Марина Серова

Гормон счастья

Пролог

— Ну что, говорят, что приезжает этот… хозяин.

— Который?

— Ну, Лозовский. Роман Альбертович. Который не только олигарх, но и губернатор. Начальник тундры.

— М-м-м… тундры. Да там не только тундра, но еще и нефть, и газ, и золото, и алмазы.

— Вот то-то и оно — алмазы. Босс мрачный ходит. Думает, что неспроста все это. Он же договорился с иностранцами, из ЮАР, что многим может не понравиться. Вот такие дела.

Этот диалог происходил на застекленной тонированным бронебойным стеклом террасе просторной загородной виллы, принадлежавшей Александру Емельяновичу Войнаровскому, генеральному директору ПО «Диамант-DB». Проще говоря, главе второго по значению в России производителя бриллиантов, завода — огранщика алмазов, в советское время носившего стандартное наименование «Кристалл», а ныне получившего звучное иностранное имя, в котором за латинской аббревиатурой DB скрывались инициалы партнера — знаменитой южноафриканской алмазной монополии «Де Бирс».

Александр Емельянович, совершенно по заслугам и удельному весу в экономике Тарасовской области, считался одной из наиболее значимых фигур в районе. Быть может, второй — после губернатора. А если подумать, то и первой — до губернатора. Версии были разные, но деловая, финансовая и промышленная элита губернии и страны в целом сходились в мнении, что именно Александр Емельянович представляет наиболее реальную альтернативу губернатору области на грядущих выборах и располагает значительными экономическими рычагами для привлечения иностранных инвестиций, необходимых сейчас как воздух.

Те, кто вел разговор на террасе, были сотрудниками службы безопасности гендиректора «Диаманта». Войнаровский выехал из своей квартиры в Тарасове на виллу, и эти двое, постоянно находившиеся в летний сезон в загородной резиденции Александра Емельяновича, пребывали, как говорится, в режиме постоянной боевой готовности: на столе перед ними не только стояли чашки с кофе, но и красовались пистолет-пулемет «узи», а также «АКМ-У» и «ТТ» плюс три обоймы ко всем перечисленным видам оружия. Полный боевой арсенал.

— Толстопуз звонил сегодня Емельянычу. Я краем уха слышал, как он с ним разговаривал.

— Какой толстопуз?

— Как какой? Губернатор наш драгоценный, естессно.

— И что?

— Да вроде как скоро будет встреча с Лозовским. Толстопуз, Емельяныч и Лозовский будут инвестиции обсуждать.

— Поня-а-атно. А Емельяныч-то наш, кажется, с телками наехал. Пацаны вроде отгрузили парочку дамочек.

— Не знаю, брехать не буду. Вообще-то Емельяныч у нас примерного поведения. Типа жена, дети. Он же тебе не Леша Курбатый, у которого ты три года назад терся.

— А, вспомнил… Леша-то уж года полтора как греется.

— Где, на шконке?

— Что?

— В тюряге, я спрашиваю?

— Нет, не в тюрьме. На сковороде в аду. Его ж взорвали месяца три назад вместе с офисом.

— Да? Ну ладно. А, кстати, Вася… Монтера-то вызвали? У нас же фонарь на входе полетел, и распределительный щиток надо посмотреть. Да еще прожектор сдох. Все сразу, как снег на голову. Босс сегодня ругался, он машину поцарапал. Сказал, что уволит всех к чертовой матери, если не исправим.

Вася, толстогубый здоровяк с массивным загривком борца-тяжеловеса и смехотворно маленькими ушами, покосился на своего напарника и буркнул:

— Сам бы пошел да починил. Тут все-таки секретный объект.

— Секретный объект, секретный объект… — передразнил его тот. — Это дача-то — секретный объект? Никак от своего гэбэшного базара отойти не можешь? Так вызвал ты монтера или нет?

— Вызвал. Успокойся.

В этот момент в дверь позвонили. Василий поморщился и, подойдя к массивной металлической двери, глянул в видоискатель камеры наружного наблюдения, потом перевел взгляд на монитор, на котором виднелся фрагмент ограды, окружавшей виллу.

— Василь, открывай! — послышался из усилителя веселый голос. — Я тут спеца привел!

— Какого еще спеца?

— Инженера человеческих душ, е-мое! — хохотнули за дверью. — Ну как какого… освещение чинить. Ведь, кажется, босс сказал тебе, что уволит… сам понимаешь, в каком направлении.

Вася щелкнул замком и толкнул дверь. Та бесшумно раскрылась, и в проеме возникли две фигуры. Одна — огромная, от которой и исходило непрестанное хихиканье, фырканье и смешки. Водитель босса, кажется, уже «закинулся» своим любимым кокаином, рассчитывая на то, что хозяин явно не собирался никуда выезжать до утра. Вторая фигура была поменьше, аккуратная, подтянутая.

Здоровяк толкнул второго внутрь террасы и сказал:

— Получайте в полное ваше распоряжение. А я пошел. У меня там сто баксов на кону стоит.

— Знал бы Алексан Емельяныч, что его шофер коксом балуется, в два счета бы уволил! — выговорил ему второй охранник, которого звали Николаем.

Василий посмотрел на «спеца» и подозрительно спросил:

— А почему Семенов не приехал?

— Что? — недоуменно переспросил тот и глянул на охранника из-под козырька черной «рибоковской» кепки сощуренными темными глазами. — А, Семенов? Так у него жена рожает. Не слыхали?

— Слыхали… — откликнулся Николай и продолжил недовольно: — А что это от тебя, братец, водярой несет? У вас, у монтеров, принято так, что ли, — пить перед выполнением работы?

«Спец» буркнул что-то нечленораздельное.

— Да она ж вроде на пятом месяце, — сказал Вася, с некоторым опозданием отреагировав на фразу о жене монтера Семенова. Но Николай рассмеялся, допил свой кофе и проговорил:

— А у нее модернизация, как у компьютеров. Она сменила медленную беременность на быструю. И графическую память нарастила, чтоб было что мужу показать.

Василий не разбирался в компьютерах, поэтому прослушал сомнительную шутку напарника с совершенно невозмутимым видом и сказал:

— Ну, если не Семенов, так мы тебя просветим. Мало ли что… Ну-ка, Коля, перекинь сюда металлоискатель.

— Да вы че, мужики? — недоуменно произнес монтер, прикрывая рот, чтобы его снова не обвинили в пристрастии к алкоголю. — Давно не слушали, как ваш металлоискатель пищит. У меня ж тут инструменты и все такое…

— Ничего, — сказал Василий, бесцеремонно разворачивая специалиста к себе спиной и толкая к стене. — Не парься, хлопец, не в бане. Расчет получишь хороший, так что не болтай и делай, что говорят. Ну-ка, посмотрим, что тут у нас за баклан…

Он обыскал «баклана» по полной программе. Сначала выпотрошил чемоданчик с набором инструментов, потом проверил «спеца», заставив его даже снять ремень с железной пряжкой. В общем действовал по тупому, но безошибочному алгоритму: на каждом допускаемом внутрь виллы Александра Емельяновича Войнаровского не должно быть металла вообще. Монтер не сопротивлялся, но, кажется, был немного озадачен.

— Все чисто, — сказал Василий наконец.

— Да конечно, чисто, — ухмыльнулся Николай. — Что он тебе, чеченский террорист, что ли?

— Не знаю, кто он там такой, но я его в первый раз вижу. Чеченского террориста я бы обыскивал не очень тщательно, потому что и так знал бы, что можно от него ожидать.

Неуклюжая претензия Василия на юмор вызвала на лице монтера кривую усмешку, но он никак не отреагировал на шутку охранника, тяжелую, будто железобетонный блок, и просто спросил:

— Где тут распределительный щиток? Я смотрю, у вас серьезно с электричеством, целая система стоит, и…

— Не беги впереди паровоза, — перебил его Василий, беря со стола «узи», — сейчас вместе к нему пойдем. Тебя как зовут-то хоть, а, хлопец?

— А как хочешь, так и зови, — с легкой обидой в голосе отозвался монтер. — Ты уже и так меня как только не титулуешь: и «баклан», и «хлопец», и принадлежность к чеченским террористам шьешь.

Вася недоуменно взглянул на него и пожал широченными плечами:

— Ну ты, я вижу, любишь в баньке помыться… Говорил же тебе — не парься! Не послушал… Как хочешь называть, говоришь? Буду тогда кликать тебя Кузьмой, если такой обидчивый.

— А хозяин-то у вас где? — спросил новоиспеченный Кузьма, собирая инструменты.

Василий медленно повернул голову и тяжело посмотрел на него подозрительно поблескивающими маленькими глазками, облизнул толстые губы и спросил:

— А тебе-то что?

— Да так. У меня брат на его заводе работает. Я ему сегодня сказал, к кому еду на дачу. Не поверил.

— И пусть не верит, — сказал Вася. — Ладно, хватит болтать, Кузьма. Идем уже.

Они прошли в дом, спустились в просторный полуподвал, где находились распределительный электрощиток, головной узел сигнализации и пульт управления механизмами, расположенными в подземном гараже на пять машин. Первым шел монтер, вторым — подозрительный охранник Василий.

Монтер открыл щиток, окинул его коротким взглядом и проговорил:

— Ничего не понимаю… Я, Вася, в школе плохо учился. Ты знаешь закон Ома?

— Закон Ома? — недоуменно переспросил Василий. — Ты что такое несешь?

— Я? Несу? — откликнулся как-то по-особенному монтер и продолжил еще более странно: — Несет Красная Шапочка. Могу даже подсказать, что именно. Пирожки больной бабушке.

После его слов по лицу Василия волнами и вертикальными морщинами, трансформирующимися в горизонтальные, тяжело, как асфальтоукладочный каток, прокатилось недоумение. Нет, Василий вовсе не был катастрофическим тугодумом или бритоголовым дебилом из разряда «гоблин классический обыкновенный» — таких в службу безопасности бриллиантового короля Александра Войнаровского не брали. Просто до него не сразу дошло, как буквально на глазах переменился монтер. Глаза «Кузьмы», до того обиженно опущенные к полу, теперь смотрели из-под козырька кепки весело, остро и холодно, а движения потеряли нарочитую скованность, и охраннику почудилось, что перед ним другой человек, вовсе не тот, кого он так опрометчиво поименовал Кузьмой.

— Ладно… Где там у нас отвертка? Буду смотреть щиток, — добродушно сказал «Кузьма», почуяв перемену в сопровождающем его охраннике, и посмотрел на чемоданчик с инструментами, стоявший у ног Василия. — Сам, что ли, инструменты мне подавать будешь? Тогда дай отвертку, пора за дело браться…

Василий не спешил исполнять его просьбу. Он сначала вставил в «узи» новую обойму, очевидно, сочтя, что в старой осталось не так много патронов, и только потом порылся в сундучке, вытащил и протянул электрических дел мастеру отвертку, спросив:

— Эту?

— Да, подойдет, — отозвался тот. И задал вопрос, снова прозвучавший странно: — А что, Василий, зрение у тебя хорошее?

— Не жалуюсь, — угрюмо ответил охранник.

— А не видишь ли ты в таком случае мою почтенную матушку?

Василий озадаченно шмыгнул носом и сердито рявкнул:

— Ты работать будешь или пургу гнать, мать твою?

— Вот о ней-то и речь, — ничуть не смутившись грубой отповедью охранника, сказал монтер и взял из рук Василия отвертку. — О матушке достопочтенного Кузьмы. У тебя, видно, со зрением что-то не то, если ты ее не видишь. И вообще — ничего-то ты не видишь, Вася.

В Василии внезапно поднялась волна слепого, безотчетного гнева. И только когда он заглянул в холодные глаза «Кузьмы», то понял, что гнев замешан на страхе. Страх, не спросив позволения, не трогая защитных барьеров, просочился в его грудную клетку, как вода в утлый челн, и затопил.

Лицо Василия перекосилось, он начал поднимать вверх ствол «узи», повинуясь внезапному импульсу, пронизавшему его с головы до ног, но в то же самое мгновение — нет, в долю мгновения! — «монтер» выбросил вперед руку. Не ту, на которую смотрел Василий и в которой была зажата отвертка, а левую. И вонзил указательный палец в глаз Василия.

Это произошло столь молниеносно, что охранник, не без основания полагавший, что у него отличная и натренированная реакция, не успел даже дернуться. А уж тем более парировать удар. Дикая боль вошла в его голову вместе с этим, словно железным, пальцем «монтера». Василий разодрал рот, чтобы высвободить бешеный крик боли, но тут «Кузьма» ударил правой рукой. Снизу вверх, отверткой в нижнюю челюсть.

«Узи» выпал из рук охранника на бетонный пол, а сам он еще некоторое время стоял, окаменев от чудовищной боли, которую не могло вместить его огромное тело. В следующую секунду «монтер» выдернул свой палец из изуродованного глаза Василия, и секьюрити Войнаровского упал. Плашмя, всем телом.

А «монтер» посмотрел на свой окровавленный палец и, обращаясь к Василию, как будто тот еще мог его слышать, задумчиво произнес:

— Наверно, вот это и называется: показать кузькину мать. То бишь мать достопочтенного Кузьмы…

Потом он вытер руку о рубашку мертвого Василия, поправил кепку и направился к лестнице, по которой три минуты назад вошел в полуподвал.

* * *

Александр Емельянович Войнаровский пребывал в отвратительном настроении. Мало того, что он только что впервые за последние пять лет изменил жене, да еще сразу с двумя пустоголовыми девицами из модельного агентства, принадлежащего его компаньону. Конечно, Войнаровский знал, что фотомодель — это человеческий индивидуум женского полу, капризного, манерно-утонченного и показно-загадочного характера, с совершенным телом и с совершенным же… отсутствием мозгов. Но не до такой же степени!

Мало того, что он изменил жене, так эти сексуальные экзерсисы все равно не смогли прогнать недавно возникшее неприятное чувство тревоги. Вернее — тревожного ожидания чего-то…

Но, собственно, почему — чего-то? Ожидания визита Романа Лозовского, самого, наверно, влиятельного олигарха России на данный момент, в Тарасов. Александр Емельянович знал, что должен состояться не очень приятный разговор, который будет касаться, конечно же, нового статуса «Диаманта». Александр Емельянович понимал, что в последнее время он ходит по лезвию ножа. Что за то, чем он занимался в последнее время, в России в принципе убивают. Причем убивают показательно, для науки другим. Чтобы, так сказать, неповадно было…

Но тут его размышления были прерваны.

Девицы взяли его под руки и буквально поволокли в джакузи. Войнаровский не особенно сопротивлялся. Чего ему сопротивляться, не в СИЗО же волокут бравые омоновские ребята, а в джакузи две пьяненькие красотки, на которых из одежды, помимо волос на голове, больше ничего и нет. Ах да… у одной на ноге золотой браслетик поблескивает.

Войнаровский обозначил на лице широкую довольную улыбку и уже через несколько секунд бухнулся в тепловатую, словно обволакивающую воду. М-да… хорошо. А что, собственно, он так волнуется из-за визита новоиспеченного губернатора-олигарха? В конце концов, Роман Альбертович ему не кум, не сват и уж тем более не начальник. И денег Войнаровский ему не должен, как не должен их никому. Ему самому должны.

Александр Емельянович повернул голову и крикнул:

— Эй, Грибов, принеси-ка нам сюда шампанского пару бутылочек!

Красотки запищали и начали восторженно тискать гендиректора «Диаманта». Верно, мысль Войнаровского пришлась им по вкусу. Холодное шампанское в джакузи с миллионером — это же мечта каждой дуры, которая способна выговорить слово «джакузи» и может отличить шампанское от самогона-первача.

Через минуту охранник Грибов поставил возле нежащегося между двумя прелестницами босса ведерко с двумя бутылками шампанского и три бокала. Александр Емельянович сам взял открывать: раскрутил сеточку, потом энергично встряхнул бутылку — и… пробка с грохотом вылетела, впечатавшись в потолок, а из горлышка хлынула пенящаяся струя.

Девицы завизжали.

Грибов передернул плечами и удалился.

Александр Емельянович сделался весел. Как же это раньше ему не пришла в голову такая простая и гениальная мысль: чтобы поднять настроение, надо выпить! И побольше!

Войнаровский редко пил что-либо, кроме чая и кофе. Но ведь и жене он изменял, можно сказать, раз в столетие. Так что если уж пускаться в смертный грех прелюбодеяния, так почему же не отяготить душу еще одним грехом — грехом пьянства? Который, кстати, куда более невинен, потому как в число смертных не входит.

Шампанское кончилось быстро. Фотомодельные девицы, которые и до того трезвостью не страдали, еще больше захмелели и потребовали еще выпить.

— Нет, — решительно сказал Александр Емельянович, — хватит глотать французскую шипучку! Водочки надо выпить! По-нашему, по-русски…

— Во-о-одки! — визгливым петушиным фальцетом выкрикнула одна из девиц и полезла целоваться с Александром Емельяновичем, а вторая и вовсе водрузилась на Войнаровского с ногами, и перед его глазами угрожающе качнулся ее довольно внушительный бюст.

Ну что ж, пришла в голову гендиректора мысль, с водкой-то можно и повременить.

Он потянул красотку на себя и тут увидел, что ее глаза, до того полубессмысленные и пьяненькие, устремленные куда-то через его плечо, приняли недоуменно-недовольное выражение: дескать, какого черта?

Войнаровский и сам услышал за спиной какое-то движение. Он хотел было повернуть голову и сказать, чтобы Грибов, кроме которого никто тут появиться не мог, убирался к чертовой матери и не входил без предварительного вызова. Но не успел.

— Водки выпить? — вдруг прозвучал за спиной тихий голос. — А не хочешь ли выпить коктейль… Знаешь, какой…

Александр Емельянович вздрогнул, начал поворачивать голову, но тут увидел, как черты сидящей на нем девушки исказились детским обвальным ужасом, а губы ее искривились беззвучным криком, и… на Войнаровского обрушилась тьма. Безболезненно, безвозвратно отсеклись все звуки, перед глазами мелькнула багровая рябь, мгновенно соткавшаяся в плотную, как театральный занавес, пелену. Александр Емельянович успел ощутить в задней части шеи, у основания черепа, что-то холодное, но в следующую долю секунды этот холод словно взорвался и залил Войнаровского, как волна накрывает с головой незадачливого купальщика.

Девица свалилась с Войнаровского в воду и подняла глаза на того, чей голос только что прозвучал. Вторая девица, онемев от ужаса, упала на спину, повернув голову в сторону Александра Емельяновича и не отрывая глаз от его шеи, из которой торчало что-то прозрачное, продолговатое. Войнаровский запрокинулся на спину, и по прозрачному предмету, проникшему в его мозг, стекла маленькая струйка крови.

Убийца шагнул к глядящей на него девушке, опустился возле нее на корточки, положил руку на ее грудь и глянул прямо в глаза. Она вжалась затылком в край ванны, словно взгляд убийцы давил на нее, как многокилограммовый гнет, и тут ей показалось, что на нее смотрит не человек. Глаза мужчины были пусты и не одухотворены жизнью, как будто принадлежали мраморной или ледяной скульптуре. По крайней мере, девушке так почудилось.

Рука, лежавшая на ее обнаженной груди, была холодной, как лед.

— Вот и Юля так же лежала…

Девушка поняла, что этот мерный, хрипловатый, негромкий голос, роняющий слова, как свеча роняет капли воска, принадлежит убийце. Больше некому.

И потеряла сознание.

Глава 1

Ночь как ночь. Звезды проступили на черном бархате неба, как зловеще блистающие кончики игл, пронизавшие ткань. В открытом окне вырастал полуобглоданный лик луны, казавшийся особенно четким в неожиданно холодном для июньской ночи воздухе. Яркий свет ночного светила сделал контрастными тени деревьев и домов, тяжело придавившие раскинувшуюся за оградой моего дома дорогу.

Окно было открыто, но спать не хотелось. Холодный ночной ветер струился в окно, дергал занавеску, обливал кожу и посылал по спине — туда-обратно, как руки неопытного массажиста, — упругие потоки мурашек.

В голову лезли всякие глупости. То сквозь приглушенный расстоянием собачий лай, дергающийся там, в пустом лунном пространстве ночи, продирался гул самолетных турбин, хотя никаких самолетов не было и быть не могло. То перед глазами вставала добродушная физиономия лабрадора с дикой кличкой Либерзон — пса, которого завели мои соседи. То в углах комнаты появлялись неясные фигуры недавно виденных мною, но уже умерших людей.

Бессонница была крайне редким явлением в моей жизни, но если уж приходила, то начинала бесчинствовать по полной программе. Она мучительно смыкала мои веки, но не давала успокоиться и отключиться мозгу, будила бредовые шумы, шепотки, всхлипы и гулы, которые бродили то ли внутри меня самой, то ли врывались извне — понять, угадать их источник и местонахождение не представлялось возможным. Как в калейдоскопе, сменялись картинки перед мысленным взором, то нечеткие, тусклые, как при замедленной съемке, то лихорадочные, яркие, разухабистые, как цыганская свадьба. Или как зарево зашедшегося в диком танце пожара, хохочущего, гудящего и свивающегося густыми, туго спеленутыми огненными клубами. Вот-вот. И сравнения подобны образам, рожденным бессонницей.

Нервы… Нервы, Юлия Сергеевна. Наверно, правы те, кто говорит, что нельзя долго состоять на такой нервной, ответственной и опасной работе, как у меня. Нельзя всю жизнь пить шампанское и есть острые блюда — настанет время для диетической минералочки и безвкусной фруктовой кашки-размазни.

Но несмотря на бессонницу — явление редкое, просто от переутомления, — жаловаться на жизнь и, в частности, на работу у меня нет никакого резона.

Числясь юрисконсультом тарасовского губернатора, за это лето я еще ни разу не выполняла своих действительных обязанностей — обязанностей агента с кодовым именем Багира. Справедливости ради надо сказать, что лето только началось. Но все равно: были периоды времени, когда задания и наводки из Центра сыпались как из рога изобилия, и не было возможности даже отметиться, то есть показаться на месте своей номинальной работы — в здании администрации Тарасовской области. Губернатор входил в мое положение, но все равно приходилось оформлять фиктивные отпуска, отгулы и все такое. Отчетность, знаете ли.

А сейчас случилось затишье. Надеюсь, не перед бурей. Я исправно посещала свое рабочее место, даже получила премию за какую-то удачно проведенную консультацию. Центр же и Гром — мой прямой и единственный начальник генерал Суров — упорно молчали. Значит, работы для меня не было никакой.

Вот с этого момента и начала посещать меня бессонница. Спокойная жизнь не давала моему организму того, к чему он давно и прочно привык, — выплеска адреналина. Ведь, по сути, острые ощущения — это химическая реакция, протекающая в мозгу и в той или иной степени затрагивающая весь организм. При нехватке того или иного ингредиента реакция не может идти нормальным путем, и привычное функционирование организма нарушается. Человеку, привыкшему к насыщенной работе, изобилующей острыми ощущениями, опасностями и критическими ситуациями, не обойтись без них, как, например, альпинисту — без тяжести альпенштока в руке, без отвесной скалы перед глазами и ледяного ветра в спину.

В общем, все по принципу: «лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал».

Я усмехнулась, вспомнив, как в народе, интересующемся политикой, исказили эту ставшую поговоркой цитату из Высоцкого в свете последней выборной президентской кампании в США: «лучше Гор могут быть только Буши». Ну конечно. В рафинированной Америке теплично-дендрариевый сладкоголосый Буш-джуниор — самое то для президента, а у нас бы он мигом загнулся, как тропическая пальма на Крайнем Севере.

Я перевернулась с боку на бок и наткнулась взглядом на настенные часы. Они показывали без десяти три ночи. Странно… Легла целую вечность тому назад, а еще даже трех нет! Неужели вся ночь будет вот так медленно и ущербно ковылять, как страус с перебитой ногой? Черт возьми, да тогда переждать ее будет посложнее, чем тот артобстрел прямой наводкой, под который мы попали в Боснии несколько лет назад.

Еще раз перевернувшись на другой бок, я закрыла глаза. Может, все-таки засну?

Но тут почему-то вспомнился сосед, Дима Кульков. Хозяин того самого лабрадора по кличке Либерзон. Господин Кульков как-то зашел в гости вместе со своей прекрасной половиной, моей тезкой Юлией, и принес бутылочку коньяка, которую мы распили за задушевной беседой. Кульков был весел, рассказывал истории из жизни вперемешку с еврейскими анекдотами, потом заявил, что решил податься в шоу-бизнес и организовать собственную команду.

Я молча слушала его прекраснодушные удалые прожекты и изредка улыбалась. Под конец Кульков заявил, что российская большая музыка давно заждалась его, Димы, пришествия, и попросил под это дело у меня взаймы три тысячи рублей. Мне было предельно ясно, что означенная сумма предназначается отнюдь не на подъем российского музыкального искусства, но физиономия соседа была такой умильной, что я не удержалась и дала просимые деньги. Хотя сильно сомневалась, что когда-нибудь увижу их обратно.

Кульков растрогался и заявил, что я не могу идти ни в какое сравнение со всеми прочими его соседями.

— Жлобы еще те! — безапелляционно изрек он. — Как говорится, снега зимой не выпросишь и радиоактивных отходов в ядерную зиму не вывезешь. Уроды!

— Дима, ну что за выражения, — поспешно осадила моя тезка, его жена Юля.

— А, ну да… мр-р-рм-м… — Это, по всей видимости, господин Кульков промурлыкал что-то из своего музыкального творчества. — Спасибо, Юля, — это он адресовал уже не жене, а мне, причем тут же добавил: — С первыми же деньгами отдам.

Я фактически была уверена, что у него не будет ни первых, ни последних денег, а если что-то и будет, то пойдет на «богоугодные» дела, как он именовал пирушки с друзьями, которые только тогда и были друзьями, когда у господина Кулькова водились деньги. Но я продолжала благосклонно слушать его излияния.

— Вот, Юля, давно хотел у тебя спросить… Ты такая красивая женщина, обеспеченная, покладистая, вообще в высшей степени замечательная… при деньгах, наконец… и почему-то живешь в таком чудесном доме одна!

— Ты что, хочешь продать мне свою собаку? — иронично спросила я.

— Да не… продать? А ты что, купишь? Мы ее за семьде… за сто баксов купили. Она, правда, уже подросла. Могу по-соседски отдать за…

— Дима, ну что такое? — опять недовольно одернула его жена.

Наверно, ей стало стыдно за враля-мужа: собаку они купили не за семьдесят и уж тем более не за сто баксов. А за сумму, чуть большую тысячи рублей, о чем не далее как месяц назад распространялся сам господин Кульков.

Дмитрий покосился на благоверную и недовольно сменил тему.

— А, ну да. Я хотел сказать, что собака тут вовсе ни при чем. Просто мне кажется… — Кульков помолчал и после некоторой паузы выпалил: — Что тебе нужно выйти замуж.

Я улыбнулась.

— Вот ты о чем? Понятно. И что, у тебя есть конкретные предложения, в смысле кандидатуры?

— У меня-то нет, — при этих словах Кульков почему-то придал лицу значительное выражение и молодецки выкатил тощую грудь. — А вот у тебя самой разве не… Не подобрала? Ты же на такой работе, там мужиков…

— Дима!

Очередная ремарка супруги уже не могла поколебать жизненной линии несколько захмелевшего Дмитрия Евгеньевича: он твердо настроился наставить меня на путь истинный и не собирался отклоняться от своей миссии ни на йоту. И уж тем более разменивать ее, эту миссию, на всякие там перепалки с женой.

— Конечно, я понимаю, что у тебя на работе встречаются разнокалиберные индивидуумы под стать нашему обожаемому губернатору. Этакие бурдюки на ножках, краснощекие, пузатые, пыхтят и отдуваются… Как говорится, все щекасты-ы и носасты-ы — и поголовно педерасты-ы… — Кульков хмыкнул, и я подумала, что последняя фраза является цитатой из какого-то пасквильного стихотворного произведения. — Но я же видел, какие там еще встречаются. Или не там, а вообще… фигурально. Твои знакомые. Вот, например, не далее как позавчера я видел тебя с каким-то навороченным авантажным хлопцем. Вы выходили из ресторана «Барракуда». Такой беленький, под два метра…

Я улыбнулась, разговор забавлял меня. И я ответила Диме следующим замечательным образом:

— А, беленький, под два метра? Это питерский модельер, Лиманский. Не знаю, как там насчет щекастости и носастости, но на счет третьего знаю. Так что в мужья он мне явно не годится.

Кульков горестно всплеснул руками и едва не угодил по физиономии своей многострадальной жене:

— Ну надо же! А вот тот представительный мужчина, который как-то приезжал пару раз к тебе в гости на «Кадиллаке»? Такой… высокий и с родинкой на щеке. Он-то точно не педераст!

