знает? Издевались они над ним, что ли? Или тест какой устраивали, сговорившись?

К вечеру стало чуть прохладнее, с моря потянуло ветерком, и они вышли прогуляться на набережную.

Машка удивила его безмерно, отстала метра на четыре, болтая с девочкой соседкой по этажу. А Юля вдруг подхватила его под руку. И сделала это так неожиданно, что, невзирая на двадцать восемь градусов в тени, ему сделалось холодно в груди, ногах, в голове. Он даже поежился от неожиданных мурашек, высыпавших по телу.

— Что-то не так? — Юля заботливо заглянула в его глаза. — Олег, что-то не так?

— Все хорошо, — пробурчал он привычно.

На этом инквизиторском отдыхе он все время так с ними обеими разговаривал.

— Слава богу. А то уж я было подумала, что тебе неприятно.

— Ага! Мне все приятно! — вдруг вырвалось у него с едким смешком. — Мне приятно с утра до позднего вечера видеть тебя практически без одежды, а потом идти ночевать в свой номер одному! Приятнее не бывает…

— Ну, наконец-то! — Юля зажмурилась, замотав головой, а потом выдохнула с облегчением. — А то мы с Машкой думали, что ты так и не скажешь мне об этом никогда.

— О чем?

— Ну… о том, что хочешь меня, например. Хотя бы так…

— Хотя бы так! — Он поймал ее пальцы и с силой стиснул в своей ладони. — И не только хочу затащить тебя в номер, но и отпускать потом не хочу, Юль. А вы все с ней скачете, ужимки какие-то, блин…

— Вот! А потом возмущаешься, что твоя дочь так разговаривает, — тут же сделала ему замечание педагог Миронкина.

— Ну не буду, не буду больше! Слушай, а чего это ты так сказала: ну наконец-то! А с чего я тогда потащился в это пекло, если не из радости быть с тобой рядом, а? С чего, по-твоему?

— Ну… — она помялась немного, подбирая слова. — Я хотела тебя отблагодарить за то, что ты спас мне жизнь. Спас мою репутацию. Могли ведь запросто объявить меня убийцей собственного мужа. Мол, ворвалась в дом на набережной, увидела его живым, все поняла и…

— Ты, стало быть, поблагодарить меня захотела и повезла меня с дочкой на курорт, а я как последний… надувшись от самодовольства и решив, что ты мне обязана, поехал, так? — перебил ее Олег. — Эх, Юлька, и сколько тебя жизнь ни учила, так и не научилась ты ее понимать!

— Прости, — она ткнулась ему виском в плечо. — Прости, глупо так… Но жизнь ты мне все равно спас, майор Невзоров.

— Ну… — он не стал возражать.

— Когда они напали на меня в черных масках в подъезде дома, я думала, умру от страха еще до того, как они соберутся меня убить. Ты же не сказал, что подстрахуешь меня с ребятами и в подъезде тоже. Я так и думала, что ты остался в машине, там, на улице. Я думала…

— А мы тоже не думали, что они потеряют осторожность и нападут на тебя в подъезде. Хотя, с другой стороны: а где еще? На улице нельзя. Возле дома или на пороге страховой компании опасно, люди кругом. А в подъезде мало кто днем шныряет, так ведь?

— Да.

— Вот Сигин со старшим сыном и набросились на тебя сразу, как железная подъездная дверь захлопнулась. В этом предбаннике достаточно темно, чтобы их рассмотреть. Маски опять же на мордах.

— Олег! — снова одернула она его.

— Ну не лица же у этих преступников, Юля! Это надо же, как в кровь этого Сигина въелось его преступное прошлое! И завязал вроде бы, а все равно. Сколько волка ни корми, что называется… А все ведь началось с простого любопытства!

Все и правда началось с любопытства… Сигина-младшего. Заждавшись как-то преподавательницу, замешкавшуюся без домработницы на кухне с приготовлением чая, он возьми и открой стол хозяина дома. А там поверх всех бумаг и оказался этот злополучный страховой полис. Он и прочитал, стол закрыл, но дома отцу обо всем рассказал. Вот, мол, батя, как люди себя любят и ценят. Вы-то, мол, не страховались, когда друг с другом в девяностых воевали.

А потом пошло-поехало.

Степан не вернулся с курорта, погибнув там. Слухи в их городе разносятся очень скоро. К тому же вдова и не делала из этого тайны.

