Марина Серова

Профессиональная интуиция

Глава 1

Я подошла к широкому, с давно не мытыми стеклами окну и с тоской посмотрела на серое, низко нависшее над городом небо. На улице моросил мелкий противный дождь, больше похожий на туман.

Безрадостная картина. Но я упорно продолжала пялиться на голые ветви деревьев, тучи, затянувшие небо сплошной пеленой, капли воды на оконном стекле. Поворачиваться не хотелось: двухместный гостиничный номер за спиной производил впечатление еще более тягостное, чем занудливый дождь, нахально моросящий в самый разгар зимы. Впрочем, как мне поведал словоохотливый таксист, дождь в Волгограде шел с завидной периодичностью вот уже, почитай, второй месяц, если не больше. Не знаю, я в город приехала только вчера поздно вечером.

Какого черта меня занесло в Волгоград? Сидела бы сейчас в своем маленьком уютном домике на окраине Тарасова, наслаждалась покоем, может быть, смотрела бы видик и пила чай с вареньем, с малиновым. Или с клубничным.

Но какой смысл мечтать о несбыточном? При всем желании я сейчас не могла бы сменить этот двухместный номер с убогой мебелью, состоящей из двух продавленных кроватей, двух же зеленых тумбочек, вызывавших упорную ассоциацию с солдатской казармой, неуклюжего стола с обшарпанной полировкой и стула, почему-то одного-единственного. Ткань, покрывавшая его сиденье, давно и основательно засалилась, а местами истерлась до дыр, кое-где из прорех неряшливо торчали куски серо-коричневой ваты.

Если бы поменять работу, тогда уже ничто не заставило бы меня сидеть в этой дыре. Проблема заключалась в том, что оставлять любимую работу мне как раз не хотелось. Просто дождь достал. Я отнюдь не являюсь любительницей «настоящей русской зимы» с трескучими морозами, сугробами по пояс и пронизывающими ветрами, но дождь в середине января — это уже слишком.

Протяжно и шумно вздохнув, я собралась с духом, отвернулась от окна. Взгляд тотчас наткнулся на таракана, лениво вышагивающего по столу. Мысли мгновенно вернулись в прежнее русло.

Дом… Моя милая маленькая уютная берлога. Нет, впрочем, «маленький» к моему дому не подходит, один бассейн чего стоит, но комфорта и уюта в нем в самом деле предостаточно. Только он в Тарасове, а я… вот тут.

«Клоповник» — этим емким словом охарактеризовала гостиницу моя соседка по номеру. Сейчас ее здесь не было. Полчаса назад, наскоро умывшись в единственном на весь этаж туалете, одновременно являвшемся «умывальной комнатой», так и не дождавшись своей очереди в душ, она в два захода проглотила подсохший, сделанный еще дома бутерброд с ломтем вареной колбасы и умчалась по своим командировочным делам. Вчера вечером этот же самый бутерброд был любезно предложен мне. Но я, с сомнением глянув на загнувшиеся кверху колбасные краешки, категорически отказалась, несмотря на то что в желудке было неприятно пусто. К утру хлеб и колбаска подвялились еще больше и громко скрипели и хрустели, когда соседка сосредоточенно перемалывала их крепкими зубами.

Я неприязненно покосилась на крошки на столе. «Клоповник» — коротко и ясно. Правда, клопов я, к счастью, не заметила, но тараканов здесь явно привечали и разводили в огромном количестве.

В эту гостиницу меня доставил вчерашний словоохотливый таксист после того, как я обратилась к нему с просьбой посоветовать что-нибудь недорогое, но приличное. Может быть, ему никогда не приходилось бывать внутри? Снаружи гостиница, надо признать, и вправду выглядела довольно симпатично. Когда же я обнаружила, что она представляет из себя внутри, тащиться куда-то еще на ночь глядя уже не хотелось. Тем более что таксист уже укатил, а улица, на которой располагалась гостиница, оживленным движением в этот час не отличалась.

Вообще-то, если уж быть честной до конца, дело было не в дожде, не в гостинице, тем более не в «маленьком домике» на окраине Тарасова. Обитать мне нередко приходилось в местечках и похуже этого. Что касается дождя, так он бывает среди зимы не только в Волгограде. В Тарасове тоже. Да и варенья у меня дома нет, ни клубничного, ни малинового. Просто до чертиков не хотелось снова натягивать на себя личину, избавиться от которой мне удалось лишь три дня назад.

Я вынула из сумочки документы, от которых уже начала отвыкать и в которых значилось мое теперешнее имя — Тимофеева Нина Сергеевна. Она (или все же будет правильнее сказать — я?) медицинская сестра, полгода назад уволилась из армии в звании прапорщика, не дождавшись истечения срока контракта. Сразу же после увольнения перебралась в Новороссийск. А куда еще можно сбежать в самый разгар лета, после шести лет армейской службы, полтора последних года которой прошло под Читой, если не на море, под теплое южное солнце? Из Новороссийска Нина Сергеевна перебралась в небольшой приморский городок, но и там прижиться не успела, так как вскоре влипла в историю. Из-за любви, конечно. Так думали немногочисленные свидетели истории, а Нина Сергеевна — я то есть — не стала их разубеждать из соображений конспирации.

Самое забавное заключалось в том, что история эта, из-за которой вышеупомянутая Нина Сергеевна, по мнению окружающих, и сбежала в Волгоград, произошла на самом деле. Даже легенду додумывать и перерабатывать не пришлось. При необходимости несколько не фиктивных, а самых что ни есть натуральных, незаинтересованных свидетелей с удовольствием подтвердят, что все произошло именно так, и никак не иначе. Единственное, что понадобилось добавить к уже существующей и прошедшей проверку на практике легенде, так это то, что двадцативосьмилетняя Нина Тимофеева когда-то в детстве уже бывала в Волгограде. Даже не только бывала, но и прожила в этом городе вместе с мамой целых полтора года. Но с тех пор утекло столько воды, что сейчас Нина почти ничего не помнила, кроме, разве что, памятника, известного по всей стране символа Волгограда, да парка, в котором она по воскресеньям гуляла с мамочкой. Папочка же Нины еще до рождения дочки укатил в неизвестном направлении.

Вообще-то преобразиться в Ниночку мне следовало еще вчера, причем еще до того, как моя нога коснулась волгоградской земли. Уж эта капризная и скандальная на людях, но на самом деле непритязательная во многих отношениях особа наверняка проглотила бы без звука некоторые, мягко выражаясь, неудобства, характерные для гостиницы. А если бы не проглотила, то оставаться здесь не стала бы, а устроила бы небольшой скандальчик, исключительно для компенсации нанесенного морального ущерба. После чего покинула бы это заведение триумфальной поступью победителя. Ну а если бы все же приняла решение остаться здесь на ночь, то от предложенного бутерброда с пикантно завернувшимися краешками Нинка бы точно не отказалась. Согрела бы с помощью старенького кипятильника воду в граненом гостиничном стакане, заварила крутой чаек, стрельнула у соседки три ложки (с горкой) сахара и умяла бы подвяленную колбаску за милую душу. В общем, пока что я не вошла еще полностью в принятую на себя роль.

Я бросила документы обратно в сумочку, посмотрела на часы: начало девятого. Однако пора собираться и мне. Собственно, я уже была готова. Оставалось только натянуть потертые джинсы, мягкий длинный свитер, легкую куртку и ботиночки. Вязаную шапочку, несмотря на все еще моросящий дождь, я решила пока не надевать — слишком для этого тепло, а бросила ее в спортивную сумку. Туда же отправилась и дамская сумочка — едва ли в ближайшее время в ней могла возникнуть необходимость. Документы, деньги и прочую мелочевку я загодя рассовала по карманам.

Из номера вышла, даже не оглянувшись. Пока я собиралась оставить его за собой — мало ли как дело обернется, — но уже приняла решение сегодня же перебраться в место, более подходящее для проживания. Нина Тимофеева на сегодняшний день не настолько нуждалась в деньгах, чтобы оставаться в этой «недорогой, но приличной» — только снаружи! — гостинице.

Через три минуты я уже ехала в такси и слушала нескончаемую болтовню еще одного словоохотливого водителя. Против его трепа я, надо сказать, не возражала. Наоборот, слушала очень внимательно, не забывала поддакивать и вовремя задавать интересующие меня вопросы, как только чувствовала, что красноречие водителя готово вот-вот иссякнуть. Таксисты владеют огромным количеством информации, большую часть из которой, правда, можно смело отбросить из-за ее бестолковости. Но сплетни, гуляющие по городу, могут дать о нем и его жителях кое-какое представление. А жизнь волгоградцев интересовала меня сейчас чрезвычайно, поэтому водителя я слушала с искренним любопытством, тут же по ходу беседы сортировала выдаваемые им сведения, явные выдумки и таксистские басни отбрасывала, а остальное раскладывала «по полочкам» для дальнейшей обработки.

Более всего из городской жизни меня интересовали заведения спортивно-оздоровительного, тем более спортивно-прикладного характера. В первые годы армейской жизни, едва получив новенькие сержантские погоны, Нинка, тогда еще юная и трогательно-наивная выпускница медицинского училища, чтобы не свихнуться со скуки, всерьез увлеклась спортом и стрельбой из всех доступных видов оружия. Даже потом, кинувшись во все тяжкие и утратив сначала большую часть своей наивности, а затем и те жалкие крохи, что от нее еще оставались, Нинка старалась не терять полученных навыков и поддерживать свою физическую форму, для чего использовала любую возможность.

Все это был не более чем созданный мною же на основании легенды образ. Но обо всех этих и многих других фактах Нинкиной вымышленной биографии на Черноморском побережье я сообщала всем и каждому, поэтому той же версии была обязана придерживаться и впредь. Спортивные увлечения являлись едва ли не единственным светлым пятном как для «моей» Нинки, так и для меня самой. Благо здоровье позволяло проводить двух-трехчасовые тренировки даже после ночных бдений. Тяжеловато, конечно, приходилось, но я была только рада хотя бы таким образом на короткое время — как правило, на несколько часов — избавить организм от излишков некачественного алкоголя и прочих гадостей. Что касается репутации Нинки, ей спортивные увлечения не только не вредили, но, напротив, укрепляли авторитет «своего парня», хотя и «с прибамбасами», а также, что немаловажно, позволяли при необходимости достаточно профессионально бить морды направо и налево, не вызывая при этом удивления.

В половине девятого, отпустив такси за квартал до интересующего меня дома, я неторопливо вышагивала по тротуару и, как и положено только что приехавшему в город человеку, с любопытством рассматривала лица людей, идущих навстречу, вчитывалась в названия улиц на табличках и глазела на витрины кафе и магазинов. Разглядывать особенно было нечего: люди как люди, магазины как магазины, а названия улиц за редким исключением в точности повторяли названия в сотнях других городов России. Интересовало меня на данный момент, в общем-то, только одно — подходящее место, где можно было бы перекусить, выпить чашечку кофе и при этом не спускать глаз с первого подъезда дома номер сто сорок два дробь двести тридцать восемь по улице Московской.

Желудок со вчерашнего вечера настоятельно требовал, чтобы в него положили хоть что-нибудь питательное и при этом желательно вкусное. К счастью, подходящее заведение нашлось довольно быстро. Небольшое кафе со стандартным и незапоминающимся названием находилось на противоположной от нужного мне дома стороне улицы, напротив третьего его подъезда. Заняв свободный столик и расположившись таким образом, чтобы угол обзора получался максимальным, я сделала заказ и принялась набивать исстрадавшийся желудок вполне удобоваримой пищей.

Движение на Московской в этот час оказалось довольно напряженным, но пробок не было, машины пролетали быстро, держали дистанцию и в просветах между ними дверь, ведущую в подъезд, можно было видеть практически беспрерывно. Вопрос о том, чтобы на таком расстоянии не обознаться и не пропустить нужного человека, остро не стоял — Игорь Викторович Горшенин отличался могучим телосложением, практически всегда ходил с тростью и заметно прихрамывал. К тому же, если именно сегодня господину Горшенину вдруг не вздумается нарушить обычный распорядок дня, времени до его появления было еще предостаточно. Поэтому я не торопилась, с аппетитом вкушала поданные мне яства и даже — гулять, так гулять! — рискнула заказать двойной десерт. Ведь при моей работе никогда не знаешь наверняка, через сколько часов или даже суток удастся нормально поесть.

Памятуя эту нехитрую истину и воспользовавшись подходящей возможностью, я несколько увлеклась, что осознала лишь после того, как полностью уничтожила обильный завтрак. Затем некоторое время я нерешительно присматривалась к второй порции десерта — большому куску свежеиспеченного бисквитного торта со смородиновой пропиткой. Он оказался действительно свежим и очень вкусным, но второй кусок в меня бы просто не уместился.

Нинка, с каждой минутой быстро набирающая во мне силенки, с невесть откуда взявшейся практичностью посоветовала прихватить пирог с собой — оплачено, так чего же оставлять. Кроме того, полезно иметь с собой что-нибудь съестное. Мне, что ли, тоже парочкой бутербродов запастись, как гостиничная соседка? Она три дня замечательно жила на них, из дома привезенных, и была этим очень довольна.

Поразмыслив, я сдалась. Бутербродами запасаться не стала, но пирог попросила завернуть с собой, после чего заказала кофе, расплатилась и снова уставилась на дом на противоположной стороне улицы.

Приближалось «время Ч» — господин Горшенин мог появиться в любую минуту.

* * *

Мое очередное задание генерал Суров сформулировал коротко. Отправляйся, сказал, в Волгоград и подробно разузнай, что представляет собой некий официально зарегистрированный как региональная молодежная общественная организация центр военно-прикладной подготовки «Витязь», что на самом деле скрывается за этим названием и каковы истинные цели вышеозначенной организации.

Генерал Андрей Леонидович Суров — или Гром, как я привыкла его называть — мой дражайший начальник. Гром — это, выражаясь профессиональным языком, его рабочее имя. А мое рабочее имя — Багира. Так он ко мне обычно и обращается. И только иногда, расчувствовавшись или желая сказать что-нибудь «не для протокола», называет Юлей, как двадцать девять лет назад меня нарекли мамочка и папочка. А вобще-то мое имя полностью звучит так — Юлия Сергеевна Максимова.

Работаю я, как бы это поделикатнее сформулировать, шпиеном. Шутка. Гром иногда говорит, что я готова иронизировать над самыми серьезными вещами, но отмечает данное качество скорее как мое достоинство, нежели недостаток. Лично я безоговорочно считаю свой веселый нрав поистине подарком судьбы. Иногда в такие передряги попадаешь, такое видишь и слышишь, а порой и сама вынуждена делать, что только неиссякаемый оптимизм и помогает проглотить и переварить все это без каких-либо последствий для здоровья. В уныние я впадаю лишь изредка, как, например, сейчас. К счастью, длится подобное состояние от силы несколько часов, в связи с чем вызывает не столько досаду, сколько чувство глубокого удовлетворения, потому что позволяет несколько по-новому взглянуть на мир и на себя. Вот так похандрю один день в году, а то и меньше, потом оглянусь вокруг и скажу — черт возьми, как все замечательно!

Здесь, вероятно, будет нелишним сказать еще несколько слов о моей работе. Всего несколько, для общего представления, так как распространяться на эту тему я вообще-то не имею права.

Отдел, в котором я имею честь трудиться и начальником которого является Гром, настолько секретный, что вроде бы как и не существует вовсе. Во всяком случае, официально он нигде не фигурирует. Занимаемся мы… ох, да чем только не занимаемся, практически любым делом, представляющим ОСОБЫЙ интерес для родной страны в целом и для моего начальства в частности.

Несколько лет назад по воле случая — счастливого, если учитывать мой неспокойный характер, случая, ведь еще неизвестно, куда, сложись все по-другому, меня занесла бы нелегкая, — попала я в учебку Минобороны. С этого, собственно, и началась моя бурная карьера разведчика-нелегала. Официально я занимаю должность юрисконсульта губернатора города Тарасова. Статус члена губернаторской команды дает немало бонусов — начиная с вышеупомянутого коттеджа и заканчивая всеми и всяческими мелкими привилегиями, как-то: право пользоваться любыми средствами связи или парковаться там, где другим категорически запрещено. Но вернемся к нашим барашкам, как любят говорить французы.

Когда я проходила специальную подготовку, среди прочих дисциплин нам преподавали основы практической психологии. Из этого курса я почерпнула много чего интересного, занимательного и полезного, в том числе уяснила, что даже у самого ярко выраженного оптимиста есть в запасе чуть-чуть грустинки, которая периодически пробивается на поверхность в виде хандры. Если этого не происходит, значит, пора на прием к соответствующему доктору. Так что редкие и непродолжительные периоды хандры я воспринимаю совершенно спокойно, как показатель того, что личность моя находится в полной норме.

К тому же хандра — вот забавный парадокс! — обычно возникает очень кстати и в немалой степени способствует успешному выполнению очередного задания. Может, и в данном случае так случится? Поживем — увидим.

Да, так вот. Выслушав короткий инструктаж Грома, я поинтересовалась:

— Что именно необходимо выявить по «Витязю»?

— Все, что накопаешь, — несколько неопределенно ответил Гром. — Поезжай, осмотрись, выяви связи. Действуй полностью на свое усмотрение.

Очень мило. Я сделала еще одну попытку.

— Зацепки, подозрения есть?

— Зацепка одна, — кивнул Гром, а я вся обратилась в слух и внимание. — Собственно организатор и учредитель центра «Витязь» — некий Игорь Викторович Горшенин. Ветеран чеченской войны, имеет Звезду Героя, две медали. Основное место работы на данный момент — спортивный комплекс «Богатырь», занимаемая должность — директор. Проживает в городе Волгограде на улице, если мне не изменяет память, Московской. Все остальное найдешь здесь, в том числе фотографии.

Гром подвинул ко мне ничем не примечательную картонную папку со стандартной надписью «Дело ь…», добавил:

— Горшенин на первоначальном этапе — основной объект оперативной разработки. Начни с него, а уж затем двигайся дальше. Вопросы есть?

— Сейчас будут, — пообещала я, развязывая потрепанные на концах тесемки.

Сверху лежал объемистый конверт с фотографиями. Я быстро просмотрела снимки: богатырского телосложения, но уже начинающий полнеть мужчина лет сорока с тростью в правой руке выходит из подъезда многоэтажного дома; он же, переложив трость в левую руку, правой открывает дверцу «БМВ»; он же, также с тростью, но уже зажатой под мышкой, — у коммерческого ларька, в руках держит пластиковую бутылку с минералкой и внимательно слушает коротко стриженного крепыша, по виду спортсмена; он же — выходящий из дверей ангара (снимок, по всей видимости, сделан с большого расстояния).

Я ткнула пальцем в ангар:

— Что за объект?

— А это и есть Центр военно-прикладной подготовки, — усмехнувшись, пояснил Гром. — Точнее, одно из помещений на арендованной центром территории. Ранее принадлежала военным, теперь выкуплена крупной корпорацией.

— Не слабо, — качнула я головой. — А спорткомплекс «Богатырь»?

Гром кивнул:

— Их же. С корпорацией связан не напрямую, но считается фактически принадлежащим ей. Все легально.

— Ясно. Горшенин был ранен?

— Был. Даже дважды, — Гром снова усмехнулся. — Первое ранение получил в Чечне, в связи с чем после излечения и покинул армию. Покинул, заметь, добровольно. Ранение было довольно серьезное — задето легкое. Но службу, по заключению медиков, Горшенин мог продолжать беспрепятственно. А вот поди ж ты — предпочел уволиться, не дослужив до пенсии по выслуге лет совсем немного. Если ты о тросточке, так это последствия ранения в ногу. После увольнения из армии Горшенин немного поболтался по стране, вернулся в родной город, быстро восстановил старые связи и пристроился инструктором в тире. Через три месяца сынок одной городской шишки прострелил ему голень. Дело замяли, но Горшенина уволили «по собственному желанию», предварительно, правда, щедро оплатив лечение. Спустя еще полгода Горшенин попал в «Богатырь».

— Любопытная биография, — пробормотала я.

— Ничего не напоминает? — полюбопытствовал Гром. — По-моему, прослеживается что-то общее с судьбой Нины Сергеевны Тимофеевой, ты не находишь?

В шкуре Нины Тимофеевой, отставного прапорщика Российской армии, я проходила без малого три недели и с облегчением избавилась от этой любвеобильной и взбалмошной особы лишь несколько дней назад. При одном упоминании об этой истеричке, смысл жизни которой заключался в получении сомнительных удовольствий, у меня начинало ломить затылок.

По легенде, медицинская сестра Тимофеева имела чудовищный характер, любила выпить и норовила затащить в постель любое существо, хотя бы отдаленно похожее на мужчину. Единственно, чего она терпеть не могла и чего никогда не позволяла, так это когда кто-то пытался ею откровенно воспользоваться. В любом смысле.

Из рядов Вооруженных сил медсестра была уволена после серьезного скандала. Интересы дела требовали, чтобы мое поведение полностью, в крайнем случае почти полностью, соответствовало характеру этой особы. Три недели я лавировала и изворачивалась как могла, потому что соответствовать полностью оказалась не в силах. Одной из ужасных сторон личности медсестры было ярко выраженное отсутствие интеллекта и ограниченный словарный запас. Весь спектр чувств и эмоций эта дама умудрялась выражать не очень понятным с точки зрения языкознания словом «е-мое», которое произносилось на все лады чаще, чем все остальные слова, вместе взятые.

При упоминании Тимофеевой я поежилась, настороженно поинтересовалась:

— На что это вы, собственно, намекаете?

— Я даже не намекаю, — вздохнул Гром, подозрительно морща нос. — А официально сообщаю: легенда, под которой ты работала последний раз, как нельзя кстати подходит для Волгограда. Сработала ты чисто, из образа не вышла до последнего, Тимофеева осталась, без сомнения, вне подозрений. Так что принято исключительное решение использовать ту же легенду еще раз. Твои похождения в последние несколько дней уже продуманы, придуманы и подкреплены фактами и свидетелями. Подробное описание найдешь здесь. — Он похлопал по папке.

Я вышла из оцепенения, с чувством сказала:

— Е-мое! — и всхлипнула.

Тут Гром наконец не выдержал, расхохотался, затем изобразил сочувствие и ободряюще хлопнул меня по спине:

— Ну что ты? Что ты? Так надо, Багира, что поделаешь.

— А обо мне вы подумали? — жалобно воззвала я к генеральскому сочувствию. — Как же я, а? Товарищ генерал!

— Подумал, — серьезно заговорил Гром, а я опять насторожилась, ожидая очередного, конечно же, неприятного, сюрприза. Но следующие слова генерала пролились живительным бальзамом на мою душу: — Нина Тимофеева такая, какая она есть, в любом случае может оказаться Горшенину не по нутру. Так что можешь немного остепениться. На сколько именно, посмотришь по обстоятельствам. Все мы, в конце концов, постепенно меняемся, особенно когда жизнь поворачивается к нам не лучшей своей стороной.

Я приободрилась.

— А поумнеть можно? Хотя бы чуть-чуть.

— Думаю, можно, — поразмыслив, согласился Гром. — Горшенин — лошадка темная, но впечатления идиота не производит. При разработке обязательно учти: Горшенин очень гордится тем, что вышел из семьи потомственных интеллигентов. Кстати, прежде чем попасть на военную службу, он закончил исторический факультет университета.

Значит, мне предстоит встреча с потомственным интеллигентом, посвятившим себя службе в армии и по воле обстоятельств попавшим в наше «мирное время» на войну. Любопытный, должно быть, он тип, этот Горшенин, боюсь, мне, будучи в Нинкином обличье, придется здорово попотеть, чтобы найти с ним общий язык.

Вообще-то на самом деле Нинка, хотя предки ее в отличие от горшенинских интеллигентностью и не блистали, была не такой уж тупой. Сумела же она в свое время с неплохими результатами, особенно по практическим дисциплинам, закончить медицинское училище. Скорее Нинка предпочитала казаться несколько глуповатой и изрядно грубоватой, чем была таковой в действительности. Когда сам человек прост, как валенок, многие вещи, которые другим могут показаться сложными и даже недоступными, для такого человека настолько же просты, как и он сам. Ведь в крайнем случае того, чего не понимаешь, можно просто не замечать…

Получив разрешение поумнеть, я окончательно воспряла духом и поинтересовалась, каков будет план внедрения.

— А никакого, — невозмутимо отозвался Гром. — Я же сказал: действуй полностью на свое усмотрение. В Волгоград тебя занесло — занесет то есть — попутным ветром, а дальше ориентируйся по обстоятельствам. Только очень советую: не лезь на рожон, как это было в Новороссийске. Твое счастье, что ткнула не глядя пальцем, да случайно в яблочко попала. Ни малейших оснований совершать подобные поступки у тебя не было. Если бы ошиблась, я бы с тебя три шкуры спустил. Это в лучшем случае. В худшем давно бы уже червей на кладбище кормила.

«Подобные поступки», как и вся работа на Черноморском побережье, — отдельная история. Действовала я тогда действительно во многом наугад, если не сказать, что и вовсе на авось, делая ставку на то, что человек, которого я разрабатывала, поступит в соответствии со сделанными прогнозами и никак не иначе.

И все же Гром был несправедлив в своих оценках. Я упрямо потупилась и возразила:

— Никуда я пальцем не тыкала. Были основания для подобных действий или нет, сейчас нет смысла говорить, но ведь в конечном-то итоге мой расчет оправдался. И лично я это случайностью не считаю, товарищ генерал. Скажем лучше так: сработала моя профессиональная интуиция.

— Какая, к черту, интуиция! — Генерал сурово нахмурился. — Запомни, никакого неоправданного риска быть не должно. Не в бирюльки играем. Кстати, Тимофеева ведь когда-то жила в Волгограде, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. — Я опять приуныла. — Кажется, в детстве.

Тогда я и предположить не могла, что через считанные дни буду часто и с благодарностью вспоминать мудрое, хотя и несколько нарушающее инструкции решение Грома именно сейчас использовать Нинку Тимофееву, и никого другого.

— В детстве? — сладким голосом переспросил генерал. — Вот и славно. Прекрасное объяснение причин твоего приезда. Ты ведь решила измениться? Так чем не повод начать новую жизнь именно в этом городе? Только вот с «кажется» дополнительно поработай. Понимаю, что все подробности жизни Тимофеевой ты уже выбросила из головы и благополучно забыла. Так что первым делом повтори биографию еще раз. И сделай это самым тщательным образом! Возможны проверки. Даже покруче, чем в Новороссийске.

— Откуда такие выводы? Есть основания? — поинтересовалась я с некоторым сарказмом.

Гром подвоха не заметил и задумчиво изрек:

— Понимаешь, какое дело, что-то мне подсказывает…

Он замолчал, а я тут же ядовито высказалась:

— Что-то подсказывает? Интересно, что бы это могло быть? Неужели интуиция?

Генерал сделал глубокий вдох, пряча улыбку, буркнул:

— Значит, так, Багира. Если других вопросов нет — свободна. Приступай к работе.

И я приступила.

Глава 2

Кофе я потягивала маленькими глоточками. Но не потому, что напиток был плох. Напротив, сварен он был отменно. Просто не хотелось сидеть за столиком без дела. Человек, который сидит в кафе и ничего не ест и не пьет, сразу же бросается в глаза. Подносить же ко рту чашку, в которой, кроме густого осадка, ничего не осталось, тоже не хотелось. Во-первых, полного натурализма не будет, как ни старайся. Во-вторых, к столику то и дело подходила официантка, совершенно очарованная моим мотовством и лелеющая надежду на его продолжение. Вероятно, в кафе не часто заглядывают посетители, которые на завтрак заказывают сразу пять блюд.

Вопросами официантка не донимала, над душой вроде бы тоже не стояла, но путь ее к другим, немногочисленным в этот час посетителям неизменно пролегал мимо моего столика. Каждый раз оказавшись поблизости, она чуть замедляла ход и вытягивала худую веснушчатую шею, стараясь заглянуть в мою чашку.

Ко второй порции кофе я пока была не готова, поэтому и цедила остывший, но не ставший от этого менее вкусным напиток. А заодно мысленно поторапливала Горшенина и кляла — тоже, конечно, в мыслях — назойливую веснушчатую официантку.

Попутно я решала еще одну важную задачу. Если Нинке Тимофеевой суждено измениться, то какой именно она должна стать? Окончательный ответ на этот вопрос я до сих пор не сформулировала.

То есть основные пункты были, конечно, уже рассмотрены и «утверждены» на единоличном совете: отныне никаких обычных ранее имен типа «Нинка», «Нинель», «Нинок»; никаких гулянок и ресторанных потасовок, сопровождающихся разборками и выяснением отношений с приставучими ухажерами на манер: «Ты меня уважаешь? А я тебя — нет», и так далее в том же духе.

Но до сих пор мне самой еще не были до конца ясны некоторые нюансы поведения Нины. Следовательно, отсутствовала и цельность образа. Между тем время поджимало, если не сказать больше. Давно уже надо было сориентироваться по крайней мере в общем направлении, определить, какого стиля поведения придерживаться.

