Галина Романова

Окно в Париж для двоих

Глава 1

Лицо сделалось вздувшимся, красным и некрасивым. Ладони, сдавившие виски, тянули веко, делая ее похожей на некрасивую, зареванную азиатку. Слезы, размером с фасолину, закапали ее письменный стол, вернув ему на время исчезнувшую с годами полировку. Прямо там образовалось целое озеро сейчас. Озеро ее слез…

Надо было немедленно успокоиться, взять себя в руки и перестать реветь. И она пыталась, но стоило подумать, почему люди такие дураки, как озеро на ее письменном столе немедленно пополнялось новой порцией влаги.

Почему люди такие дураки?! Почему они не умеют ценить то, что имеют?! Зачем стремятся к чему-то призрачному?

К людям-дуракам Даша относила прежде всего своего непутевого брата Леху. Именно он явился причиной ее полуторачасовых рыданий. Точнее, его неожиданное решение уйти из семьи. Правда, в момент скандала Лехи и его супруги Варвары, свидетелем которого Даша оказалась, она не уловила конкретики. То есть Леха ни разу не сказал об этом прямо. Орал что-то про измученную душу, про одиночество, про боль, которая не проходит, и… про не разогретый вовремя обед, невыглаженные рубашки и невыстиранные носки. Но вот про свой уход от Вари и сыновей…

Нет, этого точно не сказал. Об этом очень громко, точнее, истерично заявляла без конца Варвара. И призывала его рассказать сестре всю правду. А Леха…

Леха изумленно таращил глаза, мотал головой, то и дело крутил правым пальцем у правого виска и все время твердил одно и то же:

— Ты че, Варька, дура, что ли?! Ты дура, да?!

Варвара отвечала неизменно одно и то же:

— Я не дура!!! Это ты козел!..

И потом все сначала и в той же последовательности. Прерывались супруги лишь на перекур. Варька хватала свою пачку сигарет и неслась на балкон. Леха хватал свою и топал на лестничную клетку. Он всегда там курил. У него там даже собственная пепельница имелась: жестяная банка из-под чая с высверленными дырочками по диаметру горловины.

Когда перекур заканчивался, супруги снова сходились в гневном поединке. Они скандалили с таким упоением, с такой неиссякаемой энергией, что порой Даше казалось, что они получают от этого удивительное удовольствие. Но потом вдруг Варвара расплакалась вполне натурально и вполне натурально упала в обморок.

Хвала небесам, дети были в этот день у ее родителей, иначе к Вариным слезам прибавились бы еще и вопли мальчишек. Они бы непременно напугались распростертого на пятнистом ковре гостиной тела матери. Лешка и тот напугался. Даша тут же подлетела к Варе, отослав брата за водой и лекарствами на кухню. Склонилась над ней, а та вдруг открыла глаза и подмигнула, прошептав:

— Молчи, Дашка, пускай попрыгает, козел!

Козел перепугался конечно же. И напрыгался вволю, и чувство вины его едва не задушило. Ну а уж когда Варвара «пришла в себя» и принялась слабым умирающим голосом составлять устное завещание, умоляя не оставлять после ее смерти мальчишек, Леха совершенно рассопливился и принялся покрывать поцелуями тело жены с головы до пяток. А этими пятками, между прочим, Варька шлепала по пыльному полу лоджии, когда выскакивала на перекур.

И это умные люди?!

Даша, воспользовавшись моментом, тихонько просочилась в прихожую. Сняла с вешалки свою куртку, сунула ее под мышку, натянула сапоги и вышла на лестничную клетку. Дверь за собой закрывала, боясь дышать. Даша прислушалась, приложив ухо к двери, — тишина. Никто не поспешил за ней следом — значит, мировое соглашение сейчас заключается прямо на том же пятнистом ковре в гостиной, где теряла сознание притворщица Варвара.

Даша ее не осуждала — нет! Как раз напротив, считала, что Лехина жена — молодец. В любви и войне, как известно, все средства хороши. У Варьки вот были свои. Но…

Но все равно до боли в сердце было жалко Леху. Так жалко, что, вернувшись в свою квартиру, которая осталась после смерти родителей и которую Леха даровал ей, переехав на жилплощадь супруги, Даша разрыдалась.

Начала рыдать еще у порога, стоило двери за ней закрыться. Стянула с себя сапоги. Закинула куда-то в угол куртку, туда же полетела и сумочка. Прошаркала в свою детскую спальню, уселась за стол и… просидела там, рыдая, целых полтора часа.

Леха позвонил ближе к вечеру.

Даша как раз немного успокоилась, приняла душ и, облачившись в толстенный, как валенок, халат, сидела на кухне и ужинала набившей оскомину яичницей.

— Привет, сестрища, — шепнул виновато в трубку брат и засопел тут же, засопел. — Ты уж прости нас, дураков, лады? Разошлись, как самовары тульские, а ты небось ревела потом час.

— Полтора, — уточнила Даша, снова почувствовав отвратительное покалывание в глазах.

— Что — полтора?

— Полтора часа ревела.

— А-а-а… — протянул Леха.

И Даша тут же представила, как тот запрокидывает почти налысо стриженную голову, и виновато крутит ею из стороны в сторону, и зажмуривается, и жалеет ее, жалеет — свою маленькую, осиротевшую не ко времени сестренку.

— Леш, ты это… — Даша снова заплакала, не удержалась, она ведь тоже жалела его, всегда жалела, а любила еще больше. — Ты только от Варьки не уходи, идет?

— Да ты че, Дашунь? Сдурела, да? Да разве я пацанов кому отдам своих?! Ага, щ-щас, размечтались!!! Придет какой-нибудь пентюх чужой и станет им пальцем тыкать и указывать, да?! Ни хрена так не получится, сестрища!

— А чего же тогда Варька говорила? — Крупная слеза шлепнулась в самый центр яичного желтка, бриллиантово блеснув в свете кухонного светильника.

— Варька, она любит всякий вздор молоть, чего ей! — хохотнул Леха, но совсем не весело, а с печалью какой-то маетной. — Ты не слушай ее, Дашунь, не слушай. Ты вот лучше расскажи старшему брату, как провела минувшие выходные? Ездила к Татьяне на дачу?

— Ездила, — вздохнула Даша, ткнув вилкой в собственную слезу, застывшую на оранжевом яичном кружке.

— Ну! И как там? — воодушевился моментально Леха.

— Как обычно бывает на таких вечеринках. Сначала носились с мангалом по участку, не зная, куда его лучше пристроить. Пока носились, пару раз приложились к стаканам. Пока устанавливали — еще по разу. Пока костер, пока угли, пока мясо жарилось… — Даша еле успела подавить еще один тяжелый вздох и, чтобы не расстраивать брата, закончила с фальшивой радостью: — Короче, мясо все мне почти досталось. Есть было уже некому.

— Почему? — По голосу стало ясно, что Леха насупился.

— Все обожрались, как свиньи, братец! Все обожрались к тому моменту, как мясо было готово. Так-то…

— Нечего было тебе туда ездить, — моментально изменил он свое мнение, тут же представив свою единственную сестру в обществе пьяных идиотов. — Лучше бы… Лучше бы… Лучше бы ты в библиотеку сходила, и то польза.

— Ага, или в планетарий. Или на лекцию о вреде табакокурения или алкоголизма, — закончила она за него противным голосом.

Стремление Лехи поскорее устроить свою сестру, вернее, пристроить, иногда доводило Дашу до бешенства.

— Мне всего двадцать два года! Я не хочу так рано замуж!!! — пыталась она увещевать брата.

И так ведь Леха все подстраивал всегда нелепо. То он с неженатым приятелем якобы мимо ехал, и машина заглохла, пока ее ремонтировали или они ждали службу эвакуации — здесь были разные варианты, — замерзли, зашли погреться и попить чаю.

Потом еще был вариант с телефоном. Товарищу Лехи непременно нужно было кому-то позвонить, а все таксофоны, как на грех, вымерли на ближайшем километре.

Однажды он привел к ней целую бригаду — вроде бы для того, чтобы нанять их для ремонта ее квартиры. Ремонт давно назрел, средства Леха выделял и все такое… Но смотрины прошли неудачно, ни одному из четверых Даша не понравилась — больно сурова, равно как и они ей — сплошная разнузданность. Ремонт пришлось отложить.

Ремонт отложили, а вот попытки выдать ее замуж — нет. Взять хотя бы день рождения Лешкиной начальницы — Татьяны. Как Даша не хотела туда ехать, как не хотела! Нет, настоял, и что вышло?

Да ничего не вышло! Мало того что вся компания, будто наперегонки, напилась в рекордно короткое время, так еще один из умников полез к ней с нежностями. Пришлось дать ему по лицу и уехать оттуда на такси.

— Дашунь, малыш, а как там сосед твой поживает? — вкрадчиво так, по-хитрому спросил вдруг Леха.

— Мне-то что, как он поживает? — разозлилась моментально она, поняв, куда тот клонит. — Я к нему в гости не хожу. Он тоже.

— Вот это плохо, — опечалился Леха. — Парень такой замечательный. И скажу тебе по секрету, ты ему очень нравишься, Дашка.

— Да ну?! — Вилка с таким остервенением терзала теперь яичницу, чиркая по тарелке, что от этого противного скрежетания у нее заломило зубы. — Это с какой же такой поры я ему принялась нравиться, Леша?! Уж не с той ли самой, когда ты начал ему меня сватать?! Ты прекрати, понял?! Прекрати, или я…

Она угрожала ему неоднократно. И однажды почти выполнила свою угрозу уехать в Москву — в поисках лучшей жизни, лучшего заработка и лучшего претендента на ее распрекрасную руку. И даже собрала вещи и выкупила заказанный билет на самолет, но потом все же осталась. А как было уехать, если Леха примчался в аэропорт с бледным лицом, трясущимися руками и нервно кривившимся ртом и начал говорить такое!

Она не имела права оставлять его совершенно одного!!! Он не может и не станет жить без нее!!! Она все, что осталось у него истинно родного в этой жизни!!! И если она — мерзавка — посмеет уехать от него, то он возьмет и… утопится.

Склонность к суициду в их крови плескалась через край. Все мужики по отцовской линии кончали жизнь самоубийством. Не попади их отец с матерью в дикую автокатастрофу, кто знает, в какой петле закончил бы он свою жизнь.

Даша осталась, но с тех пор время от времени нет-нет да и приструнит брата шантажом. Он успокаивался на время, но потом начиналось снова.

Сейчас Леха успокаиваться не пожелал, а настырно переспросил:

— Что ты? Ну что ты?! Уедешь? А кому ты где нужна без жилья, денег, прописки? Ты дурить прекращай, сестрища! Брат тебе дело говорит, а ты слушай. Володька пускай и не мачо, но пацан реальный, понятно?

— Нет! — выкрикнула Даша с чувством и тут же, чтобы окончательно не разругаться с Лехой, забила себе рот яичницей, успев лишь пробубнить: — Мне непонятно, что такое реальный пацан!

— А я тебе сейчас объясню! Я объясню, а ты послушай!

И Леха вдохновенно принялся рассказывать ей, как здорово она может зажить с Володькой Королевым. Какой он классный, работящий, аккуратный, порядочный. В каком порядке у него на кухне все баночки со специями. Как сияют его ложки и половники. А в унитазе можно запросто грязные руки ополоснуть, настолько тот белоснежен. И в подвал за картошкой его посылать не придется, он сам привык туда бегать, без лишнего принуждения. И пол вымоет, и постирает…

— А в избу горящую войдет? — перебила сладкий речитатив брата Даша.

— Что? — Тот конечно же моментально понял, что вопрос содержит изрядную долю яда. — В какую избу, если у него трехкомнатная квартира? Ты чего мелешь?

— Я говорю, в избу горящую войдет твой герой-любовник, если в этой избе я гореть стану, Леш?! Он войдет или прежде баночки расставит, унитаз вымоет, отряхнет штаны и проверит наличие в кармане страхового медицинского полиса?

Володьку Королева Даша терпеть не могла. С самого раннего детства, с того самого момента, когда он выговорил ей менторским тоном — хотя разница в возрасте составляла всего лишь пару лет, — что приличной девочке не пристало ковырять в носу принародно.

Приличной девочке на ту пору было семь лет, в носу у нее свербело от густого столба пыли, поднятого уличной машиной со щеткой. Да и народу никакого поблизости не было. Один лишь Королев-умник. Даша тогда, помнится, показала ему язык и убежала. Потом сильно переживала и все время ловила себя на разных нехороших поступках, недостойных приличной девочки. То колготки в подъезде остановится подтянуть. То выплюнет жвачку и промахнется мимо урны. То повидло из пирожка уронит прямо на кофточку и тут же начнет ловить его пальцами и совать обратно в рот, а пальцы при этом облизывать. Понимала, что нехорошо, но поделать ничего с собой не могла. И чувствовала себя при этом очень, очень нехорошей. А еще более нехорошим ей казался правильный Королев.

— Леш, можно я как-нибудь сама, а? — примирительно протянула Даша, когда Леха затих в трубке и засопел, засопел. — Извини, но мне же с ним спать придется, если замуж. Так ведь?

— Ну… Наверное… — не очень уверенно промямлил Леха. — А че?

— А то! Не могу я с ним в постель лечь! Хоть убей, не могу!

— А с кем можешь?! — Леха мгновенно принял стойку. — У тебя что, кто-нибудь уже есть?! И я об этом ничего не знаю?! Дашка, ты смотри у меня…

И пошло-поехало! Теперь ей пришлось выслушать целую лекцию о вреде беспорядочных половых связей. Вспомнились венерические болезни, СПИД, разбитые сердца, поруганная честь, исковерканные жизни и все прочее в том же духе.

Даша брата не перебивала, пусть оторвется по полной. У него сегодня был тяжелый день. Он за нее переживает, оттого с таким упоением и воспитывает. И это все же лучше слушать, чем про Королева.

— Ладно, — выдохся минут через десять Леха. — Ты, в конце концов, уже взрослая девочка, сама понимаешь все. И если к этому моменту не наделала глупостей, надеюсь, что так будет и дальше. Ага, Дашунь?

— Ага, — произнесла она и тут же густо покраснела.

Глупость великую она на прошлой неделе совершила. Да какую великую глупость!!! Узнал бы Леха, точно посадил бы ее под домашний арест и ни за что уже, ни за какие коврижки не позволил бы ей жить одной, пользоваться старой «восьмеркой» и жить месяцами на родительской даче, которую он тоже подарил ей, отказавшись от своей доли в наследстве.

То, что Даша скрыла от Лехи, было ее великой тайной, ее великой погибелью, потому что она… потому что она, кажется, влюбилась в того чудака, которого прятала на родительской даче. Прятала втайне ото всех уже почти неделю.

От кого и зачем он прятался, Даша не знала. Она просто подобрала его буквально в сточной канаве, привезла в заросшую глухой крапивой деревеньку, поселила в полуразвалившемся срубе, оставила ему продуктов на неделю и с тех пор каждый час… Нет, каждую минуту думала только о нем.

Когда она его встретила, он был прекрасен и отвратителен одновременно. Он отталкивал и притягивал как магнит. Он пугал и завораживал. И она сделала все именно так, как шептала ей совесть, и как просил ее он — Муратов Константин Станиславович. Так он ей представился, хотя запросто мог и соврать, документов она не видела. Он не поспешил показать, она постеснялась спросить. Выслушала странную печальную историю про его нелепую жизнь, нелепую случайность, оставившую его без угла, и поволокла в деревню. А вот про документы спросить так и не решилась.

А как было спрашивать? Как?! Она же сама навязалась ему со знакомством! Сама пристала к бедному парню, сидящему слева от нее на скамейке. Или справа?.. Черт, с какого же боку он оказался от нее, когда она присела на ту самую скамью возле фонтана в центре города?..

Глава 2

Таксист недовольно покосился на сотню, измятую в ее потной ладони. С печальным вздохом констатировал полное отсутствие чаевых. Дождался, пока пассажирка выйдет из машины, и резко стартанул с места, обрызгав ей джинсы из грязной лужи почти до колен.

— Сволочь, — с обидой шепнула ему вслед Даша.

Настроение было паршивым и без того. Она возвращалась с празднования того самого дня рождения начальницы своего брата Лехи, где все успели напиться задолго до застолья. Она оттуда удрала. Никто, к слову, и не заметил, хотя было еще достаточно светло, осень-то только-только начиналась.

Вышла из машины в самом центре города, решив немного прогуляться, а этот гад взял да и забрызгал ей джинсы. Это он ей так за скупость отомстил. А она вовсе и не скупая! Просто денег лишних с собой не было.

Пришлось идти в сквер неподалеку и пристраиваться на скамеечке, тут же проворно подобрав ноги под нее, чтобы грязная штанина не так бросалась в глаза. Но кажется… кажется, она была не одинока.

Рядом с ней кто-то с такой же аккуратной предусмотрительностью прятал рваные ботинки под скамьей и при этом еще драпировал полой расстегнутой куртки огромную дыру на джинсах на бедре.

Сначала она рассмотрела именно это — рваные ботинки с отстающей на правом ботинке подошвой и дыру на штанине. Потом подняла взгляд выше.

Да, дела у парня, видимо, были не очень. Куртка тоже зияла дырами. Свитер под ней был не лучше. Складывалось такое впечатление, что одежду парень позаимствовал на городской свалке или у щедрого бомжа. И Даша ни за что и никогда не вступила бы в диалог с ним, не окажись под этой одеждой такого… великолепия.

Сначала ее поразили руки парня. Это не были руки попрошайки, пьянчужки, бродяжки. Руки были холеными, с чистыми ухоженными ногтями, что совершенно противоречило распущенной кромке рукавов свитера. Пальцами, что барабанили теперь по коленке, с успехом можно было клацать по фортепианным клавишам либо по компьютерной клавиатуре. Выколачивая при том огромные деньги. Но, невзирая на это, парень остро нуждался в средствах. Это было бесспорно.

Ее взгляд полез выше и, добравшись до его физиономии, просто остекленел.

Такого поразительно прекрасного мужского лица Даша прежде рядом с собой не видела. Артисты и музыканты, балующие глаз экранной привлекательностью, были не в счет.

Парень был настолько хорош собой, что она едва не ахнула, мысленно тут же надев на него что-нибудь поприличнее.

Изумительной голубизны глаза смотрели на нее очень серьезно и немного виновато, и она не выдержала.

— Вам плохо? — зачем-то спросила Даша.

— Мне? — Он вздохнул, помолчал немного и проговорил, согласно кивнув: — Бывало и лучше.

— А что так? — продолжила она гнуть линию милосердия.

— Да вот так, — снова вздохнул незнакомец, не отводя взгляда и принявшись теперь уже рассматривать ее с головы до пят. — А вам хорошо?

— Не очень, знаете. — Даша робко улыбнулась и совсем уже не к месту вдруг предложила: — Я могу вам чем-то помочь?

— Мне?! — Такого поворота, судя по всему, он не ожидал. — А чем вы можете помочь мне? Кстати, меня зовут Константин… Муратов Константин Станиславович, если угодно.

Ей было угодно, еще как было! Она, моментально потонув в бирюзовом великолепии его взгляда, была готова для него, ради него на все, на все!

— Даша, — пробормотала она и протянула ему заледеневшую от испуганного томления ладошку. — А я просто Даша, если вам угодно.

— Слушай, давай на «ты», если не против, а? — Ладошку он пожал с некоторой заминкой, будто собирался поцеловать ее, а потом передумал.

— Давай, — обрадовалась она такому скорому освобождению от официальности.

Тут же поспешно спрятала руку в карман куртки. Та просто плавилась от его прикосновения. Интересно, что случилось бы, приложись он к ее руке губами? Со скамейки бы свалилась? Может быть… Может быть…

— Чем занимаешься? — продолжил разговор Костя, тут же сел к ней вполоборота, очень красиво, совершенно не стесняясь своего рваного наряда, расположившись на скамейке.

— Сейчас?

— Ну, и сейчас, и вообще. — Его рука вольготно раскинулась на деревянной спинке, почти дотягиваясь до ее плеча. — Я вот, к примеру, в настоящий момент и бездомный, и безработный. А ты?

— Я?.. Я и с домом, и с работой. Мне в этом отношении немного легче.

— А в каком тяжело?

— В том самом, что я… — Тут бы вот ей помолчать или придумать что-нибудь отвлеченное, неконкретное, а она возьми и брякни: — В том, что я совершенно одинока.

— А-а-а… — протянул Константин совершенно без выражения, помолчал, побарабанил красивыми ухоженными пальцами по деревяшке и спросил: — А что так?

— Да вот как-то сложилось. Родители погибли. Брат живет своей собственной жизнью, а я так вот — совсем одна.

На что она надеялась в тот момент, на что?! Что он вдруг встанет, протянет ей руку и скажет, что готов прямо сейчас разделить с ней ее одиночество?! Наверное…

Константин ничего подобного ей не предложил. Он просто смотрел на нее все с той же смесью серьезности и виноватости и помалкивал. А она продолжала упорствовать.

— Знаешь, Костя, — решилась она после долгой томительной паузы, — я ведь, наверное, все же могу тебе помочь.

— Ну, ну, — подбодрил он, улыбнувшись.

Улыбался он, кстати, божественно. И рот его, и ровный ряд белоснежных, совершенно не запущенных бродяжничеством зубов смело могли бы украсить рекламный щит любого стоматологического центра. Просто бери парня за руку и веди сниматься на рекламный щит этот. Вот вам и заработок, кстати!

— У меня в пригороде есть домик, — продолжила она доставать бедного Костю. — Там никто не живет. Условия, конечно, не ахти, но это все же лучше, чем ничего. Так ведь?

— Возможно, — не отказался и не согласился он, как-то неопределенно двинув гладко выбритым подбородком. — А как туда добраться?

— На машине!

— У нас и машина имеется? — Глаза его прищурились, и изначальная виноватость тут же была вытеснена подозрительностью, что ли.

— Имеется, — Даша кивнула. — «Восьмерка». Брат подарил на двадцатилетие.

— Нам двадцать все же есть?

Его вопрос был понятен. Она выглядела очень молодо, очень. Спиртное в магазине часто отпускали при наличии паспорта. Леха говорил, что в этом ее достоинство. Она психовала, пытаясь изменить прическу, макияж, чтобы набавить себе хоть парочку годиков.

— Двадцать два, — уточнила Даша на всякий случай, чтобы Костя знал о ее совершеннолетии из первых, так сказать, уст. — Так как? Едем?

Думал он недолго. Помолчал, покрутил головой, снова посмотрел на нее, потом сказал:

— А знаешь, в этом ведь что-то есть! Почему нет?! Чего ради тогда все это…

Сумбурная скороговорка не внесла особой ясности, но немного приободрила Дашу. Неважно, что он до сих пор так и не сказал ей «да», главное — «нет» не прозвучало.

— Хорошо, едем. — Костя встал, протянул ей руку, но вдруг отдернул, оговорившись тут же: — Ой, знаешь, мне нужно позвонить моему другу. Он будет очень волноваться, если я вдруг пропаду.

«Пропади! Ну, пропади же! — мысленно уговаривала его Дарья, встав со скамейки и замерев рядом с Муратовым. — Пропади со мной навсегда!»

Кажется, была такая песня. Или очень на нее похожая. Финальный куплет с припевом тоже стерся из памяти, но вот про «пропади» Даша помнила очень точно и отчетливо. И пропадала, пропадала, пропадала…

Ей совершенно не бросилось в глаза то, что Костя звонить принялся с мобильного телефона, извлеченного из кармана расхлыстанной вдрызг куртки. И то, что телефон был одной из самых последних моделей, очень дорогой, совершенно не показалось ей удивительным.

Счастьем дыбилась одинокая ее, запущенная душа, сказал бы поэт. Счастьем и ожиданием необыкновенного чуда. И Даша повезла Муратова через весь город на троллейбусе к собственному гаражу. Потом завезла домой, где вытащила из заветной шкатулки одну треть своих сбережений. Следующим этапом был супермаркет, где забивались продуктами и средствами личной гигиены громадные пакеты. Хвала небесам, скудноватыми у девушки оказались сбережения, иначе красоваться бы Константину в новеньких джинсах и рубашке с курткой.

Она носилась меж прилавков с горящим от возбуждения и радости лицом. Хватала все, что попадалось под руку. Бросала в магазинную тележку и виновато улыбалась, когда Константин противился и возвращал ненужную ему вещь обратно.

И еще он говорил ей при этом тихим голосом председателя попечительского совета:

— Эк тебя разобрало, Даша. К чему такие траты? Это лишнее, поверь мне. С чем сама останешься?

Ей хотелось орать на весь магазин, перекрывая гул сотни голосов, что с ним, с ним она останется. И никого ей не нужно, кроме него. И от всего она готова отказаться ради него. Не есть, не пить, не наряжаться и не откладывать на летний отдых на море, лишь бы быть с ним все время рядом.

Потом она повезла его за город, забыв, что дорога не близкая, а время к вечеру. Что там и жарким летом колея глубиной в полметра, а уж что говорить про раннюю осень, когда следы пятиминутного дождя просыхают неделю. И про то не думала, что в деревне обитаемым остался всего лишь дом Щукиных, которых в шутку еще при густозаселении именовали Щукарями.

Вот, казалось бы, пугайся — не хочу! Молодая девушка везет загадочного незнакомца в совершенно глухое место. Где может произойти бог знает что! И узнать об этом никто не узнает, в том числе и о том, где потом останется ее могилка, но…

Не боялась! Не боялась, как будто белены обожралась на воскресном дне рождения у начальницы своего брата. Кто-то водку жрал, а она белену! Надо же было так ума лишиться в считаные минуты. Да что там минуты, счет шел на секунды. Стоило Муратову взглянуть на нее, как она и сомлела. И ведь отрезвления не наступало, хотя должно бы было наступить.

Еще тогда должно было бы наступить, когда она съехала с шоссе на грунтовку и принялась швырять бедную старую «восьмерку» на дорожные амбразуры.

Не наступило!

Потом, когда въехала в деревню уже в полной темноте и долго петляла средь запущенных, заросших высохшим бурьяном улиц, пытаясь отыскать свой дом.

Не наступило!

И когда вошли наконец в старый тлеющий год от года дом, где отвратительно скрипело и повизгивало все вокруг от дверей до ветхих половиц под ногами.

Не наступило!

Не было никакого просветления в полыхающих эйфорией мозгах! Не трезвела Дашка и трезветь не желала! Она просто сошла с ума, вот и все! Как же еще можно было расценить тот факт, что она осталась с Муратовым в доме до утра?!

Нет, она честно пыталась уехать, оставив его там с горой продуктов, вещей первой необходимости от бритвы до куска хозяйственного мыла. Пыталась, но не уехала.

Не уехала, потому что Костя вдруг возмутился, закапризничал, заметив, как Даша медленно двинулась к двери.

— Ты что это, хочешь свалить отсюда?! Эй! Я не понял, ты чего это?! Собралась уехать, так?!

— Ну… да… Мне завтра утром на работу рано вставать, и потом… Мы же договорились…

Никто ни о чем не договаривался. О чем Константин ей и поспешил напомнить, преградив путь к отступлению:

— Я так не договаривался, Даш! Мне тут не в жилу одному среди ночи оставаться. Жутко тут и одиноко. Да и тебе опасно в обратный путь в такое время одной…

Но вот позабыл напомнить, что оставаться с незнакомцем в такое время да еще в глуши гораздо опаснее.

Ну, да, конечно, они переспали! А как еще мог развиваться сюжет в такой ситуации, скажите?!

Он, она, почти сто километров от города. Глушь такая, что слышно, кажется, как с бархатистым шорохом скользят по небосклону плотные ночные облака. Из всего освещения лишь три свечки в старом медном канделябре, укрепленном на гнилом подоконнике. А нет, забылось. Еще печь исправно подавала тепло и скудные отблески огня сквозь старые неплотные заслонки. Потом еще имелся старый стол, накрытый новенькой клеенкой — она ведь и ее прикупила, да. На столе бутылка вина, приобщенная Константином ко всему прочему уже на выходе из магазина. Снизка бананов, колбаса, треугольники плавленого сыра, две пластиковые тарелки с заваренным кипятком ужином. Банка крохотных огурчиков с незнакомым по детству названием «корнишоны». Опята, прожженные уксусом до прозрачности. И они совершенно одни в этой заброшенной, забытой деревне. Совершенно одни на этой планете, покинутой всеми ради того, чтобы быть им вдвоем.

Приблизительно такая чепуха пульсировала у Дашки в мозгах, когда они ели, пили, разговаривали. Когда Костя потянулся к ней, сначала легонько поглаживая косточку на ее запястье, потом локоток, а потом…

О том, что никому не расскажет про Константина Станиславовича Муратова, Даша решила, как только въехала в город ранним утром в понедельник.

Никому и ничего про него не расскажет. И добавлять к нерассказанному о Косте комментарии про собственную глупость, тоже ни за что не станет.

Пускай живет себе там ровно столько, сколько ему требуется, решила она, заметно протрезвев к утру. А как ему надоест, пускай катится ко всем чертям на все четыре стороны.

Нет, это опять неправда.

Так подумала Даша уже почти через неделю после воскресного своего безумия. Сначала путевые направления для Муратова были более щадящими.

Она вернулась в город, когда еще многие спали. Когда дворники только-только доставали из своих закутов замызганный свой рабочий инвентарь. Когда, казалось, только минуту назад прошлись по городу поливочные машины. И когда спать бы ей еще и спать, а она…

Она уже въезжала в город! И одному богу было известно, какой стыд Даша испытывала за себя перед самой собой. Стыдно было вспоминать себя неумелую минувшей ночью на старом скрипучем топчане. И белье свое неэротичное тоже. И как потом неловко прогибалась над медным тазиком за печкой, пытаясь помыться. И бога молила лишь об одном: чтобы Костя вдруг не вздумал заглянуть за печку и не застал ее за неуклюжими попытками привести себя в порядок.

Он не заглянул. Он уснул к ее возвращению, хотя она пробыла там чуть больше пяти минут. И спал все время, пока она собиралась поутру, хотя она нарочито погромыхивала старыми табуретками и ойкала, будто бы наткнувшись на них.

Взяла сумку в руку и пошла к двери, все время оборачиваясь на него спящего. А вдруг вот сейчас он откроет глаза, улыбнется ей и снова попросит остаться. Она уже и извинительное заявление для своего начальника заготовила, если вдруг Костя ее попросит остаться. Не попросил. Не проснулся даже. И тогда, исчерпав весь свой лимит по шумовым эффектам, Даша не выдержала и написала помадой прямо на клеенчатой скатерти номера своего домашнего, рабочего и мобильного телефона. Подумала чуть и приписала: «Позвони».

Только после этого она вышла из дома. И только потом влезла в машину, нарочито долго прогревая и без того незастывший двигатель. Уехала, не оглядываясь. Потому и не видела, как провожает взглядом Муратов ее «восьмерку» из подслеповатого окна. И слышать, разумеется, не могла, как он набрал знакомый номер, ткнув пальцем в тройку. Как извинился за ранний звонок и обескураженно произнес потом:

— Ну, братан, я попал, я так попал, блин!!!

Глава 3

Леха ввалился в ее квартиру ну так не вовремя, ну так не вовремя, что Даша едва не заплакала от досады на него, себя — нерасторопную, и на Муратова Константина Станиславовича, позвонившего ей слишком поздно, а не заблаговременно.

Леха ввалился, а не вошел, с огромным букетом хризантем. С большущим пакетом, в котором что-то шуршало, позванивало и источало одуряющий аромат свежекопченого окорока.

— Ну, сестрища! Гуляем!!! — оповестил он с порога тоном, не терпящим препирательств.

Осмотрел ее с головы до ног. Внимательно и предвзято осмотрел, как мог смотреть на нее только строгий родитель.

Разумеется, тут же отметил про себя ее походно-боевой настрой. Куртка там с капюшоном, которую она надевала крайне редко на природу и почти никогда в городе. Сапожки непромокающие чуть повыше щиколоток, она их тоже в городе никогда не носила. Объемная сумка, набитая так туго, что «молния» еле-еле держалась. Ключи от машины на пальце. Ну и конечно же нетерпение, брызжущее, как сок из стиснутого пальцами плода.

— Гулять собралась? — с нежной вкрадчивостью поинтересовался Леха и тут же полез к ней целоваться. — Я угадал, детка? Гулять собралась? А?

— Ну… типа того… — промямлила Даша в ответ, уловив в момент поцелуя характерный запах спиртного. — Ты чего, Леш, выпил, что ли?

— Ага, выпил, — закивал тот, дурашливо улыбаясь, и тут же принялся разуваться и приказывать: — Ты раздевайся, раздевайся, милочка. Все прогулки отменяются. Никуда не идем, не едем, а станем заниматься кое-чем другим.

— И чем, если не секрет?

Даша осторожно поставила сумку на пол и незаметно так затолкнула ее в самый темный угол прихожей. Не приведи господь, полезет проверять, с чем и куда она собралась, беды не оберешься. Будет сразу столько вопросов!

И зачем ей, к примеру, крем для бритья? И бумажные полотенца с пластиковой посудой и супами быстрого приготовления? Туалетная бумага, мыло, печенье, кусок сала, завернутый в фольгу?..

Уж не в тюрьму ли к кому собралась с передачей? Тюрьма-то в их городе имелась, да еще какая! Так вот, может, отчаявшись найти себе жениха среди людей вполне приличных, подалась на поиски в том направлении, а?!

Что-то приблизительно подобное рисовало моментально взмокшее от испуга Дашкино воображение, когда она незаметно от Лехи заталкивала ногой сумку. Что-то такое, от чего моментально расхотелось жить. Ведь если прицепится, живой не отпустит, пока не вытрясет всю правду. А разве могла она ему все рассказать?! Да нет же, нет! Он же тогда…

Подцепила неизвестно кого на улице и поволокла на ночь глядя в деревню?! Очумела, баба, дура совсем!..

Накупила ему продуктов на неделю, приготовила для него ужин, истопила печь?! А потом легла с ним в постель и ублажала ублюдка до самого утра?! Казнить, нельзя помиловать!!!

Мало этого: целую неделю с замиранием сердца ждала звонка от него, вздрагивая от каждого звука? Потом не выдержала и позвонила сама, а когда ей никто не ответил, проревела всю ночь? И хорошо, что ночь уже была, а то точно бы поехала туда, испугавшись за бедного бродягу.

Дура!!! Трижды, четырежды, сотни тысяч раз дура несусветная!!!

Выпороть, посадить под замок, лишить права проживания в одиночестве под крышей отчего дома!!!

Приблизительно таким был бы список наказаний, уготовленных Лехой, узнай он обо всем.

Но ведь и это еще не все!

Когда сегодня утром Константин Муратов все же позвонил ей и после непродолжительных и бурных извинений попросил ее приехать, купив попутно что-нибудь — список был тут же озвучен, — она как ненормальная помчалась сначала в гараж, потом по магазинам, потом снова домой переодеваться и…

И вот тут Леха и пришел.

— Мы с тобой, сестрища, станем обмывать мой успех! — провозгласил Леха.

Едва ли не за пазуху засунул ей хризантемы, подхватил пакет и понес его на кухню. И уже оттуда принялся выкрикивать:

— Ты не стой столбом, Дашка, давай раздевайся и присоединяйся! Нужно накрыть стол! Накрыть красиво, как ты умеешь! Мы ведь не одни будем!

— Варя придет? — поинтересовалась она, неуверенным движением потянув «молнию» на куртке книзу.

— Не-а, Варька к родичам подалась, ребят в дальнюю поездку собирать. Предки Варькины изъявили желание свозить пацанов на пару месяцев к морю, у них там друг детства проживает, домик им уже там снял или коттедж, точно не знаю. Но знаю, что клево им там будет. А то сопли с ангинами достали уже, — трещал без умолку брат, хлопая дверцами шкафов и холодильника.

— А кто же тогда к нам в гости пожалует? — насторожилась моментально исстрадавшаяся Дашкина душа от нехорошего предчувствия. — Ты что, опять?!

По тому, как моментально затих на кухне Леха, Даша догадалась, что попала в точку. Тот снова задумал сватовство! Выбрал удачный для этого случая день — суббота же, никто никуда не торопится. Подобрал удачную на его взгляд легенду — успех какой-то требуется обмыть. И…

В кухню Даша ворвалась, едва не выломав притолоку. Куртку снять так и не успела, только-только расстегнула, как истина восторжествовала.

— Ты!.. Ты знаешь кто??? — заорала она на бедного Леху прямо с порога. — Нет, ты знаешь, кто ты???

— Знаю. — Леха вдруг ощетинился, сделался насупленным и недобрым, уселся на табурет, привалившись спиной к подоконнику, — он всегда так сидел на этой кухне — и спросил очень зло: — А ты кто, сестрища?!

— Я? Я несчастная жертва твоей добродетели, вот! — пискнула она, заподозрив неладное и чуть сбавляя обороты. — Ты вечно лезешь ко мне с этими знакомствами и…

— Ты лучше заткнись, а то я тебя сейчас выпорю, — оборвал он ее громко и грубо. — Ты не жертва, ты… Ты гадкая девчонка, если не сказать, что еще похуже! И только посмей сейчас выйти за порог, прикую наручниками к батарее, просидишь у меня дома целый месяц, поняла?!

Он как-то узнал про Муратова? Даша еле удержалась на ногах, но все же ахнула, не сумев совладать с собой.

Он точно все узнал! Узнал, узнал, сомнений нет! Либо Щукари позвонили Лехе. Они ведь доброхоты еще те. Узрели чужака в пустующем доме и тут же отзвонили.

— Как ты узнал? — сникла она моментально и тут же принялась стягивать с плеч куртку.

— Как узнал, как узнал! — прорычал, не сбавляя громкой злости, Леха. — Так и узнал! Щукари позвонили и доложили, что в наш дом кто-то влез. Я и съездил туда во вторник…

Вот почему Костя не позвонил, застонала мысленно Даша. Леха снова влез в ее жизнь и все напортил.

— И что там? — Она оседлала табуретку возле двери, потому как стоять сил больше не было. — Состоялись разборки? Ты набил ему м… лицо?

— А че это мне ему морду бить?! Зачем?! Если моя сестра сама к нему привязалась и сама потащила его и в дом, и на себя. — Здесь Лехины кулаки с таким грохотом обрушились на столешницу, что Даша, не выдержав накала, все же потихонечку заплакала. — Ты повела себя как последняя шлюха, понимаешь хотя бы?!

Она молча замотала головой, все отрицая.

— А это так, сестра! Именно так! И этот подонок думает приблизительно так же! Это я, твой родной брат, думаю по-другому, а вот он!.. — Леха матерно выругался и, забыв извиниться, продолжил: — Он принял тебя за глупую распущенную авантюристку, вот!

— Это он сам тебе так сказал? — не поверила Даша, ведь позвонил же ей сегодня Костя, сам позвонил и попросил приехать.

— Он так не сказал, — нехотя признался брат, врать ей он тоже не любил особо, да и не умел. — Но я же видел по глазам, что он о тебе думает.

— Вы подрались, Леш? — Даша слизала языком назойливую слезу, повисшую на верхней губе и не желающую оттуда скатываться.

— А чего мне драться с этим дрычем?! — фыркнул Леха, в недалеком прошлом — отпетый микрорайонный хулиган. — Мне его завалить — пару раз плюнуть! С таким даже неинтересно, пальцем ткнул, он и заныл.

— Ныл? — не хотела, да спросила она.

Верить в то, что Костя оказался рохлей, слабаком, нытиком и подонком, жутко не хотелось. Так вот сразу из героев и в подонки?..

Тяжеловато давалась ей подобная метаморфоза.

— Ну не ныл, — снова через великое «не хочу» признал Леха. — Ну не тыкал я его пальцем, что вообще это меняет?

— Это меняет все, — подала голос Даша, непонятно с чего обрадовавшись.

Подумаешь, не подрались. Подумаешь, не оказался Костя нытиком. По сути, это ничего не меняет, хотя ей казалось совсем иначе.

Главное — это то, что Леха узнал про ее тайную глупость, называйте это именно так. Узнал, представил все в гадком, искаженном свете. Наговорил наверняка кучу гадостей Косте, и теперь ничего уже невозможно исправить.

Но вот почему он все же позвонил ей сегодня утром и попросил приехать? Интересно…

— Ты выгнал его? — осторожно поинтересовалась Даша.

— Очень мне нужно! — фыркнул тот, снова с грохотом опустив кулак на стол. — Он же твой гость, разве я смею! Пускай живет, этой рухляди никому не жаль, но вот ты… Ты, Дашка, чтобы не смела туда и носа казать. Узнаю, что приезжала, спалю дом вместе с этим подонком, поняла?!

А он спалит! Ему станется! Измордовал же он ее одноклассника на выпускном вечере, когда тот из невнятной юношеской ревности взял и обрызгал Дашино платье грязью из свежей лужи. Еще как измордовал, невзирая на то, что родители Дашиного одноклассника занимали какие-то кресла в городской мэрии, а сам Леха еще ничего собой не представлял. Еще никаких постов главных менеджеров в солидных фирмах не имел. И никакие начальницы по имени Татьяна — это для других Татьяна Ивановна, ему — просто Татьяна — не были с ним запанибрата.

Уже тогда Леха славился сволочным и независимым характером.

— Не поеду, — пообещала неуверенно Даша и взглянула на брата с мольбой. — Ну, а позвонить можно?

— Звони, — смилостивился Леха и тут же внес поправку, на которые был большой мастак. — Но в моем присутствии!

— То же мне, цензор, — обиделась Даша и пошла в прихожую за дамской сумочкой, куда убрала мобильник перед дальней дорогой.

Леха страховки ради потащился следом. И дышал и сопел ей на ухо, пока она тыкала неуверенными пальцами в крохотные кнопки телефона. Ей в какой-то момент даже показалось, что уши брата начали шевелиться от нетерпения.

Костя долго не отвечал. Она даже запаниковать успела. А вдруг его утренний звонок был розыгрышем?! Вдруг он давно уже покинул домик, а ей позвонил из желания досадить бдительному Лехе, поднявшему такую бучу. Но потом неожиданно пришло соединение, и жизнерадостный Костин голос произнес:

— Алло! Даша! Привет! Ты подъезжаешь? Тебя встретить?..

Она ошалела, если честно. Чего угодно ждала, но только не подобного счастливого гомона, не позволяющего ей вставить хотя бы слово.

— А-а-а, я это… Не приеду, наверное… — промямлила она, с тоской наблюдая за своей трусливо упавшей в пятки душонкой.

— Не приедешь?! Ну, почему?! — с обидой спросил Костя. — Мы же договаривались! Ты же обещала! И потом… Мне здесь жрать нечего, если честно.

— Я понимаю, но…

Даша моментально осеклась, увидев возле своего носа увесистый кулак братца. Он конечно же слышал все. И теперь бдительно контролировал ее ответы.

И Даша вдруг разозлилась.

Какого черта, а?! Какого черта он лезет в ее жизнь?! Пускай вон со своей Варькой-притворщицей разбирается.

— Я не приеду, потому что мой брат обещал приковать меня наручниками к батарее, если я выдвинусь из дома, Костя! — выпалила Даша и, так и не узнав, как Муратов на это отреагирует, сложила свой телефончик книжечкой. — Все, Леха, конец лав стори. Пошли накрывать на стол, и веди своего претендента. Только не смей меня просить о том, чтобы я вела себя с ним приветливо, мило, без ехидства и зубоскальства излишнего.

— Опять издеваешься? — снова засопел тот.

Леха, как никто, знал, что, если сестрице шлея попадет под хвост, пиши пропало! Может выставить себя такой стервой, что любой здравомыслящий человек будет обходить не то что ее, а дом ее и улицу дальней стороной.

— Я не издеваюсь, я предупреждаю! — рыкнула Даша, повесила куртку, сняла непригодившиеся сапожки, напялила тапки, место которым было на помойке, и снова пошла на кухню. — Можешь выставить тут хоть полк, хоть три полка женихов, ничего не поменяется. Ничего! Мне они будут не нужны!

— А кто же тебе нужен? Дрыч этот, что ли? — все никак не сдавался Леха, шлепая за ней следом и дыша ей в затылок горячо и громко. — Нашла жениха! Да он же… Он же рвач, он же плейбой доморощенный! Ему же от приличной девушки только одно и нужно, пойми!

— И что ему нужно, что?! — Даша схватила принесенный Лехой пакет с такой силой, что бутылки, стукнувшись друг о друга, жалобно взвизгнули потревоженным стеклом. — Вот что ему нужно от меня, по твоим понятиям? Секс? Да он его может иметь за день раз по сто! К его ногам любая ляжет, понимаешь!

— Ты и легла, — огрызнулся брат, снова усаживаясь на табурет и упираясь спиной в подоконник. — Но ты ведь не любая. Ты же у меня особенная, Дашка! Тебе нужен другой, пойми!

— Кто?! Кто мне нужен?! Володька твой Королев, что ли?!

— А чем он плох? — Леха обезоруживающе улыбнулся ей, и вот в тот же самый момент в дверь ее квартиры позвонили. И братец моментально проговорил, как будто бы не было неприятного разговора между ними только что: — Давай, малыш, накрывай на стол, кажется, он пришел чуть раньше времени.

— КТО??? — взревела Даша, швырнув о стол палку сырокопченой колбасы. — Кто на этот раз почтит меня своим оценивающим вниманием?!

— Никого нового, малыш. Все тот же Володька Королев, встречайте!..

Глава 4

Королев Владимир мог бы быть мечтой любой здравомыслящей красотки. Мог бы, но не был. Чего-то ему явно недоставало для того, чтобы стать мечтой. Либо, наоборот, было в избытке.

Высокий, крепкий. С симпатичным, правильным славянским лицом. Кудрявыми русыми волосами. Прекрасными манерами и правильной речью. И все же…

Походка его при атлетическом сложении могла быть чуть раскованнее. Не стоило ходить, как на плацу, с неестественно выпрямленной спиной. Физиономию можно было бы иногда и не побрить, а то ведь щеки и подбородок вечно выскоблены до неприятного голубоватого оттенка. Волосы…

Иногда Даше казалось, что его безукоризненная прическа отлита из воска. Кудряшка к кудряшке были пристроены на его голове — строго по плану и необходимости.

И еще…

Ее просто мутило от того, как Королев одевался!

Галстук, пиджачная пара и непременная сорочка светлых оттенков. Интересно, в подвал за картошкой тот тоже лазил в пиджаке? Или в гараже на верстаке у него имелся запасной вариант пиджака с брюками, аккуратно вывешенный на плечиках?

Он вошел в ее квартиру с розами, которые держал в согнутой в локте руке, ну будто первоклассник, ей-богу. Увидел ее — заплаканную, в стоптанных старых тапках, с взъерошенными волосами — и, кажется, сник.

Интересно, что ему наобещал Леха? Что она встретит его в вечернем платье с уложенными в букли волосами? Ага, щ-щас!..

— Добрый день, Дарья, — произнес Королев неприятным ее слуху, суховатым голосом, тут же протянул ей, как заведенный, букет и уточнил для соблюдения порядка: — Это тебе.

— Благодарю, — буркнула она и сунула букет к уже подаренным хризантемам, которые из вредности оставила на тумбочке в прихожей.

— Можно пройти? — уточнил Королев, не дождавшись от нее приглашения.

— Входи, раз пришел, — фыркнула она и тут же ушла к брату.

Смотреть на то, как Володя станет развязывать шнурки на ботинках, потом аккуратно ставить их носочек в носочек под ее вешалкой, было выше ее сил.

— Тапочек для меня нет? — крикнул Королев ей вслед растерянно.

— Нет! — не оборачиваясь, крикнула Даша.

Тапочки ему, скажите, пожалуйста! Может, еще и постель разложить?..

Леха всю картину наблюдал от дверного кухонного проема, настроения, понятное дело, ему это не прибавило. Поэтому он достаточно хмуро смерил сестру взглядом с головы до ног и прошипел едва слышно:

— Ума нету, что поделаешь!

Даша, как любил говаривать ее брат, закусила удила и теперь на всякий разный манер репетировала про себя сценарий собственного отвратительного поведения. Надо же было вывести накрахмаленного Королева из себя! Раз уж субботний день пропал.

— Сходи переоденься, — приказал ей свистящим шепотом брат и ткнул между лопаток. — Ну!

— Сойдет и так. — Она злорадно улыбнулась, нарезая колбасу, и тут же громко шмыгнула носом, ведь именно с ее носа началась ее откровенная неприязнь к Королеву. — Он должен любить меня всякой, Лешенька. Твоя Варька небось при тебе и в ночной сорочке разгуливает, и в бигуди, так ведь? Вот пускай и ко мне простоволосой привыкает.

Привыкание Королеву давалось с великим трудом, это видели все.

Он присел к столу и с плохо скрытым изумлением наблюдал за тем, как Даша то почешет себя в боку, то облизнет пальцы от апельсинового сока, то некрасиво дрыгнет ногой, пытаясь пристроить на место то и дело спадающие старые тапки. Когда все сели к столу, стало только хуже.

— За что выпьем? — осторожно поинтересовался Королев, виртуозно разлив вино по высоким бокалам. — Может быть, Дашенька, предложишь что-нибудь?

— Почему нет? — снова злорадно ухмыльнулась она и тут же почувствовала тяжелый вес Лехиной ступни на своей. — Предлагаю выпить за свободу!

— Хм… — удивился вроде Володя, но бокал поднял. — Что ты подразумеваешь под свободой? Свобода вообще или имеется в виду что-то конкретное? Неплохо бы уточнить, Даша.

Даша и уточнила! И по мере ее уточнений лицо Лехи от светлого румянца покрылось плотной багровостью.

Чего только она не перечислила. Свобода мысли, свобода говорить то, что думаешь, свобода перемещения, независимости от обремененности семейными узами, свобода секса. В общем, все то, что способно было ввергнуть Королева в ступор.

Странное дело. То ли Королев так собой владел, то ли ему действительно было все по барабану, но его до нездоровой синевы истерзанное бритвой лицо излучало бесстрастность. Так мало этого, только Даша замолчала, он чуть выше поднял бокал и произнес:

— Отлично! Пьем!

Бокал вина Королев выхлестал весь до донышка. Даша лишь пригубила, тут же подосадовав на себя за неправильно выбранное направление в беседе. Надо было еще что-нибудь ввернуть про геев и лесбиянок, может, тогда проняло бы его, а?..

Ели потом практически молча. Леха изо всех сил старался разговорить Королева, плел что-то про бизнес, про погодные условия, грозящие всемирными катаклизмами, потом перешел на тему деторождения, вспомнив о демографической катастрофе. Старался, одним словом. Королев скупо улыбался тонкогубым ртом, иногда поддакивал, а все больше смотрел на Дашу. А она молчала, будто воды в рот набрала.

Леха выдохся через полтора часа. Тут же принялся нервно посматривать на часы. Лопотать что-то про назначенную встречу, о которой совершенно позабыл за приятной (!) беседой. И минут через десять подготовительных маневров ушел, мерзавец.

— Ну! Мне пора убирать здесь все, а тебе, Володя, думаю, тоже пора. — Она решительно поднялась со своего места и тут же принялась с грохотом ставить тарелку на тарелку. — Да… думаю, тебе пора.

Королев был иного мнения. Он поднялся деревянной куклой, снял пиджак. Неуверенно подержал его в руке какое-то время, а потом вдруг швырнул его неподобающим образом на табуретку, промямлив:

— Пускай полежит пока, потом выглажу. Я помогу тебе. Ты присядь, Даша, я все сам сделаю.

И сделал ведь! Вымыл все до единого прибора, до единого соусника. Все протер чистеньким полотенцем, расставил на полках в изумительном порядке. У нее так никогда не стояло. Вытер в три приема со стола. Полюбовался, наклоняя голову то к левому, то к правому плечу. А потом с чувством выполненного долга принялся разворачивать закатанные до локтя рукава белоснежной сорочки.

Ей бы порадоваться. Ей бы тут же просчитать, что вот он — мужчина, за которым можно жить как за крепостной стеной. Ведь ни к раковине, ни к газовой плите не подпустит. Все сделает сам, все предусмотрит, от всяких бед убережет и от забот тоже. А она…

Она едва не ревела. Перед глазами мелькало совершенно другое лицо. То самое, которое она с легкостью могла бы сегодня покрывать поцелуями. И любоваться на него, и думать, что нет в мире ничего прекраснее и совершеннее. И плевать ей на то, что парень безработный, бездомный и вообще непонятно кто. Он и только он нужен был ей, а не какой-то правильный и работящий Володька Королев.

Королев ее расстройство, как ни странно, расценил абсолютно правильно. Он встал у окна к ней спиной. Помолчал какое-то время, а потом и говорит:

— Я все понимаю, Даша.

— Что ты понимаешь? — вскинулась она мгновенно, ненавидя его за участие еще больше, чем раньше. — Что ты можешь понять, Королев, скажи?

— Я понимаю, что не нравлюсь тебе. Что тебе хочется чего-то другого. Чего-то взрывного, сексуального… — Он резко повернул голову и глянул на нее с прокурорской дотошностью. — Но, поверь, не в этом счастье.

— А в чем?

— В стабильности, милая! Счастье в стабильности, поверь. Я знаю, о чем говорю. Ты пока еще очень молодая и немного наивная, уж извини.

Королев виновато пожал широченными плечами.

— Твое желание фейерверка очень быстро пройдет, — пообещал со значением Володя.

— И когда же? — Она недовольно сморщилась.

Говорит с ней, как умудренный сединами старец, а старше ее всего на пару лет.

— Как только все разобьется о рифы семейного быта, так и потухнут все огни.

— А с тобой, стало быть, прозаичного семейного быта не будет? Так, что ли?

— Нет.

— Почему?

Вот сейчас она действительно заинтересовалась. И даже на какое-то мгновение позабыла о Косте, оставленном без еды и средств первой необходимости в глухой деревне. Ну, вот просто стало ей интересно, что такого сможет предложить ей Володька Королев вместо унылого семейного бытия, да еще и прозаичного.

— Потому что у меня все давно отлажено, милая. Все строго регламентировано и отлажено, — отрапортовал Королев с самодовольной улыбкой. — У меня все по расписанию, поэтому и…

Она просто встала и ушла из кухни. Слушать его больше не было сил. Он не разочаровал ее — нет. Он просто в очередной раз утвердил ее в мысли, что это герой не ее романа. И все!

Нет и не может быть ей счастья с таким, как Королев. Может быть, он и хороший, может, и славный, и правильный, и стабильный — чем он очень гордится, но ей этого не хочется. Вернее, хочется, но не в такой концентрации. Жить с таким, по ее мнению, все равно что ежедневно прогуливаться между полок с томами обширной энциклопедии, где на все есть ответ, где все систематизировано и правильно.

Хаос ведь в чем-то да должен быть! Хотя бы в стремлении удивлять друг друга. Королев ее не удивит ничем — нет! Он будет поучать, раздражать… И закончится все это просто взрывом.

Королев закончил с уборкой на кухне и приперся за ней следом в гостиную. Его не смутило то, что его приход словно не был замечен. Даша как сидела, уставившись в телевизор, так и продолжила сидеть. Ни взгляда, ни слова в его адрес.

Сел, испросив вежливо разрешения, рядом и вдруг потянулся к ее руке.

— Чего это ты, Володя? — Она вырвала у него свою руку и удивленно уставилась в непогрешимо честные глаза Королева. — Кажется, мы все уже выяснили.

— Ничего не выяснили, Даша. Это всего лишь эмоции, не более. Это все пройдет. — Он вдруг часто-часто задышал и потянулся к ней всем телом. — Ты молодая и взбалмошная, я серьезен и опытен. Это ли не прекрасно? Ты можешь начать совершать ошибки, а я стану их предотвращать и… И я хочу тебя поцеловать!

— Еще чего!!! — взвизгнула она с отвращением и отпрянула от него. — Никаких поцелуев, слышишь!!!

Он не слышал, кажется. Он сосредоточенно применял силу. Навалился, ухватил ее за левую руку, а правую зажал между собственным боком и спинкой дивана. И следом без ее на то соизволения впился ртом в ее губы, делая ей очень больно и неприятно.

Даша изо всех сил возилась, пытаясь вывернуться, но Королев был очень силен.

— Ты скотина!!! — прорычала она, задыхаясь, когда его мерзкий поцелуй закончился. — Я!.. Я Лехе пожалуюсь! Я ему скажу!..

— А разве он не этого хотел? — Глаза Королева наполнились незнакомой жесткостью, в которой не было и намека на учтивость. — А как же твое пресловутое желание свободы во всем? А? Разве не за это мы пили только что? Ну-ну, девочка, не дергайся. Я же все равно сильнее. А может, тебя само насилие заводит, а?..

И началось такое…

Не зря она его не переваривала, ох не зря. Он и в самом деле оказался очень гадким. Он рвал на ней одежду руками, зубами и говорил при этом отвратительные вещи про ее распущенность, которую давно уже пора было взять под контроль. И никакие уговоры, угрозы и ругательства не действовали на Королева. Кроме…

И как ей в тот страшный момент пришла в голову именно эта мысль, она потом и сама не смогла вспомнить. Что-то щелкнуло в голове, когда Королев запустил ей под резинку трусов ледяные сильные пальцы, и она закричала:

— Я посажу тебя, гадина, за изнасилование! Я посажу тебя, если ты не остановишься сейчас!!!

И он остановился. На мгновение замер, будто его обухом по голове огрели. Следом ослаб и меньше чем через минуту отвалился от нее, тут же начав отодвигаться подальше — на другой конец дивана.

— Убирайся! И чтобы я тебя здесь больше никогда не видела! Никогда и ни при каких обстоятельствах! Вон!!! — И сил хватило даже на то, чтобы указать ему на дверь.

О том, что он ушел, Даша поняла по стуку входной двери. Смотреть на него, судорожно поправляющего одежду, отвращение не позволило. Как только дверь хлопнула, она тут же кинулась в прихожую. Заперлась на задвижку, вмонтированную Лехой для надежности чуть пониже замка. Обежала все комнаты, проверяя все шкафы и ниши. Вдруг этот гад где притаился и не ушел. Убедилась в обратном и лишь тогда вспомнила о Косте.

Плевать ей на Лехины запреты! Пускай хоть десять раз, хоть сто ей запрещает. Она все равно сейчас созвонится и поедет в деревню. Видеть Костю, пожаловаться ему, а то и всплакнуть на его плече хотелось до невозможного.

— Аппарат абонента выключен или находится…

Дослушивать в десятый раз сообщение оператора смысла не было. Костя с чего-то не отвечал. Тут же нашлось с десяток причин, от севшего аккумулятора до прогулок по окрестностям. В деревне имелось несколько глухих зон, где мобильник совершенно не действовал.

Недолго думая, она снова оделась, подхватила задвинутую еще с обеда в дальний угол сумку с продуктами, туалетной бумагой и пластиковой посудой и вышла из дома.

Глава 5

Две недели угарного томления и метания между городом и деревней не прошли для нее даром, Даша заболела. Небольшая температура поднялась с вечера понедельника, а к утру среды уже зашкаливала за все предельно допустимые нормы. Больничный брать ей начальник категорически не позволил. Портить показатели ему, видите ли, не хотелось.