— А, этот… Поздно ты спохватился, Дима. Его застрелили в прошлом месяце в Красноярске. В командировку он туда ездил, и вот так случилось. Да и как-то не нравился он мне…

— Ой-е-о-о! — процедил Кульков. — Тяжела ты, шавка Мономаха… Стереомаха… да. Так, значит, у тебя никого и на примете нет? Ну нарочно не придумаешь! Такая роскошная женщина — и одна! Черт! Вот у меня есть одна знакомая, Катька Бурыгина… Так она мало что уже четвертый раз замужем, так ведь у двух мужей квартиры отжала и живет себе припеваючи. А четвертый муж — тот директор бани. Жирный, довольный. Не понимаю, как Катька мужиков затягивает, даром что сама тощая, кривоногая, подслеповатая, грудь где-то так минус второго размера. Да еще дурноватая она и готовить не умеет.

— Ты про Катьку лучше помолчал бы, — ядовито вставила жена Юля. — Не забыл, кто у нее первым муженьком-то был?

Кульков пошлепал губами и обиженно ответил:

— Ну и так что ж? Ошибка молодости. К тому же она не у меня квартиру отжала, у Витьки, второго мужа, и у этого, рыжего, который третий, а только машину. Всего-то «Запорожец» горбатый.

И Кульков довольно засмеялся коварным смехом…

* * *

Такая ерунда не вспомнилась бы мне никогда, не будь этой проклятой бессонницы. Во время бессонницы человек особенно беззащитен, будь он хоть трижды суперагент 007 и тому подобный сверхчеловек. Беззащитен… от самого себя.

А теперь матримониальные разговоры Димы всплыли в памяти потому, что я сама не раз задумывалась над коротким и отчаянным, как судорожный вздох утопающего, вопросом: а что же дальше? Тридцать лет — время, когда в жизни женщины уже должна появиться определенность. В моей жизни имелось все: деньги, престижная работа — даже две, если уж на то пошло! — шикарный дом плюс квартира в столице, и все прелести цивилизации, начиная от последней модели компьютера и кондиционера до джакузи и авто марки «Ягуар». И Интернет, и барокамеры с соляриями, и ночные клубы, и обширные знакомства. И перестрелки, и крутые повороты судьбы на грани и за гранью дозволенного. И друзья. Да и любовники бывали, не без этого. Не было только одного — той самой определенности.

Полушутливый-полусерьезный разговор с не совсем трезвым соседом дал свои всходы. Я подумала: а сколь долго может продолжаться то, чем я занимаюсь в данный момент? Ведь работа в суперзасекреченном Особом отделе ФСБ по борьбе с оргпреступностью — не сахар. Не в том смысле, что она тяжела и опасна, — это само собой разумеется. Как говорится, по определению. Самое печальное — то, что большинство сотрудников отдела из-за работы не видит никакой личной жизни. Включая шефа отдела, Андрея Леонидовича Сурова, который не только не имеет семьи, но даже никогда не был женат. Не было времени.

— Всю жизнь я безобразно опаздывал в личной жизни, — сказал он мне в одну из тех редких минут, когда общался со мной не как шеф с подчиненной, а скорее как отец с дочерью. — А теперь уже поздно наверстывать. Это все равно что оборвать ниточку и упустить бумажного змея, а потом пытаться поймать его руками прямо с земли.

— Андрей Леонидович, но ведь вы еще молодой и очень даже представительный мужчина… — запротестовала я.

Гром пригладил седые виски, нахмурился и только потом отрывисто ответил:

— Нет, Юля. Это уже не то. Теперь моя жизнь — работа, и только она.

Сейчас, лежа на спине и глядя в потолок, я впервые с такой безжалостной обнаженностью и ясностью осознала, что могу повторить судьбу моего босса. Нет, не то чтобы вокруг меня не было достойных мужчин. Они были, и более чем достаточно. И я сделана не из стали, а такая же живая, из плоти и крови, как любая русская женщина. Случались и хорошие знакомства, и мимолетные влюбленности, и романы, ничуть, впрочем, не помешавшие мне работать.

Но все это — как-то понарошку.

Чтобы возникло что-то серьезное — нужно обоюдное доверие. А какое может быть доверие, если с самого начала из-за рода моей деятельности придется постоянно изворачиваться и лгать, потому что ни в коем случае и никому не имею я права открывать своего истинного лица. Разве что только выйти замуж за своего коллегу… Но тогда работа подменит семью, а семья станет жалким придатком работы.

Я действительно часто чувствовала себя одинокой. Пример того же хрестоматийного Штирлица, казавшийся мне глупым, надуманным и неуместным, тем не менее был очень нагляден: четверть века провел он без семьи и без родных людей в чужой, враждебной, жестокой стране. Я же жила в своей стране, но те, с кем мне приходилось контактировать по роду занятий, были ничем не лучше германских нелюдей из СС: отморозки, изменники родины, продажные политики и финансисты, делающие свой бизнес на костях, слезах и крови. Мне приходилось вживаться в их среду, уподобляться, мимикрировать, выполняя очередное задание Грома. И мне начало казаться, что фрагменты чужой, сыгранной сущности намертво пристали ко мне, срослись со мной и теперь…

Впрочем, глупости все это! Начала сентиментальными раздумьями о своей горькой бабьей доле, а закончила совсем уж за упокой. Не-е-ет! Это провокаторша-бессонница делает меня безвольной и слабой и заставляет мазохистски углубляться в напластования собственных полубессознательных сомнений и страхов. К черту!

Я решительно поднялась с постели-»аэродрома» и, подойдя к бару, вынула оттуда бутылку коньяку. Сосед Дима Кульков советовал мне пропускать по сто пятьдесят граммов в случае, если не смогу долго уснуть. И, хотя я знала, что алкоголь скорее всего окажет на меня возбуждающее действие, решительно налила себе полный бокал и опрокинула в рот. Не так, как положено пить коньяк, то есть понемногу, смакуя, а чисто по-русски, так, как глушат водку.

Нет, все равно не спится. Я прошлась по спальне туда-обратно, а потом натянула джинсы, курточку и кроссовки на босу ногу и запрыгнула на подоконник. Выдохнула и сиганула из окна в сад, прямо со второго этажа… Мне не привыкать!

Пойду покатаюсь по окрестностям на моей любимой «Хонде». Мотоцикл спортивной модели, между прочим, а не какая-нибудь трескучая малолитражка. Может быть, скорость поспособствует умиротворению нервной системы?

Вот что делает бессонница даже со спецагентами…

* * *

Домой я вернулась под утро. Рассвет полз по дороге серыми хлопьями тающего полумрака, притихший и задремавший в росной траве ветер не имел сил рвануть свежий полог неподвижного воздуха. Рассвет полз, а вслед за рассветом вдоль дороги полз полусонный и растрепанный Дима Кульков. Он прогуливал пса Либерзона. Точнее, пес Либерзон прогуливал своего еще не проснувшегося и явно похмельного хозяина — он волок Диму по дороге, и Кульков с трудом удерживал дергающийся в руке поводок.

Я остановила мотоцикл возле него и весело спросила:

— Что, Дмитрий Евгеньич, тяжелая жизнь настала?

— Да вот с этой скотиной гулять приходится… — проворчал тот. — А у меня вчера, как назло, у одного знакомого день рождения был.

— У которого? У Гены? Так у него ж на прошлой неделе был!

Кульков выпрямился и сделал обиженное лицо: дескать, ты что, за алкоголика меня считаешь, что ли? Потом поскреб в нечесаной курчавой голове и ответил с расстановочкой:

— Ну и что ж, что на прошлой неделе? У его матери тяжелые роды были, когда она Гену рожала. Вот мы и почтили ее… труды. Вот так.

Я захохотала и махнула на Диму рукой.

— А у тебя сегодня выходной, да? — спросил он. — Приходи к нам часа в три. У Юлькиного брата день рождения. Правда, она отмечать не хочет, а сам брат где-то в Калининграде живет. Но день рожденья, как говорится, праздник детства, и, что самое существенное, — никуда от него не деться!

— Это понятно, — сказала я. — Ну, быть может, загляну.

— Заглядывай, — откликнулся он. — Можешь приходить не одна, а с кем-нибудь. Мужеского полу. Ага. А то одной ходить по гостям — это не дело.

— До скорого, Димитрий Евгеньич, — вяло отозвалась я, никак не реагируя на инструктаж Кулькова.

Придя домой, я тут же почувствовала необоримую сонливость. После свежести утра теплый, неподвижный воздух в моем доме подействовал как снотворное. Я даже не стала подниматься в спальню, а упала на диванчик в холле и провалилась в приятно засасывающий, утомленно-сладкий сон.

Проснулась я от трелей телефона. Аппарат стоял неподалеку от меня, на низком стеклянном столике, и потому исходящие от него назойливые звуки били прямо в уши.

Я потянулась, не открывая глаза, перевернулась на спину и, закинув руку за голову, попыталась нашарить проклятый телефон. Видимо, дремота крепко цеплялась за меня и не желала уходить, потому что трубка упорно не находилась. Пришлось открывать глаза и подниматься.

Проделав эту мучительную операцию, я тут же наткнулась взглядом на экран электронных часов. На нем стояло: 13:48. Ого, наверняка это названивает Кульков, который обычно начинает семейные торжества на час или на полтора раньше оговоренного срока. Видимо, опять, как говорится, не вынесла душа поэта.

Я дотянулась наконец до трубки и произнесла:

— Да, слушаю.

— Юлия Сергеевна?

— Да.

— Юля, я понимаю, что сегодня воскресенье и вы вправе отдыхать, но все же я хотел бы просить вас немедленно приехать в администрацию. Срочно.

Вся дремота немедленно слетела с меня, как одуванчиковый пух под порывом ветра. Еще бы — звонил лично губернатор Тарасовской области. За год, истекший со времени приобретения мною нового статуса, такое случалось раза два или три, но никогда еще у губернатора не было подобного голоса и выражений: «срочно», «немедленно»… и вообще.

Судя по всему, я была нужна губернатору не как юрисконсульт Юлия Сергеевна Максимова, а скорее как спецагент Особого отдела ФСБ Багира.

— Да, я все поняла. Выезжаю, — четко ответила я и положила трубку.

Что-то явно случилось, и случилось что-то серьезное, если губернатор без согласования с Громом вызывал меня в администрацию. Может, имеет смысл позвонить Андрею Леонидовичу в Москву? Нет, не стоит. Гром не приветствовал, когда ему звонили без определенной цели. Да и что я скажу ему сейчас? Что мне позвонил губернатор, по-видимому, чем-то обеспокоенный?

Я еще раз глянула на часы и направилась в глубь дома — переодеваться и приводить себя в порядок.

Глава 2

Я остановила свой «Ягуар» у высоченной бронзовой ограды, увенчанной фигурными навершиями с остриями в виде наконечников стрел. Молчаливый верзила ткнулся в мое удостоверение личного юрисконсульта губернатора и распахнул створку ворот, давая проезд в просторный двор здания областной администрации, в котором стояли дорогие иномарки с разнокалиберными маячками и важными правительственными номерами.

В коридоре меня встретил один из руководителей службы безопасности губернатора, Олег Иванович Коростылев, и, поздоровавшись, сказал:

— Он ждет вас в вашем кабинете.

— Губернатор?

— Да. Он специально перешел туда, потому что в его собственном рабочем кабинете телефон трезвонит каждые тридцать секунд, а это его сильно раздражает.

— А что такое случилось, Олег Иванович?

— Не знаю. Он сам вам все скажет. По всей видимости, ему срочно нужен разговор с глазу на глаз.

— Это я и сама понимаю.

— А ничего больше я и сказать-то не могу. Только одно: на нем лица нет. Мрачный, как туча.

Губернатор, в самом деле до чрезвычайности мрачный, сидел за моим рабочим столом. И как он только там угнездился, ведь пространство между креслом и крышкой стола рассчитано на мою стройную фигуру и тонкую талию, а не на его столь монументальный корпус, что о талии нельзя было помыслить даже в теории.

— Добрый день, Дмитрий Филиппович, — произнесла я.

Он вскинул на меня глаза. Не услышал, как я вошла. Оно и понятно — за годы работы в спецслужбах я научилась почти все делать совершенно бесшумно. И уж, во всяком случае, ходить и открывать дверь.

— Юля? Заходите, — произнес он. — А я вот переселился в ваш кабинет. Ничего?

И, не дожидаясь ответа на свой вопрос, в общем-то носивший риторический характер, губернатор продолжил в том же духе:

— Думаю, что, побеспокоив вас, нарушил какие-то ваши планы, так?

Эта преувеличенная вежливость со стороны человека, который в обращении с подчиненными отличался напористостью и прямолинейностью, порой доходящими до агрессии, откровенно не понравилась мне. Не потому, что я не симпатизировала первому лицу губернии — в своем роде он даже нравился мне, — а просто потому, что Дмитрий Филиппович вел себя не так, как всегда, и причина такой резкой смены манеры поведения должна быть очень серьезна.

— Какое это имеет значение? — ответила я. — В конце концов, планами можно и пренебречь. Вы ведь тоже говорили, что в воскресенье работать не любите.

— Ну да, — произнес он задумчиво, — ладно, — и тут же перешел на более деловой тон: — Вы еще ничего не слышали?

— А что я должна была слышать?

Он склонил массивную лобастую голову направо и, чуть прищурившись, проговорил:

— Я о Войнаровском. Не слышали?

— О Войнаровском? А что такое с Войнаровским?

— Он убит вчера вечером в своем загородном доме. Кроме него, убиты двое его охранников, а третий находится в больнице в тяжелом состоянии. На даче Войнаровского было еще несколько человек, но все они ничего не видели и не слышали. Кроме двух девушек, которые утверждают, что видели некоего мужчину в кепке. Точнее — в бейсболке. Впрочем, доверять словам этих девушек особо не стоит, как сказал мне Платонов.

Генерал-майор Юрий Леонардович Платонов был руководителем Тарасовского управления ФСБ и членом Совета безопасности области. Он один в Тарасове, помимо губернатора области, знал, что я — вовсе не юрисконсульт, а глубоко законспирированный агент госбезопасности.

Я помолчала в задумчивости. Конечно, убит директор одного из крупнейших предприятий области, но чтобы дело попало на заметку лично губернатору и чтобы он так из-за этого трясся… Тут пока что мне не все ясно.

— Войнаровский застрелен?

— В том-то и дело, что нет. У него в шее огромная рваная рана, а чем ее нанесли — непонятно. Один охранник лежал просто… М-м-м… а-а, черт побери! — губернатор снял трубку и приказал: — Платонова ко мне в кабинет… То есть не ко мне, а в восемнадцатый кабинет. Да, в кабинет юрисконсульта. Поживее там!

Губернатор повернулся ко мне и проговорил:

— В общем, положение прескверное. Я сам до конца не понял, чем все это грозит и мне, и вам, и всем нам. Какая-то гнида совершенно мастерски подставила меня. И ведь знали, куда больнее ударить! А я так рассчитывал, что не придется перекраивать бюджет области…

Все эти слова пока что были непонятны мне, а Дмитрий Филиппович, судя по всему, и не спешил вводить меня в курс дела, предпочитая дождаться прибытия Платонова.

Тот не заставил себя долго ждать. Судя по тому, что генерал пришел буквально через пять минут после вызова, он явно находился где-то поблизости, в здании администрации.

Платонов был высокий, подтянутый, сухощавый мужчина средних лет. Несмотря на то, что по его лицу пролегло много глубоких морщин, глаза глубоко запали, тонкие губы были сурово и чуть брезгливо поджаты, так что ему куда больше пошел бы капюшон аскетичного монаха-инквизитора, а не фуражка генерала госбезопасности, несмотря на все это, выглядел он довольно молодо. Свою роль играло и то, что в волосах Платонова не было и намека на седину.

Он сухо кивнул только мне. С губернатором, по всей видимости, Платонов сегодня уже виделся.

— Ну что там нового, Юрий Леонардович? — спросил губернатор, бросив на главу госбезопасности области пристальный взгляд из-под полуопущенных век и колыхнув расплывшимся подбородком.

Да, кажется, Дмитрия Филипповича действительно проняло это убийство, хотя никаких нежных чувств к Войнаровскому он никогда не питал и, напротив, часто говорил о нем раздраженно и вызывающим тоном. А недавно и вовсе заявил, выступая в телевизионной программе, что собирается плотно заняться Войнаровским и его комбинатом и разобраться, откуда у Александра Емельяновича появились в обороте такие деньги.

— Пока ничего. Игорь Дмитриевич сказал, что знать не знает, откуда у него этот пистолет, что он его первый раз видит и вообще ничего не понимает.

Как мне показалось, в глубоко посаженных глазах генерала при последних словах промелькнула мрачная усмешка.

— Еще бы! — с трудом пробурчал губернатор и попытался было подняться из-за стола, но не смог. Он запыхтел, обмахнул платочком потное красное лицо, а потом выговорил в сердцах: — Вот сыночка-то я выродил, а? Что он вообще понимать может, если у него весь последний месяц шарики за ролики заходят?

Вот это я понять могла: ходили слухи, что сын губернатора — а речь шла именно о нем — плотно подсел на кокаин и крэк и давно уже психически неадекватен. Слухи слухами, но я проверяла — для себя, чтобы, что называется, быть в курсе, — и выяснила: в этих слухах немало истинного.

— Экспертиза подтвердила, что пистолет-пулемет «узи», обнаруженный в одной из комнат дачи Игоря Дмитриевича, оформлен на имя Афонина Василия Викторовича, охранника Войнаровского. Афонин был убит вчера вечером, — Платонов выразительно посмотрел на меня, и я поняла, что информация об убитом Афонине адресовалась именно мне. — Из этого пистолета-пулемета застрелен Николай Кравцов, еще один охранник Войнаровского.

И Платонов, посмотрев на губернатора, присел на диванчик и начал четко, сухо излагать то, что произошло прошлым вечером в загородном доме Войнаровского и имело продолжение ночью и утром.

* * *

Игорь, сын тарасовского губернатора, был личностью скандальной и широко известной даже в Москве. К тому располагала биография. Игорь работал в спецслужбах, кажется, в спецназе ГРУ, потом уволился по состоянию здоровья в звании капитана. Пытался жить на широкую ногу в Москве, организовал свое охранное агентство, купил ресторан, завел обширные знакомства не только благодаря папе, который тогда был вторым секретарем Тарасовского обкома, но и по причине собственной общительности и того качества характера, которое в народе живописалось грубоватой, но исчерпывающей поговоркой: «без мыла в задницу влезет».

Потом предприятие Игоря вылетело в трубу, и не в последнюю очередь вследствие его собственной безалаберности и широкой натуры. К тому же у Игоря Дмитриевича обнаружилась склонность к употреблению наркотиков, которая отнюдь не мешала его другой, старой привязанности — к алкоголю.

После полного провала «московского отделения концессии», как сказал бы незабвенный Остап Бендер, Игорь вернулся в Тарасов под крыло родимого батюшки, который к тому времени успел стать губернатором и теперь процветал и старательно наращивал финансовые активы и пласты подкожного жира. Здесь дела сыночка пошли лучше: Игорь стал одним из учредителей строительной конторы с пышным и претенциозным наименованием «Ренессанс-98». Цифры в названии — это, понятное дело, год основания предприятия.

Игорь и тут разорился бы и потянул на дно своих компаньонов, если бы не могучая рука Дмитрия Филипповича, цепко державшая непутевого отпрыска за шкирку и не дававшая ему окончательно опуститься на социальное дно.

Деятельность Игоря в «Ренессансе» вскоре свелась к тому, что он получал там зарплату, появляясь в офисе приблизительно раза два в месяц. Его компаньоны терпели «цесаревича», потому как имели устойчивые льготы в налогообложении и прерогативы в получении строительных заказов. Проще говоря, налогов они не платили вовсе, зато их хорошо прикармливали из областной казны за то, что они возводили пропилеи для государственных мужей и отделывали квартирки их женам и любовницам. А также в свободное от основной работы время строили очередную элитную сауну или спорткомплекс.

И вот этот Игорь Дмитриевич, милейший человек и замечательный гражданин, пьянствовал в вечер убийства Войнаровского на своей даче в элитном поселке Гусево-2. Нет надобности говорить, что не так далеко от пропилеев губернаторского отпрыска располагался дом Александра Емельяновича Войнаровского, гендиректора «Диаманта-DB».

Игорь Дмитриевич был известен своей любовью к упомянутому директору. Это выражалось тем, что не реже чем раз в неделю Игорь Дмитриевич на очередной пьянке во всеуслышание обещал собственноручно «распороть жирррное брюхо этого плешивого козла Вой-на… вввойна…наро… в общем, па-анятно».

Все в самом деле было понятно. В том числе и газетчикам, которые считали своим долгом публиковать скандальные откровения Игоря Дмитриевича на первых и последних, наиболее читаемых, полосах областных газет. И сопровождать их замечательными комментариями типа: «Конечно, сын губернатора чисто теоретически может реализовать свои угрозы. Ведь не секрет, что он служил в спецчастях внешней разведки и воевал в ряде „горячих точек“. Так что чисто теоретически Игорь Дмитриевич вполне в состоянии справиться и с Войнаровским, и с парой охранников последнего…»

Красноречие газетчиков пару раз приводило к неприятностям.

Так, не далее как на позапрошлой неделе Игорь заявился в редакцию газеты «Столица Поволжья» с бейсбольной битой и собственноручно разбил в ошметки компьютер руководителя отдела информации, откуда, по его мнению, и исходили все возмутительные инсинуации и клеветнические наветы злопыхателей. Не удовлетворившись содеянным, он обложил матом весь отдел, разбил нос секретарю, а потом зашел в помещение компьютерной верстки, где отмечали день рождения одного из работников, схватил со стола недопитую бутылку водки, показательно выпил ее из горлышка, разбил об стену и был таков.

Подобным образом Игорь Дмитриевич вел себя и в других присутственных местах. Чем, разумеется, не снискал ни народной, ни чьей-либо еще любви.

Игоря Дмитриевича любили только в одном месте: в модельном агентстве «Каллисто», где работало большинство его бывших и нынешних любовниц. С девушками из этого агентства, а также с их шефом, господином Гапоненковым, сын губернатора преимущественно и коротал досуг. А так как досуг составлял львиную часть жизнедеятельности Игоря, то экс-спецназовец и нынешний воротила строительного бизнеса был практически неразлучен с моделями и их боссом. Он присутствовал на показах, съемках и презентациях, пристраивал девушек в Москву и Питер, где у него осталось немало знакомых, обеспечивал теплые местечки при папе-губернаторе и его подчиненных, тоже людей, богом, властью и финансами не обиженных.

Вот с этими-то девочками Игорь Дмитриевич и бухал вчера на своей даче. Причем уже третий день, благо у него был какой-то совершенно замечательный повод, который никто уже и не помнил. Охранники Войнаровского — те, кто уцелел после беспощадной расправы, учиненной неизвестным, явившимся под видом электромонтера, — утверждали, что даже до виллы их хозяина доносились крики что-то праздновавших гостей губернаторского сыночка.

К вечеру третьего, то есть вчерашнего, дня гулянка пошла на убыль. Игорь Дмитриевич утихомирился и принялся блуждать по окрестностям, упражняясь в стрельбе по птицам из своего пневматического пистолета. По крайней мере, так утверждает сейчас он сам. Но все знали, что сыну губернского главы можно и не доверять: он страдал провалами памяти, во время которых становился особо буен. Причем в эти моменты он выглядел особенно трезвым и был страшно силен и агрессивен, потому собутыльники предпочитали не попадаться ему на глаза.

Вот у этого-то добропорядочного и законопослушного гражданина Российской Федерации и обнаружили пистолет-пулемет «узи», из которого был застрелен один из охранников Войнаровского. Чем был убит сам Войнаровский, никто не понял. Второй его охранник убит отверткой, кроме того, у него выколот левый глаз. Третий охранник, так называемый «прикрепленный», то есть личный телохранитель Войнаровского, Грибов, лежал сейчас в больнице в бессознательном состоянии — с серьезной черепно-мозговой травмой и сломанным носом. По-видимому, его просто-напросто шарахнули головой об стену. На ней имелось кровавое пятно, подтверждающее эту гипотезу.

Быть может, шофер и садовник Войнаровского, которые, собственно, и нашли оружие на даче Игоря, никогда бы не сунулись туда, если бы не черная кепка на заборе Игоревой дачи. Черная бейсболка с надписью «Reebok», которая, как прекрасно помнил шофер, хоть и обдолбанный кокаином, была на монтере. Красовалась она на заборе, как нарочно, словно ее вывесили как опознавательный знак.

Увидев кепку, шофер и садовник ринулись в дачу Игоря. Они обнаружили там совершенно невменяемую компанию и самого хозяина, который развлекался тем, что бил кулаками посуду и стекла. Он весь был перемазан кровью, сочившейся из порезов на руках, и при появлении людей Войнаровского кинулся на них с перекошенной физиономией и с диким криком:

— А-а-а, падлы, забы-ы-ы-ыли!!

Чего уж там кто забыл, осталось неизвестным, но парни, не без труда вдвоем справившись с впавшим в буйство хозяином, тут же наткнулись на пистолет-автомат «узи». И немедленно вызвали подмогу.

* * *

— Это совершенная глупость, — говорил губернатор с такой горячностью, какой я раньше за ним не замечала. — Это совершеннейшая, полнейшая глупость — думать, что Игорь мог в невменяемом состоянии пойти на дачу Войнаровского и перебить всю его охрану, а потом убить и самого Александра Емельяновича! Это же чистой воды фикция!

— Но, согласитесь, Дмитрий Филиппович, — осторожно вставил Платонов, — отпечатки пальцев Игоря на том самом пистолете-автомате, из которого застрелили охранника Войнаровского, — не фикция, а вещь вполне реальная. Более того, это прямая и бесспорная улика.

— Улика?! — завопил губернатор. — Значит, вы тоже верите в виновность моего сына, да? Верите в то, что он так запросто мог завалить трех здоровенных бугаев, а потом убить Войнаровского и уйти никем не задержанным? Да он и в нормальном-то виде на такое не способен, не то что в нетрезвом! Он же не Арнольд Шварценеггер какой-нибудь там, не «Терминатор», в самом-то деле! Да, он служил в спецназе, но это же не повод, чтобы вот так вот…

Не закончив фразу, губернатор огладил ладонями заходивший круглый живот, немного утихомирился и продолжал уже тихим, задушенным голосом:

— Я прекрасно понимаю, что пистолет с отпечатками, подтвержденными экспертизой, — улика. Но ведь это же подстава! Неужели вы не видите? Да, Игорь не любил Войнаровского. У них были конфликты еще по работе, когда фирма Игоря получила заказ на строительство одного из корпусов «Диаманта», а Войнаровский отказался от услуг «Ренессанса». Игорь тогда чуть не подрался с ним. Но… все это глупо, понимаете — глупо. Да и как оказался пистолет-автомат охранника… как его… Николая… у Игоря? Ведь он был у того, у кого ему и положено быть.

Застрекотал мобильник генерала Платонова. Он поднес трубку к уху и некоторое время слушал, потом посмотрел на губернатора и проговорил:

— Дела, Дмитрий Филиппович. Я могу идти?

— Не про Игоря сообщили?

— Нет.

— Идите.

Платонов вышел. Губернатор проводил его мутным взглядом, потом, не глядя на меня, заговорил:

— Да, вот такие дела… Войнаровский кому-то серьезно помешал, и его убрали. Невооруженным глазом видно, что работал профессионал экстра-класса. Я тут записал… — он перевел глаза на лист бумаги, на котором он непрестанно вырисовывал какие-то каракули, — записал: в доме было шесть человек — сам Войнаровский, его личный телохранитель Грибов, потом две бабы из какого-то модельного агентства и внизу, на террасе, двое охранников, Афонин и Кравцов. Во флигеле возле главных ворот были еще двое — шофер и садовник. И никто не может ни опознать Игоря, ни вообще объяснить, как и кто проник в дом их шефа и учинил такой разгром. Шофер утверждает, что сам довел псевдомонтера до террасы, где сидели двое охранников. Но он, между прочим, плохой свидетель, потому что употреблял алкоголь и черт знает еще что. Теперь он с пеной у рта доказывает, что приходил именно Игорь, потому что, цитирую, — лицо губернатора пренебрежительно искривилось, тяжелые мешки под глазами стали особенно заметны, — «потому что больше некому». Каково! Садовник вообще ничего не видел, двое охранников убиты, Грибова, верно, приложили сзади, так что он тоже ничего не видел, кроме обоев. Остаются две девки из модельного агентства. Одна сейчас в психушке с сильным нервным расстройством, а вторая говорит, что не разглядела лица убийцы, потому что тот был в кепке с длинным надвинутым на глаза козырьком. К тому же оказалось, что она слепая, как крот. — Слепая?

— В смысле, видит очень плохо — минус семь. А в момент убийства, видите ли, на ней не только одежды, но и линз не было! Вот подруга ее, та, что в психушке, та должна была что-то разглядеть, потому что киллер присел возле нее и положил руку ей на грудь. Такими темпами Игорю скоро и изнасилование пришьют! — с пафосом закончил Дмитрий Филиппович и резко откинулся на спинку кресла так, что оно застонало.

