Галина Романова

В любви брода нет

Глава 1

Пожилая женщина тискала в руках дерматиновую сумочку цвета конского каштана и робко топталась у порога.

— Проходите, присаживайтесь. — Милая девушка, очень похожая на ее младшую внучку, выпорхнула из-за стола и выдвинула на середину комнаты стул. — Не стесняйтесь, прошу вас.

Женщина осторожно ступила на дорогое ковровое покрытие приемной, прошла и села на самый краешек стула.

— Скоро Инга Витальевна вернется с обеда, — пообещала ей секретарша все так же мягко. — Вы подпишете последние бумаги, и вам передадут деньги.

— Что, прямо сейчас?!

Было заметно, что женщина занервничала. Сумма в договоре значилась немалая, а у нее с собой даже сумки поприличнее нет, только вот эта, старенькая, с которой она обычно ходит за пенсией. Так пенсия-то всего две с половиной тысячи, а здесь — страшно даже выговорить — почти полмиллиона.

— Да. Сейчас, конечно. — Девушка, похожая на ее любимую малышку, забарабанила по компьютерным клавишам, по ходу приговаривая: — Наша контора всего с полгода работает, и мы очень дорожим своим престижем, действуем в интересах клиента. Поэтому никаких проволочек с бумагами и выплатами быть не должно. Так ведь?

И она посмотрела на старушку с трогательной непосредственностью.

— Да, наверное, — не стала расстраивать ее клиентка. — Боязно только как-то. Такая сумма. У нас вон на прошлой неделе у почтальонши пенсию инвалидскую отобрали. Прямо в подъезде у почтовых ящиков, пока она газеты по ящикам рассовывала. И деньги небольшие, а вот польстились…

— Ну, так то пенсия! — секретарша искушенно фыркнула. — Любому дураку, извините, известно, когда приходит почтальон. Запросто могли узнать и день, в который она носила пенсии. Тут любой подросток мог постараться, так ведь?

— Оно верно, — подтвердила женщина, удивившись, что ни разу не подумала об этом, а все удивлялась, как могли так запросто, среди бела дня и наверняка ограбить. — Сейчас преступник пошел изворотливый. Проследит за кем хочешь.

— Ну вот! — обрадованно подхватила девушка. — А вам-то опасаться нечего. Вы же никому не говорили, куда и зачем идете, или я ошибаюсь?

— Нет, что вы! Кому сейчас о таком можно говорить! Кругом зависть да сплетни. Так я и не знала, что деньги именно сегодня будут, как же я могла заранее говорить!

— Именно! — подхватила девушка и, потянувшись, щелкнула тумблером чайника. — Я вас сейчас чаем напою с печеньем. Хотите?

— Конечно, спасибо большое, — обрадовалась женщина и потянула с головы теплый шерстяной платок. — Я так разволновалась, что даже во рту пересохло. Шутка ли, такие деньги. Как поеду на автобусе, ума ни приложу.

— Да зачем же на автобусе?! — изумленно воскликнула девушка, заваривая пакетик с чаем и кидая в чашку пару ложечек сахара. — Мы вам такси вызовем. А родственников у вас нет в городе? Я имею в виду таких, чтобы могли за вами на машине приехать и встретить. Подождали бы пока у нас, они бы и подъехали.

— Нет никого здесь, девочка. Никого! — Лицо пожилой женщины жалобно сморщилось. — Потому и спешу с продажей квартиры. Уехать хочу к сыну на Украину. Там внучка младшая должна вот-вот замуж выйти. Хочу молодой семье деньгами помочь. Глядишь, и пригреют старуху.

На край стола ей поставили поднос с чашкой чая и крохотным блюдцем с рассыпчатым печеньем в виде розочек. Женщина неловко пододвинула стул и, расстегнув тяжелое зимнее пальто, принялась макать печенье в чай. Угощение было вкусным, и, сильно стесняясь, она попросила добавки. Девушка весело расхохоталась, подлила ей еще кипятку, сунула в чашку очередной пакетик чая, всыпала сахару и добавила пару печений. Женщина продолжала угощаться. Через пять минут она обмахнула крошки с пальто, поправила на шее платок и, отодвинув от себя поднос, проговорила:

— Вкусно. Спасибо тебе, милая. Прямо и не знаю, что сказать. Хорошая ты девушка. Очень на младшую внучку мою похожа.

— Это на ту, которая замуж собралась? — девушка лукаво улыбнулась из-под низкой пушистой челки.

— На нее…

Она хотела добавить что-то еще, но тут дверь в приемную распахнулась, и из темного коридора на дорогое ковровое покрытие приемной ступила высокая стройная женщина.

— Добрый день, — проговорила она и вежливо улыбнулась. — Заждались, Анна Степановна? Уж извините за задержку.

— Нет, нет, что вы! Какие могут быть извинения! — Анна Степановна улыбнулась владелице конторы. — Меня тут чаем потчевали, грех жаловаться.

— Ну что же, пройдемте. Поставим последнюю подпись. Дождемся клиента, он должен с минуты на минуту подъехать, и, как говорится, всего вам доброго…

Пожилая женщина поднялась и засеменила следом за Ингой Витальевной. Они скрылись за дубовой дверью, и в приемной воцарилась тишина. Какое-то время, каких-то крохотных пять минут, секретарша прислушивалась к звукам, идущим из кабинета Инги. Потом услышала характерный тяжелый стук о пол и догадливо улыбнулась. Она сноровисто смела на поднос крошки со стола, оставленные Анной Степановной, и пошла в туалет вымыть посуду. В дверях столкнулась с Михалычем, здоровенным меланхоличным малым с рыбьими глазами. Ему было чуть больше тридцати, но в конторе все звали его почему-то Михалычем, то ли из уважения к его физической силе, то ли из-за глубоких морщин, избороздивших низкий лоб.

— Здорово, вертихвостка, — угрюмо поздоровался он с девушкой. — Я не опоздал? Клиент здесь?

— Ты вовремя, Михалыч. Инга Витальевна ждет тебя уже ровно как две минуты.

— Понял, — кивнул тот нечесаной головой, в два прыжка преодолел пространство приемной и скрылся за дверью с табличкой «Директор».

Секретарша догадливо хмыкнула. Толкнула аккуратной попкой дверь, выбралась с подносом в коридор. И нарочито медленно ступая, двинулась к женскому туалету. На лице ее блуждала довольная улыбка.

Самое позднее, к завтрашнему вечеру нужно ждать очень щедрых премиальных, а ведь это только начало…

Глава 2

— Пойдем домой… — проговорила потрясающе красивая Мирошниченко, глядя на ослепшего солдата, которого проникновенно сыграл Глузский. — Пойдем домой…

И столько вселенской скорби было в ее незамысловатых словах, столько тоски и надежды, что Верочка, не выдержав, разрыдалась в полный голос.

Господи! Ну почему?! Почему только в дни великой всеобщей беды человек начинает понимать, что такое истинное счастье! Необструганная ступенька под ногами, стены, пахнувшие свежеспиленной сосной, солнце, бьющее прямо в глаза сквозь незастекленные окна, и еще человек, который рядом. Мужчина, который достоин называться любимым…

Она в десятый раз, наверное, смотрела этот фильм и всякий раз не выдерживала и давилась слезами. Сегодня был особый случай, сегодня на нее навалилась хандра, и ее уже с раннего утра душили рыдания. Она встретила своего бывшего с его нынешней женой. И встретила совершенно случайно, совсем не ожидая увидеть их именно там, в аптеке. Она как раз суетливо рылась в своей необъятной школьной сумке, пытаясь отыскать в ее недрах кошелек, когда над самым ухом раздалось:

— Салют, Вера!

Причем мерзавец умышленно сделал ударение на втором слоге, бездарно подражая Меладзе. А она… Она растерялась и еще более суетливо продолжила свои поиски. Она не собиралась ему отвечать на приветствие, которое сочла всего лишь строкой из песни. К тому же на его руку опиралась неподражаемая Она, чего же тешить публику и, краснея, лепетать что-нибудь в ответ. Нет, Верочка не приняла подачи, продолжая искать кошелек.

— Что собралась покупать, валерьянку? — Бывший, по всей видимости, пребывал в отличном настроении и не собирался упустить случай поглумиться над ней в очередной раз.

— Почему именно валерьянку? — Вера нашла наконец кошелек, стиснула его в потной ладошке и стояла теперь перед ними, чуть дыша.

— Так ты ее, как мартовская кошка, всегда глотала, — фыркнул бывший, приводя свою теперешнюю в состояние трепетного восторга. — Она же тебе от всех болезней помогала. Даже от насморка!

Это был удар ниже пояса, и Верочке сделалось нехорошо. Только что ей было безразлично, ну не совсем, ну почти… И то, что он с этой в обнимку. И то, что выглядят они оба не на одну тысячу долларов. И то, что счастливы и, кажется, даже любят друг друга. А вот стоило ему вспомнить про ее насморк, как на нее тут же накатило.

Он же сам ухаживал за ней, когда она простывала. И чай ей заваривал с липой и сушеной малиной. И бальзамом каким-то пахучим натирал ей виски и затылок. Потом укладывал в постель, надевал ей на ноги шерстяные носки и баюкал, словно ребенка. И сам же тащил ей в спальню эти дурацкие копеечные таблетки, уговаривая принять, считая их панацеей ото всех бед. А теперь что?..

— Насморк не у меня, — проговорила Верочка как можно внятнее, боясь разреветься прямо здесь и сейчас и предстать перед ними — блистающими — эдакой хлюпающей носом развалюхой, тискающей в руках огромный саквояж. — А у твоего сына. Его зовут Данила, если ты забыл.

— Я не забыл, — бывший все еще продолжал улыбаться, но уже как-то неуверенно, словно по инерции.

— А вы что это здесь в такую рань? — Верочка обрела утраченную уверенность и плавным движением руки обвела тесноватый зал. — Вы — и в аптеке? Уж не за «Виагрой» ли пришли? Наверное, приспичило, раз в такое время поднялись.

И она пошла к окошку готовых лекарственных форм, проклиная себя за хамство.

Ну не хотела же! Видит бог, не хотела опускаться до примитивизма. Она же педагог! Ей нельзя быть склочной и мелочной и напоминать своему бывшему мужу о проблемах, которые у него временами возникали. Нет же, не удержалась, уколола. А, уколов, тут же пожалела. Успела заметить, как пошло его холеное лицо багровыми пятнами и как его теперешняя бросила на мужа затравленный, испуганный взгляд. Наверняка попала в десятку. Не нужно было. Совсем не нужно.

Верочка склонила голову к окошку, заученно улыбнулась и быстро проговорила:

— Ксилен, пожалуйста. Одну упаковку. И еще… — тут она быстро оглянулась, нашла взглядом бывшего с его теперешней женой, мающихся в отдалении, и скороговоркой выпалила: — И валерьянку в таблетках. Четыре пластинки, пожалуйста.

Девушка приняла заказ. Отсчитала ей четыре пластинки таблеток, сунула в руки сдачу мелочью и подала капли. Верочка быстро все спрятала в сумку, ссыпала мелочь в карман плаща и скорыми шагами направилась к выходу. В сторону влюбленной парочки она больше не смотрела, искренне надеясь на то, что ее уход они оставят без внимания. Не оставили…

— Вера! — рявкнул Геральд Всеволодович (так именовался ее бывший супруг) на всю аптеку, заставив редких посетителей присесть от неожиданности. — Подожди!

Она, не реагируя, миновала стеклянные вращающиеся двери, остановилась на каменных ступеньках и поискала глазами машину Геральда. Месяц назад он разъезжал на блестящей, как дельфин, и огромной, как танк, «Тойоте». Так, во всяком случае, ее называл Данила, провожая отца взглядом из окна. Что-то похожее Верочке удалось рассмотреть в самом дальнем углу парковочной площадки. Катаются, значит… Ну-ну…

— Ты что, не слышишь?! — пробубнил он ей в самое ухо, выскакивая на ступеньки следом за ней. — Мне поговорить с тобой нужно!

— Позвонил бы. — Она равнодушно пожала плечами и выразительно посмотрела на часы. — Учти, мне ко второму уроку…

— Дело трех минут, — постарался успокоить ее Герочка, интересно, а как его называет теперешняя жена… — Разговор о сыне.

— И? — Верочка мгновенно напряглась, почувствовав внезапную тревогу.

Данилка — это все, что осталось от их большого и красивого чувства, которое они называли любовью на всю жизнь. Чувство Гера сначала задвинул в дальний ящик, потом препарировал его в течение пары месяцев и выбросил за ненадобностью. Выбросил, как давно отслужившую, пришедшую в негодность вещь. Поверить в разрыв Верочке стоило больших трудов. А когда пришло понимание, что все это и правда случилось и поделать ничего уже нельзя, она испугалась. Испугалась за Данилку, к которому отец не думал пока менять свое отношение. Ей делалось жутко от предположения, что все это лишь временно. Что пройдет какой-то срок, и Гера поступит с сыном так же, как поступил когда-то с ней. Потому и напрягалась всякий раз, когда ОНИ желали говорить о сыне.

— Скоро весенние каникулы, — начал издалека Геральд.

— Через два дня, — уточнила Верочка, пугаясь еще сильнее.

— Ну да, через два. Так вот, мы с Никой хотели бы взять его с собой. — Тут ее бывший зашел спереди, опустившись на ступеньку и сделавшись с ней одного роста, умоляюще заглянул ей в глаза и обворожительно улыбнулся. — Мы на недельку решили слетать в Ниццу, вот я и подумал…

— Нет! — с чувством выдохнула Верочка и сделала попытку обойти его.

— Почему, черт возьми, нет?! Что за диктатура, твою мать!!! — Он ухватил ее за локти, не давая тронуться с места.

Он взвивался мгновенно, ей было об этом известно. Прежде ему удавалось держать себя в рамках, в общественном месте всегда и иногда дома. Но времена, видимо, меняются, потому что ее бывший начал орать на всю улицу, совсем не обращая внимания на то, что на них оборачиваются.

— Ты отвоевала себе право быть его матерью! Ты ограничила наши свидания до одного в месяц! Но есть же каникулы! На них твои ограничения не распространяются! — Гера расходился все сильнее, продолжая тискать в ладонях Верочкины локти и время от времени встряхивая ее, как тряпичную куклу. — Я, в конце концов, могу подать на тебя в суд!

— Подавай, — легко согласилась Верочка и коварно ухмыльнулась.

Ей ли было не знать, сколько времени рассматривает наше судопроизводство дела, связанные с детьми. Тут вам и роно, и попечительский совет, и еще целая страсть инстанций, которые ему надлежало бы обежать. А там обязательно кого-нибудь не окажется на месте, придется снова побегать и снова просить. Глядишь, и каникулы к тому времени закончатся. И в Ниццу ему придется лететь со своей длинноногой большеротой макакой, оставив сына на попечение матери. И Данилке не придется скрипеть зубами, когда за ужином или обедом та начнет вываливать на стол свои огромные сиськи и скалить направо и налево свой огромный пухлогубый рот. Как же он этого не может понять?!

— Ты все нарочно делаешь, да?! — с отчаянием прошептал Геральд, приблизив свое лицо почти вплотную к ее. — Ты мстишь за мое счастье?! Ты не можешь смириться с тем, что мне хорошо! Вот если бы мне было плохо, ты бы сдалась. Ты бы пожалела меня, как жалеешь всех сирых и убогих. Ты бы специально навязывала мне Данилу, чтобы мне не было хуже, чем есть. А так ты не можешь мне простить моего успеха…

Верочке хотелось выплюнуть ему в лицо то, что в его успехе есть и ее заслуги, но она промолчала. Стеклянные двери тревожно заметались вокруг своей оси, и на ступеньки выпорхнула его новая жена.

Как же ее звали, дай бог памяти?.. Кажется, Ника. Да, точно Ника. Он только что ей напоминал об этом. Победительное имя — Ника. Наверное, красивое и таящее в себе глубокий смысл. У Верочки же оно ассоциировалось с икотой. С затяжной, выматывающей и надоедливой икотой. «Ни-иик-аа», — мысленно растянула она ее имя и совершенно неожиданно для себя и правда икнула. Геральд отпрянул от нее, как от прокаженной.

— Значит, нет?! — воскликнул он, отступая еще на одну ступеньку и делаясь ниже ее ростом.

— Га-арик, проблемы? — проквакала большеротая макака, зацокав каблуками в их направлении. — Нам не доверяют Дана?!

От мерзкого коверкания имени сына у Верочки помутнело в глазах. Она медленно развернулась в сторону Ники. Смерила ее взглядом, способным заморозить ртуть, по достоинству оценив модную ныне стройность и рост. Машинально отметила дороговизну наряда и, четко выговаривая каждое слово, будто объясняла сложную тему трудному подростку, произнесла:

— Моего сына зовут Данила. Данила Геральдович Хитц. И никаких… Никаких именных интерпретаций я не потерплю. Во всяком случае, в моем присутствии!

И, высоко и гордо неся голову, Верочка двинула на автобусную остановку. Как же она была благодарна в тот момент своей учительской выучке! Нет лучшей школы жизни, чем наши средние общеобразовательные учреждения. Чего там только не насмотришься и не натерпишься. Ничего, выжила. И даже научилась справляться и с гневом, и со слезами, и с обидой. Поднимет эдак голову повыше, веки приопустит и чуть тронет губы загадочной улыбкой. И аудитория тут же затихает. Ей даже прозвище дали весьма почетное — Сфинкс. Кое-кто пытался переименовать его в Кобру, но это не прижилось. Верочка осталась Сфинксом.

— Вера, подожди! — снова взревел Геральд на всю улицу и хотел было бежать за ней следом, но потом передумал и, подхватив под руку свою макаку, потащил ее к своей шикарной дорогой машине.

Все это Верочка видела в витринном отражении. Оборачиваться на них было выше ее сил. Да и против ее природы. Она самой себе бы не простила, если бы провожала их взглядом.

Она дошла до остановки. Влезла в подъехавший «пятнадцатый» автобус, который всегда оказывался переполненным независимо от времени суток. Втиснулась на заднюю площадку, ухватилась одной рукой за поручень и лишь тогда выпустила на волю душившую ее горечь. Высокомерное равнодушие, которое ей удалось сохранять в их присутствии, пластилиновой маской поползло с лица, опуская ее рот скобкой и наполняя глаза слезами.

Только бы не зареветь… Только бы не зареветь… Глаза безбожно размажутся, краситься в учительской будет некогда, время потеряно в дебатах с бывшим. А зайти в класс с поплывшими глазами, да еще если там будет этот ужасный Баловнев Алешка… Нет, нельзя превращаться из Сфинкса в развалину. Никак нельзя.

Верочка все же расплакалась. Тихонько так, беззвучно, почти не потревожив туши на ресницах. Тряслась на задней площадке автобуса и, проклиная сегодняшнюю встречу, плакала. Потом автобус остановился в пяти метрах от входа в ее школу, и ей пришлось взять себя в руки. Она влетела в пустующий вестибюль, машинально ответила кивком на приветствие дежурной уборщицы и помчалась в учительскую.

Стол, который она делила с Ниной Александровной Серебряковой, учительницей начальных классов, был завален плакатами.

— Извини, Вер Иванна. — Физрук сграбастал огромными ручищами плакаты и поспешил переправить их в угол.

Плакаты разъехались в разные стороны и посыпались из его рук, словно гигантские сигары. Верочка тут же поспешила на помощь. Да так неудачно это у нее получилось, что, столкнувшись лбом с физруком, она отпрянула, оступилась и задела коленкой за стул. Колготки, как миленькие, тут же вцепились в одну из трех сотен щепок и живенько побежали двумя отвратительными стрелками.

— Ну что за день, ей-богу! — воскликнула Вера, убирая свой плащ в шкаф. — Сначала с бывшим пересеклась в аптеке. Теперь еще и колготки!

— Ладно тебе, Вер Иванна, переживать из-за такого добра, — весело фыркнул физрук, звучно шлепнув рука об руку. — Юбка у тебя длинная, сапоги тоже, коленок почти не видно.

— Почти! — фыркнула она, причесываясь около овального зеркала, которое уже кто-то успел заляпать. — У меня сейчас десятый «А»! А там у нас кто?

— Баловнев, — физрук догадливо чертыхнулся. — Вот появятся же такие выродки на свет, что с ними потом делать, одному богу известно. Ведь ни кнута, ни пряника не признает. И не боится никого, и не уважает. Ни отца, ни мать…

— Так матери у него вроде бы нет, — пробормотала удивленно Верочка, усаживаясь за свой стол и доставая из ящика лак для ногтей, конфискованный у одной из модниц старших классов. Если поставить им крохотные капельки на колготках, то можно вовремя остановить резвые петли. — Он с отцом и старшим братом живет. Хотя я могу что-то и перепутать.

Дверь в учительскую распахнулась, тюлевая занавеска тут же вздулась на форточке огромным пузырем, а тетради на столах зашелестели взметнувшимися страницами.

— Это не ребенок! — тонкие ноздри пожилой математички, анемичной Софьи Павловны, затрепетали, словно крылья бабочки. — Это, пардон меня, просто урод какой-то!

— Вы про кого? — насторожился физрук, выкатывая из-под своего стола волейбольный мяч и поигрывая им ногой.

Софья Павловна подошла к тумбочке с чайником и опасливо коснулась его пузатого бока. Оглядела на свет тонкостенный стакан, плеснула туда воды и лишь тогда с печальным вздохом ответила:

— Про Баловнева, про кого же еще! — Софья Павловна осушила стакан в три глотка, со звоном опустила его на поднос, когда-то пестревший яркой хохломой, но со временем покрывшийся старческими пятнами ржавчины. — Самое поразительное в данной ситуации — это то, что изменить ничего невозможно. Он блестяще учится! Он всегда готов к уроку. Но какой же хам, бог мой!

— Что на этот раз?! — Верочка тут же напряглась: коли Баловнев в ударе с самого утра, то есть с первого урока, то дальше будет больше. Хорошего не жди, это все равно, что ждать дождя в пустыне.

Софья Павловна ответила не сразу. Какое-то время она постояла у окна, почесывая переносицу, была у нее такая привычка, которую Баловнев ей не спускал. Потом устало опустилась на продавленный диванчик — подарок шефов десятилетней давности, неприязненно покосилась на громадные кроссовки физрука с замызганными шнурками и выдохнула обиженно:

— Сегодня наш Алексей, блестяще осветив тему и не менее блестяще ответив на все дополнительные вопросы, вдруг спросил, не собираюсь ли я на пенсию. Я растерялась и говорю, что это к теме нашего урока не относится. Он снова с этим же вопросом и потом интересуется, не мучают ли меня угрызения совести. Я опять растерялась, ну и не выдержала, спросила, с чего это они меня должны мучить. И что, вы думаете, он мне ответил?

— Что? — одновременно выдохнули Верочка с физруком.

— Сотни выпускников педагогических вузов якобы вынуждены слоняться без работы и терять квалификацию, тогда как я уже десять лет на пенсии и продолжаю работать. Вот что ответил мне наш лучший ученик и дьявол в одном лице, товарищи! У меня, говорит, троюродная сестра работает гувернанткой у богатых людей только из-за того, что кому-то мало заработанной пенсии и скучно сидеть на заслуженном отдыхе… Хам!

Верочке стало жаль Софью Павловну. Та была одинока и к тому же несчастлива в своем одиночестве. Школа — это все, чем она жила. Хотя, с другой стороны, и сестру Баловнева тоже жаль. Если, конечно, та не предпочла нищенскую зарплату простой учительницы солидной зарплате комнатной гувернантки.

Что-то сегодня ей преподнесет Алеша? Какую новую каверзу из разряда вежливых вопросов на засыпку изобретет…

Она вошла в десятый «А», спустив юбку как можно ниже. Чтобы глазастый Баловнев, не дай бог, не увидел ее рваные колготки и не сморозил какую-нибудь гадкую шутку, Верочка сразу присела к столу и начала урок.

Все прошло почти без эксцессов, если не считать трех двоек и одного прогула. Верочка отпустила класс на перемену и с облегчением склонилась над журналом, когда над самым ее ухом раздалось вкрадчивое:

— Вера Ивановна, а у вас все в порядке?

Не было нужды оглядываться. Это, конечно, Баловнев. Странно, что он вообще дождался звонка, а не выступил прямо посреди урока. Во всяком случае, глаз он с нее не спускал, отслеживая каждое движение. Будто готовился к прыжку. Паразит, а не ребенок…

— Да, Алеша, все хорошо, спасибо, — пробормотала Верочка, поглубже задвигая коленки под стол и все так же не поднимая глаз от классного журнала.

— А почему вы плакали? Я же заметил, вы плакали, — укоризненно пробормотал Баловнев.

Еще бы он не заметил! А сколько сочувствия в его вопросе, сколько сострадания, боже правый! Не знай она его как облупленного, непременно купилась бы на его внимание и точно хлюпнула бы носом. Но Алеша выдрессировал ее давно, класса, наверное, с пятого. Да, еще тогда она научилась держать руку на пульсе, когда имела дело с этим мальчиком.

— Соринка в глаз попала, — буркнула Верочка, переворачивая страницу.

— Мне что-то в глаз попало и больно гложет, мои страдания, быть может… — почти шепотом продекламировал несносный Баловнев и очень серьезно, без тени издевки, попросил: — Вера Ивановна, пообещайте мне, пожалуйста, одну вещь.

Ей пришлось поднять на него взгляд, слишком уж проникновенно звучал его голос. Парень явно желал привлечь ее внимание или просто переигрывал.

Верочка оглянулась и пытливо уставилась на Баловнева.

Он все тот же, что и всегда. Высокий, худощавый, с короткой стрижкой и аккуратными ушами, в одном из которых красовалось колечко. Мягкий пушок на щеках и подбородке. Наверное, еще ни разу не брился, зачем-то подумала Верочка и постаралась собраться.

Это мои трудности, сказала она себе и напустила в глаза строгости.

— Алеша, ты опоздаешь на третий урок. Что ты хотел? — жестко сказала она, ожидая непременной гадости. — О чем хотел попросить меня? Ну, говори же!

Странное дело, его угольно-черные глаза смотрели на нее абсолютно серьезно, без намека на подвох. И вроде даже он покраснел.

— Тут такое дело, Вера Ивановна. — Баловнев переступил с ноги на ногу, шурша пакетом с единственной общей тетрадкой, учебников он принципиально не носил в школу, считая, что ему достаточно своей головы. — Если вдруг у вас будут неприятности какие-нибудь, вы мне скажите?

— Алеша!!! — против воли Верочка заулыбалась.

Будь он другим человеком, она бы потрепала его по щеке и поблагодарила за заботу, но он был тем, кем был. С ним так нельзя. Поэтому она мгновенно скомкала свою улыбку и укоризненно покачала головой.

— Я постараюсь как-нибудь справиться со своими неприятностями сама, — проговорила она, так как Баловнев продолжал топтаться и все не уходил, хотя в класс начали заглядывать восьмиклассники. Их урок русского языка был следующим. — Но, в любом случае, спасибо тебе за заботу.

— Зря вы так, Вера Ивановна, — продолжил настырничать Баловнев, очевидно, припас, стервец, какой-нибудь козырь в рукаве и ждал удобной паузы или фразы, чтобы щелкнуть им ее по носу. Но он снова удивил Верочку, проговорив: — Если вдруг вам будут угрожать, вы мне скажете? Пообещайте!

— Угрожать?! Мне?! Да кто же, господи?! Уж не Самойлова ли за сегодняшнюю двойку? — забыв о порванных колготках, Верочка выбралась из-за стола и повнимательнее присмотрелась к злому гению. — Кто мне может угрожать? О чем ты?

— Я не могу вам ничего сказать, Вера Ивановна. — Баловнев совершенно по-мужски оглядел учительницу с головы до ног и, ничуть ее не удивив, заметил: — У вас колготки на коленке поползли.

— Я знаю, — спокойно парировала она, слегка зардевшись. — Ступай уже, Алеша, через три минуты будет звонок.

— Не уйду, пока не пообещаете, — упорствовал Баловнев, все так же оставаясь серьезным. — Я знаю, вам некому пожаловаться. Вот я и…

— Ну, хорошо, — сдалась она, поняв, что его упорство может сорвать ей следующий урок. — Хорошо, если мне будут угрожать неприятности, я тебе сообщу.

— Спасибо, — заявил Баловнев, отступая к двери. — Только не медлите, пожалуйста, потому что может быть поздно.

Этот диалог если и вывел ее из равновесия, то минут на десять, не больше. Она даже сочла, что обошлась сегодня малой кровью. Через минуту в кабинет вошли восьмиклассники, и еще через две Верочка начала урок.

День как день. Прошел быстро, без суеты и лишней головной боли. Даже дети вели себя достаточно сдержанно, что было странно, учитывая лихорадку грядущих каникул.

В половине четвертого Верочка попрощалась с коллегами и вышла на школьное крыльцо. Солнце тут же обласкало ее бледную кожу на щеках, чуть поиграло на блестящих пуговицах плаща и перепрыгнуло на металлический замок сумки. Было тепло, и приятно пахло набухшими почками.

Сейчас она сядет в «пятнадцатый» автобус. Доедет до своей остановки. Пройдется по магазинам и купит им с Данилкой чего-нибудь вкусненького. Сырокопченой колбаски, например. А что? Имеют полное право отметить наступившие каникулы. Сырокопченой колбасы и красной рыбы, вот! А еще апельсинов и яблок, большущих таких, нереально краснобоких и одуряюще пахнущих карамелью. Они вместе накроют на стол и сядут ужинать вдвоем. Ужинать и ни о чем дурном не думать. У нее завтра уроков не будет, в школу идти не надо. Свой класс — пятый «Б» — она навестила сегодня. Так что можно и разгуляться. Главное, было бы желание.

Только вот желания-то, как ни странно, нет. Совершенно нет желания ни гулять, ни развлекаться, ни в кино идти, ни в гости. Хотя приглашали и туда, и туда. Но ведь не хочется же. Гложет и гложет проклятая тоска. Точит, словно червь. Только удастся ненадолго забыться, тут как тут новое явление. Сегодня, например, их было даже два. Мало ей бывшего мужа лицезреть — холеного и лощеного до блеска. Так еще и макака его нарисовалась — не стереть. Вся ладненькая, аккуратненькая, с высоченным бюстом и пухлогубым сексуальным ртом. Разве ж против такой устоять слабому полу! А уж Геральд слаб, ох и слаб ее Геральд против таких девчонок. Проигрывает всухую на первых минутах первого раунда. Ни-ик-аа… Имя-то какое дурацкое. Ну такое дурацкое, будто макака икает…

Верочка почувствовала, как слезы снова наполняют глаза.

Нельзя о нем думать! Совсем нельзя! А уж видеть и подавно противопоказано. Сколько времени прошло, а она все никак не может успокоиться. Сколько же, правда, прошло времени? Полтора года его кошмарных похождений по бабам — раз. Плюс год, потраченный на развод, — два. И год нового брака — три. Три с половиной года прошло, как над ее любовью надругались, а рана ее все не затягивается. Все кровоточит и кровоточит…

— Верочка, успокойся, — попросила она себя еле слышно, боясь снова расплакаться. — Не об этом сейчас надо думать.

Конечно, не об этом. Каникулы на носу. А это целая неделя безмятежного отдыха. Сна до десяти, а может, и до одиннадцати. И никаких тебе тетрадей, планов, зачетов. Вот о чем стоит подумать, а не о том, что видела его сегодня снова. Об этом и еще о чем-нибудь постороннем. Баловнев вон какие-то неприятности напророчил. Может, что надумал сделать на каникулах? А что! Времени полно свободного. Почему бы его не посвятить тому, чтобы потрепать ей нервы в неформальной обстановке?..

Из-за поворота, прямо из-за угла строительного техникума, показался «пятнадцатый» автобус, и Верочка припустила к остановке.

Она долго топталась у открытых дверей, дожидаясь, пока сойдут студенты. Потом влезла в автобус, решила пробраться к своей любимой задней площадке и тут наткнулась взглядом на знакомый затылок, сразу же резко повернула направо к местам для инвалидов и детей.

Сан Саныч! Только вот встречи с ним ей сегодня для полного счастья не хватает. Все уже случилось — и встреча с бывшим, и наскок Баловнева, — остался только Сан Саныч.

Только не это! Верочка даже глаза зажмурила от возможной перспективы общения со своим участковым инспектором. Если он сейчас ее заметит, если подойдет, она точно на ходу выпрыгнет. Или наговорит ему целую кучу дряни, чтобы он навсегда забыл о ее существовании или счел дурной женщиной. Может, тогда он решится оставить ее в покое и перестанет с ней говорить о проблемах воспитания подрастающего поколения…

Хвала небесам, Сан Саныч ее не заметил! Или заметил, но постеснялся подойти. На него иногда накатывало стеснение, и он ее старательно обходил стороной. Что им двигало в такие моменты, Верочка затруднялась сказать, но умоляла провидение как можно дольше затянуть этот период, чтобы ей не пришлось снова и снова отбиваться от навязчивого участкового.

Глава 3

Он просто ненавидел себя в такие вот моменты. И себя, и ее, да и весь мир тоже ненавидел, наверное. Эта ненависть черной желчью разливалась по венам, всякий раз отравляя ему жизнь и напоминая о том, какой он никудышный.

И сразу виделся он себе не молодым мужиком тридцати пяти лет всего лишь. Разве это возраст для мужика-то! Не обеспеченным жилплощадью и средствами: все ж таки однокомнатная квартира в центре города — это не пустое место; да и три зарплаты в месяц, в общей сумме что-то около двадцати тысяч, — это тоже повыше минимального прожиточного уровня. А виделся он себе в такие минуты несостоявшимся неудачником. Отвратительным, жалким, пустым неудачником. И намечающаяся плешинка на макушке сразу разрасталась в размерах. И мышцы дряхлели просто на глазах. И лицо казалось настолько заурядным, что любой преступник со щита «Их разыскивает милиция» в сравнении с ним смотрелся красавцем. Благоустроенная квартира тут же превращалась в неухоженную холостяцкую берлогу. А заработок… смешно сказать! Его заработок и приработок едва дотягивали до планки пособия по безработице.

И вот тогда Сан Санычу мгновенно хотелось умереть или, на худой конец, спрятаться куда-нибудь. Чтобы его никто не видел и чтобы он сам себя не видел.

Он мчался домой. Запирал квартиру на оба замка и для верности накидывал цепочку. Отключал телефон и сворачивался клубком на диване, спрятав ноющую от мыслей голову под подушку. В такие минуты ему было почти физически больно от ненависти к самому себе, и он выл в ту самую подушку, которой накрывал лицо. Иногда удавалось забыться тяжелым сном, но легче от этого не становилось. Потому что во сне к нему являлись злые демоны и рвали его душу и сердце в клочья, утробно хохоча и завывая: «Ты убил их, сука! Это ты виноват!.. Их кровь на твоих руках!!! Что ты скажешь их детям???»

Он не знал, что им сказать, потому что все эти десять лет считал себя невиновным. И крови ничьей на своих руках не ощущал, а уж тем более вины за чью-то смерть. Только… Только доказать он этого не сумел. Тогда не сумел, а теперь было уже поздно. У него были какие-то слова, тогда, десять лет назад. Слова, возражения, доказательства даже какие-то имелись, но вся беда состояла в том, что его никто не слушал. Никто не захотел его выслушать, отстранив, задвинув в угол и тем самым скомкав его жизнь, его карьеру, его мечты о погонах, уважении и простом человеческом счастье. И счастье прошло мимо. И не просто прошло, а проскакало, припустив в галоп. Его бросила девушка, на которой он собирался жениться. От него шарахались при встрече друзья, а если и не шарахались, то, вымученно улыбнувшись, спешили проститься. Даже родители перестали звать его на выходные и праздники, все больше справляясь о здоровье по телефону. Он остался один. Совершенно и безнадежно один. Все бродячие кошки и коты сбегали от него через неделю-другую, а попугай сдох через месяц, застряв в переплете клетки. За это, кстати, он себя тоже ненавидел.

А потом в его жизни появилась женщина. Нет, две женщины, а если точнее, то целых три, которые немного изменили его жизнь. Он слегка приосанился, зауважал себя и даже позволил надеяться на что-то. Но вся беда заключалась в том, что одна из этих трех совершенно не подозревала о переменах в его жизни и продолжала сторониться его и при каждом удобном случае старалась исчезнуть из поля зрения, как вот сейчас…

Сан Саныч Назаров печально смотрел из окна уходящего автобуса вслед удаляющейся Верочке, отмечая про себя, что сегодня она выглядит печальнее, чем обычно. Может, из-за колготок? Когда она поднималась на автобусную подножку, он успел заметить дырку на ее колене. Да нет, вряд ли. Вера Ивановна Хитц не настолько примитивна, чтобы печалиться из-за пары недорогих колготок. Тут что-то другое. Что-то более серьезное…

От собственных мыслей Назарову сделалось тревожно. Почему?.. Вот почему он не рядом с ней?! Он же должен быть рядом, чтобы опекать, защищать и хотя бы просто надеяться. Ему же ничего от нее не нужно, кроме… кроме благосклонности. А Вера Ивановна не была к нему благосклонна, она была с ним вежлива и холодна. Порой чрезвычайно холодна. И вот когда это «чрезвычайно» приключалось, он особенно остро чувствовал свою никчемность.

— У тебя, старик, ни на чем не основанный комплекс вины, — объяснил ему как-то школьный приятель, единственный, кто остался с ним из прежней его жизни. — Тебе надо от него избавляться.

Легко сказать «избавляться»! Как???

— Нужно не держать этот комплекс в себе, а говорить с кем-нибудь о нем, — умничал все тот же бывший одноклассник. — И говорить как можно чаще.

О том, что Назарову не с кем было разговаривать не только об этом, а вообще обо всем, его приятель не подозревал. Он появлялся в стране наездами раз в два-три года, давал дельные советы и, не подкрепляя их помощью, опять уезжал.

И Сан Санычу ничего не оставалось делать, как снова страдать и мучиться ожиданием. Зимой еще было ничего. Рано темнело. На улице было холодно. Рабочие будни тянулись уныло, и домой хотелось просто от необходимости согреться и лечь спать. Но сейчас… Сейчас, когда весна в полном разгаре, когда стены квартиры не просто угнетают, а давят, мешают думать, а то и просто дышать, Назаров испытывал какое-то странное, просто юношеское томление. Был бы рядом приятель, он бы мгновенно все списал на гормональный выброс, но его рядом не было, и потому Сан Саныч не собирался давать своему чувству такого примитивного объяснения. Все было более серьезно. Жаль только, что Вера Ивановна не хотела этого понимать…

Глава 4

Геральд Всеволодович Хитц только что отпустил начальников цехов после затянувшегося еженедельного совещания и сидел теперь, тупо разглядывая потухший монитор компьютера. Итоги за неделю не могли не радовать. Все шло по плану, никакого нарушения сроков, срыва плановых заданий или просроченных отгрузок. Все, как всегда, слаженно, споро и прибыльно. Пять лет назад, ухватившись за идею производства пищевых полуфабрикатов, он и представить себе не мог, что дело так быстро пойдет в гору. А оно не просто пошло, оно поперло, взлетело. Производственные мощности разрастались, товарооборот тоже, ну а вместе с ними и прибыль соответственно.

Геральд поменял машину, потом квартиру, а потом и жену. Все прежнее вдруг сделалось ему маловато и здорово действовало на нервы, как старые тесные ботинки. И он поспешил от всего этого избавиться. Поспешил…

Может, и правда поспешил? Может, стоило повременить, подождать… Может, она бы изменилась — его несовременная, сдержанная на эмоции жена. Привыкла бы к его деньгам и к роскоши и со временем начала бы испытывать во всем этом потребность. И жили бы они, как жили, все втроем. И Данилка бы не сопел сердито в телефонную трубку, когда отец в очередной раз переносил их ежемесячное свидание. В этом месяце снова ничего не получится. Время, отведенное на встречу, будет потрачено на отдых с молодой женой в Ницце. А он ведь хотел взять сына с собой! Видит бог, хотел! А Вера не разрешила. Ну что за сука баба!!!

— Сука! — зло прошипел Геральд своему всклокоченному отражению в черном зеве монитора. — Сука!!!

Никогда не мог себе представить Геральд, что будет так ее ненавидеть. Остро, люто и навсегда. Ненавидел ее целомудренную красоту, ее незыблемую верность и непоколебимое самоотречение. Ох, как он все это в ней ненавидел!

Длинные гладкие волосы почти льняного оттенка… Такие густые, что автоматические заколки летели одна за одной, не в силах их удержать. И тогда она придумала убирать их в дурацкий пучок, закалывая шпильками! Открывала высокий лоб и длинную шею, зачесывала волосы с висков и затягивала их в тугую загогулину. Ну, кто так сейчас причесывается? Кто, кроме нее?!

А что она делала с глазами… Изумительные по форме и цвету глаза Вера ухитрялась оттенять дешевой косметикой, совершенно искренне недоумевая, почему она должна тратиться на дорогую, если ее каждый вечер нужно смывать. И ее совершенно необыкновенные бирюзовые глаза просто терялись за слоем идиотской малярной краски. Губы… Губы она вообще не красила. Раньше он считал, что в этом совсем нет нужды, он мог ее поцеловать в любой момент без боязни накушаться помады. Потом это стало его раздражать. Ну нельзя же быть такой тривиальной! Ну надо же хотя бы как-то выделяться из серой толпы.

Вера считала, что не надо. Не надо краситься, красиво укладывать волосы, красиво одеваться, чтобы подчеркнуть достоинства фигуры…

Вспомнив о ее фигуре, Геральд снова заскрипел зубами.

Данных, подобных Веркиным, он в природе не встречал. Видел пару раз на подиуме у высокооплачиваемых моделей, и все. В реальной жизни такого полного пакета ему больше не встретилось. Всякий раз что-то было да не так. У одной ноги чуть полноваты, у другой талия подкачала, у третьей грудь не мешало бы приподнять. Даже его теперешней жене пришлось лечь под скальпель, чтобы достичь того, что Верке досталось за здорово живешь.

У Верки ноги росли, как принято теперь говорить, от ушей. И были такой совершенной формы, что ей вообще стоило ходить без юбок. Она же носила рясы. Длинные, бесформенные одношовные рясы, которые назвать юбками у него не поворачивался язык.

Ее талию Геральд обхватывал ладонями даже после того, как родился Данилка. Упругий плоский живот с крохотной родинкой слева от пупка. Красивые руки с изящными ладошками. И грудь… Геральд глубоко вздохнул и тяжело, с присвистом выдохнул. Такой груди не было больше ни у кого. Ника свою дважды корректировала, пока достигла формы, понравившейся ему. Верке этого не требовалось. Ей вообще ничего не требовалось, кроме одного: облачить свое совершенное тело в одежду, которая бы ей подходила.

Она этого не делала никогда и не хотела понимать и принимать его претензий. Он боролся. Во всяком случае, пытался это делать. Ничего не вышло. Она убирала в дальний ящик дорогие модные тряпки, которые он покупал ей, снова влезая в чудовищные по форме сарафаны и свитера.

Это тоже была одна из причин его лютой ненависти.

А еще Геральд ненавидел Верку за ее понимание. Ох, как омерзительно ему было ее молчаливое понимание! Она же обо всем буквально догадывалась. Но его ночным отлучкам, и следам от губной помады на рубашках, и даже синякам на его шее находила какое-то объяснение. Ни разу за прожитые годы она не закатила ему скандала. Не предъявила счета за свои слезы и бессонные ночи. Не вцепилась в волосы и не расцарапала лицо. Не то чтобы он испытывал потребность в подобной экзотике, но самолюбие-то у нее должно было быть! А его не было, самолюбия! Оно у нее напрочь отсутствовало. Потому и стыдно ей было красиво наряжаться и ходить в дорогих тряпках на уроки в школу, где не все дети досыта кушали. Да и на фоне своих затрапезных коллег не хотелось ей блистать. Скромная, мать ее… Эта самая скромность ее и сгубила.

— Доскромничалась, сука! — зло прошипел Геральд, переломив пополам простой карандаш.

Под правым ребром тут же неприятно заныло, и в горле заскребла изнуряющая изжога. Все, начинается. Теперь будет печь до тех пор, пока он не разведет в стакане омерзительный на вкус порошок и не уляжется правым боком на грелку.

Верка как-то быстро с этой его хворью справлялась. Какую-то травку насует в термос, зальет кипятком на ночь, а утром добавит в чай. И никаких тебе болячек, даже если приходилось и понервничать. И еще она готовила потрясающую овсянку ему на завтрак. Что-то такое взбивала, перемешивала, кипятила, засыпала, потом накрывала кастрюльку сложенным вчетверо полотенцем и через десять минут его кормила. Ничего подобного он больше нигде не пробовал. В этом, кстати, ему тоже виделась причина его иссушающей ненависти. Все-то она понимала, всем-то обладала, со всем справлялась. Только вот с ним не сумела справиться! Не-су-ме-ла! Он взял, да и вышел из-под контроля, как разбушевавшаяся стихия. Из-под контроля ее всепрощения и всепонимания. Он просто ушел от нее раз и навсегда. А потом женился на молодой и резвой, словно необъезженная лошадка, Нике.

Ника была Веркиной полной противоположностью. Она не любила читать книг, не желала работать, презирала скромность, ни черта не хотела понимать в его загруженном рабочем графике и была непозволительно сексуальной. Он мог любить ее когда угодно, где угодно и сколько угодно, если это позволяло ему настроение и покачнувшееся в последнее время здоровье.

— Сука!!! — снова прошипел Геральд с мучительной гримасой, вспомнив о грязных Веркиных намеках сегодняшним утром в аптеке.

У него иногда случались сбои в постели. Если уставал, спал по четыре часа в сутки или совершал длительный перелет из разных часовых поясов. Она не теребила его тогда, опять-таки все понимая. Купала, как ребенка, намыливая голову и натирая спину жесткой мочалкой. Потом снова поила чаем, который пах земляникой и летом. Укладывала спать и, подоткнув со всех сторон под него одеяло, исчезала в другой комнате. Утром он просыпался полный сил и с ходу начинать к ней приставать. Стягивал без церемоний с нее убогую байковую пижаму и…

— Какая же она все-таки сука!!!

Боль под правым ребром сделалась просто невыносимой, и рука сама собой потянулась к телефонной трубке. Ответили ему после третьего гудка.

— Привет, это я… — пробормотал он, услышав знакомый мужской рокот на другом конце провода. — У меня проблемы… Да, она, проклятая! Надо что-то делать и незамедлительно… Хорошо. Да, да, я согласен на любую сумму. Сроки… О сроках давай попозже.

Ну, вот и все. Он наконец-то решился. Что будет дальше, он пока не знал. Для начала нужно решить хотя бы эту проблему…

Глава 5

— Саня, привет, — воскликнул за его спиной знакомый до судорог голос. — Как жизнь молодая? Не женился еще, нет?

Назаров медленно повернулся к щеголеватому майору и по-уставному взял под козырек.

— Ладно, че ты в самом деле! — совсем не обиделся майор, довольно хохотнув. — Ты куда сейчас, не домой, нет? А то подвезу…

Сан Саныч молча мотнул головой, что, мол, не домой я. Хотя как раз туда и собирался. Потом вымученно улыбнулся и осторожно спросил:

— Как дела у вас в убойном?

— А что у нас! У нас, как всегда! Все тип-топ. Ты-то как?! Черт, сколько времени не виделись, а ты все такой же. Не стареешь совсем. А я вот… — Тут он постучал себя по обширной лысине и посетовал: — Видишь, как нелегки наши будни. Тебе-то хорошо, ты в семнадцать ноль-ноль до дома, до хаты. А тут…

— Так перешел бы, — снова очень осторожно порекомендовал Назаров и повернулся, чтобы уйти, но потом не сдержался и все же добавил: — У нас сейчас как раз есть вакансия. Гошка Манаев в охранную фирму перешел.

— Ты что это серьезно? — Майор шлепнул себя по упитанным ляжкам и утробно захохотал. — Ну, ты даешь! С чувством юмора у тебя по-прежнему все в ажуре… Меня в участковые!!!

— Ладно, бывай, Степа, мне пора. Нужно еще на пару квартир наведаться. — Назаров беззвучно скрипнул зубами и пошел коридором к лестнице.

Ему кто-то попадался на пути. Он кому-то кивал. Кто-то даже протягивал ему руку для приветствия, но Назаров не смог бы с определенной точностью сказать, кто именно с ним здоровался. Глаза прочно застлало плотной пеленой, и ничего поделать с этим было нельзя.

Он совсем не ожидал встретить Степана здесь. Не ожидал, а вот встретил. Столько лет прошло, но ничего не забыто. И все тот же липкий пот пополз по спине, майка тут же влипла в кожу. И кулаки судорожно сжались, и слова все куда-то сразу пропали. Те самые, что он хотел сказать, да так и не сказал несколько лет назад.

Степка, Степка… Как же так вышло-то?..

Как так могло получиться, что он вышел в ту ночь сухим из воды, свалив всю вину на него — Назарова?! Как у него все это гладко проскочило: и объяснительные, и рапорты, и доказательства. Да такие нашлись доказательства, что Назарову даже рта не дали раскрыть, удовлетворившись Степкиными объяснениями. В результате он стал героем дня, а Саня Назаров — врагом народа. Пускай не народа, а малой кучки его, но зато какой! Он до сих пор не мог забыть несколько пар недоуменных детских глаз, провожающих его на кладбище. Им же — детям этим — тоже объяснили все совсем по-другому. Им тоже указали на него, как на плохого дядьку. Пусть судить его было не за что, не нашлось такого закона в Уголовном кодексе. Зато был другой суд, суд совести, который он устроил самолично для себя…

Крепко стиснув губы, Назаров вышел на улицу и вдохнул воздух полной грудью.

Весна… Которая по счету весна, которая проходит мимо, как вся его жизнь. Которая же? Десятая? Да, пожалуй, что так. Десять лет душевных экзекуций, десять лет изнуряющего одиночества, вынужденной изоляции от всех и всего. Это тот срок, к которому он сам себя приговорил, похоронив двух своих лучших друзей Ивана Самойлова и Серегу Станового…

Операция в ту ночь казалась пустяковой. На пульт поступил сигнал о взломе складского помещения мебельной фабрики. Вневедомственная выехала, вернулась ни с чем. Все, говорят, тихо. Только угомонились, снова сигнал. И следом телефонный звонок. Запыхавшийся сторож звонил и что-то кричал о взломе и пистолетах. Потом отключился, и ехать пришлось уже им.

Их было четверо в ту ночь: Иван Самойлов, Серега Становой, Степка и он.

Они подъехали к складу на окраине города и рассредоточились. Назаров Александр Александрович, тогда еще старший лейтенант, был их начальником. Они рассредоточились, желая взять злоумышленников в кольцо, если, конечно, таковые имелись. Как оказалось, имелись… И не один, и даже не два, а целая преступная группа, которая с двух выстрелов уложила его ребят и беспрепятственно скрылась. Сторожа потом тоже нашли, но с аккуратной пулевой дырочкой в сердце…

Никто не был виноват в их смерти, кроме скрывшихся преступников. На них мог нарваться и он, и тот же Степка, но судьба распорядилась иначе. Многие говорили потом, что им нужно было держаться вместе, а не разбиваться поодиночке. Назаров хотел им возразить и объяснить, как на самом деле обстояло дело, но его не стали слушать.

Ребят похоронили героями. Степку, который кого-то даже преследовал, но упустил, тоже причислили к героям. Один Назаров остался в изгоях. Его сняли с должности и потихоньку вытеснили из отдела, а потом и из отделения. Пришлось переводиться в соседний райотдел и влачить там нудные будни в участковых. А вот Степка остался, и занял его место, и, кажется, неплохо на нем обжился…

Назаров медленно пошел по аллее, обсаженной кизильником. Кустарник сильно разросся, скрывая почти полностью проезжую часть. Но Степка все равно его углядел, и остановился на новенькой «Ниве», и засигналил пронзительно, приглашая сесть в машину. Пришлось продираться сквозь лохматые кусты и усаживаться с ним рядом.

— Чего пешком-то? — искренне изумился Степка, сворачивая на улицу Нахимова. — Сказал же, подвезу.

— Да ладно, прошелся бы… — вяло ответил Сан Саныч, отворачиваясь к окну. — Ты меня у магазина высади, поесть чего-нибудь перехвачу.

— Все в холостяках? А как же Танюша? Так и не вернулась к тебе? — Степка на полном ходу пролетел на светофор и строго погрозил кулаком метнувшейся к бордюру старушке. — А я вот женился уже пять лет как. Детей, правда, нет. Боюсь я… Вдруг, как ребята… У них ведь детворы по двое на рыло было, кажется… Кому они, кроме отца, нужны-то…

Назарову очень хотелось дать Степке в морду. Прямо в сытую, пышущую довольством морду. И чтобы не выделывался он перед ним, и чтобы не вспоминал того, чего не надо. Танюшку он вспомнил, гад! А как к ней подкатывался, когда Назаров уезжал в командировки, забыл? И как уговаривал бросить его, недостойного, и соединить свою жизнь с ним — со Степкой, — удачливым и крутым… Сволочь…

— А жена у меня журналюга, Саня! Видал! Не училка там какая-нибудь или врачиха недоученная, таблетки-мандетки там разные, а журналист! И в издании солидном работает, и деньгу приличную зарабатывает, — продолжал распинаться Степка, безбожно игнорируя все дорожные указатели. — С виду, правда, Таньке твоей уступает, но тоже ничего, стройная.

— Останови, — попросил сквозь зубы Назаров и кивнул на супермаркет: — Пойду я.

— Ага, — не стал спорить его бывший подчиненный и лихо притормозил около автобусной остановки. — Я че хотел спросить у тебя, Саня…

Назаров уже выбрался на улицу и стоял теперь на бровке тротуара, нетерпеливо поигрывая дверным замком. Степкиных вопросов он опасался. Они частенько несли в себе скрытый смысл. Брякнешь что-нибудь невпопад, а потом сиди и ломай голову, где ты с ним облажался.

— Ребята болтали, что на участке у тебя неспокойно, — вдруг проговорил Степка.

— У меня?! — сказанному Назаров удивился, только вчера он получил от начальства благодарность за относительно благополучную обстановку. — Ты что-то путаешь, Степа. У меня все в порядке. Все в предельно допустимых концентрациях.

— Самогонку гонят? — широко ухмыльнулся Степка.

— Гонят. Продают потихоньку. Наркотиков нет, проституток тоже. Пара притонов имелась, прикрыл. Трусы с веревок не воруют, если ты об этом.

— А старушки? — вдруг насторожил его Степка.

— Что — старушки? — Назаров мгновенно собрался и нетерпеливо уже посмотрел на часы. — Пора мне, Степа. Кушать очень хочется, я же сегодня без обеда.

— Так что там со старушками? — не хотел униматься его бывший подчиненный. — Слышал, осаждают они тебя последнее время. Или вымирают, что-то я не так хорошо понял из беседы.

Сан Санычу все сразу стало понятно. Это Виктор Авдонин — сосед по кабинету — наверняка проговорился. Не нужно было при нем… Молодой он, смешливый. Все-то у него несерьезно, все лажей отдает. Одно слово — зелень! Пришел перекантоваться на время призывного возраста, вот и прикалывается. Сидел за своим столом прямо за спиной у пожилой женщины и делал ему — Назарову — страшные глаза, а потом ржал еще с полчаса, когда та ушла. Он так и сказал тогда: весенний мор на старушек объявлен… А Степка тут же возбудился, своего криминала ему мало, нужно еще из соседних районов прихватить. Выслуживается, мерзавец…

— Так что там со старушками? — повторил Степан и завел мотор.

— Все в порядке. Ничего страшного, кроме маразма, разумеется. Спи спокойно, Степа, — порекомендовал ему Назаров со смешанным чувством неприязни и облегчения от того, что вот сейчас Степка уедет, и он его еще, наверное, лет десять не увидит, а если повезет, то и вообще никогда.

Степан принужденно рассмеялся и уехал, оставив Назарова столбом стоять на автобусной остановке. Нет, он поначалу собирался прямиком двигать в магазин, но, заметив «пятнадцатый» автобус, замер. А вдруг Вера Ивановна на нем сейчас приедет. Не беда, что каникулы, ее могли просто вызвать в школу по какой-нибудь причине. Вдруг приедет…

Автобус подъехал, содрогнулся большим оранжевым телом, сердито вздохнул и распахнул облупившиеся двери.

Верочки не было. Конечно, каникулы же. Наверняка дома со своим мальчишкой. Славный мальчишка. Голенастый и вихрастый, с постоянной настороженностью на смуглой мордахе. Назаров тоже о таком мечтал в свое время. О таком сыне. Пусть бы огрызался и уроки прогуливал. И мешок свой бесформенный, которым теперешняя молодежь заменила портфели, бросал бы всякий раз у порога. И даже двойки пускай бы таскал из школы. Лишь бы… Лишь бы он просто был, господи!..

Это назаровская несбыточная мечта номер один. А вторая… А вторая звалась Верочкой Хитц, и была она еще более несбыточной, чем первая.

Он взял в руки металлическую корзинку и вошел в отдел. Долго бродил по огромному залу, натыкаясь на загруженные доверху тележки, которые толкали перед собой озабоченные люди. Что можно каждый день набирать в таком количестве? Он присмотрелся. Какие-то яркие шуршащие упаковки, бутылки с кетчупом, упаковки печенья, сосиски, масло… Как, оказывается, много нужно семейным людям. Ему вот достаточно пакета молока, батона, пары пакетов супа и десятка яиц. Колбасы и сыра он купил еще позавчера и пока не успел все съесть. Аппетита в последние дни совершенно не было. Выходил с бутербродом и кружкой кофе на балкон, свешивался через перила и подолгу смотрел на затихающий к ночи город. И кофе безнадежно остывал, и бутерброд оставался забытым.

— Здрассте, Вер Иванна, — услыхал Назаров сзади и резко обернулся.

Верочка!..

Милая, пригожая Верочка… И какие-то девчушки, взявшие ее с трех сторон в кольцо и что-то оживленно рассказывающие. Верочка им нежно улыбалась, держа битком набитую магазинную корзину перед собой. На ней была незнакомая Назарову коротенькая курточка цвета спелой вишни и черные брюки в обтяжку. А еще остроносые ботинки на тонких изящных каблуках. Вся одежда удивительно шла ей и очень ее преображала, делая еще более привлекательной и еще более чужой.

Назаров сделал было шаг в ее сторону, но вдруг передумал. Вспомнил, что на нем форменная дерматиновая куртка с облезлыми карманами и лопнувшим по шву рукавом. Что ботинки он хоть с утра и вычистил, но уже успел влезть в непросохшую грязь и выпачкать их по самые шнурки… Не место ему рядом с такой красавицей. Она же такая вся… Такая шикарная, такая эффектная. И волосы, которые он впервые видел распущенными, были прекрасны. И улыбка ее…

Назаров отвернулся и, ссутулившись, побрел к кассам. Не дойдя до них метра полтора, он необдуманно как-то схватил с полки бутылку вина и огромную коробку конфет. Такую огромную, что она даже в корзину не влезала, и ему пришлось держать ее под мышкой. Зачем ему этот джентельменский набор, он не знал. Пить он не любил, тем более в одиночестве. К шоколадным конфетам так вообще был равнодушен. Когда десять лет назад он тащил в дом подобный набор, конфеты обычно доставались Татьяне.

— Здравствуйте, Александр Александрович!

Верочка!!! Боже мой, нет! Такого просто быть не могло! Чтобы она заметила его и первая поздоровалась…

По спине снова поползли предательские капли пота. Назаров повернулся к ней и покраснел, как обремененный гормонами подросток.

— Здрассте, Вера Ивановна, — пробормотал он, испуганно дернув кадыком. — Прекрасно выглядите. Я бы даже сказал… необыкновенно прекрасно.

— Спасибо. — Она кивнула в сторону кассы. — Кажется, ваша очередь.

Назаров, громыхнув, установил свою корзину и принялся выкладывать продукты перед кассиршей. Управилась та мгновенно, пропустив все через светосканер и пошвыряв в сторону.

— Триста сорок четыре рубля, девяносто три копейки, — отчеканила усталая девица, даже не взглянув на него. — Три копейки поищите, пожалуйста…

Трех копеек не нашлось, как и сорока четырех рублей. Назарову едва плохо не сделалось прямо у кассового аппарата. Он же брал с собой деньги! Он же помнит, что утром взял целиковую бумажку в пятьсот рублей. Почему сейчас-то только триста?! Вспомнил! Они сдавали по двести рублей Лидочке-секретарше на день рождения. Что же делать-то?!

— Гражданин! — Девушка подняла-таки на него взгляд. — Платить собираемся или нет?

— Да, да, только у меня не хватает, — пробормотал сконфуженно Сан Саныч, более всего желая в данный момент оказаться за тридевять земель отсюда, и чтобы в затылок ему не дышала Верочка и не смотрела, как на последнего чудака чудного. — Понимаете, сегодня сдавали Лидочке на день рождения, думал, у меня хватит…

— Господи, да мне-то какое дело до вашей Лидочки?! — вдруг неприятно взвизгнула кассирша. — Ставьте на место бутылку тогда, а еще милиционер называется!

Назаров ухватился за горлышко бутылки, намереваясь вернуть ее обратно на прилавок. Но тут на его лопнувший по шву рукав легла аккуратная ладошка Верочки.

— Погодите, Сан Саныч, — пробормотала она таким виноватым тоном, будто ей было стыдно за него. — Я добавлю. Сколько вам не хватает?

— Не нужно, что вы! — В этот момент он как никогда ненавидел себя. Надо же было выставить себя таким идиотом, да еще в присутствии той, о которой день и ночь мечтает. — Взял вот зачем-то бутылку вина… А зачем?.. Я ее сейчас на место поставлю.

— Перестаньте, — добавила Верочка досадливо, вытащила из кошелька пятьдесят рублей и протянула их кассирше. — Вот, возьмите… И не стоило скандалить по таким пустякам.

Ее хорошо поставленный учительский тон вдруг осадил не в меру строптивую барышню. Она виновато шмыгнула носом, отсчитала сдачу Назарову и принялась метать по прилавку теперь уже Верочкины упаковки.