Непрофессионалы, как правило, прокалываются потому, что совершают грубые ошибки, слишком многого не учитывают, приступая к осуществлению какой-то операции. Этой судьбы избегают только везунчики и особо талантливые, которые и без опыта или специальной подготовки буквально чуют, где и как следует поступать.

Но особо талантливые тоже, бывает, попадают в переплеты по собственной вине. Они, так же, как и большинство профессионалов, сыплются на мелочах. Если личность хорошо залегендирована, еще не значит, что все у тебя шито-крыто и никаких неприятных неожиданностей не будет. Залегендированной личности еще надо уметь полностью соответствовать. Особенно когда при инструктаже тебе ясно дают понять, что вполне возможны серьезные проверки. В таких случаях (а в идеале — во всех случаях) человек должен быть исключительно последователен и осторожен. Даже оставаясь наедине с собой, он должен вести себя в рамках легенды, исходя из предположения, что именно в этот момент его могут прослушивать, фотографировать, снимать скрытой камерой.

То, что сейчас я сидела здесь, в кафе, и пялилась на дом Горшенина, особого значения не имело. Но сегодня я собиралась вступить с Игорем Викторовичем в первый контакт. И про кафе я ему сама скажу, как только представится удобный случай. В кармане у меня лежал и ждал своего часа адрес «знакомых», которые жили в соседнем от горшенинского доме и которые, как назло, неделю назад уехали в длительную деловую поездку. О своем приезде я им, понятное дело, заранее не сообщала, не лично же к ним ехала. Следовательно, их отсутствие явилось для меня полной неожиданностью. Потоптавшись около закрытой двери, я заглянула в первое попавшееся кафе позавтракать и прикинуть план дальнейших действий.

Что касается свидетелей, то имеется официантка. Остальных попробуй разыщи. Какой она запомнит меня? Все правильно: сердитой и, пардон, прожорливой. А быть сердитой в поворотный, даже в судьбоносный, можно сказать, момент — новую жизнь все-таки начинаю! — я имею полное моральное право. Ведь еще неизвестно, чего от новой жизни можно ожидать. Вдруг ничего хорошего не получится?

Возьмем, к примеру, средства к существованию. Прежняя Нинка решала денежные вопросы очень просто. В ресторане, к примеру, платить из собственного кармана совсем не обязательно. Особенно если в кармане все равно шаром покати. В таких случаях достаточно было присоединиться к какой-нибудь веселой мужской компании, позубоскалить, рассказать в перерывах между блюдами пару-тройку не очень приличных, а лучше очень неприличных анекдотов, после чего технично свалить. Если свалить не получалось — закатить скандал.

Можно было, конечно, заканчивать приятный вечер по другому, вполне приемлемому для Нинкиной натуры и репутации сценарию. Но как раз этот другой сценарий и был мне не по силам. Все-таки Нинкой я являлась только по легенде, к тому же не на отдыхе находилась, а на работе. Вот и приходилось изворачиваться.

Сейчас, изменив привычки и образ жизни, Нинка, став Ниной, и денежные проблемы должна решать подругому. Нет, лично я в деньгах, разумеется, не нуждаюсь. Зато нуждается она, и с этим нельзя не считаться.

Хотя пока кое-что у нее имелось. Но сколько может быть денег на руках у такой особы, как Нина Тимофеева? Очень немного, а ведь неизвестно, сколько времени придется пробыть ей в этом городе. Заявить о полученном наследстве? Вряд ли кто поверит в байку о богатой тетушке, которая неожиданно и очень кстати скончалась. Значит, следовало устроиться на работу. При этом работа не должна мешать, желательно даже, чтобы, напротив, способствовала достижению цели, из-за которой я, собственно, и прибыла в Волгоград.

Заняться вплотную поисками подходящей работы я решила через денек-другой. Пока же прикинула, как в целом должна чувствовать себя молодая женщина, не имеющая за душой ничего, кроме некоторого количества вещей — еще одна моя сумка находилась в камере хранения на железнодорожном вокзале — и твердого намерения покончить с прежней веселой жизнью. А чувствовать себя она должна довольно хреново. В состоянии, близком к подобному, я сейчас и пребывала. Так что больше над этим вопросом нечего и голову ломать. Настроение, желательное по легенде, и настроение фактическое лично мое как нельзя кстати почти совпадали.

В этот момент в дверях подъезда появилась внушительных размеров мужская фигура. Не заболел, не проспал, разве что немного подзадержался господин Горшенин. Хорошо, а то я начала уж было беспокоиться.

На зрение я до сих пор не жаловалась и без труда разглядела в руках мужчины трость, которой он высоко взмахнул, кого-то приветствуя. Хромота бросалась в глаза не так сильно, как я ожидала.

Одним махом я проглотила остатки кофе, которых при необходимости мне хватило бы еще на добрых десять минут, поднялась со своего места, подхватила сумку и неспешно направилась к выходу. Веснушчатая официантка проводила меня разочарованным взглядом. Улыбнувшись ей на прощание, я вышла и, не оглядываясь на Горшенина, повернула направо. Чтобы что-то видеть, совсем не обязательно таращиться на объект в упор. При некоторой тренировке оказывается вполне достаточно бокового зрения.

А объект, как и ожидалось, направился к машине, припаркованной на пятачке у торца дома. Сейчас, по расписанию, господин Горшенин должен был отправиться в спорткомплекс. Официально рабочий день у его директора начинался в восемь часов утра, но раньше десяти он на рабочем месте никогда не появлялся. В какой-то степени это радовало. Иначе трудно было бы объяснить мое появление в «Богатыре» в столь ранний час, не бессонница же меня мучает.

Я перешла дорогу, удалилась на несколько метров от перекрестка и взмахнула рукой. Юркий «жигуленок», почти уже поравнявшийся со мной, ловко вывернул из общего ряда, остановился у тротуара. Очевидно, профессиональный «извозчик», отметила я машинально, из тех, что постоянно выискивают клиента и готовы в любой момент адекватно отреагировать на знакомый взмах руки.

Открыв переднюю дверцу, но не спеша забираться внутрь, я наклонилась и назвала адрес. Водитель привычно окинул меня взглядом, на мгновение задержался на сумке, на потертых стареньких джинсах, осторожно сказал:

— Шестьдесят.

— Шеф, — возмутилась я, — побойся бога!

— Далеко, — коротко заметил он, с сомнением поглядывая на громоздкую сумку в моей руке.

— Полтинник.

Водитель секунду помедлил, но других предложений от меня не последовало.

— Ладно, садись.

Я захлопнула переднюю дверцу, открыла заднюю. Водитель, не говоря ни слова, наблюдал за мной в зеркало. Забравшись в машину, я поставила сумку рядом с собой на сиденье и тут же вынула полтинник.

Ехали мы молча. Только остановившись на одном из перекрестков, «извозчик» повернулся и кивнул на сумку:

— По магазинам, что ли?

— В спортзал, — хмыкнула я.

На лице водителя отразилось удивление от собственной ошибки — как это он местную за приезжую клушку принять ухитрился. Вот и пусть помучается, иногда это очень даже полезно…

В «Богатырь» я приехала за несколько минут до прибытия Горшенина. Когда он вошел в спорткомплекс, я стояла перед доской объявлений и изучала расписание тренировок. В комплексе было несколько спортивных залов, время в большинстве из них занято довольно плотно, направления предлагались самые разнообразные — от волейбола и шейпинга до многочисленных восточных единоборств.

Услышав звук открываемой двери, я оглянулась и посмотрела на Горшенина таким загруженным взглядом, что он просто не должен был остаться равнодушным. Путь его в директорский кабинет лежал мимо доски объявлений. Пока Горшенин, постукивая палочкой, преодолевал разделяющее нас расстояние, я рассеянно оглянулась еще раз, при этом хмурилась, морщилась и покусывала нижнюю губу. В общем, изображала напряженную работу мысли.

Приблизившись, Горшенин вежливо, как и подобает директору, поинтересовался:

— Позаниматься хотите?

Если бы он выразил намерение пройти мимо, я бы остановила его сама, благо народу в холле было немного, в основном дети. Охранник сидел за столом, отгороженный от остального мира стеклянными стенами, и желания общаться с кем бы то ни было не выказывал. Так что шансов избежать разговора со мной у Горшенина практически не было.

— Да, — отрывисто сказала я, — неплохо было бы. Только вот не знаю…

— Интересуетесь чем-то конкретным? — При этих словах Горшенин нетерпеливо шагнул по направлению к своему кабинету. Лицо его продолжало сохранять вежливо-равнодушное выражение, но, судя по всему, он уже был не рад, что вступил в беседу.

«Черта с два ты теперь от меня отделаешься», — подумала я злорадно, чувствуя усиливающийся спортивный азарт. Рыбка клюнула, первый шаг сделан. Теперь неплохо разжечь уже не формальный, а искренний интерес к своей персоне.

— Здесь есть шейпинг, — взмахнув тростью, Горшенин указал на расписание, — группа по аэробике.

Он ободряюще улыбнулся и сделал движение, чтобы удалиться.

— Шейпинг? — Я оскорбленно повела плечами, смерила Горшенина снизу доверху сдержанно-презрительным взглядом. А в следующий момент выражение моего лица резко изменилось — теперь я смотрела на директора комплекса как на близкого родственника, с которым не виделась последние лет десять.

Поймав мой взгляд, он остановился, удивленно вскинул брови.

— Военный? — ткнула я в него пальцем. — В армии служили?

— Что, так заметно? — Горшенин польщенно улыбнулся.

Заметно было не так чтобы очень, военное прошлое Горшенина в глаза не бросалось, но в данном случае это не имело абсолютно никакого значения.

— Что-то есть, — кивнула я. — Не могу сказать, что именно. Но я, знаете, сама несколько лет форму носила. В таких случаях своего сразу признаешь. Только вы, наверное, офицер?

— Капитан. — Директор отвесил легкий поклон. — Внутренние войска. Но это все в прошлом.

Я широко улыбнулась.

— Е-мое! А я прапорщик. Тоже в прошлом. Извините, товарищ капитан, что я так это к вам, по-свойски, — сказала я, но вины в моем голосе не чувствовалось.

Горшенин засмеялся.

— Зачем же так официально? — Он протянул руку. — Игорь Викторович. Недавно уволились?

Я тоже засмеялась, крепко пожала руку, коротко представилась:

— Нина. Уволилась полгода назад. А что, так заметно?

— Чувствуется. Так, значит, шейпинг вас не интересует?

— Не-а, — качнула я головой, пренебрежительно скривив губы. — Мне бы что-нибудь посерьезнее. Размяться там, бросочки, с грушей поработать.

— О! — уважительно воскликнул Горшенин. — Тогда, конечно. Что ж, удачи вам.

— Спасибо, — буркнула я, отворачиваясь. — Я-то думала, дельное что-нибудь присоветуете.

Горшенин натянуто рассмеялся, переступил с ноги на ногу. Уходить вот так сразу теперь ему было неловко. Не обращая на него внимания, я вынула блокнот, порылась в карманах. Не найдя ручки — естественно, как же я могла ее найти, если лежала она в сумке, — я сдержанно выругалась и, шевеля губами, принялась повторять расписание занятий сразу нескольких групп. При этом то и дело путала время и номера спортзалов, из-за чего жутко злилась.

Расписание я, конечно, уже давно запомнила — что там особенно запоминать, но продолжала делать вид, что числа по какой-то причине не хотят укладываться в голове. Ручка была последним поводом задержать Горшенина еще ненадолго. Я уже начала сомневаться, что когда-нибудь он ее предложит.

— Ручку? — виновато все же предложил Горшенин.

— Спасибо, — сказала я с облегчением, взяла ручку и, глянув на нее, сказала: — Красивая.

Ручка действительно была изящной, необычной и по виду дорогой.

— Сослуживцы подарили, — пояснил Горшенин, — когда увольнялся.

— Любили, значит, — пробормотала я, аккуратно и неторопливо переписывая в блокнот расписание. — Меня тоже любили. Особенно когда случалось что-нибудь или со службы слинять надо было.

— В каком смысле? — Горшенин снова рассмеялся. Похоже, мои солдафонские манеры и грубоватость его забавляли.

Теперь, когда у меня находилась во временном пользовании его любимая ручка, ему волей-неволей приходилось стоять рядом. Зато неловкости он больше не испытывал.

— А я в медсанчасти работала. — Я мельком глянула на Горшенина и снова уткнулась в блокнот, но прежде заметила, что в лице директора что-то неуловимо изменилось. — Я медсестра.

— О! — только и сказал он.

«О!», черт возьми! Не может более ясно свои мысли выражать. Ломай теперь голову, что это его «О!» означало.

— А почему вы уволились? — неожиданно проявил интерес к моей биографии Горшенин.

Не похоже было, что он задал вопрос только для того, чтобы поддержать беседу. Голос его звучал вежливо и спокойно, я бы даже сказала, слишком спокойно, но глаза разглядывали меня с жадным вниманием. Кажется, он наконец-то заинтересовался моей персоной.

— В двух словах и не скажешь. Если коротко, то сама из армии я не уходила. Меня, скажем так, «ушли». Ну вы знаете, как это бывает.

— Бывает по-разному, — уклончиво произнес Горшенин. — А как вы вообще в армию попали?

— Отчим пристроил, сразу после училища. Чтобы под ногами не путалась. Большое спасибо. — Я вернула ручку, спрятала блокнот и закинула сумку на плечо. — Пойду пока по городу пройдусь и осмотрюсь. Может, чего насчет работы разузнаю… Жаль, что сейчас позаниматься не получилось…

— Погодите-ка, — прервал мой словесный понос Горшенин. — Так вы что же, без работы сейчас?

— Да я только вчера приехала, — невесело улыбнулась я.

— О! — воскликнул снова Горшенин. — И сразу в спортзал!

— А чего без дела болтаться?

Кажется, чем-то я его задела. Похоже, Горшенина заинтересовала именно моя специальность.

— Идемте. — Горшенин решительно повернулся и захромал по коридору. — Если хотите позаниматься именно сейчас, то попробуем это устроить.

— А нас пустят? — засомневалась я.

Горшенин усмехнулся:

— Пустят. У меня тут знакомый сейчас тренировку ведет.

Мы прошли через пустую раздевалку и оказались у входа в спортивный зал. Мальчишки и девчонки восьми-одиннадцати лет старательно выполняли каратешные ката. Слышалось сопение, шлепки трех десятков босых ног по татами и зычный голос тренера:

— Ичи! Ни! Корольков! Какая стойка? Са-а-ан! Медленно здесь, медленно! Корольков, повнимательнее, счет слушай! Аня, жестче! Что это за руки? Разве это руки? Еще раз с самого начала! Ичи!

Самого тренера из глубины раздевалки видно не было.

— Стро-огий, — многозначительно тряхнул тростью Горшенин, заметив, что я с любопытством прислушиваюсь к происходящему в зале. — Посидите минутку, я сейчас. А вы, кстати, где службу проходили?

— Последние полтора года под Читой, — заученно пробормотала я.

— О! — произнес сакраментальное восклицание Горшенин и прошел в зал.

Я бросила сумку на деревянную, покрытую темным лаком скамью, а сама принялась прохаживаться взад и вперед, неожиданно ощутив острое желание присоединиться к этим девчонкам и мальчишкам на татами.

Счет между тем прекратился.

— Перерыв! — объявил тренер. — Всем — физо. Коля, командуй.

— Упор лежа! Встали на кулаки! — Тонкий мальчишеский голос умело имитировал интонации тренера. — Тридцать отжиманий: десять на кулаках, десять на пальцах, десять… так.

— Так — это как? — насмешливо поинтересовался кто-то из ребят.

— Корольков! Все, между прочим, стоят в упоре! Минуту стоим на кулаках, затем отжимаемся! — По залу пронесся ропот. — Королькова благодарите. Время пошло!

В раздевалку вошел Горшенин и радостно сказал:

— Ну вот, все в порядке. Тренировка закончится минут через пять, после этого зал будет свободен целый час. Можете позаниматься. Сенсея зовут Андреем.

«Зачем мне тренер?» — хотела было поинтересоваться я, но вовремя сдержалась. Если Горшенину интересно, чтобы я поработала с сенсеем, значит, я с ним поработаю, какие проблемы.

— Спасибо, Игорь Викторович! — поблагодарила я с чувством.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся Горшенин. — Занимайтесь на здоровье. Я… не прощаюсь.

Он направился было к выходу, но снова обернулся:

— Кстати, где вы остановились?

Я с трудом припомнила название гостиницы. Горшенин покривил губы.

— Вот именно, — кивнула я. — Между нами, девочками, говоря, совершенный клоповник. Не думаю, что захочу там еще на одну ночь оставаться. Попробую сегодня подыскать что-нибудь тоже недорогое, но почище и поудобнее.

Горшенин кивнул, приветственно взмахнул тростью и удалился. Я принялась переодеваться, прикидывая между делом, с какой стороны лучше показать себя на татами. Почему-то я не сомневалась, что Горшенина обязательно заинтересует, на что способна его новая знакомая.

Переоблачившись в спортивные штаны и футболку, я собрала вещи в охапку, заглянула в зал. Тренировка только что закончилась, юные каратеки с визгом и хохотом помчались переодеваться в смежную с моей раздевалку. Оттуда немедленно послышался грохот и чей-то возмущенный вопль.

— А ну, тихо там! — прикрикнул тренер.

Тут же восстановилась относительная тишина. Мгновение сенсей прислушивался, затем повернул голову в мою сторону.

Некоторое время мы с настороженным любопытством разглядывали друг друга. Сенсей был крепким жилистым мужчиной лет сорока, примерно одного со мной роста. Мне понравилось, что на лице его не было выражения собственного превосходства или чрезмерной самоуверенности.

— Разрешите?

Сенсей, чуть улыбнувшись, кивнул, знаком указал на скамью, стоящую вдоль стены.

— Вещи можете положить там.

Я переступила порог зала, сделала ритуальный поклон, надеясь, что при выполнении ритуала с охапкой одежды в руках и сумкой, сползающей с плеча, не выгляжу нелепо. Андрей одобрительно кивнул и повторил приглашающий жест.

Положив одежду, я повернулась, ожидая дальнейших указаний. Тренер сидел на шпагате. Не для того, чтобы произвести впечатление, думаю, ему ничего подобного и в голову не пришло, а просто чтобы не тратить время впустую.

— Занималась чем-нибудь?

— Так, — пожала я плечами. — Ничего конкретного. ОФП.

— Что? — не понял Андрей.

— ОФП — общая физическая подготовка.

Тренер хмыкнул, одним движением поднялся на ноги.

— Вот как? Ладно, разминайся, там посмотрим.

Несколько минут мы молча занимались каждый своим делом. Я разминалась, с наслаждением ощущая, как мышцы наливаются энергией. Андрей, то убыстряя, то замедляя темп, раз за разом воспроизводил один и тот же прием, к карате, как мне показалось, не имеющий никакого отношения.

— Размялась?

Я кивнула. Андрей взял со скамьи накладки — специальные легкие перчатки, использующиеся при отработке ударно-бросковых техник. Пальцы в таких перчатках остаются свободными, и наряду с ударами и блоками можно выполнять захваты. Одну пару накладок Андрей бросил мне, другую надел сам.

— Надевай. Посмотрим, что умеешь да на что способна.

Я приладила накладки, проверила, не сковывают ли они движение кистей и пальцев, пожаловалась:

— Чуть маловаты.

— Детские, — пояснил Андрей. — Ничего, для первого раза вполне сойдут. Или совсем малы?

— Сойдут.

— Вот и ладно. Начнем со стоек и перемещений. — Андрей встал напротив меня, принял одну из стандартных каратешных стоек.

Я тоже встала в стойку, только в свою.

Андрей качнул головой.

— Нет, не так. Ноги чуть пошире. Еще шире, правую ступню поверни. Да не туда, в другую сторону. Центр тяжести опусти. Вот это другое дело.

— Но мне так неудобно, — возразила я.

— Ничего, на первых порах, конечно, неудобно. Но быстро привыкнешь и оценишь.

С тренером не спорят — первая спортивная заповедь. Практические навыки, которые годами отрабатывала я, к спорту имели отношение постольку-поскольку. Но сейчас я стояла на татами перед человеком, который на какое-то время по взаимному, хотя и не обговоренному специально соглашению заинтересованных сторон стал моим тренером. Поэтому я добросовестно принялась следовать его инструкциям. Получалось у меня, надо сказать, через раз.

Уже через несколько минут я совершенно ошалела от постоянных замечаний и собственной неловкости, вызванной непривычной скованностью суставов и совершенно ненужным напряжением в мышцах.

— Устала? — сочувственно поинтересовался Андрей, когда замечания значительно участились.

— Есть немного.

Хотелось бы знать, для чего я все это делаю? Надеюсь, не только для того, чтобы поближе познакомиться с классическим годзю-рю. Насколько я поняла, из всех направлений карате Андрей предпочитал именно это.

— Хорошо, давай немного поспаррингуем. Посмотрим, как у тебя дела с ударами и блоками обстоят. Неполный контакт.

Я тут же приняла привычную стойку боевой готовности.

— Что за стойка? — недовольно сказал Андрей. — Мы же только что отрабатывали. Ну как ты стоишь?

— Стою так, как удобно, — отрезала я. Игра в начинающего каратеку меня уже несколько утомила.

Андрей вздохнул:

— Ладно. Сейчас ты на практике убедишься, что удобно не всегда означает рационально. Вот смотри: я нарушил дистанцию, для тебя возникла реальная угроза атаки. Скажу даже заранее, что атаковать для начала буду ногой. Из такой стойки выполнить нормальный блок ты не сможешь — лишние движения делать придется и равновесие сразу же потеряешь. Или наклонишься и подставишься.

Я изобразила полное непонимание. Андрей провел атаку, намереваясь слегка проучить строптивую и туповатую ученицу.

Блок я выполнять не стала, а лишь слегка отвела атакующую ногу в сторону, скользнула вперед и деликатно бросила противника на татами. Прием нехитрый, Андрей его наверняка знал, но в моем исполнении он явился для сенсея полной неожиданностью.

На мгновение Андрей замешкался, прикидывая, то ли произошедшее было случайностью, то ли он сам забыл правило номер два, гласящее, что противника никогда не стоит недооценивать. Я попрыгала, ожидая, пока он соблаговолит подняться.

Андрей пружинисто вскочил, буркнул:

— Хорошо. Трехминутный спарринг. Забудь все, что я тебе говорил. Любая стойка, приемы. В голову, пах — не бить. Готова?

Я пожала плечами:

— Вполне.

Правильнее было бы сказать не «вполне», а «в основном». К длительным спаррингам с условием неполного контакта, да еще и с ограничениями в ударах, я не была приучена. Реальные «спарринги» — ситуации, когда биться приходится врукопашную, не имея под рукой огнестрельного, холодного или другого «убойного» оружия, длятся, как правило, от нескольких мгновений до нескольких секунд. Независимо от того, один у тебя противник или несколько.

Поначалу Андрей действовал осторожно, не будучи еще до конца уверенным в моих неожиданных способностях. Это дало мне некоторую фору, возможность приноровиться к ограничительным условиям тренировочного спарринга. Постепенно движения Андрея стали убыстряться, я тоже начала работать более активно.

Когда в зал зашел Горшенин, мы уже не молотили друг друга почем зря, набирая условные очки за достигшие цели удары и защитные комбинации, а кружили друг вокруг друга, выискивая слабые места противника и провоцируя ошибки, которыми можно было бы воспользоваться.

Все время, что продолжался спарринг, я старалась не только соблюдать установленные Андреем условия, но и не выходить за рамки обычного рукопашного боя. Иногда, правда, излишне увлекалась, тогда приходилось себя останавливать или перенаправлять начатое движение по другой траектории. Мне совсем не хотелось показывать, на что я действительно способна. За многими гениальными по своей простоте приемами нетрудно угадать специальную подготовку и знание некоторых видов смертельно опасных боевых искусств.

Заметив Горшенина, Андрей остановил спарринг, уважительно мне поклонился и подошел к директору.

Говорили они тихо, но не выходя из зала. Некоторые слова до меня все же долетали. «Не тот уровень… хорошая реакция… силовая…» — слышала я. Особенно настораживало упоминание «не того уровня». Вряд ли речь шла о более низком, чем у Андрея, уровне подготовки. Я от души надеялась, что не перестаралась.

Помахав мне рукой, Горшенин ушел.

— Интересовался, как твои успехи, — пояснил Андрей.

Я сосредоточенно делала пресс, поэтому ограничилась лишь кивком. Чуть погодя спросила:

— А он, собственно, кто?

— Игорь Викторович? — удивился Андрей. — Директор спорткомплекса. А я так понял, вы хорошо знакомы.

— Не с этой стороны, — пропыхтела я между отжиманиями. — Ну и как мои успехи?

Андрей только усмехнулся. Я мысленно чертыхнулась.

— Сейчас здесь у борцов тренировка начнется. Так что на сегодня все. Приходи завтра, в это же время. Если желание будет, конечно.

— Будет, — заверила я.

— Можно бы еще и вечером позаниматься, но, думаю, работать с группой тебе нет смысла.

Услышав такие слова, я совсем огорчилась. Как пить дать — перестаралась.

Глава 3

В фойе меня поджидал Горшенин.

— Я на машине, — сообщил он. — Сейчас собираюсь по делам, решил заодно поспособствовать вам в переезде в новую гостиницу.

Ломаться я, понятное дело, не стала. Дают — бери. Только поинтересовалась:

— Что за гостиница?

— Вам понравится, — заверил Горшенин, придерживая дверь. — Симпатичная и недорогая. Не самый центр, конечно, но оттуда в любом направлении удобно добираться. А вот и мое средство передвижения.

Привычно использовав трость в качестве указки, Горшенин ткнул ею в направлении двух машин, стоящих чуть в стороне от остального транспорта.

Черный «БМВ» ожидал хозяина в нескольких метрах от ступеней крыльца. Рядом с ним пристроился ядовито-желтый «Запорожец».

— Е-мое! — по привычке сказала я. — И которая же из них ваша?

— Та, что менее яркая. — Горшенин рассмеялся. — Не люблю ярких цветов. Прошу вас.

Я села в машину, прикидывая, как в такой ситуации должна вести себя Нинка. Вернее, теперь — Нина. Если сделать вид, что никогда не ездила в «БМВ», это будет, пожалуй, перебор, тем более что машина была далеко не последней модели. Но внезапного внимания со стороны Горшенина не заметить было просто невозможно. До сих пор я выглядела несколько мрачноватой, охотно, хотя и лаконично отвечала на вопросы, но не лезла с расспросами сама. Пожалуй, лучше вести себя так же и впредь. Буду делать вид, что если я что-то и замечаю, то мне все это абсолютно до лампочки.

Горшенин завел двигатель.

— Не холодно? Сейчас мотор прогреется, печку включим.

— Нормально.

Разговор пока не клеился. Два часа назад, когда мы стояли около доски объявлений, Горшенин не был так озабочен моей персоной, поэтому болтал непринужденно, безо всякой задней мысли. Сейчас ему явно хотелось и разузнать обо мне побольше, и одновременно не показаться назойливым в своем любопытстве.

— Вам, наверное, надо забрать вещи?

— Какие вещи? — удивилась я. — А-а, из этого клоповника. Нет, не надо, у меня все с собой.

На этот раз пришла очередь удивиться Горшенину:

— В этой сумке? Все?

— Мы же люди военные, — ухмыльнулась я. — А вообще-то у меня еще одна сумка есть, в камере хранения на вокзале.

— О!

Я с раздражением подумала, что если он будет слишком часто повторять свое «О!», то я его точно придушу. И расследовать дальше ничего не надо будет. Доложу Грому, что причина всякого рода нестабильности в городе Волгограде выявлена и успешно устранена, и дело с концом.

Мы выехали с территории спорткомплекса, некоторое время двигались по уже знакомой мне дороге, затем свернули на другую и тут же попали в пробку.

— Вечно здесь одна и та же история, — проворчал Горшенин. — Надо было окружной ехать.

Я промолчала. Поток машин то приходил в движение, то снова замирал на неопределенное время. Встречная же полоса была практически свободна.

Горшенин с завистью кивнул на мчавшиеся навстречу машины.

— А нам теперь до ближайшего перекрестка минут десять тащиться, не меньше. Курите?

Он протянул пачку «Мальборо». Я отрицательно покачала головой:

— Курила раньше. Теперь бросила.

— И давно?

— Бросила? Уже неделю, — ответила я невозмутимо.

Новая жизнь Нины в отличие от прежней имела массу преимуществ. Поразмыслив, я решила добавить к ним еще одно. Раньше Нинка дымила, как паровоз, во время пребывания на Черном море у меня частенько трещала голова от переизбытка никотина в организме. Терпеть не могу эту гадость, хотя после трехнедельного пребывания в Нинкиной шкуре отвыкала от сигарет с трудом.

— Завидую… А я вот сколько ни пытался, ничего не выходит, — признался Горшенин. — Ну и как, не тянет?