Я помолчала, а потом произнесла максимально нейтральным тоном:

— Как я понимаю, меня вы вызвали вовсе не как юрисконсульта.

— Да, — губернатор тяжело навалился животом на крышку стола, хрипло вздохнул и проговорил: — Я хочу, чтобы вы расследовали это дело. Независимо от прокуратуры, угрозыска и ФСБ. Дело — федерального, быть может, даже международного масштаба. А вовсе не бытовое убийство на почве банальной пьянки или даже белой горячки, как некоторые попытаются представить. Таких совпадений не бывает!

— О каких именно совпадениях вы говорите, Дмитрий Филиппович?

Губернатор аж в кресле привстал.

— О каких совпадениях? Известно ли вам, Юлия Сергеевна, что стараниями господина Войнаровского бриллиантовый комбинат «Диамант» стал сайтхолдером южноафриканской алмазной монополии «Де Бирс»? Впрочем, о чем я спрашиваю? Конечно же, известно. Так вот, теперь комбинат может отказаться от закупок алмазов у «РосАлмаза», крупнейшего российского поставщика алмазного сырья, и брать импортные алмазы по существенно более низким расценкам. Вот это и означает мудреное слово «сайтхолдер». Проще говоря, стараниями господина Войнаровского «РосАлмаз» перестал быть монопольным продавцом алмазов в России и уже не может взвинчивать цены до бесконечности. За такие дела в нашей стране ой как убивают. А кто сейчас фактически контролирует «РосАлмаз»?

— Господин Лозовский.

— Совершенно верно! Именно он — Роман Альбертович Лозовский. И надо же так статься, что он приезжает в нашу губернию сегодня вечером. Хорошее совпадение, правда?

— Да, верно.

— Но это еще не все. Не далее как на прошлой неделе в Москве найдена крупная партия алмазов, украденная с «Диаманта». Так вот, по делу арестован некто Григорий Фиревич, глава таможенного терминала на территории завода. А этот Григорий Фиревич, по странному совпадению, является двоюродным братом господина Лозовского, который, как известно, родом из нашего города. Вот такие дела. Тут замешаны миллионы и даже, быть может, миллиарды долларов! А некоторые у нас хотят свести вчерашнее проишествие к банальному бытовому убийству…

Губернатор всплеснул пухлыми руками, и впервые за все время работы с этим большим, шумным, напористым и в некотором роде беспринципным человеком мне стало его жалко. Он и раньше вызывал у меня противоречивые чувства — недоумение, подозрения, даже порой ярость или восхищение. Но не жалость. Интересный поворот…

Я поправила челку. Это движение помогло мне сосредоточиться, и я спросила:

— Вот вы говорите — «хотят свести к банальному бытовому убийству». Конкретно — кто хочет?

Дмитрий Филиппович искоса посмотрел на меня, потом вымучил на круглом лице резиновую полуулыбку и отозвался:

— Вот за этим я, собственно, так скоропостижно вас и вызвал. Кто хочет все упростить? Да хотя бы тот же генерал Платонов! Я не исключаю, что он может играть на руку Лозовскому, который нынче любим центральной московской властью. Чего нельзя сказать обо мне.

— Юрий Леонардович? Генерал Платонов? Ну, это едва ли. Кому может понадобиться настраивать его против вас? Лозовскому? Зачем?

— А затем, что у Лозовского на его малой родине — я не про Израиль говорю, а про нашу губернию — есть свои интересы, выражающиеся этак восьми-, а то и девятизначной цифрой в долларах, — горячо заговорил Дмитрий Филиппович. — Затем, что наш «Диамант» для него — как кость в горле. Вот по вопросам о приобретении части акций «Диаманта» он и хотел встретиться с Войнаровским, а со мной хотел поговорить о долгосрочных инвестициях в экономику области. Только, думаю, он и рубля не вложит, пока губернатором — я, а не его, Лозовского, человек.

Дмитрий Филиппович перевел дыхание и уставился на меня чуть замутненным взглядом человека, который только что с пеной у рта доказывал что-то, а потом, остановившись, вдруг понял, что у собеседника нет никаких оснований принимать его точку зрения.

— Значит, вы предполагаете, что убийство генерального директора «Диаманта» заказано Романом Лозовским? — произнесла я.

— А почему бы и нет? — отчаянно выговорил губернатор и снова запыхтел. — Разве плохо? Войнаровский убит, мой сын рассматривается как главный подозреваемый. Если его осудят, мне одна дорога — в отставку. Да мне уже сейчас пора в отставку, по мнению некоторых комментаторов на телевидении, так обсасывающих это убийство, словно они голодные псы, а происшедшая трагедия — мозговая кость. После ликвидации меня и Войнаровского, точнее — Войнаровского и меня, — губернатор сделал паузу, словно давая мне оценить последовательность названных персоналий, — Роман Альбертович голыми руками заберет комбинат. Директором поставит того же Фиревича, своего родственника, и номинально государственная монополия на алмазы перейдет под контроль Лозовского. А губернатором выберут того, кого укажет Лозовский.

Я молчала.

— В общем, Юлия Сергеевна, примите за аксиому то, что мой сын невиновен, и работайте. Мы еще обговорим этот вопрос с генералом Суровым…

— Может, прямо сейчас и обговорим? — прервала я губернатора.

— Да, пожалуй. После разговора с Суровым вы получите все материалы по следствию и вообще любую информацию и помощь, какую пожелаете.

Я секунду колебалась, задавать ли жестокий вопрос или нет, но потом все-таки решилась:

— Вы говорите, Дмитрий Филиппович, — принять как аксиому. А если аксиома окажется неверна? Ведь доказал же Лобачевский, что параллельные прямые могут пересекаться, следовательно, аксиома Евклида неверна.

На массивном лице губернатора проступили красные пятна. Он обмахнул мокрый лоб платком и ответил:

— Ну что ж… если и вы скажете, что Игорь виновен, мне останется… мне останется только согласиться с этим.

— Еще один вопрос, Дмитрий Филиппович.

— Да.

— В каком качестве я буду расследовать это дело? Ведь, бесспорно, Игорю Дмитриевичу будут приданы адвокаты, а официальное расследование будет вестись следственными органами. А что касается…

Губернатор хлопнул широкой, как ласт моржа, ладонью по столешнице и воскликнул, впервые за время этого разговора повышая на меня голос:

— Ну, Юлия Сергевна! Ну что вы, в самом деле! Вот что значит привыкнуть работать не по профилю официально занимаемой должности. Вы — личный юрисконсульт губернатора. Все. Этого достаточно, а свои тайные каналы можете использовать сколько вашей душе угодно. Юрисконсульт, уж позвольте мне сформулировать азы, это должностное лицо юридической службы министерства, ведомства, общественной организации, которое защищает права и интересы своего работодателя. Вот и защищайте мои права и интересы, потому как мой сын — это мои прямые права и интересы. И поверьте, никто не будет чинить вам никаких препятствий, если вы будете знакомиться с результатами следствия и консультироваться с адвокатами Игоря. Пока что я — хозяин в этой области!

Вспышка губернатора не была неожиданной для меня: я прекрасно понимала, в каком взвинченном состоянии он находится. Но тем не менее было неприятно.

— Ну что ж, — несколько сухо произнесла я, — с этим ясно. Осталось только созвониться с Андреем Леонидовичем.

Глава 3

Разговор с Громом был краток.

Он уже знал об убийстве Войнаровского и сказал, что мне нужно взяться за это дело, как и говорит губернатор. Не исключено, что при осложнениях — а они могут возникнуть, заявил генерал Суров, — он приедет в Тарасов лично.

— Кроме того, посмотришь у себя в компьютере, — добавил он.

Это значило, что он скинул по электронной почте какую-то информацию, касающуюся дела. Естественно, в зашифрованном виде. А то были прецеденты, когда наши сообщения по e-mail\'у уходили, как камни в черную воду, в чужое информационное пространство и не достигали своих адресов, а к нам в «ящик» пихались совершенно непонятные послания. Например, однажды личный секретарь Грома выудил из электронной почты текст под названием «Анька Каренина». Никакого отношения к произведению Льва Толстого и уж тем более к ведомству государственной безопасности этот текст абсолютно не имел, поскольку представлял собой дешевый, почти порнографический псевдотриллер с мелодраматическим уклоном.

Я вышла из здания администрации в противоречивом настроении.

С одной стороны, зрело какое-то нехорошее, подленькое удовлетворение тем, что разнузданный сынок губернатора, в самом деле очень неприятный тип, получил наконец по заслугам. Пусть даже если эти «заслуги», то есть убийство Александра Войнаровского, принадлежат не ему.

С другой стороны, вызывало сомнение то, что Игорь мог сделать подобное. Нет, моральных препон у него не возникло бы никаких — насколько я знала отпрыска губернатора, в припадке белогорячечной ярости он мог убить даже родного отца или мать. Препоны могли возникнуть чисто физические: не способен он в том состоянии, до которого наверняка дошел за три дня пьянки, убить троих здоровенных мужиков фактически голыми руками, а четвертого так шарахнуть головой об стену, что на ней, верно, осталась вмятина!

Было и третье соображение: уж слишком губернатор упирал на причастность к убийству Лозовского. Мне подумалось, станет ли один из крупнейших капиталистов страны разменивать себя на откровенно уголовные заказы для устранения того или иного конкурента. В конце концов, на дворе двадцать первый век, а не начало девяностых годов двадцатого, когда творился дикий и кровавый беспредел в сфере распределения собственности.

Странным показалось мне и то обстоятельство, что губернатор принял известие об аресте сына с таким надрывом и тревогой. Оно, конечно, понятно, скандал жуткий, но Дмитрий Филиппович вел себя так, словно не в его силах было повлиять на следствие, как он делал раньше, когда был заинтересован в том или ином исходе какого-нибудь расследования или судебного процесса. Словно в деле об убийстве Александра Войнаровского действуют куда более значительные силы, чем с первого взгляда можно предположить.

Впрочем, хватит рассуждений.

Ну что ж, несмотря на то, что сегодня воскресенье, придется поработать. И прежде всего — съездить на место преступления и увидеть все собственными глазами.

* * *

Александр Емельянович Войнаровский при жизни не бедствовал.

Это можно было заключить, даже бегло взглянув на шикарный двухэтажный коттедж, довольно удачно стилизованный под небольшой замок в готическом стиле. Правда, к замку не совсем подходила длинная застекленная терраса, через которую только и можно было проникнуть внутрь дома. Как выяснилось, терраса могла дать фору иному таможенному пункту, потому как в ней был установлен рентгеновский аппарат, имелся металлоискатель, а ко всему этому роскошеству традиционно прилагались охранники.

Сейчас охранников не было, их тела уже увезли в морг, а шустрили здесь ребята из ведомства генерала Платонова, а также следователь прокуратуры. МВД подключено не было, вероятно, как я подумала, по личной инициативе губернатора — задействовать по делу только спецслужбы.

Тут же находился и главный подозреваемый. Я подъехала как раз к тому моменту, когда он начинал давать показания прямо на месте преступления.

Уже начинало темнеть. Игорь Дмитриевич, среднего роста, плотного телосложения мужчина лет тридцати пяти, с загорелым носатым лицом и неожиданно светлыми водянисто-голубыми, чуть навыкате, глазами, стоял посреди дороги неподалеку от дачи Войнаровского и говорил угрюмым, хрипловатым голосом, в котором то и дело проскальзывали нотки откровенной злобы и негодования:

— Ну вот тут… Вот тут я шел, а потом встретил его, а он дал мне этот пистолет, мать его, и сказал… Или нет, ничего не говорил…

— Кто — он? — перебил его следователь.

— Ну я ведь говорил уже… Где ты был, когда я рассказывал?

— На экспертизе, — ничуть не смутился развязным тоном Игоря тот. — Где ваши пальчики со ствола снимали, Игорь Дмитриевич.

— Я же сказал, что был тут один кореш… Где-то я его раньше видел, только не помню, где. Ну вот. Мы же бухали на моей даче, так он туда пришел и сказал… м-м-м…

По мучительно напрягшемуся лицу Игоря я увидела, что он не знает, что сказать. То ли врал, и причем очень неискусно и неуклюже, то ли пытался выудить из своего оплетенного похмельным синдромом нездорового мозга воспоминание того, что было или он сам считал правдой.

Я протолкалась к подозреваемому и произнесла:

— Добрый вечер, Игорь Дмитриевич. Вы меня узнаете?

Игорь поднял на меня мутные глаза и проворчал:

— А, ты? Папаша прислал, что ли?

— Да, он.

— Лучше бы он пару адвокатов прислал, а то меня тут раскатывают, как тесто… И во-о-о-н этого козла из прокуратуры уволил бы! — вдруг дурным голосом заорал он и ткнул пальцем едва ли не в лицо следователю, который только что заявил, что был на экспертизе.

Сын губернатора, как всегда, блистал великосветскими манерами.

— Думаю, что вам не стоит так кричать, — проговорила я. — Кричать будете, когда вас оправдают. А сейчас, если тыкать пальцем в следователя, закатают на пожизняк, и будете там кукарекать! — грубовато прибавила я, потому что уж совсем по-хамски вел себя «цесаревич».

Игорь Дмитриевич мгновенно остыл и посмотрел на меня с вяло зашевелившимся интересом. Этот интерес промелькнул в его мутных глазах, но тут же испарился, как капли воды, попавшие на раскаленный металлический лист. Он широко расставил ноги и развел в разные стороны руки, как будто боялся потерять равновесие и упасть, а потом проговорил сквозь зубы:

— Ладно уж… язви, мымра. Все вы тут… такие. Рады стараться. Вот что, Юлия Сергеевна, — скорчив официальное лицо, обратился он ко мне, никто ему не мешал и не прекословил, — это самое… кого папаша мне в адвокаты отрядить собирается? А то мне, по идее, со следаками через адвоката разговаривать надо.

Как видно, Игорь Дмитриевич обладал чувством юмора, хоть и несколько специфическим. Но и ситуация, в которую он угодил, была, мягко говоря, специфической.

— Каких адвокатов? А, ну да. Астапова и Ставровского, по-моему, — ответила я.

Игорь сморщился так, словно раскусил обитающего в малине зловонного зеленого клопа:

— Ставровского? Этого жида? Да он же в субботу и работать не будет!

— Сегодня воскресенье, — заметил следователь.

Я повернулась к последнему и негромко сказала:

— Мне нужна короткая беседа с Игорем с глазу на глаз. Конечно, если это невозможно, вы можете настоять на своем или на чьем-либо ином присутствии, но мне кажется, что, требуя остаться с ним тет-а-тет, я не нарушаю никаких правовых и процессуальных норм. По крайней мере, в нашей замечательной губернии, — добавила я, не в силах отказаться от легкого сарказма.

Следователь кивнул.

— А что лично вы думаете по этому поводу?

— Я? — Он передернул плечами. — А что тут думать? Редко можно найти более очевидное преступление. Если бы обвиняемый не был сыном губернатора, уже можно было бы поставить на нем крест. А так — вон вас сколько понаехало, защитничков…

Я вспомнила слова губернатора о том, что мне следует принять невиновность его сына как аксиому. Ну что ж, можно попробовать. А если аксиома окажется фальшивой, я это сначала почувствую, а потом и «дойду» логически.

— Очевидное преступление? — негромко произнесла я, оглядываясь на Игоря, который, завидев наподалеку журналистов, причем, кажется, не только из области, но и из центральных СМИ, заорал: «Уберите журналюг! Опять понапишут, что и Иисуса я распял, находясь в запое!» М-м… а вам не кажется, что оно слишком уж очевидно? Вы были в морге?

— Был.

— И что можете сказать? Нет, вы не смотрите в сторону, прошу вас. Я представитель губернатора и действую от его имени. Думаете, мне самой приятно говорить об этом?

Он кашлянул и ответил:

— Понятно, что неприятно. А что в морге? Видел я трупы. Афонина, охранника, так отделали, что лица не видно. Глаз выколот, нижняя челюсть в крошку разбита. Она вообще была отверткой пришпилена к небу. Но, что характерно, на отвертке нет отпечатков. То есть вообще-то отпечатки есть, но они принадлежат самому охраннику. Хотя понятно, что отвертку себе в подбородок вовсе не он сам втыкал. М-да… Второй охранник застрелен очередью в упор. Из того самого пистолета-автомата, что нашли у этого… — следователь скривился, — у обвиняемого.

— А Войнаровский?

— Чем убили Войнаровского, пока непонятно. Рана в шее кошмарная, он, верно, в доли секунды умер, без боли, сразу. Врачи говорят, что в ране обнаружены следы морской соли. Совершенно непонятно, откуда. Вода в джакузи была пресной. И непонятно, кому понадобилось промывать рану соленой морской водой.

— Соленой морской водой? — переспросила я. — Это интересно. А почему вы думаете, что рану промывали? Скорее всего, эту рану и нанесли соленой морской водой. Не в жидком, конечно, виде, — добавила я, увидев недоуменный взгляд следователя, — а сосулькой. Сосульку, полученную из морской воды, нельзя обнаружить никаким хитрым прибором. Ее спокойно можно было пронести мимо охраны, а потом воспользоваться ею, как ножом.

— В самом деле, — проговорил следователь задумчиво, — в самом деле… Но в таком случае сосульку нужно было подготовить заранее — заморозить в холодильнике особым способом. И потом быстренько донести до места назначения. Значит, необходимо было находиться неподалеку от дачи Войнаровского. Как вот он, например…

— Ну, я сомневаюсь, чтобы Игорь Дмитриевич воспользовался столь мудреным способом, — сказала я и оглянулась туда, где находился обвиняемый, продолжавший заочно препираться с журналистской братией и уже перешедший к угрозам. — Конечно, он служил в спецназе и многое усвоил, но не до такой же степени. Ведь в припадке гнева он себя совершенно не контролирует. А для изготовления ледяного ножа нужен ледяной же рассудок. Так что это соображение, на мой взгляд, свидетельствует, наоборот, в пользу Игоря. Но я говорю предварительно, навскидку. Во всем будут разбираться адвокаты. Меня же интересует другое, совсем другое.

— Что именно?

— Ну, для начала хотя бы дом Войнаровского. Там, я думаю, мне было бы удобнее всего и переговорить с Игорем Дмитриевичем. Вы не возражаете?

— Да нет, пожалуйста.

* * *

— И что порекомендовал вытянуть из меня папаша? Какое признание?

Сказав это, Игорь Дмитриевич с независимым видом закинул одну ногу на другую и закурил.

— Откровенно говоря, Дмитрий Филиппович не хотел вытягивать из вас никакого признания. Потому что он сразу сказал мне, что вы невиновны, так как не можете быть виновны вовсе.

— А-а, по принципу — «этого не может быть, потому что не может быть никогда»? — криво усмехнулся он.

— Совершенно верно. Ваша невиновность — это как аксиома. Но для меня она не столь очевидна, как для вашего отца. Откровенно говоря, вы сами-то знаете, виновны вы или нет? А?

На эту фразу Игорь рассмеялся мне в лицо с видимым наслаждением, грубо, с подчеркнутыми истерическими нотками — для того, чтобы выплеснуть все наросшее слоем черной копоти на душе. Хотя и было ли у него в душе что-то помимо этой копоти?

— Я понимаю, — наконец, отсмеявшись, проговорил он, неожиданно перейдя на «ты», — что тебя прислали сюда конструировать гипотезы. Лепить чушь, которая более или менее правдоподобна. Но если честно… Да как я мог по пьянке завалить четверых здоровенных мужиков, а? Максимум, на что я тогда был способен, — это подстрелить какую-нибудь ворону. Да и то скорее случайно. Я и шел по дороге, и палил наугад. Темно же было уже. А теперь сама подумай: ну сунулся бы я к Войнаровскому с агрессивными, так сказать, намерениями. Ну убил бы одного охранника. И что бы вышло? А вот что: оставшиеся охранники раскатали бы меня, как щенка, не посмотрели бы и на моего папашу.

Игорь произнес свою речь небрежно, кривя рот и смотря прямо на меня наглыми, отчаянно сверкающими глазами. Меня невольно передернуло от того, как он сказал фразу «ну убил бы одного охранника», выговорив ее так легко, будто не о гибели человека говорил, а о таракане. Нет, тут и не пахнет аксиомой абсолютной невиновности Игоря. Этот все может. Может убить, а потом непринужденно доказывать, что он тут вовсе ни при чем, что был пьян и все такое.

— Игорь, — продолжила я расспросы, тоже — чего с ним церемониться! — переходя на «ты», — насколько я знаю, ты ведь несколько раз буянил в ресторанах и ломал переборки отдельных кабинок ударом кулака? А?

Тот пожал плечами.

— Так вот, — закончила свою мысль я, — уж кто-кто, а ты не можешь говорить о себе: «раскатали бы меня, как щенка». Ты ведь не слабак и не щенок, отнюдь. Ты и стаканы пальцами ломал… На презентации нового ночного клуба, открытого в бывшем Доме архитектора. Помнишь? И тоже, кстати, далеко не в трезвом виде ты все это вытворял. Думаю, совершенно не обязательно тебе строить из себя невинного младенца, который ничего не мог такого сделать, потому как находился в состоянии чрезвычайного пьянственного недоумения.

— Ты мне помогать будешь или отходную молитву надо мной читать? — перебил Игорь меня.

Некоторое время я смотрела на губернаторского отпрыска, не без труда подавляя поднимающееся желание — совсем не женское! — врезать ему как следует и поучить таким радикальным способом хорошим манерам. Конечно же, не стоит упоминать, что я не стала делать этого. Просто, чтобы успокоиться, чуть дольше помолчала.

— Хорошо, перейдем к делу, — наконец произнесла я. — Ты говорил о каком-то человеке, который положил тебе в руку пистолет?

— Ну да, — сказал он. — Я, честно говоря, плохо этот момент помню. Шел по дороге, стрелял из «воздушки», и тут из темноты на меня вынырнул какой-то тип и вложил мне в руку этот клятый «узи». Больше ничего не помню.

Похоже на сказку, подумала я. Шел себе свет ясен месяц Игорь Дмитриевич по дороге, ничего не делал, починял примус… то есть постреливал по воронам из «воздушки». Вслепую постреливал, ибо темно было. Но откуда ни возьмись из тьмы ночной вышел на Игоречка злой дядя, вложил в руку ребенку ствол, на который только что повесил мокруху, и исчез. То ли сказка, то ли злокачественная быль — будни алкоголика в компании с клубящимися по дорогам зелеными белогорячечными чертиками.

Сказка… Впрочем, в наше время любую сказку можно сделать былью. Это тоже нельзя не учитывать.

— Как он выглядел, конечно, не помнишь?

— Я? М-м-м… не-а. Мужик как мужик. А может, и баба. Хотя нет, бабу я бы не отпустил. Пригласил бы в гости.

— А может, ты и мужика пригласил? — уже не сдерживая насмешки в голосе, проговорила я.

— А? Нет, не пригласил. Я ствол взял, начал его рассматривать, а потом спросил: че это вдруг мне пушку дали? На Деда Мороза мужик вроде не был похож, да и не Новый год на дворе, — Игорь Дмитриевич покрутил головой, и добавил: — А может, я и ничего не говорил… Плохо помню. А потом и вовсе — как провал в памяти. У меня такое случается. Вот такие дела, уважаемая Юлия Максимовна.

Так, кажется, мы снова на «вы».

— Сергеевна, — поправила я. — А как же в таком случае вышло, что охранник опознал в вас того самого человека, которого он привел в дом в качестве электромонтера?

— Вот-вот, теперь мне еще и квалификацию электромонтера шьют, — мрачно проговорил Игорь. — Понятно. А вот вам, Юлия Сергеевна, не приходило в голову то простое обстоятельство, что мои отпечатки есть только на «узи», обнаруженном в моем доме, как по заказу. — Но их ведь нет на той отвертке, которой я якобы убил охранника Афонина, как тут быть?

— Приходило, — призналась я. — Ладно, я вижу, говорить нам особо не о чем. Последний вопрос: кого вы лично можете заподозрить в причастности к этому преступлению?

— Кого? Да кого угодно! Хоть собственного папашу! — заявил Игорь громко, вроде как сгоряча и тут же начал рассуждать: — А что, теоретически вполне даже возможно. Этот Войнаровский у него как бельмо на глазу. Деятель, е-мое!

Это непочтительное восклицание Игоря Дмитриевича закрыло разговор, как железная дверь наглухо закрывает иное помещение…

Глава 4

Осмотрев место таинственного убийства и отметив для себя кое-какие мелкие детали, которые, впрочем, все равно не помогали воссоздать более или менее полную картину происшедшего, я поехала в Тарасов. А по дороге по привычке «раскладывала по полочкам» полученную информацию.

Что ж, попытаемся восстановить последовательность событий.

Убийца расправился с охраной Войнаровского, отследив телохранителей поодиночке. Если верить показаниям шофера, то именно он привел убийцу на террасу и оставил там наедине с Афониным и вторым охранником… Николаем, что ли. Наверное, потом Афонин повел киллера в полуподвал, где находятся все электрические причиндалы, и там получил отверткой в подбородок и чем-то острым, не исключено даже, что просто пальцем, — в глаз. Затем убийца поднялся на второй этаж, хрястнул головой об стену Грибова, воткнул сосульку в основание черепа Войнаровского. До смерти напугал девиц. После этого вышел из апартаментов гендиректора «Диаманта», снова возможно, спустился в полуподвал с распределительным щитком, захватил с собой «узи», расстрелял Николая и ушел, оставшись незамеченным шофером и садовником.

А если верить Игорю, то встретил киллер на дороге горе-отпрыска губернатора, сунул ему в руку пистолет, кинул на забор Игоревой дачи свою черную бейсболку и растаял в ночи.

Нестыковок — куча. Если орудовавший вчера киллер — профессионал, то какой ему смысл оставлять столько свидетелей? А их более чем много.

Шофер Войнаровского — раз. Садовник, который хоть и не видел ничего, но кое-какое представление все равно получил, — два. Потом еще две девицы, одна из которых тоже ничего не видела, а вторая точно убийцу видела, но пока лежит в психушке.

И еще Игорь. Хотя его свидетелем и считать-то не стоит, если судить по количеству полученной от него информации. Он даже на половину свидетеля не тянет. Разве что только на треть. Причем и эта треть непомерно отягощена алкоголизмом и тяготами бурной жизни.

Да, профессионал положил бы всех. Спокойно и непринужденно. Судя по тому, как жестоко убийца расправился с Василием Афониным и как необычно был убит Войнаровский, сентиментальностью этот человек не страдает. Все говорит за то, что действовал именно профессионал. А надо же — оставил пять свидетелей!

Зато если предположить, что киллер умышленно оставил свидетелей, то можно выйти на гипотезу, данную губернатором: Игоря сознательно подставили. Ведь кепка на заборе и «узи» с отпечатками пальцев — это более чем серьезно.

Кстати, киллер явился вместо электромонтера Семенова, который всегда устранял неполадки на даче Войнаровского. Можно сказать, был штатным сотрудником. Вот еще кто может быть полезен. Плюс девушка в психушке.

Я вернулась в город ближе к вечеру.

Надо сказать, что Дмитрий Филиппович и велел мне приехать ближе к вечеру, часам к семи, потому как в восемь пятнадцать ожидался самолет из Москвы, который привезет в Тарасов олигарха и фактического распорядителя «РосАлмаза», губернатора одного из российских краев Романа Альбертовича Лозовского. Более того, в связи с новыми трагическими обстоятельствами Лозовский пожелал встретиться с губернатором уже сегодня, а не завтра в первой половине дня, как планировалось первоначально. Хотя не исключено, что сегодняшняя вечерняя встреча будет носить полуофициальный, а то и вовсе неформальный характер.

Не успела я войти в здание администрации, как зазвонил мобильный. Это был снова Дмитрий Филиппович. Вероятно, давно ему не приходилось делать столько звонков собственноручно, а не посредством беглого указания секретарше: «Светочка (Леночка, Катенька), соедините меня с тем-то и тем-то».

— Вы где? — с места в карьер спросил губернатор.

— Вхожу в корпус.

— А-а, прекрасно. Сейчас вы едете со мной в аэропорт. Будем встречать Лозовского. Потом будете присутствовать при нашей встрече. Сегодня приватный разговор без всяких протоколов и отчетов. Что там с Игорем?

— Да так, — уклончиво ответила я. — Дело темное. Думаю, что необычное.

— Следователь и фээсбэшники прямым текстом говорят, что виноват Игорь?

— Дмитрий Филиппович, неважно, что они говорят. Важно, что в данный момент улики против вашего сына. Хотя лично я думаю, что он не имеет к этому отношения.

— Ладно. Жду вас в своем кабинете.

* * *

Приватная встреча губернатора с Лозовским проходила, как говорится, за закрытыми дверями — ни одного журналиста и близко не было. За дверями кабинета стояла охрана, а в самом кабинете находились четверо. Двое были Дмитрий Филиппович и я, а еще двое…

Третьим был, разумеется, Роман Альбертович Лозовский, неожиданно для олигарха высокий, представительный, интересный мужчина. Внешне совсем не похож на классический портрет олигархического толстосума, продекларированный сатириком Михаилом Задорновым: кошелек и два ушка.

