Марина Серова Сыворотка правды

«При внутривенной инъекции допрашиваемому препаратов барбитуратной группы (скополамин, натрий-амител, натрий-пентотал) у последнего снимается сознательный самоконтроль и высвобождаются глубинные, истинные переживания и установки…

Методика позволяет вопреки желанию допрашиваемого извлекать из его памяти информацию, расположенную на подсознательном уровне…

По окончании действия инъекции препарата барбитуратной группы допрашиваемый не в состоянии вспомнить содержание допроса…»

Методические указания к курсу К-ТД-467

Светлана Алексеевна ехать в Таджикистан не хотела. Выборы в Госдуму были не за горами, а главный противник нашего председателя тарасовского Комитета солдатских матерей — подполковник запаса Смирнов — уже показал себя фигурой серьезной и решительной.

— Помяните мое слово, будет у нас диктатура почище пиночетовской! — пыталась то ли запугать, то ли перетащить на свою сторону подчиненных Светлана Алексеевна.

«А что нас перетаскивать, — подумала я. — Подчиненный и так, ввиду своего положения, всегда шефа поддержит».

— Вот победите на выборах, пройдете в Госдуму, и никакой диктатуры не будет, — утешила я свою председательшу. — Вы, кстати, подумали, кто вас заменит, если вы в Москву уедете?

— Думала, — сосредоточенно затеребила поясок платья Светлана Алексеевна. — Вы.

Я усмехнулась и покачала головой:

— Ну да, вы там армию профессиональной сделаете, беспредел сразу прекратится, и мы все разом потеряем работу. Кого защищать, если беспредельничать перестанут?

Светлана Алексеевна попыталась понять, насколько серьезно я это говорю, и я рассмеялась:

— Да шучу я, не принимайте все так близко к сердцу.

— Шуточки у вас, Юлия Сергеевна! — недовольно хмыкнула Светлана Алексеевна. — Странные какие-то.

— Не переживайте, — мягко поспешила я ее успокоить. — Проводите свою кампанию, а в Душанбе я съезжу.

— Вот и отлично, — улыбнулась Светлана Алексеевна. — Хорошо, что вы понимаете.

Конечно же, я понимала. Потому что командировка в Таджикистан была придумана и организована неким Андреем Леонидовичем Суровым, более известным в определенных кругах под псевдонимом Гром, именно для меня. Но Светлане Алексеевне знать об этом было необязательно — пусть себе готовится к битве за политический Олимп.

Задание мне досталось курьерское: приехать, выйти на связь, получить пакет и вернуться домой. Впрочем, я и этому была рада: квартира вычищена до блеска, «хвосты» на работе подобраны, и я уже начала испытывать глухое томление от избытка нерастраченной энергии… привычный «синдром донора»: не отдашь «лишнюю» кровь — начнутся недомогания.

Через сутки я уже пересекла казахстанскую границу. Входили и выходили на железнодорожных станциях пассажиры, проверяли документы ребята из транспортной милиции в России и полиции — в Казахстане, острым наметанным взглядом оценивали багаж таможенники…

Попутчики большей частью жаловались. И конечно, на власть: наши — на нашу, казахстанцы — на казахстанскую. Я терпеливо все трое суток вникала в нужды соседей по купе и, чем дальше, тем больше, приходила к мысли, что у нас только последний дурак захочет баллотироваться в президенты.

Лишь на ташкентском вокзале жалобы разом — как по команде — прекратились. Народ заговорил на узбекском и выглядел деловитым, озабоченным, но никак не затравленным. Я внимательно вглядывалась в людей и постепенно понимала: уровень недовольства жизнью никак не соотносится с реальным уровнем этой самой жизни — можно ездить на джипе и чувствовать себя самым несчастным из смертных.

Узбеки на нытье и жалобы время не тратили. Повсюду — чайханы, шустрые темноглазые подростки сновали туда-сюда с огромными цветастыми тюками, базар кипел неудовлетворенными восточными страстями, в целом город жил напряженно и целеустремленно.

Зато на узбекско-таджикской границе жизнь как-то сразу остановилась: автобус в ожидании таможенников простоял восемь часов, и, когда нас все-таки досмотрели и пропустили, пассажиры не могли скрыть своего удовлетворения.

— Прошлый неделя, — сказал мне полный улыбчивый сосед, — они двацыть шесть часов аптобус держаль. Даже шофер такой не видель.

К исходу пятых суток пути я добралась до Душанбе. Серо-черные халаты и тюбетейки стали доминирующей формой одежды, лишь изредка разбавленной камуфляжем небольших групп российских военнослужащих. Это выглядело, как пятна весенней травы на холодном каменистом склоне. Я почему-то вспомнила что-то из раннего детства: «Марионеточный режим президента Панамы держится исключительно силой оружия Соединенных Штатов. Иначе разгневанный народ давно бы сверг ненавистное правительство».

Я поразилась глубинной лживости тогдашней цековской оценки: было очевидно, дай в такой ситуации волю «народу», и арыки заполнятся трупами не только иностранных подданных и солдат, но и собственных изнасилованных и растерзанных сограждан. «А может быть, так и надо? — задумалась я. — Имеет же народ право на самоопределение, даже если это самоопределение — трупы, безграмотность, разруха и произвол немногих…»

Как ни странно, в Душанбе меня ждали. Когда я, по настоянию Грома, дала из Ташкента телеграмму, то на это даже и не рассчитывала.

— Юлия Сергеевна? — подошла ко мне беленькая дама, едва я сошла с автобуса. — Здравствуйте, меня зовут Софья Александровна. Где ваши вещи? Это все?

Я хотела было удивиться, как это меня так сразу опознали, но потом поняла, что во всем автобусе я одна приехала не в национальной одежде.

В Таджикистане все прошло как по нотам. Краткий визит в российское консульство, ужин в офицерской столовой, несколько часов тряски в машине, четыре часа сна в общежитии при какой-то части, еще четыре часа в машине и, наконец, пункт назначения.

Когда мы прибыли, мне самой впору было оказывать медицинскую, гуманитарную и прочие виды неотложной помощи: немытое тело чесалось, обожженное солнцем лицо горело, а глаза слипались. Высокогорный воздух плохо защищал от беспощадного ультрафиолета. Я сразу помчалась в местную гостиницу и, изнемогая от нетерпения, получила ключи, вбежала в свой двадцать третий номер, кинула сумку, стянула пропахшую потом и пылью одежду и нырнула под душ! Моему разочарованию не было предела — вода только называлась холодной, изо всех кранов текла одинаковая, примерно сорокаградусная желтоватая жидкость.

«Сервис, мать вашу!» — ругнулась поначалу я, но потом подумала, что от полуразрушенной, затерявшейся в религиозно-племенных противоречиях страны грех требовать большего. Я посмотрела на часы: 10.30 — я вполне могла посмотреть сегодня, что там творится в воинской части, и даже успеть на местный базар.

Часть располагалась рядом с военным аэродромом, и, наверное, поэтому солдатики находились в относительно благоприятных условиях.

— Проблем — море, — честно признался командир полка Сергей Довлатович. — Делаем что можем… Воду — кипятим, баню отстроили, только с пропаркой белья — трудности.

— Вши? — догадалась я.

Сергей Довлатович молча кивнул и вздохнул:

— Не было. Долго не было. Теперь боремся вот…

Тарасовских ребят я проверила быстро. Жалобы матерей были, в общем-то, необоснованными — если не считать закономерного, в общем-то, желания каждой из них, чтобы сынок служил от боевых действий подальше, а к ней поближе. Один парнишка сломал палец на ноге, слезая с «брони», другой перенес кишечную инфекцию и теперь выглядел, как узник Заксенхаузена, еще двое, похоже, попали под пресс старослужащих, и в этом я собиралась детально разобраться. «Попозже разберешься, Юленька, попозже, — скороговоркой уговорила я себя. — Выйдешь на связь, выполнишь задание, а уж тогда… Нужно еще на рынок успеть, а то время поджимает!»

Я попрощалась с Сергеем Довлатовичем, пообещала прийти завтра с утра и даже выпросила машину, чтобы добраться до города, — с транспортом в небольшом таджикском областном центре было неважно.

В установленном месте, а это были мясные ряды местного базара, и в установленное время никого похожего на связного не было. Я, как последняя идиотка, тридцать минут ковырялась в мясе, только понапрасну обнадеживая несчастных торговцев-таджиков. Они уже скинули для меня цены чуть не вполовину, видимо, искренне полагая, что раз я полчаса торчу возле них, то уж никак без покупки не уйду. И вот тогда меня дернули за рукав:

— Вам нужен дейс-твитель-на харощий мясо?

Я оглянулась, но никого не увидела.

Меня дернули за рукав еще раз. Я опустила глаза вниз: маленький таджикский мальчик смотрел на меня снизу вверх настороженно и серьезно.

— Вам нужен дей-ствитель-на харощий мясо? — тщательно проговаривая трудные русские слова, повторил он пароль.

— Не помешало бы, — механически произнесла я отзыв.

— Тагда вам нужен пойти со мной, — с облегчением сказал он.

Я растерялась — до этого дня разведка детей в свои дела не вовлекала.

Мальчик развернулся и вприпрыжку побежал вперед, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним. На выходе с базара мы протиснулись в разбитый старый «пазик» и, проехав шесть остановок, оказались в районе одинаковых белых пятиэтажных «хрущевок». Мальчик приглашающе махнул рукой и помчался вперед.

Район был полумертв: выжженная солнцем, вытоптанная земля газонов, следы костров, разбитые стекла нижних этажей… Я прошла мимо группы подростков, сосредоточенно тянущих общий «косяк», двух бабушек на почти разрушенной скамье, русской женщины с темноглазым ребенком на руках, двух девиц в национальных штанишках, несущих ведра с водой, и вскоре входила в подъезд. На четвертом этаже мальчишка забарабанил в дверь, и через миг молодая таджичка, ни капли не удивившись, впустила меня в квартиру.

Она молча провела меня в спальню. Здесь на положенном на пол матрасе лежал крупный крепкий таджик. Рядом с ним стоял пустой тазик, чайник, пиала и остро пахнущая медикаментами коробка.

— Вы от Андрея Леонидовича? — с трудом спросил таджик. Ему было очень плохо. Пот катился по лбу, а загорелая дочерна кожа приобрела неестественный пепельный оттенок.

— Да.

— Возьмите, — протянул он мне маленький сверток. — Здесь дискета. Отдайте ее Андрею Леонидовичу. Хотя уже, наверное, поздно.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Вряд ли.

Таджик говорил на прекрасном, без малейшего акцента, русском языке. Девушка что-то расстроенно сказала ему на своем и посмотрела на меня.

— Он умрет, если останется здесь. Он ранен.

Я повернулась к мужчине.

— Это бесполезно, — тихо сказал он. — Меня ищут. Я не проеду и квартала. Лучше уходите. — Он повернулся к девушке и сказал ей что-то — коротко и жестко. Она сердито развернулась и, хлопнув дверью, вышла вместе с мальчиком из квартиры.