— Иногда тянет. — Я пожала плечами. — Особенно под вечер. Но меня на много что тянет. Особенно под вечер.

— С вами не соскучишься, — ухмыльнулся Горшенин.

Я прикинула, стоит ли обидеться на него за эти слова, но решила, что нет. Горшенин между тем следил за моей реакцией очень внимательно. Похоже, на данный момент его интересовала не столько моя биография, сколько свойства характера и личностные качества.

— Как прошла тренировка?

— Нормально, — буркнула я. — Спасибо, что устроили.

— Не за что. — Горшенин поерзал. — Вы на меня за что-то сердитесь?

— Нет. За что?

— Ну-у… Просто вас особо разговорчивой не назовешь.

— Вас тоже.

— В каком смысле?

— Например, вы не сказали, что вы — директор спорткомплекса.

— О! — сказал Горшенин, и у меня зачесались руки. — Так вы и не спрашивали.

Я невольно рассмеялась, Горшенин тоже облегченно заулыбался.

— Я вообще не очень болтливая, — сочла возможным признаться я. — В компании потрепаться — одно дело, а насчет поговорить — я не очень. Да сейчас еще настроение такое, знаете… Вот осмотрюсь немного, работу подыщу. Вы лучше сами спрашивайте, если чего узнать хотите.

— Хорошо, — улыбнулся Горшенин. — Но вы тогда тоже у меня что-нибудь спрашивайте.

— А чего спрашивать? — Я повернулась, смерила его многозначительным взглядом. — И так все понятно.

Горшенин смутился.

— Что понятно? Вы же не думаете, что я к вам клеюсь?

— А если и клеитесь, то что с того? — Я взяла сигаретку, покрутила и сунула обратно в пачку. — Вы мне помогаете, так? Мне радоваться надо, а не требовать объяснений, почему вы это делаете. Вот я и радуюсь. А все остальное меня не касается. Захочете… то есть, захотите. — Я нахмурилась. — Захотите — правильно, да?

— Правильно. — Горшенин посмотрел на меня с величайшим интересом.

— Так вот, захотите, сами расскажете. Может, вам неприятно будет, если я с вопросами буду лезть. И потом, зачем делать вид, что мне интересно, сколько у вас жен, любовниц, детишек или чего там еще, если мне это совсем не интересно? Я, откровенно говоря, на это чихать хотела. Как, в общем-то, и на все остальное. Ну, почти на все.

— Нина. — Игорь Викторович изумленно покачал головой. — Я в полном восхищении. Если бы руки у меня не были заняты, ей-богу зааплодировал бы.

— Это по какому же поводу?

— Повод самый что ни на есть подходящий. Редко в наши дни можно встретить столь откровенного и прямолинейного человека.

— А чего хвостом крутить? — ляпнула я.

Прямолинейность так прямолинейность. Если вам, многоуважаемый господин Горшенин, хочется видеть меня прямолинейной, я буду прямолинейной до безобразия. Шокирующе прямолинейной.

— Кстати, как откровенный человек откровенному человеку, скажите, вы хорошая медсестра?

Я обиделась:

— Е-мое, разумеется, хорошая. Я что, по-вашему, больше чем на нянечку не тяну?

— Ну что вы, Ниночка!

Горшенин вознамерился было негодующе всплеснуть руками, но тут мы наконец доползли до долгожданного перекрестка, и он все внимание обратил на дорогу. Как всегда, не вовремя замигал желтый свет, Горшенину, однако, на это было совершенно наплевать, быстрее бы из «пробки» выбраться.

Свернув на узкую, ухабистую улочку, Игорь Викторович расслабился, оживился и сразу за перекрестком врубил третью скорость, несмотря на то что асфальтовое покрытие на дороге выглядело так, будто его основательно погрыз какой-то свирепый или изголодавшийся монстр.

— Теперь быстро доедем, — пообещал Горшенин, закуривая новую сигарету. — Так о чем это я?

Я зевнула.

— Перед тем как повернуть, вы мне пытались объяснить, что я дура.

— Ниночка! — Игорь Викторович прижал руку к груди. — Ну что вы такое говорите! Разумеется, у меня и в мыслях не было ничего подобного. Просто я подумал, что мог бы поспособствовать вам в поисках работы. Правда, это будет немного другая работа, чем в армии. Там, насколько я знаю, если, конечно, боевые действия не ведутся, в медсанчасть обращаются редко, да и то все больше с мозолями да поносом.

— И еще с триппером, — кивнула я. — Все верно. Кое-что я, конечно, подзабыла, названия лекарств там, другую фигню. Но от медсестры много и не требуется. Поставить клизму, сделать инъекцию или наложить повязку я вполне в состоянии. Но вы не глядите, что я так разговариваю, я умная. Если надо, учебники почитаю.

— Охотно верю, — несколько уныло пробормотал Горшенин.

Мое признание его явно разочаровало. А чего он, собственно, ожидал от обычной медсестры? Но так или иначе, а допущенную ошибку следовало немедленно исправить, тем более что медсестрой я была не совсем обычной, если не сказать больше — совсем необычной. Я быстренько поразмыслила, какими еще медицинскими навыками могла бы похвалиться, кроме уже перечисленных, чтобы как-то набрать потерянные очки.

Нас, конечно, учили оказывать первую медицинскую помощь, но приобретенные навыки были слишком уж специфическими, касались в основном ранений, травм, отравлений, способов быстрого восстановления сил после чудовищных физических, эмоциональных и умственных перегрузок и так далее. Специальная медицинская подготовка включала также довольно близкое знакомство с некоторыми не совсем гуманными способами вытряхивания из человека информации. Об этом, конечно, Горшенину знать не обязательно, что же касается травм и ранений, то это, пожалуй, вполне подойдет.

К сожалению, я не знала досконально, какие именно медицинские действия могут входить в компетенцию даже очень талантливой и способной медсестры в обычной, не чрезвычайной ситуации, поэтому в своем объяснении постаралась избежать четких формулировок, а сконцентрироваться на главном.

— Кроме того… — начала я нерешительно. — Знаете, в нашу тьмутаракань, ну, в часть, где я работала до перевода под Читу, долго не могли найти врача, даже самого завалящего. До ближайшего было тридцать километров по прямой, на ходу у нас была единственная машина, да и то бензин экономили. А в непогоду так вообще только пешком передвигаться можно было.

— Это где же такие страсти?

— Алтай, — скривилась я.

— А-а, наслышан.

— Вы наслышаны, а я там несколько лет, уж не помню точно, сколько именно, проторчала. Жуткое место, скажу я вам. От нечего делать все поголовно пьют, трахаются и морды друг другу бьют. Не знаю, может, в других поселках и получше было, в тех, что ближе к цивилизации находились, но у нас — просто вилы. Сбежала оттуда при первой возможности, как только место другое подыскала. Так вот там мне приходилось заниматься всем подряд. В смысле лечения. Аппендицит, конечно, не вырезала, таких с горем пополам все-таки отправляли «на большую землю», но заштопать там, гипс наложить, другие травмы — это запросто. Под конец так руку набила, что о враче в таких случаях уже никто и не заикался, чуть что — сразу ко мне. Но здесь это вряд ли пригодится.

— Ну почему же, — задумчиво сказал Горшенин. — В жизни всякое бывает.

— Это точно…

Я продолжала рассказывать, как потом мне не хотели подписывать рапорт о переводе, как я уже тогда хотела совсем уволиться, но рапорт в конце концов все же подписали, но, незаметно наблюдая за Горшениным, уже поняла, что дальше рассказывать о своих злоключениях уже не обязательно. Горшенин буквально ликовал. Нет, внешне он по-прежнему старался выглядеть спокойным, и это у него, надо сказать, неплохо получалось, но радость по поводу услышанного так и перла из него наружу.

В самое яблочко, подумала я удовлетворенно, попала. Знать бы только, чем обусловлена такая бурная радость и что из всего этого получится. В любом случае я молодец. Сам собой у меня вырвался вздох облегчения.

Заметив это, Горшенин тут же бросил на меня внимательный взгляд.

— Приятно знать, что кто-то готов тебе помочь, — пояснила я. — Знаете, сильной быть хорошо, но иногда хочется часть проблем на кого-нибудь переложить. Вы же обещали поспособствовать насчет работы для меня?

— Думаю, что поспособствую, — кивнул Горшенин. Глаза его возбужденно горели.

— Классно! — воскликнула я с чувством и, вздохнув для порядка еще раз, откинулась на сиденье.

Едва я успела умиротворенно закрыть глаза, как Горшенин торжественно объявил, что мы уже на месте.

Эта гостиница повторяла предыдущую с точностью до наоборот. Само здание было сравнительно недавно построенным, но краска на фасаде местами уже осыпалась, да и само здание выглядело каким-то неуклюжим — эдакая творческая неудача архитектора, да и только. Зато внутри было чистенько, хорошо пахло, а работники гостиницы встретили нас доброжелательными улыбками и читаемой на лице готовностью выполнить любую прихоть клиента. Если это не выходило за рамки закона и приличий, разумеется.

Узнав, что в гостинице есть и одноместные номера, я засомневалась. С одной стороны, чувствовала острое желание взять одноместный, совершенно не хотелось делить жилище с кем-то еще, с другой же — под давлением обстоятельств больше склонялась к двухместному. Как ни становилось тошно при мысли, что придется, вполне возможно, засыпать и просыпаться под храп какой-нибудь тетки или отбрыкиваться от назойливых расспросов соседки о житье-бытье, я выбрала все-таки двухместный. Решила, что если будет совсем уж худо с напарницей, тогда переберусь в одноместный. А Горшенину потом это как-нибудь обосную. В конце концов, можно будет переселиться сразу же, как только найду работу или создам убедительную видимость, что нашла ее.

— У вас есть свободные двухместные номера? — поинтересовалась я у дежурной, сделав ударение на слове «свободные».

Женщина помялась:

— Вообще-то, мы сначала подселяем, а потом уже предоставляем свободные номера.

— Понятно.

Я вынула паспорт, под прикрытием стойки вложила в него среднего достоинства купюру. Всем способам дачи взяток должностным лицам я предпочитала именно этот. Захочет человек пойти навстречу твоим пожеланиям — возьмет деньги, не захочет — вернет документы вместе с «начинкой», и каждый останется при своем. И говорить ничего не надо, взял документы обратно, заглянул — ага, денежка исчезла, значит, дело сделано. Или не исчезла… Но с таким поворотом кто как, не знаю, а лично я сталкивалась крайне редко. Но и в первом, и во втором случаях все сразу становится ясно и понятно.

Горшенин тронул меня за плечо, покачал головой и, прежде чем я успела что-то предпринять, сунул в руки дежурной какую-то бумажку, улыбаясь при этом самым очаровательным образом.

Джентльмен хренов, раздраженно подумала я. Из тех, наверное, что никогда не позволяют женщине расплачиваться самой при свидетелях, но которые потом, наедине, предъявляют счет или жалуются на нехватку денег.

Дежурная сначала вспыхнула, как бы от праведного негодования, машинально зыркнула взглядом по сторонам и с возмущением взглянула на бумажку в своей ладони и на Горшенина, потом снова на бумажку, только теперь уже не возмущенно, а почтительно. Почтительность автоматически перенеслась сначала на Горшенина, затем на меня.

— У нас имеется свободный двухместный номер. Ваш паспорт, пожалуйста.

Я протянула паспорт и специально для Горшенина — он так, бедняга, старался разглядеть, что написано в документе, что мне стало его жаль, — вслух продублировала:

— Тимофеева Нина Сергеевна, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения. Место рождения — город Хабаровск. Паспорт выдан…

Тут мне пришлось заткнуться, так как дежурная прекратила записывать, одарила меня все еще почтительным, но уже совсем недружелюбным взглядом, лучезарно улыбнулась и сквозь эту улыбочку прошипела:

— Я вижу, спасибо.

— Всегда пожалуйста, — пожала я плечами. — Хотела как лучше, но если вам удобнее так…

Дежурная умоляюще посмотрела на Горшенина. Тот немедленно предложил:

— Может быть, Нина Сергеевна пока в номер поднимется? Посмотрит, все ли в порядке, вещи оставит и вернется к нам? Паспорт, надеюсь, она нам доверяет. Как вы на это смотрите?

Последний вопрос был адресован нам обеим. Дежурная, мгновение поколебавшись, кивнула. Я с тревогой посмотрела на паспорт, но тоже кивнула, довольно нехотя. После чего проворчала:

— Неплохая мысль. Надо бы сначала посмотреть, что там да как. А то, может, там тоже какой-нибудь…

— Кхе-кхе, — предостерегающе кашлянул Горшенин.

— …вид из окна мрачный открывается, — закончила я с угрозой и прямо-таки пригвоздила дежурную к ее стулу взглядом, вполне соответствующим интонации.

Не отрывая от меня округлившихся от переполнявших ее эмоций глаз, женщина нащупала ключ и с торжествующим видом передала его Горшенину. «Посредник» невозмутимо отдал ключ мне, сказал:

— Я вас подожду. Надеюсь, мы выпьем по чашечке кофе после того, как вы устроитесь?

— Заметано! — кивнула я, мрачно сверкнув глазами в сторону дежурной.

Наверх я поднималась с чувством выполненного долга. Теперь дежурную — на вид чересчур порядочную и слишком совестливую женщину — уж наверняка не будут мучить сомнения, когда она будет общаться с Горшениным по моему поводу. Не зря же он самолично привез меня в гостиницу. Благодаря своему благому поступку, который сделал бы честь любому доброму самаритянину, он сможет, минуя прямые расспросы, не только узнать обо мне все, что удастся выудить из паспорта, но также будет иметь возможность приглядывать за мной денно и нощно, используя посильную помощь очаровательной дежурной.

Во всяком случае, я на месте Горшенина именно так бы и поступила — наговорила бы дежурной с три короба, а затем деликатно склонила бы ее к сотрудничеству. Конечно, приглядывать за мной собственными глазами дамочка сможет только во время своего дежурства. Но она так или иначе общается со своими сменщицами, а в легкомысленной дружеской болтовне можно выяснить очень многое.

Наличие горшенинского осведомителя под боком создавало, конечно, для меня некоторые неудобства, но не настолько серьезные, чтобы горевать по данному поводу. В конце концов, задачей-минимум на сегодняшний день именно это для меня и являлось — как можно быстрее и любыми доступными способами убедить Горшенина в моей полной лояльности и благонадежности. В любом случае «стучащая» на меня дежурная и на первый, и на второй взгляд выглядела во сто крат привлекательнее любой тетки-соседки, особенно храпящей или не в меру общительной.

Гостиница была выстроена своеобразно и напоминала по внутреннему устройству скорее общежитие или дом с ведомственными квартирами-маломерками. Возможно, раньше что-то подобное в этом здании и располагалось, а под гостиницу оно было приспособлено значительно позже. Центральный вход располагался, как ему и положено по названию, в центре здания. Таким образом, гостиница была разбита на два крыла.

Мой номер находился в правом крыле, вторым по счету от основной лестницы. Кроме нее, в каждом крыле имелось еще по запасной лестнице. Их я решила исследовать позже, пока же ограничилась кратким изучением «плана эвакуации при пожаре», висевшего на лестничной площадке каждого из пяти этажей. Лифт, судя по всему, отсутствовал, а если где-то и был, то его умело замаскировали.

На каждом этаже имелись небольшие помещения, нечто вроде комнат отдыха, отделенные от лестничных площадок стеклянными дверьми, не имевшими замков или иных запоров. На втором, например, за прозрачной стенкой одиноко стоял бильярдный стол, а в точно таком же закутке этажом выше, то есть на моем, — стол для тенниса, журнальный столик и несколько простеньких кресел. Каждая «комната отдыха» имела выход на лоджию.

В номере — с телевизором и телефоном! — как и во всей гостинице, оказалось тоже чистенько и довольно мило. Правда, около телефона стояла табличка, гласившая, что связь по данному аппарату осуществляется исключительно внутри гостиницы и в город по нему, как ни старайся, не дозвонишься.

Я с удовлетворением огляделась. Не пентхауз, конечно, но подобные излишества меня и не интересовали. Главное, чтобы никто не мешал, не стоял над душой и чтобы удобно было «делать ноги», если «запахнет жареным».

Дежурная гостиницы, сама того не ведая, обеспечила мне не только первые пункты, но также и последний. Столь любезно предоставленный мне номер находился на третьем этаже, а окнами выходил на улицу. Однако здание от собственно дороги отделяла довольно обширная территория площадью не меньше чем двенадцать на пятнадцать метров. Значительную ее часть занимали традиционные клумбочки, на которых летом, конечно же, высаживали цветы. Несколько в стороне располагалась небольшая — машин на пять — стоянка, очевидно, для сотрудников и «льготных» гостей. Остальное же место занимала узкая подъездная дорога, устроенная кольцом, в центре которого был разбит газон.

Личного балкона с пожарной лестницей рядом с ним или иных классических приспособлений для тех, кто желает быстро и незаметно скрыться, мне предоставить не удосужились. Зато такая лестница, если верить плану эвакуации, имелась на лоджиях в комнатах отдыха с противоположной от моего номера стороны здания. То есть, если ситуация того потребует, я имела возможность присматривать за улицей и в случае чего воспользоваться пожарной лестницей. Последнее представлялось довольно несложным, тем более что дежурных по этажу штат гостиницы, очевидно, не предусматривал.

Задерживаться в номере слишком долго я не стала. Хотела было переодеться по случаю приглашения «на чашечку кофе», но, подумав, ограничилась лишь тем, что немного подкрасила ресницы и губы. Даже не поменяла потертые джинсы на имевшиеся в моем гардеробе более новые. Если уж я решила делать вид, что мне на все начихать, то следует быть последовательной в этом решении. Пусть Горшенин уверится, что начихать мне действительно на все.

Когда я спустилась, паспорт мой лежал на стойке, а дежурная скучала в одиночестве. Скользнув по мне преувеличенно равнодушным взглядом, она первым делом довела до моего сведения, что плату с постояльцев здесь берут вперед.

Я бросила кошелек рядом с паспортом и сухо поинтересовалась, не видела ли она моего знакомого.

— Подышать свежим воздухом вышел, — проронила женщина. — Как долго вы намереваетесь у нас пробыть?

— Точно еще не знаю. Если ваши порядки это допускают, то я предпочла бы оплачивать свое пребывание здесь посуточно.

Дежурная, посмотрев на меня так, словно я сказала что-то неприличное, процедила:

— Допускают.

Я отсчитала необходимую сумму, спрятала паспорт и кошелек, но не успела сделать пары шагов к выходу, как услышала язвительное:

— Куда же вы? Покидая гостиницу, постояльцы в обязательном порядке сдают ключ от номера. Все без исключения.

— Тем лучше, — пробормотала я, протягивая ключ.

— Что вы сказали? — встрепенулась дежурная.

— Я сказала, что вид из номера все-таки довольно паршивый.

Лицо женщины мгновенно покрылось пятнами. Что поделаешь, о ее же душевном здоровье забочусь. Совесть такая штука, что ежели уж зацепит человека по какому-нибудь поводу, то на всю жизнь его покоя лишить может. Весело насвистывая, я вразвалочку направилась к выходу.

Свежим воздухом Горшенин дышал на крыльце. Не просто дышал, а при этом еще разговаривал по сотовому. Стоял Игорь Викторович лицом к двери, благодаря чему разговор успел прекратить раньше, чем я смогла услышать хоть слово. Жаль.

— Как новые апартаменты?

— Сносно. — Я пнула носком ботинка брошенный каким-то нерадивым постояльцем пластиковый стаканчик, он весело запрыгал вниз по ступеням. — Вы насчет кофе серьезно?

— Да я бы и пообедать не отказался, — засмеялся Горшенин. — Вы как?

Я прислушалась к своим ощущениям, кивнула:

— Можно.

— Не только можно, но и нужно, — назидательно произнес Горшенин и захромал вслед за стаканчиком. — Едемте, я покажу вам одно замечательное кафе.

— Только одно? — пробурчала я, спускаясь к машине. — Надеюсь, ваши слова не означают, что это единственное замечательное кафе в городе Волгограде?

— А вот это вы напрасно, — заметил Игорь Викторович. — Город у нас не такой уж плохой, как вы себе это, возможно, представляете. Просто у вас настроение никудышное. Сейчас мы его постараемся исправить. А вы раньше здесь никогда не были?

— Была. В детстве. Сколько вы ей дали?

Горшенин посмотрел на меня вопросительно.

— Этой тетке. — Я мотнула головой в сторону гостиницы.

— Ах, тетке. Тогда не «сколько», а «что».

Горшенин сделал движение, намереваясь открыть мне дверцу машины, но я, презрев правила хорошего тона — откуда мне, вернее, Нинке, знать правила хорошего тона? — опередила его и плюхнулась на сиденье. Игорь Викторович озадаченно почесал затылок, но от пожеланий и замечаний воздержался.

— Так что же это было? — продолжила упорствовать я, едва он сел в машину.

— Вы изменили своему правилу не задавать вопросов? — усмехнулся Горшенин.

— Случай особый. Терпеть не могу чувствовать себя обязанной… в том, что касается денег. Даже в мелочах.

Про деньги я добавила из опасения, как бы Горшенин не заинтересовался, почему я решила чувствовать себя обязанной ему именно сейчас, а не, скажем, в случае со спортзалом.

— Ниночка, никаких денег не было, уверяю вас.

Горшенин порылся в кармане и протянул мне визитку.

Так вот почему «бумажка» в руке дежурной показалась мне слишком маленькой.

— Козлов Владимир Геннадьевич, — прочла я вслух.

Больше читать было нечего. Только три телефона.

— И кто такой этот Козлов? Русский Хоттабыч?

— Вроде того. — Игорь Викторович, похоже, говорил вполне серьезно. — Видите ли, Ниночка, Владимир Геннадьевич — это тот человек, которому фактически принадлежит и спортивный комплекс, в котором вы сегодня занимались, и гостиница, в которой вы остановились, и еще много чего как в Волгограде, так и за его пределами.

— Круто. А почему на визитке больше ничего не написано?

— А что там должно быть еще?

— Ну президент там чего-нибудь или директор.

— Он не президент и не директор. Он — хозяин. Это ни для кого не секрет, так что об этом можно говорить спокойно, не опасаясь раскрыть какую-то коммерческую или политическую тайну. Вам, Ниночка, человеку приезжему и от бизнеса далекому, не знать, кто такой Владимир Геннадьевич Козлов, вполне простительно. Он вообще не любит дешевой популярности. Но половине Волгограда известно, что Козлов — человек, заслуживающий всяческого уважения. Чем именно он занимается, знают, конечно, немногие.

— А чем именно он занимается?

— Бизнесом. Кстати, люди, к которым попадают эти визитки, и безо всяких надписей знают, кто такой Козлов. Это, так сказать, визитки для друзей и близких.

— Значит, предъявил такую вот визиточку, и сразу понятно, что ты — человек не чужой.

— Примерно так.

— А он что, всем директорам своих организаций визитки раздает?

— А что, все директора, по-вашему, автоматически попадают в категорию «друзей и близких»? Нет, Ниночка. Просто мы с Владимир Геннадьичем много лет назад не один пуд соли вместе съели. А вас, как я посмотрю, этот человек заинтересовал?

Я прикусила язык и пробормотала:

— Действительно, что-то я сегодня чересчур любопытна.

— Да нет же, все в порядке. Просто я не ожидал от вас такой… — он на мгновение запнулся, подбирая подходящее слово, — разговорчивости.

Сказал бы уж прямо — болтливости. Как-то у меня пока не очень получается «золотую середину» выдерживать. Хочется одновременно и разговорить Горшенина, и в то же время не показаться излишне болтливой. Ладно, придется вырабатывать оптимальную линию поведения путем проб и ошибок.

— А это у меня настроение немного улучшилось, — тут же нашлась я, вдохновленная собственной самокритикой. — Как с дежурной пообщалась в гостинице, так сразу и полегчало.

— А вы, оказывается, скандальная особа, — засмеялся Горшенин. — Обычно таким людям сразу легче становится после того, как они с кем-нибудь поцапаются. Кстати, чего это вы на нее набросились? По-моему, довольно милая женщина.

— Это по-вашему она милая, — проворчала я. — А по-моему, так женоненавистница какая-нибудь или старая дева. Она ведь с вами вон как любезничала. А на меня смотрела, как на главного врага нации.

— То есть вы не только скандалистка, но еще и националистка?

— Вовсе нет. Может, я иногда и скандалистка, но совсем не националистка.

Выражение лица Горшенина едва заметно переменилось. На всякий случай я осторожно добавила:

— Ну разве что по необходимости. Вы посмотрите вокруг, столько ведь дерьма всякого развелось. Что со страной сделали, подумать только! Это ведь надо, Россия, великая держава, а в какой, простите за прямоту, жопе сидит…

Не знаю, какого черта меня потянуло рассуждать о горькой судьбе России, да еще в таких выражениях, может, внутренний «советник», которого так упорно не желал признавать Гром, насоветовал. Но и на этот раз попала я, похоже, в самую точку. Игорь Викторович как-то сразу собрался, посерьезнел и торжественно произнес:

— Об этом, Ниночка, нам с вами стоит поговорить более серьезно. И в более подходящей обстановке. Настоящее и будущее России… — Тут он запнулся, вспомнив, очевидно, собственное замечание, что время и место для серьезного разговора не очень подходящие, и резко переменил тон на более шутливый: — Кстати, Ниночка, а что, собственно, вы с такими пронационалистическими взглядами предлагаете делать?

— С чем?

— Ну… с Россией.

— С Россией — ничего, пусть себе здравствует. А вот с теми, кто такой бардак устроил… — я мрачно усмехнулась, — я бы с удовольствием разобралась, будь у меня такая возможность.

Горшенин помолчал несколько долгих секунд. Я за это время успела выстроить несколько вариантов того, что на данный момент происходило у него в голове. Затем он растроганно сказал:

— Надеюсь, попозже у нас обязательно будет возможность подробнее поговорить на эту тему.

Игорь Викторович на весь остаток пути погрузился в какие-то свои потаенные думы, а я, периодически поглядывая на легкую улыбку, блуждавшую на его губах, провела экспресс-анализ только что состоявшейся беседы, в результате которого пришла к выводу, что дорога к горшенинскому сердцу, можно сказать, найдена.

Глава 4

Запоминать дорогу к кафе я даже и не пыталась. Более того, в окно машины посматривала лишь время от времени, да и то больше для того, чтобы у Горшенина не возникло впечатления, что Волгоград мне тоже совершенно до лампочки. Смысла в том, чтобы запоминать путь от каждого пункта А к каждому пункту В в городе, было мало, зато для памяти лишняя нагрузка. Садиться за руль сама я в ближайшие дни не собиралась, а таксисту или частному «извозчику», проезд на котором традиционно обходится значительно дешевле, достаточно было сообщить название интересующего объекта и примерное место его расположения, если название не являлось известным настолько, чтобы при одном его упоминании каждый встречный и поперечный с готовностью кивал головой.

Поэтому пристальное внимание окружающему городскому пейзажу я уделила только тогда, когда Горшенин торжественно возвестил, что мы прибыли на место.

— Это здорово, — сказала я с энтузиазмом, — а то уже что-то и вправду аппетит разыгрался.

— Сейчас мы его усмирим достойной пищей, — улыбнулся Горшенин и острым взглядом быстро окинул салон. — Так, я ничего не забыл? Ага, вы позволите?

Он потянулся и взял визитку Козлова, которую я положила на приборную доску в надежде, что про нее-то как раз Горшенин не вспомнит. К сожалению, вспомнил. Визитка отправилась на положенное ей место в кармане горшенинского пиджака, а я машинально повторила номера указанных на ней телефонов.

Выйдя из машины — опять же самостоятельно, что не прошло незамеченным моим спутником, но на этот раз оставило его уже почти равнодушным, — я с наслаждением потянулась, огляделась по сторонам и сказала как бы самой себе:

— Ничего не узнаю, надо же. Я прожила в этом городе полтора года, если не больше, но даже не помню, где именно наш дом находился. Хотя за столько лет многое, наверное, переменилось. Это какой же район?

— Вот тут недалеко филиал «Экономбанка» находится, — охотно пояснил Горшенин. — А вот там, видите, чуть в стороне — кинотеатр «Космос». Кино там сейчас, правда, не показывают, зато устроили неплохой ночной клуб и казино. Хотя о чем это я? — опомнился он. — «Экономбанка» во времена вашего здесь пребывания, конечно же, еще и в проекте не было. Кинотеатр, правда, был, только назывался он… Как же он назывался…

Уставившись в одну точку, он страдальчески наморщил лоб.

— Да черт с ним, с кинотеатром, — великодушно прекратила я его мучения. — Кушать хочется. Где ваше хваленое кафе?

Игорь Викторович оторопело поморгал, тряхнул головой.

— Да, действительно, черт с ним, с кинотеатром. Какая, в самом деле, разница. Идемте, нам сюда. — Он подхватил меня под локоток, направляя в нужную сторону. — А как вы, Ниночка, из Хабаровска в Волгограде оказались? Ваш батюшка, что же, тоже военным человеком был?