Мало того, что Роман Альбертович ростом на голову превосходил тарасовского губернатора, так он еще был строен и, что самое существенное, относительно молод. Ему не было еще и сорока. С первого взгляда сложно было угадать в этом статном мужчине со спокойным доброжелательным лицом, которое украшалось — именно украшалось, а не портилось или вульгаризировалось! — стильной небритостью, одного из богатейших и влиятельнейших людей России. Возможно, эта небритость и молодила олигарха, потому как старшие его собратья «по цеху» вроде Гусинского или Березовского не могут позволить себе такую вольность и всегда гладко выбриты.

Впрочем, Роман Альбертович, несмотря на показную простоту, был, конечно, совсем не прост. Да и не мог он быть прост по определению: простоватые люди миллиардами не ворочают. Достаточно было разок взглянуть в темные, чуть прищуренные глаза Лозовского, чтобы понять: этому палец в рот не клади.

Чуть поодаль, за правым плечом Лозовского сидел четвертый участник разговора. Впрочем, в разговор-то он — единственный из всех — не вступал. Я-то хоть произнесла пару слов, когда галантный олигарх высказал пару комплиментов моей внешности, а этому четвертому никто комплиментов не делал, так что он просто сидел позади Лозовского.

Он был далеко не так ярок внешне, как его шеф. Более того, этот человек обладал вполне обыденной внешностью: маловыразительные серые глаза, аккуратно причесанные темные волосы, ничем не примечательные правильные черты лица, четкая линия неподвижного рта. Быть может, он был даже красив, но только не сейчас, когда его лицо не одушевлялось абсолютно никаким чувством. Он сидел, прикрывшись маской отстраненного равнодушия, и смотрел в спину Лозовского. По всему было видно, что это личный телохранитель Романа Альбертовича.

— Мне очень прискорбно, что наша встреча проходит без Александра Емельяновича, — сказал Лозовский после приветствий. — И надо же было такому случиться за день до моего приезда! Это не может быть случайностью. Как вы считаете, Дмитрий Филиппович?

Губернатор кивнул головой и спокойно — о, как спокойно в сравнении с утренними выступлениями против Лозовского! — проговорил:

— Да, верно. Кто-то сильно невзлюбил Александра Емельяновича, что, впрочем, для человека его масштаба неудивительно. Но это удар не только в Войнаровского, — Дмитрий Филиппович поднял глаза на гостя и договорил: — Это удар и в меня. И я говорю не только о моем сыне, которого ловко сделали причастным к этому скверному делу.

— Да, я слышал.

— Я говорю и о том, какой ущерб нанесен губернии и ее интересам. Ведь это и вас касается, Роман Альбертович.

— Да, конечно, — согласился Лозовский, — почему я, собственно, и настоял на немедленной после приезда встрече. Я бы хотел поговорить с вами не как губернатор с губернатором, не как бизнесмен с бизнесменом, а как человек с человеком. Нам есть что обсудить, не так ли?

— Да.

— Тогда позвольте пригласить вас, Дмитрий Филиппович, в клуб, который я приобрел как раз для таких случаев, если буду гостить в своем родном городе.

— Вы приобрели ночной клуб?

— Я не говорил, что это ночной клуб. Это просто клуб. Там можно и поужинать. Честно говоря, я проголодался.

— Какой же клуб вы купили?

— «Ривароль», — спокойно ответил олигарх.

Вот это размах у человека, подумала я. Взял да и приобрел на случай приезда в родной город элитный клуб, который занимает два этажа старинного особняка, недавно блестяще отреставрированного, в самом центре города! Роман Альбертович не скупится, везде желает жить с абсолютным комфортом.

— К тому же я не люблю останавливаться в гостиницах или отелях, — сказал Лозовский. — Хотя, честно говоря, у меня есть в Тарасове квартирка. В ней до сих пор живет моя бабушка.

— В самом деле? — спросил губернатор.

— Да. Она уже старая, так что не хочет переезжать никуда. Когда я учился в школе, здесь, в Тарасове, лет двадцать с хвостиком тому назад, она в шутку говорила мне, что хочет жить на вилле на берегу Женевского озера. Так я ей недавно позвонил и сообщил, что она может переезжать, — Лозовский грустно улыбнулся. — Но бабушка сказала: «Старая я уже, Рома, чтобы кататься вот так вот». Кажется, она мне и не поверила.

— Ну что ж, — согласился Дмитрий Филиппович, который никак не ожидал такого поворота беседы: от смерти Александра Емельяновича Войнаровского к мечтам бабушки Лозовского, — тогда поедем, Роман Альбертович. Юлия Сергеевна, вы со мной.

— Она, конечно же, с вами, — поддержал его Лозовский, решив за меня. — Разве можно по собственной воле отпускать такую красивую женщину?

* * *

В элитном клубе «Ривароль», который, как теперь оказалось, принадлежал Лозовскому (то-то в последнее время тут шли реставрационные работы, о которых только ленивый журналист не писал), ожидали хозяина. Правда, здесь узнали о его приезде не заблаговременно, а буквально час назад, иначе перекрыли бы доступ посетителей с самого утра. Но теперь охрана безжалостно выставляла из клуба всех, кто тут только в данный момент не оказался, невзирая на то, кем бы посетитель ни был: министр ли областного правительства, крупный бизнесмен или же криминальный авторитет. Или же одна персона, объединяющая в себе все три перечисленные ипостаси, что в наши времена случается не так редко.

Когда к клубу подъехал лимузин Лозовского, который сопровождали охрана губернатора, поскольку в лимузине находились лично Дмитрий Филиппович плюс я «в придачу», его юрисконсульт, и машины службы безопасности олигарха, возле входа стояла группа возмущенных господ, переругивавшихся с охраной «Ривароля». Несмотря на ранний вечерний час, упомянутая группа в составе трех человек была пьяна и обещала секьюрити клуба все жизненные блага, как то: «закрыть к чертям собачьим», «задавить налогами» и даже — «поджарить из огнемета». Толстый господин с красной рожей, лет пятидесяти, по виду — типичный депутат облдумы, размахивал руками и кричал, что ему по барабану, кто хозяин этого клуба, но у него сегодня день рождения, и он никому не позволит его портить.

Лозовский признал его и сообщил нам:

— Между прочим, этот человек был директором моей школы. А сейчас вот как поднялся на волне реформ.

В звучном голосе олигарха прозвучал сарказм. Он повернулся к своему личному охраннику и проговорил:

— Ну что, Корсаков, узнаешь толстопуза? День рождения у него.

Корсаков взглянул на босса и обозначил на лице слабую улыбку — одними уголками губ. Лимузин остановился, Корсаков первым оставил салон и открыл перед Лозовским заднюю дверцу. Роман Альбертович вышел из машины и, сделав несколько широких шагов по направлению к буянящему господину, проговорил:

— Что, Иван Макарыч, бесчинствуешь? А кто в восьмом классе хотел выгнать меня из школы за то, что я на лабораторной по химии получил аммиак и всех пришлось срочно выводить из класса?

— Ро… Рома? — выговорил тот. — Ого!

И он полез было обниматься к своему продвинутому ученику, вышедшему в большие люди, но наткнулся на Корсакова, который придержал экс-директора школы за локоть, а потом легонько отстранил, отчего Иван Макарович чуть не упал на землю.

Роман Альбертович в сопровождении телохранителя, губернатор и я вошли в клуб, и за нашими спинами сомкнулась охрана.

Хорошо быть олигархом.

В клубе, помимо нас четверых — четвертым, конечно, был Корсаков, — не оказалось почти никого. Персонал «Ривароля» тоже куда-то исчез, потому как делать ему было нечего. Роскошный ужин на четверых был уже накрыт в VIP-зале клуба — великолепном, отделанном золотом и хрусталем помещении, находясь в котором даже сложно представить, что где-то в мире есть люди, живущие в дряхлых, протекающих коммуналках и бараках, что существуют нищета и голод, что кто-то вот этим июньским вечером не может себе позволить купить мяса, чтобы разнообразить обрыдлый вегетарианский — не по убеждению, а по бедности — стол.

— Я думал, что вы приехали в гости ко мне, — сказал Дмитрий Филиппович, без особых церемоний усаживаясь за стол, — а оказалось, что это вы, Роман Альбертович, узурпировали роль хозяина.

— Так уж и узурпировал! — сдержанно улыбнувшись, проговорил олигарх. — Нет, просто, как говорили в Древнем Риме, Лукулл обедает у Лукулла. Кстати, этот Иван Макарыч преподавал мне именно историю. Это по поводу Древнего Рима. А засим — приступим к ужину.

Губернатор, который, как и все областные князьки, был предрасположен сразу ко всем смертным грехам, особо впадал в грех чревоугодия, что уже давно отразилось на его пузатой фигуке. По конфигурации она вполне позволила бы ее счастливому владельцу сняться в инсценировке сказки «Колобок» — в главной роли, без грима. Так что Дмитрий Филиппович не замедлил последовать приглашению Романа Альбертовича и всецело углубился в поглощение всех поданных деликатесов.

Кажется, он забыл и про инвестиции, о которых собирался говорить с Лозовским, и об убитом Войнаровском, судьбу комбината которого тоже следовало обсудить, и, верно, даже о сыне, который сейчас сидел не за столом, накрытом для ужина, а в СИЗО, и ел не поросят под заморскими соусами и всяческие филе-фрикасе-анчоусы, а хлебал кашку.

Телохранитель Лозовского почти не ел. Зато он налил себе бокал коньяка и выпил его одним махом, как водку. Это меня удивило — нет, не то, как он выпил коньяк, а то, что он вообще позволил себе употребить алкогольный напиток на работе (ведь он был при исполнении) и в присутствии шефа. Бледное лицо охранника тронул легкий румянец, в глазах появился блеск, и он несколько утратил окоченелость мимики и движений, которая делала весь его облик каким-то невыразительным и даже… неживым, что ли. А Лозовский даже не посмотрел в сторону своего бодигарда, так откровенно нарушившего служебный режим.

Надо сказать, что я незаметно для Романа Альбертовича наблюдала за ним. Об этом меня просил губернатор. Не знаю, что уж Дмитрий Филиппович желал обнаружить в процессе такого «досмотра», но лично я пока отметила в господине Лозовском только то, что он умеет пользоваться столовыми приборами несравненно лучше тарасовского губернатора.

— А что, Дмитрий Филиппович, — проговорил хозяин клуба, — как вам понравилось?

Губернатор сразу понял, что именно ему должно понравиться. Ужин, конечно же. В самом деле, если судить по блаженно-сытому выражению его лица, ему очень понравилось.

Вопреки моему ожиданию, Дмитрий Филиппович оказался краток.

— Да, действительно, — сказал он. — Благодарю вас, Роман Альбертович. Осталось так же удовлетворительно решить все остальные проблемы. Хотя вы выражали желание о делах поговорить завтра…

— У нас будет на это время, — подтвердил Лозовский. — Тем более что я буду в Тарасове еще два дня. Я собираюсь побывать на похоронах Александра Емельяновича. Они состоятся послезавтра, не так ли?

— Да.

— Вот сразу после похорон Войнаровского я и уеду, — сообщил олигарх. — Надеюсь, к тому времени мы решим все вопросы.

— Я тоже на это надеюсь.

— Ну что ж, — сказал Лозовский, — тогда предлагаю перейти в коктейльную. Она именуется как-то по-другому, но я называю именно так. Это милая комнатка, с несколько менее тяжеловесным убранством, чем здесь. Приятная обстановка, я слышал, способствует хорошему пищеварению.

— Там есть бар со всеми мыслимыми напитками. Потому Роман Альбертович и называет комнату коктейльной.

Я даже чуть вздрогнула, когда неожиданно услышала глуховатый, негромкий голос, произнесший последние слова. Это впервые заговорил странный охранник олигарха — Корсаков.

— Ну да, — беспечно отозвался Лозовский, который после ужина уже не изображал на лице озабоченность смертью Войнаровского, хотя она касалась его очень близко, а был в достаточно приподнятом настроении. — Мой личный охранник Владимир умеет делать удивительные коктейли. Я никому не доверяю смешивать для себя напитки, кроме него. Пойдемте, и вы убедитесь в этом.

Говоря это, Лозовский адресовался, вероятно, больше к губернатору, но смотрел почему-то на меня.

Владимир Корсаков и в самом деле умел делать коктейли, как никто. Ни один из моих знакомых барменов, многие из которых, кстати, входили в IBA — Международную ассоциацию барменов, в подметки ему не годился. К тому же в руках Корсакова бутылки мелькали со скоростью, почти неуловимой для глаза.

Дмитрий Филиппович, увидев это своеобразное жонглирование, даже восхищенно присвистнул и проговорил:

— Ну… вы прямо как будто цирковое училище заканчивали, Володя.

— Нет, не цирковое, — не глядя на губернатора, отозвался тот. — Вот попробуйте этот напиток, господин губернатор. Сворован лично мной из меню коктейлей в отеле «Негреско» на Французской Ривьере. Сворован и улучшен. Как?

Губернатор попробовал, и на его лице расплылась блаженная улыбка:

— Да, в самом деле…

— А вам как?

Я почувствовала на себе пристальный взгляд Владимира и машинально ответила:

— Да, мне очень понравилось.

— Тогда лично для вас — мой собственный коктейль, — сказал телохранитель Лозовского. — Подождите пару минут. У него сложный состав.

Губернатор и олигарх, получив от мастера коктейлей по бокалу с чудодейственной смесью, отошли и опустились в глубокие кожаные кресла, стоящие возле низкого столика. Разговор у них, кажется, зашел о комбинате «Диамант» и господине Фиревиче, за которого Лозовский предлагал Дмитрию Филипповичу внести залог в сто тысяч долларов.

Телохранители и юрисконсульты им, судя по всему, в данный момент были не нужны. Время, когда тарасовский губернатор нуждался в том, чтобы я составила ему компанию в беседе с Лозовским, кажется, уже прошло. Или он сознательно оставил меня наедине с Корсаковым.

Тем временем последний приготовил обещанный коктейль. Протянул бокал мне и сказал:

— Он называется «Роман и Джульетта».

— Роман? — переспросила я. — Это в честь вашего босса, да?

— Почти, — ответил было Корсаков, но тут же исправился: — Или не так — совсем нет. Ведь если первая часть названия — в честь моего босса, господина Лозовского, тогда вторая, получается, — в вашу честь. Ведь вас зовут Юлия, не так ли?

— Да.

— А Юлия и Джульетта — одно и то же имя. Если калькировать имя Джульетта с итальянского, то получится «Юлечка», примерно так.

— Вы какой-то необычный телохранитель, — сменила я тему.

— Почему?

— Не знаю. Мне так кажется.

— Равно как и вы, Юлия, — необычный юрисконсульт, — отозвался он. — Вы ведь состоите при господине губернаторе именно в этой должности, не так ли?

Информированные они ребята, подумала я о паре Лозовский—Корсаков. Не успели приехать, как уже все прознали. «Необычный юрисконсульт»… Интересно, какой смысл Корсаков вложил в это словосочетание?

Я повернула голову и посмотрела на сиятельных собеседников — тарасовского губернатора и Лозовского. Они оживленно беседовали, Дмитрий Филиппович даже жестикулировал, бокал с фирменным корсаковским коктейлем был уже пуст.

Речь у них, кажется, шла о Войнаровском. Так… разговор закрутился возле самых насущных тем. Кто знает, быть может, сейчас, здесь, в этом элитном клубе, решается судьба российской алмазной промышленности. Ведь тарасовский «Диамант», осиротевший со смертью гендиректора, является единственным конкурентом «РосАлмаза», почти полностью контролируемого Лозовским. И если хитрый олигарх договорится о чем-то с губернатором, то, быть может, станет контролировать все производство бриллиантов на одной седьмой части суши.

Ладно, ну их… Пусть говорят. Все равно содержание разговора будет известно мне «от и до»: я незаметно для Дмитрия Филипповича прицепила «жучок» к его пиджаку. Для порядка. Мне же нужно давать отчет Грому о проделанной работе. А документальная запись — наилучший вид отчетности.

Я повернулась к Корсакову, который смотрел на меня без улыбки, но с прорезавшимся в до того невыразительных глазах интересом. Алкоголь немножко разбудил его. Первоначально Владимир показался мне человеком средних лет, но теперь я видела, что он едва ли старше тридцати пяти. То есть старше меня не больше чем лет на пять.

— А свой коктейль «Роман и Джульетта» вы тоже своровали где-нибудь? В Монако, например? — спросила я. — Или… или, может, прямо в Вероне?

— Нет, это местный коктейль, — спокойно ответил он. — Видите, какого он кроваво-красного цвета? Видно коммунистическое прошлое.

— Не знаю, как насчет прошлого, да еще и коммунистического, но очень вкусно, — констатировала я.

В самом деле, вкус напитка, чуть горьковатый, тянущий, но какой-то необычайно свежий и совершенно без ощущения алкоголя, впечатлял не меньше, чем романтическое название.

— Вкусно? — опять без улыбки (да и улыбается ли он когда-нибудь вообще?) спросил Корсаков. — Просто — вкусно? А вы еще попробуйте, Юля. Побольше.

Я выпила, как сказал мне телохранитель Лозовского, побольше. Ничего.

А потом я подняла глаза к лепному потолку, затянутому светящимся полумраком, и вот тут все как-то неуловимо изменилось вокруг меня. Словно повеяло свежим ветром, хотя никакой, даже самый коварный, ветер не мог проникнуть внутрь тщательно охраняемого клуба, а в жилах до того тягучая и вязкая, ленивая моя кровь, захоложенная сегодняшними жутковатыми впечатлениями, заискрилась и заиграла, как новогоднее шампанское.

Я посмотрела на Лозовского и Дмитрия Филипповича и немедленно осознала, что мне бесконечно дороги интересы алмазной промышленности. И что люди, пекущиеся о ее будущем, необычайно мне симпатичны. До чего же идет Дмитрию Филипповичу его тройной подбородок!.. А острый характерный профиль Романа Альбертовича, несомненно, схож с профилями цезарей на аверсах древнеримских монет!..

Ну и ну, вот это коктейльчик! Ай да «Роман и Джульетта»! Впечатляющий напиток, ничего не скажешь! Впечатление было такое, что в состав «Р & Дж» входят не только алкогольные составляющие и соки. Появилось ощущение, будто эндорфины — так называемые «гормоны счастья» — взорвались и заполонили весь мой организм.

— Вот это да! — невольно воскликнула я, пораженная эффектом коктейля.

По лицу Корсакова скользнула улыбка, и, неожиданно для меня самой, оно, это лицо, переменилось. Невыразительные серые глаза Владимира стали живыми и немного ироничными, на щеках вырисовались ямочки, а рот утратил строгое аскетичное выражение.

— Вот теперь вам по-настоящему понравилось, Юля, — сказал телохранитель.

— Что такое вы туда намешали?

— Секрет фирмы, — отозвался он. — Но секрет довольно мрачный, надо сказать.

Я сделала еще один глоток чудесного напитка и поняла, что мне до смерти хочется услышать историю создания этой амброзии.

Спокойно, Багира. И осторожно. Не переусердствуй в потреблении замечательного напитка, обладающего столь необычными свойствами, сказала я самой себе. По всей видимости, в его состав входят компоненты психостимулирующего характера, и еще неизвестно, какую цель преследует этот Корсаков, потчуя меня своим загадочным коктейлем под романтическим и странноватым названием «Роман и Джульетта».

— Расскажите, Володя, — спокойно, даже без просительной интонации, произнесла я.

Глава 5

Корсаков перевел взгляд с меня на продолжающих что-то горячо обсуждать Лозовского и Дмитрия Филипповича. Олигарх говорил спокойно, а вот тарасовский губернатор то и дело выходил из себя, и его лицо искажали не очень любезные гримасы. А так как он чисто машинально старался говорить не очень громко, но одновременно вкладывал в свои слова всю снедающую его нервную энергию, то слова выскакивали из его рта крикливо, сдавленно, порой с каким-то полупридушенным свистящим шепотом.

Они явно обсуждали судьбу комбината «Диамант». Делили, так сказать, наследство Войнаровского.

Разговор начальства был куда насыщеннее и острее, чем та неторопливая, расслабленная беседа, что шла между мной и Корсаковым. Он, кажется, был не особо адекватен, проще говоря — со слегка замутненным восприятием окружающей среды. Я тоже через силу контролировала себя, противясь желанию полностью отдаться ощущению эйфорического счастья. Быть может, не стоило пить коктейль «Роман и Джульетта»? Но теперь, как говорится, жребий брошен.

Странные они получались, эти два паралельных разговора. Вспоминая впоследствии легкий треп между мной и Корсаковым, я подумала, что в тот момент в «коктейльной» комнате клуба «Ривароль» никогда бы не угадала того, что сулит нам будущее, хотя оно казалось вполне предсказуемым. Не угадала бы и того, что энергичный, деловой, достаточно важный для судьбы большой отрасли российской промышленности разговор между двумя губернаторами может оказаться в результате значительно менее значимым, чем наше с Корсаковым расслабленное сидение друг напротив друга.

Владимир придвинулся ко мне чуть ближе и негромко заговорил:

— У меня в жизни было только два настоящих друга, и обоих звали Романами. Странно, правда?

Странно? Да — странно. Я первый раз в жизни видела Корсакова и первый раз слышала его глуховатый, мерный голос, который в другой момент мог бы показаться удручающе однообразным и бедным интонациями. В другой момент, — но не сейчас. Меня словно втянуло в водоворот.

— Первый друг по имени Роман… наверняка умер. Второй… второй тоже умер, хотя сам того не сознает. Вот он сидит сейчас, говорит о миллионах и миллиардах долларов и прекрасно понимает, что ему вовсе не нужно заботиться о своей душе.

Странный телохранитель. Нормальный секьюрити заботится о теле своего босса, о сохранности его бренной оболочки, а этот — о душе.

— Я думаю, Юля, вы не очень удивитесь, если я буду рассказывать вам странные истории, — продолжал он, — просто наши боссы будут беседовать еще минимум час, и нам нужно как-то скоротать время. Так?

— Так, — машинально согласилась я. Мозг уже немного отошел от первоначального, просто-таки фонтанирующего действия коктейля, и в голове лихорадочно проворачивались спутанные мысли. Одна из них о том, что в последние два дня вокруг меня слишком много происходит немотивированных странностей. Так что рассказы Корсакова тоже можно проглотить. На правах очередной странности.

— Так вот, — говорил Владимир, потягивая через трубочку коктейль, отчего глаза его все более оживлялись и из тускло-серых грозили превратиться в ярко-синие, — дело было лет пятнадцать тому назад. Роман любил одну девушку. Нет надобности говорить, что ее звали Юля. Так же, как и вас. Девушка относилась к нему хорошо. Нет, что я говорю — они любили друг друга. Но все дело в том, что девушка была из богатой и влиятельной семьи, а Роман… да что там говорить, Рома Иванов тоже был из богатой и влиятельной семьи. Этакие российские Монтекки и Капулетти. Отцом Юли был… в некотором роде князь. Партийный бонза. У Романа отца не было, а был отчим — производственник. Тоже не слабый. И они друг с другом, мягко говоря, были в натянутых отношениях.

— Как у Шекспира прямо.

— Я и говорю — современная сказка. И вот однажды я и Роман шли по делам и встретили брата Юли. А товарищи у него были еще те — блатные все, половина — после тюрьмы. И он с помощью отца устраивал их на работу… в милицию, в прокуратуру…

— А дальше все по Шекспиру?

— Ну да, — кивнул странный бодигард. — По Шекспиру. Слово за слово, и подрались. Роман ударил брата своей девушки так, что тот в реанимацию угодил. Вот такие дела. Скандал, разумеется, был жуткий — сыну партийного руководителя голову проломили, еще бы! Романа задержали, в следственный изолятор отправили, — Владимир посмотрел на пустой бокал и налил себе еще, — меня тоже потаскали по инстанциям. Отчим Романа, а он был человек влиятельный, постарался, конечно же, замять дело. Нельзя сказать, что ему это не удалось. По крайней мере, в тюрьму мой друг не попал. Роман и Юля продолжали встречаться. Но у Ромы уже тогда возникли проблемы с алкоголем. Дело в том, что у его отчима был богатейший выбор вин и крепких напитков, о существовании которых простые люди тогда даже не подозревали. Ну, вроде текилы, виски и кальвадоса. Вот тогда Роман и придумал этот коктейль, который назвал почти по-шекспировски. А потом «подсел» на него. Вы, может быть, поняли, что в коктейль входят наркотические вещества? Совсем малая доза, но тем не менее…

Я кивнула:

— Да, поняла.

— Если бы тогда существовала профессия бармена, он затмил бы всех. Он и меня научил искусству смешивания напитков. А вообще-то он был химик. Прекрасный химик. Правда, из университета, с химфака, его исключили — за непосещаемость. Юношеская глупость сыграла свою роль. А потом все кончилось и для Романа, и для Юли.

— Что-то произошло?

— А, — Корсаков махнул рукой, — все случилось не совсем по Шекспиру. Рома хотел сбежать за границу вместе с Юлей. Для этого он позаимствовал у своего отчима приличную сумму денег. Проще говоря, стащил. Да, он был склонен к вот таким отчаянным решениям и поступкам. Я же говорил: у него были проблемы с алкоголем и, наверное, с наркотиками. Так вот, отчим обнаружил пропажу денег и разозлился. Честно говоря, ему давно хотелось избавиться от пасынка, потому что он портил и без того напряженные отношения с отцом Юли. Вот и появилась возможность избавиться. Отчим позвонил прямо папаше девушки и сказал, что дочка его собирается сбежать из страны, если уже не сбежала, и что Роман украл у него крупную сумму денег.

— И что же? — спросила я.

— Как что? Оцепили вокзалы и аэропорты. Романа поймали, причем не кто нибудь, а дружки брата Юли, которых он в менты устраивал. И сам братец там тоже был, правда пьяный в дым. Ну так вот… прежде чем сдать беглецов, — Корсаков горько усмехнулся, — они продержали Рому и Юлю двое суток на какой-то «отмороженной» хате. Вы понимаете меня, Юлия.

— Да… понимаю.

— Так вот, не буду говорить, что они там вытворяли… скажу только, что Юля умерла. Но они сказали ее братцу и папаше, что она сбежала из квартиры. Братец, который два дня валялся пьяный в дупелину в соседней комнате, озверел и решил, что во всем виновен Роман. Ну и… так его отделал, что Роман попал в больницу. Причем в тюремную. С совершенно изуродованным лицом. И он получил десять лет за кражу в крупных размерах. Вот такие дела. А коктейль… я приготовил его и принес Роману в тюрьму. Он очень об этом просил, хотел насладиться им в последний раз, потому что вкус и запах коктейля напоминали ему то время, когда он был так счастлив. У напитка и правда горький и будоражащий вкус, как само то время.

Корсаков замолчал. Его рассказ, начатый так некстати, даже, как говорится, ни к селу ни к городу, был окончен. Странный рассказ, странный человек.

Кажется, трагическая судьба друга засела в нем, как заноза, как глухая тревога, от которой невозможно избавиться. Мне показалось, что во Владимире есть что-то такое… затаившееся, как игла с пружинкой внутри мягкой невзрачной подушечки. Как за аморфными массами туч прячется призрачно-белое лезвие молнии.

М-да…кажется, меня проняло, и я пустилась в сентиментальные копания. Вот оно, одурманивающее действие «Романа и Джульетты».

Я перевела дыхание и спросила:

— И что же Роман? Где он сейчас? Только не говорите, что этот человек и Роман Альбертович Лозовский — одно и то же лицо.

— А я и не говорю, — отозвался Владимир. — Отсидев в тюрьме три года, Роман бежал. Больше я его не видел. Честно говоря, думаю, что он уже мертв. Точно так же, как и его Юля. В память о нем у меня остался напиток и… вот эта история. Ничего, что я рассказал ее вам… женщине, которую вижу в первый раз?

Я была уверена, что Корсаков лукавил: он не похож на человека, который просто так стал бы рассказывать все это женщине, которую видел впервые. Я отвела взгляд от его глаз, снова потухших и ставших тускло-серыми, и с усилием произнесла:

— А его обидчики? Отчим, отец Юли и ее брат со товарищи?

— А что с ними случится? Живы и здоровы, наверное. А может, и нет. Я не знаю, где они, — спокойно сказал Владимир, отворачиваясь. — Между тем наши боссы не спешат прерывать разговор. Ну что, выпьем еще?

— Да, немного, — согласилась я. — Но только не этого вашего коктейля.

* * *

История Владимира произвела на меня неожиданно сильное впечатление.

Вообще-то человек я не самый впечатлительный и далеко не сентиментальный. Прошла в жизни через многое, немало повидала. Мне тоже приходилось терять близких людей: мои собственные родители погибли в Нагорном Карабахе в восемьдесят седьмом году во время бомбардировки. Отцу тогда только-только присвоили звание полковника, и он получил назначение в одну из частей того района.