— У тебя, Дашуня, отгулов на полгода, — маслено улыбаясь, проворковал тот. — Вот бери и гуляй смело. А с твоей работой кто-нибудь справится, не переживай.

Если она и переживала, то не за работу уж точно. Она переживала — может, и заболела, — оттого, что Костя ее пропал.

Она не нашла его тем субботним днем в деревенском домике. Не нашла и днем позже. И все последующие дни, исправно мотаясь туда после работы, не нашла. Телефон его упорно отвечал ей вежливым голосом оператора, извещающим о недоступности.

Что было делать, думать, Даша не знала. Надежда увидеть его хоть когда-нибудь с каждым днем становилась все призрачнее и призрачнее. Отчаяние, напротив, прессовалось в душе темным громадным грузом, изливающимся каждую ночь в подушку горькими слезами.

А потом вот она заболела.

Телефон запел на прикроватной тумбочке мультяшным голосом Винни-Пуха. Звонил Леха. Он очень часто ей звонил в последние две недели, но ни разу не заехал с тех пор, как она выгнала из своего дома Королева. Нет, сначала у них с братом состоялось бурное объяснение, а уже потом…

— Чего тебе? — прохрипела Даша в трубку, не открывая глаз.

Глаза болели от дневного света, который насквозь пробивал плотные шторы.

— Как ты, сестрища? — с виноватой заботой поинтересовался брат. — Извини, что не заехал, дела, знаешь ли.

— Ничего, — пискнула она, нисколько на него за это не обижаясь.

От его опеки сейчас, явись он, ей стало бы только хуже. Будет ворчать, квохтать, жалеть ее, доводить своей жалостью до слез. Нет, не нужно.

— Тебе что-нибудь нужно, детка? — Голос брата моментально просел почти до шепота. — Может, сок, фрукты. Если нужно, я завезу.

— Нет, все есть.

Конечно, все это у нее было. Не доставленными Косте продуктами ломились полки в холодильнике и шкафах.

— Смотри, если что… — Леха помолчал немного, а потом проговорил со странной, непонятной маетой какой-то: — У меня сейчас дел невпроворот. Столько всего навалилось… Вот как все утрясу, так… Озолочу тебя, Дашка, и никогда уж больше со сватовством не полезу. Прости меня, ладно?

— Ты чего, Леш? — Моментальный непонятный страх больно надавил на горло. — Ты чего, Леш? И чего это на тебя навалилось? Ты же со всем всегда справлялся! С Варькой все нормально?

— Да нормально все с Варькой, чего ей станется! — с явной досадой ответил брат и вздохнул. — Так тут по работе кое-что…

— Что?!

Работа у Лехи была высокооплачиваемая и высокосволочная. Он был правой рукой начальницы Татьяны, которая занималась жилищным строительством. Вроде все всегда у них шло нормально. И жильцы, и строители оставались довольными и при своих. Но…

Но в последнее время что-то очень часто стали писать и вещать про какие-то пирамиды, про обиженных вкладчиков и про забастовки, которые те устраивали прямо на недостроенных этажах.

— Леш, вы что, людей обманываете?! — ахнула Даша.

— Почему сразу обманываем? Почему сразу обманываем, Дашка?! — запричитал тот не очень уверенно, а потом снова вздохнул: — Не без этого. Все шло хорошо, а теперь… Проблемы, короче, у Татьяны. Попались ей тут одни крутые. Если, говорят, вложенные деньги не вернете в течение недели, все — кранты.

— Кому?! Кому кранты, Леша?!

Татьяна ее мало волновала. Дама даже на первый взгляд казалась ей вздорной, самовлюбленной и неверной к тому же. Она не была верна никому: ни мужу, ни своим многочисленным любовникам. Даша даже полагала, что Варькина истерика и притворство были вызваны Татьяниным присутствием в жизни Алексея.

— Лешка, давай говори, что там у тебя стряслось, ну?!

Собственная немочь перестала волновать моментально. Громадные — с кулак — гланды как будто прекратили болеть, даже высокая температура начала сдавать свои позиции.

Лешка попал в какую-то переделку! У него что-то стряслось такое, к чему тот не был готов.

— Да ничего, сестрища, все в порядке, чего ты всполошилась, — рассмеялся брат невесело. — Думаешь, у нас раньше не было подобного кидалова? Да сколько угодно! Выходили раньше из всего, вот и теперь…

— Что твоя Татьяна?

— А что она? Во-первых, она никакая не моя, — ворчливо опротестовал Леха. — Во-вторых, она в полном здравии, как и раньше. Чего ей станет? Молодая, здоровая и…

— И совершенно безбашенная! — закончила за него Даша хриплым от болезни и волнения голосом. — Ей же все по барабану! Она жила и живет одним днем, заранее зная, что ты все за нее разрулишь и разгребешь!

— За что и платит хорошо, — осторожно заметил Леха, он уже сто раз пожалел, что затеял этот разговор с беспокойной сестрицей. — Ты головку себе не забивай загодя, а, Дашунь! Все будет тип-топ, вот увидишь. Оближем обиженных клиентов и все.

— Как же ты их собираешься облизывать, интересно?

— Как всегда.

— А как всегда? — упрямилась Даша.

Она уже по пояс вылезла из-под одеяла, хотя до этого куталась в него с головой. Ей совершенно все не нравилось. Эти дурацкие проблемы, навязанные необязательной начальницей ее брату. То, что брат уже взрослый человек, что он давно работает на фирме и знает все и участвует во всем, она в тот момент не думала. Думала лишь о проблемах, которые могут у Лешки возникнуть.

— А всегда, сестрища, это рублевым эквивалентом, — уже с заметной досадой пояснил брат. — Что ты как маленькая, ей-богу! Сказано вернуть деньги в течение недели, значит, вернем. Разве у нас есть выбор?

— Выбора нет, а деньги есть? Татьяна твоя, она… У нее даже собственная жизнь по кредиту! У нее же вечно нет наличности, все вложено, перезаложено и…

— Дашка! Прекрати немедленно! — взвыл, не выдержав, Леха. — Давай ты не станешь меня учить, а! Я не первый год с ней работаю и… И вообще выздоравливай давай скорее, у меня для тебя сюрприз имеется.

— Что? Еще один? — притворно ахнула Даша.

Лешкины сюрпризы она любила, чего душой кривить. Тот всегда бывал щедрым, опротестовав в ее сознании пословицу о здоровой жене и богатой сестре, которых только за эти достоинства и любят. Леха ее любил просто так, и любил преданно и щедро!

— Нет, сестрища, когда узнаешь, до потолка прыгать станешь. Ты же мечтала об этом, — не хотел, да проговорился тот.

Догадаться было нетрудно. Мечтала она уже давно о поездке во Францию. И не куда-нибудь, а в Париж. Неужели?..

— Лешка, правда? — ахнула Даша, тут же эгоистично позабыв о его проблемах. — Ты не обманываешь?!

— Когда это было, малышка? Вспомнишь хоть один раз, и я готов обналичить свой сюрприз не через месяц, а уже завтра.

Через месяц!!! Уже через месяц она полетит в Париж! И пройдется по Елисейским Полям. И влезет на самый верх Эйфелевой башни, хотя боялась высоты до тошноты. И вдоволь насидится в крохотных кафе, наблюдая исподтишка за стабильными эмоциональными французами!

— Я тебя обожаю, Лешенька! Я просто тебя обожаю!!! — прохрипела она, задыхаясь от радости.

— Еще бы ты меня не обожала, милая. — По голосу было несложно догадаться, что он самодовольно улыбается, ну, любил он удивлять и радовать, что делать. — Только выздоравливай скорее, и вот еще что…

— Что?

— Ты уж сделай милость, побереги себя.

— В каком смысле?

— В том самом, что если станешь, как и прежде, мотаться каждый день в деревню, да по слякотной осени, да по зиме потом, то Парижа тебе не видать, как своих ушей. И не потому, что я введу штрафные санкции, а потому, что сляжешь тогда уже надолго. Идет? — В трубке повисло настороженное ожидание.

— Идет, Леш. — Даша стыдливо зажмурилась.

Выходит, Лешка про ее мотания знал все досконально. Только не вмешивался и не мешал. Наблюдал со стороны, стало быть, как ее надежды разбиваются вдрызг. Тоже надо отдать должное его самообладанию и такту. Если бы он орал и преследовал ее, она бы взбрыкивала и только.

— Идет, Леш, — повторила Даша. — Только напрасно ты волнуешься. Он пропал!

— Кто пропал? Дом?! — Брат заволновался.

Не жалко было трухлявых бревен и сгнивших рам с полом. Дорога была память об отце с матерью, которым этот дом достался в наследство от их родителей, где они с Дашкой детьми месили босыми ногами прибрежный песок деревенского пруда. Вода черным глянцем блестела тогда под солнцем, у дальнего берега плавно колыхались потревоженные купальщиками кувшинки. Ягоды в корзинке под чистым полотенцем пахли так, как никогда уже потом не пахли. И они таскали их с Дашкой наперегонки горстями, и безбожно пачкали щеки, и смеялись так упоительно, что, глядя на них, смеялись и родители.

Разве можно было забыть и забросить все это?! Вот он еще немного соберется с силами и отстроит его заново — дом этот. И станут они снова там собираться все вместе: он со своей семьей, а Дашка, возможно, со своей…

— Какой дом, Леша?! Ну, при чем тут дом?! — заныла ему на ухо Даша. — Я говорю про Костю! Он пропал, понимаешь! Сколько я туда ни ездила, его там больше не было, вот…

— А звонить не пыталась? — поинтересовался вдруг брат и засопел виновато, с чего бы это вдруг.

— Пыталась! Он вне зоны действия. — И вот тут она не сдержалась и все же упрекнула его: — Вот не пустил меня тогда к нему! Он ждал, ждал…

— Ладно, не ворчи. — Она просто увидела, как симпатичное лицо брата недовольно сморщилось. — Найдем мы твоего Костю.

— Как?!

— Просто! Возьмем и позвоним ему на работу, всего и делов-то, — фыркнул он.

— На… Куда ты ему позвонишь?!

Нещадно ноющие от приглушенного шторами дневного света глаза широко распахнулись. Она не могла поверить в то, что говорил сейчас ее брат.

Позвольте, на какую работу, если Костя отрекомендовался ей безработным, бездомным, всеми брошенным, никому не нужным, и так далее и тому подобное?!

— О какой работе речь, Леша? — напряглась моментально Даша. — Ты что-то узнал о нем, Леш?!

— А как ты думаешь, сестрища? Неужели ты могла себе представить, что я позволю какому-то хлыщу жить в нашем доме, не проверив у него документы! Ты даешь, вообще! — Леша добавил что-то вполголоса про ее дремучую наивность. — Конечно, я все узнал о нем, прежде чем мы расстались.

— И что ты узнал о нем? — и тут же она заторопилась: — Муратов Константин Станиславович, так?

— Ну. Так.

— А дальше?

— А что дальше? Дальше узнал, что он не женат, что не имеет отпрысков, претендующих на одну четвертую часть его заработка. Что имеет приличное жилье, высокооплачиваемую работу, даже более того… Ну, и еще имеет дури на четверых, вот.

О последнем, нетрудно было догадаться, распространяться Лехе не хотелось. Он бы с великой радостью свернул сейчас разговор, но как?! Не удовлетвори он теперь Дашкино любопытство, не ровен час она бросится снова мотать километры от города до деревни и обратно. Дурочка же наивная, каких мало причем. Поверила с лету в корявую легенду. И куда бы ее это завело, интересно, не ввяжись он вовремя?

— Что ты имеешь в виду? — похолодело у нее моментально внутри. — Что за дурь? Ты не про наркотики, господи прости?!

— Нет, нет, успокойся. Не та дурь имеется в виду. А та, которая сродни жиру, с которого бесятся.

— Я ничего не понимаю! Ты можешь говорить внятно, нет?! Если ничего не скажешь сейчас, я через полчаса буду у тебя, и всю правду из тебя буквально вытрясу, и заражу простудной инфекцией, вот! Ты подумай как следует, ведь у тебя встреча с клиентами, хорош ты будешь с красным носом, с огромными гландами и температурой под сорок! — К концу монолога она уже почти сипела, истрепав свой голосовой лимит высокими модуляциями.

— Ладно, ладно, — сдался наконец Леха. — Ищи на улице Столичной своего Муратова. Его там все знают. Укажут адрес мгновенно. А когда найдешь его хижину, сразу все поймешь про него самого и про дурь его тоже. Все, малыш, давай пока, мне тут звоночек параллельный пробивается, возможно, от клиентов тех самых. Целую, до встречи…

Стоило ему отключиться, из нее будто дух выпустили разом. Весь запал, весь запас сил и эмоций иссяк мгновенно. Даже голова закружилась, и затошнило слегка. Может, от усилий, которые она прилагала, вытягивая из брата правду, а? Может, оттого, что на улице Столичной не было и не могло быть места бездомному, безработному и всеми сразу брошенному? Ведь улица Столичная была их городской Рублевкой. Эдакий крохотный ее аналог. Как туда мог затесаться Костя Муратов, скажите на милость?! Что он там забыл?

И почему она не знала о нем того, что стало известно ее брату? Не знала или не хотела знать?..

Даша задумалась, плотно зажмурив глаза. И через пару минут с печальным вздохом констатировала, что вела себя как последняя дура.

Подцепила незнакомого парня на улице, потащилась с ним на ночь глядя за город, улеглась с ним в постель, а надо бы…

А надо было взглянуть на его документы. Кажется, именно так поступил Леха, познакомившись с Костей.

Даша замотала головой из стороны в сторону.

Нет! Ну что за маразм лезет в голову!

Не могла она требовать с Муратова паспорт. Не смогла при первых минутах знакомства, не смогла бы и потом. Некрасиво это, не по-человечески. Сама же предложила ему помощь.

Да, бросилось невзначай в глаза, что у того телефон с дорогущими наворотами. Да, где-то в подсознании чесалась мысль, что вещи на Косте, хотя и с прорехами, но все же далеко не дешевые. Манера вести себя, говорить, любить, в конце концов, выдавала в нем что-то незаурядное, неординарное.

Почему она закрывала глаза на это? Почему не задумалась вовремя? Кто бы знал! А теперь вот лежи и ломай голову, что может делать на улице Столичной ее знакомый, успевший так запасть в душу. И о какой такой дури намекал ей Леша.

Даша повозилась на смятой простыне, попыталась заснуть, но куда там. Мысли, мысли, мысли одолели так, что и про болезнь забылось. Она отшвырнула с себя одеяло, свесила ноги с кровати и нашарила тапки. Села через великую немочь и тут же потянулась за толстым халатом. Все еще знобило, хотя в квартире было тепло. Укутавшись по самый подбородок, пошла на кухню, поставила чайник. На негнущихся ногах подошла к холодильнику и, потянув на себя дверцу, заглянула внутрь.

Не мешало бы перекусить. В последние дни, кроме горячего чая, молока и лекарств, желудок ничего не принимал. Аппетита не было и сейчас, но теперь у нее появилась решимость, которая требовала немедленных действий, а те, в свою очередь, сил.

Огромный кусок докторской колбасы она жевала, наверное, целый час. Откусывала понемногу, запивала горячим чаем с липовым цветом, мятой и медом и проглатывала с великим трудом. Кое-как расправившись с колбасой, Даша налила себе еще кружку чая, размешала вязкий, как глина, мед и пошла обратно в спальню.

Костя, Костенька, Костюша…

Кто же ты такой, а? Почему Леша не захотел посвятить ее во все детали и тонкости? Уж не потому ли, что Муратов оказался не мерзавцем, не подонком и не гадиной? В противном случае брат давно бы пресек ее метания и даже произносить его имя вслух не позволил бы. Так? Так! Значит, Константин Муратов может быть мужчиной ее мечтаний и чаяний? Вполне. Только бы вот еще он отыскался. Не пойдет же она в самом деле по улице Столичной и не станет приставать к каждому встречному с вопросами о нем.

Лешка сказал, что у Кости имеются работа, жилье, благополучие, что он не обременен семьей, детьми, а стало быть, свободен. Почему тогда он ей не звонит? Обиделся? Может, и так, может, и так…

Рука, как зачарованная, тут же потянулась к телефону. Номер Муратова она вбила на тройку. Нажала и стала ждать. Вот сейчас, сейчас, заунывный голос оператора ответит ей, что…

— Алло!

Она так растерялась, услышав его голос, который прозвучал для нее совершенно неожиданно, что какое-то время молчала, забыв, что пора бы уже ответить.

— Алло! Даша, это ты? — нетерпеливо позвал ее Костя. — Ты чего молчишь? Не молчи, номер твой высветился. Это ты?

— Я, — хрипло выдохнула она и едва не заплакала от облегчения и счастья, ударившего так неожиданно и почти под дых. — Привет.

— Привет, как дела?

— Нормально.

— А чего ты хрипишь?

— Болею.

— Ну вот, — попенял он ей. — А говоришь, нормально! Где же нормально, если ты болеешь?! Что-нибудь серьезное? Может, я могу тебе чем-то помочь?

Да! Да, да, да!!! Конечно, может он ей помочь! Еще как может! Ему и надо-то, что приехать к ней сейчас и немного побыть рядом. Она бы посмотрела на него немного и…

Так, стоп! При всем при том, что она станет на него смотреть, Косте тоже ведь никто глаза не закроет. Ему тоже придется на нее смотреть и видеть распухшую от температуры и бесконечного сна физиономию. Любоваться взлохмаченными нечесаными волосами. А чудесные сизые полукружья под глазами! А потрескавшиеся губы и мертвенная бледность! Нет, как бы она ни хотела, приезжать ему не стоило.

— Почему? — удивился он и даже, кажется, слегка обиделся. — Ты не хочешь меня видеть? Даша, я чем-то обидел тебя? Извини, что не позвонил, я был в отъезде по делам. Но теперь вот освободился и могу…

— Нет, Костя, — испуганно перебила его Даша. — Давай как-нибудь в другой раз. Я немного приду в себя и уж тогда.

— Ну, хорошо, хорошо, выздоравливай, — сдался он. — Не стану тебя пока тревожить, но потом… Короче, нам нужно все-таки серьезно поговорить. Дело в том, что твой брат…

— Я все знаю! — снова перебила его Даша, мысленно обругав Леху за самоуправство и грубость.

Наверняка ведь грубил и хамил, он это может. И на горло наступал, этого у него тоже не отнять.

— Я все знаю, Костя. Он мне рассказал. Ты извини его и меня за него извини, хорошо?

— Да при чем тут какие-то извинения, Дарья! — вдруг вспылил Муратов и громко на кого-то огрызнулся. — При чем тут твои извинения! Дело не в этом!

— А в чем? — Даша с тоской уставилась на оконный проем.

Он не один сейчас! Он с кем-то там, и этот кто-то, возможно, женщина. Красивая, ухоженная, шикарная женщина, которой только и место, что на улице Столичной. Да рядом с таким мужчиной, как Костя Муратов. А Леха все ей испортил. Неспроста так злится и раздражается теперь Костя. И даже готовит ее к какому-то серьезному разговору, который непременно состоится, когда она выздоровеет.

— Дело в том, что он все не так понял, Даша. Он орал, бесновался, даже пытался дать мне по лицу, представляешь! — начал жаловаться на Леху Костя. — Я ему про цивилизованные отношения, а он на меня с кулаками.

— Извини, — снова пролепетала Даша. — Он иногда просто невыносим. Извини его, он просто очень любит меня и переживает.

— Но ты же взрослый человек! Ты сама отвечаешь за свои поступки, и потом… Потом ему никто не давал права вваливаться ко мне на работу в мое отсутствие и строить моих коллег, как школяров. Это вообще выходит за рамки дозволенного.

— Он был у тебя на работе?! — ахнула Даша и мысленно простонала.

Леха все же идиот, хотя и корчит из себя великого умника. Ну разве можно добывать сведения таким варварским методом?!

— Да, был он у меня на работе! — Гнев Кости нарастал. — И мало того что устроил там скандал, так он еще и в отделе кадров девчонок почти возле стен выстроил, требуя мои анкетные данные.

— О, нет! — Даша покраснела до слез, представив, как беснуется ее братец в чужих кабинетах. — Этого не может быть!

— Увы, это так. Когда мне позвонили и рассказали обо всем, то первое, что я хотел сделать, это сдать твоего брата властям. Но потом… — Костя с раздражением выдохнул. — Но потом я вспомнил о тебе и немного остыл. Будь у меня такая очаровательная и не защищенная природной осторожностью и умом сестра, кто знает, как бы я повел себя.

— Ты… Ты только что обвинил меня в чем-то? — Плакать с каждой минутой хотелось все острее и острее. — Или оскорбил?

— Извини, — буркнул Костя и снова рявкнул на кого-то подле себя. — Я не хотел тебя обижать, но… Но как представлю, что за всем его маразмом можешь стоять ты, мне просто… отвратительна одна мысль о том, что ты могла быть подстрекателем, Даша.

— Это не так!!! Я не знала, что он станет что-то копать, узнавать и… И я за полчаса до звонка тебе только и узнала обо всем. Узнала, потому что упрекнула его. Он не пустил меня к тебе тогда в выходной день, а потом я ездила туда… каждый день ездила, Костя! Я все думала, что ты там появишься, что я увижу тебя, но тебя все не было и не было. Вот я и сказала Лешке сегодня, что это он во всем виноват, и он…

Даша с трудом проглотила рвущиеся наружу рыдания. Она терла глаза, дергала себя за ухо, пыталась, прежде чем расплакаться, успеть все сказать ему, пыталась убедить в том, что она не виновата, что Лешкино самоуправство не подпитывалось ее любопытством. И она все говорила и говорила ему что-то, хотя давно уже следовало бы отключить телефон и нареветься вдоволь.

— Хорошо, хорошо, — нехотя сдался Костя. — Пусть так, пусть ты ни при чем, но мне от этого не легче. Короче, передай своему брату, что, если он еще хоть раз появится возле меня, я… Я сломаю ему шею, Дашка, так и знай!

— Костя! Ну что ты такое говоришь! — испуганно ахнула она. — Это страшные вещи, ты не смеешь!

— Разумеется, это образное выражение, но ты его все же предупреди, идет?

— Да, идет. Я обязательно скажу ему, чтобы он… Извини, пожалуйста, Костя. Извини, я не думала, что все так далеко зайдет. И отсутствие у меня природной осторожности и ума, — не удержалась, едко вставила она, прежде чем отключиться, — было продиктовано только тем, что ты мне очень, очень понравился. Вот и все.

Даша отключила телефон и расплакалась.

Ревела долго, с самозабвением, жалея себя, ругая Лешку, Костю. Одного за то, что зарвался. Другого…

Другого вроде и ругать особо было не за что, но и его она ругала.

Она же для него на все была готова, а он!..

Она ведь, невзирая ни на что, предложила ему помощь, окружила заботой, поила и кормила, приютила, а он!..

Она влюбилась в него, как последняя идиотка, забыв для начала — прежде чем поселить в своем доме — спросить хотя бы документы, а он!..

А он ее в отсутствии ума упрекает, а это ведь почти что дурой обозвать! Это ли не оскорбление?! Еще какое оскорбление!

Не захочешь, да вспомнишь Королева, презирающего эмоциональные фейерверки. Не захочешь, да станешь искать утешения у него и ему подобных.

Шею он Лешке собрался сломать, если тот еще раз к нему заявится! Не очень-то и нужно к вам заявляться, Муратов Константин Станиславович. Общих тем для обсуждения больше нету. Иссякли они после состоявшегося объяснения, которое она пыталась отложить до лучших времен, отказав ему в свидании. Может, и стоило повременить. Может, такого бы и не случилось. Все сгладилось бы со временем, и не было бы сказано страшных слов, отсекающих все возможные надежды.

Доревелась она до такой степени, что температура снова поднялась до тридцати девяти. Она то засыпала, то пробуждалась с тяжелой головой и ноющим сердцем. Смотрела мутными глазами вокруг себя, пытаясь вспомнить причину ноющей боли. С ужасом вспоминала, тут же зарывалась лицом в подушку и снова проваливалась в тяжелый изматывающий сон. Сколько продолжалось ее летаргическое беспамятство, Даша бы не сказала с точностью. Спасибо Варьке. Привела ее в чувство.

— Эй, да ты живая тут или нет?! — разохалась та, громыхая так, что у Дарьи тут же заломило виски. — Это же надо, который день лежит и помощи не просит! Я Лехе говорю, а он весь в своих проблемах, только отмахивается!.. Ты хоть ела что-нибудь, посмотри, на скелет похожа!.. Ой, беда, беда, Дашка! Да что же это! Я врача сейчас вызову!

— Не нужно врача, — прохрипела Даша и с трудом качнула головой. — Теперь все будет нормально, Варя. Все прошло уже.

— Что прошло? Что прошло?

Варвара сноровисто прибиралась в комнате. Комкала опустевшие упаковки от таблеток. Смахивала пыль с подоконника, тумбочки. Подбирала с пола полотенца, которые Дарья, смочив смесью воды и уксуса, укладывала себе на лоб все предыдущие дни, и ворчала, ворчала, ворчала без устали. Потом, подхватив Дашу под мышки, почти волоком потащила в ванную. Там стащила с нее потную ночную сорочку и заставила встать под душ. Вымыла ей волосы, вытерла насухо полотенцем. Укутала в толстый халат. Усадила потом ее в гостиной на диван. Сунула в руки фен и приказала безапелляционным тоном:

— Суши свои лохмы, а я пока тебе бульон сварю куриный. Куриный бульон, он первое средство при болезнях. Съешь бульончика, курочки щипнешь, глядишь, через день-другой на ноги встанешь. А то расхворалась, понимаешь. Есть ничего не желает. Пить тоже. У тебя в заварнике плесень даже. Разве так можно?

Так было нельзя, это Даша понимала. Но как можно, тоже не знала.

Разговор с Костей казался ей теперь — по прошествии нескольких дней — еще более страшным. В памяти всплывали какие-то странные ассоциации. Слышалось даже то, чего и не произносилось, кажется. Какие-то полунамеки, полутона, угрозы. Было это или нет? Говорил об этом Костя или ей все это показалось? Говорил, наверное. Неспроста же ей так плохо. Всю корчит и выворачивает. И даже Варькина забота не спасает, а лишь нагнетает раздражение.

— Лешка где? — угрюмо поинтересовалась Даша, через великие уговоры выпив чашку бульона. — Что-то не звонит, не приходит.

— Он звонил, у тебя телефон отключен! — И Варька потрясла в воздухе Дашкиным телефоном, тут же нажала на кнопку, дождалась, пока тот загрузится, и тогда только положила на стол. — И заходил он к тебе, ты спала. Кстати, Даш, он тебе ни о чем таком не рассказывал?

— О чем? — напряглась моментально она.

— Ну… Я не знаю… — замялась Варя, села рядом на диван, сжала коленями ладони и уставилась странным взглядом в стену поверх Дашкиной головы. — Странный он какой-то в последние дни. Что-то мутит, на вопросы не отвечает. Я же не просто так тогда в обморок шлепнулась. У него кто-то есть, Дашка, я это чувствую. Он хоть и не признается, но что-то тут не так. Нечисто как-то, я это за версту чую.

— Может, по работе у него что-то. Неприятности какие-нибудь. Он тебе не рассказывал?

Кажется, перед тем как позвонила Косте, она разговаривала с Лешкой, и он что-то рассказывал про работу. Что-то там у него не клеилось, не ладилось, но вот что?

— Ничего он мне не рассказывал! — с раздражением фыркнула Варвара. — У него слова не вымолишь, у брата твоего. Иногда просто послать все к чертовой матери хочется и… А почему ты решила, что у него что-то с работой не ладится, а?

— Ну, я не знаю. Я просто предположила. — Даша замялась, пытаясь вспомнить.

Ведь точно что-то он ей рассказывал. Она еще тогда переволновалась, только бы вспомнить почему. Потом Леха начал раздражаться, пожалев о собственном откровении, свел разговор на сюрприз и…

Черт! А ведь она в Париж должна будет лететь! И скоро уже полетит, Лешка обещал! Но что было перед этим, а? Что он говорил ей про кого-то обиженного, обманутого и проблемного?

Нет, за всеми проблемами с Костей ей ни за что не вспомнить крохотного эпизода, который Лешка поспешил к тому же быстро замять.

— Варя, ты подожди носом хлюпать, — переполошилась Даша такому повороту. — Все еще наладится. Лешка же, он такой… непредсказуемый, сама знаешь.

— Да уж! — зло фыркнула Варя, брызнув слюной в разные стороны.

Схватила со стола свою сумочку, порылась, достала носовой платок, а вместе с ним какую-то фотографию. Некоторое время рассматривала ее со смесью неприязни и любопытства на лице, а потом сунула ее Даше, почти приказав:

— Смотри! Любуйся на своего святошу!

Святоша на фотографии щеголял голым торсом, к которому прочно присосались алчные губы его начальницы Татьяны. Та, к слову, была абсолютно голой. Крупные груди нахально упирались в Лешкин волосатый живот. Руки же Татьяны шарили под полотенцем, которым были обмотаны бедра брата.

— Это у них так производственные совещания проходят, — ледяным тоном пояснила Варя, продолжая высматривать что-то на стене поверх Дашиной головы. — Почему именно в сауне, я не знаю, но что это совещание — точно!

— Ты откуда знаешь? — промямлила Даша, не зная, куда деваться от смущения.

Ну, братец, каков ходок, а!!! Ездил ей по ушам, что он своих ребят и жену Варвару ни на кого не променяет, а сам…

Да ладно бы нашел кого себе поприличнее, а то польстился на Татьяну, с которой в их городе не был только ленивый.

— Слушай, а может, это фотомонтаж, Варь? Ты бы…

— Какой фотомонтаж, какой фотомонтаж, чего ты мелешь, Дашка?! — взвизгнула Варвара, вскочила с дивана и заметалась по гостиной, с излишней театральностью заламывая руки над головой. — О каком фотомонтаже речь, если он сам ничего не отрицает!

— Кто? Лешка? — не хотела, да ахнула Даша.

— Лешка, Лешка! — закивала энергично Варвара, уронив руки вдоль туловища. — Я когда эту фотку в его вещах нашла, чуть сознание не потеряла. Знаешь, как это больно, когда человек, ради которого ты готова на все, берет и просто комкает тебя вот так!

Варькины пальцы с длинными ухоженными ногтями сжались в жесткий кулак. И она тут же потрясла им перед Дашиным лицом, да с таким остервенением, что та не хотела, да подалась назад.

— Этот гад жизнь мне поломал, понимаешь! Он!.. — Варька грязно выругалась. — С этой паскудой, а я горшки его детям в это время подносила!

— Они и твои дети тоже, Варь, — напомнила Даша, прислушиваясь к головной боли, медленно блуждающей под ее черепной коробкой. — И зачем ты мне все это рассказываешь, показываешь, разве я могу что-то изменить между вами?

— Я показываю тебе это потому, что он пропал! — заорала Варька страшным голосом и тут же ткнула длинным пальцем в фотографию, почти проткнув ногтем полную Танькину грудь. — Он пропал с этой сисястой сукой!!! Он не звонит, не появляется второй день! Это знаешь, что может означать?!

— Что? — покорно переспросила Даша.

Лешкина судьба ей не была безразлична. Даже невзирая на то, что она разозлилась на него из-за Кости, даже невзирая на то, что в глубине души осуждала его за шашни с начальницей. Она за него переживала, жалела и чуть-чуть, совершенно немного, оправдывала.

Любить иных тяжелый крест, как сказал кто-то. Варька была как раз из таких. Она была склочной, самолюбивой, корыстной и… некрасивой. Много раз Даша задавалась вопросом: с чего это Лешка польстился на худосочную, несимпатичную девушку, когда рядом с ним сновали толпы покоренных им красавиц? В чем было дело? Однажды, правда, он прозрачно намекнул ей на какой-то свой корыстный интерес, связанный с положением Варькиных родителей, с квартирой в центре города и возможным безбедным существованием под ее крылом, но…

Но не хотелось Даше думать, что Лешка может так вот запросто погубить свой талант, свою красоту ради сотни квадратных метров. И представлять даже не хотелось, как можно ласкать женщину из тривиального чувства благодарности за материальные блага.

На Варьке Лешка все же женился. Сначала появился один сын, следом второй. Все как-то устаканилось, успокоилось, казалось приемлемым, стабильным. Были семейные праздники, дни рождения, смех, счастье, и со стороны совсем не казалось все это наигранным. Лешка ей всегда в таких случаях казался очень искренним и любящим, но как…

Как тогда в эту схему уместить Татьяну?!

Фотография, если она, конечно, подлинная, без затей обнажает их откровенное, не прикрытое ничем желание. И опять…

Если случился грех, зачем его фиксировать, а затем еще и хранить в личных вещах. Умышленно?

— Слушай, Варь, ты не ори, у меня голова сейчас лопнет, — попросила Даша и для наглядности уложила ладонь себе на лоб. — Ты мне лучше вот что скажи… Как это он тебе так вот запросто и заявил? Ну, в том смысле, что это было у них совещание?

— Ну не совсем, может, так, — замялась Варвара, чуть сбавив обороты и понизив голос до нормального его звучания. — Просто сказал, что я дура, раз ничего не понимаю. Что это все в интересах дела и все такое. Я ему: разве мы настолько нуждаемся, что ты обязан трахать эту кобылу?!

— А он?

— А он говорит, что все слишком далеко зашло и что он повязан по рукам и ногам. А потом перестал со мной и вовсе разговаривать. Молчал дня три, а потом и вовсе пропал. — Варвара упала на диван, смешно подбросив худые ноги. — Вот что я могу теперь думать, а, Даш?! Что?! Что он ушел к ней?!

— Так позвони и узнай.

Даша пожала плечами. Куда уж проще, набрать номер, если не мобильный, так служебный, и узнать все из первоисточника, то есть у Татьяны. Та баба еще более вздорная, чем Варька, не преминет ужалить, уколоть, сделать больно.

— Ты думаешь? — Варькины заплаканные глаза задумчиво поерзали по Дашиному бледному лицу. — Ты думаешь, что она скажет мне правду?

— Думаю, что да. Если Лешка ушел именно от тебя к ней, думаю, она сообщит об этом с великой радостью. Кстати, а на работу ты ему звонила?

— Звонила, — кивнула Варвара со вздохом, хлюпнула носом и принялась щелкать ногтем об ноготь, привычка, за которую Лешка готов был ампутировать ей руки по самые локти. — Его секретарша сказала, что он взял отгул.

— А Таньке не звонила?

— Нет, той не решилась. Я ее, если честно, слегка побаиваюсь. У нее же полгорода в дружках, в том числе и бандиты. Ох, и куда он влез, куда?!

Варвара снова расплакалась, некрасиво морща и без того несимпатичное лицо.

— Даш, может, ты позвонишь ей, а? — взмолилась она, громко высморкавшись в скомканный в ладони носовой платок. — Позвони, будь другом, а! Скажи, что болеешь, что ищешь его и все такое. Я боюсь! Она ведь меня и послать может, так ведь? Позвони этой курве, Дашуня!!!

И Варька швырнула Даше на колени портрет обнаженной курвы, где та с упоением ласкала Лешку.

Нет, Варьке звонить было нельзя, это однозначно. Не сдержит эмоций и начнет полыхать праведным гневом, полоща на всякий манер Татьяну — разлучницу, мерзавку и прочее, прочее, прочее. Та, понятное дело, в долгу не останется. И даже если Лешка ей и не нужен был в роли постоянного партнера — а скорее всего это так, — Татьяна сделает все, чтобы оставить Варьку с носом.

— Ладно, — согласилась Даша. — Позвоню сама, а то вы с ней ухитритесь по телефону разругаться так, что после этого хоть потоп. Давай телефон, начнем искать нашего непутевого бродягу.

Рабочие телефоны на фирме, где главенствовала и повелевала Татьяна, молчали. Они обзвонили всех, включая вахтера и охранника. В ответ лишь длинные гудки.

— Вымерли они там все, что ли?! — ворчала Даша, перелистывая записную книжку, куда Лешка вписал все возможные номера, по которым она его может отыскать «в случае чего».

«В случае чего» как раз и имело место быть. Лешка не ночевал дома. И не психовала бы сейчас так Даша, не мелькай у нее в мозгу обрывочных воспоминаний о каких-то неприятностях, рассказанных братом как бы вскользь.

Семейные дела — это одно, а проблемы, связанные с большими деньгами, — это другое. А деньги у них на фирме крутились такие, что…

— Ну и чего?!

Варька глядела на ее сжатый рот, не отрываясь, все ждала, бедная, как Даша станет говорить хоть с кем-то. И хоть что-то сможет узнать. Но вся беда была в том, что говорить было не с кем. Молчали все телефоны, будто молнией их внезапной какой посрезало.

— Надо звонить Татьяне домой, — через заминку пробормотала Даша. — Только не представляю, что я скажу, если к телефону подойдет ее муж!

— А он у нее все еще есть?! — Варька от неожиданности даже икнула. — Во дает, а! Вот это стервозина! Весь город перетрахала, а муж все равно при ней! Молодец, что сказать! Звони, Дашка! Мы не за чужое, мы за свое добро радеем, звони!

Даша нехотя перевернула еще одну страницу в своей записной книжке. Там, слева, в самом верху, у нее был записан домашний адрес и телефон Татьяны. И ее следом за Варькой тоже чуть не одолела икота, когда из ровных букв, выписанных Лешкой, сложилось название улицы.

Улица Столичная, двадцать восемь! На улице Столичной проживала благословенная жрица любви и хозяйка домостроительной фирмы «Голиаф» Татьяна. А Даша как-то и не подумала совсем, что Лешка мог от Татьяны все узнать про Костю. Она, конечно, предполагала, что мир достаточно тесен, но не настолько же…

— Алло, слушаю вас. — Мужской голос произнес все это с мягкой вкрадчивостью и тут же замолчал.

— Алло, добрый вечер, — пробормотала, растерявшись, Даша.

К телефону, по всей видимости, подошел как раз муж Татьяны. Интересно, кого она хотела услышать?

— Добрый, — все с той же вкрадчивостью поприветствовал он ее. — Что вы хотели? И с кем имею честь говорить?

— Я? Я… Я это… — запуталась она, заранее не продумав возможный вариант ответа. — Я хорошая знакомая Татьяны. Ее можно к телефону?

— Танюшу? Конечно, можно, — обрадовался вдруг он, перестав казаться настороженным, и даже с хохотком каким-то позвал: — Милая, подойдешь, здесь тебя какая-то девушка требует. Что говорит? Говорит, что твоя очень хорошая знакомая.

Откуда-то издалека Татьяна тут же разразилась гневливым речитативом про то, что всех своих хороших знакомых она в гробу видала в белых тапках, и что у нее законное время отдыха, и что она запросто может послать всех куда подальше. А если это звонит та самая стерва, что требует назад свои бабки, то пускай катится ко всем чертям. Квартира будет предоставлена в срок на законных основаниях, и все такое…

— Вы все слышали? — вежливо спросил Дашу законный супруг скандалистки.

— Да.

— Еще какие-то вопросы?

— Не вопросы, нет. Просто скажите Татьяне, что звонит Даша… — Она немного помялась, не зная, обозначать ей свое родство с Лешкой или нет, кто знает, какие фотографии хранит Татьяна в своем семейном архиве. Потом все же решилась. — Звонит Даша, сестра Алексея. Пригласите ее, пожалуйста!

Было слышно, как он что-то вполголоса втолковывает громогласной своей супруге. Потом пауза, и через мгновение:

— Да! Дашка, правда, что ли, ты звонишь?! — рявкнула Татьяна прямо ей в ухо.

— Я. — И Даша даже кивнула для наглядности, будто бы та могла сейчас ее видеть.

— И чего тебе надо? — Вежливой Татьяна быть не хотела и не могла ни для кого. — Чего звонишь, тем более мне домой?!

— Тань, Лешка не ночевал дома, — жалобно, почти пискляво, пробормотала она, пытаясь надавить на жалость, хотя жалости в той было, что в анаконде. — Варька пришла, плачет, волнуется. Не знаем, что думать…

— Да ладно! — перебила Татьяна ее тут же и заржала в полный голос: — Не знаете вы! Потому и звоните, что думаете, будто он ко мне от своей каракатицы убег! Так ведь?

Возразить было трудно. Проницательности в той было ровно столько же, сколько наглости, похотливости и бесстыдства.

— Только нету его у меня, девочки. Нету и быть не может, — проговорила она, не дождавшись ответа на свой вопрос. — Самой очень хотелось бы его увидеть, паскудника. А он на работу не явился сегодня, а должен был, мать его! Вопрос важный корячится, а его нет! Как это понять, мать его?!

— Какой вопрос? — Даша тут же помертвела, моментально все вспомнив.

Будто щелкнуло что-то в больной голове, подпитавшись хриплоголосой грубостью Татьяны. Щелкнуло, вспомнилось и тут же встало на свои места.

Лешка говорил что-то про обманутого клиента, который, не удовлетворившись сроками то ли сдачи объекта, то ли закладки фундамента, затребовал вдруг свои деньги обратно. Деньги были огромными, клиент был серьезным, оттого так и волновала ситуация Лешку.

Дашу она тоже поначалу взволновала. Ведь ей было известно, что Татьяна даже в собственный сортир ходила, взяв кредит. Налички в ее кошельке иногда не хватало на буханку хлеба. Все у нее было вложено, перезаложено, крутилось, преумножалось и снова вкладывалось. Бывало, что и прогорало.

Так вот Даша именно из-за этого разъяренного вкладчика и переполошилась, но потом Лешка очень умело съехал с опасной темы…

— Какой вопрос, Тань?! Что за вопрос?! — пристала она, хотя Танька то ли нарочито, то ли взаправду принялась громко зевать в трубку. — Это же может быть очень важным и…

— Еще бы это было неважно! — заорала вдруг она. — Если он решил срубить с меня денег подобным способом, я его сама найду и на куски порублю! Так ему и передай, если объявится! Пойму, конечно, если запил или загулял с кем. Это ладно, днем раньше, днем позже, но если решил меня кинуть, удавлю без суда и следствия!

Вот оно! Она так и думала, что этот бизнес добром для брата не закончится. Что-то случилось, Даша теперь была в этом абсолютно твердо уверена. Неспроста так беснуется Татьяна. Не просто так примчалась к ней Варька. И не на пустом месте произрастают все ее страхи, которые вдруг вернулись и принялись душить и выворачивать все изнутри наизнанку.

— Короче, я устала, — провозгласила царица «Голиафа» и снова шумно зевнула Даше в самое ухо. — Завтра поговорим, если не объявится. Но учти, если не объявится, то…

— То что?

— Тогда нам всем труба, поняла?

— Кому — всем? — не поняла ее Даша и опасливо покосилась на Варьку, та подслушивала с таким напряженным вниманием, что у нее заострился кончик курносого носа, который обычно смотрел вверх почти поросячьим пятачком.

— Ну не тебе, это уж точно! Мне писец настанет! Фирме моей, да и вообще… Ладно, пока. Давай до утра отложим всю эту байду. Приезжай утром на фирму, там и повидаемся. Лешка, может, к тому времени пропьется…

Глава 6

Утро началось с суматошных сборов, безуспешных попыток привести себя в порядок, с бесконечных Варькиных звонков и ее звонков на работу Лешке.

Варька все рыдала и стенала, что Лешка так и не объявился. Что на работе его по-прежнему нет и никто не знает, где он и что с ним. Потом, беспрестанно сморкаясь, жаловалась на головную боль и страшные сновидения. Она якобы уже была у своей соседки, которая славилась мастерством толкования сновидений. Рассказала ей все, что приснилось. И та объявила, что непременно надо ждать беды.

— Да иди ты, Варька, куда подальше!!! — не выдержав, наорала на нее Даша и в десятый раз оборвала бесполезный словесный поток своей невестки.

Даша в который раз подошла к зеркалу и внимательно себя оглядела.

Господи! На кого она похожа! Узник концлагеря выглядит лучше.

Кожа на щеках истончилась до синюшной прозрачности. Синие глаза, предмет всегдашнего Лешкиного восхищения, теперь только усугубляли положение, оттеняя громадные полукружья под нижними веками. Сколько Даша ни мучилась с подводкой, сколько ни накладывала пудры и румян, сколько ни подкрашивала губы, красивее не становилась. Тут еще бока после болезни исхудали до такой степени, что джинсы соскакивали. Пришлось заправлять в них толстый свитер, подпоясываться ремнем и сверху еще напяливать куртку, хотя на улице температура была много выше всех предусмотренных сезоном нормативов.

Перед тем как выйти из дома, Даша еще раз набрала Лешкин мобильный, потом их с Варькой домашний, следом рабочий брата и его начальницы. Удостоверилась, что ситуация нисколько не изменилась в плане внесения хоть какой-нибудь ясности, открыла входную дверь и…

И нос к носу столкнулась с Татьяной.

— Здорово, Дарья! — крякнула та, глянув тяжелым недобрым взглядом человека, страдающего глубоким похмельем.

— Привет.

Даша растерялась. Она, если честно, всегда терялась при общении с этой дамой. Та ее сражала наповал своей бесцеремонностью и умением навязывать ситуацию, выгодную ей и только ей.

— Я вхожу, — предупредила Татьяна и вошла, волоча в руке тяжелую, звенящую бутылками сумку. — Я вошла, и теперь тебе придется оставаться дома. Да и идти тебе вроде как некуда. Ты ведь ко мне на фирму собралась, так?

— Так. — Даша попятилась.

— Ну вот, видишь. Я, как всегда, оказываюсь права. — Татьяна распахнула тонкую, как блузка, кожаную курточку, выпростала красивую длинную шею из шелкового шарфа и тут же простонала: — Как болит башка, Дашка! Так болит, что спасти ее может либо гильотина, либо водка. А поскольку гильотины мне благодаря твоему братцу и так не избежать, будем пока пить водку в ожидании расправы. Ты давай, давай раздевайся, станем пить водку и за жисть говорить. А также думать, вспоминать и соображать, куда мог подеваться твой брат с миллионом российских рублей. Показывай, где в твоем курятнике кухня? Не располагаться же мне в твоей прихожей в самом деле!

На кухню ее Даша провела. И даже, невзирая на то, что у нее дрожали руки, коленки и все внутри колыхалось студнем от жуткого липкого страха, навеянного полупьяными словами Татьяны, она что-то резала, открывала какие-то банки, раскладывала все по тарелкам. Потом сидела напротив нее, тянулась к ней рюмкой с водкой, которую терпеть не могла, и даже выпивала вместе с нею. И все слушала и слушала про то, как она его любила, а он ее поимел! Про то, как она ему всецело доверяла, а он ее кинул! Про то, как мечтала все с ним поделить поровну, а он поторопился!..

Через час, когда Татьяна практически в одиночку опорожнила почти полторы бутылки водки, Даша не выдержала.

— Я больше так не могу, Тань, — простонала она, отодвигая нетронутый стакан. — Ты можешь говорить связно или нет?! Я все, конечно, могу понять, обиды и все такое, но я так и не взяла в толк, откуда у Лешки эти деньги?! Каким образом они оказались у него в руках?!

— Не в руках, дурочка, в кейсе. В руках ни один умник миллион не унесет, даже если очень крупными купюрами. Они у него растопырятся вот так. — Татьяна расставила широко пальцы с облупившимся маникюром и потрясла ими в воздухе, будто что-то с них стряхивала. — Они будут слишком на виду, понятно? Он их уволок в кейсе. Симпатичном таком, кожаном, в котором мы с ним обычно коньяк хранили. Ну, возьмем там перед баней пару бутылочек и в кейс спрячем. Идем рука об руку с братцем твоим непутевым, со стороны и не поймешь, то ли на совещание плюхаем, то ли на пьянку. А теперь в этом самом кейсе… А, черт! Что повторяться?! Итак, все ясно, Леха меня кинул и сбежал.

— Он не мог! — пробормотала Даша и покосилась на пьяную гостью. — Слышишь меня, Таня?! Он не мог!!! Он ни за что не сбежал бы, не украл и не кинул никого! Он не такой! Он никогда и никого не предавал!

— А Варьку?

Пьяные глаза Татьяны вдруг сделались холодными и злыми. И не понять стало сейчас, в самом ли деле она все это время была пьяна или ваньку валяла перед Дашей в надежде, что та неосторожно выдаст себя чем-нибудь.

— А Варьку разве он со мной не предавал? — Татьяна ухватилась за стакан водки, выплеснула из него добрую половину в тарелку со щучьими консервами, остатки выпила и хихикнула со значением: — А еще кое с кем разве он не предавал ее? Пойми, детка, раз мужик может предавать в малом, то есть… Ну, ты поняла, короче. Значит, он способен предать и во всем остальном. Не верь никаким разговорам о физиологической зависимости. Не верь! Все дело в скотстве их души и не более! А Леха, он же… Он же ни одну юбку мимо не пропускал, ни одну! Со мной-то ему не хотелось, да! А что было делать, раз я его босс? Сказала: поехали в баню, он и поехал. Приказала раздеваться, он и разделся, так вот… А то он не такой, он другой! А вот взял этот другой и свалил с миллионом, не устояла продажная душонка против такого соблазна! А мне что теперь делать, а? Что прикажешь делать, Дашка?!

— Надо звонить в милицию, — решила та и, не обращая внимания на гневный протестующий возглас Татьяны, пошла в комнату за мобильным.

Когда вернулась, та сидела, с отсутствующим видом глядя в окно, и что-то тихонько напевала себе под нос. Красивые длинные волосы сбились на одну сторону, обнажив левое ухо с крупной золотой серьгой и полоску кожи с едва заметным шрамом.

А она ведь наверняка подтяжку делала, подумала Даша. И ей вдруг стало жаль и ускользающей молодости Татьяны, и призрачной удачливости ее, которую та изо всех сил старалась удержать, без конца обманывая и рискуя. Теперь вот снова ей не повезло. Интересно, где же все-таки Лешка?..

— Позвонила? — качнулась крепким статным телом Татьяна, оборачиваясь на нее.

— Нет. А что я им скажу? У меня денег не пропадало. У меня и пропадать-то нечему, если честно. — Даша пожала плечами и протянула телефон гостье. — Это тебе надо звонить, понимаешь. Звонить, заявлять о пропаже.

— О пропаже чего?

— О пропаже денег, человека. Вдруг с ним что-то случилось, Тань?! Ты вот заладила одно и то же: украл, кинул, сбежал… А с ним ведь могло произойти все, что угодно! — Теперь ей предстояло сказать то, что крутилось у нее в мыслях с самого утра, что всячески она гнала от себя и что казалось самым ужасным. — Его ведь могли убить из-за этих денег! Обокрасть, а потом…

— Не могли! — прикрикнула на нее Татьяна, трижды поплевала себе через левое плечо, кривобоко перекрестилась и уставилась на Дашу, как на прокаженную. — Дура, что ли! Его не могли убить сразу по нескольким причинам! Первая — то, что никто не мог знать об этих деньгах!

«Я знала!» — хотела было возразить Даша, но промолчала. Она ведь не знала ничего конкретного о том, когда, где, кому будут они передаваться. Будут ли это наличные или банковский перевод. Хотя не факт, что Лешка не мог быть с кем-то более откровенным.

— Вторая причина, что никто не мог знать об этих деньгах! — повторилась Татьяна и сделала очередную неудавшуюся попытку перекреститься. Рука ее не слушалась, все время соскальзывая на колено. — Этот факт держался в глубокой тайне. Узнай кто об этом, у нас бы такое началось!

— Какое?

— Да нас бы разнесли за час! От нас бы камня на камне не осталось, узнай обманутые вкладчики, что мы кому-то возвращаем деньги!..

— А вы их все же обманывали? — не хотела, да ахнула Даша. — Бедные люди!

— Совсем они даже и не бедные, — возразила та.

Пошарила глазами по столу. Обнаружила с кислой гримасой, что водки в бутылке почти не осталось, и потянулась тут же к своей сумке, лежащей у нее в ногах.

— Какие же они бедные, если могут смело заплатить по триста, четыреста, пятьсот тысяч? На паперти такие средства не подают, знаешь. — Татьяна впилась крепкими зубами в этикетку на бутылочном горлышке, оторвала ее, открутила пробку и щедро плеснула в свой стакан. — Может, они слегка наивные, эти люди, я не знаю, но не бедные, это точно! Так вот, милая, возврат денег одному из обиженных клиентов, который, черти бы его побрали, оказался чрезвычайно влиятельным, держался в строжайшей тайне. Никто, кроме меня, Лешки и нашего бухгалтера, об этом не знал. Даже мой благоверный, хотя он у меня лицо посвященное! Вот скажи, как могли обокрасть Лешку, а потом, упаси господи, убить его, если никто об этом не знал!

— Знает один — не знает никто, знают двое — знает свинья, — вспомнила Даша изречение, смысл которого стал ей понятен только теперь.

— Ага! Понятно! Понятно, на кого ты намекаешь, мерзавка. — Татьяна зашлась мелким противным смешком. Но тут же оборвала его и глянула ей в переносицу тем самым взглядом анаконды, которого так боялась и ненавидела Даша. — Только мне пропажа этих денег — смерти подобна! Я заняла их под проценты, понимаешь, что это такое?! Что возврат их неизбежен, а счетчик начнет тикать уже вчера! Про бухгалтера и говорить нечего, он со мной со дня основания нашего «Голиафа». Он повязан так, что… Короче, одному Лешке и выгодно, выходит.

— Почему только ему?

Даша снова ничего почти не понимала и, разумеется, отказывалась верить, что ее брат способен сбежать с миллионом рублей непонятно куда. Не такие уж великие деньги по теперешним временам. И если сбежал, то на кого он оставил своих сыновей, а ее?..

— Потому что я не позволяла ему встречаться с его лахудрой!

— Кто такая?

Час от часу не легче! Ни о какой лахудре Даша слыхом не слыхивала и даже не подозревала никогда. Вот насчет связи с Татьяной, здесь нет-нет да и закрадутся подозрения, но чтобы кто-то еще…

И вот тут-то ей стало не по себе. Да так не по себе, что внутри, перестав дрожать, моментально все окаменело. Неожиданно вспомнился Лешкин визит, на пару с Королевым. О каком таком успехе говорил тогда ее брат? Что имел он в виду?

Он, помнится, ввалился к ней в квартиру с полным пакетом бутылок и продуктов и прямо с порога заявил, что они сейчас станут обмывать его успех. Обмывать или праздновать? А, какая теперь разница. Речь шла именно об успехе! Но потом она, зациклившись на госте, который непременно должен был к ним пожаловать, упустила это из виду. И еще…

Лешка, конечно, все эти годы не был скупым по отношению к ней, но откуда, скажите, у него могли появиться деньги на ее поездку в Париж?!

— Кто такая, говоришь? А Варька тебе разве не рассказывала? — Татьяна, в очередной раз сделавшись на мгновение трезвой, оглядела Дашу с насмешливым превосходством. — Курица ты, Дашка! Живешь в какой-то непонятной скорлупе, вылепленной твоим братом, и думаешь, что все так именно и есть, как он тебе преподносит. Разве они при тебе никогда не скандалили: твой брат и его жена?

— Скандалили, конечно, но… — Даша недоуменно пожала плечами. — Но все скандалят! И потом, никогда дальше скандала это не заходило. И Варька только тебя подозревает на роль Лешкиной пассии, а ни о какой другой…

— Врет, — тут же перебила ее Татьяна, вымазав себе безобразно рот помидорной долькой в майонезе. — Врет твоя Варька. Все она знала и предпочитала меня на роль Лешкиной любовницы, чем ту молодую соблазнительницу. Ух и ушлая девчонка, скажу я тебе. Ничему не удивлюсь, узнав, что это она подбила твоего братца на побег с деньгами.

Скорлупа, которую, по словам Татьяны, вылепил ей для удобства Лешка, лопалась, трещала и отваливалась кусками. Теперь все ее страхи перемешались с болью, разбавились дикой обидой и подозрительностью, и все это ныло, ныло, ныло внутри.

У Лешки была молодая любовница. И он от нее это тщательно скрывал.

Варька знала о существовании молодой соперницы. Но предпочла об этом умолчать, направив весь свой гнев на Татьяну.

У Лешки в кейсе имелся миллион рублей, и он…

Нет, просто язык не поворачивался сказать о том, что он скрылся вместе с деньгами и молодой любовницей в неизвестном направлении! Ну не дурак же он совершенный. Знает же, что его будут искать по всем направлениям.

— Кто?! Кто станет искать, дурочка?! Крутому тому по барабану, кто конкретно ему деньги доставит, заплатить-то должна я! В милицию я звонить не стану, это может повлечь за собой нежелательное разбирательство, в результате которого я могу очень быстро оказаться за решеткой. Ну, ты, наверное, знаешь все наши тонкости… — Татьяна пьяно захныкала, неуверенно постукивая кулаком по столу. — Он все продумал! Все!!! Меня ему бояться нечего! Кто я такая? Всего лишь обманутая им баба. Могут вообще сказать, что я его оговариваю из ревности. А мне теперь каюк, Дашка… Что делать станем, а? У меня же, кроме тебя, нет союзников.

Оп-па! Она в союзниках? С какой это стати?! И что она может?!

— Ты сможешь уговорить его вернуть мне деньги и… — Татьяна всхлипнула, теперь уже непритворно. — И уговорить вернуться ко мне, Даш. Варька-то мне не соперница, понимаешь? Варька — это все фигня. А вот эта Лили! Эта голожопая танцовщица… Против нее у меня нет никаких аргументов! Никаких! Против Варьки у меня есть тело. А против Лили… А теперь нет даже и денег. Мне ведь дом придется заложить, если Лешка не объявится в течение недели, Даш! Найди его, прошу!!! Найди, или я пропала!!!

Татьяна убралась от нее только через час. Она ныла, гундосила без конца о своей несчастливой доле и то и дело призывала Дашу подключаться к поискам, которые уже рьяно ведут ее верные псы-охранники.

Один из них вскоре нарисовался в Дашиной квартире. Дежурно смерив отстраненным взглядом ее исхудавшую фигурку с головы до ног и не найдя в ней ничего для себя примечательного, он тут же переключил все свое внимание на хозяйку, пытаясь уговорить ее вернуться домой.

Та капризничала, сбрасывала с ног сапоги, тот упорно надевал ей их снова. Сцена повторялась и с курткой, и с шарфом. Даша, устав смотреть на всю эту канитель, принялась убирать со стола. Она успела перемыть все стаканы, чашки и тарелки, собрать в пакет пустые бутылки и упаковки из-под сока, когда Татьяну наконец настырный охранник вывел с кухни в прихожую. Даша вышла следом.

— Дашка, найди мне его, слышишь! — завопила та неожиданно громко, когда уже открыла дверь на лестничную площадку. — Найди мне эту паскуду! Обещаешь?!

Она не успела ничего ответить. За Дашу ответил охранник, глянув на нее удавом.

— Или найдем его мы, — пообещал он с присвистом и ушел, выволакивая Татьяну из квартиры.