— Вполне возможно. — Довольно бесцеремонно я высвободила локоть из цепкого горшенинского захвата, полностью проигнорировав недовольную мину, которую он при этом состроил. — Батюшку своего я, к сожалению, не помню и вообще знать не знаю. Знала бы, обязательно нашла бы и высказала все, что я о нем и таких, как он, думаю. А в Волгограде оказалась благодаря мамочке, которая страсть как любила путешествовать. Половину нашей необъятной Родины за полтора десятка лет исколесила. Ну и я, понятное дело, вместе с ней. Куда же меня девать было.

— Вы говорите о матери в прошедшем времени, — осторожно заметил Горшенин.

— Не о ней, а о ее любви к путешествиям. Любовь к отчиму, после того как они поженились, быстро перевесила. Правда, не очень надолго, всего-то на несколько лет. Все это время после свадьбы они жили в Рязани, родном городе отчима. Но не так давно куда-то переехали, понятия не имею, куда именно. Уверена, это мамочкина работа. Наверное, в нас обеих по капле цыганской крови бродит и спокойно на одном месте жить не дает. «Каменный цветок», — прочла я вслух название заведения, занимавшего отдельно стоящее и, похоже, специально выстроенное здание с причудливыми, кажется, действительно каменными завитками на стенах и высокой остроконечной крыше. — Название многообещающее, хотя и не оригинальное.

— Название от старого кафе осталось, — пояснил Горшенин. — А вы что же, отношения с родственниками не поддерживаете?

Сделав предельно стремительный рывок вперед, он распахнул передо мной дверь кафе, произнеся «прошу вас», чрезвычайно довольный, что на этот раз все же сумел опередить меня и воздать должное правилам этикета. Вовремя вспомнив, что быть знакомой с оными правилами чести не имею, во всяком случае, в полном их объеме, я покосилась на его ногу и подумала, что надо будет проявить естественное любопытство и поинтересоваться, что и при каких обстоятельствах с ней стряслось, а потом недовольно буркнула:

— Не стоило так утруждать себя. У меня у самой, между прочим, руки имеются.

Лицо Игоря Викторовича страдальчески искривилось. Мои манеры определенно наносили чувствительные удары по самолюбию этого эстетствующего интеллигента.

Что поделаешь, господин Горшенин, нас, прапорщиц, в университетах не обучавшихся и с молоком матери интеллигентность, увы, не впитавших ввиду полного отсутствия таковой, вот так сразу в один день не перекуешь. Не такие мы мягкотелые и податливые чужому влиянию девицы. Изящество телодвижений, легковесность слов и утонченность манер — все это не для нас, многоуважаемый Игорь Викторович. Зарубите себе это на своем интеллигентском, хотя и со следами давнишнего перелома носу и сделайте соответствующие выводы. Потому как я обязана вести себя таким образом, что, ежели вам вздумается проверить правдивость моей легенды — а я уверена, что вы уже испытываете жгучее желание это сделать, — то в образе Нинки Тимофеевой, который в результате проверки перед вами предстанет, вы должны иметь возможность легко узнать вашу новую знакомую Ниночку, хотя и слегка остепенившуюся.

— Близких отношений со своими драгоценными родственничками поддерживать не вижу смысла. Иногда мы перезваниваемся, а новые адреса друг друга узнаем через мамину сестру, мою тетку, — продолжала я посвящать Горшенина в некоторые подробности жизни Ниночки Тимофеевой, пока мы снимали верхнюю одежду. — У мамочки с некоторых пор своя жизнь, а у меня — своя. На этом я решила пока остановиться. Что это мы все обо мне да обо мне, пора бы уж и о Горшенине поговорить. Игорь Викторович, однако, придерживался на этот счет совершенно иного мнения. Стоило мне замолчать, как он сразу задал следующий вопрос, даже, я бы сказала, чересчур «сразу»:

— А с бывшими сослуживцами вы общаетесь? Или, может, с кем-то из одноклассников? Друзья-то у вас есть?

Вот пристал, хуже горькой редьки! Я бы, может, и ответила, но вот беда — так глубоко легенда «прописана» не была. Очень не хотелось сесть ненароком в лужу.

Пришлось немного рассердиться, что, впрочем, не составило для меня особого труда.

— Да ни с кем я не общаюсь! — Я с досадой передернула плечами. — Нужны они мне… как собаке пятая нога!

— Ниночка, ну что вы сердитесь, в самом деле. — Горшенин успокаивающе погладил мою руку.

— А чего вы… — примирительно буркнула я.

— В душу лезу? — рассмеялся Горшенин, предложив продолжение начатой мной фразы.

— Вот именно. Лучше о себе что-нибудь расскажите. Ваша очередь.

Получилось вполне естественно.

— Вы правы, — согласился Горшенин, с хозяйским видом оглядывая полупустой зал кафе. — Обязательно расскажу.

Мы уже прошли внутрь, но ни свободные столики, ни барная стойка Игоря Викторовича не интересовали. С невозмутимым видом он поджидал уже спешащего к нам невысокого мужчину с гладко выбритым лицом и тщательно уложенными темными, чуть волнистыми волосами. Мужчина заискивающе улыбался и тянул вперед руки, как будто ему не терпелось заключить Горшенина в объятия.

— Игорь Викторович! — затараторил он, подбежав и хватая ладонь Горшенина обеими руками, меня он не удостоил даже взглядом.

Я, впрочем, тоже осталась к нему довольно равнодушна и продолжала с увлечением рассматривать богатое внутреннее убранство кафе и посетителей, на которых мое появление в зале произвело, судя по выражениям их лиц, поистине неизгладимое впечатление. Вечерних нарядов на посетителях не было по случаю самого разгара дня, но каждый из них тянул на виллу в Швейцарии и собственный небольшой самолет для путешествий туда и обратно. Не иначе как в «Каменном цветке» собирался самый цвет волгоградского высшего общества.

— Дорогой! Давненько к нам не заглядывали! Отобедать желаете? — все еще рассыпался в любезностях встретивший нас человек, время от времени осторожно, как величайшую драгоценность, встряхивая руку Горшенина.

Игорь Викторович сдержанно улыбнулся, высвободил руку.

— Дела, Павел Максимович, дела. Кабинет свободен?

— Один момент. — Павел Максимович засуетился еще больше, бросился к столику с табличкой «Не обслуживается». — Присядьте, пожалуйста, буквально на минутку. Я только узнаю, все ли там в порядке.

Горшенин не двинулся с места, чуть склонил голову в мою сторону:

— Я с дамой.

— Ах, какая честь для нас! — Подобострастная любовь Павла Максимовича немедленно распространилась и на меня. — Прошу вас, прошу вас, присаживайтесь.

Преданно пожирая теперь и меня глазами, он отодвинул от столика стул так, чтобы на него можно было сесть, не делая при этом лишних телодвижений. Я изобразила гримасу, которую при наличии некоторого желания и фантазии вполне можно было принять за благодарственную улыбку, и выдавила:

— Спасибо.

Павел Максимович расцвел от счастья.

Оба мы прекрасно понимали, что, попробуй я заявиться в «Каменный цветок» в этом же «прикиде», который был на мне сейчас, но без Горшенина, меня бы скорее всего и на порог не пустили, привычно сославшись на отсутствие свободных мест или что-нибудь в том же роде. Но сейчас каждый из нас усердно продолжал играть свою роль, не имея никакой возможности отступить от нее ни на шаг. Павел Максимович ни единым намеком не позволил себе выразить своего истинного отношения к столь колоритной посетительнице. Я даже прониклась к нему определенным сочувствием, ведь мне приходилось гораздо легче, — в конце концов, какой именно будет моя роль, в значительной степени зависело от меня самой.

Павел Максимович умчался, но вскоре вернулся, чтобы, сияя от восторга, сообщить, что кабинет ожидает нас. Горшенин поднялся, галантно предложил мне руку. Вернувшиеся было к своим блюдам посетители снова уставились на меня с таким выражением лиц, будто я перепутала туалеты и по ошибке на глазах у всей публики вместо женского забрела в мужской.

— И что все это должно означать? — поинтересовалась я у Горшенина, когда на некоторое время мы остались одни. — Неужели вы собирались таким образом произвести на меня впечатление?

— Собирался, — рассмеялся Игорь Викторович. — Только не с помощью этих надутых кретинов. Сам их терпеть не могу. Но дело в том, что здесь прекрасно кормят, сейчас сами в этом убедитесь. Павел Максимович мне кое-чем обязан, а я не могу отказать себе в удовольствии иногда заглянуть сюда. Люблю, знаете ли, вкусно поесть.

— Полагаю, что гурманство развилось у вас скорее всего после армейского сухпайка, — рассеянно высказалась я, занятая размышлениями, какого черта Горшенин притащил меня именно в это «замечательное кафе».

— Между прочим, вы недалеки от истины, — усмехнулся Игорь Викторович. — А кроме того, здесь при желании можно спокойно поговорить о чем угодно, не опасаясь, что кто-то перебьет или помешает.

Или подслушает, мысленно добавила я. Желаете побеседовать со мной, Игорь Викторович, на серьезные темы или просто закидываете наживку?

— А вы, Ниночка, гораздо умнее, чем может показаться на первый взгляд, — неожиданно заметил Горшенин. — Вы уж извините за прямоту.

— Ничего, — успокоила я. — Мы же с вами люди откровенные. И потом, я вас уже предупреждала, что умна ничуть не меньше, чем привлекательна.

Кормили в «Каменном цветке» действительно отменно. Горшенин, выполняя свое обещание, почти весь обед рассказывал о себе: о том, что был три раза женат и с каждым разом все неудачнее, о войне, о том, как получил ранение и почему уволился вскоре после этого.

— Понимаете, Ниночка, — признался он. — Я вдруг как-то отчетливо понял, насколько бессмысленно все, что я делал до сих пор. Эта бесконечная война, на которой одни умирают за здорово живешь, а другие состояния сколачивают…

— А зачем вы вообще в армию пошли, с вашими-то привычками и взглядами на жизнь?

— Ну, тогда у меня взгляды, надо сказать, были несколько иными. Армия была окутана эдаким ореолом романтики… В лучшие для России времена офицеры всегда являлись элитой общества — образование, происхождение, манеры, понятия о чести, достоинстве… Все это, к сожалению, далеко в прошлом. Так же, как и величие России.

Горшенин бросил на меня острый взгляд, но я промолчала, только горестно вздохнула, давая понять, что полностью согласна с услышанным. Активно поддерживать разговор на тему переустройства России я пока не чувствовала себя готовой.

Еще пару раз Игорь Викторович делал попытки вовлечь меня в дискуссию о судьбе страны, но я так же упорно, хотя и не демонстративно увиливала от разговора, вовремя запихивая в рот очередной лакомый кусочек какого-нибудь блюда.

Примерно через час после нашего прихода — неторопливый обед уже подходил к концу — запиликал телефон в кармане Горшенина.

— Прошу извинить меня, Ниночка. — Он вынул трубку и плотно, так, что я не услышала даже звука голоса звонившего, прижал ее к уху. — Слушаю. Да. Вот как? Ну что ж, скорее это радует, чем огорчает. Хорошо, спасибо. Точно не могу сказать, в пределах часа.

Он сложил трубку, положил ее обратно во внутренний карман, бросил на меня задумчивый взгляд.

— Вам пора ехать? — поинтересовалась я.

— Только после того, как мы закончим и я отвезу вас в гостиницу, — невозмутимо отозвался Горшенин.

— Отвозить меня в гостиницу совершенно не обязательно. — Мне вдруг захотелось побыстрее отделаться от его общества. — Я еще собиралась заглянуть в магазин, сделать кое-какие покупки.

— Значит, я довезу вас до магазина, только не знаю, какого именно. Что вы намереваетесь купить?

— Некоторые предметы личной гигиены, — ответила я уклончиво, стыдливо опустив при этом глаза.

Вообще-то я намеревалась заглянуть на вокзал и кое-что забрать из камеры хранения. При этом мне совсем не хотелось, чтобы Горшенин околачивался где-то рядом. Иначе он обязательно задал бы естественный вопрос, почему я не забираю сразу всю сумку.

Но Игорь Викторович сам завел разговор на эту тему.

— Между прочим, вам ведь надо еще забрать вещи из камеры хранения, — обеспокоенно нахмурился он. — Знаете что, давайте-ка сейчас заедем на вокзал, возьмем ваши вещи, а в магазин заглянете позже. Там есть как раз неплохой недалеко от гостиницы. Думаю, в нем вы найдете все, что вам нужно.

Я отрицательно помотала головой:

— Да я вообще-то не хотела пока забирать ту сумку. В ней нет ничего такого, что могло бы позарез понадобиться мне в ближайшие день-два. А там мало ли, может, опять переехать придется.

Я действительно не собиралась пока брать сумку, но совершенно по другим причинам. В сумке помимо прочего находилась аппаратура для прослушивания, оружие и еще немало такого, что тащить в гостиницу, особенно учитывая сложившиеся обстоятельства, мне не хотелось бы.

— Ну хорошо, — после минутного препирательства согласился Горшенин. — Если вы так настроены, давайте вернемся к этому вопросу позже.

Вот как, значит, позже. Насколько я поняла, Игорь Викторович решил заняться мною всерьез. Что ж, похвальное намерение.

В конечном итоге было решено, что из «Каменного цветка» он отвезет меня в гостиницу, откуда я могу, если не передумаю, отправиться по магазинам. А сумку из камеры хранения можно будет забрать сразу же, как только я посчитаю данное действие необходимым. При этом Горшенин взял с меня обещание, что для перевозки в гостиницу оставшейся части багажа я непременно воспользуюсь именно его услугами.

На обратном пути к машине я заглянула в киоск «Роспечати» и купила местную газету с объявлениями, решив начать поиски работы с изучения общей ситуации на рынке труда в городе.

Горшенин покосился на газету, но какие-либо вопросы, если они у него и возникли, предпочел оставить при себе.

— Хочу посмотреть, что у вас тут почем, — туманно пояснила я, сворачивая газету в тугой рулон.

Игорь Викторович вежливо улыбнулся, но снова промолчал.

Возвращаясь к гостинице, мы почти не разговаривали. Я думала о Горшенине. О чем думал он, осталось для меня, к сожалению, тайной за семью печатями. В целом Горшенин мне импонировал. Пользуясь лексиконом Нинки, можно было сказать, что пока он вполне тянул на звание «хорошего дядечки» — умный, интеллигентный и «свой» благодаря богатому военному прошлому.

Рассматривая из окна машины здание гостиницы, я не удержалась от осторожного замечания:

— Странная какая-то постройка, вам не кажется?

— Что же в ней странного? — удивился Горшенин.

— Да не «гостиничная» она какая-то.

— Самая что ни есть «гостиничная». — Горшенина позабавило мое определение. — Это, собственно, не гостиница, а гостиничный комплекс. Раньше принадлежал профсоюзу одного крупного предприятия.

— А ваш Козлов этот комплекс приобрел, — заключила я.

— Нет, не совсем так. Господин Козлов приобрел предприятие. Гостиничный комплекс отошел ему, так сказать, попутно. Причем совсем недавно. Вы обратили внимание, что клиентов в гостинице не очень много?

— Надеюсь, горничные в этом комплексе имеются, — проворчала я. — А то у меня в ванной нет ни одного полотенца.

В гостинице меня ожидал сюрприз. К чести тех, кто его устроил, вынуждена признать, что обнаружила я сюрприз не сразу, да и то благодаря случайности. Точнее, благодаря собственному легкомысленному поведению.

Судя по двум полотенцам, аккуратно повешенным на сушилке, горничные в гостинице имелись. И как в любой другой гостинице, эти горничные так же предпочитали являться в номер в то время, когда постояльцы отсутствовали. Кроме того, на низком столике появилась кружевная полимерная салфетка, а на ней — пепельница. Раньше эта пепельница стояла на телевизоре.

Табличка, предупреждавшая вас о том, что имеющийся в номере телефон предназначен только для внутренних звонков, снова бросилась мне в глаза. Звонить внутри гостиницы мне было некому. За ее пределами, в общем-то, пока тоже. Невзирая на сей прискорбный факт, я решила немедленно проверить, насколько сообщение на табличке соответствовало действительности.

В проведении эксперимента я исходила из всем известного факта, что почти любая внутренняя телефонная сеть имеет выход в город, для чего лишь следует перед городским номером набрать определенную цифру. Начала я с распространенной «девятки», но потерпела фиаско — сразу же раздались короткие гудки. Тогда я набрала «ноль». Линия отозвалась слабыми потрескиваниями.

Дальше следовало попытаться набрать какой-нибудь городской номер. Но какой? Звонить из гостиницы по одному из тех номеров, что были указаны на визитке господина Козлова, не хотелось: ежу понятно, что все три аппарата у такого крутого типа, как господин Козлов, наверняка снабжены столь же крутыми определителями номеров. Насколько далеко распространяется их «крутизна», я понятия не имела, следовательно, реальной оставалась опасность, что они могут определить и номер моего гостиничного телефона. В крайнем случае то, что звонок произведен с аппарата, находящегося в гостинице. Еще я знала номер домашнего телефона Горшенина, но он отпадал по тем же причинам.

Тут взгляд мой упал на газету с объявлениями. Я положила трубку и развернула газету.

Первая страница пестрела рекламой автосервиса, услуг по грузоперевозкам, а также ремонту и строительству всего, что можно в принципе отремонтировать или построить. Последнюю страницу украшали объявления преимущественно трех направлений: реклама похоронных контор и объявления об оптовых поставках цемента, муки и прочих товаров, а также предложения «уникальных» возможностей прекрасно провести время.

Долго копаться с выбором телефонного номера я не собиралась. В самом деле, какая разница, куда звонить, если все, что меня на данный момент интересует, так это то, подключен ли аппарат к городской линии. Поэтому, недолго думая, я вновь подняла трубку, набрала «ноль», а затем номер одного из «массажных салонов» под умопомрачительным названием «Райский уголок».

— Алло? — прозвучало в трубке.

— Это «Райский уголок»? — спросила я на всякий случай.

— Да. А что вы хотели? — несколько озадаченно отозвалось юное, судя по голосу, создание женского пола. Надо полагать, в салоне больше привыкли иметь дело с мужчинами.

А действительно, что я хотела? Не бросать же трубку вот так сразу.

— Вам массажистки требуются? — поинтересовалась я деловито.

Чем черт не шутит, может, это и впрямь просто массажный салон, ведь ни о каких «дополнительных» услугах в объявлении не упоминается, а мне все равно работу надо присматривать.

— Не знаю. — Девушка помолчала. — Кажется, требуются. Вам лучше попозже позвонить, сейчас нет никого. Или подойти можете, если хотите.

— Я бы сначала позвонила. Не подскажете, а документы об окончании массажных курсов нужны?

— Зачем? — удивилась девушка.

Я почувствовала себя ужасно глупой — действительно, зачем, потом смущенно пробормотала слова благодарности и положила трубку. Снова посмотрев на табличку, все еще упорно настаивающую на том, что выхода в город данный телефонный аппарат не имеет, я горько пожаловалась вслух:

— Вот так, Ниночка. Нелегко будет тебе с твоим куцым образованием найти в Волгограде достойную работу. Медсестры нынче не в почете.

Завершила я свой печальный монолог тем, что щелкнула пальцем по карточке с липовым объявлением. От щелчка картонка взвилась в воздух и мягко спланировала куда-то за тумбочку, на которой стоял телевизор.

— А теперь, дорогая, еще минут пять ты будешь собирать паутину, — пробормотала я, тоже почему-то вслух. — И еще у тебя появилась тенденция вести разговоры сама с собой. Это симптоматично. Дела твои совсем, можно сказать, плохи…

С этими словами я изогнулась вопросительным знаком и заглянула за тумбочку. Картонка лежала в самом углу, прямо под телефонной розеткой. С одной стороны тумбочка почти вплотную примыкала к стене, с другой оставался небольшой зазор, достаточный как раз для того, чтобы протиснуться в угол, не отодвигая при этом тумбочку.

Паутины там действительно оказалось полно. Видимо, горничная руководствовалась тем, что производить тщательную уборку следует только в местах, которые хорошо просматриваются. А какой смысл каждый раз вычищать угол, в который все равно никто не заглядывает. Разве что тот, кто сам себе так и норовит проблемы создать. Я, например.

Но… я была не единственным исключением. Наклониться в тесном пространстве, чтобы протянуть руку за картонкой, никак не получалось. Поэтому я извернулась еще раз и присела на корточки. Паутины, как и пыли, в углу было предостаточно. И кто-то совсем недавно оставил во всем этом пыльном безобразии отчетливый след.

Подняв картонку, от нее, кстати, на полу остался ровный темный прямоугольник, и произведя все действия в обратной последовательности, я выбралась из-за тумбочки, взяла настольную лампу и протиснулась обратно.

Я просто собиралась осмотреть угол, потому что не успела еще толком сформулировать, что именно собираюсь там искать. Просто, как обычно, — что-нибудь необычное, ведь не зря же появился в пыли чей-то след… То, что я обнаружила, было более чем необычно. Хотя для кого как. Лично для меня стандартная «закладка» — крохотная коробочка, прикрепленная с помощью двух гибких иголок-проволочек к телефонному проводу, — вид имела самый что ни на есть привычный и обыкновенный. Странно было только видеть эту штуковину в своем номере.

Глава 5

Сразу же вспомнились подозрительные звонки Горшенина, один — перед поездкой в «Каменный цветок», другой — за несколько минут до окончания обеда. Вот тебе и «хороший дядечка», а ведь он уже почти начал мне нравиться.

Если я правильно понимаю, звонки были напрямую связаны с посещением неизвестными моего номера. Чтобы установить закладку, времени требуется совсем немного. Следовательно… Следовательно, логично предположить, что вещи мои основательно перетрясли. Кстати, уж не затем ли так настаивал Горшенин на немедленной доставке второй сумки из камеры хранения сюда, в номер?

Я осторожно выбралась из-за тумбочки и громко ругнулась:

— С твоими куриными мозгами самое место тебе в массажном салоне.

Припомнив, что могли слышать за последние несколько минут незримые наблюдатели, я рассмеялась. Игорь Викторович наверняка решил, что я совсем уже дошла «до ручки», раз подумываю о трудовой деятельности в таком заведении, как «Райский уголок». Хорошо еще, что тенденция разговаривать вслух не приобрела у меня устойчивого характера.

Подойдя к окну, я принялась осматривать прилегающую к гостинице территорию и улицу напротив. Точно так же я стояла у окна, правда, в другой гостинице, сегодня утром. Только тогда я занималась тем, что предавалась унылым размышлениям о природе, погоде и собственном паршивом настроении. Теперешнее мое настроение отличалось от утреннего, как небо и земля. Расплывчатое задание «поехать в Волгоград и разобраться, что там к чему» начало приобретать более или менее конкретные формы.

«Закладка» — или, выражаясь более народным языком, «жучок» — находилась в полутора метрах от меня. С помощью данного устройства можно было «снимать» аудиоинформацию одновременно и с телефонной линии, и с помещения. Человек, занимающийся «съемом» информации, должен располагаться где-то неподалеку. Могли, конечно, установить магнитофон, на который производилась бы запись без постоянного контроля извне. Раз в сутки, скажем, приходит «специалист» и меняет аудиокассету — чистую устанавливает, а использованную прослушивает. Или отдает кому надо.

Но смысла в подобной системе аудиоконтроля в моем случае не было никакого. Значит, прослушивание должно производиться прямым способом. Здание на противоположной стороне улицы находится слишком далеко, аудиоконтроль оттуда вести неудобно, нет гарантии качества. Кроме того, человек оказывается привязанным к месту. Приемное устройство может располагаться в самой гостинице, скажем, через номер от моего. Или в номере этажом выше. Но в этом случае человек также накрепко привязан к конкретному помещению. Даже больше, чем в варианте со зданием напротив. Ведь, располагаясь в гостинице, он постоянно рискует «засветиться».

Неужели «добрый дядечка» Горшенин что-то заподозрил? Едва ли. Скорее просто страхуется.

Будем исходить из того, что наблюдение за мной — та самая проверка, о возможности которой заблаговременно предупреждал мудрый (или осведомленный более, чем я) Гром. Подобная проверка изначально планируется на непродолжительный срок. При таком раскладе удобнее одновременно вести аудиоконтроль и визуальное наблюдение. Устанавливать в номере скрытую видеокамеру — удовольствие дорогое. Хотя этот вариант тоже следует учитывать. Нет, скорее всего наблюдение ведется именно визуально.

Значит, наблюдатель должен находиться в машине. В этом случае он может вести прослушивание и одновременно контролировать выход из гостиницы. Так что скорее всего сейчас он видит мою фигуру, торчащую в проеме окна. При необходимости наблюдатель всегда может сняться с места, чтобы, например, последовать за мной. Необходимость в аудиоконтроле в то время, когда я нахожусь вне гостиницы, все равно отпадает. Зачем контролировать пустой номер?

На данный момент в пределах видимости находилось всего пять припаркованных машин: одна — на стоянке около гостиницы, ее можно в расчет не принимать, слишком заметна, и четыре — у тротуара на противоположной стороне улицы. В одной из них ты, голубчик, и должен находиться. Ладно, займемся тобой чуть позже.

Я отошла от окна, взяла пульт и улеглась на кровать. По телевизору не было ничего интересного, да и откуда взяться интересному в такое время. В любом случае то, что происходило на экране, волновало меня мало. Переключая каналы и задержавшись немного сначала на какой-то «мыльной опере», потом на новостях, я внимательнейшим образом, но незаметно рассматривала каждый уголок в номере, в который можно было бы спрятать миниатюрную видеокамеру, да так, чтобы в объектив попадала если не вся, то основная часть помещения.

Не найдя ни одного подходящего места, я переменила положение таким образом, чтобы видеть другую, неизученную часть комнаты. Тоже ничего. Этого, впрочем, и следовало ожидать. Осмелев, я провела для полного успокоения более тщательный осмотр, прибавив звук телевизора, чтобы в нем благополучно утонули звуки, производимые мной. Не обнаружив больше ни одного предмета, на который стоило обратить внимание, я окончательно успокоилась и принялась разбирать сумку. Причем взялась за это сейчас не столько для того, чтобы что-то достать, а чтобы проверить, не завалялось ли в моем багаже какой-нибудь вещицы, которой у Нинки Тимофеевой быть не должно ни при каких обстоятельствах.

По счастью, все подобные предметы, начиная с оружия и заканчивая несколькими пачками купюр разного достоинства, я предусмотрительно оставила в другой сумке, той, что на вокзале. С собой у меня был только мобильный телефон, но он все время находился при мне. Когда я занималась в спортзале, вещи лежали там же на скамейке, так что незаметно для меня осмотрены быть не могли. Иметь мобильник — не преступление, хотя, конечно, далеко не каждая медсестра может позволить себе такую роскошь. Но мне хотелось, чтобы о наличии у меня телефона Горшенин узнал как можно позже.

Разбирая багаж, я не переставала удивляться, насколько аккуратно его осмотрели, оставив все так, как было. Я даже подумала, что, может, в вещах никто и не копался. Но что тогда, спрашивается, так долго можно было делать в номере? Разве что Горшенину позвонили не сразу после установления «закладки», а гораздо позже. И все же по нескольким малозаметным деталям я поняла наконец, что в сумку совал нос кто-то посторонний, и даже испытала после этого некоторое облегчение.

Закончив с багажом, я подкрасила губы, окинула придирчивым взглядом номер и отправилась на прогулку по городу. Предстояло проверить, в какой из машин находится наблюдатель. Кроме того, надо было сделать кое-какие покупки.

Принимая ключ, дежурная посмотрела на меня виноватым взглядом. Ага, чует кошка, чье мясо съела. Надо полагать, «посторонние» проникли в номер с ее ведома, а скорее всего — с ее помощью. Как-то разом мое сочувствие к бедной женщине улетучилось. Да уж, стучать на сограждан — дело простое. Ну и пусть мучается, в следующий раз неповадно будет.

Выйдя из гостиницы, я отправилась в тот магазин, о котором говорил Горшенин. Но по пути не забывала поглядывать на витрины других магазинов, подходить к коммерческим ларькам и совершать массу других поступков, естественных для праздношатающейся молодой женщины. Выпив чашку отвратительного кофе в подвернувшемся на пути кафе и поглазев на работу художника, делавшего набросок скучного городского пейзажа, я отправилась дальше и через несколько минут набрела на крупный универмаг.

К этому времени благодаря всевозможным маневрам мне удалось выяснить, что приставлена к моей скромной персоне «шестерка» грязно-бежевого цвета, в которой находился, не считая водителя, один пассажир. Он-то и покидал машину в случае, если я устремлялась на территорию, где проезд транспорта запрещен. А когда я посещала магазин или иное заведение, располагавшееся недалеко от проезжей части, внутрь меня никто не сопровождал.

Но в универмаге имелось несколько выходов, и мне стало любопытно, пойдет ли кто-нибудь за мной на этот раз. Оказалось, что столь тщательная слежка в задачу моих сопровождающих не входила. Или они не очень добросовестно относились к своим обязанностям.