— Она хорошая, — тихо сказал таджик. — Но она не понимает.

— Я могу доставить вас в госпиталь, — предложила я.

— Все бесполезно, — сказал он. — Это — конец. Группа уничтожена, остался только я. Им помогут из Москвы, и тогда они найдут и меня.

— Вот что, — я поднялась. — Как вас звать?

— Называйте меня Аладдин.

— Хорошо, Аладдин. Давайте рискнем. Воинская часть вас устроит? Никто вас там не тронет.

— А-а… Сергей Довлатович?..

— Да-а, — удивленно протянула я, не понимая, почему он еще не там, если знает командира полка.

— Довлатыч — мужик хороший, но и он не спрячет. Меня и в Москве не спрячешь. Не тот случай.

Я засунула дискетку за пазуху, подумала и отправила туда же паспорт. В конце концов, каждый сам выбирает, бороться ему за жизнь или нет.

— До свидания, Аладдин.

— Прощайте.

Дверь хлопнула, и я обернулась — сзади стояли два молодых таджикских парня. Я прикинула: в окно не выпрыгнешь — четвертый этаж.

Один громко и радостно крикнул что-то через плечо, и в дверях квартиры появился мужчина постарше.

— В общем, так, больной, — громко обратилась я к Аладдину. — Больше питья и строгий постельный режим! Завтра я вас навещу… Разрешите, — нахально протиснулась я мимо парней и направилась к двери.

Парни растерянно отодвинулись.

— Подождите, — остановил меня в дверях высокий сухой мужчина с европейскими чертами лица. — Вы кто?

— Вторая поликлиника. А что?

— Ваши документы.

Я растерянно полезла в сумочку.

— Я с собой не взяла… А вы кто?

— Дайте-ка вашу сумку, — проигнорировал мой вопрос мужчина.

— А что?

— Дайте сюда, я сказал!

Я протянула и возблагодарила высшие силы за то, что загодя вытащила паспорт.

Мужчина порылся в сумке в поисках чего-нибудь важного, но, ничего не найдя, вернул сумку мне.

— Вам придется задержаться.

Я взяла сумку и послушно встала рядом.

— Отойдите от двери, — потребовал русский.

Я отошла.

В дверь зашли еще два человека.

— Ну что? — спросил один у русского.

— Он здесь.

— Алик, родной, ты здесь?! — радостно крикнул один из вошедших и прошел в спальню. — А то я уж думал, ты в Москве! Жалуешься… Видишь, как хорошо, что я тебя нашел!

Он отдал команду на незнакомом мне языке, и парни подхватили и поволокли Аладдина через комнаты к выходу.

— Что вы делаете? — с профессиональной медицинской отвагой возмутилась я. — Больного нельзя транспортировать без носилок!

— Вас не спросили, — парировал русский.

Мужчины проволокли Аладдина через квартиру, вытащили за дверь и понесли вниз. Теперь мне оставалось только незаметно исчезнуть.

В дверях появился еще один «персонаж» — толстый, потный мужик в мятой милицейской рубашке с полковничьими погонами.

— Все чисто? — спросил он у русского.

— Все, Алиакпер Букеевич, — подтвердил тот.

— А это кто? — показал он пальцем на меня.

— Врачиха. Из поликлиники.

Алиакпер Букеевич мельком глянул в глаза русскому, и я поняла, что для меня ничего еще не закончилось.

— Проедете с нами, — сказал толстый и вышел за дверь.

Русский жестко взял меня за локоть и повел вслед за ним по ступенькам.

«Черт! — думала я. — Этого еще не хватало! Как бы сорваться?! Надо сразу во дворе».

Когда мы вышли из подъезда, во дворе стоял добрый десяток российских спецназовцев в беретах, с закатанными по локоть рукавами и автоматами на изготовку. Моего «больного» как раз в этот момент засовывали в клетку милицейского «УАЗа».

«Черт! — еще раз ругнулась я. — Чем ты там занимался, Аладдин?! И почему выбрал Грома в душеприказчики?» Я глянула в холодные серые глаза наших русских парней и поняла: если побегу — живой и за угол не заверну. «Ладно, — решила я. — Менты — не самое страшное; технология выхода мне в принципе известна».

Меня посадили в клетку, спецназовцы запрыгнули в «рафик», и четыре машины тронулись и помчались по улицам областного центра. Мы проехали через площадь, проскочили мимо облУВД, мимо здания следственного изолятора и только тогда, когда возле военного городка «рафик» со спецназом отделился и поехал по своим делам, я поняла, что «попала», — меня везли за город.

Я стремительно начала анализировать все, что знала о ситуации, не забывая запоминать дорогу. Но понять ничего толком не могла. Я допускала тот вариант, что интересы внешней разведки ФСБ пересеклись с интересами таджикского руководства. Отсюда — и этот «захват». Но оставалось непонятным участие в операции российских военных. Такое бывает, когда берут обоюдоопасного преступника, но при чем здесь тогда Гром? Мне оставалось предположить, что или Андрей Леонидович Суров — предатель, или я стала участницей одной из тех жутких операций, когда структура пожирает собственных подчиненных — естественно, во имя высших целей. Ни то, ни другое предположение мне не нравилось.

Мы двигались в южном направлении около трех часов, потом машины резко свернули вправо и, пропылив километра четыре по каменистой дороге, въехали в село и остановились у белого глинобитного забора.

— Выходи! — открыл мне дверь милицейский полковник, и с этой минуты на «вы» ко мне никто не обращался.

Меня провели в крытый железом сарай и заперли. Здесь было невероятно душно. Когда-то хозяин из соображений престижа, наверное, соорудил металлическую кровлю, и теперь здесь была настоящая преисподня. Я тщательно изучила возможности для побега, но таковых не наблюдалось — стены были необычно высоки, а у дверей стоял вооруженный автоматом молодой парень.

— Эй! Я в туалет хочу! — забарабанила я в дверь. Мне ответили на фарси, и я поняла: это безнадежно.

Вскоре я услышала крик — кричал мой «связной». На некоторое время наступала тишина, и крик повторялся снова. Аладдина пытали где-то далеко, может быть, за пятью или шестью стенами, но человек кричал громко и отчаянно.

Я пощупала дискету… Надо было решить, избавляться от нее или нет. Теперь я понимала, что Гром не предатель и силовые структуры не пожирают своих «детей» — реализуется какой-то третий вариант. В этой ситуации дискета могла приобрести особое значение. «И потом, — сказала я себе, — не рассчитывай, что они тебя выпустят живой… Если ты сама не приложишь к этому усилий». Есть у меня на руках дискета или нет — большой разницы в судьбе не предвидится.

Мой «связной» все кричал и кричал. На некоторое время он замолкал, но тогда начинали недовольно орать палачи — видимо, он терял сознание. Я еще раз обошла сарай в поисках чего-нибудь железного, но, кроме уверенности, что даром мне эта «командировочка» не пройдет, ничего не обнаружила.

Дверь распахнулась.

— Выходи! — громко крикнул мужчина в стеганом черном халате, и я, щурясь от яркого электрического света, вышла.

На дворе стояла ночь. Где-то недалеко ритмично урчал двигатель, видно, работала мини-электростанция.

— Вперед! — скомандовал мужчина, и я пошла.

Он провел меня в большую темную комнату, затем подвел к какой-то двери, стукнул, что-то крикнул, и, когда дверь открылась, меня впустили внутрь.

Здесь, среди ковров и подушек, сидел пожилой мужчина, и я вдруг отметила, что не видела в этом доме ни одной женщины. Впрочем, и меня здесь почти что не было — никто меня просто не замечал. Для них я была чем-то вроде подушки или подставки для обуви — видят только тогда, когда нужна. Пока я никому нужна не была.

Дверь распахнулась, и на пороге появился уже знакомый мне милицейский полковник. Он, похоже, только что умывался, на вороте виднелись еще не высохшие капельки воды, а на манжетах синей рубашки — пятна крови. Пожилой сказал что-то, указав на кровь, но милицейский отмахнулся: мол, и так сойдет… И только тогда он заметил меня и что-то недовольно спросил.

Пожилой ответил — раздраженно и жестко.

Милицейский взмахнул рукой и сказал что-то резко и решительно, проведя рукой по горлу.

Пожилой пожал плечами: мол, делай, как знаешь…

Милицейский с неудовольствием посмотрел на меня и вышел за дверь.

«Все, Юленька, — сказала я себе. — Кончилась до срока молодая жизнь!»

— Эй! — обратилась я к пожилому. — Зачем меня сюда привезли?

Пожилой не ответил.

— Я вас спрашиваю!

— Заткнись! — обрубил пожилой.

И в этот момент за дверью громко и отчетливо протрещала автоматная очередь.

Пожилой вскочил. Дверь распахнулась, и в нее ввалился залитый кровью толстый полковник. Он упал на ковер, попытался встать, но не смог и, мыча от боли, пополз к стене.

Пожилой быстро отогнул висящий на стене ковер и исчез за ним, а в дверь, один за другим, ввалились четверо парней с автоматами.

Я вжалась в стену.

Парни бегали по комнатам, возбужденно кричали, пытались что-то выяснить у меня, тыкали милиционера стволами в лицо, но тот уже отходил.

Среди них появился один постарше. Он подошел ко мне, усмехнулся, сказал что-то парням и вышел. Я судорожно оценивала обстановку: ситуация менялась стремительнее, чем я успевала что-то решить. Проход к ковру был постоянно перекрыт кем-нибудь из парней, но хуже всего было то, что я не знала, стоит ли мне вообще пробовать скрыться за ковром. Если это был просто тайник, а не полноценный выход наружу, мне такая попытка сбежать могла стоить жизни — парни определенно оставляли впечатление невменяемых. «Под кайфом!» — догадалась я.

Один из них подошел ко мне и потащил на улицу. Здесь меня еще раз показали старшему, получили какое-то указание и начали вязать.

— Я ничего не сделала! — старательно плача, громко объясняла я. — Отпустите!

Но старший делал вид, что не слышит меня, а парни, похоже, ничего не соображали. Один изловчился и выдернул у меня из уха золотую серьгу, и я еле удержалась, чтобы не лягнуть его в пах — этот придурок был весь открыт, как у себя в постели. Но я удержалась, ведь бой с ними в этом доме мне был невыгоден.

Я, глотая слезы, тоскливо оглядывала высокие стены, но бежать не пыталась. Я знала, что эти ребята даже в горах у себя дома, а мне и кишлак не защита.

Меня посадили в тот самый «уазик», на котором привез меня сюда милицейский полковник, только не в клетку, а на заднее сиденье, между собой, и машина тронулась. Я попыталась сориентироваться, но это становилось все труднее и труднее. Тьма была полная, дорога постоянно петляла, и определенно я знала только одно: меня везут все дальше и дальше от цивилизации — дорога становилась все уже и уже, а «УАЗ» подпрыгивал на камнях все сильнее и сильнее. Еще несколько раз пыталась я привлечь внимание к себе, но старший просто не поворачивался.