Сейчас бы полежать, укрывшись с головой одеялом. Полежать и ни о чем не думать. Ни о Лешкином возможном воровстве и бегстве. Ни о том, что ее он обманывал точно так же, как и всех остальных. Ни о том еще, что ему за это может быть. Ни о чем не хотелось думать, но разве получится! Разве позволят!

Стоило убраться Татьяне, стоило Даше присесть на свой диван в гостиной, как позвонила Варька. Та просто захлебывалась рыданиями, трактуя свои обрывочные сновидения.

— Я уже и маме с папой позвонила! Уже и на работе отпросилась, просто не знаю, что делать дальше.

— Варь, ты бы поспала еще, а, — оборвала не очень вежливо плач невестки Даша.

— Зачем? — икнула та.

— Может, еще что приснится! — И она отключила телефон.

Нет, ну разве можно быть такой бестолковой, а! Такой бестолковой и… неискренней. Хныкать хныкала, а ведь так ни разу о Лили и не обмолвилась ни словом. Кто же она такая — эта загадочная девушка, перед которой даже у Татьяны опускались руки, перед которой даже у нее не хватало влияния и обаяния, а Татьяна-то была чудо как хороша? Кто она?

Кажется, Татьяна говорила, что та танцовщица? Это уже хорошо. Это уже координаты. И танцовщица голозадая? Это еще лучше, поскольку в их городе всего лишь два стриптиз-бара. Значит, круг Дашиных поисков прилично сужается.

А она собралась все же искать? Собралась, а как же! Ей надо найти этих голубков первой. Прежде чем их отыщут другие, жаждущие крови!..

Глава 7

В первом стриптиз-баре, куда Даша отправилась, едва успев снова натянуть поверх толстого свитера объемную куртку, ее ждало разочарование. Бар был закрыт на ремонт. Так, во всяком случае, значилось на картонной табличке, по которой вкривь пробежалась лаконичная надпись, сделанная черным маркером.

Во втором ее встретили открытыми дверями, пускай и не совсем любезно.

— Никаких сведений о своих сотрудницах мы не раздаем, — с пафосом ответил ей замызганный гардеробщик и отвернулся, забурчав достаточно громко, не себе под нос, а скорее ей в уши: — Ходят тут всякие, а чего ходят! Может, маньяки какие ходят! Может, наших девочек присмотрели себе в жертву! За границей вон проституток убивают? Убивают! Может, и за наших решили приняться!..

Пришлось Даше пускать в ход самый веский из всех аргументов, хотя не так уж ими были полны ее карманы и кошелек.

Гардеробщик не сразу сменил свой ворчливый гнев на милость. Он какое-то время все еще с неудовольствием рассматривал Дашу, потом сотню, предложенную ею и все еще торчащую из ее пальцев. Прикидывал и так и эдак, потом с кислой миной выхватив купюру, спросил:

— Ну, чего тебе, чего?

— Меня интересует Лили, — быстро проговорила Даша и следом за гардеробщиком опасливо оглянулась на вход в заведение, там слышался какой-то оживленный разговор, и он заметно становился громче, стало быть, говорившие вот-вот войдут в заведение. — Танцовщица Лили! Есть у вас такая?

— Лили? — Недовольный взгляд гардеробщика поднялся к подвесному потолку, потом пробежался по стенам, соскочил на стулья, ровным рядом расставленные в вестибюле вдоль стен. — Нет, не припомню. Лайла есть. Милена имеется. Лили… Нет, нет у нас такой точно. Может, в соседнем баре?

— Так там ремонт, — поскучнела Даша. — На двери записка, что ремонт.

— Так внутри работы ведутся, раз есть записка, — сообразил гардеробщик, — вот и войди туда, там и узнаешь.

Сказал и тут же забыл о ней, обратив все свое внимание на группу вновь вошедших. Суетливо принимал у них плащи, куртки и шарфы. Подобострастно улыбался, кивал, без стеснения комкая предложенные купюры за услужливость и таская их в свой нагрудный карман.

Даше пришлось снова возвращаться туда, где танцовщицы были вынужденно отправлены в отпуска в связи с ремонтом.

— Да никакой тут не ремонт! Какой, к чертям, ремонт, если налоговая ходу не дает! Кто-то с кем-то поссорился, как у Гоголя покойного, а у холопов и холопок чубы трещат, — выругался дворник, которого она выловила на задворках и которому тоже сунула денег. — И Лили у нас имеется, только не танцует сейчас никто, вишь, что творится-то.

Как отыскать Лили в большом городе, дворник не знал. Но пообещал сделать все возможное, если Даша, в свою очередь, добавит к той сотне, что дала, еще парочку.

Выбора не было. Пришлось раскошеливаться.

Дворник нырнул в узкую железную дверь закрытого стриптиз-бара и как сквозь землю провалился.

Прошло полчаса, тот не появлялся. Час, второй, третий, того все не было. Она истомилась, устала, вспомнила некстати, что ничего почти не ела сегодня, и тут же, как по заказу, заурчало в желудке. Тут же, как по заказу, ее начало знобить, хотя и одета была достаточно тепло.

Не хватало еще снова заболеть, подумалось ей досадливо, тогда летят ко всем чертям ее запланированные поиски. Трижды хотела уйти. Доходила до угла здания, но возвращалась. И потраченного времени и денег было жаль. А вдруг уйдет, а дворник этот вернется!

Вернулся все же! Вернулся, каналья, причем в изрядном подпитии, но с извинениями.

— Прости, девка, так вышло, — пробормотал он и сунул ей в руки скомканное в салфетке пирожное. — На вот, съешь, небось проголодалась. А я пока Иваныча уломал, пока ухандокал на него весь свой денежный запас… На вот тебе адрес Лильки этой.

— Какой Лильки? — не сразу поняла Даша, незаметно от дворника швырнув пирожное подальше в бурьян, которым зарос весь задний двор заведения.

— Такой, какую искала, — разулыбался мужик и головой мотнул по-лошадиному. — Это они на сцене с голыми титьками и задницами все Жаклины да Симоны, а в настоящей жизни, как портки наденут, там сразу Симки, Жанки и Лильки. Лили твоя Лилька и есть, так вот. Иди уже, а то на меня дюже кое-кто косился, пока Иваныча у барной стойки уламывал. Иди, иди…

Даша быстро ушла, сжав в кулаке бумажку с адресом Лильки Громыхиной, носившей ласковое сценическое имя Лили. Той самой Лили, ради которой ее брат, возможно, совершил преступление.

Улица Корчмная, непонятно с какой стати так названная, поскольку там отродясь — если верить летописцам — не бывало ни одной забегаловки. Ничего, кроме рыночных площадей и павильонов с цветами. Захочешь перекусить, поезжай через три остановки на Вахитина, там шагу не ступишь — кафешка на кафешке. А на Корчмной — только шумные торговцы да три ряда забытых богом и плановым строительством двухэтажных развалюшек с окнами-бойницами.

В одном из таких домов Лили и должна была снимать квартиру, если верить словам дворника и неведомого Даше Иваныча.

Дом нашелся сразу. Квартира тоже без особого труда. Но Лили, к величайшему ее сожалению, дома не было. За дверью кто-то постоянно ходил, кашлял и орал простуженным женским голосом, что Лилька как дня два свалила с квартиры, прихватив все шмотки, и с тех пор не объявлялась.

— Откройте дверь, пожалуйста! — взмолилась Даша минут через десять бесполезных уговоров. — Мне очень нужно!

— Нужно ей! — снова кашель. — А мне ни хрена не нужно с ее проблемами развязываться! Она натворила дел и свалила, а мне теперь расхлебывай, да!!!

— Пожалуйста, я Лешина сестра, он тоже пропал, откройте!!! Может, они вместе, откройте!!!

И Даша принялась пиночить хлипкую дверь. И себя было жаль, и потраченных денег. Потратилась на необязательную Лили, которая… которая и в самом деле, кажется, сбежала вместе с Лешкой.

— И ничего не вместе, — возразила ей кудлатая девица почти двухметрового роста, открыв дверь и за шиворот втянув Дашу в квартиру.

Сначала, правда, обматерила на чем свет стоит и даже подзатыльник отвесила за хулиганскую выходку.

Дверь-то ни при чем. Она же денег стоит, разобьет ее, кто платить станет? А квартирная хозяйка с нее же спросит, не с кого-нибудь.

— Лильку кто-то раньше из дома вывез, — проговорила девица, кутаясь в старенький пуховый платок и кашляя беспрестанно. — Я поначалу тоже подумала, что Леха… Постой! Лили тоже вроде сказала, что Леха за ней прикатил. Типа, позвонил ей и вызвал на улицу. Она шмотье схватила с койки. Там шмотья-то — плед да пара юбок… А потом уже Леха вваливается. Я ему — ты чего это за ней во второй раз?

— А он?

— А он побледнел весь, затрясся и помчался вниз по лестнице, аж перила загудели. Курить у тебя случайно нету, а? — с тоской в покрасневших воспаленных глазах поинтересовалась длинноногая девица. — Нет? Жаль… Ни денег, ни курева. Лилька обещала подкинуть, как устроится, а как уехала — ни слуху ни духу.

— А куда они собирались уехать?

История, рассказанная соседкой Лили Громыхиной, Даше совершенно не понравилась. Веяло от нее зловещим подтекстом. Много хуже, чем нарисовала ей сегодня утром Татьяна.

По версии Лешкиной начальницы, Лешка прихватил из кассы миллион российских рублей, предназначенных для возврата первого взноса одному из клиентов. Попутно прихватил свою голозадую танцовщицу и скрылся в неизвестном направлении, заранее зная, что ему за его подлую выходку вряд ли что будет. Татьяна в милицию не станет обращаться по ряду причин, связанных с ее не вполне законной деятельностью. Обманутому клиенту до их с Лешкой разборок нет никакого дела. Ему лишь бы деньги вернули, а кто и как — без разницы.

Все вроде бы продумано, гладко и без возможных последствий, не считая угрызений совести, но…

Но Лили, как оказалось, забрал кто-то из дома несколькими минутами раньше, чем приехал за ней Лешка. А Лили выходила из дома, пребывая в твердой уверенности, что это именно ее Лесик — так она его называла — за ней прикатил.

Кто ее забрал?!

Лешка приехал, обнаружил пропажу и в сильном волнении умчался прочь.

Где он теперь?! Куда убежал?! Нашел ли свою Лили?!

И еще один немаловажный вопрос: где теперь деньги, которые были у него в кейсе?!

— Гм-мм… — Девица почесала кудлатую голову и с сочувствием протянула: — История перестает быть занимательной, Дашка.

Гнев на милость та сменила после того, как Даша вызвалась сбегать на рыночную площадь за сигаретами, а заодно купить и картошки с хлебом. Валентина, так звали соседку Лили, не ела вторые сутки.

Даша вернулась с пачкой «Честера», килограммом картошки, буханкой хлеба, литровой банкой соленых помидоров и палкой недорогой колбасы. Пока Валентина жадно захлебывалась дымом возле распахнутого настежь окна, Даша начистила и поставила варить картошку, нарезала колбасы с огурцами, поставила щербатые тарелки на шаткий стол в грязной кухне и позвала:

— Давай иди, покушай, да поговорим. Что-то сдается, одной мне ни за что не справиться со всей этой историей. Варька стенает и проваливается в сны, в которых ей спасение. Татьяна устранилась по причине глубокой оскорбленности и печали. Охранники вроде что-то такое делают, но лучше бы они его не нашли. Лучше мне быть первой. А больше… А больше у меня никого и нет в союзники.

— А Варька у нас кто? — промычала Валентина с набитым ртом.

Вот и пришлось ее посвящать в детали семейных проблем и разногласий. Валентина слушала ее очень внимательно, давясь попутно горячей картошкой с огурцами, колбасу она смолотила чуть раньше. Еще тогда, когда картошка только-только подходила в кособокой кастрюльке на чахлом огне электрической плитки.

И вот в финале, когда Даша начала задаваться вопросами, Валентина выдала:

— История перестает быть занимательной, Дашка.

— Она давно уже перестала быть такой. Она изначально таковой и не планировалась, раз уж речь зашла о таких деньгах! — Даша вздохнула, покачав головой. — Мне сложно представить, что Лешка мог пойти на воровство! Он же… Он же не был таким…

— Лили могла уговорить покойника, — резонно возразила ей Валентина, потянулась, хрустнув почти двухметровым скелетом, снова закурила прямо за столом и задумчиво так говорит: — Хотя… хотя не припомню, чтобы Лили хвалилась мне про миллион. Трепаться она любила, спасу нет, но вот чтобы про миллион… Нет, не помню. Что-то тут не так.

— Что?

— А черт его знает! Тут что-то одно из двух… Либо решение сбежать с этими бабками у них возникло очень спонтанно, так что она не успела никому разболтать, и они все же с ними убежали. Либо… — Валентина глянула на нее с жалостью, раздумывая, говорить или не говорить дальше, но потом все же закончила начатую фразу: — Либо их укокошили, Дашка, да. Другого никакого объяснения их отсутствию у меня нет. Он бы позвонил тебе, так ведь? Он же любил тебя, говоришь?

— Любил, — поддакнула Даша и тут же всполошилась. — А почему любил?! Почему любил?! Он меня и до сих пор любит! Чего ты его хоронишь раньше времени!!!

— Я реалистка, — пожала худыми плечами Валентина, затушила окурок в недоеденной картошке и снова с отвратительным хрустом потянулась. — Если люди пропадают, то не находятся по двум причинам: или не хотят, чтобы их нашли, или их уже нет. Не позвонить тебе он не мог, твой Лесик, обязательно позвонил бы, будь он жив.

— Да пошла ты! — не выдержала Даша, подхватила с табуретки свою сумку и выскочила из квартиры на лестницу.

Ничего нового Валентина не сказала. Она тоже так думала, и думала последние два часа все чаще и чаще. Озвучивать просто боялась, казалось, стоит произнести это вслух, так оно непременно случится. Но не признаваться же было в этом совершенно постороннему человеку!..

Рыночная площадь гудела гигантским ульем. Горы чистой, будто нарочно отмытой картошки. Морковка крепкая, оранжевая, сочная даже на вид. Банки с огурцами, помидорами, грибами. Предприимчивые старушки суетливо зазывали покупателей, заискивающе улыбались и тут же шипели в спину недоброе, если их товар был обделен вниманием. Чуть дальше темноволосые смуглые торговцы с пронзительно-черными глазами перекладывали с места на место крепенькие помидоры. Фасовали по красивым крохотным пакетикам хвостатую редиску. Отмахивались от назойливой мошкары, снующей над разноцветными виноградными гроздьями.

Запах, сильно сдобренный осенней прохладой, стоял умопомрачительный. Не то что летом, когда ароматная пряность разбавляется приторной вонью гниения.

— Красавица! Почему такой грустный! Падхады, пасматры, какой кисть! Скушать хочется…

Орал ей кто-то вслед, а может, и не ей, Даша по сторонам не смотрела. Тупо шла вперед, глядя себе под ноги. Мозг простреливался одной безнадежной мыслью, что теперь ей, кажется, больше некуда идти. Ей больше негде и нечего узнавать. Была одна надежда на Лили. Призрачная, но была. А теперь, когда Лили, так же как и Лешка, пропала самым неожиданным и самым загадочным образом, помочь ей никто не в силах.

Что делать?! С чего начинать?! Может, все же пойти в милицию и рассказать там все, а? Может, они поймут, проникнутся ее болью, страданием, тревогой и станут искать бедного Лешку? А потом, когда найдут, ничего ему не сделают, а?

Нет! Глупо уповать на то, чего не может быть в принципе!

Если Лешка найдется, то непременно встанет вопрос и о том, с чем и зачем он пропал. Потянется нить к их фирме «Голиаф», а кто знает, чем и как занимался там Лешка. Если Татьяна готова жертвовать большими деньгами, лишь бы не обращаться в милицию, то…

То ясно, что дело здесь не чисто.

Что делать?!

— Эй, оглохла, что ли, совсем?! — В рукав ее куртки кто-то вцепился и с силой рванул назад.

Даша еле удержалась на ногах от неожиданности и силы рывка, с которым кто-то пытался привлечь ее внимание.

Валентина! Это была она!

Тяжело дыша, девушка стояла чуть сзади. Судя по всему, та бежала за ней всю дорогу, едва успев одеться. Странной расцветки спортивные штаны, чуть прикрывающие щиколотки. Спортивные кеды без шнурков. Мужская клетчатая рубашка и все тот же пуховый платок, стянутый распустившимися концами на впалом животе.

— Чего угнала-то, как сумасшедшая! — рявкнула Валентина и, не отцепляя своих пальцев от Дашиного рукава, потащила ее в сторону от торговых рядов. — Я ору ей, ору в окно, а она даже не слышит!

Она и вправду не слышала, погрузившись в свои мысли.

— Чего тебе? — с болезненной усталостью поинтересовалась Даша и привалилась спиной к фонарному столбу. — Чего орала?

— Я тут это… Кое-что вспомнила, кажется… — Валентина заправила за ухо прядь взлохмаченных волос, которые она так и не успела причесать. — Когда Леха примчался за Лили, а я это, сказала, что ты, типа, ее только что увез, он это… Ладно, не реви! Разберемся, мне все равно щас делать нечего, наш стрипак на ремонте, я пока не работаю.

Валентина танцевала в стриптиз-баре?! О боже! Представить себе это мосластое двухметровое чудовище без одежды возле шеста Даша ни за что не смогла бы, сколько бы ни старалась. Мастеровитой должна была быть девушка с такими данными, вернее, с их отсутствием, раз ее взяли танцевать.

— Да не стриптизерша я, в баре обслуживаю, — фыркнула, догадавшись, Валентина. — Кому мои мослы на сцене нужны! А так… Юбка короткая, ноги длинные от ушей, кофту попышнее, клиент это любит. Особенно если перешагну через его коленки вот так… — И девушка весьма грациозно выбросила чуть вверх и потом в сторону левую ногу. — Скажи, класс, да!

— Ничего, — не могла не согласиться Даша и тут же поспешила напомнить: — Так что ты вспомнила, Валя?

— Короче… — Она нагнулась к ее уху и зашептала, словно их кто-то смог бы расслышать сейчас в гвалте рыночных торговцев. — Был какой-то мужик!

— Какой?

— Я не знаю точно. Может, вспомню сейчас… Напрягаюсь, напрягаюсь, а все пусто. Было это… Пару недель назад, может, чуть меньше. Мы тогда зависли у нас круто. Коньяк, виски… Лесик выставлялся по-крутому, после программы. Лили все порхала, цвела и пахла, все щебетала, что они, типа того, скоро срулят из этого гадкого городишки и все такое. Что она завяжет, раз того хочет ее Лесик. Он скалился и молчал, а она говорила за троих. Я тоже молчала. А потом этот звонок.

— Какой звонок? Кто-то пришел?

— Нет, по телефону. — Валентина снова ухватила ее за куртку и поволокла еще дальше, пару раз покосившись в сторону парня, торговавшего автомобильными запчастями. — Звонил какой-то мужик. Лесик с ним как-то не по-доброму говорил. Что-то крысился на него, это точно. Лили подслушала и скалится, типа, чего ты, Лесик, напрягаешься, славный мальчик и все такое. А он ее послал! Что тут началось! Лили в слюни, сопли, а Лесик пить начал. Рюмку за рюмкой, рюмку за рюмкой. Я даже подумала, что он сейчас вырубится, но ничего…

— А кто же звонил?! Имя, имя они называли?!

Даша заволновалась.

Вот он! Вот он, возможный тайный враг, к которому благоволила Лили и которого ненавидел ее Лешка. Вот он, тот, который, возможно, и увез Лили, опередив Дашиного брата.

— А как ты догадалась? Во, блин! Лесик тоже так сказал, что, типа, этот мудила опередил. Что, типа, он звонил ему и угрожал, а он не поверил. Ну… И потом умчался по лестнице вниз. — Валентина впервые за время знакомства глянула на Дашу с уважением. — А у тебя ничего голова — варит. Надо же, сообразила.

— Имя было у этого, как ты там его назвала, мудилы или нет?!

От того, как Валентина затягивала с подробностями, Даша готова была вцепиться той в горло, если бы дотянулась. Слишком уж высокой была девица, слишком.

— Это не я так его назвала, а Лесик, — возразила Валентина, снова увлекшись ненужным отступлением. — Он прямо так и сказал: ага, говорит, этот мудила опередил. Звонил, угрожал, а он не поверил. Вот пришлось…

— Имя!!! Имя, Валентина, было у этого человека?! Как они его называли?! — уже рычала на нее Даша, еле сдерживаясь, чтобы не начать орать в полную силу своих ослабевших после болезни легких.

— Лесик никак его не называл, — произнесла та спустя какое-то время, в течение которого она морщила лоб, то и дело почесывала макушку, а потом пыталась разодрать пальцами спутавшиеся пряди волос. — А вот Лили называла его Кокой.

— Как?! — опешила Даша.

Господи! Ну почему непременно Кока какой-то?! Этим Кокой мог быть кто угодно, как Симона могла быть Серафимой, а Валентина — Валери! Таким именем можно называть кого угодно, даже собаку и…

— Только никакой он не Кока, — усмехнулась Валентина, зябко кутаясь в свой старенький пуховый платок. — Костя он. Костя со Столичной. Надо же, вспомнила! Думала, что не вспомню, а вспомнила, улет!

— С… с какой Столичной?

Сотня мелких острых иголок моментально вонзились в ее сердце, заставив его остановиться на какое-то время. Вот когда она поверила, что белый свет может разом померкнуть, и что он может быть размером с овчинку, и что не мил он может стать — белый свет, в смысле.

Господи! Нет, нет, нет! Молил ее разум. Это не может быть именно он! Только не он, господи!!!

И тут же сознание предавало само себя, задаваясь вопросом: если не он, то кто же?! Какого еще Костю с улицы Столичной мог знать и так презирать ее пропавший брат Лешка?!

— С улицы Столичной. Костя с улицы Столичной, вот так! — удовлетворенно улыбнулась Валентина и тут же ткнула ее костлявым локтем в бок. — Знаешь, что ли, его?

Даша кивнула, что, мол, да, кажется, знаю.

— Ну вот! Видала, как все удачно складывается! — обрадовалась ее новая знакомая. — Давай мы сейчас рванем туда и тряхнем как следует этого Костю! Хотя…

Девушка с явным сожалением оглядела себя с головы до ног. Ущипнула пальцами растянувшиеся на коленках спортивные штаны. Потеребила мужскую клетчатую рубашку и со вздохом снова запахнулась в пуховый платок.

— Кажется, для визита на эту улицу у меня видок не очень-то презентабельный. Пожалуй, меня возле первой березы тормознут. Слушай, Дашка, давай мы с тобой стрелку на завтра забьем, а?

— Завтра может быть поздно, — еле смогла выдохнуть Даша.

Хотя не имела представления, как она сможет блуждать по улице Столичной и в одиночку разыскивать Муратова Константина Станиславовича. На то же силы требуются, рассудительность и выдержка, наверное. У нее сейчас не было ни первого, ни второго, ни третьего.

Ну, хорошо, найдет она его. Возможно, что даже сумеет справиться с гневом и волнением и задаст ему несколько вопросов. Но отвечать он ей совсем даже не обязан! И он что-то такое говорил про охрану или про кого-то, кому он хотел сдать Лешку.

А-а-а-а! А вдруг он его все-таки и сдал этим самым властям??? Вдруг, пока они тут копья ломают, Лешка давно сидит в застенках и ждет часа суда, потому что он украл…

Так, стоп! Не стоит заноситься! Чтобы его привлечь к ответственности за кражу, прежде всего должно было поступить заявление от того, у кого эти самые деньги пропали. А Татьяна била себя кулаком в грудь, что не может заявить, в силу того что… Дальше известно.

— Ладно, — вдруг быстро согласилась Валентина, пока Даша медленно умирала возле дощатого забора, к которому они отошли, покинув территорию фонарного столба. — Давай сегодня вечером рванем к этому Косте. Я немного приведу себя в порядок, и мы с тобой его отыщем. Других координат нет, кроме имени? Есть? Вот и отлично! Еще бы с точностью знать его адрес…

— Кажется, я смогу это устроить, — вспомнила вдруг Даша, что Татьяна тоже проживает на этой же самой улице Столичной и наверняка знает всех ее обитателей. — Где встретимся?

Встретиться договорились в семь часов вечера на перекрестке, с которого брала начало местная Рублевка. Валентина попросила в долг три сотни, шумно поблагодарила Дашу, снова привлекая внимание парня, торгующего автомобильными запчастями, и ушла к своему дому, красиво выбрасывая длинные ноги, обтянутые странными спортивными штанами.

Обратный путь до дома Даша помнила смутно. Пару раз принималась реветь, уткнувшись носом в пыльное стекло автобуса. Потом спохватывалась, поймав изумленные взгляды пассажиров, и заталкивала свое горе поглубже в душу. Так за переживаниями едва не проехала свою остановку. Выскочила на улицу, когда уже последний пассажир зашел в автобус. Тут же уткнула покрасневший от выплаканных слез нос в высокий воротник свитера и медленно побрела к дому.

— Здравствуй, Дашенька, — окликнул ее очень знакомый и в то же время неузнаваемый голос возле самых подъездных ступенек. — Что-то давно вас с Лешей не видно. Думала, что вы уж съехали.

Тетя Тамара, проживающая на первом этаже ровно столько, сколько себя помнила Даша, сидела на скамеечке возле облетевших жасминовых кустов. Она очень внимательно, очень пристально, почти по-прокурорски смотрела на Дашу и, подобрав ноги в коротких ботиках под скамейку, без устали лузгала семечки.

— Здрассте, теть Тамара, — кивнула ей Даша и хотела пройти мимо.

Но не тут-то было! Тетя Тамара ловко спрыгнула с деревянной скамьи. Обмела сухонькой ладошкой обвешанные семечной шелухой губы и в два прыжка достигла того пятачка, на котором неуверенно топталась Даша. Бойкой она была старушкой, бойкой и дотошной. Знать все и про всех было ее жизнеутверждающим кредо.

«Если сейчас привяжется, — решила Даша, — привяжется с вопросами про Лешку, просто повернусь и уйду».

Странное дело, но тетя Тамара начала говорить совершенно о другом. О каких-то странных квартирных кражах, которых на данный момент случилось уже десять или двенадцать в округе.

— И чем же они странные? — вежливо поинтересовалась Даша, хотя эти кражи интересовали ее так же, как погода в Гондурасе.

— Тем, что залезают в квартиры пенсионеров и крадут то, что отложено ими на смерть, вот! Каковы мерзавцы!!! Нет бы к богатым залезть, там наверняка есть чем поживиться, а они стариков грабят! Лезть к богатеям, понятное дело, опасно. Может быть сигнализация, — с третьей попытки выговорила сложное для нее слово тетя Тамара. — Может быть охрана. А старики, они что?.. Они народ незащищенный! Они ведь ходят медленно, пока вернутся с рынка или с магазина, за это время можно десять раз их жилище перетрясти! У Семена Михайловича из третьего подъезда украли целых пятнадцать тысяч рублей, представь себе, Дашенька, какое это для него горе!

— Представляю, — вежливо отозвалась Даша, считая, что бучу из-за пятнадцати тысяч и поднимать бы никогда не стала, это же не миллион.

— Он ушел, как обычно, в свой шахматный клуб, и в это время его обокрали.

— Наверное, тот, кто обворовывает этих стариков, очень хорошо знает их распорядок дня, — предположила Даша, украдкой посматривая на часы.

До назначенной встречи с Валентиной оставалось совсем немного времени. Требовалось хоть немного отдохнуть, ну, и привести себя в порядок. Совершенной замарашкой не очень-то хотелось попадаться на глаза этому мерзавцу — Муратову Косте. Кто знает, может, он еще и не мерзавцем окажется, а очень даже приличным человеком. Хотя о какой-то его тайной дури Даша не имела ни малейшего представления. Что, интересно, имел в виду Лешка, говоря об этом? Может, охоту на чужих любовниц, а?..

— Вот! Умница! — обрадовалась тетя Тамара, хватая ее под локоток и увлекая к подъезду. — Милиция тоже так считает! Они предполагают, что этот воришка живет где-то поблизости и очень хорошо изучил странности стариков. Мы ведь по времени все живем, так ведь. Вот и…

Договорить тетя Тамара не успела. С другого бока к Даше притиснулась чья-то плотная крупная фигура, и знакомый, до отвращения просто знакомый, голос проговорил для всех и для Даши прежде всего:

— Я провожу Дарью, Тамара Михайловна. Спасибо вам.

Королев! О боже правый! Только не это! Она устала, издергалась, испереживалась до такой степени, что ни на что у нее просто нет сейчас сил. На то, чтобы противостоять Королеву, тоже.

— Идем, еле на ногах стоишь, — проворчал Королев, увлекая ее в подъезд. — Ну разве можно так над собой измываться! Что с тобой вообще? Почему ты так выглядишь… странно.

— Я болела, — еле слышно ответила Даша и уклонилась от его заботливого взгляда, сверлящего ей теперь переносицу. — Вышла пройтись и купить что-нибудь из продуктов.

— И где же продукты? — насмешливо поинтересовался Володя, тронув коленом ее пустую дамскую сумку. — Не потеряла, нет?

— Слушай, Королев! — вспылила тут же она. — Мне нет дела до тебя, до свидания.

— Зато у меня есть до тебя дело. — Казалось, он не слышит ее, не видит ее протеста, без лишних слов отобрал у нее ключ, распахнул дверь в ее квартиру и почти впихнул со словами: — Входи, входи, не упрямься. Придется стать тебе родной матерью, раз брату некогда и тебе не хочется…

И как это ему удалось так быстро и так целенаправленно затронуть то, что давно в ней плескалось и рвалось наружу? Как это у него так получилось заставить ее начать жалеть себя?

Разревелась конечно же. Разревелась, уткнувшись прямо в его куртку, прямо на пороге. И даже позволила гладить себя по волосам, и даже позволила себе не заметить, как Королев украдкой целует ее висок.

— Ну, ну, давай успокаиваться, — приказал он не очень строго, скорее ворчливо. — Давай разуваться, раздеваться, кушать и отдыхать.

— М-мне н-нельзя от-тдыхать, — проплакала она, все еще пряча лицо у него на груди. — У мм-меня д-делаа-аа…

— Пускай будут и дела, но после отдыха. Идет? Давай мы с тебя снимем ботиночки, курточку.

Он возился с ней, как с ребенком. Усадил на маленькой табуреточке в прихожей. Снял с нее ботинки, втиснул ступни в домашние тапки. Потом расстегнул куртку, стянул ее и аккуратно пристроил на плечиках на вешалке. Она редко ими пользовалась. Кинет куртку на крючок — и дело с концом. А Королев, он же основательный.

— Ну, идем, я тебя чаем напою.

Провел ее в кухню. Очень осторожно, будто стеклянную, усадил возле окна. Прямо на то самое место, где любил сидеть ее брат. Это вызвало новые слезы. И снова Королеву пришлось ее утешать, встав перед ней на одно колено и поглаживая и тихонько поцеловывая.

— Я в порядке! — шарахнулась от него Даша, когда уловила вдруг, что губы его все настойчивее, а дыхание все труднее. — Давай пить чай, Володя.

Он не упорствовал. Засуетился с чайником. Загремел чашками, блюдцами. Полез в холодильник и долго и нудно ворчал, что она совершенно ничего не ест и что сыр уже плесенью покрылся, превратившись в ископаемое. На стол, наконец, накрыл, аккуратно нарезав копченой колбасы из своего пакета и распаковав пачку овсяного печенья оттуда же. Заварил ей сразу два пакетика: один черный, второй зеленый. Размешал тщательно одну ложку сахара, пояснив, что много вредно. Вложил ей чашку в руки и по-отечески пообещал:

— Пока не выпьешь, не съешь все, что я нарезал, из-за стола не выпущу. И давай-ка рассказывай, что у тебя за проблемы. Отчего глаза на мокром месте? Тебя не Тамара Михайловна расстроила, нет?

Даша мотнула головой, снова почувствовав в горле удушающе отвратительный комок. Вот навязался он ей еще со своей заботой! Клюет и клюет в самые уязвимые места, а ей же больно от этого, ей же плакать хочется снова и снова.

— А кто тебя расстроил, Дашенька, кто?

Умные глаза Володи Королева смотрели на нее по-доброму и с заботой. Почему было не поделиться с ним своей бедой, тем более что Лешка ему всегда симпатизировал. Уж если незнакомой девице все рассказала и даже собралась с ней уже менее чем через час на дело, то почему Королева обойти вниманием. Не чужой же, в самом деле!

— Лешка меня расстроил, Володя. Лешка! — И она опять не удержалась и всхлипнула. — Он пропал, мерзавец! Пропал со своей молоденькой любовницей и…

Что-то остановило ее от того, чтобы рассказывать Королеву про деньги. Какой-то непонятный протест поднялся в душе, и не потому вовсе, что она так уж ему не доверяла. А потому скорее, что не хотелось заранее вешать на Лешку ярлык вора. Стыдно стало, стыдно и тошно.

— И? — Королев, который с колена давно поднялся, сидел теперь на табуретке напротив и, изредка поправляя ей падающие на лицо волосы, чуть двинул подбородком, призывая ее продолжить. — И что, Дашенька?

— И его нигде нет! — закончила она со слезливой гримасой. — Никто не знает, где он! Он не звонит, не выходит на работу и… И никто его не видел, и ничего о нем не знает, вот!!!

— Господи! — всполошился Королев и совершенно по-бабьи всплеснул руками, не забыв, правда, предварительно аккуратно поставить чашку с недопитым чаем на стол. — Да что же это делается-то, а?! Алексей пропал, а вы как… А вы сидите и ничего не предпринимаете?! Нужно же что-то делать!

Она пожала плечами. Рассказывать о том, что уже пыталась что-то делать, что отыскала самолично след Лили Громыхиной, сочла неразумным. Королеву, несомненно, удастся вытянуть из нее все остальное. И то, что познакомилась и доверилась странноватой девушке Валентине. И то, что собралась с ней сегодня на улицу Столичная. И то, что надеялась отыскать там Муратова Костю, которого… с которым…

Да он с ума сойдет, узнай все про нее и про Костю! Да и Валентине достанется, это точно! Официантка из стриптиз-бара вряд ли снискала бы уважение у такого парня, как Володя Королев. Поэтому и не сказала ему ничего, а вместо этого спросила удрученно:

— А что, по-твоему, надо делать?

— Надо заявлять в милицию, что же еще! — возмутился Королев, тряхнул головой и тут же поспешил пристроить на место выбившуюся из прически кудряшку. — Сидеть и, извини, квохтать можно сколько угодно! А время идет! Время может быть упущено! Так что?

— Что?

Даша невольно поморщилась, ну не могла она, как ни старалась, считать Королева близким себе человеком, как бы велика ни была его тревожная озабоченность. Что-то коробило ее в нем, хоть убей, коробило. И минутная слабость, заставившая выплакаться на его груди, вдруг снова сменилась тупой холодной неприязнью.

— Что станем делать?! — занервничал он.

Встал и заходил по кухне. Очень выверенно и точно заходил. Три коротких шага в одну сторону, почти армейский поворот через плечо и четыре коротких шага в другую сторону. Руки при этом у него были сцеплены перед грудью, как у…

Нет, не могла она его выносить, как ни старалась. Не могла, и все тут! Лишним он был на ее кухне, в ее квартире, в ее жизни. И не стоило так расслабляться, заставив его хоть на миг подумать по-другому.

— Что станем делать, Дашенька?! — Королев остановился точно по центру, прямо под абажуром, и уставился на нее встревоженно и вопросительно. — Надо же что-то делать!

— Надо, — согласилась она. — Но не сегодня.

— А когда же? — удивился Володя. — Промедление, извини, может быть смерти подобно!

— Завтра, — решила Даша и поднялась с табуретки. — Завтра созвонюсь с Варей; если Леша так и не объявится, пойдем с ней и напишем заявление в милицию. А сейчас… Извини, но мне хотелось бы принять ванну и отдохнуть. Если ты не против, конечно.

Конечно, он был против. И совершенно ему не понравилось то, что его выставляют за дверь после того, как он стал ей родным отцом и матерью. Напоил чаем, накормил колбасой с печеньем. Но спорить Королев поостерегся. С таким трудом налаженный контакт перечеркнуть своим упрямством и нежеланием идти на поводу у взбалмошной соседки? Нет, он подождет. У него еще будет время, он же настойчивый, и у него все просчитано.

Вот приблизительно что читалось в его моментально потемневших глазах, когда она предложила ему убраться. Вот что осталось невысказанным и умерло за его крепко стиснутыми зубами и ртом, превратившимся в узкую жесткую полоску.

— Хорошо, — выдохнул он безо всякого выражения. — Принимай ванну. Отдыхай. Сейчас начало седьмого?.. Угу… Я часов в десять позвоню или зайду, Дашенька?

— Лучше позвони, — улыбнулась она ему через великую силу. — Мой номер…

— Я его знаю. Леша мне его говорил, а память у меня отменная.

Королев снова очень правильно, по-солдатски развернулся и пошел в прихожую. Поднял с пола заметно опустевший пакет, кивнул ей, пробурчав «до вечера», и вышел за дверь.

Едва замок защелкнулся, Даша тут же для верности заперлась еще и на задвижку. Схватила из куртки телефон и набрала Татьяну. Домашний и рабочий телефон молчали. Ответил лишь мобильный.

— Алло. Говорите. — Cудя по пьяной вибрации голоса, Татьяна как зарядила с утра, так до сих пор и не останавливалась. — Кому какого хрена надо?

— Таня, это Даша! — представилась она и заторопилась. — Мне нужно разыскать одного человека, понимаешь!

— Понимаю, я его тоже ищу. — Татьяна пьяно расхохоталась. — Ну и новость, Дашка! Вот это новость!

— Я не про Алексея. Я про другого человека, Таня, и прекрати ржать, наконец! — прикрикнула Даша на нее.

В конце концов субординация с Татьяной — это Лешкина печаль, а не ее.

— Ну, ну… Вон как мы заговорили! С чего бы это? — принялась та пьяно куражиться, матерясь через слово. — А может, ты с ним в доле, а, Дашка? Может, он не с Лили делиться собрался, а с тобой?

— Прекрати! — заорала Даша, уходя из прихожей в глубь квартиры.

Не ровен час, Королеву взбредет в голову стоять под дверью и подслушивать, пристанет репьем, тогда уж точно не отцепить.

— Мне нужен точный адрес Муратова Константина Станиславовича, он проживает на Столичной, я знаю, но вот где точно…

— Кока? Тебе нужен Кока?! — повисла пауза, а потом Татьяна вполне нормально и обыденно, без кривляний и матюков, проговорила: — Я сейчас в бане, Даш, немного перебрала, извини. Кока, Кока… А зачем он тебе?

— Он мо… — чуть не сказала, что он может знать про то, где сейчас Лешка, вовремя спохватилась и тут же выкрутилась, закончив совершенно по-другому: — Он мой очень хороший знакомый, и мне нужно у него кое-что спросить, телефон молчит, а адреса я не знаю.

Татьяна хмыкнула, ну очень недоверчиво, и снова помолчала.

Наверняка в ее пьяных мозгах сейчас крутились вопросы, типа таких: что если Кока очень хороший знакомый, то какого черта сам не оставил адреса? И почему не подходит к телефону? Может, не хочет говорить и, может, не такой уж и знакомый хороший?

— Ладно, — смилостивилась она минуты через две. — Записывай! Хотя чего писать, если его дом через два слева от моего.

— Его дом? — не хотела, да ахнула Даша.

Ей все еще хотелось надеяться, что Костя там живет у каких-нибудь родственников. Или просто снимает жилье. Ну, или работает на кого-то. Но чтобы имел там дом!..

— Да, через два слева от моего. Двухэтажный, с зеленой черепичной крышей, — терпеливо поясняла Татьяна, отчаянно зевая в трубку. — Вот черт, как не допью или перепью, так зеваю! Где она, золотая середина, а, Дашка?.. Кока там живет.

— Один? — для чего-то спросила Даша.

Хотя Лешка и утверждал, что у Муратова нет семьи и детей, но могла иметься любимая, сестра, мать наконец. Подготовиться к встрече с возможными родственниками не мешало бы.

— Один, — подтвердила Татьяна. — Случаются девки, конечно, но ничего серьезного и постоянного. Он ведь не постоянен, Кока твой. Зря ты с ним затеяла. Он разобьет тебе сердце.

На этом обещании Татьяна разговор закончила, не забыв зевнуть перед финалом.

Про разбитое сердце Даша помнила все то время, пока стояла под душем и собиралась. Она его физически ощущала — сердце свое разбитое, растоптанное и раскрошенное в пыль. Помнила, ощущала и пыталась сохранить хоть крохотную его частичку, чтобы хватило его на еще одну — может быть, самую последнюю — встречу с Муратовым.

То ли отчаяние, то ли злость помогли ей, но, собравшись, Даша смогла даже самой себе понравиться. Черный пиджак с брюками, черный длинный плащ. Бирюзовый — под глаза — шарфик на шею. Лешка привез ей его из Индии. Волосы долго мыла, долго сушила и очень старательно стелила по плечам. Ей это шло, она знала. Лицо и глаза подводила и красила с такой тщательностью, будто собиралась устроить сейчас фотосессию, а не разбор полетов с Муратовым Константином Станиславовичем.

Собралась, долго пыталась отдышаться, стоя возле двери и прислушиваясь ко всем подъездным звукам. Осторожно высунула нос из квартиры. Обнаружила светящимся дверной глазок Володиной квартиры — дома, стало быть. И на цыпочках, бегом, прочь из подъезда.

Автобус ждать не стала, взяла такси, хотя деньги из заветной шкатулки таяли не по дням, а по часам. Сначала пришлось потратиться на дворника из стриптиз-бара, потом на Валентину, неизвестно, кто следующий…

В считаные минуты добралась до угла улицы Столичной, глянула на часы и вздохнула с облегчением. До назначенной встречи с Валентиной оставалось еще минут десять. Было время осмотреться, пройтись и поглазеть на двухэтажный дом под зеленой черепичной крышей.

Прошлась, посмотрела и на дом, и на все его освещенные окна, занавешенные красивыми портьерами. Вновь вернулась на угол, посмотрела на часы — прошло почти полчаса, — Валентины не было. Подождала еще минут десять и решила идти к Муратову одна.

Не факт еще, что девушка придет на встречу. Могла забыть, могла наплевать, а могла просто и напиться на те триста рублей, что получила в качестве гонорара за участие в группе поддержки.

Решено — пойдет одна!

Даша скорым шагом вернулась к тому самому дому, где северным сиянием полосовал свет во всех имеющихся окнах, а их наверняка было десятка три, никак не меньше. Остановилась возле кованых ворот и нажала кнопку звонка. Серебристый прямоугольник домофона упорно хранил молчание. Тогда она начала жать на звонок снова и снова, а потом и вовсе оставила палец на кнопке, предоставив хозяину возможность наслаждаться трелью без остановки.

Минуты через три серебристый динамик домофона взорвался скрежетом, и необыкновенно долгожданный голос Кости Муратова поинтересовался без намека на любезность:

— А если в репу, то как?

— Никак! Открывай! — дрожащим от волнения, злости, нетерпения голосом потребовала Даша. — Это я!

— Кто — я? — насторожился Муратов. — Никого не жду, точка!

— Точки, господин Муратов, нам с вами еще предстоит расставить.

— Да ну! С кем это — с вами?

Он все еще не узнавал ее или прикидывался?..

— Пока нам с вами вдвоем, а потом, возможно, и оперативников подтянем, если ваши ответы меня не удовлетворят.

— О как! Не пойму все никак, с кем разговариваю?

— Это Дарья.

— О черт!!! — тут же разорался, застонал Муратов. — Так и знал, что от этой чокнутой девицы и ее братца так просто не отделаться! Так и знал, что будут проблемы!.. Чего тебе, Дарья? Денег?

— Нет. Поговорить.

Все, ее решимость, стоило ему произнести свои последние слова, начала таять июльским мороженым, оставленным на солнцепеке. Когда злилась, когда была неузнана, все было проще, но стоило ему ее узнать, оскорбить затем, заподозрив в меркантильности, как из нее будто воздух выпустили. И сердце, которое до этого рассыпалось в прах, а потом заколотилось в каждой клетке ее тела, провалилось моментально к коленкам, и губы заледенели, хотя Костя снова и снова повторял:

— Поговорить? О чем поговорить? Нам не о чем с тобой разговаривать!!! Говорить она со мной собралась! О чем нам с тобой говорить, Даша?

— Лешка пропал! — вдруг прорвалось из нее вместе со всхлипом. — Лешка пропал, и есть свидетели, которые утверждают, что за пять минут до этого ты увез его любовницу, вот!

— О черт!.. Ладно… Входи… — буркнул он, и через мгновение в самом центре кованых ворот совершенно бесшумно отворилась калитка. — Входи, раз уж пришла…

Глава 8

Он все так же был чертовски хорош собой — Муратов Константин Станиславович. Хорош до неприличия, до восторженного стона, который ну просто рвался наружу, стоило ей переступить порог его дома. Только нищим и всеми брошенным он теперь не казался, а как раз наоборот.

— У тебя шикарный дом, — проговорила Даша с усмешкой, осмотревшись немного в огромном холле, размер которого смело мог бы посоперничать с ее домиком в деревне, где Муратов нашел себе приют. — А говорил…

— Я много чего говорил, и что! — с вызовом откликнулся Муратов, оттолкнулся от белоснежной стены и обронил через плечо, сворачивая куда-то вправо под широченную арку: — Входи, раз пришла. Тапки под вешалкой.

Обидно было, конечно. Что не помог снять плащ. Что не дождался ее, а ушел куда-то. Обидно от его невежливости и нарочитого желания обидеть. Но стерпела. Сама сняла плащ, повесила на рогатую, сверкающую никелем подставку. Начала было разуваться, но потом передумала. Не станет она надевать чужих тапок огромных гостевых размеров. Она останется на каблуках, и плевать ей на его пушистые ковры, раз уж их общение теперь лишено любезности…

Свернул Муратов, как оказалось, в столовую. И сидел теперь, вытянув длинные ноги в коротких шортах, на огромном кожаном диване. Сидел, тупо смотрел в телевизор, игнорируя ее появление, и потягивал что-то из толстого низкого стакана. Цвет жидкости намекал на коньяк, но могло быть и виски.

Даша огляделась и вздохнула.

Шикарно, сказать нечего. Огромные окна, которыми она успела налюбоваться еще с улицы. Широченные подоконники, уставленные красивыми глиняными горшками, в которых буйствовали цветом экзотические растения. Плазменный телевизор вполстены, кожаный диван, такие же кожаные глубокие кресла. Большой овальный стол с дюжиной стульев. Множество шкафчиков вдоль стен. Такие же, что и на подоконниках, напольные горшки с сухими ветками. С очень причудливо, совершенно не по-настоящему, изогнувшейся между ними сухой травой. И свет… Много света, бьющего, кажется, из каждой щели.

— Присаживайся, — предложил-таки Муратов, оглянувшись на молчаливо застывшую у входа Дашу. — Присаживайся и рассказывай, в чем там вы с братцем пытаетесь меня обвинить в очередной раз.

— В очередной раз? Почему в очередной раз? — удивилась Даша, подходя к креслу.

Села в него — будто в стог сена нырнула. Села и тут же пожалела об этом. Кресло было очень мягким, очень глубоким, оно буквально утопило ее в себе. Ноги в сапогах задрались неестественно высоко и совершенно некрасиво. Муратов тут же неодобрительно покосился на ее пыльную подошву, но промолчал.

— Потому что в прошлый раз твой брат обвинял меня в совращении! Надо же до такого додуматься! Чтобы я и совращал кого-то! Сколько себя помню, все случалось как раз наоборот. Разве в этот раз было по-другому? Ты же сама подошла ко мне и предложила себя. — Произнося это, Костя по-прежнему смотрел не на нее, а в телевизор.

— Я предложила не себя, а помощь, — поправила, возмутившись про себя, Даша. — Ты сказал, что нуждаешься и…

— Вопрос номер один: ты всем ее предлагаешь? — Короткий взгляд его изумительных глаз больно ткнулся в ее лицо и тут же снова пропал в какой-то спортивной программе. — Так что, Дарья? Ты всем подряд ее предлагаешь или имеется какой-то индивидуальный отбор?

— Тебе очень хочется обидеть меня, Костя? — Даша покраснела до корней волос, ах, если бы не Лешка, стала бы она терпеть. — Ради бога, но… Но это не тот самый случай, когда стоит упражняться в подобном красноречии. Мне лично не до того. У меня беда!

— Мне-то она зачем?! — завопил он тут же, и от его ленивой грации не осталось и следа, он сорвался с дивана и принялся мерить шагами просторную площадь столовой. — Мне твоя беда зачем?! У тебя проблемы с твоим братом. Мне они не нужны. У меня все просто отлично! У меня все очень хорошо! И твои проблемы… Ой, вот только слез мне твоих еще и не хватало! Остановись немедленно, или я выставлю тебя вон!

А он ведь на самом деле очень неприятный, должно быть, человек, подумала Даша. Почему он показался ей при встрече милым, добрым и несчастным? Потому что хотелось именно этого или…

— Я предложила тебе свою помощь в тот момент, потому что мне показалось… Потому что мне показалось, что ты в ней нуждался. — В очередной раз поймав его неодобрительный взгляд на пыльных подошвах своих сапог, Даша принялась выбираться из кресла. — Ты выглядел тогда несколько… Несколько не так, как теперь.

— Да? И как же я выглядел, по-твоему? — безо всякого интереса поинтересовался Муратов, жадно глотнув из стакана. — Оборванным, нищим, безработным, что там еще тебе показалось? Знаешь, что я тебе скажу, Дарья! Подобным образом выглядит двадцать процентов населения нашего славного города, что же ты тогда их не потащила в свой дом? Почему изо дня в день обходишь их стороной? Уж не потому ли, что у них не имеется собственного дома, процветающей фирмы и солидного счета в банке?! Хочешь знать, что я обо всем этом думаю?

— Что? — машинально повторила она за ним, хотя была уверена в его ответе.

— Что все твои действия были заранее продуманы. Что вы со своим братцем нарочно пасли меня, чтобы… — Тут он запнулся, не зная, какой именно мотив подвести под их отвратительное преследование. — Чтобы срубить денег, что ли, я не знаю. Только ничего у вас не получится, дорогие сестры и братья. Ничего! Кока Муратов не дурак, чтобы попасться на такой вот дребедени. Была слабость, да. Пошел на поводу у мимолетного интереса. Очень хотелось узнать, что будет дальше. Думал, что ошибся в тебе. Что ты настоящая, что ты не такая, как все эти гладконогие стервы. Думал, что вот девчонка, которой я понравился просто как обычный пацан…

— Так все и было! — выпалила Даша, с великим трудом выбравшись из мягкого кожаного плена, села на самом краешке, поправила задравшиеся штанины и снова повторила. — Так все и было. Ты мне понравился, даже очень. Но понравился просто как мужчина. И когда я узнала, что ты обманывал меня…

— Я??? Я обманывал тебя??? — хрипло засипел он, перебивая ее, и тут же закашлялся от натуги. — Ну ты… Ну ты вообще…

— Что?

— Ты либо дура конченая, извини! Либо авантюристка, каких мало! Либо… Либо святая! Хотя последнего я никак не могу допустить, — тут же погрозил он ей пальцем. — Ибо святых давно нет! Все сейчас продано, куплено и лживо.

— Мне не нужны твои деньги, Муратов.

— А что же тебе нужно?

Он недоверчиво ухмыльнулся, глядя на нее поверх стакана уже заметно поплывшим взглядом. Жидкости в стакане оставалось капель на тридцать, никак не больше.

— Мне сейчас нужна твоя помощь.

Говорить с ним уже не хотелось. Не станет он ей помогать, понятно было уже по переговорам с ним через домофон. Нет, все же пошла в его дом. Нет, начала объясняться. Что это было? Упрямство? Призрачная надежда, что еще не все потеряно? То есть что он не потерян для нее? Хотя бы он…

— Помощь?

Костя отошел от нее подальше. С грохотом поставил опустевший стакан на сверкающую лаком поверхность шкафа. Побарабанил по ней пальцами, стоя к Даше спиной. Потом повернулся, смотрел на нее какое-то время, о чем-то напряженно размышляя. И наконец решился:

— Ладно. Пусть так. Что я могу для тебя сделать? Только предупреждаю сразу: денег я тебе не дам. Так в чем дело?

— Дело как раз в деньгах, — выдохнула она и жалко улыбнулась. — Только не в твоих деньгах.

— А в чьих?

— В деньгах строительной фирмы «Голиаф».

— Так, дальше.

Кажется, ему удалось немного успокоиться. Во всяком случае, он перестал смотреть на нее, как на хищницу. И в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Может, показалось?..

Муратов вразвалочку заходил по просторной столовой, старательно обходя то место, где она стояла, стороной. Высокий, в коротких спортивных красных шортах. Такой же красной майке, плотно и очень выгодно облегающей его. Босиком, полы наверняка были с подогревом. А она в сапогах, неудобно как-то. Надо бы было все же разуться, натопчет теперь.

— Леша там работал, — продолжила после паузы, заполненной невольным любованием, Даша.

— Работал? Почему работал? Теперь не работает? Что же, выгнали? — в который раз уколол Костя.

— Нет. Он пропал.

— Ага. Пропал. А при чем тут деньги? У него их что, украли? Или… Погоди-ка, попробую догадаться. — Он плотоядно улыбнулся, встав напротив, и нацелил в нее указательный палец. — Он пропал вместе с деньгами, так?

— Так.

А что было — врать?! Смысл какой, если заведомо шла к нему за помощью! И не за помощью даже, а скорее за ответами. Может, имелись они у него — у Кости Муратова? Может, знал о чем-то, раз так быстро обо всем догадался?

— И много денег? — Он все еще продолжал улыбаться.

— Миллион. Миллион рублей, — выдохнула она с трагическим придыханием.

— Не густо, — хмыкнул он и полез в шкаф.

Достал пузатую коньячную бутылку, в которой плескалась почти половина. Предложил ей кивком, дождался ее отрицания. Дернул плечом, мол, как хочешь, и снова налил себе почти до краев в толстостенный низкий стакан. Тут же отхлебнул, не поморщившись. Вернулся к дивану, шлепая босыми ступнями по гладким плиткам пола. Рухнул на него со стоном и покачал головой.

— Да-а-а… Ну а от меня ты чего хочешь? Я что-то так и не понял, если честно. Твой брат каким-то образом украл у своих работодателей миллион российских рублей. Скрылся в неизвестном направлении и… Ага, снова попробую догадаться! — с хмельным смешком повторил он, совсем не догадываясь, как подозрительно выглядит эта его прозорливость. — Ты хочешь, чтобы я покрыл растрату твоего брата? Чтобы я внес за него деньги? Так?

— Нет, не так! — выкрикнула она с отчаянием.

Ну что же это такое, господи! Почему ей сегодня весь день приходится что-то втолковывать пьяным людям? Это же все равно что разговаривать с иностранцем, который, кроме птичьего, никакого больше языка не знает.

— Все не так! При чем тут деньги, если Лешка пропал! С ним беда, я чувствую!..

— А что-то ты там мне говорила про его любовницу? — снова так некстати перебил Костя ее запальчивость. — Что она будто бы пропала вместе с ним, так?

— Вроде так, но все снова не так.

Даша с сожалением покосилась на стакан в его руке. Может, зря отказалась выпить? Может, стоило пригубить, тогда и разговор бы сразу склеился, и поняли бы, возможно, друг друга гораздо быстрее, чем теперь. Объяснять она не умеет, что ли! Она объяснять, а он слушать…

— А может, он просто с ней сбежал. Может, просто прикарманил денежки для создания новой семейной ячейки и тю-тю, поминай, как звали. Чего ты так всполошилась, не пойму. — Костя заметно успокоился, похлопал вдруг ладонью по дивану рядом с собой и попросил: — Присядь-ка лучше, Дарья. Присядь и успокойся. Все не так страшно, как тебе кажется. Ты ведь можешь ошибаться? Можешь. Ошиблась же во мне, а?

Ее щеки снова полыхнули красным.

Провокация или нет? Издевка или пальмовая ветвь? Странный он все же, странный и ускользающий.

Садиться с ним рядом она не стала, примостившись на самый краешек кресла.

— В тебе я ошиблась, да. — Даша решила ему не перечить хотя бы в этом, но во всем остальном… — Но Лешка не мог так поступить, понимаешь! Не мог! И убежать с Лили не мог, потому что ее увезли из дома за пять минут до его приезда.

— Кто?

Ленивый взгляд Муратова, обильно сдобренный коньяком, ей показалось, стал как-то жестче. И расслабленность во всем теле моментально напружинилась.

— Ты, — не стала она лукавить.

— Как это?!

— А так. — Даша пожала плечами, глянула вниз и, к стыду своему, заметила, что наследила на светлой плитке, безбожно наследила. — Лешка приехал за Лили, а ее перед этим увезли, вызвав телефонным звонком. Причем она была уверена, что это он за ней приехал.

— Ну! Я-то тут при чем?

— При том, что он сказал, что это ты ее увез.

— Кто сказал? Кому сказал?

— Лешка сказал Валентине!

— Та-ак, давай сначала и по порядку. — Костя замотал головой из стороны в сторону, расплескав коньяк из стакана прямо себе на майку. — Кто такая у нас Валентина?

— Валентина — соседка Лили по квартире. Они вместе снимали квартиру на Корчмной улице. Так вот она утверждает, что ты как-то звонил Леше и угрожал ему.

— Ложь! — гневно вскинулся Муратов и снова плеснул себе на живот. — Просто просил его не доставать меня и все! Словно задницей чуял, что от вашего семейства добра не жди!

— А потом ты под каким-то предлогом вызвал Лили на улицу и увез ее из-под Лешкиного носа.

— Зачем? — задал он резонный вопрос, посмотрел с неудовольствием в стакан и тут же поставил его на пол возле диванной ножки. — Зачем мне ее увозить из-под носа у твоего брата?

— Не знаю. — Даша пожала плечами.

Она и правда не знала, зачем такому, как Костя, такая, как Лили. Недостатка в женщинах тот, судя по всему, не испытывал. В деньгах тоже. И на такой товар, как танцовщица из стриптиз-бара, у него всегда хватило бы средств. Если только…

— Может, ты хотел его ею шантажировать, — осторожно предположила она. — Может, досадить хотел, тем более что Лили, кажется, тебе симпатизировала. Или откуда-то узнал о деньгах и…

— И взял Лили в заложницы, — закончил за нее Костя с дурашливым кривлянием, сразу сделавшись не столь неотразимым. — Знаешь что, девочка, я тебе скажу. Миллион — это не такие большие деньги, чтобы я стал из-за них красть людей и становиться преступником. Тем более для меня не большие. А досадить твоему брату мне и так удалось.

— Да? Каким образом?

— Таким, что я переспал с его милой сестренкой.