В любом случае с первых же минут моей «прогулки» стало ясно, что слежка ведется людьми, незнакомыми с основами профессионального наружного наблюдения. Разглядеть водителя мне не удалось, только общие приметы — темный цвет волос, крупная фигура, коричневая кожаная куртка. Зато второго я рассмотрела во всех ракурсах: грубые черты лица, тяжелая фигура «качка», нос слегка свернут набок, что свидетельствовало либо о спортивном прошлом, либо о драчливой натуре. А скорее всего о том и другом одновременно. Главное, что я выяснила, — «пасли» меня не всерьез, очевидно, для общего контроля, руководствуясь какими-то своими, пока мне непонятными соображениями.

В хозяйственном отделе универмага я приобрела моток тонкой, но крепкой капроновой веревки, там же купила нитяные хлопчатобумажные перчатки и изоляционную ленту, а в следующем отделе — бритвенные лезвия. Еще в начале «прогулки» в одном из придорожных коммерческих ларьков я купила бутылку минеральной воды, плитку шоколада и темный полиэтиленовый пакет, в который демонстративно сложила покупки. Сейчас в этот же пакет отправились приобретения, сделанные в универмаге.

Дразнить сопровождающих я не намеревалась, поэтому универмаг покинула хотя и через другой выход, но расположенный на той же стороне, где у тротуара терпеливо дожидалась «шестерка».

Ребята все же немного подстраховались — «качка» в машине не оказалось. В следующую секунду я увидела его, маячившего на углу универмага, что давало ему теоретическую возможность наблюдать за всеми выходами из магазина. Возможность контроля была именно теоретической, так как, будь у меня желание ускользнуть от слежки, я могла бы сделать это без труда: посетители постоянно выходили и заходили, а в своей одежде я отличалась от прочих разве что неспешной походкой и движениями человека, не обремененного заботами. Но устранить эти незначительные отличия — секундное дело.

Однако намерения в открытую уходить от наблюдения у меня не было. Напротив, я собиралась и дальше делать вид, что знать ничего не знаю и ведать не ведаю. Иногда даже сама следила за тем, чтобы неопытные сопровождающие нечаянно меня не потеряли. Эти двое — мое лучшее алиби, поэтому пусть считают, что полностью контролируют ситуацию.

Покинув универмаг, я отправилась дальше, на этот раз в кинотеатр. Было уже начало шестого. Дождь давно прекратился, но небо оставалось затянуто тучами, и город постепенно начал погружаться в вечерние сумерки.

Прежде чем зайти в кинотеатр, я долго стояла перед щитами с рекламой фильмов, чтобы яснее ясного продемонстрировать сопровождающим свои намерения.

В кинотеатре имелось два зала — большой и малый. В малом вечерний сеанс начинался в девятнадцать часов, фильм был полуторачасовой. Зато в большом зале показывали полузабытую двухсерийную французскую комедию. Начало сеанса — в восемнадцать ноль-ноль. Продолжительность фильма и длительность показа как нельзя лучше подходили для моей цели. Я порадовалась такой удаче, иначе пришлось бы отправляться на поиски другого кинотеатра.

Но до начала фильма еще оставалось время, которое следовало где-то провести, желательно с пользой. Купив в кассе билет, я вышла на улицу и некоторое время постояла в задумчивости, как бы решая, куда податься. Билет при этом держала двумя пальцами за уголок и небрежно помахивала им в воздухе, так что даже последний идиот должен был понять, как я собираюсь провести вечер.

То и дело посматривая на часы, я несколько минут бесцельно бродила по площади перед кинотеатром, давая возможность вышедшему из машины «качку» убедиться, что никуда отсюда уходить не собираюсь. Высмотрев киоск «Роспечати», купила еще одну местную газету, а вместе с ней — карту-схему города. Отсчитывая мелочь, я попросила киоскершу вложить карту в газету «на случай дождя». Она глянула на меня недовольно — сама, мол, что ли, без рук, — но просьбу выполнила. Так что «качок», переминавшийся с ноги на ногу невдалеке, около тумбы с объявлениями, мог видеть только газету.

Потом я уселась на скамейку, находившуюся поблизости от кинотеатра и расположенную так, что ее можно было без труда держать в поле зрения, не покидая машины, сопровождавшей меня парочке надо было только чуть сдать назад. Они это и сделали, как только удостоверились, что на скамейке я обосновалась прочно и надолго.

Просидела я на ней практически все оставшееся до сеанса время. В газете нашелся кроссворд, который я тут же принялась разгадывать, грызя поочередно то шоколадку, то ручку и задумчиво почесывая затылок. В общем — всячески изображала из себя человека, полностью погруженного в увлекательное занятие.

Некоторым разгадывание кроссворда может показаться занятием бестолковым и даже скучным, но я провела время если не увлекательно, то уж точно с пользой: «просматривая» газету, разобралась в карте-схеме, нашла интересующий меня район и в конечном итоге сложила карту и газету таким образом, что могла одновременно видеть и ту и другую. Если неподалеку оказывался какой-нибудь прохожий, на всякий случай, чтобы не вызывать возможных любопытных взглядов и попыток предложить помощь, я незаметно задвигала карту в газету и возвращалась к кроссворду.

Карта-схема — не карта. Первая в отличие от второй предоставляет только некоторую, довольно ограниченную информацию о самом факте существования того или иного объекта. Сведения же о расположении объектов относительно друг друга карта-схема дает весьма приблизительные. Но пришлось довольствоваться тем, что имелось сейчас в моем распоряжении.

Место, где находится Центр военно-прикладной подготовки, учредителем которого являлся Горшенин, мне удалось установить довольно быстро. Зато потом пришлось основательно поломать голову, как до этой точки добраться наиболее коротким путем и не сообщая никому цели поездки.

Отдав должное прозорливости Грома, я все же подосадовала, что последовала его указанию и сначала установила контакт с Горшениным. Из-за этого теперь передо мной стояла задача спланировать свои дальнейшие действия таким образом, чтобы и центр посетить, и оставить сопровождающих в полной уверенности, что я все время находилась под их неусыпным надзором.

Я не знала, что найду на территории центра и найду ли там вообще что-нибудь. Как не знала и того, какой очередной сюрприз может преподнести мне господин Горшенин. Кроме того, я не была уверена на все сто процентов, что парочка, сидящая сейчас в машине, и потомственный интеллигент Игорь Викторович — одна компания. Именно поэтому первый визит в центр следовало нанести исключительно в ознакомительных целях, а какие-то более решительные действия планировать и тем более предпринимать позже, после того, как появится хотя бы какая-то достоверная и значимая информация.

Так мы и сидели почти целый час на площади перед кинотеатром. «Мальчики» присматривали за мной, а я — за ними. Ни «качок», ни водитель в кинотеатр даже не зашли. Возможно, что, пока идет фильм, они намерены просидеть в машине. Хотя… Интересно, как они думают высматривать меня в толпе выходящих после сеанса зрителей? Сделать это в уже полной темноте будет довольно сложно. Значит, не исключен вариант, что, как только фильм начнется, ребята снимутся с места, чтобы вернуться к гостинице и поджидать меня там. Не хотелось бы с ними в этот момент столкнуться, ведь я пришла сюда совсем не для того, чтобы получать удовольствие от просмотра старого доброго французского кинофильма. Я пока не знала, как выбраться из кинотеатра незамеченной, но была уверена, что возможность для этого обязательно предоставится.

До звонка оставалось несколько минут, когда я поднялась со скамьи, еще раз демонстративно посмотрела на часы и направилась к кинотеатру. Оказавшись внутри, я подошла к окну, встав так, чтобы с улицы разглядеть меня было практически невозможно, и принялась сосредоточенно рыться в карманах.

— Что, красавица, билет дома забыла?

Задавший вопрос белобрысый парень появился из глубины кинотеатра. Раньше я его никогда не видела, даже мельком, в противном случае обязательно запомнила бы эту нахальную физиономию. Но что-то уж очень быстро он возник…

— Отвали, — буркнула я, вынимая билет и бросая последний взгляд в окно.

Из машины парочка не вышла, но и уезжать вроде бы не собиралась.

— Какие мы сердитые. — Широко улыбаясь, нахальный молодой человек преградил мне дорогу. — А какое у вас место? Жаль, что билет нашелся, а то бы я вам свой предложил. Тогда наши места точно были бы рядом.

— Сказала же — отвали.

Я посмотрела сквозь молодого человека и поторопилась поскорее удалиться от него как можно дальше, стараясь не улыбнуться. Этому несомненно нахальному и лишенному в детстве хорошего воспитания, но все же симпатичному парню больше вообще-то подходило определение не белобрысый, а белокурый. Но заводить знакомство у меня не было никакого желания, тем более что претендент на знакомство оказался совсем не в моем вкусе.

Несколько метров «претендент» плелся сзади, что-то еще говорил, но, видя, что я настроена решительно и желания беседовать с ним не испытываю, отстал. Предъявляя билет толстой добродушной билетерше, я развернулась немного боком и увидела, что парень уже улыбается какой-то девушке. Вот оно, хваленое мужское постоянство, вздохнула я, но от экс-претендента на знакомство все же постаралась держаться подальше.

Я с любопытством осмотрелась — очень уж давно не заглядывала в кинотеатр, даже и запамятовала, когда это было в последний раз.

Прямо передо мной находилась широкая лестница — большой зал располагался на втором этаже. Под лестницей целовались подростки. Где-то справа был вход в малый зал, слева — в кафе. А там обязательно имеется служебный выход… Я уже собралась было повернуть налево, но в этот момент прозвенел первый звонок, и народ потянулся к лестнице. Юный влюбленный выпустил из объятий свою еще более юную подружку, и, взявшись за руки, они направились на второй этаж, а под лестницей, за тем местом, где стояли подростки, обнаружилась неприметная дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен».

Билетерша была занята запаздывающими зрителями, никто не обращал внимания на других. Придав лицу равнодушное выражение, я направилась к двери под лестницей, повернула ручку. Дверь оказалась незапертой, что само по себе удивления не вызвало. Кому из зрителей придет в голову рваться в дверь, на которой черным по белому написано, что делать этого не надо? Тем более что за дверью была абсолютная темнота.

Пошарив по стене в поисках выключателя, я нащупала еще одну дверь, но эта была уже заперта. Помещение, в котором я находилась, могло с равным успехом оказаться как коридором, так и «тамбуром» перед другим помещением. Если так, значит, здесь должны быть еще двери. Главное, не забрести в какую-нибудь кладовую, из которой уж точно нет второго выхода.

Я прислушалась, но шум с внешней стороны двери был настолько сильным, что все прочие звуки в нем благополучно тонули, — прозвенел второй звонок, и новая волна зрителей поспешила вверх по лестнице. В кармане у меня лежала зажигалка, но воспользоваться ею не пришлось — выключатель обнаружился на стене с другой стороны от двери. Помещение оказалось коридором, который разветвлялся где-то посередине, более длинная его часть уходила вправо и заканчивалась массивной деревянной дверью, также запертой, но на обыкновенную задвижку, причем с моей стороны.

За дверью, судя по доносившимся оттуда звукам, находился второй кинозал, в котором полным ходом шел боевик со стрельбой, воплями и воем полицейских сирен. Насчет шума можно было не беспокоиться, но пришлось вернуться в исходную точку и выключить свет. Обратно к деревянной двери я пробиралась в полной темноте, и когда открыла задвижку и проскользнула в зрительный зал, то на мгновение ослепла, а также оглохла, потому что на экране как раз началась жестокая схватка между плохими и хорошими дядьками с использованием с обеих сторон тяжелой артиллерии.

Дверь открылась без скрипа. Находилась она в конце зала, благодаря чему мое появление оказалось практически никем не замеченным.

В кино я последний раз ходила, наверное, в юности, но помнила, что входят в кинозал через одни двери, а выходят через другие. С тех пор ничего не изменилось. Уже через минуту, зажав под мышкой пакет с покупками, я покинула зал через боковой выход и оказалась на улице, в нескольких метрах позади бежевой «шестерки».

Скрючившись и вжав голову в плечи, я неловкой походкой двинулась прочь от кинотеатра и от своих провожатых.

До окраины города я доехала на рейсовом автобусе. Не особенно полагаясь на карту-схему, я, прежде чем двигаться дальше, предпочла расспросить явного аборигена, сошедшего вместе со мной на остановке. С грехом пополам объясняла я ему, какое место меня интересует. Дело в том, что в качестве такового я выбрала пригородный микрорайон с мудреным названием, почерпнутым из карты-схемы. А оказалось, что название это никто здесь не использует — переименовали район совсем недавно, и местные жители к новшеству еще не привыкли.

В своих пространных объяснениях я, конечно, про ангар, расположенный на огороженной колючей проволокой территории, не упоминала, но собеседник, сообразив наконец, что за место я имею в виду, сам посоветовал использовать высокую крышу ангара в качестве ориентира. Территорию за колючей проволокой он назвал лагерем.

— Какой лагерь? — удивилась я. — Пионерский, что ли?

— А хрен его знает, — пожал плечами дядька. — Лагерь и лагерь, тут все его так называют. Вроде военный. Там иногда, если поблизости пройти, говорят, стрельбу слышно. Туда или автобусом пригородным можно добраться, или напрямки, через поселок. Если автобусом, то лучше попроси прямо у лагеря остановиться. А то не поймут твоих объяснений, дочка. Как выйдешь, ангар слева останется, его далеко видать, не ошибешься, а тебе направо надо свернуть, там дорога будет. Вот по ней еще километра полтора идти, не меньше.

Упоминание о стрельбе меня несколько озадачило. Хотя… Центр-то все-таки военно-прикладной…

Итак, если пользоваться автобусом, времени уйдет, пожалуй, даже больше — учитывая, что автобуса надо еще дождаться, — чем если идти пешком. Но это нормальные люди привыкли пешком ходить, я же вполне могу и пробежаться. Небольшой марш-бросок сил не отнимет, зато поможет значительно сократить время.

С того момента, как я покинула кинотеатр, прошло двадцать пять минут. До окончания фильма осталось два с половиной часа. Плюс полчаса, которые я потратила бы на дорогу от кинотеатра до гостиницы. Минус те же полчаса на приведение себя в порядок после разведывательных действий и на непредвиденные обстоятельства. Итого два с половиной часа — время, в которое мне очень желательно уложиться. Поэтому я поинтересовалась:

— А напрямки?

Мужичок глянул на меня с одобрением. Видно, сам привык километры ногами мерить.

— Напрямки те же полчаса будет, что и на автобусе ехать, он-то кругом идет. Зато ждать его не надо, он ведь редко ходит. А так — топай себе и топай. Только бы не заблудиться тебе, дочка, а то забредешь куда-нибудь на дачи, выбирайся потом.

— На дачи забреду или куда надо, будет от того зависеть, как хорошо вы про дорогу расскажете, — рассмеялась я.

— Ну, ежели не боязно… — ухмыльнулся мужичок и начал объяснения, размахивая руками: — Ступай вдоль тех гаражей. Как они кончатся, еще метров сто пройдешь, там мосток будет. По нему на дорогу выйдешь, так по ней все время и иди. Дойдешь до трассы, поверни налево, минут через пять увидишь ангар. Ну а дальше я уже говорил. Разберешься?

Я пообещала не заблудиться, поблагодарила за помощь и быстрым шагом двинулась по дороге, идущей вдоль гаражей. Через несколько метров последний в округе фонарь остался позади. Оказавшись в темноте, я перешла на бег. Проселочная дорога оказалась довольно ровной, не радовало лишь отчетливое чавканье грязи под ногами. Хороша же я буду, когда выберусь отсюда. Пожалуй, в резерв стоит оставить не тридцать минут «на приведение себя в порядок», а все сорок.

Глава 6

На окраине поселка я перешла на шаг. До трассы оставалось не более двухсот метров. Уже был виден свет фар и слышался отдаленный шум машин, время от времени проезжавших в обоих направлениях. Очень хотелось выйти на нормальную дорогу, тормознуть попутку и с комфортом преодолеть большую часть оставшегося расстояния. Но от этого соблазнительного варианта пришлось отказаться. Мало ли кому вздумается там проехать именно в тот момент, когда я махну рукой. К тому же я предпочитала подойти к «лагерю» не с парадного, а с черного хода.

Вдоль дороги тянулась лесополоса. В темноте я ее разглядеть не могла, но со слов мужичка знала, что начинается она метрах в ста от точки, где проселочная дорога выходит на трассу, и тянется до самого выезда из «лагеря» и дальше. Действительно, на некотором расстоянии свет фар проезжающих машин резко исчезал.

Ангара отсюда видно не было, я вообще с трудом представляла, как можно разглядеть что-то, даже очень большое, в этой темноте. Зато в той стороне, где, по всей видимости, располагался «лагерь», мерцали огоньки света. Наверное, там находилось несколько отдельно стоящих строений. Если мое предположение верно, где-то здесь должна быть дорога или тропа, соединяющая поселок и эти дома. Местные жители просто не могли не проложить что-нибудь «напрямки».

Дальше я двигалась, чуть ли не ощупывая землю руками, и через считанные минуты действительно обнаружила не совсем дорогу, но широкую и хорошо утоптанную тропинку, уходящую в сторону огней. Тропинка была едва видна, но вскоре я освоилась на ней достаточно, чтобы снова перейти на бег.

Через несколько минут тропинка вывела меня к ровной и практически сухой дороге, вдоль которой стояло четыре или пять крепких особняков. Дорога уходила в сторону трассы, и сейчас оттуда быстро приближалась какая-то машина. Я вернулась по тропинке немного назад, чтобы там переждать, пока она проедет.

В одном из дворов, почуяв чужого, залилась звонким лаем собака. Но хозяева неугомонного пса, очевидно, привыкли к тому, что он подает голос при каждом удобном случае, и, к моей радости, не обращали на него внимания.

Машина далеко не уехала, а остановилась перед воротами ближайшего ко мне дома. Хлопнула дверца, затем скрипнула калитка, послышался стук в окно. Открылась и закрылась входная дверь, после чего снова установилась тишина, нарушаемая лишь псом, с лая постепенно перешедшим на ленивое потявкивание.

Покосившись с завистью на машину, я снова вышла на дорогу и быстро миновала дома. Пес с воодушевлением снова залаял мне вслед.

Посмотрев в сторону «лагеря», я с удивлением обнаружила, что крыша ангара действительно отчетливым пятном выделяется на фоне неба, несмотря на то что расстояние между мной и ангаром было еще достаточно велико. Очевидно, «лагерь» находился на пригорке, а дальше шел естественный склон.

На этот раз признаков тропинки, а тем более дороги, которая вывела бы меня ближе к «лагерю», не нашлось. Решив, что хуже не будет, я отправилась «напрямки», от души надеясь, что не наткнусь на овраг или другую подобную неприятность. Мне повезло. Поле, хотя и было пересечено вдоль и поперек довольно глубокими рытвинами, оказалось вполне пригодным для передвижения.

Поддев что-то ногой при очередном шаге, я остановилась, провела рукой над неровной поверхностью земли. Заинтересовавший меня предмет оказался куском алюминиевой проволоки длиной около метра. Проволоку я компактно свернула и, сама не знаю зачем, сунула в карман.

Чем ближе к территории центра я подходила, тем понятнее становилась причина, почему ангар заметен издалека. Теперь он выделялся уже не темным пятном, а, наоборот, с каждым метром становился все светлее. Темной оставалась только верхняя, обращенная к затянутому тучами небу поверхность. Вокруг ангара находились пока невидимые для меня источники света. Дюралюминиевая поверхность ангара отражала этот свет и, казалось, слегка фосфоресцировала в темноте.

Было уже четыре минуты восьмого, когда я наконец достигла цели. Во всяком случае, я надеялась, что подошла именно к «лагерю», потому что территория впереди действительно была обнесена колючей проволокой. Только находилась эта проволока не над землей, а тянулась, причем в несколько рядов, по верху стандартного бетонного забора, которым обычно огораживают военные базы, склады и прочие объекты подобного рода.

Гром говорил, что центр занимает территорию бывшей военной базы, но о бетонной ограде он не упоминал. Маленькая неточность, а сколько неприятностей. Преодолеть такое препятствие гораздо сложнее, чем простую «колючку».

Забор тянулся в обе стороны и исчезал в темноте. Точную его протяженность даже предположить было трудно. Я двинулась вдоль забора в сторону дороги, держась от него на некотором расстоянии. Метров через сто бетонное ограждение образовывало прямой угол.

Здесь я устроила непродолжительный перерыв, во время которого временно избавилась от пакета, который всю дорогу так и несла под мышкой.

Содержимое пакета, кроме минеральной воды и шоколада, я рассовала по карманам. Подумав, что неплохо бы подкрепиться, шоколад я все-таки тоже вынула, а пакет засунула в небольшое углубление на расстоянии трех шагов от угла бетонной ограды. Почти полная бутылка надежно придавила пакет к земле. Он мне сегодня еще понадобится, ведь с ним я зашла в кинотеатр, значит, с ним же должна и вернуться в гостиницу.

С удовольствием сжевав несколько кусочков шоколада, оставшуюся часть я завернула в бумажную обертку — калорийное НЗ никогда не помешает, — а фольгу скатала в плотный шарик и зашвырнула подальше.

Посмотрев на циферблат часов и заметив, что на «привал» ушло целых шесть минут, я вернулась к забору и продолжила экскурсию.

Между «лагерем» и придорожной лесополосой простиралось обширное пустое пространство. Пройдя по нему еще метров пятьдесят, я чуть было не вышла на дорогу, ведущую от «лагеря» к шоссе. Остановил меня свет фар приближающейся машины.

Встав на четвереньки — вытягиваться на мокрой земле во весь рост не хотелось, да в этом и не было особой необходимости, так как подъездная дорога находилась на некотором возвышении, — я пропустила машину и попятилась по придорожной канаве в сторону, противоположную от «лагеря». Сделала я это очень вовремя. Едва машина приблизилась к лагерю, вспыхнул яркий фонарь, осветивший выкрашенные в темный цвет широкие ворота и значительное пространство перед ними. Очевидно, сработала автоматика, или на воротах находился постоянный дежурный.

Медленным движением закрыв нижнюю часть лица курткой — ведь я оказалась на самой границе освещенной территории! — и проклиная все на свете, я опустилась к самой земле. Только голову подняла настолько, чтобы можно было следить за тем, что происходило у ворот.

Сами ворота остались неподвижными, но металлическая дверь рядом с ними с лязганьем приоткрылась, и оттуда вышел человек, одетый в полевую армейскую форму. В руке он держал что-то, по виду напоминавшее резиновую дубинку. Дверца машины со стороны водителя открылась, выпустив высокого плечистого мужчину. Глухо стукнула по асфальту трость.

Если по поводу машины еще оставались какие-то сомнения — в темноте да на растоянии трудно точно определить ее марку, — то не узнать эту импозантную фигуру было невозможно. Я кровожадно улыбнулась. Добрый вечер, господин Горшенин. Помахала бы вам ручкой, да боюсь повергнуть вас в преждевременный шок.

Человек в форме вытянулся чуть ли не по стойке «смирно» и быстро и тихо заговорил. Горшенин, также вполголоса, задал вопрос, затем еще один. Я слышала только приглушенные голоса. Удалось разобрать только несколько слов, из которых я поняла, что в «лагере» какие-то сложности. Пару раз прозвучало слово «доктор». Разговор шел также о каком-то посетителе, но подробностей я так и не уловила. Главное, что мне удалось уяснить, так это то, что Горшенин задерживаться здесь надолго не собирается.

Горшенин и тот, второй, прошли внутрь, дверь захлопнулась со звонким щелчком. Я выждала некоторое время, но фонарь над воротами продолжал гореть. Пришлось отодвинуться еще дальше — на расстояние, достаточное для того, чтобы пересечь дорогу, не опасаясь при этом быть замеченной.

Обогнув по окружности освещенный участок, я оказалась около одноэтажного здания, несколько выступающего по эту сторону ограды. Дверь, ведущая в него, также была металлической, слева от нее находилось узкое неосвещенное окно. Здание представляло собой типичный контрольно-пропускной пункт, состоящий из нескольких помещений и с левой стороны вплотную примыкавший к металлической опоре ворот. Входная дверь находилась ближе к правому торцу, метрах в пяти от угла.

Над дверью горела тусклая лампочка, защищенная сверху металлическим козырьком. Объектива видеокамеры я нигде не заметила, но маячить непосредственно перед дверью все же не рискнула. Бетонный забор и выступающая за него почти на метр стена здания образовывали неплохое укрытие. Оттуда я и решила начать штурм. Пришла пора вторгнуться на территорию «лагеря».

Колючая проволока была натянута на металлические столбы, высоко выступающие над бетонными плитами ограды. Крайний столб находился на расстоянии нескольких сантиметров от стены здания. Ай-ай-ай, какой просчет! Какая брешь в обороне, господин Горшенин.

Вообще-то поверху ограды в таких случаях следует пускать «егозу» — фактически ту же проволоку, но переплетенную в виде толстой, упругой кишки. Когда-то, возможно, именно «егоза» здесь и венчала забор. Но потом ее, наверное, продали, подарили, увезли на дачу. Хотя, как именно на даче можно использовать «егозу», я понятия не имела.

Я пошарила по земле в поисках какой-нибудь веточки. Но ни одного дерева в пределах ближайших ста метров не наблюдалось, соответственно не было и веточек. Пришлось пожертвовать куском алюминиевой проволоки. Приготовив отрезок проволоки сантиметров тридцати в длину, я изогнула его под тупым углом и швырнула на «колючку». Металл коротко звякнул о металл, но никаких сюрпризов не последовало. Я, в общем-то, и не ожидала, что по «колючке» будет пропущено электричество, но проверить никогда не мешает.

Изготовив из веревки некое подобие лассо, я взяла петлю в правую руку и быстрым движением метнула ее вверх, стремясь накинуть на металлический столб. Первая попытка полностью провалилась, при этом петля едва не застряла намертво, зацепив проволоку. Вторая попытка оказалась более результативной. Подергав за веревку, я позволила петле затянуться, надела перчатки и начала восхождение, упираясь ногами в бетонную плиту, а руками подтягиваясь на веревке. Сползти вниз петле не давала скрепленная со столбом проволока. Дошагав таким образом до верхнего края бетонной плиты, я сняла со столба веревочную петлю и, используя столб в качестве опоры, перебралась на крышу здания.

Здание, как и следовало ожидать, было сильно вытянутым в длину и располагалось вдоль ограждения. Передвигаясь в полуметре от края крыши, я смогла составить некоторое представление о внутреннем устройстве «лагеря». Кроме ангара и КПП, на территории имелось еще несколько построек, большей частью одноэтажных. В некоторых из них горел свет. Не ярко, зато по всей территории освещалось также пространство между постройками.

Никакой активности в «лагере» не наблюдалось. Очевидно, все его обитатели находились внутри помещений. Но, обходя крышу по периметру, я все же пригибалась как можно ниже, чтобы не быть случайно замеченной кем-нибудь.

Спускаться в «лагерь» сейчас я не собиралась. Во-первых, для полномасштабной вылазки я не была в достаточной степени экипирована. Во-вторых, время для решительных действий пока не настало. Единственная цель, которую я преследовала на данный момент, — это посмотреть на «лагерь» и прилегающую местность собственными глазами, чтобы «привязать» имеющуюся о центре информацию к чему-то конкретному, существующему не только на бумаге и в моей голове.

К тому же недомолвки, обрывочные фразы, то и дело проскальзывавшие в беседах с Горшениным, порождали у меня много домыслов и предположений. Я понимала, что Игорь Викторович положил на меня глаз и подумывает привлечь к какой-то деятельности. Но какого характера может быть эта деятельность, сформулировать с достаточной степенью вероятности пока не получалось. Правда, подслушанные несколько минут назад обрывки разговора Горшенина с человеком в форме уже связались со сделанным чуть раньше выводом, что отставного военного по каким-то причинам интересует моя медицинская специальность. Но какие выводы, в свою очередь, можно было сделать из этих умозаключений, я пока не очень понимала. Не хватало информации, исходных данных. Знание о том, как в действительности выглядит место базирования центра, могло стать маленьким, но существенным звеном в общей информационной цепочке.

Кроме того, еще до установления контакта с Горшениным я чувствовала, что Центр военно-прикладной подготовки, президентом которого являлся Горшенин, каким-то образом должен играть ключевую роль в моем расследовании. Значит, рано или поздно я буду вынуждена пробраться на его территорию. Не исключено, что удастся сделать это легальным путем — по приглашению Горшенина или каким-то иным способом. Но во всех случаях, прежде чем начинать действовать активно на определенном объекте, следует собрать максимально доступное количество информации о нем. Это и являлось третьей и основной причиной моей сегодняшней, по сути дела, экскурсионной вылазки.

Собственно, я увидела все, что хотела увидеть. Точнее, все, что можно было увидеть. Теперь следовало или спускаться в «лагерь», или отправляться восвояси. Но первое, как я уже сказала, в мои планы пока не входило, хотя время в запасе еще и оставалось. Поэтому, вернувшись к исходной точке, я примерилась, собираясь просто-напросто спрыгнуть с крыши на землю.