Часа через три машина остановилась, и старший вышел. Потом вернулся, отдал распоряжение, и меня потащили куда-то пешком.

Я беспрерывно оценивала ситуацию для побега. Но, похоже, она с каждым часом становилась все хуже. Меня подвели к саманному строению, и оттуда вышел старик. После недолгих переговоров старик кивнул, и вскоре молодые парни, видимо, его сыновья, привели лошадей. Притащившие меня сюда люди куда-то торопились, и я поняла: они хотят перевезти меня до рассвета.

Я попыталась подсчитать расстояние отсюда до города. Получалось около шести часов езды, то есть километров двести пятьдесят.

«Что это может быть? — думала я. — А вдруг они хотят выкуп? И кто же будет плательщиком?»

«А никто не будет! — оборвала я сама себя. — Какой, на хрен, за тебя выкуп?! На маковых плантациях работать будешь!»

Мне засунули в рот кляп, посадили в седло, крепко привязали ноги и руки, чтобы я не смогла сползти. Делали они это умело, я бы сказала, профессионально. Через три-четыре минуты сзади меня в седло вскочил джигит, и мы тронулись.

Тропа была узкой, но протоптанной. Мягкий металл подков почти не цокал, и я знала, что стоит нам подойти к реке, и тогда даже этот размеренный звук просто растворится в реве горного потока. Впервые за ночь оказавшись на открытом горном воздухе, я начала мерзнуть, и джигит снял свой халат и накрыл меня. Я промычала сквозь кляп звук благодарности, но джигит на это не купился и кляп не вынул.

Через пару часов я услышала шум реки. Октябрьская сушь и ночь — пока солнце не освещало ледники — привели к падению уровня воды, но река все равно внушала уважение.

Здесь команда разделилась, и один из тех, что оставались на этом берегу, подъехал поближе и больно выдернул у меня и вторую серьгу.

Лошади вошли в воду. Они где плыли, где шли, и снова плыли, и снова шли. Река то подхватывала этих крупных животных и вместе с нами стаскивала метров на двенадцать вниз по течению, то отпускала, и лошади, найдя дно, упорно продвигались вперед. Я вцепилась пальцами в седло: мощь реки была ужасающей. Только когда моя лошадь выскочила на берег, я почувствовала, что снова могу вздохнуть полной грудью.

Двое оставшихся со мной джигитов провели лошадей метров пятьдесят по сухой части русла и пустили вверх по невысокому осыпающемуся обрыву. Теперь мы были на другом берегу.

«Ну вот тебе и командировка!» — невесело сказала я себе.

Километра через полтора джигит, ехавший вместе со мной, вытащил мне кляп и тут же содрал с меня последнюю золотую вещь — маленький перстенек с хризолитом, подаренный мне мамой в день семнадцатилетия.

— Я тебя запомнила, парень, — внятно сказала я ему. — Даром тебе это не пройдет.

Думаю, он меня понял.

Мы ехали весь день. К полудню яркое синее небо заволокло черными тучами, и повалил снег. Но через час солнце снова появилось, а через два на небе не было ни единого облачка. Вскоре после заката мы подъехали к одиноко стоящему на склоне горы строению.

Джигиты стащили меня с лошади и провели в низкую дверь в высоченной глинобитной стене. Они долго объяснялись с хозяином, и меня, изнемогающую от усталости, провели в комнату и закрыли снаружи на засов.

Я попыталась найти окно и не нашла — в этой комнате окон просто не было! И тогда я легла на ковер, на ощупь нашла и подтянула под голову подушку, приказала себе проснуться ровно через семь часов и отключилась.

Когда я проснулась, в доме стояла тишина. Страшно хотелось в туалет, ведь эти придурки только один раз меня и спустили с лошади — вчера в полдень… Сейчас должно быть около пяти утра. Солнце в октябре встает позже.

Я встала и разминалась до тех пор, пока тело не стало упругим и работоспособным. И тогда я села в позу «лотоса» и замерла. Постепенно ум прояснился, остатки вчерашней паники окончательно рассеялись, и мысль заработала быстро и четко.

Сначала я отобрала все плохое: я не выполнила задание. Нахожусь за пределами юрисдикции российских органов правосудия. Конечно же, я сбегу, но район для меня незнакомый, можно и заплутать.

Потом я перебрала хорошее: жива, здорова, не запугана, дискета — со мной.

Хорошего получалось больше.

Дверь открылась, и на пороге появился мужчина в халате и чалме. Он кивнул и пригласил меня выйти.

«Ну вот, — подумала я. — Развязка близится».

Он провел меня во дворик и жестом пригласил сесть на ковер.

Я подчинилась.

Он спросил меня о чем-то, скорее всего на фарси, и я непонимающе развела руками.

Немного помолчав, он повторил вопрос на каком-то тюркском языке, по-моему, узбекском.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Вы говорите только на русском? — усмехнулся он, и я поняла, что он просто играет, наслаждается своим всевластием.

— Ну почему? — возразила я. — Знаю немецкий — в пределах вузовской программы, конечно.

— Кто вы?

— Юлия Сергеевна Максимова, врач-терапевт. Что меня ждет?

— Ничего страшного, — улыбнулся собеседник. — Работа — как и везде…

Он говорил по-русски свободно, абсолютно без акцента, как на родном, и оставлял впечатление вполне образованного человека.

— Пойдемте.

— Куда? — поднялась я.

— На ваше новое место жительства.

Он повернулся и пошел, но на полпути остановился и обернулся:

— И, кстати, не пытайтесь бежать. Некоторые пробовали, но это всегда кончается одинаково.

— Как? — поинтересовалась я.

— Посмотрите вон туда.

Я вгляделась туда, куда он указывал. За забором на шесте виднелся темный округлый предмет.

— Я не рабыня, запугать меня сложно.

— Вы так думаете, Юлия Сергеевна? — иронично выгнул бровь собеседник. — Или знаете это наверняка?

— Убеждена. Кстати, вас-то как звать?

— Хафиз. Но вряд ли вам понадобится мое имя. — Он подвел меня к дверному проему, закрытому занавесом, и указал на него рукой.

— Поживем — увидим! — сказала я и шагнула за плетеную занавеску.

Здесь моим глазам открылся еще один, крытый навесом двор. Только в самом его центре несколько квадратных метров не были покрыты, и именно оттуда во все уголки двора поступал солнечный свет. Слева от нас сидела группа женщин в темных балахонах.

Едва мы появились, одна из них встала и подошла. Это оказалась черная высохшая старуха. Хафиз что-то сказал ей, и старуха поклонилась, взяла меня за руку и повела за собой.

«Черт! — подумала я. — Как они уверены в своем праве решать чужую судьбу!»

Старуха подвела меня к группе и указала жестом на свободное место.

— Эй, — прищурилась я от переполнявших меня чувств. — А где у вас туалет?

Старуха сверкнула глазами и повторно указала мне на циновку.

— Послушайте, это — потом! — почти крикнула я. — Где туалет?! Что, мне и это языком жестов показывать?!

Меня не понимали.

Еще немного, и мне придется показывать модернизированный «на злобу дня» танец живота!

Она внимательно посмотрела мне в глаза и, видимо, все-таки поняв проблему, по-хозяйски взяла за руку и повела через двор, затем — по узкому лабиринту мимо забора и, наконец, подвела к сараю, указав на ворота рукой.

Я вырвала руку и метнулась внутрь. Здесь все стало ясно. В огромном сарае стояли только две лошади, но зато среди редких пучков соломы то здесь, то там во множестве виднелись «продукты переработки» человеческого организма. Это было круто.

Я присела и подумала, что, в сущности, так жили почти все поколения не только старухиных, но и моих предков; что такое «удобства» успела познать разве что моя бабушка… «Господи! — дошло до меня. — А как же мыло, зубная щетка, крем для рук?!» Теперь я знала, что такое «полный кошмар».

Старуха терпеливо ждала меня у выхода и, только я появилась, потащила меня обратно и снова подвела к циновке и указала мое место. Мыть руки здесь принято не было. Я села.

Передо мной тут же оказался грубый джутовый мешок. Старуха опрокинула его слева от меня и выгребла сухой черной кистью на расстеленную ткань горстку риса. Все стало понятно. Рис следовало сортировать: целый — отдельно, битый — отдельно. Мелкие белые камешки — отодвигать в отдельную кучку.

Мы сидели, как лепестки одного цветка, с общей кучкой мусора посередине. Но только эта кучка и была у нас общей. Я вгляделась: каждая женщина отделяла битый рис от целого и складывала в свои мешки. «Тут, наверное, еще и норма есть! — подумала я. — Выполнишь — поешь…»

Я начала перебирать свой мешок риса и думать. Убивать меня, по крайней мере сейчас, не собирались. Моя судьба могла измениться только в том случае, если возникнет подозрение, что я имею отношение к Аладдину. День езды на лошади равен полутора дням пешего хода, но здесь — больше. Если выйти ночью, к утру я буду где-то на полпути к городу. А к полудню моя отпиленная кривым ножом голова уже будет торчать на шесте… Меня это не устраивало. Я отметила, что охрана здесь либо вообще отсутствует, либо настолько дисциплинирована, что не позволяет себе даже полюбопытствовать, что за новый пленник появился в доме. До этих пор я не видела никого.

Старуха крикнула и ударила меня по рукам. Я подняла голову. Старая ведьма ткнула пальцами в уже отобранную мной кучку чистого непобитого риса и сунула мне под нос зернышко — оно было отщеплено с краю. Похоже, она успевала не только перебирать собственный мешок, но и следить за качеством работы остальных.

Я послушно закивала и с утроенным усердием ринулась просматривать уже перебранные кучки.

В полдень все, как по команде, поднялись и дружно переместились на другую циновку. «Обед!» — догадалась я. А есть хотелось невероятно.

Так оно и было. Из-за одной из плетеных занавесей появилась молодая женщина с закопченным казаном в руках; из-под крышки вырывался сытный тяжелый пар. Молодуха поставила казан на циновку, снова исчезла за занавесью и вынесла огромное глиняное блюдо и что-то типа узкого и длинного половника. Поставила блюдо рядом с казаном и аккуратно выложила оставшуюся в казане желтоватую кашу на блюдо. Мои «сотрудницы» сразу воодушевились и весело защебетали. Я их понимала. Пустой казан отнесли на кухню. Я прикинула: здесь нас было семеро женщин, и до нас дошла примерно половина казана. Мужская порция должна быть больше. Значит, перед нами повариха накормила от трех до пяти мужчин. Скорее всего четверых, — решила я.

Когда принесли чайник и пиалы, мы уселись вкруговую и принялись за еду. Теперь я смогла спокойно разглядеть своих новых «сотрудниц» и пришла к выводу, что это — члены одной семьи и, возможно, сестры. Две из них и вовсе были подростками — лет четырнадцати-пятнадцати…

Каша оказалась пресной и какой-то пыльной на вкус, без соли и масла. Она с трудом шла в горло, и я чуть ли не каждую щепоть каши запивала «чаем» — таким же безвкусным отваром неизвестной мне травы. Так невкусно я еще никогда не ела!