Сан Саныч, без меры суетясь, посовал свои покупки в пакет и медленно двинулся к выходу, дожидаясь, пока Верочка его догонит. Догнала она его уже на улице.

— Вера Ивановна, я вам сегодня же занесу деньги, — проговорил Назаров, глядя куда-то поверх ее хорошенькой головки. — Извините за глупую сцену…

— Не стоит так волноваться, — перебила она его и, кивнув, пошла в сторону своего дома.

Вот и все…

Назаров стоял и с тоской смотрел ей в спину. Хорошая спина. Узкая, плавно переходящая в такую тонкую талию, что он наверняка обхватит ее пальцами. И бедра. Черт побрал бы все на свете, какие у нее бедра!..

Он подавил судорожный вздох. Мотнул пакетом, для чего-то заглянул в него. Увидел злополучную бутылку с вином, коробку конфет и вдруг решительным шагом направился следом за Верой.

Он знал, что она с трудом терпит его присутствие. Знал, что видеть его ей почти неприятно, но все равно шел, с каждым новым шагом делаясь к ней все ближе и ближе.

— Вера, — позвал Назаров, осмелев настолько, что напрочь позабыл об отчестве. — Подождите, пожалуйста.

«Начинается! — подумала она, услышав знакомый глухой голос за спиной. — Сейчас будет мямлить, пороть чепуху о криминогенной обстановке в районе, о детской преступности и что-нибудь еще о ее подрастающем сыне. Какая скука, боже мой! Почему именно он?! И почему именно она?!»

Назаров догнал ее и пошел рядом, совсем не озаботясь тем фактом, что она не приостановилась и даже не оглянулась на его оклик. Просто шел молча и слушал, как сумасшедшим филином ухает в груди его истомившееся сердце. А еще с раздражением наблюдал за тем, как ступают по земле рядом с ее узконосыми ботиночками тупые носы его грязных ботинок. Угораздило же в грязь где-то влезть! Наверное, когда сквозь кизильник к Степкиной машине пробирался, тогда и выпачкался в рыхлом черноземе…

— Что вы хотели, Александр? — Верочка чуть подумала и все же добавила: — Александрович…

— Да ничего, собственно, — рассеянно ответил Назаров, заприметив впереди лужу, в которую вознамерился ступить, чтобы ополоснуть ботинки. — Просто идти рядом с вами. Слушать вас.

— И все?! — Верочка внезапно остановилась и с удивлением уставилась на него.

— Что?! — Он вдруг услышал сам себя, понял, что сказал, и жутко перепугался. — Простите, я не хотел вас обидеть и… другого вообще-то не хотел ничего сказать. Мне и в самом деле приятно видеть вас. Вот…

И он очень жалко и очень принужденно улыбнулся ей.

Вот так так! Вот вам и участковый! Она просто не знала, что сказать. Как это ему приятно с ней?! Что он имеет в виду?! А как же криминогенная обстановка в районе? Подростковая преступность как же?! Он же всегда только об этом и разговаривал, видя в ней прежде всего педагога. Или нет?..

Верочка внимательно присмотрелась к Назарову и обнаружила вдруг, что он совсем еще не старый, а скорее даже молодой мужик. Только одет как-то уж очень мешковато. Но даже под этой одеждой просматривается ширина плеч. И рост у него достаточно высокий. И лицо открытое, приятное. Скулы высокие, подбородок волевой, губы тоже нормальные. Глаза, правда, странные какие-то. Смотрят мимо, словно сквозь тебя. И внешние уголки глаз уж слишком безвольно опущены. Словно у собаки, вот забыла, как эта порода называется. Большущая такая псина, лохматая, с добрыми печальными глазами…

«Что тебе до его глаз? — одернула себя Верочка и притворно закашлялась, прикрывая рот ладошкой. — У Геры вон тоже были чудесные глаза. А почему, собственно, были? Они и сейчас есть, только смотрят уже не в ее сторону…»

— Можно я вас провожу, Вера Иванна? — спросил Назаров, когда молчать уже сил просто не стало. — У вас вон сумка тяжелая. Можно?

— Да не тяжелая она! — рассердилась вдруг Верочка, представив себе участкового в роли ее конвоира.

Район тесный, все буквально друг друга в лицо знают. Тут и ее ученики, и их родители. Старушки опять же у подъезда. И вдруг она в сопровождении участкового, та еще картинка…

— Пожалуй, я пойду, — растерянно проговорила Верочка, заметив, что он расстроился. — Извините меня, Александр Александрович. До встречи…

И она пошла к проулку, который упирался в арочные ворота ее дома. Шла, а сама чувствовала, как он смотрит сейчас ей в спину. Смотрит и теряется, наверное, в догадках, отчего это она так взбеленилась. Что такого он ей сказал? Предложил пакет до дома донести? Подумаешь! Сразу надо было рявкать на человека? Он из добрых побуждений, а она… Пакет-то и в самом деле тяжелый.

— Александр Александрович. — Верочка вдруг оглянулась на него, он все так же продолжал стоять, такой потерянный, такой нелепый в своем одиночестве. — А пожалуй, проводите меня. Мне и в самом деле тяжеловато.

Он поверил и не поверил. Только что вот стоял и смотрел ей вслед. И понимал с острой безнадежностью, что она никогда в жизни не будет с ним рядом. Ни идти, ни жить, ни просто разговаривать. Он для нее ноль, пустое место. Она слишком хороша для него, слишком… И тут она вдруг оборачивается, улыбается ему и просит проводить. В три шага преодолев расстояние, их разделяющее, он подхватил из ее рук тяжелую ношу. И пошел рядом, сбиваясь со своего широкого на ее семенящий шаг.

Какое же это счастье просто идти с ней рядом! Просто идти, слушать, как она дышит, и ждать, просто ждать ее слов, ее улыбки… Какой же придурок ее муж, что бросил такое сокровище! И мальчишку своего вихрастого бросил! Смуглого такого, несмышленого, с вечной настороженностью в глазах. И ради кого?! Ради безмозглой, избалованной, испорченной куклы!!!

Она вдруг что-то сказала, а он не расслышал, слишком занятый своими переживаниями.

— Простите, Вера Ивановна, я не слышал, — пробормотал он, скосив взгляд на ее профиль. — Вы что-то сказали?

— Ничего особенного. Весна… Хорошо так… Дети целыми днями на улице, не загонишь домой. Книг не читают совсем. Это же плохо, наверное, да? — Она намеренно выбрала безопасную тему, ту самую, которую он всегда предлагал ей: тему подрастающего поколения.

Но участковый совершенно неожиданно не принял подачи, а заулыбался широко и открыто. Повернул к ней голову, согласно кивнул и разулыбался. Что-то его сегодня пробрало…

— Чему вы улыбаетесь? — напустила Верочка строгости в голос, сразу сделавшись учительницей. — Разве хорошо, что не читают?

— Не знаю, — он пожал плечами, скрипнув дермантином куртки. — Вспоминая себя, точно могу сказать, что в каникулы почти не читал. Бегал с пацанами по улицам, иногда хулиганил. Не то чтобы злостно, но бывало.

Вот ведь! Попала не в тему, называется. Верочка досадливо нахмурилась.

О чем еще можно говорить с ним, она не знала. Посторонний же, в сущности, человек, которому к тому же отчего-то было приятно идти с ней рядом. С какой, интересно, стати? Может она ему нравиться или нет? Наверное, может. Хотя рассуждать об этом она не станет. После Геры она смотрела на мужчин не как на мужчин, а как на особей, не отягощенных первичными или вторичными половыми признаками.

Боль, которую причинил ей ее бывший муж, была слишком сокрушительной, чтобы она смотрела на них как-то иначе. Потому и сидела в выходные и вечерами дома. И не принимала никаких приглашений, заведомо зная, что будет мишенью для какого-нибудь охотника. Все было старо, как мир, и от того еще более скучно и никчемно. Ей и участкового не стоило сейчас приглашать в провожатые. Придумает еще чего-нибудь себе…

Они прошли переулком, нырнули под арку проходных ворот и, не сбиваясь с шага, пошли к ее подъезду.

Еще от ворот Верочка заметила на стоянке машину своего бывшего. Заметила и едва не застонала вслух. Опять! Ну за что ей такое наказание?! Сейчас вылезет из сверкающего нутра вместе со своей молодой женой и начнет выделываться. Как вот ей на все это реагировать?! Как?! А тут еще этот провожатый, который проницателен до тошноты и правдив, как протокол допроса. Черт, черт, черт…

— Вас ждут, кажется, — проговорил Назаров, сбиваясь с поступи. — Наверное, мне лучше уйти.

— Да почему же? — притворно изумилась Верочка и вдруг, совсем не понимая, зачем она это делает, подхватила его под руку. — Собирались провожать, так провожайте. Или струсили?

Его колючий взгляд просто обжег ее. Она никогда не видела, чтобы он так на кого-то смотрел, а сейчас… сейчас могла поклясться, что на нее он глядел почти с ненавистью. Что-то она сказала или сделала не так, кажется.

— Простите меня. — Верочка продолжала висеть на его руке, старательно обходя не подсохшие на асфальте места. — Когда у меня случаются встречи подобные той, что сейчас намечается, я становлюсь невыносимой.

— Он вас обижает? — спросил Назаров и остановился около ее подъезда. — Давайте призовем его к ответу.

Верочка воровато выглянула из-за его плеча. Гера как раз выбирался из машины. Кажется, он был один. Хоть в этом пощадил ее сегодня. Дважды за неделю наблюдать сцену их семейного благополучия было выше ее сил.

Вот он заправил руки в карманы брюк. Именно заправил, а не сунул, потому что Гера делал это безукоризненно отточенным движением преуспевающего в жизни человека. Потом вскинул голову к солнцу, которое почти перевалило за крышу дома, сощурился, поймав его последний блик в оконном стекле. Чему-то улыбнулся и только тогда медленно двинулся в их сторону. Походка его была божественной. И сам он мало чем уступал божеству. Разве что греховностью помыслов. Что-то он уготовил ей на день сегодняшний…

— Вера Ивановна, если он обижает вас, давайте призовем его к ответу. Я могу помочь. — Назаров напряженно наблюдал за ее лицом.

Ей было больно, он понимал это, как никто, потому что ему было больно тоже.

— Нельзя призвать к ответу человека только за то, что он тебя не любит, — с заметной печалью обронила Вера, забрала у него пакет и, поблагодарив кивком, попросила: — Вам лучше уйти сейчас, Александр Александрович.

— Хорошо. — Он совершенно по-дурацки взял под козырек и пошел прочь, но потом вдруг вспомнил и крикнул: — А деньги я принесу сегодня же!

— Да ступайте уже! — простонала Верочка едва слышно, совсем не заботясь о том, что он может ее услышать.

Он услышал. Замер на какое-то мгновение, а потом, сильно ссутулившись, ушел. Он не видел, с каким брезгливым изумлением наблюдает за ним Геральд Всеволодович Хитц. И не услышал, что за вопрос он задал своей бывшей жене. Если бы услышал, наверное, вернулся бы и, может быть, тогда сумел бы все изменить и в своей и в ее жизни. Но Назаров ушел.

— Что это?! — с плохо замаскированным раздражением проговорил Гера, тряхнув небрежно кистью вслед скрывшемуся под аркой Назарову.

— Правила русского языка настоятельно рекомендуют называть одушевленные предметы словом «кто», — проговорила Верочка, невольно одергивая на себе коротенькую курточку и поправляя волосы.

Она никогда не избавится от дурацкого смущения в его присутствии. Гера постоянно требовал от нее неотразимости, элегантности, а она… Она всегда протестовала, считая это делом второстепенным, ничего не решающим в искренних теплых отношениях. Сегодня вот решилась наконец перетрясти свой гардероб. Нашла самое скромное из того, что он ей когда-то покупал, надела и тут же нарвалась на него. Еще и волосы для чего-то распустила, хотя никогда этого не делала прежде. И легкий ветер их перебирает и путает, она это так не любит.

— Тебе идет, — буркнул вдруг Геральд без переходов и потянулся к ее пакету. — Давай сюда, тяжелый, наверное, раз у тебя теперь участковые в носильщиках.

Верочка послушно переложила ручки пакета в руки бывшему и, не оглядываясь, пошла в подъезд.

— Данилы дома нет. Он в бассейне. Потом собирался к одноклассникам, у кого-то из них новая компьютерная игра, — проговорила она, останавливаясь у лифта.

— Я помню, когда мой сын посещает бассейн, — соврал Гера, совсем об этом забыв и приехав только из желания увидеться с ним. — Мне нужно с тобой поговорить.

— А-аа, ну да, конечно.

Они вошли в кабину лифта. Муж по привычке ткнул кнопку седьмого этажа. Откинул назад голову и принялся изучать мерцающий хромом потолок. Пакет он держал перед собой и слегка похлопывал им себя по коленкам. Все как и раньше… Все, кроме одного: он теперь не принадлежит ей и никогда не будет принадлежать. И черный, как смоль, кофе по утрам ему варит Ника, наверняка не имеющая представления о том, как варить овсянку и для чего она вообще нужна…

Вера отперла железную дверь, оставшуюся еще от их совместной жизни, и пригласила его войти. Скинула с ног ботинки, сняла курточку и пристроила ее на вешалке. Взяла с пола пакет, который Гера поставил, разуваясь, и пошла в кухню.

— Есть будешь?

Зачем она спросила??? Зачем??? Она ни разу с того самого дня, как он поставил новый штамп в своем паспорте, не угощала его даже чаем. Сухо здоровалась, сухо прощалась, иногда удавалось поскандалить, как прошлым утром в аптеке.

Как он теперь расценит ее приглашение? Как пальмовую ветвь? Ей-то уж точно этого не нужно.

Геральд понял все по-своему. Он согласился поужинать. Сел на свое прежнее место у входа напротив окна. И локти совсем по-обычному уложил на стол, но вот потом повел себя как-то странно.

— У тебя кто-то есть? — поинтересовался он осторожно, пододвигая к себе тарелку с макаронами и говяжьим гуляшом. Склонился над ней, шумно потянул носом, обнюхивая ужин, и вдруг блаженно пробормотал: — Вкусно пахнет, как раньше. У тебя что с ним вообще?

— В каком смысле? — Верочке вдруг совсем расхотелось есть.

Вид бывшего мужа — ее Герки, с которым они студентами давились горячими пончиками и обливались молоком из пакета, выводил ее из равновесия. Он был вроде бы тот и не тот совсем.

Манера держать себя, навязанная ему новым положением в обществе; манера растягивать гласные, тщательно подбирая слова; костюм, прическа — это было все новое, незнакомое.

А вот поворот головы, улыбка, то, как он смотрел на нее… это все осталось прежним. И даже пальцы его, длинные, ухоженные, все так же сновали по столу, хватая вилку, нож, отламывая по крошке хлеб.

В горле у нее вдруг запершило, и Верочка поспешно отвернулась к окну.

Их двор… Тот самый двор, в который они переехали, когда Геральд еще не разбогател, заделавшись бизнесменом. Тот самый, где они парковали свою еще старенькую машину и вечерами сидели на качелях, бездумно глядя в звездное небо и мечтая о чем-то несбыточном. О чем же они мечтали тогда? Кажется, о поездке в Сочи. Точно, в Сочи им очень хотелось, всем троим. Они сидели на качелях, складывали возможные расходы, вычитали то, на чем можно сэкономить, умножали на троих, снова считали и, вздыхая, понимали, что еще не время. Пока они себе этого позволить не могли. Может, когда-нибудь потом…

А потом у него случилась Ника, и богатство тоже у него случилось. И он мог поехать теперь не только в Сочи, но и в Ниццу. От одного названия этого курорта Верочку пробирал нищенский мороз. А в Сочи они так и не съездили… втроем.

— Вера! — рявкнул вдруг Гера, роняя вилку и с грохотом лупя стол ладонью. — Ты что, не слышишь меня?! Я в третий раз спрашиваю, у тебя кто-то появился?!

Она часто поморгала, пытаясь прогнать слезы. Потом повернулась и, старательно держась спиной к свету, произнесла совсем не то, что хотела сказать сначала:

— Почему тебя должна волновать моя личная жизнь, Герочка? Если мне не изменяет память, ты уже ровно год, как женат и…

Он не дал ей договорить. Одним рывком приподнял с табуретки свое сильное тренированное тело. В два прыжка оказался у окна. Схватил ее за руки и, с силой оторвав от подоконника, вытолкал на середину кухни.

— Не мое дело?! — Его лицо приблизилось к ее, сделавшись неузнаваемым. — Не мое дело?! Ах ты, дрянь!!! Подлая, распутная дрянь!!!

И он ее ударил.

Никогда он не трогал ее. Орать орал, да так, что соседи начинали стучать по батареям. Но чтобы трогать… Такого прежде не случалось никогда.

— Герочка, ты что? — Вера растерялась, забыв даже испугаться или обидеться, и ухватилась за щеку, которая тут же загорелась от его пощечины. — Ты… ты что себе позволяешь?! Как ты можешь?!

— Я??? Я могу??? Я-то как раз и могу!!! — Он и орать уже не мог, он просто хватал ее руками, стараясь сделать больно, так же больно, как было сейчас ему, и шипел ей в лицо безостановочно, с лютой ненавистью: — Я содержу вас с Данилой, поняла! Я не потерплю, чтобы ты хвостом крутила перед всяким отрепьем! Ты, сука, ни разу при мне не оделась прилично! Ни разу… А сейчас… Сейчас в брюки удосужилась влезть! Ботиночки нашла на антресолях, так? Так!!! У нас теперь мужик объявился, зачем нам теперь волосы в идиотский пучок убирать, нам нужно их по плечам рассыпать! Сука!!! Сука вероломная!!!

И тут он сгреб ее волосы на затылке в горсть, дернул ее с силой на себя и впился губами в ее рот. Он намеренно кусал Верочку, намеренно старался почувствовать на языке вкус ее крови, доводя себя тем самым до неистовства.

Почему его, черт бы все побрал на свете, все еще тянет к ней?! Почему??? Что в этой вялой, безжизненной бабе такого, чего не может дать ему ни одна молодая девка?! Что за струны продолжает она дергать внутри его, отзывающиеся болезненным пустым звоном во всем теле?..

Он же к Данилке ехал. Он же сына хотел увидеть. И рассказать ему про Ниццу. Данила бы точно обрадовался, и не устоял перед искушением, и вцепился бы в мать с просьбой отпустить. Это было непедагогично, это был удар ниже пояса для Верки. Гера знал об этом, но устоять перед соблазном провести несколько дней с сыном он не смог.

Геральд приехал с самыми благими намерениями к своему бывшему дому. Позвонил с мобильного в квартиру. Никто не подошел. Он решил подождать немного и тут увидел свою бывшую жену…

Она была не одна! Она шла под руку с их участковым — бесцветным, бесстрастным малым, описать внешность которого Геральд бы точно не сумел, попроси его кто об этом. Верка висела у него на локте и ласково ему улыбалась. И выглядела при этом совершенно по-новому, совершенно не так, как в их прошлой жизни. На ней была коротенькая курточка и брючки в обтяжку, а еще каблуки, и еще эти ее чертовы волосы… Они свободно падали ей на плечи, и ветер играл белокурыми прядями, делая его бывшую жену совершенно неузнаваемой и такой волнующей. Да что там греха таить! Когда он издали увидел эту парочку, то в первое мгновение не узнал в женщине Веру. Просто походя отметил, что эффектную даму подцепил себе их районный мент, а потом… Потом он едва не задохнулся от острого приступа той самой лютой ненависти, которой жил все эти минувшие два года.

— Брюки ей понравились, мать ее! Я тебе покажу брюки, гадина!!! — выплевывал с подвыванием Геральд, пытаясь разорвать на бывшей жене пояс от брюк.

Пояс не поддавался. Он всегда покупал ей только самое дорогое и самое лучшее. Пуговица, и та не желала уступать, что уж говорить о Верке. С красным и потным лицом, всклокоченными спутанными волосами, она отбивалась от него, что было сил и… молчала. Не кричала, не умоляла отпустить ее, не угрожала и даже просто плакать она не могла. Молча и отчаянно старалась отпихнуть своего бывшего мужа, который, словно безумный, пытался стащить с нее брюки, перед этим разорвав на ней тонкую батистовую рубашку.

Она разомкнула губы лишь однажды. Когда уже трудно было сделать хоть что-то. Когда все человеческое было утеряно им безвозвратно. Когда все самое гадкое и плохое было им уже сказано. И когда на ней не осталось ничего из одежды.

— Опомнись, я прошу тебя, — простонала тогда Верочка и заплакала. — Я прошу тебя, опомнись.

Он не слышал ее. Или не хотел слышать. Он поставил ее на колени прямо посреди их бывшей кухни. Голую, истерзанную, плачущую…

— Сука! Сука… Грязная лживая сука, — повторял он словно безумный с каждым грубым своим движением. Хватал ее за голые бедра, больно дергал за волосы, заставляя вскидывать голову, впивался зубами в ее шею и снова с сумасшедшей ненавистью шептал: — Гадина, мерзкая тварь… Грязная, лживая, дрянь… Увижу еще тебя с кем-нибудь рядом, убью! Так и знай, я убью тебя, если что-то узнаю! Мужика ей захотелось! Получай его…

Потом он застонал протяжно, совсем не так, как бывало это прежде, и оттолкнул ее от себя.

— Убирайся, — процедил он сквозь зубы. — Видеть тебя больше не желаю, дрянь.

Ей было стыдно… Боже, как ей было стыдно! Даже боль, которой отзывалось ее тело на каждое движение, не была такой сокрушительной, как стыд.

Верочка собрала с пола свою одежду, прижала комком к груди и, занавесившись от Геральда волосами, проскользнула из кухни в ванную. Он сидел на полу, облокотившись о стену, и с мрачным торжеством наблюдал за ее неуклюжими передвижениями.

Что о себе возомнила эта баба, в конце-то концов? Что она без его помощи и материальной поддержки? Учительница сраная со сраной копеечной зарплатой, которой едва хватит на то, чтобы расплатиться за квартиру. Она же трех дней не просуществует без его дотаций, а они щедрые, весьма щедрые. Геральд сильно был бы опечален, узнай он о том, что его сын в чем-то нуждается. Ну, а где сыну, там и ей перепадает. А ведь он совсем не обязан содержать ее, речь-то ведь идет только о сыне.

— Так, так, так… — Геральд хищно прищурился, прислушиваясь к шуму воды в ванной, сквозь которые прорывались судорожные всхлипывания бывшей жены. — Это что же тогда получается?..

А получалась, на его взгляд, весьма интересная картинка.

Раз Вера пользуется его деньгами, то он имеет полное право пользоваться ею. Почему нет? Кто сказал, что нет? Денежный поток после его ухода ничуть не иссяк, а, наоборот, стал даже полноводнее. Забирать из дома он тоже ничего не стал, включая ее наряды, используя которые она теперь пудрит чужим мужикам мозги. Справедливо? Черта с два! Черта с два есть справедливость в том, чтобы его Верку кто-то имел за его же счет! Она была, есть и будет только его бабой! Жить с ней, конечно, выходить в свет и знакомить с деловыми партнерами было то еще удовольствие. Для этих целей и приобретена им Ника, молодая резвая кобылка, всякий раз вскидывающая ноги, как только он пожелает. А Верка… Верка станет для него той самой отдушиной, без которой он все эти два года задыхался и исходил ядовитой желчью.

— Да будет так, — провозгласил Геральд с довольством и, поднявшись, принялся одеваться.

Данила, конечно же, об этом ничего не должен знать. Для него все останется по-прежнему. Ника, разумеется, тоже. Не то чтобы Геральд ее боялся, нет. Просто поднимет шум, станет ревновать. А к кому ревновать-то? К бывшей жене? Смешно ревновать к призраку, даже если он вполне материален и даже если ты время от времени желаешь с ним переспать.

А он желает с ней переспать или нет?..

Геральд заправил в брюки рубашку, посетовав на то, что оторвал нижнюю пуговицу. Пристроил на место галстук, подтянул петлю и взял пиджак.

Зачем же ему нужно спать с Веркой, а? Следует срочно определиться в чувствах, чтобы они впоследствии не беспокоили его и не причиняли неудобств. Он во всем был таким — Геральд Всеволодович Хитц — строго регламентирующим по датам, категориям и чувствам все, что с ним происходило или только должно было произойти. Такая упорядоченность помогла ему как в бизнесе, так и в частной жизни. Потому и необходимо ему сейчас определить нынешнее Веркино место в его жизни, раз он собрался время от времени, так сказать, ее навещать.

Итак, хотел ли он ее? Как женщину — вряд ли. Да, она потрясающе сложена, ее кожа приятна на ощупь и неподражаемо пахнет какой-то сложной смесью полевых трав. Но нет в ней того огня, который так ему необходим. Нет, хоть визжи от злости! В Нике — есть. В любой другой девке — навалом. В Верке нет его.

Зачем она тогда ему?..

Геральд присел к столу и незаметно для себя в два приема проглотил предложенный бывшей женой ужин. Потом вытащил из холодильника литровый пакет с соком, надорвал его и выпил прямо через край почти половину. Небрежно швырнул пакет с соком обратно на полку. Тот встал как-то боком, как-то не так, неправильно, одним словом. Геральд тут же поспешил исправить ошибку, установив пакет именно так, как это сделала до него жена, правда, теперь уже бывшая. Он поставил пакет с соком правильно — вплотную к стенке холодильника, рядом с двумя другими и параллельно пакету с молоком и сметаной. А поставив, тут же расхохотался.

Он понял — зачем! Понял, зачем ему нужно трогать его бывшую жену, зачем нужно загонять Верку в немыслимые для нее рамки.

Всему виной, оказывается, была вовсе не его ревность, а ее… правильность. Вот что хотелось уничтожить в ней Геральду. Вот что бесило и душило его все это время — ее правильность и размеренность, и постоянная, как константа, сдержанность, порой сводившая его с ума.

Он нарушил равновесие! Он скомкал ее правильный привычный мир: я одна, и рядом мой ребенок, а муж предатель, он нам не нужен. Ей тяжело далось создание этого нового для нее мира, но она его приняла, а приняв, тут же облюбовала, как устрица раковину, и принялась обживать. Геральд был отодвинут за его рамки, и ему диктовались условия.

А он вот взял и одним махом все перестроил. Чтобы не думалось ей, будто она и только она одна за всех думает и смиренно принимает решения. В гробу он видал ее смирение! Все будет так, как захочет он и только он! Хочет — придет и возьмет ее, нравится ей это или нет. Хочет — не придет, а будет где-то далеко. А она все равно должна сидеть, и ждать его, и вздрагивать от каждого телефонного звонка и стука в дверь. И пускай вздрагивает. Это наказание ей за то, что…

Здесь разгоряченным мыслям Геральда было суждено споткнуться. Дальше не пошло. Тут еще Вера завозилась за дверью ванной, загремела шпингалетом и через минуту вышла оттуда. Старательно отворачиваясь, она прошмыгнула коридором в гостиную, надеясь больше с ним не увидеться. Наивная!

Геральд прошел следом. Заметил, как Вера взялась за дверную ручку их бывшей супружеской спальни, и окриком приказал ей сесть. Она замерла всего лишь на мгновение, но тут же подчинилась.

Села в глубокое кресло, натянув на коленки синий махровый халат, который удивительно шел к ее волосам. Кстати, о волосах…

— Распусти волосы. — Геральд сел в кресло напротив и по-хозяйски развалился. — И давай договоримся…

Верочка испуганно вскинула на него заплаканные глаза, губы ее снова задрожали.

— Ты не ревешь — раз. И я ничего не повторяю тебе дважды — это два. Теперь все будет по-другому, дорогая.

Господи, как ему нравилась эта власть над ней — несокрушимой в своей праведности, — как же нравилась!

— Распусти волосы! — Геральд повысил голос лишь немного, но этого оказалось достаточно.

Ее руки тут же взметнулись кверху. Старомодные шпильки полетели в разные стороны, и волосы, ее чудесные волосы рассыпались по плечам. На него она не смотрела. Опустила глаза на свои подрагивающие пальцы и молила бога поскорее избавить ее от всего этого кошмара.

Вера не понимала… Совсем не понимала, что происходит! На Геральда что-то нашло. Что-то случилось с ним за тот короткий срок, что она не значилась в его законных супругах. Он никогда не был таким раньше. Никогда! Таким безжалостным, таким неистовым, таким гадким… Ее едва не стошнило там, на кухне. Испугало лишь то, что он может снова извратить это как-то по-своему. Может, он ревнует? Вряд ли… На ревность это совсем не похоже. Она была умной женщиной и понимала, что им двигало что-то другое, что-то более страшное, чем просто ревность.

— Тебе хотелось меня унизить, Гера? — вдруг спросила она, не поднимая глаз. — Зачем?! Большего, чем ты для этого сделал, сделать уже невозможно.

— И что же это?

— Ты бросил меня. Я не говорю о сыне, его ты не оставлял никогда. Но я… Я стала тебе не нужна. Зачем тогда все это? — Верочка все же решилась взглянуть на него. — У тебя что-то не так в твоей новой семье? Или проблемы в бизнесе? Что? Ты скажи, я пойму.

И тут он захохотал. Захохотал отвратительно и ненатурально. А потом внезапно оборвал свой смех. Медленно поднялся с кресла. Подошел к ней и навис, словно огромная грозовая туча.

— Поймет она, — передразнил он, гадко скривив губы и исказив свой голос до неузнаваемости. — А мне плевать, что ты можешь, а чего не можешь понять. Плевать, поняла! И объяснять я тебе ничего не собираюсь ни сейчас, ни потом.

Намек был совершенно непрозрачным и вполне конкретным, и Верочка испуганно вскинулась.

— Как потом?! Что ты хочешь этим сказать?!

— Только то, что сказал. — Он вдруг щелкнул ее по носу, не больно, но обидно так, развернулся и, щегольски заправив руки в карманы брюк, двинулся в прихожую, на ходу приговаривая: — Я буду приходить к тебе, когда захочу, дорогая. Как возникнет потребность в тебе, так я зайду. Могу позвонить предварительно, а могу и не позвонить…

— Нет! — тонко вскрикнула Верочка, осознав вдруг, что он совсем не шутит, а говорит эти ужасные вещи совершенно серьезно. — Ты не посмеешь!

— Еще как посмею, — рассмеялся он, на этот раз абсолютно натурально и даже весело. — Иначе ваше ежемесячное содержание сузится до размеров минимальной зарплаты, а это сколько? Правильно, это ровно столько, чтобы заплатить тебе за электроэнергию. А ведь остается еще и питание, и одежда для сына. А питаться он должен полноценно, то есть получать мясо, рыбу, фрукты, соки в полном объеме. Короче, все то, что сейчас есть в твоем холодильнике. Будешь вести себя дурно, все эти изыски с твоего стола исчезнут.

— А как же Данила?!

— А Данилу в таком случае я заберу себе. — Это была еще одна новая мысль, которая ему жутко понравилась.

— В каком случае?

Верочке казалось, что мир за окном померк, сузился до пространства комнаты, в которой ее только что распяли. Все, что было хорошего, светлого и доброго, уже не существовало. Все исчезло под натиском грубой силы, о существовании которой она прежде и не подозревала. Неужели такое возможно?! Неужели можно так манипулировать людьми, которых когда-то считал родными?!

— В каком случае, Гера? — повторила она, метнувшись следом за ним в прихожую.

— В том самом, — хмыкнул он самодовольно, натягивая плащ. — Когда ты не сумеешь его содержать. Любой суд отдаст мне сына на воспитание. Любой, если сравнит уровень твоих и моих доходов.

— Но… Но так же нельзя! Ты не посмеешь!

Вот сейчас она точно готова его убить. Ярая противница любого физического наказания, она готова была убить отца своего любимого ребенка.

— Посмею, дорогая. Еще как посмею. И в Ниццу мой малыш со мной поедет, и будет видеться со мной ровно столько, сколько мне нужно. А ты… — Тут Гера, уже полностью экипированный, вновь двинулся в ее сторону, подошел к ней вплотную, ухватил за подбородок и прошептал, касаясь своими губами ее: — А ты будешь вести себя со мной совсем не так, как вела все это время. Ты теперь будешь умницей. Сговорчивой умницей. И будешь делать все, что я захочу. Ведь так?

Вера крепко зажмурила глаза, но слезы все же просочились сквозь плотно сжатые ресницы и побежали по щекам. Она вытирала вспотевшие ладони о халат и терпеливо молчала. Молчала, даже когда он с силой сдавил ее подбородок холеными пальцами и снова властно повторил:

— Так как, Вера? Ты будешь послушной девочкой? Или… Или мне все же придется решать вопрос об опекунстве над сыном?

Он бил теперь по самому больному, по самому уязвимому ее месту.

Данилка… Он же был ее и только ее! Это же Гера, а не она разрушила их семью. Не она гнала его из супружеской постели и из дома. Он сам ушел. Сам! А теперь чего он хочет?! Хочет измываться над ней?! Жаждет крови или зрелищ?! Мерзкий… Мерзкий поганец, извращенец… Мало ему большеротой макаки, ему еще для полного счастья унижения бывшей жены не хватает…

Вера на мгновение задержала дыхание, снова почувствовав его руки на своей груди.

Может ли она ему противостоять? Могла бы, несомненно, могла бы послать его к черту, если бы не Данила. Гера наверняка все взвесил и все просчитал, заявившись сюда. У него в руках огромный козырь — его деньги. А деньги в современном мире решают все. И если он захочет, он и в самом деле посадит их с Данилкой на хлеб и воду. Ее зарплата… Это смехотворное пособие для того, чтобы не умереть с голоду. Она в восемь раз меньше той суммы, которую Гера ежемесячно им выделяет. Если он отберет эти деньги, то со временем… он отберет и сына.

— Я все поняла, Гера. — Верочка болезненно сморщилась в ответ на его страстный поцелуй.

— Что ты поняла, дорогая?!

Геральд уже даже не спрашивал, он восклицал, заведомо уверенный в успехе своего нового предприятия. Ему всегда и все удавалось, почему же не удастся подчинить себе бывшую жену. Вздор какой! Подчинит, еще как подчинит. Она еще и овсянку ему варить станет…

— Я сделаю так, как ты захочешь, — произнесла она помертвевшими губами. — Это все?

Последний ее вопрос немного подпортил общую картину его превосходства. Но он не стал заострять на этом внимания. По-хозяйски, ощутимо, шлепнул ее ниже поясницы и ушел, громко хлопнув дверью.

Верочка подошла к окну в кухне и пустыми глазами наблюдала за тем, как ее бывший выходит из подъезда, как садится в машину, выезжает со двора. Потом убрала со стола его пустую тарелку. Смахнула крошки в ладонь и швырнула их в раковину. Для чего-то поставила чайник на огонь, будто хотела чаю. Она сейчас вообще ничего не хотела и не чувствовала. А потом присела к столу.

Итак, он лишил ее последнего пристанища — ее относительной свободы. Если еще сегодня утром она считала, что может когда-нибудь, не сейчас, нет, а когда-нибудь попытаться строить для них с Данилой новую жизнь, то после визита Геры все изменилось. Он пришел, и захлопнул окно в ту жизнь, и накрепко заколотил его огромными гвоздями. И сделал это без особых усилий. А она попалась… Попалась, как глупая зайчиха в примитивную ловушку.

Что же делать?!

— Что мне делать? — прошептала Вера и обвела глазами кухню.

Кухня была просторной и дорогой. Всякой бытовой техники в ней было напихано тысяч на двадцать с лишним. Добротный ремонт, красивые окна с невесомыми портьерами, шикарная мебель. Во всей квартире все так же — дорого и стильно. Она может лишиться этого в одночасье. А так ли уж ее это волнует? Черта с два. Она может уснуть, уложив голову на дорожную котомку…

Почему она подумала о дорожной котомке? Уж не потому ли… Да! Именно! Она подумала о дороге. Ей нужно уехать. Нет, неправильно. Им нужно уехать. Им двоим: ей и Данилке. Продать квартиру и скрыться от Гериного всевидящего ока. И сделать это нужно как можно быстрее. Дождаться, пока Гера увезет Данилу в Ниццу, и в это время продать квартиру. Квартира в центре города с хорошим ремонтом может стоить целое состояние. Вырученных денег хватит на то, чтобы безбедно жить в маленьком городке несколько лет. Останется еще и на скромное жилье…

Вопрос, понравится ли данная мысль сыну, ее как-то в тот момент обошел. Он должен понять, обязательно должен, но когда-нибудь потом, когда повзрослеет. Не могла же она сейчас рассказать ему о том, что извращенный ум его папаши определил ее в наложницы. Нет, конечно.

Ей нужно продать квартиру, и продать как можно быстрее. Только сделать это следует очень осторожно, не потревожив высших деловых сфер, куда был вхож ее драгоценный супруг. Там она мгновенно засветится. Ее выдадут тут же, без промедления. Нет, нужна скромная риелторская контора, куда птицам такого высокого полета, как ее супруг, вход заказан. А она вот не побрезгует. Она обратится именно туда. Завтра же купит газету объявлений, найдет там подходящий вариант и начнет потихоньку действовать.

«Решено. — Верочка даже нашла в себе силы улыбнуться. — Пусть будет так».

Она приняла решение: оно ее устраивало, и оно ее освобождало.

Глава 6

Назаров невидящими глазами смотрел на окно собственной кухни и без аппетита поглощал ужин. Состоял он, как обычно, из макарон с сосисками, пакета молока и батона. Ленивыми движениями Сан Саныч накручивал на вилку длинную вермишель, макал ее в кетчуп и отправлял в рот. Потом откусывал от сосиски и запивал все эти яства молоком. Вкуса он почти не чувствовал, продолжая таращиться на голый проем кухонного окна. Шторы снял еще два дня назад, решив, что пришла пора отправить их в стирку. Скомкал и сунул в машинку, да так и оставил там. Как-нибудь потом постирает. Ему и без штор недурно.

За окном сгущались сиреневые сумерки, но света он не зажигал. Ему нравилось сидеть в полумраке и слушать звуки своего дома. В углу под подоконником голосом Софии Ротару тихо журчало радио. Из горячего крана подкапывала вода. На лестничной клетке молодежь бренчала гитарой.

Они совсем не боялись нарушать покой граждан, зная, что Назаров не станет их гонять. Он и не гонял. Пить ребята не пили, курением тоже не баловались, а петь пускай поют. Он и сам в их годы дергал за струны и гнусавил что-то из «битлов» плохо поставленным подростковым голосом. Еще неделя-другая тепла, и пацаны уйдут во двор. А сейчас еще скамейки не просохли, и с неба частенько сыплет мелким дождем. Пускай себе поют…

Назаров опустошил тарелку, допил молоко и сунул нетронутый батон в пакет. Встал и, потянувшись, принялся убирать со стола. Мыть тарелку не стал, чтобы не греметь. На площадке Денис пел его любимую песню из «Любэ». Пел почти профессионально, и Назаров заслушался. Талантливый парень этот Денис. При хороших родителях мог бы в конкурсах участвовать, а пока только в разбойном нападении и поучаствовал, за что едва срок не схлопотал. Спас возраст…

У Верочки мальчишка такого же опасного возраста, когда любой шаг мог быть сделан им не в том направлении. Но ему-то с родителям уж точно повезло. Папаша со всех сторон положителен и упакован. О матери и говорить нечего. Отношения у них, правда, оставляют желать лучшего, но в своей любви к сыну они уж точно единодушны, так что переживать нечего. Тогда почему же он переживает?!

Назаров подошел к окну и облокотился о подоконник, который требовал покраски уже два года. Сегодня ему не нужно было идти на дежурство. Он через сутки дежурил по ночам в соседнем детском садике охранником. А по субботам и воскресеньям подрабатывал на автостоянке. Это и был его приработок, который он откладывал. Не для себя, конечно, для нее. Ему-то лично почти ничего не нужно, без нее не нужно. Но разве хватит его денег? Ему же никогда не угнаться за этим удачливым Геральдом Всеволодовичем Хитцем. У того одна машина чего стоит…

На улице зажглись первые фонари, разбавляя жидкую темноту слабым светом. Подъездная дверь распахнулась, и стайка пацанов с гитарой выпорхнула на волю. Прошли, галдя, мимо горстки вечно недовольных старушек. Облюбовали один из столов в дальнем углу двора в окружении проклюнувшихся кустов черемухи и тут же облепили его, пристраивая ноги на скамейках. Молодые мамаши не спешили загонять своих малышей по домам, и те деловито ковыряли слежавшийся за зиму песок крохотными лопатками. От гаражей вдруг потянуло костром и запахло печеной картошкой. Рваные клочья сизого дыма стали заволакивать двор, закрыв от Назарова милую глазу картинку.

Он оттолкнулся от подоконника и начал мыть посуду.

Почему же его так тревожит семейная неустроенность Верочки? Обычная семья, которая распалась. Перефразировав классика, можно сказать, что каждая разведенная семья сейчас похожа на другую. Бьющаяся о суровый быт, как рыба об лед, мамаша и навещающий их по выходным папаша. Верочкина семья в эту схему вполне укладывалась, за исключением того, что мало в чем нуждалась. Отец, судя по всему, на отпрыска не скупился. Верочку, видимо, тоже не обижал. Или обижал? Почему она так напряглась, заметив его машину в своем дворе? Тут же взяла его — Назарова — под руку, заулыбалась. Пыталась заставить своего бывшего мужа ревновать? Это глупо, если учесть, что тот уже женат. Назаров видел его с молодой девицей из этих современных, у которых все мозги за пазухой.

Почему тогда занервничала Верочка? Неужели до сих пор продолжает любить своего неверного бывшего супруга?..

Сан Саныч выключил воду, вытер руки о полотенце и решительно двинул в комнату. Надо переодеться и пойти отдать ей эти проклятые пятьдесят рублей, которых не нашлось в его кармане у магазинной кассы.

Он влез в джинсы, в которых обычно ходил на дополнительные дежурства. Натянул через голову рубашку, которую редко расстегивал, стягивая просто так. Накинул кожаную куртку и, не забыв про деньги, вышел из квартиры.

— Здрассте, Сан Саныч, — нестройным хором поприветствовали его пацаны, снова перебравшиеся в подъезд. — Уходите? А там дождь пошел.

— Не размокну, — пробурчал он нелюбезно, чтобы они не очень-то расслаблялись на предмет вседозволенности. — Зинаида Ивановна не ругалась?

— Нет… Да нет… — не очень уверенно ответили ребята.

Зинаида Ивановна была одной из тех старушек, которым всегда было что-нибудь да не так. К ее жалобам Назаров относился с терпимой снисходительностью. То есть согласно кивал, обещал разобраться и забывал через пару минут. Ей мешало все подряд, от урчания в канализационных трубах до дворовых кошек и солнечных лучей, бьющих ей прямо в окно. Гитару она терпела и иногда слушала, приоткрыв дверь и оставив ее на цепочке.

— Пущай поют, — толерантно кивнула она, когда Назаров попытался выяснить причину ее дурного настроения. — Лишь бы не наркоманили, лихоманы!

Лихоманы вели себя тихо, всерьез подумывая открыть в подвале свой собственный музыкальный клуб. Но городские власти их идею не поддержали, требуя представить старшего наставника. Такового пока не нашлось…

На улице и в самом деле раздождилось. Свет фонарей тускло пробивался сквозь плотную дождевую завесу. Полуденное тепло от нагретого солнцем асфальта мгновенно испарилось, уступив место прохладной влажной свежести.

Надо было взять зонт, посетовал на свою непредусмотрительность Назаров и поднял воротник куртки повыше. Он быстро миновал двор и вышел на улицу Зайцева.

Машин на проезжей части было немного. Разбрызгивая лужи, они лениво ворочали дворниками по ветровым стеклам. Редкие прохожие прятались под зонтами и, сторонясь обочин, жались к стенам домов. Почти все магазины уже закрылись и теперь расцвечивали мокрый асфальт судорожными всполохами ярких вывесок. Оставалась открытой лишь дежурная аптека на углу да тот злополучный супермаркет, в котором ему пришлось сегодня натерпеться стыда. Его громадина высилась за три квартала от дома Назарова и хорошо просматривалась даже с того места, где он сейчас стоял.

Надо будет зайти и купить Верочке чего-нибудь, вдруг запоздало подумалось ему. Может, цветы…

Да, цветы будут как раз кстати. Не бутылку же с вином нести, в самом деле. Она же не такая…

Он вошел в ярко освещенный магазин и заспешил в самый дальний угол, где гнездился цветочный отдел.

— Чего хотели? — Приветливо улыбающаяся девушка тут же подскочила к Назарову и стала умело перебирать цветочные стебли. — Букетик? Невесте, жене или… любовнице.

На последнем слове голос ее интимно дрогнул.

— Просто женщине, — улыбнулся Назаров, заряжаясь ее игривостью. — Очень хорошей женщине.

— Ага! А как зовут нашу женщину? Поймите меня правильно, — она сложила пальцы с идеальным маникюром щепотью. — От имени может зависеть ваш выбор. Есть имена, которые просто заряжает женщину быть страстной. Такой уж точно не преподнесешь незабудки. А есть очень трогательные и нежные…

— Она именно такая, — перебил девушку Назаров. — Очень нежная и очень трогательная.

Они долго выбирали, споря и соглашаясь, и в конце концов остановили свой выбор на одной кремовой розе.

— Никаких упаковок, — отвергла девушка идею Назарова оплести цветок блестящей слюдой. — Просто, изысканно и непретенциозно. Это то, что нужно вашей недотроге. Поверьте мне…

Назаров проникся ее уверенностью и спустя десять минут уже звонил в квартиру Верочки Хитц.

Ему долго не открывали, хотя свет горел во всех окнах, он специально посмотрел. Потом кто-то прильнул к дверному глазку, замок щелкнул, и дверь распахнулась.

На пороге квартиры стоял ее сын. В широченных спортивных штанах, растянутой до колен футболке, с растрепанными волосами и… заплаканными глазами.

— Привет, — проговорил Назаров, а сердце от чего-то заныло. Неужели что-то случилось за то время, пока он отсиживался дома. Неужели кто-то обидел их… — Мама дома?

— Ма-аам! — закричал Хитц-младший и понимающе хмыкнул, узрев в руках Назарова цветок. — Тут к тебе!

— Кто? — откликнулась Верочка слабым голосом из глубин квартиры.

— А это… наш участковый. — Данила снова уставился на цветок, дался он ему, и добавил с хитрецой: — Он в штатском, между прочим, и с цветами.

В штатском Назарова видели не многие. Он почти не вылезал из формы, обследуя район на предмет благоприятности обстановки. Дождь или снег, жара или стужа, он патрулировал свой участок с невероятной прилежностью, потому и знал его почти каждый живший здесь в лицо. Даже вон Даниле успел примелькаться, раз тот узнал его.

Мальчишка убежал, оставив дверь открытой и так и не успев пригласить его войти. Повинуясь непонятному порыву, Назаров осторожно толкнул дверь и переступил через порог. Прошел, остановился посреди просторной прихожей, огляделся и тут же поскучнел. От каждой стены и предмета мебели, будь то выключатель либо подставка под телефон, веяло большими деньгами. Он вновь сам себе показался смешным и неуклюжим, в идиотских потугах стремящимся заработать денег на то, чтобы обеспечить Верочку и ее сына. Куда ему до ее бывшего!..

— Добрый вечер. — Верочка появилась на пороге гостиной как раз в тот момент, когда Назаров подавил в себе десятый, наверное, по счету горестный вздох. — Александр Александрович, что-то случилось?

Он поднял на нее глаза, и язык его тут же прилип к небу. Она стояла, ухватившись обеими руками за притолоку, и очень внимательно и требовательно смотрела прямо на него.

На ней была такая же, как у сына, растянутая почти до колен футболка с улыбающейся рожицей и старенькие спортивные штаны. Волосы высоко зачесаны и стиснуты мохнатой красной резинкой. Она была босиком и трогательно поджимала теперь пальцы с крохотными розовыми ноготками. То ли нервничала, то ли привычка у нее такая. А вот глаза… Глаза у нее тоже были заплаканы.

Что-то он все же успел пропустить.

— Можно я пройду? — вдруг обнаглел Назаров и, вновь не дожидаясь приглашения, принялся разуваться. Снял ботинки, аккуратно поставил их вдоль плинтуса и только тогда протянул ей розу: — Это вам, Вера Ивановна. И еще вот…

Он выудил из кармана злополучный полтинник и вложил его в ее руку.

— Спасибо огромное, что выручили. Чаем напоите? — это уже была сверхнаглость, конечно, но когда-то еще ему представится возможность побывать у них.

— А, что? Чаю? — Она неуверенно заморгала, растерянно теребя в руках колючий стебель. — Чаю? Да, да, проходите на кухню, пожалуйста. Я сейчас… Мы вообще-то уже спать собирались.

Еще вчера подобная фраза его добила бы окончательно, но сегодня… Сегодня Назарову вдруг стало безразличным ее неудовольствие. Давно списанная в запас, его напористость вдруг обнаружила свою непотопляемость и заявила о себе в полный голос.

Он же был таким когда-то, черт возьми! Десять лет назад как раз и был таким. Уверенным в себе, остроумным и настырным. Недаром же его уважали подчиненные в отделе и побаивались нарушители, называя не каким-нибудь ментом там либо мусором, а Назарычем звали. Может, хватит казниться-то? Пора, наверное, уже похоронить за давностью лет все свои душевные ломки…

Он вошел в ее кухню, уже не удивляясь окружающей роскоши. Сел в угол у окна, как раз напротив входа, и, посмотрев на хозяйку долго и внимательно, произнес:

— А вы плакали, Вера Ивановна. Что-то случилось?

— Что? — Крышка чайника вырвалась из ее рук и с глухим пластмассовым стуком упала в раковину. — С чего вы взяли?

— И вы плакали, и сын ваш. Я заметил, потому и…

Назаров, как зачарованный, смотрел на ее изящную шею и трогательную косточку ниже затылка. Выбившиеся из хвоста пряди волос мягко колыхались в такт движениям Верочки. Красивые руки мелькали над столом, нарезая лимон и распаковывая печенье из большого шуршащего кулька. Вот она повернулась к нему, о чем-то спросила и вымученно улыбнулась.

— Что? — переспросил Сан Саныч охрипшим от волнения голосом — он мог смотреть на нее вечно, совсем не замечая времени.

— Вы мармелад любите? — повторила она и слегка вскинула подбородок, улыбнувшись уже более раскованно. — Наверняка, любите. Не нужно было спрашивать. Чего это я?

И вот тут… И тут он заметил синяк на ее шее. Вырез футболки, отороченный ярким голубым кантом, проходил как раз вровень с ним, и когда она просто стояла, не дергая шеей, то его не было вовсе заметно. Но стоило ей чуть поднять голову кверху, как лиловый кровоподтек предательски выполз наружу.

Геральд?! Этот гребаный Геральд Хитц, о котором он, Назаров, знал, кажется, все, вплоть до того, какое дерьмо тот жрет на завтрак… Эта скотина позволила себе!..

Перед глазами у Назарова тут же заплясали предательские черные мушки, а рот наполнился горечью.

Такое бывало и прежде. Когда он психовал, когда сильно боялся или просто ждал чего-то страшного. Сейчас не было ни первого, ни второго, ни третьего. Сейчас Назарову стало худо оттого, что он ничего не мог изменить в этой дерьмовой ситуации. Худо от жалости к ней и еще оттого, что он ничего не мог поделать. Он запросто мог действовать по заявлению, которое собственноручно зарегистрировал бы и подшил в свою красную папку с замурзанными тесемками. Он мог бы запросто действовать и без заявления, попроси она его об этом. Но разве она попросит?! Она вот стоит, опершись о мойку, и даже чаепитие разделить с ним не желает. Разве захочет она разделить с ним свою печаль?..

— Вера, — проговорил он глухо, прокашлялся и попросил: — Можно я буду вас так называть?

— Пожалуйста, — осторожно разрешила она.

— Вера… — снова проговорил Назаров, казавшийся себе грубым и неотесанным в общении с ней — такой тонкой и незащищенной. — Вы… Присядьте, пожалуйста. Я не могу, когда вы стоите. Неприлично как-то.

Она послушно присела к столу, сомкнув тонкие пальцы на коленках.

— Вера… — повторил он в который раз и вдруг улыбнулся ей. — Как пацан, ей-богу! Так волнуюсь рядом с вами. Будто мне пятнадцать, а вы та самая девочка, которая позволила нести мне свой портфель.

— Была такая? — Вера насмешливо хмыкнула, слегка приподняв брови. В ее представлении Назаров уже родился с погонами хмурого участкового, радеющего за всех на свете подростков, а также их родителей.

— Не было, — признался нехотя Сан Саныч. — Как-то это было не… в жилу, понимаете? Я, весь такой крутой из себя, и портфель понесу какой-то девчонке! Вот снежком залепить промеж лопаток, это всегда пожалуйста. Или портвейн на ее глазах из горла выпить, тоже круто…

— А… А как вы учились в школе?

Она очень внимательно смотрела на Назарова и понимала, что совсем ничего не знает об этом неулыбчивом человеке, которого старательно сторонилась. А он совсем даже и ничего, участковый их. И джинсы сидят на нем очень ладно, и рубашка в мелкую серую клетку удивительно идет к его глазам. И улыбка у него очень открытая и приятная. А руки очень сильные. Зачем-то розу подарил, чудак… На чай напросился…

— В школе? — Вопросу он не удивился, сразу поняв, что она имеет в виду. — Школу я закончил с золотой медалью, уважаемая Вера Ивановна. И институт закончил весьма, весьма успешно. Юрфак, между прочим… И работа у меня была не такая, как сейчас…

— Да?! А что же сейчас?! — Вера только изумленно моргала.

Ну, не укладывался в рамки ее представлений о блестящих медалистах и выпускниках престижного факультета их мешковатый участковый с серыми задумчивыми глазами. Кто угодно, но только не медалист и не выпускник юрфака. Оттуда, по ее мнению, выходили бравые парни с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Пускай руки и голова у Назарова вроде бы соответствовали, но вот, что касалось горячего сердца — это явно не про него. Сан Саныч был весь какой-то… Какой-то потухший, что ли. Потухший взгляд, замирающий голос, неуверенная, почти погашенная улыбка…

— Знаете, это как в том анекдоте. — он все же пододвинул к себе чашку с чаем, она-то думала, что так и не осмелится. — Я весь белый и пушистый, а сейчас просто болен.

— Да? И чем же? — незаметно для самой себя она взяла с вазочки печенье и принялась крошить его на мелкие кубики, поочередно отправляя их в рот.

— Это давняя история, — нехотя обронил Назаров, отхлебнул из чашки и тут же одобрительно пробормотал: — Чай очень вкусный, сладкий и крепкий. Не понимаю, знаете ли, все эти новые модные веяния. Пресный чай, пресный черный кофе… Выпендреж все это, по-моему.

— Может быть. — Верочка украдкой улыбнулась, за такой лексикон она делала школьникам замечания, а иногда и оценки снижала. — Так что там за история, заставившая вас оставить любимую работу.

— Это не я оставил работу, а она меня. И работа, и любимая женщина, и друзья… Все, что было мне дорого, я потерял за одну ночь. Чудовищно! — Глаза у Назарова вдруг снова погасли, будто их присыпали пеплом из того потухшего вулкана, коим он ей сейчас представлялся. — Я был оперативником. Убойный отдел, как модно сейчас говорить. Раскрываемость у меня была, дай бог каждому. Я не вру, это вам любой скажет. А потом случилась та ночь… И все… Я оказался без вины виноватым…

Если честно, Верочка не любила ноющих мужиков. Эдаких непризнанных гениев, выдворенных из рая за неправедность. Была, по ее мнению, в них какая-то червоточина. Либо силы воли им не хватало, либо подлости было через край. Но Назаров почему-то не был похож на нытика. Он больше походил на раненого хромого зверя, и ей вдруг сделалось жаль его.

— Вы не пытались бороться? — поинтересовалась она, когда он вкратце поведал ей историю десятилетней давности.

— Знаете, нет. Только сейчас понимаю, что нет. А зря! Вынашивал все вот здесь, — он стукнул себя согнутым пальцем по левой стороне груди. — Думал, пройдет какое-то время, и все поймут. Разберутся и поймут… Но никто не стал ни с чем разбираться. Одно дело наслаивалось на другое, и мое было просто-напросто похоронено под ворохом других. Я остался один на один со своей бедой и с неисчерпаемым чувством вины за все. Нельзя было так поступать! Только сейчас я это понимаю. Нельзя! Я к чему все это говорю, Вера…

Он пытливо, совсем как слуга закона, посмотрел на нее.

— Если вдруг вам что-то или кто-то будет угрожать, не пытайтесь хоронить это в душе. Упаси вас бог остаться один на один со своей бедой. Это ничего не решит. Поверьте мне, я знаю, что говорю, потому что прошел долгие десять лет к такому прозрению. И еще… Пообещайте, что расскажете мне об этом.

— О чем? — Верочка судорожно проглотила очередной кубик печенья и рассеянно потянулась к его кружке с чаем. Сделала пару глотков, поставила кружку на стол и нервно дернула плечами. — Вы напрасно драматизируете. У меня все хорошо.

— Но вы плакали! — возразил ей Назаров, не поверив ни одному ее слову.

— И что с того? Знаете, сколько слез я пролила за последние два года… Ну, думаю, вам пора. Большое спасибо за розу.

Назаров уходил нехотя. Она видела это, но останавливать и уж тем более вести с ним душещипательные беседы не собиралась. Она изучала когда-то психологию, потом несколько лет применяла ее на практике, так что игры в откровенность с последующим ответным откровением были не для нее. Может, и есть в его жизни какие-то проблемы, но ее они совершенно не касаются. И помощи ей ничьей не нужно. Она сама как-нибудь. Как это сказал кто-то: знает один — не знает никто, знают двое — знает свинья. Мудрое изречение…

Верочка убрала следы чаепития. Дождалась, пока взбунтовавшийся на предмет поездки в Ниццу Данила уляжется спать. И лишь тогда потянулась к телефону.

После того, как Вера сегодня со всех сторон обдумала свое бегство, она не выдержала и сбегала все же в соседний киоск за газетами. Потом долго листала их и выбирала наиболее подходящие. Сделала несколько звонков, но всякий раз разочарованно опускала трубку. Никто не брался устроить ей выгодную сделку в такие короткие сроки. Никто! Она уже почти отчаялась, когда наткнулась на одну еще крохотную заметочку об открывшейся полгода назад конторе. Мелким черным шрифтом в ней обещалось решить в трехдневный срок все проблемы по продаже недвижимости. И обращаться к ним можно круглосуточно. Номера мобильных прилагались там же. Верочка собралась было уже звонить, как вернулся от друзей Данила. Потом ни с того ни с сего нагрянул Назаров. Его подношение в виде цветка и последующее затем пространное выступление Верочка поняла как искреннее желание разделить с ней горести и невзгоды всей оставшейся жизни. Она, мягко говоря, развернула Назарова с его непомерным чувством долга лицом к двери. Был еще Лешка Баловнев, который так же порывался помочь ей. Но предсказанные им неприятности не имели ничего общего с теми, что произошли. Потому его намеки и руку помощи Верочка также отвергла, слишком уж много радеющих за ее благополучие. Она сама как-нибудь и в трехдневный срок…

Верочка уселась на широкой супружеской кровати. Поставила себе на коленки телефонный аппарат и уже через мгновение с облегчением проговорила в ответившую ей милым женским щебетом трубку:

— Алло. Я по объявлению. Я хотела бы продать свою квартиру, но сделать это нужно в кратчайшие сроки. — Вера перевела сбившееся от волнения дыхание и закончила: — И еще… Разглашению наша сделка не должна подлежать.

— Это вы к чему? — сразу насторожилась девушка.

— Это я к тому, что вся сделка не должна коснуться третьих лиц. Вам знакомо понятие конфиденциальности? Так вот, я об этом…

Девица рассыпалась в заверениях. Они назначили встречу на послезавтра, ровно на двенадцать часов дня, и затем простились.

Глава 7

— Алло! — Молоденькая девушка сморщила хорошенький носик и почесала коготком висок. — Михалыч, ты? Да, да, это я, Света. Инга Витальевна еще на месте?

Михалыч буркнул что-то утвердительное. Громыхнул трубкой, укладывая ее на рабочий стол, и скрылся за тяжелой дубовой дверью кабинета хозяйки их конторы. Было слышно, как он громко стукнул дверью о притолоку.

Представив себе, что Михалыч все время своего дежурства просиживал в ее кресле, тыкал своими пальцами с вечно грязными ногтями по ее клавиатуре и, еще не дай бог, пил чай из ее чашки, Света брезгливо поморщилась.

Она его не то чтобы ненавидела, нет. По ее понятиям, это мерзкое существо, выполняющее самую грязную работу в их конторе, недостойно даже ее ненависти. Светочка его глубоко презирала и смертельно боялась. Боялась даже больше начальницы — Инги Витальевны, а у той взгляд порой бывал таким, что вода была способна замерзнуть в лужах. Но к ее сознанию можно достучаться. Дама была высокообразованной и с интеллектом. А вот что касалось Михалыча…

Однажды ей довелось наблюдать его в деле. Эффект был сродни ядерному взрыву. Ее потом неделю колбасило и выворачивало наружу. Пришлось даже взять больничный и отлеживаться с грелкой на диване. Ее отпустили вроде бы без проблем, посочувствовали и даже поболеть позволили, но всего лишь два дня… На третий к ней заявился Михалыч.

Вспомнив о его визите, Света непроизвольно всхлипнула. Это был самый кошмарный день, преподнесенный ей судьбою. Ничего более ужасного в ее нелегкой жизни еще не случалось.

Он открыл дверь своим ключом, который непонятно как у него оказался, и навис над ней, над спящей, огромной, шумно сопящей массой. Света открыла глаза и только хотела было заорать, как на рот ей легла заскорузлая ладонь, пропахшая соляркой и бензином.

— Спишь, стерва, — промямлил он тогда, не убирая руки с ее рта и сдергивая одеяло. — Заболела, стало быть?

Она отчаянно затрясла головой, что, мол, да, заболела.