При «восхождении» на ограду я упиралась в бетон ребрами подошв своих замечательных ботинок, по прочности и другим качествам ничуть не уступающих спецназовской обуви. Конечно, ограда при этом должна была испачкаться, хотя явных следов обуви и не останется. К тому же снова начинался дождь, он наверняка смоет грязь. В общем, совершать замечательное альпинистское упражнение с хождением по стене еще и для того, чтобы спуститься, острой необходимости не было. Высота относительно небольшая, внизу не асфальт или камень, а ровная земля, покрытая довольно толстым, хорошо пружинящим слоем грязи. Испачкаться при приземлении я не боялась — хуже мой вид, чем уже есть, все равно не будет. А спрыгнуть с высоты метров двух с небольшим труда для меня не составляло.

Внезапно до моего слуха донеслись чьи-то причитания. Высокий голос женщины хорошо был слышен в вечерней тишине. Она что-то жалобно приговаривала, то и дело срываясь на тонкие подвывания. Звуки доносились от торца здания, со стороны освещенного окна. На то, что в помещении, которое сейчас находилось прямо передо мной, горел свет и находились люди, я обратила внимание, еще когда забиралась на крышу. Но тогда я подумала, что там находится какое-нибудь служебное помещение, относящееся к дежурной службе или как это у них тут называется.

На крыше торчало несколько трубообразных металлических отростков сантиметров по восемнадцать в диаметре, выступавших над поверхностью крыши не менее чем на двадцать пять сантиметров. Очевидно, это были вентиляционные выходы. Один из таких отростков находился недалеко от торцевого края крыши.

Расстояние от уровня крыши до края окна приблизительно соответствовало моему росту. Я вынула веревку, один конец обвязала вокруг вентиляционной трубы, поставила одну ногу на самый край крыши, чуть стравила веревку и второй конец надежно закрепила вокруг голеностопа. То, что получилось в результате, по удобствам значительно уступало «штурмовому варианту» с креплением на уровне талии, но по надежности было ничуть не хуже. Кроме того, подвесной системы у меня все равно не было, тонкая веревка слишком сильно врезалась бы в тело, не помогла бы и тонкая прослойка одежды. А так ботинок надежно сидел на ноге, веревочная петля только способствовала крепости конструкции, а толстая кожа ботинка не давала веревочной петле сдавливать ногу. Немаловажно и то, что, действуя подобным образом, я имела возможность не оставлять «сюрпризов» в виде отпечатков подошв на стене из светлого силикатного кирпича.

Крепежный узел я сдвинула так, чтобы он оказался на внутренней поверхности ноги. После этого села на кирпичный выступ на краю крыши, так, чтобы окно было не прямо подо мной, а чуть в стороне, уперлась руками и медленно съехала вниз. В результате получилось, что «сидела» я уже не на крыше, а на стене здания. Теперь оставалось только разогнуться и привычным движением корпуса и рук развернуться лицом к стене.

Висеть вниз головой, даже если имеешь за плечами опыт многочасовых упражнений подобного рода, не очень удобно, да и приятного в этом мало. Но долго пребывать в перевернутом положении я не планировала.

Длину веревки я рассчитала очень удачно — так, что голова оказалась на одном уровне с форточкой. Здесь причитания были слышны лучше. Женщина то бормотала, то начинала говорить громко, и вполне можно было разобрать слова и даже отдельные фразы, хотя внешняя створка форточки была закрыта и речь женщины особой внятностью не отличалась. Иногда она задавала вопросы, но ответов на них не поступало. Судя по интонации, на ответы женщина не очень и рассчитывала. Слушая ее, можно было подумать, что она находится в комнате одна или человек, к которому она обращается, остается глух к ее словам.

Перебирая руками по стене, я передвинулась к окну. Обзор закрывали плотные шторы, но задернуты они были не до конца — в середине оставалась щель, достаточно широкая для того, чтобы заглянуть внутрь.

Помещение представляло собой небольшую комнату размером три на четыре метра, обставленную скупо, но так, как если бы она предназначалась для жилья. Или для свидания в неформальной обстановке.

В середине комнаты стоял обеденный стол с двумя стульями. В углу — обычная армейская кровать, застеленная казарменным одеялом. Женщина сидела на кровати. Простенькая одежда, растоптанные сапоги, платок, накинутый на плечи, выдавали ее невысокий социальный статус. У ног женщины стояла объемистая матерчатая сумка.

Женщина причитала и беспрерывно вытирала уголки глаз кончиком платка. В какой-то момент она встрепенулась, наклонилась к сумке и, не переставая что-то горестно бормотать, вынула пакет с домашней выпечкой.

Я оперлась о раму и передвинулась на несколько сантиметров. Печености предназначались худенькому, остриженному наголо парнишке лет двенадцати. Впрочем, с таким же успехом ему можно было дать и все шестнадцать. Худенькая фигурка подростка, тонкая шея и бритая голова со смешно оттопыренными ушами резко контрастировали с равнодушным выражением лица и отрешенно-пустым взглядом больших глаз. Темного цвета, по виду форменная рубашка была парнишке несколько велика и оттого лишь подчеркивала его худобу и беззащитность.

Женщина покопалась в сумке, выбрала пирожок покрупнее и вложила в руку подростка. Тот принялся уплетать его быстро и сосредоточенно, но без особого энтузиазма. Просто ему дали пищу, и эту пищу следовало побыстрее съесть. Женщина жалостливо погладила подростка по бритой макушке — он при этом даже не шелохнулся, — всхлипнула и снова запричитала.

Я осторожно передвинулась к форточке, уравновесила центр тяжести на одной руке, пальцами другой слегка надавила на деревянную раму форточки. Издав довольно громкий характерный звук, створка подалась и ушла вовнутрь. На несколько мгновений женщина замолчала, затем заговорила снова.

Теперь происходящее в комнате скрывала от меня штора. Смотреть там все равно было не на что, зато я могла отчетливо слышать каждое слово.

— Что же ты все молчком да молчком? — всхлипывая, приговаривала женщина. — Сказал бы что… Плохо тебе тут, да? Вон, исхудал-то как… Я бы забрала тебя, да ведь знаешь — нельзя. На поруки ты взятый… Здесь все лучше, чем в колонии этой. Но если совсем худо станет, ты скажи, я заберу. Только убегать не думай, терпи уж. Петюня вон сбежал… Петюню помнишь? Васильевны сынок? Ну вот… Сбег он, значит, да так и сгинул. Сперва сказали, что поймали его, а потом Васильевну на это, на опознание водили, в морг. Так уж она убивалась…

Некоторое время женщина только всхлипывала да шумно сморкалась.

— Ты уж терпи, ладно? Была бы мамка твоя жива… А я-то что, у меня вон еще четверо. Братья тебе привет передают. Все хорошо у них. Коленька, правда, все дерется… А Верка тебе подарок прислала, носочки вот теплые. Сама связала, чистая шерсть.

Парнишка, все это время молчавший, тихо сказал:

— Спасибо. А можно я их прямо сейчас надену?

Женщина снова заплакала.

— Ты, тетя, не волнуйся. — Мальчишеский голос звучал серьезно и без тени эмоций. — О нас тут заботятся. Учителя хорошие. А можно я еще пирожок возьму?

Тетя опять запричитала и зашуршала пакетом.

Оттолкнувшись от окна, я переместилась в исходную точку. Экскурсию пора было заканчивать. Пришло время возвращаться, да и нарастающий шум в ушах недвусмысленно напоминал, что слишком долго висеть вниз головой человеку не пристало.

В этот момент совсем рядом послышались неторопливые шаги двух человек. Под ногами одного мелкие камешки хрустели отчетливо и размеренно. Другой прихрамывал.

Я повернула голову на звук шагов, прижалась щекой к холодным влажным кирпичам.

— Где тебя черти носили?

Недовольный голос звучал отрывисто и властно. Я едва узнала в говорившем Горшенина. Его собеседник отвечал уверенно, но с почтением, как хороший подчиненный общается с начальством.

— ЧП опять назревает, Игорь Викторович. Молодняк вот-вот взбунтоваться может. Построже бы с ними надо. Да от доктора побыстрее бы избавиться, от него все недовольство идет.

— Избавимся. Время придет, избавимся. Пока держи пацанов от него подальше.

— Да я и держу. Доктор же в санчасти заперт, по территории не разгуливает. Но с больными он так и так общается. Сегодня вон Букреева наказали, двадцать плетей получил. Теперь с примочками лежит.

— За что наказан?

— Уснул на занятиях по политподготовке.

— А-а. Ну что ж, за дело.

Меня неприятно поразило содержание этого разговора, но особенно резанул равнодушно-деловитый тон, которым начальник и подчиненный обсуждали «текущие вопросы».

В аналитических справках и сопроводительных записках, переданных мне Громом, помимо прочего сообщалась некоторая информация о центре. По официальным, равно как и по оперативным данным, занимались здесь благим делом — воспитывали подрастающее поколение, готовили ребят к армии, уделяя особое внимание трудным подросткам. В справке упоминалось, что воспитанники центра по нескольку недель и даже месяцев жили фактически на казарменном положении. Также приводились общие принципы воспитания подростков, цели и задачи центра, дисциплины, которые здесь преподавались.

Но вся эта информация была взята из официальных источников — Устава, Основных положений и так далее. Оперативная информация о том, какими именно методами в действительности осуществлялась «подготовка» ребят, отсутствовала практически полностью. Кое-что, конечно, было. Но это «кое-что» почти слово в слово повторяло официальные данные. За все время своего существования Центр военно-прикладной подготовки ни разу не вызвал нареканий как со стороны правоохранительных органов или представителей городской и областной власти, так и со стороны самих воспитанников и их родственников.

Именно это неправдоподобие передаваемой из Волгограда информации и вызвало, в первую очередь, подозрения Грома. Центр военно-прикладной подготовки во всех донесениях, докладах, отчетах был кристально чист со всех сторон. Настолько чист, что вызывал сомнение сам факт его существования.

— Ну вот, — продолжал тем временем собеседник Горшенина, — а вчера Савушкин во время занятий по физподготовке ногу подвернул. Я только что оттуда, видел, как доктор с ними сюсюкает, пропагандистские разговоры ведет. Вы, мол, дети еще, дергайте отсюда при первой возможности да к ментам сразу. Вам, говорит, ничего не будет. Только в ментовку сразу идите, нигде не болтайтесь.

— Избавимся, — мрачно повторил Горшенин. — Только сначала проверку по замене завершить надо. В курс дела девчонку ввести, обработать как следует, чтобы как с предшественником ее не получилось. Ишь, чистеньким хочет остаться, только благие дела творить. А что даже маленькие благие дела больших бабок требуют, знать не хочет. «Народ не поймет…» Народоволец хренов! Народ — быдло, он ничего не поймет, если его кормить хорошо да в ежовых рукавицах держать. — Горшенин сплюнул и смачно выругался. — Ответа на запрос еще не получили?

Я не сразу сообразила, что речь шла в том числе и обо мне. Любопытно, как собираются поступить с моим предшественником? Насколько я поняла, с доктором пока все относительно в порядке. Вероятно, именно он заперт в медсанчасти.

— Да где же, Игорь Викторович? Сегодня же только людей подключили. Завтра к обеду, думаю, все соберем, что о ней известно.

— Смотри у меня. Денег не жалей, если где потратиться надо. Нам без врача никак нельзя.

Во время разговора собеседники все время перемещались. Наконец звуки их шагов затихли. Я отлепила щеку от стены. Второй, не Горшенин, стоял около самого угла здания. Мне даже были видны его спина и рука, поигрывающая дубинкой.

— Да она же не врач. — Дубинка со свистом рассекла воздух. — Понтов-то от нее?

— Ничего, кое в чем она разбирается. А со временем и полный штат наберем. Из таких вот, как она, бывших. Гражданских привлекать больше пока не будем. Слишком уж они ненадежные. Мягкотелые.

— Я бы, вообще-то, Игорь Викторович, не стал ее брать. Баба все же.

К шуму в ушах прибавилось тяжелое биение пульса. Сердце, казалось, переместилось вниз, в голову, и заполнило одновременно уши, виски, горло. Я с напряжением следила за спиной собеседника Горшенина. Наконец он сделал долгожданный шаг вперед, спина исчезла. Я мгновенно оттолкнулась руками, развернулась в воздухе и вновь уперлась руками в стену. Куртка с оглушительным, как мне показалось, шорохом чиркнула по мокрым кирпичам.

Начавший очередную фразу Горшенин замолчал, затем тихо спросил:

— Ты слышал? Звук какой-то странный…

Сделав полный выдох, я сложилась пополам, кое-как ухватилась за туго натянутую веревку. Затекшие мышцы повиновались с трудом.

Кулем перевалившись через кирпичный выступ на залитую гудроном крышу, я замерла. В следующую секунду шаги послышались уже со стороны торца здания.

— Да это тетка к Серегину на свиданку приехала. Форточка вон открыта, оттуда и звук. — Человек говорил тихо.

— Думаешь? — так же вполголоса с сомнением произнес Горшенин. — Все равно ограда тут ненадежная. Надо дополнительно что-нибудь придумать.

— Не помешает, — согласился второй.

— Что значит «не помешает»? Я не советуюсь с тобой, а требую, чтобы ограждение было укреплено. Ты у нас начальник службы безопасности, вот и занимайся. А почему тетка Серегина плачет?

— Да кто ж ее знает? Баба она и есть баба, я же говорю.

— Баба бабе рознь. — По голосу было слышно, что Горшенин усмехнулся. — Из Тимофеевой вполне может получиться полноценный боец. Искусно владеет навыками рукопашного боя — раз, что такое армия и дисциплина, знает не понаслышке — два. Пока я эту тему вплотную не затрагивал, но думаю, что она также знакома с основными видами оружия. Это три. Характерец у нее что надо, не чета некоторым нашим чистоплюям. Вот тебе и четыре. Я уж не говорю о том, что, имея специфические медицинские навыки — если она их, конечно, и в самом деле имеет, — Тимофеева в состоянии заменить квалифицированного врача. По крайней мере в том отношении, что интересует нас. Что там, кстати, с нашей сестричкой?

Голоса снова переместились, удаляясь от окна. Я села поудобнее, сняла с ноги веревочную петлю и принялась растирать занемевшие мышцы. Гул в голове постепенно затихал.

Глава 7

Теперь незаметно уйти, в то время как Горшенин и начальник службы безопасности центра прогуливались вдоль здания, было возможно теоретически, но крайне затруднительно на практике. В любой момент Горшенин мог попрощаться и покинуть территорию лагеря через этот КПП, а не через тот, около которого стояла его машина.

Приближаясь к внешнему краю крыши, я теряла контроль над тем, что происходило по другую сторону здания. К тому же я не знала, на что приземлюсь — на мягкую землю или на бетонное покрытие, если спрыгну не с угла, а недалеко от входной двери. Идти в сторону ворот мне тем более не хотелось, так как фонарь над воротами все еще горел.

Можно было постараться покинуть крышу быстро — отследить, когда Горшенин и его собеседник будут находиться на максимальном расстоянии от угла здания, перебежать крышу по диагонали до оптимальной точки и спрыгнуть. Но проделать это бесшумно вряд ли удастся.

Рассмотрев все имеющиеся варианты, я пришла к выводу, что разумнее не суетиться, подождать, пока Горшенин уедет — он ведь ясно дал понять, что торопится, — после чего спокойно отбыть и мне.

Приняв окончательное решение, я свернула веревку, спрятала ее в карман и вернулась к наблюдению за мирно беседующей парочкой. Оказалось — очень вовремя.

Речь шла обо мне. Начальник службы безопасности докладывал Горшенину, что я делала последние несколько часов и где нахожусь на данный момент. Согласно последнему сообщению следовавших за мной наблюдателей, я сейчас смотрела французскую комедию.

— В кинотеатр они за ней не пошли, чтобы не засветиться. Так я им велел конца фильма дождаться, не исключено, что увидят ее в толпе выходящих. Хотя, конечно, вряд ли. Из машины, в толпе, да еще при скудном свете попробуй, высмотри кого. Если не увидят, что скорее всего и произойдет, то сразу по-быстрому двинут к гостинице. Там-то каждого входящего и выходящего в любое время суток рассмотреть можно, тем более что движения там никакого. То есть или у кинотеатра, или возле гостиницы, но однозначно выловят. По пути-то вряд ли.

Вот и хорошо, значит, я могу не дергаться, а прямиком направляться в гостиницу. Что ж, и на том спасибо.

Итак, моя уловка с кинотеатром сработала. Даже эти гоблины сообразили, что, чем до боли в глазах всматриваться в серую массу, вытекающую из кинотеатра, логичнее устроить «засаду» у гостиницы. В таком случае я вполне могу «по пути» еще и на вокзал заглянуть, пока временно без присмотра осталась.

Все остальное увиденное и услышанное пока не очень хорошо укладывалось в моей голове и требовало более тщательного осмысления. Но одно я уже знала точно — появляться на территории «лагеря» по официальному приглашению мне не следует. Не отказываясь, впрочем, от предложения работы, если таковое будет сделано.

Доктор, сидящий сейчас взаперти в медсанчасти, попал в ловушку, потому что не сошелся во мнениях с руководством центра. Пока неизвестно, по каким именно вопросам, но участь его, очевидно, ждала незавидная. Если бы его собирались просто отпустить на все четыре стороны, то сделали бы это уже сейчас, не дожидаясь моего «вступления в должность». Да и выражение «избавиться» едва ли могло означать для доктора благополучный исход.

Человек, жизнь которого, возможно, висит на волоске — причем для самого человека данное обстоятельство наверняка не является тайной! — может рассказать много чего интересного. Особенно если этот рассказ способен повернуть его судьбу в более благоприятном направлении.

Следовательно, я должна с этим доктором встретиться и потолковать по душам. Сделать это надо до того, как мне будет официально предложена должность медицинской сестры Центра военно-прикладной подготовки. В том, что Горшенин именно такое предложение собирается мне сделать в самое ближайшее время, я была уверена на девяносто девять процентов. Горшенин торопится избавиться от «гражданского» доктора. Значит, мне надо поторопиться с ним встретиться. Иначе можно и опоздать.

Кроме того, не факт, что, проникнув в лагерь легально, я буду иметь большую свободу действий, чем если появлюсь здесь без спроса.

Из всего этого следует, что еще одной вылазки в лагерь не избежать. И совершить ее следует не позднее чем завтра. Ведь завтра утром или к обеду Горшенин уже получит обо мне все необходимые сведения, подтверждающие, кстати, что я — очень даже подходящая кандидатура для работы в центре, чем бы они тут ни занимались.

Лучше бы даже и на завтра не откладывать. Хотя… одни сутки едва ли что-нибудь изменят в сложившейся обстановке. Так что разумнее воспользоваться возможной отсрочкой и как следует подготовиться к следующему шагу. Будем надеяться, что деятельность начальника службы безопасности по обеспечению максимальной безопасности охраняемой территории от несанкционированного проникновения за грядущие сутки дальше предложений не продвинется.

Все эти мысли быстро пронеслись в моей голове. Словно в подтверждение или скорее вслед им Горшенин задумчиво произнес:

— Фильм двухсерийный, говоришь? Значит, закончится около девяти. Плюс минут тридцать-сорок на дорогу, если она торопиться не будет. А торопиться ей некуда… Пожалуй, стоит позвонить ей ближе к десяти, справиться, как дела. Пригласить куда-нибудь, поужинать, например. Кстати, насчет работы она больше не звонила?

— Нет, только вот тот звонок и сделала.

— Не торопится, значит. Что ж, в какой-то степени это нам на руку.

И не буду торопиться, откликнулась я мысленно на слова Горшенина. Чем позже вы сделаете мне свое предложение, тем для меня же лучше. Кстати, об ужине. Продумывая дальнейшие действия на вечер, я совсем забыла включить в план мероприятий ужин. Спасибо, Игорь Викторович, что напомнили. Только вот с вами общаться я сегодня больше не хочу. Для дела от нашей с вами вечерней встречи пользы все равно никакой не будет, а других причин для совместного ужина я, увы, не вижу.

В этот момент тетка опять принялась громко причитать то ли о нескладной судьбе племянника, то ли о собственной несладкой жизни.

— Надо бы время свиданий на полчаса сократить, — помолчав, сказал Горшенин. — Ты смотри, сидят ведь до последнего. Автобус в город уходит через десять минут.

— Не успеет, — согласился второй. — Да тут многие пешком ходят. Проезд ведь денег стоит.

— Все равно надо сократить время, — настаивал Горшенин. — Сейчас стрельбы начнутся. Серегину заниматься надо, а не бабский треп выслушивать.

— Так что, мне пойти, турнуть ее? — с готовностью предложил начальник службы безопасности.

— Да что уж теперь, пускай сидит. Раньше надо такие вопросы продумывать. И предупреждать заранее.

Поздненько у них стрельбы, удивилась я. Да и вообще, как-то одно не очень увязывается с другим. Вроде бы налицо забота о подрастающем поколении, а в частностях — полное равнодушие как к воспитанникам, так и к их родственникам. Физические наказания опять же, да такие, после которых требуется медицинская помощь…

На взгляд серегинской тетки, находиться в этом лагере было для ее племянника куда лучше, чем в колонии для несовершеннолетних. Что-то я начинала в этом сильно сомневаться.

Горшенин между тем прощался. Велел напоследок по возможности не спускать с моей персоны глаз, но держаться на расстоянии, а в случае чего звонить ему в любое время дня и ночи. После чего он прошел через КПП и направился к машине. Его трость негромко постукивала в такт шагам, из чего я заключила, что дорожка перед зданием забетонирована или заасфальтирована. Оставалось только порадоваться, что я отказалась от мысли спрыгнуть именно здесь.

Начальник службы безопасности покрутился еще некоторое время под окнами «комнаты для свиданий» и быстрым шагом удалился в сторону ангара.

Я проводила его взглядом и только двинулась к краю крыши, как вынуждена была вновь остановиться. Лагерь оживился. Из двухэтажного здания по одному выходили люди и строились в две шеренги, разбиваясь на группы по несколько человек.

Больше всего это напоминало построение повзводно. Вероятно, так и было, учитывая военизированную направленность центра. Скорее всего это были воспитанники. Но торопливость движений, скованность фигурок, общая гнетущая атмосфера с трудом вязались с предполагаемым возрастом воспитанников.

Я насчитала около сорока человек, не считая внушительной фигуры сопровождающего, когда шеренги потянулись в сторону ангара. Все действие происходило в полном молчании, которое нарушалось лишь негромкими отрывистыми командами да дружным топотом нескольких десятков ног. Отчего-то на ум опять пришла ассоциация с «малолеткой» — колонией для несовершеннолетних преступников.

Впечатление усилилось, когда один из идущих в центре неожиданно споткнулся, едва при этом не упал и, жалко съежившись, бросился обратно в строй. Шагавший впереди и сбоку от строя сопровождающий резко обернулся, приостановившись на мгновение, но, ничего не заметив, двинулся дальше. Остальные даже головы не повернули.

Не теряя более ни минуты, я спустилась с крыши и двинулась в обратный путь. Свет перед воротами после отъезда Горшенина выключили, но я все же предпочла обогнуть опасный участок по той же круговой траектории.

Обратная дорога должна была занять, по моим прикидкам, раза в полтора меньше времени. Воспользоваться нормальной асфальтированной дорогой я снова не решилась. Горшенин уехал, но не было гарантии, что ему не придет в голову по каким-то причинам вернуться. Кроме того, мне совсем не хотелось появляться на людях, не приведя себя предварительно в порядок.

Я уже подходила к месту, где бетонная ограда образовывала угол, когда услышала приглушенную стрельбу. И по характеру звука выстрелов поняла, что стрельбы проходят в помещении ангара. Стреляла группа числом не менее пяти-шести человек, использовалось как автоматическое, так и полуавтоматическое оружие.

Времени у меня оставалось в обрез. Как только появлялась возможность, я переходила на бег, в остальных случаях передвигалась быстрым шагом. Пакет с минеральной водой лежал там же, где я его оставила. А куда бы он делся? Зажав его под мышкой, я двинулась дальше. Минералка соблазнительно плескалась в пластиковой бутылке, но больше глотка я сделать не смогла. Дождь не прекращался, и я пропиталась водой насквозь. Куртка промокла и отяжелела, только внутри ботинок по-прежнему оставалось сухо.

Через несколько минут я уже стояла на дороге, соединявшей несколько особняков с «большим миром». Теперь надо было выйти на тропинку, ведущую к поселку. Дорога здесь шла по направлению к шоссе под уклон. Угол наклона был достаточно большим и чувствовался даже при передвижении.

Кофейного цвета «шестерка» все еще мокла на пятачке около въезда в гараж. Пес снова залился тонким лаем. Мог бы уже и за свою принять, подумала я с неудовольствием. На тявканье пса никто из жителей особняков опять же не среагировал, махнула на него рукой и я.

Проходя мимо машины, я бросила на нее еще один взгляд, полный зависти. Неожиданно в голову пришла замечательная, хотя и несколько рискованная идея.

Чужие, очевидно, сюда практически не забредают, раз хозяин, а может, гость, оставил машину вот так запросто без присмотра. Запирал он ее при мне. Ни тогда, ни сейчас, при беглом осмотре, никаких признаков наличия сигнализации я не заметила.

Открыть машину, не имея ключа, — минутное дело. Если, конечно, имеешь определенные навыки или техническую смекалку, будучи при этом знаком с устройством кузова. Варварски ковыряться в замке совсем не обязательно. Готовая в любой момент дать деру, я аккуратно вскрыла форточку, открыла дверь. Сигнализации в машине действительно не было.

Самым трудным оказалось сдвинуть машину с места. Когда это наконец удалось, дальше все пошло как по маслу. Выкручивая руль, я вытолкала «шестерку» на дорогу. После первого же незначительного толчка она послушно покатилась вниз, быстро набирая скорость.

Я запрыгнула на ходу в машину, придержала дверцу, чтобы не хлопнула. А двигатель завела только после того, как удалилась от домов на значительное расстояние, поступив именно так, как любят показывать в кино: сунула под «торпеду» руку, вытащила связку проводов и соединила два нужных.

На некотором расстоянии от поворота на шоссе я притормозила и вышла из машины. Жаль, новые номерные знаки стали штамповать таким образом, что подделать их в полевых условиях крайне затруднительно. Был бы номер старого образца, я бы с удовольствием воспользовалась одним простеньким, давно проверенным и любимым мною способом. Сейчас же ограничилась тем, что несколько раз провела по номеру подошвой ботинка. Номер замазался ровно настолько, чтобы никто к этому не придрался, учитывая слякотную погоду, но и прочесть уверенно цифры тоже не мог. Ту же операцию я проделала со вторым номерным знаком.

Конечно, машины могли хватиться в любой момент. Вероятно даже, уже сейчас крик подняли. Хотя нет, крик бы я услышала. С другой стороны, хозяин вполне может не обнаружить пропажу до самого утра. Но в любом случае до того, как по «шестерке» объявят план перехвата, так или иначе пройдет не менее часа. Или несколько часов, если хозяин машины не имеет хороших знакомых в милиции, а дежурный в отделении никуда не торопится. Но даже если сотрудники сработают оперативно, на информацию о рядовом угоне автомобиля обычно мало обращают внимания. Одновременно в розыске может находиться несколько десятков разных «шестерок», в том числе и подобного оттенка. А у милиции и других дел хватает, чем в такую погоду к проезжающим машинам приглядываться. Так что едва ли в отношении розыска угнанных тачек город Волгоград выгодно отличается от остальных городов России. В таких обстоятельствах значение имеет скорее случай, чем что-либо другое.

В общем, обзаведясь столь неординарным и, признаюсь, неправомерным способом средством передвижения и выиграв таким образом не менее двадцати дополнительных минут, я позволила себе посидеть некоторое время и спокойно обдумать ситуацию.

Сведений накопилось достаточно, чтобы немедленно связаться с Громом.

Так я и поступила после того, как соединила воедино, сопоставила и подвергла анализу свои личные впечатления, официальные сведения и все те мелкие детали, которые по отдельности мало о чем могли сказать, но в сочетании с остальной информацией прекрасно вписывались в общую картину.

Не забыла я ни слова Горшенина, что привлекать для работы в центре надо только бывших военных, а не «мягкотелых» гражданских, ни двадцать плетей, которые получил за мелкую провинность неизвестный мне Букреев, ни сбежавшего из лагеря Петюню, ни, наконец, доктора, подбивающего воспитанников покинуть лагерь при первой возможности и немедленно двигать в ментовку. Припомнила также и господина Козлова, владеющего половиной города, и интерес Горшенина к вопросам национализма, и аналитическую справку, в которой помимо прочего говорилось, что центр существует преимущественно на добровольные пожертвования от населения города, в первую очередь бизнесменов, представителей власти и правоохранительных органов.

В результате вся имеющаяся информация вылилась в доклад следующего содержания.