С тех пор, по сути дела, у меня не было ни одного по-настоящему близкого человека. За исключением Грома. Хотя и он — с обретением власти и нового, «заоблачного», положения — отдалился. И не только духовно, но и географически.

А тут — действительно странно. В рассеянном полумраке «коктейльной» передо мной соткался человек, чужой, незнакомый, говорящий мерным глуховатым голосом и даже не затрудняющий себя мимикой, человек с тусклыми серыми глазами, цветом напоминающими высыхающую на солнце рыбью чешую. И своим рассказом затронул какие-то струны в моей душе, о которых я и не подозревала. Забавно: в начале разговора с ним — нет, даже не разговора, а так, вынужденного общения по воле наших боссов, — я даже не могла определить, сколько ему, Владимиру Корсакову, лет, а сейчас, после того как выгорела свеча его простого и жуткого рассказа, невесть зачем переданного мне в довесок к бокалу чудесного напитка, я не могла сказать, что же, собственно, со мной произошло.

Глупо? Ну что же, Юлия Сергеевна. Будем разбираться.

И вот в этот момент до меня донесся голос Дмитрия Филипповича:

— Я думаю, господин Лозовский, мы сможем достигнуть какого-то решения. По крайней мере, завтра и послезавтра есть время для консультаций с правительством области и советом директоров комбината.

Судя по всему, как я и думала, ушлый Роман Альбертович «утрамбовал» губернатора на какие-то конкретные шаги. Впрочем, поточнее узнаю, прослушав запись.

Дмитрий Филиппович, осовелый от сытости и, видимо, удовлетворенный услышанным от Лозовского, не без труда вытянул из глубокого кресла свое тучное тело и, протянув Роману Альбертовичу пухлую руку, громко — куда громче, чем говорил до этого, — произнес:

— Благодарю вас, Роман Альбертович, за теплый прием. Иногда очень приятно почувствовать себя гостем в собственной, как говорится, вотчине.

Так, это следует понимать как окончание встречи на высоком уровне.

Теперь осталось только понять, зачем губернатор таскал меня с собой. Потому что мои функции свелись к поглощению яств и коктейлей, последний из которых был особенно остр и насыщен. Да и история про него и под него… ничего не скажешь.

Я перевела взгляд с моего босса на Владимира. Он сидел, чуть откинувшись назад, и еле заметно улыбался одними углами губ — характерной бесцветной улыбкой, по которой невозможно было угадать, что она, собственно, выражает.

«Странно, очень странно», — не уставала я повторять про себя, как будто внутри меня сорвалась какая-то пружина и теперь толкала по кругу механизм, ведающий проворачиванием в моем мозгу именно этих слов: «странно, очень странно».

— Я велел подогнать ваш «Ягуар» к клубу, — сказал Дмитрий Филиппович. — Он же оставался возле администрации.

Я молча кивнула…

* * *

Дорога летела за окном моего «Ягуара», как серая лента, стелющаяся плавными извивами, изредка вскидывающаяся словно в тщетном усилии налипнуть на лобовое стекло. Устала? Не дорога, конечно, — я? Может быть.

Боковое мое окно было открыто, и в висок била упругая струя прохладного предночного воздуха, но мне все равно было душно и нелепо. На душе неспокойно. Еще бы, день получился бурный, насыщенный, несмотря на то, что воскресенье.

Пока я избежала посещения увеселительного вечера у Кульковых. Но такие сборища у них, как я пару раз уясняла на собственном горьком опыте, имели обыкновение заканчиваться с первыми проблесками рассвета и последними проблесками водки на дне стаканов. Поэтому не исключено, что, заметив мое возвращение, за мной придут и меня сволокут в дом Димы и Юли, где заставят алкогольные напитки пьянствовать и безобразия нарушать. Такому обаятельному человеку, как господин Кульков — а будучи навеселе, он и вовсе неотразим, несмотря на далеко не фотомодельные внешние данные! — отказать сложно.

Спать не хотелось. Да и домой, откровенно говоря, тоже. Ночь предвиделась восхитительная, и я неожиданно для себя самой, проехав мимо дома, свернула по спускающейся к Волге дороге — мимо ограды особняка, в котором жил сосед-»авторитет», мимо залегших бесформенными тенями молодых деревьев в позапрошлом году высаженной лесополосы.

И выехала почти на берег.

От реки меня отделял только черный влажный овраг, дышащий сыростью и неясной тревогой. Откуда она, эта тревога? Как об этом поется в довольно известной песне: «дом стоит, свет горит, из окна видна даль — так откуда ж взялась печаль?»

Я притормозила машину и включила запись разговора Лозовского и Дмитрия Филипповича, уверенная, что ничего сенсационного не услышу. Иначе все было бы по-другому.

И оказалась права. Речь шла не только о комбинате Войнаровского, но и о пакете акций, который хотелось получить Лозовскому.

Среди всего прочего заслуживал интереса фрагмент, начинавшийся с реплики олигарха:

«— Дмитрий Филиппович, у меня есть информация, что господин Фиревич вовсе не так очевидно не заслуживает доверия со стороны директоров „Диаманта“.

— Что вы имеете в виду?

— Что господин Войнаровский инспирировал задержание Фиревича, так как видел в нем конкурента. И что если Фиревич будет освобожден под залог и за недоказанностью, то у него большие шансы занять кресло гендиректора.

— Ну да… обиженных в России любят.

— Дело не в любви или нелюбви. Дело в объективном раскладе позиций».

Затем следовало молчание. Видимо, собеседники отдали должное напиткам, приготовленным искусной рукой телохранителя Лозовского. Потом раздался негромкий голос губернатора:

«— Роман Альбертович, будем говорить начистоту, раз мы завели такой приватный разговор. Я вас прекрасно понимаю: вы хотите, чтобы я поспособствовал освобождению Фиревича под залог. Залог будет внесен, понятное дело, из ваших же денег. Вы хотите, чтобы Фиревич, ваш родственник, стал гендиректором взамен убитого Войнаровского, и вы этого можете добиться. Он поспособствует установлению над комбинатом вашего контроля. Продаст вам контрольный пакет акций, да и все тут. — А я и не скрывал своих целей. Более того, я приехал говорить о продаже пакета акций с Войнаровским и с вами, как с первым лицом региона. Разве это нанесет ущерб вашей губернии? Никоим образом.

Снова молчание, покашливание Лозовского, а потом его голос:

— Я сейчас впервые в жизни скажу то, чего обычно не произносят вслух: если вы полагаете, что я имею какое-то, даже самое отдаленное, через десяток посредников, отношение к смерти Александра Емельяновича, то это не так. Вот оно, самое интересное!

— Не мой масштаб. Я не какой-нибудь мелкий рэкетир. Я не заключаю сделок со смертью. Более того, мне это невыгодно. Каждый криминальный акт на таком уровне подрывает кредит доверия наших зарубежных партнеров. Того же «Де Бирса». Я понимаю, что у вас есть искушение думать иначе. И напрасно. Повторяю, я сказал то, о чем обычно не говорят, ибо это дурной тон, но вы человек умный, вы поймете…»

Та-а-ак! Я выключила запись. Лозовский открыл свои карты. Он вступил на запретную территорию, прямым текстом заявив о своей полной непричастности к смерти Войнаровского. Да, заказывать человека в канун визита к нему было бы, мягко говоря, странно.

И потому я все больше склонялась к тому, что сказанное Лозовским — чистая правда. Только это нужно доказать. Или доказать противоположное.

А как красиво сказано: «Я не заключаю сделок со смертью».

На месте не сиделось. Несмотря на то что запись была выключена, мне все еще чудились какие-то неясные шумы, плыло тусклое бормотание в ушах, а потом слух начал подхватывать нервные выкрики ночных птиц. И тогда я, бросив машину, пошла к реке, которая влекла свои воды метрах в пятистах от нее.

Хмель давно выветрился, но на губах неугасимо тлел какой-то горьковатый и одновременно солоноватый привкус. Да… от «Романа и Джульетты». Я больше ничего и не пила, если не считать двух глотков белого столового вина.

Я прошла по предночному пролеску, спускаясь в овраг и, кажется, ловя в каждом отголоске нервное предвестие беды. Глупо это, совсем неразумно и беспричинно, особенно для агента моего уровня, но мне казалось, что из-за каждого ствола, из-за каждого изгиба прихотливого склона под ногами, горбатясь и беззвучно ухая, вырастали тени. Они смотрели на меня тусклыми, как чешуя снулой рыбы, глазами и затаивались, словно для последнего, рокового прыжка. Я остановилась и машинально потянулась к сумочке на плече, где лежал пистолет. Нет, незачем. На кого вскидывать оружие? На ручей, который «бросился» мне под ноги, как переливающийся чистой блестящей шерсткой щенок? Или же на соловья, который, захлебываясь, излил свои тревожные гортанные трели и провалился в сгущающееся безмолвие? Или на саму ночь, затаившуюся в верхушках деревьев и в черных беспроглядных волнах реки где-то там, впереди меня?

Овраг перехватывал руки и ноги сыростью и прохладой, палые ветки похрустывали и перешептывались под ногами, а в груди было душно и тихо.

Обрыв вырос под ногами так незаметно, что я едва не сорвалась в воду, плескавшуюся в нескольких метрах под ним. Надо же, я жила неподалеку от этого живописного оврага уже около года, но не знала, что тут есть обрыв…

Я глубоко вздохнула и присела на корточки, опустив глаза вниз, к воде, туда, где выплывшая из-за деревьев молодая луна разрубала надвое налитое угрюмым черным спокойствием зеркало реки.

Ну что ж. Кажется, мне все более или менее понятно. Диагноз жесток. Хотя нет, не так. Мне понятно вовсе не то, кто убил Войнаровского, не то, был ли это сын губернатора. Это как раз интересовало меня меньше всего.

Другое.

И тут… Я вдруг уловила чье-то легкое дыхание за спиной и едва успела обернуться, чтобы увидеть отсоединившуюся от ствола дерева тень. Руки, не дожидаясь сигнала от мозга, вырвали из сумочки пистолет, сняли его с предохранителя, направляя дуло на того, кто потревожил меня. И все это в доли секунды.

Тень придвинулась ближе, и я уже собралась вспугнуть ее предупредительным окриком, как спокойный, чуть хрипловатый голос проговорил:

— Простите, я, кажется, потревожил вас, Юля.

Глава 6

Я перевела дыхание и, не опуская пистолета, поспешно ответила:

— Откровенно говоря, да, Владимир.

Он приблизился ко мне еще метра на два и произнес:

— Я же говорил, что вы необычный юрисконсульт. Наверно, у вас очень специальная юридическая подготовка, — он говорил спокойно, совершенно без иронии. — Ни один мой знакомый работник этого профиля не сумел бы услышать меня и с такой быстротой, как вы, среагировать. Да еще с применением огнестрельного оружия.

— Я не применяла.

— Отчего же? Применяли. В целях устрашения.

Я опустила пистолет, а потом и вовсе убрала в сумочку, заметив вскользь:

— Только не говорите мне, что вы испугались.

— Не очень, — отозвался он. — А где вы научились обращаться с оружием? Неужели в детстве ходили в кружок стендовой стрельбы из «воздушки»?

— Было в жизни время — пришлось научиться, — серьезно сказала я. — По-моему, в наше время не уметь постоять за себя — большой недостаток.

— Это верно, — выговорил Корсаков, а потом, перепрыгнув через камень, встал рядом со мной у обрыва. — Вы, Юля, на меня не в претензии, что я вот так… выследил вас?

— Да нет. Только вот зачем? — И, не дожидаясь ответа на первый вопрос, я тут же задала второй: — И почему вы бросили без присмотра Романа Альбертовича? Ведь вы его личный телохранитель.

— Без присмотра? Ничего себе! Да к Роману Альбертовичу даже комар не прокрадется. Там каждый сантиметр под контролем. Вы думаете, для чего Роман Альбертович не поскупился и приобрел в Тарасове целый особняк? В городе, где он бывает раз в год или того реже?

— Из соображений безопасности, наверно.

— Вот именно. У Лозовского все по принципу: «если близко воробей — мы готовим пушку». Так что за его безопасность есть кому побеспокоиться.

— Так зачем вы поехали за мной, Владимир? — в упор спросила я. — Ведь вы, верно, следовали за мной от самого клуба? Так?

— А у меня есть к вам предложение, — не моргнув глазом ушел он от ответа.

— Предложение? Ко мне? Вы же меня знаете всего несколько часов. Если вообще можно говорить «знаете», когда все знакомство исчерпывается парой совместно распитых коктейлей и… историями из жизни.

Он улыбнулся и передернул плечами:

— Ну так что ж, что несколько часов? Я не руку и сердце собираюсь вам предложить. Хотя… некоторые за несколько часов доходят и до этого.

Я вздрогнула и произнесла, глядя прямо в глаза охранника Лозовского:

— И что же вы мне хотели предложить, если сорвались от своего босса и проехали через полгорода? Кстати, верно, у вас прекрасная машина, если вы поспели за моим «Ягуаром».

— Да я мог бы вас и обогнать. Я вообще-то мастер спорта по кольцевым автогонкам. Но это так… лирическое отступление. Теперь о моем предложении. Я предлагаю вам перейти на работу к нам.

Некоторое время я стояла, не зная, как реагировать на сказанное и что говорить в ответ, поэтому решила для начала уточнить:

— К кому это — к вам?

— К нам — это к Лозовскому. Мне кажется, что здесь, в Тарасове, вы не на своем месте. Конечно, юрисконсульт губернатора — это если и не синекура, то, по крайней мере, теплое и комфортное местечко, а если судить по вашему дому — еще и прибыльное…

— Вы знаете, где я живу? — резко прервала его я. — Знаете, Владимир, такое внимание к моей скромной персоне, конечно, лестно, но тем не менее есть определенные пределы…

Теперь уже Корсаков перебил меня:

— Я все понимаю! Все понимаю. Вы знаете, Юля, это так странно…

— Вот именно — странно! — повысив голос, выговорила я, ибо был назван лейтмотив, основной тон сегодняшнего дня — «странно». — У меня точно такое же ощущение. Или ваш коктейль все еще действует, или… Я определенно… не знаю.

— Что — определенно? — переспросил он, придвинувшись ко мне вплотную.

На мгновение мне показалось, что вот сейчас он столкнет меня с обрыва, и романтический разговор над ночной рекой завершится жирным многоточием. Точнее — многокружием, то есть всплеском и разбегом концентрических кругов по поверхности реки.

Конечно же, этого не произошло. Правда, я сама едва не потеряла равновесие и вынуждена была схватиться за его локоть. Момент показался мне мучительно долгим и неловким. Проклятые птицы, как назло, примолкли, и я была вынуждена заполнить мучительную тишину первым, что пришло в голову. Надо сказать, первым приходит в голову всегда глупость.

И я произнесла ее:

— Знаете, что, Володя… Меня сегодня приглашали в гости. Но в такое время приходить в гости одной как-то не… Пойдемте со мной? Тут рядом.

— Да, конечно. Пойдем. Есть что обсудить.

По той торопливости, с какой Владимир ответил, я поняла, что моя реплика прозвучала не менее нелепо, чем его предложение о переходе на работу к Лозовскому.

* * *

Как я и предполагала, сабантуй у Кульковых все еще продолжался. Более того, судя по ряду признаков, он еще и не начал клониться к закату — в полном раздрае с солнечным диском, который уже давно задвинулся в невидимый футляр горизонта.

При нашем с Корсаковым появлении хозяин дома встал из-за стола и, вихляя вправо-влево своим тощим корпусом, заорал так, что у меня едва не заложило уши:

— А-а-а! Вот оно шта-а-а! Проходите! Штрафную, а? Нет? А что я спрашиваю? Ннналивай, Миша!

Его взгляд обратился на Корсакова, и, по всей видимости, мой дражайший соседушка остался осмотром доволен:

— А что, Юль Сергевна, н-ничего он у тебя. Как говорится, представительный мужчина в полном расцвете сил. На свадьбу иначе чем свидетелем даже и не зовите — об-биж-жус-сь… и не приду.

— Ну что ты говоришь, Дима, какая свадьба? — недовольно произнесла я. — Это Володя, мой хороший знакомый. Володя, это Дима, там — Юля… больше я и сама никого не знаю.

Надо сказать, что я не узнала никого и впоследствии. Потому что двое из собутыльников Кулькова были настолько пьяны, что даже не могли выговорить собственное имя, а дамочка, сидевшая рядом с Юлей Кульковой и сначала назвавшаяся Леной, потом стала утверждать, что ее зовут Катей, а к трем утра начала откликаться на Олю и Свету.

— Давно я не пил в такой демократичной компании, — сказал мне Корсаков, чокаясь с перегнувшимся через стол Димой Кульковым. — Можно сказать и короче: давно я не пил. У Романа Альбертовича напряженный график. А мне нельзя его оставлять в разъездах. Я же — тень олигарха. А тень можно терять только ночью, да и то в полной тьме.

— Это значит, что к утру ты должен, как верная тень, вернуться к Лозовскому, — смеясь, уточнила я.

— Ну да.

— А кем же ты предлагаешь мне работать у твоего хозяина? — спросила я.

— А кем захочешь. У Романа Альбертовича обширное трудоустройство. По любому профилю. Просто, откровенно говоря, не нравится мне твой нынешний работодатель.

— Дмитрий Филиппович?

— Он.

— Я н-не Дмитрий Филиппович, а Ды-дымитрий Евгень… евич! — запротестовал сползающий под стол — под шипение своей супруги: «Вот паразит, опять нажрался!» — Кульков.

— Да мне он тоже не очень, — отозвалась я.

— А что ты думаешь о его сыне? — неожиданно спросил Корсаков.

— Об Игоре? А почему ты спросил?

— Потому, что его обвиняют в убийстве Войнаровского.

Так. Корсаков сам поднял эту тему. А между прочим, рядом со мной сидел человек, самый приближенный к Лозовскому. К тому самому Лозовскому, которого обвинял, понятно в чем, Дмитрий Филиппович.

— Ничего я о нем не думаю, — хмуро ответила я. — Игорь Дмитриевич — изрядный ублюдок, и в СИЗО ему самое место. Но это мое личное мнение.

— Значит, ты думаешь, что он невиновен? — и, поймав мой недоуменный взгляд, Корсаков пояснил: — Понимаешь, Роман Альбертович тоже хотел бы знать, кто убил Войнаровского. Ему важно. Быть может, он подключит к расследованию своих людей.

— Вот, значит, как… — пробормотала я.

Мы могли говорить совершенно спокойно, не боясь быть подслушанными. К тому времени компания раскололась на сепаратные группки по интересам: Кульков и Миша, Юля Кулькова и таинственная Лена-Катя-Оля. Ну, и мы с Корсаковым.

— Кажется, нам пора, — произнесла я.

Меня никто не услышал, кроме Владимира, и я подумала, что можно уйти по-английски, ни с кем не прощаясь. Тем более что хозяин дома, уже плотно опочивший в кресле, отстрелялся и был неспособен выговорить даже «пока».

— Ну что ж, — сказал Корсаков, когда мы вышли на воздух и он, подойдя к своей машине, открыл переднюю дверцу, — поехал я. Спасибо за приятно проведенное время.

— Счастливого пути, — пожелала ему я. — Тебя менты по пути не зацепят, нет? За вождение в не совсем трезвом виде?

— Меня? — Корсаков рассмеялся и сел в машину. Потом его лицо стало серьезным, и он произнес — Но ты подумай, Юля.

— Над чем? — улыбнулась я.

— Над всем, — серьезно ответил Владимир. — Есть над чем подумать. А вообще… Не хотел тебе говорить, но… кажется, я помолодел лет на пятнадцать. Это потому, что ты такая молодая и прекрасная.

Слова, которые в устах другого могли бы показаться напыщенными, прозвучали просто и ясно. Корсаков улыбнулся, передернул плечами, хотел еще что-то сказать, но сдержался, хлопнул дверью, и его автомобиль, сорвавшись в ночь, как черный камень, выпущенный из пращи, закутался в темную ленту пыльной дороги и пропал из виду.

В эту ночь меня снова посетила бессонница.

* * *

Всю первую половину следующего дня я посвятила чтению следственных документов по делу об убийстве Войнаровского. В том числе — протокола допроса некоего монтера Семенова, который утверждал, что выехал по вызову на дачу Войнаровского, будучи совершенно трезв, а проснулся среди ночи в кустах, с разламывающейся с перепою головой, без инструментов, без своей «копейки», то бишь личного автотранспорта «Жигули-2101».

«Копейку» нашли в овраге, совершенно целой, так что Семенов ничего не потерял.

Чем дальше я читала все нарастающую в своей мути и многословности документацию, тем основательнее росло убеждение, что дело закончится ничем: Игоря Дмитриевича отпустят под расписку о невыезде и залог, следствие плавно зависнет в «глухарь». А что? За последние годы ни одно заказное преступление такого уровня не было официально раскрыто. Уж что-что, а это я знала хорошо.

Губернатор и через меня, и непосредственно давил на следствие как только мог — как говорится, всей массой. Все подозрительные детали, которые прямо, как «узи» с отпечатками пальцев Игоря, или косвенно указывали на причастность его сына к убийству Войнаровского и двух охранников, задвинули на задний план. Да, все могло быть и так, как утверждает Игорь.

А все несоответствия, напротив, выпятили: каким это образом Игорь мог убить троих здоровенных мужиков, если был мертвецки пьян? Откуда у убийцы инструменты монтера Семенова, если Игорь этого самого Семенова в глаза не видел, а сам Семенов вообще ничего не помнит, что в его личной алкогольной практике — случай из ряда вон выходящий? Ну, и все такое.

Точки над «i» могла расставить лежавшая в психушке девушка, которая видела лицо убийцы гораздо лучше и ближе, чем обдолбанный шофер Войнаровского. Кстати, шофер уже передумал: он не мог вспомнить, был ли убийца сыном губернатора или нет. Память его отшибло напрочь. Хотя сначала говорил — он, еще не зная, что перед ним сын губернатора. А теперь говорит — похож. Хотя как похож, если он сам нашел у Игоря меченый «узи».

Путаница, не дающая особых перспектив.

Но о девушке. Она, кстати, из того самого модельного агентства «Каллисто», с моделями из которого был так дружен Игорь Дмитриевич. Так что она вполне может признать Игоря. Если, конечно, у нее тоже не отшибло память, как у шофера и монтера Семенова.

Кстати, ее подруга из модельного агентства, которая тоже была при Войнаровском в момент убийства, в шоковом состоянии сидела дома и носа на улицу не высовывала. Копия протокола беседы с ней лежала передо мной. Ничего существенного она не сказала. Призналась, что сильно испугалась, киллера не разглядела, потому что на нем была кепка, прикрывавшая козырьком лицо. К тому же у нее очень плохое зрение, примерно минус семь, а линзы она сняла. На прямой вопрос, похож ли убийца на Игоря Дмитриевича, она сначала забормотала что-то нечленораздельное, а потом неожиданно четко сказала, что фигура похожа. Хотя тут же заявила, что Игорь Дмитриевич, которого она хорошо знала, на такое просто не способен.

Я уже связалась с больницей и сказала, чтобы мне позвонили немедленно, как только девушка придет в себя. При девушке, кстати, находился охранник. Так, на всякий случай. Хотя лично я не видела в этом особого смысла: если бы киллер видел в ней угрозу для себя, предполагал, что она может его опознать, то убил бы ее прямо на месте. В доме гендиректора Войнаровского.

К тому же показания человека с расшатанной психикой могут не принять в суде. Если суд вообще состоится.

Я отодвинула от себя пачку документов и обхватила руками голову. Зачем губернатор вообще привлек меня к этому делу? Испугался за сына? Да, но есть специалисты, которые вытянут Игоря Дмитрича из СИЗО куда быстрее, чем я.

Нет, дело не в этом. Есть другие симптомы странностей в губернаторском поведении. Например, он велел удвоить свою охрану, отменил все поездки на неделю вперед. Губернатор явно опасался за свою жизнь. И он что-то недоговаривал.

Я предпочитала пока что воздерживаться от выводов по этим и другим моментам, но явственно зрело предчувствие, что гордиев узел запутался, как говорится, по самое «не могу». И что неминуемо наступит критический момент, когда кто-то его разрубит, и обрубленные концы безжизненно свесятся к земле, как мертвые руки.

Зазвонил телефон. Я сняла трубку и проговорила:

— Максимова слушает.

— Вас беспокоят из второй больницы. Вы просили позвонить, когда Корнеева придет в себя. Так вот, по-моему, вам стоит приехать.

— Хорошо. Никого к ней не пускайте. Как она?

— Да так… бормочет что-то. Сказала, что ей жарко. Хотя в палате довольно прохладно.

— Ладно. Сейчас приеду.

* * *

Девушка шевелила бледными губами. Из этих движений неожиданно для меня самой соткалась довольно членораздельная матерная фраза.

Лицо Полины — так звали девушку — было каким-то синевато-белым, на шее и на виске проступили нежные голубоватые жилки. Кожа казалась полупрозрачной, как будто из-под нее совсем ушла кровь.

— Что вы от меня хотите?

— Я знаю, — мягко начала я, — что ты видела человека, который приходил тогда в…

— Человека, который убил директора «Диаманта», вы хотите сказать, — выговорила она. — Да, я видела его — он сидел надо мной. Тень от его кепки закрывала лоб и затеняла глаза. Но я его видела.

— Видела?

— Да, — она облизнула губы, и после этого в ее голосе почему-то появилась хрипотца. — У него руки были холодные. Как лед. Вот. А лицо… лицо как в тумане.

— Вспомни, Полина! — попросила я. — Ведь если не ты, так кто же?

— Да… всех остальных — в расход. Нет, не помню.

И тут то же самое! Ну что ты будешь делать… Ладно, попробуем поконкретнее поставить вопросы. Я вынула из кармана фотографию Игоря Дмитриевича и показала ее Полине:

— Вот, взгляни. Не он? Не похож?

— Он…

— Он?!

— Он… у меня на работе, в «Каллисто» появлялся. Видела я его.

Я разочарованно вздохнула:

— Полина!

— Не помню… Может, и он. Это же Игорь. Он с Надькой Усовой крутил. И с Леной Ореховой. А на даче Войнаровского… не помню. Игорь подонок. Он все может. Он же бывший спецназовец. Он Степе, нашему охраннику, голову проломил, а Степа, между прочим, — мастер по боксу. Не знаю… не знаю…

— Так, — я мягко сжала тонкое запястье Полины, — успокойся, девочка. Я понимаю, что ты пережила, но постарайся вспомнить, как все было.

— Было? А как было? Мы были в джакузи. Катька залезла на Войнаровского, я сидела рядом. Потом Катька завизжала и свалилась в воду… Войнаровскому он воткнул что-то в шею… я упала на спину… он присел рядом, и я жутко перепугалась. У меня все в глазах белое было. И лицо его белым показалось… Потом он мне руку на грудь положил. И я потеряла сознание.

«Очнулась — гипс», — добавила я про себя словами из известной комедии. Но тут была не комедия, а трагедия. Или скорее — трагифарс.

— Понятно, — протянула я.

Полина полуприкрыла веками глаза, снова облизнула губы, а потом вдруг совсем четко произнесла:

— Я вспомнила. Вспомнила.

— Его лицо?

— Н-нет. Он сказал что-то. Я могу вспомнить. Я почти уже вспомнила.

— Сказал? Что он сказал?

— Да вот же оно… вертится. Сейчас. Сейчас я вспомню. Вспомнила!

Полина даже голову приподняла с подушки, и я полуинстинктивно склонилась к ней ближе.

— Он сказал, — губы девушки шевельнулись, — он сказал: «Вот и Оля так же лежала».

— Оля?

Легкое сомнение появилось на лице Полины, а потом она покачала головой:

— Нет… не Оля. Юля. «Вот и Юля так же лежала». Точно. Юля. Так он сказал.

Глава 7

В три часа дня Игорь Дмитриевич был выпущен из следственного изолятора под подписку о невыезде. Недолго он там томился — не набралось и сорока часов, хотя по закону… Да, впрочем, о чем это я? Какой такой закон?

Вдова Войнаровского, узнав об этом, подала жалобу в прокуратуру, которую прямым путем переслали на стол губернатору. Не надо иметь особо богатое воображение, чтобы понять, возымела ли эта жалоба какие-то последствия.

Ну что ж, отпрыск губернатора, который уже успел засветиться на всю страну, обрел желанную свободу. Правда, он не спешил ею пользоваться: прямо из изолятора поехал в свою квартиру и, как сообщали, заперся там. Любящий папаша приставил к нему охрану.

Обо всем этом я узнала от самого Дмитрия Филипповича, который предложил мне продолжать работу по поискам убийцы параллельно с прокуратурой и ФСБ.

Откровенно говоря, в данный момент меня заботило несколько другое. А именно — то, что сообщила мне модель Полина из агентства «Каллисто».

«Вот и Юля так же лежала».

Эти слова убийцы не выходили у меня из головы. Полина, несомненно, говорила правду. По крайней мере, таких тонких и точных совпадений быть не могло.