— Понятно… — промямлил Михалыч, выдернул грелку из ее рук и отшвырнул далеко в угол. — А я вот тебя полечить пришел, чтобы в хроническую форму твое заболевание не перешло. Инга тебе рецепт прописала, а я сейчас его обналичу. Ну-ка, показывай, где болит?

И он начал рвать на ней пижаму. Своими грубыми жесткими пальцами он хватал ее нежную кожу, уход за которой обходился ей ежемесячно в кругленькую сумму. Мял, тискал, щипал… и все время приговаривал:

— Ты, вертихвостка, знала, куда шла работать. Ты думала, что такие бабки получишь только за то, что задом будешь по приемной крутить. Не-ее, дорогуша. Мы все повязаны. Все… И ты, и я, и Инга… Потому и живешь ты безбедно. И на машине крутой катаешься, и квартирку отдельную имеешь. Так ведь?! А она болеть удумала! А может быть, соскочить решила, Светик? Может, уже и ментам настучала?! Так ты признайся, я пойму.

Признаваться ей было абсолютно не в чем. Ей и в голову не приходило бежать в милицию. Светочка не была дурой и прекрасно знала, какой конкретно срок грозит ей за соучастие в их успешном предприятии. Но об этом знала только она. А убедить-то нужно было Михалыча. А он все никак не хотел понимать… Чего только он с ней не делал, каким унижениям только не подвергал. К концу дня, а пробыл он у нее с полудня до одиннадцати вечера, Света уже не могла даже плакать, а лишь тихонько подвывала и икала от испуга и отвращения к самой себе. Скажи ей еще хоть год назад, что она будет выполнять все самые изощренные требования извращенца Михалыча, молить его о пощаде и снова делать то, что он приказывал, ее бы точно вывернуло наизнанку. Но в тот день…

— Встань на колени, — приказывал он с мерзкой ухмылкой. — Руки за голову! Теперь лежать… Поползла… Быстрее, еще быстрее…

Потом, окончательно устав и пресытившись, он заставил ее готовить ему ужин. Света металась по кухне абсолютно голая, жарила ему мясо, чистила картошку, варила кофе. Зачем этому монстру кофе, она не понимала. Он же с одинаковым удовольствием мог пить воду из лужи, денатурат или теплое газированное пойло, продающееся на заправках.

Когда Михалыч наелся, он снова начал ее воспитывать.

Он больше не насиловал ее, нет. Он просто поставил ее на колени, ухватил за волосы и, больно шлепая по щекам, наставлял:

— Ты будешь умницей. Ты будешь послушной умницей. Ты забудешь, что такое болезни и скорбь. Ты будешь весела и приветлива. И даже со мной. Завтра ты должна быть на службе и улыбаться всем нашим клиентам. Упаси тебя господь пустить слезу или нахмуриться…

Светочка урок усвоила намертво. Но самое главное, что ей удалось уяснить, так это то, что назад пути у нее нет и быть не может. Во всяком случае, пока живы эти двое: Михалыч и Инга. Все остальные не были счет. Все остальные были не посвящены. И ей оставалось терпеть и ждать. Либо эти двое окончательно пресытятся и прикроют свой бизнес, либо они со временем… передохнут.

— Говори! — властно приказала Инга, даже на расстоянии заставив Свету поежиться. — Что-то важное, раз ты звонишь так поздно?

— Мне позвонила клиентка. Перспективная… — делая ударение на последнем слове, обронила Светочка со значением.

Под перспективными подразумевались как раз те самые, которых дорабатывал Михалыч.

— Возраст? — спросила Инга, мгновенно все поняв.

— Знаешь, по-моему, молодая. По голосу точно не определишь, но не больше тридцати, — задумчиво проговорила Света, тут же спохватилась и зачастила: — Квартира в самом центре, большая, с евроремонтом. Две лоджии, потолки три метра.

— Это который же дом?.. Уж не тот ли, что стоит торцом к улице Зайцева… — Инга на минуту задумалась. — Наверное, тот самый. Хороший домик, Светик. Если действительно это тот дом, о котором я думаю, то мы возьмем за квартиру хорошие деньги. Мне тут на днях звонили несколько раз, искали как раз такой вариант. И деньги обещали наличными и сразу, никаких кредитов… А что же дама? Что там у нее?

— Трудно сказать. — Света пожала плечами, будто Инга могла ее видеть. — Говорила о срочности и конфиденциальности. Она, судя по голосу, сильно нервничала. Что там с ней на самом деле, пойди разберись.

— Разберемся, — пообещала Инга хорошо поставленным голосом и утробно хохотнула. — Когда назначена встреча?

— На послезавтра. На полдень. Ей не хотелось, чтобы ее видели, вот я и назначила это время.

— Отлично! Молодец, Светик! Отработаем этот заказ, и можешь смело отправляться в отпуск. Слетаешь куда-нибудь. Ты ведь хотела на Канары?

— Ну да, вроде хотела. — Света жалко улыбнулась в трубку.

Спина у нее мгновенно взмокла, предложения подобного рода от начальницы исходили редко, точнее — никогда не исходили. Поболеть когда-то не позволили, а тут ей предлагают отдых в очень дальнем зарубежье. С чего бы?!

Это могло означать одно из двух: либо дела в конторе и в самом деле идут весьма успешно и ей теперь доверяют на все сто, либо… Либо ее хотят списать, как отработанный материал.

Она простилась с Ингой. Аккуратно пристроила трубку на аппарат (мобильный ей был выдан только для клиентов) и тут же заметалась по комнате. Непонятная тоска прочно прилепила язык к небу и свела желудок болезненными судорогами.

«Доигралась?! Допрыгалась?! Думала, что все твои делишки будут продолжаться бесконечно?!»

Все, ее точно списывают! Ей выдадут отпускные, одарят щедрыми премиальными и потом… Ей вряд ли так повезет, как тем убогим одиноким старушкам. Ее не усыпят снотворным перед тем, как вывезти на заброшенный хутор и закопать там в развалинах. Ее Михалыч уж точно закопает живьем. Свяжет, сунет в рот кляп и будет медленно засыпать землей, приговаривая при этом что-нибудь отвратительное. А то еще, чего доброго, поселит в одном из подвалов, которыми этот хутор славится похлеще одесских катакомб. Прикует железом к осклизлой холодной стене и станет истязать день за днем, как в тот неповторимо страшный день…

Света остановилась у дивана, любовно погладила нежную шелковистость обивки из тонкой кожи. Колени ее подломились сами собой, она упала на диван ничком и глухо зарыдала.

Конец! Всему конец… Самое страшное было в том, что выхода из тупика не виделось никакого. В конторе, судя по всему, ее приговорили. В милиции приговорят однозначно. Правда, оставалась весьма призрачная надежда на содействие следствию и все такое, но она была столь призрачна, что легко проигрывала в сравнении со всем остальным грядущим ужасом.

И вот когда отчаяние уже готово было накрыть ее с головой, подобно океаническому цунами, она вспомнила!

Света вскочила с дивана и метнулась к высокому стеклянному шкафу. Где-то там, среди бумаг, притаилась крохотная бумажка с номером мобильного того приставучего мужика, что клеился к ней неделю назад в баре.

Он был изрядно навеселе и смотрел на всех, словно филин, прикрыв один глаз. Но и одного ему оказалось достаточно, чтобы выцепить пьяным сознанием из полутора десятка посетителей высокую, стройную Светлану. Она бродила тем вечером по улицам просто так. И просто так зашла в тот бар. Пристроилась у стойки и заказала коктейль. Потом взяла зачем-то кофе, следом мороженое. Потом ей захотелось покурить, и она купила пару сигарет. И вот в тот момент, когда она взяла одну из них тонкими ухоженными пальчиками, под самым носом у нее щелкнула зажигалка, и узкое лезвие пламени опалило ей ресницы.

— Эй, чего это вы?! — Света испуганно отшатнулась, после Михалыча она сторонилась инициативных мужчин.

— Пардон, — крякнул неожиданный кавалер и взобрался на соседний табурет. — Прикурили или повторить?

— Нет, спасибо, — Света с наслаждением затянулась и скосила на соседа глаза.

Он рассматривал ее без стеснения, вполне откровенно заглядывая за низкий вырез кофты и елозя глазами по ее ногам.

— А почему вам грустно, милое дитя? — вдруг спросил он совершенно трезвым голосом, хотя внешний вид свидетельствовал как раз об обратном.

— А какое вам-то до моей печали дело? — огрызнулась Света, почувствовав комок горечи в горле.

— А такое, милое дитя, что я в силах утолить твои печали, — произнес он глумливо и положил-таки пухлую ладонь ей на колено. — Расскажи папочке, малышка, что за беда у тебя приключилась, и я помогу.

— Да ну! — насмешливо протянула Света, мысленно сопоставляя физические возможности Михалыча и этого рыхлого слизняка.

— Не нужно так щетиниться, малышка, — безошибочно угадал ее состояние мужчина и сдвинул руку ей на бедро. — Ты одна. Тебе плохо. И рядом нет никого, кому бы ты могла довериться. А я как раз такой человек. Доверься мне, милое дитя, и папочка все уладит. Папочка у нас знаешь кто?

И тут он склонился к ней. Припечатал свои влажные толстые губы к ее уху и пьяно прошептал пару слов.

Светлану передернуло. Вот только этого ей до полного счастья как раз и не хватало. Всех прелестей жизни навалом, осталось лишь это испробовать.

Она в три затяжки докурила сигарету, ткнула окурком в пепельницу. Кивнула бармену и сползла с табурета.

— Бывай, защитник, — пробормотала она напоследок навязчивому кавалеру, отцепляя от своей юбки его жаркую потную ладонь.

И пошла к выходу из бара, не оглядываясь.

Мужик нагнал ее уже на улице. Обхватил за плечи и увлек в подворотню. Света даже опомниться не успела, настолько мастерским был его прием. В подворотне он прижал ее к шероховатой стене пятиэтажки, стиснул в руках и снова зашептал ей сдавленным от возбуждения голосом:

— Ты меня еще не знаешь, девочка! Совсем не знаешь! А я много чего могу.

— Чего же? — Света и не думала сопротивляться, безучастно наблюдая за тем, как мужик шарит потными ручищами по ее телу. — Трахнуть меня прямо в подворотне? Много ума нужно на такой подвиг, ничего не скажешь! Ты бы другое мне чего показал…

— Что хочешь, говори! — потребовал он, дико вращая пьяными глазищами и сноровисто стягивая с нее кофточку. — Ух, ты, хорошенькая какая… Сладенькая… Щ-щас я тебя…

Он ничего не успел. Подъехал джип с синей мигалкой. Оттуда высыпало по меньшей мере четверо, они скрылись за дверями бара. Через пару минут вышли назад и тут же начали пьяными голосами звать своего коллегу по имени.

— Тебя зовут, — насмешливо обронила Света, поправляя на себе кофту и поддергивая колготки. — Соскучились братья по оружию. Ступай, ступай, защитничек.

Кавалер с досады грязно выругался и тут же сунул ей в руку клочок бумаги с написанным на ней номером телефона.

— Если клюнет петух в одно место, позвони, — брякнул он напоследок и нетвердой походкой пошел к сотоварищам.

Света вернулась домой. Стянула с себя одежду и с непередаваемой брезгливостью посовала все барахло в стиральную машинку. Кажется, Михалыч здорово постарался, убив в ней все ее гетеросексуальное начало. Она не знала, как обстоят дела с женщинами, но что от мужчин ее теперь воротит, тут сомневаться не приходилось.

Наутро она про этого мужика напрочь позабыла, потому что пришлось разрабатывать очередного перспективного клиента.

Сегодня пришлось вспомнить…

Мобильный ухажера целых три часа был вне зоны действия сети. Потом гудки пошли нормальные, но никто не брал трубку. Наконец, когда время уже близилось к полуночи, в ухо ей знакомо выдохнули:

— Алло! Кто на линии?

— Здрассте, — Света ненадолго растерялась, соображая, помнит ли он о ней или нет. Потом, собравшись с духом, спросила: — Это кто? Тот самый защитник, что готов за меня в огонь и в воду?

Повисла пауза, в течение которой его мобильник наверняка неистово накручивал центы. Потом раздалась какая-то возня, ворчание, и ее непрошеный кавалер догадливо хмыкнул:

— Ну что, дитя мое, приспичило? Стало быть, клюнул петушок-то?

— Клюнул. Еще как клюнул. — Она подавила судорожный вздох и попросила: — Ты не мог бы сейчас приехать?

— А где ты?

Света быстро назвала свой адрес и замерла в ожидании его решения.

— Ладно. Минут через двадцать приеду. Только в магазин заскочу, прихвачу чего-нибудь.

— Ничего не нужно, — поспешила сказать она и, впервые называя его по имени, проговорила: — У меня все необходимое есть, Степа. Приезжай…

Глава 8

Наутро Назаров проспал на работу. Такого конфуза за долголетнюю службу в доблестных органах правопорядка с ним еще ни разу не приключалось. Он даже с температурой и в соплях с девяти ноль-ноль утра бывал в своем кабинете. А сегодня…

Сегодня ему приснилась Верочка. Страшно так приснилась, нереально. Будто стоит она в глубокой яме, протягивает к нему руки и умоляет ее вытащить. А он суетливо мечется вокруг и все пытается найти какую-нибудь длинную палку, чтобы помочь ей выбраться. Палки, конечно же, не находилось. Силуэт Верочки становился все менее отчетливым, а голос слабым. Наступил даже такой момент, что Назаров вообще перестал ее видеть, слыша только ее глухие стоны и мольбы. И вот тогда он решился. Просто взял и прыгнул к ней в эту самую яму. Тут же нашел Верочку, дрожащую от страха и холода. Прижал к себе и начал говорить о том, что все теперь будет хорошо. И Верочка доверчиво прильнула к нему и перестала дрожать и всхлипывать. И они почти совсем поверили в то, что все и в самом деле теперь наладится и они вместе очень быстро смогут выбраться из этой глубокой страшной ямы, больше напоминающей могилу, когда на голову им полетели комья земли…

Сан Саныч страшно заорал и проснулся.

Часы на стене показывали восемь утра. Это было уже поздно для него. Даже если исключить десятиминутную утреннюю разминку и пятнадцатиминутный завтрак, он все равно опаздывал. Опаздывал к утреннему разводу, на котором присутствовал, как и все остальные работника их районного отдела.

Он быстро поднялся с дивана. Сунул комком одеяло и подушку в шкаф и помчался в ванную. Наскоро побрился, оставив глубокий порез на кадыке. Причесал влажные после душа волосы, почистил зубы и быстро влез в свою форму. С минуту тискал в руках дерматиновую форменную куртку, разглядывал лопнувший по шву рукав, потом в сердцах зашвырнул ее на антресоли и влез в свою парадную — кожаную.

Он выскочил из дома и почти бегом припустил к автобусной остановке. Ехать было две остановки, которые обычно он преодолевал пешком, но сегодня такой день…

— Привет, Сан Саныч. — поприветствовал его Виталик из дежурной части и осклабился догадливо. — Что, проспал? Не один, наверное, спал-то…

— Меня никто не спрашивал? — Назаров подразумевал лишь начальство и морщился в преддверии нежелательного объяснения.

— Все в порядке. Начальство еще к семи укатило в краевое управление. Никто твоего отсутствия не заметил. Кроме одной миловидной… — Виталик сделал многозначительную паузу и, не выдержав, весело фыркнул: — Старушка. Ждет тебя с восьми часов. То и дело ко мне подходит и спрашивает, появишься ли ты на работе.

Про старушку Назаров совсем забыл.

Севастьянова Зоя Ивановна доставала его второй месяц. Сначала ей нужна была непременная консультация по вопросу продажи квартиры. Как, где и с кем можно иметь дело, чтобы не стать околпаченной. Назарову было неудобно отослать ее куда подальше, и он невнятно советовал ей обратиться в какую-нибудь известную риелторскую контору. Зоя Ивановна у него не появлялась три недели. Потом пришла, швырнула ему на стол гору газетных вырезок и, припечатав всю эту макулатуру смачным плевком, произнесла в их адрес весьма нелестные отзывы. И обдирают они за оформление, и ждать заставляют месяцами, пока на ее квартиру не найдется желающий, а уж о процентных ставках с продажи и говорить нечего. Они, по словам Зои Ивановны, были просто грабительскими.

Назарову осталось лишь пожать плечами и отпустить ее с самыми искренними пожеланиями разрешить свою проблему в возможно короткие сроки.

Зоя Ивановна ушла, но через три дня вернулась и попросила его узнать что-нибудь об одной недавно открывшейся конторе, где господствовала высоченная стерва под именем Инга Витальевна. По словам приятельницы Севастьяновой, сказанным как бы вскользь, эта контора бралась разрешить проблемы с недвижимостью быстро и почти даром.

Так в жизнь Назарова вошли и плотно обосновались там две подруги: Анна Степановна и Зоя Ивановна. Если до сего момента в его душе царствовала лишь одна женщина — Верочка, то теперь он не мог не думать еще и об этих двух старухах. Правда, Анну Степановну ему предстояло полюбить лишь заочно и чуть позже.

Он поначалу не обращал на Зою Ивановну особого внимания. Ну, впала старушка в маразм, с кем не бывает. Ну, надоедает ему, и что с того, это своего рода издержки профессии. Но однажды она вдруг заявила ему:

— Мне кажется, Сашенька, — так она называла его, игнорируя отчество и звание, — что это какие-то аферисты.

— С чего вы так решили? — вяло поинтересовался Назаров, составляя в тот момент отчет.

Рутинная бумажная работа изводила его до желудочных колик, поэтому Севастьянова была в тот момент своего рода отвлекающим фактором. Хотя обычно он не особо провоцировал ее словоохотливость.

— Я не знаю! — возмутилась Зоя Ивановна, в прошлом активная помощница по связям с общественностью при горкоме партии. — Назовите это интуицией!

— А-аа, понятно, — неопределенно ответил Назаров, внося пометки в отчет. — Вашу интуицию, Зоя Ивановна, к делу не пришьешь, так ведь? Вы вон даже заявление не написали.

— Писала! — воскликнула Севастьянова, затеребив сухонькими пальчиками край пуховой куртки. — Кто его у меня взял?! Никто! Сказали, чтобы я шла и не мешала работать. Какой-то мордастый тип все хмыкал и хохмил. Про какой-то весенний вирус, действующий исключительно на стариков, все острил. Сашенька, но нельзя же так!

— Как? — Одна строка в отчете ему не нравилась, но исправить ее он не имел права, поэтому сидел и кусал кончик авторучки, вполуха слушая посетительницу и отвечая ей порой невпопад. — А как можно?

— Нельзя быть таким равнодушным, в конце концов. Вы же не такой, Сашенька! За мою многолетнюю практику я знала многих людей и научилась в них разбираться. Вы — хороший опер.

Назаров фыркнул. Опером он не был, и Севастьяновой об этом известно. Но могла она знать также и о той давней истории, которая низвергла его с того пьедестала. Подумав так, он сразу посуровел и совсем нелюбезно возразил:

— Я не опер, Зоя Ивановна. И вам об этом известно. Так что в помощь вашей интуиции совсем не гожусь. — И он многозначительно посмотрел на часы на запястье, а затем на дверь.

Севастьянова догадливо поднялась со стула для посетителей и сердито засопела. Она двинулась к выходу, но у самой двери притормозила и проговорила обиженно:

— Я их подозреваю в нечистоплотности по отношению к пожилым людям. И я вам докажу, Сашенька, что права!

Севастьянова скрылась тогда за дверью, весьма рассерженная, и очень долго не давала о себе знать. И вот сегодня снова…

Он подошел к двери своего кабинета и огляделся.

Зоя Ивановна сидела в дальнем углу коридора на мягких стульях у самого окна. Она, по всей видимости, задумалась, раз пропустила его. Крохотные ножки, обутые в резиновые старомодные боты с кнопками, она скрестила, подобрав их под стул. Кримпленовое пальто, кокетливый платочек вокруг морщинистой шеи. Она сидела, выпрямив спину, и что-то с напряженным вниманием рассматривала за окном.

— Зоя Ивановна, — позвал Назаров, сжалившись над старой женщиной: ждет-то уже давно. — Вы не ко мне?

Севастьянова встрепенулась и почти бегом припустила к нему. Подойдя поближе, она вцепилась в его рукав и жарко зашептала:

— Я оказалась права, Сашенька! Я оказалась во всем права!

— Проходите, — пригласил ее Сан Саныч, подавив горестный вздох.

День начинался многообещающе…

Он снял куртку, повесил ее на гвоздь за дверью и, пододвинув посетительский стул поближе к своему столу, указал на него Севастьяновой.

Зоя Ивановна села, снова по-птичьи подобрав ножки под стул. Прокашлялась и начала говорить, не дождавшись, пока Назаров усядется.

— Она пропала, Сашенька!

— Кто?

— Аннушка, кто же еще! — возмутилась Зоя Ивановна и негодующе подергала тонкими ниточками бровей. — Анна Степановна! Я же вам про нее рассказывала!

— Как пропала? — Назаров с трудом подавил невольную зевоту.

Начинается! Сейчас ему надлежит выслушать очередную порцию ее интуитивных выкладок, а затем придется подвергнуть всю ее ахинею анализу. Но Севастьянова на этот раз его удивила. Она вдруг щелкнула замком сумочки, называемой в прошлом столетии ридикюлем. Порылась в ней и извлекла на свет божий плотный конверт.

— Вот. — Она положила конверт на стол.

— Что это?! — Сан Саныч похолодел: неужели бедная старушка решилась на взятку, отчаявшись быть услышанной.

— Фотографии, не пугайтесь. Мне совсем нечем дать вам взятку, Сашенька, — фыркнула догадливая Зоя Ивановна. — Это фотографии той конторы и той преступной группировки, что там трудится.

Лихо! Назарову сделалось смешно. Он взял в руки конверт и вытащил фотографии.

На первом снимке красовалась вывеска конторы с замысловатым названием «Тагриус». Потом следовало фото высокой, худощавой женщины, которую смело можно было бы назвать красавицей и за правильные черты лица, и за шикарные длинные волосы, если бы не ее взгляд… Назарова даже передернуло от мрачной холодности ее темно-серых глаз. Вот другая девушка была просто милашкой. Высокая, стройная, с пушистой густой челкой и голубыми смешливыми глазами. Был еще один сотрудник, взглянув на чей портрет Назаров тут же покрылся липким потом.

— Что, их только трое? — мгновенно севшим голосом спросил он у посетительницы.

— Мое наблюдение доложило, что остальные — просто ширма. Эти трое всегда держатся вместе. Одна в приемной, второй водителем, ну и длинная — начальница. Остальные даже располагаются в другом крыле здания и занимаются вполне законной деятельностью. Оформляют акты и договора купли-продажи. Мое наблюдение говорит…

— Ваше наблюдение??? Какое еще наблюдение, Зоя Ивановна??? Что вы себе позволяете, черт возьми?! — Он непонятно с чего взвился и, вскочив с места, заметался по тесному кабинету. — Работают уважаемые люди, а вы устраиваете за ними слежку! Это же… Это же незаконно!

— Аннушка пропала, Сашенька. — Старушка всхлипнула и приложила к морщинистым векам кружевной батистовый платочек. — Она через их контору продавала свою квартиру. Все тайно делала, никому не доверилась. Лишь однажды, когда я обмолвилась о том, что хочу обменять свою квартиру на другой район, она как бы вскользь рассказала мне о них. И все! Молчок…

— И что с того? — Назаров хмуро взирал на ее посеребренную годами макушку, а из головы не шел тот хмурый малый, чей портрет ему принесла Зоя Ивановна.

— Потом я перестала ее видеть. То встречались с ней каждый день в булочной, на почте пенсию в один день получали. Мы там, собственно, и познакомились. У нас, у стариков, свои ведь разговоры в очередях, все о болячках да о детях.

— Не увлекайтесь, Зоя Ивановна, — в раздражении прервал ее монолог Назаров. — Вы перестали с ней встречаться. Что дальше?

— А ничего! Она перестала ходить за хлебом, это нормально? На почте тоже не встретились, это как?

— Она могла прийти в булочную за час до вас. И за пенсией так же. Может быть, она за что-то на вас рассердилась и не хочет больше встречаться с вами…

— Анна?! На меня?! Да вы что, Сашенька?! Она же ангел! Она и сердиться-то не умела, — перебила его Зоя Ивановна. — Нет, она пропала, совершенно точно!

— Откуда такая уверенность? — Назаров вернулся за свой стол. — Ну вот откуда?!

— Оттуда! — огрызнулась Севастьянова и забарабанила сухонькими пальчиками по столу. — Я узнала на почте три дня спустя, что она так и не пришла за деньгами. Узнала там же ее точный адрес, потому что в гостях мы друг у друга никогда не бывали, и пошла к ней домой. А там!..

— Что там? Обезглавленный труп вашей приятельницы? — не совсем удачно пошутил Назаров.

— Не смешно!.. Нет там никакого трупа. Там уже живут другие люди! — Зоя Ивановна вдруг подняла на него несчастные стариковские глаза и отчетливо всхлипнула. — Я подняла шум, а они мне в нос документы сунули.

— На квартиру?

— Да!

— Ну вот, чего же вы тогда бурю в стакане воды поднимаете? Ваша приятельница продала квартиру и уехала. Вы же сами говорили, что у нее родня где-то на Украине, кажется.

— Продала! Уехала! — Зоя Ивановна недовольно поджала губы. — Никому ничего не сказала. Кошку свою во двор выбросила. Пенсию не перевела по новому месту жительства. Кто так делает?!

В словах Севастьяновой была логика. Пускай от рассказов Анна Степановна могла и воздержаться, да и кошку могла запросто отпустить на улицу. Маловероятно, конечно, но возможен такой вариант. Но вот чтобы пенсию оставить…

— Гм-мм, а если она решила, что денег, вырученных за квартиру, ей вполне хватит, а с переводом денег за рубеж могли возникнуть проблемы, то… — проговорил он, слабо в это веря.

— Ага! Может, и так. Тогда где она? — Зоя Ивановна прикрыла сморщенной ладошкой глаза. — Она же должна была уехать к сыну на Украину.

— Так она, может, и уехала.

— Не уезжала. Я третьего дня снова ходила на ее бывшую квартиру. Попросила новых жильцов всю почту мне передавать, якобы по просьбе старушки. Они мне корреспонденцию и передали.

— И что там? — Назаров против воли зауважал въедливую старушку.

Таких бы дотошных следователей побольше, не токовали бы «глухари» стаями на полках.

— А там письмо от сына. Я его взяла — и на главпочтамт. Дошла до начальника, и через Москву мы вышли на справочную города, где сын Аннушки проживает. Нам по адресу, указанному на конверте, нашли его номер телефона. Я и позвонила…

— И что?! — История переставала казаться пустяковой.

— Нет ее! Хотя должна была быть. Еще с неделю назад должна была приехать. У младшей внучки свадьбу в прошлую субботу праздновали, и Анна собиралась к ней обязательно. А ее нет!

— Что говорит ее сын?

— А ничего не говорит. Разволновался и сразу засобирался приехать. Еле его отговорила. Со слов Анны, живут они там не очень. Она наверняка и квартиру решила продать, чтобы помочь им материально. Ой, беда, беда, Сашенька! — Зоя Ивановна вытерла слезы, застрявшие в глубоких морщинах, обстоятельно высморкалась и, пряча платок в сумочку, потребовала: — Вы должны с этим разобраться. Обязательно! Вашим глупым мордастым коллегам нет никакого дела до пропадающих без вести старушек. Им лишь бы поржать.

— Ну, зачем вы так, Зоя Ивановна! — воскликнул Назаров, стараясь казаться обиженным, но прекрасно в то же время понимая, что сам бы десять лет назад отослал старушенцию куда подальше.

— Ладно вам, Сашенька. Знаю я… Только… — Она вдруг опасливо оглянулась на дверь. — Думаю, что дело куда более серьезное. И одним грабежом пенсионерок они не обойдутся. Сейчас же что творят с недвижимостью, с ума сойти можно! Это же мафия просто какая-то!.. А вам нужно подключиться. Непременно. Послушайтесь совета старой партийной активистки, Сашенька. Если вы поймаете рыбку в этой мутной воде, то, возможно, вернетесь туда, откуда ушли в свое время.

Ну что ты с ней будешь делать?! Назарову ничего не оставалось, как только развести руками. А с другой стороны, у Севастьяновой полгорода ходило в знакомых, а вторая половина в должниках. Она в свое время многим составила протекцию — кому в институт, кому по службе, кому с жильем помогла. Осведомленности ее удивляться не приходится. Старушка стоила того, чтобы с ней считались.

— Ладно, — скрипя зубами проговорил Назаров, сам не зная, зачем взваливает на себя лишнюю ношу. — Я попробую навести справки.

— Нет. — Ее крохотная ладошка весьма ощутимо опустилась на край его стола. — Никаких справок. Пора действовать. Мне что, вас учить, как надо работать?!

Сан Саныч криво ухмыльнулся. Если честно, то он представления не имел, как сумеет подступиться к этому самому «Тагриусу». Полномочиями он уж точно не обладал. И заветных корочек у него в кармане не было. А с теми, что были, его пошлют куда подальше и будут правы, между прочим.

— А научите! — вдруг вспылил он, по ее примеру лупанув по краю стола.

Кажется, Севастьянова представления не имела о его возможностях. Как оказалось, он ошибся.

— Вам нужно начинать с тех пенсионеров, которые по той или иной причине не получают пенсию, — предложила она ему оригинальное решение. — И выяснить, живут ли они все еще по своим квартирам, или там так же, как в случае с Анной Степановной, новые жильцы… Вам ведь могут ответить на подобные вопросы, Сашенька?

— Не знаю. В любом случае, следует заручиться поддержкой руководства. А им это… — Назаров обреченно махнул рукой.

У Зои Ивановны сделались совершенно хитрые глаза, она даже завела их как-то непередаваемо кокетливо и, беспечно дернув худеньким плечиком, произнесла:

— Если дело только в этом, то я вам помогу.

— То есть? — Сан Саныч мгновенно напрягся.

— У меня там… — Ее палец указал на их потолок в протечных разводах. — Есть свои люди. Позвонить им мне не составит большого труда.

— Нет! — Он тут же оборвал ее, испугавшись не на шутку ее инициативности. — Я уж как-нибудь сам. Для начала расскажите мне, кто собирал для вас сведения и делал вот эти фотографии.

Деловитость его тона не оставляла сомнений, что он все же не оставил ее жалобу без внимания. И Севастьянова мгновенно оживилась. Она в очередной раз щелкнула мерцающей хромом застежкой ридикюля. Выудила оттуда визитную карточку и пододвинула ее Назарову.

«Частное сыскное агентство по конфиденциальным вопросам», — значилось грубо выписанными буквами на дешевом картоне. Всего лишь один телефонный номер, адрес где-то на окраине и фамилия с именем частного детектива.

Шершнев Эдуард… Отчество по непонятным причинам отсутствовало.

— Кто он такой этот Эдуард? — Назаров исподлобья глянул на старушку. — Солидная фигура?

— Нет. — Она брезгливо поджала бескровные губы, смазанные бесцветной помадой, больше напоминающей вазелин. — Я долго колесила по городу, отыскивая именно такого несмышленыша.

— Как это?! — Сан Саныч непонимающе вытаращился.

— Ну… чтобы не важничал, не умничал, цену не гнул, а схватился за работу, как утопающий за соломинку. — Зоя Ивановна неопределенно хмыкнула. — Да и работой я его особенно не загрузила. Попросила сделать снимки, и все. Никаких наблюдений или, упаси бог, выводов. Они мне не нужны. Все остальное я и без него поняла. Ну, а вот обращаться с фотоаппаратом за всю жизнь так и не научилась. Попросила этого мальчика.

Стало быть, Эдик был мальчиком. И мальчиком, не особо загруженным работой и наверняка мозгами. Не дай бог ему было наследить! Не дай бог…

Назарову удалось выпроводить Зою Ивановну лишь спустя томительные пятнадцать минут. Она просила, учила, снова просила, заручалась его заверениями и опять учила. В результате у него разболелась голова, ощутимо заныл зуб и сердце заходилось в непонятном смятении. И здесь не столько самодеятельность Севастьяновой была тому виной, сколько пресловутая интуиция, на которую старушка делала ставку.

А что, если… Что, если она права и в этой конторе за такой броской вывеской на самом деле творятся темные и страшные дела?! Если вдруг все это окажется правдой, что тогда?! Что???

Сан Саныч походил по кабинету и остановился у окна, выходящего на пустырь, который в настоящий момент с усердием вычищали временно заключенные под стражу…

Тот парень с фотографии с меланхоличным бледным лицом ведь был ему знаком. Назарову почти удалось стереть из памяти тяжелый взгляд его водянистых выпученных глаз, а тут он вдруг снова настиг его. Да еще при таких обстоятельствах…

Как же этого типа звали-то, дай бог памяти?.. Какое-то простое незамысловатое имя… Иван, во! Точно Иван. Фамилия, кажется, Михайлов. Он тогда попал в руки омоновцев, десять лет назад. Ребята после стрельбы по милиционерам оцепили весь район и хватали всех подряд, не особо разбираясь, кто прав, а кто виноват. Разбирались уже на месте, в отделении. Отпустили почти всех. На трое суток было задержано трое бомжей да еще Михайлов, который не мог дать внятного объяснения, что и зачем делал в этом районе в столь позднее время. Его «гулял» не произвело должного впечатления на оперативников. Ему устраивали перекрестные допросы, даже поколотили — ребята за своих застреленных товарищей лютовали тогда без предела — все было бесполезно. Михайлов стоял на своем и твердил, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами, что он забрел туда случайно и что он просто прогуливался. Его продержали под стражей положенное время и отпустили за отсутствием улик. Лично Назаров ему не верил, Степка, кстати, тоже. Тот особо буйствовал и не раз приложился к бедной печени задержанного. Ничего не помогло. Михайлов был отпущен на свободу, как и те бомжи, которые, обнюхавшись какой-то дряни, с трудом узнавали друг друга.

Все это было давно, десять лет назад. О существовании Михайлова Назарову почти удалось забыть, и тут вдруг этот снимок и в таком контексте. Неужели Севастьянова и правда наткнулась на что-то серьезное?.. Но если так, то ей может угрожать опасность! Не в том плане, конечно, что она кинется продавать квартиру через это агентство, а в том, что наняла частного детектива, который, по его личным подозрениям, был пацан пацаном.

Назаров оторвался от созерцания облагораживающегося прямо на глазах пустыря и с тяжелым вздохом направился к двери. Неторопливо оделся. Оставил записку соседу по кабинету и, заперев дверь, спустился в дежурную часть.

— Виталь, я пошел по делам, — доложился он дежурному и сделал отметку. — После обеда буду на месте, если кто-то обо мне спросит.

— В каких хоть краях, Сан Саныч, если что?

— В своих краях, Виталь, в своих, — не стал вдаваться в подробности Назаров и вышел на улицу.

Если верить визитке Шершнева Эдуарда, его контора располагается на другом конце города, на улице Верхняя Нагорная. Насколько Назаров знал, это были трущобы из трущоб. Как могло туда затесаться частное детективное агентство, оставалось только догадываться.

Бывший район закрывшегося химического комбината был полуразрушен. Кривая улица начиналась прямо от не действующей ныне проходной, виляла среди оврагов, густо засаженных убогими частными домишками, и обрывалась несколькими пятиэтажками. Те стояли плотным рядом, радуя глаз темно-серым бетоном и частоколом телевизионных антенн на крышах. Пара магазинов, коммерческие палатки и длинные ряды гаражных кооперативов. Все… Это было все, что включала в себя улица. Ах да, совсем забыл. Там, оказывается, размещается еще частное детективное агентство по конфиденциальным вопросам. И заправляет в нем загадочный Шершнев Эдуард, который не произвел на Севастьянову Зою Ивановну должного впечатления. Теперь вот Назарову надлежит составить о нем свое собственное мнение. Только бы еще застать его на месте…

Глава 9

Эдик в этот самый момент маялся от бездеятельности. Он намеренно не включал компьютер, потому что знал: не удержится от соблазна и снова залезет в сеть. А путь ему туда был заказан. Эдик никак не мог соразмерить свои желания со своими расходами и заработками. Часто залезал в долг, в родительский карман и к бабушке в копилку. Потом очень долго от этого страдал и, мучимый угрызениями совести, давал себе клятву экономить даже на мелочах. Теперь вот и Интернет оказался для него непозволительной роскошью. Еще неделя, другая, и все… С мечтой о частной практике детектива можно будет смело расстаться.

Не было никаких заказов. Ну абсолютно никаких! Никто не хотел обращаться к нему за помощью, хотя на рекламу он потратил достаточно, израсходовав почти все свои средства. Родители плевались, ругались и напрочь отказывались помогать ему в его дикой затее. Работа в прокуратуре или в милиции, на худой конец, нравилась им куда больше. Эдик их взглядов не разделял, уверяя, что скоро полностью вернет им все потраченные на него деньги и даже отправит предков на какой-нибудь курорт.

Пока ничего с этим не получалось. В чем тут дело, Эдик догадывался. Его агентство располагалось не в том месте, вот и все. Если бы это был центр города, если бы у него был солидный офис с гулким парадным, непременным охранником у двери и длинноногой секретаршей, тогда бы дело пошло. А то что это за контора?! Какая-то конура, а не контора. Мало того, что район богом забытый, так еще и помещение оставляет желать лучшего. Крохотная комната, мизерный коридорчик и такая же крохотная ванная.

Это было все, на что Эдик мог потратиться, оборудуя себе офис. На большее денег пока не было. Но он искренне рассчитывал, что только пока…

Ведь пришла же та старушка к нему и заплатила хорошо, даже сверх положенного тарифа заплатила, хотя ее задание яйца выеденного не стоило. Он-то поначалу оживился, услышав ее голос по телефону, но потом сразу сник, узнав, о чем идет речь. Ну да ладно, начинать-то с чего-то тоже нужно. Репутацию он на пустом месте никогда не заработает. Поэтому придется браться за любую работу.

Эдик встал и сделал четыре шага по комнате. Она была крохотной, его комнатка: четыре шага в длину и три в ширину. Угловой стол с компьютером, телефон на подоконнике, жесткий стул для посетителей. Еще имелось большое окно, которое радовало до тех пор, пока в него не взглянешь. Прямо под окном кто-то досужий устроил свалку, которая росла день ото дня. Глупые галки терзали с утра до ночи мусорные пакеты, оглашая окрестности назойливым гвалтом и развевая по ветру пластиковые упаковки от сигарет и чипсов. В окно было лучше не смотреть, и Эдик вышел в крохотную прихожую. Постоял с минуту и для чего-то зашел в ванную. Пустил в раковину горячую воду, потом холодную, намылил руки и, подумав, намылил лицо. Сполоснул, вытерся, и тут раздался звонок в дверь.

Клиент!!! Эдик начал суетиться, пытаясь повесить полотенце. Ронял его, снова поднимал, пытался надеть петельку на пластмассовый крючок и снова ронял.

Звонок повторился с удвоенной настойчивостью.

Шершнев в сердцах швырнул полотенце на край раковины и метнулся в прихожую. Одним рывком повернул замок и, распахнув дверь, приветливо проговорил:

— День добрый. Вы ко мне?

На лестничной клетке стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в короткой кожаной куртке и широких брюках. Лица из-за полумрака, царящего на площадке, Эдику не удалось рассмотреть детально, но то, что мужчина пытался ему улыбаться, было видно.

— Здрассте, — обронил пришелец и протянул сыщику ладонь лодочкой. — Войти можно?

— Прошу! — Шершнев великодушно откинул дверь к стене. — Входите.

Они в два шага миновали прихожую и вошли в его так называемый кабинет. Эдик тут же метнулся за стол и указал посетителю на стул.

Тот садиться не стал. Просто замер посреди комнатки и принялся очень медленно и очень пристально разглядывать каждый квадратный сантиметр занимаемой Эдиком площади.

— Вы Шершнев Эдуард? — спросил мужчина спустя какое-то время, в течение которого Эдик покрывался липким потом и боролся с диким желанием впиться зубами в свои ногти.

— Да, а вы… — И он жалко улыбнулся мужчине, который не спешил представляться. Эдику пришлось прокашляться, снова улыбнуться и спросить: — У вас ко мне дело?

— Совершенно верно. Дело… — Мужчина для чего-то подошел к окну, выглянул и тут же брезгливо поморщился: — Видок, скажу я вам…

— Да уж — не швейцарский ландшафт. — Шершнев противно хихикнул, став неприятным самому себе. — Так что у вас за дело? У меня времени, сами понимаете… С минуту на минуту должен явиться клиент и…

— Не трепись, — миролюбиво перебил его пришелец, отвернувшись от окна и прильнув задом к подоконнику, отчего оказался как бы за спиной у хозяина, что заставило того занервничать пуще прежнего. — Нет у тебя никаких клиентов. Ну разве только один или одна. Мое дело, кстати, именно последнего и единственного твоего заказа и касается.

— Подробнее можно?

Шершнев мгновенно насторожился. Он, кажется, узнал этого человека и понимал теперь, что ситуация, в которую тот хочет его втянуть, может быть весьма… как бы это сказать поприличнее… Щекотливой может быть ситуация, вот!

— Можно и подробнее, — хмыкнул посетитель. — Мне нужны координаты твоего последнего клиента. Того самого, по поручению которого ты делал фотографии риелторской конторы «Тагриус». Ты же делал их не для собственного удовольствия, так?

У Эдика перехватило дыхание.

Он не мог, господи боже!!! Он же не имел право сообщить это! Пускай просьба посетителя была пустяковой, пускай и заплатить тот намерен и даже несколько долларовых купюр уже положил на краешек стола. Но… удовлетворить его любопытство значило отступить от профессиональной этики, вот! Эдик не мог позволить себе оступиться в самом начале своей карьеры. Вдруг!.. А вдруг этот человек сам заинтересован в нем и пришел проверить его на вшивость подобной просьбой.

— Я сожалею… — невнятно пробормотал Эдик, виновато пожал плечами и совсем уж потерянно оглянулся на потенциального клиента, которого он, судя по всему, потеряет из-за своей щепетильности. — Но поймите меня правильно… Я не могу и не имею права разглашать сведения. Это все очень личное и… вы бы сами не простили мне, разболтай я кому-то о вашей просьбе. Ведь так?

— Логично, — весело ухмыльнулся мужчина. — И все же… Кому вдруг понадобились снимки? Скажите хотя бы, чем или кем конкретно интересовались?

— Но я не могу!!! — воскликнул бедный Эдик, втягивая кудлатую голову в плечи. — Это нарушение всех правил. Я не могу действовать во вред своему клиенту. Поймите меня правильно!!!

На него было жалко смотреть. Высокий и худощавый, в растянувшемся до невероятных размеров свитере и потертых джинсах, с шапкой светлых волос и полоской плохо выбритых усов над верхней пухлой губой… Пацан еще совсем! Что он вообще о себе возомнил? Зачем угнездился в этих трущобах? Деньгу хотел сшибить или поиграть в игры больших и серьезных мужиков? Придурок… Жаль его. Жаль его глупых потуг разбогатеть и при этом не замараться. Да и вообще жаль его загубленной жизни. А она, судя по всему, отсчитывает последние секунды…

— Не обижайтесь на меня, бога ради! — пробормотал Эдик, робко отодвинул от себя стопку купюр и слегка оторвал зад со стула. — Я всегда действую в интересах клиента!

— Я так и подумал, — заметил мужчина и сделал шаг от подоконника.

Он небрежным движением сгреб деньги с края стола. Скомкал их и прямо так комком засунул в карман кожаной куртки. Потом он задумался, уставив взгляд в пол. И вдруг полез к Эдику обниматься. Тот так растерялся и обрадовался одновременно, что распахнул навстречу посетителю свои объятия. Он искренне радовался тому, что на него не держат зла и что ситуация так безболезненно разрулилась, и, кажется, клиент собирается уходить.

Он так и не понял — наивный Эдик Шершнев, — что же на самом деле произошло. Секунду назад он с облегчением улыбался и вдруг начал оседать на пол с этой улыбкой, которая застыла и прочно приклеилась к губам. Глаза его, распахнутые навстречу жизни, застыли, и взгляд их остановился вместе со стуком сердца.

Посетитель между тем перешагнул через бездыханное тело, натянул на руки кожаные перчатки и включил компьютер. Искать долго не пришлось. В папке «мои документы» значился всего один файл, озаглавленный фамилией Севастьянова. Мужчина просмотрел его за считаные минуты, запомнив адрес и телефон. Потом удалил файл, отключил компьютер и через пару минут покинул квартиру.

Его никто не видел, в этом он был абсолютно уверен. А если и видел, то вряд ли обратил внимание на мужчину, что вышел из крайнего — совсем другого — подъезда и быстро завернул за угол дома. Его приметы мог бы без проблем обрисовать Шершнев, но карьера частного детектива закончилась вместе с жизнью, поэтому заинтересовать следствие в плане свидетельских показаний Эдик ничем не сможет.

Все прошло нормально. Пока нормально. Оставалась еще эта Севастьянова, которая наняла парня следить за конторой по продаже недвижимости с одной ей ведомой целью. То ли старушенция просто собирала сведения, желая туда обратиться за помощью, что вряд ли. То ли… оказалась на редкость проницательной. Это было уже хуже. Правильнее сказать, это никуда не годилось. И исправлять ситуацию нужно незамедлительно, пока еще бабка не пустила кругов по воде.

Мужчина сел за руль старенького «Москвича», который оставил далеко от дома сыщика. Завел мотор и без лишних раздумий поехал по адресу, считанному с компьютера ныне покойного Эдика Шершнева…

Глава 10

Назаров проклял все на свете. Начал с градостроителей, намудривших с Верхней Нагорной. Плавно перешел к своей незавидной доле, заставляющей его ползать пешком по грязной окраине города. А закончил Севастьяновой, навлекшей на него еще одну, по его понятиям, совершенно лишнюю головную боль.

К дому, где этой дамочке с благими намерениями, вымостившими известно куда дорогу, заблагорассудилось нанять себе детектива, Назаров подошел почти через час бесконечных блужданий. Грязью, налипшей на его ботинки, смело можно было зашпаклевать стену в его кабинете.

Сан Саныч подошел к нужному подъезду. Шуганул бродячую собаку и принялся очищать подошву об острый металлический штырь, приваренный к трубе, на которой держался подъездный козырек. Потопал ногами, стряхивая с них остатки липкого чернозема, и двинулся к дверям. Собака продолжала забегать вперед, путаясь в ногах и раздражая и без того озлобленного участкового.

— Пшел вон!!! — прикрикнул на собаку Сан Саныч и угрожающе топнул ногой.

— Да не гоните вы его, — вдруг раздалось откуда-то сверху.

Назаров вышел из-под козырька и поднял голову. Из форточки первого этажа, свесившись почти наполовину, на него смотрела миловидная женщина лет тридцати и приветливо улыбалась. На ней был ситцевый халатик до колен и белоснежный передник с кокетливым кружевом понизу. Голова ее была повязана такой же белоснежной косынкой.

— А это ваш пес? — Назаров взялся двумя пальцами за козырек, чуть приподнимая форменную фуражку.

— Нет. Он приблудный, — пояснила дамочка, стоя на подоконнике и сгибаясь почти вполовину.

Было видно, что ей неудобно стоять, высунувшись в форточку. Но она для чего-то это сделала, не из простого же желания позубоскалить. Все выяснилось менее чем через минуту.

— Это наш сыщик его прикормил, — проговорила женщина и пытливо уставилась на Назарова. — Всегда что-нибудь ему приносил, а то и пончиками своими делился.

— Хороший, наверное, человек, — неопределенно произнес Назаров, по ходу соображая, как бы потактичнее ее расспросить о Шершневе.

— Не знаю, если честно, — призналась женщина и спросила: — А вы к нему, что ли?

— Да вроде… — неуверенно промямлил Сан Саныч. — А он у себя, не знаете?

— Не видно что-то. Второй день не видно. — Глаза у женщины вдруг забегали, она еще сильнее протиснулась в форточку и громким шепотом проговорила: — Вы бы зашли ко мне, товарищ милиционер. Мне не очень удобно так стоять.

Назаров вошел в подъезд, поднялся на четыре ступеньки и, обнаружив молодую дамочку у открытой двери, вошел в ее квартиру.

— Назаров Александр Александрович, — представился он и полез в карман за удостоверением.

— Ой, да не нужно этого! Я и так вижу, что вы человек хороший, — беспечно отозвалась женщина и жестом пригласила его в кухню. — В комнате у меня ребенок спит. Я в декретном отпуске сейчас. Малышу всего полгода. Вот и торчу дома. Обычно мы гуляем в это время, но третий день промозгло как-то, вот дома и сидим. Малыша уложу и на кухню. То обед, то ужин, а то и просто в окно глазею. Комната у нас одна, и то окно выходит на свалку. А кухня вот во двор. Все и вся как на ладони…

— И Шершнева Эдуарда вы частенько видели? — вовремя ввернул вопросец Назаров, понимая, что про окно дамочка не просто так завела разговор.

— Вчера! — очень быстро ответила она, словно ждала его вопроса.

— С утра или… — Он даже договорить не успел, как она его перебила:

— Утром. В девять, как обычно. Я в это время Виктора кормлю у окошка. Ну, и воробышки по подоконнику прыгают, гули-гули там всякие. Сами понимаете, не побалагуришь, не накормишь… А тут Эдик пришел. Он иногда на машине приезжал, на зеленых «Жигулях» шестой модели. Но вчера пешком пришел, это точно. Как всегда, барбоса своего накормил. И вошел к себе. Его дверь справа, если вы успели заметить. Он вошел и…

— И что? — Назаров глазами поискал табурет и уселся на него без разрешения — так устал от блуждания по грязи, что было не до условностей.

— Что! Войти-то он, вошел, а вот выйти… — Она вдруг выдвинула из-под стола еще одну табуретку, села прямо напротив Сан Саныча и, страшно округляя глаза, проговорила: — Он не вышел в положенное время, понимаете!

— Нет, если честно. Он что, всегда уходил в одно и то же время?

— Да! В том-то и дело, что в одно и тоже время — в шесть вечера! Даже если днем куда отлучался, всегда возвращался к шести. Даже за десять минут до шести возвращался, бзик у него, что ли, такой был, не знаю. А может, сам себе распорядок дня установил и решил ему следовать. Только вчера он не вышел из квартиры и пса не накормил. И в окошко мне не помахал, как обычно. — И она показала, как Эдик махал ей в окошко. — Странно все это!

— Да что же здесь странного! — возмутился Назаров, из последних сил сопротивляясь своей подозрительности и с тоской понимая, что, наверное, он опоздал. — Ну, ушел человек чуть раньше или чуть позже и…

— Да?! А дверь почему не запер?! — в сердцах воскликнула молодая мамаша, тут же поняла, что сболтнула лишнее, и мгновенно прикусила язык.

— Та-аак… Вас как вообще зовут-то, милая женщина?

— Марина, — глухо обронила она, не поднимая на Назарова глаз.

Он с минуту рассматривал затейливый узел, которым она завязала косынку на темени. Потом перевел взгляд на ее руки, судорожно теребившие край передника. Вздохнул обреченно и потребовал:

— Давайте вот что сделаем, Марина… Я задаю вам вопросы, а вы очень честно мне на них отвечаете, хорошо?

— Хорошо, — проговорила она и вдруг всхлипнула: — Мне и скрывать-то нечего, господи! Что мне скрывать от вас?! Я же вижу, вы человек хороший, не то, что некоторые…

— Итак, — перебил ее Назаров. — В котором часу вы входили в квартиру, которую снимает Шершнев?

— В половине седьмого вечера, — пробормотала Марина и тут же вскинула на него испуганные глаза. — Только я не входила! Нет! Я звонила в дверь, звонила, потому что он не вышел, Эдик-то. Но ведь входил, я точно знаю, потому что видела его утром. И посетитель у него был, он в дверь ему звонил, я слышала. А вот выйти Эдик ко мне не вышел. Я бы не пошла, точно вам говорю. Только пес начал беситься. Сначала повизгивал, а потом, когда его все от подъезда гнать принялись, вдруг завыл. А мне на первом этаже каково это?! Я терпела, терпела, ну и вышла на улицу. Взяла палку и хотела этого бестолкового отогнать, а он снова выть. Я бы и в квартиру ни за что не пошла. Стукнула бы в окошко чем-нибудь, но не пошла. Только ведь в Эдькиной квартирке всего одно окно — то, что на улицу. Это даже не квартира, а так, колясочная. Вот ЖЭК ему и сдал в аренду, потому что больше желающих не нашлось.

— Итак, после того, как пес завыл, вы решили сходить к Шершневу и узнать в чем там дело, так?

— Точно! — Марина подняла на него тоскливые глаза. — А что мне оставалось делать?! У меня мужик уехал на два дня, соседи тоже уехали в деревню на неделю, а тут пес этот воет. Мне так страшно сделалось. Тут я и решила Эдьке разгон устроить: раз прикормил животное, пускай следит за ним, чтобы оно общественный порядок не нарушало. Подошла к двери, звоню. Тишина! Я снова звоню, снова тишина. Я дверь-то толкнула, а она и открылась. А там темно. Ни света, ничего! И телефон разрывается, звонит. Мне так страшно сделалось, что я дверь прикрыла и бегом к себе. И вот со вчерашнего дня места себе не нахожу. И ночью почти не спала. Страшно мне, Александр Александрович! А тут еще посетитель тот странный…

— Вот с этого места давайте поподробнее, — попросил Назаров, почти уверенный в том, что Эдика уже как сутки нет в живых. — Что вам показалось в нем странным?

— Он не входил в подъезд! Я же всех вижу, вы не думайте… — Назаров ничего и не думал, он был почти уверен в правдивости ее слов. — Я варю кашу, значит. Вижу, из-за угла мужчина вывернул — не наш жилец, это точно. Я всех в доме знаю почти поименно. Вошел в крайний подъезд. И все… Потом слышу, кто-то спускается со второго этажа. У нас в подъезде, как на сцене Большого театра, слышимость такая, что можно уловить, как спичку кто-то уронит. Спустился кто-то, и следом раздался звонок в Эдькину дверь. У него звонок такой пронзительный, противный. Жэк устанавливал, продешевил. Посетитель зашел, и все… Потом у меня Витюша закапризничал, и я не слышала, как этот человек вышел. Я старалась у окна держаться, а из подъезда так никто и не вышел.

— А вы могли его просмотреть?

— Да, был один момент. Я сыночку как раз попку в ванной мыла. Но это заняло минуты три, не больше. Мог тот человек в это время проскочить. Запросто мог. Только странно как-то…

— Что именно? — спросил Назаров, по ходу соображая, кому и куда следует позвонить, если в квартире Шершнева он обнаружит труп.

— Ну, во-первых, этот посетитель спустился сверху. Почему?

— Ну, может, это кто из соседей.

— Может, а тот мужик, что в крайний подъезд заходил?

— А что с ним не так?

— Ну вышел-то он из соседнего подъезда! Как это может быть?

Быть это могло по-разному. И странного тут Назаров ничего не углядел. Ни в том, что человека этого она видела входящим в один подъезд, а выходящим из другого. Ни в том, что посетитель к Эдику пришел откуда-то сверху, а не с улицы. Это мог быть и не посетитель вовсе, а человек, попросивший у Эдика прикурить, скажем. И тот мужчина, что вызвал столько подозрений у бдительной Марины, мог просто искать кого-то или был распространителем дешевой польской парфюмерии. Нет, это все казалось ему не столь существенным, но вот незапертая дверь… Это было уже много хуже. Если только Эдик не имел обыкновения иногда забывать ее запирать.

Как оказалось, не имел.

Они вошли в квартиру, которую Шершнев снимал под офис, вместе с Мариной. Уже с порога, по приторной затхлости, шибанувшей в нос, Назаров понял, что в квартире труп. Он велел женщине оставаться у порога, а сам прошел в тесную комнатку.

Эдик лежал под столом. От входа в комнату его не было бы видно, если бы не его ботинки. Сорок третий, навскидку определил Назаров и с тяжелым сердцем заглянул под стол.

За свою милицейскую практику Назаров трупов навидался не счесть, поэтому сразу понял, что Эдик умер не сегодня и не сам. С левой стороны груди на свитере расползлось темное пятно, да и под телом лужа натекла приличная.

Скорее всего, колотая рана, подумал он отстраненно. Быстро оглядел комнату и вышел в прихожую, где его ждала опечаленная Марина. Возможно, парень ей нравился, и она не просто так каждый вечер ждала, когда тот выйдет и помашет ей приветливо рукой. Как бы то ни было, но ее наблюдательность могла сослужить операм неплохую службу. Вспомнив о бывших собратьях по оружию, Назаров озадаченно покосился на нее.

— Телефон у вас в квартире есть?

— Нету. Так у Эдьки же есть. А что случилось?! Он… Он там??? — И она приложила руку к открытому рту, боясь закричать. — Он…

— Его убили, Марина. Нужно позвонить в милицию, чтобы приехали, забрали тело, все запротоколировали. Телефона, значит, нет… Придется звонить с его. Вы идите пока к себе, вас потом позовут.

Он выпроводил Марину, прикрыл за ней дверь и снова вернулся в комнату, стараясь излишне не следить. Достал из кармана носовой платок и только прицелился, как бы его поудобнее пристроить на трубке, чтобы, не дай бог, не уничтожить возможные отпечатки, как телефон пронзительно взвизгнул.

— Алло! — тихо обронил Назаров, обмотав трубку носовым платком и держа ее двумя пальцами подальше от себя.

— Эдька, стервец такой! — раздался в трубке возмущенный мужской рокот. — Ты чего на звонки не отвечаешь второй день?! Обиделся на мать?! Бессовестный! Ты же обещал приехать ночевать вчера, а сам в своей конуре опять остался!..

— Извините, это не Эдуард, — обронил задумчиво Назаров, совершенно не представляя, что он будет говорить дальше.

— Да? А где он? — возмутился еще больше мужчина, по всей видимости Шершнев-старший.

— Его здесь нет… пока, — соврал Сан Саныч и тут же сказал малодушно: — Как только появится, он вам немедленно позвонит.

— Ладно, — не стал углубляться в скандал отец Эдика и дал отбой.

Теперь следовало позвонить куда следует. Назаров набрал номер своей дежурной части и оповестил Виталика о находке. Тот долго сокрушался, о чем-то с кем-то советовался, а потом вдруг выдал ему номер совсем другого РОВД. Того самого, в чьем ведомстве находится этот район, и того самого, где когда-то служил Назаров.

— Звони туда, Сан Саныч. Нам своих бед под завязку. Да и напрягов лишних не нужно.

— Это кто так придумал? Ты, что ли… — хмуро поинтересовался Назаров, будучи уверен в том, что районной беды быть не может, она если есть, то одна на всех.

Но спорить не стал. Хотя Виталик и сослался на майора, зама по кадрам. Какое-то время Сан Саныч собирался с силами, а потом набрал все-таки номер своего бывшего начальника. Он знал его наизусть, и помнил все эти десять лет, и знал также, что тот по-прежнему занимает свой пост, хотя и всерьез поговаривает об уходе на пенсию.

— Коротков, слушаю, — скороговоркой выдал его бывший шеф.

— Здрассте, Игорь Леонидович, — поздоровался Назаров и вдруг так разволновался, что руки у него задрожали.

— Здрассте, а кто это?

— Назаров, Игорь Леонидович.

— Постой-ка… Это какой такой Назаров? Саня? Ты, что ли, или я ошибаюсь?! — Коротков стукнул по столу и чуть слышно чертыхнулся, это у него манера была такая. — Ты чего это столько лет спустя вдруг звонишь мне на прямой, случилось, что ли, чего?

— Случилось, Игорь Леонидович. — Назаров прокашлялся и уже своим обычным, твердым голосом доложил: — Труп тут у вас, Игорь Леонидович. На Верхней Нагорной. Подозреваю убийство, но криминалисты точнее определят. Так что оперативников бы сюда.

— Постой-ка, Саня! — воскликнул Коротков с присущей ему болезненной интонацией. — При чем тут наш труп, если обнаружил его ты?! Ты обнаружил, ты и… Черт знает что происходит!!! На Нагорной, говоришь? А ты-то там каким боком? Это же не твой район! Ты же, я слышал, по-прежнему в участковых. Или я что-то путаю?

— Нет, все так, Игорь Леонидович. Только вопросы у меня были к вашему парню, ныне покойному. Одна моя старушка имела с ним дело, вот я к нему и приперся…

— Аферист, что ли?

— Хуже!.. Частный детектив, — отрапортовал Назаров, очень живо представляя себе, как Коротков сейчас хватается за лысую голову.

— Твою мать!!! — взревел тот, ничуть не удивив Сан Саныча. — Вот только мертвого детектива мне и не хватает!!! Он там жил?

— Нет, контора у него тут. Агентство так называемое. Крохотная конура в колясочной. Стол, телефон, два стула и компьютер.

— Что в компьютере? — хитро поинтересовался Коротков.

— Не знаю, не смотрел. Ни к чему мне, Игорь Леонидович. Пусть ваши ребята подъезжают и занимаются. Мне их подождать?

— Да уж дождись, елки-палки! — разозлился его бывший шеф и бросил трубку.

Оперативники приехали через десять минут, да не одни, а во главе с самим Коротковым. И Степка — бывший подчиненный Назарова — тоже был здесь, и еще кое-кто из бывших его знакомых. Приветствовали его, на удивление, без былой настороженности. Кое-кто даже попенял ему, что он совсем пропал из вида. А Коротков так вообще поразил. Приобнял за плечи и увлек на улицу, оставив группу отрабатывать свидетелей и место происшествия. Степка попытался было увязаться за ними, объясняя это тем, что Назарову нужно ответить на некоторые вопросы, но Коротков его отослал. Тот разозлился и даже, похоже, заревновал. Но вида особо не подал, лишь съязвил что-то невпопад, типа того, что старый друг лучше новых двух, даже если друг этот совсем-совсем старый.

А Назаров, остановившись около машины бывшего начальника, вдруг расчувствовался. Все живо вспомнил, и как работал с ним бок о бок, и как потом подвел его, и как доказать ничего не смог. И разволновался, как пацан. Стоял, пень пнем, опустив голову, и сказать толком ничего не мог.