Сигин-старший тут же смекнул, как можно на этом заработать, и выдумал для наивной женщины несуществующие долги. Она спорить не стала. Обещала все вернуть. Они принялись ждать. И тут очередной сюрприз: вдова вроде в печали, а постоянная пассия погибшего порхает, как бабочка. По городу шастает, наряды покупает, небу с солнцем скалится, жизни, в общем, радуется. С чего вдруг, если Степан погиб? У них же любовь взахлест была, а она слезинки не проронила, почему? Начали наблюдать и…

И оборзели просто от такого расклада.

Степка оказался жив! Замутил историйку под себя со своей девкой, взял в помощь адвоката и ждал теперь, когда срок придет деньги сцапать за собственную же кончину.

С чего тогда, спрашивается, вдова станет несуществующие долги Сигину возвращать? С каких таких прибылей? Бабло из бизнеса Степка давно выскреб. Страховку собирался прикарманить. Не вернет, потому что будет нечего. Не отдаст Степка с вертихвосткой своей ей денег. Обуют, как пить дать, соломенную вдову.

К тому же менты могут квартиру на набережной накрыть, и тогда уж точно писец всем надеждам на шальной заработок.

Вот и решили тогда отец со старшим сыном исправить положение. И сделать все так, чтобы у властей в случае чего претензий не имелось. Деньги за труп должны быть выплачены, вот вам труп, пожалуйста. Они даже не особо сильно его прятали, решив, что семи смертям не бывать, а вторая, настоящая, первую, фальшивую, запросто перекроет.

Ладно, от Степки отделались. Девка его с перепугу умчалась куда глаза глядят. Так новая проблема нарисовалась: вдова к менту подалась. Слежку организовали за ментом, он на дочку и вывел. Спрятал, называется! А сам от вдовы ни на шаг.

Пришлось и тут деликатно намекнуть, чтобы не совались. На рожон, конечно, не полезли. Не дураки власть трогать, тем более их детей. Но вот психологическое давление оказали. Пацаны время от времени наезжали на дачу, тусовались там под окнами, чтобы страху напустить.

Все вроде устаканилось, как тут адвокат зашустрил. Сигин, он же не дурак был, он кому следует заплатил, чтобы ему информацию сливали. Вот и узнал, что адвокатишко занюханный начал давить на сотрудников компании, деньги наличкой требовать для вдовы. Зачем, спрашивается, если сейчас весь мир по безналу живет? Стало быть, что?..

Стало быть, решил этот плюгавый отросток денежки прибрать. Пришлось поговорить с ним по-взрослому. Кто же знал, что он таким настырным окажется и ни на какие уговоры и угрозы не среагирует?! А у Сигина нервы еще с девяностых ни к черту. Он его как схватит, как к углу стола приложит. Только на улице и опомнился, что наделал.

Но жалеть было уже поздно! Что сделано, то сделано.

Так что отступать было некуда да и незачем. И решение было принято однозначное: за угрозу такого срока разве столько теперь денег им на всех положено? Им теперь… все причитается.

Организовались с сыном. Сначала вдову до страховой компании вели, потом оттуда, опередили на пару минут и стали караулить в тамбуре за железной дверью с домофоном. Серега-то код преотлично знал, памятью потому что обладал феноменальной. Ему и репетиторы никакие были не нужны, баба взъегозилась…

Конечно, если бы ментов заметили на площади перед страховой компанией, ни за что на рожон не полезли бы. Так ведь не заметили! Да и майора сыновья его возле вдовы не видели больше. Болтали даже, дело на Миронкину уголовное завести пытается. А им, Сигиным, что? Пусть заводит. Они деньги возьмут, которые с лихвой отработали, угомонив двух придурков, и отчалят.

— Отчалить не получилось, — закончил вспоминать Невзоров, осторожно перебирая нежные Юлины пальчики. — А жизнью я вряд ли рисковал, чтобы ты знала и к героям меня не причисляла.

— Почему?

Она растерянно заморгала, успев погрозить расшалившейся за спиной Машке. Тоже удумала, вату сахарную начала на кустарнике развешивать. Хулиганка!

— Потому что при отце и сыне не было оружия, — пожал плечами Невзоров, показав Машке кулак. — Ни пистолета, ни ножа, даже карандаша не было. Так что… Какой из меня герой?

— Нет, Олег, ты самый настоящий герой! — Юля потянулась к нему губами, успев прошептать: — Герой моего счастливого романа!..

Content

Галина Романова
Демон искушения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15