Все как в плохом голливудском триллере. Главной героине рассказывают душещипательную трагическую историю, кажущуюся страшной сказкой, а на следующий день отдельные фрагменты этой истории всплывают и бьют в глаза ярко, морозно и остро, как низкое зимнее солнце над снежной равниной. Да! Первое, о чем я подумала, так это об истории Романа и Джульетты. Слова киллера, которые запомнила Полина, и история, рассказанная Володей Корсаковым, наложились друг на друга в моем сознании.

Да. Бывают в жизни совпадения. У меня самой их было немало.

Я добросовестно высидела на работе до половины шестого и начала собираться, чтобы ехать домой, как вдруг дверь кабинета распахнулась с такой силой, словно по ней врезали стенобитным орудием, и в проеме появилась чуть пошатывающаяся фигура. Человек сделал шаг вперед, на мгновение мне почудилось, что это Корсаков, но тут незваный визитер тряхнул головой, и я узнала Игоря, сына Дмитрия Филипповича. Еще два с половиной часа тому назад он сидел в следственном изоляторе, а теперь ногой открывал дверь в мой личный рабочий кабинет. Дела…

— Чем обязана? — весьма сухо спросила я, вставая из-за стола.

— Да вы сидите-сидите, мы люди не церемонные! — отозвался тот, по всей видимости, едва удерживаясь от смеха.

В приоткрытой двери мелькнула чья-то мрачная небритая физиономия, очевидно, входившая в комплект «охранник Игоря Дмитриевича, одна штука» наряду с мощными плечами, строгим темным костюмом и прочими составляющими.

Игорь оглянулся на него, потом приблизился к моему столу и сказал:

— Вы, Юлия Сергеевна, проявили такую трогательную заботу о моей заблудшей душе, что я захотел исправиться. У меня сегодня небольшой банкетишко по поводу… Ну, вы сами знаете, по какому поводу. Вы приглашены. Отказы и прочие отмазки не принимаются.

Я недоуменно взглянула на Игоря и, еле заметно пожав плечами, произнесла:

— А если у меня другие планы?

— А другие планы мы перепланируем. Если хотите, я звякну папаше, и он вам мигом организует несколько дополнительных рабочих часов. Внеурочно. В дни, когда наши космические корабли бороздят просторы космоса.

Игорь Дмитриевич, разумеется, не имел представления о том, что я не подчиняюсь его отцу. Что субординация у нас чисто номинальная. Что у меня только один прямой начальник — Гром, то есть генерал Суров. Но при своем неведении Игорь Дмитриевич мог позволить себе немного поязвить над моим рабочим графиком.

Я хотела ответить, но он опередил меня:

— Хотя папаша, надо сказать, немного того… Пасет меня, как малое дитя. Сказал, чтобы я из дома и носа не высовывал. Дескать, мне угрожает опасность. Хе-хе! Мне — опасность! Да кто же этот дурак, позвольте спросить, который будет мне угрожать?

— По-видимому, тот самый дурак, что убил Войнаровского, кто бы он ни был, — быстро ответила я.

Сардонический смех Игоря утих. Он глянул на меня разбегающимися в разные стороны глазами — наверно, уже неплохо принял на грудь! — и заявил:

— Я не знаю, что там мой папа имел в виду, только он что-то не в своей тарелке. Хотя, откровенно говоря, это не повод, чтобы мне оставаться позорно трезвым.

Я покачала головой, и тут зазвонил телефон. Я подняла трубку, не сводя взгляда с Игоря, и коротко произнесла:

— Да.

— Юлия Сергеевна, — прозвучал голос губернатора, и я услышала в нем точно такие же тревожные нотки, как тогда, когда он позвонил мне в воскресенье, прося приехать в администрацию. — Юля, Игорь у вас?

— Да.

— Юля, я вас прошу… Он хотел пригласить вас куда-то там на банкет… кажется, в свое «Каллисто», модельное агентство… Так вот, согласитесь, пожалуйста.

Ну и ну! Когда Игорь мариновал свою холеную тушку в камере СИЗО, губернатор был все же поспокойнее. Кажется, ему не нравится, когда его сын на свободе. Имеется в виду — без контроля. М-да…

— Согласиться?

— Да. Я ничего не могу сделать, хоть и губернатор. Он меня не слушает. Ему ведь уже тридцать пять, какое тут, к черту, послушание! Я, конечно, дам свою охрану, но мне все же спокойнее, если рядом с ним будете вы.

— Вот как? — спокойно переспросила я, пока не зная, что ответить губернатору.

— Разве это так сложно? Просто… у меня нехорошее предчувствие.

— Ну хорошо, Дмитрий Филиппович, — при упоминании вслух имени-отчества отца Игорь наморщил лоб, и на его лице появилась мина недовольства. — Хорошо. Не знаю, правда, к чему это приведет…

— Спасибо, — прозвучало в трубке, и раздались короткие гудки.

Я подняла голову, взглянула на сына губернатора и проговорила откровенно ироничным тоном:

— Ну и о чем мы?

— Обо мне говорил? — Игорь кивнул на телефон. — Обо мне, можешь не отвечать. Ну так что… согласна? Будет весело, обещаю.

— Уж в этом-то я не сомневаюсь. Я как-то раз была в одной компании с вами, Игорь Дмитриевич.

Тот хлопнул себя по бедрам и воскликнул:

— Ах, черррт! Ну ладно… обещаю вести себя скромно, быть пай-мальчиком, вай-вай-вай, и все такое.

— Свежо питание, да дезинфицируется с трудом, как говорил один мой знакомый, — ответила я.

Бритая башка за дверью фыркнула…

* * *

Кажется, Игорь не умел ничего делать без размаха: подозреваться в убийстве — так сразу трех человек, один из которых бриллиантовый король губернии; гулять по поводу освобождения из СИЗО, где он, впрочем, побывал чисто номинально, можно сказать, мимоходом, — так на полную катушку, в ресторане «Каллисто» при одноименном модельном агентстве, с красивейшими девушками города и морем спиртного.

Впрочем, ничего другого сын губернатора, кажется, делать больше и не умел, только гулять.

В банкетном зале были накрыты столы на тридцать, а то и больше человек. Конечно, по роскоши и изысканности меню существенно уступало тому, что я видела накануне в клубе «Ривароль» у Лозовского, но тем не менее и то, что выставил Игорь, тянуло на кругленькую сумму.

Игорь Дмитриевич рекрутировал целый отряд длинноногих красоток из агентства, которыми руководил длинный тощий очкарик с лохматой гривой и кроличьими передними зубами. Это, как оказалось, был некто Гапоненков, директор и творческий руководитель агентства, лучший друг Игоря Дмитриевича и основной поставщик его гарема. Ведь, как я слышала, большая часть моделей перебывала в постели губернаторского сынка, а та часть, которая избежала этого сомнительного удовольствия и была преимущественно выставлена сегодня, чтобы Игорь мог выбрать себе новую наложницу.

Но он, кажется, выбрал ее досрочно. Другое дело, что гипотетическая наложница, то есть я, вовсе не собиралась становиться таковой.

Помимо моделей, тут было еще около полутора десятков молодых людей, половина из которых представляла охрану ресторана и личную охрану Игоря, приставленную к нему заботливым родителем. На входе в «Каллисто» тоже торчал охранник, так что следовало предположить, что уж здесь, в ресторане, Игорь в полной безопасности.

За столом я попала точно между господином Гапоненковым и хозяином банкета — Игорем Дмитриевичем. Первый оказался еще более несносен, чем сынок губернатора, поскольку он непрестанно разглагольствовал. Я бы даже сказала, яростно говорил тосты и спичи, не забывая при этом изысканно поддевать на вилку артишок и одновременно размазывать по прибору мусс из лангустов. К тому же господин Гапоненков синхронно доедал индейку, останки которой угрожающе топорщились на блюде прямо возле моей руки, грозя перепачкать мой рукав.

— Я думаю, что все это полный идиотизм, — ораторствовал он, — посадить в СИЗО такого милого человека, как почтенный Игорь Дмитрич! А, Игорек? Такого… мням-мням… в-в высшей степени достойного человека. Лишним доказательством тому… м-мму… может послужить… кхе… то, какими женщинами он окружает себя. К плохому человеку такая очаровательная женщина… как наша… позвольте ручку… — Тут он схватил мою руку и приложился к ней губами, — ням-ням… К нехорошему человеку такая женщина не потянется. Н-да.

По-видимому, господин Гапоненков уже неплохо выпил, потому как целовал мою руку, позволяя себе не замечать, что его губы перемазаны каким-то жирным соусом.

Я раз за разом отдергивала руку, а в голове брезгливо теснились обрывочные ругательства и настойчиво кружила фраза: хороша Юляша, да не ваша. Значит, это я «потянулась» к «в высшей степени достойному человеку» Игорю Дмитричу? Интересненько…

В конце концов Гапоненков напился до такой степени, что не мог уже перехватывать мою руку, и переключился на более доступную соседку справа от себя. Тем более что это была его же модель. Она старательно улыбалась шефу и, верно, думала, какие у него отвратительные кроличьи зубы.

Я посмотрела на Игоря и только сейчас поняла, что он уже довольно долго мне что-то говорит.

— …не люблю я таких, которых только пальцем помани — и твоя. Мне нравятся другие… опасные. Вот есть такое насекомое — богомол. Так самка этого насекомого после любовного акта разрывает самца. Такие самки мне и нравятся. А что? Главное в женщине — это ее достоинство… Н-но… н-ножки — это, конечно, тоже неплохо, но достоинство!

При мне Игорь выпил не меньше литра самых разных спиртных напитков, включая водку и коньяк, но дьявольское смешение не оказало почти никакого влияния ни на его речь, на на его внешность. Да, крепок губернаторский сынок на питие.

Но чушь он, конечно, несет редкостную.

«Самка богомола», это надо же!

— Игорь, тебе, кажется, надо немного освежиться, — проговорила я.

Он неожиданно обрадовался:

— Ты так думаешь?

Наверно, в устах фотомоделей выражение «освежиться» значит что-то другое, подумала я. Уж очень подозрительно Игорь оживился. Он мотнул головой и схватился за мою руку. Ну вот — одна рука пострадала от господина Гапоненкова, вторая теперь от сына губернатора.

— Пойдем, — безапелляционно заявил он.

Кажется, у Игоря начинают заходить шарики за ролики. По всей видимости, я переоценила его: выглядел-то он трезво, но глаза у него были совершенно бессмысленными и противно мутными. Я повернулась и тут же зацепилась взглядом за массивную фигуру Олега Ивановича Коростылева, того самого, что являлся одной из центральных фигур в службе безопасности губернатора и которого я первым встретила в корпусе администрации после воскресного вызова Дмитрия Филипповича.

Коростылев сидел в делано вальяжной позе, чуть отодвинувшись от стола и приобняв пьяненькую девочку-модель, но взгляд его, трезвый, осмысленный, неподвижный, был устремлен на Игоря.

— Олег Иваныч, — позвала я. — Тут у нас, кажется, Гитлер капут.

Он понял. Оставил свою минутную подружку и приблизился к нам с Игорем Дмитриевичем.

— Ну, что такое?

— Олег Иваныч, будьте любезны, проводите Игоря Дмитриевича освежиться. Наверх, в ванную.

Олег Иванович положил массивную руку на плечо Игоря, стремительно пьянеющего прямо на глазах и клюющего носом куда-то в район выреза на моей блузке, и мягко, но настойчиво сказал ему:

— Кажется, Игореша, ты набрался. Пойдем поправимся.

— Э-э, н-нет! — проговорил Игорь, отталкивая Коростылева. — Он-на… самка богомола.

— Так, — веско выговорил Коростылев и спросил, полуобернувшись ко мне: — Что еще за бред такой?

— Он только что рассказывал о самках богомола, которые после известного акта разрывают своих самцов, — отозвалась я. — Ладно, Игорь Дмитриевич, пойдем пройдемся. Увезите его отсюда к чертовой матери, — шепнула я Коростылеву. — Ведь, кажется, Дмитрий Филиппович велел вам сделать это при первой возможности.

— Попробуем, — отозвался Олег Иваныч. — А ну-ка, цесаревич, подымайсь!

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Там находились туалетные комнаты и — в самом конце коридора — VIP-апартаменты. Именно в направлении последних, минуя туалетные комнаты, и направился по синусоиде Игорь Дмитриевич. Причем прихватил за руку меня.

— Да че ты, Юлька, — бубнил он, — че ты… Тебе понравится.

Тут мне стало безумно противно. Я вырвала свою руку и, скривив брезгливо губы, напомнила:

— Ты, кажется, не туда пошел, Игорь Дмитрич. Тебе — освежиться.

Он остановился. Нижняя губа его, полноватая и массивная, негодующе отвисла, и он выговорил:

— Да ты че, Юля? Ты че? Сразу не понимала, чего я тебя сюда зову? Тебе даже папаша, верно, сказал — иди, когда тебе говорят!

— Ты мерзкий и невоспитанный тип, — холодно ответила я. — Я недавно была на море и видела медузу. Ты очень на нее похож.

Мутные глаза Игоря сузились. Он с шумом выпустил из легких воздух и проговорил:

— Ну ладно, жаба, — ты допрыгалась. Считай, что ты уволена и у папаши больше не работаешь. Понятно тебе?

В этот момент открылась дверь одной из туалетных комнат, и вышла девушка. Явно из модельного агентства. Игорь схватил ее за руку и буквально поволок за собой. И она, в отличие от меня, сопротивляться не стала.

Наверно, не в первый раз.

По мере удаления от меня и Коростылева губернаторский сынок все изрыгал угрозы в мой адрес. Угроз было так много, они были столь неожиданным переходом от весьма до того спокойного поведения Игоря и столь насыщены непарламентскими выражениями, что я даже немного оторопела. А потом повернулась и пошла по коридору.

Как выстрел, хлопнула дверь VIP-апартаментов.

Меня догнал Коростылев и легко придержал за плечо со словами:

— Не берите в голову, Юлия Сергеевна. Придурок, что с него взять. Сейчас я приставлю к апартаментам охрану, и вы можете о нем забыть.

Он поднес к уху мобильник и начал говорить что-то отрывистым, злым голосом. Но я его уже не слушала.

* * *

Неожиданно прозвучавший сдавленный женский вопль вызвал у охранников, сидевших на кожаном диванчике в уютной нише в стене, в пяти метрах от входа в VIP-апартаменты, недоуменное пожимание плечами:

— Че за отстой… Вопит, как целка.

— А там кто?

— Да вроде Катька.

— Все ищет приключений? Сначала на дачу к тому директору, которого укокошили, поехала с Полинкой… теперь к Дмитричу забурилась, а он злой, как шайтан…

— Не просекала, что ли, за каким ее сюда подтянули? А ведь не хотела ехать, дома забилась, как мышка. Боялась.

Первый охранник встал, выглянул из ниши, потому что с диванчика не было видно нужной двери, и произнес:

— Ну, еще бы. Она же…

Что хотел сказать дальше охранник «Каллисто», осталось неизвестным, потому что в этот момент дверь VIP-апартаментов распахнулась, и выбежала Катя, о которой говорили в таком презрительном тоне. Выбежала в одном нижнем белье. На лице ее был написан такой неописуемый, даже панический ужас, что охранники в тревоге переглянулись, а потом, даже не попялившись на ее почти обнаженное стройное тело, опрометью ринулись внутрь апартаментов, к Игорю Дмитриевичу.

И остановились на пороге, застряв в дверях.

Сын губернатора лежал поперек длинного широкого дивана, уткнувшись лбом в его спинку и изогнувшись так, словно выполнял упражнение из йоги. Руки его, как-то отчаянно вынесенные вперед, безжизненно свисали. На темно-зеленых подушках дивана набухало, все увеличиваясь в размерах, темное пятно. А на стене краснела огромная кровавая клякса, раскинувшая во все стороны алые брызги, словно осьминог — свои щупальца. Пятно подтекало несколькими узкими, еще совсем свежими полосками.

С момента смерти Игоря прошло не больше двух-трех минут.

— Твою мать! — зарычал охранник, бросился в комнату и перевернул тело Игоря.

И отшатнулся: даже он, видавший в своей жизни виды, был поражен тем, как разительно изменился облик губернаторского отпрыска.

Все лицо Игоря стало одной жуткой кровавой лепешкой — словно его с чудовищной силой впечатали в стену. Да, похоже, так оно и было. Длинный нос был сломан и скошен вправо, лоб проломлен и вдавлен: вероятно, несчастный Игорь наткнулся на массивный выключатель — глаз не было видно в кровавом месиве, только чуть белела полоска за едва приоткрытым правым веком. По виску медленно стекали кровь и мозг.

— Господи… — пробормотал охранник. — Да что же это?! Где эта с-сука?! Серега, где Катька?

А Катька лежала на диванчике в коридоре. На том самом, с которого так скоропостижно сорвало Игорь-Дмитричевых охранников, и билась в истерике.

Охранник схватил ее за хрупкие плечи, поднял, как котенка, с силой тряхнул и рявкнул:

— Что там было? Говори, давай! Ну что ты молчишь, дубина? — Но, не дождавшись от нее ответа, повернулся к охраннику Сереге и бросил: — Звони Олегу Иванычу… Чтоб оцепили ресторан! Надо поймать… поймать мокрушника… Этот козел никуда не мог уйти!

Серега трясущимся пальцем начал набирать номер на мобильнике, а первый охранник снова рявкнул на Катю:

— Ну, жаба! — И, очевидно, найдя свою джентльменскую просьбу недостаточно убедительной, наотмашь, но без особого усилия хлестнул девушку по лицу. Это несколько привело ее в чувство.

— Я пошла… пошла в душ… — быстро заговорила она, дрожа всем телом, — минуты три там всего была… потом вернулась, а он…

— Что — он?

— Лежит мертвый… Я не знаю, что случилось и как… Я ничего не…

Серега уже торопливо докладывал о происшедшем Олегу Ивановичу Коростылеву.

— Ты что-нибудь слышала? — уже спокойнее, с тяжелой, не сулящей ничего хорошего угрюмостью спросил охранник. — Что-нибудь видела?

Катя замотала головой:

— Н-нет… ничего. Там же шумела вода, в душе…

— Леха, может, это она его и замочила? — злобно встрял второй охранник, только что закончивший разговор с Коростылевым и теперь уставившийся на Катю.

Тот с сомнением покачал головой и профилактически тряхнул девушку за голые плечи:

— Да ты че? Она? Ты посмотри на нее…

— Смотрю. Ничего телка, — откликнулся Серега.

— Да я не про это, кретин! Я говорю, ты посмотри на нее и вспомни — Игоря вписали о стену так, что мозги вылетели! Там нужно какого-нибудь Александра Карелина, а лучше троих нормальных мужиков, чтобы человека так в стену вклеить! Я, наверно, и сам не смогу с такой силой…

* * *

Я почти бежала за размашисто шагающим Коростылевым. Он шел, подавшись вперед, наклонив голову и вжав ее в плечи. Да, на каблуках поспевать за ним тяжело…

Как могли убить Игоря?!

Кто сумел пробраться в совершенно неприступный корпус?

Если только… если только не та девушка…

— Она была с Войнаровским, и он убит, — на ходу бросал Коростылев. — Она была с Игорем, и теперь он тоже убит. Если уж ее нельзя назвать… роковой женщиной, то я уж не знаю, кого можно!

Была с Войнаровским? Значит — это та самая Катя, которая первой увидела убийцу?

Она?

В голову вместе с тяжелой волной крови бросилось воспоминание о недавних словах Игоря: «Самка богомола разрывает своего самца».

И тут же он сам стал этим самцом богомола.

Глава 8

Теперь я сама увидела ужасную картину в VIP-апартаментах. «Самец богомола» был если не разорван, то изуродован так, словно по нему прошелся бронетранспортер. Судя по всему, его со страшной силой ударили об стену. Подкравшись сзади. Он не видел своего убийцы.

При взгляде на тело губернаторского сына мне в голову пришла вдруг не слишком уместная жестокая мысль: «Чтобы наконец у Игоря Дмитриевича обнаружились мозги, потребовался вот такой жуткий кровавый способ».

Я перевела взгляд на трясущуюся девушку, которую придерживал охранник, и произнесла:

— Самка богомола.

Коростылев понял меня. Наверно, поэтому покачал головой и сказал:

— Нет, вряд ли. Вот если бы он был застрелен, или зарезан, или заколот… Тогда бы точно всех собак повесили вот на эту Катю. И финита ля комедиа…

Да, зря я сказала про самку богомола. Совершенно очевидно, что сделать такое с Игорем мог только очень сильный физически мужчина. Даже глупо подозревать ее, стройную, беззащитную и хрупкую. Да, модель невиновна. И я была бы уверена в этом, даже если бы она выбежала из номера с тем пистолетом в руках, из которого только что застрелили Игоря. Потому что убийца так себя не ведет.

— Отойдите все, — проговорила я и вынула пистолет. — Олег Иванович, вы ведь уже распорядились, чтобы никого не выпускали?

— Да, — отозвался тот. — Правда, людей мало. Нужно быстрее.

Буквально за тридцать секунд мы с Коростылевым прочесали апартаменты, осмотрели окна: нет, через них ни войти в комнату, ни выйти из нее не было ни малейшей возможности.

Я выскользнула из апартаментов и остановила взгляд на конце коридора, оканчивающегося тупиком в пяти метрах от меня. Всю торцовую стену занимало огромное зеркало, а в самой дальней стороне, в стене, противоположной той, у которой стояла я, была еще одна дверь. Я направилась к ней, не сводя глаз с собственного изображения в зеркале. Приблизилась вплотную. Дернула на себя ручку. Заперто.

— Тут что?

Коростылев жестом подозвал к себе охранника Серегу, и ткнув пальцем в дверь, повторил:

— Тут что?

— А-а, — протянул тот, — это как бы лестница на чердак. Там раньше был солярий, потом что-то сломалось. Ну и — вот так.

— Ладно, — пробормотала я, наклоняясь к замку. Потом я пошарила в сумочке, вынула связку отмычек и, повернувшись ко всем спиной, чтобы Коростылев и охранник не видели, что я делаю, стала открывать дверь. Впрочем, они, верно, и так догадались по характерным звукам. Ничего… сейчас нужно действовать, а потом придумаю какое-нибудь удобоваримое объяснение, откуда у юрисконсульта губернатора не только пистолет, что в принципе не так уж и удивительно, но и связка высококласснейших отмычек. Замок оказался простым и открылся за пять секунд. При желании его можно было бы открыть даже булавкой.

Коростылев окинул меня удивленным взглядом, когда я бесшумно надавила на белую панель двери и впилась взглядом в темное пространство за ней. Прямо за порогом начиналась широкая, но довольно крутая лестница. Косая полоса света упала на ее ступени… И тут вдруг послышался грохот, чей-то приглушенный стон — и прямо к моим ногам с лестницы шумно скатился человек.

О черт!

Я отпрянула назад, вытянув перед собой руки с зажатым в них пистолетом, целя в аккуратно подстриженный затылок человека. Он вскинул голову и прохрипел:

— Он ударил меня… Сорвался с самого крючка! Обидно. Быстрее… быстрее!

На лице свалившегося с лестницы мужчины наливался всеми цветами радуги здоровенный кровоподтек. К тому же при падении он рассек себе лоб, и его глаза заливала кровь. Но все это было несущественно в сравнении с тем, что я признала в этом человеке… Владимира Корсакова!

— Володя… но…

Он порывисто вскочил на ноги и, схватив меня за руку, бросил с отчаянным лицом:

— Идем, я выследил его! Зачем, зачем ты открыла дверь… не ко времени? Он увидел меня…

— Кто — он?

— Тот, кто убил сына губернатора!

Он бросился вверх по лестнице, а я вслед за ним.

— Э, ты куда? — загремел за спиной вопль Коростылева, но я крикнула: «Это свой!» — и полетела по ступенькам с крейсерской скоростью, с которой, должно быть, еще ни разу не передвигалась ни одна женщина в элегантных туфлях на каблуках.

Корсаков одолел уже два пролета, я почти не отставала, а внизу, в узком пространстве лестничного проема метались голоса Коростылева и охранника Сереги.

Корсаков подбежал к узкому полуоткрытому окошечку, из которого виднелась крыша соседнего дома. Для того чтобы перебраться на нее, нужно было сесть на подоконник, перекинуть ноги на внешнюю сторону, встать на карниз, а с него сигануть через промежуток между домами. До соседней крыши — около двух метров, не так много, но и не мало, когда находишься на высоте семи-восьми, а то и десяти метров над уровнем мостовой. Правда, та крыша была чуть пониже «нашего» карниза.

— Вон он! — крикнул Владимир, вскидывая пистолет и прицеливаясь в высокую черную тень, быстро перемещающуюся уже по соседней крыше.

Человек-»черная тень» оглянулся, подпрыгнул и припустился бежать. Корсаков, раздумав стрелять, ловко перекинулся через подоконник, оперся ногами на карниз и тут же, не медля, оттолкнулся, стелясь в длинном прыжке.

Он приземлился в полутора метрах от края крыши, а я, подняв повыше подол платья, стала перелезать через подоконник. Надо было бы, конечно, еще и туфли скинуть, но в тот момент я совершенно забыла о том, что моя экипировка не совсем, мягко говоря, подходит для акробатических упражнений и бега по пересеченной местности.

Корсаков оглянулся.

— Что ты делаешь? — воскликнул он. — Ты что, с ума сошла?

— Ничего… — выдохнула я, — и не такое… делала!

И я прыгнула. При приземлении, правда оба каблука сразу отскочили, но это было даже кстати, потому что передвигаться на шпильках со стремительностью пантеры, чье имя я носила, мучительно и опасно. Короче, теперь, когда модельные туфельки превратились во вполне удобные лодочки, моя обувка соответствовала сиюминутной задаче — погоне за убийцей. Хорошо, что при этом превращении я ничего себе не повредила.

Корсаков уже бежал по крыше к той кирпичной башенке, в которой скрылся незнакомец. Я поспешила за ним. Давно уже мне не приходилось бегать с такой скоростью. Я «намотала» все пролеты подъезда, в чердачное помещение которого мы нырнули, буквально секунд за десять.

И все равно не успели. Когда мы выскочили из подъезда, от него как раз стартовала какая-то машина. Я была почти уверена, что она поджидала того, за кем мы гнались.

Ах, если бы не было так темно!

Корсаков заметался по двору, как раненый зверь в клетке. Я бросилась к нему и, запыхавшись, проговорила:

— Скорей в машину, уйдет!

— В машину? — переспросил он. — Зачем? Думаешь, что это он только что отъехал? Не-ет. В том-то все и дело, что не он. Я его выследил — он пришел пешком.

— Выследил? Ты выследил убийцу? Но как?..

— Потому что я предполагал, что он сюда придет.

Я подняла на него изумленные глаза:

— Предполагал? Вот как? То есть… ты знаешь, кто он — этот киллер?

Корсаков промокнул рукавом кровь, сочившуюся из раны на лбу и заливающую глаза, и проговорил:

— Если бы ты не открыла дверь… Черрт!

— Ты не ответил. Ты знаешь, кто он?

Владимир отвернулся и хмуро ответил:

— Да.

* * *

Нет надобности говорить, что из ресторана «Каллисто», несмотря на достаточно поздний час, никого не выпускали. Ждали губернатора. Корсакову Олег Иванович сгоряча нацепил «браслеты», но потом снял их. Владимир молчал и ждал приезда губернатора.

Наконец тот приехал.

Мне тяжело было видеть его — он постарел лет на двадцать. Круглое, налитое лицо его как-то сразу обрюзгло, пошло складками и морщинами. Глаза смотрели тупо и загнанно. На выпуклом лбу блестели капли пота, а все движения напоминали марионетку, у которой перерезали несколько вспомогательных ниточек.

Наверно, ему было тем более тягостно, что оправдались самые неприятные его предчувствия. Или у него помимо предчувствий было еще что-то, чтобы опасаться за жизнь выпущенного из СИЗО сына? Кто знает.

— Как все вышло? — глухо спросил он, не глядя ни на кого. — Кто первый обнаружил?

Привели Катю. Ее до того напичкали успокоительным, что она стала похожа на сонную рыбу — заторможенная, вялая, c заплетающейся походкой. В глазах девушки застыло остекленелое, загнанное выражение.

Катя начала рассказывать. Ей помогали Олег Иванович Коростылев и два охранника, которые услышали крик Кати.

Губернатор слушал молча, не перебивая и даже не двигаясь. Потом заговорил Корсаков:

— Все было примерно так, как они рассказывают. Но многое им неизвестно. Всем им, включая Юлию Сергеевну.

— Что же неизвестно Юлии Сергеевне и… всем? — отозвался Дмитрий Филиппович и впервые за все время этого тягостного разговора взглянул в глаза сначала Владимиру, а потом мне. И меня неприятно поразило то, как пусты и мертвы были его глаза.

— Хотя бы то, что я тоже начал работу над делом Войнаровского. Теперь, к сожалению, это дело пополнилось другим, не менее трагическим, инцидентом. Но ничего. Я надеюсь, скоро все разрешится, и все виновные понесут наказание. Точнее — виновный.