— Ты это, Саня… — вдруг после паузы проговорил Коротков как-то излишне мягко и даже виновато вроде. — Ты зла-то на меня не держи…

— Да ладно вам, Игорь Леонидович! — воскликнул потрясенный Назаров, вскидывая глаза. — Что я, не понимаю, что ли?!

— Понимаешь? — искренне изумился Коротков. — Надо же… А я вот до сих пор не могу понять. Не раз ломал голову, а так и не понял, как так могло случиться. Тут со смерти ребят десять лет было, ну мы и собрались на кладбище. Помянули, как водится… Тебя кто-то из моих начал вспоминать. Ну и… Жена Вани Самойлова вдруг о тебе заговорила. Никто даже не ожидал. Станового-то жена не приехала. Говорят, замуж вышла. А вот Ванина жена до сих пор одна, да… Так вот она вспомнила о тебе и неожиданно так для всех проговорила… Обидели, говорит, хорошего человека. Очень хорошего… Ладно я, говорит, мне горе глаза застило. А вы-то что же?! Мы как стояли, так и сказать не знаем что, Саня. А потом она меня в сторонку отвела и кое-что интересное рассказала. Не бог весть что, да задуматься есть над чем. Вернее, раньше надо было задумываться… Ты уж на старика зла не держи, Саня, если что… Н-да… Я вот хотел спросить у тебя, Назаров…

— Да, Игорь Леонидович. — Сан Саныч еле-еле проглотил огромных размеров ком, застрявший в горле.

— Назад-то не собираешься?

— Куда назад?

— К нам, куда же еще? Непонятливый какой-то ты стал со старушками своими, — притворно возмутился Коротков. — Назад в отдел не хотел бы вернуться?

— А Степка как же?

— Степка? А что Степка? Степка он, стервец, на мое место метит, так что скоро у ребят снова начальника не станет. А кому их учить-то, как не тебе? Там же полный отдел новичков. — Коротков почесал лысину и задумчиво уставился в хмурое низкое небо. — Степка женился на журналистке какой-то. А у той папа при большой власти. Вот он его и двигает, а меня, Саня, наверное, скоро задвинут. Ну, так как?

Назарову просто дышать стало нечем. Мечтать о таком он не то что не мог, он и не посмел бы. После всего, что случилось. После одиноких мучительных десяти лет… Он же жить не хотел после того, как от него все отвернулись. Он же все потерял. Веру в себя, прежде всего. Любимую жену и работу. А теперь, оказывается, вдруг что-то всплыло. Что-то, позволяющее им думать по-другому. Это после десяти-то лет…

— Ну что, Саня? — Коротков пристально посмотрел в его потемневшие от обиды глаза. — Я ведь не тороплю тебя. Сам понимаю, тяжело тебе вернуться после того, как с тобой обошлись. Но лучше поздно, чем никогда. Ну, так что, подумаешь?

— Подумаю, Игорь Леонидович. Правда, подумаю, — заверил Назаров своего бывшего начальника и, козырнув, поспешил проститься.

Но напоследок дал обещание на днях наведаться в отдел и поделиться информацией о погибшем.

А сейчас ему было некогда, нужно спешить. Очень нужно спешить.

Шершнев мертв. Его убили. Это никуда не годится. Вдруг убийство и в самом деле как-то связано с заказом, полученным им от Севастьяновой? Вдруг он что-то видел еще, кроме того, что заснял на пленку? Может, и нет. Парень мог и без Зои Ивановны вляпаться куда угодно, раз уж громко титуловал себя частным детективом.

А вдруг нет?! Вдруг его убили как раз из-за неосторожной слежки… Севастьяновой тогда тоже угрожает опасность. Наверняка этот детектив доморощенный вносил в свой компьютер всех своих клиентов. Могли и ее адрес узнать…

До автобусной остановки вновь пришлось пробираться по липким, раскисшим дорожкам. Сан Саныч беззвучно чертыхался, скользил, хватался за придорожные кусты и стволы хилых деревьев и снова чертыхался. В придачу ко всем прочим удобствам, с неба начало сыпать мелким противным дождем, который попадал за воротник куртки и неприятно студил кожу. И когда Назаров влез в подъехавший автобус, он уже был на пределе от усталости, злости и тревоги за глупую старушку, которая, сама того не ведая, чиркнула спичкой у бочки с порохом.

Он ехал по городу, бездумно глядя в окно, и впервые за долгое время просил господа прислать Севастьянову в их отделение. Ну, ходила же она в какой-то момент туда ежедневно, а то и по два раза на дню. Почему бы ей сегодня туда еще раз ни притащиться! Просто оттого, что ей нечего делать. Или потому, что вспомнила еще какую-нибудь несуществующую деталь или существующую. Да без разницы! Лишь бы пришла, и села по-птичьи на казенные стулья, и ждала бы его терпеливо. А не гуляла по улицам и не вела бы своих стариковских расследований, способных всколыхнуть такую грозную силу.

Сан Саныч вышел на ее остановке, кому-то ответил на приветствие, даже не поняв, с кем поздоровался. И скорыми шагами направился к дому, где жила Зоя Ивановна.

Дом ее — опрятная, выкрашенная в желтый цвет пятиэтажка — располагался во дворе детской поликлиники. Полностью заасфальтированная огромная площадка, почти всегда наводненная транспортом. Распознать или проследить, кто и когда подъехал или уехал, было почти невозможно. Народ здесь сновал беспрестанно. Тут тебе и мамаши с колясками и с детьми постарше, и подростки. Одним словом, лучшего места для того, чтобы совершить преступление и уйти незамеченным, вряд ли можно найти. Здесь даже старушки у подъездов были бессильны, столько сновало народу по двору.

Назаров зашел в подъезд, где проживала Севастьянова, и, поднявшись на ее — третий — этаж, позвонил в дверь. Никто не поспешил ему открыть. Он звонил снова и снова. Разнервничался так, что принялся дергать за ручку и толкать дверь плечом. Потом опомнился и, вытерев пот со лба рукавом, пошел вниз по ступенькам.

С Севастьяновой он столкнулся у подъезда. Столкнувшись, едва не расплакался от облегчения.

— Ну где же вы были-то, Зоя Ивановна?! — воскликнул Назаров, чертыхнулся и тут же потянул у нее из рук тяжелую сумку с торчащими из нее рыбьими хвостами. — Я вам звоню, звоню, а мне никто не открывает!

Севастьянова просто рот открыла от изумления. Такого внимания и участия со стороны участкового она прежде не знала. Глухое раздражение, вызванное ее частыми визитами, которое он тщетно пытался от нее скрыть, это да. Но чтобы так вот…

Она заспешила следом за ним к себе наверх, на ходу приговаривая:

— Так вот собралась на рынок. В доме все кончилось… И я даже… Входите, пожалуйста, Сашенька.

Она распахнула дверь, впуская Назарова в свою квартиру. Сняла с себя верхнюю одежду и аккуратно пристроила ее на плечиках. Шейный платок она не повесила, вцепившись в него сухонькими ручками и с тревогой глядя Назарову в глаза.

— Что-то ведь случилось, Сашенька? Вы же не просто так ко мне пришли, я права?

Ему очень жаль было эту женщину. Жаль нарушать покой ее неспешных стариковских дней. Очень не хотелось вселять в ее душу тревогу, а то и что похуже — страх. Но не сказать ей он не мог.

— Ваш детектив убит в своей конторе, — буркнул он, глядя в пол.

Проходить не стал, топчась грязными ботинками на крохотной, как носовой платок, мокрой тряпке, постеленной у порога.

— Эдик?! — воскликнула Зоя Ивановна и испуганно приложила шейный платок к губам. — Убит?! Бедный мальчик!!! Неужели его заметили?! Ну, как же он мог так?.. Ох, молодость, молодость… Что же теперь делать, Сашенька?!

— Вот не знаю, Зоя Ивановна! — Назаров развел руками. — Что мне с вами делать, ума ни приложу! Посадить под арест не имею права. Охрану выделить тоже не в моих силах… Что делать-то, а?!

Севастьянова посмотрела на него пристально и долго. Потом хмыкнула как-то уж совсем беспечно и с мудростью убеленной сединами женщины произнесла:

— А ничего не делать, Сашенька. Изменить что-то мы с вам уже не в силах. Остается ждать.

— Чего ждать?! У моря погоды?!

— Ну… я не знаю. Может быть, он вот сейчас наблюдал за мной и увидел, что я под охраной. И это его должно насторожить, заставить задуматься и… отпугнуть, быть может.

— Кого — его?! — У Назарова даже пот над верхней губой выступил от такой ее рассудительности и бесшабашного хладнокровия. Будто и не над ее жизнью нависла сейчас опасность, и не ей следует быть предельно осторожной. — Кого его, Зоя Ивановна?!

— Убийцу, конечно же, Сашенька! Того самого человека, который убил Эдика. Он же наверняка где-то рядом. Это же так логично. Убить сначала Эдика, а потом меня.

Зоя Ивановна, следовало отдать должное ее сообразительности, да случай был не тот, ошиблась лишь в одном.

Присутствие участкового рядом с объектом убийцу нисколько не отпугнуло. Заставило ненадолго задуматься, и только. Здесь Зоя Ивановна как раз оказалась права. И в том, что убийца был совсем рядом с ее домом, она тоже не ошиблась. Он сидел в припаркованных на больничной стоянке красных «Жигулях» и наблюдал за подъездом сквозь тонированное стекло. Понаблюдал какое-то время за метаниями участкового. Потом заметил старуху, еле перебирающую ногами. Та тащила тяжеленную сумку, сгибаясь под ношей едва не пополам. От ноши ее добрый дядя милиционер освободил и повел в подъезд. Задаваться вопросом, что бы это значило, убийце не было нужды. У него есть цель на ликвидацию объекта, все остальное не имеет значения. Нет, он позвонил, конечно же, куда следует. И сообщил о том, чему стал свидетелем. И, как всегда, оказался прав. Наличие у старухи подобных друзей ТАМ также никого не испугало. Задания ему никто отменять не стал. Как раз наоборот — поторопили, посчитав, что медлить дальше просто нельзя.

Ждать ему пришлось совсем недолго. Мент вышел из подъезда минут через десять. Какое-то время он еще стоял на подъездных ступеньках, внимательно оглядывая все вокруг. Не обделил вниманием и его машину, но и только-то. Поглазел, поглазел, с тем и остался. Потом он ушел, взглянув на часы. Быстро так ушел, не оглядываясь.

Все! Теперь настало его время. Теперь ему нужно вылезти из машины. Достать из багажника сумку сантехника, натянуть поглубже на глаза форменную кепку, надеть старомодные роговые очки, взять в руки блокнот с карандашом и пойти навестить старушку. Она ждала его, в этом он был уверен. Она который день ждала сантехника, а из ЖЭКа его все не присылали.

Очень уж въедливой была старая перечница, достала всех своими претензиями. То вода подкапывает, то в батареях гудит, то к ее счетчику кто-то подсоединился, раз он очень стремительно вращает колесиком. Одним словом, старуха была для любой коммунальной службы, словно гвоздь в мягком месте, и на ее звонки редко кто откликался. Кроме него, разумеется. Он вот мгновенно откликнулся, он же безотказный…

От подобного циничного юмора его просто распирало. Надо же, каким он может быть остроумным! Кто бы мог подумать… Светка так уж точно так о нем не думает. Она его за мразь держит, он об этом знал. Ну, да ничего. Будет и на ее улице праздник. Да еще какой. Ей ни в одном сне присниться не может то, что он для нее уготовил.

— Кто там? — осторожно поинтересовалась старуха в ответ на его звонок. Глазка у нее на двери не было, что не вдохновить его не могло. Он замешкался с ответом, и она вторично прокаркала: — Кто там, спрашиваю?

— У вас бачок канализационный воду не держит? — проговорил он тогда громко.

— Да, у меня! — обрадованно воскликнула она. — А вы, значит…

— Да из ЖЭКа я! — не выдержал он, услышав, как хлопнула подъездная дверь и кто-то начал медленно подниматься по лестнице. — У меня еще заявок ворох, я щас уйду!

Угроза возымела действие. И старуха, напугавшись, что вода из ее бачка по-прежнему будет бежать, оглушительно журча ночами, начала греметь засовами.

— А я уж думала, что не придете и… — только и успела она выговорить, распахивая дверь. Тут же лицо ее исказилось от внезапного прозрения и ужаса. — Так это!..

Он быстро вошел, захлопнул за собой дверь и, сделав шаг вперед, мгновенно зажал ей рот.

Глава 11

Сегодня Верочка провожала в Ниццу своего сына Данилу и бывшего мужа Геру. Она не поехала в аэропорт, сочтя, что лишний раз любоваться нынешним семейным благополучием Геральда ей ни к чему. Тем более после всего, что случилось.

Она проводила их всего лишь до машины. А вернувшись домой, разревелась от отчаяния и горя. Она ходила по пустым комнатам, слушала оглушительную тишину, воцарившуюся после отъезда Данилы, и ревела без остановки.

Все поломано… Вся жизнь под откос… Все нужно начинать с нуля, пытаться строить что-то в другом городе и совсем в другой жизни, которая на поверку может оказаться даже хуже той, что у нее сейчас имеется…

Зачем?! Зачем ей все это?! И главное — за что?!

Ну, ушел он от нее, бросил. Так и оставил бы все, как есть. Так нет же, ему мало этого, ему нужно что-то большее, чем ее молчаливые страдания. Ему этого оказалось недостаточно. Ему хочется продолжать властвовать над ней и полностью контролировать ситуацию. Так, кажется, он сказал ей сегодня утром. Да, так…

Вошел в их дом, как к себе, будто ничего и не было. Прошел на кухню и, пока Данила нехотя поднимался с кровати, потребовал завтрак. Именно потребовал, а не попросил. Это была новая линия в его поведении, которую он избрал несколько дней назад. И которая, судя по всему, ему ужасно понравилась.

Верочка молча подчинилась. Она сварила ему его обычную для этого времени дня овсянку. Неспешно вбила туда яичный белок с сахарной пудрой, мелко покрошила яблоко. Поставила перед ним тарелку и принялась варить ему кофе.

Кофе этим утром Геральд возжелал пить непременно вместе с ней.

— Сядь, — коротко приказал он ей тоном, не терпящим возражений.

И она села. Колени сами собой подломились, и Вера опустилась на табурет, выдвинутый им из-под стола.

— Пей, — односложно потребовал он и сунул ей в руки чашку с кофе. — И прекрати сидеть с таким постным лицом. Никакой трагедии, в конце концов, не произошло. Мы делали это с тобой и раньше. И ты принимала меня в свои объятия весьма охотно. Что же изменилось сейчас, Вера? То, что у меня другая семья? Ха-ха! Это же вздор, дорогая. Вздор ревновать меня к кому-то… Ты — это ты, а она — это она! Только и всего!

Вот так Геральд быстренько расставил приоритеты по своим местам, совсем не собираясь мучиться из-за каких-то там этических догм. Все это, по его словам, было вздором и пуританскими наворотами.

А вот она мучилась, да как мучилась! Она самой себе казалась мерзкой и грязной, не способной противостоять его грубой первобытной силе. И не столько физической силе, здесь она могла бы еще как-то справиться. Сколько силе его власти и денег. Правильнее сказать, власти денег.

Он мог забрать у нее Данилку! Это было самое страшное, самое мерзкое, что он мог сотворить. Все остальные его мерзости буквально меркли в сравнении с этой. Эту она уж точно не переживет. Все остальные пакости она была вынуждена терпеть… пока.

Геральд сожрал всю овсянку, что она сварила, требуя добавки снова и снова. Напился кофе, выхлестав три чашки. И потом, воспользовавшись тем, что Данила надолго скрылся в ванной, вцепился в нее.

— Опомнись, Гера!!! — воскликнула Верочка сдавленным голосом, глядя на него полными слез глазами. — Мальчик дома! Он может в любой момент выйти из ванной! Что ты делаешь?!

— Ничего я не делаю, — раздраженно заметил он, распахивая ее халат и по-хозяйски залезая ей в лифчик. — Я просто хочу потрогать тебя немного перед отъездом. Мы же неделю не увидимся, дорогая. Уж позволь…

И она позволила. Позволила его рукам трогать себя, прижимать, гладить…

Это было гадко, отвратительно. Когда он оттолкнул ее от себя, услышав, как щелкнул шпингалет на двери ванной, ей хотелось выть и биться головой о стену. Но вместо этого она поправила на себе белье, быстро запахнула халат и встала у окна, спиной к Геральду.

За окном бурлила чья-то жизнь, разбуженная стремительно наступающей весной. Народ спешил по магазинам, сгребал мусор на детских площадках, прогуливался с детьми. И никому не было дела до того, что ее-то, Верочкина, жизнь кончилась. И виной тому был человек, которого она не так давно трепетно и преданно любила…

Геральд стремительно вышел из кухни и занялся тем, что принялся перетряхивать Данилкин рюкзачок. Так они провозились с полчаса, споря и шутливо переругиваясь по поводу каждой вещи. Потом Данила начал одеваться в новые джинсы и куртку, которые ему привез отец, а Геральд снова вернулся в кухню.

— Вера… — позвал он, встав в дверях. — Посмотри-ка на меня, дорогая.

Она повернулась спиной к окну и уставилась ему в переносицу. Видеть его глаза было выше ее сил.

— Умница, — сказал он тоном хозяина, похвалившего свою собаку. — Я вот что хочу тебе сказать перед отъездом… Не вздумай что-то затевать за моей спиной. Я, кажется, уже предупреждал тебя, что не потерплю… Я, как бы это поудачнее выразиться, должен контролировать ситуацию. Никаких мужиков рядом! Ни-ка-ких!!! Будешь послушной девочкой, и все у нас будет хорошо…

Ей очень хотелось возразить, очень. Сказать, что никаких «нас» давно нет и быть не может. Что хорошего быть ничего не может. И послушной бесконечно она быть не может тоже. Но… она лишь молчала, покорно кивая каждому его слову. Не соглашалась, нет, просто делала вид.

Потом она проводила их до машины. Долго обнимала и целовала Данилку, изо всех сил сдерживая слезы. Позволила Геральду поцеловать себя в щеку и ушла домой.

А дома пустота, тоска и все то же одиночество, только во сто раз ощутимее и острее. Данилка уехал… Ее милый, родной и самый любимый в мире человечек уехал от нее со своим отцом, не сумевшим стать ей хорошим мужем, став зато отменным палачом.

Верочка бродила по квартире, трогала вещи сына. Перебирала носки и рубашки, забракованные Геральдом и выложенные им из рюкзака сына. Складывала все это обратно в шкаф и безостановочно ревела.

Прошел час, второй, она все так же слонялась по комнатам. Даже пыталась создать какую-то видимость уборки. Но потом задвинула пылесос обратно в кладовку, бросив сверху тряпку, которой обычно вытирала пыль. Не получалось у нее отвлечься. Совсем не получалось. Мысли снова и снова возвращались к решению, принятому ею пару дней назад. Имела ли она право решать все за них обоих?! Могла ли взять на себя такую ответственность?! Наверное, нет. Но выхода-то не было! Никакого выхода не было, кроме как уехать, и сделать это надо как можно быстрее. Тайно, под покровом ночи…

Верочка невесело усмехнулась. Пожалуй, такие меры были излишними. Им и так удастся скрыться от Геральда, стоит лишь продать квартиру и мебель. Наверное, она не имеет права распоряжаться его мебелью, но придется. Им с сыном будут нужны деньги. Да и уезжать придется налегке.

Завтра… Уже завтра в полдень у нее состоится встреча в «Тагриусе», так именовалась фирма, занимающаяся сделками с недвижимостью. Они помогут ей. Непременно помогут, и все проблемы сами собой разрешатся. Главное — не терять надежды…

Верочка пошла в ванную, пустила воду и подставила распухшее от слез лицо под ледяные струи. В голове тут же зазвенело от холода, а зубы принялись звучно клацать. Но это ей даже понравилось. Это помогло ей хоть ненадолго отвлечься от тягостных дум. Верочка, подумав, добавила горячей воды и вымыла голову. Потом очень тщательно расчесывалась, долго сушила волосы феном и еще дольше укладывала их. Она постояла у зеркала, повздыхала и вдруг непонятно с чего потянулась к косметичке. Слегка подвела глаза, чуть мазнула светло-голубыми тенями по векам, подкрасила ресницы. Оглядела себя придирчиво и чуть успокоилась, следов слез не было заметно. Можно выбираться в город. Ей не нужны продукты, Геральд привез все необходимое и долго и с наслаждением забивал полки холодильника и шкафов. Покупать она ничего не собиралась. Ей нужен воздух, который хотелось вдохнуть полной грудью…

Тщательно одевшись в вещи, подаренные когда-то мужем, ставшим бывшим и ненавистным, Верочка вышла из квартиры, заперла дверь, шагнула к кабине лифта и нос к носу столкнулась с Назаровым.

— Здрасте, — скованно поздоровался он и не к месту козырнул. — Уходите? А я к вам.

— Здравствуйте, Александр, — сдержанно поздоровалась Верочка и вошла в лифт. — А я вот решила выбраться в город.

— А… А можно мне с вами? — попросил он и затравленно заглянул ей в глаза. — Не сочтите меня назойливым… Мне просто хотелось посоветоваться с кем-то. И так получается, что, кроме вас, и не с кем…

Он не собирался говорить ей ничего подобного. Шел просто так, наугад. Просто потому, что очень захотелось увидеть ее.

Увидел…

Ничего не изменилось, черт возьми. Она по-прежнему была прекрасна и недосягаема. А он все так же смущался в ее присутствии. И еще цедил из себя слова, просто как пацан какой-то!..

Назаров вошел следом за ней в лифт и нажал кнопку первого этажа. Они ехали молча. Верочка смотрела куда угодно, но только не на него. А он, напротив, никуда больше смотреть не мог, кроме как на нее. От нее дурманяще пахло свежестью и тонкими духами. Не иначе, подарок бывшего, кольнуло его ревностью. Он тяжело вздохнул, пропустил ее вперед, когда лифт остановился, и поплелся следом.

Верочка шла, не оглядываясь.

Если честно, то она была удивлена его скованностью. Неужели он и правда влюблен в нее?! Просто пушкинские страсти какие-то, честное слово. Краснеет, вздыхает, смотрит с немым обожанием. И это взрослый современный мужик, проработавший в милиции не один год, испытавший много боли и знавший о смерти и бедах не понаслышке. Когда сидел на ее кухне, напросившись на чай, он вел себя несколько иначе. Она и уверенность, и силу в нем тогда почувствовала, мелькнула даже шальная мысль попросить его о помощи. Она, конечно же, быстро отогнала ее от себя, но все же…

А разве на такого, какой он теперь, можно положиться? Разве можно опереться на его твердое плечо или попросить защитить ее от Геральда?!

— Вера! — вдруг окликнул ее Назаров, заметно поотстав.

Она остановилась. Оглянулась и, к изумлению своему, обнаружила, что он разозлился.

— Я вас слушаю, Александр. Вы о чем-то хотели со мной посоветоваться, не так ли? Я слушаю вас, у меня, знаете ли, со временем не очень, — зачем-то слукавила она и даже посмотрела на часы.

— Да врете вы все, Верочка! — вдруг с чувством воскликнул Назаров, подходя к ней ближе. — И не спешите вы никуда. Просто решили прогуляться, я же не вчера родился, вижу…

— Да? — Она изумленно вскинула брови. — Ну, коли вы такой… Чего же тогда ведете себя так…

— Как? — Он мгновенно насупился, опустив глаза на свои ботинки в засохшей грязи, оставшейся после сегодняшних прогулок по Верхней Нагорной.

— Неуверенно, как подросток, — подначила его Верочка, ей вдруг сделалось смешно и интересно, совсем как в юности, когда знакомый мальчик все хотел ее поцеловать, да так никогда и не решился.

— Что верно, то верно, — покаялся Назаров и улыбнулся ей. — Я не из таких, что пришел, увидел, победил… Да и вы не из тех, которых можно красивыми словами пленить. Вот не вижу вас, кажется все простым и несложным. А увижу, и язык деревенеет. Чертовщина, как вы думаете?

— Ну, это смотря по какой причине он у вас деревенеет, — усмехнулась Верочка.

— Да все по той же… — И вот тут Сан Саныч вдруг решил: или сейчас, или никогда. Если он не скажет ей об этом сию минуту, то опоздает на всю оставшуюся жизнь. И он сказал: — По той простой причине, Вера Ивановна, что я вас, кажется, люблю.

О как!!! Хоть стой, хоть падай, сказал бы ее «любимый» ученик Баловнев. Или как-то по-другому он говорит, но тоже то ли про отпад, то ли про осадок. И что вот ей теперь с этим признанием делать? Захихикать и глазки закатить от избытка чувств нахлынувших или… сделать вид, что не расслышала?

Сделать вид не получилось, потому что Назаров повторил:

— Я уже давно люблю вас, Вера. Люблю так сильно, что ночами спать не могу. И думать ни о чем не могу, только о вас. Я понимаю, конечно, что не пара я вам и все такое… — Он снова скосил взгляд на свои грязные ботинки; угораздило же его каждый раз при встрече с ней выглядеть сущим побирушкой: то с рукавом рваным, то в ботинках грязных, то без денег в кармане. Конфуз сплошной, да и только. — Но поделать с собой ничего не могу!

— Но вы же понимаете, что…

В голове у Верочки вдруг все смешалось. И горечь от подлости бывшего мужа. И тоска по сыну, хотя он всего лишь полдня как уехал. И непонятное, юношеское какое-то ликование от признания их неулыбчивого участкового. Все же не так она, оказывается, плоха, раз человек из-за нее спать не может. Значит, она способна еще нравиться, и даже более того.

— Вы же понимаете, что у нас с вами не может быть никаких отношений, — проговорила она, решив закончить фразу. — Этого просто не может быть!

— Почему?

— Но… Это же очевидно! — воскликнула она, растерянно заморгав.

Как он не понимает, она же не имеет права завязывать никаких отношений, одной ногой уже почти сбежав из этого города?! Хотя… Он же об этом не знает и знать не должен.

— Я не вижу никаких препятствий, — настырно повторил Сан Саныч. — Если только, конечно, я вам глубоко противен…

— Нет, что вы!!! — Верочка даже покраснела от того, что он мог заподозрить ее в подобном. — Вы мне совершенно не отвратительны. То есть… Я хотела сказать, что вы достаточно приятный человек, Александр. Только… Согласитесь, что для меня это очень неожиданно. К тому же я не одна.

— У вас кто-то есть?!

Ну что за идиот, в самом деле! Сейчас она пошлет его куда подальше и уйдет. И правильно, между прочим, сделает, потому что это не его собачье дело, есть у нее кто-нибудь или нет. Рассопливился, понимаешь. Думал, она услышит и тут же упадет в его объятия. Такой карамельной бодяги нынче даже в женских романах не пишут…

— У меня есть сын, прежде всего.

Ей очень хотелось добавить, что и муж все еще имеется на нелегальном положении, но при мысли о Геральде ее передернуло.

— Сын? — Назаров просиял. — Данила? Хороший пацан! Славный! Я приглядываю за ним потихоньку. Он молодец. И друзья у него приличные, и интересы… На скейтборде катаются, никого не задевают. В салоне компьютерном просиживают, в стрелялки играют. Нет, что он хороший, Вера Ивановна, то хороший. А вы считаете, он будет против?

— Против чего? — ситуация ее начала забавлять, но добрые слова о Данилке были ей небезразличны.

— Ну, против наших с вами отношений. — У него даже спина вспотела от собственной вседозволенной наглости.

Он стоял, смотрел на нее исподлобья потемневшими от переживания глазами и все ждал. Ну, вот сейчас, сейчас она фыркнет и уйдет. Или запретит ему говорить с ней и к двери ее подходить запретит. И вообще… Что это на него нашло такое сегодня? Не иначе, убийство Эдика Шершнева так подействовало. Назаров и прежде, сталкиваясь со смертью, всегда жалел бездарно упущенные дни. Всегда хотелось растянуть эти крохотные двадцать четыре часа на неимоверно длинные минуты, а их уже разбить на непозволительно затяжные секунды. Чтобы не молотили они с такой периодичной беспощадностью, отнимая у человечества надежду на то, что не все еще окончено. Ох, какое заблуждение! Самое страшное заблуждение, по его мнению, было в этом бессмысленном прожигании отпущенного жизнью времени…

— Саша… О каких отношениях вы говорите?! — воскликнула Верочка, неопределенно покачав головой. — Мы же с вами почти незнакомы. И… все это так неожиданно… Я так не могу!

— А как вы можете? Я на все согласен. — Назаров тяжело вздохнул, поняв, что его робким надеждам не суждено иметь продолжения. — Только я не могу больше молчать, Верочка. Не могу! Вот я вам все сказал, а вы решайте.

— Ну что я могу решить?! — всплеснула она руками: на участкового ей было больно смотреть.

Он стоял против нее с совершенно потерянным видом. В выпачканных грязью ботинках, форменной фуражке, кожаной куртке, с неизменной папочкой под мышкой. Стоял, стиснув побелевшие губы, и глядел на нее такими глазами…

Он стоял и ждал ее решения. Вернее, приговора. Ведь для него ее отказ был сродни приговору на пожизненное заключение его нерастраченных чувств под строгий милицейский надзор. Он, конечно же, справится. Скомкает все внутри себя, и запрет на семь громадных замков, и будет извлекать на свет божий лишь изредка. Страшными одинокими ночами, глядя сухими глазами в темный прямоугольник потолка, он будет снова и снова задавать себе один и тот же вопрос: где он ошибся, что же он сделал не так?..

Господи! Ей стало жаль его! Так жаль, что не окажись они сейчас на улице среди снующих по двору людей, она бы точно поцеловала его. Это называется расчувствовалась?.. Может быть… Но Верочка его пощадила…

— Не будем спешить, Саша, — мягко проговорила она и слегка коснулась его рукава. — Это очень неожиданное признание, и решить что-то вот так, с ходу, я не могу. Я не хочу вас обижать отказом, потому что… Потому что сама не знаю, так ли уж не нужны мне отношения с вами. Я опешила, это факт. Но… вы хороший человек. Я это вижу…

Назаров невесело хмыкнул. Кажется, второй раз за день в нем углядели хорошего человека. Сначала Марина, молодая женщина, ставшая невольным свидетелем в деле об убийстве Шершнева. Теперь вот Верочка.

— А мне сегодня предложили на прежнее место работы вернуться, — вдруг неожиданно брякнул он, когда она замолчала. — Сам начальник предложил. Вот не знаю, что делать. Что посоветуете, Вера?

Она чуть не рассмеялась от облегчения, поняв, что он решил больше не затрагивать слишком сложную тему.

— Это то самое место, откуда вы ушли много лет назад? — Она поправила на плече сумочку и, кивнув подбородком в сторону проспекта, предложила: — Давайте пройдемся, не век же тут стоять…

Они медленно пошли по выметенному тротуару в сторону арки проходного двора. Они лишь изредка обмениваясь незначительными фразами. Назаров вдруг сделался неразговорчивым, то и дело оглядывался. То ли кого высматривал, то ли свое смущение пытался таким образом прикрыть. Перемену в нем Верочка приняла на свой счет. Нельзя было обижать его. Нагородила неопределенных несусветностей, а человеку больно. Ей и вину свою хотелось загладить, и в то же время надежд никаких дарить не хотелось. Поэтому она шла и в замешательстве покусывала нижнюю губу, задаваясь лишь одним вопросом: как можно выйти из этой ситуации с наименьшими потерями для них обоих?..

Узнай Вера, чем озаботился в эти минуты Сан Саныч, она бы разрыдалась от облегчения.

А Назарову не понравился не ее ответ, здесь-то как раз он не усмотрел ничего для себя безнадежного. Не готова она? Время ей нужно? Так ради бога! Он будет ждать столько, сколько нужно. Главное, что он наконец решился и сказал ей о том, что любит.

Нет, его сейчас заботило совсем другое…

Показалось ему или нет, что он сегодня уже где-то видел эту машину? Красные «Жигули», классика, стекла тонированные. Показаться ему не могло. Он видел эту тачку. Но вот где?! Односложно отвечая на Верины вежливые вопросы, Назаров снова и снова прокручивал в уме события сегодняшнего дня. С самого утра, шаг за шагом, он пытался воссоздать в памяти каждый час, каждую минуту. И, кажется, вспомнил.

Двор детской поликлиники, он же двор дома, где проживает Севастьянова Зоя Ивановна…

Он проводил старушку до двери квартиры. Обстоятельно проинструктировал, кому следует, а кому нельзя открывать дверь. И во сколько желательно бывать дома, и когда ходить по магазинам. Хотя бы до тех пор, пока все не утрясется. Он взял с нее слово, что она будет соблюдать предельную осторожность. Спустился по лестнице. Вышел во двор. Внимательно осмотрел стоянку и вот там-то наткнулся взглядом на те самые «Жигули». Классика, красного цвета, стекла тонированные. Он не запомнил номера, но почему-то был уверен, что машина та самая. Как был уверен в том, что в этом дворе она оказалась не случайно. В такие случайности Назаров не верил.

Он понял одно — за ним следят…

Глава 12

— Света, Михалыч где? — Инга Витальевна выговорила ненавистное для Светы имя с обычным для нее интимным придыханием.

— Уже десять минут вас дожидается, — ответила ей секретарь и вымученно улыбнулась Михалычу, внимательно наблюдающему за ней все это время. — Ему зайти?

— Да, пускай зайдет. — Инга повесила трубку.

— Ступай, она зовет тебя.

И Света склонилась к столу, стараясь не смотреть на то, как он медленно, будто нехотя, поднимается со стула. Так же медленно, еле переставляя ноги, тащится к двери кабинета начальницы. Скорее бы уже ушел. Сидеть под прицелом его неподвижного взгляда — все равно что находиться в террариуме, кишащем ядовитыми змеями.

Но он не торопился. Он подошел к столу, вытянул руку и, больно ухватив Свету за подбородок, заставил поднять на него глаза.

— Что-то ты задумала, сучка, — медленно процедил он, шаря по ее лицу мутными глазами и больно стискивая подбородок. — Нутром чую, что-то задумала…

— Вань, ты чего? — У Светы едва слезы не брызнули из глаз, и не столько от боли, хотя ей и в самом деле было больно, сколько от ужаса.

Догадайся он, что она затеяла, и жить ей останется минуты три, не больше.

— Смотри, сука! — прошипел он страшно и внятно. — Умирать будешь медленно и мучительно, если что…

И ушел в кабинет к Инге. А Света тут же достала дрожащими руками зеркальце из нижнего ящика стола и полными слез глазами уставилась на свое отражение. Синяк… От его мерзких пальцев на подбородке тут же появился синяк. Сволочь! Гадина!!! Сдать бы их всех прямо сейчас, сию же минуту, да не время… Степа сказал, что брать надо с поличным. А когда это еще будет?! Они что-то затихли последнее время, сделки совершаются на вполне законных основаниях. А вдруг… Вдруг они что-то заподозрили?! Ей же конец тогда! Она же пикнуть не успеет…

Света выбралась из-за стола. Взяла пластиковую бутылку с водой с подоконника и сделала вид, будто поливает цветы на полке, примыкающей к двери кабинета Инги.

Зачем она вызвала Михалыча среди бела дня?! Это же случалось лишь в те дни, когда разрабатывались перспективные клиенты. Сейчас-то таких не было. Визит молодой дамы запланирован на завтра. Что-то они затевают. Определенно затевают, но уже без нее. Не доверяют?! Возможно. Это плохо…

— Ну что, ты ее видел? — донесся до Светы приглушенный перегородкой голос хозяйки.

— Видел, — меланхолично отозвался Михалыч.

— И что?

— А ничего хорошего! — Тут по кабинету загрохотали его шаги, направляющиеся к двери.

Света быстро отскочила к окну. Дверь кабинета приоткрылась. Михалыч несколько мгновений с подозрением смотрел ей в спину. Потом плотно прикрыл дверь и вернулся на прежнее место за столом напротив Инги. Дальнейший разговор, что вели эти двое, Светлана уже не услышала. Как она ни напрягала слух, у нее ничего не вышло.

— Что за проблемы? — занервничала сразу Инга, возлагавшая на эту клиентку большие надежды.

— Мент там один вокруг нее крутится.

— Мент?! Кто такой? — Длинные тонкие пальцы Инги потянулись к сигаретной пачке.

Осложнений подобного рода она не ожидала. Они ей были не нужны. Ей мечталось провести это последнее дело быстро и с шиком, а потом залечь на дно. Прикрыть бизнес, всех уволить. Лишних посвященных людей убрать, Светку вон, например, обязательно нужно будет ликвидировать. И особо затягивать с этим нельзя. А потом залечь на дно. Денег, что она собрала, хватит на безбедную жизнь за границей. Ей там даже и домик уже приглядывают. Остальные, как хотят. А она рванет за границу. Так-то будет лучше: подальше от призраков и воспоминаний… И тут вдруг какой-то мент!

— Мент гнусный, Инга. — Иван задумчиво пожевал губами. — Я с ним уже сталкивался много лет назад. Он тогда опером был, сейчас участковый, но лучше он от этого не стал.

— А что за интерес у него к нашей даме? — Инга занавесилась сигаретным дымом, лихорадочно соображая, как бы это уговорить Ивана избавиться и от мента тоже.

— Интерес! — фыркнул Иван. — Самый что ни на есть любовный, я так думаю. Со стороны точно не скажешь, но ты же меня знаешь, я людей читаю… Думаю, нравится ему эта дамочка. Очень нравится.

— А-аа, так вон в чем дело! — обрадованно воскликнула Инга и шлепнула холеной ладошкой по столу. — Так и пущай она ему нравится, нам-то что? Она же уезжать собралась? Собралась. Вот и пусть уезжает. А он пусть остается. И только-то! Что тебе не нравится, я не пойму?

Она видела: его что-то тревожит. Тревожит настолько сильно, что он впервые за многолетнее сотрудничество позволил себе нахмуриться в ее присутствии. Не смотреть в рот, как бывало прежде, а сурово нахмуриться. Что-то было не так. Или он просто старел? Или боялся? Он же тоже человек, хотя таковым она его никогда не считала. И много чего человеческого ему может быть присуще. Ее-то вот он любит столько лет. Молча и беззаветно любит. И выполняет все, что она ему прикажет. А уж если попросит… то он на ходу подметки рвет. Что же сейчас? Неужели придется и от него избавляться тоже? Случай будет не из легких, придется поломать голову, как это сделать получше и подешевле…

— Я не боюсь за себя, Ингуля, — вдруг вкрадчиво проговорил Иван, посмотрев на нее проницательными страшными глазами. — Но эта девка может нам все испортить.

— Каким, интересно, образом? — зло воскликнула Инга, вскинув на него черные угольные глаза, за один ласковый взгляд которых он давно продал душу дьяволу. — Ей нужна конфиденциальность? Мы ей ее устроим!

— У нее есть пацан, — попытался возразить Иван.

Представить себя убивающим ребенка он не мог. Одно дело старухи, совсем другое — школьник. Но если Инга скажет — надо, он, конечно же, сделает и это. Но что-то в этот раз было не так. Он чувствовал опасность шкурой, только объяснить ей не мог. Не мастер он был толково и правильно говорить.

— И что, что пацан?! — взвилась она и тут же понизила голос до свистящего шепота. — На нас с тобой уже знаешь сколько крови?! Так что замараться не бойся.

— Не в этом дело, Ингуля… — Он внимательно рассматривал ладони, боясь обидеть ее своими опасениями или заставить усомниться в себе. Этого он точно себе никогда не простил бы. — Мент этот сегодня крутился и около той бабки.

— Какой бабки?! Той, что ты… — Кровь отхлынула от ее лица, и Инга испуганно вжалась в высокую спинку кожаного кресла.

— Той самой. Здесь может и не быть ничего такого, он все ж таки участковый. И, говорят, очень добросовестный. И летом, и зимой, и по любой погоде свой район курирует, но… Нутром чую, успела бабка что-то ему наболтать. Она же из ментовки не вылезала, ты сама знаешь! Могла ему чего-то наговорить. И потом этот сыщик сраный… Фоток-то я у него так и не нашел… Адрес бабкин в компьютере был, а фоток нет. Где они?

— В жопе! — заорала вдруг Инга, помолчав с минуту, и истерично расхохоталась. — Ты чего меня грузишь тут, скотина?! Зачем?! Плевать мне и на девку эту, и на ублюдка ее, и на мусора твоего плевать! Ты это хотел услышать?! Бабка пасть открыла, так ее уже нет! Фраера ее с мыльницей тоже нет! Что, тебе легавого убрать тяжело будет?! Хороший мент — мертвый мент. Ты сам не раз так говорил! Чего же ты паришь мне тут, сволота?!

Такое случалось с ней нечасто. Он за все вместе проработанное бок о бок время видел ее такой лишь пару раз. Когда она из стильной светской дамы превращалась в разнузданную девку, сыпавшую тюремными ругательствами. Если ее не поставить на место сейчас, Инга непременно потребует шприц с дуревом. Это будет конец, остановиться она уже не сможет.

Иван тяжело поднялся со стула. Подошел к ней неспешно, как всегда, слегка приволакивая ноги. Ухватил одной рукой за плечо, а второй… дважды ударил ее по щекам. Истерика прекратилась так же внезапно, как и началась. Инга вытаращила на него дикие глаза и, плохо владея трясущимися от гнева губами, прошипела:

— Кто тебе позволил, быдло?! Кто позволил тебе трогать меня, скотина дешевая??? Что ты о себе возомнил?!

— Я все сделаю, Ингуля! — тихо обронил Иван и вдруг упал перед ней на колени. — Я все сделаю, что ты скажешь. Скажешь, выйти на площадь с автоматом и положить там всех, я и это сделаю, хотя жить мне после этого недолго останется…

Она заморгала часто, ухватилась за ноющие от пощечин щеки и сипло потребовала:

— Убирайся к черту, скотина! Убирайся! С девки глаз не спускай и с мента этого тоже. — Инга тяжело и часто дышала, пока он шел к двери, потом вдруг его остановила: — Иван!

Он оглянулся, по тону поняв, что Инга окончательно пришла в себя. Вопросительно дернул подбородком и даже сделал попытку улыбнуться, хотя с рождения делать этого не умел.

— Ты вот что… — Она снова закурила, дым попал ей в легкие, и Инга закашлялась. — Действуй осторожно… Бабка эта ушла тихо. Менту она могла что-нибудь наболтать, тут спорить не буду. Но никаких заявлений она не писала, а брех ее старческий к делу не пришьешь. Связать с тем сыщиком ее может только этот легавый. Но кто его станет слушать?.. Бабка ведь у нас в ванне захлебнулась. Так?

— Угу…

— Ну вот, значит. Смерть в результате несчастного случая. А дамочка наша просто уедет со своим ребеночком тихо и незаметно. Так, как она и хотела. Я завтра поработаю с ней. А ты понаблюдай. Все, ступай.

Он вышел от Инги с тяжелым сердцем и самыми плохими предчувствиями. Что-то она задумала, раз идет на такой откровенный риск. Не иначе решила свернуться. Оно бы и пора уже, денег предостаточно. Только вот… какую роль она отведет ему, когда все закончится? Будет ли он ей нужен и тогда, или решит от него избавиться, как вон от Светки, к примеру?

Тоска… Тоска такая, что хоть в яму прыгай и самолично засыпай себя землей…

Что он может предпринять, если она решит его ликвидировать? Да ничего, черт возьми! Она же хитрая и умная. Ее бы никогда менты по малолетке не замели, если бы подельники не сдали. Так она нашла этих шмар на зоне и… устроила им по несчастному случаю. Каждой на рыло по несчастному случаю. Догадывались многие, доказать никто не смог.

Инга… Чертова колдунья… Что она с ним сделала и продолжает делать?! Он уже и не раб ей, он тень ее… Был бы рабом, мог бы взбунтоваться в какой-то момент и бежать от нее без оглядки, а так… А так лишь продолжает следовать за ней и вторить всем ее движениям.

Мента она захотела замочить. Дурное дело, оно, конечно, не хитрое. Он может и его убрать легко и беспроблемно, только вот что-то гложет и гложет внутри. Предчувствие, что ли… Не к добру это, первый раз с ним такое. Точно не к добру…

— Что это вы там шептались?

Светка посмотрела на него игриво и вопросительно, совсем не так, как должна была смотреть. Сука лживая! Ох, и сука… Ну, да ничего, он отыграется на ней. За все свое больное отыграется. Смерть ей подарком будет, так он на ней отыграется.

— А тебе-то что? — Иван встал подле стола, тяжело и исподлобья глядя на ее тонкую хрупкую шейку, изящные ключицы, выглядывавшие из расстегнутого воротника блузки.

— Ничего, просто… — Она поймала его взгляд и тысячу раз уже пожалела, что остановила его вопросом; внедренный агент из нее оказался никудышный. — Раньше всегда и меня приглашали. Разве мы не вместе?

Он мог удавить ее прямо сейчас. Просто протянуть свою сильную руку, ухватить за шею и сдавить. Она бы хрипела, задыхалась, билась молодым красивым телом, затухая, словно спичка. А он бы наблюдал за ее концом и наслаждался. Потому что Светка заслужила это. Она была такой же испорченной деньгами, как и все они, но к тому же была еще подлой и продажной тварью. А такие, по его понятиям, только вредили. Им не было места на земле. Тем более в их общем деле…

Иван вытер внезапно вспотевшие ладони о брюки, сунул руки в карманы куртки, чтобы искушение, не дай бог, не взяло над ним власть. И пошел к выходу из приемной. Отвечать он ей так ничего и не стал. Пускай догадывается, о чем пожелает. Пускай терзается перед мучительным концом. С ней он еще успеет разобраться. Сейчас у него есть дела поважнее. Ему нужно пасти клиентку и ее ухажера.

Михалыч вышел из конторы. Сел в свою машину. Теперь это была совсем другая машина, не та, на которой он сегодня уже засветился… И медленно тронул ее с места. Слежка так слежка. Он поедет и понаблюдает. И начнет с дамочки. А там по ходу видно будет, что делать дальше…

Глава 13

Зачем ей понадобилось идти в кино? Кто бы знал, зачем она туда пошла одна?! Хотела развеяться, помечтать, хоть как-то заглушить свое одиночество, ставшее после отъезда Данилки просто невыносимым, но сделала только хуже.

Верочкино место было в восьмом ряду. Она вошла в зал до третьего звонка и от нечего делать посмотрела по сторонам.

Смотрела на юных влюбленных и тосковала. Их чувства были так обнажены, так хрупки, и ей до слез хотелось защитить их от всего житейского и грубого.

Смотрела на пожилую супружескую пару и снова тосковала. Убеленный сединами мужчина бережно вел свою жену к их местам и что-то шептал ей на ухо. Ее лицо, покрытое морщинами, ласково светилось улыбкой…

У нее не будет так! Никогда не будет! Они с Геральдом состарятся, но врозь. И сын их вырастет у них на глазах, но потом будет не с ними. И общих воспоминаний у них не будет, и общих фотографий в семейном альбоме.

Верочка проплакала весь сеанс, плохо соображая, что происходит на экране и почему вокруг смеются. Когда фильм закончился, она вышла на улицу вместе со всеми и тут же заспешила к автобусной остановке. Идти было всего ничего — пара кварталов, но идти одной… Нет, снова натыкаться на воркующие парочки она не хотела, потому и метнулась к остановке. Потом очень быстро прошла по двору и, не останавливаясь, влетела в свой подъезд. И вот тут ей пришлось по-настоящему испугаться и пожалеть о своих поздних прогулках в одиночестве.

Рядом с лифтом стоял здоровенный малый. Стоял к ней спиной и, казалось, совсем не обращал на нее внимания, но она почему-то испугалась. А тут еще лифт, как назло, куда-то провалился. И свет горел лишь на площадке второго этажа. Все, как нарочно, и все сразу.

Верочка сжалась, будто изготовилась к прыжку, и принялась украдкой рассматривать позднего гуляку.

Высокий, широкий в кости, с огромными ручищами и бычьей шеей. На голове спортивная кепка с таким длинным козырьком, что лица под ним почти не видно. И еще очки… Солнцезащитные очки, которые особенно ее насторожили. С какой, спрашивается, стати надевать темные очки в темное время дня, да еще в темном парадном?! Не иначе, человеку не хочется быть узнанным. Почему? А может… Ей даже дурно сделалось при мысли, что этот малый следит за ней по особому распоряжению Геральда. Точно! Этот мерзавец, уезжая, оставил при ней соглядатая, чтобы тот потом доложил ему по минутам обо всем и обо всех, кто посмеет к ней приблизиться. Какая же скотина!..

Двери лифта распахнулись как раз в тот момент, когда она совсем уж было собралась идти к себе на седьмой этаж пешком. Без лишних опасений Верочка шагнула в кабину и вызывающе уставилась на незнакомца.

— Вам какой этаж? — спросила она, едва не фыркнув, когда тот замешкался с ответом.

— Девятый, — обронил мужчина после непродолжительного раздумья.

— Ага! Хорошо. — Она нажала кнопку седьмого и с плохо скрытой брезгливостью произнесла: — Как вам не стыдно!

— Что?!

Ему пришлось оглянуться на нее и даже чуть поднять голову, чтобы поймать выражение ее глаз. Для женщины она была достаточно высокой, и из того положения, в котором он стоял, рассмотреть ее лицо ему не удавалось. Потому и пришлось поднять голову.

Она смотрела на него очень смело и вызывающе. Странно это было как-то, если учесть, что видела она его впервые и знать о нем не знала ничего. Или… знала?! От того самого мента и узнала?! Черт! Ну, не нравится ему это дело, хоть режьте его на куски, не нравится. Ох, Инга, Инга, хочется верить, что ты понимаешь, что делаешь…

— Вам, должно быть, стыдно работать на таких людей? — спросила Вера все с тем же выражением гадливости на лице.

— На каких? — Тут он, к стыду своему, почувствовал, как по спине у него градом покатились мурашки. Чего не бывало никогда… — Что вы имеете в виду?

— Бросьте прикидываться! — вконец осмелела Верочка. — Вы же следите за мной, это очевидно! Как вам самому-то не противно!

Были бы у него силы, он бы остановил сейчас эту чертову кабину и умчался от этой ведьмы куда подальше. Что она такое говорит!!! Неужели она обо всем догадывается?! Тогда она должна бояться его пуще смерти самой, а она… просто издевается над ним.

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь, — промямлил он потерянно и отвернулся от ее пронзительных насмешливых глаз, которые жгли его хлеще каленого железа.

— Ах, да бог с вами, — откликнулась она, уже выходя из распахнувшихся дверей лифта. — Пусть это будет на вашей совести, если она у вас есть…

И ушла к себе, а он поехал дальше. Вышел двумя этажами выше и прислушался. Тихо. Постоял минут десять, слушая тишину засыпающего дома, вызвал лифт и поехал вниз. Он сел в свою машину и несколько минут смотрел на ее темные окна. Почему-то он был уверен в том, что она сейчас стоит у одного из них и внимательно следит за ним.

— Дерьмо! — выругался Иван, с силой ударив по рулю, и повторил: — Дерьмо, твою мать!!!

Он не знал, что из Ингиной затеи выйдет, но в одном был уверен абсолютно точно — убить эту дамочку ему будет совсем-совсем непросто…

Дождавшись, пока этот странный малый, сильно заробевший от ее проницательности, уберется со двора на своей длинной хищной машине, Верочка прямиком двинулась к телефону.

С самого краешка под аппаратом у нее был подоткнут крохотный бумажный листок с номером Назарова. Он сегодня сунул ей его в руку, попросив позвонить как-нибудь. Видимо, это самое «как-нибудь» настало, раз ей приспичило позвонить не кому-либо, а именно ему.

Ничуть не смущаясь того, что часы только что отзвонили полночь, Верочка быстро набрала его номер и замерла с сильно бьющимся сердцем. Что она станет говорить ему, она пока не знала. Придумает что-нибудь. Или обнаглеет настолько, что зазовет его в гости. А почему нельзя?! Кто сказал, что нельзя?! Геральд?! Да пошел он… Или этот здоровый малый, нанятый им для слежки, может ей запретить принимать у себя в гостях мужчину? Пусть тоже катится ко всем чертям! Умники нашлись! Диктовать ей вздумали, как и с кем жить! Еще чего!..

— Алло, — голос у Сан Саныча был хриплый и усталый.

Наверняка спал, мелькнуло запоздалое раскаяние, но отступать было поздно.

— Саша, добрый вечер, — проговорила она быстро, испугавшись того, что сейчас не скажет ему ничего и бросит трубку, а потом снова будет мучиться и собираться с силами. — Вы не спали?

— Вера?! Вы?!

Он просто не поверил, что она может позвонить ему. И не потому, что на улице хозяйничала ночь, а потому, что Вера не могла ему позвонить так скоро. Это было бы слишком…

— Я это, Саша. Я вас не разбудила? — спросила она с легким смешком, испытав неимоверное облегчение от той робкой радости, с которой он ответил ей. — А мне что-то не спится, вот я и решила… позвонить.

— Что-то случилось?! — Ему тут же вспомнились красные «Жигули» с тонированными стеклами, о которых он продумал сегодня весь остаток дня. — У вас все в порядке, Верочка?! Ничего не случилось?!

У него просто голос сел при мысли, что с ней могло случиться нечто ужасное.

Господи! Никто и никогда так за нее не боялся. Никто и никогда… Даже когда она рожала Данилку, за нее некому было бояться, Геральд был уверен в успехе и современной медицине. Даже когда задерживалась с работы после второй смены, никто за нее не боялся. Геральд считал, что она не способна провоцировать хулиганье и насильников. Даже, смешно сказать, когда ее тряхнуло током, он оставался спокойным, заметив на ее ногах тапочки на резиновой подошве. Просто бред какой-то…

— У меня все в порядке, Саша, — поспешила она его успокоить, потому что он снова и снова повторял одно и то же: — Мне просто одиноко, и все. Разве человеку не может быть одиноко?

— Может, — отозвался он односложно и шумно задышал в трубку. — Я знаю об одиночестве все… или почти все.

— А я в кино сегодня ходила, — вдруг похвасталась она и тут же пробормотала с тяжелым вздохом: — И пожалела, знаете ли. Все по парам, как в той песне. А я совсем одна.

— Знаю, — перебил он ее. — Я тоже один. И в кино не хожу по той же самой причине.

— Правда? Вы никогда не говорили об этом… Господи, я, наверное, сошла с ума, раз несу всякий вздор! Полночный вздор… Назовем это так… — Она беззвучно рассмеялась. — Вы простите меня, Саша. Это была плохая идея — поднимать вас среди ночи с постели.

— Вера! — Назарову сделалось совсем невозможно дышать. Он видел ее сейчас. Закрывал глаза и видел: красивую, робкую и совершенно не уверенную в том, все ли она делает правильно. — Вера! Я сейчас приеду!

— Нет! — слишком быстро, слишком поспешно ответила Вера, сразу дав понять, как она этого боится. — Не нужно приезжать… Извините меня…

— Почему? Мы с вами взрослые люди, Верочка. И я… я так люблю вас, что все остальное для меня просто не имеет значения, — заканчивая фразу, он почти охрип.

Сейчас она бросит трубку. Обидится и бросит трубку. А он все равно поедет к ней. Даже если она его и не пустит. Он будет ходить под ее окнами, как влюбленный мальчишка, и мечтать…

— Саша! Ну почему все так?! — вдруг воскликнула она, представив его сейчас рядом с собой. — Почему все так плохо, господи?!

— Все хорошо, Верочка, милая! Все хорошо! Лучше просто быть не может. — Назарову пришлось прикрыть глаза, чтобы их не резало с такой силой, что они начали вдруг слезиться. — Я слышу вас. Вы говорите со мной. Еще неделю назад я об этом даже мечтать боялся. А сейчас вы называете меня по имени и говорите со мной. Я дурак, наверное, да? Я кажусь вам дураком, ведь правда?

— Нет, — она снова улыбнулась.

— Нет, я знаю. Романтики во мне, как в чугунном утюге. Одно слово — мент. Ментом был, им и помру. Только вот умереть я хотел бы на ваших руках, Верочка. Помните, фильм такой был… — Назаров силился вспомнить название фильма, будучи не совсем уверен в том, что она понимает, о чем он говорит. — Там герой всю жизнь любил одну женщину. Она была замужем… И потом она убивает его в финале, а он говорит, что и смерть от нее примет, как подарок.

— «Строговы». — Верочка удивленно качнула головой. — Фильм назывался «Строговы», героиню звали Анной.

— Точно! Вы тоже смотрели? Надо же, как здорово!

— Да, наверное, только я не собираюсь вас убивать, Саша. Не надейтесь!

Она замолчала, совсем не зная, что нужно и можно говорить дальше, чтобы он понял ее и не делал никаких скоропалительных выводов, которые бы загнали ее в тупик. Она и так загнана. Загнана в свое дикое, глупое одиночество, потому и творит невесть что.

Назаров тоже молчал, больше всего на свете боясь, что она сейчас пожелает ему спокойной ночи и повесит трубку. Пусть лучше молчит и просто дышит ему в ухо. Тогда он знает, что она где-то рядом, хотя и не видит ее.

— А мой бывший оставил соглядатая, представляете? — неожиданно воскликнула она, заставив его вздрогнуть.

— Как это? — Он даже не сразу понял, о чем она говорит.

— Он уехал, а за мной оставил слежку. Захожу сегодня в подъезд, сажусь в лифт, а за мной «хвост». Так, кажется, говорится.

— К-какой «хвост»?!

Вот почему она позвонила! Она боится! Кто-то проехался с ней вместе в лифте и напугал ее. Кто???

— Я не знаю. Здоровенный такой малый. В кепке и темных очках. Думал, я не пойму, кто он такой. Как же! Я ему так прямо и сказала.

— Что сказали?! — Он изо всех сил старался говорить спокойно, чтобы не напугать ее больше, чем она уже напугана, и не заставить себя думать о самом страшном.

— Что я догадываюсь, кто он такой. Ну, дала понять, что знаю: он следит за мной, и все такое…

— А он что?

Назаров уже знал, что не уснет остаток ночи ни за какие коврижки. Знал, что сейчас же соберется и поедет к ней. Пускай она не пустит его, пускай он встретит утро на скамейке в их дворе. Но он все равно поедет.

Неужели… Неужели он подставил ее?!

— А он ничего, — беспечно отозвалась Верочка, не подозревающая о паническом страхе Назарова. — Доехал до девятого этажа и десять минут стоял на площадке. Я специально слушала, ни одна из квартир не открылась. Потом снова спустился в лифте. Сел в машину и уехал. Но перед тем как в машину сесть, он смотрел на мои окна. Могу поклясться в этом!

Назаров верил. Более того, он бы много отдал сейчас, чтобы это было неправдой. Чтобы она приврала для красного словца или просто-напросто ошиблась.

— Верочка! Слушайте меня внимательно, — он нарочно сделал паузу, заставив ее насторожиться. — Запритесь сейчас на все запоры, какие у вас имеются. И никому!.. Слышите, никому не открывайте. Я скоро буду.

— Но, Саша! — снова попыталась она возразить, не очень-то разобравшись в его тревожной интонации.

— Вера, все может быть много серьезнее, чем вы предполагаете. Я скоро буду, все!

Он заметался по квартире, забыв сразу вызвать такси. Потом начал звонить, но там все время было занято. Наконец диспетчер пообещала ему прислать машину через десять минут. Назаров снова начал метаться, поочередно выхватывая из шкафа одежду и отшвыривая ее прочь. Свитер нужно было постирать еще неделю назад, не годится. На рубашке вчера верхняя пуговица отлетела. Две другие не глажены. Брюки тоже забыл погладить, а на джинсах нижняя кромка в засохшей грязи. Не в форменных же портках ехать к ней.

Черт, черт, черт!!! Все так некстати…

Он схватил одежную щетку и в три приема очистил джинсы от грязи. Путаясь ногами в штанинах, то и дело глядя на часы, он влез в них, тут же без лишних раздумий схватил с одежной полки чистую футболку. Ничего, не январь, не замерзнет. Гладиться некогда, такси будет через три минуты. Лишь бы он не опоздал и лишь бы хоть раз в жизни ошибся…

Глава 14

Он сейчас приедет. Позвонит в дверь. Переступит порог и, может быть, останется до утра. Так случается у одиноких женщин время от времени. У нее вот не было, а у многих других сколько хочешь. Знакомые по школе учителя, попавшие в схожую ситуацию, частенько хвастались подобными примерами, негодуя по поводу ее добродетели. Кажется, именно этого она сегодня лишится. Своей добродетели, которая была так ненавистна Геральду и которой она до недавнего времени так дорожила…

Что же теперь? Почему именно он и почему именно сейчас? Ведь это не он, а она выбрала именно его, иначе не стала бы звонить ему в полночь и навязывать никчемный, пустой разговор. Надо быть честной с самой собой и не пытаться строить из себя ханжу, скованную обстоятельствами. Нет, она будет честной. Она изначально хотела, чтобы он приехал. И чтобы… остался с ней до утра. Чтобы уснул с ней в одной постели, которая опротивела ей пустующей второй половиной. Чтобы долго целовал ее и уснул потом, крепко прижимая к себе.

Верочка постояла около зеркала. Может, стоило переодеться. Снять с себя этот свитер с тугим горлом, которое непременно будет мешать. И волосы от него начнут потрескивать и прилипать к лицу. Брюки тоже надо снять… А что надеть? Она открыла дверцы шкафа и долго перебирала нераспечатанные пакеты с кружевным бельем и какими-то немыслимо невесомыми сорочками на тонюсеньких бретельках. Нет… Это слишком зазывающе и откровенно глупо. Она не станет его соблазнять, она, пожалуй, наденет то, к чему давно привыкла.

Верочка влезла в свои домашние спортивные штаны и натянула на голое тело футболку. Широкую, неопределенной расцветки и формы из-за частых стирок. А что? Никто и не обещал ему стриптизершу в шуршащих мерцающих нарядах. Пусть принимает ее такой, какой она привыкла и любит быть…

Она как раз расчесывалась перед зеркалом, когда Назаров позвонил в дверь.