И он снова ухмыльнулся так, что Даше захотелось его ударить.

Кажется, он догадался об этом, потому что сполз с дивана и, не переставая гадко скалиться, начал двигаться прямо к ней, перебирая голыми коленками по полу. Добрался до того места, где она, сжавшись в комок, сидела в кресле. Уложил ей голову на колени и загнусавил:

— Дашка-а-а, девочка-а-а, я скучал, а ты? Я хотел позвонить, а тут он и сразу все испортил! Ну, девочка-а-а, ну не ломайся-а-а, будь сговорчивой. Идем в кроватку!

Не будь его тон таким отвратительным. Не случись с ее братом беды, а она случилась, Даша это чувствовала. Не будь Костя замешан во всей этой нечистой истории, а об этом тоже кто-то упрямо нашептывал на ухо, кто знает, смогла бы она его оттолкнуть. Может, и нет, может, и нет, но теперь…

— Извини! — испуганно вскрикнула она, когда Костя упал на лопатки, больно ударившись головой о плитку. — Извини, я не хотела.

— Убирайся! — прошипел он злобно. — Убирайся! И чтобы я ни о тебе, ни о твоем чокнутом братце больше никогда не слышал!

Тяжелая металлическая дверь мягко щелкнула за ее спиной, запираясь. Она выскочила из дома, едва успев схватить со сверкающего крючка свой плащ. Выскочила бегом, хотя за ней никто не гнался. Костя так и остался лежать на полу, сумрачно рассматривая десятка полтора точечных потолочных светильников.

Он не станет ей помогать. Он ее презирает. Вот то, что ей надо уяснить для начала, решила Даша, чеканя шаг по мраморной дорожке от двери его дома до ворот. Она лишь нелепый, незначительный эпизод в его жизни. Причем эпизод, повлекший за собой очень много раздражающих факторов.

Скуки снятия ради он воспользовался ее наивной помощью, и все. Продолжения нет и быть не может. Он слишком боится быть обманутым, обобранным, влюбленным. Теперь она поняла, какой дурью была полна его голова. И теперь, как никогда, уверилась в мысли, что ее брат не крал этих денег. Он не был на это способен просто, и все…

Глава 9

— Гарик, деточка, скушай бульончика, я прошу тебя! Крепкий говяжий бульончик — это то, что тебе сейчас нужно, поверь!

Голос матери огромным воздушным пузырем наполнил его легкие, тело тут же сделалось послушным, невесомым, и парить бы ему и парить, но… пришлось просыпаться.

Пришлось просыпаться, проклял бы кто вовеки веков эту гнусную похмельную реальность. Просыпаться, смотреть в отвратительный потолок с отклеившимися обоями, дай бог здоровья соседям с третьего этажа. Осознавать, что голос матери — это всего лишь сон. Она умерла полгода назад. Понимать, что крепкого говяжьего бульона в это утро не будет. Мокрого полотенца на лоб не будет тоже. Останется лишь похмелье одно, живучее, как саранча. Поганое, тяжелое похмелье, пережить которое он уже не торопился. Торопиться теперь было некуда.

И зачем просыпался в такую рань? Хотя почти полдень. Разве рано?

Он сбросил с кровати сначала одну ногу. Попробовал нащупать пяткой пол. Тот странно покачивался. Покачивался, как корабельная палуба, черт побери! Даже смешно сделалось, надо же было до такого допиться!

Вторая нога через пару минут встала на пол чуть тверже. С телом была проблема. Гнулось и прогибалось, как дурашливый надувной клоун на праздничной городской площади. С головой было не лучше. Что-то изнутри сильно давило на глаза, мешая отчетливо различать предметы. Оттого и ударился несколько раз об углы, пока брел в ванную.

Хвала небесам, вода текла из крана и горячая, и холодная, пару дней как включили. А до этого приходилось лазить в ванну и корчиться в судорогах под ледяными струями. И, помимо этого, существовала масса неудобств. Одни траншеи, опоясавшие двор, чего стоили. Нормальным людям оно, может, и ничего, они по мосточку, аккуратненько. А что нормальным людям сойдет, Гарику Прокофьеву просто смерть. Его же из этих траншей раз десять вытаскивали за минувшие два месяца. Чертыхались, ругались, обкладывали матюком, но вытаскивали в память о былых заслугах.

Вспомнив о них, Прокофьев скрипнул зубами и, упрямо игнорируя кран с горячей водой, влез под ледяной душ. Стоял долго. Корчиться и стонать от холода не было сил, поэтому стоял молча. Стоял и все думал. Правильнее, пытался собрать воедино разрозненные обрывки отвратительных мыслей. Мыслей о собственном бессилии, об отвратительной гибкости, заставившей прогнуться перед говенными обстоятельствами.

Чем больше думал, тем гаже становилось. Впору было вылезать из ванны и снова идти занимать денег на очередную опохмелку. А ведь завязать собирался, правда, по срокам еще не определился, когда именно.

Через край ванны перешагнул другим человеком. Трясло, колотило и подбрасывало, тошнило, и все плыло перед глазами, но теперь как-то уже по-другому. Не так резко и болезненно. Кое-как вытерся грязным вдрызг полотенцем, швырнул его туда же, откуда взял только что — под раковину в тазик с грязными носками и трусами. Вот дожил, а! Раньше хоть мать была жива, следила за всем этим дерьмом. Чтобы все было чисто, постирано, сготовлено. В душу влезть не могла, нет, но хоть внешний лоск его бережно хранила. Матери не стало уже как полгода. Месяц, как он безработный. Год уже, как брошенный.

Вспомнив об этой женщине, Гарик не хотел, да застонал.

Да сколько же это будет длиться-то, господи! Когда же это уже отпустит, закончится, сдохнет в его поганой душе?! Когда он перестанет думать о ней, винить ее во всем, мысленно объясняться с ней снова и снова?!

Наваждение, а не женщина просто. Мать не зря была против. Говорила же, что погубит она его. Не послушал? Нет. Пожинай теперь, идиот!

Прокофьев вполз на собственную кухню и чуть воспрял духом. Надо же, и не помнил совсем, как вчера с вечера убрал здесь все. Вымыл и вытер посуду, расставил все по шкафам и рассовал по ящикам и даже мусор вынес. Помойное ведро было аккуратно обернуто пакетом для мусора.

Так, стоп! А он ли это все сделал? Ладно посуда. Здесь еще туда-сюда, но чтобы он так изловчился и с пьяных глаз и рук так упаковал помойное ведро… Нет, что-то тут не так. Кто-то был у него в доме и прибрал здесь все.

Кто?..

Качнувшись всем корпусом, Прокофьев обернулся к холодильнику, огромному, как платяной шкаф. Интересно, а в нем что-то изменилось или нет? Вчера утром там было пусто, если не считать вздувшегося пакета с кефиром. Пить тот было уже невозможно, выбросить — лень. А сейчас там что?

Осторожно, будто заминированную, Гарик потянул ручку холодильника на себя. Дверь мягко чавкнула и открылась.

Чертовщина какая-то, да и только! Три кастрюли и сковородка! Десяток яиц в хрустящей пластиковой упаковке. Пакет молока. Снизка молочных сосисок. Граммов пятьсот лука и картошки внизу, под стеклом.

Кто?..

Гарик ухватился за лицо, долго тер его и все жмурился. Вдруг это у него глюки? Вдруг в холодильнике по-прежнему пусто, а все эти яства ему только привиделись? Взяться им было неоткуда, это точно. Мать умерла. Готовить было некому. Те шалавы, которые время от времени таскались в его квартиру, были такими же неудельными, как и он. И сожрать были готовы все, вплоть до бегоний, оставшихся от матери, которые он трепетно поливал ежедневно.

Кто?..

Осторожно, будто боясь обжечься, Прокофьев протянул руку и чуть приподнял крышку на самой большой кастрюле.

Борщ! Черт побери все на свете, в кастрюле был самый настоящий борщ!

Вторая кастрюля была полна гречневой кашей, именно такой, как он любил, — рассыпчатой, крупинка к крупинке. Тысячу лет, кажется, не ел такой каши. В третьей масляно бултыхалась жирная подливка с огромными кусками мяса, остроугольно торчащими наружу. А в сковородке ровными плотными рядками гнездились котлетки.

Прокофьев чуть не расплакался.

Когда он так ел в последний раз? Полгода назад, когда мать еще была жива. Только она могла так много и так вкусно готовить. Кстати, а вкусно ли? Может, правда все это ему только кажется, а?

Суетясь, торопясь, словно все могло и в самом деле вдруг исчезнуть, Гарик принялся таскать кастрюли из холодильника. Наполнять корцы, ставить на огонь и есть, есть, есть.

Он спешил, обжигался, глотал, почти не пережевывая. Ронял капли и крошки на голые волосатые коленки и беспрестанно мучился одним и тем же вопросом.

Кто?!

Кто все это сделал?! Кто мог сотворить в его жизни это крохотное, но все же чудо?

Эта женщина не могла — стопроцентно. Матери нет. Друзей…

Друзей не осталось. Схлынули мартовским снегом, стоило припечь пожарче.

А ведь припекло! Да как припекло!!!

Все засуетились, заерзали толстыми задницами, торопясь сохранить под ними свои теплые кресла. И начальник, паскуда, поспешил подставить его так, что теперь ни за что ему никогда не отмыться. Шутка ли, привлекли отдел внутренней безопасности, поймав его вроде бы на взятке. А он ведь не брал, черт побери!!! Никогда и ни у кого не брал!!! Втиснули, паскуды! Втиснули ему в стол пачку банкнот, и отпечатки его на ней потом отыскались. А что здесь такого?! Что? Он мог эту пачку сотни раз в руках держать по ходу какого-нибудь дела. Или спьяну дали ему ее подержать, чтобы он ее основательно изляпал.

Пить не надо было, вот! Так и мать ему говорила постоянно, и та самая женщина, которая бросила его раньше всех. Не выдержала она, видите ли, его самоотверженной дури. Так она ему выдала тогда? Кажется, так…

Прокофьев свалил грязные тарелки, корцы и ложки в раковину. Постоял немного, подумал и открыл-таки воду. Решил все перемыть. Ни к чему нарушать целостность картины воцарившегося на его кухне порядка.

Вымыл на удивление быстро. Аккуратно и почти с удовольствием. Может, оттого, что насытился? Может быть, может быть. Но все же кто это?

Телефонный звонок из комнаты прозвенел очередным гимном его прошлому. Гарик Прокофьев замер на мгновение, остолбенев от неожиданности. Почему звонит телефон, почему? Он же давно отключен был за неуплату.

Тут же бросился в комнату, все еще натыкаясь на углы. Не так уж много времени прошло с его подъема, чтобы о забытой координации вспомнил его запущенный организм.

— Алло, — выдохнул осторожно и с недоверием.

Может, он и правда с ума начал сходить? Сначала еда в холодильнике, теперь еще и телефон вдруг заработал.

— Алло, — повторил он снова и замер с открытым ртом, даже лоб испариной покрылся в ожидании ответа.

Ответят или нет? Ответят или нет? Если не ответят, все! Можно смело занимать койку в психушке.

— Гарик, здорово, — хрипло вздохнула трубка возле самого уха. — Ты как там, очухался?

Мазурин?! Иван Мазурин?! Не может быть! Он же…

Он же одним из первых покинул плотные ряды его друзей. И теперь вот звонит с телефона, который был отключен.

— Эй, рванина, чего молчишь? Слышишь или нет? — Иван едва слышно выругался. — Прокопий, отвечай!

Прокопием звал его только Мазурин, и только он имел право так называть его в лицо. Значит, с рассудком все в порядке, и ему в самом деле звонит Иван.

— Чего хотел? — ответил Гарик нелюбезно; тут же вспомнились былые обиды, о которых забыть ой как непросто. — Чего звонишь, Вано?

— Жив, стало быть, — улыбнулся Иван. — Ну, и слава богу! Пожрал, нет?

— Ну! И че дальше? Ты, что ли, тут похозяйничал?

— Ну… Не совсем я. На пару с Маринкой.

Маринкой звалась супруга Мазурина. И была она ему не просто супругой, а боевой подругой на все сто лет вперед. И Прокофьев Мазурину всегда завидовал и всегда стремился подвести под эту отличительную черту и ту свою женщину, которая не выдержала и сбежала, которая…

А, да и ладно! Чего теперь?

— А как вы вошли? — озадачился Гарик, мысленно с теплотой вспомнив о Маринке, к ней у него предъяв не было никаких. Она была человеком с большущей буквы.

— Вошли, душа моя, вместе с тобой. Вот как выловили тебя из траншеи, так потом и вошли. — Мазурин вздохнул с легким матерком. — Понравился харч или как? Маринка переживает.

Комку в его горле сейчас совершенно не было места. Он там просто-напросто не вмещался. Прокофьев глотал, глотал, корябая шершавым языком жесткое небо. Потом не выдержал, зажмурился и пробормотал:

— Да иди ты, Вано, знаешь куда!

— Ну вот це дело, а то пить он, понимаешь, начал. Понравилось, значит. Так и запишем. А то она переживает, Маринка… — Мазурин замолк ненадолго, а потом спросил: — Зайти можно?

— Вчера так без разрешения вошел, чего теперь? Заходи, — ответил Гарик.

Положил тут же трубку, чтобы друг невзначай не передумал, и заметался по квартире. Где же штаны его, господи! Не помнит же, как раздевался вчера! Хотя наверняка они его и раздевали, раз домой привели. А перед этим из траншеи вылавливали, как пескаря. Стало быть, портки были грязными. Но в тазу с бельем в ванной их не было. Где тогда?

На балконе! Выстиранные Маринкой джинсы нашлись на балконе. Он сдернул их с веревки вместе с прищепками и, не обращая внимания на то, что те еще не совсем просохли, натянул на себя. Поскреб пальцами заросший подбородок, но бриться не захотел. Не сможет. Руки тряслись. Подумав, полез в шкаф. Нашлась чистая футболка, надел. Сел на диване в большой комнате и стал ждать бывшего друга и бывшего соратника, с которым разошлись на почве…

А с чего же все началось? Ведь началось еще до того, как его выгнали. Началось с того самого поганого дела, которое он — кровь из носу — решил раскрутить. Начальство поначалу не мешало, но и не приветствовало. А Иван Мазурин предупредил сразу:

— Не лезь! Не твоего полета небо!

Не послушал, влез, за что и поплатился. Правда, перед этим друга своего шкурой продажной обозвал, подрались они, кажется, даже. Да, подрались. Ужинали под водку в летнем кафе, ну и слово за слово, кулаком по столу, а потом и в морду. С тех пор и раздружились. А потом покатилось, помчалось вниз под горочку.

Теперь вот что-то Мазурин про него вдруг вспомнил.

Гарик Прокофьев снова перепугался, услышав звонок в дверь. Давно уже, ох как давно к нему уже никто не звонил и не стучал. Собутыльники вваливались без стука и звонка. Телефон молчал все это время…

— Ну, здорово, — облапил его Мазурин, отодвинулся, оглядел и повеселел сразу. — А ты ничего. Думал, что после вчерашнего и не поднимешься. А ты ничего. Можно войти?

— Валяй, — буркнул Гарик и пошел, не оглядываясь, в комнату.

Комок в горле разросся до неимоверных размеров, ну, просто разговаривать сил не было. А тут еще Мазурин, черт, как на грех, оказался все таким же славным малым, как и прежде. Смотрел в глаза, не отворачиваясь. Руку жал, не брезговал.

Вошел следом за ним и тут же полез в материно кресло-качалку. Сколько помнил их дружбу Прокофьев, столько помнил, как гонял Ивана за это. Сейчас смолчал. Да и в кресле этом уже как полгода никто не сиживал. Даже шаль матери до сих пор висела на спинке.

— Про строительную компанию «Голиаф» слышал? — безо всякого перехода спросил Мазурин и качнулся пару раз.

— Ну!

— Компания была процветающей. Строила исправно. Жильцы не роптали. Это пока, — поднял палец кверху Иван. — Но вот совсем недавно один возмутился. Как думаешь кто?

Хотел было сострить про лошадь, у которой голова чуть больше, и, стало быть, мыслительных способностей у той ровно на размер черепной коробки, но смолчал.

— А возмутившийся наш с тобой общий знакомый.

— Да? Ну и что? — Гарик равнодушно пожал плечами, хотя внутренне насторожился.

Из-за этого общего знакомого все и случилось в его жизни. Ему хотел было наступить на хвост Прокофьев, да вот на свой наделал.

— Возмутился он, стало быть, — продолжил, невзирая на внешне равнодушный вид Гарика, Иван. — Затребовал обратно свой задаток и…

— И?

— И не получил его, представляешь! — Мазурин чему-то радовался несказанно, радовался и тянул из него нервы.

— И?

— И тут началось такое! — Кресло снова качнулось пару раз.

— Говори, не тяни, чего ты, мать твою! — взревел Гарик, соскочил с дивана и, подлетев к креслу, попытался вытряхнуть из него Мазурина. — Хорош качаться! Сколько можно тебя гонять с него!

— Слава богу, очнулся, — обрадованно цокнул языком бывший друг и соратник. — А я уж было думал, что потерял ты интерес как к жизни самой, так и к мерзавцу этому, что тебе нагадил. А в кресле я посижу, уж потерпи, Прокопий… Не получил денег наш с тобой корешок, Гарик. Но вот что странно…

Мазурин Иван полез в карман за сигаретами. Взглядом испросил разрешения. Он всегда его спрашивал, хотя и знал, что курить в этом доме можно. Вот в кресло лез, мерзавец, без спроса. А курить разрешения всегда спрашивал. Спросил и сейчас. Дождался молчаливого позволения. Прикурил с удовольствием. Прищурился на тонкую струйку дыма, живенько потянувшуюся к открытой форточке, и говорит:

— Денег Хромой не получил по странному стечению обстоятельств, Прокопий.

— И что за обстоятельства?!

Будто и не было полугодового бездействия. Будто и не топил он жизнь свою и тоску на дне стакана. И обиды растворились разом, и хандра. Чутье! Чутье очнулось. Да с таким обострением, что даже носом повел, будто гончая хватая след.

— Деньги эти — миллион наших с тобой отечественных — пропали!

— Как это пропали? Украли их, что ли, у него?

— Не у него, получается. — Иван глубоко затянулся, потом еще и еще раз, смакуя новость, которую хотел обрушить на друга и которой надеялся встряхнуть того как следует.

— А у кого?

— У Таньки. У той, что хозяйка этого самого «Голиафа». Она денежки приготовила. Исправно отсчитала вместе со своими помощниками: главным бухгалтером и главным менеджером фирмы — своим доверенным лицом, другом и любовником в одном лице. Отсчитала, значит. Сложила в кожаный кейс и…

— И?! Щас, Вано, как в репу дам! — заорал, не выдержав, Гарик. — Чего тянешь?!

— И все! Пропали денежки. Вроде и до Хромого не доехали. И в то же время в «Голиаф» не вернулись.

— Кто должен был передать деньги? — проявил себя забытым всеми профессионалом Прокофьев.

— Узнаю мастера! — удовлетворенно прицокнул языком Мазурин.

Имелась у того такая привычка, цокать совершенно на восточный манер языком. Оттого Гарик и называл друга не Иваном и не Ванькой, а Вано.

— Деньги должен был передать тот самый друг, соратник и любовник. Алексей, так его звали.

— Почему звали?

— Маладэц, знаишь, да! — заржал Мазурин. — Потому что пропал наш Алексей, Алешенька, сынок!

— Ага! Пропал, стало быть, вместе с деньгами? — Гарик думал чуть меньше минуты. — И теперь на него хотят свалить кражу денег, так?

— Пока никто не валит. Пока Танька только сопли на кулак наматывает и пытается в обход официального расследования все это дело разрулить. Наняла тут кое-кого… Но по ее версии и по версии этого самого Хромого все вроде так оно и есть.

— А он, стало быть, не успокоился и деньги продолжает требовать, — перебил его друг задумчиво. — И ты думаешь, что Хромой парня убрал, деньги прикарманил и теперь играет в непонятки и хочет сорвать еще один миллион наших с тобой отечественных?

— Именно, Гарик!!! Именно! Ну, как хорошо ты все схватываешь. Буквально на лету, не то что эти дуболомы! — Мазурин поискал взглядом пепельницу, не нашел, встал с жестоким старческим кряхтением с кресла и выбросил окурок в форточку. — Думаю, что все именно так и произошло, как ты обрисовал. А знаешь, почему я так думаю?

— Догадываюсь. — Прокофьев дернул плечами. — Произошло что-то еще?

— А как же! Произошло! Произошло убийство на улице Корчмной, слышал про такую?

Кто же про нее не слышал! Улица знаменита была рыночными площадями, постоянной борьбой за раздел территории, частыми мордобоями и притонами, что гнездились в старых, почти развалившихся домах.

— Кого убили на этот раз?

Гарик расставил пальцы веером и уставился на свои подрагивающие ладони. Как колбасит, прости господи! Похмелье паразитское, чуть притупившееся борщом и мясом, снова начало выкручивать весь организм. Сейчас бы пивка баночку или граммов сто водки. Глядишь, дело бы и наладилось.

— Обойдешься! — прикрикнул на него Мазурин, моментально все понявший и без слов. — А убили официантку из стриптиз-бара. Валентина Пыхина — двадцати пяти лет от роду. Высокая, длинноногая, худощавая, потасканная деваха. Ничего, в принципе, из себя не представляющая. Ее и убивать-то незачем, грабить нечего, наркотой она не баловалась. Связей порочащих особо тоже не имела. Не особо-то на ее мослы западал клиент, но вот что странно…

Прокофьев не смог задать другу наводящего вопроса. Тошнота подкатила к горлу с такой отвратительной силой, что впору было бежать из комнаты прочь. Перед глазами поплыли круги всех расцветок и размеров. По телу вдарило такой испариной, что футболка моментально прилипла к спине. Ох, сейчас бы водочки граммов сто — сто пятьдесят.

Иван оглядел его не без сожаления, покачал головой и неожиданно вытащил из кармана куртки чекушку.

— На вот, алкашина, опохмелись. Иначе, чую, разговора у нас с тобой не получится. Ты же не соображаешь ничего, а мне сейчас твоя голова вот так нужна. — И Иван резанул ребром ладони себя по горлу. — Пошли в кухню.

В кухне Прокофьев снова принялся метаться между плитой и холодильником. Поставил сковороду с Маринкиными котлетами на огонь. В вымытый корец налил воды и загрузил туда с дюжину сосисок. Нарезал хлеба. Достал стакан. Глянул вопросительно на друга.

— Да давай, что уж теперь. Не тебе же одному ее лакать, — проворчал тот, присаживаясь к столу, взял хлебную корку и начал лениво от нее откусывать, продолжая бубнить с набитым ртом. — Странно то, что Валентина эта до некоторых пор делила комнату с Лили Громыхиной. Шикарная девка, скажу я тебе. У нас однажды рейд был по злачным заведениям. Ее застали как раз возле шеста. Такие формы, скажу я тебе… Супер, одним словом.

— И что же, эта Лили была любовницей Хромого? — ляпнул первое, что пришло в голову, Гарик.

Ну не мог он соображать, когда на столе стояла водка. Не мог, что поделать! А тут еще котлеты маслом брызжут, сосиски в кипятке вздуваются. Друг сидит, а перед ним такой же пустой стакан, как и перед его тарелкой. Самое время налить, выпить, а тогда уж поговорить.

Они выпили. Схватили по котлете, закусили, едва успев поморщиться после выпитого. Мазурин тут же снова полез за сигаретой.

— Не была она любовницей Хромого. Может, и была связь когда-то, не знаю. Но в постоянных ухажерах у этой самой Лили, как думаешь, кто был? — проговорил Иван, без конца жадно затягиваясь. — Правильно, тот самый друг, соратник и любовник нашей обобранной Танюши, хозяйки «Голиафа».

— Оп-па! — широко раскрыл глаза Гарик.

Теперь, когда кровь привычно разбавилась алкоголем, и забурлила, и заиграла в венах, он смог сосредоточиться на том, что говорил его друг.

— Вот тебе и оп-па, но это еще не все, — пообещал Мазурин. — Валентину нашли убитой вчера утром. Убитой пролежала почти двенадцать часов. Убийство очень характерное…

— Как именно?

— Горло перерезали нашей официанточке, — пояснил друг, выловил прямо пальцами сосиску из кипятка, откусил, прихватив еще от хлебной корки. — Помнишь, кто так любил расправляться со своими жертвами в нашем славном регионе?

Помнил ли он? Конечно, помнил.

Был у его личного врага — Хромого — палач. Верестов Илья Сергеевич, он же — Верест, он же — Веретено, он же — Шило. Так вот этот самый Верестов предпочитал всем на свете контрольным выстрелам чесануть ножом по горлу. Так уж, он считал, никогда не срастется. И не срасталось. Никто и ни разу не выжил, а он ни разу не промахнулся.

— Постой! — тут же вспомнил и еще кое-что Гарик. — Но ведь Верестов…

— Именно, дружище! Помнишь еще? Это хорошо! Верестов давно покоится на тюремном кладбище, а кто-то усиленно работает под него, если, конечно…

— Это именно он покоится там? — закончил за Ивана Гарик. — Ох, как все запутано-то!

— Либо это он, либо кто-то нарочно указывает на него, — задумавшись, повторил Иван. — Видишь, как хорошо и слаженно работают у нас с тобой организмы. Думаем почти одинаково… Итак, подведем итоги…

Один из крупнейших клиентов строительной фирмы «Голиаф», будто бы почувствовав, что не все так славно в милом, тихом королевстве, затребовал назад задаток, который заплатил за будущую квартиру. Заранее предвидя, что за неприятности могут грозить, не верни они ему деньги, руководство «Голиафа» принимает решение и находит для него эти деньги. Деньги должен был передать Хромому главный менеджер фирмы. Но отчего-то не передал. А вместо этого пропал. Причем пропал вместе со своей любовницей — Лили Громыхиной.

Очень разумно предположить, что он украл эти деньги и скрылся вместе с ней, но…

Следов его нигде не было обнаружено — раз.

Железнодорожные и авиакассы не зафиксировали пассажиров с такими анкетными данными — два.

Путешествие на автобусе можно смело исключить, поскольку неумно пускаться в бега именно таким способом, имея при себе достаточно солидную сумму.

Личный автомобиль исключался тоже — он до сих пор стоял в гараже, что засвидетельствовала супруга пропавшего без вести с деньгами.

Где они?!

Тут совершенно некстати погибает соседка по квартире Лили Громыхиной — Валентина Пыхина.

И совершенно не ко времени, как бы, Хромой возобновляет свои претензионные попытки получить-таки назад свои деньги. Нет бы, казалось, принял во внимание, проникся, а он топает ногами, угрожает даже и требует, требует, требует…

— Что решили?

Гарик тоже закурил, водка кончилась в чекушке. Бежать за другой Иван не позволит, однозначно. Да и покупать ее как бы не на что. Вот и решил добавить хмеля, неумело пыхая в потолок густыми клубами дыма.

— А что с ним решишь?! Он же чист вроде. Попробуй его зацепить, мразь такую! — Мазурин выругался, ткнул окурок в чайное блюдце и вздохнул с присвистом. — Я бы, может быть, и решил, что за всем этим делом стоит он и только он, если бы не одно «но».

— Которое? — От курева во рту сделалось погано, в голове не лучше, и Гарик последовал примеру друга, затушив недокуренную сигарету.

— Перед самой почти гибелью Валентина Пыхина встречалась кое с кем. Долго общалась на глазах у десятка свидетелей. Рынок же, будний день, покупателей немного, вот их и приметили, сам понимаешь. Пообщалась-пообщалась, а потом — бац, и погибла. Причем таким вот варварским способом погибла, чем внесла в наши тесные ряды сумятицу и беспокойство.

— И с кем она встречалась?

— С девушкой, представь себе! — воскликнул с фальшивой радостью Иван и будто бы нехотя выловил пальцами еще одну сосиску, откусил. — Девушку эту узнал продавец автозапчастей. Почему узнал, спросишь ты? Да потому что работает она на оптовой базе, занимающейся сбытом этих самых автозапчастей. То ли в бухгалтерии, то ли в секретариате, но он ее там часто видел, когда оформлял накладные.

— Кто такая? — Гарик почесал в затылке.

И тут же запоздало подумал, что грива отросла до неприличия. Еще немного, и будет по лопаткам стелиться. Подстричься бы не мешало, но снова встает денежный вопрос.

— Девушку зовут Дарья, — пожалуй, с каким-то непонятным сожалением проговорил Иван. — Дарья Коновалова.

— И что тебе это дает?

— А ничего, кроме, пожалуй, одного. Она сестра Коновалова Алексея.

— А это у нас кто?

— А это у нас: друг, соратник, главный менеджер и любовник хозяйки строительной фирмы «Голиаф», — с непонятным, не определенным еще Гариком чувством вымолвил Мазурин. — И что скажешь?

С сожалением проводив взглядом последнюю сосиску, исчезнувшую во рту у друга, Гарик пожал плечами.

— Ничего не скажу, знаешь. Ну, встретились, и что? Поговорили. Вполне резонно предположить, что сестра разыскивает своего брата, вот и отрабатывает его знакомства.

— Ишь ты, какой сообразительный, — со злым ехидством парировал Мазурин. — А то без тебя так не подумали! Но это еще не все!

Иван, дожевав, выбрался из-за стола. Закурил и принялся расхаживать по кухне, роняя пепел на чисто вымытый его же Маринкой пол.

— Сегодня с утра к нам в отделение пожаловал один гражданин. Муратов Константин Станиславович. Пожаловал с заявлением на гражданку Коновалову.

— Да?! И что пишет?!

Воспользовавшись тем, что Иван на время потерял интерес к еде, Гарик накинулся на котлеты, проглатывая их одну за другой без хлеба и почти не пережевывая.

— Пишет, что достала его гражданка Коновалова. Сначала вроде бы братец ее доставал. Потом она. Что, типа, аферисты они, аферисты и стяжатели. Что хотели бедного малого шантажом взять. И что вроде та еще семейка. Так-то, Прокопий, друг, а ты, говоришь, похмелимся. Когда тут похмеляться, если ум за разум заходит!

— Вызывали? — поинтересовался дежурно Гарик с набитым котлетами ртом.

— А то! — Мазурин с сожалением глянул на засыпанный пеплом пол и принялся затирать его носками. — Плачет и все отрицает.

— Так уж и все?

— Ну, про стяжательство и про шантаж. Говорит, что да, была у Муратова, но с совершенно другой целью. — Он снова выругался и с не меньшим сожалением оглядел теперь угвазданные пеплом свои носки. — Мол, подозревала этого самого Муратова Константина Станиславовича в исчезновении Лили Громыхиной, якобы вывезенной им до того, как за ней приехал ее брат. Что, мол, не все в исчезновении брата указывает на то, что он украл эти деньги.

— А она думает, что он их украл? Именно так думает?

— Ну, думает или нет, не знаю. Но говорит именно об этом. А тут вот еще что… Короче, в домах по соседству с этой Коноваловой вдруг участились квартирные кражи. Обворовывают потихоньку пенсионеров. Причем все указывает на то, что ворует кто-то свой. Тот, кто хорошо знает распорядок дня пожилых людей. Кто-то из них посещает шахматный клуб. Кто-то в определенное время ходит по магазинам, кто-то за пенсией, кто-то за внуками в ясли. Просекаешь, куда я клоню?

Нет, наверное! Гарик едва не фыркнул, но забитый едой рот помешал.

Ясно, что под подозрение по ходу дела попадает эта самая Коновалова. И репутацию себе снискала, судя по заявлению Муратова, не очень лестную. И все время попадает в поле зрения перед тем, как случиться чему-то нехорошему, убийству Пыхиной, к примеру.

— Нет, Вано! Нет! Не может женщина хладнокровно перерезать горло! Ну, ударит ножом в сердце там, в спину, к примеру, но чтобы ножичком по сонной артерии… Как-то не верится.

— А что, если это ее братец втихаря орудует! — с болезненным отчаянием воскликнул Мазурин. — Они на пару с сестрицей состряпали не такую уж хитроумную комбинацию и…

— Ты же сам не веришь в это, Вано, — ухмыльнулся сытый и повеселевший Гарик Прокофьев. — Глупо же, согласись.

— Глупо, — не стал тот спорить и глянул на друга умоляюще: — Поможешь, а, Прокопий?!

Гарик даже спрашивать не стал: как именно он может помочь? Он все и так понял без лишних слов.

Он должен был провести свое собственное, независимое от устава и протокольной обязательности расследование. Должен был, не мешая бывшим коллегам и не вмешиваясь в их дела советами и горячностью своей, проверять, отслеживать, а если понадобится, то и проникнуть куда-нибудь без соответствующего на то разрешения. Без ордера то бишь.

— Помогу, — кивнул Гарик и едва не прослезился.

Доверяет ведь, а! Доверяет, черт, невзирая ни на что! Ни на кулаки, с которыми они друг на друга бросились тогда. Ни на ложные обвинения во взяточничестве и непорядочности.

— Только уговор. — Иван глянул с проникновенной строгостью. — Ни грамма спиртного. Спалишься спьяну, выручать не стану, так и знай.

Прокофьев лишь кивнул, сочтя, что стучать себя кулаком в грудь лишнее. Мазурин и так знает, без лишних слов и заверений, что в работе он — Гарик Прокофьев — зверь и что никогда не станет пить горькую, идя по следу.

— С кого начинать? — уточнил деловито.

— С нее и начни. С этой миловидной, с глазами ангела Дарьи Коноваловой.

— А когда надо начать?

— Еще вчера! — фыркнул Мазурин и тут же засобирался, застучав себя по карманам растопыренными ладонями. — Пора мне, Прокопий. Черт! И сигареты, как на грех, закончились. Вот возьми. — И он протянул ему старенький мобильник размером с большую картофелину. — Не абы что, но все же. Денег на нем предостаточно. Будь на связи. Во дворе слева, за траншеей, твоя «бэха». Ребята подшаманили, побегает еще. Бак полон. В бардачке деньги на первое время. Все, Прокопий, пора мне. Ты уж не подведи, идет? Пока…

Не подведи! Разве же он смог бы теперь, после всего?! Ну, Ванька, ну Мазурин! Вот это друг! Вот это человек! Не зря Маринка прожила с ним все эти годы. С гадким человеком разве бы стала жить такая великолепная женщина, как она? Нет, конечно. Давно бы наговорила кучу гадких слов и ушла, хлопнув дверью, как та, не сумевшая стать ему родной, женщина. Может, он тоже не подарок, но и не гад последний, это точно. Иначе Ванька ему руки никогда бы не подал.

Это точно!..

Глава 10

Тянуть с болезнью больше было нельзя, и Даша написала заявление на отпуск. Начальство поупрямилось, поморщило лоб, но потом все же подписало. Хотя с подозрительностью поинтересовалось, чего это в такую неурочную пору отпуск ей понадобился.

Улыбнулась в ответ, сострила что-то про проблемы в личной жизни и ушла отгуливать свои положенные пять недель. Кто знает, сумеет ли она их отгулять… на свободе. Тучи над головой сгущались, как Даша ни старалась настроить себя на позитивную волну. Мало того что Валентину — соседку Лили — нашли убитой, так измучили ее вопросами об их встрече. Вопросами, полными обвиняющих намеков, страшных подтекстов. К тому же мерзавец Муратов написал какое-то гнусное заявление на нее, обвиняя бог знает в чем.

Один Королев…

Вот уж не думала не гадала, что найдет утешение в его тошнотворной стабильности и непогрешимости.

Володя перестал целовать ее при встрече, гладить и прижимать к своей крепкой груди. Он просто был рядом, и все. Чинил подтекающие краны. Приносил ей продукты, даже когда она и не просила об этом. Гулял с ней. И даже вызвался проводить до отделения милиции, куда ее вызвали по повестке.

Даша отказалась. Вдруг стало стыдно, непонятно с чего. И она пошла туда одна, хотя душа и замирала. Вдруг что-то сообщат про Лешку?! Вдруг его нашли или поймали?! То, что ее там ждало, превзошло самые страшные ожидания. Ее обвиняли! Обвиняли в чем-то ужасном. В чем-то неопределенном и оттого кажущемся еще более ужасным…

— Даша, — Королев позвал ее из кухни, где последние полчаса готовил ей свое фирменное овощное рагу. Он вызвался даже готовить ей, да. — Иди сюда, все готово.

Она скинула ноги с дивана, куда забралась прямо в тапках, и пошла на зов. Проходя мимо зеркала в прихожей, остановилась и поправила волосы, внимательно себя рассматривая.

Она похорошела, невзирая на боль, что точила ее изнутри огромным алчным червем. Следы перенесенной болезни растворились в ежедневной заботе Королева. Волосы она убирала по его просьбе в высокий хвост на макушке. Ему так нравилось, а не когда они были рассыпаны по плечам. Никакого макияжа.

— Ты и без того прекрасна, — сумел он убедить ее и в этом.

Она не спорила и не красилась совсем. Не из желания нравиться ему, а из нежелания нравиться хоть кому-нибудь.

Муратов Костя звонил ей дважды после того, как она побывала у него в доме, и уже после того, как он был в милиции и оставил там свое гадкое обвинение. Даша с ним говорить не стала. Первый раз потому, что возле телефона крутился Королев. Второй раз потому, что…

Потому что Муратов совершенно неожиданно предложил ей прогуляться и поговорить и говорил об этом совершенно будничным голосом. Если бы она очень напряглась, то сумела бы расслышать и явную симпатию, и толику вины в его неожиданном предложении. Она не напрягалась, положила трубку, не ответив, и все.

Говорить и гулять с ним не хотелось. Что он мог нового сообщить? В чем-то снова обвинить? Или у него появилось не занятое никем время? А она вот вдруг возьмет и снова во что-то поверит. И снова заметит, как изумительны его глаза, как ласкова и маняща улыбка.

Нет, решила она, ничего ему не ответив. Все кончено. Между ними нет и ничего уже быть не может, раз началось все так неправильно.

— Присаживайся, пожалуйста. — Королев в белоснежном переднике, принесенном из собственной квартиры, стал возле стола и держал в руках кастрюлю с большой ложкой. — Присаживайся.

Она послушно села. Наткнулась на один из его укоризненных взглядов и тут же снова встала. Она забыла вымыть руки перед едой. Вымыв, Даша снова вернулась и уселась с неестественно прямой спиной за стол. За неправильную осанку он тоже корил.

Королев шмякнул ей на тарелку вязкой массы грязно-зеленого цвета. Дождался, пока она попробует. И с восторженной улыбкой спросил:

— Правда вкусно?

Гадость была жуткая. Мало того что вид имела неприглядный. Так еще без соли, специй и соуса.

Так для желудка полезнее, отрекомендовал Володя, уловив в ее лице что-то похожее на брезгливость. Она молча кивнула. Дождалась, когда он выйдет в ванную вымыть руки перед едой, и свалила всю эту неаппетитную дрянь обратно в кастрюлю. И чтобы он, не дай бог, не заметил, примяла чуть ложкой.

— Уже съела? — подивился он, вернувшись, и впился в ее лицо подозрительными цепкими глазами. — Понравилось?

Попробовало бы ей не понравиться! Она сказала, что да. И тут же поспешила налить себе чаю, чтобы Королеву не пришла в голову идея подложить ей добавки.

— Чай забели молоком. Сахар не клади, — тут же приказным тоном порекомендовал он ей, осторожно слизывая с вилки вязкое рагу, больше похожее на грязь.

Она снова сделала так, как он советовал. И через силу, морщась, принялась пить его мелкими глотками. Пирожных не полагалось к ужину. Вредно!..

— Тебе звонили часа полтора назад, — вдруг проговорил он и тут же вжал голову в плечи.

Вот когда он так делал, Даша знала: он в чем-то провинился. Уже научилась находить бреши в его непогрешимости. Что на этот раз?

— Кто звонил? — ровным голосом, ничуть не выдавая глухого, разрастающегося раздражения, поинтересовалась она.

— Не знаю. Мужчина! — Из уст Королева это прозвучало пушечным выстрелом.

— Какой мужчина? — решила она добить его до конца и тут же вспомнила про Муратова. — Он представился? — продолжила настырничать Даша, она уже злилась по-настоящему, решив, что подобного самоуправства Королеву не спустит. — Вон он позвонил, спросил меня и что сказал? Как-то он себя назвал: Володя, Миша, Костя?

— Нет, не Костя! — фыркнул Володя и глянул на нее со значением, означающим только одно: о ее шашнях он осведомлен.

Шашнях, а как же! С таким, как Муратов, любви нет и быть не может. С таким, как он, только шашни. Именно об этом рассказал не уклонившийся от нее взгляд Королева. Именно на это намекал.

А, плевать!

— Тогда кто же? — Даша сердито дзынькнула чайной ложечкой о чашку. — Кто звонил? И что ему было надо?

— Он не представился, знаешь! — Володя вылизал размазанное по тарелке рагу, по ее примеру загремев ложкой. — Просто спросил тебя.

— И что ты ему сказал? Где я?

Она прекрасно помнила, где она была в тот момент. Она вызвалась отнести мусор на улицу и заболталась с тетей Тамарой возле подъезда. Той все не давали покоя квартирные кражи в округе, что участились просто до неприличия. Она округляла глаза, понижала голос до шепота и все говорила и говорила, предостерегала и предостерегала. И запираться Даша должна, и по возможности не оставлять квартиру без присмотра, и…

А она и так ее не оставляла. Ей некуда было особенно ходить. В отпуске она.

— Я? — Королев неожиданно замялся и снова вжал голову в плечи, та-аак… — Я сказал, что ты уехала на время. Но ты не думай ничего такого. В смысле, за квартиру не переживай. Я быстро объяснил человеку, что я присматриваю за твоей квартирой. Что я сосед, и все такое…

— Спасибо за заботу, — фыркнула зло Даша и, коротко поблагодарив его за еду, ушла в комнату.

Она даже посуду не стала мыть и со стола убирать не стала тоже. Хочется ему, пускай вымоет. А ей просто невыносимо видеть его и находиться рядом с ним. Нет, ну какое он имеет право распоряжаться ею, ее жизнью, врать людям, которые ей звонят?! Вдруг этот звонок очень важен?! Вдруг это что-то, что касается ее Лешки, от него ведь по-прежнему нет вестей?!

Королев конечно же все вымыл и убрал. Зашел в комнату как-то боком, присел у нее в ногах на диване. Помолчал. Все ждал, очевидно, что она начнет с ним говорить. Даша упрямо молчала. Ругаться с ним она тоже не хотела, но и от бесед, способных его извинить, ее уж увольте.

— Так что… — он чуть помялся. — Я пойду? Ты будешь отдыхать?

— Ага, буду. Иди, — кивнула она, обрадовавшись до такой степени, что не сдержала облегченного вздоха. — Иди, иди, Володя.

— Что? До завтра? Свет погасить?

— Ага, до завтра. Погаси…

Он встал и пошел к двери, на ходу оглядываясь. Все надеялся, что она встанет и хотя бы проводит до двери. Не встала, не проводила. Королев вернулся, выключил свет, потом прошел в прихожую и через мгновение захлопнул за собой дверь. А она тут же закрыла глаза.

Господи! Как же она от него устала. Лучше быть одной, чем вместе с кем попало. Кто это сказал? Кто-то умный и знающий толк в отношениях между мужчиной и женщиной. А тут ведь и отношениями назвать то, что между ними происходит, язык не повернется. Что-то размытое, расплывчатое и вязкое. Как его рагу, ей-богу!..

Она то открывала глаза, вглядываясь в блики уличного света за окном, то снова закрывала их. Мысли виляли, путались, перескакивали с Лешки на Королева. Потом вспоминалась Варвара, буквально почерневшая за время отсутствия брата. К той тревожной неопределенности, в которой жила все последнее время Даша, Варьку мучила еще жгучая ревность. Уж где той донесли: в милиции ли, на фирме, но донесли. И про деньги, и про Лили Громыхину, и про то, что пропали эти двое вместе.

Закусив удила, она не могла уже и слышать ни про какую беду, в которую мог попасть Лешка. Она пребывала теперь в твердой уверенности, что он скурвился с этой стриптизершей и прожигает теперь с ней миллион российских рублей на каком-нибудь побережье…

Даша так не думала. Она лучше знала своего брата. Но вдруг с некоторых пор поняла, что думать про Лешку, как про вора, ей куда легче. Куда страшнее было думать, что с ним что-то стряслось и что его теперь нет в живых. Пусть уж лучше украл и прожигает жизнь, чем он этой самой жизни лишился…

Уснула она незаметно, запутавшись в хаотичном беге собственных мыслей и чувств. Уснула как была, в одежде и тапках, на неразложенном диване. Уснула неожиданно и так же неожиданно проснулась. Проснулась и вдруг поняла, что ее пробуждение не было обычным, оно было с чем-то связано точно.

Даша зажмурилась и прислушалась. Показалось или нет? Показалось или нет?..

Нет! Не показалось! Кто-то очень осторожно, очень вкрадчиво ворочал ключом в ее дверном замке входной двери.

Кто это мог быть?! Кто?!

Первой самой счастливой, буквально ослепившей ее мыслью была та, что это Лешка! Он вернулся и теперь украдкой пытается отпереть ее квартиру. Но потом… Потом, на цыпочках пробравшись к двери и приложив к замочной скважине ухо, Даша поняла, что это не он.

Тот, что корпел сейчас на лестничной клетке, был чужим! Чужим и опасным человеком. Он тяжело и смрадно дышал. Даже из квартиры она ощущала стойкий запах застоявшегося перегара. Да Лешка никогда так и не дышал: с присвистом, с хрипом.

КТО???

И тут вспомнилась тетя Тамара, предупреждавшая ее о квартирных ворах. И следом моментально вспомнился звонок неизвестного и то, что Королев услужливо сообщил неизвестному о том, что хозяйка в отъезде.

Вот оно! Это вор! Тот самый квартирный вор, орудующий в округе, по милости которого пострадало столько престарелых людей. Теперь ее очередь! Квартира-то пуста…

Испугалась ли она? Нет! Точно нет! Она разозлилась. Ох, как она разозлилась на эту никчемность, пыхтевшую сейчас над ее замком по ту сторону двери. Бегом бросилась в кухню, схватила из шкафа скалку. Вернулась. Заняла выгодную позицию, взяла скалку на изготовку, ну прямо как заправский бейсболист, и принялась ждать.

Куда же наша милиция смотрит? Прыгали саркастические замечания в ее голове. Все бросились на поиски вора Алексея Коновалова, который и вором-то не мог быть по сути своей? И пока они его усиленно всем скопом ловят, те, что похитрее, пользуются моментом. Ну, ничего! Она сейчас сделает за них их работу. Исправно сделает. А потом уже позвонит и сдаст им тепленького вора — настоящего причем — с рук на руки. Может, тогда запишут ей в актив эту заслугу. И перестанут думать, что она шантажистка, стяжательница и авантюристка.

Удар пришелся прямо по голове. Тот, кто открыл ее дверь, даже не успел распрямиться. Он в тот момент пытался вытащить из замочной скважины свою отмычку. Так и перешагнул ее порог, согнувшись. И тут Даша обрушила на его подлую воровскую голову деревянную скалку. Мужчина слабо охнул и упал прямо к ее ногам. Все еще подгоняемая злобой и сарказмом, она втащила его к себе в квартиру. Заперла дверь. Включила свет и, пока связывала ему руки ремнем из джинсов, как следует рассмотрела мерзавца.

На вид ему было лет сорок. Может, и меньше, но густая щетина, запавшие глаза, ввалившиеся щеки не позволяли думать по-другому. Одет был чисто, но помято. Руки сильные, но без мозолей. Хотя откуда было взяться мозолям, если тяжелее отмычки и чужих накоплений эти руки не поднимали. Ботинки не сильно поношенные, но давно не чищены. Носков не было. Это открытие она сделала, связывая ему вторым ремнем щиколотки.

Густые волосы темно-русого оттенка давно не стриглись, ну очень давно. Сквозь них даже не было видно последствий ее удара. Пришлось Даше становиться перед поверженным вором на коленки, разгребать его шевелюру и ощупывать ему голову. Нашла огромных размеров шишку чуть повыше темечка. Крови не было, но шишка мгновенно надулась огромным сизым кровоподтеком. Недурно она, однако, приложилась. Слава богу, что не убила, враг дышал. Потревоженный ее осторожными прикосновениями, вздрогнул, завозился, тут же застонал и через пару минут открыл глаза.

— О, боже!!! — сипло заныл он тут же, внимательно осмотрел Дашу мутными темными глазами и захныкал: — Чем ты меня приложила, детка?

— Скалкой, — объяснила запросто Даша.

Она уже поднялась на ноги, стояла над ним, уперев одну руку в бок, а во второй у нее было зажато орудие нападения. Им она теперь и поигрывала в угрожающей близости от его лица.

— Зачем?! — вроде как удивился вор.

— Он еще спрашивает! — фыркнула она и злорадно ухмыльнулась. — Нет никаких соображений на этот счет?

Он дернул плечами, надо полагать, недоумевал. Даша объяснила. Популярно объяснила. И в финале своей гневной речи еще и пнула его в бок ногой, добавив:

— Подонок!

— Ага, — согласно кивнул он, поморщившись, голова-то болела. — Все вроде бы правильно, за исключением одного… Я не вор!

— Страховой агент, как же!

— Я не вор! — упрямо повторил тот, завозился на полу, делая попытки подняться, и у него даже получилось сесть, опершись спиной о стену. Он снова посмотрел на Дашу чуть просветлевшим взглядом и проговорил: — Я не вор!

— Ага, а я принцесса из Уэльса. Похожа?

Ответ он обдумывал достаточно долго на такой, казалось бы, простой вопрос. А потом кивнул:

— Похожа. Именно на принцессу ты и похожа — Даша Коновалова. Глазищи вполлица, голубые, как и должно быть. Волосы тоже шикарные. Лицо очень правильное, очень симпатичное. Немного над ним поколдовать, так станет и вовсе прекрасным. Так что на принцессу ты похожа.

Она оторопела.

Перво-наперво ее никто и никогда не сравнивал с принцессой. Ну, может, только брат один и называл ее так изредка. Но ему верить было нельзя, он так говорил, потому что любил ее, объективность в данном случае моментально бралась под сомнение.

А потом…

Откуда квартирному воришке было известно ее имя? Хотя… Он же звонил!

— Это ты мне звонил днем? — Она подозрительно сощурилась.

— Я, — не стал он отрицать.

— Зачем?

— Поговорить надо было. А мне сказали, что ты в отъезде. Мужик какой-то сказал.

— Это сосед, — тут же поспешила она с определением, не хватало еще, чтобы Королева ей в ухажеры записали, даже квартирные воры не имеют на это никакого права. — Понятно… И, стало быть, если поговорить со мной не удалось, ты решил попутно обчистить мою квартиру. Так, что ли?

— Нет. Не так. Обчищать ее никто не собирался. — Ночной визитер вздохнул с присвистом. — Досмотреть!

— Что-о-о?! Досмотреть?! Это как это?!

— А так! — выдохнул тот с вызовом. — Досмотреть на предмет наличия у тебя компрометирующего материала.

— Ка-акого материала?! — Она все еще ничего не понимала, топталась, размахивая скалкой у него перед носом, и ничего ровным счетом не понимала. — Компрометирующего, стало быть… И чем же этот материал должен был при обнаружении меня скомпрометировать? Что ты собирался здесь обнаружить?

— Ну… Я не знаю… — Он решил не вдаваться в подробности, ограничившись коротким: — Не знаю, но попробовать стоило.

— Ладно. — Даша снова присела перед ним на корточки, тщательно осмотрела его голову, хотя вор корчился и стонал. Встала и отряхнула руки с брезгливой гримасой. — Жить будешь. А искать… Искать у себя я тебе ничего не позволю, конечно. А вместо этого вызову сейчас милицию и…

— Не надо милицию! — Он так перепугался, что, невзирая на испитый, желтушный цвет лица, побледнел до крахмальной свежести. — Не надо, прошу тебя! Я все объясню тебе, только выслушай. Нет, ты можешь позвонить, конечно, милиционеру. Но не в отделение, а на мобильный. Он у меня в кармане.

Даша предложению не то чтобы обрадовалась. Оно ее немного заинтересовало. Да и намек на компромат, который надеялись у нее обнаружить, интриговал. Поэтому она, сделав над собой усилие, прошлась по карманам пойманного ею ночного вора.

Мобильник, как ни странно, нашелся. И номер, забитый в него, был всего лишь один. Обозначался тот Мазуриным Иваном. По нему она, без долгих размышлений, и позвонила.

— Да, Прокопий, нашел что-нибудь? — почти тут же отозвался сочный мужской баритон.

— Не он нашел, его нашли, — ядовито парировала Даша и ухмыльнулась. — А что найти пытались, гражданин Мазурин?

Тот крякнул озадаченно и отчетливо выругался.

— Можно ему трубочку? — с мольбой попросил гражданин Мазурин после паузы, заполненной его шикарным матом. — Очень нужно! Он не пьян, нет?

— Да непохоже. — Даша подумала и приложила-таки к уху пойманного ею грабителя телефон, буркнув: — Говори.

Тот больше слушал и мычал что-то нечленораздельное. Бледность на лице постепенно вытеснялась багровостью. Под конец он вздохнул и бормотнул, что он все понял.

Разговор между ними был окончен. Даша снова приложила мобильник к своему уху и спросила:

— Так что, милицию вызываем?

— Я сам милиция, — проворчал тот, кто был Мазуриным. — Вы связали его?

— А как же!

— Развяжите.

— Щ-щас, как же! — вспылила она. — Может, еще и вещи все мои вынести к подъезду? Вы на пару обчищаете квартиры бедных пенсионеров и еще имеете наглость мне приказывать!

— Послушай, девочка, — с мягкой угрозой в голосе перебил ее Мазурин. — Хочешь удостовериться в нашей с ним непричастности к кражам, позвони в местное отделение в дежурную часть, телефончик имеется?

Номер телефона местного отдела у нее имелся. Ходила туда по повестке, на ней и телефон прочла. А повестка до сих пор валялась на тумбочке возле двери.

— Так вот позвони туда и спроси, чем и как занимается там Мазурин Иван.

— И спрошу!

— И спроси…

Он отключился. А Даша тут же, следуя недоброму совету, позвонила в дежурную часть. И спросила, и ей ответили, что Мазурин работает завтра с восьми ноль-ноль. А приемные часы у него по средам после трех.

Все вроде бы сходилось, кроме одного. Как же это работник правоохранительных органов, стоящий на страже закона, принимающий граждан по личным вопросам, позволил своему другу или коллеге, кем уж он там ему приходился, незаконно проникнуть на территорию частной собственности.

— Он и не позволял, — промямлил ночной грабитель и тут же взмолился: — Да развяжи ты меня, а, принцесса! Я не опасен! Я теперь скорее пострадавший…

Сходить за Королевым или без его нудного присутствия развязать? Нет, пожалуй, не стоит беспокоить Владимира среди ночи. Начнет приставать к бедному малому с вопросами, а ему и так досталось. Тут может и ей попутно достаться на орехи. Почему сразу не вызвала милицию? Почему позволила себе самоуправство, ударив по голове незнакомца? А если бы убила?..

— Ты кто вообще? — спросила она, усаживаясь с ним рядом плечо к плечу.

И Гарик Прокофьев, морщась от боли в голове и связанных накрепко запястьях, начал ей рассказывать.

Все рассказал без утайки. Даже про ту самую женщину, что бросила его год назад, рассказал. И про то, как вышел на след крупной банды, и что потом поимел за это, тоже не умолчал. И даже про запойные свои последние полгода ничего скрывать не стал. Заканчивал он уже с развязанными руками. Смилостивилась его тюремщица, освободила от пут. И тут же пошла на кухню, пригласив на ходу:

— Идем, чаю выпьем, что ли.

Даша достала из холодильника колбасу и копченую рыбу в вакуумной упаковке. Лежала нетронутой уже давно. Королев не позволял засорять свой желудок подобными продуктами. Считал, что его овощное рагу куда полезнее. Ну и пускай себе считает так дальше. Теперь его нет рядом, никто трындеть об этом не станет, теперь можно.

Она нарезала крупными ломтями черный хлеб. Укрыла его толстыми кружками докторской колбасы, ничуть не меньшими кусками рыбы. Заварила свежего чая. Достала с верхней полки здоровенные — почти на пол-литра — чашки в цветочек. Сахар. Покосилась на Гарика, корчившегося у двери, указала ему взглядом на табуретку у стола. И тут же поставила перед ним чашку, полную огненного сладкого чая.

— Пей, Прокопий, — усмехнулась она. — Так тебя, кажется, называет твой дружище Иван Мазурин?

— Так, — согласился Гарик, жадно оглядел два блюда с аппетитными бутербродами и сглотнул слюну.

Он никак не мог насытиться, чертовщина какая-то. Как жил почти без еды последние месяцы, представить сложно. Дома ел, ел, без конца черпая из кастрюли Маринкин борщ. Котлетам конец пришел, так перекинулся на подливку с мясом. Вроде наелся. Но стоило выйти из дома и просидеть в засаде два с половиной часа — все ждал, пока в окнах Коноваловой свет погаснет, — так снова желудок начало сводить голодным спазмом.

— Можно я поем? — попросил он, жутко стесняясь этой голубоглазой дивы, оказавшейся с понятием и совершенно не кажущейся гадкой, отягощенной низкими преступными помыслами.

— Валяй, — позволила она и сама с наслаждением хлебнула из кружки.

Наслаждение было полным и непередаваемым. Обжигающий крепкий чай с тремя ложками сахара, с толстенным бутербродом, что может быть лучше! К этому бы чаю еще и собеседника приятного, а не того, что сейчас напротив с лихорадочной поспешностью работал челюстями.

Ужас какой-то, если задуматься!

Посторонний человек проник к ней в квартиру глубокой ночью, открыв дверь отмычкой. Она шарахнула ему по голове скалкой, едва не убив. Потом вела переговоры предположительно с работником внутренних дел. Теперь вот взломщика угощает чаем и собирается продолжить те самые переговоры. До чего-то они договорятся, интересно?..

Договорились, что называется!

— Что я должна?! — вытаращилась на него Даша, опешив от наглости такой. — Поспособствовать следствию и рассказать все без утайки?!

— Ага, — кивнул Гарик лохматой головой.

— А что рассказывать, господи?! Что?! Все валят в одну кучу, попутно и на меня, и я же еще должна что-то и рассказать?! Нормально! — Она сердито ударила кулаком по столу. — Ты хоть говори, да не заговаривайся. Ну а уж если и имеются у вас с Мазуриным на мой счет какие-то подозрения, то, смею заверить вас обоих… я здесь ни при чем. Никакого отношения к исчезновению своего брата, к исчезновению денег фирмы «Голиаф», к убийству бедной Валентины я не имею. Денег не брала. Брата сама хотела бы увидеть. А Валентина при последней нашей встрече была живее всех живых. И даже собиралась вместе со мной к Муратову, но не пришла.

— И ты пошла туда одна, так?