— Господин Корсаков утверждает, что ему известно…

— Всему свое время! — перебил меня Владимир. — Так вот, господин губернатор… Мой босс, Роман Альбертович Лозовский, сказал мне, чтобы я включился в это дело. Не привлекая особого внимания. Роман Альбертович в высшей степени заинтересован в том, чтобы убийца Войнаровского был как можно скорее найден. Тем более что Роман Альбертович прекрасно помнит отдельные фрагменты вашей беседы. Вы понимаете, Дмитрий Филиппович, что я имею в виду.

Конечно же, губернатор понимал: Корсаков намекал на то, что во вчерашней беседе Дмитрий Филиппович позволил себе указать на возможную причастность Лозовского к смерти гендиректора «Диаманта». И нет ничего удивительного, что Роману Альбертовичу такие прозрачные намеки не понравились.

— Тут слишком много народу, — сказал Корсаков, оглядываясь на Коростылева и охранников. — Дмитрий Филиппович, если возможно, пусть они уйдут. Останется Юлия Сергеевна и вы. А господину следователю я все объясню на официальном допросе. Ведь я вряд ли смогу попасть в «Ривароль» раньше завтрашнего утра, не так ли?

— Это невозможно, — сказал губернатор.

Корсаков наклонился к нему и что-то негромко произнес. Фраза была очень короткой, но массивное лицо губернатора дрогнуло, подбородок так и заходил, и Дмитрий Филиппович выговорил:

— Коростылев… выведи всех…

— Но, Дмитрий Филиппович… — начал было тот, а следователь прокуратуры аж приподнялся и открыл рот, чтобы тоже что-то сказать в знак протеста.

Но губернатор ударил ладонью по подлокотнику кресла и воскликнул:

— Вон, я сказал! Выставить у дверей охрану!

У губернатора редко появлялись вот такие металлические нотки в голосе. Но когда они появлялись, возражать никто не смел. Поэтому после этих его слов и этого его тона всех, включая Коростылева, охранников, следователя и застрявшего в дверях угрюмого фээсбэшника как ветром сдуло.

Дмитрий Филиппович поднял глаза на Корсакова и тяжело выговорил:

— Кто вы?

Влалимир недоуменно поднял брови:

— Простите, Дмитрий Филиппович, вы что, меня не узнали? Я телохранитель Романа Альбертовича Лозовского. Корсаков. Вы видели меня вчера в вашем рабочем кабинете, а потом в клубе «Ривароль».

— Это все мне известно. Откуда вы знаете про Иванова?

Какого еще Иванова, промелькнуло в моей голове… Уж не…

— Я был его близким другом, — сказал Корсаков. — Я потерял с ним контакт, когда его посадили в тюрьму.

— Это было давно… — выговорил губернатор, проводя рукой по лбу.

— Да, давно. Все эти годы он прятался где-то здесь, в Тарасовской области. А вчера позвонил мне. И сказал, что вам он тоже позвонил.

Губернатор откинулся на спинку кресла и тяжело выдохнул. Внезапно мне показалось, что он сейчас потеряет сознание.

— Да, он звонил, — хрипло произнес Дмитрий Филлипович. — Звонил. Я потому и хотел удержать Игоря, потому что предчувствовал… да, я предчувствовал нечто подобное…

И тут в моем мозгу что-то щелкнуло, и все стало на свои места.

Нет, у меня не было доказательств, что я расставила все акценты и всех действующих лиц верно. Но за доказательствами далеко ходить и не надо — они сидели здесь, передо мной, два живых доказательства: одышливый, с пунцовым лицом, близкий к обмороку толстяк и напротив него напряженный, как струна, сумрачный мужчина с тусклыми серыми глазами.

— Володя, — проговорила я, — так, значит, рассказанная тобой история произошла здесь, в Тарасове?

— Да, — ответил он, — здесь. Я потому и рассказал тебе ее, что Роман позвонил мне. Не знаю, откуда у него номер моего мобильника… равно как и номер личного мобильного Дмитрия Филипповича. Но он позвонил. И сказал, что ему понравилось мстить.

— Граф Монте-Кристо… — пробормотал губернатор. — Ублюдок! Убить… так зверски… собственного отчима, а потом… потом…

Да, услышанная мной вчера жестокая «сказочка» про романтичный коктейль «Роман и Джульетта» имела реальных прототипов. Роман — это Роман Иванов, позавчерашний и сегодняшний убийца. Отчим Романа — не кто иной, как гендиректор «Диаманта» Войнаровский. Партийный деятель и отец Юли-»Джульетты» — нынешний губернатор Тарасовской области Дмитрий Филиппович. И, соответственно, брат Юли, который был самый неприглядный персонаж во всей истории — погибший только что сын губернатора Игорь.

Вот это да!

Значит, смерть Войнаровского не имела прямого отношения к его бизнесу? И два убийства — чисто семейная разборка, корни которой уходят в трагическую историю пятнадцатилетней давности?

Хотя не стоит торопиться и делать окончательные выводы. Подгадать убийство к моменту приезда Лозовского, причем убийство гендиректора «Диаманта»… ведь это чистой воды подстава. Н-да… невеселые дела.

— Я знал Романа Иванова, — продолжал между тем Корсаков. — Знал о его любви к вашей, Дмитрий Филиппович, дочери. Вы сами еще до конца не информированы о ее судьбе…

Холодная фраза «не информированы о судьбе» неприятно резанула мой слух…

— Когда я узнал, что Игоря выпустили из СИЗО, то подумал, что ему может угрожать опасность. Откровенно говоря, я не собирался разыгрывать из себя благодетеля. Просто подозревал, что Иванов неадекватен психически. И может быть опасен. Причем опасен для любого, кто имеет отношение к тому, что произошло много лет назад: для вас, для Игоря, даже для меня и Ромы Лозовского… Ведь он и познакомил Иванова с вашей дочерью…

Губернатор скрипнул зубами.

— Откровенно говоря, я не собирался сдавать Иванова органам, — голос Корсакова оставался спокойным, даже каким-то монотонным. — Хотел подстеречь, поговорить с ним… Я бы просто отправил его на лечение за границу. Вот так. Но он сам, кажется, выбрал свою судьбу.

— Как же вы его выследили? — спросил Дмитрий Филиппович.

— Да очень просто. Я рассуждал следующим образом: если Роман не убил Игоря, встретив его после убийства отчима возле дачи Войнаровского, то он просто рассчитывал, что его подстава сработает и что Игоря посадят. Наивная мысль. Хотя… Этот расчет оправдался бы, не будь вы, Дмитрий Филиппович, губернатором. Но Игоря выпустили; я понял, что теперь Иванов вознамерится до него добраться, рассудив так: не удалось отправить его в тюрьму тогда — так в могилу.

Невыразительные серые глаза Корсакова при этих словах блеснули, словно из тусклых жестяных ножен показались два сверкающих клинка. И лицо Владимира сразу помолодело, одушевившись какой-то удивительной внутренней подсветкой. Видно, угли давней кровавой драмы еще не потухли в его душе.

— Конечно, во всем присутствовал определенный элемент везения, — продолжал он. — Ничего бы не сложилось, если бы я не увидел Иванова возле «Каллисто». Сегодня он позвонил мне еще раз. Был краток: сказал, что срок платежа истек. Я даже по голосу его понял, что он болен. Болен, естественно, психически, а не физически. Если бы он не был крепок физически, не сумел бы расправиться с охраной Войнаровского, как повар с картошкой. Я распорядился выяснить, откуда звонили. Оказалось — из автомата напротив «Каллисто». Меня аж обожгло изнутри, когда я услышал про название агентства. Рванул сюда.

— И… что?

— Я увидел его почти сразу. Вычленил из толпы, так сказать. Он шел к ресторану, обошел его с другой стороны. Не тыкался слепо, а шел уверенно. Наверно, и пути отступления наметил заранее. Я выскочил из машины, побежал за ним, но его уже не было. Как позже выяснилось, он зашел в подъезд соседнего дома, чтобы залезть на крышу. Собственно, я сразу предположил такой вариант, и, как оказалось, был прав: подняв голову, увидел, как какой-то человек перепрыгивает на карниз «Каллисто» с крыши дома, за которым я наблюдал. Это был, конечно, Роман. Я хотел было крикнуть ему, чтобы он не глупил, но не стал этого делать — решил просто взять его. И полез за ним…

Губернатор «глотал» слова Корсакова, как вытащенная на берег рыба глотает воздух, пытаясь выудить из него спасительный кислород. Он даже подался вперед, вонзив в бледное лицо телохранителя Лозовского горящий взгляд круглых, чуть навыкате, глаз.

— …Я никогда так не спешил. Но не ожидал, что Иванов сработает так быстро. Я прошел его путем и наткнулся в запертую дверь. Он явно прошел через нее, потому что другого выхода не было. На всякий случай я все-таки осмотрел лестницу — никого. Значит, мое первоначальное предположение было верным: Роман прошел здесь, открыв дверь, по всей видимости, отмычкой. У меня отмычек не было, только булавка из галстука, так что пришлось повозиться. Я уже почти открыл замок, как за дверью послышались почти едва слышные шаги. Я бувально влетел на пролет выше. Дверь отворилась, вошел Роман. И тут же из-за двери раздался женский вопль. Дальнейшие действия Иванова только подвердили мое мнение, что у него не все дома: ему бы побыстрее удрать с места преступления — а что преступление уже совершено, я не сомневался! — так нет: он встал возле двери и слушал, какой переполох поднялся с той стороны, в коридоре.

Корсаков провел рукой по лбу и закончил свой рассказ:

— Мне тяжело говорить об этом, Дмитрий Филиппович. Ведь я предупреждал, что вы многого не знаете. Как я уже говорил, мне совсем не хотелось «сдавать» Романа, хотя я мог это сделать. Я решил обезоружить его и захватить с собой. Ведь он когда-то был моим другом. И мне очень жаль его. Дело в том, что ваш сын действительно причинил Иванову много зла. Да и вы тоже, Дмитрий Филиппович.

Губернатор хотел что-то сказать, но никак не мог. На его шее вздулись жилы, ему явно было дурно. И он с трудом выдавил из себя вопрос:

— Какое… зло? — наконец прохрипел он.

Корсаков посмотрел на меня. Он был бледен, но спокоен — в отличие от багрово-красного и испуганного Дмитрия Филипповича.

— Роман рассказал мне, что произошло на самом деле, — Владимир помолчал с минуту и наконец решился: — Ваша дочь, Юля… Она вовсе не пропала…

— Что? — похрипел губернатор.

— Ее убили.

Дмитрий Филиппович заморгал короткими ресницами.

— У…били? Кто? Когда?

— Да тогда же, пятнадцать лет тому назад. На глазах Иванова. Друзья вашего сына. Они потом перешли на работу в милицию, потом к бандитам, а потом и вовсе к вашему старому недругу — Александру Емельяновичу Войнаровскому.

— Кто они?

— Роман уже наказал их, — отозвался Корсаков. — Это некто Афонин, Грибов и Кравцов. Охранники Войнаровского. Афонина Иванов убил отверткой, Кравцова расстрелял из «узи», а Грибову проломил голову. Ударил о стену.

Точно так же, как он сделал это с Игорем. Разумеется, последнюю фразу Владимир не произнес вслух, но она и без того как бы повисла в до отказа насыщенном человеческими страстями и болью воздухе VIP-апартаментов «Каллисто».

Глава 9

Молчание было обманчивым, предательским и неверным. Оно грозило вот-вот ускользнуть, обрушиться, как холм, или уйти из-под ног, как травянистый покров над трясиной. Тишину в комнате нарушало лишь хриплое дыхание Дмитрия Филипповича — как будто в его груди одна за другой рвались струны.

Наконец губернатор поднялся из кресла и, тяжело ступая, приблизился к Корсакову:

— А какие… у вас доказательства сказанного?

— У меня нет никаких доказательств, — спокойно ответил Владимир. — Думаю, даже у Иванова нет никаких доказательств.

— Но он же душевнобольной!

— Кто вам это сказал?

— Вы!

— Я не говорил, что он душевнобольной. Я сказал только, что подозреваю у него расстройство психики. Но это ничего не значит. Душевнобольной не смог бы так хладнокровно и профессионально убить Войнаровского и его охранников. Да и Игоря тоже. Всегда знал время и место. Точно все просчитывал, не оставлял практически никаких следов…

Корсаков взглянул на меня и покачал головой.

— Я взял бы его сегодня, если бы не Юлия Сергеевна. Она очень некстати открыла дверь — в тот самый момент, когда Иванов поднимался по лестнице в полной темноте и находился в метре от меня. Я как раз вышел из-за выступа стены и хотел бесшумно обезоружить его…

— А тут пришли мы с Олегом Иванычем, — вставила я с горечью.

— Из коридора хлынул свет, Иванов увидел меня и ударил, — Корсаков прикоснулся кончиками пальцев к внушительному кровоподтеку под глазом. — Я и скатился по лестнице прямо под ноги Юлии Сергеевне. Но дальше, надо отдать ей должное, она сделала все как надо. Иначе меня просто упаковали бы и препроводили бы в следственный изолятор по обвинению в убийстве Игоря Дмитриевича. Хотя не исключено, что в СИЗО я все-таки еще попаду… — Владимир неопределенно пожал плечами.

— Значит, след Иванова потерян? — спросила я.

— Ну почему же? — отозвался он. — Не исключено, что он продолжит свою месть. Монтекки — Войнаровского — он же убил, остался глава семейства Капулетти.

— Это кто? — прохрипел губернатор.

— Вы, Дмитрий Филиппович, кто ж еще.

* * *

В СИЗО не в СИЗО, а в камеру предварительного заключения запихнули и меня и Корсакова. Ну как же — висели на хвосте у киллера и упустили!

Причем нас повезли не в местный РОВД, а прямиком в управление ФСБ по Тарасовской области. Присутствовал лично генерал Платонов, что свидетельствовало о самом пристальном внимании властей к делу. Ну еще бы — убит сын губернатора!

Впрочем, снятие показаний было проведено весьма мягко, на своем веку мне приходилось проходить и несравненно более жесткие процедуры. Правда, пришлось немного похлопать глазами с самым невинным видом — это когда я объясняла, откуда у меня, юрисконсульта губернатора, целая связка отмычек. Впрочем, особо я не старалась, сказала только, что эти отмычки, раз видел у меня губернатор, и они его всегда забавляли. Ну, если шеф доволен, значит, не имеет смысла расставаться с ними. Поэтому отмычки — забавный юридический казус! — мне вернули.

Конечно, меня допросили просто как свидетеля. А вот с Корсаковым разговаривали посерьезнее. Отпустили только к утру, как он сам и предсказывал. И то — его отпустили после личного звонка Романа Альбертовича Лозовского и предоставления залоговой суммы в размере пятнадцати тысяч долларов. Сам Володя Корсаков утверждал, что его мариновали бы в КПЗ трое суток, если бы не всемогущий олигарх.

А вот Катю, девушку, которая была с Игорем в момент его убийства, разумеется, не выпустили. Не было у нее таких могущественных ходатаев, как у Корсакова. Да и допрашивали ее, судя по всему, с куда большим пристрастием, чем меня и даже Владимира.

Все это произвело на меня глубокое впечатление. Если даже давняя история, рассказанная Корсаковым в «Ривароле», история без конкретных имен и привязанности к Тарасову, так взволновала, то что уж говорить о кровавом и нестерпимо наглядном неожиданном ее продолжении!

Из управления мы вышли вместе — я и Корсаков. К тому времени уже светало. Отлетающая ночь таяла, оставляя в свежем утреннем воздухе дымку еще не проснувшегося тумана. Этим туманом, его тоненькими синеватыми жилками, была перевита оглушительная, невероятная тишина. Как будто жизнь поставили на стоп-кадр. Но на востоке, тесно зажатое серыми громадами домов, уже поднималось и расцветало в розовато-серой дымке зарево.

— Тебя подвезти? — спросил Владимир. — Ведь ты, кажется, без машины?

— Ну да, — ответила я. — До «Каллисто» меня доставил Игорь, а уж из «Каллисто», сам знаешь, за казенный счет вывезли. А на чем ты меня собираешься подвозить? Тебя же тоже… за казеный счет…

Корсаков загадочно усмехнулся.

— А парни, наверно, уже подогнали сюда мой джип, — сказал он. — Ага… вон он стоит.

И он указал пальцем на черный мерседесовский джип с тонированными стеклами. При приближении Корсакова из машины вылез рослый парень и молча протянул Владимиру ключи.

— Свободен, — сказал ему Корсаков.

Тот открыл заднюю дверцу стоящей рядом с джипом «Ауди», в которой, как я успела заметить, сидели еще двое или трое, и машина с бравыми ребятами из «секьюрити» господина Лозовского уехала.

— Да… Вот это сервис, — сказала я.

— Что же ты хочешь, моя милая, — все-таки я «прикрепленный», то бишь «личник», самого Романа Альбертовича Лозовского. Можешь быть уверена, что все это время, пока меня нет при нем, он и носа из «Ривароля» не высунул. Ладно, Юля Сергевна, садись! — Он галантно распахнул передо мной переднюю дверцу джипа. — Поедем до дому.

— А где может быть сейчас этот Иванов? — спросила я, когда мы выехали на утреннюю пустынную улицу. — И где он был все эти пятнадцать лет? Ведь он, ты говорил, пропал — и с концами. Даже, может быть, умер.

— Да где он был… Если судить по почерку убийств, времени он даром не терял. Рома же у нас тогда был маленький и слабенький. Их так и называли — Рома Большой и Рома Маленький.

— Большой — это Лозовский. А маленький — Роман Иванов? — перебила я.

— Да.

— А на крыше он не показался мне таким уж маленьким, — голос мой был полон сомнения — Хотя, конечно, видимость там была никудышная…

Корсаков как-то странно посмотрел на меня и произнес:

— Да… наверное. Где, стало быть, Роман мог быть пятнадцать лет? Ну, три года он просидел в тюрьме. Потом бежал оттуда. В восемьдесят девятом году. Тогда уже началась смута. Он легко мог влиться в новую, мутную и кровавую, неразбериху. Может, был в каком-нибудь спецназе. Я ведь видел труп Игоря — удар был кошмарной силы. Раньше такой силы у Ромы Иванова не наблюдалось. И вот… — Корсаков то ли вздрогнул, как от озноба, то ли передернул плечами, — всплыл.

— Все-таки мне многое непонятно, — сказала я. — Каким образом Иванов все узнает? Номера телефонов, кто, когда и где находится… Обстоятельства склеивает, как аппликацию, — один к одному! Если у него с чем и не в порядке, то уж точно не со смекалкой и расчетливостью.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Корсаков.

— А хотя бы то, как он точно высчитал, в какой момент нагрянуть к Игорю. Ведь это как рассчитать надо было: прийти в апартаменты точно в то время, когда Катя была в душе! А? Это сильные улики против нее.

— То есть ты хочешь сказать, что она могла быть наводчицей?

— Я ничего не хочу сказать. Просто случалось, что «глухарей» вешали на невиновных на основании еще более сопливых улик. Так что если Катерина непричастна, то ей совершенно фантастически не везет: сначала при ней убили Войнаровского, потом — Игоря. Что-то тут не так! — вырвалось у меня. — Что-то… фальшивое, что ли.

— Надеюсь, ты не примешь точку зрения этого следака из ФСБ, который хотел продавить меня на признание? — усмехнулся Корсаков.

— Какое признание?

— Он хотел меня расколоть на то, чтобы именно я признался в убийстве Игоря! Дескать, я пришел, убил его, а потом напридумывал для отвода глаз фантастическую историю про некоего мстителя, моего друга детства, которого я выслеживал. Следователь даже обнаружил некоторую начитанность: сказал, что тоже знает книгу Дюма «Граф Монте-Кристо». В детстве читал.

— Н-да… — протянула я. — Забавно.

— Ничего забавного! Ничего! Им нужен козел отпущения, который должен ответить за четыре трупа, и они его найдут. Хотя бы эту Катю! А уж меня, близкого к Лозовскому человека, и вовсе неплохо было бы заполучить. В случае чего им будет чем шантажировать Романа Альбертовича. Только Лозовский — не из таких, его не пошантажируешь. Он сам кого угодно зашантажирует, если ему нужно будет.

«Теперь, кажется, я понимаю, почему губернатор так перепугался, когда просил меня быть с его сыном безотлучно, — подумала я. — Иванов ему звонил. Дмитрий Филиппович вспомнил Иванова, и того, что у него не было причин особо любить отца своей девушки, которую убили приятели ее родного брата. С убийцами Иванов расправился беспощадно. Отчим, который в свое время сделал все, чтобы избавиться от пасынка и засадить его в тюрьму, тоже отдал концы. Теперь — Игорь. Наверно, Роман Иванов в самом деле сначала не хотел убивать его. Иначе убил бы там, на дороге возле дачи Войнаровского. А эта Катя из „Каллисто“? Может ли она быть совсем чиста? И кто следующий? Или следующего все-таки не будет? А может, следующим будет Корсаков?»

— О чем ты думаешь?

Я вздрогнула. Голос Владимира прервал мои размышления довольно неожиданно.

— Я? Не знаю… О тебе, наверное, — вырвалось у меня.

Он невесело усмехнулся:

— Да, обо мне можно подумать. Вот и следователь думает…

— Нет, Володя, ты все-таки неисправим, — сказала я и спохватилась: — Правда, я тебя совсем не знаю… Точнее, знаю два дня, но у меня такое ощущение, что я знала тебя давным-давно, и всегда ты был таким вот язвительным.

— Не всегда, — твердо ответил он и огорошил меня: — А я вот тоже думаю о тебе. Иванов навеял.

— При чем тут Иванов?

— Ты просто похожа.

— На кого? На Иванова?

— Нет, на его Юлю. На дочь вашего нынешнего губернатора. Мне почему-то кажется, что, будь она жива, она была бы точно такая же, как и ты. И внешне… и вообще.

— Почему тебе так кажется?

— Не знаю. Постарше была бы, чем ты, конечно.

— Вы в нее все влюблены были, что ли? — с грустной насмешкой спросила я.

Корсаков покачал головой:

— Нет, почему же? Я же тебе говорил — она только с Ивановым. Несмотря на то что он был маленький Рома, а Рома Лозовский — большой. Надо же: и через пятнадцать лет все то же самое — Лозовский в Москве с губернаторами заседает, богатейший человек, а Иванов по чердакам лазит и от людей прячется, как филин.

— Ты вместе с ними учился?

— Нет. Я вообще из другого района. С Ивановым вместе в университет поступал. Он поступил, а я нет. Но его через год выгнали, я же тебе говорил. Наверное, без участия Дмитрия Филлиповича не обошлось. Ну, вот и твой дом.

Корсаков вывернул руль и остановил машину возле моих ворот.

— Приехали.

Я взглянула на часы: половина пятого утра. Да, неплохо погуляла в «Каллисто». Которую ночь уже не могу нормально выспаться: то бессонница, то еще хлеще.

Корсаков подался в мою сторону и взглянул на мои часы.

— Спешат, — сообщил он, — на три минуты. Вот правильное время.

И ткнул в светящуюся панель бортового компьютера. Наверное, при этом он зацепил какую-нибудь кнопочку, потому что неожиданно включилось радио, и послышалась старенькая песня Аллы Пугачевой: «Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой, я их не ждала, я их не звала, были мне они даны судьбой…»

Корсаков выключил радио каким-то нервным, порывистым движением, пригладил виски, помолчал и произнес:

— Забавное совпадение. Я очень хорошо помню, что эта же песня звучала в кафешке в тот момент, когда Лозовский знакомил там Рому Иванова с Юлей. Лет восемнадцать уже прошло, наверно. Почти двадцать. Тогда эта песенка совсем новая была, кажется.

Он взглянул на меня, и его лицо, обычно такое скупое на душевные проявления, осветилось грустной улыбкой. И я подумала, что все-таки он, наверное, тоже был влюблен в ту Юлю, хотя несколько минут назад уверял в обратном. Иначе он не стал бы так улыбаться и так смотреть на меня, которая, по его словам, чем-то похожа на давно погибшую дочь нынешнего губернатора.

Может, Дмитрий Филиппович потому и относится ко мне не как начальник к подчиненной, а с куда большей теплотой, а? И доверил своего сына, пусть последнего негодяя, — тоже мне?

— Я не сентиментален, — вдруг резко сказал Корсаков. — Хотя порой что-то страгивается во мне с места. Вот, например, тогда, когда я поехал за тобой и увидел, как ты стоишь над Волгой. Я тогда говорил полную чушь, предлагал тебе перейти на работу к Лозовскому… А хотел сказать совсем другое.

Я отвернулась и произнесла:

— Ладно, Володя, мне пора.

Потом хотела вылезти из машины, но он остановил меня, придержав за локоть. А затем и вовсе порывисто притянул к себе и вцепился в мои губы головокружительным — одновременно и колючим, и нежным — поцелуем.

* * *

«Три счастливых дня было у меня…» Быть может, эти слова из песенки будут справедливыми и для меня. Именно три дня — с момента знакомства с Владимиром до расставания с ним. А оно будет сегодня. После похорон Войнаровского. После похорон Роман Альбертович Лозовский со свитой покидает свой родной город.

И Корсаков, его личный, «прикрепленный», охранник — естественно, с ним.

Корсаков, к которому я, кажется, успела привязаться. Даже — больше…

Да и у него — то же самое. Он сам так говорил мне этим утром, когда, с некоторым опозданием, уезжал от меня к Лозовскому — охранять бесценную особу своего приятеля юности, взлетевшего так высоко. Он не смотрел на меня, когда лежал рядом со мной и говорил, что хочет быть со мной, но не может, потому что не принадлежит самому себе. Дескать, он — «тень олигарха».

Владимир почему-то вообще перестал смотреть на меня с того момента, как мы переступили грань — последнюю грань в отношениях между мужчиной и женщиной. Как будто боялся смотреть на меня.

Он говорил, что, кажется, у него произошел опасный количественно-качественный переход-срыв в эмоциональном плане. Так холодно, с канцелярским душком, он назвал свои чувства ко мне. Не знаю, из какой проруби в своей груди Владимир выудил эти мороженые, окоченелые слова. Правда, он тут же засмеялся и сказал, что, наверно, на самом деле все гораздо проще. Никаких «количественно-качественных срывов». Просто — как у Есенина: «По-смешному я сердцем влип, я по-глупому мысли занял…»

Верно, и «тень олигарха» состоит из живой плоти и горячей крови.

Уезжая в «Ривароль», который сделал своей резиденцией на время своего пребывания в Тарасове Лозовский, Володя сказал, что он не отказывается от своего предложения и по-прежнему хочет, чтобы я перешла на работу к Лозовскому. В каком угодно качестве. Тогда у нас может быть какое-то будущее. Только так — не иначе.

А что я могла ему сказать? Что не имею права никуда уехать из Тарасова иначе, чем по прямому указанию Грома, который в действительности — а вовсе не Дмитрий Филиппович! — является моим шефом? Что я не только юрисконсульт Юлия Максимова, но и агент Багира? Нет. Конечно же, ничего этого я не могла сказать.

После того как он уехал, сказав, что увидимся вечером, перед тем, как он улетит в Москву, — я ударила кулаками по подушке так, что она лопнула и перья полетели в разные стороны. Как снег.

Мысли путались. У меня уже бывало такое, что все мысли заплетались, как ноги безнадежно пьяного мужичка, или метались, как крысы на тонущем корабле.

Но пора было браться за работу.

Что докладывать Грому касательно жуткого дела с Романом Ивановым? Выходить из игры или действовать до конца?

Я набрала номер Грома, совершенно упустив из виду, что теперь раннее утро. Впрочем, в трубке раздался совершенно ясный голос генерала Сурова, как будто он только и делал, что ждал моего звонка, чтобы вот так ясно и четко выговорить:

— Да, Суров слушает.

— Это Багира, — произнесла я. — Ситуация непредвиденно изменилась, Андрей Леонидович. Убит сын губернатора. По всей видимости, это дело рук того же человека, что и убийство генерального директора «Диаманта» Войнаровского…

И я изложила обстоятельства, приведшие к «непредвиденному изменению ситуации».

— Роман Иванов, — задумчиво произнес он. — Роман Иванов… Ну что ж, с такой фамилией у нас большой простор для поиска. Этих Ивановых… К тому же он вполне мог поменять фамилию. Конечно же, этого Иванова надо брать. Разумеется, объявим его в федеральный розыск. В конце концов, фоторобот и фотографии пятнадцатилетней давности имеются. Но я вот что думаю, Юля. Иванова можно ловить долго. У нас есть фигура, которую можно разработать уже сейчас.

— Какая фигура? — спросила и вздрогнула, потому что поняла, о ком идет речь.

— Этот Корсаков Владимир Андреевич. Что ты думаешь о его возможной причастности к делу?

— Андрей Леонидович…

Я запнулась, и он уже не стал слушать меня дальше.

— В общем, так, Багира. Ты получишь все, что у нас есть на Корсакова. Ознакомься и подумай…

— Андрей Леонидович, он же сегодня уезжает!