— Кто там? — на всякий случай спросила она, хотя увидела в глазок его коротко стриженную макушку.

— Вера, это я, — приглушенно отозвался Назаров и поднял голову. — Это я, откройте.

Она открыла и молча отступила, пропуская его. Он вошел, неслышно прикрыл дверь и запер ее на оба замка, а еще на шпингалет. Его манипуляции не оставляли сомнений, уезжать от нее он не собирается. Верочке сделалось так неловко, так стыдно своей прозорливости, что она покраснела до слез. Кажется, ему тоже было неловко. Он как-то неуклюже пристроил куртку на вешалке, снял ботинки, аккуратно поставив их вдоль плинтуса. Сделал шаг к ней и внезапно остановился, совсем не зная, куда деть руки. На нее он старался не смотреть, заметив ее смущение. Сам трусил не меньше.

— Нелепая ситуация, правда? — тихо обронила она, исподтишка разглядывая Назарова.

Он мучился, не находя нужных слов, и совсем не смотрел на нее. Зато она рассматривала его очень внимательно. Рассматривала и едва узнавала. Он оказался очень стройным, очень гибким и очень сильным. Футболка открывала смуглую шею, крепкие мышцы рук, обтягивала рельефные мышцы груди. И ей вдруг так захотелось дотронуться до него, что она совсем необдуманно сделала пару шагов вперед и погладила его по плечам.

— Вы такой сильный, Саша, — пробормотала она удивленно. — В форме вы какой-то мешковатый… Она вам совсем не идет, уж простите…

— Вера. Я… — Он наконец нашел применение своим рукам, осторожно обняв ее. — Я не знаю, что должен сейчас говорить.

— Волнуетесь? — Она улыбнулась, позволив ему подвинуть ее к себе чуть ближе.

— Волнуюсь, — прошептал он. — Что делать, Вера? Я просто потерялся рядом с вами.

— Идем.

Она взяла его за руку и повела в спальню. Ей нужно было это сделать. Непременно нужно. Иначе они могут протоптаться в прихожей до самого утра, измучив друг друга своей неуверенностью.

— Не зажигай света, ладно? — выдохнула она в плотную темноту спальни, протянула руку, нашла его плечо и легонько сжала. — Мне немного не по себе. Давай без света, а?

— Давай, — хрипло отозвался Назаров, боясь шевельнуться.

Вдруг одно неосторожное его движение все сломает. Вдруг исчезнет все, что сейчас его окружает. Теплый мрак чужой комнаты. Тепло женского тела, которое он скорее угадывал, чем ощущал. Ему было смешно и стыдно признаваться самому себе в том, что он не знает, что делать дальше. Ему мучительно хотелось ее трогать, но вдруг он торопится, вдруг она торопится, вдруг они оба что-то не так поняли и поспешили…

— Саша. Не нужно ни о чем думать. Пусть все будет так, как должно быть. И все…

Он коснулся щекой ее руки, она так и лежала на его плече. Обнял ее и очень осторожно прижал к себе. Его сердце молотило с бешеной силой, отдаваясь ощутимой болью в висках. От того, что он так волновался, от того, что Верочка была совсем рядом и тело ее казалось таким податливым, и оно было, черт возьми, в его руках, ему совсем стало нечем дышать.

Может, он показался ей грубым, когда подхватил ее на руки и дважды шагнул вперед, пытаясь в темноте найти кровать. Может, он был не так деликатен, стягивая с нее одежду и с треском срывая с себя свою, но Назаров по-настоящему боялся все упустить. Это просто наваждение какое-то, и все! Он спешил, опасаясь того, что вот вдруг сейчас зажжется свет, ударит по глазам, и все исчезнет. Ничего уже не будет. Ни Верочки с ее прерывистым осторожным дыханием. Ни ее трогательного стона, который она стыдливо скрадывала. Ни рук ее, судорожно обнимающих его за шею, ничего не будет. И он сам исчезнет также.

Только бы все это было, только бы не ушло, не пропало…

Назаров спешил, задыхался, что-то говорил ей, о чем-то просил, что-то обещал и любил ее, любил трепетно и безудержно, почти не ощущая самого себя…

— Ты куда? — испуганно вскинулся он, когда она приподнялась с кровати, начав на ощупь искать свой халат, который всегда оставляла на стуле левее изголовья.

— Пить хочу. Тебе принести? Ты пить хочешь?

Ей не хотелось пить, на самом деле ей хотелось улизнуть из спальни. Войти в ванную, включить свет и посмотреть на себя в зеркало. И приглядеться… Что-нибудь изменилось в ней за эти несколько минут? Как-то наложило отпечаток на ее лицо, тело, губы, которые горели от поцелуев, которым, казалось, не будет конца? Не может быть, чтобы не изменилось. Она вот лично ощущает эту перемену в себе, неужели внешне это не найдет отражения. Не может такого быть! Она должна сейчас выглядеть… такой шальной, такой раскрепощенной, распущенной, наверное, даже.

Господи! Что она натворила?! Вернее, что она вытворяла?! И почему именно с ним? Почему на Геральда этого не хватило? Почему ему-то не досталось, правильнее спросить? Может, он тогда и не ушел бы…

Верочка проскользнула в дверь ванной и заперлась изнутри. И тут же уставилась на себя в зеркало. Вроде все в порядке с ней. Если не считать порозовевшей кожи, спутанных волос и слегка припухших губ. Она тронула губы кончиками пальцев и тут же вдруг улыбнулась.

Чему она улыбается? Чему?! Тому, что впустила в свою постель незнакомца?! Или… ей по-настоящему понравилось, что она делала. Да, да, да!!! Ей было хорошо с этим угрюмым, суровым мужиком, который дотрагиваться до нее боялся. Он был… таким непередаваемо трогательным в своей любви к ней, что в какой-то момент ей сделалось жаль его. Чем она сможет ответить ему? Чем?! Она скоро уедет. Даже не скажет никому об этом. Просто возьмет и уедет вместе с Данилкой. А Сан Саныч останется. И тосковать по ней будет, и по этой безумной ночи будет тосковать тоже…

— Вера. — Назаров осторожно стукнул в дверь ванной. — С тобой все в порядке?

Она щелкнула шпингалетом, выходя в коридор. И тут же неосторожно наступила ему на босую ногу.

— Прости, я не хотела, — проговорила она быстро, отметив, что он успел надеть джинсы.

— Пустяки. Ты ушла… С тобой все нормально? — Назаров никогда не думал, что ему будет так сложно подыскивать слова. С большей бы охотой он просто смотрел на нее и молчал. Но она с чего-то сорвалась с места и заперлась в ванной. Что-то, наверное, он сделал или сказал не так. — Я… Я не показался тебе грубым? Прости, если что.

— Все хорошо, Саша. — Верочка рассеянно смотрела на него снизу вверх и к стыду своему осознавала, что ей нравится его тело и что ей снова хочется, чтобы он обнимал ее и лежал рядом с ней на соседней подушке. — Чертовщина какая-то, Саш, получается.

— Что?

— Я, кажется, снова хочу тебя. Это, наверное, ненормально, да? — Она уставилась на его шею, где над ключицей неистово билась тонкая жилка. — Ты кажешься мне очень… очень мужественным и еще очень сильным.

От того, как именно она это говорила, Назарову едва не сделалось плохо. В глазах точно помутнело минуты на три. А когда туман рассеялся, он уже обнимал ее и снова что-то говорил и говорил. Она тоже что-то шептала ему на ухо и почему-то все время просила прощения. Если бы он понял тогда, почему она без конца извиняется, то мог бы многое предотвратить. Лишней бы беды тогда ни за что бы не случилось, а так…

Они уснули под утро и проспали почти до десяти. Назаров вскочил первым, взглянул на часы и тут же заметался по чужой спальне, натыкаясь на мебель и не находя носков.

— Черт! Опять опоздал! Выгонят с работы! Точно выгонят… — стонал он, одним рывком натягивая джинсы.

— Ну и что, — не поняла спросонья Верочка его волнений. — Тебя же на прежнее место приглашали, вот и иди туда.

— Считаешь? — Назаров растерянно оглядывался. Теперь он никак не мог найти футболку. — А я что-то пока не решил.

— Ну и зря. Там же было все твое, а тут… Ты что ищешь, не это? — Футболку Назарова она подняла с пола за зеркалом, куда он зашвырнул ее прошлой ночью.

Назаров молча натянул ее на себя, присел на краешек кровати и посмотрел на Веру долго и вопросительно.

— Если я уйду на прежнее место работы, то не буду видеть тебя так часто, как мне хотелось бы, — проговорил он, не сводя с нее глаз.

Не то чтобы он думал, будто дождется от нее каких-то откровений или неожиданных признаний прямо сейчас, но ему уже так давно хотелось определенности, что он все равно ждал.

Верочка его разочаровала. Она ничего не сказала ему в ответ. Просто улыбнулась коротко и загадочно и зарылась лицом в подушку. Он ушел в ванную, умылся, с остервенением намыливая горящее от обиды лицо. Кое-как сполоснул зубной пастой рот и уже через десять минут покинул ее квартиру. От завтрака он отказался, да она особо и не настаивала. Ему даже показалось, что она вздохнула с облегчением, когда он переступал ее порог. Ну что же… Пускай минувшая ночь была ее капризом. Пускай! Для него-то все было иначе. Теперь уж будь что будет. Теперь он будет либо с ней, либо никак.

Глава 15

Фирма «Тагриус» располагалась в добротном одноэтажном доме, когда-то принадлежавшем местному купцу. Верочка знала об этом. Она однажды водила детей в музей, и там им очень подробно и в мельчайших деталях рассказывали обо всех постройках, уцелевших в их городе с тех времен. Конечно, дом этот претерпел много изменений. Его облицевали сайдингом, покрыли черепицей, возвели красивое крыльцо, но планировка, внешние стены и высота потолков остались прежними. И когда Верочка шла по длинному гулкому коридору, облицованному красивой плиткой и пластиком, ей было немножко жутковато. То ли эхо ее шагов, отскакивающее от старых стен, так подействовало на нее, то ли сама ее затея казалась ей кощунственной. Но когда она входила в приемную директора, ее слегка поколачивало.

Молодая девушка улыбнулась ей коротко и, как Вере почудилось, слегка вымученно. Но ей, конечно же, это могло лишь почудиться, все же она слегка нервничала.

— Добрый день, — поприветствовала ее секретарь. — Вы Вера Ивановна Хитц, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно. Инга Витальевна?..

— Она ждет вас, входите.

Верочка вошла в кабинет директора и снова испытала непонятную панику. У нее даже ладони вспотели от того, как она занервничала.

Женщина в высоком кожаном кресле была неподражаема хороша. Она смотрела на вошедшую с теплом и почти материнской заботой.

«Мы решим все ваши проблемы», — явственно читалось на ее лице, и Верочка прониклась.

— Добрый день, Инга Витальевна! — Верочка сделала пару шагов к ее овальному столу, занимающему одну треть кабинета. — Я Вера Ивановна Хитц, мне назначили на сегодня.

— Да, да, добрый день! — радостно воскликнула хозяйка кабинета, чуть приподнялась с места и указала ей на стул напротив себя: — Прошу вас, присаживайтесь.

Верочка расположилась на стуле, положила сумочку на колени и вопросительно посмотрела на Ингу. Нужно было начинать разговор, а она представления не имела, как именно. Она никогда в жизни ничего не продавала.

Инга сама пришла ей на помощь.

— Вы хотели продать квартиру, так? — спросила она после продолжительной паузы и наградила Верочку очередной своей приветливой улыбкой.

— Да. И как можно скорее. Но не ранее, чем через неделю. Мой сын… Он с отцом отдыхает в Ницце. Вот когда он вернется, тогда и…

— Муж принимает участие в сделке?

— Нет, нет, что вы! Он не должен ничего знать! Дело в том, что мы в разводе и… — Объяснять причину своего бегства из города ей совершенно не хотелось, и она слегка замешкалась.

И Инга снова помогла ей:

— Другими словами, вы хотели бы обставить свой отъезд таким образом, чтобы о нем не знал ваш супруг? Простите, бывший супруг…

— Совершенно верно. Он ничего не должен знать. Мы должны просто исчезнуть для него, и все! — воскликнула Верочка и полезла в сумочку за носовым платком: всякий раз, когда она вспоминала про Геральда, ей хотелось плакать. — Квартира принадлежит по документам мне и сыну. Так что никаких проблем здесь возникнуть не должно. Правда, есть еще какие-то комитеты по защите прав ребенка, но мне гарантировали, что у вас все схвачено. И что все будет сделано без лишних проблем и проволочек.

— Совершенно верно! — отозвалась Инга Витальевна, прикуривая от зажигалки и разглядывая свою гостью с несомненным удовлетворением; все оказалось много проще, стоило ли Ваньке ее так запугивать. — Проблем с вашим исчезновением не будет. Предлагаю так… Пока ваш сын находится на отдыхе с отцом, мы с вами подготовим все необходимые документы. Как только он возвращается, мы выплачиваем вам ту сумму, которую оговорим в контракте, и вы уезжаете. Что вы намерены делать с мебелью?

— Я… Я хотела бы все оставить здесь, — пролепетала неуверенно Верочка.

Представлять чужих людей на своей кровати, за своим столом ей было очень болезненно. Но заказывать контейнер и грузить мебель на глазах у десятков любопытных — значило предать ее отъезд огласке. Геральд мгновенно обо всем узнает, и тогда… тогда он убьет ее. Расставания с Данилой он ей точно не простит. Никогда не простит.

— Если я вас правильно понимаю, вы хотели бы продать квартиру вместе с мебелью? — Инга едва не расхохоталась от удовлетворения.

Более простого дела у нее еще не случалось. Глупая баба сама прыгала в ловушку, о том не подозревая. Грех не разыграть ситуацию под себя. Грех… А Ванька пусть катится ко всем чертям со своей прозорливостью и осторожностью. Слушать его — себя не уважать. Она еще ни разу не промахнулась. Ни разу!..

— Да, вместе с мебелью.

— Хорошо. Мы также оговорим и это в контракте. — Инга откинулась на спинку кресла и слегка качнулась в нем, поигрывая сигаретой в длинных тонких пальцах. — У меня даже клиент есть на покупку вашей квартиры, и он просил подыскать ему именно меблированную жилплощадь. Так что считайте вопрос почти решенным. Как только подготовим нужные документы.

— А когда? — перебила ее нетерпеливая клиентка.

— Ну… Думаю, к моменту возвращения вашего сына с отдыха все будет готово. А сейчас… — взгляд хозяйки кабинета сделался острым и неприятным. — Мне хотелось бы услышать, на какую сумму вы рассчитываете?

Верочка назвала сумму, способную, по ее понятиям, обеспечить им с Данилой безбедное существование на ближайшие годы. Называя, немного волновалась. А ну как эта дамочка сочтет ее излишне завышенной. Или начнет торговаться и собьет стоимость Верочкиной квартиры до немыслимо низкого уровня. Чего-чего, а торговаться Верочка не любила и не умела. Но… хозяйка снова удивила ее, удовлетворенно хмыкнув:

— Честно говоря, я предполагала, что вы запросите много больше. Квартира почти в центре. Евроремонт, современная планировка. Мебель… Нет, считаю, та сумма, о которой вы говорите, несколько занижена. Я подумаю, что можно сделать для вас. А теперь… — Она встала с кресла и протянула Верочке руку для пожатия. — До встречи, Вера Ивановна. Жду вас здесь через десять дней вместе с мальчиком и вашими личными вещами.

— Даже так?

— А что? Вы подписываете документы, забираете деньги и тут же уезжаете. Разве не этого вы хотели?

— Да, да, конечно. Спасибо огромное. Просто я не думала, что такое возможно… Я впервые с этим сталкиваюсь, так что… Спасибо вам!

Верочка вышла в приемную, осторожно прикрыв за собой дверь кабинета Инги Витальевны. Успех, которого она достигла благодаря своей решительности, ее едва не прослезил. Надо же, она и представить себе не могла, что все решится так быстро, без лишних проблем или ущемления ее финансовых интересов. У нее будет новая жизнь, новый дом, она перестанет зависеть от перепадов настроения бывшего мужа и от его желаний тоже.

Мимо секретарши она проскользнула с трогательной улыбкой, адресованной Инге Витальевне. Приятная дама, думала о ней Верочка, следуя гулким холодным коридором. Такая молодая, красивая, но совсем-совсем не стерва…

Она вышла на крыльцо. Вдохнула полной грудью воздух и снова улыбнулась. Ей было славно сейчас. На улице светило солнце. Небо было безоблачным. Пахло прелой листвой, которую тащили с газонов дворники, и еще разбуженной травой пахло. Боже, как же неповторимо пахнет! Будоражащей свежестью, нагретой землей и упругой хмельной зеленью. Верочке вдруг отчаянно захотелось пройтись по ее мохнатой изумрудной шкурке босиком. Она спустилась со ступенек, закинула ремешок сумочки на плечо, оглянулась в поисках остановки и нос к носу столкнулась… с Баловневым.

— Здрассте, Вер Иванна, — кивнул ей Алексей и заметно побледнел. — Отдыхаете?

— Леша? — удивленно вскинула брови Верочка. — А ты чего здесь?

— Я? — Он подбросил в руках четыре плоских коробки. — Я пиццу развожу. Зарабатываю вот на каникулах.

— А-аа, молодец, Леша. — Она снова улыбнулась. — Молодец, что подрабатываешь.

Ей сегодня ничто не способно было испортить настроения. Даже встреча с Баловневым и прогнозируемые им ей неприятности, о которых она как-то подзабыла, не могли его испортить. Да черт с ним, с Баловневым, в конце концов! Он скоро закончит школу и упорхнет в большую жизнь, которая будет принадлежать только ему и никому больше. И, может быть, он чего-то и достигнет в ней — в жизни своей. А Вера вот этого не узнает. Потому что скоро уедет она. Уедет насовсем из этого города и забудет обо всех и навсегда…

— А вы чего здесь, Вер Иванна? Квартиру решили продать или покупаете что?

Она вздрогнула, поразившись его догадливости, и тут же поспешила разуверить:

— Нет, что ты. Просто… Просто у меня подруга, знакомая тут работает. Я решила ее навестить.

— А-а-а-а, понятно. — Лешка снова подбросил коробки с пиццей в руках. — Ну, я пошел тогда. Заказ у меня.

— Ага, ступай, Леша. Всего тебе доброго.

— Скоро увидимся, Вера Иванна? — вдруг с чего-то спросил он, когда Верочка уже двинулась к автобусной остановке. — Каникулы-то быстро кончатся. Вот я и говорю…

Она остановилась, оглянулась и очень внимательно, как на контрольном сочинении по литературе, посмотрела на него. С этим парнем никогда нельзя быть в чем-то уверенной. Он мог просто так задать ей этот вопрос, из элементарной вежливости. А мог и не просто так. Мог с каким-то потаенным, одному ему понятным смыслом. Пойди разберись, что скрывается за его взглядом исподлобья…

— Да, Леша, увидимся. Всего тебе доброго. И не опаздывай на уроки!

Она пошла, чувствуя лопатками его напряженное внимание. И чего он на нее так уставился? Давно, ох, давно не мотал ей нервы. Соскучиться успел. Ничего, скоро ему о ней вообще забыть придется. Навсегда причем…

Лешка Баловнев тем временем вошел в приемную, толкнув по-хозяйски дверь ногой. Небрежно кивнул секретарше. Сгрузил на ее стол одну коробку. Молча указал подбородком на дверь хозяйки и, дождавшись благословенного кивка, вошел в кабинет.

— Ой, кто пришел! — пропела Инга с фальшивой радостью. — А я уже соскучиться успела. Ух ты мой сладенький! Иди ко мне, мамочка тебя расцелует.

— Да пошла ты! — огрызнулся Лешка, с грохотом швырнул коробки на ее стол, отошел к окну, где вплотную к подоконнику стоял крохотный диванчик, и сел на него, развалясь. — Как дела, Ингуля? Все хорошеешь?

— А что нам, одиноким-то?! — фыркнула та, не сводя напряженных глаз с Лешки. — А ты мне пиццу принес, сладенький? С ветчиной и сыром? Какой молодец, ну какой молодец! А я честно признаюсь, жрать захотела! Ну сил нет, как жрать хочу!

— Грубиянка, — вяло отреагировал Баловнев, оглядывая кабинет с задекорированной под шкаф потайной дверью в глухой двор. — Что за капуста у тебя тут была только что?

— Какая капуста? — лишь на мгновение прикинулась Инга непонимающей, но, наткнувшись на Лешкин тяжелый взгляд исподлобья, тут же поспешила пояснить: — Эта капуста, сладенький, принесет нам столько капусты, сколько все прежние подснежники, вместе взятые! Во как! Это та самая курица, которая снесет нам целое лукошко золотых яичек.

И она расхохоталась, запрокинув голову и совсем не заботясь о том, что крошки от куска пиццы, который она успела откусить, летят в разные стороны. Лешка наблюдал за ней минуты три, не больше. Поднявшись с дивана, он сплюнул в ее сторону, чем оборвал Ингин истерический хохот, и направился к двери.

— Ты не особенно-то зарывайся, сладенький, — процедила ему в спину обозлившаяся Инга, снова откусила большой кусок и забубнила с набитым ртом: — Я все, конечно, понимаю, у тебя крыша и все такое, только и я не пустое место в его душе. Я с ним трахаюсь, а не ты. Ночная кукушка, сам знаешь, дневную всегда перекукует.

— Ага! — отозвался Баловнев от двери и, даже не посмотрев в ее сторону, пробормотал, качнув головой: — Особенно если он узнает, с кем эта кукушка иногда кукует в его отсутствие. Думаешь, не знаю про твои экзерсисы с Михалычем? Так что жри молча, коли хотела.

И Алексей ушел, не подозревая о том, что оставшийся в руках кусок пиццы с ветчиной и сыром Инга запустила ему вослед. Он с чавкающим звуком шлепнулся о дверь и тут же упал на пол, оставив на двери сальное пятно.

— Скотина!!! — прошипела она злобно, вскакивая с места и подбирая кусок с пола.

В любое другое время она ни за что не стала бы этого делать, а заставила бы Светку вылизать здесь все. В любое другое… Сейчас все изменилось, все. Светка изменилась, паскуда продажная. Лешка обнаглел вконец, забыв о субординации. Братец его тоже сволота еще та… Обоих бы пустить в расход, да не тот случай, совсем не тот. Один Ванька и остался верный, будто пес. Только трусит что-то больно в последнее время. Со вчерашнего дня глаз не кажет, хотя должен был клиентку пасти. А он нужен, ох как будет нужен, когда придется сматываться отсюда…

— Светка! — заорала вдруг Инга злобно, так ничего и не сделав с сальными пятнами на двери и на полу, а только еще больше их размазав. — Иди сюда!

Та впорхнула, испуганно тараща огромные глазищи, и уставилась на нее вопросительно.

— Убери тут, я уронила! — рыкнула Инга в ее сторону и, не добавив больше ни слова, убралась из офиса.

Просто взяла свою сумку, нервно вдела руки в рукава длинного плаща и ушла, ничего ей не сказав. Это опять было против правил. Против их негласных правил, и это Свету напугало еще больше.

Светлана затерла следы на ковре и двери, выбросила растерзанные куски пиццы в мусорный бачок в дамской комнате и, вернувшись за свой стол в приемной, задумалась.

Что-то шло не так с тех самых пор, как ей предложили отдых на островах. Что-то они определенно задумали: Инга и Михалыч. Эти две гремучие змеи, которых она за глаза именовала Нагом и Нагайной, внушали ей настоящий ужас. Был еще кто-то третий, более значимый и, наверное, еще более страшный, но о нем ей ничего не было известно. Она искренне надеялась, что о ее существовании третий не подозревает также. Ей за глаза хватало этих двоих…

Но опять-таки, когда Света более или менее владела информацией, она могла еще хоть как-то контролировать ситуацию или хотя бы тешить себя подобной мыслью. Сейчас же ее отстранили. Она это понимала. Взять хотя бы сегодняшнюю клиентку. Она — Света — с ней договаривалась по телефону. Опять же она докладывала о ней Инге. И с нее должно было все начаться. Чай там с лошадиной дозой снотворного, улыбки и прочее. А этому всегда предшествовал строгий инструктаж. Сейчас ничего такого не было и в помине. Похоже, все сходится — ее отстранили. Значит, не за горами тот день, когда ее устранят…

Когда она поняла это, ее едва не стошнило. Спина покрылась ледяным потом. Руки сделались вялыми и безжизненными, не способными удержать в пальцах карандаш. А голову будто только что извлекли из-под пресса.

Она не хочет умирать! Не хочет!!! Умирать от рук этой сладкой парочки. Уж кто-кто, а она-то знает, на что способны эти двое извращенцев. Она не хочет этого!!! Она вообще не хотела ни своей смерти, ни чужих… Она же… она же ни в чем почти не виновата. Почти…

Посмотрев на часы, Света ужаснулась. До конца рабочего дня еще более четырех часов, а ей уже невмоготу находиться в этом ужасном месте. А вдруг… Вдруг Инга поехала за Ванькой?! Сейчас они вернутся и… убьют ее прямо здесь, в приемной. И им ничто и никто не помешает. Остальным сотрудникам вход в это крыло заказан. Связь с ними всегда была через нее — Свету. Или Инга просто вызовет ее в свой кабинет. А Ванька… ее, Свету, просто задушит. Потом откроет потайную дверь в задний дворик и…

Ох уж этот дворик!.. Когда Света оказалась там впервые, тогда-то, наверное, впервые по-настоящему поняла, в какую ужасную историю она попала. Все остальное было позже, а вот прозрение началось именно с этого глухого бетонного колодца, называемого задним двором.

Он был огорожен от улицы двухметровым каменным забором с воротами, запирающимися на амбарный замок. Ни одно окно старого купеческого дома не выходило в этот двор, только глухая стена, кругом забор и еще страшная дверь, которую прорубили эти монстры. Может, она и существовала здесь прежде, эта дверь, и бывший владелец особняка был таким же страшным злодеем, но Света в этом сильно сомневалась. Вряд ли у него хватило бы на такое ума. А вот у них хватило!..

Иван заранее ставил туда автомобиль. Запирал ворота. Потом подгонял машину почти вплотную к двери, открывал заднюю дверцу, и… дальше дело техники.

Спящую беспробудным сном старушку очень аккуратно устраивали на заднее сиденье. Ей под голову даже подушечку подкладывали на тот случай, если остановит ГИБДД. А что? Мать везут из деревни или в деревню. Принципиального значения это не имело. Спит она! Устала и спит. Укачивает ее…

Но их ни разу не остановили. Света об этом знала и всегда ужасалась. Будто темные силы их охраняли, этих двоих. Будто благословение дьявола они получили, верша свое зло. Но о подробностях она могла лишь догадываться. Она знала определенно одно: покинуть офис через заднюю дверь она уж точно не хотела…

Глава 16

Назаров вышел из кабинета Короткова Игоря Леонидовича с горящим от волнения лицом.

— Ну, чего там, Сан? — улыбнулась ему секретарша Оля Супонина. — Остаешься?

Хорошо улыбнулась, ободряюще и спросила по-доброму, будто и не было минувших десяти лет, и не уходил он от них никуда.

— Не знаю, Оленька, что и делать, — честно ответил Назаров. — И хочется, и колется, как говорится.

— Колется-то небось из-за Степки! — громким шепотом воскликнула догадливая Ольга. — Я, Саня, и сама не знаю, что буду делать, если заступит он на место шефа. Уйду, наверное.

— Да ладно тебе! Как же тут все без тебя!

Он нисколько не лукавил и нисколько не льстил ей. Ольга и в самом деле была незаменимым сотрудником. И выручит всегда, и поймет, и задержится, если нужно. Муж давно смирился с ее трудовыми буднями, начинающимися иногда засветло и заканчивающимися поздней ночью. Она была неотъемлемой частью этого отделения, его оплотом и матерью. И у нее всегда были кофе, сахар и сигареты. Как она ухитрялась выманивать у шефа деньги на все эти дела и экономно потом расходовать, оставалось загадкой.

— Ничего, он справится. Он же со всем на свете справляется, Степка-то наш, — фыркнула Ольга негромко. — Что по убийству этого парня сам-то говорит?

— А что он скажет? Глухарь, говорит, однозначный, — задумчиво обронил Назаров, глядя в окно приемной.

— Ну а ты чего? — не унималась она, подергала его за рукав, заставив присесть сбоку от ее стола. — Давай, давай, выкладывай. А я пока чайку тебе заварю. Забыл, небось, какой у меня чай? А еще у меня пирожные есть морковные. Ты не морщись, не морщись, сейчас еще просить станешь. Там калорий ноль, а пользы тьма, и вкусные к тому же… Так что ты сам-то думаешь, Саня?

Назаров хмыкнул и выразительно посмотрел на распахнутую дверь, ведущую в коридор.

— Ага, понятно. — Ольга уже несла в обеих руках по тарелке, но дверь успешно закрылась от ее удара ногой. — Так что?

— Оль, вот чего мне не хватало там у себя в отделении, так это твоей трепотни, честное слово! Чайку твоего, пирожных… Ты такой славный человечек, Оль, — растроганно пробормотал Сан Саныч, разбалтывая сахар в тонком стакане. — От тебя и захочешь, ничего не утаишь.

— Ну??? — Кажется, она начала терять терпение. — Назаров, сейчас по башке получишь, если мычать будешь. И комплименты твои не помогут.

— Паренек засветился, ежу ясно, — пробормотал он с набитым ртом, морковные пирожные действительно таяли во рту и ничем не напоминали вкус ненавистного ему овоща. — Степка с ребятами ничего не нашел. Пальчиков нет. Следов нет. Свидетелей нет. Соседку быстро запутали с ее бредовыми идеями о ком-то, спустившемся со второго этажа. Нет, они, конечно, опросили всех соседей, но пустышка. Так что соседка от своих показаний отказалась. Мужчину, которого она видела входящим в один подъезд, а выходящим из другого, вообще не рассматривают как подозреваемого. Мало ли кто мог бродить там. Тем более что кто-то из жильцов рассказал о дальнем родственнике, заблудившемся в нашем городе и не нашедшем его по нужному адресу. Может, это он и был, кто знает!

— Так узнать надо! — запальчиво воскликнула Ольга, нависнув крупной грудью над клавиатурой.

— Кому? Кому надо, Оль? Степке? Я тебя умоляю! — Назаров сцапал с тарелки еще одно пирожное и долил себе еще чаю. — Он как-то быстро успокоился. Компьютер, говорит, пустой. Записей, дневников, ежедневников никаких. Родственники о занятиях убитого парня вообще ничего не знали, потому как не приветствовали его игры в детектива. Так что…

— Глухарь? — недоверчиво поинтересовалась Ольга, вдруг нырнула куда-то в стол, почти исчезнув с его глаз, чем-то там зашуршала, и вскоре перед Назаровым выросла горка шоколадных конфет. — Угощайся, Саня!

Все было ясно. Она ему не верила. Вернее, была убеждена, что Назарову что-то известно. Неспроста же он там крутился и парня этого мертвого нашел первым. Все бредни, которыми он Степке глаза замазал о том, что парень понадобился ему для консультаций личного характера, были не больше чем бредни, да и только. Степке оно, конечно, было на руку. Коли он списал дело на полку, извлечь его оттуда никто не заставит ни за какие коврижки. Хоть прокурор области ногами топай. Степка начнет отчитываться, отписываться день за днем, но делать ничего не станет, это уж Оля изучила за столько-то лет. А вот Назаров был другим. Он был въедливым опером, смышленым и порядочным до шнурков на его ботинках. Когда у него случилась беда, она неделю ревела. И никто тогда не знал, кого Ольга оплакивает больше: погибших ребят или несчастного, запутавшегося Назарова. Ей очень хотелось, чтобы он вернулся к ним и чтобы настучал по носу заносчивому Степке, но… Степка, того и гляди, начальником РОВД станет, тут уж неизвестно, кто кому по носу нащелкает.

— Ну! — подтолкнула его Ольга, когда Назаров слопал все конфеты. — Чего ты там делал, Саня? Только не вздумай мне болтать, что хотел проследить за женой своего соседа, то есть твоей любовницей.

Против воли он расхохотался. Ольга почти слово в слово повторила комментарии Короткова Игоря Леонидовича, которому Назарову пришлось выложить всю подноготную.

— Ни за кем я не следил, Оль. Бабуся тут одна мне всю плешь проела, ходила и ходила ко мне каждый день, сил просто не стало от ее въедливости. Ну вот, я проникся ее страданиями и… нашел труп.

Сан Саныч в двух словах рассказал историю пропавшей без вести Анны Степановны. Поведал о фотографиях, которые ему передала Зоя Ивановна, ну и плавно перешел к парню по имени Эдик.

— Да как же так, Саня?! — У Ольги от потрясения сделалось серым лицо. — Среди бела дня творить такие вещи?! И над кем, над старухами!!! И куда же милиция смотрит?! Хотя о чем это я… Черт! А что сам сказал? Только не нужно делать таких глаз, я по твоему виду сразу поняла, что ты ему все выложил. Ну, что сказал?!

— Пока велел это дело не разглашать. Парень мог влезть куда угодно со своим непомерным желанием поиграть в Бонда. Сама понимаешь, бредни пожилой бабушки могут не иметь под собой никакой основы, а мы приличных людей побеспокоим. Сейчас ведь знаешь, как государство в защиту среднего и малого бизнеса выступает.

— Да уж знаю!

— Во-от… Велел мне для начала пройтись по почтовым отделениям и проверить тех пенсионеров, которые по каким-то причинам не получили пенсию в течение двух-трех последних месяцев. Осторожненько так проверить. Потом по квартирам их пройтись и выяснить, где же эти самые пенсионеры находятся в настоящий момент. И если в их квартирах и в самом деле уже живут чужие люди и сделку на покупку жилья они оформляли через небезызвестное нам агентство, тогда уже и начнем действовать.

— А-ааа, как же ты будешь, если ты… — Лицо секретарши озарилось догадливой улыбкой. — Ну чего, значит, возвращаешься к нам?!

— Нет пока, Оль. Не гони лошадей. Пока буду на добровольных началах проверкой заниматься.

— Как это? Кто же тебя допустит без документов и полномочий? Хоть какая-нибудь бумага нужна, Саня!

— А вот бумагу-то мне ты, Оленька, сейчас и нарисуешь. А Игорь Леонидович подпишет. Понятненько? — Назаров отодвинул от себя пустую чашку с блюдцем. — Спасибо за угощение. Пирожные твои морковные объеденье просто. Молодец ты, Оль. Будто и впрямь назад вернулся. Словно и десяти лет не прошло.

Она его уже не слушала, бодро щелкая пальцами по клавишам и время от времени глядя на монитор. Назаров не вмешивался. Ольга была профессионалом и знала свое дело. Она все оформит в лучшем виде, а Коротков подпишет. Другой вопрос, понравится ли это его теперешнему руководству… А, да и ладно, он же в свободное от работы время будет этим заниматься. И в конце-то концов, они же одно дело делают — общее. Проверит он этих стариков со старушками. Не забыть бы еще к Зое Ивановне наведаться. В свете последних событий он совсем о ней забыл.

А события развивались по нарастающей, во всяком случае, так ему казалось.

Верочка звонила почти каждый день. Стоило ему вернуться с работы, она звонила и звала к себе. Он наскоро принимал душ, переодевался в чистую одежду и мчался к ней, как восемнадцатилетний. По дороге успевал забежать в магазин, купить ей цветов и каких-нибудь сладостей. Оказалось, что она, так же как и он, любит зефир в шоколаде. Черт, это было так приятно: осознавать, что хоть что-то их роднит. И еще она любила яблоки. Большущие такие, краснобокие, пахнущие конфетами. Их Назаров тоже ей покупал.

Ему пришлось уйти с двух своих подработок. Просто пришел и сказал им, что больше не может на них работать. А на вопрос: почему? — ответил со счастливой улыбкой, что у него теперь совсем нет времени. Больше вопросов не последовало. Да он бы и не смог никому ничего объяснить. И не захотел.

Это было только его — большое, личное и долгожданное счастье, которое он держал так крепко внутри себя, словно боялся потерять хоть маленькую частичку.

Что будет с ними дальше, Назаров не задумывался. Он ошалел от любви и не спрашивал себя пока, как долго это продлится.

Пять ночей… Пять очень длинных и таких коротких ночей он был с ней. И это было так упоительно, так непередаваемо долгожданно, что пытаться усложнять эти отношения объяснениями или подгонять ее к какому-то решению ему не хотелось.

Верочка тоже его ни о чем не спрашивала и ничего ему не объясняла. Они и говорить почти не говорили друг с другом. Назаров переступал порог ее квартиры. Она вела его на кухню, кормила вкусным ужином. А потом… Потом они оба сходили с ума.

Назаров не высыпался, опаздывал, уже дважды получил нагоняй от начальства за срыв сроков отчетности, но ему было плевать. Он выстрадал право на эту женщину, он вымучил в себе свое желание и надежду быть рядом с ней. Он понимал, что, когда вернется ее сын, все может измениться, потому и спешил быть счастливым.

Пьяная драка в его районе… Смерть от передозировки пожилого бомжа… Кража белья с веревки… Хулиганская выходка местного авторитета…

Все шло как-то мимо него. Все перестало иметь значения. Где уж тут было вспомнить про бдительную старушку!

Вера… Верочка… Милая, славная, такая нежная и почти родная в его руках…

Господи! Как же он жил все эти десять лет?! Как вообще мог дышать без нее?! Видеть такое сокровище на остановке, на улице, разговаривать и не сметь коснуться…

Она была неподражаема прекрасна. Много раз, глядя на нее спящую, Назаров мысленно ругал ее бывшего мужа, променявшего ее на кого-то еще, и тут же испуганно благодарил его сотню раз. Благодарил за право на надежду, за право на обладание… Он мог протянуть руку и коснуться ее груди, мог гладить ее кожу, целовать, вдыхать ее запах и трогать ее волосы. Она иногда просыпалась от его рук, испуганно вздрагивала и тут же тянулась к нему, бормоча в полусне:

— Санечка… Иди ко мне, милый…

И так она это говорила, что ему… ему совсем не по-мужски хотелось заплакать. Он ее обожал, боготворил и изо всех сил старался не обидеть. Было ли тут время думать о чем-то еще, кроме нее?..

— На, Саня, тебе бумагу и действуй, — провозгласила Ольга, вернувшись от Короткова с подписью и тут же пригвоздив его размашистый росчерк печатью. — И ты давай там не задерживайся, переходи уже. Ребята, слышала, ждут тебя.

К себе в отделение Назаров вернулся спустя полчаса. Незаметно проскочил мимо дежурной части. Вошел в кабинет, возрадовавшись тому, что соседа нет на месте. И тут же потянулся к телефону. Сегодня был последний день каникул, и Вера должна была в это время быть дома. У них существовала негласная договоренность, что она сама звонит ему. Но Назарову так вдруг захотелось услышать ее голос, что он нарушил это правило. И зря…

— Алло, — раздался в трубке совсем чужой, не ее голос.

Данила! Приехали… Внутри все вдруг сразу оборвалось и мгновенно сделалось пустым и пугающим. Что-то теперь будет? Как же теперь… Утром, уходя от нее и без конца целуя ее, сонную, он совсем ни о чем таком не думал. Лишь мысленно подсчитывал, сколько часов им придется провести врозь. А теперь как же?..

— Добрый день, — сдержанно поздоровался Назаров. — Это ведь Данила?

— Да, это я.

— А маму твою можно к телефону?

— Маму? — переспросил подросток. — А это… — И он вдруг совершенно неожиданно закричал куда-то в сторону: — Па-аап, тут маму кто-то спрашивает. Подойдешь?

Конечно же, тот подошел и выдохнул в трубку ошеломляюще самоуверенным тоном:

— Слушаю.

— Здравствуйте, — пробормотал Назаров, ненавидя себя за мгновенную слабость, больно ударившую под левую лопатку. — Веру Ивановну можно услышать?

— А кто ее спрашивает? — хмыкнул этот самонадеянный тип с несомненной ухмылкой.

— Это… Назаров, — совсем уж невнятно представился Сан Саныч, но тут же добавил чуть тверже: — Ваш участковый.

— Участко-оовый! Во-оон как! — насмешливо протянул Геральд Всеволодович Хитц, наверное, обо всем сразу догадавшись. — А что за дело у участкового к моей жене, можно узнать?

— К бывшей… — поправил его Назаров еле слышно.

— Что?!

— К бывшей жене, — чуть повысил он голос.

— И что с того, что бывшая? Тебе-то, хрен, что за дело?! Ты кто вообще такой, чтобы звонить ей домой? Дело у него к ней! По делам повесткой вызывают, а не звонят домой. Чего тебе надо, спрашиваю!!! — И Геральд задышал в трубку тяжело и прерывисто. — Ну!!! Что за дело?!

— Это, господин Хитц, не вашего изощренного ума дело. — У Назарова просто в глазах потемнело при мысли, что этот гад может быть сейчас рядом с ней. — Мне нужна Вера Ивановна, будьте добры…

— Да пошел ты! — рявкнул Геральд и, не дав ему договорить, бросил трубку.

— Козел, — прошептал Назаров, возвращая трубку на место дрожащими от сдерживаемой ярости пальцами. — Вот это козел!

Мысль о том, что бывший муж по-прежнему хозяйничает в ее доме, по-прежнему контролирует ее действия и, может быть, даже лежит на тех же самых простынях, на которых они еще сегодня утром занимались любовью, почти сводила его с ума. Она — эта самая мысль — сковывала судорогой его сердце и легкие. И он даже дышать не мог, думать ни о чем другом не мог, да и жить просто-напросто не мог, пока она колотилась в его мозгах, эта чудовищная гадкая мысль.

Как он смел так разговаривать с ним?! Кто дал ему такое право?! Напыщенный, мерзкий индюк, не сумевший сделать счастливой такую прекрасную женщину…

Звонок внутреннего телефона отдался такой болью в его висках, что Назаров сморщился и застонал. Не хватало еще вызова какого-нибудь, к начальству например. Может, уже кто настучать успел о его визите на прежнее место работы?..

— Назаров слушает, — мрачно отрапортовал он в трубку.

— Слава богу, что на месте. Не частый гость ты здесь в последнее время, — съязвило руководство, не погнушавшись самолично позвонить ему. — Ну, а пока ты на месте и рапорта о твоем переводе на предыдущее место работы я еще не видел у себя на столе, тебе придется поработать, Сан Саныч.

Уже знает, вяло пронеслось в голове, не потревожив при этом ни один нервный рецептор. Кто же постарался-то? Коротков? А может, сам Степка подсуетился? Все равно…

— Слушаю, товарищ подполковник, — попытался собраться Назаров, но вышло у него неубедительно.

— Ты не заболел часом? — притворно озаботился начальник.

— Да нет.

— Ну, тогда, значит, влюбился. Угадал?.. — Он хохотнул утробно в трубку, довольный своей шуткой. — Это пройдет, Назаров, это не смертельно. А вот то, что у тебя ЧП за ЧП в районе, меня по-настоящему тревожит. Н-да… И, кажется, мне снова тебя нечем порадовать.

— Что случилось на этот раз? — поинтересовался Назаров, правда, без былого профессионального рвения.

— Пока не знаю. Тут с утра звонят из твоего района. Жалуются на дурной запах из соседней квартиры. — Начальник скороговоркой зачитал ему адрес из рапорта дежурного. — Мы хотели было отмахнуться, да…

— Что?!

Назарова даже замутило от собственного прозрения: адрес, который ему зачитал начальник, был адресом Севастьяновой Зои Ивановны. Проморгал?! Идиот, скотина, бездарь… Как он мог так облажаться?! Знал же, что ей грозит опасность…

— Да ребята мне доложили, что старушка из этой квартиры частенько тебя навещала. Вот я и решил, коли вы с ней почти в друзьях, смотайся-ка туда да разузнай, что там и как.

Назаров и без него уже догадывался, что там и как.

Севастьянова, несомненно, мертва. И мертва уже несколько дней, раз соседи жалуются на запах.

— А кто со мной еще поедет? — на всякий случай поинтересовался он у начальства.

— Щ-щас тебе опергруппу выдам, ага! — Начальник выругался. — У тебя там какая-то старая карга окочурилась, которой сто пятьдесят лет, а я тебе оперативников дам, как же! У меня и так три трупа висят по району. Прокурор того и гляди на дыбу вздернет… Ступай, Саня, ножками. Да не забудь слесаря из ЖЭКа вызвать, бабка не открывает, вонь стоит. Наверняка померла. Дверь взломаете, посмотрите, что там и как, тогда отзвонишь. Все, Саня, работай. Жду с докладом.

Рассказывать своему теперешнему руководству, от чего и почему окочурилась старая карга, Назарову не хотелось. Слишком долго и нудно объяснять. Выплывет его визит к Шершневу, а за эту самодеятельность его вряд ли кто похвалит. Нет уж, если кому и стоит доложить, то Короткову. Но это позже. Сейчас нужно добраться до дома, где жила Севастьянова. Теперь уже, наверное, не живет.

Мысли о Верочке и о ее бывшем муже с ярко выраженными собственническими замашками он пока задвинул подальше. Еще будет время подумать. Только сообща с ней придется думать, не в одиночку. А то можно до такого додуматься, что и жить не захочется вовсе…

Глава 17

Встреча с бывшим прошла на уровне сдержанной вежливости. Геральд вошел в квартиру, поприветствовал ее и осторожно поцеловал в щеку. Верочка внутренне порадовалась, обратив все внимание на сына. Она так соскучилась, так извелась без него, что мучиться от того, как и на что обидится ее бывший Гера, сочла лишним. Она носилась по квартире с резвостью молоденькой девушки, перебирала вещи сына. Грязные тут же отправляла в стирку. Новые, подаренные отцом, раскладывала по полкам. Их общий подарок ей — смешные мохнатые домашние тапки с лягушачьими рожицами — она тут же надела, и они с Данилкой без конца хохотали. Тапки при ходьбе издавали смешные квакающие звуки. Потом было решено попить чаю, и непременно с тортом. Данилка принял такое решение, углядев в отношениях отца и матери заметное потепление. Списать это на свой счет он не додумался.

Верочка вызвалась сбегать в магазин, быстро собралась и ушла. В этот момент как раз и позвонил Назаров.

Возвращая трубку на место, Геральд больше всего боялся, что сейчас примется колотить ею об аппарат, разбивая на тысячу мелких осколков.

Шлюха!!! Мелкая дрянная шлюха!!! Он же запретил ей… Он же пригрозил, чтобы она не смела… А она!.. Тварь! Сбагрила сына ему (тут он как-то подзабыл, что сам настоял на совместном отдыхе) и предалась здесь утехам. И с кем, господи, с кем!!! С ментом, легавым, мусором… С мелким неудачливым участковым, которого как мужчину может рассматривать лишь такое жалкое подобие женщины, как его бывшая жена. Дрянь, подлая, гадкая дрянь…

Геральд дождался, пока Данилка скроется в ванной, и метнулся в их бывшую супружескую спальню. Переворошил всю кровать, в бешенстве скидывая на пол простыни и подушки. Что он хотел найти, он и сам затруднялся ответить. Но он продолжал лазить по шкафам и тумбочкам, пытаясь что-то найти. Потом вдруг схватил обе подушки и поочередно приложил каждую к лицу. Одна пахла ее духами, он мог угадать их даже во сне. А вторая… От второй подушки несло резким чужим мужским одеколоном, который стоил сто рублей за ведро. Его одеколон, тут же кольнуло Геральда. А чем же еще мог пользоваться такой неудачник, как их участковый. Он мог пользоваться только таким дешевым одеколоном и еще пользовать его бывшую жену. На его постели, на его простынях и на его подушках…

Если бы Верочка вошла в квартиру именно в этот момент, он бы точно ее убил. Но она что-то задерживалась. И у него было время прийти в себя и привести в относительный порядок их бывшую спальню. И еще осталось время все детально продумать.

Он ей этого не простит. Никогда и ни за что не простит.

Она не имела права так поступать с ним! С ними!..

Геральду стыдно было вспоминать сейчас о своих малодушных мечтаниях, посещавших его на курорте в минувшую неделю. Когда он смотрел на ликование своего ребенка, на Нику, что суетливо металась между ними, он временами представлял на ее месте Веру. А однажды… Однажды ему даже привиделось, что будто бы не Ника моется в гостиничном душе, а его Верка. И она выйдет сейчас оттуда, порозовевшая, пахучая и свежая. И он станет любить ее, и все мгновенно встанет на свои места. И болеть у него ничего не будет. И операцию, что он втайне от всех наметил, не придется делать. И о завещании тоже думать не придется…

Но она всех опередила — его вероломная подлая женушка. Она, сама о том не подозревая, все поломала. Теперь-то уж он никогда не станет ничего менять. И возвращать ее себе не станет, но вот наказать… Наказания она достойна. Сурового, еще более сурового, чем она могла себе представить. Сейчас вот она вернется из магазина. Они выпьют чаю. Он под любым предлогом удалит Данилу из дома. И тогда она сполна ему заплатит за свое распутство.

Верочке пришлось долго плутать по магазинам, прежде чем она купила любимый торт Данилки. Огромная коробка, перетянутая бечевкой, тянула руку, но она не роптала. И автобусом не поехала, чтобы в давке торт не пострадал. Она шла скорыми мелкими шажками по тротуару и бездумно улыбалась.

Все складывалось хорошо… Все складывалось очень хорошо…

Данилка вернулся, мальчик родной, милый. Геральд ведет себя сдержанно и рассудительно. Словно и не было его животной разнузданности перед отъездом. Может, все еще будет нормально и наладится? Может, ей и уезжать никуда не стоит? Она останется и будет по-прежнему ходить в свою школу, учить детей и ждать вечерами… Сашу.

При мыслях о нем Верочка встрепенулась.

А что?! Почему нет?! Почему обязательно нужно бежать куда-то, когда все еще может наладиться! Он любит ее. Боже, как он любит ее! Она наблюдала за ним ночами, притворившись спящей. Старательно выравнивала дыхание и наблюдала. Так целовать ее и смотреть на нее, не любя, было невозможно. Он ни о чем ее не просил и не торопил ее. И она догадывалась, почему.

Саша боялся. Он боялся все испортить, разрушить одним неосторожным словом или потревожить ее покой, который она с ним обрела.

Ей стыдно было признаться самой себе в том, как ей с ним хорошо. Он не учил ее позициям и технике, как это любил делать Геральд. Не давал указаний относительно ее дыхания или поцелуев. Он всего-навсего любил ее, а она это просто-напросто чувствовала…

— Здрассте, Вера Ивановна, — окликнули ее сзади.

Она вздрогнула от неожиданности и оглянулась.

Баловнев!..

Черт, как не вовремя. Она не готова сейчас вступать с ним в интеллектуальные пикировки. А намерения у него, судя по внешнему виду, весьма конкретные. И кажется, даже…

— Леша! Да ты пьян?! — ахнула Верочка, перекладывая тяжелую коробку с тортом из одной руки в другую. — С какой такой радости ты напился? Зарплату пропиваешь?! Стоило ли тогда работать на каникулах! Как не стыдно…

Педагог, дремавший в ней все весенние каникулы, снова поднял голову и заявил о себе гневно и осуждающе. Все занимавшие ее мысли мгновенно отошли на задний план. Значение обрело то, что ее ученик стоит сейчас в паре метров от нее и заметно покачивается явно не оттого, что перепил колы.

— Вера Иванна… — вдруг прохныкал Баловнев и подошел к ней почти вплотную. — А вы завтра на работу придете?

— Приду, а вот ты…

— А послезавтра? — перебил он ее, пахнув на нее винными парами. — А послезавтра придете?

— Леша! Тебе нужно срочно под холодный душ и в постель! Немедленно! Ты что себе позволяешь?! — Верочка опасливо оглянулась и чуть понизила голос: — Тебя же сейчас в милицию могут забрать! Ты хотя бы это понимаешь?!

— В милицию?! — Баловнев дурашливо захихикал и прикрыл голову руками. — Ой-ой-ой, как страшно! Я уже боюсь…

— Так. Идем, я тебя провожу домой.

Она понимала, что должна идти в свой дом. Приехал ее сын. Он ждет ее. И муж бывший тоже ждет. И пока он пребывает в состоянии относительного покоя и уравновешенности, не стоит провоцировать его на недовольство. Но… с ее учеником происходило что-то неладное. Мало того, что он пьян. Он серьезно чем-то расстроен. Глядит на нее тоскливыми, как у брошенной собаки, глазами и силится что-то сказать ей. Но что-то ему явно мешает, и слова, рвущиеся у него из горла, он так и не произнес.

— Леша, — окликнула его Вера, когда он неожиданно повернулся к ней спиной, намереваясь уйти. — Погоди. Давай я все же тебя провожу.

— Не нужно, — глухо откликнулся он, скосил взгляд в ее сторону. — Я уже иду домой, Вера Ивановна. Точно иду, не сомневайтесь. И еще… вы очень хороший человек, Вера Ивановна. Мне очень жаль, конечно, но выше головы я прыгнуть не могу. Так уж получилось… Простите меня…

И он ушел, оставив бедную Верочку посреди тротуара с огромной коробкой в руках. Понять хмельной лепет своего ученика она не смогла, даже если бы и попыталась. Ей стало жаль его, неприкаянного. Работал вот в каникулы, а для чего…

Дождавшись, пока Баловнев поймает такси и скроется в нем из вида, она вздохнула с заметным облегчением и поспешила домой.

Завтра, завтра она с ним непременно поговорит. И поговорит достаточно серьезно, не отделываясь общими фразами типа «как тебе не стыдно» или «в твоем возрасте алкоголь пагубно влияет на здоровье». Она ему задаст чертей, пусть так и знает. И послезавтра, может быть, тоже. Вот примет окончательное решение: уезжать ей или нет, тогда и…

Верочка позвонила в свою дверь и невольно улыбнулась. Данилка будет рад тому, что ей удалось найти его любимый торт. Ну, а Геральд порадуется за него. И, возможно, обстановка непринужденной вежливости сохранится вплоть до его ухода. Скорее бы уж, мелькнуло у нее невольно. Скорее бы уже уходил. Его губастая Ника наверняка заждалась. Да и ей лично не мешало бы позвонить Саше. Позвонить и, быть может, во всем сознаться. И в том, что собралась уехать. И в том, что почти уже продала свою квартиру. И в том, что… успела к нему привязаться и поверить во что-то хорошее, во что верить уже почти перестала. А встретиться они сегодня смогут и у него дома. Это не беда. Данилка взрослый мальчик, он поймет.

— Привет, солнышко, смотри, что я купила. — Верочка слегка тряхнула коробкой у сына перед носом. — Твой любимый!

— Здорово! — ахнул тот и помчался в кухню, на ходу выкрикивая: — Я чайник ставлю. А вы руки мойте. Пап, мам, у вас три минуты. Чашки уже на столе.

Он все еще верил, дурачок, что все можно исправить. Верочка подавила тяжелый вздох и, пристроив коробку на тумбочке, начала раздеваться. Ей было жаль его надежд, его детской боли и непонимания, но возвращать что-либо назад она не собиралась. Того Геральда, которого она когда-то знала и любила, давно не существует. А с тем, что он теперь собой являет, она мириться не сможет.

— Ты долго, — произнес вдруг за спиной ее бывший, появившись совершенно бесшумно и выхватывая из ее рук старомодный плащ. — Кого-то встретила?

Подвоха она не почувствовала, поэтому ответила честно и с заметной печалью в голосе:

— Да. Ученика своего. Изрядно навеселе, представляешь?..

— Приблизительно, — сдержанно отозвался Геральд, пропустил ее впереди себя в кухню и выстрелил ей прямо в ухо заранее заготовленным вопросом: — А что у тебя с нашим участковым, дорогая?

Он спросил очень тихо, чтобы мечущийся по кухне Данилка, не дай бог, не услышал. Но по тому, как именно он об этом спросил, Верочка мгновенно поняла — знает! Откуда?! Тут же вспомнился тот здоровенный парень из лифта. Значит, она не ошиблась. Это был его соглядатай. Он доложил Геральду о результатах слежки, и теперь…

— Ты не ответила, дорогая, — снова очень тихо и излишне вкрадчиво проговорил Геральд ей на ухо. — Что у тебя с ним? Любовь? Или это исключительно деловое знакомство, в плане воспитания подрастающего поколения?

— Мам… — Данилка с перекинутым через плечо полотенцем внезапно прекратил свои маятниковые передвижения по кухне и настороженно уставился на родителей: — Все хорошо?

— Дда-а, а почему что-то должно быть плохо, малыш? — Она попыталась улыбнуться, но предательский страх уже пополз ледяным гадом по позвоночнику, мешая думать и говорить именно то, что ей хотелось бы.

А ей очень хотелось сейчас рассмеяться бывшему мужу в лицо. Стереть с его холеной физиономии праздное довольство. Заставить его заиграть желваками под выбритыми до синевы высокими скулами. Заставить ревновать, бешено и примитивно. И еще заставить его пожалеть о том, что он с ними со всеми сделал. А потом, может быть, поделиться своей новообретенной радостью и даже сказать ему спасибо. Если бы не он, так и не узнала бы никогда, что у нее все может быть совсем по-другому. И Саша… Скованный своим одиночеством и неудачами Саша — это, может быть, самая главная ее награда и неожиданное счастье…

Это все вертелось у нее на языке, этим была полна и кричала ее душа, но сказать Геральду Верочка ничего не могла. Она слишком его боялась. Слишком уязвимой себя чувствовала и еще не была абсолютно уверена в своей защищенности.

Ах, ну почему она не поговорила обо всем с Сашей?! Почему?! Он же сильный, умный, он бы понял и помог ей…

Они пили чай, ели торт, пытались разговаривать и даже шутить, но выходило очень неубедительно. Напряженность, которую ощущали все трое, включая Данилку, черным стягом реяла над обеденным столом.

Бедный ребенок…

Он изо всех сил старался разговорить их как-то, отвлечь, рассказывал разные смешные истории. Они, как могли, прятали тревогу за натянутыми улыбками и все оттягивали и оттягивали момент неприятного объяснения. Вернее, это Верочка его всячески оттягивала. Геральд же, напротив, начал проявлять признаки нетерпения, то и дело смотрел на часы и уже пару раз задал провокационные вопросы сыну о том, куда тот хотел бы сходить в последний день каникул. Данилка никуда не собирался. Отец, между тем, настаивал. Верочка потерянно молчала. Тон бывшего мужа, его косые взгляды в ее сторону не сулили добра, как раз наоборот. В них — в этих его взглядах — было столько затаенной ненависти, столько злобы, что она с замиранием сердца наблюдала за тем, как Данила собирается в кино. В его присутствии была ее последняя надежда. С его уходом она ее теряла, как, впрочем, и надежду на то, что все утрясется само собой, что Геральд наконец-то оставит ее в покое, а Саша станет теперь жить с ними.

Как она могла такое вообразить?! Чтобы Геральд спустил все на тормозах, позволив ей самостоятельно распоряжаться собственной жизнью и жизнью своего сына?! Кто угодно, только не он….

— Итак, дорогая, — не выговорил — выплюнул он ей в лицо, стоило закрыться двери за их сыном. — Рассказывай!

— О чем? — Она пыталась держать себя в руках, видит бог, пыталась. — Давай ты будешь говорить, а я пока уберу со стола, а, Гера? Хорошо?

— Черта с два! — заорал он вдруг не своим голосом и, схватив ее волосы на затылке в горсть, потащил Веру в спальню. — Я говорить буду, стерва, и очень много говорить. А ты мне будешь по ходу объяснять, как ты могла так опуститься?! Как??? Объясни мне, как ты могла притащить в наш дом чужого мужика?! Ну!!!

На какое-то время ей удалось вырваться из его рук и отбежать на безопасное расстояние к дальней стене, на которой до недавнего времени висел их семейный портрет. Убрала она его во время их отъезда, вернуть на место забыла. Как все некстати…

— Гера! Успокойся, я прошу тебя! — взмолилась Верочка, в таком неистовстве она видела бывшего мужа впервые. — Мы разведены, если ты успел забыть. У тебя личная жизнь состоялась. Твоя семья…

— Моя семья??? — взревел он так, что у него надулись вены на висках, а глаза сделались страшно стеклянными. — Моя семья — это мой сын! Мой сын, который не должен видеть никакой грязи вокруг! Ни-ка-кой!!! А между тем его мать позволяет себе таскать в дом, где растет мой сын, мужиков! Потаскуха!!! Грязная потаскуха!!! Кто позволил тебе это?! Я запретил! Ты помнила об этом, дрянь, когда… Когда…

Геральд отвел от нее на минуту взгляд и уставился на кровать, которую он кое-как успел заправить перед этим. Потом вытянул руку и ткнул указательным пальцем в подушку.

— Ты! — почти задыхаясь, проговорил он. — Ты вот на этой самой кровати… И с кем?! Сука!!! Я… Я почти уже решил вернуться к тебе… Как ты могла, дрянь!!! Ты все сломала!!!

Спорить сейчас с бывшим мужем и напоминать ему о том, что роль разрушителя изначально принадлежала ему, Верочка не стала. Зачем? Он все равно ее не услышит. Он уже все решил. Она должна быть наказана за то, что позволила себе немного счастья. Должна быть втоптана в грязь. Так он решил, так оно и будет. Ее голос станет голосом вопиющего в пустыне. Стоило ли тогда стараться! Нет, не надо даже пытаться. Как не следует пытаться что-то построить заново. Он никогда ей этого не позволит. Не позволит ей быть счастливой с кем-то еще, кроме него.

Уехать…

Уехать все же придется, иначе его истязаниям не будет конца. Он никогда и ни перед чем не остановится. Завтра… Уже завтра, самое позднее послезавтра, она соберет все нужные документы и уедет. Из вещей ничего брать не станет. Ничего. Все у них с сыном будет новое. Новый город, новый дом, новая жизнь. И Геральд, с его извращенным представлением о любви и заботе, останется в прошлом. И все, что с ним связано, тоже останется там же.