Девчонки болтали и посмеивались, иногда, как мне казалось, надо мной, но я безразлично и размеренно отправляла в рот то очередную взятую с блюда рукой горсть каши, то очередной глоток отвара.

«Интересно, — внезапно подумала я. — А для кого я рис перебираю? Для этого Хафиза?»

Послеобеденного отдыха не было. Девчонки одна за другой волоком притащили себе по новому мешку, и я поняла, что отстаю от них чуть ли не в два раза.

До заката я успела перебрать только один мешок. Девицы отпускали в мой адрес откровенно презрительные реплики — сами они перебрали по два.

«Ну вот, — подумала я. — Нормы нет — кормить не будут… Надо было мне фарси учить, а не всякие там европейские — я бы им устроила „бабий бунт“!»

Старуха повела всех за одну из занавесей, зажгла «жирник», и здесь, почти в полном мраке, женщины начали раздеваться. «В этом доме ни для кого ужина не будет! — дошло до меня. — Тотальная диета!»

Мой бюстгальтер вызвал у дам неподдельный интерес, а когда девушки увидели и мои трусики, их глаза поразъезжались в разные стороны, как у мультяшных героев.

— Париж! — соврала я. — Смотрите! Больше до конца жизни, наверное, не увидите…

Старуха зашикала, и они поспешили под покрывала почти одетые — похоже, что на ночь они снимали только верхнюю одежду.

Я легла и почувствовала, как тоскует мое бренное тело по привычному вечернему салатику.

Я глянула на притихших своих соседок и внезапно поняла: есть только один способ что-нибудь изменить в их судьбе — хотя бы неделю кормить иначе. Может, тогда они поймут, что бывает и другая жизнь…

Три раза за ночь я просыпалась, а один раз даже сходила в сарай, к лошадям, но о том, чтобы устроить нормальную разведку, не могло быть и речи: как только я приподнималась с матраса, старуха моментально просыпалась и затаивала дыхание. Похоже, бабка за много лет собачьей жизни отработала великолепные охранные рефлексы.

Утром я поднялась раньше остальных, похвалила себя за то, что взяла в командировку не стесняющие движений брюки, вышла во двор и начала делать зарядку в духе «аэробик-стайл». И когда я почувствовала, как запело тело, как кровь дошла до каждой клеточки, сзади раздался напряженный шепот. Я приостановилась и оглянулась: весь «бабский батальон», выстроившись полукругом, с ужасом в глазах смотрел на меня. А на кровле полулежал и с интересом наблюдал за мной закутанный в халат «часовой».

— Йо-ху! — завопила я и завершила разминку простеньким сальто.

Под навесом воцарилась похоронная тишина.

— Ой-бой?! — вырвалось у самой молодой, и это получилось у нее так искренне, так радостно и удивленно, что я рассмеялась — здесь переводчик был не нужен.

На разборки к Хафизу меня потащили минуты через две.

— Что, бабка, заложила?! — поинтересовалась я у старухи, но она только яростно сверкнула глазами в ответ.

Хафиз сидел под навесом на ковре, облокотившись сразу на несколько маленьких подушечек, и пил чай. То, что это настоящий зеленый чай, мои ноздри ощутили еще за шесть-семь метров.

— Я попросил бы вас, Юлия Сергеевна, не устраивать больше подобного цирка.

Я еще раз поразилась его великолепному знанию русского языка.

— Вы где учились? — вместо ответа спросила я. — В МГУ?

— Вы поняли то, что я вам сказал? — тоже уклонился от ответа Хафиз.

— Я привыкла к здоровому образу жизни, — пожала я плечами. — Я не хочу, как они, — кивнула я головой в сторону «женской половины дома», — помереть в сорок пять лет глубокой старухой.

— Вы умрете гораздо раньше, если не будете исполнять наших простых правил.

— В первый раз слышу о каких-то особых правилах! — засмеялась я.

— Это — мое упущение. С сегодняшнего дня вам выдадут приличествующую вашему положению одежду. А это, — он указал на мои брюки, — мы сожжем…

— Ага, щ-щас! — возмутилась я.

— Пойдемте! — почти крикнул Хафиз, схватил меня за руку и потащил куда-то по коридору.

«Блин, крепкий мужик! — подумала я. — Но один на один я тебя все равно сделаю!»

— Нельзя ли полегче?! — запротестовала я, но он упрямо протащил меня куда-то на зады дома и подвел к ровной площадке.

Когда мы пришли, я все поняла. На добела выжженном солнцем, вытоптанном участке земли виднелись шесть одинаковых круглых, закрытых решетками отверстий. Это были ямы. Хафиз подвел меня к одной из них.

— Фарух! — крикнул он.

Из ямы раздался то ли стон, то ли рык.

— Здесь сидит твой соплеменник. Уже второй день, — пояснил он.

Я присела рядом с ямой и заглянула вниз. Там что-то шевельнулось.

— Соплеменник — это как? — не поняла я. — Гражданин России?

— Русский.

— А почему — Фарух?

— Он принял нашу веру.

Я встала.

— Я думала, вы с единоверцами гуманнее поступаете.

— Правила едины для всех, — с каким-то ожесточением сказал Хафиз.

— Правила-то едины, — пробурчала я себе под нос. — Вот только жрачка разная.

— Вы что-то сказали?

— Давно он стал… единоверцем?

— Уже два месяца.

— А у вас давно?

— С позапрошлого года. Как из вашей армии сбежал, так и у нас.

— А-а, — поняла я, — дезертир…

Хафиз развернулся и пошел. Я побрела следом. Этого «единоверца» можно было при случае и в союзники взять, но, честно говоря, мне не нравилось то, что он до сих пор не сбежал. Или трус, или «хвосты» в армии оставил…

Мы возвращались совсем не так, как прошли к ямам, и я отметила широкую деревянную дверь и два мужских голоса за ней. «Здесь мужская обслуга! — догадалась я. — Может быть, и охрана».

Дверь внезапно открылась, и на пороге появился «классический» душман — черный от горного солнца и запущенный от явного недостатка женского общества. Мужик оцепенело уставился на мой бюст, и Хафиз, жестко сказав что-то, потащил меня дальше по коридору.

— Надеюсь, вы поняли, почему здесь ваша одежда не подходит?! — раздраженно прошипел он.

— Да, конечно, — печально подтвердила я. — Им трудно видеть женщину.

— Да просто вы выглядите неприлично!

Я оглядела свои открытые руки.

— Вроде нормально…

— Нормально?! Вам было бы приятно, если бы мужчины ходили со спущенными штанами?!

— Не-а, — отрицательно мотнула я головой.

— Вот и им так же.

Я задумалась. Что-то Хафиз передернул, но я не могла сообразить, что именно.

Меня снова провели на женскую половину дома, вручили черный балахон и серо-желтую грубую рубаху. Я поискала карманы, но ни на балахоне, ни тем более на рубахе никаких карманов не было.

Ну и фиг с ними! — решила я. Дискета и паспорт так и лежали в бюстгальтере, а ни в брюках, ни в сумочке ничего ценного, кроме четырехсот российских рублей и польской косметики, не было.

«Эх, — сказала я себе. — Меня в части уж дня три как спохватились, поди, заявили по всей форме, и в гостинице меня нет… И Гром уже сообразил. Я-то с ним на связь не выхожу!»

Я сосредоточилась и посчитала. Получалось, что Андрей Леонидович должен был встревожиться еще вчера после обеда.

Я под зорким старушечьим приглядом не без сожаления рассталась с брюками, нацепила балахон, в котором выглядела, как нищий католический монах, и снова села за переборку риса.

«На кой черт им столько надо?! — не могла понять я. — Ну мешок! Ну ладно, семья большая! Хотя сами-то они всякую дрянь едят… Может, на праздник?»

— Эй, — повернулась я к старухе. — Зачем так много? Праздник будет, что ли? — Она непонимающе смотрела на меня. Что-то хотела сказать самая младшая из девчонок — я чувствовала, что она русский язык помнит, но дисциплина не позволяла ей сказать это самое что-то, пока не разрешено родителями.

Как я уже поняла, двуязычие было в этой семье нормой, но я фарси не знала, а из тюркских слов помнила только те, что вместе со сказками вошли в русский язык.

— Куда вам столько? — еще раз спросила я и внезапно вспомнила нужное слово. — Той?

— Той! Той! — обрадованно закивала старуха.

«Слава аллаху! Хоть какой-то контакт, — подумала я. — Какие там еще есть слова?» — но, кроме как «караван», «султан» и «гарем», ничего в голову не приходило…

Часам к четырем дня весь рис был рассортирован, и даже остатки из моего мешка девчонки дружно и удивительно поровну разделили между собой и минут за пятнадцать прикончили. Я было вздохнула, но старуха дала команду, и две молодухи вытащили из кладовки еще несколько мешков с той самой желтой крупой, кашей из которой нас и кормили, и работа началась снова.

«Интересно, — подумала я. — Что это за общежитие? На гарем не похоже. Может, они все — старухины дочери? Иначе какого черта они бы торчали в одной комнате?»

Перебирать эту крупу было не в пример легче — никаких битых зерен или камней в ней не встречалось, и нам оставалось только выбрать жесткие остья и посторонние семена. Однако что это за крупа, я, даже невзирая на свой немалый кулинарный опыт, определить так и не смогла. Редкий, видно, деликатес — даже в кулинарные книги не попал!

У меня уже сложилось общее представление о плане дома, неизвестной оставалась только его центральная часть — та, где, вероятнее всего, были комнаты самого Хафиза. Следов какой-либо охраны, кроме той, за деревянными дверьми, я не обнаружила, а значит, мне придется столкнуться только с пятью-шестью мужчинами, да и то порознь. Никаких причин оставаться здесь дольше у меня не было, пора было уходить этой же ночью.

Под вечер на женской половине появился Хафиз, и старуха подошла к нему и что-то сказала. И по тому, как она подошла, как она сказала, как она смотрела на него, я поняла, что Хафиз — ее муж! Я огляделась по сторонам и теперь только поняла: все эти пять разновозрастных девушек — все! — его дочери; они были похожи друг на дружку и на Хафиза, как листки одного дерева… Младшая подошла к отцу, и Хафиз ласково потрепал ее по щеке.

— На вас приятно смотреть, — сделала я комплимент. Хафиз улыбнулся. — Мой отец тоже рад был бы знать, что его дочь не в плену.

По лицу Хафиза пробежала волна ненависти — я сломала ему одну из немногих минут теплого семейного счастья, когда можно не думать о деньгах, возможности провалов и подставок и о том, как он поступает с ни в чем не повинной женщиной…

— Каждый заслуживает то, что имеет! — жестко обозначил он границу между собой и мной.

— Если так, то ваша страна заслужила весь этот хаос. Я права? — не удержалась я от обобщений.

— И ваша — тоже, — не без удовольствия парировал Хафиз.