Общественной организацией, именующейся центром военно-прикладной подготовки «Витязь», фактически руководит Горшенин. Но за ним (а скорее всего — над ним) стоит один из влиятельнейших людей города, через которого наверняка осуществляется поддержка центра со стороны правительства города и области, силовых структур и так далее. Учитывая, что наверх информация о центре поступает в «причесанном» виде, схвачено у Горшенина и его единомышленников все основательно.

В деятельность центра Горшенин вовлекает лиц из числа бывших военнослужащих. Заявленная в официальных документах военно-прикладная подготовка подростков действительно ведется, но своеобразными методами, с использованием физических наказаний и, вероятно, с хорошо организованной психологической обработкой.

Основной контингент воспитанников центра предположительно составляют трудные подростки и дети из нуждающихся семей.

В центре, также предположительно, имеются большие запасы вооружения.

Возможно, некоторые преступления, совершенные с применением оружия в городе и его окрестностях в течение последних нескольких месяцев, имеют непосредственную связь с деятельностью центра.

Никаких неформальных объединений бывших военнослужащих или сотрудников правоохранительных органов в городе зарегистрировано не было. Несмотря на это, исходя из вышеизложенного, можно предположить наличие некоего союза, тайной организации из числа указанных лиц, куда могут входить также представители политической и экономической элиты города и области. Организация, опять же предположительно, базируется на территории и под прикрытием центра. Она хорошо оснащена материально и цели имеет далеко не мирного характера. Если существование подобной организации подтвердится, лучше всего ее немедленно ликвидировать.

— Вот, значит, как… — вздохнул Гром. — Чего-то подобного я, должен признаться, и опасался. Доказательства своими силами раздобыть сможешь?

Я задумалась на минуту. Если привлекать к операции кого-то еще, то неминуемо будет потрачено значительное количество времени, придется координировать действия. А у меня уже фактически готов план дальнейших мероприятий, обстановку я изучила в достаточной степени. Да и не люблю я работать с кем-то. Так что я ответила довольно уверенно:

— Думаю, что да.

— Сколько времени тебе потребуется?

Дня два, хотела было сказать я. Но сделанные мною же выводы оказались настолько ошеломляющими, что я решила ускорить подготовку к следующей вылазке в «лагерь».

— Попробую управиться до утра.

— Добро, — с явным облегчением отозвался Гром. — Но не рискуй понапрасну, будь осторожна.

— Буду, — пообещала я.

— И постарайся не засветиться.

Последнюю фразу Гром комментировать не стал, но это было и не обязательно. Для подробных разговоров сейчас не время. Но если Гром о чем-то упомянул, значит, тому были свои причины. Либо я в скором времени снова окажусь в Волгограде, либо Гром имеет на центр, Горшенина и иже с ними свои виды. В любом случае фраза означает, что сейчас одной из моих задач становится еще и эта — постараться не засветиться.

Спрятав мобильник во внутренний карман, я наконец критически осмотрела свою одежду. Для этого пришлось включить свет. Но за все время, что я провела на обочине, на дороге не появилось ни одной машины или пешехода. Свет в салоне наверняка заметен, но кто будет обращать внимание на такую ерунду. У тех, кто может проехать сейчас в нескольких метрах от меня, достаточно своих проблем, что для них какое-то пятно света, да еще в такую погоду…

Одежда оказалась не в столь плачевном состоянии, как можно было ожидать. Больше всего от грязи пострадали ботинки и куртка, особенно на спине. Куртку я, очевидно, испачкала о стену, когда выполняла там свои акробатические номера. Джинсы, хотя и промокли насквозь, каким-то образом остались относительно чистыми.

Под сиденьем «шестерки» обнаружилась двухлитровая бутылка с водой. Первым делом я сполоснула и тщательно отжала хлопчатобумажные перчатки. Затем с помощью воды и лоскута, оторванного от найденной в машине тряпки, привела в более-менее надлежащий вид одежду и обувь.

Выбросив в придорожную канаву кусок ветоши, я посмотрела на часы и торопливо натянула влажные перчатки. В запасе оставалось только резервное время.

Несмотря на то что вокруг явно не было никого, кто мог бы проявить к «шестерке» или ко мне повышенный интерес, фары я решилась включить только за несколько метров до поворота на шоссе.

Вырулив на него, я успела проехать не более двух десятков метров, когда фары осветили двигающуюся по направлению к городу женскую фигуру. На проезжающие мимо машины женщина не обращала внимания, не рассчитывая, видимо, что кто-нибудь согласится ее подвезти.

Я замедлила ход, вгляделась повнимательнее.

Тетка воспитанника центра Серегина, конечно же, опоздала на последний автобус. Равнодушно скользнув взглядом по машине, она чуть отступила к краю обочины.

— Погода ужасная. Давайте я вас подвезу, — крикнула я, притормозив возле женщины и приоткрыв дверцу.

— Нет-нет, спасибо, — смутилась тетка, но остановилась.

— Нам все равно по пути, — попыталась я еще раз. — Меня это ничуть не затруднит.

Тетка сделала маленький шажок по направлению к машине, прищурилась, разглядывая мое лицо.

— А вы уверены, что по пути? Неловко как-то.

— Да тут же только одна дорога, — рассмеялась я. — Садитесь, не смущайтесь.

— Вот спасибо, дочка, — растроганно забормотала тетка, забираясь в машину. — Не местная, что ли? От местных-то не дождешься, чтобы подбросил кто. А я-то озябла совсем…

Она примостила сумку на коленях и принялась растирать большие красные руки. Я тут же с досадой сообразила, что не догадалась снять нитяные перчатки. Но тетка на них, судя по всему, не обратила внимания. Все мысли ее были обращены к племяннику, с которым она только что рассталась.

— Племяша вот навестила, — тут же сообщила она. — А ты ж откуда будешь?

Я припомнила карту, быстро нашлась:

— Да тоже к родственникам ездила, в Камышин.

— Далеко, — качнула головой тетка. — А мой племяш тут вот, недалече. Учится он.

— Учеба — дело хорошее, — сказала я одобрительно. — А где учится?

— Да тут рядом, — оживилась тетка, радуясь возможности перекинуться с кем-то словечком. — Центр у них тут по работе с трудными ребятами. Только вот сомневаюсь я, чтобы Сашке там больно хорошо было.

Я не перебивала женщину, только поддакивала да задавала иногда интересующие меня вопросы. Тетка же явно оседлала любимого конька и с воодушевлением жаловалась на жизнь, пересказывала городские слухи, иногда всплакивая, иногда начиная тараторить так, что я с трудом разбирала слова.

Тема была для нее настолько увлекательной и животрепещущей, что остановилась она лишь тогда, когда мы приехали на место, да и то сделала это с большим сожалением. Обо мне тетка больше ничего не спрашивала. Я же узнала все перипетии ее нелегкой жизни, а также подробности того, как племянник Сашка попал на воспитание в центр.

В общих чертах дело было так.

Сашка и еще двое таких же, как и он, сорванцов подпалили школу. Учитывая их богатое хулиганское прошлое, ребят поставили на учет в «детскую комнату». А буквально через два дня компания в том же составе предприняла попытку ограбления коммерческого ларька.

Один из ребят попал впоследствии на скамью подсудимых, а затем и на «малолетку», другого отмазал и увез в другой город папаша, а Санькиной тетке предложили альтернативу: либо колония для несовершеннолетних, либо племянника берет на поруки центр «Витязь». Во втором случае биография племянника останется практически чистой, он сможет закончить школу (обучение также проводилось на базе центра, а непосредственно в школе ребята только писали контрольные и сдавали экзамены). Кроме того, парень пройдет хорошую подготовку к армии и вообще к жизни. И все это без каких-либо обязательств со стороны семьи. Единственное, что требовалось, так это официально оформленное добровольное согласие подростка и самой тетки.

Естественно, тетка, будучи женщиной сердобольной и с понятиями, зла кровному племяннику не желавшая, согласилась на второй вариант. Сам Саша Серегин, что такое «малолетка», знал лишь понаслышке, но твердо был уверен, что попадать туда не следует. Поэтому получить его согласие тоже не составило особого труда.

Сбежавший из «лагеря» Петюня в милицию почему-то не пошел, попробовал уехать к бабке в деревню, но на вокзале был задержан и препровожден к инспектору по делам несовершеннолетних линейного отдела милиции. Из кабинета инспектора он снова сбежал, причем неизвестно, как ему это удалось. А спустя трое суток труп Петюни случайно нашел в пригородном лесочке какой-то бомж.

— Уже приехали? — с сожалением спросила тетка, когда я остановила машину.

Все-таки каждому человеку требуется иногда кому-то излить душу. Главное, чтобы в такой момент рядом оказался заинтересованный слушатель.

Теткин рассказ только подтвердил выводы и предположения, сделанные мною в докладе Грому.

Глава 8

Волгоград — город, сильно вытянутый в длину. Даже если вы приехали в Волгоград впервые, ориентироваться в городе не составляет особого труда. Достаточно знать, что здесь фактически три главные улицы, тянущиеся вдоль реки. Как мне рассказала тетка Саши Серегина, раньше эти улицы так и назывались — Первая Продольная, Вторая Продольная и Третья Продольная.

Сейчас одна из этих продольных улиц называется улицей Ленина. Господин Горшенин проживает на улице Ленина. Моя гостиница также находится в двух шагах от улицы Ленина, но по ту сторону административного центра города, что в данном случае находилась ближе ко мне. Кафе «Каменный цветок», как выяснилось, когда я изучала карту-схему, также расположено торцом к улице Ленина. Просто из-за пробки мы ехали к нему окольными путями.

Быстро сориентировавшись, я подъехала к гостинице со стороны узкой улочки, оставила машину в одном из проходных дворов, сделала круг и вышла к парадному входу в гостиницу, по пути не забыв заглянуть в магазин.

По дороге «домой» я все же наведалась в камеру хранения на вокзале, и теперь пластиковый пакет приятно оттягивали утепленные, но при этом легкие брюки и куртка вполне современной «гражданской» модели, но выполненные из особо прочного и почти непромокаемого материала. «Почти» вполне компенсировалось тем, что кожа под такой одеждой могла дышать, а ткань не шелестела при движениях.

Вообще-то можно было попробовать обойтись без этого «костюма диверсанта», но кто знает, может, мне придется пролежать несколько часов кряду на сырой холодной земле. Такое случалось уже не раз, иногда именно в тех случаях, когда дело, казалось бы, яйца выеденного не стоило и представлялось совершенно легким — пришел, сделал что надо и спокойно отправился восвояси. А сейчас, успев за двухчасовую рекогносцировку основательно промокнуть, я чувствовала себя далеко не лучшим образом и жаждала переодеться во что-нибудь более подходящее.

Под свитером теперь удобно расположился пояс с инструментами, которым позавидовал бы любой медвежатник.

Брать пистолет очень не хотелось. Но кто знает, как может обернуться дело… В моем арсенале имелся бесшумный «ПСС» и малогабаритный «лигнозе». Компактный «ПСС» благодаря специальным патронам позволял вести бесшумную и беспламенную стрельбу. Казалось бы, лучшего варианта для моих целей и не придумаешь. Однако компактность данного пистолета довольно условна.

По сравнению с «ПСС» малогабаритный «лигнозе», разработанный и выполненный на основе легендарной смертоносной игрушки, получившей особую популярность в тридцатые годы двадцатого века, выглядел настоящим малюткой. Такими крошками-убийцами пользовались, как правило, женщины. Их прятали в рукаве, в потайном кармашке сумочки, за отворотом элегантного жакета и даже под прической. Одно время «лигнозе» женщины-шпионки любили маскировать под зажигалки. Он был настолько легким, что надежно удерживался даже чулком на ножке какой-нибудь коварной обольстительницы.

Основным достоинством пистолета «лигнозе» является возможность привести оружие в боевое состояние скрытно и практически мгновенно, пользуясь только одной рукой. Передергивать затвор при этом не требуется, достаточно лишь нажать любым пальцем на замечательное приспособление — скобу, расположенную перед спусковым крючком.

После некоторых раздумий я все же выбрала малютку «лигнозе».

На вокзале я прямиком прошла к ячейкам камеры хранения, надеясь, что Саша и Паша, как я, не зная их настоящих имен, обозвала типов, осуществлявших за мной наблюдение, уже дожидаются у гостиничного комплекса или кружат где-то между гостиницей и кинотеатром. Вряд ли Горшенин, намереваясь вести за мной лишь поверхностный контроль, как это было до сих пор, распорядился расставить людей во всех местах, где я предположительно могла появиться.

Взяв сумку, я прошла в туалетную кабинку и надела пояс. Чулков на мне не было, элегантного жакета тоже, поэтому пистолет я спрятала по-нашему, по-простецки — за носок.

Одна веревка у меня уже была, но вторая, специальная, тоже должна была пригодиться, поэтому я прихватила и ее, а также поменяла перчатки. Новые пока положила в карман, чтобы надеть их, когда буду садиться в машину, а старые спустила в унитаз.

Больше я ничего брать не стала. Положив сумку обратно в ячейку камеры хранения, я вернулась к машине. Дверцу в этот раз я вообще не стала запирать, на всякий случай оставила открытой также и форточку. Но «шестерка» пока, к счастью, никого не заинтересовала. На нее вообще никто не обращал внимания. Видимо, сейчас никаких плановых или внеплановых операций в городе не проводилось, патрулей на улицах было не больше, чем обычно.

Дождь наконец прекратился. Но грязи на дорогах не убавилось, и номерной знак за время поездки успел заляпаться до такой степени, что непонятно стало вообще, есть ли на нем цифры.

Паша и Саша терпеливо дожидались меня около гостиницы. Подавив соблазн помахать им ручкой, я зашла внутрь, легкомысленно помахивая пакетом, с каменным лицом приняла от дежурной ключ и поднялась в номер.

Через несколько минут зазвонил телефон. К этому времени я едва успела стянуть с себя сырую одежду и включить воду в душе.

— Добрый вечер, Ниночка, — обеспокоенным голосом приветствовал меня Горшенин. — А я уже начал волноваться. Звоню вам, звоню весь вечер, а вы все где-то пропадаете.

— Подождите-ка, я сейчас, — я забралась на кровать и завернулась в одеяло. — Я по городу гуляла, в кино ходила. А на обратном пути — дернул меня черт отправиться пешком! — промокла до нитки. Боюсь, как бы не простудиться. Сейчас в душ собираюсь, отогреваться.

— Ай-яй-яй, — укоризненно произнес Горшенин. Мысль о его чудовищной двуликости вызвала у меня спазм в горле. — Разве ж можно под дождем гулять? Ну будем надеяться, все обойдется. Мы же все-таки люди военные, к непогоде и прочим лишениям привычные.

— Будем надеяться, — буркнула я. — Только я уже раздеться, пардон, успела. Холодно, между прочим. Так что еще немного поболтаем, и я точно насморк подцеплю.

Горшенин, несколько сбитый с толку моей бесцеремонностью, натянуто рассмеялся.

— Постараюсь вас долго не задерживать. Просто я тут недалеко от вашей гостиницы по делам был. Совсем заработался, поужинать не успел. Вот и подумал: может, вы тоже еще не ужинали?

— Нет еще, — подтвердила я.

— Вот и замечательно! Так составите мне компанию?

— Не-а, не думаю.

— Почему? — озадаченно поинтересовался Горшенин.

— Я же вам сказала — промокла, замерзла. И устала, между прочим. Я тут купила кое-чего перекусить. Сейчас приму душ, включу телевизор и поужинаю. Выходить на улицу сегодня я больше не хочу.

— Но… — начал Горшенин неуверенно.

Я подумала, что вот сейчас он или напомнит, что дождь уже кончился, или попытается напроситься в гости, поэтому решительно заявила:

— И вообще, я очень зла. А это верный признак того, что простудилась. Я всегда злюсь, когда болею. Поэтому собираюсь поужинать, посмотреть какую-нибудь киношку и завалиться спать.

Несколько долгих секунд Горшенин молчал. М-да, надо бы подсластить пилюлю… Кроме того, нехорошо себя так невежливо вести.

— Но все равно спасибо за приглашение, — смилостивилась я. — Может быть, поужинаем завтра? Или пообедаем? Вы в спорткомплексе завтра будете?

— Обязательно, — с облегчением сказал Горшенин. — Я зайду к вам в спортзал. До свидания.

«Ага, заходи, — подумала я, кладя трубку на аппарат. — Из нас троих — меня, тебя и спортзала — в Волгограде к завтрашнему дню, надеюсь, останется только спортзал».

Отделавшись от Игоря Викторовича, я поступила именно так, как обещала: сначала приняла душ, затем включила телевизор и приступила к ужину.

В начале двенадцатого я поднялась с кровати — пружины при этом предательски заскрипели — и приступила к сборам. Через несколько минут, полностью одетая, в ботинках, я зашла в туалет, громко хлопнув дверью, постояла там некоторое время, спустила воду и вышла, но дверь в туалет закрывать не стала. Подумав, открыла воду еще и в душе.

Под оглушительный шум льющейся в бачок воды — надо не забыть пожаловаться на неисправность сантехники! — я открыла входную дверь, с помощью изоляционной ленты заблокировала «язычок» замка, снова притворила дверь, после чего попробовала ее открыть. Замок был заблокирован надежно, но край двери слишком плотно прилегал к нижней части косяка, отчего при открывании и закрывании получался характерный протяжно-скрипучий звук.

Я почесала в затылке. В принципе можно было рискнуть и оставить дверь так, как есть. Но надеяться на то, что Саша и Паша, услышав «дверной» звук, решат, что донесся он откуда-то из коридора, не хотелось. Кто их знает, вдруг эта элементарная мысль не придет им в головы.

Ничего подходящего для устранения скрипучести двери под рукой не было. Не заниматься же в самом деле столярными работами на ночь глядя.

Из любого положения, как известно, можно найти выход. А если подойти к делу творчески, то практически всегда можно найти как минимум еще один выход, причем такой, который не требовал бы особых усилий.

Едва я об этом подумала, как тут же мой взгляд наткнулся на остатки ужина. Я взяла ломтик жирной копченой колбасы и провела им несколько раз по косяку и срезу дверной коробки. После этого попробовала еще раз открыть и закрыть дверь. Теперь скрип был едва слышен. Я повторила процедуру. На этот раз результат меня вполне удовлетворил.

Все необходимое уже лежало у меня в карманах или было надежно закреплено на теле. Остался последний штрих. Распечатав лезвие, я сломала его пополам и вставила обе половинки в специально подготовленные прорези на подошвах ботинок таким образом, что острые края лезвий на несколько миллиметров выступали с внешней боковой стороны подошв.

Когда приготовления были закончены, я закрыла воду в душе, прошла к кровати и с силой надавила так, чтобы пружины издали отчетливый скрип. После чего тихо отошла на середину комнаты, где и вытянулась во весь рост прямо на полу. Теперь можно было немного отдохнуть.

Малыша «лигнозе» я так и оставила на ноге, только теперь закрепила его поверх носка, чтобы металл не травмировал кожу. В элегантный костюм я так и не облачилась — не на званый вечер собралась, зато ворот свитера украшала шелковая косынка, надетая на манер шейных платков. Косынка должна была обеспечить мое инкогнито.

Без пятнадцати три я поднялась, бесшумно приоткрыла дверь и выскользнула в коридор. Дверь, к сожалению, пришлось-таки оставить незапертой. Единственным препятствием для проникновения в комнату служила болтающаяся на дверной ручке табличка с просьбой не беспокоить.

В коридоре не было ни души. Я прошла в комнату отдыха, на ходу надевая перчатки, открыла дверь на лоджию и притянула створки с обратной стороны, позаботившись о том, чтобы они не распахнулась от порыва ветра. Иначе какому-нибудь полуночнику могло прийти в голову закрыть двери на шпингалет.

На веревке, которую я прихватила из сумки с вокзала, имелись тугие узелки, равномерно расположенные по всей длине. При спуске с такой незначительной высоты, как третий этаж современного здания, узелки особой помощи не оказывают, зато очень даже удобны при подъеме.

Гром ясно сказал: постарайся не засветиться. Как минимум это означало следующее — возвращаться мне придется тем же путем, что и уходить. Следовательно, веревку разумнее оставить для подъема, но тогда надо сделать так, чтобы она не бросалась в глаза — вдруг кому-то из постояльцев гостиницы ввиду бессонницы вздумается подышать свежим воздухом на балконе. Поэтому, закрепив веревку, я выбрала свободный конец, свернула его в бухту и с помощью изоленты подвесила под лоджией. Действия были привычными, десятки раз отработанными и заняли не больше минуты.

Второй конец, как я и рассчитывала, получился достаточно длинным, сантиметров тридцать веревки лежали на земле. Быстро спустившись вниз, я закрепила и его, попросту натянув и обмотав несколько раз вокруг подобранного здесь же кирпича. Дождя не было, зато поднялся ветер, а мне не хотелось, чтобы веревка хлопала под его порывами о стену. Кирпич я плотно прижала к стене, пошевелила веревку, проверив степень ее натянутости и надежность всего приспособления. Так, здесь все в порядке. Пойдем дальше.

Никем не востребованная «шестерка» спокойно стояла в том дворе, где я ее оставила. И это несмотря на незапертую дверцу! Все же не так плохо обстоят в нашей стране дела с угонами машин, как об этом принято говорить. Эта мысль вызвала у меня невольную улыбку. Если бы я не обнаружила на месте эту машину, я без особого труда позаимствовала бы другую. Ведь автомобиль нужен мне для важного дела, оправдала я мысленно свои противоправные действия. К тому же теперь у хозяина «шестерки» появился реальный шанс получить свою «ласточку» обратно в целости и сохранности. Разве что гораздо более грязную, чем изначально. Я снова про себя хихикнула.

По пустынному городу я добралась до места в считанные минуты. При этом, чтобы не давать лишний крюк вокруг гостиницы, нахально вырулила на нужную мне улицу перед самым носом у Саши и Паши.

Ребятки честно несли дежурство. Паша при этом, правда, сладко спал, а Саша, кажется, кушал. Желая, очевидно, держать в поле зрения выход из гостиницы, машину они поставили так, что почти сразу за ней находилась ярко освещенная витрина магазина. Так что я имела возможность хорошо рассмотреть, чем они занимаются, находясь на своем «боевом» посту. Вот бы «заложить» работничков Горшенину… Я опять улыбнулась.

На подъезде к центру чувствовала я себя достаточно уверенно, как будто проезжала тут каждый день в течение всей последней недели.

Едва свернув на дорогу, ведущую от шоссе к «лагерю», я выключила фары и дальше продвигалась «на ощупь». Примерно на середине пути вышла из машины, исследовала прилегающую местность и, выбрав подходящий ровный участок, перегнала машину с асфальта в чистое поле. А дальше отправилась пешком. Но что значила теперешняя прогулка на несколько десятков метров по сравнению с недавним марш-броском…

Крыша КПП в этот раз меня не интересовала. Удалившись чуть дальше от здания, я уже проверенным способом забралась на бетонный забор, переступила, используя металлический столб в качестве опоры, через колючую проволоку. Верхний срез бетонной плиты достаточно узок, и соприкосновения с проволокой избежать было практически невозможно. Будь я в обычных джинсах, пришлось бы повозиться гораздо дольше или вообще придумать другой способ проникновения в лагерь. «Спецштаны» же к «колючке» были совершенно равнодушны. Металлические «усы» проволоки попросту скользили по гладкой и прочной ткани, не цепляясь и не нанося вреда.

Третьей веревки у меня в запасе не было, поэтому пришлось снять со столба и прихватить с собой эту, с помощью которой я на стену забралась. Мало ли, вдруг она еще понадобится. Правда, теперь, если придется покидать лагерь очень и очень спешно, придется потерять как минимум минуту на то, чтобы достать веревку и накинуть петлю на столб. Но что поделаешь, приходилось выбирать из двух возможных неприятностей меньшую, хотя англичане, например, любят повторять, что из двух зол вообще выбирать не стоит. Постараюсь быть осторожнее. Обещала же любимому начальнику всячески беречь себя.

Я спрыгнула вниз и оказалась на территории «лагеря».

Медсанчасть, наверное, все же медпункт, санчастью Горшенин называл его, надо полагать, по военной привычке или с перспективой на будущее, по моим предположениям, должна была находиться в здании, расположенном правее остальных построек и ближе к ограде. Туда я в первую очередь и направилась.

Попасть что в медсанчасть, что в медпункт труда обычно не представляет. Но на окнах того здания, к которому я подошла, оказались решетки, а металлическая дверь была заперта на замок. Как впоследствии выяснилось, остальные помещения оказались укреплены так же основательно, а некоторые еще имели на входе постоянную охрану из одного или двух человек. Видимо, не располагая реальной возможностью серьезно укрепить «лагерь» по внешнему периметру, ведь усиленные охранные мероприятия вызвали бы недоумение и подозрения у посторонних, Горшенин пошел по другому пути: сделал практически из каждого сооружения, находящегося на территории «лагеря», отдельно стоящую неприступную или почти неприступную крепость.

Неприступность каждой крепости тем не менее — понятие относительное. Всегда можно найти какое-нибудь — хотя бы одно! — слабое звено. В здании медпункта таким звеном оказалось узкое окно полуподвала.

Это окошко, так же как и остальные, было забрано решеткой. Но она, наверняка установленная лет десять назад, основательно проржавела у земли от постоянного воздействия влаги. С моими инструментами сломать ее оказалось парой пустяков. Повозиться, правда, несколько минут пришлось, зато сделано все было практически бесшумно.

Выставив стекло, я сразу же почувствовала устойчивый запах хлорки. Значит, скорее всего в своих расчетах не ошиблась, попала, куда и хотела. Я нырнула в окно руками вперед и оказалась на полу неосвещенного помещения.

На этот раз, кроме зажигалки, я прихватила с собой фонарик с тонким, мощным лучом. Натянув для начала на нос повязанную на шее косынку и приняв таким образом вид этакого Зорро, я вынула фонарик и быстро осмотрелась.

Помещение представляло собой небольшой по размерам склад. Высокие металлические стеллажи вдоль стен были сплошь заставлены склянками, банками, кюветами и прочими предметами медицинского или околомедицинского назначения. Ближе к двери стоял полупустой бумажный мешок с хлорной известью. Часть порошка просыпалась на пол, отчего по всему складу стояла жуткая вонь. Лишь из выставленного мною окна в небольшом количестве поступал свежий воздух.

Входная дверь была заперта, но врезной замок имел замочную скважину также и с внутренней стороны. Подобрав подходящую отмычку, я через пару минут вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь. Слезились глаза от хлорки, и хотелось чихнуть. Оставалось надеяться, что за проведенное на складе время я не успела насквозь пропитаться запахом хлорки, иначе он будет «сообщать» о моем приближении за несколько метров и о внезапности придется забыть. А этого мне не хотелось бы.

Остальные помещения в подвале я даже не стала проверять. Только передвигалась тихо да прислушивалась, не раздастся ли откуда-нибудь звук, означающий, что в подвале присутствует кто-то еще.

Но все было тихо, поэтому я прямиком двинулась к своей цели. Мне нужен был доктор. Здесь, внизу, его вряд ли стали бы держать. Слишком много возни с вождением к больным и обратно. Значит, искать его следовало в одной из комнат на первом этаже. Туда я и направилась.

Оказалось, что для медицинских целей отдано практически все здание. На первом этаже помимо подсобных помещений находился кабинет врача, смотровая и даже небольшая операционная. Кроме того, имелась палата для лежачих больных и три отдельных бокса. Кажется, Горшенин не слишком преувеличивал, называя «свое» медучреждение именно санчастью.

Все двери, за исключением двери в туалет, были закрыты, но на каждой, в полном соответствии с армейскими инструкциями, имелась табличка с соответствующей надписью, так что сразу становилось понятно, что и где находится. Единственное, чего не сообщали таблички, так это того, в каком из помещений оборудована временная тюрьма для доктора. Поразмыслив, я пришла к выводу, что находиться доктор может либо в помещении с надписью «Автоклавная», либо в одном из боксов, два из которых могли быть заняты недисциплинированным Букреевым и парнишкой, подвернувшим ногу.

Все три бокса были пронумерованы. Рассудив, что военные, даже бывшие, по принципу должны оставаться последовательными и предсказуемыми в своих действиях, я вынула отмычки и вскрыла дверь бокса номер три. И снова не ошиблась в своих предположениях.

Доктор оказался именно в этом помещении. Кем же еще, если не доктором, мог быть заросший щетиной и в самом деле немного похожий на классического народовольца мужчина, дрыхнувший сейчас на узкой больничной кровати?

Я вынула пистолет, переместила луч света с кустистой щетины на заостренный нос, затем — на глубоко запавшие глаза.

Мужчина встрепенулся и резко сел. Глаза его лихорадочно посверкивали.

Сквозь зарешеченное окно бокса света проникало достаточно, чтобы различать только очертания мебели. Поэтому, скользнув лучом фонарика по своему пистолету, чтобы у незнакомца отпали все возможные сомнения в серьезности моих намерений, я щелкнула выключателем и тихо, уже в полутьме, сказала:

— Спокойно. Я всего лишь незваный гость. Вы кто?