Жаль только Сашу…

Его по-настоящему было жаль. И того, что счастья их общего на двоих не будет, тоже жаль. И пустых безрадостных ночей его жаль…

Все плохо. Все очень плохо. И нестерпимо больно внутри. Не от метких, точных ударов бывшего мужа, который принялся избивать ее почти с профессиональной изощренностью, не оставляя синяков.

Больно было совсем от другого.

Все кончено!..

Ей не на что больше надеяться. Даже если бы Саша и смог защитить ее от Геральда, она-то уже не сможет… Ничего не сможет! Ни в глаза ему смотреть, ни обнимать, ни любить. Потому что ей стыдно! Ей очень стыдно, господи!

Они плакала и подчинялась. Подчинялась и снова плакала.

Ему все удалось. У него все получилось, и отомстить ей, и наказать, и заставить ненавидеть саму себя…

Ушел Геральд через два часа. Не сказав ни слова, не потребовав от нее никаких обещаний, просто оделся и ушел. Еще час она приводила себя в порядок, чтобы не напугать Данилку. Он должен скоро вернуться из кино. И ей нужно срочно стать такой, как прежде. Хотя бы внешне стать такой. Внутри, она знала точно, такой уже никогда ей не стать. Там ничего не осталось от нее прежней. Никаких чувств. Пустота и… еще, пожалуй, дикое желание поскорее уехать. Убежать от всех и от самой себя, может быть…

Глава 18

Верочка не отвечала на его звонки вторую неделю. Первые два дня, всякий раз, когда звонил ей, он натыкался либо на ее сына, либо на ее бывшего мужа, либо на гулкую вибрирующую зуммерами пустоту. Последние десять дней ему вообще никто не отвечал. Назаров измучился. Он почти не спал и на службу приходил злой, невыспавшийся, с трехдневной щетиной, скоблить которую перед зеркалом было выше его сил. Он не мог видеть своего отражения в нем, он его снова почти ненавидел. В глазах было столько муки, губы так горестно сжимались всякий раз, стоило ему подумать о Верочке, что невольно закрадывались мысли о возвращенных ему судьбой прожитых десяти годах, полных гулкой пустоты и одиночества…

Вечерами он подходил к Верочкиному дому и подолгу стоял под темными окнами ее квартиры. Ни в одном из них не было света. Ее не было больше в этом доме, хотя шторы и жалюзи по-прежнему закрывали окна. Где она, Назаров мог лишь догадываться. И чем больше он понимал, тем больше себя ненавидел.

Все вернулось к нему снова. Его неуверенность, подавленность. Душевное запустение заколосилось сызнова буйным чертополохом, исцарапав до крови его душу.

Она вернулась к мужу, решил Назаров через неделю бесплодных блужданий под окнами Веры.

Геральд возвратился с сыном с отдыха, уговорил, умолил, выпросил прощение и забрал их к себе. Оставалась неясной судьба его молодой жены, но ее Геральд запросто мог выставить из дома.

Тут, правда, у Назарова третьего дня на этот счет появились сомнения. Он столкнулся у магазина нос к носу с молодой женой Геральда. Та выглядела абсолютно счастливой и никак не производила впечатление женщины, только что получившей отставку от супруга. Более того, мадам волокла в обеих руках по два пакета, набитых коробками, что опять-таки свидетельствовало о ее житейском благополучии. Хотя дама могла получить солидные отступные, потому и радовалась.

Черт знает, что творилось вокруг!..

Назаров мучился и по-настоящему страдал, забыв о сне, пище и отдыхе. Он снова принялся изводить себя работой, мотаясь по своему участку. Попутно выполнял неофициальное поручение своего бывшего начальника Короткова.

Обойдя поэтапно все имеющиеся в городе отделения связи, Сан Саныч составил солидный список, состоящий из фамилий тех пенсионеров, которые по той или иной причине не приходили за пенсией в последние пару месяцев и свидетельств о смерти коих не имелось в социальных службах. А ведь были еще старики, которые могли получать свою пенсию через сбербанк. Но туда он решил пока не соваться, начав с отделений связи.

Работа была кропотливой, времени требовала много, и Назаров дерзал. Он исколесил весь город, наведываясь по имеющимся у него адресам. Совал в нос озадаченным жильцам удостоверение участкового, подкрепленное выданным ему Коротковым разрешением. Задавал вопросы, сам отвечал на них и по большей части уходил озадаченным. Никаких злоключений с пенсионерами не было. Либо они болели, либо находились в отъезде, чему имелось подтверждение, либо не особо нуждались в средствах, проживая с обеспеченными детьми.

Было, правда, три адреса, по которым Назарову никто не открыл. И соседи ничего не смогли сказать об отсутствующих. Но подозревать кого-то в чем-то сразу вот так, на пустом месте, он не мог. Оставалось ждать новых фактов в еще неоткрытом деле. А их, как назло, не было. Смерть Зои Ивановны он мог приобщить ко всем имеющимся у него подозрениям лишь по собственной инициативе, и то с большой натяжкой. Бабушка захлебнулась в своей ванне. Результаты вскрытия Назаров видел, усомниться было не в чем: Зоя Ивановна утонула. Ни одного синяка или следа инъекции. Все чисто, безукоризненно чисто. В глубине души Назаров был уверен, что утонуть ей помогли, но доказать ничего бы не смог, даже если бы и очень старался.

Сан Саныч в который раз за вечер опустил трубку на аппарат и тяжело вздохнул. Верочка по-прежнему не отвечала. Сегодня он совсем было собрался позвонить ей на работу. Нашел в справочнике номер учительской и даже набрал его, но стоило молодому звонкому голосу ему ответить, как он тут же дал отбой.

Что он ей скажет, о чем спросит?! Почему она от него скрывается?! Почему не позвонила, не предупредила, ничего не объяснила?! А она разве обязана?..

В том-то и дело, что нет. Они же ничего друг другу не обещали. Просто торопились любить друг друга, словно времени им было отпущено всего ничего. Кто же знал тогда, что это и только это и есть правда. Назаров вот лично даже не догадывался. А Верочка если и знала, то не сказала ему ничего. Не сказала тогда, не скажет и теперь…

Намекни ему кто сейчас, что его нерешительность очень сильно отдает трусостью, он бы возненавидел себя еще больше. Потому что он и в самом деле трусил. Как огромный глупый страус, боялся, спрятав голову в песок. Пока существовала вся эта неопределенность, не отнимающая надежду, Назаров мог еще жить. Как только ее не станет, не станет и его.

Звонок дежурной части на внутренний телефон в его кабинет выдернул его из состояния сумрачной отрешенности, с которой он последние десять минут разглядывал растрескавшийся переплет оконной рамы.

— Назаров, — буркнул он невнятно.

— Саня, — обрадовался дежурный. — Как хорошо, что ты на месте!

— А что случилось? Я вообще-то собирался уже уходить. Мой рабочий день, сам понимаешь, закончился пару часов назад. Так что…

— Да знаю я, знаю, Сан Саныч. Но тут мужик тебя один с самого утра домогается. Сначала звонил, спрашивал тебя и трубку бросал. Потом вопросы начал такие дикие задавать, типа, уволился ты или по-прежнему работаешь. Или, может, уехал. Я даже не выдержал один раз и пообещал привлечь его за хулиганство. Он полдня не звонил, и вот опять.

— А сейчас ему что нужно? С работы меня подвезти хочет? — мрачно пошутил Сан Саныч, не ощутив ни единого интуитивного укола.

— Не-а, — дежурный весело хмыкнул. — Сейчас он хочет, чтобы ты сам к нему приехал в офис для серьезного мужского разговора.

— Так и сказал?

Назарову вдруг сделалось тревожно.

Какой такой офис, что еще за мужской разговор…

Что-то это должно было таить в себе. Может быть, как раз ответы на те вопросы, которые мучили его вторую неделю?

— Да, так прямо и сказал. И координаты свои оставил. — Дежурный быстро прочитал адрес комбината по производству пищевых полуфабрикатов. — И назвался даже.

— Геральд Всеволодович Хитц? — перебил его Назаров, пугаясь еще сильнее. — Я не ошибся?

— Нет, Сань. Именно так. И знаешь еще что… Щас, погоди, звонок на пульте. — Дежурный долго отвечал кому-то, потом спорил, потом еще кому-то перезванивал. Наконец снова заговорил с Назаровым, у которого от нетерпения начали подрагивать колени: — По-моему, он был никакой.

— Как это?!

— Ну, пьяный, по-моему. Еле языком ворочал. Он, может, потому и осмелился позвонить, что напился. А там кто его знает. Но на разговоре с тобой очень настаивал. Поедешь?

— Да.

— А это того, Саня, не опасно? Может, кто из ребят с тобой поедет? — обеспокоился дежурный.

— Нет, спасибо. Это личное…

Он мог бы еще добавить, что это очень, очень личное. В этом была вся его жизнь, течение которой в последние дни будто застопорилось. В этом заключалось его право на счастье, оказавшееся столь коротким. И Назарову очень хотелось бы узнать: почему оно проскочило так быстро и почти мимо, ничего, кроме боли, ему не оставив?

Может быть, Геральд Всеволодович сумеет ответить ему на эти вопросы…

Глава 19

Геральда Всеволодовича к моменту прибытия Назарова уже почти ничего не интересовало. Он сидел, развалясь, в кожаном кресле с высокой спинкой. Руки с закатанными по локоть рукавами белой рубашки безвольно свесились через подлокотники. В правой зажато горлышко полупустой бутылки виски. Глаза Геральда были плотно закрыты, и он еле слышно похрапывал.

Назаров беспрепятственно миновал охрану, там были предупреждены. Без лишних затруднений нашел кабинет генерального директора и хозяина фирмы в одном флаконе. Миновал незакрытую дверь, захлопнул ее за собой, и тут такое…

— Гмм… Гм-мм. — Он начал натужно кашлять, поглядывая на хозяина кабинета.

Реакции никакой. Тогда Назаров взял со стола для заседаний початую бутылку минералки и с удовольствием, не торопясь, вылил ее почти всю Геральду на лицо и за шиворот.

Тот принялся фыркать и отмахиваться. Бутылка с виски выпала из пальцев, глаза с третьей попытки раскрылись, и уже через несколько мгновений Геральд его узнал.

— А-ааа, мент поганый, так кажется… — оскалился он недобро, пьяно ухмыльнувшись Назарову. — Явился-таки! Ну-ну, присаживайся, будешь гостем…

Никогда бы Назаров не позволил ему так оскорблять себя, да и в гости вряд ли пришел бы, если б не Верочка. Ради нее он готов был все всем простить и все вытерпеть. К тому же непрезентабельный вид ее бывшего мужа наталкивал на мысль о том, что между бывшими супругами не все так благополучно, как ему представлялось.

Он выдвинул стул, уселся напротив Хитца, уложив руки на шикарный полированный стол, и вопросительно посмотрел тому в переносицу. Смотреть в его пьяные мутные глаза было очень неприятно.

— Выпьешь? — Геральд подкатил к себе ногой выпавшую из пальцев бутылку, поднял ее и потряс в воздухе остатками виски. — Тебе должно хватить.

— Спасибо, — односложно отозвался Назаров, незаметно осматриваясь.

Кабинет был богато и стильно обставлен. Светлые стены, отделанные на европейский лад, жалюзи на окнах, мягкий свет скрытых от глаз светильников. Огромный плоский телевизор на противоположной стене. Овальный стол для заседаний. Перпендикулярно ему стол Геральда. На нем компьютер с мерцающим изгибами лабиринта монитором. Стопка бумаг. Три кожаных папки и целый ряд фотографий в одинаковых рамках. И везде на них его сын, где с матерью, где с отцом, где с друзьями, а где и просто один.

Сына очень любит, сделал вывод Назаров. И без боя сдаваться не станет. Либо заберет мальчишку себе, либо не отдаст ему, Назарову, Верочку. Ни один из вариантов его не устраивал. Нужно посидеть и послушать, что сам Геральд Всеволодович собирается ему предложить.

Как оказалось, предлагать тот ничего не собирался. Зато желал задать очень много вопросов, большинство из которых были Сан Санычу неприятны.

— Итак… — начал Хитц, неуверенно забарабанив пальцами по столешнице. — Если я правильно понимаю, у тебя с моей женой роман?

— С бывшей, — снова напомнил ему Назаров, мгновенно приняв стойку. — Не забывайте, что вы разведены.

— Допустим, — не стал возражать Геральд, застучав по столешнице чуть громче. — Но это не дает вам права трахаться в моей квартире, на моей кровати и на моих простынях, твою мать! У тебя есть собственная берлога? Ну вот, есть, оказывается! Так какого черта ты таскался к ней в нашу квартиру?!

Отвечать или нет… Наверное, не стоит. Геральд зол. Скорее всего, бесится от бессилия и ревности. Ни одно из назаровских объяснений ему не понравится, каким бы деликатным оно ни было. Лучше молчать…

— Ты трахал мою жену в моей квартире! Это, по-твоему, норма?! Ты же мент! Ты же к морали всех призываешь! А… А может быть, ты один из этих, из продажных?! Наверное, это так! А она, дура, не знает, с кем связалась, твою мать! — Геральд принялся с такой силой барабанить по столу, что портреты в изящных кожаных рамках начали подпрыгивать. — Даже если ты и не продажный мент, это ничего не меняет. Ты ей не пара! Ты это понимаешь?!

— Да, — просто ответил Назаров, потому что в самом деле так думал, и все, что случилось между ним и Верой, до сих пор считал чудом.

— Понимаешь??? — прошипел Геральд. — Какого же черта лез?!

— Я ее люблю, — не стал врать Назаров, посмотрев в его глаза; взгляд их несколько просветлел, обретя хоть какое-то выражение, пусть и не лестное для гостя.

— И давно ты ее любишь?! — недоверчиво хмыкнул хозяин и отхлебнул из бутылки.

— Давно. Иногда мне кажется, что всю жизнь только ее и любил, хотя узнал год, наверное, назад. И ходил потом за ней, как пацан. Ходил и заговорить боялся. Приставал несколько раз со всякими дурацкими вопросами, касающимися нашей с ней работы, и все. — Он с твердостью выдержал презрительное подергивание губ Хитца, подождал, пока тот закусит хрустящими хлебцами, обсыпаясь крошками, и проговорил: — Все было чисто, Геральд. Не нужно вываливать все в грязи, тем более Веру.

— К-кого?! — Тут Хитц неосторожно поперхнулся и начал натужно кашлять, время от времени утробно выкрикивая. — Эту… суку!!! Да я ее… Я ее не то что с грязью… я ее с землей сровняю, когда заберу у тебя!!!

Та-аак!..

Назаров одним прыжком подскочил к столу, больно шарахнул Геральда между лопаток, прерывая его судорожный кашель. Тут же выдернул Хитца из кресла, сильно тряхнул, так что каблуки его ботинок повисли в воздухе, а потом очень тихо и очень внятно произнес:

— Я ведь могу быть великодушным, Гера, до определенного предела. Ты понимаешь меня? Если ты ее хоть пальцем тронешь, я тебя эту самую землю жрать заставлю. Ты понял?!

Видимо, Геральд понял. Он как-то неуверенно посмотрел Назарову в глаза. Обмяк в его руках и запросился на место.

— Ты это… Хорош бузить-то… Посади, откуда взял. Пошутил я! Сказано, пошутил!

Назаров отшвырнул его от себя. Геральд неловко упал в собственное кресло, ударился локтем и какое-то время с болезненной гримасой потирал ушибленное место.

— Где она?!

Вопрос они выпалили одновременно минуты через три напряженного молчания. Тут же изумились, не поверили друг другу и снова замолчали.

— Слышь, Назаров, — первым опомнился Геральд, сразу подобравшись и почти протрезвев. — Ты это серьезно?! Ты что, и правда не знаешь, где моя жена… пускай бывшая, с моим сыном?!

— Стал бы я тебя слушать?!

Назаров много раз потом прокручивал в памяти этот разговор. Анализировал мелочи, копался в деталях и все пытался вспомнить, в какой именно момент ему сделалось по-настоящему страшно. Когда, в какую минуту перерыва в их перепалке он ощутил ужас, объяснения которому не сразу нашел. Понял лишь несколько дней спустя, измучившись от бесполезных поисков и почти потеряв надежду увидеть ее в живых.

Этот ужас поселил в нем не кто иной, как Геральд. Все время держась с наглой пьяной самоуверенностью, он вдруг съежился так, будто из него разом выкачали весь воздух. Съежился, сморщился и… заплакал. Горькими, пьяными, бабьими слезами. Плакал и причитал, сморкаясь прямо в рубашку:

— Где же она, Назаров?! Куда она могла подеваться?! Дома ее нет. Замки другие. Я даже хотел дверь ломать, но потом опомнился. Ты же у нас участковый, ее личный участковый. Я думал, что это ты ей и присоветовал. А тебе только повод дай меня привлечь. Ты его враз используешь, меня посадишь, а сам…

— Какие замки, Гера?! О чем ты?! — Назарову сделалось по-настоящему худо, даже затошнило от страха, а ладони стали влажными и липкими. — О чем ты говоришь?! У нее же в окнах света нет уже две недели! Ее что… все это время нет дома?!

— Нет, — плаксиво ответил Геральд и полез в стол.

Выдвинул ящик. Вытащил пепельницу, с грохотом опустив ее на стол. Потом взял пачку сигарет. Выбил из нее одну и, не предлагая гостю, жадно закурил. На Назарова он больше не смотрел. Хмурился, вытирал слезы. Ерошил волосы, став похожим на большое хмельное чучело, и курил. Когда в пепельницу перекочевала почти половина пачки, Назаров не выдержал:

— А… на работе… Ты был у нее на работе?! Она ходит в школу?! Ты звонил хотя бы?!

— Звонил! Не кричи на меня! — истерично взвизгнул Геральд, опять закашлявшись и потянувшись к электрическому чайнику на банкетном столике. — Там сказали, что она взяла отпуск. Я поверил и на какое-то время успокоился. А потом…

Тут его лицо снова некрасиво сморщилось, и по нему побежали слезы.

— Позавчера я поехал к сыну в школу. Зачем — и сам не знаю. Остановил классную руководительницу, а она мне… Она…

— Ну что?! Что она тебе?! — Назаров еле удержался, чтобы не начать его трясти за грудки.

— Она мне правду-то и открыла. — Геральд горестно всхлипнул, рот его уродливо пополз влево, и он почти простонал: — Она сказала, что мать забрала из школы документы сына, сообщив, что они с ним уезжают из города. Навсегда уезжают, понимаешь! Я в машину и еду к ней на работу. Я захожу к директрисе, ну и… почти угрожаю ей. Она мне пояснила, что Вера рассчиталась пару недель назад, но просила держать это в тайне. От меня в тайне, представляешь!.. Данилка… Он же и мой сын тоже! Как она могла?! Ненавижу эту суку!!! Ненавижу!!! Я сначала подумал, что вы вместе того, сбежали из города. И давай звонить тебе на службу. А ты на месте, Назаров! Значит, она и тебя кинула, мент, нравится тебе это или нет! Хорохорься ты, нет, но эта баба нас обоих того… пробросила.

Назаров медленно поднялся и пошел к выходу из кабинета.

Все, здесь ему больше делать нечего. Он обо всем узнал, во всем убедился. Сидеть напротив Геральда и по его примеру размазывать сопли по лицу он не станет. На это у него еще будет время. Сейчас главное выбраться на улицу, ничего не разбив и никого не покалечив по дороге.

А он мог бы! Еще как мог от того, какой болью все свело у него внутри.

Назаров не помнил, как шел к выходу. Не видел двери, нашел ее, скорее, на ощупь. Ему вслед что-то, кажется, кричал охранник, проливая кофе из кружки на полированную стойку. Его он тоже не слышал. Он слышал только свое взбесившееся сердце, вдруг переставшее стучать ровно и спокойно. Оно переворачивалось, подкатывалось к самому горлу и готово было вот-вот вырваться наружу.

За что??? Зачем??? Почему она это сделала??? Чем он обидел ее, чем???

Он же старался, оберегал ее, как мог. Не задал ей ни одного вопроса… индюк! Не торопил, а она…

Так, стоп… а может, и не в нем дело?! Может, это ее бывший горе-муж что-то такое отчебучил. И от него она и сбежала… Он же, Назаров, только и хотел, что просто быть рядом.

Ему потребовалось секунда, чтобы развернуться и снова вбежать сквозь стеклянные двери. Охранник кинулся ему наперерез, но потом вдруг махнул рукой, пробормотал что-то типа «сами разбирайтесь» и исчез за своей стойкой.

Назаров летел на второй этаж, где располагался кабинет Хитца, перепрыгивая через две ступеньки. Ворвался в приемную, распахнул дверь в его кабинет, едва не сорвав ее с петель. Тут же подскочил к Геральду и навис над ним с потемневшим от горя лицом.

— Это ведь ты!.. — произнес он, еле задушив в себе желание размазать того по стенке. — Это ведь ты, признайся, что-то сделал?! Ты ведь виноват в том, что она сбежала?!

Геральд на его гнев обратил мало внимания. За время отсутствия Назарова он успел допить виски и теперь отвратительно икал сквозь слезы.

— Слушай, ответь мне, или я за себя не отвечаю, — пообещал Сан Саныч и больно тряхнул его за плечи. — Ну!!! Что ты сделал, гад?!

— Я?! Я хотел жить с ними. Хотел вернуться, понял! А она, сука… — Геральд захныкал. — А она с тобой…

— Что ты сделал, гад?! — севшим голосом повторил Назаров, подозревая уже, каким именно будет ответ. — Ну!!!

Геральд закрыл глаза ладонью и глухо пробормотал:

— Я ее наказал.

— Наказал??? — Представить, как выглядело это наказание, Назарову было жутко, но он все равно спросил: — Ты бил ее?!

— И бил тоже. — Голова Геральда опустилась на грудь, а руки вцепились в подлокотники. — И бил, и еще трахал, твою мать! Жестоко трахал, если тебе интересно, и еще…

И вот тут Назаров не выдержал. Он ему врезал. Нормально врезал, по-мужски. Ударил так, что кресло, в котором размазанным бесформенным комком жалел себя Геральд, опрокинулось. Хитц упал на спину, смешно задрыгав ногами в воздухе, и запричитал:

— Назаров, подними меня. Зачем же драться?! И из-за кого?! Из-за бабы!.. Они же все суки. Предадут, не задумываясь…

Кое-как он выкатился из кресла, поднялся на четвереньки и обратил на Сан Саныча несчастное лицо с кровоточащим носом.

— Нос сломал мне, да? Тебе от этого легче? — Роняя крупные капли крови на рубашку и ковер под ногами, он выхватил из стола упаковку бумажных носовых платков, вытащил один из них и принялся водить им под носом, ничуть не спасая ситуацию, а лишь размазывая кровь по лицу. — Обидно тебе, да?! А мне??? Мне легко?! Ты бы ее простил, если бы она тебе изменила?! Вот ответь честно, как мужик мужику, ты бы простил ее, если бы она тебе изменила?!

Назаров не стал отвечать. Он поднял опрокинутое кресло. С брезгливостью, граничащей с ненавистью, толкнул в него Геральда и заставил его запрокинуть голову. Тот послушался. Голову запрокинул и стал вытирать лицо бумажными платками, гундосо выкрикивая:

— Я вот что решил, Назаров. Ты найди их, а!!! Ты же мент, Назаров! Ты можешь не все, но многое. Она же не могла провалиться сквозь землю, она должна была каким-то образом исчезнуть из города. Билетные кассы и все такое, не мне тебя учить. Найди их, Назаров, и я тебя озолочу.

— Да пошел ты! — взревел тот, пряча зудящие от желания бить кулаки в карманы брюк. — Срать я хотел на твои деньги!.. У нее есть родственники или знакомые в других городах?

— Нет. У нее никого нет. Я о таковых, в любом случае, не знал.

Назаров задумался.

Времени с момента бегства Верочки прошло достаточно для того, чтобы ее успели забыть в билетных автобусных кассах города, а их немало. Поездом либо самолетом она вряд ли воспользовалась, если хотела исчезнуть. Оставался автобус…

Он тяжело и протяжно вздохнул. Потом с силой потер лицо, заставляя кровь зашуметь в ушах. Что делать и с чего начинать, он определился. Но что дальше?! Любое из автобусных сообщений не подразумевало конца ее пути. Она могла двигаться и дальше. Она могла ехать так далеко, насколько ей хватит средств.

— У нее были деньги? — вдруг спросил он у притихшего в кресле Геральда. — Наличные, я имею в виду?

Гера соображал не больше минуты и отрицательно мотнул головой:

— Вряд ли, не думаю. Я наличных ей почти не давал. Все счета старался оплачивать сам. Продукты тоже сам привозил, по большому счету. Если ей на что-то нужно было, она спрашивала. Тряпья у нее было навалом, она почти ничего не носила. Зарплата у нее смешная. Так что, думаю, если у Верки что-то и было, то с этим далеко не уедешь.

Это уже неплохо. Но Верочка могла что-то скрыть от бывшего, раз их связывали такие непростые отношения.

Назаров подошел к кабинетному окну, открыл жалюзи и уставился на улицу.

Надо же, уже стемнело, а он и не заметил. А ведь действительно прошел почти час с тех пор, как он переступил порог этого кабинета. Двор фирмы по производству пищевых полуфабрикатов затопил свет огромных прожекторов, закрепленных на крыше здания. На стоянке всего две машины: хозяина и его охранника. У второго — много проще. Несколько клумб, темнеющих свежевскопанным черноземом, и вишневые деревья по периметру всего двора, подернувшиеся легкой дымкой проклюнувшихся листьев. Когда зацветут, наверное, будет красиво…

Там, куда уехала Верочка с сыном, тоже будут цвести вишни. И весна там будет блуждать по скверам и площадям, расцвечивая клумбы мохнатыми пионами. И лето потом стремительно станет наступать весне на пятки, обивая садовый цвет июньскими грозами. И ленивый август непременно наступит, с пряным ароматом созревших яблок и ворчливым гудением назойливых ос.

Только… все это у нее будет уже без него, и как можно с этим жить дальше, Назаров себе не представлял. Если бы он вот прямо сейчас узнал, что она решила вернуться к Геральду, решила сохранить семью ради сына, ради самой себя, он бы отступил. Переболел, перестрадал, скомкал бы все со стоном и похоронил в себе.

Но Верочка не вернулась к Геральду, она от него сбежала. Сбежала от его власти и издевательств. Сбежала, ничего не сказав ему, Назарову, потому что не могла ничего сказать. Ей было стыдно… Он это понимал. И он должен ее найти, пусть на поиски у него уйдет весь остаток жизни.

— У нее были подруги в городе? Может, в школе или по студенчеству? Может, рожали вместе или детей в коляске катали? Ну, Гера, не молчи? — повысил голос Назаров, едва удержавшись от того, чтобы снова не начать трепать его за шиворот.

— Так сразу не могу сказать, — пробормотал Хитц, выбрасывая в корзину для мусора окровавленные платки и опуская рукава рубашки. — Она домашней была, Верочка…

— Почему ты так сказал??? Почему была??? Чего ты мелешь, гад??? — У Назарова даже губы посинели от страха, он почувствовал это и в отчаянии затряс головой. — Не смей говорить о ней в прошедшем времени, понял!!!

— Для меня… для меня она в прошедшем времени, — с горечью обронил Геральд и принялся терзать свои волосы. — Найди их, Назаров! Хочешь, на колени встану?! Найди! Верку… Верку можешь забирать себе. Лезть к ней не стану, клянусь!!! Сыном клянусь! Ты его мне найди, Назаров!!! Сына найди… у меня же… никого, кроме него, нет… Ни одной родной души!..

Назаров ушел из его кабинета пять минут спустя. Они сообща составили список знакомых Веры, телефонов друзей Данилы, адресов возможных подруг по работе, и Назаров удалился.

Он вышел на улицу, поднял повыше воротник форменной куртки и направился к троллейбусной остановке. Там толпилась гомонящая группа подростков, к кромке тротуара жались две пожилые женщины, с опасением косившиеся в сторону тинейджеров, да еще влюбленная парочка. Завидев Назарова в форме, дамы приободрились, подростки попритихли, а влюбленные поспешили отойти подальше. Но даже с приличного расстояния Назаров учуял густое амбре водочных паров. Понятно… Молодежь поднабралась для храбрости. Сейчас начнут тискаться в каком-нибудь парадном, доводя друг друга до обморока и испуганно отпрыгивая всякий раз, когда хлопнет подъездная дверь…

Дождавшись, когда к остановке, утробно фыркнув открывающимися дверями, подкатил троллейбус, Назаров прошел вперед по салону и сел за водителем спиной ко всем.

Видеть чужие чувства, пусть и изрядно подогретые водкой, он не мог. Ему было нужно и важно сейчас не позволить утопить себя в том горе, в котором он барахтался вот уже две недели, становясь с каждым днем все более бессильным. Ему сейчас нужно поверить в свой собственный успех.

Он найдет ее! Он так любит ее, так успел соскучиться, так измучался от неизвестности… Он найдет их непременно, лишь бы… лишь бы только с ней ничего не случилось, лишь бы Верочка была жива…

Глава 20

Откуда-то сверху капала вода…

Монотонно, капля по капле, она сочилась сверху и разбивалась о ее голову. Ей именно так и чудилось, будто все эти капли, исчисляемые миллионами, методично разбиваются о ее голову и вот-вот должны расколоть ее пополам.

Капля камень точит… Она помнила эту пословицу, и теперь, как никогда, осознала ее истинный сокрушительный смысл. Эти капли успели выбить из нее все, что еще оставалось человеческого. Сейчас в ней ничего уже не осталось, кроме пустоты. Временами, правда, накатывал ужас, подогреваемый дикими женскими криками, но он быстро умирал. Женщина кричала страшно, но коротко. И снова наступала тишина, разбавленная не желающей утихомириться капелью.

Сколько просидела в непроглядной черноте, она не знала. Счет дням она вести не могла, если бы и хотела. Единственное, чего жаждала ее душа и обессиленное тело, — это смерти. Но ей отчего-то не позволяли умереть. Ее кормили, иногда насильно, и давали пить. Случалось это всегда в одно и то же время, о чем ей подсказывал желудок, начинавший ворчливо урчать перед тем, как в черную бездну к ней пробивался тонкий, будто лезвие ножа, луч света. Этот луч преломлялся и ненадолго увязал в бархатной тьме подземелья, а потом вздрагивал и разрастался до мерцающего пламени свечи.

Следом за этой мигающей каплей огня из темноты на нее надвигалась огромная человеческая фигура, шуршащая пакетом с продуктами и водой. Человек этот, так же, как и страшный женский крик, внушал ей ужас на то короткое время, что бывал подле нее. Она не видела его лица, голос при общении с ней он менял до неузнаваемости, чем-то прикрывая рот, но тем не менее она раз за разом тонула в волнах ужаса, исходивших от его громоздкой фигуры.

Поначалу она отказывалась есть и все старалась выяснить, почему она здесь и что с ее сыном. Кричала, плакала, пыталась брыкаться настолько, насколько позволяла ей цепь, которой она была прикована к камням. Она даже кидала в этого типа тарелки с едой и выливала воду. И тогда… Тогда он заставлял ее съесть все, что она бросила на землю. Заставлял, прижав ее лицо к земле, больно удерживая за шею и все время шепча ей:

— Ты будешь жить, сука. Будешь жить и жрать, если хочешь, чтобы твоего сына не зарыли живьем на твоих глазах.

Верочка сразу поверила, что так и будет, если она ослушается. Хотя не понимала, почему до сих пор они живы.

Ее квартира и вещи, все вещи, что она оставила там, торопясь сбежать… Именно они стали причиной ее пребывания в этом темном подземелье. Она якобы подогрела корыстный интерес преступной группировки, излишне живописуя свое жилье и набивая цену. Они прониклись, и она попалась. Попалась так бездарно, как глупая, наивная курица. И самое главное, что никто не станет ее искать! Ни ее, ни Данилку!..

Про сына она старалась не думать, потому что мгновенно впадала в безумство и начинала биться головой об осклизлые холодные камни. Иногда наступало благодатное беспамятство, иногда ей удавалось надолго заснуть, но, когда сна не было и разум работал особенно четко, Вера просила себе смерти.

Но и в этом ей было отказано, и ей очень хотелось бы знать — почему.

Ответ, как ни странно, она получила все от того же страшного человека.

Прошлым днем он оказался на удивление разговорчивым. И пока она без аппетита жевала вареные слипшиеся макаронины и запивала их затхлой водой, он вдруг проговорил:

— Скоро твои мучения закончатся.

— А-аа, понятно, — отозвалась она, впрочем, без особой заинтересованности. — Меня убьют?

— Не-а, это нужно было сделать раньше. — В его голосе не было никаких чувств, но ей почему-то стало казаться, что убивать ее он не хочет. — Мужик твой богатый?

— Наверное. Мы в разводе…

— Это я помню. Но сына-то он любит?

— Да, любит. — Верочка часто заморгала, пытаясь не заплакать, при нем этого делать нельзя. Но всякое напоминание о сыне было хуже любой пытки. — Он… Данилка… жив?!

— Не переживай. Он в порядке. Сначала капризничал, теперь смирился. Так отец, значит, любит его! Ну вот! — на подъеме заявил ее охранник. — Если любит, значит, согласится заплатить выкуп. Это я, между прочим, придумал! Хотя все считают, что вы давно мертвы. А я оказался на этот раз хитрее, так-то…

Больше он не сказал ни слова, собрал в пакет железные миски, забрал ведро с помоями, спустя несколько минут вернулся с пустым и густо засыпанным хлоркой. Подхватил с каменного выступа оплывшую свечу в подсвечнике и ушел в темноту.

Когда огонек уже сделался размером со спичечную головку, Вера вдруг прокричала:

— А где та женщина?

— Которая? — недоуменно отозвался издалека мужчина.

— Та, что кричала все время? — Почему-то ей было важно об этом узнать. Обретя надежду, Вера тут же захотела, чтобы и у других она появилась.

— Светка, что ли? Нет ее больше, — запросто ответил он, словно речь шла не о человеческой жизни, а об использованном полиэтиленовом пакете.

И ушел. А Верочка снова осталась одна и, пока не провалилась в спасительный сон, очень долго и напряженно размышляла.

Если ему верить, то выходило, что этот охранник кого-то ослушался и, вопреки монаршей воле, оставил в живых ее и Данилку. Кого он мог ослушаться, Верочка приблизительно догадывалась.

Высокая женщина с красивым нервным лицом… Инга Витальевна… Черный ангел, продавший душу дьяволу, наверное, не единожды…

Это с ней Верочка заключала сделку по продаже своей квартиры. Ей поверила свою душевную боль, прося сохранить все в тайне. Она же и присвоила все ее, Верочкины, деньги. Вера видела их, прежде чем провалиться в обморочный сон. Толстые пачки денег, много пачек, плотно устилавших дно черного кейса, который хозяйка достала из сейфа. Они тогда в радостном и тревожном предвкушении переглянулись с Данилкой, тот, дурачок, даже их погладил, словно не верил, что все это теперь принадлежит им.

Потом было чаепитие под светскую беседу. Чай вносила красивая длинноногая секретарша, и, кажется, ее звали… Света. Неужели это ее страшные крики доносились до Верочки все время?! А теперь, он сказал, ее нет! Что это значит?! Только то, что она умерла?! Боже, как иногда бывает страшно! Так, что хочется закрыть глаза и больше никогда не открывать их снова. Это можно было бы и не делать, поскольку мрак был полным и абсолютным, но Верочка все равно открывала глаза, хотя бы ради того, чтобы не разучиться моргать…

Их никто не станет искать именно здесь. Где угодно, только не здесь. Их будут искать во многих других городах, опрашивать кассиров в билетных кассах. И одна может ее вспомнить, если уже не забыла к этому моменту. Они ведь взяли с Данилкой два билета и еще шутили с ней… Если эта женщина вспомнит, то направит поиски по ложному пути. И мальчик тот… Милый, чудесный мальчик, помогавший им, тоже направит их не туда. Если его вообще кто-то о них спросит.

Эх, горе ты, горе горькое! От всех скрыла, никому ничего не сказала, подписав себе и сыну тем самым смертный приговор.

Они же должны были умереть! Этот тип так и сказал вчера, но почему-то их не убил. Почему? Решил получить выкуп? Да, что-то он подобное говорил и спрашивал, хорошо ли обеспечен ее бывший муж и насколько сильно он любит Данилку. Еще вопрос, захочет ли Геральд платить и за нее тоже…

Верочка недобро усмехнулась. Пусть не платит. Ей все равно. Она давно хочет и согласна умереть, лишь бы знать, что с сыном все в порядке.

Она попыталась подняться, опираясь о каменную стену. Ссадины на руках Верочка уже не ощущала, они отдавались тупой болью, к которой она давно привыкла. Сделала четыре шага вперед, ровно столько позволяла ей цепь. Потом шагнула влево, потом вправо. Повторила все манипуляции раз десять. Снова вернулась к каменной стене и села, опершись о нее спиной. Это было своеобразной зарядкой, она делала ее по несколько раз за день, чтобы мышцы окончательно не одряхлели и ноги могли хоть как-то держать ее.

Интересно, знает ли великолепная Инга Витальевна, что ее приказ не выполнен и пленники живы? Вряд ли… Он сказал, что сам это придумал: оставить их в живых. Выходит… выходит, этот громадных размеров мужик их палач?! Убийца! Убийца, почему-то не выполнивший заказ и решивший обыграть все по-своему…

Вдалеке раздался металлический лязг, скрежет ржавых петель, и темноту подземелья разрезал сегмент света. Верочка на какое-то время зажмурилась. Даже слабый свет карманного фонарика больно резал ей глаза. И приходилось долго щуриться потом и моргать, пытаясь не ослепнуть от свечки, с которой он обычно приходил. Сегодня почему-то это был фонарик…

Ее палач вырос, как обычно, из темноты громадной бесформенной глыбой. Внимательно оглядел ее, высвечивая каждый участок тела. Удовлетворенно хмыкнул и зашуршал пакетом:

— Ешь.

Он поставил Верочке на колени миску с домашним холодцом. Приятно запахло чесноком и мясом. Он редко баловал ее, сегодня, наверное, был особый случай.

Она жадно ела, стараясь не обращать внимания на то, как затягивает нёбо плотной коркой говяжьего жира. Потом схватила кусочек хлеба и, тщательно вылизывая им тарелку, съела и его тоже.

— Пей.

В руки ей втиснули горячую солдатскую кружку, пряно пахнущую кофе.

— Это ведь не перед казнью, нет? — пробормотала она, недоверчиво втягивая в себя почти забытый кофейный аромат.

— Нет, не переживай. Мужик твой просто поставил условия… — Мужчина хмыкнул в темноте. — Чтобы вы были живы и здоровы, чтобы никаких следов увечья и все такое.

— Сколько?! Сколько он готов заплатить за нас? Или… за меня он платить не станет? — Она спрашивала, совсем не надеясь на ответ, и потихоньку, смакуя, прихлебывала кофе.

Он был так себе, совсем дешевый, может быть, даже ячменный, но ей казалось, что ничего вкуснее она в своей жизни не пила.

— Много, — туманно пояснил ее сторож. — И ты ему, оказывается, тоже нужна. Пьет он целую неделю, дамочка. А мент твой с ног сбился, тебя разыскивая. Все билетные кассы в городе объездил. Я тут за ним покатался немного. Ты ведь не против, думаю.

Он откровенно издевался. Издевался и упивался своей властью сразу над несколькими людьми. Пусть они ничего не подозревали, ему-то было все известно, и это приводило его в восторг.

Гера запил от горя и неизвестности. И готов был на все, лишь бы вернуть сына. Она шла как приложение, как мать, без которой сыну будет совсем плохо. Верочка знала о том, что Гера ее не простит никогда. Он сам ей сказал об этом. А Геральд слов на ветер не бросал.

Саша… Бедный милый Саша сбился с ног, разыскивая ее. Он думает, что она уехала. Бросила его, бросила все и уехала. Она бы именно так и сделала, если бы ей позволили. Но потом бы она непременно позвонила ему, позвонила бы и, может быть, даже позвала к себе…

— Они общаются, представляешь! — воскликнул вдруг ее палач. — Твой муж даже заезжал к нему в гости. Я запретил.

— Как это? — у нее остался последний, самый крохотный глоток кофе, и ей ужасно не хотелось его лишаться.

— Он мне выдвинул свои условия, я ему свои. Все просто… Наша договоренность с ним должна оставаться в секрете. Никаких ментов, даже в неофициальном порядке, не должно крутиться рядом. Он собирает деньги, переводит их на нужный счет за границей, и я отпускаю вас с сыном домой.

— А как же… как же Инга Витальевна? Что она скажет?! Ты не выполнишь ее приказа, оставив нас в живых. Мы же свидетели ее преступлений. — Она, наверное, не должна его об этом спрашивать, чтобы лишний раз не злить, но уж очень было интересно, как он обставит их появление с того света.

Вдруг она зря надеется и все его россказни не более чем блеф? Вдруг он держит ее для совсем другой цели, а Данилки уже и вовсе нет на свете!

— А мне плевать, поняла!!! — Палач действительно разозлился и заметался, растревожив плотную темноту. — Плевать, чем и как это на ней отразится! Я к тому моменту буду очень далеко отсюда, очень! А она… сука!..

Он вдруг остановился и замолчал. И Верочка снова почувствовала исходившую от него угрозу. Он резко шагнул вперед и грубо, так что она вздрогнула и боязливо съежилась, выхватил кружку у нее из рук.

— Все, пока. — Он покидал миску с кружкой в пакет и, забыв про ведро с помоями, двинулся прочь.

— Эй! — крикнула, немного осмелев, Верочка ему в спину. — Эй, подожди!

По тому, как дернулся и замер на месте луч его фонаря, она поняла, что палач притормозил.

— Послушай… Послушай… Только не бей меня и не кричи… Нельзя ли… Нельзя ли мне быть вместе с сыном?! Пожалуйста!!! Вместе!!! — Горе, которое она променяла на мысли о скорой смерти, с такой жестокостью и так внезапно накрыло ее с головой, что она зарыдала. — Он… маленький… Он такой маленький! Ему же страшно в темноте!.. Пожалуйста!!!

Палач помолчал какое-то время, вслушиваясь в ее глухие рыдания. Так она рыдала впервые. Раньше просто визжала, кричала, пыталась сопротивляться или лягаться. А так страшно плакать еще никогда не плакала. И ему… не хотелось в этом признаваться, снова сделалось жаль ее. И ее, и пацана, которого он, к собственному стыду, никогда бы не смог убить.

— Не ори, — пробубнил палач хмуро. — Он не в таких условиях, как ты.

— Да?! Правда?! И у него есть свет?! — просипела она севшим голосом и съежилась на утрамбованной земле грязным оборванным комочком. — Господи, спасибо тебе! Ты, наверное, хороший человек! Спасибо тебе!..

Тьфу ты…

Михалыч сплюнул под ноги и вылез из подполья. Закрыл крышку, запер на огромный замок и накидал сверху целую кучу зловонного мусора. Даже если кто и наткнется на этот заброшенный хутор или специально приедет сюда, вряд ли у него хватит ума копаться в нечистотах. Звукоизоляция была полной, так что хоть эта баба обкричись, ее наверху никто не услышит. Надо бы ей завтра воды принести, чтобы она помылась. Да и переодеть во что-нибудь не мешало бы, вся ее одежда после двух с лишним недель заточения пришла в негодность. Мальчишка содержится в куда лучших условиях. Тот… у него дома. В глухой кладовке без окон и канализационных труб. Большую часть дня он сидит с завязанными руками и ногами и залепленным пластырем ртом. Когда Михалыч возвращается, парню разрешается сходить в туалет, искупаться и даже посмотреть телевизор. Он ни разу не пытался кричать или хныкать, только поначалу немного. Но потом, когда Михалыч пригрозил, что убьет его мать, тот сразу сник и ни разу больше не доставил ему хлопот.

Зачем он это сделал?..

Этот вопрос последние две ночи даже стал сниться Михалычу. И даже там — во сне — он не находил ответа.

Что он не сумеет убить пацана, Михалыч понял, загружая уснувших от лошадиной дозы снотворного мать с сыном в машину. Мальчишка был каким-то слишком уязвимым, с его тонкой шейкой, вихрастой головой и синими полукружьями под огромными глазами, и всякий раз, когда Михалыч глядел на него, спящего на заднем сиденье, ему становилось не по себе.

Сначала он привез их обоих на хутор. Спустил в глубокий подпол и приковал к стене. Эти кандалы он тоже сам придумал, развлекаясь на досуге слесарными работами. Постоял над матерью с сыном какое-то время и вдруг начал отмыкать браслеты на запястьях мальчишки. Взвалил его себе на плечо, снова засунул на заднее сиденье машины и привез к себе домой.

Почему-то он не убил их обоих…

На другой день, вручая ему деньги за проделанную работу, Инга спросила:

— Все в порядке?

— В каком смысле? — хмуро отозвался он, внимательно наблюдая за ней исподлобья.

— Все сделал? Они… они мертвы? — Что-то ей не нравилось, это точно, нервничала она и как-то непривычно часто улыбалась. — Все, как обычно?

— Все, как обычно, — отозвался он с неохотой и с подозрением прищурился: — Ты боишься, Ингуля? Что-то не так?

— Да нет. Дело просто… очень необычное. Одно дело старухи, другое — ребенок. Ничего не дрогнуло внутри, когда ты его… — И она отвернулась.

Почему отвернулась?!

Поверить в то, что Инга вдруг начала кого-то жалеть, ему было трудно. Она была еще более безжалостна, чем он. Он исполнитель, машина для убийства, хладнокровная и не думающая. Она заказчица. Именно Инга продумывала все мелочи, вплоть до того, кого и как нужно убить и куда потом спрятать тело. И ни разу прежде она не поморщилась, даже когда стояла на краю ямы, в которой он засыпал землей спящую — живую еще — старуху. А тут вдруг расчувствовалась?! Да черта с два! Кто угодно, пусть даже он, но только не Инга. Она же… она же мертвая вся внутри! Мертвее тех трупов, которых они после себя оставили…

Иван напряженно глядел в ее спину и размышлял, когда она вдруг обернулась и, как ни в чем не бывало, проговорила ровным и спокойным голосом:

— Светку пора убрать. Она сегодня на работу не вышла. В бега надумала податься.

— Сведения точные?

— Точнее не бывает. Звонила она тут…

Он сразу понял, кому и зачем звонила Светлана. Понял и улыбнулся. Вот Светку ему не жалко, и убьет он ее с удовольствием. Но прежде сделает то, что собирался.

— Где ее брать?

— Встреча у них на Первомайской. Там и заберешь. — И Инга углубилась в чтение каких-то бумаг, ровной стопкой лежащих перед ней на столе.

— Это все или будет еще что-то? — не выдержав десятиминутного ее молчания, спросил Михалыч.

— Да, все, можешь идти. — Она даже головы на него не подняла.

— И ты ничего не хочешь добавить? — Он все еще надеялся услышать от нее то, что сказать ему она была просто обязана.

Что с сегодняшнего дня она складывает свои полномочия и уходит в не ограниченный временем отпуск. И что на ее место заступает кто-то другой, с чужой, незнакомой ему фамилией. Что она решила завершить свою кровавую карьеру и готовит документы на продажу фирмы третьему лицу. И что даже заказала себе авиабилет в один конец…

Ничего этого Инга ему не сказала, продолжая внимательно изучать бумаги.

Михалыч, на которого она и вовсе перестала обращать внимание, медленно поднялся и, сильно ссутулившись, вышел из кабинета. В последний раз вышел. Он это понимал теперь. Вместе с приказом о своем уходе от дел она негласно списала и его. С собой не позвала. Значит… Значит, жить ему осталось не очень долго. Как только она найдет достойного исполнителя, так его — Михалыча — не станет.

Нужно Ингу опередить. Нужно ее уничтожить. Только убивать он ее не будет. Это было бы слишком легким финишем ее триумфального шествия. Не-еет, он заставит ее страдать. Заставит корчиться от ненависти и бессильной ярости. И это будет не физическая боль, Инга ее не очень-то боялась. Та боль, которую он для нее уготовил, пострашнее. И он это сделает. А сам… уберется подальше отсюда. Туда, где его никто и никогда искать не станет. А если и найдет, то вряд ли с ним справится.

Идея опередить Ингу в ее замыслах его немного ободрила, и тем же вечером он позвонил Геральду. Тот долго путался в словах, мычал что-то нечленораздельное и все силился понять, чего хочет от него незнакомец. Михалычу пришлось грубить.

— Ты, падла!.. — прошипел он так, как мог делать только он один. — Я что-то не понял, ты хочешь своего пацана с женой увидеть живыми и здоровыми или нет?!

Последовала продолжительная пауза, наполненная неясным шумом в трубке. Геральд, по всей видимости, что-то ронял, лил какую-то воду, Михалыч небезосновательно подозревал, что себе на голову. Потом Хитц долго и натужно кашлял, наконец заметно протрезвевшим голосом поинтересовался:

— А с кем, простите, я разговариваю?..

— Так-то лучше, — удовлетворенно хмыкнул Иван и начал объяснять ему причину своего интереса. Закончил он минут через десять словами: — Надеюсь, повторять мне не придется, где и сколько. Ты все понял?

— Постойте… Постойте… — потрясенно заладил Геральд, снова чем-то загромыхав. — Это что же… Получается, что она… Верка не сбежала?!

— Она пыталась.

— Да?! И что же произошло?

— Я ей помешал, и только. — Ему спешить некуда, к тому же он уверен в том, что отследить его звонок не могут, поскольку он не был заранее запланирован. — И учти, Гера… Ты мне должен ноги целовать за то, что они до сих пор живы.

— А могло быть по-другому?! — фальцетом воскликнул Хитц.

— Не могло, а должно было быть. Их уже давно списали со счетов, так что думай… — Иван ненадолго замолчал, дав воспалившимся от новостей мозгам Хитца передышку, потом добавил: — Тут вот еще какой момент, Гера. Ты, как я вижу, с сыскарем одним сдружился, так ты это дело брось. Шаг в сторону, Гера, сам понимаешь, расстрел на месте.

— Кк-кому расстрел?! — опешил тот и от страха громко икнул в трубку.

— Сыну твоему с женой любимой, хотя и бывшей. Любишь жену-то, Гера? Или, быть может, сына одного выкупишь?

— Нет!!! Веру… Вера, она… Нет, мне нужны они вместе… Пожалуйста… — Геральд всхлипнул. — Не делайте им ничего дурного. Прошу вас! Я заплачу! Я сделаю все, что вы скажете! Только… не делайте им ничего дурного!!! И условия… кормите их… Они не голодают?!

— Нет, — последовал односложный ответ.

— Хорошо, спасибо, спасибо вам!!! Мне потребуется какое-то время, чтобы выполнить ваши требования. Нужно продать часть акций, недвижимость, такие деньги, понимаете, в ящике стола не держат. На счетах тоже нет такого количества… И перевод в другую страну… Это займет время… Вы готовы ждать?!

Михалыч прикинул, сколько времени у него остается, и решил, что Инга раньше, чем улетит за границу, убирать его не станет. Слишком подозрительным будет исчезновение сразу двух ее сотрудников. Светка пропала, следом он. Нет, его она уберет под занавес, оформив расчет должным образом. Сука… А летит она через пару недель. Ей ведь еще нужно деньги за квартиру Хитца получить. Клиент-то нашелся, да что-то тянет резину. То ли Ингуля напоследок решила с него три шкуры содрать, то ли у того и в самом деле нет таких средств. Две недели… Вот сколько времени у него осталось. Так он думает. И так оно наверняка и есть на самом деле. А потом… Потом он улетит, а из аэропорта сделает один звоночек в органы внутренних дел. И сдаст этих голубков с потрохами. Так что пусть не радуются раньше времени, что оказались умнее и хитрее всех. Он тоже не дурак. Он приберег для себя козырную карту в рукаве. И не одну, а даже две…

— Я буду ждать неделю, — отрезал Михалыч. — И ни днем больше. Через неделю я должен получить подтверждение о переводе денег в нужный банк в ту самую страну. И твои жена и сын к тебе возвратятся. Но увижу еще раз с ментом этим, считай, что я тебе никогда не звонил, а лишь приснился спьяну…

Глава 21

Назаров оформил отпуск с последующим переводом на прежнее место работы. Коротков поначалу обрадовался, но потом сразу заныл, что, мол, о каком отпуске идет речь, когда у него отдел разваливается. Сошлись на пятнадцати днях вместо сорока пяти и ударили по рукам.

Первые дни своего так называемого отдыха Сан Саныч носился по вокзалам города на манер гончего пса, высунув язык. Он опросил три с лишним десятка кассиров, просмотрел с сотню компьютерных файлов, нигде не было никакого упоминания о Верочке. Он измучился, отчаялся и… начал опрашивать кассиров заново. Однажды ему почти повезло. Одна из кассирш вспомнила о женщине, милой приветливой блондинке с сыном-подростком, но в каком направлении та взяла билет и уехала ли или нет, она не помнила.

Это был тупик. Он знал это. Найти человека в нашей стране, пусть и с такой редкой фамилией, было почти невозможно.

Тогда Назаров начал надоедать всем в Верочкиной школе. Он приставал с одними и теми же вопросами ко всем подряд, начиная от директора и заканчивая техничкой.

Ничего в ее поведении не казалось вам странным? Нет? Жаль… А может, она делилась с вами своими планами? Может, мечтала о чем-то? Нет? Странно. Она же планировала отъезд, не могла же не оставить вам хотя бы приблизительного адреса! Не странно? Да ладно вам…

И все в таком духе. Спустя три-четыре дня при его появлении в школе учителя с поразительной скоростью рассасывались из учительской. И он не мог найти их даже в кабинетах. Словно по школе гулял неведомый полтергейст, истребляющий исключительно преподавательский состав. И начал тот, видимо, с его Верочки…

Неделя поисков ничего не дала. И Назаров решил навестить Геральда. Они изредка созванивались и обменивались имеющимися новостями. Вернее, полным их отсутствием. Но с того самого вечера не виделись ни разу. Однажды, правда, Хитц заезжал к нему домой, но так получилось, что Сан Саныч в это время в который раз беседовал с директором школы, где прежде работала Верочка.

Назаров вышел с троллейбуса на нужной остановке. Прошел двором, окутанным горьковатой дымкой распустившихся тополиных листьев. Поднялся по ступенькам, миновал стеклянные двери и вот тут…

— Вы к кому? — с каменным лицом обратился к нему охранник, тот самый малый, что был свидетелем его прошлой встречи с Хитцем.

— К Геральду Всеволодовичу, — спокойно ответил Назаров и проникновенно, как ему казалось, посмотрел в пустые холодные глаза стража.

— У вас назначена встреча? Вы записаны на прием? — Секьюрити принялся деловито листать регистрационный журнал. — Как ваша фамилия?

— Назаров.

— Нет, такой фамилии в записях нет, — проговорил тот, захлопывая журнал. — Я сожалею…

Как же ненавидел Назаров такие вот пустые слова!

«Мне очень жаль!»

«Сожалею, но ничем помочь не могу…»

Ключевые фразы равнодушной вежливости — ее он ненавидел тоже. Холодная, полная расчета и самоконтроля вежливость. Деревянные лица, резиновые улыбки и совершенно пустые глаза. Нет бы просто сказать: «Извини, старик, пускать не велено» — или что-то в этом роде. А то «он сожалеет»! Да черта с два он сожалеет! И ни черта ему не жаль, ни Назарова, ни любого другого, кто окажется на его месте! И забудет он о нем через минуту после его исчезновения. Сожалеет, твою мать…

— Позвонить-то ему хотя бы можно? — Назаров протянул руку к телефону внутренней связи.

Охранник дернулся было, желая заслонить от него и телефонный аппарат, и весь мир, быть может, тоже. Но потом передумал, махнул рукой и первый раз за все время по-человечески ответил:

— Ладно, звони, только быстро.

Геральд снял трубку и хорошо поставленным, совершенно трезвым (!) голосом произнес:

— Слушаю!

— Гера, здравствуй, это Назаров. Меня тут не пускают к тебе. Какие-то проблемы? — скороговоркой пробубнил Назаров, холодея душой в ожидании ответа.

— Проблемы? Да нет, знаешь… Просто… Просто занят я сейчас. Переговоры у меня. — И Хитц заюлил, завертелся и под конец так заврался, что сморозил и вовсе чепуху: — Мне тут поездку одну предлагают за бугор. Отдохнуть нужно, расслабиться. Я оперироваться собрался, ты же знаешь. Нужно немного подлечиться… Ну все, пока…

И в ухо совершенно раздавленному Назарову полетели короткие гудки. Он вернул трубку охраннику. Кивнул ему машинально и пошел к стеклянным дверям. Что произошло, он понять не мог. Вернее, догадывался.

Геральд каким-то непостижимым образом узнал о местонахождении своей бывшей жены и сына и теперь всячески усыпляет его бдительность и уводит его в сторону, чтобы, не дай бог, он не догадался.

Такому виртуозному скотству можно позавидовать. Сам бегал вокруг Назарова, просил его, названивал на дню раза по три. Даже в гости не побрезговал заглянуть однажды, а теперь что же получается… А получается, что Гера решил его кинуть.

В груди у Назарова сильно защемило, а рот наполнился горечью.

«Эх, Вера, Вера! Что же ты наделала?! Как могла так обойтись со мной?..»

Он подавил тяжелый вздох и, сильно горбясь под списанной казенной курткой, поплелся на троллейбус.

На сегодня у него больше дел не было. Правда, он собирался заглянуть еще по одному адресу друзей Данилы, но нужно ли теперь…

Обида, такая горькая и такая осязаемая, что хоть хватай ее за подлый раздвоенный хвост. Она, словно хлыст, исстегала ему всю душу: Вера ему позвонила, а тебе нет… ему сообщила, где они, а тебе нет…

Троллейбус довез его почти до дома.

Назаров медленно поднялся к себе на этаж, машинально кивнул пацанам, все еще отиравшим подъездные стены. Зашел в квартиру, закрыл дверь и тут же сполз по стене прямо на пол.

Он так больше не может! Он устал, черт побери!!! Устал, устал и измучился!!! Он никому не нужен в этой жизни! Вера, Верочка, его любимая, нежная и единственная… Она тоже не захотела быть с ним, потому что он ничтожество и никакого уважения, а уж тем более любви, не достоин. И ему… ему так плохо без нее, что хоть вешайся…

А что, подумал Назаров, может, и правда?.. Наверное, это выход. Потом не будет ничего: ни боли, ни горечи, ни обиды, ни неизвестности, которая выгрызла ему всю душу и точит и точит, словно раковая опухоль.

Он поднялся, пошел в ванную, пустил ледяную воду и сунул голову под струю. Вода обожгла и на одно короткое мгновение выстудила все дурные мысли. Через минуту кровь прилила к голове и в ушах зашумело. Назаров стянул с вешалки полотенце, вытер насухо лицо и волосы и глянул на себя в зеркало.

Он постарел… За какие-то две с половиной недели постарел и осунулся. Чего нельзя сказать про Геральда. Того даже запои не смогли надолго вывести из строя. И голос у него сегодня звучал совсем как прежде… самоуверенно и заносчиво. Знает… Несомненно знает, подлец. Ну да ничего! Он и без него обойдется. Он все равно ее найдет!

Назаров прошел в комнату, совсем забыв завернуть на кухню и перекусить хоть что-нибудь. В холодильнике, он помнил, завалялся кусок колбасы и полпачки пельменей. Оставался еще стакан сметаны и пучок редиски. Но это потом, все потом…

Он набрал номер дежурной части своего теперь уже бывшего отделения и попросил дежурного выяснить номер телефона по имеющемуся у него адресу.

— Не в службу, а в дружбу, Витек! Уж больно тащиться туда не хочется. Вдруг там дома никого не окажется, а!

— Ладно, Саня, сделаю. Ты дома?

— Ага.

— Перезвоню…

Назаров вытянул телефонный кабель из-за дивана и перетащил аппарат в кухню, чтобы, не дай бог, не пропустить звонка. Поставил маленькую кастрюльку с водой на огонь, достал из холодильника весь свой скудный гастрономический набор и принялся готовить себе ужин. Редиску со сметаной на салат. Лука нет? Не беда… Подумал и накрошил в салат еще и колбасы. Достал черствые полбуханки черного хлеба и с жадностью набросился на еду. Пока вода закипала и варилась пельмени, Назаров съел весь салат, смел хлеб и с вожделением смотрел теперь на хлопающую пузырями пену в кастрюле.

Пельмени сварились. Он выловил их большой ложкой с дырочками, залил оставшейся сметаной и, не дожидаясь, пока остынут, начал есть, обжигаясь.

Звонок настиг его, когда он уже все доел и, насытившись, лениво размышлял, стоит ли мыть посуду сразу или повременить.

— Алло? — выкрикнул он в трубку.

— Чего орешь, Саня? Записывай…

Назаров записал номер телефона одного из друзей Данилы, поблагодарил дежурного за старание и, не успел тот отсоединиться, начал набирать написанный на газетной кромке номер.

Ответили сразу. И мальчик Саша оказался, как ни странно, дома. И на вопросы его отвечал толково, только сам Назаров вдруг с чего-то разнервничался и все никак не мог взять в толк, почему это Верочке понадобилось вдруг продавать все свои вещи вместе с квартирой.

— Не пойму! — в который раз воскликнул обескураженный Сан Саныч. — Разве так можно? Там же даже шторы на окнах прежние висят.

— Ну и что. Такое случается, мне мама сказала. Ее знакомые, когда из Азербайджана бежали, все бросили, даже кастрюли, ложки и одежду. В чем были, в том и уехали. А Дэн с тетей Верой вещи заранее в камеру хранения отвезли. Я им помогал. Три чемодана, две большие сумки и один большущий пакет. Остальное оставили для продажи, так тетя Вера мне сказала.

— Слушай, Саша… — Назаров задумался ненадолго. — А ты не знаешь, кому они продали квартиру?

— Не-еет, Дэн сказал, будто эту услугу фирма взяла на себя.

— Фирма?! — Внутри у Назарова тут же все подобралось и мелко-мелко задрожало. — А какая фирма?! Они не говорили?