— Может быть, что-то Россия и заслужила, но только не предательство таких, как вы. Сколько лет вас в Москве обучали? Пять? Шесть?

У меня не было оснований обвинять его в предательстве, но я знала: несправедливое обвинение — лучший способ сделать так, чтобы человек раскрылся.

Хафиз весь покрылся красными пятнами, и я подумала, что он сейчас или убьет меня, или умрет сам — от гнева.

— Не вам говорить о предательстве, — тихо, но с чувством произнес он.

— Это почему же?

Старуха видела, какой яростный спор сейчас происходит, и если бы могла, то давно бы меня растерзала, рассеяла по ветру, испепелила бы взглядом… Но вколоченные служебно-сторожевые рефлексы были сильнее ненависти, прекратить мои враждебные действия, пока муж не скажет «фас», она не смела.

— Разве не вы предали всех, кто в вас поверил?!

— Это вы про Беловежское соглашение, что ли? — усмехнулась я.

— Гораздо раньше. Вы пообещали жизнь без империализма, без господства капитала — не только нам — всему миру! И вам поверили… А теперь что? Вы не просто предали свою идею! Вы ее продали!

Внезапно Хафиз остановился и выскочил за плетеную занавеску: видимо, понял, что потерял самоконтроль. Женщины смотрели на меня, как на отцеубийцу.

«Смотрите-смотрите, — усмехнулась я про себя. — Раз уж деньги на свадьбы дочерям копить за счет таких, как я, не зазорно, так терпите и мое отношение!»

В этот раз старуха долго ворочалась на своем матрасе. Я поставила внутри себя «будильник» и через два часа проснулась. Заохала, схватилась за живот, немного постонала, подползла к старухе и попыталась разбудить ее, чтобы показать, как мне плохо…

Старуха мстительно захрапела.

Я попыталась встать, упала… «Осторожно, Юленька, не переборщи!»… поднялась и, охая и стеная, пошла во двор, в сторону сарая… Отмеченного мною во время зарядки на крыше охранника не было. «Спишь, наверное, сволочь!» — весело подумала я, уже почуяв в крови буйство адреналина.

Я проскользнула в коридор, беззвучно подлетела к знакомым деревянным дверям, быстро открыла их и в мгновение оказалась у изголовья душманов. Первого я «отключила» прямо во сне, второй успел проснуться, поднять голову и даже что-то пробормотать. Но и этот ничего не смог. Я распустила его рубаху на полосы, связала обоих и заткнула рты кляпами. Теперь их надо было прятать. Я схватила одного за ворот и волоком потащила к ямам — отсюда они были совсем недалеко. Решетка предательски скрипнула, и я торопливо спихнула его вниз, опустила решетку и задвинула засов. Теперь надо было доставить следующего. Я быстро вернулась в комнату охраны и потащила к яме второго. Тело плохо скользило по земле и все время цеплялось за что-нибудь, и когда я его столкнула вниз, то почувствовала сильное облегчение — я заметно выдохлась.

Сзади раздался шорох, я оглянулась и тут же оказалась под темной, путающейся в собственном халате тушей. Это явно был тот часовой, что дежурил на крыше.

«Зар-раза! Тяжеленный какой!» — я почувствовала себя совершенно беспомощной.

Но этот воин, похоже, меньше всего думал о безопасности своего хозяина. Почти невменяемый от близости вожделенного тела, он шарил в своем безразмерном халате.

«Ах ты, кобель!» — разозлилась я.

Держать меня и одновременно освобождаться от одежды ему было сложно, и он забормотал и на какой-то миг выпустил мою левую руку. Я мягко положила ее ему на рот.

— Тише, тише…

Затем легонько уперла ребро ладони в носовую перегородку и, как учили, резко нажала — на перегородку и — от себя!

Мужик замычал и, пытаясь уйти от боли, откинулся на спину рядом со мной. В следующий миг я уже сидела сверху.

— Н-на!

Душман обмяк и уже не чувствовал, ни как ему запихивают кляп, ни как вяжут руки его собственным поясным платком, ни как сваливают в яму.

— Вот видишь, как хорошо! — счастливо прошептала я. — И тащить тебя не надо.

Я огляделась и быстро помчалась обратно в спальню. Где-то в доме должен быть и четвертый душман, но мне понадобится время, чтобы его найти. Рисковать я не хотела.

Я подбежала к занавеси на дверном проеме, когда из него уже выглядывала старая ведьма. Изобразив невыносимое страдание, я прошаталась мимо и рухнула на свой матрас. «Где может быть четвертый? — пыталась сообразить я. — Может быть, у входа?»

Полежав, скрючившись, минут пятнадцать, я снова застонала, поднялась и побрела к выходу. Старуха вздохнула и, как я поняла, смирилась.

Скрывающий черты тела черный балахон был как нельзя кстати. «Не так важно, в какой цвет вы раскрашены, — говорил нам инструктор. — Важно, чтобы ваши контуры не имели привычных очертаний человеческого тела, и тогда глаз нормального „гомо сапиенс“ просто скользнет мимо».

Очередного душмана я обнаружила там, где и предполагала — у входа. Боец не спал, и мне пришлось выдержать короткую безмолвную схватку. Только в конце, когда он уже падал, автомат с грохотом ударился об утоптанную до каменного состояния землю. Я зашипела от досады, но — делать было нечего — тихо и деловито поволокла обездвиженного воина туда же, куда и остальных. Я вдруг подумала, что похожа на паучишку, делающего заготовки на будущее, и рассмеялась.

Других душманов скорее всего в доме не было. То, что спали двое, означало, что и на посту — двое. Вряд ли они следовали армейской схеме, так что я взяла всех. Я тихо обошла комнаты, но везде было тихо и пусто, и только одну красивую деревянную дверь я оставила «на сладкое» — здесь должен находиться Хафиз.

Я потянула дверь на себя, и она открылась — тихо, послушно и безо всякого скрипа. Но тьма внутри была абсолютной, что называется, кромешной. Я пошла вдоль стены, ощупывая все ее шероховатости, пока не наткнулась на стандартную плетеную занавесь. Вдохнула — и нырнула внутрь комнаты.

В слабом лунном свете виднелись бесчисленные ковры, подушки, маленький круглый столик и больше — ничего! Я вышла из комнаты и последовала вдоль стены дальше, но уже через метр уткнулась в угол, затем — в другой. Теперь стена вела меня к выходу. Еще через метр я нащупала… железную дверь. Это было все. Хафиз имел в своем личном распоряжении только две, правда очень большие, комнаты, и одна из них была закрыта весьма надежно.

«Если он спит за этой железной дверью, мне остается или ждать утра, или попробовать прорваться через окно», — решила я и пошла к выходу. Я попробовала понять, куда должны выходить окна комнаты за железной дверью, и через две минуты убедилась: в ней не было окон. Комната граничила с такой же комнатой охраны с одной стороны и толстенной стеной, отделяющей мужскую половину дома от женской — с другой. Третья стена выходила в коридор, а четвертая — во двор. Но и эта, четвертая, стена никаких окон не имела.

«Ну и забаррикадировался мужик! — покачала я головой. — Если Хафиз спит за этой дверью, мне его не взять до самого утра!» — решила я и пошла вытаскивать из ямы своего «соплеменника» Фаруха.

В ямах уже слышалось шевеление: мои «военнопленные» определенно очухались и пытались сообразить, что теперь делать.

— Спать! — шепотом приказала я и быстро открыла решетку ямы с Фарухом.

— Эй! — позвала я. — Ты еще живой?

Снизу донесся шорох.

— Черт! — ругнулась я. — Как тебя достать?

Фарух молчал.

Я огляделась по сторонам. Где-то неподалеку должна быть лестница или что-то в этом роде… Но ничего похожего я не видела. Я тщательно обошла двор и наконец в самом углу нашла то, что искала, — длинную, метров шести, лестницу.

Я проволокла ее до самой ямы и, кряхтя от напряжения, спустила вниз.

— Ой! — услышала я оттуда.

— Что — зацепила?

— Блин, по голове! — вскрикнул Фарух.

— Надо же! — удивилась я. — Ты еще и разговаривать можешь! Давай вылезай!

Фарух засопел, закряхтел и, наконец, заскрипел лестницей. Я терпеливо ждала.

Он вылез, и я совершенно растерялась. В свете луны передо мной стоял на четвереньках совершенный, законченный душман — вплоть до поясного платка поверх халата.

— Домой хочешь? — сразу перешла я к делу.

— Н-не знаю, — растерялся Фарух.

— Ты хоть откуда?

— Из Тамбова.

— А как звать-то тебя — на самом деле?

— Фарух, — твердо произнес он, и я удивилась. Это был первый вопрос, на который он ответил определенно.

— Раньше как звали? — поправилась я.

— Саша, — неохотно признался Фарух.

Я цокнула языком — два года под мудрым руководством Хафиза даром ему не прошли.

— Ладно, хрен с тобой, Фарух так Фарух. Где Хафиз спит?

— У себя, — растерялся Фарух. — В спальне.

— Это там, где ковры?

— Ну-у…

— А за железной дверью — что?

— Не знаю. Он туда никого не пускает.

— Но он там не спит?

— Нет, — решительно замотал головой Фарух. — Он туда вообще редко заходит.

Я задумалась. Было два варианта: Хафиз либо заметил мои боевые действия и скрылся за железной дверью, либо его в доме нет. В первое я не верила. Если бы он меня увидел, то скорее всего попытался бы остановить, может, пристрелить… Тем более что ребят его я «брала по частям».

— Хафиз мог уехать?

— А сегодня какой день? — спросил Фарух.

Я попыталась сообразить.

— Уже пятница. Эта ночь — с четверга на пятницу.

— Тогда он у муллы. Он всегда в четверг на ночь выезжает, а в субботу утром приезжает.

— Всегда?

— Всегда! — уверенно произнес Фарух.

Ситуация складывалась неопределенная. Я, конечно же, хотела бежать — и немедленно. Но нельзя, чтобы мне кто-то помешал.

— Здесь есть комнаты без окон и с дверями — настоящими, деревянными?

— Нет. Здесь почти все — без окон, но чтобы и с дверями… Комната охраны, ну и у Хафиза…

— Блин! — вспомнила я. — Тут ведь сарай есть!

Через пять минут я внимательно оценивала пригодность уже знакомого мне сарая к использованию в качестве тюрьмы. Он был совершенно пустой.

— А где лошади? — спросила я шепотом у Фаруха.

— Он на них уезжает. Одна — для себя, и одна — для поклажи.

Я вдруг подумала, что, по большому счету, этот «приют разбойника» пришел в запустение: шесть прекрасных, крытых решетками ям для рабов, а использовалась при мне только одна — для Фаруха; огромная конюшня, а стоит пустой!

Фарух показал мне, где лежит бревно для подпирания двери, и я пришла к выводу, что это то, что надо.

— Сиди здесь! — приказала я Фаруху. — Дернешься — пристрелю!

Он вжал голову в плечи, и сразу стало понятно: этот «человек разумный» — битый, и хорошо битый! Я уже пожалела, что вытащила его.