Человек сонно похлопал глазами и растерянно пробормотал:

— Гвоздев. Врач. Гвоздев… это… Николай Иванович. А-а-а…

— Тш-ш-ш, — предостерегла доктора я. — Не надо лишних слов. Гвоздев, на свободу желаешь?

Доктор молчал. Может, он кивнул. Но после яркого света фонарика при скудном освещении из окна я этого не увидела. Говорят, что молчание — знак согласия. Вот я и решила принять молчание пленника за согласие сотрудничать, поэтому не то предложила, не то приказала:

— Тогда рассказывай, что тут у вас происходит.

Глава 9

Доктор оказался исключительно ценным источником информации. Опасливо косясь то на пистолет, то на платок, прикрывавший нижнюю часть моего лица (вязаная шапочка была низко надвинута на лоб, так что видны оставались только глаза), он принялся рассказывать.

По сбивчивому началу я поняла, что к команде Горшенина он примкнул года два назад, привлеченный идеей о превращении России в справедливое государство. И между ним и Горшениным практически не возникало разногласий вплоть до момента, когда в «лагерь» (на базу, как выражался Гвоздев) не были привезены первые подшефные подростки.

Уже до этого к Гвоздеву «от Игоря Викторовича» нередко попадали пациенты с травмами различной степени тяжести, ожогами, ножевыми и даже огнестрельными ранениями. Но Горшенину легко удавалось держать доктора на коротком поводке, периодически беседуя с ним на политические и экономические темы, а также вообще «за жизнь». Объяснения же происхождения ран и травм «личного состава» давались самые простые, нередко абсурдные, даже при первом рассмотрении. Как правило, все списывалось на несчастные случаи во время практических занятий в тире, спортзале и на «тропе разведчика».

То, что в центре имелась своя «тропа разведчика», меня не очень удивило. Особенно после того, как Гвоздев вкратце перечислил виды и примерное количество оружия, а также спецтехники, которыми располагал центр.

Гораздо удивительнее было то, что в течение нескольких месяцев Гвоздев, фанатично преданный своим идеалам переустройства России, слепо верил каждому слову Горшенина и практически ничего не знал о действительном положении дел. Но так было в тот период, когда центр еще только создавался, а база принадлежала военным.

Но вот при посредничестве влиятельных друзей и единомышленников Горшенин получил право брать на поруки подростков, стоящих на учете в «детской комнате» милиции, а также мальчишек, впервые совершивших мелкие преступления и незначительные правонарушения, за которые они имели шанс отделаться условным сроком.

Вскоре в «лагерь» поступили первые «воспитанники». А уже через неделю в лазарет попал подросток, всю спину и зад которого украшали глубокие кровоточащие полосы.

С этого момента для доктора все пошло кувырком. Теперь о единодушии между Горшениным и идеалистом-»народовольцем» Гвоздевым не могло быть и речи. Но разрывать отношения или уходить из центра Гвоздев пока не помышлял, искренне считая, что «лидер освободительного движения» попросту временно заблуждается в отношении выбранных методов воспитания молодой смены.

Но Горшенин ни в чем не заблуждался. По его мнению, крепких духом и телом мужчин из хулиганистых «юных отбросов общества», как он «ласково» называл только что прибывших, можно было сделать только одним способом — жесткой дисциплиной в сочетании с тщательно продуманной программой подготовки.

— Подготовки к чему? — спросила я.

Лицо Гвоздева мрачно искривилось. Отвечать на конкретные вопросы ему не очень нравилось. Я, как бы между прочим, шевельнула пистолетом. Доктор обреченно вздохнул.

— Горшенин по-своему представляет себе путь переустройства нашего общества. Он понимает, что, двигаясь путем, которым обычно приходят во власть политические деятели, скорее всего ничего не добьется. То есть он может достигнуть каких-то вершин, занять определенное положение в обществе. Но установить в стране порядок, вернуть России былое величие все равно не сможет. Слишком многие этот порядок не захотят принять. В этом я с ним полностью согласен. Но я всегда считал, что начать нужно с того, чтобы изменить отношение людей к своей стране, сформировать новую систему ценностей. Горшенин же считает, что это невозможно. Какого-то конкретного человека изменить можно, но далеко не каждого. Всех людей он поделил на четыре части. Во-первых, единомышленники и те, кто может ими стать, — они должны быть объединены в «ударную» силу, армию. Затем те, кого можно заставить, силой или хитростью, идти на сотрудничество. Третья часть — это те, которые встают поперек дороги, воруют, устраивают в стране беспредел, они подлежат уничтожению. Ну и четвертая часть — быдло, которое пойдет за теми, у кого есть сила и власть. А подростки — они еще ни к какой категории не относятся, из них можно вылепить все, что хочешь. Вот он и… лепит. Я даже не знаю, когда он начал так думать. Может, всегда таким был, только я не замечал.

— Как Горшенин собирается поступить с вами?

— Думаю, так же, как и с остальными. Я ведь перешел для него из категории единомышленников в категорию врагов.

— И что?

— Что — что? — обозлился Гвоздев. — Устранение с конфискацией личного имущества в пользу центра. Доверенность на продажу квартиры я уже подписал. Продадут и оформят как благотворительный взнос.

Так вот каким образом центр получает «спонсорскую помощь»! Но этого ведь все равно мало, не каждый же день бывшие сотрудники жертвуют свое имущество в пользу центра… Значит, должны быть и другие источники дохода.

Сказав «а», доктор довольно быстро произнес «б». И так далее по алфавиту.

Как только он окончательно уяснил, что понятия не имеет, чем в действительности занимается центр во главе с Горшениным, доктор попытался тут же расставить точки над «i» и выяснить с шефом отношения. Игорь Викторович охотно пошел навстречу и рассказал без утайки все, что до сих пор проходило мимо Гвоздева. При этом, как истинный джентльмен, он, правда, не забыл вскользь напомнить, что «кто не с нами, тот поперек дороги». Третьего варианта для доктора не осталось, ведь он знал слишком многое, чтобы быть просто отпущенным на все четыре стороны.

Вот тут-то и наступило прозрение. Оказалось, что «личная армия» Горшенина выполняет различные заказы «заинтересованных лиц», начиная от помощи в банальных разборках и заканчивая заказными убийствами. Сначала этим занимались только взрослые представители «движения». Но вскоре начали привлекать и подростков из числа тех, что перестали быть «юными отбросами» и перешли в категорию «солдатиков».

«Солдатиков», кстати, плетками уже не наказывали. Но право стать «солдатиком» надо было заслужить прилежанием в учебе и полным повиновением старшим.

Власти города и области смотрели на деятельность центра сквозь пальцы, всячески прикрывали его и стремились пресечь на корню любые слухи, которые могли бы негативно отразиться на самом «Витязе» и всех, кто имел к нему прямое или косвенное отношение. А по всему выходило, что так или иначе отношение к центру имели едва ли не все влиятельные люди города. Судьба каждого из них решалась на общем «военном» совете. Чтобы привлечь человека на свою сторону, включить его в организацию или склонить к сотрудничеству, использовались любые методы, в том числе шантаж, угроза… В общем, понятно.

Большинство людей, входивших в организацию, но не являвшихся официальными сотрудниками центра, Гвоздев не знал ни по фамилии, ни даже в лицо. Зато ему было точно известно, что свои люди имелись у Горшенина практически везде — начиная с районной администрации и заканчивая Управлением Федеральной службы безопасности по Волгоградской области. Поэтому и компромата на каждый интересный для «сподвижников» объект у Горшенина было предостаточно.

— Как же его не грохнули до сих пор? — удивилась я.

— Да как же его грохнут? — в свою очередь удивился доктор. — Его, наоборот, как зеницу ока беречь должны. Если с Горшениным что-нибудь случится, тут столько голов полетит, только держись. Он ведь все ниточки в руках держит и наверняка как-нибудь подстраховался на случай, если нарвется на какого крутого. И компромат весь хранится у него…

Гвоздев замолчал, мне опять пришлось пошевелить пистолетом.

— Где именно?

— Здесь, в его кабинете, — выдавил доктор. — Не знаю, где точно. Я слышал, еще есть «страховые» копии. Где Горшенин держит их, клянусь, я понятия не имею.

Итак, доказательства, можно считать, у меня в руках. Не говоря уже о ценном свидетеле. Если он сейчас готов все тайны выложить, то в более подходящей обстановке запоет так, что только успевай записывать. Теперь главное — любой ценой сохранить его в целости и сохранности.

«Ценный свидетель» подробно объяснил, где и что находится на территории, как добраться до кабинета Горшенина, какое примерно количество человек должно на данный момент быть на базе.

— Кроме нас, в лазарете еще кто-нибудь есть? — задала я последний вопрос. — Больные? Охрана на входе?

— Из больных один мальчик, он в первом боксе. Охраны не должно быть, но есть санитар. Скорее всего он в первом кабинете, от входа сразу направо. А-а… вы разве не через дверь вошли?

— Пока вопросов к вам больше не имею, — подвела я черту под нашим разговором, оставив без внимания идиотский вопрос. — На пол, пожалуйста.

Объяснив перепуганному Гвоздеву, что делаю это исключительно для докторского же блага, я хорошенько его спеленала и уложила под кроватью, чтобы его невзначай не подстрелили из окна или со стороны двери. Доверяла я ему лишь самую малость, поэтому на всякий случай еще и рот кляпом заткнула.

К зданию, в котором, по словам Гвоздева, находился кабинет Горшенина, я передвигалась мелкими перебежками. Доктор сказал, что «лагерь» вот-вот собирались оснастить системой видеонаблюдения, но, к моему счастью, пока были завершены только подготовительные работы. Однако охранники время от времени совершали обход территории, причем делали это попарно.

С дежурными я не столкнулась и до здания добралась благополучно. Вот здесь меня ожидала серьезная проблема. Зарешеченные окна, металлическая дверь, естественно, запертая, вместо окна полуподвала, как в санчасти, — узкие вентиляционные отверстия, в которые разве что только кулак просунуть можно.

Я уже начала было примериваться к замку, но решила оставить этот вариант как запасной. Металлические двери имеют обыкновение отзываться звуком, когда начинаешь ковыряться в их замках. Не говоря уж о лязганье самого механизма замка, да еще когда где-то в двух шагах от двери сидит охранник…

Но не может такого быть, чтобы дверь эта была единственной, ведущей внутрь. Я двинулась вдоль здания, низко пригибаясь, когда проходила под окнами, и через некоторое время действительно наткнулась на запасной выход. Вопреки всем инструкциям о пожаробезопасности дверь запасного выхода оказалась намертво заколоченной. Стремление обеспечить безопасность перевесило страх перед инспекциями. Да и каких, собственно, инспекторов мог бояться Горшенин, если у него все было надежно «схвачено»?

Вскрыть варварски заколоченную гвоздями дверь нелегко, особенно если при этом стараешься не производить шума. Но в действительности сделать это зачастую оказывается проще, нежели с помощью отмычки открыть хороший замок. К тому же охранник, как мне стало известно, нес вахту у «парадного» входа, поэтому и оставался шанс, что процесс взлома двери в другом конце здания не коснется его ушей.

Внутрь здания я попала только минут через десять. При этом немало понервничала, ведь в любой момент мог кто-нибудь появиться, а скрыться здесь было совершенно некуда.

Но мне снова повезло. Я уже вытащила последний гвоздь и даже вскрыла простенький замок, когда услышала звуки шагов. Иначе как везением это не объяснишь. Зажав в руке гвозди, я немного приоткрыла дверь. Ржавые петли взвизгнули так, что слышно их было, должно быть, даже Саше и Паше, клюющим носом около гостиницы. Быстренько протиснувшись сквозь узкую щель внутрь, я резко притянула дверь и заперла ее изнутри. При беглом осмотре это должно сработать.

Гвозди я высыпала кучкой в углу и замерла, прислушиваясь. И с улицы, и из глубин здания доносились звуки. Но сейчас меня больше волновало то, что происходило внутри.

Дверь, которую я только что вскрыла, соединялась с основным коридором узким проходом метра в четыре длиной. Коридор был освещен, но сам проход оставался в тени. Прижавшись к стене, я слушала приближение шагов. Человек, двигавшийся по коридору, был, очевидно, привлечен визгом дверных петель. Он не просто шел, а целенаправленно производил осмотр территории. Звук шагов то возобновлялся, то затихал на несколько мгновений.

Толстая каучуковая подошва моих ботинок позволяла передвигаться практически бесшумно. Обувь приближавшегося человека была жесткой. Двигался он осторожно, но каждый шаг все равно сопровождался легким постукиванием от соприкосновения подошвы с твердым покрытием пола.

Кто-то приблизился к двери с внешней стороны, потоптался некоторое время, подергал за ручку и удалился. Я сосредоточила все внимание на человеке в коридоре, сжав между пальцами отмычку и превратив ее, таким образом, в грозное оружие.

Наконец человек приблизился настолько, что при его очередном шаге я увидела носок тяжелого армейского ботинка. В следующее мгновение человек показался полностью, развернулся, чтобы осмотреть дверь, глянул на меня в упор и… В тот же миг моя отмычка глубоко погрузилась в его солнечное сплетение.

Беззвучно задохнувшись, охранник сложился пополам. Остановленная толстым слоем одежды, отмычка вряд ли нанесла особый вред внутренним органам, даже, наверное, не сильно порезала кожу, но дело свое сделала — охранник находился в глубоком шоке. Добавив для верности ребром ладони по его шее, я подхватила тело, мягко и беззвучно опустила его на пол, подтащила к двери и там оставила. Очухается он явно не скоро.

Кабинет Горшенина находился в конце коридора — предпоследняя дверь по левую сторону. То есть мне надо было выйти из укрытия, пересечь коридор и пройти несколько метров вправо.

В этом здании таблички с надписями на дверях отсутствовали, кабинеты были только пронумерованы. Горшенин, как сообщил доктор, обитал в кабинете номер восемь.

Дверь с цифрой «восемь» также была металлической, но отделана декоративной пленкой под дерево. То и дело бросая настороженные взгляды в сторону «вертушки» на выходе, я принялась подбирать отмычку. По правую сторону от «вертушки» должен был находиться «аквариум», в котором несли дежурство охранники. Я не знала, сколько именно охранников дежурили сегодня ночью, и даже не стремилась уточнить это. Просто торопилась попасть в кабинет и покинуть коридор.

Доктор утверждал, что охранник в здании только один. Но если он ошибался или ввел меня в заблуждение умышленно и охрану несли все же двое, то второй, обеспокоенный тем, что напарник задержался, мог выйти из «аквариума» в любой момент. В то же время мне не было известно, какое количество людей вообще имеется в здании в данный момент и где именно они могут находиться. Со стороны запасного выхода, через который я проникла в здание, освещено было только одно окно. Полный обход вокруг здания я не делала, так как другой стороной оно выходило на жилые «казармы», а я не горела желанием быть замеченной кем-нибудь. Из окна, например.

Так что уточнять, имелся ли у охранника напарник, не имело смысла. Самое разумное, что я могла предпринять, — это побыстрее проникнуть в кабинет. Вот только никак не удавалось подобрать нужное сочетание отмычек.

С другой стороны двери не раздавалось ни звука, поэтому для меня явилось полной неожиданностью, когда замок неожиданно щелкнул сам собой. Я только-только примерилась к нему с очередной отмычкой. Мне едва удалось отшатнуться, когда дверь распахнулась и на пороге возник Горшенин, сопроводив свое появление разъяренным возгласом:

— Какого черта здесь происходит?

К стыду своему признаться, я несколько растерялась. Правда, совсем не надолго. Уже в следующий миг я рванула дверь на себя, одновременно втолкнув Горшенина в кабинет.

Лидер освободительного движения, теряя равновесие, отступил на несколько шагов, не удержался на ногах и завалился на бок, неловко подвернув ногу. Кажется, как раз ту, раненную на войне, из-за которой он вынужден был ходить с тростью.

Очевидно, боль несколько отвлекла его от моего появления, и он даже не сразу среагировал: молча, схватившись руками за больную ногу, бросил на меня удивленный и настороженный взгляд. Я прикрыла тяжелую дверь, повернула в замке ключ и положила всю связку в карман.

В этот момент, все так же не произнося ни слова, Горшенин сделал попытку подняться.

— Сидеть, — коротко приказала я.

— Э-э, послушайте…

Замерший было на мгновение Горшенин сделал героическую попытку хотя бы на словах воспротивиться неожиданному вторжению, к активным телодвижениям его полулежачая поза не располагала.

— Сидеть, — прошипела я угрожающе, — пристрелю! — Серьезность своих намерений я подтвердила тем, что сунула руку в тот же карман, куда только что опустила ключи. Ничего, чем можно было бы «пристрелить», в нем не лежало, но откуда об этом было знать моему пленнику, тем более что ключи звякнули вполне натурально. Поди разберись — то ли друг о друга, то ли обо что-то еще. Удостоверившись, что намек возымел нужное действие, по крайней мере на ближайшее время, я шагнула на середину кабинета.

Платок не только закрывал лицо, но также несколько приглушал и видоизменял голос, поэтому сразу признать меня Игорю Викторовичу не удалось. Он лишь нахмурился, услышав в нем что-то знакомое или что-то почувствовав.

Мне на его чувства было совершенно наплевать. В данный момент Горшенин должен был лежать на кровати в своей спальне под теплым одеялом и видеть десятый сон. Какой черт принес его обратно в «лагерь»? Но раз уж он имел несчастье попасться мне под руку, пусть теперь пеняет на себя.

Я окинула взглядом кабинет: стол, заваленный бумагами, офисное кресло, сейф, двустворчатый шкаф, вплотную придвинутый к стене, книжные полки и холодильник. Не густо. Компромат на несколько десятков человек в одной папке не уместится. По-хорошему для таких материалов требуется отдельное довольно вместительное хранилище.

В том сейфе, что стоял в кабинете, наверняка лежали лишь текущие документы. Перед моим приходом Горшенин, судя по всему, работал. Настольная лампа включена, на середине стола — несколько страниц машинописного текста, рядом лежит ручка. Дверца сейфа открыта, но ключа в замочной скважине нет.

Держась от Горшенина на безопасном расстоянии и ни на секунду не забывая, что он может быть очень и очень опасен, я подошла к столу и порылась в бумагах, бегло просмотрев их. Текущие отчеты, планы занятий, снова отчеты. До того как я его побеспокоила, Горшенин просматривал план предстоящих практических учений. Кое-где по тексту встречались его лаконичные пометки и замечания.

Затем я заглянула в сейф. Так же как и на столе, там находились исключительно официальные документы. Часть из них, вернее, их копии я уже видела, когда собиралась в Волгоград.

Кроме двух полок, в металлическом хранилище имелось еще небольшое изолированное отделение, в каких бухгалтеры обычно хранят небольшие суммы денег. Я подергала дверцу. Заперто.

Горшенин спокойно сидел на полу и растирал ногу. Меня он, казалось, вообще перестал замечать, но ни одно мое действие, без сомнения, не ускользнуло от его внимания.

— Ключ, — потребовала я.

Игорь Викторович оставил в покое свою ногу и взглянул на меня с интересом:

— Ниночка? Вы ли это? То-то я гляжу, что-то знакомое.

— Ключ, — повторила я.

Горшенин усмехнулся:

— Чего это ради? Но как вы сюда попали, позвольте полюбопытствовать? И с какой, черт возьми, целью?

Давать какие-либо объяснения я не собиралась. Так же, как не намеревалась вести с Горшениным какие-либо разговоры. Самое главное я уже знала от доктора. Если его информация подтвердится, с Горшениным будут говорить другие люди. И в другом месте. Если окажется, что доктор по каким-то причинам в чем-то солгал, побеседовать с Горшениным по душам в том же месте все равно есть основания. Оружием центр, несомненно, располагал. И спецтехникой тоже. Незаконными делами тоже занимался. Не зря же его так усердно прикрывали все, кому не лень. Но мое дело на данный момент — собрать информацию, найти доказательства преступной деятельности и помешать уничтожить улики до того, как они попадут в нужные руки.

Мое внимание снова привлекло отсутствие ключа в замке сейфа. Никогда не видела, чтобы кто-то вынимал ключ, скажем, из кармана, отпирал сейф, а затем снова прятал ключ в карман. Если только ключ не был цепочкой прикреплен к руке или одежде. Или если ключ был не один, а на связке. Тогда его могли вынуть, потому что понадобился другой ключ с этой же связки.

Я достала ключи, которые вынула из двери кабинета. Горшенин, уразумев, что лично с ним я пока разбираться не собираюсь, принял свой обычный невозмутимый вид.

Подходящий к сейфу ключ удалось отыскать со второй попытки, но в ящике и в самом деле оказались довольно крупная сумма денег, а также стопка платежных документов.

Я озадаченно посмотрела на Горшенина. Может, попробовать вытрясти сведения из него? Но Игорь Викторович — воробей стреляный, так просто не расколется.

— Извините, Ниночка, — добродушно заулыбался Горшенин. — Нельзя ли мне пересесть на более удобное место? Не молод, знаете ли, а нынче не месяц май, пол-то бетонный.

Единственным удобным для сидения местом в кабинете было кресло.

Я не садистка, но с большим удовольствием продержала бы Горшенина на этом полу денька эдак два. Однако в какой-то степени он прав, и если пересядет в кресло, то никакого вреда от этого не случится. А я не буду на него постоянно натыкаться. То, что Игорь Викторович окажется в положении, более удобном для сопротивления, меня не пугало. Судя по его напряженно-страдальческой физиономии, нога действительно болела, а может, и не только она. К тому же Горшенин, хотя и сволочь изрядная, но не дурак, до сих пор даже орать и звать на помощь не пытался, потому как прекрасно понимает, что при первом же звуке, который, кстати сказать, едва ли кто услышит, я его тут же «выключу». А так у него есть по меньшей мере возможность контролировать ситуацию и остается шанс договориться. Ведь ему неизвестно, за чем именно я пожаловала.

Молча дав Горшенину знак пока оставаться на полу, я осмотрела каждый сантиметр стола, в том числе прощупала дно ящиков и простучала столешницу. Кроме обычных бумаг и нескольких методических пособий, в столе ничего интересного не было. Бросив ручку в ящик стола, опять же молча я указала Горшенину на кресло.

— Благодарю вас, — подчеркнуто вежливо поклонился он, с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, направился к креслу. — Не нашли, что искали, Ниночка? Нет? А что вы, собственно, ищете? Деньги? Вряд ли. Оружие? Не держим, только учебное. Да и то не здесь. Вы скажите, что вас интересует. Может, я чем поспособствую. Да вы маску-то снимите, какой в ней теперь толк? Я же вас все равно узнал. А кроме нас с вами, здесь больше никого нет.

Горшенин опустился в кресло, испытующе посмотрел на меня. Что-то слишком уж он спокоен. Уверен, что, за чем бы я ни пришла, все равно этого не найду? Или надеется на помощь? Интересно, за кого он вообще меня принимает?

Методично, шаг за шагом я осмотрела весь кабинет. Неосмотренными остались только вещи в шкафу. Похоже, доктор Гвоздев меня все же надул. Или его информация устарела.

Наскоро прощупав содержимое шкафа, я закрыла дверцы. Мне показалось, что Горшенин при этом почувствовал облегчение. Пока я рылась в шкафу, он упорно нес какую-то чушь, а тут замолчал и довольно улыбнулся.

Сделав пару шагов по комнате, я снова вернулась к шкафу, открыла дверцы, незаметно наблюдая за реакцией Горшенина.

— Так что же, Ниночка. — Он принужденно засмеялся. — Может, все-таки расскажете, каким ветром вас сюда занесло? И вообще, откуда вы узнали о нашей базе?

Не отвечая, я пробежала пальцами по внутренней поверхности шкафа. Старая мебель, натуральное дерево. Только вот задняя стенка звучит как-то не по-деревянному.

— И все же… — не умолкал Горшенин, хотя голос его звучал напряженно. — Ладно, попробую догадаться. Меня, вероятно, опередили, да? Это Козлов вас к себе переманил? Он мужик не промах, знает, где золотую рыбку выловить можно. Но учтите, что бы он вам ни пообещал, в моей команде вам все равно будет лучше. А Козлов мне не противник. Я его крепко за жабры держу.

Вот так друзья-приятели, подивилась я. А Игорь Викторович большой артист… Даже сейчас я затруднялась определить, каково же его истинное нутро.

Никаких планок или кнопок в шкафу не было. Я уперлась ладонью в заднюю стенку, попробовала сдвинуть ее в сторону. Стенка беззвучно поддалась. За ней оказалась неглубокая ниша, а в ней — дверь.

Горшенин снова замолчал, теперь уже надолго. Даже не взглянув на него, я взяла связку, но нужного ключа на ней не оказалось. Что ж, начнем с начала.

— Ключ, — устало произнесла я.

Горшенин презрительно усмехнулся.

Ладно, мы и сами не лыком шиты. Я вынула отмычки и принялась ковыряться в замке. Через несколько минут хитроумное устройство с трудом, но поддалось.

Дверь была подогнана таким образом, что открывалась наружу.

Поняв, что проиграл, Горшенин дернулся. Я только предупреждающе покачала головой. Игорь Викторович осел в кресле и по-стариковски ссутулился.

Не переступая порога, я протянула руку внутрь, нащупала выключатель и тихо присвистнула. Как выяснилось позже, помещение за шкафом оказалось настоящей сокровищницей информации. Десятки папок всех мастей и расцветок, напичканные компроматом разной степени тяжести, сотни видео— и аудиокассет, отдельно — аппаратура аудио— и видеоконтроля… А также сейф, набитый драгоценностями, аккуратно расфасованными по пластиковым пакетикам, — еще один вид «благотворительной помощи от сочувствующего населения».

Но все это я узнала чуть позже. Тогда же увидела лишь шкафы со стоящими на полках плотными рядами папок, кассет, какие-то ящики, сейфы. Не удержавшись, я шагнула внутрь.

В следующую секунду за спиной послышался звук отпираемой двери, шаги и тихий голос начальника службы безопасности:

— У вас все в порядке, Игорь Викторович? Там Иван без сознания, вроде оглушил его кто-то…

Поравнявшись со шкафом, он встретился со мной взглядом и осекся на полуслове. Как в замедленной съемке я видела, как поворачивается в мою сторону ствол пистолета в его руке, слышала, как поднимается из кресла Горшенин. Дождался-таки подходящего момента, старая лисица. А ведь я его даже не обыскала, мелькнула мысль.

Я нырнула вперед, сделала перекат через плечо, ударив в кувырке ребром подошвы руку, сжимающую оружие. Одной рукой я опиралась о пол, другой уже вынимала малютку «лигнозе». Помощник Горшенина вскрикнул и выронил пистолет.

Его оружие еще не успело коснуться пола, а мой «ствол» уже был направлен на Горшенина. Указательный палец надавил на скобу, приводя пистолет в боевое положение, и соскользнул на спусковой крючок.

Горшенин только поднимал «ПМ», когда пуля вошла ему точно в лоб. Я бы и на учебных стрельбах не смогла выстрелить лучше. Вторая пуля досталась помощнику. Честно признаться, в него я выстрелила чисто автоматически, но впоследствии ничуть об этом не пожалела. Совсем моя совесть успокоилась, когда я узнала, какие дела творили соратники Горшенина во главе со своим идейным борцом за переустройство России и непосредственно начальник службы безопасности центра. Каждое такое мероприятие было тщательно задокументировано в отчетах и приказах на поощрение.

Я завершила кувырок и встала на ноги. Оба — и Горшенин, и его помощник были мертвы. Пока из коридора не доносилось ни звука, но выстрелы мог кто-нибудь услышать. Даже наверняка слышал. Другой вопрос, что к стрельбе здесь народ привычный. Да еще пока разберутся, где именно стреляли.

Снова заперев входную дверь и подумав, что третьего ключа от кабинета наверняка не существует, я бегло просмотрела содержимое одной из папок, вынула телефон и связалась с Громом. Затем коротко доложила ему о благополучном исходе операции.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Только трое. Горшенин и еще один, но они мертвы. Третий — врач, заперт в лазарете.

— Как же так с Горшениным вышло? — огорчился Гром.

— Так получилось, — вздохнула я. — Вы уж извините. Но здесь и кроме Горшенина есть с кем работать.

Объяснив расположение основных строений на территории лагеря, я села прямо на пол, оперлась спиной о стену и позволила себе расслабиться. Гром велел не высовываться, что бы ни происходило снаружи, а ждать, пока мне подадут знак. А тем временем как зеницу ока оберегать добытые материалы.

Вот и еще одно задание выполнено, подумала я, закрывая глаза. Сейчас бы поспать, но пока нельзя. Ладно, дома отосплюсь. Хотя я и устать-то как следует не успела. Все завершилось быстро и благополучно, несмотря на то что действовала я скорее по наитию, а не по трезвому расчету. Наверное, это и есть профессиональная интуиция. А что же еще?

Content

Марина Серова
Профессиональная интуиция

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9