Так, чтобы не особенно было заметно хозяйке, Гарик снова потянулся за бутербродом с рыбой, вкуснотища была необыкновенная. Жирные пахучие куски, смачно обсыпанные специями, просто таяли во рту. Даже пару раз закрадывались преступные мыслишки, что неплохо бы такую рыбку да к пивку. Но он их давил на корню — мысли подобные. Дело, в которое втравил его Иван, было серьезным, с пьяной головы не решить. Да и голубоглазая принцесса, невзирая на крутой нрав и крепкую руку, с каждой минутой нравилась ему все сильнее и сильнее. То ли изголодался он по нормальной женщине, то ли и в самом деле все в ней было так ладно и справно. Но тянуло и тянуло дотронуться до сгиба ее локотка, к примеру. И попробовать, в самом ли деле кожа там такая бархатистая, какой кажется на вид…

— Пошла, а почему нет? — удивилась Даша, совершенно не принимая на свой счет его блуждающего жадного взгляда. И тут же добавила, совершенно его не стесняясь: — Я спала с ним, с Муратовым этим. И даже кров ему предоставляла на какое-то время. Я же не знала тогда, что это блажь его, а не прямая нужда, как он мне все это дело представил.

— Ага, спала, стало быть, — задумчиво повторил Прокофьев, почувствовав совершенно неожиданный и неуместный укол в сердце. — А кров, стало быть, в этой квартире был предоставлен.

— Нет, не здесь. Лешка бы меня сгноил. Есть у нас домик в деревне, от родителей остался.

И она тоже, как и Гарик, рассказала ему буквально все о встрече с Муратовым. О том, как познакомились. Как воспылала к тому жалостью вперемешку с симпатией, как решила помочь и все такое.

Кажется, новый знакомый не очень-то во все это поверил. Молчал, не возражал, но поглядывал на нее как-то очень уж странно. Кстати, глаза его, просветлев от боли, оказались поразительного шоколадно-коньячного цвета. И их не портили даже темные полукружья. А щетина, обметавшая намертво его скулы, даже шла ему. Было в нем что-то сексуально-диковатое, в грабителе этом неудавшемся.

— Домик? — Гарик моментально насторожился. — Можно подробнее, что за домик? Где? Осматривался он, когда брат пропал? Все, если можно, более подробно.

А она знала, что ли, осматривался он или нет?! У Варьки надо было спрашивать, она писала заявление о пропаже супруга. Даша не осмелилась ни заявление писать, ни за город ехать. Она все еще надеялась увидеть брата живым, невредимым и оправданным по всем статьям.

— Звони Варьке этой! — тут же приказал Гарик.

— Очумел, что ли? В три часа ночи? Никакой Варьке я звонить не стану, сам звони своему Ваньке! Он занимается этим делом, ему и звони. Наверняка же должен знать, выезжали ваши туда или нет.

Никто туда не выезжал, как выяснилось. Со слов супруги Коновалова — Варвары, в загородном доме было пусто. Она ездила туда пару раз после того, как не дождалась мужа к ужину, завтраку, а потом и к обеду. Прошлась по дому, пусто. Да и замок висел на двери.

— Непорядок, — проворчал Прокофьев, закончив разговор с Мазуриным. — Дом надо было досмотреть обязательно! И тщательно досмотреть!

— Так Варвара же… — начала было оправдываться Даша, но Гарик ей даже договорить не дал.

— Что Варвара! Ну что Варвара! — взорвался он совершенно непозволительным образом. — Видит, замок на двери висит, она и успокоилась. По дому она прошлась!.. А на чердак лазила? Есть чердак в доме? Ну вот, есть. И подпол наверняка имеется? Ну, вот! А была она в подполе том?

— Вряд ли, — покачала головой Даша.

Варька там в хорошие времена не любила бывать. У ее родителей за городом хоромы имелись куда внушительнее. Там и отдыхала обычно с пацанами, заманивая Лешку. А вот в доме…

Нет, туда не любила ездить. А представить себе Варвару, поднимающуюся по ветхой лестнице на чердак или по точной копии такой же лестницы спускающуюся в подпол, она бы уж точно не смогла.

— Завтра поедем и досмотрим, — скомандовал Гарик, с сожалением взглянул на пустые тарелки, бутерброды-то он все уложил, потом перевел взгляд на часы на стене. — Ты ведь не против будешь, если я за тобой утром часам к десяти подъеду?

— Не знаю.

— Что значит, не знаю?!

Она и в самом деле не знала, что ей делать, как вести себя с ним и как вообще к нему относиться. Был он более чем странен. Легенда его, хотя и кажущаяся вполне правдивой, имела тоже очень много уязвимых мест. Опять же какой-то странный это Мазурин, играющий роль его покровителя. Может ли в данном случае идти речь о доверии?..

— У тебя есть выбор? — вполне искренне изумился Гарик, с протяжным стоном поднимаясь с табуретки. — Ну вот! Видишь, выбора у тебя нет. Союзников, судя по всему, тоже. Варька в своей беде. У хозяйки «Голиафа» теперь другие проблемы. Муратов так и вовсе в роли обвинителя выступил. Так что остаюсь я один. Да, чуть не забыл. А кто тот пижон, что со мной по телефону разговаривал? Он и в самом деле сосед или между вами…

— Нет! — выкрикнула она с такой поспешностью, что Гарик ей тут же поверил. — Просто сосед, и все.

— А может, он на что-то надеется, а? — И Прокофьев совершенно неподобающим обстановке образом игриво подмигнул ей.

— Это его проблемы, понял!

Ну да, ну да! Невесело улыбался Гарик и, пошатываясь, начал спускаться вниз по лестнице.

Проблемы ее соседа его лично конечно же волновали мало. Его теперь волновали свои собственные, одной так уж точно стало больше. И имя даже у этой новой проблемы имелось, шикарное, между прочим, — Дарья.

Глава 11

Она точно видела, что Володя Королев смотрел на них из окна, когда Гарик Прокофьев усаживал ее в свою раздолбанную иномарку. И даже с такого расстояния рассмотрела дикий ужас в его глазах. Ну просто стекло плавилось от праведного гнева, которым полыхал теперь ее сосед. И тетя Тамара, как на грех, в окно высунулась. И Даша правую руку дала бы на отсечение, что та срисовала номер автомашины, увозившей ее со двора. Сначала подосадовала, а потом даже обрадовалась. Будет кому рассказать на тот случай, если Гарик Прокофьев окажется не тем, за кого себя выдает.

— Не переживай, — попросил он, выезжая со двора. — Похищать тебя никто не собирается.

Даша покосилась на него, но ничего говорить не стала.

Ишь, какой догадливый. Понял, что душа у нее не на месте, поспешил успокоить. Да и выглядел сегодня Прокофьев совсем не так, как минувшей ночью. Спокойнее, деловитее, что ли. Побрился, подстригся, даже носки надел. Это Даша рассмотрела, когда тот влез под капот машины, перегнувшись так, что джинсы задрались выше щиколоток.

Почти всю дорогу они молчали. Даша не знала, о чем с ним еще можно говорить. Обо всем почти поговорили ночью.

— Который дом? — оборвал Гарик тягучую паузу.

Он уже готов был идти пешком рядом с машиной, лишь бы не слушать этой отвратительной тишины. Сидеть рядом с той, о которой думал весь остаток ночи и все начало дня, и молчать. Это была пытка для его истосковавшейся души. Еще какая пытка!

Она молчала. Он молчал. Ей не хотелось с ним говорить. А ему…

Ему хотелось болтать с ней о пустяках, шутить, смеяться. И хотелось еще, чтобы она нашла его остроумным. Понравиться, одним словом, хотелось. Мазурин моментально обо всем догадался, заявившись к нему перед самым его отъездом. Оценил его стрижку, гладко выбритое лицо, начищенные до блеска ботинки.

— Ну, ну, — пробормотал друг, ехидно ухмыльнувшись, потом не выдержал и поинтересовался все же: — Что, брат Прокопий, так хороша?

— Сойдет, — пожал неопределенно Гарик плечами.

Рассказывать о том, что Даша ему очень понравилась, не хотелось даже старому другу. Даже в услугу за то, что тот вдруг вознамерился в корне изменить его спущенную в сточную канаву жизнь.

А Даша…

Даше было на него — Гарика Прокофьева — ровным счетом наплевать. Она ничего не заметила в нем, никаких перемен. Только еще больше зажалась, перепугавшись ехать с ним за город. Сидит теперь и молчит, молчит и трусит, будто он маньяк какой-то. Будто он набросится на нее прямо возле вот этой покосившейся изгороди. Он, может, и набросился бы, будь на то ее согласие…

— Вот этот дом. — Изящный пальчик с нежно-розовым ноготком указал на ветхий дом в конце улицы. — Даже отсюда вижу, что замок на двери.

Дверь действительно была заперта на замок. Но отпирать ее Гарик Даше пока не позволил. Машину поставил, не доехав до калитки. И долго, чрезвычайно долго бродил вокруг да около. Сначала вокруг полуразвалившейся изгороди, опоясавшей дом. Потом уже вокруг дома.

— Ты постой пока там, Даш, — попросил он, озадаченно хмуря лоб. — Я тут похожу.

Ходил он очень долго. Она успела изрядно промерзнуть в низких ботинках на тонкой подошве и джинсах на голые ноги.

Неделя уже, как с утра прилично подмораживало. Вздыбившуюся затвердевшей землей изморозь неуклюже присыпало редким снегом. Он очень неохотно сыпал порой с чахлых тучек, застревая лишь в засохшем бурьяне, стоящем частоколом вдоль деревенских улиц. Дорожная колея широким глубоким шлейфом тянулась вдоль всей деревни и обрывалась как раз возле их калитки.

Даша посмотрела чуть дальше на дом Щукиных. Над островерхой крышей упрямых стариков, не желающих никуда уезжать из вымершей почти полностью деревни, вился робкий дымок. Дома, стало быть. Живы. Печку топят.

Даша загрустила.

В этом доме, что не позволил ей пока отпереть Прокофьев, тоже, бывало, топилась печь. Дрова трещали, адское пламя бушевало под заслонками, из пузатых чугунков с сердитым шипением сбегал из-под крышек кипяток. Туда укладывалось мясо, засыпалась картошка с луком, мелко крошился чеснок, бросался лавровый лист. И все это томилось, томилось, томилось с утробным пыхтением. И такой аромат плыл по дому…

Да что там по дому! По всей улице сквозняком гулял непередаваемо вкусный запах тушеной картошки с мясом. И подавалась она к столу прямо в черном, прокопченном насмерть чугунке. Рядом выстраивались в очередь глиняные глубокие тарелки, алюминиевые ложки. Хлеб никогда не резали, а отламывали большущими неровными кусками. И еще она помнит двухлитровую крынку с молоком, которую таскала в их дом Щукариха. У той вечно был полный двор скотины. Кажется, водилось все, что только могло водиться. И на Лешку вечно орала, когда тот нечаянно заденет ее гусенка ивовым прутом или запустит в него камешком. Как же давно это было!..

— Кто живет в том доме? — Прокофьев подошел незаметно и встал за спиной.

— Щукины. Одни, кажется, остались в деревне.

— Они в своем уме? — вдруг спросил Гарик.

— В каком смысле?! — Даша растерянно заморгала.

— Ну, в том, что не выжили еще из него? Вопросы мои адекватно воспринимать смогут, если поинтересуюсь: никого чужого они здесь не видели? — Он неожиданно рассмеялся.

Ему понравилось, как она теряется. Моментально растворяется вся настороженность в ее потерянных наивных глазищах. Милой такой, кроткой даже кажется. И не сиди сейчас на его голове шишка, ни за что не поверил бы, что она способна на человека руку поднять.

— Ах вот ты о чем! — Даша тоже улыбнулась. — Еще в каком уме, не сомневайся! Плюс бдительности на ЦРУ хватит. Это именно они Лешке меня сдали. Рассказали, что в нашем доме кто-то поселился. Позвонили и рассказали. Он и приехал. Тут они с Муратовым и познакомились. И пошло-поехало…

— Понятно. — Гарик, забыв, что подстригся сегодня утром, привычно запустил пальцы в шевелюру, те прошлись по голому уху, соскользнув за воротник. — Ладно, оставим их на потом. Сейчас нужно дом осмотреть. Ключ есть?

Они оба мгновенно почувствовали этот омерзительный запах. И тут же оба поняли, откуда он. Тошнотворная вонь плотно ползла из-под приоткрытого лаза в подпол.

— Стой на пороге! — тут же скомандовал Прокофьев, придержав ее рукой за рукав. — Кажется, у нас труп!

Ее не надо было придерживать, она и так уже попятилась, зажав рот рукой. Выскочила на прогнившие ступеньки крылечка, хватанула побольше воздуха, чуть отдышалась и тут же прокричала Гарику, успевшему по плечи скрыться в подполе:

— Что там, Прокопий?! Что?!

Господи! Только бы не Лешка!!! Только бы не он!!! Не успев дождаться сигнала к бедствию, слезы моментально закипели в глазах, закапав с ресниц. Что будет, если вдруг Лешкин труп сейчас обнаружит ее странный ночной гость?! Что она станет делать тогда, как жить?!

— Ну что там, не молчи!!! — закричала она, расплакавшись от страха. — Гарик, что?!

Он долго не отвечал ей. Потом выбрался из подпола. Вышел, встал с ней рядом. Глянул как-то странно и повторил, успев брезгливо передернуться и сплюнуть в сторону:

— У нас труп, Даша. Не плачь, это не твой брат. Это труп женщины.

— Женщины?! — ахнула она, заново испугавшись теперь уже другой беды. — К-какой женщины?!

— Не знаю. Судя по всему, труп молодой женщины. Когда, говоришь, пропал твой брат со своей любовницей?

Намек в голосе был более чем прозрачен. И Даша, слабо охнув, привалилась к его плечу, ища опоры. Уткнулась носом в воротник его старой кожанки и зажмурила глаза.

Лили! Неужели это Лили Громыхина?! Красавица стриптизерша, покинувшая съемную квартиру за пять минут до приезда Лешки. Она уехала. Он бросился следом и…

И что?! Догнал или нет?! Уехал с ней или нет?! Уж хоть бы нет! Ведь не его же вина в том, что труп ее найдут именно в подвале их загородного дома. Конечно, нет! Он бы не смог! Он бы не стал ее убивать!

— Ее убили? — решила она на всякий случай уточнить, перепугавшись того, что Гарик сможет подслушать ее мысли. — Она не оступилась, не упала, не разбила голову, не…

— Ей, как и Валентине Пыхиной, перерезали горло. — Гарик вдохнул в себя запах ее волос, и даже голова закружилась.

Не захочешь, да станешь благословлять судьбу за неожиданные перипетии. Они, злосчастные, заставили Дашу Коновалову искать у него утешения. Сколько трепета в ее испуге! А сколько, блин, нерастраченной ни на кого нежности в нем! Так и стоял, казалось бы, вечно. Стоял, вдыхал ее запах, смотрел в хмурое небо и думал только об одном: пускай бы продлилось все это подольше.

Не продлится. Черта с два у них с Дашей получится блаженное долгое безмолвие! Нужно вызванивать Мазурина, сообщать ему о страшной находке и еще кое о чем, что ему удалось обнаружить при осмотре окрестностей. Не бог весть что, но все же. А пока тот соберет группу и сумеет добраться, накрутив на спидометр сто километров с плюсом, он уведет Дашу подальше от этого дома.

Гарик беспомощно оглянулся. Куда вести? Да…

Да вон хотя бы к этим, как их там, Щукиным, кажется. Заодно и побеседуют. Может, дотошным старикам что-то да и известно. Может, приметили кого-то постороннего. Как-то этот труп сюда доставили…

Щукариха, бойкая низенькая старушка в старомодной юбке колоколом и вязаной кофте из темного козьего пуха, варила щи с бараниной. Густой аромат наваристой похлебки плотным облаком стоял в хате, и у Гарика тут же снова потекли слюнки. А он бы сейчас щец навернул бы. Да с краюхой свежеиспеченного хлеба, что лежал пахучим бревнышком теперь под чистеньким полотенцем.

— Даня, дочка, ты ли это?! — пропела Щукариха, суетливо обметая передником добротные табуретки, выкрашенные охрой. — Проходите, проходите, детки. Я только щей наварила, хлеба испекла. Вы прямо к обеду. Давайте к столу.

Гарик Прокофьев так обрадовался, что чуть не прослезился. Вот уж воистину: голод не тетка. Скинув куртку на руки старой женщине, он дернул носиком алюминиевого рукомойника, сполоснул руки, вытер их полотенцем и полез за стол.

Даша кушать отказалась наотрез. В горле стоял омерзительный запах разлагающегося в их подполе трупа. Она теперь, наверное, месяц не сможет ничего съесть. Так, ко всему прочему, аппетита лишало осознание жуткой беды. Все надеялась, все верила, что какое-то объяснение найдется Лешкиному исчезновению. Нашлось! В виде трупа Лили Громыхиной, что пропала как бы вместе с ним.

Она покосилась на Прокофьева и слегка ему позавидовала. Вот выдержка у человека! Будто и не лазил в подпол, будто и не рассматривал в свете своего мобильного телефона тело и раны на нем. Сидит себе преспокойненько, черпает ложку за ложкой густые щи, вылавливает громадные куски баранины и вгрызается, вгрызается в них крепкими зубами. А хлеба так вообще уже почти полбуханки съел.

Скорее бы уже его Мазурин приезжал со своей командой. Скорее бы уже все осмотрели, вывезли и разъяснили хоть что-то. От этой невозможной неизвестности не то что аппетита, рассудка можно запросто лишиться.

Старая Щукариха от похвалы Прокофьева цвела запоздалым маковым цветом. То и дело снимала чистенькую косынку, теребила гребешок в редких волосах. Снова подвязывалась платком под морщинистым подбородком, без причины прыская в его концы.

— Старый-то по дрова пошел.

— А это куда? — с вежливой улыбкой интересовался Гарик, с сожалением поглядывая на показавшееся дно в глубокой миске.

— Тю! А то некуда! Сколь домов стоит заколоченными, никому не нужными. Тама этих дров-то!.. — Тут ее глаза озорно блеснули, не сболтнула ли, мол, чего лишнего, и женщина поспешила с объяснением: — Яблони старые, груши, пили — не хочу. Он у меня работящий.

Про работящего, перетаскавшего себе на подворье половину рам и половых досок с соседних домов, Даша кое-что слышала. Но сейчас ее это мало заботило. Заботило и даже злило другое.

Какого черта Прокофьев все топчется вокруг да около? Отчего не спросит напрямую, в лоб, видели или нет того, кто засунул бедную Лили в их подпол? Был же кто-то, непременно был. И незамеченным пробраться к дому не мог. И Громыхину притащить из города на руках за сто километров на смог бы. На машине был, не в шапке-невидимке. А раз на машине, то Щукины стопроцентно видели. У них муха не проскочит незамеченной.

Гарик, словно почувствовав ее нетерпение, отодвинул наконец опустевшую миску от себя подальше. С чувством поблагодарил. Поставил локти на стол, уложил на кулак подбородок и, сонно моргая в сторону старой женщины, как бы между прочим, поинтересовался:

— А что, у вас тут часто народ заезжает?

— Да ну! — махнула та с печальным вздохом и тут же спрятала взгляд, уставившись на расправленный на коленях передник. — Кому тут быть! Из всех обитателей мы с дедом да вон Даня с Лешкой и остались. Баба у Лешки манерная, ей тут не по нраву. Правда, была вот как-то на днях. Приезжала с кем-то с чужим. В дом вошла, минуты две побыла да и вышла. А разве же там на две минуты делов-то, да, Даня? Ты-то, анадысь, на всю ночь оставалась. А той две минуты хватило. Ох-ох-ох…

Ох и противная же старуха. Даша вспыхнула до самых ушей. Надо же, как ловко поддела ее, напомнив про ночевку с Муратовым. Может быть, даже и под окнами крались, чтобы подглядеть. И если не она, то ее супруг точно.

— А что за машина, не помните? С кем приезжала Варвара? Не с мужем, нет?

Гарик зевнул широко и неприлично. Но Даша ему это простила. Может, нарочно манерничает, чтобы бдительность хитрой старухи усыпить. Мол, это я не из острого интереса спрашиваю, а так, из желания разговор поддержать.

— Не-е-е, — Щукина интенсивно замотала головой, взметнув веером концы платка на достаточно пышной груди. — Лешкину машину я знаю. Машина другая совсем. Да и мужик другой!

— Мужик?! — Даша удивилась.

Насколько она знала Варвару, та никаких знакомств с мужчинами не имела. Более того, всячески сторонилась их, считая, что замужней женщине не пристало зубоскалить с посторонними. Братьев у нее не было. Даже двоюродных. Одними сестрами была богата ее невестка. Двоюродных, троюродных тьма. Братьев не было точно.

— Красивый мужик-то, статный, — соловьем запела Щукариха. — И машина из дорогих. Я сама-то не разбираюсь, дед сказал. Он такую по телевизору видал. Говорит, Варька-то на дорогой машине прикатила с мужиком. Вот… С хахалем, стало быть.

— Ну-у-у, — весело протянул Гарик, заметив насупившиеся Дашины брови. — Не стоит делать таких скоропалительных выводов. Это мог быть коллега по работе. Просто знакомый, который вызвался довезти ее до дома.

— Ага, знакомый. — Щукариха недовольно поджала бескровные старческие губы. — Только чегой-то со знакомым коллегой Варька возле гаража целовалась.

Оп-па! Варька целовалась?! С мужиком, который привез ее на дорогой машине?! Это была тема для размышления.

— Да ну! — Гарик встрепенулся, пододвинул локоток много ближе к тому месту, где восседала Щукариха, сам весь подался так, того и гляди, на нее завалится, и спрашивает гадостно так, с откровенным намеком: — Это чего же ей приспичило на виду у всей деревни с хахалем своим целоваться? Места в доме не было, чтобы на улице-то?

— Тут деревни-то остались: Тер, Ер да Колупай с братом. — Щукариха зашлась мелким смешком. — Нету же никого! Кто увидал бы?

— Но ведь увидали! — возразил Прокофьев.

— Дед и увидал. Он у их соседей как раз амбар разбирал на дрова. Тут они подъехали. Он струхнул. Думал, Секачи приехали.

Секачами звались по деревне соседи Коноваловых, Секачевыми были. Дом они давно забросили. Тот стоял заколоченным уже много лет. Но прошлым летом кто-то из наследников неожиданно заявился и целый день жарил в саду шашлыки. Так что испуг старого Щукина был вполне оправдан.

— Он, стало быть, схоронился за угол, вот и увидал… Да вы его сами спросите, во-о-он он идет.

Даша подалась к окну. Дед Щукин пер на тачанке целую груду досок. Торчала лишь его макушка, так нагрузился. Подтащил свою добычу к строениям, свалил доски под трухлявой березой. Обмахнул лицо рукавом старенькой телогрейки, обил кирзовые сапоги о порог и скрылся за дверью дома. Через минуту он предстал перед ними — старый, хитрый дед Щукин, который, возможно, стал единственным свидетелем того, как Варвара приезжала с посторонним мужчиной в деревню и целовалась потом с ним возле изгороди.

— Ну и че! — Дед скинул прямо на пол телогрейку, шапку, сел на табуретку возле двери, стянул с ужасающим кряхтением сапоги с ног и снова повторил: — Ну и че! Целовалась, знать, так надо было! Чего Лехе можно, а Варьке нет?! Несправедливо, понимаешь!

— Что Лехе можно? — уже догадываясь, куда тот клонит, откликнулась Даша.

— Баб возить в дом этот ваш можно, вот что! — фыркнул дед Щукин с откровенной злобой. — И жить не живет, понимаешь, и дом не бросает.

Понятно! Щукина давно и прочно душила жаба, и чесались руки на доски, которым был дом обшит. Да и рамы со стеклами пригодились бы в его хозяйстве. А тут хозяевам вздумалось использовать хату не по назначению.

— А кого привозил в дом хозяин? — Гарик тут же отвернулся от Даши, словно отгородился от нее невидимой стеной.

— Баб! — возмущенно фыркнул дед, высмотрел на столе хлебные крошки, пустую миску из-под щей, понял, что гостей угощали в его отсутствие, и тут же разозлился пуще прежнего. — Давай, что ли, пожрать хозяину! Раскомандовалась тут…

Бабка Щукариха засуетилась, виновато шмыгая носом. Сноровисто накрыла на стол и тут же без лишних слов и переходов принялась гостей выпроваживать. Правда, Прокофьеву удалось, перед тем как уйти, выяснить, когда и с кем приезжал в старый загородный дом Алексей Коновалов. И то, что он услышал от стариков, совершенно не понравилось ни ему, ни Дарье. Получалось, что приезжал он туда как раз накануне того дня, как его сочли пропавшим вместе с кейсом, полным денег. Или как раз в тот самый день…

— Это ни о чем еще не говорит! — вспыхнула Даша, злыми глазами полосонув по Прокофьеву, со странным сопением натягивающему у порога куртку. — Кто видел конкретно Лешку? Кто?! Вы видели?!

Дед Щукин от ее гневной речи втянул голову в плечи. Хлебал щи, с громким чавканьем глотал куски баранины, щипал хлеб прямо от буханки и молчал какое-то время. Надо полагать, обдумывал свой ответ.

Додумался наконец. Выдал, обмахнув сальный рот тыльной стороной ладони.

— Леху, честно, не видал. Видал его машину, я же ее признаю даже в потемках. — Дед Щукин виновато шмыгнул носом. — Машина подъехала прямо к дому. Баба вышла. Молодая, красивая. Ножищи, как у цапли.

— А дальше? — поторопил его Гарик, потому что дед внезапно замолк.

— Ну… А дальше я убег. — Дед Щукин глянул на Дашу исподлобья. — Я вон у их хотел скамейку уволочить. А че! На кой она им, скамейка? Одно сгниет. Ну а вижу, Лехина машина подъехала. Я затаился. Баба вышла и потопала к крыльцу. Я и того… Убег. Думаю, Леха выйдет, начнет гавкать. Оно мне надо?

Итак, в ту ночь Лешка, значит, отыскал свою Лили? Приехал с ней на своей машине и забрал ее с улицы Корчмной? Но Валентина же говорила, что он не застал Громыхину! Как тогда получается? И главный вопрос, который не давал Даше покоя: как Лешкина машина оказалась потом в гараже?

— Ну не знаю я! — воскликнул Гарик Прокофьев, выходя на улицу следом за ней. — Знать бы все ответы…

Они как раз дошли до его иномарки, когда за крайними домами показались две милицейские машины.

— О, вот и наши, — проговорил он и вздохнул с печалью. — Хотя уже и не наши как бы.

Друг Иван Мазурин выскочил из милицейского «уазика» первым. Подошел к ним, внимательно оглядев Дарью, поздоровался с обоими. Кивком указал на дом и спросил:

— Там?

— Там, — кивнул Гарик, потихоньку из-за плеча друга рассматривая вновь прибывших. — Знают про меня?

— Знают, — коротко кивнул Мазурин. — Не переживай. Все под контролем. Что нарыть удалось, говори мне. Там-то слушать не станут.

Гарик Прокофьев неожиданно разнервничался. Очень уж не хотелось ему говорить о своих соображениях при Даше. Ей могло что-то не понравиться. Правильнее, могло не понравиться все из того, что он скажет. Но и отсылать ее теперь, когда она стояла бок о бок с ним, тоже было неудобно. Пришлось говорить…

Первое, что пришло ему на ум, когда он осматривал при скудном освещении труп молодой женщины, — это было то, что умерла она не здесь. Почему так подумал? Да потому что нигде ни единого следа крови. Разве могло такое быть при том, что ей перерезали горло? Нет, конечно. Где-то да брызнуло бы. Крови не было ни в сенцах, ни в комнате, а вот на крыльце…

На крыльце он обнаружил три затертых пятна характерного бурого цвета. Получается, что…

Дальше…

Оглядев все вокруг дома, Прокофьев обнаружил в одном месте сильно примятый бурьян. Примят он был так, как будто что-то в том месте тащили волоком. И редкий снежок, чуть припорошивший землю, не смог прикрыть характерных изломов сухих стеблей.

Потом…

Со слов соседей, единственных обитателей здешних мест, этот необитаемый дом в последнее время стал весьма обитаем.

Приезжал вроде бы сам хозяин на собственной машине. Приезжал с молодой, красивой, длинноногой девушкой. Девушка выходила из машины, а вот хозяин нет. Не видели его старики. Машина потом каким-то странным образом оказалась в гараже, а вот хозяин пропал, как в воду канул. А девушка по описаниям очень подходит под описание того трупа, что разлагается теперь в подполе.

Приезжала также жена хозяина. Приезжала на крутой машине с красивым, статным молодцем — именно так отрекомендовали его старики. Печалилась чему-то и печаль свою топила в поцелуе с этим молодцем.

— Пока все, — через силу выдавил Гарик Прокофьев, боясь поднимать взгляд на помертвевшую Дарью.

— Интересно… — задумчиво обронил Мазурин, пожал руку другу и попросил: — Ты уезжай пока, Прокопий. Мы тут сами пока. Потом созвонимся, и я поделюсь с тобой тем, что наши нароют. Что эксперт скажет, и все такое. Давай. До встречи…

Он повернулся к ним спиной и пошел к загородке, где курили и вполголоса переговаривались его коллеги. Тут же паслись и Щукины, вызвавшиеся стать понятыми.

— Пойдешь туда? — спросил Гарик, испытывая жуткую неловкость.

Ну почему все должно было оказаться именно так? Почему именно она — сестра этого Алексея Коновалова, который, судя по всему, укокошил свою подружку и смылся с деньгами в неизвестном направлении? Почему обязательно ее брат оказался вором и убийцей, причем с отягчающими вину обстоятельствами?

— Нет, не пойду, — еле выдавила из себя Даша.

— Ты же хозяйка, — удивился Гарик.

— Не пойду все равно, — заупрямилась она. — Пускай Варьку вызывают. Она сюда дорогу уже знает. Не пойду. Поехали.

Пока она еще с ним более или менее нормально разговаривала, Гарик решил ни на чем не настаивать.

Они загрузились в машину и поехали. Всю дорогу снова молчали. Даша измучилась вся в своих страданиях. Гарик измучился от того, что она страдает. Ее он больше не подозревал ни в чем. Она не могла быть сообщницей своего брата. Не могла, и все! Кому хочется, пускай доказывают обратное. Он не станет. Он просто станет искать убийцу и похитителя денег. И вот еще что особенно не давало ему покоя…

Почему вторая жертва убита именно таким способом, каким любил расправляться со своими жертвами Верестов Илья Сергеевич? Почему не выстрел в сердце? Почему не нож в спину, не в сердце? Почему опять, как и в случае с погибшей Валентиной Пыхиной, было перерезано горло?! И так ли уж мертв Верестов, как это представили медицинские свидетельства из той тюрьмы, где он отбывал срок наказания?..

Глава 12

Татьяна ворвалась к ней в квартиру, когда Гарик уже дожаривал картошку на ее кухне. Сам вызвался. Она не протестовала. После обнаруженного трупа в загородном доме ей было жутко от всего. От одиноких тоскливых стен. От пасмурного неба, по вечернему сгущающего темноту за окном. Даже в прозаичном звоне капель о кухонную раковину ей слышалось что-то зловещее.

К тому же пускай уж лучше рядом будет этот Гарик Прокофьев, чем Королев. А он был бы рядом непременно. Ведь не успели подняться на этаж, как он тут же выскочил из-за своей двери, будто черт из табакерки.

Уставился на две макушки, мелькающие меж лестничных перил. Дождался, пока Даша с Прокофьевым предстанут пред его очами, сухо поздоровался и объяснил совершенно не к месту, тронув коленом мешок с мусором:

— А я вот мусор собрался отнести. Здрассте…

— Привет, Володя, — пробормотала она и прошла мимо, чувствуя за спиной какое-то движение.

Это Королев здоровался с Прокофьевым за руку.

Даша чувствовала такое опустошение, что не стала излишне заморачиваться на том, как именно смотрел на нее Королев, когда увидел их. Смотрел страшно, стоит отметить. Взгляд надломленный какой-то, с желчной болью, страхом, обидой, осуждением. И еще черт знает что мелькало в тот момент в его глазах.

До того ли ей было? Такую десятицветную эмоциональную радугу ей теперь не выдержать, ослепнет просто.

Да и уж если совершенно не лукавить, без Прокофьева ей было бы по-настоящему страшно. Он все же профессионал. Он не станет, как Королев, стенать и охать. Он постарается все объяснить ей. Причем щадить станет. Это она уже почувствовала. Видела, как мучился он, рассказывая Мазурину всю правду о проведенном им досмотре и работе со свидетелем…

— Дашка! Дашка, я пропала!!! — взвыла Татьяна, вваливаясь к ней в квартиру и почти падая на колени.

Если бы не вцепилась в край ее свитера, точно упала бы на пол.

— Что случилось? — спросила Даша, совершенно не удивившись.

Удивить ее теперь было бы непросто. Такого сегодня насмотрелась, такого наслушалась!

Надо же, у Варьки любовник! А притворщица какая, в обморок падала, истерики закатывала Лешке, ревновала до посинения и все обвиняла и обвиняла его. А сама…

— Случилось!!! Случилось!!! Мне падла Хромой счетчик включил! Сегодня прислал ко мне парламентеров. Те ввалились в кабинет и с наглыми красными от перепоя рожами стали мне угрожать! Мне!!! Угрожать!!! — Татьяна зарыдала в голос, мешковато поднялась, выпрямившись во весь рост, и сделала два шага на кухню. — Выпить нету, Дашка?! Выпить мне надо!!! Подвел меня под монастырь братец твой, мать бы его… Теперь мне кранты по полной программе! И под бандитами, и под ментами, блин!!!

Не дожидаясь Дашиного ответа, Татьяна прошла на кухню. Обнаружила там Гарика Прокофьева, прыгающего возле газовой плиты с полотенцем и деревянной лопаточкой. Вытаращила на него глаза. Приоткрыла было рот. А потом как выдаст:

— А ты, алкашина, чего здесь забыл?! Дашка, чего у тебя этот урод делает?!

На урода Гарик Прокофьев не обиделся. В гнусно шальные свои последние полгода прибегал иногда к тому, что вваливался в офисы некоторых пачкунов-бизнесменов — так он называл предпринимателей, не брезгующих обкрадывать как государство, так и клиентов, — и методом грубого шантажа клянчил у них деньги. Татьяна пару раз давала ему приличную сумму. На третий раз его изволтузила ее охрана и выкинула за порог. Так что ее гневливое удивление было вполне обоснованным и жесткой обидой не легло на его душу.

— Дашка! — снова взвизгнула Татьяна, упала на табуретку, тут же разложив на полстола объемные груди. — Что он у тебя? Денег клянчит? Гони к чертовой матери! Слышь ты, Гаврик, Гарик, или как там тебя, выпить нету?

— Не пью, — ответил Прокофьев и почувствовал вдруг необычайный прилив гордости за сказанное и, главное, сделанное. — И тебе не советую.

— Тоже мне советчик выискался, мент-расстрига! — гыкнула Татьяна и обернулась на Дашу: — Все знаешь о нем, девочка?

— Все. — Даша пожала плечами.

Пускай об их знакомстве с Татьяной Прокофьевым не было сказано ни слова, но то, что он пил и сильно пил еще на прошлой неделе, знала из первых уст.

— Вот бы Лешка тебя увидал! — вспомнила вдруг своего подчиненного и любовника Татьяна. — Он бы тебя за косы-то оттаскал, да. Всякую же шелупонь в дом ведешь. Разве это дело?

Напоминание о Лешкином нравственном терроре вдруг так ее расстроило, что Даша не хотела, да прослезилась снова. Встала у окна спиной ко всем и уставилась невидящим взглядом на улицу.

А там начало вьюжить. Крупные хлопья снега метались меж деревьями и домами, засыпая подмерзшую землю. Чей-то карапуз с наслаждением волтузил крохотной лопаточкой по скамейке, пытаясь ее почистить. Бабушка или няня нагнулась к нему, поправила шапочку и что-то говорила и говорила ему. Наверное, старалась убедить не заниматься бесполезной работой. Но малыш настырничал и снова и снова разгонял сыпавший на скамейку снег в разные стороны.

— Даша, надо поесть, — проговорил у нее за спиной Гарик Прокофьев. — Давай к столу.

Она села на Лешкино место. Оглядела стол. Тарелки под каждого. Сковородка в центре стола. Крупные ломти хлеба. Банка шпрот, маринованные огурчики и непонятно откуда взявшаяся бутылка водки. Стакан стоял всего один — перед Татьяной.

— Выпьем, что ли? — спросила она скорее у себя. — Выпьем.

Налила до краев, выпила. Закусила огурцом. Какое-то время жевала, тупо уставившись в свою пустую тарелку. Потом сморщила лицо и прохныкала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Что мне делать?! Вот что?! Удавиться осталось, и только!

— Ну, уж прямо так.

Гарик, смущаясь, все подкладывал и подкладывал себе картошки из сковородки. Чертов голод все никак не хотел его отпускать.

— А как еще?! Денег нет! И, наверное, теперь уже не будет. Леха меня кинул. Хромой наседает. Тут еще из налоговой позвонили потихоньку и предупредили, что на следующей неделе проверка ко мне намечается. Это же все! Это полный писец! Меня ничто уже не спасет, ничто! Зачем тогда жить?!

— Возьми и дом заложи, — подсказал с набитым ртом Прокофьев.

— Дом! — фыркнула Татьяна. — Он уже сто раз перезаложен, дом мой! Думаешь, мне так легко было этот миллион наскрести?! По всем сусекам мела, в долги даже влезла! И что?! И теперь все снова? Мне же теперь никто не даст. Свободных средств у меня нет, понимаешь! Нет у меня свободных денег сейчас в таком объеме. Все в обороте. И для проверки этой гребаной откат надо готовить будь здоров какой! Дашка! Чего притихла?! Скажи хоть что-нибудь, мать твою!

Даша пожала плечами, рассеянно переворачивая вилкой картофельные поджарки. Есть совершенно не хотелось. Даже позавидовала немного здоровому аппетиту своего нового знакомого. Ей кусок не лез в горло. А с языка просились страшные слова. Может, совсем и не их ждала от нее Татьяна, но она сказала как раз то, что давно обдумывала.

— Я думаю, что Леши нет в живых, Тань, — все же проговорила она через силу. — Он не крал твоих денег. Его либо использовали каким-то хитроумным способом, либо просто убили и ограбили. Лили…

— Ты мне про эту шлюху лучше ничего не говори! — заорала Татьяна, перебивая. Снова накатила себе полный стакан водки и выпила, не поморщившись. — Она!!! Эта тварь во всем виновата!!! Она его с пути истинного сбила, эта тварь! Трахался он со мной, и все было просто отлично. Как спутался с этой паскудой, так все пошло наперекосяк. Думаю, Хромому она идею подала затребовать назад свои деньги. Он же собирался построить эту квартиру. А тут вдруг назад деньги запросил. Она с ним терлась когда-то. Она могла и Леху использовать. Могли с ее легкой руки его и укокошить. Его, может, и в самом деле уже нет в живых, а она греет жопу где-нибудь на побережье. И если не греет, то собирается.

— Не соберется, — осторожно ввернул Гарик, посмотрел виновато на женщин, вздохнул и вывалил остатки картошки из сковороды в свою тарелку. — Не соберется твоя Лили уже никуда. Убили ее.

— Убили, — снова фыркнула с возмущением Татьяна, но тут же сменилась в лице, вытаращила поплывшие от водки глаза на Гарика и прошептала с ужасом: — Как убили?! Когда?!

— Эксперты определят, — заверил Гарик. — Но, судя по приметам, это именно Лили покоится теперь в подвале загородного дома Коноваловых. Хотя ее наверняка уже отвезли.

— Убили… — эхом повторила Татьяна. — Как же так… Кто убил?! Как убили?

— Ножом по горлу. Кстати, ее соседку по квартире не так давно убили точно таким же способом. Не припоминаешь, кто таким изуверским способом расправлялся со своими жертвами, а, Танюш? — Прокофьев впился взглядом в перекосившееся от страха лицо гостьи. — Ничего не слышала про Вереста? Он же — Веретено, он же — Шило. Был такой урод в команде Хромого.

— Господи, спаси и помилуй! — страшным шепотом произнесла Татьяна и, не тратя времени, начала пить водку прямо из горлышка. Отхлебнула изрядно, отдышалась, захрустела половинкой огурца, сиротливо лежащего на ее тарелке, и повторила: — Господи, спаси и помилуй! А я-то думаю… А я-то думаю, чего это красномордые мне намекают! Чего это ладонью вот так по шее?

И она чиркнула себе ребром ладони по горлу. Тут же напугалась и ухватилась за нее всей пятерней. Посмотрела поочередно то на Гарика, то на Дашу. Затрясла головой, застонала, принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Вот они чего, а! Вот они мне на что намекали! Стало быть, не отдам денег, этот Верестов и меня по горлу ножом! Ууу-ууу, суки-и-и-и… Ненавижу!!!

Взгромоздив разъезжающиеся локти на стол, Татьяна пьяно уронила в растопыренные ладони лицо и зарыдала. Крепкое тело судорожно вздрагивало, слезы сползали по лицу, подбородку и падали прямо в тарелку.

Даша растерялась. Все ее слова сейчас были бы очень слабым утешением. Да и что именно можно было сказать в этой ситуации, она не знала. Оставалось сидеть и ждать, когда Татьяна выплачется. На удивление, плач ее оборвался как-то вдруг и сразу. Плечи распрямились. И глаза посмотрели на них с Гариком Прокофьевым очень твердо, без хмельной мути.

— Погоди-ка, Гарик! Какой, к черту, Верестов, если он сидит!!!

— Более того, имеется даже свидетельство о его смерти, — кивнул Прокофьев, встал и принялся убирать со стола. — Верестов умер в тюрьме.

— Умер? — удивленно протянула Татьяна. — А кто же тогда режет бедных баб?

— Хотелось бы мне знать!

— Слушай, а может, он не умер? Может, вместо него кого-то похоронили, а он теперь под чужими документами вернулся и… Господи, спаси и помилуй! — Она скорбно поджала губы. — Так ведь можно в любой момент ждать ножа в спину. Вернее, по горлу… А куда же доблестная милиция смотрит?

— Милиция ищет.

— Кого?

— Да всех теперь уже, — Гарик включил воду и принялся намыливать тарелки со сковородой. — Начали с Алексея Коновалова, переключились теперь уже на Верестова.

— Думаешь, он жив?!

— Не исключаю такой возможности. И еще одной возможности не исключаю. — Гарик вытер тарелки, расставил их в строгом порядке в шкафу, убрал в духовку сковородку и, обтерев мокрые руки о полотенце, снова сел к столу. — Чем больше я влезаю в это дело, тем больше версий у меня появляется.

Очередная версия Гарика Прокофьева основывалась на том, что Верестов и в самом деле жив и вышел на свободу по подложным документам. Он мог вернуться в команду Хромого, а мог действовать и самостоятельно. Если Верестов снова в банде, то получалось, что Хромой очень удобно использовал ситуацию с деньгами. То есть один раз поимел деньги, сделал удивленное лицо и затребовал их снова. Но…

— Что-то подсказывает мне, что не стал бы Хромой так рисковать. Не столь велики деньги, чтобы из-за них подставлять под удар и себя, и команду, и отлаженный бизнес. Как ни солидна его крыша, такую откровенную мокруху они покрывать не станут, — подвел черту Гарик Прокофьев.

— А если Верестов действовал самостоятельно? — подтолкнула его Даша, потому что он внезапно замолчал.

— А вот если Верестов действовал самостоятельно, то все более или менее становится понятным.

Для проживающего под чужим именем уголовника любая сумма покажется внушительной. Что говорить про миллион! Это для него как манна небесная.

Узнав каким-то образом о том, что Хромой должен со дня на день получить деньги с рук на руки, Верестов опережает его на полшага и обыгрывает ситуацию под себя. Кто и когда догадается, что это он, если его уже нет в живых. Так ведь?

— Нет, чуть-чуть не так, — не согласилась Даша. — Во-первых, Татьяна говорила, что про деньги знали не все. Не афишировалось это. Хромой тоже не дурак, думаю. Не стал бы кричать на каждом перекрестке, что ему должны вручить миллион на этой неделе. Если Верестов действовал самостоятельно, то откуда он узнал? А если он вернулся к Хромому в команду, опять ничего не получается.

— Почему? — Гарик подался вперед.

Даша говорила толковые вещи. В женской логике, как ни крути, что-то да есть. Видит слабый пол иногда много глубже и чувствует острее. И там, где порой мужской прагматизм спотыкается, запутавшись в обилии противоречащих друг другу фактов, женская интуиция нет-нет да и зацепит что-то.

— Не получается потому, что почерк убийцы напрямую указывает на Верестова. Так же нельзя! Это же в первую очередь подставить самого себя. А во вторую очередь подставить хозяина, на которого работаешь.

— Согласен, — после недолгих раздумий кивнул Гарик. — Но ведь Верестов мог пребывать в относительном спокойствии, имея на руках свидетельство о собственной смерти.

— В милиции не дураки, — встряла Татьяна, сморщив щеку о кулак. — Существует эксгумация! Провести ее для вас — пару раз плюнуть. А Дашка права, между прочим. Убивать так, как убивал он раньше, Шило ни за что не стал бы. Это прямая подстава! Нет, что-то здесь не так.

— Имитатор, — обронил Прокофьев и по привычке запустил было пальцы в волосы, забыв, что давно подстригся. — Вполне возможно, что это имитатор. Очень хитрый, изворотливый и… И неплохо знающий повадки Верестова. Знающий его почерк. В газетах же не писали, как именно он расправлялся со своими жертвами. Тут что-то одно из двух. Либо они были знакомы, либо бандитствовали вместе. Зная руку Веретена, наш имитатор убил этих двух несчастных именно так, а не иначе. Зачем? А затем, чтобы внести сумятицу. Чтобы запутать все следы. Очень хитер! Очень умен, просто стратегически умен. Вот вам и психологический портрет убийцы.

— К которому Лешка подходит так же, как я к портрету Белоснежки, — ухмыльнулась Татьяна и добавила с нежной грустью: — Лешка, он хоть сволота, бабником был отменным, но хитрым и изворотливым — никогда. Я бы поверила, что он кинул меня ради Лили и укатил с ней на юга понежиться. Но все остальное…

— К тому же он не стал бы прятать труп своей любовницы, которую жестоко убил, в собственном подвале собственного дома, — вставила Даша и передернулась, вспомнив отвратительную вонь. — Это кто-то другой. И вряд ли Верестов. Но вот кто?

Глава 13

— Верестов Илья Сергеевич и в самом деле мертв. Проведенная эксгумация трупа полностью подтвердила это. Никакой ошибки, подлога и должностного преступления. Все чисто. Верестов умер в тюрьме и был похоронен на тюремном кладбище, — выговорил Прокофьев на одном дыхании, снял с себя спортивную шапочку и в сердцах швырнул ею об пол…

Он приехал к Даше, как только смог это сделать из соображений вежливости. Порывался много раньше, но счел неприличным поднимать ее с кровати в начале седьмого утра.

Он принял душ, побрился, долго гладил брюки и рубашку. И все рассматривал их на свет, не получилось ли где складок. Обильно облил себя новым французским одеколоном, который купил на деньги, выделенные Мазуриным, и все бродил по своей квартире, все смотрел на часы, все надеялся, что она ранняя пташка и, возможно, уже на ногах. Не выдержал, приехал во двор и еще битый час просидел в машине, с тоской посматривая на ее темные окна.

Вот его закусило, а! Кто бы мог подумать, что так его перекосит! Еще пару недель назад он и не знал о ее существовании ничего. О своем-то начал забывать, живя от похмелья до похмелья. А тут…

— Утонул ты, брат Прокопий, в ее голубых глазищах, — шутливо пропел ему в телефон Иван Мазурин, вдоволь наслушавшись вздохов и ахов от своего друга. — Теперь тебе, кровь из носа, нужно отыскать ее братца, а не то…

— Что не то?.. — скуксился Гарик.

Он и сам понимал, кем, скорее — чем выглядит в ее глазах. Понимал, что шансов нет. Что глупые мечты, по всей вероятности, так ими и останутся. И все равно мечтал.

Вот вдруг он и правда найдет ее брата, пусть не невредимым, но живым. Она же будет тогда ему благодарна? Будет! Он имеет тогда крохотное право быть хоть иногда с ней рядом? Имеет! А рядом быть ох как хотелось. Даже просто смотреть. Даже просто слушать, как она молчит. Просто рядом и все, без возможного продолжения…

— А чего это его в тюрьме похоронили? — Даша зевнула, сонно моргая и кутаясь в толстый свой халат.

Прокофьева она так рано не ждала. Всего-то было половина девятого. Встала попить воды, включила свет на кухне. За окном было еще сумрачно. И не успела донести кружку с водой до рта, как он в дверь позвонил. Она даже расчесаться не успела. Стояла теперь перед ним простоволосая, с припухшими со сна глазами и ртом. И неудобно ей было от этого. Сам Прокофьев заявился при полном параде. Благоухал так, что у нее в носу защекотало.

— В каком смысле? — переспросил Гарик, совершенно идиотически моргая и без конца дергая кадыком, пытаясь сглотнуть.

Он чуть не взорвался, обнаружив ее заспанной и в халате, из-под которого выглядывал край розовых кружев ее ночной сорочки. Даже в голову шибануло от ее утренней нетронутости. Сообразишь тут, о чем она спрашивает, как же! Уши заложило просто от бешеного кровяного напора. Хорошо куртка длинная, и догадался, не стал снимать, а то был бы конфуз, да…

— В том самом! Почему родственники его не забрали? Не было, что ли, у него никого? Он что, детдомовский? — терпеливо разъяснила свое недоумение Даша, не понимая совершенно, что это на Прокофьева за столбняк напал. — Почему его похоронили на тюремном кладбище?

— Родственники? — Гарик мотнул головой, пытаясь прогнать наваждение. — Я не знаю, были ли у него родственники, нет.

— Так узнай, — Даша подавила очередной зевок, глянула на Гарика, которому просто не терпелось пройти на ее кухню, и предупредила: — Есть нечего. Холодильник почти пустой.

— Кофе есть, я видел в шкафу, — поспешил он, пугаясь, что его могут сейчас вот так запросто взять и выставить.

— А больше мы ничего не желаем, так?

Она поздно спохватилась, что вопрос прозвучал с игривым намеком. Поняла, когда уже дошла до кухни и почувствовала затылком, как прерывисто и шумно дышит ее ранний гость. Обернулась, изумленно уставилась в его потемневшие глаза и спросила:

— Что?

— Ничего. — Гарик в который раз попытался проглотить чудовищную сухость во рту и подошел к ней непозволительно близко. — Ничего, все в порядке. Все, кроме одного.

— Чего еще?

Стоя к нему так вот близко, Даша вдруг обнаружила, что Прокофьев не так стар, как показался вначале. И лицо у него, лишившись запойной отечности, очень симпатичное. И глаза…

С глазами вообще случилась странная неприятность. Что-то изменилось в них и затягивало, затягивало, как в пропасть.

— Что? — повторила она одними губами.

— Поцеловать тебя хочу, а нельзя, — пожаловался он с болезненной гримасой. — Ведь нельзя?

Она опешила от неожиданности и покачала головой, отступая к подоконнику.

— Вот я и говорю. — Прокофьев отвернулся, досадливо чертыхнувшись вполголоса. — Давай тогда пить кофе. Я знаю, что кофе у тебя есть…

К кофе нашелся слегка зачерствевший батон. Прокофьев его вызвался поджарить. Отыскал яйцо в холодильнике, полстакана молока. Взбил все с сахаром в глубокой миске. Накромсал ломтями белого хлеба, разогрел масло в сковородке и, поочередно обмакивая во взбитом яйце с молоком каждый кусочек, уложил их плотными рядками в сковородку. Минут через пять гренки были готовы. Даша внесла свою лепту, припорошив их сверху сахарной пудрой. Сели к столу, одновременно размешали сахар в огромных чашках, одновременно потянулись к тарелке с гренками. Столкнулись пальцами и застеснялись совершенно по-детски.

«Зачем ему нужно было все так усложнять?! Что хорошего может получиться из того, чего получиться не может в принципе?..» — Даша досадливо хмурилась, злясь и на себя попутно за то, что так и не расчесала волосы и не умылась.

«Зачем я раскрыл рот и напугал ее?! Все так несвоевременно, все так глупо. Она станет теперь меня сторониться, и… ничего уже не получится, ничего. — Гарик с шумом втягивал в себя горячий кофе и старался не смотреть в ее сторону. — А насчет родственников Верестова она очень тонко подметила. Неужели и в самом деле не было у того никого? Почему его как безродного пса похоронили в тюрьме?»

— Ничего нового о Громыхиной не сообщили, нет? — прокашлявшись от застрявших в горле крошек, спросила Даша, старательно уводя взгляд от понуро сидевшего за ее столом Гарика.

И чего, спрашивается, насупился?! Она не обязана целоваться с каждым, кто того пожелает, вот! Хватит ей одной «лав стори» с Муратовым. Все тоже начиналось с желания помочь, поцеловать, остаться на ночь. А чем закончилось? Подлой клеветой это закончилось и странным желанием потом все исправить.

— О Громыхиной? Умерла она от асфиксии. И уже мертвой ей перерезали горло. Причем перерезали в вашем подполе.

— А душили где? Там же?!

Она ни за что больше не ступит на порог старенького дома, где они с Лешкой детьми проводили самые счастливые свои каникулы. Где в старом саду пахло малиной и смородиной, где в закопченной кастрюльке булькала на плите густая манная каша и где солнце слепило в крохотные оконца от заката до рассвета. И мать, для того чтобы дети поспали подольше, занавешивала окна ветхими гобеленовыми покрывалами.

Теперь это место осквернили. Осквернили убийством молодой девушки, которая, возможно, любила ее брата.

— Не знаю. Под ногтями ничего. Следов на одежде тоже. Вот если бы найти того человека, с которым она приехала в этот дом! А разве найдешь теперь!

— Человека, может быть, найти и сложно, а как насчет машины? — задумалась Даша, с удовольствием откусывая от четвертой по счету гренки.

Вот увидал бы Королев, ума бы лишился от такого нерационального расходования ресурсов ее организма. Переваривать ведь тот был обязан исключительно полезный продукт, а не сплошные углеводы вперемешку с канцерогенами. Хорошо, что нет его рядом. Преступные мысли, но все равно приятные.

— Машина была Лешкина, так? Так. Кто на ней приехал в тот вечер? И как она потом снова оказалась в гараже?

Даша подперла щеку кулаком и впилась взглядом в его зрачки. Ей очень хотелось, чтобы он сейчас закончил за нее мысль, которая не давала ей покоя со вчерашнего дня. Самой озвучивать ее не очень-то хотелось. Запросто возникнет подозрение в предвзятости.

— Ты хочешь сказать… — Гарик сощурился, и чего она так уставилась, сейчас ресницы начнут потрескивать от напряжения. — Ты хочешь сказать, что без молчаливого согласия твоей невестки тут не обошлось?

— Согласия ли, участия ли, но ключ от их гаража имелся только у Лешки и у Варьки. Посуди сам. — Даша выбралась из-за стола и нервно прошлась по кухне, уже не обращая внимания на неприличную непрезентабельность собственного вида. — Лешка приехал за Лили, но кто-то увез ее у него прямо из-под носа. Все! С этого вечера их обоих никто не видел в городе. Зато видели машину, которая привезла в наш дом, предположительно, Лили. Следовало бы показать Щукину ее фотографию, может, опознает.

— Покажем, — заверил Гарик.

— Так, дальше. Из машины вышла Лили. Лешка не вышел. Что это может означать?

— Что?

— Что за рулем уже сидел не он. Предположительно… А как могло это получиться?

— Как? — Гарику очень нравились ее неторопливые рассуждения, они хоть не очень сильно, но систематизировали сумятицу всех имеющихся фактов.

— Вот смотри. — Даша снова села к столу, предварительно подхватив с рабочего стола коробок спичек, высыпала их на стол и принялась раскладывать по одной, приговаривая: — Вот это Лешка на своей машине. Вот это незнакомец, который выманил Лили из дома чуть раньше его. Незнакомец едет куда-то. Лешка, возможно, едет следом. Где-то они пересеклись! Точно пересеклись! Или…

Мысль, поразившая ее в следующий момент, была очень ужасна, она была необратимо страшна.

— Или? — подтолкнул ее Гарик, внимательно рассматривая хаотичный разброс спичек на столе.

— Его убили, наверное, почти сразу, — прошептала Даша, бледнея до синевы. — Но убили прямо в тот же вечер. И ограбили! А Лили привезли на его машине в наш дом, опять-таки обманом.

— Так, так, так. Дальше!

— Дальше? А что может быть дальше? — Она подхватила еще несколько спичек, сложив их домиком. — Лешу, предположительно, убили. Господи! Мне страшно это произносить, но… Из машины его убрали. И на его же машине привезли Лили.

— Зачем? Зачем она пересела из одной машины в другую, как думаешь?

— Ну… Я не знаю! Под каким-то предлогом ее выманили из дома. Возможно, сказав, что Леша ее где-то ждет. Привезли до его машины. Машина его? Его! Леши там нет? Нет. А где он? Ждет ее в загородном домике. Тот, кто сидел в тот момент за рулем, именно так ей и сказал, возможно.

— А зачем все так наворачивать? Зачем?! Нужно было устранить Алексея, нужно было его ограбить, так? Они или он это сделали. Зачем было убивать Лили?

Он и в самом деле ничего не понимал в этой круговерти. Ему виделось все иначе. Для него, как для бывшего профессионала, все было предельно просто.

Алексей, по его версии, перехватил Лили. Привез ее в свой дом. Там и убил. А потом…

Про потом было много вариантов. Алексей мог скрыться с деньгами, успев загнать машину в гараж. Мог и погибнуть от рук соучастников преступления. Ясно же, что не один действовал. А могло быть как-то еще. А вот как, он не знал, черт побери!

— Лили могли убить, потому что она что-то знала. Увидела кого-то. Или просто ради того, чтобы подставить Алексея. Запутать все так, чтобы не разобраться. Но согласись, что Леша не стал бы следить в своем доме. Не стал бы, понял!!! — Она даже на крик сорвалась, безошибочно угадав, о чем именно думает теперь Прокофьев. — Здесь все нелогично, все! Я просто знаю: Леша не убивал, он не крал денег. И с ним беда!

Она одним движением смахнула все разложенные ею спички со стола, закрыла лицо руками и заплакала.

Гарик не знал, что и делать. Вроде бы удобный момент подвернулся, чтобы пожалеть, обнять. Но он боялся. Заметил, как испуганно она отпрянула от него к подоконнику, когда он хотел поцеловать ее. И сидел теперь, как дурак, и наблюдал, как она глотает слезы. Главное, сказать ей что, не имел представления.