Когда я прошла на женскую половину, старуха уже поднялась и, стоя в дверях, внимательно осматривала двор.

— Поднимай девчонок и всех сюда! — приказала я, указав рукой прямо перед собой, и передернула затвор.

Женщина оцепенела. Русского языка она не знала, но металлический звук затвора подействовал лучше любого переводчика. Она сразу поняла, что попала в беду.

— Быстро! — с угрозой повторила я.

Из-за циновки выглянула самая младшая, но бабка запихнула ее рукой обратно.

— Не дури! — с угрозой предупредила я.

Мы стояли напротив друг друга, глаза в глаза. Бабка не сдавалась.

Сзади нее в комнате раздалось шевеление, и вскоре во двор выглянула еще одна девушка. Старуха попыталась запихнуть обратно и ее, но я подошла и сорвала циновку.

— Выходи! — крикнула я и еще раз передернула затвор.

Патрон выскочил из автомата впустую, но я знала, что психологическое воздействие от этого не уменьшилось, а стрелять я все равно не собиралась.

Услышав знакомый звук, девчонки одна за другой выскочили во двор, сбились в кучу и заскулили.

— Спокойно! Вперед! — Я указала стволом на дверь, и старуха, первой сообразив, что произошла очередная таджикская революция, засеменила туда, куда указывал некогда порабощенный, а теперь победивший «класс».

— Не растягиваться! — прикрикнула я на отстающих.

Девчонки взвизгнули и быстро сократили дистанцию. Я видела, что старуха не потеряла головы и постоянно оглядывается в поисках мужчин. Но никого, естественно, не находит. Я подогнала женщин к сараю и указала на дверь. Старуха поняла, гневно сверкнула напоследок глазами и зашла первой. Дочери последовали за ней.

— Готово! — сказала я, подперев дверь бревном. — Фарух!

— Я здесь, — быстро откликнулся «соплеменник».

— Где здесь нормальная еда?

Через две минуты Фарух вытаскивал из кладовки аргентинскую тушенку, финские рыбные консервы, галеты и даже нашел настоящую российскую сгущенку! А еще через три минуты найденным в той же кладовке ломом долбил слежавшуюся от времени до каменного состояния саманную стену таинственной «комнаты за железной дверью».

Я бы не стала ее ковырять, но, посветив жирником и разглядев замок на дверях, присвистнула… За таким замком хранят только очень нужные вещи. Что-нибудь отсюда мне могло и пригодиться.

Я стояла рядом и, доставая галетой из консервной банки кусочки палтуса, руководила: — Попробуй здесь… нет, не то! А если здесь?.. Тоже не то! А тут? О, есть! Это шов; вот шов и ковыряй!

Фарух послушно долбил стену, и я подумала, что рабство — это больше чем просто отдать себя за пайку. Фарух даже не попросил меня поделиться с ним, он не попросил даже простой галеты! Хотя я не думала, что в яме его кормили хорошо. Парня шатало от истощения, но я приказала — и он долбил.

Когда я насытилась, Фарух уже пробил сквозную дыру. Я открыла еще одну банку с палтусом, сунула ему в руки, приказала есть, а сама взяла в руки лом. Теперь оставалось один за другим выковырнуть несколько саманных блоков, чтобы дыра стала достаточной для проникновения внутрь.

Минут через сорок мы, время от времени сменяя друг друга, выбили из стены аж восемь блоков. Я послала Фаруха вперед и проползла следом сама.

Это было невероятно! Свет жирника осветил оружейную пирамиду с самыми разными «стволами», огромный сейф, два стеклянных шкафа с медикаментами и даже… компьютер! Я поискала глазами, обнаружила в углу несколько огромных аккумуляторов, и через десяток минут комнату залил яркий электрический свет.

Теперь я могла рассмотреть найденные сокровища детальнее. Ого! В углу стояла прекрасная британская радиостанция — я такую видела только на картинках. В нее было встроено все, что только можно было пожелать! Шифратор, способный десятками способов зашифровать самый короткий текст. Электронный регулятор скорости, позволяющий сжать в сотни раз и в доли секунды передать любое, самое длинное сообщение. Сюда можно было вставить все: от дискеты до кассеты, и даже лазерный диск! «Похоже, мы с тобой коллеги, Хафиз!» — покачала я головой.

— Слышь, Фарух, я там видела копченую мойву; принеси-ка сюда, — потребовала я.

Что тут у нас еще? О! На специальном столике я обнаружила целую коллекцию превосходно исполненных пыточных инструментов и альбом. Я заглянула внутрь. Здесь были женщины и мужчины, старики и подростки, русские и таджики с искаженными болью лицами, отделенными частями тела, обожженные и изуродованные…

— А каких мы из себя идейных строили! — Я цокнула языком — видно было, что фотографии исполнены с тщанием и каким-то эстетским любованием.

— Я принес, вот мойва, — прохрипел, проползая в лаз, Фарух.

— Съешь сам, я больше не хочу.

Я продолжила осмотр. С медикаментами было еще интереснее: мощные обезболивающие, тонизирующие, фенамин, амфетамины, скополамин, масса барбитуратов. «Э-э, — подумала я. — Да здесь целый отдел контрразведки можно на три года вперед обеспечить!»

И вот тут некая шальная мысль пронеслась в моей голове, но я ее пока отставила.

В углу стояла переносная химическая лаборатория. Я вгляделась в этикетки — в основном «пробники» для определения качества героина и опия… Рядом — ящик пластида, связка китайских детонаторов, огромная коробка еще советских «ДВУ-6» — дистанционных взрывающих устройств… Я задумалась. Достать такое, минуя ФСБ, в принципе невозможно; похоже, Хафиз — из бывших «наших». Отсюда — и знание языка, поняла я. Отсюда — и все эти разговоры о «предательстве». Вот только кто кого предал? То, что громче всех обвиняет виновный, я уже знала; слава богу, не маленькая…

Фарух уже прикончил мойву и теперь смирно сидел на корточках у стены.

— Слышь, Фарух, — поинтересовалась я. — Часто у Хафиза гости бывают?

— Какие гости?

— Ну, приезжает к нему кто-нибудь? Из больших людей?

— Раз в месяц вертолет прилетает…

— Какой вертолет?

— Наш, российский, военный «грузовик».

Я улыбнулась: первый раз Фарух сказал — «наш, российский». Это меня искренне порадовало.

— И кто гостит?

— Хаджи Муса, — с уважением в голосе произнес Фарух, и я мысленно чертыхнулась: все-таки этот парень был неисправим.

— А ключ от сейфа где может быть? — поинтересовалась я.

Сейф можно было вскрыть и пластидом, но в закрытом помещении даже простенький детонатор жахнет так, что ни от компьютера, ни от стеклянных ампул с барбитуратами ничего не останется. Меня это не устраивало.

— У хозяина… где же еще, — с пиететом произнес Фарух.

— Ладно, — приняла я решение и подошла к стене, отделяющей комнату от двора. — Долби вот здесь! Чтобы сейф через дыру можно было на улицу вывалить. Понял? — И села за компьютер.

Включив его, дождалась, пока на мониторе не появилось окошко, и начала просматривать содержимое «папок».

В основном это была банковская информация: где какая сумма и в каком банке какой страны. Программа услужливо выдавала, где какой процент уже набежал, и я поняла, что именно это и согревало усталую тонкую душу работорговца и владельца десятков банковских счетов Хафиза Абдул Али. Потом я достала из бюстгальтера дискету, осмотрела ее и осталась довольна. Носитель информации все испытания выдержал с честью. Я вставила дискету Аладдина и попробовала открыть.

Получилось сразу, информация даже не была закодирована. Я покачала головой… Это говорило о многом, и в первую очередь о том, что Аладдин не хотел, чтобы об этой информации знало только и исключительно его начальство… Не доверял, что ли?

Я вчиталась и ощутила, как зашевелились волосы у меня на голове. К переброске из Афганистана в Россию готовилась партия героина объемом в тридцать пять тонн! На дискете были обозначены предполагаемые места складирования. Я вспомнила толстого милиционера, ребят из спецназа, помогавших взять Аладдина, и поняла: все нормально; за такие деньги можно купить почти всех — если не спецназовца, так его начальника, если не начальника, то его младшего офицера…

Деньги, как вода, не только уходят, но и проникают легко и свободно повсюду. А на дискете упоминалась партия, стоившая здесь, у границы, миллиона три-четыре, а в Москве — и все шестьдесят миллионов долларов! Теперь мне стало ясно, почему Аладдин — или как там его на самом деле звать — передал дискету в мои руки, почему он был так уверен, что его найдут везде. Мне стало ясно все!

«Ну, ты и вляпалась, Юленька! — сказала я себе. — Я тебя поздравляю!» Теперь я не имела права даже на мельчайшую ошибку. Чуть-чуть я просчитайся, и все мои вколоченные инструкторами диверсионные навыки уже не помогут.

— Слышь, готово, — произнес из своего угла Фарух.

Я посмотрела в его сторону. В стене, сбоку от сейфа, зияла огромная дыра, и оттуда уже проникал внутрь слабый свет предрассветного неба. Я подошла к сейфу, попробовала подсунуть под него лом, но глиняный пол крошился, выворачивался, и сейф стоял как ни в чем не бывало. Здесь нужно было делать подкоп под сам сейф — даже для того, чтобы просто наклонить его.

Я сунула лом Фаруху, объяснила, что надо делать, и подумала, что рабство — это очень удобная штука: сказал — исполнят, что бы там ни декларировали «права человека». Почти как в армии!..

Через полчаса сейф накренился в сторону пробитой в стене дыры, и мы совместными усилиями уронили его на бок. Теперь верхняя часть сейфа — там, где находилось запорное устройство — глядела на улицу. Я взяла упаковочку пластида, один «ДВУ», долго прикидывала, где его расположить, и, когда солнце поднялось, мы отошли за угол, и я нажала кнопку.

Раздался мощный хлопок, и кровля навеса приподнялась, выпучилась вверх, как огромный пузырь, и посыпалась вниз обломками гнилых жердей и обрывками рубероида.

— Откапывай! — кивнула я Фаруху и пошла глянуть, как себя чувствуют мои пленные.

В яме происходило какое-то шевеление. Я вгляделась и поняла: они все развязаны. Видимо, у кого-то из них оказался нож, и парни совместными усилиями освободились от пут. Во второй яме было то же самое.

— Фарух! — позвала я. — Подойди-ка сюда.

Фарух подошел.

— Переводи.

Я посмотрела вниз и с чувством произнесла:

— Я не люблю шума. Если кто-то попытается кричать, я опущу ствол вниз и нажму курок. В кого попаду — не знаю, но в том, что я это сделаю, можете не сомневаться!

Фарух начал переводить, и я подумала, что в нем определенно пропадает талант: он передал каждый мой жест и каждую интонацию. Теперь я могла заниматься своими делами. Даже если кто-то захочет шумнуть, его остановят другие — никто ведь не знает, в кого я попаду, — а вдруг в «тихоню»?.. На тихонь я и рассчитывала. Разделяй и властвуй!