— Говорили, может быть. Я не помню. Честно, не помню, — обеспокоился Саша волнением своего собеседника. — Зато я помню ячейку, в которую мы вещи сдавали. Они собирались их забрать перед отправлением автобуса. А хотите, я вам ее покажу?

«Зачем?» — просилось у Назаров с языка, но он промолчал и, поощряя желание паренька помочь ему, договорился встретиться с ним прямо на вокзале на следующий день после уроков. Кстати, вокзал был именно тем местом, где про Верочку вспомнила одна из кассирш.

В ночь пошел дождь. Начался с мелкой капели, а потом, подгоняемый нарастающим ветром, полил как из ведра.

Под утро Назаров вышел на балкон и долго смотрел на плотную стену ливня, в свете зарождающегося дня казавшуюся свинцовой и холодной. Вытянул руку вперед и поймал пригоршню тугих капель. Нет, дождь был теплым и мягким. Таким, каким и должен быть весной. И пахло на улице славно: омытой молодой листвой, прибитой пылью и мокрыми клумбами, в которых с вечера копались соседки-пенсионерки.

Он вошел в комнату и, не закрыв балконную дверь, улегся поверх одеяла.

Итак, Верочка все же решила бежать от Геральда. Себя он пока в расчет брать не стал. Сборы были короткими. С собой взяли, вероятно, только одежду. Все остальное бралась распродать фирма. Интересно… Интересно, существует ли подобный род услуг в таких конторах? Что-то он до сих пор о таком не слышал. Если, конечно, это не какие-нибудь аферисты, наподобие… «Тагриуса».

Вспомнив о них, Назаров похолодел. Что, если?.. А почему нет?! Кто еще-то мог так одурачить бедную женщину, находящуюся на грани нервного срыва?! Чтобы вместе с квартирой продавали еще и мебель, и кастрюли, и шторы, которые впопыхах оставили на окнах… Нет, он лично о таком слышит впервые. И очень хотел бы познакомиться с предприимчивыми ребятами, берущимися за столь сложные сделки с недвижимостью.

Что же… Днем он этим и займется. Не так уж много в их городе риелторских контор. Вокзалы с их извечной суетой и бестолковостью он сумел пережить, а уж этих-то… Заручится поддержкой Короткова. Соврет ему что-нибудь о прямой связи с убийством Шершнева и выклянчит разрешение. Но для начала встретится с мальчиком Сашей и еще раз очень подробно с ним поговорит. Может, он успел что-нибудь позабыть, может, вспомнит что-то важное. Мало ли… Данилка мог вскользь обмолвится о конечном пункте их пути, или пообещать позвонить другу, или еще что-то. Надежду терять нельзя, как бы тяжело ни было считать себя нелюбимым.

Глава 22

Инга, красиво изогнувшись голым телом, лежала на розовом шелке простыней и лениво рассматривала себя в подвешенное над кроватью зеркало.

— И как тебе? — насмешливо спросил мужчина, сидевший у нее в ногах. — Нравится?

— Пока да, — отозвалась она и чуть ущипнула себя за бок. — Немного за зиму набрала, но это ерунда, сброшу. А тебе как?

— А мне, как всем. — Он оскорбительно ухмыльнулся и небрежно шлепнул ее по бедру. — Хорошая телка, но лучше держаться от тебя подальше.

— Это еще почему? — нисколько не обиделась Инга, призывно улыбаясь одними губами.

— Опасная ты, Ингуля. Никогда не знаешь, какую петлю уготовишь. Меня-то ты не проведешь, а вот другие… — Он сполз с кровати и прошелся по просторной комнате, которую нисколько не загромождал огромный спальный гарнитур. — Что надумала?

— Ты знаешь.

— Я это к тому, что все остается в силе? — Он обернулся к ней от окна и несколько минут с холодной брезгливостью рассматривал ее сочную наготу. Потом нарочито безразлично зевнул и еще раз повторил: — Не передумала?

— Нет! Что ты! Таким людям на земле не место! — Она почти весело рассмеялась, оставляя при этом холодными глаза. — Хотел бы ты жить, зная, что он еще дышит?! Я так уж точно нет…

Мужчина хмыкнул со значением, не став добавлять, что от нее избавиться было бы куда приятнее. Он промолчал, не понаслышке зная о ее неконтролируемых приступах гнева. К тому же Инга была тертой и хитрой стервой и заранее обезопасила себя, перекачав общие средства на счет, доступа к которому у него не было. Пока Инга находилась по эту сторону границы, она в его власти. Как только она сядет в самолет, он станет бессильным. Он, конечно же, тоже не дурак, и вылететь она сможет, лишь передав сумку с деньгами ему лично в руки, но… Но уж очень не хотелось ему отпускать ее туда живой. Она была воплощением зла, опасности и коварства. И знать о том, что она еще где-то дышит, ему бы не хотелось. Пусть бы лучше жил Михалыч, чем она. Но Инга уже все решила заранее. И бороться с этим он не в силах.

— Когда? — ограничился он одним коротким вопросом.

— В следующее воскресенье.

— Где?

— У него дома.

— Как это?! — Он знал, что домой к Михалычу попасть так же трудно, как в хранилище Центробанка. — Он же… Он же осторожен, будто…

— Усыпим его бдительность на этот раз. Он сейчас в обиде на меня. Вот я ему и предложу фуршет на прощание. — Инга плотоядно улыбнулась, представив в деталях свои прощальные гастроли.

— А если он откажется? — обеспокоился мужчина, взглядом отыскивая свои трусы и рубашку. — Что тогда? Стрелять на лестничной клетке? Фу, как тривиально. Опять же тень на контору, оно тебе надо?!

— Не откажется, — заявила Инга с самонадеянной ухмылкой. — Ты же не отказался ни разу, хотя терпеть меня не можешь.

— Ну… почему же так сразу… Прямо уж и терпеть не могу… — заюлил он и, чтобы уйти от пронизывающего взгляда ее ледяных глаз, опустился на четвереньки. — Черт, куда-то трусы подевались… Как снимал, не помню, а ты — «терпеть не можешь». Это ты, Ингуля, того, малость привираешь…

Возражать ему она не стала, заранее понимая, что этот разговор, кроме тупика, никуда больше их не заведет. Оба они знали цену друг другу, оба знали о взаимной ненависти и опасались обоюдной подлости. Эти необыкновенные качества, видимо, и заставляли их держаться рядом. Быть в поле зрения друг друга, как сказала бы Инга, спроси ее кто-нибудь об этом. Но она тут же заявила бы, что многое отдала бы, чтобы никогда больше ничего не слышать об этом человеке. Просто нет его, ни его, ни воспоминаний о нем…

Но он был! Был, черт возьми, и читал ее мысли лучше Михалыча, лучше, чем она сама, и опережал ее ровно на полшага. Ах, если бы ей сейчас дали свободу! Как бы высоко она взлетела! Вчерашний звонок ее доверенного лица подтвердил покупку небольшого домика на побережье очень далеко отсюда. Оказаться бы там прямо сейчас. Чтобы не видеть ни одной опостылевшей рожи, чтобы никто не дышал в затылок, не читал ее мыслей и не пытался опередить ее в действиях. Так нет, придется задержаться здесь еще на несколько дней. Подчистить тут все. Провести манипуляции с деньгами, о которых этот боров и слыхом не слыхивал…

— Ингуля, — донесся вдруг до нее его вкрадчивый голос. — Ты ведь честна со мной, так?

— Конечно! — воскликнула она, тревожно замирая. — А почему я должна от тебя что-то скрывать?

— Я просто спросил, чего ты сразу нервничаешь, — нарочито возмутился тот, встряхивая носок, свернувшийся комком. — Я дал тут задание проверить несколько счетов в одном банке. Зачем, и сам не знаю! Что-то в голову стукнуло, дай, думаю, отслежу хозяина. Сама понимаешь, в нашем деле главное — вовремя жилу нащупать.

— Нащупал? — севшим голосом спросила Инга, натягивая на себя край шелковой простыни.

— Пока нет. Но если нащупаю, то…

Он надевал носки далеко от нее. Почти у самого окна, а до него было метра три. Но даже с такого расстояния она почувствовала угрозу, исходившую от него.

Знает, мелькнуло у Инги. Знает и не позволит ей никаких телодвижений без собственного там присутствия. Сука! Сука! Сука! Как он мог проведать?! Как?! Это только ее!!! Ее кровные!!! Они пусть не потом, но кровью заработанные! Не ее конкретно, но все равно кровью! Почему она должна с кем-то еще делиться, он же… Он же ничего не знал… Не мог знать… Кто?! Кто рассказал???

Инга пропустила тот момент, когда он очутился совсем рядом с ней. Опомнилась, лишь когда он, больно вцепившись ей в волосы, приподнял ее с кровати. Подтащил Ингу по гладкому шелку к себе вплотную и зашипел ей в лицо, обдавая приторным запахом мятной таблетки.

— Ты же, Ингуля, не дура. И должна понимать, что я тебя и там найду. И сожгу живьем прямо в том крохотном уютном гнездышке на берегу океана. Или добьюсь депортации, и уж тут-то… Все понятно, надеюсь?

— Д-да-аа, — прошептала она, еле сдерживаясь.

Еще минута-другая, и она точно кинулась бы на него и вцепилась бы крепкими, будто стальными, ногтями в его сытую физиономию, и вырвала бы ему ноздри вместе с глазами. И не смотрел бы он тогда на нее с таким холодным превосходством, унижая и пугая одновременно. Но нет… Она сдержится. Не буди лихо, пока оно тихо… Так говорила ее полоумная бабка, пробираясь ночью от очередного любовника мимо мирно похрапывающего деда-инвалида.

Она, Инга, не станет будить лихо. Перечить, кричать, доказывать, оправдываться… Ничего этого она не будет делать. Она сделает все по-другому. Она зачистит и его тоже…

Глава 23

Назаров чуть опоздал на встречу, назначенную ему другом Данилы, и жутко нервничал теперь, почти вприпрыжку перебегая из зала в зал и отыскивая взглядом паренька.

Нашелся тот у камер хранения. Выхватив из толпы белобрысую макушку, Назаров почти сразу угадал, что это он.

— Саша? — спросил Сан Саныч, подходя ближе и протягивая ему руку для приветствия, как взрослому.

— А вы Назаров? — Паренек опасливо пожал ему руку и вдруг скосил недоверчиво взгляд в сторону. — А откуда мне знать, что это вы?

— Так у меня документ имеется, — улыбнулся ему Назаров и вложил в его ладонь свое удостоверение. — Пойдет?

— Пойдет, — удовлетворенно улыбнулся Саша, возвращая назад изученное удостоверение. — Идемте тогда, а то у меня сегодня тренировка, времени мало.

Они протиснулись сквозь толпу транзитных пассажиров и какое-то время молча блуждали узкими ячеистыми коридорами камер хранения. Наконец Саша остановился у одной из них, под номером двести девяносто девять.

— Здесь. Данила ее выбрал. А Вера Ивановна еще ругалась, что далеко тащились с вещами. Потом мы все туда загрузили. Данила набрал шифр, мы захлопнули дверцу и ушли.

— А какой он шифр набирал, не помнишь? — зачем-то спросил Назаров, подергав запертую дверцу ячейки.

— Почему не помню! Мы его вместе и придумывали. — И, прежде чем Назаров успел опомниться и остановить его, Саша начал быстро вращать ручки. — Вот… А теперь еще букву Д, он ее от своего имени взял… Вот… Черт! Что я наделал?! Кажется… Кажется, я ее открыл, дядь Саша!

Назаров и сам видел это и догадался о том, что она сейчас откроется, еще по характерному щелчку. А когда дверца и в самом деле приоткрылась, он словно прирос к полу и двинуться с места не мог.

Вещи… Все вещи Верочки и ее сына были на месте. По-прежнему на месте!

— Как же это?! — прошептал потрясенно паренек, повернул к нему сильно побледневшее лицо и снова прошептал: — Как же так, дядь Саш, а?! Они же уехать были должны. И уехали, раз Данила в школу не ходит! И дома его нет. К телефону никто не подходит, и мобильный его молчит. И вообще… Чего вещи-то оставили?! Вы что-нибудь понимаете?!

— Нет, хотя… — понять то, что случилось, Назарову было жутко.

Неужели те подозрения, что он гнал от себя несколько последних дней, окажутся единственно верными?..

Неужели Верочка и правда попала в беду, но ведь прошло уже достаточно много времени, чтобы ждать чего-то хорошего. Где же она тогда, господи?! Где?!

Назаров почти физически ощутил, как беда черным крылом накрыла гудящий тысячью голосов вокзальный корпус. Только что все гомонило и двигалось, раздавались свистки носильщиков, невнятно гундосила перекличка громкоговорителей, кто-то кричал и ругался, а потом бац — и тут же все пропало. Все померкло и стихло разом под беспощадным плотным пологом, куда не было доступа ничему хорошему и живому. И надежде там тоже не было места…

— Ты это… Саня, закрой все, как было. И номер тот же набери, — севшим голосом попросил Назаров, ощущая себя сейчас, как никогда, беспомощным и ненужным. — Все? Идем…

Они вышли из здания вокзала, почти не разговаривая. Дошли до остановки, и тут Саша не выдержал молчания:

— А может быть, они решили потом за вещами приехать?

— Вряд ли…

— Ну… тогда я не знаю! — горестно воскликнул тот. — Ладно, мебель оставили, но чемоданы!.. Как же без них-то?! Там же вся их одежда! Это значит, они вовсе и не уезжали, почему тогда Данила в школу не ходит?!

— Саня, я вот тебя о чем хочу попросить, — заторопился Назаров, заметив вдалеке свой автобус. — Вдруг ты вспомнишь еще что-то… Или кто-то из друзей вспомнит… Ты мне позвони, хорошо? Вот по этому номеру позвони.

Он быстро нацарапал номер своего домашнего телефона на кромке белого листа, оторвал краешек и сунул его расстроенному Саше в руки.

— Вдруг что-то вспомните, ребята! Важной может оказаться любая мелочь! Любая!

— Хорошо, — пообещал Саша, близко к сердцу принявший исчезновение лучшего друга. — А что самое важное для вас? Мало ли… Лучше же конкретное что-то иметь в виду.

— Самое важное? Самое важное для меня сейчас найти их обоих живыми и здоровыми, — неосторожно сказал Назаров и, заметив, как в болезненной гримасе изогнулись губы паренька, поспешил исправиться: — Важно найти ту фирму, которая занималась продажей их квартиры, Саня. Может, Данила кому-то из ребят что-то говорил. Или Вера Ивановна упоминала вскользь. Важна любая мелочь. Постарайтесь, ребятки. Ну, мне пора. Спасибо тебе. Ты очень хороший парень, Саня…

Назаров сел в автобус, ухватился за поручень на задней площадке и только тогда сообразил, в каком направлении собрался ехать.

Пищевой комбинат…

Пищевой комбинат по производству полуфабрикатов, руководил которым и там же властвовал Геральд Всеволодович Хитц.

Если Назарова сейчас снова не пустят дальше конторки охранника, он там камня на камне не оставит. Он их всех, в гроб бы их душу мать, сметет со своего пути, но доберется до этого скользкого хлыща. Он из него всю душу вытрясет, не только правду. А что Геральд знал всю правду об исчезновении Верочки, Назаров теперь уже не сомневался. Как был уверен и в том, что тот виновен в ее намерении уехать из города. Не было бы его скотства, она бы не надумала уехать. Не стала бы спешить с продажей квартиры и уж точно не забыла бы вещи на вокзале.

А что, если…

Тут Назарову и вовсе стало нечем дышать.

Почему он сразу не подумал об этом?!

А что, если за всем этим делом стоит не кто иной, как Геральд?! Что, если его издевательства не ограничились побоями и насилием, и он пошел дальше и…

Автобус затормозил много дальше троллейбусной остановки, и остаток пути Назарову пришлось идти пешком. Он почти бежал и совсем не разбирал дороги. Кого-то толкал, перепрыгивал через чьи-то сумки, совсем не слышал сигнального рева грузовика, вывернувшего из-за угла пищевого комбината. Плевать ему было на то, что он чудом не угодил под колеса. Плевать, что совсем не слышал запахов весны и не видел ее буйного всплеска вокруг. Он спешил к самому главному своему подозреваемому и был почти уверен, что тому есть что сказать.

— Опять вы??? — У знакомого Назарову охранника вытянулось лицо. — Но…

— А мне плевать! — рявкнул совсем по-ментовски Назаров и сунул опешившему стражу свои корочки под нос. — Я не как частное лицо здесь, понял. И если у тебя есть ко мне вопросы, я готов на них ответить, но в своем кабинете. Так что? Я пройду?

— А, ладно, — было видно, что встречи на территории гостя охраннику не хотелось. — Ступай, только меня тут не было…

Геральд Хитц, вопреки ожиданиям Назарова, не производил впечатления довольного жизнью человека. Пиджак криво висел на высокой спинке его кресла. Галстук на хозяине кабинета отсутствовал, а рубашка, очевидно, последний раз менялась пару дней назад. Даже обычно ухоженные волосы Геральда висели неряшливыми грязными сосульками и то и дело падали ему на лоб, что его явно нервировало.

— Чего надо?! — прорычал он совсем невежливо, стоило Назарову появиться на пороге его кабинета. — Кто пустил?! Не видишь, я занят! Ступай, ступай отсюда, Назаров. Не до тебя мне!

— Зато мне до тебя, Гера, — ласково обронил Сан Саныч, плотно прикрыл дверь, прошел по ковру и сел напротив Хитца, так близко пододвинув стул, что почти слышал его сдобренное пивом дыхание. — И на занятость твою мне срать. И если ты будешь мне хамить, то говорить придется уже не здесь.

— А где? — Хитцу хотелось казаться важным и насмешливым, но под проницательным взглядом Назарова он тушевался.

— А вот вызову тебя повесткой, там и адрес будет указан. Сечешь, куда я клоню?!

Ох, как чесались у Назарова кулаки! С каким бы наслаждением он сейчас вытряс из этого пижона правду. Вытрясал бы, и слушал, и отпускал бы ему грехи, быть может. Все зависит от степени его вины и еще от того, насколько сильно пострадала Вера.

— Чего это вдруг сразу повесткой?! — возмутился Геральд, вполне натурально, впрочем.

— Ты же знал, что они не уехали? Знал?! По роже твоей сытой вижу, что знал! Чего тогда ваньку валял тут передо мной?! Найти их просил?! А может… может, ты ее убил???

Эта мысль, пронзившая его в ту самую минуту, показалась ему вдруг такой реальной, такой все объясняющей, что Назаров не выдержал.

Он перегнулся через стол, ухватил Геральда за помятый воротник рубашки и вытащил его с места на середину кабинета.

— Говори, сука! Говори!!! Потому и пил ты тут потом в одиночестве! Потому и просил меня найти ее… Ты же знал, что я не найду ее никогда, потому что… Ответь мне, сука, что ты сделал с ней??? Это ведь ты, ты???

Он даже не заметил, как ударил его раз, другой, третий. Опомнился лишь тогда, когда Геральд, свернувшийся комком у его ног, заплакал, размазывая кровь по лицу.

— Это не я!!! Не я это, прекрати!!!

— А кто??? Кто??? — Назарову не хватало дыхания, не хватало сил, чтобы говорить твердо и ровно, не было терпения, чтобы не пинать Хитца снова и снова. — Кто, сука, отвечай???

— Мне нельзя тебе ничего говорить… — прохныкал вдруг Геральд, вскочил на четвереньки, живо уполз под защиту стола, начав стенать уже оттуда: — Отвали от меня, Назаров! Отвали, понял! Если хочешь увидеть ее живой, ни о чем не спрашивай…

Итак, Геральд знал. Знал и боялся кого-то или чего-то пуще смерти. То ли за себя боялся, то ли за сына и свою бывшую жену. Только зря он надеялся на то, что Назаров, ощутив опору под ногами, возьмет и запросто отступится. Нет, господин Хитц. Черта с два у тебя получится отмолчаться на этот раз. Он либо выбьет из него правду, либо… либо будет ходить за ним по пятам, будто тень.

Услышав об этом, Геральд даже из-под стола выполз. И затряс бледным окровавленным лицом, и заверещал так, что в кабинет заглянула испуганная секретарша. Увидев шефа, тихо пискнула и резво скрылась за дверью. А тот продолжал заливаться:

— Ты что, Назаров, совсем с головой не дружишь?! Мне же нельзя… Нельзя даже случайно рядом с тобой появляться, а он ходить за мной собрался! Это же… Это же приговором им станет сразу, и все… Ты хотя бы это понимаешь?!

— Я понимаю одно: тебе что-то известно. И я не уйду отсюда, пока не узнаю то, что именно известно тебе. В противном случае… — тут Назаров сделал паузу и закончил со значением: — В противном случае я предъявлю тебе обвинение и посажу под замок.

— К-какое обвинение?!

— Обвинение в убийстве или похищении своей бывшей жены. При хорошей работе срок будет приличным, — запросто ответил Назаров, будто разговор шел о покупке партии брикетов гречневой каши. И тут же добавил вкрадчиво: — Откуда мне знать, что ты и в самом деле не убил ее? У вас были проблемные отношения. Я сам видел синяк у нее на шее после твоего визита. Найдем парочку свидетелей, вспомнивших о том, что Верочка жаловалась на твою грубость. Как тебе это?

На Геральда стало совсем невыносимо смотреть. И куда только подевались его лоск и непомерное самомнение! В мятой, окровавленной рубашке, с растрепанными сальными волосами, с мятущимся испуганным взглядом он буквально упал в свое кресло. Упал, обхватил голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, стал причитать:

— Какое убийство?.. Какое убийство, Саня?! О чем ты говоришь?! Меня сейчас какая-то мразь конкретно разводит на такие бабки… А ты убийство!.. Мне придется все продать, понимаешь!!! Все… Я лишусь почти всего своего бизнеса, за исключением малой части его. Я лишусь почти всей недвижимости… И спроси почему? — Он поднял на Назарова больные глаза. — Спроси почему?!

— Спрашиваю, — отозвался Назаров, невольно начиная ему сочувствовать и жалея уже о том, что не сдержался и набил Геральду морду. — Почему, Гера?

— Да потому что мне позвонил какой-то мудак и потребовал денег… Очень много денег в обмен на их жизни! Я даже не понял сразу, что он не шутит. Подумал, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Разве это может быть правдой, Назаров?! То, что мой сын и моя жена, пускай бывшая, находятся в заложниках!!! Такое могло быть с кем угодно, только не со мной! Я сотни раз слышал о таком по телевизору, читал в газетах, но никогда и подумать не мог, что это может случиться со мной! С моим сыном… Данила… Он же малыш совсем, как же можно было его так… пугать. А вдруг!.. А вдруг они его били, Саня??? Вдруг били?! Он же ребенок еще совсем! У него же лопатки торчат, как крылышки у цыпленка… Больно вот здесь, Назаров, так больно… — Геральд пару раз с силой ударил себя кулаком в грудь и судорожно стиснул дрожащие губы. — Я все продам, Саня! Все!!! Останусь, в чем есть, лишь бы с ними ничего не случилось… Как ты считаешь, им можно верить? Похитителям можно верить? Они их не убьют?!

Что Назаров мог ему ответить?! То, что нужно только верить и все тогда будет хорошо?!

Нет, это были не те слова. Совсем не те… Это дерьмо, а не слова. Они ничего не выражали: ни правды, ни истинной сути этого огромного горя. Такого огромного, что его было много даже им на двоих, таких крепких и сильных на вид мужиков. Оно ломало их — это мерзкое горе. Выламывало им кости, рвало на части душу, дробило мозг на сотни мелких несбыточных надежд, что вдруг все и правда будет хорошо… И они еще к ним вернутся…

— В семи случаях из десяти заложники погибают, — обронил Назаров, почти упав на стул напротив Геральда и по его примеру сжимая голову руками. — Никакие спецслужбы, никакие оперативные формирования не помогают, если похитители заведомо решили их убить. Что, кроме денег, от тебя хотели? Наверняка чтобы ни о какой милиции речи не было?

— Ты знаешь… — Геральд на мгновение оторвался от тупого созерцания столешницы и вполне осмысленным взглядом посмотрел на Назарова, но в глазах его по-прежнему плавали слезы. — Почему-то речь шла только о тебе. Словно ты являешься воплощением всего милицейского зла… Так и было сказано, чтобы я держался от тебя подальше. Шаг, говорит, в сторону, расстрел на месте…

— Кто звонил?

— А мне не представились! — зло фыркнул Геральд, сгреб со стола сильно помятую пачку «Парламента» и нервно закурил.

— Я понимаю, что тебе не представлялись. Я интересуюсь, кем звонивший был — мужчиной или женщиной? — терпеливо пояснил Назаров, решив, что не тот сейчас случай, чтобы снова кричать на Хитца.

— Мужчина. Мужчина… голос достаточно молодой. Не звонкий, нет. Скорее даже глуховатый… И знаешь, что он мне сказал?! — Геральд встрепенулся, роняя пепел на стол и неуклюже смахивая его на ковер. — Что я должен целовать ему ноги за то, что они живы! Я еще спросил, а что, должно было быть по-другому? А он мне: их давно уже списали со счетов. Точно так и сказал… И дал мне сроку неделю. А я не успеваю! Не успеваю, Назаров!!! Что делать??? Он же их… Он же их убьет… А как жить потом с этим! Знать, что мог спасти и не сумел…

Геральд уронил голову на скрещенные на столе руки, и плечи его начали судорожно вздрагивать. А Назаров снова не знал, что ему делать или что он может сказать сейчас. Его самого было впору утешать. И катилось ко всем чертям его профессиональное чутье, помноженное на опыт. И дедукция туда же, и много чего еще, чему его учили и чему он научился сам. Он не знал, как было больно Геральду, мог лишь догадываться. Он знал, как больно сейчас ему самому. А ведь нужно начинать что-то делать. Принять решение и искать того умника, что задумал отыграть ситуацию под себя. Как он сказал?..

— Что я ноги ему должен целовать за то, что они еще живы. И что они должны были быть уже мертвы, так как их давно списали со счетов.

— С чьих? — выпалил Назаров неожиданно для самого себя. — С чьих счетов, Гера?.. Кому они могли перейти дорогу? Кому задолжали… Если учесть, что наличных у нее было — кот наплакал, то все ее возможные деньги — это деньги от продажи квартиры.

— Квартиры? Она что же… Надумала продавать квартиру?! — с сипом выдохнул Геральд, закашлялся, потянулся к графину с водой и тут же плаксиво добавил: — Я с ума сойду от этой бабы, честное слово! Чем ей квартира-то помешала? Захотела уехать, пускай бы ехала. А она квартиру решила продать… Зачем?!

— Ей нужны были деньги, чтобы уехать от тебя так далеко, как только возможно, — с упреком перебил его Сан Саныч. — Сколько навскидку может стоить эта хата, Гера? Да еще с мебелью?

— С мебелью?! Да… Да там мебели одной знаешь насколько?! Дура! Вот чертова дура! Постой, постой… Что-то я не слышал, чтобы меблированными квартирами торговали… Это кто же такой умный?

— Хотелось бы и мне знать, — задумчиво обронил Назаров. — Есть тут у меня одна контора на подозрении, да уж больно наследили те ребята, так что…

— Что?!

— Если это действительно они, то дело может быть много хуже, чем мы с тобой представляем.

— Так потряси их! — воскликнул Хитц, мусоля пятую по счету сигарету, надымив так, что у Сан Саныча заслезились глаза. — Ты же власть!

— Ага. Потрясти-то я потрясу, и что с того? Если предположить, что Верочка и в самом деле оформляла продажу квартиры через эту фирму, то… Черт! Ведь должны же быть документы. Но мне туда соваться нельзя. Твой невидимый абонент, если он с ними как-то связан, вычислит меня мгновенно… Так, так, так… Ладно, я что-нибудь придумаю. И… мне пора, Гера.

Назаров протянул ошеломленному Хитцу руку для прощального пожатия и, ничего не объясняя, удалился.

Он вышел на улицу, поймал воспаленными от дыма и горечи глазами солнечный зайчик и недовольно поморщился. Не радовало его ничто сейчас. Ни солнце, ни высохшие тротуары, ни набухшие кисти черемухи. Не до того ему было.

Нужно ловить такси и срочно ехать к Короткову. В том, что Назаров задумал, мог помочь только он. Преступник мало сказать, что был хитер и коварен, он был очень осторожен, и если он, Назаров, еще что-то понимает, тот начал действовать самостоятельно. И кому-то, кто уже успел списать со счетов Верочку и Данилу, вряд ли понравится то, что этот тип действует за их спиной.

Глава 24

Налоговая проверка нагрянула с самого утра. Инга не успела распахнуть дверь в приемную, отпирая ее своим ключом, как за спиной выросли два высоких симпатичных молодых человека и, призывно улыбаясь ей прямо в зрачки, полезли в портфели за документами.

— С чего это вдруг? — изумилась Инга, стараясь казаться спокойной и ничем не выдать своего волнения, но все же ощущая мерзкий холод между лопаток.

— Не вдруг, — объяснил парень, представившийся Артуром, и, мило улыбаясь, обескураженно развел руками: — Плановая ежегодная проверка. Мы же у вас были в прошлом году!

— Да, да, припоминаю, — пробормотала Инга, и в самом деле вспомнив о прошлогоднем визите, стоившем ей солидной суммы, осевшей в карманах двух толстых куриц, с надменным видом перечислявших ей выявленные нарушения. — Но то был канун Нового года…

— Да, да. Каемся, — вступил второй с не менее открытой улыбкой. — В этом году было больше работы. Ваш брат плодится, как грибы после дождя. Вот только теперь до вас очередь дошла. Итак, мы хотели бы ознакомиться с документами…

И он начал зачитывать ей длинный перечень.

Выслушав его, Инга вызвала своего заместителя, перепоручила ему налоговых инспекторов, и, как только закрылась за ними дверь, она потянулась к телефону.

— И что ты от меня хочешь, не пойму? — разозлился ее собеседник. — Убрать их я не могу. Обещаю только, что постараюсь выяснить причину их появления. Жди…

Ей пришлось почти десять минут бесцельно слоняться по кабинету и с вожделением поглядывать на телефон. Он молчал, словно заговоренный. Наконец долгожданный звонок раздался.

— Да! — с тревогой произнесла Инга в трубку.

— Не дрейфь, Ингуля, — успокоили ее на том конце провода. — Все планово и по графику, сам сверялся. Припозднились на две недели из-за крупных нарушений твоих коллег в соседнем микрорайоне. У тебя-то все в порядке?

— Да… Да, вроде. Сам же знаешь, как добросовестны мои работники.

В этом она душой не кривила. Основная масса ее сотрудников, за исключением двух посвященных, оформляла все сделки с недвижимостью на законных основаниях.

Из двух посвященных в живых сейчас оставался один, но это тоже был вопрос времени. Так что можно было бы и перевести дыхание, и не нервничать так, и не психовать из-за визита налоговиков. Только вот если бы не случился он в канун ее отъезда. Как же все некстати!..

Тут еще Михалыч с чего-то вдруг закапризничал и на ее предложение провести вместе выходные ответил уклончивым «подумаю». А ну как не согласится, что тогда делать? Заново все планировать и переносить сроки? А вдруг… Вдруг он что-то заподозрил! Он же осторожен и подозрителен. Заподозрил и готовит ответный удар?! Тут мороз продрал Ингу вторично. Стать жертвой Михалыча она ни за что не хотела бы. Такой конец ей в самом страшном сне не мог присниться. Была одна надежда на то, что он все еще ее любит. И на то, что она все же сумеет его опередить.

Глава 25

— Все там чисто, Саня, — задумчиво произнес Игорь Леонидович Коротков. — Договора на куплю-продажу именно этой квартиры в документах нет.

— Как нет?! Он же должен быть… по идее, — потерянно пробормотал Назаров, ссутулившись на одном из стульев, длинной шеренгой выстроившихся у дальней стены в кабинете Короткова.

— По твоей идее, Саня, а не по факту. По факту совершенного преступления. А у нас с тобой ничего по этим ребятам! Ничего, кроме бредней полоумной старухи. Которая к тому же еще ухитрилась утонуть в собственной ванне.

— А как же Шершнев? Как же пропавшая Анна Степановна?!

— Шершнев мог вляпаться и без них — это первое. А что касается твоей Анны Степановны… — Коротков звучно поскреб макушку. — Она ведь могла сгинуть где-то еще, не обязательно в этом городе.

— Ну а звонок Хитцу! — Назаров не собирался сдаваться и снова и снова настаивал, хотя Коротков изо всех сил упирался и не хотел признавать причастность фирмы «Тагриус» к похищению Веры Хитц и ее сына, если таковое, по его словам, вообще имело место быть.

— Мог звонить кто угодно! Она могла продать квартиру в частном порядке? Могла!

— Саша, друг Данилы, утверждает обратное. И вещи, Игорь Леонидович!.. Вещи все в камере хранения на вокзале. Их должны были убить, но что-то пошло не так, понимаете! Или денег кому-то показалось мало, или… Ну не знаю, но я чувствую!

— Чувствует он! — вконец разозлился Коротков. — А куда я твои чувства пришпандорю?! В дело вошью?!

— Ну а что делать-то?! Что?! Геральд денег собрать не сумеет. Сроку осталось два дня! И что тогда?! — Назаров был на грани отчаяния.

Последняя его надежда на то, что проверка налоговых служб обнаружит какие-нибудь нарушения, не оправдалась. Как не нашлось в документах и договора на продажу Верочкиной квартиры.

Что делать дальше, Назаров не представлял. Ждать? Именно это советовал Коротков. Но ждать нельзя. Мало того, что каждый день ожидания сокращал по дюйму и без того крохотную надежду увидеть их когда-нибудь живыми, так еще и продлял мучения бедных пленников. Никто не знал, в каких условиях они содержались, и никто не был уверен в том, что они еще живы до сих пор…

— Все, Саня, ступай. — Коротков поднял на него багровое потное лицо. — Давление второй день стегает, до инсульта недалеко. Пойми меня правильно, не могу я дать тебе официально никаких полномочий. В связи с чем ты станешь закрывать и допрашивать хозяйку?! Сам же говорил, что светиться тебе нельзя, это может навредить Вере Ивановне, если она действительно похищена. А вдруг… Вдруг это простое разводилово, Назаров?! Может, эта Вера Ивановна решила с мужа бабки стянуть недурные за то, что он ее бросил! Что тогда?! Я же погон лишусь, пойми меня правильно. У меня же, кроме трупа Шершнева, ни-че-го больше нет!!! Давай договоримся так… Ты понаблюдаешь, Геральд пускай ждет звонка, как только что-то выяснится, появится хоть малейший намек на реальные подозрения, подкрепленные фактами, так мы стартуем. Идет?!

Назарову пришлось согласиться. А что было делать? Орать и биться головой о стену? Результата точно не будет. Приходилось… ждать. Но во время своих мытарств Назаров снова решил навестить бывших коллег Веры Ивановны Хитц…

— Опять вы?! — почти со стоном воскликнула директриса, приподняв на лоб стильные очечки и поправляя на груди шелковое кашне. — Ну что мне с вами делать, ума не приложу! Сколько раз вам говорить, уважаемый Александр Александрович, она не звонила, не писала, ничего о ее местопребывании мы не знаем.

— Я подумал… а вдруг что-нибудь, — промямлил Назаров, топчась у порога и не решаясь пройти дальше. Он и сам понимал, что достал всех своим упорством, но отступать не собирался. — Ну, ладно, вы уж меня извините. Пойду я, да?.. Извините еще раз.

И он почти открыл дверь, оттянув до самого низа красиво изогнутую блестящую ручку. И уже даже отвернулся от директорского стола, когда она вдруг спросила:

— А с чего это у доблестных органов такой неусыпный интерес к нашей скромной Вере Ивановне?

В вопросе было больше сарказма, нежели чего-то еще, но Назаров повернулся и плотно прикрыл дверь.

— Не помню, говорил я или нет, но у меня есть личные подозрения, что она с сыном попала в беду. Вот я и пытаюсь все это время убедиться в обратном, — проговорил он проникновенно, самыми честными глазами глядя на директора школы, повидавшей на своем веку много чего, лжи в том числе.

— Личный, стало быть, интерес, — хмыкнула директриса несколько недоверчиво. — То-то я смотрю, вы чересчур радеете… От милиции ведь, когда нужно, помощи не дождешься. Я не о вас, конечно, конкретно, но сама система ваша, стиль работы оставляют желать лучшего.

— Понимаю, — смиренно бормотнул Сан Саныч.

— И чем же подкрепляются ваши подозрения? — не дав ему опомниться, спросила она, перебирая на столе кучу разных безделушек, очевидно, конфискованных у учеников.

— Вера продала квартиру. Продала спешно вместе с мебелью и вещами. С собой взяла очень немного. Но…

— Но? — Директриса снова приподняла очки над глазами.

— Но те немногие вещи, что они решили взять с собой, так и остались в камере хранения на вокзале. В чем мне пришлось лично убедиться. Вы как считаете, это нормально?

— Ну… я не знаю… — несколько неуверенно протянула она. — Если учесть, что у Веры на руках целая сумка с деньгами, то пару капроновых колготок можно оставить и не тащить с собой. А так… Подождите-ка, минутку, Александр Александрович. Тут у нас мальчик один учится. Скажу честно, сплошное наказание, а не мальчик. Так вот он недавно отмочил такое… Вы присядьте пока.

Назаров присел к столу и с напряженным вниманием слушал, как директриса разыскивает по телефону какую-то Эллу Федоровну. Как, отыскав, долго объясняет ей, что конкретно от нее требуется.

А требовалось сочинение неизвестного Назарову Баловнева Алексея. Понять, зачем это самое сочинение вдруг понадобилось, Назарову помогла все та же директриса. Положив трубку на место, она потерла переносицу, в который раз вернула очки на место и задумчиво пробормотала:

— Может, и зря мы отмахнулись от его очередной выходки…

— А в чем дело? — Назаров, обеспокоенный ее озадаченностью, заерзал на стуле.

— А дело в том, что Вера Ивановна задала их классу на каникулы сочинение. Сроку написания дала неделю, сочинение собрала за день до увольнения и проверить не успела. Пока готовили ей замену, пока пришла другая учительница, пока суд да дело… одним словом, сочинение проверили с большим опозданием. Тетради так и лежали у Веры Ивановны в столе. Проверяли их с проволочками, старшие классы, объемы и все такое…

— Так что там с Баловневым?

— В его тетради было написано: «Вера Ивановна, вас хотят убить».

— И вы?.. И вы до сих пор молчали?! — воскликнул Назаров с болью, а в голове вдруг начало все ломаться и перестраиваться. Имена, фамилии, события, сроки, все крутилось и мелькало, как огромные чудовищные шестеренки, сметая прежнее и нагромождая новое.

— Знаете что! — вскинулась было директриса, но быстро сникла под его укоряющим взглядом. — Этот Баловнев!.. Он просто выродок какой-то, а не ребенок. Грех такое говорить. Но от него мы терпели и кое-что похуже! А тут фильм недавно транслировался по телевизору, «Первая учительница». Там аналогичная ситуация. Вот мы и подумали, что это очередной его закидон…

Элла Федоровна оказалась совсем еще молодой девушкой, вчерашней студенткой. Запыхавшись, она влетела в кабинет директора. Пробормотала скудное «здрассти» и тут же протянула директрисе тетрадь.

— Вот, пожалуйста…

Тетрадь переадресовали Назарову.

Все оказалось так, как ему и рассказали. Слова о готовящемся убийстве были выписаны аккуратным мелким почерком в самом финале сочинения, точнее, через строчку от него. И ни слова больше. Если учесть, что парень был грозой всего преподавательского состава, то обращать внимание на очередную его выходку вряд ли стали бы, но… Назарову-то уж точно могли об этом рассказать. А если бы он не зашел теперь?..

— Можно с ним поговорить? Я про Баловнева, — уточнил на всякий случай Назаров.

— А поговорить с ним нельзя, поскольку после сдачи этого сочинения он перестал ходить в школу. Классная руководительница звонила его старшему брату, тот занимается воспитанием Алексея, и ей пояснили, что Леша куда-то уехал. То ли к двоюродной тете, то ли бабушке. Так-то… — отчеканила директриса, в сердцах швырнув очки на гору ученического мусора. — Кто же знал, что это так важно!

Объяснять ей, что в разыскном деле может иметь значение даже вскользь сказанное слова, Назаров счел лишним. Попросил лишь адрес ученика и, когда его спустя пять минут ему торжественно вручили, поспешил откланяться.

Ждать прибытия городского транспорта Назаров не стал, вышел на обочину и призывно вскинул руку, останавливая частника. Тот без нудных разговоров довез его за десять до места, безропотно взял полтинник, потому что у Назарова больше не было, и укатил.

Дом, в котором до недавнего времени проживал Баловнев Алексей, находился в самом центре района новостроек и красовался новенькими застекленными лоджиями и не искореженными еще домофонами. Назаров долго топтался у запертой двери подъезда, прежде чем попасть туда. Звонить в квартиру он умышленно не стал. А вдруг пацан дома, и пока он станет подниматься к нему на шестой этаж, тот быстренько сделает ноги.

Выручила его молоденькая девушка. Она очень внимательно его осмотрела и даже попросила предъявить документы, прежде чем впустила следом за собой в подъезд.

— А зачем вы к Баловневым? — проявила она любопытство, поднимаясь вместе с Назаровым в лифте.

— Алексей меня интересует, — не стал он врать в ответ на ее вопрос.

— А-аа, так он уехал. Брат его отвозил. Сама видела, как он грузил его вещи в машину. Потом Лешка вышел, на окна свои посмотрел и тоже сел в кабину. Больше я его не видела. Только вы зря так разволновались.

— Почему это? — не понял Сан Саныч.

— Так у него брат сам в милиции служит, он и при должности, и при звании. Уж кому бдительность проявлять, как не ему.

Хрясь! Скрипнула в его голове одна из шестеренок, медленно сдвигаясь с места.

Баловнев, стало быть… Милиционер, значит, при должности, при звании…

— А зовут его?..

— Степан! Отчества не знаю, но что Лешка его Степкой звал, это точно. — И девушка, напоследок одарив его белозубой улыбкой, вышла на четвертом этаже.

А Назаров поехал выше. И пока ехал, думал. И чем больше думал, тем большим дураком себя считал. Как он сразу не догадался?

Неужели… Ох, Степа, Степа… Неужели ты завяз в чем-то… Хотя почему в чем-то? Все должно сойтись и наверняка сойдется на тех самых событиях десятилетней давности. Начинать нужно именно оттуда, зацепиться бы еще за что…

Когда Назаров подходил к дорогой металлической двери, облицованной дубом, он откровенно нервничал. Что станет говорить Степке, открой тот ему дверь, он пока не придумал. Но говорить все равно что-то нужно, и он нажал кнопку звонка.

Долго не открывали. Потом дверь распахнулась, и на пороге выросла массивная Степкина фигура.

— Во, а ты че тут делаешь? — осклабился тот, поддергивая резинку широких трусов. — За мной, что ли? Так я как бы в отгулах, Игореша же знает. А ты, я слыхал, вернуться надумал. Ну что же, одобряю! Скоро сразу два назначения и обмоем. Да ты заходи, Саня, заходи, посмотри, как живу…

Жил Степка шикарно, перестроив сразу две квартиры в одну и под завязку забив их дорогой мебелью и техникой. На окнах сплошь жалюзи и дорогие портьеры. Повсюду кожаные диваны, кресла, хрусталь, дорогой фарфор.

— Однако… — Назаров изумленно прищелкнул языком. — Оброс ты вещами, Степа, скажу я тебе.

Тот сарказма не почувствовал и тут же принялся хвастать. Заливался минут десять, без устали демонстрируя достоинства японской техники. Открывал шкафы, сплошь забитые одеждой, и все тащил Сан Саныча на кухню, пытаясь угостить его на посошок.

— А ты че, вообще, пришел-то? — вроде как обиделся Степа, когда Назаров категорически отказался с ним пить.

— Я-то… А я не к тебе, а к твоему брату. Имеется такой? — И он впился взглядом в Степкины бегающие глаза.

— К брату? — Степка делано хохотнул, звучно шлепнув себя по голым ляжкам. — А нету брата-то, Саня. В том смысле, что имеется такой, но уехал.

— А что так-то, Степа? — елейно, совсем не как будущий подчиненный у будущего руководителя, спросил Назаров. — А мне он ох как нужен. Может, телефончик имеется? Как-то ты с ним общаешься же. Уж не откажи по старой дружбе.

Фамильярность Степа уловил и отсутствие субординации отметил, сразу посуровел и взглядом, и лицом, подобрался, прокашлялся и, раскинув волосатые ручищи на кожаной диванной спинке, вальяжно произнес:

— Ну, а ты, Саня, уж просвети меня по той же старой дружбе, что за базар у тебя к моему братану имеется? Ты просвети, а я подумаю, стоит ли его беспокоить в такое неурочное время.

Время было нормальное. Что ни на есть самое оптимальное время для общения — почти шесть часов вечера. Но раз Степа затупил, значит, надо идти на компромисс, и Назаров ему рассказал и про сочинение, и про предостережение, выписанное аккуратным почерком его хулиганистого братишки. И мало того, даже показал ему сочинения.

Степа излишне поспешно выхватил из рук Назарова тетрадь брата. Полистал, почитал, очень долго и подробно вчитывался в последнюю страницу, в частности, в слова о готовящемся убийстве. Потом тетрадь захлопнул и вернул ее Назарову, слишком беспечно пожав плечами.

— Ну и что? Тебя в школе, случайно, не просветили насчет моего оболтуса? Наверняка что-нибудь такое говорили, наверняка… Так вот, подобное с ним, Саня, происходит всю его жизнь. Хулиганит, стервец! Я не знал, что и делать. Потому его к двоюродной бабке и отправил, что сил с ним больше не стало. И чем старше, тем он наглее. Жена в слезы, начала грозить, что разведется, и все такое… У меня, сам знаешь, работа и так не сахар, дома не бываю почти. А тут еще и братец фортелей подкидывает…

Степа сидел лицом к окну, в которое лупило агрессивное весеннее солнце. Стильное покрытие стен, причудливой формы шкафы и светильники между ними — все тонуло и искрилось в этом яростном сиянии. Но самым ярким пятном во всей этой световой композиции, несомненно, был хозяин дома.

С голым волосатым животом, широко разметавший руки по черной коже дивана, он изо всех сил старался казаться спокойным и беззаботным. Но у него это ох как плохо выходило.

Капли пота мелким бисером сверкали на его лбу, губы нервно подергивались, глаза метались по комнате, перепрыгивая с предмета на предмет и старательно обходя Назарова стороной. Тому даже стало казаться, что для полноты картины Степа сейчас начнет насвистывать что-нибудь веселенькое, типа «а нам все равно» и все такое, но вместо этого тот стал настойчиво и без лишних реверансов выпроваживать Сан Саныча из дома.

— Ладно, я уйду сейчас, Степа, — поднялся тот со своего места и пожал вялую влажную ладонь Баловнева, после чего ему непременно захотелось вытереть свою руку прямо о брюки, но он сдержался. — Но я ведь могу вернуться, понимаешь?

— Да что ты привязался с этим сочинением, ей-богу! — Степа снова очень ненатурально рассмеялся. — Кто она такая-то, вообще, его учительница? Чего такой сыр-бор разгорелся?

— А разгорелся он с того, что я люблю ее, Степа, — почти ласково произнес Назаров, ненавидя своего коллегу еще больше, чем тогда, десять лет назад. — И через день после того, как твой братец сделал эту запись в тетради, эта женщина пропала вместе с сыном. Пропала! Исчезла, понимаешь! И твой брат что-то об этом исчезновении знал или догадывался. Можешь не признавать этого, мне плевать. Я могу пообещать тебе одно… Я не отступлюсь, Степа! Я не повторю прежней ошибки…

— Что?! Что ты сказал?! — дернулся тот, словно от удара, неловко вскочил с дивана и, нависнув над Назаровым и потрясая кулаками перед его лицом, злобно зашипел: — Ты мне грозить, что ли, вздумал, неудачник хренов!!! Да я тебя… Я тебя в порошок сотру, если захочу. Ты у меня сроду не отмоешься, паскуда! Грозить мне пришел?!

— Предупредить, — Назаров, решив быть лаконичным, медленно двинулся к двери.

— В гробу я видел тебя с твоими предупреждениями. Приказ о твоем переводе уже подписан, не спорю. Но и мой приказ будет готов уже через неделю, и вот тогда посмотрим, кто кого! Рыть он под меня надумал… Пшел вон! — Баловнев, все это время следовавший за ним по пятам, широко распахнул тяжелую входную дверь и заорал прямо на лестницу, в спину удаляющемуся Назарову: — Не вздумай дергаться, Саня… Добром прошу, не смей… Тебе же дороже… И пацана не тронь! Слышишь, пацана не тронь!..

Глава 26

Назаров стоял под окнами квартиры, в которой не был вот уже десять с лишним лет. Когда-то здесь жил Ваня Самойлов, отличный парень, надежный друг и прекрасный семьянин. Неспроста же его жена до сих пор не вышла замуж. Не смогла, наверное, сравнить его ни с кем. Ваня погиб, забрав все свои тайны в могилу. Но его Аленке было что-то известно, что-то сообщила она Короткову на кладбище в десятую годовщину их гибели. Что-то такое, от чего тот опешил и не стал этим ни с кем делиться. Вот за этим-то Назаров и пришел к ней сегодня. Никогда бы не смог он подняться к ней на этаж, если бы не необходимость. Алена должна его понять и простить, может быть, теперь-то уж чего…

Свет в окнах горел, кто-то был дома. Подавив десятый по счету судорожный вздох, Назаров вошел в подъезд и начал медленно подниматься по лестнице.

— Саня?! Что случилось?! — Алена смотрела на него широко распахнутыми, по-прежнему красивыми глазами и одновременно тянула в квартиру за рукав куртки. — Проходи скорее! И не молчи, ради бога! Что случилось-то?!

— Да ничего не случилось, чего ты так разволновалась, Лен? — Назарову сделалось так стыдно за свой неурочный визит, за ее внезапный страх, что он, невзирая на ее приглашение, встал столбом у порога. — Ты за кого так переживаешь?

— Как за кого? За Санечку. — Лена часто заморгала, продолжая прерывисто дышать. — Он ведь по стопам отца пошел, в милицию.

— Санька?! Вот такой пацан?! — Назаров поднял на метр руку от земли, намекая на рост маленького Саньки Самойлова, которого таскал на плечах в дни их общих загородных вылазок.

— О-оо, это когда было, Саня! Так десять лет прошло! Ему теперь двадцать один, он вернулся из армии и ушел в милицию. Поступил заочно учиться на юридический. А я… А я совсем спать перестала. — Алена всхлипнула, прикладывая к глазам рукав домашней кофточки. — Просила, умоляла, ничего не вышло… Да ты проходи, Саня! Проходи! Я рада тебя видеть. Честно, рада!!!

Назаров прошел следом за ней в комнату и огляделся.

Почти ничего не изменилось. Та же югославская стенка с посудой. Гобеленовый диванчик под мохнатым пледом, два кресла у балкона. Телевизор «Ролсон» и очень много фотографий. На каждой стене, на каждой полке, на столе, даже на телевизоре. Ваня в форме, Ваня на даче, с маленьким Санькой снова Ваня… И еще их общая фотография. Их отдела. В самый канун Нового года. Они тогда отдыхали душой после очередного разноса Короткова и, развалясь за собственными столами, вяло шутили на предмет своего непрофессионализма и материальной несостоятельности, не позволяющей им хотя бы с горя уйти в запой. Тут распахнулась дверь, влетела секретарша Оленька, гаркнула по-солдатски: «Чи-ииз!» — щелкнула фотоаппаратом и умчалась обратно. Фотография вышла удачная, хотя никто не позировал. Она у Назарова хранилась на первой странице в альбоме. А у Самойловых, вот, на сам видном месте. И на ней они: Назаров Саня — молодой тогда еще и веселый, и Самойлов Иван, совсем рядом, почти рука об руку. И не пролегло тогда еще между ними Ванькиной смерти, и горя его осиротевшей семьи тоже не пролегло, все было просто и понятно. И ведь казалось тогда, что всегда так будет. Всегда… А вон как вышло…

— Вы хорошо тут получились, Саня. — Алена подошла неслышно и встала за его спиной. — Мы любим эту фотографию. И ты тут совсем другой.

— Какой? — спросил Назаров, не оборачиваясь, такой спазм сдавил горло, хоть плачь.

— Молодой ты и беззаботный. Что с тобой стало, Саня? Что стало… — Она протяжно вздохнула. — Вся жизнь твоя поломалась после того, как их убили. Такой был заводной, такой балагур… Татьяна… Она не с тобой?

— Нет, — коротко обронил он, возвращая фотографию обратно на полку и отходя к балкону.

Смотреть на Алену было выше его сил, лучше уж он так, отвернувшись.

— И ты по-прежнему один?! — ахнула Алена, не отступая от него ни на шаг. — Санечка, как же это?! Как же ты так мог?.. Почему, Саня?..

Что он мог сказать ей? Что прожил эти десять лет в добровольном заточении, потому что слышал ночами стоны своих умирающих друзей и ничего не мог поделать с этим?! Что мучился от сознания собственной вины, хотя не всегда понимал, в чем же она заключается? И что пацанов их осиротевших все эти годы жалел, как-то упустив из виду, что они давно подросли и сами уже стали мужиками…

Не стал ей ничего говорить Назаров. Просто обернулся, привлек ее к себе, прижал Аленину голову к своему плечу и с глухой мольбой в голосе спросил:

— Ты ведь простила меня, Алена?! Простила, скажи?!

— Са-аня-яя, глупый мой, бедный! — всхлипнула она, поглаживая его по плечу. — Да за что же тебя прощать-то, чудак ты! За что?! Ты же не виноват ни в чем! Не виноват! А ты все эти годы казнил себя? Признайся, казнил?

Он кивнул, не в силах ответить твердо и по-мужски. Голос бы точно предал его и сорвался до слезного клекота. Алена поняла. Снова погладила его по плечу, подняла к нему лицо с поплывшими от слез глазами и покачала головой:

— Ох, жизнь, что она с нами делает!.. Санька… Ты же самый лучший! Самый честный… Все, хватит! Идем пить чай, дорогой. Идем, а заодно и ребят помянем.

Пока Алена накрывала на стол, он вошел в ванную вымыть руки.

На огромном овальном зеркале над раковиной все еще красовалась переводная картинка грудастой дивы, пришлепнутая Ванькой. Сан Саныч глянул в зеркало и не узнал самого себя.

Все вроде бы то же, да не то. Взгляд, что ли, светлее или мягче стал… И линия рта утратила суровую сухость, с которой он сроднился за десять-то лет. Да, давно надо было прийти сюда, давно. Не страдать от непрощения, не мучиться и не изводиться от того, что изменить уже ничего нельзя, как бы ни хотелось, а просто взять и прийти в дом своего погибшего друга. И обнять его семью, и еще разделить с ними их горе, а заодно, быть может, излить и свое…

— Присаживайся, Саня. — Алена заправила за уши длинные пряди волос, села на краешек табуретки, а соседнюю пододвинула ему. — Давай вот помянем, чем бог послал.

На столе — вареная картошка с укропом, тарелочка сыра вперемешку с колбасой, банка шпрот, парниковые огурцы в сметане, большие куски вареной курицы.

— Алена, я… — Назаров подцепил картофелину с общего блюда и переложил ее себе на тарелку. — Я сотню лет так не кушал.

— Эх ты, сирота ты наша казанская. — Она снова всхлипнула, пододвигая ему стопку с водкой. — Выпей, Саня, а потом закусишь.

Они выпили, не чокаясь, и какое-то время закусывали, молча поглядывая друг на друга. Потом Алена спросила, догадливо хмыкнув:

— Не просто так пришел-то, Саня? Говори, что тебя привело, дорогой? Не смотри на меня так, не смотри. Знаю, что мучился, знаю, что виноватым себя считал. И знаю, что еще бы лет десять не пришел. Под окнами бы бродил, но не зашел бы… Так что случилось, Санечка?

И он ей все рассказал. И про старушек своих рассказал, и про Верочку. И про исчезновение ее, не забыв упомянуть Степку и его замороченного братца, имеющего тягу к сочинительству. Потом еще про Шершнева вкратце и про то, что Коротков ему порекомендовал ждать и осторожничать.

— Его понять можно, — фыркнула Алена так, что трудно было понять, понимает она его или, наоборот, осуждает. — Ему до пенсии пару недель. Хочет уйти без лишней бури, с погонами, льготами и прочим, прочим, прочим… А Степка на его место метит. Только… Только не сидеть ему там, Саня! Памятью Вани клянусь, не сидеть! Это очень хорошо, что ты пришел к нам, дорогой! Очень хорошо. Сейчас сын вернется с работы, и вы поговорите.

— О чем? — не сразу понял Назаров, уже жалея о своих откровениях. Видит бог, не хотелось ему вовлекать Ванькиного сына в эти переделки.

Но такой взволнованной он Алену еще никогда не видел; она бывала расстроенной, раздавленной горем, но почти всегда оставалась трезвой и рассудительной. Сейчас же… Она даже на месте не смогла усидеть, начав метаться по тесной кухонке и потрясать кулаками, грозя кому-то невидимому.

— Я бы этого скота, будь моя воля, на всю оставшуюся жизнь в тюрьму запрятала! Гадина! Сколько крови на нем! Подлец!!!

— Да о ком ты, Ален?

— Это я про Степку, про этого мерзкого оборотня в погонах! — Алена обессиленно села на табуретку, взяла с тарелки кусочек сыра и принялась жевать его, наверняка не ощущая вкуса. — Только доказать никто ничего не мог! Или не хотел… Я тут на годовщину на кладбище шепнула Короткову о своих догадках, так он так перепугался, побледнел и зашикал на меня… Оно понятно, человек одной ногой уже на пенсии…

— Да что шепнула-то, что, Ален?! Ты давай говори толком! — Тут уж и Назаров разволновался, вспомнив о всех своих подозрениях.

— Помнишь ту ночь, Саня? — Ее глаза вдруг сделались пустыми и холодными, а руки, побелев костяшками пальцев, с силой стиснули краешек стола. — Помнишь наверняка. И парня того тоже помнишь… Михайлов Иван… мразь такая…

— Как мне его не помнить, если он в этой риелторской конторе кем-то вроде водителя.

— Да?! Во-оон как… Что тогда я могу тебе сказать, Саня… Без Степки тут уж точно не обошлось. Приложила эта гадина руку к прибыльному делу, не сомневайся. Без этого оборотня не обошлось, будь уверен.

— С чего такая убежденность, Ален?

— А с того… Мой сын… Наш с Иваном сын не просто так пошел в милицию, дорогой. Он поклялся еще ребенком, что найдет тех, кто сиротой его сделал. А потом словно заболел. Спал и видел себя в милицейских погонах. Пришел из армии, поступил учиться заочно и работать в органы пошел. Затянуло его, понимаешь… Отцова кровь да плоды твоего воспитания… Помнишь, как на шее-то его таскал? — улыбнулась Алена их общим воспоминаниям.

— Помню.

— Работает и работает, я жду, а он работает. Я уже стала успокаиваться немного, думала, что забыл он обо всех своих детских обетах. А он… Приходит однажды, лица на нем нет, руки трясутся, а в глазах слезы. Дело, говорит, из архива попросил. Дело об убийстве отца. Ему не отказали, отец все ж таки. Он его изучал месяц, потом начал в документах всяких копаться, запросы посылать во все стороны. В том числе и в армейские архивы. И знаешь, какую информацию он получил несколько месяцев назад?.. Не знаешь… — вздохнула со всхлипом Алена. — Так вот, наш Степа и тот Михайлов вместе служили когда-то. И мало этого, едва не угодили под суд оба за какую-то там возню с армейским складом. Дела замяли, но их объяснительные в папочке до сих пор остались.

— Служили? Вместе? — У Назарова даже голос сел от потрясения, свалившегося на него вместе со словами Алены Самойловой.

— И не только служили, но и дружили, — поддакнула она, встала и потянулась к крохотной полочке с иконами. — Сигареты у меня тут. Прячу от сына. Не велит курить, ругается. Степка дружил с этим Иваном, не сомневайся. Сын не успокоился ведь на этом и по его бывшим сослуживцам проехался. Некоторых не нашел, кто уехал, кто умер, кто спился, а кого нашел, те полностью подтвердили. Эти двое были не разлить водой. И пакости в части сообща чинили, и мастера на них были, а уж молодым призывникам от них доставалось, тоже едва до судебного разбирательства дело не дошло. Так-то вот, Саня… И теперь посиди и подумай, что могло тогда, в ту страшную ночь, произойти. Есть какие-нибудь соображения на сей счет? А у Сашки моего есть. На склад тот Михайлова Степка и навел. А когда неожиданно вызов поступил, он его там и прикрыл. Только до сих пор не знаем мы с сыном, кто же ребят наших тогда пострелял: Михайлов или сам Степка.

— Очуметь можно просто! — пробормотал Назаров, потирая вспотевший от волнения лоб. — Это же бомба с часовым механизмом, Ален!

— Ага, только завод получился такой вот долгоиграющий, аж в целых десять лет… — недобро улыбнулась она. — Ну да ничего, возмездие его настигнет. И не поможет ему ни тесть его, ни жена-журналистка, ни погоны, что он заимел. Сейчас Саня приедет, и вы поговорите…

Сына Вани Самойлова Назарову пришлось ждать довольно долго. Они успели с Аленой поужинать, убрать все со стола и вместе перемыть посуду. Потом долго листали семейные фотоальбомы и вспоминали, вспоминали, вспоминали без конца. Когда и это занятие исчерпало себя, принялись смотреть телевизор, мало понимая, что происходит на экране, и обмениваясь обрывочными фразами.

— Как думаешь, они и правда живы? — спросила Алена, имея в виду Верочку и ее сына.

— Думаю, да. Надеюсь на это, Алена, иначе мне и жить незачем.

— Я-то живу, — произнесла она задумчиво, со вздохом.

— Угу… — откликнулся он, соглашаясь и глядя на экран, и не понимая там ни бельмеса.

— А звонил, как думаешь, кто? Степка или Михайлов?