— Кто, Корсаков? И куда?

— В Москву.

— Так, да? Ну что ж… пусть уезжает. Я думаю, что его стоит проводить.

Как обычно, Гром вкладывал в свои слова особый, только ему и работникам нашего отдела понятный смысл. «Проводить».

— Я и так собиралась его провожать, — сказала я и, коротко попрощавшись, положила трубку.

Глава 10

Что-то не давало мне покоя. Наверное, профессиональная интуиция. По всей видимости, именно она бормотала, что разгадка этого дела находится где-то поблизости. Нет, я никогда не верила в счастливые озарения. Некоторые мои коллеги из Особого отдела полушутя-полусерьезно говорили, что все-таки существует нечто инстинктивное, что подталкивает к верному решению человека, достаточно искушенного в нашей профессии.

Время отмотало очередные бессонные сутки. В десять часов утра я встала с кровати, на которой так и не смогла сомкнуть глаз и, наскоро перекусив, поехала в «Каллисто». Да-да. Именно туда.

Но перед тем, как отправиться в модельное агентство с его рестораном, я просмотрела информацию, сброшенную по электронной почте Громом. В принципе ничего особо интересного я там не увидела — обычное досье. Помимо всего прочего в нем значилось, что Корсаков Владимир Андреевич является отставным капитаном армейского спецназа и что он принимал участие в первой чеченской войне. У Лозовского работает с 1996 года. Место и время рождения — 19 октября 1966 года, село Багаевка Тарасовской области.

И два «не» — не женат, не судим.

После этого я получила доступ к базе данных МВД по области и выудила оттуда архивный файл по Роману Иванову. Судя по всему, файл оформили задним числом, потому что в то время, когда Иванов был в поле зрения правоохранительных органов, компьютеров и особенно обширных баз данных по гражданам у милиции еще не было.

Приведенная в файле информация не привлекла особого внимания, лишь подтвердила рассказанное Корсаковым. Зато фотография Иванова внимание привлекла.

Это был ничем не примечательный молодой человек. На фотографии ему было лет восемнадцать-двадцать. Темноволосый, в меру симпатичный, с немного оттопыренными ушами и с чуть раскосыми глазами. Все-таки здесь, в Поволжье, азиатская кровь сильно разбавила славянскую. Но в общем — ничего особенного.

Ничего — помимо того, что, рассматривая фотографию, я перенесла доступный и знакомый всем эффект «дежа вю», то есть у меня возникло ощущение, что где-то мне уже попадались эти миндалевидные глаза с задумчивым взглядом из-под выпуклого лба.

— Ну и ну, Рома! — проговорила я. — Как же могло так получиться, что ты, такой милый мальчик, вытворяешь теперь такую жуть? Был бы ты сейчас дегустатором вин или барменом, придумывал бы новые коктейли, так нет же, носишься в потемках, этакий ночной мститель.

В «Каллисто» меня пропустили не без труда, несмотря на удостоверение личного юрисконсульта губернатора. Все-таки юрисконсульт — это не эксперт-криминалист, чтобы приходить на место преступления и демонстрировать дедуктивный метод. Охрана «Каллисто» смотрела на меня откровенно недоброжелательно. И вообще были злы, они помнили, что еще вчера двоих охранников из их конторы, Леху и Серегу, тех, что были приставлены Коростылевым к дверям VIP-апартаментов, увезли куда следует, чтобы снять показания. Конечно, они опростоволосились. Лоханулись, как говорят в среде братков. Но тем не менее их не выпустили до сих пор, хотя они были точно такими же свидетелями, как и я, которая — вот она, свет ясен месяц! — уже явилась.

Впрочем, косые взгляды охраны меня мало интересовали. Куда больший интерес вызывала роковая лестница, где встретились двое — Владимир Корсаков и Роман Иванов.

Я потребовала ключи от VIP-апартаментов. Начальник охраны заявил, что должен присутствовать лично при их осмотре, иначе ключей не даст. Потом почему-то наклонился к моему уху и спросил вполголоса:

— А что, это правда — насчет нас?

— Что — правда? — не поняла я.

— Ну, что губернатор собирается закрывать «Каллисто», и ресторан, и агентство, за то, что здесь убили его сына? Вы же должны знать…

— Нет, ни о чем таком я не слышала, — ответила я. — Но думаю, что такого не произойдет. Конечно, ничего не могу обещать, но могла бы попробовать вам помочь в этом вопросе, если бы вы были со мной полюбезнее и дали мне хорошенько осмотреть апартаменты и прилегающие территории.

— Да и так всю ночь тут менты и даже гэбэшники роились, — сказал он, но выражение его лица стало существенно менее свирепым. — Все обшарили. Но ладно… вот вам ключи. Сколько примерно нужно времени?

— Да полчаса, не больше, — ответила я.

— Добро.

* * *

Осмотр апартаментов, в которых убили Игоря, занял у меня, конечно, не полчаса, а значительно меньше. Откровенно говоря, я искала одну, совершенно определенную вещь — при помощи чего убийца мог установить, что Игорь уже находится здесь. Какой-нибудь «жучок», микровидеокамера или что-то наподобие. Конечно, сегодня ночью помещение осматривали, и очень тщательно, но если бы что-то обнаружили, то занесли бы в протокол. А в нем, как я уже знала, ни о чем подобном и речи не было. Но могли же, в конце концов, граждане из компетентных органов чего-то и не заметить.

Если бы кто-то в этот момент заглянул в VIP-апартаменты, то увидел бы презабавную картину: прекрасно одетая молодая женщина со стильной прической и на высоких каблуках ползает по полу, рискуя порвать дорогие колготки, шарит руками по полу, по днищам диванов и кресел, по обратной стороне столешниц, залезает на упомянутые диваны и кресла, шаря уже по потолку, дверным косякам, оконным багеткам и так далее.

Я припомнила все хитрости, какие только были на моей памяти и в архивах нашего отдела, касательно хитроумного запрятывания «жучков» и видеокамер. Проверила все, что можно.

И ничего не нашла.

Но ведь не мог же Иванов залезть сюда наугад! Нет, он знал, что Игорь уже тут и что Катя в ванной — знал! Вот только откуда?

Так, стоп… Катя… Помнится, она вышла из туалета в коридор и тут же попала в объятия Игоря.

Из туалета!

Я спрыгнула со стола и, стремительно выйдя из апартаментов, направилась к женскому туалету, дверь которого находилась в десяти метрах от «виповского» помещения. Неподалеку от искомой двери с прикрепленной к ней тисненой табличкой с изящным женским силуэтом и буквой L — «ladies» — торчала особа, которую сложно было причислить к женскому полу. Это был здоровенный парень из охраны «Каллисто». На меня он посмотрел откровенно подозрительно, а потом спросил:

— И что тут надо?

— В туалете-то? — с самым невинным видом спросила я. — Да как вам объяснить, молодой человек… это вопрос философский.

И я вошла в туалет, даже не оглянувшись на охранника, который что-то неодобрительно промычал.

Если в апартаментах я знала, что искала, то тут меня вела скорее интуиция, нежели реальные логические выкладки. Ничего. Порой эта самая интуиция, выработанная долгими годами работы, приводит к гораздо большим результатам, нежели четко выстроенная логическая схема.

Но… верно, не в этот раз. Ничего в туалете не было. Осталось только использовать заведение по прямому назначению и перестать тыкаться, как слепой котенок.

Я подошла к окну. Одна из его створок была полуоткрыта, и через нее врывался свежий ветер. Я чуть скосила глаза и только тут заметила, что рядом с окном находится пожарная лестница. Я высунула голову и оглядела лестницу сверху вниз. Вверху она доходила до крошечного железного балкончика, расположенного на одном уровне с карнизом, а нижний конец лестницы заканчивался метрах в двух-трех от асфальта.

Я вздохнула и хотела было отойти от окна, но тут мое внимание привлек подоконник с внешней стороны окна. А на подоконнике…

На подоконнике стоял бокал, полный примерно на треть. Он стоял в небольшом углублении, нише, и потому не был виден. Верно, какая-то пьяная манекенщица, не в силах расстаться с выпивкой, даже в туалет притащила свое любимое пойло.

Я протянула руку, взяла бокал и не без брезгливости понюхала его содержимое. Тут моя рука дрогнула, и я едва не выронила бокал. Вот это номер!

Этот неповторимый, чуть неестественный запах мог принадлежать только одному напитку. Я вылила немного густоватой жидкости на ладонь, прикоснулась к ней губами, слизнула.

Ну, конечно, не может быть иначе: какая-то дама баловалась тут распитием напитка, который совсем недавно произвел на меня незабываемое впечатление! Да, в бокале был коктейль с романтическим и почти шекспировским названием «Роман и Джульетта».

Я высунулась из окна, еще раз осматривая лестницу, и только тут заметила, что три железные её ступеньки измазаны. И уж что-что, а высохшую кровь я узнаю всегда.

Вот это дела!

Я временно поставила бокал на прежнее место, подумав, что нужно будет посмотреть, чьи отпечатки пальцев имеются на стеклянной поверхности. Правда, я приляпала на его стенки и собственные отпечатки, но я же не знала, что в нем!

Но теперь все встало с ног на голову! То есть все то, что я думала об убийстве в «Каллисто», встало с ног на голову. Все оказалось неверным. Корсаков подробно — слишком подробно! — рассказал, как двигался убийца. Он расписал даже то, чего не могло быть, например, интригующий момент с перепрыгиванием с крыши близлежащего дома на карниз «Каллисто». Этого не могло быть не потому, что такой трюк почти невозможен. Помнится, еще во время рассказа Владимира эта деталь меня насторожила. Этого не могло быть по той простой причине, что убийца был уже вот здесь. На лестнице. Наверное, он обо что-то сильно поцарапался, и отсюда кровь. А бокал… Его Иванов дал Кате. Да! Я помню, с каким блаженным лицом она вышла из туалета и даже нисколько не удивилась и не испугалась, когда Игорь поволок ее в апартаменты. Так и должно было быть, после того как она выпила изрядную порцию коктейля «Роман и Джульетта»

Весьма возможно, что отпечатков Иванова нет на бокале, как нет их и на ручках дверей и в комнате, где был убит Игорь. Возможно, Иванов использовал специальные перчатки, сделанные из очень тонкого, не снижающего чувствительности пальцев материала. У меня самой есть такие перчатки.

Но эта Катя! Ведь она так ничего и не сказала!

Хотя…Что, если она в самом деле ничего не помнит? Ведь, насколько я помню, в состав «Романа и Джульетты» входит какой-то психостимулятор. В малых дозах он вызывает выплеск эндорфинов, наполняя человека беспричинным счастьем, а в больших… Может, он вообще или на кого-то оказывает зомбирующее воздействие и частично парализует память? Кто его знает…

Экспертиза покажет.

Но экспертиза — это потом, а отдельные выводы можно делать уже сейчас. А выводы-то получаются чудовищные.

Если Иванов действительно залезал сюда, к окну женского туалета, и не из-за вуайерических наклонностей, то бишь страсти к подглядыванию, а для того чтобы дать Кате выпить коктейль, то он не мог в тот же момент прыгать с крыши на карниз. Человек не может одновременно быть в двух местах. И значит — Корсаков сознательно лгал мне. Или это может значить то, что в момент, когда Иванов висел на лестнице, с крыши на карниз прыгал другой человек. Например, Владимир Корсаков.

Да нет же, что я себе наплела… Такого не может быть! Подумаешь, бокал с «Р & Дж». И что из этого? Да с чего я вообще взяла, что…

Но стоп, Багира. Надо бы как-то поспокойнее…

Я завернула бокал в пластиковый пакет и как можно более аккуратно, чтобы не пролился, поставила в сумочку. Да, сердечная привязанность — не лучший сопутствующий фактор для работы, подобной моей. И вдвойне жутко подозревать в чем-то человека, который стал так близок.

«Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой. Я их не ждала, я их не звала, были мне они даны судьбой».

Ну что ж, я думаю, сейчас самым лучшим будет отдать образец напитка на экспертизу. К вечеру получу результаты. А еще нужно навестить Катю. Если она ничего не помнит, может, маленькое дегустирование остатков «Романа и Джульетты» освежит ей память? Меня же освежил крошечный глоток. Наверное, в этом коктейле, что в бокале, высокая концентрация психотропного препарата. Куда большая, чем в том варианте таинственного напитка, который я пила в клубе «Ривароль».

По моему телу прокатилась волна беспричинного слепого удовлетворения окружающим миром. Даже диссонансная волна — сомнение в правдивости Корсакова — не могла заглушить его. «Роман и Джульетта» действует?

Но это краткий и преходящий эффект. Реальность скоро вернется во всей своей полнокровной и грубой мощи. И она будет беспощадна.

* * *

— Катя, я думаю, что это не может быть случайностью.

Модель вскинула на меня измученные, но глядящие с отчаянным вызовом глаза и произнесла:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— О том, что ты была с Войнаровским, и его убили. Потом ты была с Игорем Дмитриевичем, и его тоже убили.

— Меня уже спрашивали об этом. Раз сто. Такой мерзкий тощий козел с рыбьей харей.

— Козел с рыбьей харей? Забавный биологический парадокс. Но еще более забавно то, что, ты кажется, работаешь наводчицей. Точнее, тебя используют в таком качестве. Но я хочу использовать тебя в ином качестве.

На ее лице появилось откровенное недоверие и презрение. Но «каллистовская» модель ничего не сказала, кроме короткого и злобного:

— Это как?

— А вот так. Использовать я тебя хочу в роли дегустатора. Вот что, Катя: возьми-ка пробирочку и понюхай ее. Можешь даже попробовать. Не бойся, я тебя не отравлю. Если ты не захочешь это пить, не пей.

Я вынула из сумки и сунула Кате в руку пробирку, на самом дне которой было несколько капель «Романа и Джульетты». Катя поднесла ее к носу и понюхала. По лицу девушки сначала разлилась смертельная бледность, тут же выдавшая ее с головой, а потом на нем проступил румянец. Катя выпила все содержимое пробирки, не задумываясь. Потом подняла на меня глаза и спросила:

— Я не могу тут говорить. Что он велел передать? Когда он вытащит меня отсюда?

Вот тут-то меня и ударило. Как воздушной волной в голову от разрыва снаряда неподалеку. А воздушная волна бьет очень больно, по себе знаю. Кажется, Катя приняла коктейль за опознавательный знак, за некий условный пароль. Правильно. Такого коктейля не может быть ни у кого. А то, что она не допила его там, в туалете, так это, верно, от избытка чувств. Уж я-то хорошо знаю, какой избыток чувств вызывает «Роман и Джульетта». А если еще напиток приготовлен с повышенной концентрацией «спецдобавки»…

Осталось только выяснить, о каком человеке подумала каждая из нас.

— Он сегодня уезжает, — сказала я.

— Кто? — медленно выговорила Катя. — Кто уезжает?

— Он.

— А Роман тоже?

— И Роман тоже, — отчеканила я, имея в виду Романа Альбертовича Лозовского, а вовсе не Иванова.

— Как… уезжает? А я? — Она растерянно посмотрела на пустую пробирку.

— А вот об этом спроси у него самого. Хочешь?

— Как?

— А я ему позвоню, — выговорила я с отчаянно колотящимся сердцем.

Кошмарная мысль проникла в мой мозг и теперь мучительно билась в нем. Если эта мысль найдет подтверждение в ближайшие пять минут, то мне конец. Я просто умру. Так мне сейчас казалось. И все-таки — ведь пока я еще жива! — нужно было продолжать игру. Поэтому я продолжила:

— Я ему позвоню, и ты сможешь с ним поговорить.

Катя не удивилась, что я собиралась звонить человеку, которого должны объявить в федеральный розыск. Нет, она нисколько не удивилась.

И это еще больше подогрело мое подозрение. Действие коктейля на меня давно закончилось, а с чем большей высоты падаешь, тем больнее. Всем известная аксиома.

Я набрала хорошо знакомый мне номер и передала мобильник Кате:

— Говори.

— Это я, — произнесла Катя в трубку. — Как откуда? Все оттуда же! Оттуда, где ты меня оставил. Чего? Погоди… А в чем тогда дело? Что? Ни-ко-го?

Я сидела, глядя прямо перед собой, и чувствовала, как на меня наваливается что-то неизмеримо тяжелое, что-то дикое рвет меня изнутри и трясет тело мелкой дрожью. Зачесалось под ногтями, словно из-под стильного маникюра прорывались когти той большой кошки, чье имя я носила.

Я с трудом обуздала жуткое желание вцепиться в глаза Кате, а потом выхватить у нее трубку сотового и швырнуть его в стену.

— Он говорит, что никого ко мне не присылал, — бледная как смерть, глядя на меня лихорадочно горящими глазами, выговорила Катерина. — Он бросил трубку.

Я уже не слушала ее. Я подскочила к двери камеры свиданий и отчаянно забарабанила в нее. Открыл недовольный лейтенант, и я вылетела вон, как тигрица из клетки…

Впрочем, почему — тигрица? Ведь Багира — черная пантера.

Глава 11

Стена клуба «Ривароль» бросилась в лобовое стекло, и я едва успела затормозить «Ягуар», так, что между бампером и лепным выступом на стене остался буквально сантиметр.

Из клуба выскочил охранник, начал что-то орать и усиленно жестикулировать, но его разъяренное лицо мелькнуло перед глазами только на секунду, потому что я отвернулась, а когда его тяжелая рука легла на мое плечо и начала выволакивать из салона, я ударила, не глядя. В висок.

Охранник рухнул как подкошенный.

Я перепрыгнула через него и стремительно двинулась к дверям «Ривароля». В них уже возник второй охранник, он прекрасно видел, что произошло с его напарником, и потому тепло встретил меня наведенным в лицо дулом пистолета-пулемета «узи».

— Мне нужен Корсаков, — выговорила я.

— Хрен тебе, а не Корсаков! — рявкнул он в ответ, но тут же на звук его еще не затихшего голоса наложились мерные, цедившиеся по одному, как глотки хорошего коньяка, слова:

— Пропусти ее. Она ко мне. Проходи, Юля.

Я уже успокоилась. Взглянула на оторопевшего охранника и, деловито пройдя мимо него, выговорила с поразившим меня саму насмешливым спокойствием:

— Здравствуй, Володя. Не ожидал так рано? А я вот соскучилась.

— Я тоже, — отозвался он. — Хотя, конечно, я несколько занят. Но для тебя время найду, если Роман Альбертович не оторвет. Ведь ты хотела поговорить со мной? Пойдем.

Мы расположились в небольшой комнате, в которой из мебели были только два кресла и журнальный столик, да в углу стоял огромный телевизор с плоским экраном. Корсаков закурил, хотя до этого я склонности к курению за ним не замечала, и произнес:

— Я тебя слушаю, Юлечка.

— А сам ты не знаешь?

— А что я должен знать? Если ты хочешь рассказать мне об истеричке Кате, так это вчерашний день. Я с ней больше не общаюсь. У девушки не все дома. Она вбила себе в голову, что я должен быть только с ней, и все тут. Хоть кол на голове теши.

— Ну, до таких изысков ты еще не дошел, а вот своим любимым коктейлем поил ее знатно, — усмехнулась я. — Видел бы ты, как она в лице изменилась, когда я ей подсунула пробирку.

— Пробирку? — недоуменно спросил он. — Какую пробирку?

— Ты допустил маленький прокол — слишком подробно рассказал мне о передвижениях Иванова по зданию «Каллисто» и возле него. А загвоздка в том, что ты забыл упомянуть, как Роман подлез к окну женского туалета и налил Кате коктейля. Такой вот у него экстравагантный способ угощать девушек. А она забыла коктейль допить и сунула бокал в нишу возле окна, на подоконнике. Там-то я его и обнаружила. Теперь бокальчик вместе с содержимым — на экспертизе. Такие дела, Володя.

Корсаков улыбнулся и произнес:

— Не порти впечатления о себе, Юля. Ты такая хорошая, когда не строишь из себя Шерлока Холмса. Хотя, откровенно говоря, мне всегда казалось, что к Холмсу ты имеешь большее отношение, нежели, скажем, в юриспруденции.

— А мне недавно показалось, — резко произнесла я, — что ты, мой дорогой Володя, не только тот, кем являешься, но еще и тот, кем уже не являешься.

— Ой, как сложно. Не понимаю, — покачал головой он. — Юлька, да ты прямо как с цепи сорвалась. В чем дело-то?

— А в том, что вовсе не Роман Иванов убил Войнаровского и Игоря, — отчеканила я. — Да, вовсе не Роман Иванов.

— А кто же?

— Ты!

Он засмеялся и немедленно ответил:

— Я всегда знал, что у красивых женщин богатая фантазия. Но не до такой же степени. Я даже не буду с тобой спорить. Зачем мне убивать их?

— А по одной простой причине, — сказала я. — Когда ты рассказывал мне о Романе Иванове, ты рассказывал о себе. Роман Иванов и Владимир Корсаков — одно и то же лицо. Ведь правда?

Он взглянул на меня в упор, но ничего не сказал.

А я продолжила:

— Зачем тебе врать? Если бы со мной не случилось этого несчастья, — я не стала уточнять, что под «несчастьем» разумела свое внезапно возникшее чувство к нему, но он и так меня понял, — я бы давно поняла, что все фальсифицировано. Я прокрутила мысленно заново вчерашнюю сцену в «Каллисто» и пришла к единственно верному выводу: на той лестнице не было никакого Романа Иванова. Роман Иванов давно умер, он стал Корсаковым. Ты там был один. Наверное, ты не ожидал, что Катя так быстро поднимет тревогу. Может быть, она в самом деле ничего не помнит, иначе вела бы себя по-другому. А когда понял, что тебя заметят, разыграл это шоу с ударом и падением с лестницы. Ты, верно, ударил сам себя? — Я, протянув руку, коснулась синяка под глазом Корсакова. — Не буду отягощать ни тебя, ни себя логическими выкладками и доказательствами. Мне достаточно и этого: ты говорил об Иванове, как о себе, и об этой Юле, как о своей любимой.

Корсаков качнулся в мою сторону и пожал плечами:

— Пожалуй, ты права. Какой смысл скрывать все от тебя? Перед тобой я чист. Я на самом деле люблю тебя.

— Нет, Корсаков, ты любишь не меня. Ты любишь другую — правда, в моем лице. Покойницу. И ты был прав, когда говорил, что Роман Иванов психически неадекватен. Потому что нормальный человек так бы себя не повел.

— Ты снова права, — грустно сказал Владимир. — Но я ни о чем не жалею. И если бы можно было все начать сначала, я бы повторил все то, что сделал. Снова убил бы отчима и Игоря. Снова полюбил бы тебя. Полный идиотизм! Но я, кажется, говорил тебе, что у Ромы Иванова с юности были проблемы с психикой. Рома Иванов стал другим, он стал сильным, починил свое искалеченное лицо. Но душу… ее чинить сложно.

Я засмеялась, хотя хотелось заплакать:

— Ты говоришь о себе в третьем лице. Как индеец. А Катя… кто она для тебя?

— Игрушка, — честно ответил он. — Она была любовницей Войнаровского. Мы познакомились в Москве. Вообще-то я не хотел мстить и возвращаться сюда. Никогда. Но она рассказала мне о Войнаровском, об Игоре, любовницей которого она тоже была. И я решил, что, верно, дух Юли послал ко мне Катю, чтобы напомнить… напомнить. Конечно же, я быстро подчинил себе эту дурочку. Ну что ж, ты права. Это я был на даче моего отчима. Навела Катя. Отшибленная память у монтера Семенова и у Игоря — ты уже сама знаешь, отчего это. Игоря я не хотел убивать там, на даче. Ведь он не убивал меня или Юлю. Я убил только тех, кто на моих глазах убивал Юлю. Игоря я только подставил, как он в свое время подставил меня. Но он быстро вышел на свободу, слишком быстро. А дальше… Дальше ты знаешь. Все вышло спонтанно. Я забрался по лестнице в женский туалет и, когда туда пришла Катя, окликнул ее. Она подошла. Я дал ей немного «Р & Дж». Я всегда ношу его с собой во фляжке. Еще одна глупость: пока лез в темноте, разодрал себе лоб. Я дал Кате микровидеокамеру и инструкции, где и как установить. Позже незаметно для всех снял ее и выбросил, так же как и приемник сигнала от камеры с крыши. Так вот, о Кате. Она все понимала, но не соображала, чем это ей грозит. Смеялась, как дурочка. Сказала, что отведет Игоря в апартаменты. Вот и все. Я пробрался по карнизу на запертую лестницу, ну а остальное ты видела. Если бы дура Катька заорала пятью минутами позже, мне не потребовался бы никакой маскарад. — Владимир глухо засмеялся и добавил хрипловато: — А как перепугался тот мужик на крыше, когда я ткнул в его сторону пистолетом и крикнул: «Вот он!»… Не знаю, что он там делал, на крыше, может, пялился через окна на девочек «Каллисто», но совершенно точно — больше он туда никогда не полезет.

— Ты хороший актер, Володя. То есть Рома.

— А вот Ромой меня называть не надо. Рома — вот он идет.

В комнату вошел невозмутимый Лозовский и, кивнув мне с несколько удивленным видом, выговорил:

— Ну что ж, надо ехать. Переговоров не будет. Вы ведь в курсе, Юлия Сергеевна?

— В курсе, — мрачно ответила я. — Дмитрий Филиппович отдает все решения по заводу на усмотрение совета директоров, Фиревича и ваше, Роман Альбертович. Так что смерть Войнаровского вышла вам на пользу.

Лозовский пожал плечами и, что-то тихо и коротко бросив Корсакову — я не расслышала, да и не хотела слышать, — вышел. Владимир повернулся ко мне и сказал:

— Юля, и все-таки я думаю, что тебе нужно перейти на работу к нам. Я все понимаю, но…

— Дурак ты, Корсаков, — сказала я, чувствуя, что никакой неприязни к этому человеку я все-таки питать не стала, просто растаял тот ореол нежности, которым он был окружен в моих глазах до сего момента. — Я ничего не буду делать в отношении тебя. Ни переходить на работу к Лозовскому, тем более что это невозможно, ни сдавать тебя. Хотя это — проявление непрофессионализма.

— Теперь я догадываюсь, откуда ты, — хмуро сказал он. — Я же говорил, что ты не юрисконсульт.

— Это не имеет значения.

— Да. Тогда прощай, Юля. И спасибо тебе за успокоение, которое ты внесла в мою душу. Я знаю, что поступал то глупо, то преступно, а иногда и то и другое вместе, но так было нужно. Вернее — я не мог иначе.

— А еще говоришь, что не сентиментален, — произнесла я и, резко повернувшись на каблуках, вышла вон.

Он, верно, смотрел мне в спину.

Нельзя допускать, чтобы тебе в спину смотрели такие опасные люди, — это же очередное проявление непрофессионализма…

* * *

— Андрей Леонидович, задание до сих пор не выполнено и едва ли будет выполнено, — проговорила я. — Мне не удалось взять Иванова, и даже нет наметок на это.

— А Корсаков? — после некоторой паузы спросил он.

— Корсаков уехал в Москву.

— Я первый раз слышу от тебя такие детские и беспомощные слова, — холодно выговорил Гром. — В чем дело?

— Наверно, мне пора в отставку, — выдохнула я. — Профнепригодность.

В трубке повисло молчание. Потом Гром кашлянул и негромко проговорил:

— Я понимаю. Такое бывает. У меня у самого так было. Правда, я уже давно все забыл. Даже не помню, как звали ту женщину. Все мы — люди.

И, сменив этот, все реже встречающийся у него отеческий тон на обычный — властный, чуть холодноватый, спокойный, — добавил:

— И все-таки ты должна работать. Ты — профессионал. Запомни это, Багира. Ты нужна отделу, и нельзя вот так легко говорить: в отставку.

— Поняла, — отчеканила я. — Продолжаю работу.

Положив трубку, я некоторое время подумала и набрала другой номер:

— Добрый вечер. Максимова из администрации вас беспокоит. Есть результаты анализа, Борис Иваныч?

— Да кое-что имеется. В общем, в напитке наличествует сложный синтетический наркотик психостимулирующего действия. С таким мне еще не приходилось сталкиваться. Вообще напоминает крэк — синтетический кокаин, но… как бы это вам так попроще сказать…

— Говорите как есть.

Эксперт выдал мне фразу, из которой я поняла, дай бог, половину слов. Но все же уяснила, что препарат действительно вызывает гормональный резонанс, то есть выплескивает в кровь невиданное количество эндорфинов, которые называют гормонами счастья.

Эксперт-химик еще некоторое время распространялся на ту же тему, в результате погрязнув в дебрях кошмарной терминологии, а в финале своего монолога заявил так: светлая голова делала синтетик, да дураку досталась.

Я положила трубку и тут же услышала резкий звонок в дверь, а потом — захлебывающийся собачий лай на улице. Я тяжело вздохнула: кажется, пожаловали соседи.

Димитрий Евгеньич Кульков и его пес Либерзон.

Content

Марина Серова
Гормон счастья

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11