— И этим, во второй яме, переведи, — распорядилась я. — Как там сейф?

— Открыт, — отчитался Фарух и начал повторять уже сказанное сидящим во второй яме охранникам.

Я подошла к сейфу. Карты — так, обозначения на фарси… дискеты, деньги… много денег. Сколько же здесь? Весь нижний отсек сейфа был набит пачками долларов. «Миллиона четыре», — прикинула я.

Я вытащила и перенесла внутрь комнаты дискеты и документы и села их просматривать. Кое-что я понимала, но без помощи сведущего в фарси человека мне было не справиться.

— Фарух, ты на фарси читаешь?

— Нет, — отозвался «соплеменник».

— А эти — в яме? Спроси их.

— Ладно.

Через минуту Фарух вернулся.

— Не могут… На русском немного могут.

— Вот он, звериный оскал феодализма, — покачала я головой. — Держи народ в темноте и используй как хочешь. Золотое правило…

Часа четыре я изучала карты, дискеты и документы. Часть изображенных на картах объектов находились на территории Афганистана, часть — на таджикской. Что именно это было, мне еще предстояло выяснить.

— Фарух, — позвала я. — Накорми пленников.

— А можно? — нервно поинтересовался Фарух.

— Раз я сказала — можно! — отрезала я. — Ладно, пойдем вместе…

Мы затарились упаковками копченой рыбы, мясными деликатесами в хрустящих сияющих упаковках, галетами, напитками и подошли к ямам.

— Открывай! — скомандовала я и начала аккуратно, по одной упаковке сбрасывать еду вниз.

Пленники упаковки ловили, но есть не спешили.

— Фарух, скажи им, что, если не будут есть, назад заберу! Или перестреляю всех к чертовой матери! — свирепо крикнула я. Имидж непредсказуемой особы мне сейчас не помешает.

Фарух перевел, но парни давно все поняли, и ситуация кардинально изменилась. Мужики вцепились зубами в обертки, и вскоре из ям доносились только чавканье и хруст. Теперь надо было накормить женщин.

Когда я откинула бревно и открыла ворота, дамы сидели, как на семейной фотографии: впереди в центре — старуха, по краям — те, кто помоложе. Я положила еду прямо перед ними, но ни одна не шелохнулась — у привыкших к тяготам и лишениям семейной жизни таджичек выдержка была куда как сильнее.

Я стащила с плеча автомат и привычно передернула затвор. Угроза подействовала, и женщины начали вскрывать пакеты. Впрочем, безо всякого ажиотажа. «Все-таки мужики продажнее нас! — горделиво подумала я, вспомнив доносившееся из ямы чавканье. — И терпения у них поменьше!»

Я закрыла ворота, подперла их бревном, прошла в «комнату за железной дверью», посадила Фаруха напротив себя и, настроившись на «сторожевой режим», приказала Фаруху спать и заснула сама. Мне обязательно нужно было выспаться до ночи: во сколько точно приедет господин Хафиз Абдул Али, его единоверец и мой «соплеменник», Фарух сказать не мог.

Я просыпалась и снова засыпала, но ни разу я не почувствовала на себе неосторожный взгляд моего «помощника» — о каком-либо сопротивлении обстоятельствам этот молодой мужчина и думать забыл.

К шести вечера я основательно выспалась, сделала такую же основательную зарядку, еще раз просмотрела документы, чтобы убедиться, что ничего не забыла, внимательно перебрала все медикаменты, отобрала два упакованных полевых армейских инъектора, разобрала и собрала «АКМ», чтобы убедиться, что все в исправности.

— Я могу тебе помочь, — тихо предложил мне Фарух, и я усмехнулась. Он был неплохой парень, но, как говорят, хороший человек — не профессия. Рабство было вколочено в него до такой степени, что я с точностью до миллиметра могла спрогнозировать его поведение, если что пойдет не так — даже на несколько секунд. В нем проснется раб, он и не заметит, как предаст меня.

— Вот что, парень, — сказала я. — Честно говоря, я сама не знаю, как все повернется, и поэтому не хотела бы рисковать твоей жизнью. Иди-ка ты лучше в яму, посиди до утра. Если все будет нормально, я тебя потом вытащу. Договорились?

Парень радостно закивал головой и тут же побежал прятаться в яму. Я пошла следом, ведь кто-то должен был вытащить назад лестницу.

Я, конечно, ему врала. Фарух уже не был мне нужен ни под каким соусом. Пусть сидит. Дальнейшая его судьба меня не касалась совершенно.

Я разнесла по ямам и в сарай ужин, перетащила во двор ковер, несколько подушек и пару халатов и уселась перед выходом. Вскоре солнце зашло, и я почуяла, как тянет холодом, как от минуты к минуте стынет октябрьский воздух. Я укрылась халатами и стала ждать. Час тянулся за часом, и я подумала, что в яме сейчас температурка — не приведи господь! Как они там сидят, было непонятно, но они сидели и даже не роптали.

На небе появились звезды. Вышел месяц. Потянуло ветром, и тогда набежали тучи и скрыли и звезды и месяц. Становилось все холоднее и холоднее… В четыре утра я услышала цоканье копыт.

«Надо же! — подумала я. — Столько бабок, а на лошади ездит!» Но потом вспомнила здешние дороги и решила, что лошадь в этих краях как-то уместнее.

Цоканье прекратилось, и я, заранее выбравшись из-под халатов и немного размявшись, приготовилась встречать.

Но цоканье услышала не только я. Со стороны сарая раздался вой. Женщины изо всех сил кричали что-то. Я различала только имя «Хафиз». Встревоженный Хафиз ворвался в дверь и тут же получил от меня «успокоительный» удар в шею и мешком повалился на землю. Я перевернула его спиной вверх, привязала ноги к рукам и перекинула удавку на шею.

— Хафиз! — кричали со стороны сарая. — Хафиз!

И вдруг я услышала звук упавшего бревна, подпирающего ворота, и поняла, что женщины освободились. Я бегом метнулась к сараю — ситуация могла выйти из-под контроля, а убивать я никого не хотела.

Я подоспела вовремя — женщинам уже удалось приоткрыть створку. Я кинулась закрывать ворота, но старуха упала поперек входа, вцепилась сухими, черными от постоянного труда руками в деревянную створку и кричала.

— Хафиз! — то ли просила она о помощи, то ли умоляла бежать отсюда.

Я остервенело отодрала ее от створки, впихнула внутрь, захлопнула ворота, снова подперла их бревном и помчалась к Хафизу — он мог очнуться.

Так оно и было. Пленник уже ворочался. Я катнула его на бок, оторвала ворот и всобачила в шею инъектор с безвредным для моих целей «успокоителем». Затем сорвала с ног «вязку» и, схватив за удавку, потащила в «комнату за железной дверью». Хафиз энергично помогал мне, перебирая ногами и тем самым спасаясь от самоудушения.

«Отплывать» он начал быстро, и, когда я втаскивала его в пролом, тело уже безжизненно обмякло. Я быстро усадила пленника в специальное — судя по фотографиям в альбоме, не раз им испытанное на других, — кресло, вытащила его руки из рукавов и притянула их ремнями к подлокотникам. Развела пожиже скополаминчику и ввела его в вену. Так подействует чуть позже, но я хоть успею наладить доверительные отношения… В учебке нам показывали видеофильм с типичными ошибками: передозировка, недостаточная доза, невыдерживание режима инъекцирования… В каждом случае возникали свои побочные эффекты, на устранение которых терялось драгоценное время, а главное, при каждой новой инъекции приходилось учитывать растянутое по времени влияние предыдущих. Для меня эти расчеты были высшей математикой: лучше уж сразу все делать по правилам. Но хуже всего было не наладить доверительных отношений: допрос мог превратиться в фарс, ковыряние в травмах детства и закончиться для допрашиваемого «позой плода» с соответствующим уровнем самосознания. Инструкторы рассказывали и о новых препаратах, позволяющих пренебречь доверительностью «пациента» и взять все, что надо, чуть ли не силком. Но таковых в «аптечке» господина Хафиза Абдул Али я не нашла — не тот, видно, у «господина» уровень…

Я еще раз оценила положение кресла — отсюда он мог видеть только глухой угол саманных стен и меня — и настроилась на ожидание.

Хафиз пробуждался медленно. Я проверила зрачки, посчитала пульс — все шло, как и предполагалось. Наконец взгляд стал достаточно осмысленным, чтобы увидеть меня, и недостаточно — чтобы оценить происходящее самостоятельно.

— Вы меня видите, Хафиз? — с участием в голосе спросила я.

— Да… вижу, — он говорил несколько замедленно.

— Вы чувствуете свои ноги? — озабоченно поинтересовалась я.

— Да, чувствую…

Пока все шло нормально: уже на два вопроса Хафиз ответил «да» без сопротивления. Еще несколько таких же гладких ответов — и начнет действовать скополамин.

— Шея болит? — проявляя как можно больше участия, спросила я.

— Да-а-а! — разрыдался Хафиз.

Скополамин начал действовать раньше и сильнее, чем я рассчитывала! «Может быть, из-за удара в шею у него изменилось кровообращение?! — пыталась сообразить я. — Да какая, к черту, разница — допрашивай, и все!»

— Ты хочешь рассказать мне, как болит у тебя шея? — сочувственно поинтересовалась я.

— Да-а, хочу! — совсем расклеился Хафиз и жалобно залепетал что-то на фарси.

Я не мешала, но, когда он начал немного успокаиваться, попросила:

— Хафиз, говори по-русски, хорошо?

— Хорошо, — закивал он. — Хорошо… — Ему явно и остро не хватало общения. — Я зашел и сразу же стало больно — сразу! И сейчас болит…

Он попытался пощупать шею, и я тут же прижала его руку своей — так, чтобы он не почувствовал ремней.

— Не трогай, Хафиз, шея заживет. Я обещаю.

Он сразу повеселел.

— Хафиз, как тебя зовут полностью? — спросила я и нажала на магнитофоне кнопку записи.

— Меня зовут Хафиз Абдул Али, — с гордостью сообщил допрашиваемый.

— Когда ты родился?..

Я задавала и задавала вопросы и, когда почувствовала, что он «в норме» и отвечает четко и ясно, воткнула в вену на руке очередной шприц и стала просто «поддерживать» должный уровень воздействия.

Иногда он «отплывал» дальше, чем нужно, и начинал бормотать что-то невнятное, проваливаясь в сон, и тогда я просто ждала… Мне остро не хватало опыта, тренировки в учебке дали только первичные навыки.

Время от времени я меняла кассеты и, чтобы оценить уровень искренности, касалась личных тем, но Хафиз «работал, как часы». И чем больше он говорил, тем страшнее мне становилось.