— Вот тут не знаю наверняка. Мы с Коротковым налоговую проверку в «Тагриус» организовали. Доложили, что Инга Витальевна, кстати, в прошлом имела судимость.

— Да?! Подобралась компания…

— Ага, так вот она сворачивает свою деятельность. Думаю, решила в теплые края податься. Верочкина квартира, видимо, была последним их делом. Только вот никто туда пока не заселился… Кстати, кровавые дела свои они вершили тесным кругом. Очень тесным.

— Инга эта самая, Михалыч, Степка в прикрытии, а еще кто?

— Секретарша пропала. Ребята из налоговой утверждают, что пропала неожиданно. С вечера еще работала, а потом, по слухам, просто не вышла на работу. Кадровичке Инга принесла ее заявление об уходе, напечатанное на компьютере. Как тебе?

— Думаешь, подчищают?

— Думаю, да, раз Инга собралась свернуться.

— Кто же тогда будет следующим? — Алена впервые за время их диалога обернулась к нему. — Уж точно не Степка, он ключевая фигура.

— Не знаю, Алена! Сам ничего не знаю! И так одни догадки. Брожу в полной темноте. Ни одной зацепки, ни одного факта, кроме косвенных… А это, по словам Короткова, одни эмоции.

Алена вдруг сорвалась с места и быстрым шагом подошла к окну. Резко отдернула тюлевую занавеску и с явным облегчением пробормотала:

— А вот и сынок мой подъехал. Слава богу… Слава богу…

Своего тезку Назаров совсем не узнал. И в первое мгновение едва не ахнул, настолько тот стал похож на своего покойного отца. Высокий, темноволосый, голубоглазый, с приятной открытой улыбкой. Плечи широченные, мускулатура такая, что сквозь ткань пиджака проступает, и пожатие руки твердое и надежное.

— Здорово, дядь Саш! — Самойлов-младший облапил Назарова, так сдавив ему бока, что тот еле слышно застонал. — Постарел, постарел… А чего к нам так давно не заглядывал? Мам, я поужинал, а вы?

— Да, сынок… Ты давай переодевайся, у дяди Саши к тебе дело.

Самойлов-младший стянул с себя пиджак, рубашку и ушел минут на десять в душ. Вышел оттуда с зачесанными наверх влажными волосами, свежевыбритым подбородком и с удивительно трогательной Ванькиной улыбкой.

— Как же ты похож на отца! — не выдержав, воскликнул Назаров. — Просто одно лицо.

— Мама вам уже все рассказала? — спросил тот, присаживаясь на диван рядом с Сан Санычем.

— Да. Рассказала. Только и я ей кое-что рассказал. И наши с ней повествования удивительным образом переплелись, Саша. Ты вот послушай меня сейчас, а потом мы уже вместе подумаем, что можно и нужно будет сделать.

Сан Саныч почти слово в слово повторил свой рассказ. К финалу так разнервничался, что принялся расхаживать по их тесной гостиной, совсем не замечая, как от его тяжелых шагов позванивает хрусталь в старомодной стенке.

Самойлов слушал, почти не перебивая. Пару раз задал вопросы по существу, а все остальное время лишь молча внимал.

— Вот такие дела, прикинь! — Назаров остановился против дивана, где сидел Саня Самойлов. — Что делать теперь, а?!

— Подведем итоги, дядь Саш, — задумчиво проговорил Самойлов-младший, пощипывая себя за правое ухо, в точности повторяя излюбленный жест отца. — Кто-то, по подозрениям Михайлов, звонит Хитцу с требованием выкупа…

— Почему Михайлов, а не Степка? — встряла Алена.

— Не станет Баловнев рисковать своей карьерой и башкой таким вот наглядным образом. Думаю, что он сейчас совершенно спокоен и доволен собой. Операция по продаже последней квартиры завершена успешно. Налоговая проверка никаких нарушений не нашла. Все чисто. Большая жирная точка в их бизнесе, думаю, поставлена. К чему ему так откровенно рисковать? Он совершенно точно полагает, что последние жертвы их махинаций мертвы.

— А Михайлову? — не хотела успокаиваться Алена и, невзирая на протест сына, закурила. — Ему-то зачем рисковать?

Назаров и Самойлов-младший переглянулись.

— А если предположить, что это его месть, — вставил Назаров, останавливаясь у той самой фотографии, что сделала Ольга в канун их последнего общего Нового года. — Секретарша исчезла бесследно. Наверняка девчонку убрали, чтобы не наболтала лишнего. Если они и в самом деле решили свернуть свой кровавый бизнес, то уместно предположить, что они начнут избавляться от балласта. Секретарша не могла не знать, она сидела в приемной, и все легальные и нелегальные клиенты шли именно через нее. Михайлов водитель, он наверняка избавлялся от трупов. А Инга Витальевна и Степка снимали сливки. Думаю, таким вот образом распределялись роли.

— Это все понятно. — Алена поморщилась от дыма и поспешила затушить сигарету в глиняной пепельнице. — Мне непонятно, за что мстит Михайлов этим двоим?

— Может быть, за секретаршу? — неуверенно предположил Саня Самойлов. — Может, он ее любил или что-то в таком роде, а эти двое распорядились ее судьбой по-своему. Забыли его спросить.

— Или… или он заподозрил, что следующим будет он! Или просто денег захотел срубить и удрать потом. Или решил развести Геральда на бабки, а Верочки с Данилой и правда давно нет среди живых, — продолжил Назаров, судорожно схватил пачку Алены, вытряхнул оттуда сигарету, закурил и долго и натужно кашлял потом. — Черт! Что я делаю, никто не знает?!

— Нервничаешь ты, Саня, просто нервничаешь. И еще переживаешь за свою женщину и ее сына, — пояснила с грустной улыбкой Алена. — Я знаю одно, ребята. Вам нужно что-то предпринять! Геральд денег к нужному сроку не соберет. Если женщина с ребенком до сих пор жива, он, не получив нужной суммы, поспешит от них избавиться. Поэтому нужно…

— Что?! — воскликнули они оба, глядя на нее с такой надеждой, будто каждое ее слово и правда могло все сразу изменить и наладить.

— Если учесть, что у нас есть подозреваемый на роль похитителя, то просто нужно за ним проследить. Ведь где-то он их держит, а значит, ему приходится их кормить и все такое…

Саня Самойлов подскочил с дивана, подлетел к матери и поцеловал ее в висок, одобрительно пробормотав:

— Мать, ты у меня просто опер в юбке! Молодец!

— С вами кем только не станешь. — Алена, польщенная похвалой сына, довольно улыбнулась. — Давайте, ребята, собирайтесь. Вам пора.

— Что, прямо сейчас? — Сын растерянно посмотрел на часы, перевел взгляд на мать, а потом на гостя. — Чего сейчас-то?

— Времени у вас совсем уже не осталось, ребята. Поздний вечер самое подходящее время суток для преступников. Начните следить за этим Михайловым прямо сейчас. Адрес у тебя, сын, имеется. Транспортное средство не абы что, но на ходу. Так что… дерзайте. И еще вот что…

Они оба, уже успевшие дойти до входной двери и зашнуровать свои ботинки, тут же замерли и уставились на нее вопросительно.

Алена стояла в проеме двери гостиной, ухватившись обеими руками за притолоку. Она была худенькой и стройной и оттого казалась почти девочкой. Если бы не частые морщинки, прочертившие ее высокий лоб, да горестные складки вокруг рта, никогда бы в ней никто не угадал мать взрослого сына.

— Что, ма? — окликнул ее нетерпеливый Самойлов-младший, застегивая джинсовку до самого подбородка и гарцуя у двери по примеру покойного отца.

— Не смейте погибнуть, слышите!!! — Алена не хотела, да всхлипнула. — Чтобы живыми и здоровыми возвращались, а я пока… А я пока пельмешек налеплю, идет?

— Идет, Лен. — Назаров через силу улыбнулся, потоптался у порога, сделал шаг в ее сторону и проговорил: — Мы вернемся обязательно. С чего это нам не вернуться?! А ты тут пока хлопочи и еще… не смей плакать, поняла! И пельменей побольше налепи, вдруг мы не одни вернемся…

Глава 27

Сроку оставалось два дня.

Иван Михайлов задумчиво посмотрел на настенный календарь с симпатичными котятами, пришпиленный прямо к кухонной двери простыми канцелярскими кнопками, и растерянно поскреб заросший щетиной подбородок.

Этот срок он определил для Геральда Хитца. Срок оплаты за жизнь и свободу его сына и бывшей жены.

Срок оплаты и… расплаты. На этот день он наметил самое важное в своей жизни событие. Он наконец станет свободным. Он уедет очень далеко. У него будут деньги, позволяющие не ограничивать себя в выборе географического предела. Он будет ехать ровно столько, сколько ему понадобится. Или вообще будет ездить весь остаток жизни. Из города в город, из страны в страну. Но перед тем как уехать…

Перед тем как уехать, он сдаст их обоих. И Ингу, и Степана Баловнева, его бывшего дружка и сослуживца. У него достаточно компромата на них обоих. И это не просто слова. Он придумал кое-что получше. Кое-что пострашнее, чем просто слова, которые, как известно, к делу не пришьешь.

Два дня. Этот же срок ему отмерила и Инга.

Он никогда не был дураком, а теперь тем более. Теперь, когда она стягивала вокруг его шеи свою тонкую, искусно сплетенную ее нежными беспощадными руками удавку. Он понял это сразу, он же никогда не был дураком. Понял в тот день, в ту самую минуту, когда она позвонила и начала напрашиваться на прощальный ужин. Именно тогда Инга и надумала расправиться с ним. Не сама, нет. Руками кого-то, кому заплатила и с кем давно обсудила все детали этого простого, на ее взгляд, дела.

Он мог бы согласиться. И зазвать ее к себе в гости, и мог бы позволить ей вести свою игру, правда, до определенного предела. А потом взял бы и задушил ее. И наблюдал бы ее конец, глядя в потухающие глаза и слушая затихающее дыхание. Мог бы, но не будет. Он уже точно так же, как и она, все продумал до мельчайших подробностей и крохотных деталей, из которых всегда складывался успех его дела. К тому же ему очень уж не хотелось рисковать.

Смешно признаваться в этом самому себе, но с некоторых пор на него вдруг начал накатывать беспричинный ужас. Это могло с ним приключиться где угодно. В магазине, на заправке, а то и просто дома на диване.

Этот ужас начинался с покалывания в затылке, потом скатывался ниже и морозил между лопатками, заставляя его ежиться и встряхиваться без повода. И вот когда он заползал под ребра и стискивал ледяными щупальцами желудок, Михайлов начинал задыхаться и бояться уже по-настоящему.

Никогда он не предполагал, что с ним такое может происходить. Он не боялся почти никогда. Даже в ту ночь, когда его взял ОМОН через пару минут после того, как он избавился от пистолета, Иван не боялся. Не боялся и терпел. Терпел даже тогда, когда его дружок и подельник Степка Баловнев больно совал ему под ребра носком тупорылого ботинка и требовал правды. Они оба понимали тогда, что это игра. И Иван вытерпел и боль, и унижение, но страха-то не было тогда. Страх присутствовал теперь. Он стал пробираться даже в его сны, и две последние ночи Иван приковывал к кровати этого маленького ублюдка, чтобы было не так страшно. Помогало, но мало. Страх по-прежнему не отпускал.

Михайлов влез в холодильник, достал оттуда пакет с холодными магазинными котлетами, пакет кефира и одно яблоко. Это все он приготовил для женщины. Она с чего-то начала слабеть и кушать почти перестала, невзирая на его угрозы. Он опасался, как бы она не заболела всерьез, и однажды даже позволил ей послушать голос сына, записанный им на диктофон. Она подняла голову с груды тряпья, улыбнулась одними губами и снова улеглась на камни, затихнув и не произнеся больше ни звука.

Пора… Пора кончать с этим делом. Или Хитц платит ему, или он избавляется от сына и матери. Пускай денег будет меньше и путешествовать ему придется почти налегке, пускай. Ему нужно спешить.

И от всех остальных своих планов он не может отступиться, потому что знает: его дням ведется строгий отсчет. И ведет его Инга…

— Слушай меня. — Иван Михайлов открыл дверь в кладовку и неприязненно уставился на мальчишку. — Я уезжаю кормить твою мать, веди себя тихо. Ты понял?

Данила лишь кивнул ему. Руки его были связаны за спиной, а рот по-прежнему заклеен.

— Вот и молодец. Как приеду, искупаешься, и еще мороженого тебе куплю. Ты ведь хочешь мороженого? — Данила снова кивнул и опустил глаза. Михайлов постоял еще какое-то время на пороге кладовки и, не забыв выключить свет, ушел.

Жаль будет мальчишку, если придется его убивать. Он как-то даже привязался к нему. Но не тащить же его с собой! Нет, конечно…

Иван натянул темную куртку, надвинул на глаза темную шапку, потом вспомнил про дневную жару на улице и поменял ее на кепку с большим козырьком. Взял в руки пакет с продуктами и вышел из квартиры.

Все было нормально. До тех самых пор было нормально, пока он не вышел из подъезда. Стоило выйти — и снова накатило. Сначала затылок, потом по позвоночнику вниз и тупым ударом под ребра…

А может, это киллер, тупо подумал Михалыч, пробираясь к своей машине, еле переставляя ноги. Он следит за ним откуда-нибудь с крыши и ловит в перекрестье оптического прицела… И ловит, ловит мерзавец подходящий момент, чтобы пустить ему крохотную пулю в голову.

Нет, Инга не идиотка. Она не станет стрелять в него. Это наверняка должен быть несчастный случай. Или он утонет, как та старушка, прямо в собственной ванне. Чем не смерть для немолодого уже холостяка! Напился, влез в ванну и захлебнулся. И помочь-то нужно будет всего ничего, чуть придержав его за макушку под водой. А может, его должна сбить машина? Тоже нормально. Шел, задумался, не заметил, как светофор загорелся, и бац… и нет его, а заодно и проблем, которые он может им доставить, останься в живых. Или передозировка. Тоже достойная смерть для одинокого угрюмого мужика. Шырь в вену какой-нибудь дряни — и все в ажуре…

Иван быстро огляделся.

Две машины на парковке. Одну он знал, парень из соседнего дома всегда бросал ее на ночь. Вторая была незнакомая, но такая потрепанная, с незатонированными стеклами, просматривающимися, как аквариум. И в ней никого совсем не было. Мало ли кто это мог приехать…

Иван подошел к своей машине, открыл дверь ключом, снова быстрым взглядом пробежался по двору и вот тут увидел.

Кто-то смотрел на него из подъездного окна тремя этажами выше его собственного. Человека не было видно, так, еле заметное уплотнение в темном проеме оконной рамы, но Михалыч его мгновенно почувствовал, а почувствовав, сразу понял, что это по его душу.

Значит, его уже ведут. Ведут осознанно и почти не прячась. Так мог действовать только профессионал, заведомо уверенный в успехе. Так иногда действовал и он сам. И почти всегда срабатывало. Неужели у этого тоже сработает…

Он сел в машину и минуту-другую пытался справиться со слабостью, сковавшей руки и ноги.

Черт! А умирать-то, оказывается, страшно! И страшно не хочет умирать… Тем более теперь, когда все продумал до мелочей.

Он завел наконец мотор. Снова огляделся, незаметно осмотрев проем подъездного окна. Теперь там никого не было. Значит, человек сейчас метнется в свою машину и станет вести его уже на трассе. Там тебя, голубок, вычислить пару пустяков. Запомнить номерок и пробить его… Ах нет! Пробить-то теперь не удастся. Коли Степка с Ингой в сговоре, а это стопудово, то помогать ему не станет. Это просто нелогично. Да… ментовской крыши он теперь лишен, нужно быть предельно осторожным. И пацана следует перевести куда-нибудь, не дело ему в его квартире. Хотя пацан пускай поживет, осталась какая-то пара дней…

Глава 28

Человек, следивший за Михайловым, никуда не поехал. Таких указаний он не получал. У него были несколько другие инструкции.

Ему нужно зайти в квартиру, осмотреться и по возможности определиться на месте. Это был крохотный нюанс в его работе, которую он привык выполнять тщательно и без проколов.

Нужен выстрел в голову? Пожалуйста… Ножевое ранение с летальным исходом? Без проблем!.. Несчастный случай? Хорошо, пусть будет несчастный случай, но это дороже. Устроит? Тогда нужен сам объект, место и, разумеется, предварительная разработка того и другого.

Объект он вел последние четыре дня и знал о нем если не все, то очень многое. О его привычках и странностях ему сообщили дополнительно. Кое-что настораживало, правда, но лезть с ненужными вопросами он не стал, решив, что, попав в его квартиру, сам все поймет. Например, почему объект покупает так много еды.

Может, у подопечного тайная тяга к обжорству, или он любит кошек, но всячески это скрывает от посторонних, опасаясь прослыть сентиментальным. Причин его гастрономической невоздержанности могло быть множество, и одну из них он наверняка сейчас узнает.

Площадки двух этажей — выше и ниже квартиры Михайлова — были пусты. Можно открывать дверь и осматриваться. Замочек был плохонький. То ли Михайлов Иван был излишне самоуверенным, то ли считал, что ни один замок не сможет стать препятствием на пути профессионала. Кстати, эту точку зрения киллер с ним разделял.

Дверь открылась беспроблемно, и, еще раз осмотревшись, он переступил порог квартиры своей будущей жертвы…

— Кто это может быть, дядя Саша?! — шипел в самое ухо Назарова Самойлов-младший, да с такой горячностью, что ухо у того едва не оплавилось.

— Саня! Ну а я-то откуда знаю?! — зашипел тот ему в ответ, прильнув к дверному глазку соседней с Михайловым квартиры. — По всей видимости, киллер. Говорил же тебе, секретаршу убрали, теперь очередь этого упыря настала. Меня другой вопрос интересует: что делать теперь будем?!

— Не знаю! — Саня Самойлов так налег на спину Назарову, что тот, не выдержав, чертыхнулся. — Может, брать его надо, а?

— За что? Войдем без ордера, и руки вверх?! А он пошлет нас к чертовой матери и скажет, что он брат Ванькин двоюродный, из деревни приехал. А тут и Ванька подвалит… Как тебе такая перспектива?

— Труба дело, — отозвался Самойлов обескураженно. — А может, он сейчас назад выйдет?

— Не для того он туда пошел, чтобы уходить. Ждать он его там станет. А когда дождется, то и…

— Что «то и», а, дядь Саш? — Саня все-таки очень много унаследовал от своего отца. Тот был таким же приставучим. И вопросы любил задавать в самое неподходящее время. И по большей степени тогда, когда на них почти не было ответов.

— Сашка, отстань, а! Сам не знаю я, что делать! Ну, допустим, зайдет Михайлов домой, следом мы, и что?

— Что?

— А они сидят на кухне и водку жрут. Че скажем? Опять руки вверх? Не-еет, тезка, так не годится.

— А как годится? — Самойлов-младший нетерпеливо топтался и незаметно для себя отдавил Назарову ногу.

— Ждать будем, сынок, — проговорил Назаров задумчиво. — Как тут не вспомнить Короткова, черт побери!..

В эту квартиру они напросились задолго до того момента, как Михайлов покинул свою. Молодая одинокая женщина — соседка Михайлова — молча их выслушала, сверила документы с оригиналом, а потом, равнодушно пожав плечами, скрылась где-то в глубине квартиры. Пока что она не появлялась. А они поочередно дежурили у дверного глазка, и спустя час их наблюдений Михайлов-таки вышел из квартиры.

— Что-то происходит! Что-то происходит, я это задницей чую! — ныл Самойлов, оттоптав Назарову уже обе ноги. — Куда он на ночь глядя отправился? Да еще с пакетом… Вдруг…

— Слушай, ты замолчишь или нет! — прикрикнул на него Сан Саныч жарким гневным шепотом. — Договорились же сначала квартиру его осмотреть, а потом уже за ним вести наблюдение, чего ты ноешь, не пойму!

— Квартиру… квартиру… Пока мы будем его пустую хату караулить, он может к заложникам пять раз смотаться.

— Может, — согласился Назаров примирительно, прекрасно понимая порыв молодого коллеги. — Только квартира теперь не совсем пустая. Давай еще немного подождем, а, Саня… Может, этому артисту надоест сидеть в засаде и он уйдет ни с чем, а?! Или он и не киллер совсем, а простой воришка, решивший пощипать удачливого Михайлова.

Артист, как окрестил его Назаров, не просто ушел, он выскочил из квартиры. И что казалось почти нереальным, учитывая его принадлежность к людям определенной профессии, выглядел сильно взволнованным.

— Чего это он, а, дядь Саш?! Смотри, еле успел дверь запереть, погнал вниз… Ну, че, идем?..

Идти было решено кому-то одному. Второй из них должен был караулить подступы к дому на случай раннего возвращения Михайлова или его незваного гостя. Версия с двоюродным братом из деревни отпала сама собой после спешного бегства того из квартиры.

— Кто пойдет? — спросил Назаров, стоя на лестничной площадке этажом выше.

— Я, конечно! — фыркнул Самойлов-младший и выудил из кармана джинсовой куртки связку отмычек. — Вы же не медвежатник, дядь Саш.

— А ты у нас медвежатник? Вот отец бы посмотрел, а! — Ему хотелось быть строгим и назидательным, но парень ему нравился, и потому выходило не очень убедительно. — Где же такому мастерству учат, Саня? Уж не на заочном ли факультете юридического, а?

— Не-ет, дядь Саш. — Самойлов обезоруживающе улыбнулся. — Это все армейские ремесла. Я там много чему научился: и слесарил частенько, и кирпич клал, и штукатурил. А замки открывал еще чаще. Ремонтировал там и все такое, вот и поднаторел.

— И что, прямо вот так вот сразу михайловскую дверь откроешь?

— А че ее открывать-то? Ее пилочкой для ногтей открыть можно.

— А ты в курсе, что мы с тобой закон нарушаем, сынок? — Назаров тяжело вздохнул, ему совсем не улыбалось вовлекать парня в неприятности, невзирая на его настойчивость и желание найти истинных виновников смерти отца.

— Да знаю, знаю я, дядь Саш! И про закон, и про санкцию прокурора. Так он нам ее и дал сейчас, как же! И что предлагаете — уйти? Идите! Я не пойду… Да, если откровенно, я половину сведений насобирал не совсем… ну, в обход, так сказать, законных методов.

— Ладно, уговорил. — Сан Саныч озабоченно покрутил головой. — Только не лапай там ничего, чтобы ни одного твоего пальца не было. Мало ли что… Может, придется сейчас бригаду вызывать. Не просто же так этот парень оттуда подорвался.

— Так я пошел?..

Он все же послушался и не пошел сразу. Терпеливо стоял у проема подъездного окна и ждал, пока Назаров осмотрится. Тот обошел подъезд с верхнего этажа до первого, вышел во двор, огляделся. Не поленился выйти за угол и обойти дом по периметру. И когда удостоверился, что все вроде бы чисто, ничего и никого подозрительного нет, поднял руку кверху. Это был их условный знак. Теперь Саня Самойлов должен открыть отмычкой дверь предполагаемого преступника. Осмотреть его квартиру и аккуратно выйти, не наследив, не запачкав пола и не оставив ни единого своего отпечатка. Что они хотели найти в его квартире, сыщики плохо себе представляли. Просто надеялись отыскать там хоть какой-то намек на то, где могут быть спрятаны Верочка и ее сын.

Назаров сел в самойловский «Москвич» и уставился на въездные ворота. Михайлов мог появиться оттуда в любую минуту. Если Саня Самойлов не успеет к тому времени покинуть его квартиру, придется брать огонь на себя и всеми правдами и неправдами задерживать Михайлова во дворе. Это было плохо, совсем никуда не годилось. Это шло в разрез со всеми их планами и могло всерьез навредить пленникам, но что было делать.

Хвала небесам, Михайлов пока не спешил домой.

Уже целых десять минут провел Назаров в машине. Невероятно томительных, бесконечно длинных десять минут он ждал появления Сани Самойлова. Его взгляд метался с подъездной двери на дворовую арку и обратно. Выбраться бы из машины да бегом вверх по лестнице, чтобы вытащить настырного малого из квартиры. Но разве это получится! Мало того, что нужно следить за дорогой и подъездной дверью, так еще Самойлов был в упрямстве точной копией своего отца, и он ни за что не уйдет оттуда. Он станет рыться в бумагах и будет снова и снова, скрипя зубами, искать доказательства вины Михайлова. Не наследил бы, стервец.

Назаров снова скосил взгляд на часы, пошла двенадцатая минута. Ну что он там так долго, черт бы его побрал! Увлекся? Расслабился? Или… Или с ним что-то произошло?! Господи! Почему он не подумал об этом раньше?! А вдруг там кто-то был?! И этот кто-то устроил ловушку Сане Самойлову — веселому симпатяге парню, точной копии своего отца. А ведь Алена предупреждала… Она просила…

При мыслях об Алене Назарова замутило.

Какого черта он сидит, спрашивается!!! Идиот! Это называется расслабился… Сначала нарушил закон, а потом…

Он уже запирал машину, когда подъездная дверь распахнулась от пинка и на улицу выскочил Саня Самойлов. Назаров так обрадовался, что, забыв ключи в замке, кинулся ему навстречу. Он даже не сразу рассмотрел, что тот что-то тащит в руках. Уже заметно стемнело, а освещением двор, где проживал Михайлов, похвастаться не мог. Да еще кустарник и целый ряд деревьев, окончательно скрадывающих остатки ускользающего дневного света. Вот он и не разглядел. А когда добежал до Сани, увидел у него на руках мальчишку и узнал в нем Данилу, то ноги у него и в самом деле подкосились.

— Господи! — закричал Сан Саныч и принялся ощупывать лицо мальчика, плечи, руки, ноги. — Он жив, Саня?! Жив?! Почему он так…

— Да жив, дядь Саш. Не кричи ты так, — зашикал на него Самойлов, не сбавляя шага и почти бегом направляясь к машине. — Обморок у него. Испугался он. Сначала один заглянул, потом второй. Как думаешь, какая будет реакция у ребенка… Давай его в машину быстрее и деру отсюда…

Менты совсем-совсем забыли о законе и о том, что на его страже стоят они, причем оба. Самым важным и главным их желанием сейчас было укрыть, спрятать, уберечь… Какие, к черту, понятые, какие оперативники, какая следственная бригада?! Обо всем они забыли, удирая от дома Михайлова на стареньком, видавшем виды «москвичонке».

Вспомнили часом позже. Когда уже перепоручили плачущего навзрыд Данилку Алене, когда позвонили его отцу, а сами сидели напротив Короткова и выслушивали все, что думает он о них и их методах.

Говорил тот долго, витиевато и все больше непечатно.

— Ты что, вообще, воображаешь?! — С багровой от гнева лысиной Коротков бегал по своему кабинету и потрясал в воздухе пачкой каких-то бумаг. — Ты, вообще, работать собираешься или нет?!

— Собираюсь, — кивнул Назаров, осторожно переглядываясь с Самойловым.

— Уверен?

— Ну да, уверен…

— А я вот нет! А я вот совсем не уверен в том, что ты будешь работать! Что тебе дадут работать, твою мать, я не уверен! — Коротков упал в свое кресло и шумно задышал. — Тут тесть Степкин телефон весь оборвал, жалуется на тебя, понимаешь! Говорит, что в дом врываешься, угрожаешь приличным людям. Как мне реагировать прикажешь?! Что молчишь?!

Назаров снова переглянулся с Саней Самойловым и молчал минут пять, прежде чем начал говорить.

— Приличным людям я не угрожал, да и неприличным тоже… Все, что мне было нужно, это поговорить с его братом. Откуда-то тому стало известно, что Вере угрожает опасность! Откуда, интересно?

— Хм-м, — закашлялся вдруг Коротков, помахал в воздухе рукой, словно разгонял несуществующий дым, и будто походя, невзначай, отметил: — Так он, по сведениям, подрабатывал в «Тагриусе». Кем-то вроде курьера был, пиццу поставлял, на почту бегал. Одним словом, мальчиком на побегушках был в свободное от уроков время.

— Это откуда же такие сведения, Игорь Леонидович?! — возмутился Назаров, привставая. — Почему вы мне ничего не сказали?! Откуда вы узнали?

— Все оттуда, — огрызнулся начальник. — Налоговая в приказах и ведомостях на оплату нашла его фамилию. А что тебе кажется удивительным? Это простое совпадение и только…

— А не слишком ли много совпадений, Игорь Леонидович? — Саня Самойлов, до сего времени молчаливо наблюдающий за их разговором, встал с места и шагнул к столу Короткова. — Михайлов и Баловнев знакомы. Вместе служили, были друзьями и… столкнулись лицом к лицу той ночью десять лет назад. Это тоже совпадение?.. Потом вдруг оказывается, что брат Баловнева работает курьером в риелторской конторе, о которой по городу идет дурная слава. И там же работает его бывший дружок. Это тоже совпадение?.. Тот же брат пишет своей учительнице предупреждение о возможном покушении и сдает ей тетрадь на проверку. Но он опоздал. И тут вдруг Степан спешит увезти его из города. Это тоже совпадение?.. Не слишком ли много совпадений, Игорь Леонидович?!

Коротков наблюдал за Саней Самойловым со странным выражением недоброго любопытства на лице. Несколько раз окидывал его взглядом с ног до головы, восклицал что-то малопонятное и все показывал Назарову на Саню, мол, полюбуйся, какая смена подрастает. Саню если это и смущало, то он ничем себя не выдал. Закончив говорить, буркнул что-то вроде «спасибо» и снова уселся на место, нетерпеливо задергав коленом.

Помолчав немного, Коротков громко хмыкнул. Еще раз глянул в сторону Самойлова-младшего. И потом, уже обращаясь к Назарову, спросил:

— Ванькин, что ли?

— Ванькин, — кивнул Сан Саныч. — Тоже в милицию пошел работать. В соседнем с вами районе обретается.

— К себе возьмешь? — Коротков хитро прищурился и заговорил быстро, на ходу глотая фразы: — Отдел-то у тебя, Назаров, почти голый. Берешь? Хотя… С законностью у парня не так чтобы очень… Но если учесть, что его начальник сам грешит против правил, думаю, команда из вас выйдет будь здоров.

— Игорь Леонидович! — заныл Назаров, поняв, что самое страшное уже позади и Коротков их точно не бросит, не оставит на произвол судьбы и на растерзание не отдаст ни Степке, ни тестю его бугристому. — Что делать?! Веру мы не нашли! Ее там нет! И Данилка успел нам рассказать, что Михайлов ему сообщил перед отъездом, что едет кормить его мать. Жива она, значит, Игорь Леонидович!

— Что «Игорь Леонидович»! Так и нужно было вести его, а не вламываться в квартиру преступным путем. Черти полосатые, доберусь я до вас!!! — Коротков забарабанил толстыми короткими пальцами по столешнице, исподлобья глядя на ребят.

Дел наворотили, черти… Слов нет, наворотили. И чуть было не загубили то, что он с серьезными ребятами задумал.

Степка им, вишь, понадобился. А того не понимают, что не по зубам им Степка этот. Он и ему, Короткову, совсем не по зубам. И тому, кто над ним, — тоже. А вот ребятишкам из соседнего ведомства очень даже… У тех такие полномочия, что никакой Степкин тесть им не помеха. Могут и его привлечь за компанию, чтобы Баловневу — оборотню проклятому — одному не скучалось на нарах…

Ну, орлы! Ну, натворили!!!

Нашли пацана, так хорошо, что нашли! Телефон дежурной части знали? Знали, конечно. Вызвали бы оперативную группу. Все бы оформили честь по чести. И Михайлову этому предъявили бы конкретные обвинения в похищении. И повязали бы его, как миленького.

В этом месте Коротков озадаченно крякнул.

Черт его знает, повязали бы или нет?! Осторожный, опасный и скользкий он, словно угорь. Ушел бы, как пить дать, ушел. И женщину бы убил и спрятал так, что никто и никогда не нашел бы ее трупа. А то еще, чего доброго, подстрелил кого из ребят, как той ночью — десять лет назад.

Коротков незаметно скосил взгляд на Саню Самойлова, и в груди его потеплело.

Хороший пацан. Свой… И на Ваньку похож, как две капли воды. И настырный такой же, и горячий… Наверняка он подбил Назарова влезть в квартиру. Хотя… У того ведь любовь, мог ради такого и на закон наплевать. Ох, любовь, любовь… Увидит ли он свою Веру еще живой, нет ли. Хорошо, хоть пацана спасли. Хорошо…

— Ладно, не кручиньтесь, ребята, — заметно потеплел Игорь Леонидович. — Олька-то ушла уже?

— Так десятый час! — откликнулся Назаров.

— Плохо. Чайку бы с ее печеньем. Она тебя, Назаров, морковным печеньем угощала?

— Да… — Сан Саныч нетерпеливо посмотрел на часы и с мольбой уставился на своего начальника. — Игорь Леонидович! Позвольте Михайлова взять, а!

— Это еще зачем? — неподдельно удивился тот.

— Как зачем?! У нас на руках похищенный ребенок. Его показания…

— Сколько лет ребенку-то?.. — недовольно проскрипел Коротков, дождался, пока Назаров виновато опустит голову, и пробормотал: — То-то же! Любой адвокат вас с его показаниями разнесет в пух и прах и пошлет знаешь куда!.. Вот почему надо было все по протоколу делать, Назаров! Мне ли тебя учить…

— Это я виноват, — вставил Саня Самойлов, поднимаясь со стула и виновато приглаживая короткий ершик волос. — Увидел мальчишку, связанного и с заклеенным ртом, чуть с ума не сошел. Сделал первое, что пришло в голову. А как бы вы поступили, Игорь Леонидович?! Ответьте мне, как старший товарищ, как отец, а не как законник! Что бы вы сделали в такой момент, когда Михайлов мог в любой момент явиться или тот, кто за ним следил?! Надо было вызывать понятых, ждать группу, протоколировать, а Данила должен был сидеть с заклеенным ртом и ждать?!

Коротков ничего не ответил, лишь многозначительно переглянулся с Назаровым и, озабоченно качнув головой, с одобрением пробормотал:

— Ванькин пацан! Вижу, что Ванькин! Ты не горячись, сынок. Все уже под контролем. Михайлова ждут у дома. Как только он явится и обнаружит пропажу, он постарается поспешить избавиться от женщины. Логично?

— А если нет?! Если не поспешит, решив, что она может умереть и без его помощи?! Что тогда?!

— Будем надеяться, Саня. Что нам еще остается?..

Глава 29

Степан сидел в собственной кухне, которую горделиво привык именовать столовой, растерянно смотрел в мерцающий глаз телевизора и лениво крошил печенье в тарелку. Сейчас к нему должна явиться Инга, не сказав ему по телефону, зачем именно. Но одно то, что она должна приехать, уже свидетельствовало о том, что дело дрянь.

Баловнев выпроводил жену к подруге. Отключил телефон и ждал. Ждал уже полчаса. Мысли, которые посещали его с момента звонка Инги, мало сказать, что были безрадостными. Они были черными и мрачными.

Что могло произойти? Ну, вот что могло произойти уже после того, как все закончилось?! Кто прокололся?!

Братец его, говнюк недоразвитый, подгадил? Так это бред все, вздор. Если бы не Назаров, никто и внимания не обратил бы на его приписку к сочинению. Но и Назарову ничего не удастся доказать, потому что Лешка скажет именно то, что ему будет велено, — пошутил он, и только…

Кто тогда?

Светка успела перед смертью выболтать? Тоже нереально. Она успела выболтать, но ведь не кому-нибудь, а лично ему. Ей же, дурехе, откуда было знать, что их встреча в баре была не случайна? Ее специально подстроили с тем, чтобы прощупать основательно, прежде чем решить, что конкретно с ней делать перед тем, как они залягут на грунт. Светка испытания не прошла. Слабовата оказалась. Но ведь ее-то больше нет. Значит, не она.

Кто?!

Степан обвел тяжелым взглядом свою столовую. Свою… Именно свою, о чем он мечтал большую часть жизни. Все было продумано только им. Придумывалось и создавалось с любовью и трепетом. Каждый гвоздь, каждый сантиметр этой комнаты, равно как и остальных, обсуждался строителями, дизайнерами с ним часами. И что же теперь… Все это променять на нары?!

Степана передернуло.

Куда угодно, но только не в тюрьму. Лучше смерть, наверное, чем туда.

Кто же… Какая мразь поломала ему жизнь?!

— Ванька, паскуда… — еле слышно обронила Инга бескровными губами, вваливаясь в его квартиру и захлопывая за собой тяжелую металлическую дверь.

— Что Ванька? Ты же сказала, что все под контролем, твою мать! Будто его ведет человек и решение этой проблемы — дело двух дней! Сбрехала, стерва?!

Честно говоря, он уже так свыкся с мыслью о том, что Ваньки больше нет, что успел позабыть о нем. Днем раньше, днем позже, но его не станет, чего тогда из-за него заморачиваться. А вон как оно вышло-то…

Инга сняла с себя невесомый плащик, сунула в рукав шарф и запоздало поинтересовалась:

— Твоя-то где?

— Нету, — зло отрезал Степан, буравя ее глазами. — А что, соскучилась?

— Да нет, я так. — Инга сняла с ног высоченные сапоги и пошла на свет в его столовую. — Чаю предложишь?

— Я сейчас тебе всего предложу, твою мать! — зарычал Степан, следуя за ней по пятам и старательно гоня прочь от себя скабрезные мысли на предмет ее обтянутой юбкой задницы. — Давай докладывай, что там твой воздыхатель натворил?

Инга с ответом не спешила. Обошла его столовую, потрогав каждый предмет и качнув на крючках почти каждую поварешку. Села у стойки на высокий табурет, красиво переплетя длинные ноги. Потянулась к пивной банке, звучно с дымком открыла ее и, лишь сделав несколько глотков, произнесла:

— Он их не убрал, представляешь!

— Кого?! — Степан почти физически ощутил, как бледность наползает на его лицо; омерзительная такая, мучнистая бледность, которая делала его схожим с покойником. — Кого не убрал?!

— Бабу и ее пацана. А мне уже задаток за квартиру внесли… — Инга допила пиво, со стуком поставила банку на хромированную стойку и повторила: — Он их не убрал, Степа.

— Верку Хитц??? Он ее оставил в живых??? Но зачем, господи??? Зачем??? — Ему вдруг стало совсем нечем дышать, а его красивая столовая — его, а не чья-нибудь — стремительно завертелась у него перед глазами. — Как ты об этом узнала?! Господи… Господи, что же делать теперь?! Как ты узнала?..

— Человек, которого я наняла, побывал у него на квартире. Ему это нужно было, чтобы все грамотно и правильно подготовить к несчастному случаю. Мы же договаривались, чтобы все выглядело как несчастный случай, ведь так?

— Ну да, как будто… — Степан ухватился за сердце и еле добрел до стула. Пристроился на нем кое-как, лег грудью на стол и простонал: — И что там?! Что он нашел в михайловской берлоге?

— А там пацан с заклеенным ртом и связанными руками сидит в кладовке без света, вот что там! — зло обронила Инга и грязно выругалась. — Сука! Что он о себе возомнил?!

— И дальше что? — Вид тюремных нар и параши так явственно возник у него перед глазами, что Баловнев снова застонал, ухватившись за левый бок. — Почему твой человек не убрал этого пацана?! Почему?!

— Кто ему за это платил, Степа?! Ты скажешь тоже! Он пошел осмотреть квартиру, наткнулся на мальчишку, тот к тому же спал как будто. И что, по-твоему, он должен был делать? Стрелять в него? И летел потом к чертям собачьим весь его заказ с несчастным случаем, так? Нет, он поступил верно. Он поспешил убраться оттуда и тут же позвонил мне. Доложил обстановку и, стребовав от меня дополнительной платы за форс-мажорные обстоятельства, уточнил план дальнейших действий. — Инга слезла с высокого табурета у стойки и развязной походкой от бедра направилась к Баловневу. — Ты чего такой кислый, Степа? Ну, не получилось с несчастным случаем, уберем эту мразь выстрелом в голову. Мой человек уже на крыше и ждет его возвращения. Я недавно с ним созванивалась, уточняла условия.

— И что дальше-то? — Степан болезненно скривился, в левый бок словно ввинчивали килограмм шурупов, в каждый дюйм его большого откормленного тела ввинчивали. Больно было так, что хоть вой или вызывай врача на дом.

— О-оо, ну ты как маленький, ей-богу! Ну что ты так завелся, Степа? Отстрелит Ваньке задницу, зайдет в квартиру и заберет оттуда пацана. Только и всего… Неприятно, конечно, что все так, но не смертельно же.

— Мы так не планировали! — плаксиво возразил Степан, продолжая корчиться от боли. — Это все неправильно, подозрительно и вообще…

— Это всего лишь слегка откорректированный план, Степа. Слегка… Вместо того, чтобы утонуть в ванне с иглой в вене, Ванька получит пулю в голову. И только-то!

— А мальчишка?

— А что мальчишка? Мальчишка уже давно должен был быть мертвым, — фыркнула Инга и добавила, холодно при этом улыбнувшись: — Придется просто исправить еще и это упущение, и только-то!

— А мать его где? Откуда нам знать, что мать где-нибудь не выплывет? — Ее слова, может, и были мерзкими и циничными, но, как ни странно, действовали на него умиротворяюще.

Степан мало-помалу начал успокаиваться. Боль отпустила. Самообладание возвращалось. Когда Инга становилась такой вот расчетливой и трезвой, можно было оставаться спокойным и за себя, и за дело. Она все сделает как надо, она не подведет. Да ему и надеяться-то теперь больше не на кого. Только на нее.

— А что касается матери этого маленького ублюдка… Думаю, что знаю, где он может ее прятать. — Инга подошла к Степану вплотную, ухватила его голову обеими руками и, приблизив свои губы к его, с жадностью спросила: — Так что?.. Пока твоей нет, может, обновим твою барную стойку? Не пропадать же вечеру, Степа….

Глава 30

Чужих в своем дворе Иван Михайлов учуял сразу. И дело было не только в их машине. Додумались же влепить прямо у его подъезда микроавтобус с тонированными стеклами. И не в том, что один из парней курил на детской площадке, второй катал прямо у дверей подъезда коляску, а третий усиленно изображал пьяного, устраивающегося на скамейке ночевать. Дело было не только в их профессиональных проколах, а в том, что страх накатил на него снова. Стоило ему въехать под арку ворот двора, как снова началось это жуткое физическое испытание ужасом.

Он медленно вел машину по дороге, внимательно оглядываясь вокруг. Останавливаться он, конечно же, не собирался. Дураком быть — лезть на рожон. Нет, он просто ехал и смотрел, а еще думал. И результатом его наблюдений и размышлений был один-единственный вывод: его пасут менты или еще кто покруче.

А где же тот, другой? Тот, кого наняла Инга? Испугался, убежал или сдался на милость властям? Нет, такие ребята просто так не сдаются. Тут одно из двух: либо киллер убрался, не дождавшись его. Либо… он сам — Михайлов Иван, бандит со стажем — ошибся, приняв кого-то еще за него?

Все время, пока ехал на заброшенный хутор, он петлял. Но ни разу в зеркале заднего вида ему не попалось ничего подозрительного. Это нелогично. Если его собирались убить, то должны были ехать за ним. Непременно должны, где, как не за городом, удобнее всего устроить ему несчастный случай! Никого не было.

Зато появились менты. Почему?..

Михайлов проехал через весь двор, свернул к гаражному кооперативу, миновал его и, приткнув свою машину в тени зарослей за квартал от своего дома, заглушил мотор.

Сейчас он осторожно осмотрится. Подумает, и, может быть, что-нибудь спасительное придет ему в голову.

А что спасительное-то?.. Рот тут же наполнился вязкой горечью, а желудок скрутило так, что Михайлов даже присел.

О каком спасении речь? Он совсем с ума сошел, если еще на что-то надеется! Уж лучше бы был киллер, чем эти хитрые ребята на микроавтобусе. От того бы он ушел влегкую. Эти достанут везде. Обложат со всех сторон. И… О, черт! Данила! Вот по чью душу явились эти мудрецы! Не иначе Геральд сболтнул Назарову, и тот, быстро сложив два и два, наведался к нему на квартиру. А там пацан… Надо же было так облажаться!..

Ноги отказывались его слушаться, пока он пробирался темными проулками к своему дому. Зачем шел, и сам не знал. Денег в квартире не было. Документов тоже. Все было спрятано под той же помойной кучей, что и Вера Хитц. Нужно было ехать туда, забирать все свое добро и убираться подобру-поздорову. Пацана наверняка нашли. Живого или нет, это уже не его печаль. Нужно сматываться, думал Михайлов, и все равно шел…

Угол последнего гаража, в тени которого он замер, был его завершающим укрытием. Дальше идти нельзя. Темно было только около его подъезда, там не горел фонарь, он никогда не горел. Деревья, кустарник. Здесь же все было как на ладони. Сделай он шаг, выйди из тени, и его могут увидеть.

Михайлов топтался минут десять, прежде чем решился на этот шаг. Для начала он в деталях продумал, как перебежит освещенное пространство и спрячется в подъезде соседнего дома. Поднимется на последний этаж. Заберется на чердак, а потом вылезет на крышу. И уж с крыши-то наверняка все хорошо увидит. И тех, кто его заждался, маршируя с коляской у подъезда (бред какой-то!), и, может быть, того, кто сейчас прячется так же, как и он.

Он выбрался из укрытия. Выбрался и пошел почему-то ровным спокойным шагом, вместо того, чтобы промчаться на скорости.

Он сделал шаг или даже два, а может, и все три, когда в грудь его что-то ударило.

Иван так растерялся, что даже ставший привычным леденящий ужас его не взволновал. Он замер на месте и с удивлением понял, что не может дальше двигаться. Ну просто шагу не может сделать, как ни старается.

— Что за черт! — пробормотал он и хотел побежать, но вместо этого начал заваливаться на спину.

Падение не было болезненным, хотя он ясно слышал хруст щебенки под лопатками, да и боль от самого удара исчезла куда-то. А вот холод, который прежде скользил лишь по его позвоночнику, стоило ему испугаться, начал вдруг разрастаться и топить, топить его. Он — этот дикий безжалостный холод — охватил его ноги и начал гладить по рукам, плечам и все норовил подобраться к сердцу. А оно еще билось… Иван ясно слышал его стук — робкий, несмелый и такой редкий…

— Я умираю, — прошептал он, глядя в звездное небо. — Это конец.

И тут он вдруг улыбнулся. Улыбнулся тому, что страх наконец-то отпустил его. Он просто-напросто исчез, и больше не скручивал ему внутренности, и не заставлял думать и мучиться: куда бежать, что предпринять…

Ему ничего этого больше не нужно. Ничего!

Он наконец-то свободен. От них от всех свободен. Пусть Инга празднует победу и думает, что у нее получилось избавиться от него. Это не так! Это он избавился наконец от всех. И нет больше никакого страха, и призраков ночных тоже нет. Ничего, кроме легкости во всем теле и еще, быть может, крохотного легкого сожаления, что глубоко под землей осталась та самая женщина.

Ничего, подумал он в самое последнее мгновение угасающей жизни, ее непременно найдут. И он еще успел улыбнуться этой своей уверенности. Откуда она, скажите на милость, появилась? Откуда ему знать, что она не умрет с ним вместе?..

Глава 31

Все… Он больше не придет…

Верочка поняла это как-то вдруг и сразу, а поняв, тут же приняла свое внезапное прозрение с апатичным смирением.

Значит, все-таки смерть? Пусть будет так…

Что-то, похоже, случилось там наверху. Что-то пошло не так, как ей рассказывал тот угрюмый неразговорчивый человек, который перестал прятаться в последние свои визиты и в котором она узнала того парня из лифта.

Вчерашний день был последним днем его посещения. Он обещал ей свободу в обмен на деньги Геральда.

Что-то, значит, не получилось…

То ли не нашлось денег у ее бывшего, то ли похититель передумал, то ли просто о ней все забыли.

А кому было помнить?..

Прошло так много времени, оно тянулось так бесконечно долго, так монотонно, однообразно в этом кромешном мраке, что она давно уже похоронила себя сама. Почему же не сделать этого другим? О ней все просто забыли…

А чем не могила эта ее берлога?! Самая что ни на есть могила. Она же просила смерти, кажется, в первые дни своего плена? Просила! Вот смерть и снизошла до нее. Жаль только, что ее снова придется ждать и еще немного помучиться от голода и жажды, прежде чем силы окончательно ее оставят и она уснет навсегда.

Вода… Снова эти капли… Сколько же их, господи!..

Только капли заставляли ее не забывать о том, что она еще жива. Больше никаких звуков, только эти монотонное щелканье мелких брызг, да еще, пожалуй, лязг железных цепей, которыми она была прикована к каменной стене. Но в последние дни она очень ослабла и не могла, как прежде, ходить и разминаться. Только лежала. Лежала и слушала. И еще немного, совсем чуть-чуть, вспоминала. Про Данилку, про Сашу и очень редко про Геральда. Ей было очень больно от этих воспоминаний. Внутри все мгновенно заходилось до дикой дрожи, и снова, как прежде, хотелось выть и колотиться головой о камни. Но сил не было встать, и выть сил тоже не было…

Зачем она это делала? Зачем вспоминала?.. Затем, быть может, чтобы все еще чувствовать себя живой? Капли, лязг железа, воспоминания, расщепляющие ее мозг на много, много кровоточащих кусочков, — все это хоть как-то отличало ее от трупа.

Но это случалось все реже и реже. Мысли начинали путаться, воспоминания сливаться, и порой ей казалось, что Саша был с ними всегда. И что Геральда никогда не было в их с Данилкой жизни. И он не делал ей больно, не заставлял, не принуждал принимать неправильных решений, результатом которых явился ее плен…

Саша… Сашенька… Милый, добрый, надежный и такой же одинокий, как она сама. Как им было хорошо вместе… Они отлично понимали друг друга. Им даже говорить ничего не нужно было друг другу, просто быть рядом… Он, наверное, тоже успел ее похоронить и страдает теперь в сумрачном своем одиночестве. И, может быть, даже плачет, вспоминая ее. Почему нет? Она же плачет, вспоминая о нем, наверное, и он тоже.

Который уже день пошел?..

Целая вечность прошла, состоящая из черной пустоты могильного подземелья, капельного перезвона и редких, заблудившихся во времени ее воспоминаний.

Голода больше нет, жажда все еще мучает, а голод отпустил.

Слабость, такая дикая слабость…

Почему он просто не убил ее, оставив умирать в одиноком черном склепе? Убил бы просто, и все! Избавил бы от мучений и ненужных надежд. А так она все ждет и ждет чего-то и даже начала придумывать себе всякие посторонние звуки, примешивающиеся к щелканью капель. То шорох почудится, то скрежет какой-то, а однажды даже голоса… Может, это из преисподней?! Она умирает медленно и тоскливо, а ее уже ждут где-то там за чертой и говорят о чем-то…

Рассказывал кто-то в ее школе, странно, что она еще не забыла про нее, будто должен быть свет. Или какой-то светящийся коридор… И в конце этого коридора много-много людей, которые успели умереть до нее. Они должны встречать ее…

Она и в самом деле увидела огромный луч света. И еще людей… Много людей, которых она никогда не знала и никогда не хоронила. Наверное, это кто-то сделал за нее… Они гомонили, кричали и светили прямо ей в лицо чем-то ярким и обжигающим глаза.

— Больно, — шевельнула она одними губами, не издав ни звука.

— Она жива!!! — заорал вдруг кто-то диким, страшным голосом. — Саня!!! Дуй к Назарову! Она здесь, жива…

Что-то гремело над ее головой, заглушая звон водяных капель. Гремело и дергало ее за руки. И они вдруг сделались легкими и почти невесомыми. И сама она вдруг воспарила над этой утоптанной холодной землей и полетела куда-то.

Итак, значит, она все же умерла! И свет, и люди, и этот невесомый полет, и еще воздух — все там, за пределом жизни? Так много, много чистого воздуха, что от него начало ломить легкие и сводить судорогой сердце. На лицо ей легло что-то холодное и приятное, губ коснулась влага, и Вера застонала.

— Жива!!! Господи, она жива!!! — простонал кто-то над самым ее ухом. — Верочка, родная!!! Господи, посмотри на меня, ну, пожалуйста, посмотри!!!

Это был Сашин голос… Тот самый голос, который она все время вспоминала и который ей снился бесконечно черными, как и ее дни, ночами. Снова снится…

— Верочка, милая, посмотри на меня…

Он так просил ее, и все время гладил лицо чем-то прохладным и влажным, и еще смачивал губы водой. И ей было так славно, так спокойно, как может быть, наверное, только после смерти… Откуда столько голосов?.. Боже, как их много! Говорят, говорят, ругаются и шикают друг на друга. Шикают смешно, совсем как ее ребята на контрольных диктантах в конце четверти…

— Назаров, отойди от нее! — Это был совсем строгий голос, как у их завуча по учебной части. Ему-то откуда тут было взяться. Или снова ей чудится… — Отойди, Саня. Пускай ее врач сначала осмотрит. Она истощена и столько времени без света и воздуха… Оставь ее…

Но он не оставил! Она поняла это, хотя и не могла видеть, глаза упорно не хотели открываться и горели так, будто в них плеснули горячего масла. Поняла, потому что он все еще держал ее за руку.

Саша… Сашенька… Ее Сашенька… Он нашел ее, и она не умерла. Он спас ее и зовет, совсем не подозревая о том, что она его хорошо слышит. Верочка чуть шевельнула пальцами, которые сжимала его ладонь, и постаралась разомкнуть губы.

— Верочка, милая! Ребята, она слышит меня! Игорь Леонидович, она слышит! Она только что шевельнула пальцами и улыбнулась! — воскликнул он над самым ее ухом, едва не оглушив.

— Да не улыбается она, а пытается что-то сказать! — совсем рядом с ней раздался еще один — совершенно незнакомый и совсем молодой голос. — А вы ей мешаете, дядь Саш! Вера Ивановна, вы меня слышите?

Она кивнула. Говорить не получалось.

— Ну, вот видишь! — это заорали они уже все вместе.

А потом снова ее Саша:

— Верочка, милая, с Данилой все в порядке. Он с отцом. Ждет тебя… Ты-то как, Вера?! Скажи хоть что-нибудь, ну, пожалуйста!!!

Все хорошо, значит… Ну, и хорошо, что все хорошо… Данилка с Геральдом, а она с Сашей. Пусть будет так, пусть так будет вечно и никогда, никогда не кончается.

Он все же нашел ее! Вот упрямец какой! А Геральд про него говорил — неудачник. Сам он…

Она улыбнулась. Все заметили это и снова загалдели. Стал слышен нарастающий звук мотора, и кто-то закричал о том, что «Скорая» наконец-то приехала. И прежде чем ее забрали от него и увезли куда-то к хрустящим стерильным халатам и множеству трубок и иголок, пахнущих лекарством, она еле слышно прошептала, почти уверенная в том, что он ее услышит:

— Саша… Сашенька мой…

Глава 32

Летние каникулы нагрянули вместе с затяжными ливнями, свирепыми грозами и оглушительным запахом цветущего под окнами их дачного домика жасмина. Это был уже только их домик — ее и Сашин.

Верочка стояла у открытого окна и вдыхала, вдыхала снова и снова этот дурманящий аромат и все никак не могла заставить себя уйти со сквозняка. А Саша ругался. Вернее, не ругался, а ворчал, что она совсем не бережется. Что еще очень слаба и ей нужно хотя бы накинуть на плечи кофту или чуть прикрыть окно и не торчать возле него целыми днями. А если ей так хочется этого жасмина, он втащит весь куст прямо в дом…

Верочка слушала его и улыбалась, кротко и нежно. Ей нравилось слушать Санино ворчание, Санин голос. Знать, что он рядом, хлопочет чего-то там на кухне и ворчит на нее…

— Хорошо как, Саша, — произнесла она чуть слышно, когда они уже сидели за обеденным столом и ели омлет с ветчиной, который он собственноручно приготовил им на завтрак. — Вот бы всегда так, да?

— А кто нам мешает! — воскликнул он со счастливой улыбкой глупого влюбленного мальчишки-подростка. — Домик наш, лето впереди, и вся жизнь тоже… Вся жизнь впереди, и она наша, Верунь, одна на двоих. Так ведь?!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Она суеверно постучала по краешку стола, на котором острым углом топорщилась накрахмаленная белоснежная скатерть. — Не сглазить бы, Саша. Я просто радоваться боюсь. Засыпаю и боюсь… Вдруг проснусь, и ничего этого нет. Ни тебя, ни покоя, который ты мне подарил, ни завтрашнего дня… Не говори на ветер, ладно?

— Ладно, ты ешь, пожалуйста, все остывает. — Он незаметно, как ему казалось, подложил ей еще ветчины и подлил сока в высокий тонкий стакан. — Какие планы на день? Со мной в город поедешь или тут будешь ждать?

— Поеду. С Данилой сегодня договорились по магазинам пройтись. Отец отправляет его в лагерь, сам ложится на операцию, предложили мне похлопотать со сборами. Я согласилась. Только не хмурься, я не стану нагружать себя сумками и надрываться. Ника побудет с нами. Кстати, она очень хорошая девушка. И Данилку любит. Так плакала, когда обо всем узнала…

По общей договоренности Данила жил теперь на два дома. Никаких неудобств, на удивление, это не повлекло. Да и мальчишке так было проще. Куда легче оказалось общаться с родителями на их территории, чем ждать очередной вспышки при их вынужденных встречах. Геральда Верочка простить так и не сумела. И всякий раз, как приходилось видеться, невольно винила его в том, что с ними случилось. А еще винила себя. За упрямство и глупое молчание, не позволившее Саше вмешаться и все сделать сразу правильно. Она ведь только сейчас поняла, что он все и всегда делает правильно. И еще поняла, что, кажется, полюбила его. Он тоже об этом догадывался, но помалкивал. Боялся спрашивать, не торопил. Осторожничал, одним словом, а вдруг спугнет и все такое…

— Сашка, а ты ведь трусоват по натуре, — вдруг обронила Верочка, глядя на его макушку.

— Что? — Он поднял на нее глаза от тарелки и растерянно заморгал. — Почему ты так решила?

— А почему ты уже два с лишним месяца ходишь вокруг да около и не спросишь о том, о чем узнать тебе смертельно хочется, а? И в больнице, когда ухаживал за мной, не спросил. И сейчас… Почему? Трусишь?

Назаров сразу понял, о чем она говорит. Но еще какое-то время притворялся непонимающим. Жал плечами, мотал головой, закатывал глаза, якобы пытаясь вспомнить. Дождался того, что она шутливо шлепнула его по макушке, и вот тогда он спросил. Спросил, как в ледяной омут прыгнул, покрывшись крупными мурашками и затаив дыхание. Знала бы она, как важен для него ее ответ, не смеялась бы так и не медлила. Ему-то не до смеха! Ему давно уже не до смеха…

Сначала мечтал о ней издали и не спал ночей, потом только-только обрел надежду — как новая беда. Знала бы она, сколько боли и страдания испытал он, разыскивая ее. И как до холодного пота перетрусил, когда был убит Михайлов в десяти метрах от собственного дома.

Все, решил он тогда, теперь ее никто никогда и ни за что не найдет. И готов был убить этих двоих — Степку Баловнева и подругу его Ингу, которые наотрез отказывались давать показания. Его даже от дела хотели отстранить, настолько невменяемым он был в те страшные для него дни и ночи.

Бились всем отделом, всем отделением во главе с Игорем Леонидовичем, все было без толку. Баловнев молчал, Инга тоже…

Коротков потом едва инсульт на радостях ни схлопотал, когда Инга вдруг решила смягчить свою участь и на третий день заключения под стражу начала говорить. Обо всем… Назвала и предполагаемое место, где могла быть спрятана Верочка.

Заброшенный хутор далеко за городом. Полуразрушенные дома, глубокие подвалы… Назаров там камня на камне не оставил, пытаясь отыскать нужное подземелье. Нашел не он, Саня Самойлов нашел. Он в тот момент в пяти метрах от них копался, ощупывая землю на предмет возможного входа. Когда Верочку вытащили и положили на куртки, которые ребята начали, как по команде, с себя снимать, Назаров, не выдержав, упал перед ней на колени и заплакал.

Она была страшно худая, с грязным лицом и грязными, в кровавых болячках руками. Одежда тоже была грязная, во многих местах порвалась, и сквозь прорехи торчала бледная до синевы кожа. Волосы… Ее шикарные светлые волосы свисали грязными прядями, а глаза и губы были плотно сомкнуты. Ему кто-то говорил тогда, трогая за плечи, что Вера жива, что она стонала и даже улыбалась. Он не верил. Орал ей в самое ухо, звал по имени и боялся поверить. А потом, когда ее уже укладывали на носилки, чтобы везти в больницу, она вдруг назвала его по имени. Очень внятно назвала его Сашей и еще добавила «мой». У него же… у него тогда едва сердце не остановилось от счастья…

Как же ему было не трусить после всего, что случилось?! Как было не ждать ее ответа, замирая?..

Женщины… С ними никогда нельзя быть уверенным ни в чем.

Даже когда она рядом с тобой, улыбается тебе и смотрит с теплом и нежностью, а потом вдруг встанет у открытого окна, из которого несет сквозняком и сыростью. И будет смотреть почти точно так же на куст распустившегося жасмина, и вдыхать его запах будет, зажмурившись от понятного ей одной счастья. О чем вот думает она в такой момент, попробуй угадай. Ему же тоже хочется понять…

— Да не трусь ты, Саша. Не трусь… — Верочка коснулась его щеки и нежно погладила. — Конечно, да… Конечно, я люблю тебя… Знаешь, даже странно как-то…

Он не стал ничем заполнять повисшую паузу. Просто сидел, затаившись, и ждал продолжения. Дышать боялся и ждал.

— Никогда не думала, что смогу так любить. После всей той боли, страданий… Думала, вот тут… — Верочка положила ладонь на то место, где стучало ее сердце. — Думала, что тут мертво все. Темно, черно, как в той бездне…

— А сейчас?

— Сейчас все по-другому. Сейчас все хорошо. И любить так хочется…

Content

Галина Романова
В любви брода нет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32