— Даш, ну ты это… Погоди так расстраиваться. Я же ничего такого не имел в виду. Я же не говорил, что твой брат в чем-то виноват и… — Он осекся, поняв, что проболтался.

— Тебе и говорить не нужно, — шепнула Даша сквозь слезы, выдернула из-за батареи кухонное полотенце, вытерла лицо и швырнула его в сердцах в Гарика. — У тебя все твои слова на лице написаны. И все вы так думаете! Все!!! Все, кроме меня! Только я одна не верю в его виновность. Что же делать, господи?!

Гарик, поймав полотенце, комкал теперь его в руках. Идиотская ситуация с собственным стеснением его жутко раздражала. Еще год назад он не был столь скован в обществе женщин. И та самая женщина, что бросила его, то же самое говорила. И пару раз он удостаивался от нее звания наглого мерзавца. И сказано это было не в укор, не в пылу ссоры, а в паузах между томными стонами, да. Что же теперь он сидит истуканом и не знает, что ему делать с плачущей женщиной, кто бы сказал?

— Даш, ну перестань плакать, ну! — Он все же осмелился подойти, опустился на одно колено и потянулся к ней, тронув за плечи. — Даш, ну я обещаю тебе, что сделаю все возможное!

— А что возможно, что?! — Она повернулась к нему, всхлипывая. — Что ты можешь, Гарик Прокофьев? Что?

— Я?

Что сказать? Что? Что сказать, чтобы она забыла хоть на время свое горе?

Его пальцы намертво впились в ее плечи. Ему казалось, что никакая сила не сможет теперь оторвать его от нее. И жалко было ее, и беспомощности ее жалко. А что делать было возможно, черт его знает!

— Что ты сможешь сделать, Гарик?

Даша отвела взгляд в сторону. Смотреть ему прямо в глаза сейчас снова стало невозможно. Глаза опять сделались темными-темными, и опять в них застыло то самое выражение, с которым он выпрашивал у нее поцелуй.

— Я смогу тебя любить, Даш. — Гарик уронил лицо в ее колени и забубнил, забубнил: — Я смогу любить тебя, Даша. Сильно и бескорыстно. И помогать тебе стану во всем, и поддерживать. Ты только поверь. И только бы тебе это было нужно, Дашенька!

— Я… Я не знаю, Гарик, что мне теперь нужно! Совсем не знаю. — Пальцы замерли над его головой, а потом будто бы и нехотя, но опустились все же и чуть погладили по волосам. — Думала, что влюблена в Костю Муратова. Потом… Потом все гадко как-то стало… Неправильно, подло. Королев теперь прохода не дает. Все воспитывает, все учит, как правильно жить, питаться. А я вроде бы и знаю, что не это все мне нужно, а противостоять не могу. Вот и с тобой. Я не знаю, Гарик, нужен ли ты мне! Не знаю!

Зато он совершенно точно знал теперь, что она ему нужна. Она и никто другой. И пускай история, в которой она может оказаться замешанной… Может же? Да запросто! Он за свою практику насмотрелся всего! И вот если даже Даша в чем-то страшном замешана, то ему плевать! Да, да, плевать! И он землю носом рыть станет, чтобы и тени подозрений на нее не пало. Он ее отмажет без вопросов!

— Знаешь, нужно будет вернуться в деревню и еще раз переговорить с дедом Щукиным, — произнесла Даша, задумчиво перебирая волосы на его макушке. — Вот когда Варька с кем-то приезжала, дед мог знать, что за машина. Это бабка в этих делах несведуща, а он может и знать. А если уж совершенно повезет, то мог и номера срисовать…

Им повезло! Первый раз, наверное, повезло!

Дед Щукин долго капризничал и даже на порог не хотел их пускать. Встал в дверях, расправил плечи, всем своим видом говоря, что щей сегодня с бараниной нет и быть не может. Оглядел их с ног до головы, перевел взгляд на заляпанную подмерзшей грязью по самые окна машину и, игнорируя приветствие, недружелюбно спросил:

— И чего теперь надо?

— Здравствуйте, — укорил его взглядом Гарик, обил ботинки от снега и шагнул к крыльцу. — Разговор есть.

— А мне твои разговоры без надобности! Говорун тут еще нашелся! — Дед сплюнул с крыльца прямо Гарику под ноги. — Тут без тебя говорунов до едрени фени было. Спрашивали, намеки всякие делали.

— Какие намеки? — не поняла Даша.

Гарик внимательно оглядел двор. Дровяного склада из старых рам, изгородей и половых досок как не бывало. Все прибрано. Либо конфисковали его бывшие братья по оружию, что маловероятно. Либо дед сам подстраховался и все попрятал. Как бы там ни было, но страху прибывшие оперативники на него нагнали. И покоя деду теперь нет, оттого нет в нем и доброжелательности.

— Какие, какие?! А такие, что ежели твой Леха бабу свою убил, мы вроде все видать должны были! А ежели не видали, значит, мы ее и того? Так, что ли, получается?! Паскуды пошли, а не люди! Приедут, нажрутся, — тут Щукин выразительно так глянул на Гарика. — А потом после них проблемы!

— Извините ради бога, но мы никаких проблем вам не добавим. А как раз наоборот. — Прокофьев улыбнулся Щукину как можно дружелюбнее. — Один вопрос, и мы сваливаем подобру-поздорову.

— А ты и так свалишь, хрен моржовый! — заорал дед, нырнул на мгновение в сенцы и вышел оттуда, с чем бы вы думали, с топором. Взмахнул им пару раз над головой с дикой угрозой во взгляде и снова заорал: — Пошли отсюда вон!!! Пошел вон отсюда, ты, паскуда! Дашка пускай остается, а ты иди со двора! А то я… Я знаю, кому позвонить! Номерок-то мне оставили твои коллеги! Только шепнул мне водила ваш, не работаешь ты у них больше. Выгнали за пьянку и воровство. Пошел вон, говорю!

Гарик и не хотел, да попятился.

— Подожди в машине, — попросила его Даша, тронув слегка за рукав. — Я сейчас.

Пришлось подчиниться. Гарик ушел в машину и через заляпанные стекла наблюдал за тем, как Даша о чем-то оживленно беседует со Щукиным. Тот, видимо, возмущался. Размахивал руками так, что с плеч несколько раз соскальзывала телогрейка. Плевался, орал. Потом вдруг ушел в дом и долго не возвращался. А Даша осталась. Гарик только хотел к ней подойти и забрать ее с этого одинокого запорошенного снегом двора, чтобы она не унижалась перед этим старым грубияном, не просила его ни о чем, как Щукин снова вышел на крыльцо. Смешно вскидывая артритные коленки, дед спустился со ступенек. Подошел к Даше и сунул ей в руки какой-то листок бумаги.

Попали, нет?! Неужели повезло?!

— Вот! — потрясла она листочком у Гарика перед носом, едва опустилась на пассажирское сиденье рядом с ним.

— Что — вот?

Прокофьев завел машину и поспешил уехать. Щукин снова вооружился топором и гневно посматривал на левое крыло его автомобиля. А чего? Ему станется, ветерану! Шарахнет пару раз по старому железу, искорежит, а ты доказывай потом, кто прав, кто виноват. А Мазурин вряд ли денег ему ссудит на ремонт.

— Номер автомобиля, на котором приезжала Варвара, — поспешила Даша с ответом и прочла: — Четыреста двадцать один! Регион наш! Марку автомобиля он не разобрал. Говорит: не разбираюсь, а вот номер запомнил. Пришел домой и с чего-то записал. Спрашиваю — зачем? Говорит, а черт его знает! Варька приехала с чужим мужиком, целуется. Странно как-то. Дай, говорит, думаю, номер запишу. Мало ли что… Вот мы и заявились.

— А милиции сообщил об этом?

Правое колесо с глухим стуком провалилось в заледенелую колею, и тут же днище принялось цеплять по земле. Гарик сморщился. Хоть и старенькая машинка, все равно жаль. Ох уж это бездорожье…

— Ничего он милиции не сказал. То, что нам бабуля наговорила, дед не озвучил. Говорит, мое дело сторона, и все. Ничего не видел и не знаю. А номер записал, молодец! Слушай, Гарик, а по номеру можно найти владельца?

— Можно, конечно, но круг поисков может оказаться слишком обширным. Правда, если учесть, что разговор шел об иномарке, то… Думаю, вычислим мы утешителя твоей невестки. Без вопросов вычислим.

Глава 14

— Какой ты стала востребованной, Дарья! — Татьяна скосила на нее пьяные глаза, глубоко затянулась сигаретой и хихикнула. — Сидела, сидела в одиночестве, а теперь вот вокруг тебя целый рой мужиков. Это как понимать?..

Даша не ответила. Татьяна начала ее изрядно раздражать неурочными визитами. Вваливается без предупреждения, требует водки либо с собой приносит. Упивается вусмерть. Вызывает охрану, начинает куражиться сначала в ее прихожей, затем на лестнице. Продолжается все это во дворе дома, а заканчивается тем, что ее силой впихивают в автомобиль. Орет она при этом благим матом, и что уволит всех к чертовой матери, и что под суд отдаст за нанесение оскорбления ее неприкосновенной личности. Соседи, понятное дело, липнут при этом к окнам.

— Срамно так вести себя женщине, — уже дважды выговаривала Даше тетя Тамара. — И на тебя тень падает. Отвадь ее от себя, Даша! Отвадь!..

Легко сказать! Никаких запретов Татьяна не признавала, слова «нет» для нее не существовало.

— Еще чего! — рассмеялась Лешкина начальница сегодня, нетвердо переступая ее порог. — Уезжать она собралась! С кем еще? С этим ментом-расстригой? Нечего тебе с ним валандаться. Со мной сегодня сидеть будешь, понятно?

Даша не нашлась что ответить. Тем более сегодня вместе с Татьяной в Дашину квартиру ввалился ее охранник. Сидеть и ждать в машине тот отказался наотрез. И пояснил опешившей хозяйке квартиры, что на то была воля супруга Татьяны.

— Я не помешаю, — кротко пояснил он, улыбнувшись ей безгубым ртом. — Бесспорно, не помешаю.

Спорить с ним Даша и не взялась бы, это было бы непросто. Почти двухметрового роста, с физиономией неандертальца, с кулаками размером с ее цветочный горшок, в котором она десятый год выращивала фикус. И с такими широченными плечами, что, когда он вошел на Дашину кухню, места там ни для кого уже не осталось.

Она туда и не рвалась. Татьяна ходила по комнатам за ней следом и ныла, и ныла, и ныла. И несчастная она, и обворованная, и жить ей осталось два понедельника. Все то же и о том же, что и в прошлый раз.

Даша села перед телевизором. Нарочно включила звук погромче и принялась с преувеличенным вниманием смотреть выпуск новостей. Татьяна ходила из угла в угол и что-то беспрестанно рассказывала самой себе вполголоса. Даша уж было подумала, не горячка ли белая ту посетила?

Потом ее позвал на кухню охранник, успевший накрыть стол содержимым двух пакетов, которые внес в квартиру вместе с хозяйкой. Даша пыталась остаться в комнате, но не тут-то было. Гостья вцепилась в нее репьем, без конца задаваясь одним и тем же вопросом:

— Ты меня не уважаешь, Дашка?! Ты меня не уважаешь?!

Покорилась. Пошла следом за ней. Села на Лешкино место у окна и насупилась. Охранник разместился на полу в узком коридоре между кухней и прихожей. Прикрыл глаза и вроде бы отключился. Татьяна принялась методично напиваться, хотя, казалось бы, ей давно уже достаточно. И так еле стояла на ногах.

Едва та ополовинила первую бутылку, в дверь позвонили. Пришел Прокофьев. Переступил порог, мгновенно оценил ситуацию, столкнувшись взглядами с Татьяниной охраной, и безропотно ретировался за дверь. Даша попросила уйти.

Драки ей еще не хватало! Мало разговоров?

— А ведь мы сегодня собирались с ним по делам, — возмущенно заявила Даша, с упреком глядя на гостью.

Они и в самом деле собирались сегодня заявиться на фирму, где трудилась ее невестка. Та, сказавшись расстроенной и немощной, взяла на сегодня отгул. Вот Даша с Прокофьевым и собирались туда нагрянуть. Походить по офисным коридорам, посмотреть на народ. В основном на мужчин конечно же. Потом внимательно оглядеть стоянку автомобилей на предмет обнаружения той самой иномарки с номером, что записал на всякий случай дед Щукин. И, если нужный им клиент там имеется, попытаться контактировать и установить за ним наблюдение.

Даша даже приоделась для такого случая. Не в деревню едет, на солидную фирму. А мужчина, приезжающий с Варварой в деревню, со слов все тех же Щукиных, был очень импозантен. Такому на глаза растрепашкой являться не стоило. Такому следовало пыль в глаза пускать, и привлекать внимание к себе, и разговорить при случае.

Гарику такой момент не очень, конечно, понравился, но выхода не было. Нужно было делать хоть что-то. Тем более что Мазурина и всех его ребят очень резко перебросили на группу каких-то мошенников, околдовавших и обобравших полгорода, и их общее дело на неопределенный период повисло в воздухе.

Съездили теперь, что называется!..

Вторым по счету к Даше заявился Королев. Наверняка увидал, как Прокофьев сел в машину в одиночестве. Сделал соответствующие выводы, оброс надеждами и поспешил к ней.

Каково же было его разочарование, когда он застал в Дашиной кухне неблаговидную картину пьяного пиршества, да еще мужика, дремлющего в коридоре.

— Ты уже совсем, Дарья!.. — выдавил он через силу и попятился, споткнувшись о ботинок сорок пятого размера. — Так опуститься в кратчайшие сроки! Мало того что ты день и ночь проводишь непонятно с кем, так еще и притон из своей квартиры устроила. А мне тетя Тамара говорит, а я не верю! Она говорит, а я…

Негодование его душило, мучило, гадкие гневные слова сочились сквозь плотно стиснутые зубы. Но Королев поостерегся их выпустить. Охранник на полу внезапно шевельнулся, выпрямил ногу, едва не сбив Королева. Чуть приоткрыл левый глаз и спросил:

— Мужик, ты че, вообще!

Королев ушел, нервно дернув шеей и приподняв чуть выше обычного сведенный судорогой подбородок.

А потом позвонил Костя Муратов. Да так своевременно позвонил. Они ведь как раз говорили с Татьяной о нем. Как раз коснулись скользкой темы их с Дашей знакомства, продолжения странных отношений и печально пакостного финала. И тут этот звонок!

— Привет, как дела? — осторожно поинтересовался Костя.

— Бывало лучше, — с такой же настороженностью ответила Даша, не понимая, зачем он снова звонит ей.

— Слушай, нам нужно встретиться, — проговорил тот неуверенно после небольшой заминки.

— Зачем?

Странно, но его великолепная внешность больше не волновала ее. Ничего не трепетало, не дрожало и не заходилось сладостным спазмом внутри. Как раз наоборот, стоило ему позвонить, как неизменно возникало чувство раздражающей неловкости. Был ли виной тому его гадкий поступок. Или… Или причина и следствие заключались в ненавязчивом обожании Гарика Прокофьева. Но Костя Муратов не волновал ее больше. Ну нисколечко не волновал!..

— Есть разговор. — Костя вздохнул. — Я виноват перед тобой, Даш, ты прости. Признаю свою вину.

— Да? И что дальше? — Ей стало противно от его вкрадчивости, противной такой, намекающей на какой-то его шкурный интерес.

— Хочу исправить. Ну… Вину хочу исправить.

— Да ты что! — Она усмехнулась. — Денег мне предложишь?

— Зачем ты так?!

Кажется, он оскорбился. Плевать!

— А что?

— Помочь хочу! — Костя повысил голос до неприличия.

— Мне твоя помощь не нужна! — отделяя каждое слово выразительной паузой, произнесла Даша. — Не нуждаюсь!

— Ну и пошла ты тогда! Дура!!! — заорал Муратов и бросил трубку.

Надо же! Даже это ее не расстроило. А раньше бы! Ревела бы в подушку полночи. Что с нами делают время и люди, которые неожиданно оказываются рядом!

Татьяна их разговор слушала, затаив дыхание. Даша могла поклясться, что и охранник прислушивается, чуть подергивая опущенными веками. Может, их визиты к ней участились не просто так, а? Все еще не потеряли надежду на то, что Лешка свяжется с ней или прячется где-нибудь у нее, под диваном в гостиной, скажем…

— Как ты с ним! — Татьяна довольно прищелкнула языком. — Так и надо, унижаться перед ними нельзя. Стоит дать слабину, все, пиши пропало! Я вот перед Лешкой слабость проявила, он к этой вертихвостке и переметнулся! А ведь был у меня в этом вот кулаке.

И она принялась настукивать кулаком по столу, безбожно матерясь в адрес Дашиного брата.

— Изменник! — выпалила Татьяна напоследок и затихла.

— Слушай, Тань, — встрепенулась Даша. — А ты знала или нет, что Варвара изменяет Алексею?

По ее вытянувшейся моментально физиономии и неестественно вытаращенным глазам Даша поняла, что нет, не знала и не знает. И даже не догадывалась никогда. А иногда — это когда Лешка уже к Лили переметнулся — жалела ее из солидарности обманутой женщины и даже сочувствовала.

— Нет, ну не может быть! Чтобы Варька!!! Эта серая полевая мышь и изменяла!!! Бред!

— Ничего и не бред, — мотнула Даша упрямо головой.

И тут же наскоро передала рассказ стариков Щукиных, повествующий о том, как ее невестка приезжала в деревню, целовалась с каким-то великолепным красавцем и плакалась у него на плече.

— Да ну!!! — Татьяна с силой шандарахнула себя по крепкой груди. — Не могу поверить! Может, старики твои сослепу чего напутали?! Чтобы Варька и с красавцем!!! Не верю! Или, может, нашла себе голытьбу какую-нибудь без угла и двора! Гастарбайтера неумытого, во!

— Ага. И он разъезжает на крутой иномарке с местными номерами, — ядовито заметила Даша, наслаждаясь моментом.

Вот сущность женской натуры, а! Вот, казалось, разве можно испытать удовольствие от подобных вещей? А ведь испытывала, и еще какое!

И Варькино нечистое белье выставила на обозрение, и Татьяну уязвила. И думала еще при этом: пусть, пусть покривится. А то привыкла себя единственной и неповторимой считать. А тут вдруг полевая мышь, да так активно вылезла в передовицы.

— Это кто же на нее польстился?! — в сотый, наверное, раз повторила Татьяна и, дотянувшись, тряхнула Дашу за рукав. — Номер авто крутого имеется? Я их все по памяти знаю! Не шипер какой-нибудь, а настоящих крутых мужиков. Ну! Есть номер машины или нет?!

— Четыреста двадцать один, — произнесла Даша почти по слогам и тут же сильно перепугалась.

Татьяна подавилась куском семги, который только что положила в рот и начала вяло пережевывать. Глаза выпучились, сойдясь в фокусе на Дашиной переносице, рот приоткрылся, руки молотят без конца себя по груди. Того и гляди концы отдаст.

Охранник тоже перепугался, но растерянности не показал. Видимо, давно привык к художествам своей хозяйки. Одним прыжком преодолев расстояние, их разделяющее, он шарахнул Татьяне между лопаток. Приподнял за подмышки с табуретки. Тряхнул так, что у той хрустнул позвоночник. Снова усадил хозяйку на место. Уловил восстановившееся дыхание и тут же без лишних слов вернулся на пол.

— Дай воды! — тут же приказала Татьяна Даше, как-то странно посматривая на нее.

Дождалась, пока Даша вытащит из шкафа длинный тонкий стакан. Сольет воду похолоднее. Наполнит стакан почти доверху. Взяла его. Выпила все почти одним махом. А глаза по-прежнему не отвела и взгляда не поменяла. Стукнула донышком стакана об стол. Вытерла рот тыльной стороной ладони и спрашивает:

— Ну, и что? Нашли вы со своим сыщиком, кто волтузит вашу Варьку, а?

— Пока нет.

Даша насторожилась. Слишком уж Татьяна вела себя неадекватно. Сначала подавилась, теперь таращится окунем мороженым. И явно что-то у той с языка просится. Определенно просится.

— Так я помогу, милочка. — Красивый породистый нос Татьяны со свистом втянул в себя воздух. — С Муратовым, Дашуня! Варька твоя приезжала в вашу занюханную деревню на две улицы в три дома с Муратовым Константином!

— Почему?! — задала Даша неумный вопрос, тут же поняла, насколько глупо он звучит, и чуть подкорректировала: — Почему ты так думаешь?

— Я не думаю! Я знаю! — Татьяна уперла руки в бока, выпятив крупную грудь вперед. — У Костьки Муратова «Лексус» именно с такими номерами! Больше крутых машин с номером четыреста двадцать один нет!!! Это была его машина, Даша! Его…

Глава 15

Татьяну удалось выдворить из дома ближе к вечеру. Только-только охранник вытащил ее безвольное пьяное вдрызг тело за порог, как Даша тут же бросилась звонить Гарику Прокофьеву. Номер оказался недоступным. Она снова и снова набирала, тот же результат.

Что делать, что делать?

Отправляться сейчас в одиночестве к Косте Муратову — а отправиться следовало незамедлительно, — задавать ему вопросы было бы верхом недальновидности. Она еще помнила, чем закончился ее прошлый визит. Так в прошлый раз она не знала многого. Теперь же все сильно усложнилось.

Надо же! Кто бы мог подумать, что Варвара и Костя…

Она совсем не ревновала, нет. Она недоумевала. Как, где, каким образом пересеклись их пути?! Варвара была домоседкой. Сидела с мальчишками по большей части дома и вела домашнее хозяйство все то время, пока не работала. Как она ухитрилась находить свободные минуты и часы для встреч с Муратовым?! А еще в обморок падала, мерзавка! Еще Лешку упрекала…

И Муратов тоже хорош. Запудрил Даше мозги настолько, что она и в самом деле чуть не поверила в собственные способности к шантажу и стяжательству. Милицию ввел в заблуждение, гад! Для чего? Для того, чтобы отвести от себя подозрение? Кажется, все только этим и занимаются, пытаясь все стрелки замкнуть на Лешке, а попутно и на ней.

Еще раз набрав номер Гарика и выслушав вежливый отказ, Даша полезла в ванну. Искупалась, вымыла волосы. Замотала голову полотенцем, влезла в халат и пошла на кухню. Со стола она убрала, а вот посуду еще не мыла. Методично намыливая тарелку за тарелкой и прислушиваясь к уличным звукам со двора, Даша попыталась выстроить логическую цепочку всех происшедших событий. Именно логической цепочкой именовал стройный ряд имеющихся фактов Гарик Прокофьев. А он же был профессионалом, хотя и бывшим.

Итак, что ей было известно на сегодняшний день, правильнее — вечер?

Лешка пропал, с ним вместе пропал миллион рублей. Погибла от руки убийцы его любимая женщина. Следом ее соседка. А жена, пребывая в глубочайшем горе, ищет утешения у постороннего мужчины. Только мужчина при близком рассмотрении оказывается совсем не посторонним, а хорошо знакомым как Даше и ее брату, так и его любимой женщине. Которая затем была найдена мертвой в подвале деревенского дома. Труп пролежал там не один день. И возможно, был там, когда туда приезжала Варвара с Муратовым. Неужели она ничего не поняла и не почувствовала? Неужели ее не насторожил трупный запах из подвала? Даша, к примеру, еле устояла на ногах…

А если все поняла и прочувствовала, не этот ли фактор явился причиной ее слез? И почему она ничего не сообщила о находке — если нашла — в милицию? Почему?! Из-за того, чтобы не подставлять собственного мужа, или еще по какой причине?

Ну почему ей кажется, что все дело как раз в этой причине, а не в чем-то еще?! Почему?..

Тарелки стройными рядами заняли свое место в сушке. Полотенце, которым они вытирались, было развешено на горячей батарее. Пол подметен. А она все думала и думала.

Татьяна сегодня в пьяном угаре что-то лопотала про Хромого. Что он, дескать, свою причастность к данному делу полностью отрицает. И кто-то из его личной охраны общался с ее охранниками и нашептал по величайшему секрету, что Хромой в ярости. И ярость его основывается не столько на том, что он так и не получил денег. А на том, что нашелся в их городе какой-то наглец, который попрал авторитет самого авторитетного. Который наплевал на все его ранги и регалии и увел деньги у него прямо из-под носа. Он же был на стрелке, обозначенной Коноваловым. И проторчал на этой стрелке — на краю запущенного городского парка — в своей машине часа полтора. А потом крошил в щепки мебель в одной из кафешек и орал, якобы, что достанет говнюка Коновалова и выдернет у него позвоночник.

Значит, значит, значит…

Значит, Хромой мог быть и непричастен? Мог быть.

Так, а зачем имитировать почерк покойного Верестова? А затем, блин, чтобы снова запутать и поставить под подозрение того же Хромого, к примеру, Верестов-то был в его банде.

Ну что же, ну что же, все вполне логично. Найти бы теперь этого мерзавца…

От звонка в дверь Даша вздрогнула. Пробралась осторожно к двери и затаилась. Вдруг снова Королев пришел наставлять ее на путь истинный. Она его ни за что не пустит.

— Даш, открой, это я, — проговорил достаточно громко на лестничной площадке Прокофьев и тут же забеспокоился: — Ты видеть меня не хочешь, да?

Да нет, конечно же нет! Его-то как раз она была рада видеть. Ей столько всего нужно было сказать ему.

— Привет, проходи. — Открыв ему дверь, она чуть отступила в сторону. — Что так долго?

— Так гости у тебя были.

Прокофьев пожал плечами, не зная, что и делать: снимать ли куртку, нет. Даша в своем халате действовала на него самым неподобающим образом, и еще этот тюрбан из полотенца на голове, и прядки мокрых волос на шее. Останешься безучастным? Пожалуй, вряд ли. Его организм живой и реагирует, и еще как! Так снимать куртку или нет, черт побери?

— Покушать ничего не найдется?

Постарался он переключить свое внимание с ее неподражаемо очаровательной простоты на дикий голод, источивший его внутренности за минувший день. Весь день мотался по городу, остановиться и поесть было некогда. И даже кое-какой результат поисков имелся. И поделиться не терпелось.

— Найдется, проходи. Танька кучу жратвы после себя оставила. Еле в холодильник вместилась.

Она принялась накрывать на стол, таская из холодильника семгу, сырокопченую колбасу, маринованные грибы, фрукты, помидоры и крупный, с кулак, краснобокий перец. Все уже было нарезано заботливым охранником Татьяны и покоилось в красивых пластиковых упаковках. Оставалось лишь разложить по тарелкам.

— Ого! — подивился Гарик. — Неплохо живут несправедливо обобранные. Плакалась опять?

— Плакалась. — Даша вздохнула. — Еще как! Но к своему плачу приобщила кое-какую информацию, которой мне не терпится с тобой поделиться.

— У меня тоже кое-что имеется. — Гарик схватил кусок хлеба, тут же шлепнул на него огромный рыбный ломоть, жадно впился в него зубами и забубнил с набитым ртом: — Как думаешь, с кем приезжала твоя невестка в ваш загородный дом?

— Я не думаю, я знаю. — Даша загадочно сверкнула глазами в сторону опешившего Гарика. — С Константином Муратовым приезжала туда наша Варвара. С ним, с сердешным. И он мне сегодня с чего-то вдруг опять позвонил.

— Зачем?

Прокофьеву моментально расхотелось есть. Только что готов был смести со стола все выставленное, и тут же хоть вставай и уходи.

Ну чего ему от нее опять нужно?! Не нужен он ей! Столько подлости в этом красивом малом, столько потайных днищ. А хитрости?! Он вот попытался сегодня с ним переговорить, осторожно прощупать, так такого наслушался. И Гарик разозлился, да. И достал-таки Мазурина, и тот обязал соответствующие службы навести справки о состоянии дел в преуспевающем бизнесе этого женского угодника.

Подумаешь, говорить он с ним пожелал только через своего адвоката! Вот посмотрим, как запоешь, когда что-нибудь у тебя накопают. К примеру, обнаружатся неожиданный счет с неожиданно поступившим на него миллионом российских рублей. Как тогда станет говорить этот красавчик, снова через адвоката? Или станет плакать, умолять и просить прощения? Повидал Гарик таких крутых да чопорных на своем розыскном веку. Крутые они, пока хвост им основательно не прищемят. Муратов, как казалось ему, именно из таких…

— О чем-то говорить со мной хотел, — объяснила Даша, по-своему расценив неожиданную мрачность Гарика. — Вину, говорит, признаю, желаю исправить.

И чего моментально насупился? Не должна она была, что ли, без него ни о чем ни у кого спрашивать? Так Татьяна просто кладезь информации, как не воспользоваться! Про Хромого опять же сообщила…

— Что именно? — Гарик потихоньку сметал все со стола, хотя теперь уже и без прежнего удовольствия.

И Даша из слова в слово пересказала то, что услышала от Татьяны.

Прокофьев не удивился. Он об этом уже знал. Из надежных источников, которым пришлось щедро приплатить.

— И что скажешь? — Даша захлопотала с чайником.

— Что скажу, что скажу? Скажу, что круг подозреваемых потихоньку сужается.

— И кто у тебя в этом круге? — не хотела, да застыла с чайником в руках возле плиты, забыв опустить его на огонь. — Только не ври и говори честно. Не нужно меня щадить, идет?

— Идет. Скрывать ничего не стану, — кивнул он, с сожалением глянув не нее. — Ты уж прости, но начну с твоего Алексея.

Да, спорить было трудно. Лешка просто идеально подходил на роль подозреваемого. По всем статьям подходил. Он получает деньги, едет не на стрелку, а за любовницей. Не находит ее и, соответственно, приходит в бешенство, бросается в погоню. На своей машине! Затем привозит ее в дом за городом, они продолжают там выяснять отношения, ссорятся. И он в пылу ссоры ее убивает. Труп прячет в подпол. Ставит машину в гараж и…

— И вот тут начинается полная задница, извини, Даш, за такое непарламентское выражение. — Гарик почесал в затылке. — Дело в том, что в тот день твой брат и вовсе не брал машину из гаража.

— Не брал? — ахнула она, уж не зная, радоваться ей или плакать. — А на чем же он приезжал за Лили? И кто тогда брал эту машину?

— Пока не знаю. Но в тот вечер, перед тем как заехать за ней, он звонил с мобильного Татьяне. Та была в ванной, и на звонок ответил ее супруг. Так вот он утверждает, что Алексей был изрядно навеселе. И на вопрос, как же он в таком состоянии сел за руль, ответил, что он на своей машине не поедет, что она якобы в гараже стоит.

— А на чьей же?! — ахнула Даша.

— Либо, говорит, мотор возьму. Либо друг подсобит.

— Так и сказал?

— Так и сказал! — Гарик не без удовольствия наблюдал за ее изумлением.

Да, он старался. Да, он не ел весь день. Ездил, обивал пороги, совал свое липовое удостоверение, которым его по старой дружбе снабдил на всякий случай все тот же Иван Мазурин. И тот, кто не знал подробностей его биографии, пускал его на порог и отвечал на вопросы. Ответил на них и муж Татьяны.

— Теперь остается вычислить либо таксиста, либо друга твоего Алексея. И тогда, возможно… — Гарик поднял вверх указательный палец. — Я повторюсь, возможно… Мы вычислим убийцу и вора. Нет никаких соображений относительно его друзей?

Друзей! У Лешки в друзьях полгорода бродило. Кого он только не таскал в ее квартиру, желая поскорее выдать замуж. И бизнесменов, и рабочих, и даже фермеров, прежде именующихся крестьянами. Была, помнится, целая строительная бригада, намеревающаяся сделать в ее квартире евроремонт. Так все его называли другом, а порой и братаном. Она их лиц-то не помнила, не то что имен и адресных данных.

— Плохо, — покачал головой Гарик и кивком указал на плиту: — Чайник закипает, Даш. Давай я приготовлю. Тебе чай или кофе?

Конечно, кофе! Конечно, сладкий и в огромной кружке, и с огромным куском песочного пирога, что принес с собой охранник Татьяны и отложил до времени в сторону.

Пирог был изумительным. С абрикосовым конфитюром внутри, сладкой обсыпкой снаружи и крупными орехами по бокам. Они съели его на двоих весь. И кофе еще подливали. И все время говорили о чем-то несущественном, незаметно для самих себя перескочив на странную зиму, которая то начиналась, то снова уступала место затянувшемуся межсезонью. Даша отвлеклась, и ему пару раз даже удалось ее рассмешить бородатыми анекдотами.

А ничего он еще! Что-то у него получается, в смысле общения с женщинами. Зря та самая, что бросила его, поставила на нем жирный крест. Он еще живет и может нравиться им. Может, и этой голубоглазой понравится со временем? Он будет стараться. Он все сделает для этого.

Сегодня и в самом деле был чудесный во всех отношениях день для него. У него получилось все же удивить ее, немного сыграв на опережение. Ведь когда Даша задала ему вопрос про возможных родственников Верестова, он ответил:

— Да. Есть такие.

— Да ну?! Ты узнал что-то? Говори!

— В соседнем районном центре есть село Луковское, там вот его родственники именно оттуда. Именно их Верестов заявлял на свиданку, когда сел. И именно они отказались его хоронить, сказав, что давно уже и навсегда отказались от такой родни.

— И что же теперь?

— А ничего. Завтра едем. — Прокофьев не хотел, да похвалил себя за рвение. — Мы с тобой туда завтра едем. Ты со мной?

— Да. Я с тобой, а с кем же еще!

Глава 16

У них не получилось уехать следующим днем. Они потратили его на поиски таксиста, который, возможно, привозил в тот роковой вечер Алексея на улицу Корчмную.

Не таким уж оказалось это простым делом. Таксистов в городе расплодилось, что тараканов. К вашим услугам такси «Престиж», «Вояж», «Малыш», «Дальний путь». Хорошо, что хоть не «Последний…».

Диспетчерские пункты ютились по большей степени на частных квартирах. Вот и приходилось юлить, врать, изворачиваться, вымаливая эти самые адреса. Кто-то из водителей весьма охотно называл адрес своих работодателей, кто-то откровенно посылал. Что же, ловили следующую машину и снова спрашивали…

— Да-а-а, не думал я, что выморочено так, — простонал Гарик, в очередной раз посланный куда подальше.

Худо-бедно, но ближе к четырем часам вечера у них на руках уже имелся список адресов всех таксомоторных владельцев. Оставалось теперь проехаться по всем ним, допросить, установить имена тех, кто работал в вечернюю смену и принимал вызов на улицу Корчмная тем вечером и…

— Пять человек, Даш!!! — воскликнул Гарик на подъеме часа через четыре. — Всего пять человек! Кто-то из них непременно подвозил Алексея, вот увидишь!

— Ага, — кисло поддакнула она и вздохнула. — Если только он не был со своим другом, раз. И если не поймал частника, два.

Она с тоской уставилась сквозь автомобильное окно на затихающий к вечеру город. Редкие прохожие жались к домам и магазинам подальше от проезжей части. Дорожное месиво летело из-под колес и кисельными брызгами оседало на снеговых валках обочин. Потускневшее к ночи небо спрыснулось редкими звездами. Меж ними лениво скользили редкие темные облака, цепляясь за размытый рожок молодой луны. Потом и его видно не стало, и минут через десять город занавесился отвратительной ледяной мглой.

— Ну погодка! Ну зима! — Потирая ладони, Гарик влез в машину, сунул ей на коленки промасленный пакет с пончиками и приказал: — Ешь. Горячие.

Пончиков не хотелось совсем. Хотелось поскорее найти того водителя, который мог последним видеть ее брата в городе. Сколько времени прошло, а никакой определенности! Не мог же человек бесследно пропасть! Куда-то он заходил, в квартиру своей женщины, к примеру. Летел по лестнице вниз так, что перила гудели. Кто-то из соседей мог выглянуть из окна и увидеть, в какую именно машину он садился.

— Знаешь, а это мысль, — похвалил ее Гарик. — Ты вообще меня удивляешь своей логикой. Молодец! Поехали прежде туда, а потом уже по адресам этих водителей. Вдруг и правда он не на такси приехал, а мы только время убьем.

Улица Корчмная к вечеру не стала малолюднее. И рынка не было, разошелся давно к этому часу. И злачных мест не наблюдалось, в плане ресторанов или игорных залов, а народ сновал. Разношерстный народ, к слову. Вот теперь ей стало понятно, почему за вечер сюда сразу пятеро таксистов приезжало.

— Так ничего удивительного, — пояснил Гарик, подруливая к дому, где раньше снимали квартиру Лили Громыхина с Валентиной Пыхиной. — Тут самый злачный район.

— Это как? — не поняла она.

— Проститутки, — запросто так пояснил он. — Квартиры в этих домах почти все сдаются. Либо рыночные торговцы их снимают, либо проститутки. Отсюда и посещаемость.

В одной из квартир нужного им дома на первом этаже горел свет. В нее они и постучались.

— Здравствуйте. — Даша решила говорить первой. — Вы меня не узнаете?

— А должна?

Тетка, открывшая дверь, могла быть кем угодно, но только не жрицей любви. Опустившаяся грязная особа в мужском спортивном костюме, кедах без шнурков, с почти наголо бритой головой смотрела на них сквозь толстые стекла очков и нервно теребила папиросину толстыми, растрескавшимися губами.

— Ну… Не должны, и все же. Я подруга двух девушек, что жили наверху. Лиля Громыхина и Валентина…

Тетка даже не дала ей договорить, захныкала как-то странно. И только потом они поняли, что таким образом та смеется.

— Подруга! Чего несешь, птичка! Я их, подруг, за версту носом чую. — И для наглядности тетка подергала крупным грязным носом. — Подруга она! Из ментовки, что ли? Так говори без бреха, а то подруга! Да и это… Без бутылки говорить не стану.

— А есть что сказать? — вылез из-за Дашиного плеча Гарик Прокофьев и тут же удивил всех, сказав: — Чего это ты, Зинаида, капризничаешь? Разве с властями так можно? Власть, она обходительное отношение признает и никакого больше. А ты — за бутылкой!

— Так я чего, я же не выпивки ради, а разговора для, — стушевалась моментально Зинаида, но сколько ни вглядывалась в симпатичное лицо гостя, так его и не признала. — Входите тогда, раз пришли, чего же…

Она его не узнала, а он ее очень даже хорошо помнил. Еще по прошлым своим годам, проведенным в органах правопорядка.

Были и ориентировки на нее как на наркоманку со стажем, занимающуюся сбытом зелья. Были и задержания неоднократные. Хотя и не его это был район, но подобных людей в городе они все знать в лицо были просто обязаны. Такова служба…

В квартире был такой бедлам, что Даша не желала того, да ужаснулась. Как можно было жить в комнате, где всей мебели — перевернутый кверху дном ящик, корыто тоже перевернутое, кирпичи, сложенные скамейкой, и гора старого тряпья в углу, надо полагать, исполняющая роль кровати.

— Так чего по девкам-то этим? — Зинаида без лишних предисловий ушла в угол и растянулась на груде тряпья, задрав повыше ноги на стену. — Вы садитесь, если не западло.

Им как раз так оно и было, поэтому оба остались стоять.

— Говорят, порезали девок-то. Так, нет, служивый? — это она уже к Гарику обратилась, чуть повернув голову в его сторону.

— Порезали, — не стал он спорить. — Быстро у вас тут новости разносятся.

— А то! — Зинаида перекинула папиросину в левый угол рта. — А за что порезали? Не дали кому-то, что ли? Так вряд ли. Всем подряд давали. Да и резать за это не станут. Куда-то влезли, суки мокрохвостые. Куда лезть не надо было.

— А кому давали, Зин? Кому конкретно? Знаешь, нет? — Гарик подошел чуть ближе к ее лежанке и сморщился. — Ну что ты в самом деле, как псина на полу валяешься, а! Неужели нельзя по-человечески? Раскладушку какую-нибудь притащили бы тебе. Уж такого добра…

— А на кой она мне? — совершенно искренне удивилась Зинаида. — С нее под кайфом свалишься на пол, больно. А тут падать некуда. Дальше уже земля.

Действительно, дальше падать было некуда. А земля, она всех носит, всех выдержит…

— Так что, Зинаида, — Гарик присел перед ее лежбищем на корточки. — Кто посещал подруг, не помнишь?

— Много кто. — Она загадочно дернула растрескавшимися губами. — Но один все чаще других.

— Кто такой? — Гарик быстро переглянулся с Дашей. — Имени не знаешь?

— А на кой мне его имя? Мне с ним в загс не ходить. Высокий такой, симпатичный. По серьезке к ней ходил. — Зинаида вытащила заскорузлыми пальцами изо рта папиросу и затушила ее прямо об стену над своей головой. — Слышала, что он из бизнесменов каких-то. Вроде и не крутой, но не из пролетариев. Не пролетарий, это точно.

Гарик выпрямился и заходил по комнате, старательно огибая импровизированный стол и сиденья подле него стороной. Он думал. Надумал.

— Зин, вот в тот день, когда Лили пропала, этот малый, по слухам, за ней приезжал и…

— Приезжал, — перебила она его, приподнимаясь на локтях с груды старых телогреек. — Только он как-то странно приезжал.

— Как это?

— Ну, я в форточку курила. — Зинаида поднесла ко рту два пальца и изобразила, как она обычно курит. — Смотрю, его тачка подкатила. Я уж ее приметила. Но из нее никто не вышел. Лили выпорхнула из подъезда, села, и они уехали. Потом я от окна отошла. Ну, надо мне было. Снова минуты через три, ну самое большое пять, подхожу к окну… Если честно, то у окна я грелась. У меня там единственная горячая батарея во всей квартире, на кухне. Здесь-то все забито, а на ремонт бабло нужно… Ладно, проехали. Короче, стою, мослы грею. Смотрю, этот мужик из подъезда выбегает.

— Это который к Лили по серьезке ходил? — уточнил на всякий случай Гарик.

— Он самый. Выбежал, поскользнулся и чуть не упал прямо возле машины.

— Какой машины? Ты же сказала, что его машина уехала.

— Ну! Уехала! А он к другой машине подошел и чуть не упал рядом с колесом. То ли пьяный был, то ли еще что. — Зинаида тяжело вздохнула и недобро покосилась на них. — Э-э-эх, не могли пузырь хотя бы прихватить. Уж ни на что другое и не претендую, а чекушку-то можно было? И разговор бы шел иначе.

— Обойдешься, — фыркнул Гарик, снова подходя к ее спальному углу. — Тебе только налей, отрубишься, и разговора никакого. А нам важно знать, на какой такой машине уехал отсюда этот парень? Помнишь, Зинаида, или память придется освежать? Давай лучше поговорим по-доброму, а?

Крепко сжатый его кулак лег в растопыренную ладонь и выразительно пристукнул пару раз по ней. Зинаида поежилась. Разговор с ментами добрым быть не мог. И послала бы она эту сладкую парочку с легким сердцем куда подальше, не будь у нее спрятано три пакетика «отравы». Спрятано было вроде надежно, рассовано по карманам тех самых телогреек, на которых она сейчас валялась, усиленно изображая сильную усталость. Чего, или станут все перетряхивать? Вряд ли, побрезгуют. Всегда же брезговали, носы отворачивали, морщились от вони и не лезли никогда в этот угол. Пронесло бы стопудово.

Но опять беда, клиенты должны были подвалить с минуты на минуту. Придут, начнут орать, как обычно, прямо с порога. Народ-то дикий, шальной. А потом объясняйся либо перед этими, либо перед теми, которых он вызовет потом.

Нет, видимо, придется ей сдавать Севу Малого. Пусть тот хочет обижается, хочет нет, но своя рубаха ближе к телу. А Севе, ему что будет? А ничего! Поспрашивают, поспрашивают и на той заднице съедут. Он же ничего не делал, он только подвез. Как каждый вечер подвозит. Ну, лицензии у него нет. Ну, местным таксерам он как гвоздь в заднице. Ну, клиентуру у тех перебивает. Подумаешь!!!

— Сева Малой его забрал отсюда, — недовольно буркнула Зинаида, поднялась с лежанки и подалась вперед, очень сильно надеясь на то, что от зловония ее давно немытого тела эти двое поспешат уйти. — К Севе Малому он сел в машину и возле его колеса чуть не упал. Так что, ребята, ступайте к Севе и спрашивайте, куда он вашего малого отвез.

— Кто такой Сева Малой? — прицепился Гарик.

Вонь от Зинаиды была непереносимой, но он терпел. Очень хорошо он помнил свое недавнее прошлое, когда его то из канавы вылавливали, то в подворотне патруль подбирал. И когда неделями с небритой рожей по городу блуждал, а белье менял и того реже. Потерпит…

— Чего ты прицепился, не пойму! — зазвенела неожиданно тонким голосом Зинаида и заметалась по комнате, то и дело подбегая к окну и высматривая там кого-то. — Выйди на улицу, дойди до угла, там таксеры тусуются. У них и спроси.

— Он с ними? — Гарик прищурился.

Зинаида вела себя очень подозрительно. То ли что-то недоговаривала, то ли какая другая причина. Наверняка старая наркоша ждала кого-то. Либо курьера, либо клиента. Тряхнуть бы ее сейчас как следует, да не тем мозги заняты. Не до нее теперь.

— Слушай, Зина, — очень вкрадчиво проговорил он, подошел к груде старого тряпья, где она только что лежала, и принялся носком ботинка футболить телогрейки по сторонам. — Мне ведь абсолютно плевать, что ты здесь прячешь. Мне…

— Чего прячу?! — Она охнула, ухватилась за сердце и медленно сползла по батарее возле окна на пол. — Ничего я не прячу! Чего пристал?! Девушка, скажи ему, чтобы отстал!

Девушка от разговоров уклонилась, столбом замерев посреди грязной комнаты. Ее мутило от всего: от грязи, от давно немытой гадкой женщины, от того, что Гарик Прокофьев вдруг начал копаться в груде вонючего тряпья. Ей хотелось быстрее на воздух. И подышать немного хотя бы даже сумрачной городской слякотью, это было все же лучше.

— Так что, Зина. — Гарик, разбросав телогрейки по комнате — их оказалось пять штук, — принялся методично ощупывать каблуком каждую. — Ведь если найду чего, труба дело, сама понимаешь.

— Сева Малой его увез, я честно говорю, — завыла Зинаида, хватаясь за бритую голову.

— Где его найти?

— А я почем знаю? Болтают, скрывается он. Вроде у малого того при себе большие бабки были. И пропали, болтают. И малый вроде тоже пропал. А бабки, слыхала, Хромого были. Вот Сева и смекнул, что его мотать начнут. Да так, что мало не покажется. Не менты, так парни Хромого. Он и того, смотался. — Зинаида уже вовсю хлюпала крупным носом, размазывая слезы по грязному лицу. — Только я не знаю, где он. Не знаю, поверь!

— Зинаида! Оп-па! Кажется, я что-то нащупал. — Его каблук и в самом деле напоролся на какой-то твердый шарик в одном из карманов. — Так что, я смотрю, что там, или…

— В деревне он! — взвизгнула снова Зинаида и тут же ходко поползла к тому месту, где каблуки Прокофьева портили теперь ее товар. — В деревне Ситяево. Там у него мать померла по весне. Дом остался. Туда он и подался.

— Откуда знаешь? — Гарик все еще топтался на кармане, хотя Зинаида всячески пыталась вытянуть телогрейку из-под него. — А вдруг ты врешь мне, Зинаида?

Она не врала. Он был когда-то профессионалом и знал, когда народ, подобный ей, врет. Зинаида говорила правду. Другой вопрос: кому еще она успела ее выболтать? Найдут ли они Севу Малого живым и невредимым в деревне Ситяево или его сонная артерия успела уже пострадать?..

— Не вру, мамой клянусь! — Зинаида неистово перекрестилась, путая последовательность, другой рукой она прятала за себя телогрейку, которую Прокофьев все же позволил ей забрать. — Там Сева, там! И никто больше об этом не знает. Никто! Спросишь почему? А я отвечу! Потому что про дом этот знаю только я. Он ко мне часто приходит, ну… Сам понимаешь…

Он понимал, как никто. Сева Малой и был наверняка тем самым курьером, который поставлял ей товар. Может, и выращивал травку в забытом богом месте, оставленном ему матерью в наследство. Их сейчас много развелось, земледельцев подобных. Пристрастились к сельскому хозяйству с некоторых пор, высевая запретное зелье среди глухой крапивы и лопухов.

— Так вот про этот дом только Сева да я знали. Жены у него нет. Братьев, сестер тоже. Делился только со мной, — стрекотала Зинаида, собирая расшвырянные по полу тряпки в одну кучу у стены, подальше от Гарика.

— А ты с кем еще поделилась сведениями насчет Севы Малого, а, Зинаида? Не было ходоков от Хромого?

— Тьфу тебя, тьфу, начальник! — Зинаида снова неправильно наложила на себя крестное знамение и тут же ухватилась за горло. — Не было еще никого! Да и не будет! На кой ему мои соседки?

— А кому же они на кой? Кому-то они были нужны, Зин. Кто-то порезал их. Кто? — Гарик высунулся из окна и пробормотал вполголоса: — Ну, погодка…

Сетка промозглости уступила место крупным хлопьям снега. Они тяжело шлепались на землю, стучали по оцинковке подоконника, брызжа на стекло стылой влагой. Машина, которую они оставили у подъезда, моментально затянулась тяжелым рыхлым чехлом.

Почистить бы, с раздражением подумал Гарик. Не почистить, врежет мороз, будет кататься как в саркофаге, дрянское дело.

— А я почем знаю кто? — озаботилась Зинаида, немного успокоившись, закурила, шумно затянулась с причмокиванием и тут же принялась рассуждать: — Посуди сам… Девку увозят. Это я про Лильку, а то Лили, Лили. Какая она, хрен, Лили?! Лилька она!.. Ее увозят на его тачке, так? Так! Он примчался с баблом, ее нет. Он вдогонку. Сева его где-то высадил. Где — не знаю, так что не смотри на меня так! Поедешь, сам спросишь! Сева, говорю, его где-то высадил, и малый пропал вместе с деньгами. А потом и девок по одной вырезали. Что это значит?

— Что? — Гарик устало потер веки.

То, что говорила Зинаида, новостью не было ни для него, ни для Даши. Это все они проговаривали раз по десять за день. И пытались, пытались, черт побери, как-то это все соединить. Нет, не получалось. Одни параллели, ни единого пересечения.

— А я думаю, что убили девок за то, что они видели того, кто укокошил этого малого с баблом. Они его знали, вот! Одна из них — Лилька то есть — знала точно. И могла Вальке проболтаться запросто. Вот их по очереди и того, угомонили. Что скажешь, начальник?

Может, так, а может, и как иначе. Выводы делать было рано. Поразило другое…

— Зин, а с чего ты взяла, что этого малого укокошили? Откуда такие выводы? — В сторону слабо охнувшей Даши Гарик сейчас старался не смотреть. — Вроде болтали, что он эти деньги прихватил, а девок как свидетельниц убрал собственноручно.

— Дурак, что ли! — воскликнула она вдруг, тут же перепугалась вольности такой, принялась извиняться и снова отсылать их к Севе Малому. — Он не тот человек, чтобы резать так вот… — Ее заскорузлая ладонь чесанула ребром по горлу. — Вальке-то располосовали, болтают, от уха до уха. Он не смог бы. Жидковат. Ну давай, давай, начальник, ступай уже. К Севке завтра обязательно съезди, он тебе скажет, где он его высадил, парня этого. Давай, давай, до свиданьица, тьфу-тьфу, прости господи…

Ситяево было не то чтобы очень далеко, всего-то километров тридцать пять — сорок, но беда была в том, что дорог туда не вело вообще никаких. Насколько знал Прокофьев, народ перебирался в Ситяево и в другой — чуть крупнее — населенный пункт паромом. Навигационный период по календарю закончился. Но мужики зачастую калымили до середины января, пробивая лед на течении баграми. Но это все были разговоры, а как было на самом деле, еще вопрос.

Гарик с Дашей вышли из загаженной квартиры на улицу и одновременно с шумом втянули в себя переполненный выхлопами воздух городской окраины. Не очень сладостно дышалось, но все же лучше, чем у Зинаиды.

— Что скажешь? — сумрачно поинтересовалась Даша. — Поедем или нет сегодня в Ситяево?

— И поздно вроде уже, да… — Он покосился в сторону занесенной мокрым снегом машины. — Да боюсь опоздать. Не приведи бог, опередят нас, и прибудем к остывающему телу Севы Малого, тогда кранты. Последней нити лишимся.

— Я бы так не сказала, Гарик. — Даша достала перчатки, натянула на моментально одеревеневшие от холода пальцы и тут же принялась счищать с ветрового стекла машины Прокофьева снег. — У нас есть одна очень существенная зацепка. Лешкина машина! Кто приехал на ней за Лили? Кто привез ее потом на ней же в наш деревенский дом? Кто потом поставил ее в гараж?! Муратов или кто-то еще?

— Муратов или кто-то нам неизвестный не мог обойтись без Варвары, так ведь? — Гарик помог Даше сесть в машину, ходко обежал ее, сел на свое место и повернул ключ в замке зажигания. — Вот ведь французы, а! Не захочешь, да согласишься, что всегда и во всем нужно искать женщину! С женщиной вроде как определились. Нужно теперь найти ее сообщника. Ну что? Едем в Ситяево?

— Едем, — без раздумий кивнула Даша. — Как бы далеко ни было это Ситяево, попасть нам туда необходимо именно сегодня.

Глава 17

Они простояли в машине на берегу часа полтора, пока искали паромщика. Поначалу никто не хотел этого делать, не прельстившись даже щедрыми чаевыми. И уехал-то он, и заболел, и хрен его знает, где может быть к этому часу. А час был уже поздний — почти половина одиннадцатого. Гарик просил, канючил, угрожал, совал двум мужикам — дежурным по паромной станции — в нос липовое удостоверение, потом деньги. Ничего не помогало.

— А че мне твои деньги? — все злился один из них, выйдя из теплого нутра дежурной каморки под стылый промозглый ветер. — Я смену отсижу да домой спать уйду. А начну по деревне бегать, ноги обивать, простуду, дайкось, схвачу. Кто мне тогда заплатит?..

Пришлось просить Даше. Она угрожать не стала, она заплакала. И в слезах ее не было ни грамма фальши. Безысходности и отчаяния через край, а притворства не было.

Мужики это прочувствовали сразу. Посовещались с полчаса, потом стянули все же с Гарика три сотни, и один из них ушел на поиски паромщика. Второй остался в дежурке, объяснив это просто — пост оставлять не имеет права. У Гарика была своя точка зрения на этот счет. Он-то считал, что вдвоем они куда быстрее разыскали бы нужного им человека. И охранять на берегу вроде было нечего. Все под замками и чехлами. Но спорить поостерегся. Влез в машину, включил на полную мощность печку и, покосившись на Дашу, которая усиленно делала вид, что дремлет, тоже прикрыл глаза.

Найдут или нет они Севу Малого? Если найдут живым, станет ли он с ними откровенничать так, как Зинаида? И будет ли уж так ценна его информация, вот в чем вопрос! Он ведь мог высадить Алексея Коновалова в любом месте, и тот мог еще сорок раз взять такси, прежде чем пропал в неизвестном направлении вместе с деньгами. Да, с Дашей сложно не согласиться: нужно как следует прижать супругу пропавшего без вести. Без ее молчаливого или подстрекательского участия дело не обошлось. И мотив у нее имелся более чем основательный — ревность!..

— Вас, что ли, перевозить на ту сторону? — Паромщик, оказавшийся еще довольно молодым мужиком, весело поигрывал глазами в Дашину сторону. — Опасно, блин, для барышни в такое время пускаться в плавание!

— Я справлюсь, — уверила она. — Переправлять на машине станете или как?

— А мне по барабану. — Парень хохотнул, виртуозно сплюнув сквозь редкие зубы. — Я вас и в ступе перевезти смогу, лишь бы ноги не подмочили.

Он выразительно посмотрел на Дашины стильные сапожки, тут же перевел взгляд на свои: снизу резиновые, вверху меховые, подмигнул ей и, подняв высокий воротник толстой летной куртки, побрел в темноту.

— Тогда на машине, — скомандовал Гарик, моментально насупившись игривости паромщика. — Даша, садись.

Они загрузились в машину, съехали по дощатому спуску на паром и через минуту отчалили от берега.

Даша смотрела через окно в темноту и без конца ежилась. Слабый свет фонарей еле угадывался в плотной стене мокрого снега. Сильный ветер поднял волну, и старенький паром без конца сильно кренился, того и гляди сковырнет машину за борт. Было жутковато думать, что можешь оказаться в черной ледяной воде под зимним хмурым небом.

— Все в порядке будет, не бойся, — вдруг нарушил тишину сонный голос Гарика. — Я же рядом, Даш…

Он уважал себя с каждым днем все сильнее. Будто и не было полугодового пьяного забвения. Будто и не катился в пропасть с ужасающей скоростью, ничего не видя и не слыша вокруг. Нет, иногда голоса и видения его все же посещали. Но прорывались туго, слабо, как свет парома сейчас, с великим трудом пробивающий себе дорогу к противоположному берегу.

— Вас ждать или как?

Паромщик с неослабевающим интересом продолжал рассматривать Дашу и скалиться без причины. Как дурак, честное слово!

— Ждать, однозначно, — почти приказным тоном ответил Прокофьев и тут же, не удержавшись, сунул тому в нос свое липовое удостоверение. — Дело очень важное.

— Понял. — Улыбка на лице парня чуть потускнела, но интерес к девушке не ослабел, и он его тут же поспешил озвучить: — А барышня-то тоже на задании или как? Ей ехать тоже нужно?

— На задании, на задании, — поспешила Даша с ответом, тут же захлопнула дверцу машины и буркнула вполголоса: — Любопытный какой.

— Там домов-то осталось с десяток, не больше, в Ситяево, — поскучнел парень, глянул в сгустившуюся снежную пелену над головой и почесал кадык. — Кто хоть нужен вам? Может, я помогу.

Может, и помог бы, но Гарик счел за благо отказаться. Приблизительными ориентирами их Зинаида снабдила, так что разыскать дом Севы Малого они должны были без особого труда.

Они его нашли. Добротный пятистенок был обнесен высоким свеженьким забором. Наверняка предусмотрительный Сева постарался из соображений личной безопасности и от глазу чужого, чтобы урожай не запортили завистливые люди.

Гарик заглушил мотор, выбрался из машины и помог выбраться Даше. Взял ее под руку и повел вдоль забора. Снежный покров в деревне был много богаче городского. Ноги смачно чавкали в снеговой кашице, норовившей забраться даже в носки. Пока добрались до калитки, вымокли до коленей.

— Заперто! — расстроилась сразу Даша, толкнув крепко сбитые доски. — Как же мы попадем туда?

— Погоди, не паникуй. — Гарик пригнулся и начал всматриваться в узкие щели между досками. — Свет горит. Дома наш Сева. Я сейчас…

И он начал карабкаться на высокий забор, через слово чертыхаясь и вскрикивая от заноз, вонзающихся в ладони. Забрался наконец. Перекинул сначала одну ногу, потом вторую и через мгновение спрыгнул. Какое-то время Даша простояла в полной тишине и темноте, обнявшей деревню. Потом лязгнуло, щелкнуло, калитка открылась, и Гарик втянул ее внутрь.

— Собак нет, я проверил. Идем, — шепнул он ей в самое ухо. — Дома наш Сева, ужинает. Сейчас мы его потревожим.

— А если не откроет? — тоже шепотом спросила она и так же на ухо, не подозревая, что от ее дыхания у Прокофьева моментально волосы встали дыбом на затылке. — А если не откроет, что делать станем?

— Окно выбьем! — беззвучно засмеялся он.

Он бы и выбил. И не одно, черт побери! Он бы дверь с одного пинка вынес. На ее-то глазах!..

Севу стук в дверь переполошил. Через окно видно было, как он замер сначала с открытым ртом, тут же заметался по большой кухне, натыкаясь то на табуретку, то на ухват возле двери. Потом споткнулся о порог, сморщился от боли и запрыгал на одной ноге, сжимая пальцы другой ноги в руке. Попрыгал, отдышался, вытянулся струной, услышав очередной стук в дверь, и пошел-таки отпирать.

— Здрассте, — бормотнул он, подобострастно сгибаясь. — Чего изволите?

Ни дать ни взять приказчик из господской лавки. Он и обликом прекрасно подходил. Низкорослый, рыхлый, с разделенными прямым пробором сальными волосами. Длинная широкая рубашка и спортивные штаны с вытянутыми коленками дополняли впечатление.

— Изволим переговорить, Сева. — Гарик нагловато ухмыльнулся и попер вперед, тесня хозяина в теплые сенцы. — Мое удостоверение…

Сева от неожиданности икнул и попятился. Удостоверение его напугало. Он смотрел в прыгающие перед глазами строчки, как в дуло пистолета, и прочесть ничего не сумел, слава богу. Кивнул и отвернулся, когда они уже были в той самой кухне, где он ужинал до этого.

— Присаживайтесь, — тусклым голосом предложил он, указав им на деревянный диванчик, занавешенный домоткаными половиками. — Что же, говорить так говорить. Я разве против. Только о чем? Я законопослушный гражданин и…

— Про твое послушание наслышаны, Сева. И про посевы тоже, — с нажимом произнес Гарик, впившись взглядом в помертвевшее лицо хозяина. — Но разговор будет не об этом.

— А-а-а, а о чем? — еле выдавил тот, неловко пристраивая свой зад на табуретке за столом. — Я же ничего такого… А травка — это так, баловство одно. Это все Зинка, падла! Она все… И сдала она! Никто про этот дом не знал. Вот паскуда непромытая!

— Остановись, Сева, — приказал Гарик, усадил Дашу на деревянный диванчик, а сам сел напротив Севы. — Дело такое… Ты ведь на улице Корчмной на своей тачке тусуешься, так? Так, не смей отрицать. И однажды забирал оттуда одного парня, он приезжал туда постоянно к Лили Громыхиной…

— Так и знал! Так и знал, что все этим кончится! — заныл Сева Малой и закачался из стороны в сторону. — Мне сразу ни хрена не понравилось, хотя и сбил тогда прилично.

— А за что сбил? — тут же перебил его Гарик.

— Так катал его по всему городу! То туда его вези, то сюда! Сам командует и напивается. — Сева с сожалением глянул на бутылку мутной самогонки посреди стола и попросил: — Можно я выпью, а, начальник?

— Пей, — позволил тот, ухмыльнувшись.

Думает, ему оно поможет! Он так же вот последние полгода думал и до чего додумался? Чуть в сточной канаве не подох. Спасибо судьбе, что друзей ему вовремя послала да принцессу голубоглазую. Рядом с ней этого добра из бутылки не нужно, одним воздухом будешь охмелен…

Сева выпил, крякнув, схватил большущий огурец с тарелки, откусил от него прямо с боку, прожевал, проглотил и, часто моргая испуганными глазами, сдавленно проговорил:

— Бабу он искал свою в тот вечер. Зинка мне болтала потом, что Лильку-то вроде у него из-под носа увезли. Вон он и метался по всем кабакам. Сначала, правда, мы на улицу Столичную метнулись. Он долго там возле одних ворот торчал. Все в домофон кнопки тыкал.

— И что, был там кто-то? — встрепенулась сразу Даша, моментально поняв, в чей дом хотел попасть в тот вечер ее брат.

— Нет, никого не было, — мотнул головой Сева, наполнил еще один стакан мутной самогонкой и выпил, зацепив картошки прямо из закопченной кастрюльки. — Он матерился очень, малый этот. Зубами аж скрипел от злости.

— Куда потом поехали? — спросил Гарик и тут же покосился на простецкий хозяйский ужин.

Он снова проголодался. И съел бы сейчас даже этот огромный огурец с хлебом. Сева, мерзавец, еще так аппетитно им хрустел, закусывая…

— Ездили в бар, где Лилька попой крутила вокруг шеста. Там закрыто.

— Там ремонт, — поддакнула Даша.

— Потом весь город, наверное, изъездили. — Сева заметно расслабился после двух стаканов самогонки и говорил теперь уже без былого страха: — Все хотел шлюху свою отыскать. А все бесполезно!

— И чем дело кончилось? Где ты его высадил?

— Не высадил, а пересадил! — Севин толстый палец поднялся кверху, а глаза загадочно блеснули. — Был звонок ему на мобильный. Он ответил, с кем-то переговорил, повеселел и приказал везти его к восточному посту.

Гарик и Даша переглянулись.

Восточный блокпост венчал собой начало загородного шоссе, которое вело как раз к той деревне, где имелся у брата с сестрой домик.

— Так, а дальше?

Прокофьев снова уставился на огурцы с картошкой, вот так некстати аппетит у него разыгрался, так некстати. Просить у Севы краюху хлеба с его соленьями было как-то неудобно, и сидеть, глотая слюни, то еще испытание. Скорее бы уже закончилось все и они с Дашей вернулись бы в город. Там где-нибудь и перекусили бы. У нее, к примеру, в холодильнике наверняка что-то осталось. Или могли пойти в кафе и там посидеть. Тысячу лет, кажется, нигде не был. Идея неплохая, кстати…

— Ну, подъехали мы. Остановились. — Сева Малой чесанул пятерней сальный загривок и нахмурился, будто вспоминал что-то, потом лик его просветлел, и он воскликнул: — Ну, точно. Подъехали, а там никого. Он еще вышел из машины, огляделся. Чудной такой, захмелел сильно, пил-то всю дорогу. Вышел, в одной руке чемодан этот чертов. В другой пузырь. Шатается, сам оглядывается, а сам шатается. Потом с противоположной обочины ему светом моргнули. Я и сам поначалу не рассмотрел, что там машина стоит. Деревья там и кустарник, а тачка припарковалась так, что ее почти не видать было. Пассажир мой удивился еще и говорит: не понял, мол, что за херня, и все такое…

— А чему он удивился? — Гарик уже догадался, но подтверждение очень хотелось получить, очень.

— Че-то, типа… — Сева снова задумался ненадолго и через мгновение буквально, шлепнув себя по ляжкам, обтянутым спортивными штанами, проговорил: — Типа, а чего это моя тачка здесь делает? Может, не слово в слово, но смысл такой. И пошел, главное. Я ему: шеф, а платить кто будет. Он извинился, врать не буду. Извинился, вернулся, отстегнул. Щедро, хочу сказать, отстегнул. И пошел.

— И все?

— И все. А че еще?!

— Он сел в эту машину, которую назвал своей? — упорствовал Гарик, очень ему не хотелось расставаться с мечтой об идеальном свидетеле, которым ему виделся Сева Малой.

Но тот немного его разочаровал, проворчав:

— Я че, обязан был его до тачки провожать? Я развернулся и уехал.

— И какая машина там стояла, не видал?

— Нет. Там же кусты, говорю. Деревья, кусты, тень. Днем-то ни черта не видно, а то ночью! А че за проблемы? Чувак же сказал, что его тачка там стояла, по ней и вычисляй, начальник. — Сева Малой улыбнулся, оставшись довольным своей сообразительностью. — Как дважды два! Парня знаете, значит, знаете и что за точила у него. Вот и…

Вот, собственно, и все. Почти все линии сошлись наконец в одной-единственной точке, правильнее, в двух. И Гарик Прокофьев теперь уже мог со всей ответственностью заявить, что убийства Алексея Коновалова — а в том, что тот убит, сомнений теперь уже не было — и двух подруг Лили и Валентины совершены либо с участием, либо с молчаливого попустительства супруги Коновалова — Варвары. Кто ей помогал, уже не было секретом.

Муратов Константин. Этот удачливый бизнесмен — выяснением сего факта занимались ребята Мазурина — состоял в близких отношениях сразу с тремя женщинами, которые кем-то да приходились пропавшему Коновалову.

Первая — Даша, стала случайной жертвой его обольщения. И ее он использовал для того, чтобы очень хорошо изучить все подступы к загородному дому Коноваловых, расположение комнат, чердака, подпола. Для того, чтобы досконально осмотреть окрестности и прощупать все на предмет присутствия посторонних. Свидетели ему были не нужны.

Про Дашу Прокофьев иначе как про жертву обстоятельств думать не мог. Она попалась в ловко расставленные сети, а не проявила необдуманную неосторожность. Ее наивность виртуозно использовали в преступных целях, а не соблазнили красотой и обаянием. Ее заставили мучиться от сознания невыполненного гражданского долга, а не страдать от неразделенной любви.

Ну, и все в том же духе и на той же самой волне. Попробовал бы кто убедить его в обратном!..

Второй женщиной была Лили. Та тоже стала жертвой, этот факт был бесспорным. Но жертвой, сознательно идущей на заклание. Здесь ни о какой наивности либо о неосторожности и речи быть не могло. Дамочка была прожженной, прекрасно знала, чего хочет от жизни и от богатых красивых мужчин, поэтому ее гибель — это как следствие всех перечисленных составляющих.

И, наконец, третьей женщиной была Варвара.

А ведь страшная женщина по сути своей, неожиданно подумал Гарик. Недаром он всю свою жизнь опасался злобных ревнивых фурий и бежал от них сломя голову так далеко, как только это было возможно.

Ведь ревность толкнула на преступление супругу Коновалова. Ревность и, возможно, алчность. Наверняка блуждали в голове расчетливой Варвары мысли о том, что муж тратит львиную долю своих заработков на любовниц. Что обделяет ее и детей, оставляя деньги в кабаках, ювелирных салонах и бутиках.

Все так, все так. Все, кажется, сходилось, но…

Но могло ведь быть и по-другому! Тот же Муратов мог вслепую использовать бедную Варвару, играя на ее чувствах. Она, растаяв от его красоты и внимания, могла не то что себя и ключи от машины мужа ему отдать, но и в омут головой вниз прыгнуть, но…

Но, положа руку на сердце, Гарик перед самим собой покаялся: не мог он думать о Варваре, как о возможной жертве. Не виделся ему лик женщины, изменившей мужу, мученическим. Пусть предыстория и предпосылки тому всяческие имелись, но жена — если она таковой назвалась — должна была терпеть. Если жила подле мужа, значит, терпеть была обязана. А не стало терпения — не следовало рядом жить.

Может, и варварскими были его взгляды на жизнь семейную, но их он считал единственно верными. Та женщина, что бросила его, взглядов таких не разделяла. Фыркала ему в лицо и возмущенно восклицала: «Да щас, как же!..»

А потом и вовсе ушла.

— Что теперь? — спросила Даша, едва уселась в машину.

Спросила и тут же отвернулась к окну, спрятав лицо в высокий воротник свитера. Плакать хотелось так, что казалось, грудная клетка сейчас взорвется с оглушительным жестким треском.

Та самая беда, о которой сначала было боязно думать, предчувствие которой потом ежеминутно неотступно преследовало ее, которая все надвигалась и надвигалась, угрожая издали уродливой чернотой, она все же случилась!

Леши больше нет в живых! Это стало теперь ясно.

Нет, Гарику наверняка в Лешином исчезновении изначально не виделось ничего обнадеживающего. Он наверняка обо всем догадывался и отводил ее брату роль либо преступника, либо трупа.

А вот она все равно надеялась. До последней минуты надеялась. До той самой минуты, пока Сева Малой не разрушил все своей чудовищной правдой, воссоздав события того последнего Лешкиного вечера.

— Теперь? — Он старался не показать вида, что видит ее горе, старался говорить как можно бодрее, но голос не слушался и сползал на жалостливый диапазон, черт! — Теперь нужно установить, с какого номера звонили в тот вечер твоему брату. Тот, кто звонил, ждал его в машине. Он же увез Лили, он же потом…

— И убил Лешу, — закончила за него Даша и разрыдалась, не сдержавшись. — Кто, кто!!! Варька и Муратов! Они убийцы! Неужели непонятно?! Неужели ты до сих пор так и не понял, что это они?!

Она согнулась, уронив лицо в колени, и плакала, и плакала, и плакала. Он взялся было ее утешать, но с парома не в меру улыбчивый парень принялся вдруг размахивать фонарем. Видимо, сигналил им, потеряв терпение. Пришлось поторопиться, чтобы не остаться ночевать на пустынном крутом берегу деревни Ситяево.

Паромщик промерз и всю дорогу матерился. Даже сквозь запертые двери машины был слышен его виртуозный монолог в адрес чертовых законников, не разделяющих его взглядов на время суток, четко регламентирующих день и ночь. А когда добрались, еще и денег сверху потребовал за долгое ожидание.

Гарик не стал с ним спорить, приплатил еще. Оставил номер своего мобильного и домашнего телефона на тот случай, если кому-то еще вдруг понадобится переправиться на тот берег.

— Сообщить, что ли? — не понял парень, все высматривая Дашу из-за широкого плеча Прокофьева.

— Уж сообщи, — едко попросил тот, позлорадствовав в его адрес, Даша из машины так и не вышла, продолжая плакать. — За содействие расследованию знаешь что бывает?

— Что?

— Ни-че-го! — Гарик ухмыльнулся. — Ничего не бывает! Неприятностей так уж точно. Уж будь любезен, если кто заявится, срисуй и позвони тут же. Лады?

Паромщик буркнул согласие, нехотя пожал протянутую руку и тут же нырнул в спасательное тепло дежурной каморки на берегу, успев перед этим запереть все запоры на пароме…

— Куда? — спросил Гарик у Даши, когда они въехали в город.

— Не знаю.

Она немного успокоилась и отворачивалась теперь от него по причине покрасневшего, распухшего от слез лица. Ехать в кафе, когда Гарик предложил ей там поужинать, она отказалась наотрез.

— Будет так, как ты захочешь, Даш. — Гарик теребил пальцами оплетку руля и не знал, что нужно делать и говорить в таких случаях. — Скажешь — на край земли, отвезу и туда.

— Не нужно на край земли. Поехали ко мне. Только… Только ты уж не уходи сегодня от меня никуда, хорошо?

Он бы и никогда от нее не ушел, не только сегодня! Да он бы для нее… Он бы…

Вот черт! Ни одного нужного своевременного слова в голове, которого она, может быть, и ждет теперь от него. Косноязычник хренов! Привык всю свою жизнь то с уголовниками, то с алкашами. От кого было набраться речам красивым? То по протоколу, то за стаканом, откуда же взяться нежности! Рвет что-то душу, царапает внутри, да с такой силой, что руки трясутся, а выразишь разве это словами?! Нет, никто еще не придумал их для него специально. Сам должен, а не может!..

Гарик скосил на нее осторожный взгляд и вздохнул.

Маленькая вся такая, несчастная, лицо зареванное прячет, будто для него имеет значение, накрашены ее глаза или в слезах. О причине слез, конечно, ему интересно было знать.

Нет-нет да и закрадывалось у него в дороге подозрение: в брате ли одном причина? Не тема ли Константина Муратова ее так расстроила?..

— Останови у дежурного магазина, — попросила Даша, когда до ее дома оставалось пару кварталов.

— Мне с тобой идти?

— Нет, не нужно. Я сама.

Она достала из сумочки пудреницу, Гарик тут же предусмотрительно включил свет в салоне. Посмотрелась в зеркало, вздохнула, чуть припудрилась и выбралась на улицу. Сколько шла, не поднимая головы, до магазинных дверей, столько он смотрел на нее, не отрываясь. Было в ее фигуре, походке, в том, как она взялась за дверную ручку, столько болезненной надломленности, столько горестного одиночества, что сердце у него снова защемило.

Вот уж никогда не думал про себя Прокофьев, что сможет так сострадать чужому горю. Хотя какое же оно теперь ему чужое? Оно теперь у них одно на двоих.

Ждать долго не пришлось, она вышла минут через десять с полным пакетом. Сунула его на заднее сиденье, посмотрела на него как-то странно, со значением, и скомандовала:

— Теперь поехали.

— Что в пакете? — не выдержав, полюбопытствовал Гарик, чуть повернув голову назад.

— Там сюрприз. — И она впервые за все время ему улыбнулась.

Сюрприз их ждал возле подъездных дверей. Да такой, что, выбравшись из машины, и Даша, и Гарик не смогли сдвинуться с места, замерев от неожиданности.

Возле скамеечки, на которой любила сиживать в сезон тетя Тамара и лузгать семечки, сплевывая себе под ноги, стояли двое. Двое мужчин при полном параде. Из-под распахнутых курток торчали пиджаки, светлые сорочки и галстуки. В руках у каждого было по букету роз, соперничавших разве что оттенком упаковочной бумаги. Во всем остальном все было почти идентичным.

Розы были красными, букетные охапки внушительными, решимость на лицах мужчин непрозрачной.

— Господи боже мой! — ахнула Даша и поспешила укрыться за Прокофьевым, когда оба шагнули от скамейки к ней и одновременно протянули ей цветы. — Что это, Гарик?!

— Это не что, — отчетливо скрипнул тот зубами, поймал Дашу за карман куртки и еще глубже задвинул за себя. — Это кто, Даша! Это Королев и Муратов, мать их… Оба с букетами и оба, думается мне, с намерениями.

Ударение Гарик умышленно сделал на втором «е» и тон приложил соответствующий, чтобы изгадить торжественность момента, но в душе его торжества не случилось. Тут же изругал себя, дурака такого.

«Вот мужики так мужики! — подумал он с досадой. — И при галстуках, и при букетах, а ты! Что ты-то, олух царя небесного?! Мало того что слов никаких приличных не знаешь. И не додумался хоть цветочек какой-нибудь ей подарить. Так еще и жрать явился к ней на халяву. Идиот!!!»

Опустив глаза долу, Гарик к имеющейся предвзятости в свой адрес добавил замызганные вусмерть ботинки, вымокшие и заляпанные грязью брюки, вспомнил про щетину и отвратительный прыщ на виске и расстроился теперь уже окончательно.

— Даша! — начал между тем торжественно Володя Королев, опередив соперника на один воробьиный шаг. — Нам нужно очень срочно и очень серьезно поговорить!

— Нам тоже, между прочим, — поддакнул Муратов, посмотрев на Королева как-то странно, будто узнавая. — И я пришел сюда первым. Вернее, приехал. А этот вот… — Он махнул в Королева букетом, едва не задев тому по физиономии острыми шипами. — Увидал и повторил за мной все точь-в-точь. И костюм, и галстук, и цветы. Ну никакой индивидуальности! Что за народ!

— А мне плевать, кто первый, кто второй! — вдруг непривычно громко и грубо проговорил Королев, нависая над Муратовым с явной и преднамеренной угрозой. — Мне не плевать на эту девочку, которая может оказаться в руках такого подонка, как ты! И вообще… Ее брат всегда хотел, чтобы мы с ней поженились.

— При чем тут ее брат?! При чем тут желания ее брата, спроси у нее, чего она хочет! — с не меньшим нажимом парировал Муратов, тесня плечом оппонента. — Даша, ты чего там спряталась? Выйди, рассуди нас, будь другом!

Не случись того, что случилось. Не подозревай она Муратова в связи со своей невесткой и кое в чем еще более страшном, может, она и повеселилась бы теперь. Может, и попыталась донести до сознания обоих, что, кажется, определилась в своих чувствах и желаниях. И, кажется, поняла, что не хочет она ни рассудительной праведности Королева, ни обаятельной светскости Муратова. А просто хочет теперь подняться к себе на этаж, открыть квартиру и накрыть стол к ужину для голодного Гарика Прокофьева, который давился слюнями, косясь на вареную картошку и соленый огурец размером с лапоть в доме Севы Малого.

И к ужину этому она успела купить бутылку хорошего вина, телятину, грибы и сладкий перец, который они все детство с Лешкой именовали почему-то болгарским, а он вдруг оказался потом паприкой. А после ужина хотелось сесть с ним в гостиной на диван и посмотреть какой-нибудь добрый хороший фильм из наивного социалистического прошлого. У нее этих кассет еще от родителей осталась полная тумбочка, что под телевизором.

Просто хотелось смотреть и ни о чем не говорить и не думать. Пусть беда будет завтра. Пусть говорить о ней они станут только с утра. А вечером станут умиляться чужому счастью, незаметно друг от друга часто-часто моргать и стараться проглотить удушливый комок в горле.

Почему-то Даше казалось, что Гарику тоже непременно должны нравиться такие фильмы. Верилось, что он, как и она, может из-за них и радоваться, и расстраиваться, и горевать. Не то что эти двое. У одного все просчитано на сорок лет вперед, включая походы по магазинам и к стоматологу. А у второго…

Про второго думать без дрожи Даша теперь не могла.

— Другом тебе быть я не хочу и не буду, — проговорила она с нажимом, вынырнув из-за плеча Прокофьева. — Тебе лучше уйти, Муратов!

— Ну вот! Ты все еще дуешься на меня из-за того глупого заявления? Брось, Дашка. В моей жизни просто на тот момент столько всякого дерьма произошло, что я счел за благо немного подстраховаться, только и всего. Чего ты, в самом деле?

Кажется, серьезность ситуации его нисколько не заботила, даже веселила, кажется. Он откровенно глумился над ней — Дашей, над всеми, кто топтался теперь на крохотном пятачке перед подъездной скамеечкой.

Да он просто!..

Даша аж зажмурилась, вспоминая слово, которым клеймил ее брат Лешка подобных выродков. Да как же это он говорил-то?..

Ах да! Отморозками он их именовал. Точно — отморозками!

Вот Муратов был как раз из таких, из отморозков! Даша не знала, какое именно значение подразумевалось изначально, но что все чувства, включая чувство вины и раскаяния, были у Муратова отморожены, сомневаться не приходилось.

— Убирайся!!! — не выдержала она, срываясь на крик. — Убирайся! И чтобы я тебя не видела больше рядом с собой и рядом с этим домом, иуда!!!

Гарик не успел ее перехватить. Или не захотел…

Она выскочила стрелой из-за его спины. Бросилась на Муратова, выхватила у него из рук букет с розами и принялась хлестать им прямо по его лицу. Тот поначалу попытался вывернуться, выкрикивал какие-то извинения, закрывался руками. Но потом природная предрасположенность одержала-таки верх, и Муратов заорал на весь двор, отбегая на безопасное расстояние, поближе к собственной машине:

— Дура!!! Дура недальновидная!!! Тебе же лучше рядом со мной теперь быть! Ты же никому теперь не нужна! Одна…

Повторить нападение ей не удалось. Пока она бежала, он успел залезть в машину и уехал, резко взяв с места.

— Дашенька-голубушка, что они все с тобой сделали? — как-то совсем уж на стариковский манер воскликнул Королев и сделал ореол свободной от букета рукой.

В ореол входил, надо полагать, уехавший Муратов и присутствующий Прокофьев. Сей вопиющий факт оставить равнодушным последнего не мог, поэтому он коротко обронил в сторону Королева:

— Заткнись!

Подхватил Дашу под руку и потащил ее к подъезду. Она не особо упиралась. Даже прильнула к нему на лестнице и не возмутилась, когда он обнял ее за талию. И совсем не удивилась, кажется, когда он ее поцеловал. Это, правда, случилось уже в квартире за закрытой перед носом Королева дверью.

Он ведь, поганец, и не думал отставать, потащился следом. И пыхтел что-то всю дорогу позади них про скверные времена и отвратительные нравы. Идиот! Хоть и при галстуке…

А вороватый прокофьевский поцелуй имел продолжение, да. Он затянул, увлек, заставил забыть и про телятину, и про грибы, и про намечающийся ужин. Пакет был отодвинут ногами к стене, когда попался им на пути в комнату. И уж точно не сентиментальные фильмы они направились туда смотреть. И шептали друг другу совсем не об этом, торопливо раздеваясь в темноте.

Чудно, но оказалось, что Прокофьев знал все же нежные и хорошие слова. И их было удивительно много, и они теснились в его голове, торопились и опережали друг друга, спеша быть услышанными. Поэтому, наверное, говорил он все сбивчиво, невнятно, и Даша вряд ли его понимала, сдавленно дыша ему на ухо, потому что говорила в ответ что-то совершенно невпопад.

Он же совсем не то имел в виду, когда говорил ей, что никому ее не отдаст. Он же имел в виду, что никогда и никому! А она вдруг про Муратова что-то…

Что между ними все давно кончено, что тот ей не нужен, и все такое. И что бы Костя ни делал и ни предпринимал…

Пускай только попробует! Он же разорвет его! Он его не то что к ней не подпустит, он же ее имя произносить ему запретит.

Муратов! Кто такой этот Муратов?! Чертов неудачник! Да, да, да! Именно неудачник, кто же еще?!

Та самая женщина, что бросила Гарика когда-то, сейчас бы скептически ухмыльнулась. Мол, из зависти ты так, Прокофьев, на соперника. А вот и нет. А вот и не угадала! Никакой зависти, жалости и осуждения. Он и в самом деле думал теперь про Муратова, как про неудачника и полного кретина.

Только полный кретин мог потерять такую женщину, как Даша Коновалова. Только неудачник мог не удержать ее подле себя, предпочтя ей такую же неудачливую, как и сам, женщину. И на пару с ней только идиот мог замыслить такое глупое, странное преступление, которое, как ни крути, а разгадать оказалось не так уж и сложно.

Уже завтра ему будет предъявлено обвинение в тройном умышленном убийстве с отягчающими вину обстоятельствами. И уже завтра, возможно, Татьяна получит назад свой миллион, передаст его Хромому и заживет спокойно и относительно счастливо.

Почему так? Да потому что по всему выходило, что любила она Алексея Коновалова. Очень любила. И муж ее, не постеснявшись, рассказал Прокофьеву о своей печали. И заверил, что Татьяна скорее бы его под нож пустила, чем своего ненаглядного Лешеньку.

Так что находиться на свободе, разгуливать под окнами чужих женщин в пиджачной паре и с букетом Муратову осталось совсем недолго. Уже завтра все это закончится…

— О чем ты думаешь? — Даша приподняла голову, оперлась локтем о подушку и, включив крохотную галогеновую лампочку в изголовье, посмотрела в его сонные глаза. — О чем ты сейчас думаешь, Гарик?

Ну не признаваться же ей было, что злорадно мечтал лишить свободы ее бывшего любовника! Что мстительно улыбался в темноту, представив соскочивший с того лоск и потускневший на нарах загар, приобретенный в местных элитных соляриях.

Нет, он не признался.

— Думаю, что люблю тебя, — ответил Прокофьев и не соврал, между прочим. — Думаю, что очень благодарен судьбе и даже всем подонкам благодарен, да, за встречу с тобой. А ты?

— Я? Мои мысли немного прозаичнее. Уж извини. — Ее губ коснулась виноватая улыбка. — Я вот хотела о чем тебя спросить, Гарик. Что те родственники?

— Это которые?

— Я про родственников покойного Верестова, Гарик. — Она даже чуть обиделась на него за его забывчивость. — Ты решил не ездить туда, так?

Ну да! Он теперь не видел в этом смысла. Все встало на свои места, все сошлось. Осталось Мазурину Ваньке или его ребятам допросить Севу Малого, Зинаиду, супругов Щукиных. Все запротоколировать. Провести опознание и…

— А вдруг это не Муратов?! — возмутилась Даша. — Вдруг это не он?!

— Здрассте! А кто же?!

Он еле-еле сдержался, чтобы не сорваться на крик. Еле сдержался, чтобы не начать говорить про возможного подозреваемого гадости. И все из-за чего? Из-за того, что она опять его защищает, так?..

Надо же, а он ревнивый, оказывается. Даже странно. С той самой женщиной никогда такого не случалось, то ли не позволял себе, то ли все равно ему было, с кем и когда та проводит свободное от него время. А с Дашей все иначе как-то. Все серьезно и по-взрослому, как сказал бы Вано.

Но предвзятость предвзятостью, а презумпцию невиновности еще никто не отменял, каким бы выгодным иногда это ни казалось.

— Ну… Я не знаю. — Она заправила за ухо опустившуюся на лицо прядь волос, неподражаемо мило скользнула языком по губам и снова повторила. — Я не знаю… Скорее всего, конечно, он. Но… Но родственников Верестова все же навестить стоило бы.

— А о чем ты хотела бы у них спросить, Даш?

— Я не знаю! Не знаю, не знаю, не знаю. — Ее голова упала ему на грудь и несколько раз легонько стукнулась лбом о его ключицы. — Но что-то мешает мне думать, что Муратов мог хладнокровно резать горло женщине.

— Да? И что же тебе мешает так думать?

Он отвратительным тоном спросил ее об этом.

Таким гадким, таким подозрительным, намекающим на то, что он-то лично, конечно, обо всем догадывается. Что ее защита строится на личных умозаключениях, основанных на личных впечатлениях. А впечатления эти, понятно даже ежу, построены на чем.

Он снова ревнует? Да, факт бесспорный. Он снова ревнует. И бесится так, что намертво стиснутые зубы скрипят друг о друга. И даже пальцы, тихонько перебирающие сейчас ее волосы, начали подрагивать.

— Не похож Костя на маньяка, — запросто так ответила Даша, потерлась щекой о волосы на его груди и еще раз повторила: — Костя, он не такой.

Костя, значит! Ну что же, ну что же, пускай будет Костя, мать его раз так, раз эдак! Только маниакального в этих преступлениях нет ничего, милая наивная девочка! Ни о каком маньяке и речи не ведется и вестись не будет. Все тщательно спланировано, достаточно продумано и интригующе запутано. И весь этот замысел строился лишь на деньгах, а не на чем-либо еще.

Умный мальчик из богатеньких, как там, бишь, его: Костя, Костенька, Костюня? Ага, он самый…

Так вот он, познакомившись с замужней женщиной и заимев с ней интимные отношения, вступил с ней в преступный сговор. Узнав каким-то образом о том, что у супруга Варвары Коноваловой — Алексея — будет на руках достаточно крупная сумма денег наличными, они планируют ограбление. С этой целью они или он — Костя, Костенька, Костюня, говнюк, блин — увозят у Коновалова из-под носа его любовницу на его же машине, убивают ее и прячут в подвале загородного домика Коноваловых. Для каких целей использовалась машина Коновалова, возникнет вопрос? Ответ имеется! Для того, чтобы навести подозрение на него и только на него.

Затем они возвращаются в город. Звонят Коновалову на мобильный и назначают ему встречу. Он пересаживается из такси в свою же машину и погибает. Труп его тщательно прячут, поскольку он не должен быть найден. Коновалов должен быть у следствия на подозрении как вор, убийца и подонок. И труп в его подвале тому подтверждение.

Спрятав труп, они возвращаются в город, и через какое-то время Варвара начинает бить тревогу, что ее муж пропал. Все идет плавно и хорошо, но тут очень некстати вылезает сестра подозреваемого — Даша — с инициативой собственного расследования. Она каким-то неведомым образом отыскала адрес любовницы своего брата Лили Громыхиной. Едет туда и долго общается с ее соседкой по съемной квартире. Причем встреча эта происходила на рыночной площади на глазах доброй сотни торговцев. Засветились барышни. Это и послужило причиной еще одного убийства — теперь уже соседки погибшей.

— И что тебе во всем этом не нравится? — жестко спросил Гарик.

Он не стал ее щадить и протокольным языком обрисовал свое видение всей истории. Все без лишних завуалирований и полутонов, даже когда разговор вел о предполагаемой смерти ее брата. Она могла расплакаться снова, конечно, но уж пусть лучше плачет по брату, чем защищает этого мерзавца, решил Гарик.

Даша не расплакалась, откинулась на свою подушку, долго смотрела в потолок сухими глазами, не моргая. А потом упрямо повторила:

— Может, он и подонок, не спорю, но с ножом в руке я не могу его представить! И вот ты спросил, что мне не нравится? Отвечу. — Она скосила на него тоскливый взгляд. — Вернее, ты мне ответь: зачем после всего, что случилось, Костя поехал в деревню с Варварой на своей машине белым днем? Зачем так было светиться, Гарик? Можно было… Ну, я не знаю… Снова взять Лешину машину. Кстати, ее не мешало бы осмотреть.

— Осмотреть! — фыркнул он недоверчиво. — Думаешь, там не убрали? Там небось вылизано все, ни волоска не найти, ни ниточки. И опять, машина-то его! Подозрения все на нем. Даже если там все и уляпано отпечатками Лили.

— Пусть так, — упорно гнула свою линию Даша. — Но согласись, что не умно афишировать свои отношения с женщиной средь бела дня после такого преступления? Они бы… Ну, не знаю… Осторожничали, что ли. А так складывается впечатление… О, господи!

Она даже за сердце схватилась, снова до чего-то там додумавшись. Правильнее, за грудь. Гарик, например, увидал только это и тут же думать ни о чем другом не смог, сосредоточившись на белой гладкой коже, рельефным бугорком выпроставшейся из-под одеяла. И потянулся сразу к ней, бормоча без конца: все потом, потом, потом…

— И все же, Прокофьев! — не унялась-таки она и закончила минут десять спустя: — Мне кажется, что преступники, сотворив однажды трюк с чужой машиной, могли его и повторить. Надо бы узнать, не заявлял ли Муратов об угоне своего автомобиля?

Глава 18

— Не было никаких заявлений об угоне, — разочаровал ее Иван Мазурин, едва переступил порог. — Не станем мы с вами, ребятки, пока огород городить, а станем дорабатывать ту версию, которая у нас так гладко и славно сложилась.

К Даше на квартиру его вызвал Прокофьев. Собирался сам к нему, да машина не завелась. Что за ерунда с ней приключилась, пойди разберись, сказал он Даше. Но сколько ни торчал под капотом старой рыдвани Гарик, у него как бы ничего не вышло. Тут еще, как на грех, отклеилась подошва у левого зимнего ботинка. И дырка случилась такая основательная, что сквозь нее неприлично отчетливо просматривался прокофьевский носок. Пришлось вызванивать Мазурина к Даше, попутно объяснив причину, почему гора должна куда-то нестись сломя голову, а не наоборот.

— Закосил небось, умник, — проворчал Мазурин вполголоса еще в коридоре, снял ботинки, куртку, пригладил после шапки волосы и снова повторил: — Точно закосил.

— Ладно тебе, Вано. Даша блинчиков сейчас напечет. Тоненьких, сладких. — Гарик мечтательно зажмурился.

Мазурин был его другом, и хитрость его разгадал влет. Пусть с ботинком беда случилась и всамделишная, но вот машина не завелась не без помощи и подвоха хозяина. И эти трюки были проделаны не столько для Ваньки Мазурина, сколько для Даши.

Ваньке-то ему что? Ему какая разница, где с ним беседу вести? А вот Даша…

Что-то хмурой она была с утра, неулыбчивой. Почти не разговаривала. Поднялась много раньше его и сразу ушла из спальни, а он так мечтал с утра поваляться с ней подольше. Зашел следом за ней в кухню, попытался обнять, увернулась, буркнув:

— Не нужно…

Что на уме у этих женщин? Какой именно ногой она должна по утрам пола касаться, какие слова слышать из уст своего мужчины? Премудрость на премудрости!

Гарик тут же запаниковал. Припомнил свою глупую ревность, что толкала его на безрассудные обличительные речи накануне. Изругал себя всякими словами и тут же принялся финтить сначала с ботинком, потом с машиной. Даша сама и предложила позвонить Ваньке и позвать его к ней на квартиру. И про блинчики сама сказала, Гарик не просил. И тут же захлопотала, забегала, отсылая его в магазин то за яйцами с молоком, то потом еще за джемом апельсиновым. Он не роптал и бегал, хотя рваный ботинок исправно черпал снеговую кашицу с занесенных накануне тротуаров, и нога тут же промокла до резинки носка…

— Заявлений не было. А вот звоночек на мобильный твоего брата, Даша, действительно в тот вечер случился. И, как думаешь, с чьего телефона был сделан? — Мазурин с ее разрешения курил в форточку на кухне, по-свойски ей «тыкал» и без конца показывал за ее спиной Гарику оттопыренный большой палец правой руки.

— С телефона Муратова? — не хотела, да ахнула она, не сумев сдержаться.

Все же надеялась, все же думала, что выбор ее тогда по осени не был роковой ошибкой и осуществлением коварных планов изощренных преступников. Пусть был просто ошибкой, просто случайной встречей случайных людей, не совместимых друг с другом по ряду причин. А так…

А так получалось, что и на скамеечке рядом с ней Константин Муратов оказался не просто так. И внимание ее на себя обратил не случайно, и очень ловко подвел все к тому, чтобы она предложила ему свою помощь вместе с крышей над головой и… собой в придачу. Хотя, странное дело, как это вообще можно было спланировать…

— Звонок был сделан с телефона Муратова, совершенно верно. Сейчас мои ребята работают со свидетелями. Как на грех, старик Щукин попал в больницу. — Иван выбросил окурок в форточку, выдохнул, закашлялся и полез за стол. — Простыл, бабка сказала. То ли бронхит, то ли воспаление. Под капельницей, пока трогать нельзя. А остальных задействуем. Думаю, ближе к вечеру возьмем голубчика. Тут такое дело, Прокопий…

Мазурин жадно посматривал на огромную тарелку, где томно плавился огромный кусок сливочного масла, брошенный Дашей в центр блинных кулечков. Аромат по кухне плавал потрясающий. Она же ванилина в тесто добавила, еще чуть корицы и лимонной эссенции. Теперь дождется, пока сварится какао, мама всегда подавала какао к блинчикам, Даша это отчетливо помнила еще с детства. Разольет его по высоким глиняным кружкам и уж тогда только позволит им все смести.

Иван Мазурин ей нравился. Он был добрым и порядочным, и необязательно Гарику было через слово напоминать ей об этом, она это и так чувствовала. Ему понравился ее дом, и он одобрительно прищелкивал языком, переходя из комнаты в комнату. Ему нравилось ее доверие Прокофьеву. Он даже благодарил ее за это. Чудной! Будто она и без него не рассмотрела его друга.

А друг-то Ванин, кажется, ее вчера ревновал, да! И так ревновал, что зубы у него поскрипывали. И говорил потом с ней с жестокой правдивостью или с правдивой жестокостью? Как правильно-то?

Ну, неважно. Важно, что ревновал. И ей это немного нравилось, когда он так вот молча, тихо, без сцен и упреков наливался злобой к сопернику, а ее… Ее потом любил почти с ненормальной какой-то страстностью, будто хотел оградить, закрыть от всего и от всех.

Это понравилось ей уже чуть больше.

А как утром пустился на маленькую хитрость, пытаясь остаться дома и не уходить от нее никуда, ее просто умилило.

Ну, хмурой она с утра проснулась, ну, недовольной, и что! Просто настроения не было. Просто снова навалилось все тяжелым грузом на душу, едва глаза открыла. А он, глупый, все принял на свой счет и тут же сотворил причину, чтобы никуда не уезжать.

— Угощайтесь, — коротко обронила Даша, присаживаясь на Лешино место у окна…

Она теперь никому не позволяла туда садиться. Никому…

В огромных глиняных кружках какао тут же подернулось ажурной пенкой, укрывая густой шоколадный аромат внутри. Блинчики начали исчезать с тарелки с молниеносной быстротой. Мазурин без устали ее нахваливал, только успевая накручивать хрустящее тесто на вилку. А Гарик просто млел от счастья, не сводя с нее восхищенного взгляда. Все казалось таким милым, домашним и обжитым, и молчать бы ей, а она возьми и все испорти, возьми и заставь его снова помрачнеть.

— Гарик, ну когда же мы все-таки с тобой съездим в Луковское? Давай уже завтра…

Глава 19

Она никогда не любила пятницу. С юных своих лет и до старости пятница ей казалась несчастливым днем. Канун выходных, а что же в них для нее было хорошего? Ну, ладно у кого семьи, родственники, дачи. Тут было все понятно. А у нее что? У нее пустота, одиночество, не занятых ничем сорок восемь часов субботы с воскресеньем, плюс вечер пятницы, который ну совершенно нечем было занять. Со стиркой, глажкой и уборкой благополучно справлялась посреди недели. Готовка… А много ли ей надо одной?! Пару картошек на сковородку, горсть капусты квашеной да стакан молока.

Вот и мыкалась всю жизнь с пятницы до понедельника, вот и не любила потому пятницу. А сегодня как раз пятница и выпала! Ну почему же именно она и именно тогда, когда у нее такое важное дело наметилось. Она так к нему готовилась. Так все обдумывала, сидя возле своего наблюдательного окошка в полном одиночестве и делая пометки в своей общей тетрадке в клеточку. И тут, как на грех, это ужасное совпадение.

Тамара Михайловна сделала очередную пометочку в своей тетрадке. Закрыла ее и, помыкавшись с ней по комнате, сунула в шкаф между пододеяльником и наволочками. Потом снова присела ненадолго у окна.

Часы на стене методично отщелкивали время. Люди передвигались по двору, как шахматные фигурки по доске. Все в соответствии с ее наблюдениями и записями в тетрадке. Без сбоев в графике!

Тамара Михайловна удовлетворенно улыбнулась.

Никогда раньше она не замечала за людьми такой обязательности в установленном ими раз и навсегда для самих себя расписании.

На работу — по времени, с работы — так же. Завтрак, обед, ужин — всегда в одно и то же время. Привычка — дело великое. Отучить организм от того, к чему он привык за долгие годы, бывает ой как трудно. Понаблюдаешь так вот с месяц и придешь к интересному выводу: а человечество-то и в самом деле огромный муравейник. Все по солнцу, все по времени. Даже алкаши несчастные и те удивляли, собираясь на одном и том же месте в один и тот же час.

Печалило ее другое. Печалило то, что подобными наблюдениями в их микрорайоне занималась не она одна. Имелся еще один человек с подобными увлечениями. Только мотивы у него были несколько другими. Не из праздного любопытства и вынужденного одиночества он отслеживал систему в беспорядочном, казалось бы, сновании людском.

Его интерес был преступным! И Тамара Михайловна мечтала теперь вывести этого мерзавца на чистую воду. И она это сделает непременно, невзирая на пятницу и обострившийся некстати радикулит.

С чего следовало начинать? С того, чтобы одеться потеплее, выйти на улицу и побродить в ожидании по двору.

Двор у них был знатный. Сразу четыре дома подъездами смотрели друг на друга. И стояли они так плотно, что на другую улицу можно было попасть только через два проходных подъезда. Имелся еще один выход, но он вел уже на проспект. А внутреннее перемещение с соседней улицы к автобусной остановке, к магазинам народ осуществлял только через эти два проходных подъезда.

Неудобно? Конечно! Но только не для злоумышленника. Ему это было на руку. Это было очень удобно, совершив свое черное дело, сразу вернуться домой. Никем не замечен, никем не задержан. По проспекту-то милиция взад-вперед челноками сновала, запросто могла остановить и полюбопытствовать: а что это в объемной сумочке несет господин хороший? А там…

А там несчастные несколько тысяч да побрякушки. Там то, что сэкономили несчастные старики, отказывая себе в бутерброде с икрой, к примеру.

Тамара Михайловна надела шерстяные рейтузы, пуховую кофту, валенки с галошами. Несколько раз обмотала шею теплым шарфом, влезла в старенькую шубу и вышла на улицу, не забыв прихватить с собой два пакетика жареных семечек. Очень она их уважала. А когда услыхала по телевизору, что полезны они, почти как орехи, зауважала сильнее.

Погода выдалась премерзкой. С вечера четверга вроде принялось чуть подмораживать, и снежок, усыпавший дорожки, был пушистым, легким, свежим. А утром ее снова разбудила капель. Снег тут же осел, сделался ноздреватым, тяжелым, на дорожках образовались проталины, как в марте. Если бы не галоши, шлепать бы Тамаре Михайловне по стылой воде. Так некстати еще и ветер поднялся, намолачивая голыми ветками деревьев по оцинковке подоконников.

Насажали тоже деревьев, додумались, неприязненно покосилась она на частый ряд ненавистных тополей, напирающий на их дом. Могли бы и сдвинуть свои насаждения метра на два. А то прямо вплотную, прямо чуть не в квартире сидят эти гадкие деревья.

Гадкие, а какие же? То ядовитыми почками завалят все пути-дороги. То пух летит — недели две дышать нечем. Ближе к осени какая-то неведомая зараза листву чернотой подбивает и срывает, и срывает с деревьев.

То ли дело хвойная порода! Что сосна, что ель, одно красиво. И зимой ведь и летом красотища сочно-зеленая, а польза какая. Она маленькой еще девочкой жила с родителями в таком вот сосновом бору, когда отец лесничествовал. Так воздух там был густой и дурманящий, прямо выходи на крыльцо да черпай ложками и клади в миску, чтобы впрок, значит, было.

Родителей нет давно, да и бор сосновый наверняка на гарнитуры всякие попилили да на паркеты свели. А вместо этого отравы всякой понасажали, только людей злить, честное слово!..

Тамара Михайловна прошлась вдоль домов, заглянула в проходные подъезды, не выпуская при этом из виду свой двор. Вернулась медленным шагом и замерла столбом возле своей любимой скамеечки. Пару раз глянула с сожалением на мокрые, почерневшие от влаги доски и вздохнула. Скорее бы уже весна с летом. Сиди тогда здесь — не хочу. Всех видать, слыхать. А то возле раскрытой форточки не очень-то поймешь, о чем народ спорит да ругается. Скорее бы весна с летом, только дожить бы…

Тот человек, которого она ждала, вскоре появился. Сначала возник его силуэт в сквозном проеме проходного подъезда. Смешная ушанка из черного кролика, с завязанными назад ушами, скакала то вверх, то вниз, когда человек пробирался среди припаркованных в неустановленном месте — то есть на тротуаре — машин. Потом из-за бампера лихой разбитной «девятки» показалась его тросточка, длинные полы старомодного, но все еще добротного пальто. И через пару минут он уже приветствовал ее, чинно приподняв шапку над головой.

— Добрый день, Тамара Михайловна, — улыбнулся он ей, не размыкая губ.

Стеснялся новой вставной челюсти, чудак. Будто у кого-то в их возрасте могут быть целыми зубы! Она вон тоже свои почти все на ночь в стаканчик укладывает. Чего же стесняться? Годы! Их не победить!

— Добрый, добрый, Иван Александрович. — Она кокетливо стрельнула глазами в его сторону.

Иван Александрович уже пять лет вдовствовал, имел генеральскую выправку, генеральскую пенсию и огромных размеров квартиру. Женихом был завидным, поскольку наследники давно перебрались за границу, обосновав там прочный солидный бизнес. На отцовы и дедовы хоромы и деньги не претендовали и всякий раз, наезжая, советовали устроить тому личную жизнь.

Иван Александрович несколько раз пытался. И даже знакомил Тамару Михайловну со своими избранницами. Она вежливо отвечала на приветствие, жала прохладные ухоженные ладошки его подруг, а про себя тут же заливалась скепсисом.

Ну разве таких ему надо?! Разве может мужчина, которому под семьдесят, составить счастье сорокалетней молодке?! Это только неумный человек скажет, что да, может. Умный вмиг смекнет, что все дело в зрелом расчете.

Разве станут эти красотки маяться с его стариковской манией величия? Часами слушать монологи о прежних его достижениях? Горевать вместе с ним о Верочке, которая покинула его пять лет назад, отойдя в мир иной?

Нет, не станут. И кашу варить ему беззубому не станут. И внуков его привечать, когда те к деду в гости наведаются, им совершенно без надобности. У них — у красоток этих — свои дети, еще не пристроенные. У них есть о чем душе болеть, а тут дед этот со своими заплесневелыми проблемами…

Вот и менялись одна за другой красотки эти, не задерживаясь. И Иван Александрович снова маршировал в полном одиночестве через их двор. День за днем, в одно и то же время. Куда ходил, спросите? А в военкомат! Был у него там какой-то то ли кружок, то ли клуб по военным интересам. То ли вообще не при военкомате это было, а при спортивном клубе, но вел там с молодежью беседы и занятия, чем и занимал свою время от времени освобождающуюся личную жизнь.

— Как здоровье? — вдруг остановился он подле нее и впился в нее не по-стариковски ярко-голубыми глазами. — Не хвораете?

— А с чего это мне хворать? — вдруг обиделась Тамара Михайловна.

Она, кстати, всегда на него обижалась. Всегда, когда он пытался с ней заговорить. Виделся ей в его интересе какой-то подвох. Ехидство какое-то скрытое. Может, предвзятости в ее мнении было через край. Может, злилась, что ни разу не посмотрел он на нее как на женщину. Ни разу за пять лет вдовства. Ни разу в свободное от своих сорокалетних красоток время. А ей ведь хотелось! И она-то знала наверняка, что единственная, кто ему подойдет идеально. И как хозяйка, и как собеседница, и как слушательница.

Он не знал, черт его подери! Она знала, а он нет! И каждый раз, как заговаривал с ней, все пытался подколоть. Вот и сейчас неспроста же заговорил о ее здоровье. Тут же захихикал противно, бормоча сквозь противный свой генеральский смешок:

— А я уж думал, беда с вами! Так убряхтались, и валенки с калошами, и шарфа метра на четыре вокруг шеи, и шуба… Не в дозор, нет, голубушка Тамара Михайловна?

Она мысленно ахнула от его воинской проницательности, но это не помешало ей разобидеться почти до слез.

Вот погоди, старикан противный, думала она, сглатывая обиду, вот погоди! Как заговорит, интересно, когда она его генеральское добро спасет?! Тоже станет над ней подшучивать? Тоже ехидничать?..

— А то, может, со мной пойдете, научите молодых оболтусов одеваться? Ходят, прости, господи, с голыми попами и пупками.

— Да идите вы!.. — перебила она его звенящим от обиды голосом, да звонко так получилось у нее, заливисто, как у молодой. — Со своими попами, Иван Александрович! Будете потом меня еще благодарить, только не приму я вашей благодарности, так и знайте!

И она замолчала, повернувшись к нему боком и освобождая ему подтаявшую за день дорожку.

Пускай катится отсюда ко всем чертям. Не станет она больше с ним разговаривать и поддаваться на всякие его противные провокации. Нашел, понимаешь, козлиху отпущения! Если никто с ним жить не захотел, она виновата, что ли?..

— Что-то я не пойму. — Иван Александрович потоптался рядом с ней в великой задумчивости. — Вы и впрямь больны, что ли, Тамара Михайловна, голубушка?! Может, я провожу вас?

— Куда еще? — Она снова насторожилась.

Старик наверняка очередную пакость задумал, не просто же так искрятся весельем его яркие бесовские глаза.

— Так больница за углом, в паре кварталов. — Иван Александрович невинно заморгал.

А Тамара Михайловна едва не расплакалась снова. За углом в паре кварталов располагалась психоневрологическая больница. Туда хотел препроводить ее человек, которому она собиралась помочь уберечь от грабителя все нажитое. И это благодарность?

— Грех вам, — коротко обронила Тамара Михайловна и, сильно ссутулившись, побрела к тому проходному подъезду, откуда несколько минут назад явился ее мучитель.

Чего было стоять и лаяться с ним? Какой в том прок?! И смысла не имело посвящать его во все тонкости запланированной ею операции.

Она точно знала, кто и во сколько пойдет сегодня на воровское дело. Можно было подождать его и здесь, но она решила, что надо ждать вора возле подъезда этого противного старикашки, возомнившего себя добрым молодцем. Посмотрит потом, кто помог ему. И еще придет извиняться. Только она не примет его извинений и отошлет от себя… может быть.

Тамара Михайловна медленно доплелась до дома, где жил гордый, высокомерный бывший военачальник. Но его подъезд обошла стороной, заняв наблюдательный пункт под козырьком соседнего. Встала там, приложив лицо к фигурной кирпичной амбразуре, кладкой своей будто специально приспособленной для наблюдения. По самому центру, как раз на уровне ее глаз, кирпичи были выложены через один, и видимость была великолепной. Там она и заняла свой пост.

Десять минут ничего не происходило. Она так и знала. И даже предполагала, что тот страшный человек провожает теперь Ивана Александровича до автобусной остановки. Дожидается, пока тот усядется на свое любимое место за водителем. Дожидается, пока автобус отъедет, и вот тогда уже…

Да, он появился ровно через десять минут.

Как он выглядел? Да совершенно иначе, чем всегда.

Теперь на нем была поношенная длинная, почти до колен, куртка. Странного вида брюки. Такие, как будто он спал в них недели две, не поднимаясь с постели. Вязаная шапочка петушком, надвинутая на самые глаза. И борода! Люди добрые, у него сегодня была борода! Пока его весь народ, сбившись с ног, во главе с милицией ищет, он бородой себя решил обклеить, прохвост, вор и негодяй!!!

У Тамары Михайловны даже руки зачесались, до того захотелось выскочить из своего укрытия, подлететь к этому мерзавцу и как следует дернуть того за приклеенную бороду. И по мордасьям ему еще надавать попутно. И лупасить его до приезда милиции.

Да, она ее вызвала! Хоть Иван Александрович и считает ее помешанной, она все равно позвонила сегодня в милицию и все, все, все им рассказала. Хотя…

Хотя там ее тоже наверняка сочли умалишенной, потому как откровенно рассмеялись в трубку и посоветовали отнести свои записи в издательство, занимающееся научно-фантастической прозой.

Ладно, приедут, нет, дело десятое. Она и сама поймает этого субчика. Ишь, прохвост, решил, что он самый умный, да?! Решил головы людям морочить и нажитого лишать?! Ничего! Сегодня будет у него это в самый последний раз…

Кодовый замок бородатый открыл без особого труда. Что было и неудивительно, он же следил за Иваном Александровичем, как, впрочем, и за всеми остальными ограбленными. Тяжелая металлическая дверь приветливо распахнулась перед негодяем. Он вошел в подъезд, и дверь плавно со щелчком закрылась.

Только тогда Тамара Михайловна вышла из своего укрытия и короткими перебежками двинулась к подъезду. Код она тоже знала.

Она, поняв все и вычислив без особого труда, кто станет очередной жертвой наглого грабителя, пообщалась разок-другой с женщинами из этого подъезда. Даже к одной пришла в гости якобы узор по вязанью срисовать. А на самом деле ей код подъездный был нужен. А вязать подобным узором она с десяти лет могла.

В генеральских хоромах противного Ивана Александровича было чем поживиться этому мерзавцу, скрывающему свой облик под вязаной шапкой и приклеенной бородой. Она сама там не была, а вот одна знакомая у генерала пару раз убиралась и рассказывала, что очень уж богато у Вани. И награды, и украшения покойной жены, и хрусталь, и столовое серебро, и денег много, которые, старый чудак, даже не прячет ни от кого. Они так и лежат у него стопкой прямо в хрустальной селедочнице в серванте.

Тамару Михайловну покоробило тогда, что эта женщина везде пролазила, все разнюхала и после этого еще смеет называть его коротким интимным именем — Ваня. И радовалась потом, когда Иван Александрович дал той отставку. Все же нюх у него был на людей, что ни говори. Ее вот, правда, все никак не разглядит.

Дверь квартиры отставного генерала была прикрыта неплотно. Злоумышленник не стал запирать, видимо, оставил себе путь к отступлению.

Она осторожно толкнула дверь рукой, поразившись тому, как дико трусит при этом. И сама даже не знала, в чем ее страх. В том, что выйдет сейчас один на один с преступником, который может быть не только приветливым при встрече, но и опасным. Или страх ее заключался в том, что она сейчас переступит святая святых — порог дома Ивана Александровича. Вдруг он на нее за это рассердится? Что тогда? Тогда она уже никогда перед ним не оправдается.

Вор шерудил в гостиной. Тамара Михайловна и пошла бы на цыпочках, чтобы не скрипеть деревяшками старого паркета, да громоздкие валенки с галошами мешались. Нарядилась тоже еще, додумалась!

До двери в гостиную ей все же удалось дойти относительно тихо. Встала в ней, как голкипер на воротах, подбоченилась и, позабыв всю на свете осторожность, как крикнет во все горло:

— А это чего же ты, паскудник, по чужим селедочницам лазаешь, а?! Это кто же тебе позволил, гад?! А я вот милицию уже вызвала, и едет она, и повяжет тебя сейчас, змеюку! Объяснишь им потом, зачем ты бороду приклеил и зачем так долго от людей свою харю прятал!!!

Он был не из трусливых — этот квартирный вор, грабящий несчастных одиноких стариков.

Его согбенная над раскрытыми ящиками серванта спина замерла лишь на мгновение. Он тут же почти выпрямился струной. Повернулся к ней боком и так же боком двинулся к двери. Он шел прямо на нее. Шел, никого и ничего не пугаясь. И глаза его…

Такие знакомые и добрые прежде глаза смотрели на нее с ледяной жестокостью.

«А ведь меня сейчас убьют!» — подумала Тамара Михайловна, но как-то странно, без страха почти, как о ком-то постороннем, а не о себе самой. Убьет! И никто ничего так и не узнает! Ни Иван Александрович, ни Даша.

Девочке-то… Девочке-то как жаль, что она ничего не расскажет! Ой, беда, беда!..

Она попыталась попятиться, но поскользнулась в своих нелепых галошах на навощенном полу. И падая, еще успела подумать: кто же это так расстарался, кто же так пол генеральский умаслил, что на ногах стоять невозможно. Шарф полез ей на лицо, когда она приземлилась на спину, и поэтому она не видела в руках грабителя узкого лезвия ножа.

— Отдыхай теперь, сука дотошная, — хрипло выдавил вор.

Вытер прямо о ее шубу кровь с ножа, снова вернулся в гостиную. Подхватил с пола сумку, с сожалением заглянув в ее почти пустое нутро. И, перешагнув через Тамару Михайловну, с хрипом надувающую кровавые пузыри безобразным перекошенным ртом, вышел из квартиры.

Глава 20

— Где ты была?! Где ты опять была?! — Королев упал перед ней на колени прямо на лестничной клетке, обхватил ее коленки руками, прижался щекой к животу и разрыдался, без конца приговаривая: — Тут такое случилось!.. Такое случилось, Дашка!!! А ты где-то вечно шляешься!!! Тебя вечно нет дома! Тебя никогда не найти!

Она сонно зевнула, глядя на него сверху вниз с тупым отстраненным равнодушием. До его слезливого горя ей теперь не было никакого дела. У нее своя неприятность случилась. Да такая…

Она ведь вдрызг разругалась с Гариком Прокофьевым. И не просто поспорила, повздорила, надулась, а разругалась! И закончилась эта ругатня тем, что он заорал на нее в телефонную трубку, а потом она на него, и он как скажет:

— Да пошла ты!!!

Разве такое прощается?! Разве можно так вот посылать, если любишь?!

Ну, да, она его не послушалась и поехала сегодня утром в Луковское. Он же не смог! Он же отказался! Он же счел это бесполезным занятием!

Да, она не позвонила ему ни утром перед отъездом, ни из Луковского, хотя от желания поделиться новостями у нее просто язык распух. Но ведь потом позвонила! Прямо с автовокзала позвонила, едва нога ее коснулась посадочной платформы.

И что услышала?

Да пошла ты, говорит!

Может, она тоже была не права, накричав на него и пару раз обозвав необязательным и непрофессиональным. Но она его не отсылала никуда, это точно. И уж точно она хотела, как лучше…

— Дашка, — хныкал у нее в ногах Королев, слюнявя ее ладони. — У нас такая беда приключилась, такая беда!!!

— Что за беда? — без особого интереса спросила она, пытаясь сделать хотя бы шаг к своей двери.

Тут еще, как на грех, стукнула подъездная дверь и кто-то начал почти бегом подниматься по лестнице. Не хватало еще, чтобы мексиканские страсти Королева стали достоянием общественности!

— Слушай, встань немедленно! — зашипела она на него и легонько шлепнула по макушке. — Кто-то идет!

Королева это немного отрезвило. Он с великой неохотой оторвался от ее коленей. Встал, отряхнул запылившиеся джинсы и предложил:

— Да, да, ты права. Давай зайдем к тебе.

Зашли. Не успели закрыть дверь, как мимо нее кто-то прошмыгнул на этаж выше. Вовремя успели.

— Так что случилось, Володя? — Она медленно стянула шапку, тряхнула волосами, заправив их тут же за уши, сняла куртку и принялась переобуваться в тапочки. — По кому ты так убивался?

— По Тамаре Михайловне, — шепнул он спазматически страдальческим голосом и, кажется, снова всхлипнул.

— А что с ней?

Даша удивленно глянула на него, распрямившись.

Что могло случиться с безобидной одинокой Тамарой Михайловной, весь грех которой заключался в чрезмерном любопытстве? Еще сегодня утром она провожала Дашу взглядом из своего окошка. Кивала ей, улыбалась, помахивала рукой. И была живой, и казалась абсолютно здоровой. Что могло случиться с ней за каких-то несколько часов?!

— Так что с ней стряслось?

— Ее… ее убили!!! — еле выговорил Королев, и еще момент, точно снова шлепнулся бы на колени.

— Ее — что?! Убили??? — Даше было впору самой падать.

Вот это новость!

— Кто убил? За что? Да говори ты, раз начал! — прикрикнула она с раздражением на Володю. — Так, понятно. Я сейчас.

Она ушла на кухню. Набрала полную чашку ледяной воды. И вернулась в прихожую, где в горестной нерешительности топтался ее сосед.

— Пей! — приказала она. — Пей и говори внятно.

По законам жанра и гостеприимности ей надлежало бы его пригласить. Усадить в глубокое мягкое кресло, накрыть пледом, напоить горячим чаем со смородиновым листом или даже накапать валокордина, но…

Обойдется, подумала она с небывалой жестокостью. Обойдется и перетопчется в прихожей.

— Кто и за что ее убил? — потребовала Даша, с небывалой брезгливостью наблюдая за тем, как Королев давится крупными глотками.

— Откуда я знаю?! Ты спросила, Даш!

Он тут же поперхнулся и принялся отчаянно кашлять, поворачиваясь к ней спиной. Она, стало быть, должна была постучать ему по спине между лопатками. Постучала, ей не жалко.

— Я после обеда с работы отпросился, — начал он.

И тут же она перебила его вопросом:

— А что так? Что-то тебе сегодня после обеда не работалось?

Даша и сама не знала, чего к нему цепляется. То ли чрезмерная его истеричность раздражала. То ли из-за того, что с Гариком поцапалась — нервничала, а он так и не перезвонил ей больше. Хотя бы для того, чтобы извиниться.

— Чего? — Королев не понял, кажется, ее вопроса и продолжил рассказывать: — Тут милиция, «Скорая» промчались в соседний двор под арку.

Аркой они с Дашей и Лешкой с детства именовали проходные дворы.

— Народ высыпал на улицу. Ну, и я тоже вышел. Потом «Скорая» обратно с сиреной промчалась. Ну и…

— Что?

— Я ушел, потом снова выглянул в окно, милиция возле подъезда. Дай, думаю, выйду, спрошу, что стряслось. Они и сказали, что вроде Тамару Михайловну нашли убитой в генеральской квартире. Там в соседнем дворе отставной генерал живет.

— Да знаю я этого генерала, что дальше?!

Генерала Ивана Александровича Сушилина Даша знала очень хорошо. Он часто заговаривал с ней на улице. Всегда здоровался. Да и с Тамарой Михайловной их, кажется, что-то связывало. Может быть, симпатия, может быть, давняя дружба. Летом она их неоднократно видела из своего окна мирно беседующими возле любимой скамеечки Тамары Михайловны.

Боже! Неужели то, что рассказывает сейчас Королев, и в самом деле правда?!

— Генерал вроде вернулся домой, а посреди квартиры мертвая Тамара Михайловна. Все кругом в крови.

— Как она туда попала? — первый вопрос, который тут же возник просто из ниоткуда, который ну просто напрашивался сам собой. — Если генерала не было дома, то как там оказалась Тамара Михайловна? Они что, жить начали вместе? Этого не может быть в принципе. Я еще сегодня утром видела ее в своем окне. Она помахала мне, поздоровалась. Возле окна на кухне стояла в халатике байковом. Такой, крупными маками. Она всегда его зимой надевала. Уже много лет. Она была жива и… Господи! Да что же происходит такое вокруг?! Как же так можно?! Взять и ни за что убить! Так запросто!!!

И вот тут до нее наконец начало доходить, что с бедной женщиной случилась самая настоящая, не киношная беда. Что кто-то посягнул на ее одинокую, никому не причиняющую вреда жизнь. И что Тамара Михайловна теперь уже никогда не помашет ей рукой из своего окна, не предостережет, не присоветует.

А она ведь предостерегала!

Да, да, да! Она очень много говорила ей о квартирном воре, грабящем одиноких пенсионеров. Всякий раз, как встречала во дворе, так и говорила. Просила не оставлять квартиру без присмотра. Советовала быть предусмотрительной. И наставляла беречь себя. А сама вот не убереглась, получается!

— Что еще говорит милиция? — упавшим почти до шепота голосом спросила Даша.

— Да ничего толком не говорит. Вроде генерал заявил, что его ограбили или что-то в этом духе. А как там оказалась Тамара Михайловна, ничего не знает и даже предположить не может.

— А куда ее увезли, известно? — Даша встала напротив зеркала и глянула на себя почти с неприязнью.

Она вот цела и невредима, а Тамары Михайловны нет, и Лешки нет, и Лили, и Валентины. Когда же конец этим жутким смертям?!

— Я не знаю, куда ее увезли. — Королев поежился, как перед прививкой, и даже глянул себе за спину, будто бы там стоял медработник с огромным шприцем и иглой на изготовку. — В больницу, в морг. Куда обычно увозят покойников? Знаешь, о чем я подумал… У нее ведь никого не было, кажется. Кто же станет хоронить? Вещи ведь какие-то понадобятся. Нужно жэк задействовать.

— Что? Жэк? Какой жэк? — Она почти не слушала его. — Слушай, а известно, как ее убили? Ты что-то говорил, будто там все в крови, так? Ее застрелили?

— Да нет вроде. — Королев пожал крутыми плечами и тут же поспешил возмутиться своим обычным учительским тенором: — О чем ты думаешь вообще?! Разве имеет значение, как погибла бедная женщина?! Сейчас не о том нужно думать!

— А о чем? — снова с вызовом глянула она в его расстроенное лицо. — О том, где получить ключи от ее квартиры? Или о том, как ты станешь искать на полках ее шкафа подштанники, чтобы было в чем ее похоронить?

— Хотя бы об этом! — Он оскорбился, да. Надулся, засопел и даже вознамерился уйти, ухватившись за дверную ручку. — Это наш долг, как соседей! Кто, если не мы?

Он еще много чего говорил ей и призывал, призывал без конца. А Даша снова углубилась в свои мысли, которые начали донимать ее, просто до зуда в пятках. Теперь ей стал понятен смысл изречения про смазанные скипидаром пятки. Они теперь у нее горели именно так. Ей нужно было срочно мчаться сразу по нескольким адресам и в нескольких направлениях. Потому что ей в голову вдруг пришло такое!..

Когда Королев наконец убрался из ее квартиры, весь исполненный жаждой выполнить свой гражданский долг по отношению к погибшей соседке, Даша заметалась, начав снова собираться.

Она отдала пятьсот рублей на погребение Тамары Михайловны, сунув их Королеву в руку. Он тут же, не откладывая дела в долгий ящик, пошел обзванивать все квартиры со списком. А она оделась, прихватила с тумбочки тонкую телефонную книжку, в которой Лешка делал кое-какие пометки на полях, и помчалась вниз по лестнице.

Ей срочно требовалось подтверждение. Если то, что неожиданно пришло ей в голову, окажется правдой, то…

То вся версия Гарика Прокофьева и его друга Ивана Мазурина летит ко всем чертям в тартарары! И все может оказаться совсем другим: и мотивы, и само преступление, и действующие лица.

Идея была чумовой, поэтому Даша решила ни с кем ею не делиться. Тем более с Прокофьевым! Хватит, один раз сделала не по его, что вышло? Ее отослали в грубой форме в неизвестном направлении, только и всего. А вот когда она преподнесет им голые факты и неопровержимые доказательства — так, кажется, это звучит на их следовательском языке, — то вот тогда может смело рассчитывать на награду и признание…

Отставного генерала дома не оказалось. Возле подъезда собралось несколько женщин, о чем-то переговаривались друг с другом вполголоса, без конца шумно вздыхали и качали головами.

— В больнице он, — поджав губы, сообщила одна из них и глянула на Дашу с подозрением. — А что?

— А с ним что случилось? — перепугалась Даша, от нетерпения приплясывая на месте. Встречный вопрос она оставила без внимания.

— С ним, слава богу, все в порядке, — вступила в разговор другая, дернув первую за рукав. — На «Скорой» он вместе с Томкой поехал.

— А куда ее увезли? В областную или районную?

Если повезет, то в районную, тут же загадала она.

Районная больница находилась через дорогу, прямо напротив автобусной остановки. До областной было почти час езды с тремя пересадками, а машину брать из гаража — снова терять время. Еще не факт, что она заведется после долгого простоя, и бензина, кажется, в баке было по нулям.

— В районной она, — обрадовала ее все та же доброжелательная женщина. — А вы родственница?

— Соседка я, — уже на ходу обронила Даша и помчалась в обратном направлении к районной больнице.

Скамейка возле приемного покоя пустовала, хотя она ожидала увидеть на ней скорбную фигуру Ивана Александровича. Наверное, уже ушел. Наверное, они где-то разошлись, пока она бегала к нему во двор и разговаривала с женщинами.

— Здрассте. — Даша виновато кашлянула, сунувшись в дверь приемного покоя. — Вы не подскажете, где женщина, которую привезли с происшествия?

Пожилая тетка в белом халате с откровенной враждебностью смерила ее с головы до ног, демонстративно проигнорировала вопрос, подняла телефонную трубку и принялась тыкать по кнопкам костлявым пальцем. Ей ответили, и она минут пять беспардонно трепалась с кем-то, обсуждая тему только что открывшейся прачечной.

Даша не уходила, настырно решив, что дожмет противную медсестру своим упрямством. Дожала-таки!

— Вас какое именно происшествие интересует? — положив трубку на аппарат, снизошла та до ответа.

— Убийство! Тут сегодня по соседству убийство было. Убили пожилую женщину. Тамара Михайловна. Она моя соседка и совсем одинокая, вот я…

— Одинокая! — фыркнула вдруг та неприязненно. — Какая же она одинокая, если тут мужчина приличный по ней убивается который час. И не уходит никуда, говорит, буду сидеть, пока операция не закончится!

— Операция?! — опешила Даша. — Какая операция?! Ее же… О, господи!!! Так она жива?!

Медсестра неопределенно дернула худыми плечиками.

— Была жива, по крайней мере, когда ее в операционную повезли. Теперь не знаю. Горло, говорят, хотели ей располосовать от уха до уха. Спасибо шарфом была обмотана в три петли, а то не видать бы вам вашей соседки…

— Так она в хирургическом отделении теперь?!

— Да, там. Там и мужчина тот, наверное. Влиятельный, говорят. Сразу всех светил с города собрали. Это не мы, простые смертные. С нами-то кто так станет возиться?..

Даша ее уже не слушала. Развернувшись, она помчалась в хирургическое отделение.

Оно располагалось в соседнем корпусе рядом с диагностическим отделением, и ходу до него было минуты три, не больше. Но тут, откуда ни возьмись, снова Королев на ее пути!

— Даша, это я, — обрадованно доложил он, будто его можно было с кем-то спутать, и ухватил ее за рукава куртки. — Ну, что? Ты договорилась?

— О чем?

Она торопилась. Ей нужно было срочно переговорить с Иваном Александровичем. Затем пробежать пару кварталов до угла, где была проходная станкостроительного завода. Там кое о чем поспрашивать вахтеров, а затем уже засесть за телефон и обзвонить всех, в соответствии с Лешкиными пометками на полях ее телефонного справочника.

А тут снова на пути Королев! Да что же он вечно не вовремя!

— Как о чем? — Володя оскорбленно дернул подбородком. — Ты собираешься договариваться о том, чтобы тело Тамары Михайловны нам выдали, или нет?! У нее же никого нет! Надо же хлопотать, платить кому-то…

— Никому платить не нужно, — оборвала его Даша жестко. — Никому платить, никого хоронить не нужно.

— Как это? — Королев вытаращил на нее изумленные глаза. — Ты чего несешь, Дарья?! Ты хочешь бросить ее тут?! Прямо тут!!!

— Она жива, Королев. — Не сдержавшись, она даже по носу его щелкнула левой перчаткой, которую сжимала в правой руке. — Тамара Михайловна жива.

— Как жива?

Он ничего не понимал и смотрел теперь на нее, как на совершенную дурочку. То на нее, то на деньги, которые извлек из бумажника и принялся вдруг лихорадочно пересчитывать.

— Жива, жива, не сомневайся. Убийца не рассчитал удара или промахнулся. И наша тетя Тамара осталась жива.

— И что же теперь? — Он в очередной раз перелистал денежные купюры. — Как же теперь я деньги верну людям?! Я кого записывал, кого нет. Я же не помню, кто сколько сдавал на погребение! Даш, что делать?!

— Купи апельсинов, — улыбнулась она, снова от души порадовавшись тому, что ловкость на сей раз убийце изменила. — Купи ей апельсинов, Королев. Они будут кстати к ее выздоровлению. Ну, я пошла…

И она ушла, оставив Королева стоять столбом посреди больничного двора.

Иван Александрович маршировать по хирургическому отделению уже не мог. Силы иссякли. Он тихонечко сидел на мягком диванчике под огромным стендом, на котором красными буквами вповалку было написано: «Санбюллетень».

Слово было из его далекого социалистического прошлого. Он уж было думал, что и слов таких нет уже, что отменили их в связи с новым демократическим видением жизни. Ан нет, еще применяются в обиходе, хотя бы вот в больничном.

Дежурная медсестра уже трижды подходила к нему, предлагая то чай, то лекарства. Он отказывался, не из гордости, нет. Он и чаю бы, и лекарства выпил теперь с удовольствием. Он отказывался из-за безобразно великого чувства вины, которым страдал с той самой минуты, как узнал обо всем.

Вот, оказывается, куда голубушка собралась сегодня! Вот для чего вырядилась, как на дежурство ночное. Она и была на дежурстве. Она несла вахту. Хотела квартирного вора поймать в одиночку. Вычислила его и хотела поймать с поличным, когда тот его генеральскую квартиру чистил.

А он ее оскорбил! Едва не назвал сумасшедшей. Да что там, не назвал! Назвал, конечно. Да еще и предложил в больничку психоневрологическую спровадить.

Старый болван! Пока издевки сочинял, она пыталась ценой своей жизни его барахло спасти. Вот далось оно ей! Зачем же?! А если бы погибла сегодня, дурочка, что бы он тогда делать стал?! Как жить с таким грузом?!

— Иван Александрович, — окликнул его молодой женский голос. — Вам нехорошо?

Снова медсестра? Он же сказал, что ему ничего не нужно! Что за назойливость такая, честное слово!

Он поднял голову и удивился. Девушка, присевшая с ним рядом, не была медработником. Это была та девушка, которая жила с Томой в одном подъезде. Он всегда с ней здоровался, и она нравилась ему. Очень утонченная внешность, очень красивые черты лица, неискушенный взгляд, и держится всегда с достоинством. Хорошая девочка. Что она здесь делает?

— Но как же, Иван Александрович! — мягко укорила она его. — Тамара Михайловна, она же со мной всю жизнь в одном подъезде прожила. Она совсем одна, да и я тоже…

— Да, да, извините, — кивнул он, сочтя ее аргументы не очень убедительными.

Одиноких много, сочувствующих не найдешь.

— Как она? — Даша кивнула на двери операционной, над которыми горело табло «Идет операция». — Шансы есть?

— Да, да, говорят, что все будет хорошо. — Он уставился на свои ладони, покрытые пигментными пятнами, и вдруг неожиданно для самого себя покаялся. — А я ведь ее обидел. Прямо сегодня, прямо перед тем как всему случиться. Посудите сами! Вырядилась в валенки, шарф трижды вокруг шеи обмотала. Странным мне это показалось тогда. Она, оказывается, вора караулила, да… Да и шарф этот ей жизнь спас, не он бы, померла.

— Почему вы решили, что она караулила вора?

— Она точно ждала кого-то или чего-то, — убежденно повторил Иван Александрович. — И потом сказала, что я ее еще стану благодарить. Стало быть, она знала, что именно мою квартиру станут грабить? Так получается?

— Возможно! — ахнула Даша, пододвигаясь к старику чуть ближе. — Знаете, она была просто шокирована всеми этими кражами. Всякий раз, как останавливалась со мной, так все время заводила разговор именно об этом. И однажды мы с ней пришли к одному мнению, что вор очень хорошо знает повадки стариков. Осведомлен об их ежедневном расписании, поэтому так ни разу и не попался.

— Считаете, что этот мерзавец следил за мной? — Иван Александрович задумчиво сощурился. — А она… А Тома, выходит, следила за ним?! Стало быть, она знает, кто это! Боже мой!!! Ей срочно нужна охрана! Он не успокоится! Как только он узнает, что она жива, а он узнает, будьте уверены, он повторит свою попытку! Он захочет убить ее! Посидите здесь, девочка. Мне нужно срочно позвонить.

Иван Александрович поднялся через великую силу. Болели колени, страшно признаваться было, как болели. И мази заграничные, детьми присланные, не особо уже помогали. Ни зарядка ежедневная. Вся надежда была на выправку воинскую да на твердость духа. Как бы не это, давно бы уже в развалину превратился.

— Вы позволите? — улыбнулся он дежурной медсестре, уважительно наблюдающей за тем, как твердо чеканил он шаг, подходя к ее посту. — Мне необходимо срочно позвонить, голубушка. Позволите?

— Да, да, конечно. — Девушка приветливо улыбнулась, пододвигая к нему поближе старенький телефонный аппарат.

Ее предупредили, насколько уважаем этот человек. И просили не чинить ему никаких препятствий, даже если он попросится сменить ее на дежурстве.

Он, наверное, теперь звонит и выбивает с кого-то обязательную охрану, подумала Даша, наблюдая за бывшим военным. И Тамара Михайловна теперь будет под надежной защитой. С одной стороны — охранники возле дверей больничной палаты. С другой — Иван Александрович, он же теперь не оставит ее, как бы она ни противилась. Он теперь всегда будет с ней рядом. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло.

Он вернулся к ней на диванчик под огромным стендом с больничными новостями минут через десять. Вернулся заметно повеселевшим.

— Вот и славненько, — потер он рука об руку. — Будет теперь наша Тома в полной безопасности. Через час уже подъедут ребята. Вы ступайте, милая, ступайте. Я покараулю. А вы мне потом позвоните и все узнаете, идет? Сейчас… Сейчас я вам номерок запишу.

Его тяготило ее присутствие. Даша поняла это без особого труда. Ивану Александровичу хотелось побыть одному и не говорить ни с кем. Хотелось, чтобы поскорее закончилось нудное время ожидания и Тамару вывезли бы уже из-за страшной двери с горящим синим табло наверху.

Вот как вывезут ее, как оформят для нее отдельную палату, как скажут ему, что с ней все в порядке, вот только тогда он сумеет наконец вздохнуть полной грудью. И чая напьется, и от валокордина не откажется, и поговорит даже с кем-нибудь. А сейчас — нет. Сейчас трудно было и от ожидания, и от сознания вины, которое скребло ему душу огромными когтями гигантской кошки.

Даша вышла на улицу, чуть постояла на ступеньках отделения, подумала и, невзирая на неурочное время, пошла все же в сторону станкостроительного завода.

Один вопрос она должна была задать дежурному на вахте. Всего один вопрос, в ответе на который она практически не сомневалась. Вот сейчас она все проверит и…

— Даша!

Господи, да сколько же можно!!! Снова Королев! Стоит на том же самом месте, где она оставила его перед тем, как пойти в хирургическое отделение. И все еще теребит в руках собранные по соседям деньги. Очумел он, что ли?

— Что там? Как Тамара Михайловна?

Королев смотрелся жалким сейчас. С непокрытой головой. Со слипшимися от влажного снега волосами. Все аккуратные его кудряшки пришли в негодность, не без ехидства подумала Даша. Нос от прохладной погоды покраснел. Шарф выскочил из наполовину расстегнутой куртки, сбился на сторону. Штаны сзади забрызганы грязью почти по длине всей штанины.

— Где это ты так бегал? — спросила Даша, вместо того чтобы ответить.

— Да вот пришлось, — не очень уверенно ответил Королев и снова: — Как Тамара Михайловна?

— Нормально все с ней. Идет операция, угрозы для жизни нет. И ранений, несовместимых с жизнью, тоже, — процитировала она чей-то монолог из недавнего сериала. — Так что ты деньги побереги, скоро фрукты понесешь ей с соками. Ну, я пошла?

— Что? Ах да, иди, Даша, иди. Мне тут еще… Кое-какие дела, знаешь…

Кое о каких его делах она уже догадывалась. Остальные требовали тщательной проверки. Этим она теперь и шла заниматься, решив начать с проходной станкостроительного завода.

Глава 21

Чертова девчонка как сквозь землю провалилась!

Гарик в четвертый раз подъезжал к ее дому. Сигналил, потом поднимался к ней на этаж, звонил в квартиру. Потом просто звонил то на мобильный, то на домашний, все бесполезно. Звонок стационарного телефона было слышно даже из-за квартирной двери, но к нему никто не спешил.

Куда она могла подеваться?!

В четвертый свой визит Прокофьев, осатанев от полной неизвестности и углядев в соседнем окне — окне Королева — свет, позвонил в его квартиру.

— Где она?! — набросился он на опешившего от неожиданности Королева прямо с порога. — Где Дашка?!

— Не знаю, — оскорбился тот и тут же добавил с вызовом: — Когда Даша встречалась со мной, я всегда знал, где она.

Королева Прокофьев застал как раз за ужином. Тот подгорел, оказался пересоленным и просто не лез в глотку. Так мало ему этого расстройства, является к нему на порог бывший мент, бывший алкоголик и начинает орать, как будто он виноват во всем сразу и сразу перед всеми.

— И вообще! — Володя дернул шеей, поднимая подбородок чуть выше положенного. — Это частная территория, и вторгаться на нее без соответствующего документа вы не имеете права.

— Эх, дать бы тебе по зубам, частник, — прошипел Гарик и убрал ботинок, заступивший за коврик, постеленный возле королевской двери. — Да некогда мне. Если Дашка появится, пускай мне позвонит. Скажи, что я ее ищу.

Прокофьев был почти уверен, что тот трижды послал его к черту и даже, может быть, плюнул ему вслед. И уверен был, что Королев ни за что и никогда не передаст Даше его слова, но удовлетворение все же испытал.

Он теперь — Гарик Прокофьев — рядом с ней, а не соседский ублюдок с прилизанной челкой и губами, перепачканными то ли овсяной кашей, то ли кукурузной мамалыгой. И ему она вчера пекла сладкие тонкие блинчики, и подушку для него взбивала на ночь.

Ну, поскандалили они, да. А кто не скандалит? Ну, разозлился он на нее и позволил себе непозволительную грубость. Так переживал потом весь день, и ругал себя, и материл, и собирался перед ней извиняться. Потому и звонил ей, и приезжал, и искал ее. А она…

А она, черт возьми, куда-то запропастилась, и не появляется, и на звонки не отвечает. У него для нее столько новостей, а она…

Он уехал от ее дома, устав ловить на себе подозрительные взгляды группы пожилых сплетниц. Они сновали по двору взад-вперед, полируя тротуар подошвами войлочных сапог до зеркального блеска. Что-то при этом оживленно обсуждая, они без конца таращились в сторону его машины. Ему и надоело.

Он уехал. Нашел недорогое кафе, занял столик возле окна и заказал себе простецкий ужин из картофельного пюре, пары котлет, стакана чая и коржика, что раньше стоил, черт возьми, восемь копеек, а теперь…

Картошка была отвратительной. Синие, неразогревшиеся комочки застревали в горле, котлеты из хлеба и лука с чесноком чуть отставали. И Прокофьев, поковырявшись, отодвинул тарелку от себя, со злостью схватив едва теплый стакан с жиденьким чаем. Отхлебнул, поморщился, отодвинул и стакан тоже и тут же ухмыльнулся сам себе.

Однако набаловался он на Дашкиных харчах. Забыл, как карамелькой на троих закусывал. И по три дня не видел хлебной корки. Котлеты ему, видишь ли, не нравятся. А вот закончатся Ванькины деньги, да не простит ему Дарья грубости его, что станет делать тогда? А делать что-то нужно уже теперь. Во всяком случае, пора задуматься.

Иван намекал на то, чтобы ему назад вернуться в органы, но Прокофьев лишь головой покачал. Ни он не сможет вернуться, ни его вернуть не смогут, уволив по такой страшной статье! Нет, нужно что-то другое.

Может, детективное агентство открыть? Дарью взять себе в помощники, она сообразительная. Немного ее заносит временами, но опыт придет с годами. Поймет, что нельзя питать симпатии к фигурантам. Это губит профессионализм, заставляет действовать предвзято. Ничего, поймет, уколовшись на истории с Константином Муратовым.

Сейчас Иван наверняка его уже в камеру отправил, допросив и, как водится, расколов по полной программе. Варвару пока ограничили подпиской о невыезде, а вот красавчика под арест. А как иначе, если все против него!

Как, интересно, держался: плакал или высокомерно плевался, козыряя адвокатом? Позвонить, что ли, Ваньке?

— Да, Прокопий, чего тебе? — с явным неудовольствием ответил ему старый друг.

— Как там? Закончили? Раскололся? — Гарик выбрался из-за шаткого стола и пошел к выходу из кафе, подмигнув кокетливой официантке.

— Черта с два! И Коновалова только ревет все время да платки носовые меняет, и этот бычится и от всего отказывается. Устал как черт! Ты где сейчас?

— Да вот пожрать заехал в какую-то забегаловку. Решил тебе позвонить. Очную ставку любовникам провели? — Прокофьев влез на водительское сиденье и тут же посмотрел на часы.

Прошел почти час, как он уехал с Дашиного двора. Неужели до сих пор не явилась домой? Где ее носить может? Лишь бы не втютюхалась в какую историю. А то сначала ее брат пропадает, потом она, упаси господи…

— Очную ставку провели, а что толку?! — Мазурин выругался и закурил, с придыханием приговаривая: — Отказываются, прикинь! Глаза друг на друга таращат, будто видят друг друга первый раз. И все отрицают. Во всяком случае, Муратов свою причастность отрицает напрочь.

— А Коновалова?

— Та рыдает и молчит. Рыдает и молчит. Алиби нет ни у него, ни у нее на момент совершения преступления.

— Это ты о котором?

— Похищение Лили Громыхиной я имею в виду, Прокопий. А следом и ее любовника, то есть супруга Варвары Коноваловой. Так вот на тот вечер нет ни у нее, ни у Муратова алиби. Он что-то пытается сказать, но словно боится чего-то. Ежится весь, просит позвонить другу.

— Позвонил?

— Ага! Щас! И в Пентагон еще! — Иван шумно выдохнул в трубку, и Гарику почудилось, что в салоне и в самом деле запахло табачным дымом. — Никто ему никуда звонить не даст. Машина приезжала в деревню его. Звонок с его мобильного был сделан на телефон Коновалова Алексея в тот вечер, когда тот пропал с деньгами вместе. Завтра еще Щукина привезем на опознание, и все. Сколько хотят, пусть отказываются от того, что знакомы друг с другом.

— Слушай, Вань, а что, если Щукин его не опознает, что тогда?

Ивану его намек не понравился, и тот долго чертыхался в паузах между глубокими затяжками. Закончил тем, что послал его куда подальше, попутно присоветовав не умничать и не портить ему настроения.

А Гарик, сколько ехал к Дашиному дому, столько мучился.

Вдруг вот она права и соучастники преступления использовали машину Муратова точно таким же образом, как использовали машину Алексея Коновалова? Маловероятно, но все же. Вдруг Муратов и Варвара и в самом деле не были знакомы друг с другом, а был кто-то еще? Значит, машину Муратова они могли угнать, получается? Ну да, как еще! Почему тогда Муратов не заявил об угоне? А потому, потому, потому…

Да потому что мог об этом просто и не знать! Да, черт возьми! Был у Прокофьева однажды такой случай. Когда водитель одного крупного чиновника, часами просиживающего штаны в городской управе, на совещаниях и сессиях, таксовал на его шикарной тачке по городу. И деньгу сшибал приличную, и зарплата шла, и ожидание скрашивал. Закончилось тем, что допустил ДТП тот водитель, правда только тогда и всплыла.

Что, если и в самом деле Муратова использовали вслепую, экспроприируя у того сначала телефон, потом машину? Почему тогда он не заявлял? Не знал, получается. А почему он об этом не знал?!

Ладно машина, тут понятно. Мог где-то сидеть на собрании каком-нибудь или еще где, а телефон? Телефон-то всегда при себе бизнесмен держит. Он у него либо в кармане пиджака, либо в брюках, либо в барсетке. А где может Муратов без пиджака, галстука, штанов и барсетки быть? Правильно, либо в сауне, либо в бассейне. И быть он там мог не один, а с человеком, которого не желает компрометировать. Потому и молчит.

Мысль была очень интересная, и она многое объясняла, и Прокофьев обзавелся ею на тот самый пожарный случай, если старик Щукин назавтра Муратова не опознает. Но Дарье он об этом ни за что говорить не станет. Преждевременно это.

Он въехал во двор. Порадовался тому, что дворовый дозор благополучно рассредоточился по квартирам, и снова встал под Дашкиными окнами. Света в них по-прежнему не было.

Гарик достал телефон из кармана, набрал номер ее мобильного и стал ждать. Один гудок, второй, третий, на четвертый, хвала небесам, ее голос прошептал ему в самое ухо:

— Прокофьев, погоди, я занята. Перезвоню позже.

— А ты домой вообще сегодня собираешься или нет? — От звука ее голоса, от мысли, что с ней ничего не случилось, и она говорит сейчас с ним и, кажется, даже не держит на него зла, он едва не прослезился. — Я с извинениями уже пятый раз приезжаю под твои окна, а тебя все нет и нет. Где ты, Даш?

— Ты возле моего дома? Гм-м-м, — ему показалось, что она сейчас улыбается. — Тогда уж дождись, что ли. Я скоро буду. Я тут такого накопала, Гарик! Такого!.. Кстати, можешь смело звонить своему Мазурину и сказать ему, что Муратов совершенно ни при чем.

— А кто при чем? — осторожно поинтересовался Прокофьев.

Бросаться с ней в спор он теперь не станет. Он и сам минуту назад думал именно об этом.

— Приеду и все расскажу, — уклонилась она от ответа.

— Ну хоть намекни, Даш. Не будь врединой. Мы же напарники, так?

— Ладно, так и быть, намекну. — Она прокашлялась, с кем-то пошушукалась едва слышно, а потом говорит: — Я знаю, кто убийца, Гарик! Я его вычислила. Сейчас я приеду и все тебе расскажу.

Глава 22

Как могла эта старая, одинокая, никому не нужная глупая тетка вычислить его?! Как, где, на чем он прокололся?! Он же соблюдал предельную осторожность, он же каждый свой шаг выверял по часам, он же…

И прокололся!

Он видел ее глаза, перед тем как она упала на спину. Она узнала его. Правильнее, она шла за ним по пятам, уже зная, за кем идет. И ей нельзя было оставаться в живых, поэтому он и пустил в ход свой любимый нож. А она осталась! Осталась живой, и после операции ее перевезли в отдельную палату с паркетным полом, подвесным потолком, красивой тумбочкой и изящной настольной лампой на этой тумбочке. И вместо больничных, казенных, гадких штор на окнах ее палаты, плотно прилегая друг к другу, дрожали лепестки нежно-розовых жалюзи.

За что ей все это?! Чем она заслужить могла?! И…

И за что ему все это?! Именно сейчас, когда до счастья и свободы рукой подать. Когда каждая его мечта должна была начать поэтапно осуществляться, такой прокол!

Ее надо убить! Она не имеет права оставаться в живых! Она не имеет права ломать его жизнь, которая только-только начала налаживаться.

Он ее убьет! Он все продумал в деталях. Он ее убьет уже сегодня ночью. Прямо на больничной койке, в шикарной ее палате с паркетным полом и жалюзи на окнах. Он вскроет ей наложенные хирургами швы заново. Он не позволит ее горлу зажить и начать исторгать звук за звуком. Он сделает это уже сегодня. Завтра может быть поздно. Завтра может не наступить для него никогда, захлопнувшись металлической дверью с квадратным зарешеченным окошком посередине. Он видел такое окошко, хотя был по другую сторону в тот день. Видел всего один-единственный раз, но и этого раза хватило, чтобы напугаться и получить отвращение к тюремному быту на всю оставшуюся жизнь.

В тюрьму он не пойдет! Так он решил сегодня, когда эта гадкая баба взяла да выжила. Он станет кромсать всех направо и налево. Он будет убивать всех без разбора, даже тех, кто был ему до этого по-настоящему дорог, но в тюрьму не пойдет. Там гадко, там плохо, там бесперспективно.

А чтобы этого с ним не произошло, сегодня ночью он пойдет убивать. Да! А что делать?! У него не было иного выхода!

Старые спортивные штаны, в которых он пошел грабить минувшим днем генеральскую квартиру, были выстираны от крови. На батарее почти полностью просохли. Оставалось чуть влажным место, где в три ряда шла резинка. Ничего, не замерзнет. Ночь обещала быть горячей.

Он встал у зеркала, включил яркую лампочку над головой и начал приклеивать бороду. Второй раз за день! Кожа от клея чуть пощипывала, наверняка завтра утром подбородок и скулы покроются сыпью. Это нехорошо. Этому придется находить объяснение, если кто спросит.

Приклеил, маленькой расческой пригладил искусственные волоски и принялся за брови. Их тоже надлежало загустить и опустить чуть ниже своих собственных. Чтобы они нависали над глазами, мешая их рассмотреть. И парик. Сегодня нужен будет парик. Ночью в отделение хирургии в вязаной шапочке не пройдешь. Шапочка на нем будет, но не вязаная. Белую он приготовил, вместе с таким же белоснежным халатом. И даже успел вышивку на кармане сделать, обратив сегодня внимание на то, что врачи различных отделений красуются с вышивками. Прошлый век, но зато надежно защищает от посягательств. Никто уже после прачечной халаты не перепутает.

Халат с шапочкой в пакет. Спортивные штаны надел сразу на себя. Прямо поверх брюк. Их сегодня придется снова вымазать кровью, и не один раз, и придется-таки от них избавляться. А, не беда, сожжет где-нибудь на пустыре. Вместе с халатом, шапочкой и сожжет.

Грим понравился. Все легло безукоризненно. Теперь нужно было выбраться на улицу, не попадаясь на глаза соседям. Это тоже не беда, не первый раз. И прямиком к больнице, благо недалеко идти…

Иван Александрович идти домой отказался наотрез. Охранник чуть не на коленях умолял его отправиться домой, отдохнуть, все бесполезно. Уперся и точка.

— Мне и здесь неплохо, — стоял старик на своем. — Ты мне вот лучше этот диванчик к ней в палату перетащи, дружок. И можешь смело подремать часок-другой. А потом уже и я подремлю.

Диван из коридора в палату?! У бедного малого аж спина вспотела. Как, скажите на милость, он это проделает?! Его медицинская сестричка, сурово косившая все время в его сторону, моментально к ответу призовет. Настучит тут же дежурному хирургу, и вдвоем они из него начнут веревки вить.

А старый чудак стоял на своем.

— Тащи диван в палату! — приказал и даже ногой топнул, раздражаясь такому неповиновению.

Пришлось идти на пост к медсестре, объяснять ситуацию, просить о снисходительности и понимании. Она поняла и помчалась по отделению разыскивать дежурного хирурга. Без его разрешения не могла ничего позволить, при всем своем уважении. Хирург проникся и разрешил.

— Ну вот, дружок, а ты переживал, — удовлетворенно улыбаясь, проговорил Иван Александрович, устраиваясь поудобнее на крохотной подушечке, выделенной ему из личного сестринского реквизита. — Давай сначала я подремлю, а потом уже и ты. Идет?

Ему дремать и не положено. Не для того он тут приставлен, чтобы свои полномочия на стариковские плечи перекладывать. Велено охранять, будет охранять. Кофейку бы, правда, не помешало. Слышал, на первом этаже соседнего диагностического отделения есть автомат. И кофе вроде бы там отменный. А в кафетерии еще, медсестра сказала, почти всегда горячие пончики и блинчики. Пакетика с дюжиной и того и другого ему бы как раз на все дежурство и хватило. И еще два громадных пластиковых стакана с кофе. Это было бы дело. Он же без ужина сегодня. Сорвали прямо из дома, прямо с хоккейного матча. А когда хоккей, он есть ничего не может. Он болеет за любимую команду и грызет леденцы.

Болел, и тут звонок! И ужин, что приготовила ему терпеливая подруга, так и остался в духовке.

Нет, за кофе идти надо, и за пончиками тоже.

— Слушай, малышка, — охранник проникновенно оскалился, нависая над хрупкой девушкой. — Ты покарауль минут пять-десять, а я пока за кофе сгоняю. Идет?

— Нет проблем. И мне заодно кофе принесешь? Глаза слипаются, второе дежурство без смены.

— А что так?

Он уже достал из шкафа в углу коридора свою куртку, повесил туда выделенный ему хирургическим отделением халат и мысленно пересчитывал деньги в бумажнике.

Может, успеет добежать до супермаркета на углу? Взять девчонке бутылочку вина, ему-то нельзя, он на смене. А ей бы не мешало выпить и расслабиться. Девочка ничего, симпатичная. Им вместе до утра время коротать. Вот под бутылочку и досидели бы. Устала она, а уставшие они сговорчивые…

— Сменщица заболела неожиданно. Обещали кого-нибудь к часу ночи прислать, но что-то верится с трудом. Ты иди, я подежурю возле палаты.

Нет, в магазин он не побежит, пожалуй. Если девчонку обещали подменить, смысла не было поить ее. Все равно уйдет, все равно ему до утра одному канителиться. А сменщица еще неизвестно какая будет! Может, грымза старая. А может, и вовсе мужика пришлют.

Решено: кофе, блинчики и пончики. Программа определена, теперь одна нога здесь, вторая уже здесь, и утром с отчетом к начальству.

Перед уходом он все же заглянул в палату, где, обвязанная проводами, спала после наркоза пожилая женщина. Все вроде в полном порядке. Аппараты попискивали, исправно моргали разноцветными лампочками, грудь женщины методично вздымалась.

Он уже начал прикрывать дверь, когда на диванчике в углу завозился Иван Александрович.

— Все в порядке? — дежурно поинтересовался у него охранник, вглядываясь в темноту, ни черта не было видно, кто там лежит, что делает.

— Все хорошо, дружок, ты ступай, — сонным голосом ответил старый генерал.

— Я это… Иван Александрович, — не мог не доложиться он, — сбегаю за кофе в соседнее отделение, можно?

— Давай, давай, и мне принеси. А покушать там ничего нет? Что-то голод донимает, уснуть невозможно, — пожаловался тот, стряхнул с себя казенное клетчатое одеяло и присел. — Может, бутерброды какие или еще…

— Там пончики есть горячие и блинцы. Пойдет?

— А то! Неси, деньги я тебе отдам.

— Это мелочи все, товарищ генерал. Я быстро!

Быстро у него не получилось. Лифт не желал подниматься к нему на этаж, настырно раскрывая двери то этажом ниже, то выше. Плюнул и пошел вниз по лестнице пешком. Вышел на улицу, огляделся. Диагностическое отделение было в паре десятков метров, но…

Что только не сделает черт, пока господь дремлет! Центральный вход был заперт! Через огромные окна первого этажа он видел тот самый кафетерий. Видел кофейный автомат. Стойку, за которой хлопотала миловидная женщина в накрахмаленной белоснежной одежде. Дежурный больничный персонал, сидевший за столиками, тоже видел. Все было буквально в паре метров от него, а дверь оказалась запертой. Пришлось обегать здание по периметру, тыкаться в каждую имеющуюся дверь, пока наконец не нашел ту, что оказалась открытой.

— Вам придется немного подождать, — улыбнулась ему бодро женщина за стойкой. — Только что сунула пончики в жаровню и свежий кофе намолола. Подождите.

— А долго?

Задержки сначала с лифтом, потом с запертой дверью центрального входа, теперь вот с новой порцией выпечки, которую следовало ждать, его раздражали. Это были, как он всегда любил выражаться, факторы потери времени. Они иногда случались в его практике, и зачастую из-за них что-то происходило. То, чего можно и нужно было избегать.

— Минут пять, ну десять самое большое, — продолжала уговаривать его служащая кафетерия. — Не к смерти же грех! Посидите пока, журнальчик почитайте.

Не до чтения ему было. Все вдруг стало не нравиться и злить. И крохотные столики со стульями, за которыми устроиться удобно мог разве что ребенок. И медицинский персонал удивлял, неторопливо отщипывающий от пончиков по кусочку и лениво пережевывающий потом.

Чего, спрашивается, посты свои побросали? У них ведь не хлебопекарный комбинат, больница! Вдруг кому-то плохо сделается, а врача с сестрой нет на месте! Они кофе пить изволят и пончиками заедать…

— Молодой человек, — позвала его женщина из-за стойки. — У меня все готово, сколько вам?

Она его вовремя окликнула. Он уже готов был уйти, невидящими глазами таращась в автомобильный журнал. Фактор потерянного времени тормошил интуицию, заставлял психовать и ругать себя за непрофессионализм.

Схватив два забитых доверху кофе и выпечкой пакета, он бегом кинулся сначала в дверь черного хода, потом вдоль обшарпанного фундамента диагностического отделения. Выскочил на освещенный больничный двор, поднял глаза к окну, за которым оставил двух стариков, и тут же громко выругался.

Там что-то случилось страшное за этим окном! И происходило это страшное именно сейчас, именно в эту самую минуту, когда он прижимает к бокам по пакету с горячим кофе и пончиками.

Почему он так решил, помчавшись семимильными шагами в хирургию? Да потому что дверь в палату оказалась открытой — раз. И свет, падающий из больничного коридора, позволил прекрасно рассмотреть, что в палате кто-то дерется.

Кому-то это хаотичное мельтешение двух сплетенных тел показалось бы, возможно, дикой пляской, но не ему. Он понял все мгновенно — там драка. И драться там мог с престарелым генералом, давно вышедшим на пенсию, только убийца!..

Глава 23

Настырная Дарья Коновалова не раскрыла рта до тех пор, пока не согрелась в горячей ванне, пока не выпила две громадные чашки огненного чая с лимоном и не съела несколько бутербродов величиной с трехтомник ее любимого автора. После этого она затребовала немедленно вызвонить к ним Ивана Мазурина. И пока тот добирался к ней на квартиру через весь город, ей вдруг пришла в голову бредовая идея привести себя в порядок. А для этого она снова заперлась в ванной. И сколько Прокофьев ни просил и ни гнусавил под дверью, она ему не открыла.

— Все! — вышла она через двадцать минут оттуда с уложенной волосок к волоску прической и обновленным макияжем. — Теперь я человек.

— Ты хоть объяснишь мне, где шлялась весь день?

Гарик надулся, отвернувшись к окну в кухне, и нарочно не стал делать ей никаких комплиментов, хотя выглядела она сейчас выше всяких похвал. Никогда, наверное, не была так привлекательна. То в слезах, то в расстройстве…

— Что случилось?! — Мазурин ввалился в ее квартиру прямо в форме, прямо в грязных ботинках прошелся по всему коридору, швырнул об пол форменную шапку, без стеснения полоснул матом и снова повторил: — Что, мать вашу, произошло, что вы меня вытащили посреди ночи на другой конец города? Я только домой зашел, Маринка только щей мне налила, и тут вы! Ну что за хрень, Прокопий?!

— А я знаю! Вон у нее спроси. Носится по квартире с горящими глазами, говорит, будто вычислила убийцу, а объяснять ничего не желает.

— Какого убийцу, черти вы полосатые?! — заорал Мазурин не своим голосом. — Убийца у меня в камере уже сидит, а они тут самодеятельность решили разводить!

— Это разговор о Муратове? — сложила губы скорбной скобочкой Даша.

— Да, милочка, это разговор о Муратове, — передразнил ее Иван и начал разуваться с кряхтением и ругательствами. — Если мне сейчас не нальют тарелки супа, не поставят передо мной сто граммов водки и не намажут горбушку хлеба чесноком, я разнесу тут все к чертовой матери! Ну, действуй, красавица, чего лыбишься!!!

Водка была, чеснок к хлебной горбушке тоже нашелся. С супом была проблема, но Мазурин нехотя согласился на макароны с ветчиной. Выпил, закусил, без разрешения закурил, пустив к потолку густую струю дыма, и тут же потребовал:

— Говори, Дарья Коновалова! И ты должна быть очень убедительной! А то уже завтра твои слова не возымеют никакого действия. Завтра, когда старик Щукин опознает твоего Муратова.

— Он его не опознает! — торжественно объявила Даша.

— Это еще почему?

— Потому что с Варварой в наш дом приезжал совершенно другой человек. Не Муратов. И этот человек убил сначала Лили Громыхину, потом моего брата, спрятав труп так, чтобы все думали, будто он сбежал с деньгами. Потом он убил Валентину, соседку Лили. А сегодня он пытался убить Тамару Михайловну.

— Это еще кто такая?! — Мужчины в недоумении уставились на нее.

Пришлось рассказывать им о сегодняшнем происшествии.

— Тоже ножом и тоже по горлу, гм-м-м. — Иван затушил окурок о край тарелки и тут же полез за второй сигаретой. — Хочешь сказать, почерк… А Муратов уже в это время находился под стражей… А вот ответь, зачем убийце грабить нищенские квартиры стариков, когда у него миллион рублей в кожаном кейсе имеется? Дурак, что ли, совершенный?

— Может, дурак, а может, жаден до безобразия. А может… — Даша вздохнула. — Может, решил эти деньги пока не трогать. Пока не осудят подозреваемых, пока не пересажают. Припрятал их и ждал. А жить на что-то надо. Зарплата у него смешная, даже невзирая на чаевые.

— Заначка на миллион, — хмыкнул недоверчиво Мазурин. — А кто же надоумил нашего умника под Верестова косить?

— Никто не надоумил. Сам он до этого дошел. — Она бросила осуждающий взгляд в сторону насупившегося Прокофьева. — Когда я приехала в село Луковское и переговорила с родственниками покойного Верестова, я кое-что узнала…

Родственницей оказалась то ли двоюродная, то ли троюродная тетка умершего в тюрьме убийцы. Она долго плевалась, щуря на Дашу подслеповатые глаза, и очень долго не соглашалась вспоминать в своем доме проклятого убийцу. Той еле удалось ее уговорить, рассказав часть правды про себя и Лешку.

Вот эта тетка, очень подробно рассказав, каким жестоким и гадким мальчишкой рос Верестов, вдруг вспомнила, что в городе у покойного оставался старый друг, приятель по хулиганским детским выходкам. Часть из которых, между прочим, заканчивалась приводами в детскую комнату милиции. И проживать тот должен был то ли на Водопроводной, то ли на Водопьяновой улице, в доме под номером тринадцать. Почему запомнилось? Да потому что дьявольское число, вот и запомнилось!

Улицы Водопроводной в их городе не было, а вот Водопьянова имелась. И дом под номером тринадцать был, только стоял с заколоченными окнами и дверью. Соседи хозяев давно не видели, но знали, где теперь проживает их сын. Тот сам оставил адрес на всякий случай. Адрес и телефон.

— Как думаете, могла я не удивиться, прочитав вот это?! — Даша разложила на столе, тщательно расправив, тетрадный листок с номером телефона и адресом.

— Ничего себе!!! — почти в один голос воскликнули оба, переглянувшись. — Друзья, стало быть!!!

— Да. Друзья. И соседи с улицы Водопьянова рассказали мне, что у сынка их соседей был какой-то дружок плохой, и тот даже в тюрьме сидел, а сынок этот преступника в тюрьме навещал. Откуда знают? А оттуда, что помогали сало ему засаливать для тюремного пайка, он и рассказал им.

— Так, с почерком убийства разобрались. — Иван качнул головой, изумленно воскликнув: — Ну, Дарья! Ну, ты даешь!.. Ладно, проехали. Рассказывай дальше, как ты смогла распутать все остальное?

Оказалось, что ей, как и Прокофьеву, пришла в голову одна мысль.

Каким образом возможные злоумышленники могли воспользоваться чужой машиной и телефоном? Как получилось у них не возбудить подозрений у настоящего хозяина? И она, так же как и Гарик, пришла к выводу, что Муратов в это время был либо в бане, либо в бассейне. Там, куда телефон не потащишь и откуда раньше положенного времени не выскочишь с голым задом.

— И где?

Иван, не переставая удивляться, курил одну за другой сигареты, мысленно прикидывая, смогут ли они сейчас втроем произвести задержание или придется вызывать подмогу?

— В бане! Наш изворотливый убийца давно работает там. Я сегодня шаг за шагом прошла все странички его трудовой книжки. И ходила, и звонила… Муратов был в бане, и был не один, когда тем роковым вечером звонили с его телефона, и когда белым днем угоняли его машину. Посудите сами, все свое, кроме голого тела, человек оставляет в шкафчике в раздевалке. Обслуживающий персонал, в среду которого затесался и наш убийца, без труда мог подобрать ключ к смешному запору. Он его и подобрал. И пока Муратов развлекался в отдельном кабинете с… другом…

— С другом?! — снова в один голос воскликнули Гарик с Мазуриным.

— Да, с другом. Связь порочная, давняя, тщательно скрываемая. Поэтому, если даже Муратов что-то и заметил, ну, там, что деньги с его телефонного счета куда-то ушли. Или что бензина стало меньше в баке, и километраж на спидометре вдруг увеличился, он промолчал. Порок заставил его промолчать. Или высокий пост его любимого.

— То-то я смотрю, он все просит сделать звонок другу! Просто поле чудес какое-то! — Иван глянул на Дашу. — А ты молодец! А как же ему удалось твою невестку подбить на гнусное дело?

— Она, когда Лешка пропал, примчалась ко мне с фотографией. На ней Татьяна и Лешка были, ну… голыми практически. И фотография была сделана в бане. Я сегодня специально позвонила Татьяне и спросила, был такой эпизод или нет, что они перед объективом позировали? Она меня обругала и обозвала извращенкой. Нет, не было такого. Наш умник их тайно сфотографировал, для того чтобы деморализовать Варвару. Не знаю, была ли она в курсе его дел или только догадывалась, но… Но начал он именно с этого.

— Она сегодня проговорилась на допросе, — вставил Иван, — что ездила в домик с хорошим знакомым, и что обнаружила там труп молодой девушки, и что долго плакала, поняв, что это ее муж убил свою любовницу. Ее убил, а сам скрылся с деньгами. Машину мужа из своего гаража она никому не давала, но ключи пару дней искала как-то. Искала и не могла найти. А потом они вдруг нашлись в ее пальто осеннем, которое висело в шкафу.

— Вот! Вот, видите! Вся ее вина лишь в том, что она… Что она пала жертвой чьего-то обаяния! Она была ни при чем!

Ей очень страшно было признаваться самой себе, насколько убийственной была бы мысль, что Варвара — убийца ее брата! Пусть изменяла, пусть наделала глупостей, но только не убивала! Только не строила планов страшной мести и не вынашивала в мозгах изощренного удовлетворения.

— Скорее всего, ее тоже очень ловко использовали, — согласился Гарик. — Лихо, скажу я вам, ребята! Очень лихо все продумано! Почерк убийства, бросающий тень подозрения на банду Хромого. Машина и телефон Муратова, а Даша с Алексеем были с ним знакомы. Деньги вместе с Алексеем пропали с напрашивающимся выводом, что он ограбил и сбежал. Лили убита из ревности якобы. Просто целый клубок мотивов и подозреваемых, попробуй разберись!

— Но ведь разобрались же! Осталось взять под стражу. — Мазурин тронул кобуру на ремне. — Хорошо, что не переоделся. Вовремя позвонили, идем…

Света в соседней квартире — квартире Владимира Королева — не было. На звонок в дверь им никто не открыл, и тишина за дверью казалась гробовой.

— Ну и что теперь? — Прокофьев, взявший под наблюдение лестницу, уставился на Дашу. — Где он может быть сейчас? Может, на работе?

— Нет, сегодня не его смена. Да и баня уже час как закрылась. Кажется… — Она ахнула, испуганно скомкав халат на груди. — Кажется, я знаю, где он может быть! Надо срочно собираться и ехать!

Глава 24

— Красиво у тебя здесь. Хоть самому перебирайся.

Мазурин прошелся вдоль стеллажа с объемными папками, постоял у окна, постукивая пальцами по широкому пластиковому подоконнику, качнул пальцами толстую ветку огромного цветка со странными метелками вместо листьев и вздохнул, повторив:

— Хоть и впрямь перебирайся. Ты вот не успел свое детективное агентство открыть, у тебя уже и клиентура, и гонорары, а у меня… Один головняк и нагоняи!

— Ну, это ты зря! Повышение получил за дело с кражей миллиона рублей у домостроительной компании «Голиаф»? Получил! Благодарность, премию…

— Тю, это когда было-то? Уже все давно забыто. Да и получил я это не без помощи кое-кого. — Иван подошел к глубокому креслу возле стены, прыжком в него опустился, закинул ногу на ногу и повторил с нажимом: — Если бы не ты и не Дашка, меня бы и не повысили.

— А если бы не ты, мы бы никогда и не открылись! — поблагодарил его Гарик в свою очередь, с удовольствием глянув на себя в зеркало.

От забулдыги, выловленной Мазуриным из траншеи, в его внешности не осталось и следа. Теперь он ежедневно брился, надевал с утра шикарный дорогой костюм поверх свеженькой сорочки. Даша тут же петляла его воротник галстуком, подавала ему кожаный портфель, считающийся непременным атрибутом его новой жизни и рода деятельности. И выпроваживала за дверь со словами:

— Мой рабочий день начинается на час позже, господин начальник!

Он не спорил. Он приходил всегда первым. Не гнушался вытирать пыль с мебели и подоконников. Ставил чайник, выкладывал в вазу конфеты и печенье, что успевал купить по дороге, усаживался за свой стол и ждал, не столько клиентов, сколько Дашку…

Она была у него молодцом. Умницей, красавицей с духом такой силы и мощи, что он готов был изо дня в день преклонять перед ней колени.

Она простила Варвару. Хотя, кроме измены Алексею, ее прощать было особо и не за что. Королев ею манипулировал, так же как и всеми остальными фигурантами этого запутанного дела. Он рассказывал ей про все Лешкины измены, показывал фотографии, потом показал ей труп Лили и убедил в том, что это ее муж убил несчастную. Убил и скрылся с деньгами. Это уже потом следователю Королев покажет место в лесу, где закопал труп Алексея Коновалова.

А Лили с Валентиной поплатились жизнями и из-за того еще, что видели Королева накануне преступления вместе с Лешкой в баре. Последний был сильно пьян, девушек отослал от себя, но перед этим болтал что-то насчет миллиона, который назавтра должен будет передать одному крутому мужику.

Оставь Королев девчонок живыми, они точно вспомнили бы об этом эпизоде. И указали, что, кроме них и лиц заинтересованных, был еще один человек, который знал о деньгах…

А денег ему всегда не хватало. Их всегда ему было мало, хотя он и не тратил их почти. Он тратить их собирался, когда осядет за границей. Потому и начал грабить глупых, заведенных по времени, будто будильники, стариков. Это потом уже ему с Лешкиным миллионом подфартило, а начиналось все как раз со стариков.

— На них он и попался, гад, — не без удовольствия вспомнил Мазурин, потягивая кофе из тонкой фарфоровой чашечки. — Не думал, что старый генерал окажет ему такое сопротивление.

— Не подоспей вовремя охранник, кто знает, может, снова ушел бы. — Гарик сел в кресло напротив. — Хотя не ушел бы. Дашка ведь его вычислила. Обыск бы все подтвердил. Каков нахал! Деньги даже и не думал прятать. Держал под диваном в том же кейсе. Думал, что он всю свою жизнь проживет вне подозрений. А Дашка — молодец!

— Да и Тамара Михайловна тоже. Она его как квартирного вора вычислила, все записав в свою тетрадь. А Дашка уже вычислила в нем убийцу. Слушай, Прокопий, давно хотел тебя спросить…

— Ну?

— Ты вот эти чашки у себя в офисе завел для престижу, форсу или тебе и в самом деле нравится пить кофе такими вот наперстками? — Мазурин потряс в воздухе крохотной мензуркой.

Гарик лишь рассмеялся, вспомнив, что разговор о престиже случился у него и накануне.

Ему вчера под самый финал рабочего дня позвонила та самая женщина, что его бросила когда-то. Принялась сладко петь и все время упоминать об этом самом престиже. Из чего он понял, что будто бы для процветания его теперешнего дела ему просто необходимо зачислить ее в штат сотрудников и вернуть в свою жизнь, включая жизнь частную.

А он ей ответил, может, и грубо, но правдиво тем не менее, что жизнь его занята и что вакантных мест подле него нет. И теперь уже, наверное, не будет никогда.

Content

Галина Романова
Окно в Париж для двоих

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24