Аладдин дал абсолютно точную, но несколько запоздавшую, информацию: в Таджикистан уже переправлены тридцать пять тонн героина. Я спросила, почему так много, — насколько я знала, переправлять такие крупные партии просто опасно, можно и «погореть». На что допрашиваемый с детской непосредственностью рассказал, что «группа Мусы», к которой он принадлежит, хочет перебить рынок у «группы Исмаила», потому что Исмаила сдали, и, если сейчас ничего не сделать, через три-четыре недели все достанется Камышину.

— Кто такой Камышин? — спросила я, чтобы выяснить, в чем смысл этого витиеватого «треугольника».

Мой допрашиваемый побледнел и выгнулся дугой.

Меня прошиб холодный пот. Нам про это рассказывали в учебке.

— Нельзя! — закричал он. — Нельзя! Кто говорит, тот умирает! Нельзя!

— Молчать! — встречно заорала я. — Не надо говорить! Замолчи! — И судорожно начала рыться в медикаментах, стараясь отыскать отложенный мною на всякий случай антидот. Хафиз уже закатил глаза и с силой бился головой о спинку кресла.

Я нашла препарат, прижала колотящуюся голову Хафиза и ввела «отрезвитель» прямо в глазницу.

«Господи! Хоть бы я успела! — причитала я. — Ну, пожалуйста! Что тебе стоит?!»

Хафиз обмяк и жалобно забормотал что-то.

То, что я увидела только что, на сленге внешней разведки называлось «яблочком». «Яблочко», или «запретный плод», формируется при помощи гипнонаркоза на одном из фундаментальных, глубинных слоев подсознания. В быту «яблочко» почти не оказывает на человека воздействия. Но при допросе ситуация кардинально меняется. Стоит просто упомянуть фамилию, особенно если это сочетается с наркотиками или гипнозом, и допрашиваемый, имеющий такое «вшитое яблочко», просто умирает. Сразу — не пытаясь застрелиться, выброситься в окно или прыгнуть с моста. В контрразведке это называется «попасть в яблочко» и означает полный профессиональный провал допрашивающего. Вот на такой запрет в виде фамилии Камышин я и наткнулась.

Я снова прослушала пульс, заглянула в зрачок: Хафиз определенно оживал. Внезапно он открыл глаза и совершенно ясным взором посмотрел на меня.

— Что вы здесь делаете, Юлия Сергеевна?

«Господи, — я внутренне перекрестилась. — Живой! Слава богу…»

— И где…

Он хотел спросить, где находится, но не стал. Чувство собственного превосходства не позволяло ему спрашивать об этом у меня.

Антидот подействовал очень быстро и, может быть, спас Хафизу жизнь. Но не пройдет и трех-четырех минут, и его действие прекратится, и в силу снова вступит моя «сыворотка правды» — скополамин. «Держись, Юлька! — приказала я себе. — „Веди“ его ровно!»

Хафиз подергал руками, огляделся, что-то понял и уставился на меня. Слава богу, он не видел столика со шприцами, расположенного прямо за спинкой его кресла. Всю его «панораму» составляли угол комнаты и я.

— Да, господин Хафиз Абдул Али, вы взяты в плен. Ненадолго. Пока я не получу гарантий своего освобождения.

— Какого освобождения? — раздраженно спросил Хафиз. — И где охрана?

Он не помнил ничего из того, что происходило на протяжении двух часов перед этим. И мне нельзя было оставлять ему время на размышления.

— Мне нужна лошадь, — загнула я прямо перед его лицом палец, — продукты на два дня…

— Отвяжите меня! — угрюмо потребовал он.

— Как только получу гарантии, сразу же отвяжу, — как можно искреннее заверила я. — Но вы должны пообещать, что ваши головорезы меня не убьют. Обещаете?

— Да, обещаю! — раздраженно соврал он. — Только…

— А лошадь дадите?

— Дам! — заорал Хафиз. — Только…

— А продукты на два дня дадите?

— Дам, — с усмешкой подтвердил он.

— Мне нужна теплая одежда. Дадите?

— Дам, — уже совсем спокойно заверил Хафиз.

«Черт! Когда же препарат начнет действовать?!» — бешено металось у меня внутри.

— И мне нужен проводник и…

— Дам я вам проводника… — не дождался конца фразы он.

Это было плохо — позволять доминировать над собой нельзя.

— Проводника, значит, дадите, — загнула я очередной палец.

— Сказал, значит, дам.

— И мне еще нужны мои брюки, — изобретала я на ходу вопросы, на которые он скорее всего ответит «да». — Вернете?

— Да, верну, — сказал он, хотя прекрасно знал, что они сожжены старухой.

— У меня там было четыреста российских рублей, — продолжала я. — Отдадите?

— Отдам, — абсолютно уверенно подтвердил Хафиз.

Я уже не знала, что и спрашивать.

— Мне не будут мешать при уходе?

— Не знаю, — честно признался Хафиз, и я поняла, что он снова «поплыл».

— Вы хотите, чтобы я вас развязала?

— Да-а…

— Вы готовы дать гарантии моего освобождения? — повторила я один из первых вопросов.

— Не-ет… — окончательно вернулся в наркотический транс Хафиз.

Все процессы у него шли определенно быстрее, чем у среднестатистического допрашиваемого. Теперь можно было «поворачивать» в нужную мне сторону. Я повторно задала часть вопросов, на которые он уже ответил, и возобновила нормальный ход наркодопроса.

— Как будут транспортировать наркотики?

— В контейнерах.

— Номера известны?

— Да.

— Перечислите номера контейнеров.

Сейчас начиналось самое интересное. Если инструкторы не врали, Хафиз, как и всякий нормальный человек, не могущий запомнить больше шести-семи цифр подряд, должен выдать мне все, что когда-либо видел и слышал, с феноменальной точностью.

— Три, два, семь, четыре… — начал он перечисление. Кончилась кассета. Я аккуратно перевернула ее.

— Вернитесь в начало списка и повторите номера контейнеров целыми числами, — попросила я, и Хафиз послушно вернулся в начало списка и с механической точностью начал выполнять мою просьбу.

Я продержала его в наркотрансе восемь часов. Шаг за шагом я выуживала все ценное и отсеивала все в данной экстремальной ситуации вторичное. Через границу наркотики были переправлены, и теперь большая часть их находилась в обычных гражданских контейнерах, которые должны были вот-вот пройти таможню. Другая часть героина оставалась на складе, под охраной местных бандитов. Хафиз перечислял все — даты, фамилии, номера, названия и местонахождения перевалочных баз — с точностью калькулятора. Я попросила перевести, что означают надписи на карте, и он перевел. Там были помечены героиновый завод в Афганистане, перевалочная база в Таджикистане и целый ряд вторичных перевалочных пунктов — к этой переброске они отношения не имели.

Солнце шло к полудню, когда я заинтересовалась собой. Ларчик открывался просто, это была самая банальная работорговля. Меня продали ему для домашних работ и плотских утех.

— Назови спецслужбы, на которые ты работаешь, — мягко предложила я.

— На ФСБ России, СНБ Узбекистана, КНБ Казахстана, контрразведку Таджикистана, — он замолк.

Я оторопела: этот мужик работал на четыре разведки, да еще и приторговывал наркотиками и рабами… Я с такими персонажами еще не встречалась.

Я оставила его в кресле и принялась за работу. Я не питала иллюзий по поводу успешного побега. Да и задача передо мной стояла поважнее. Я тщательно переписывала на одну кассету все выжимки из допроса, так, чтобы получилось кратко, емко и без повторов. Все восемь кассет были передо мной, и вкратце я их содержание помнила.

Через четыре часа я это сделала. И когда солнце уже начало садиться, в эфир, голосом Хафиза, прямым текстом, только ускоренным в сто двадцать восемь раз, отправилось сообщение: «Я, Хафиз Абдул Али, 1949 года рождения…» — и дальше по тексту: номера, базы, имена…

Английская радиостанция работала великолепно, частота была «наша», аварийная, правда, информацию могли получить не только российские спецслужбы, но и все, кто имел в данный момент нужную технику и интерес к спецчастоте. Но мне это было только на руку. «Спрессованное» до сорока шести секунд эфирного времени сообщение проигрывалось и — с интервалом в одну секунду — начиналось снова. Я знала, в этой ситуации Гром бы меня одобрил!

Я еще раз окинула взглядом «кабинет», его спящего хозяина, медпрепараты, пыточные инструменты, пирамиду с оружием… еще раз бессмысленно обошла двор и поняла, что смертельно устала за последние сутки, но спать было нельзя… Надо было собираться и уходить.

Я вытащила из кладовки солдатский сидор, свалила в него документы, две фляги питьевой воды, два магазина с патронами, две упаковки пластида, упаковку китайских детонаторов… Подумала, вытащила еще два сидора и набила их до отказа упаковками баксов — это могло пригодиться. Потом пошла к воротам: где-то здесь стояли забытые лошади.

На двор опустилась темная-темная, как это бывает только в сказках и горах, ночь. Я провела лошадей во двор, нагрузила, приторочила к седлу старый, вытертый до блеска «АКМ» и огляделась по сторонам. Скоро сюда обязательно кто-то явится — такое здесь место, — он и освободит всю эту компанию от пут, а возможно, и от тягот бренного бытия… Меня это уже не касалось.

— Юлия Сергеевна! — позвали меня, и я приостановилась. Ну да, конечно, это был голос Хафиза — очухался… — Юлия Сергеевна! — повторился зов. — Подождите, не уезжайте…

Я присмотрелась: пристегнутый ремнями Хафиз, сидя в своем кресле лицом в угол, нечеловеческим образом вывернулся и все-таки увидел и меня, и лошадь сквозь пролом в стене. Он пронзительно смотрел на меня опухшим, посиневшим от инъекции антидота глазом.

— Что вам надо? — не повышая голоса, поинтересовалась я.

— Подождите, — попросил Хафиз. — Я понимаю, что вы не врач, но вам так не уйти.

«Это я знаю, — подумала я. — Ты же сам дал мне весь расклад, только вот не помнишь об этом ни хрена…»

— Мне некогда с вами разговаривать.

— Подождите, Юлия Сергеевна, прошу вас.

— Что еще? — подошла я к пролому в стене.

Хафиз так и сидел, вывернув шею.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто я плохо к вам отношусь.

Эту песню я слушать не хотела, да и некогда…

— Я работал на КГБ! — закричал мне вслед Хафиз. — Подождите!

— Я догадалась.

— Не уходите! Вы же знаете, что они сделают с моими дочерьми!

— Откуда мне знать?

— Радиостанция-то работает…

Я остановилась и прислушалась — станция работала абсолютно бесшумно. Я глянула ему в глаза и рассмеялась — он меня поймал. Он не знал наверняка, работает ли станция, а теперь знает…

— И вот это тоже, — указал он кивком головы.

Я посмотрела: прямо перед ним на полу лежал использованный шприц — видимо, он отлетел в сторону, когда Хафиз колотился в судорогах. Я его не заметила…

— Вы знаете, — с упором на «знаете» сказал он. — Вы знаете, что ждет моих дочерей! Разрешите мне отправить их отсюда, пока они не пришли… Пожалуйста.

Я задумалась. Конечно, я знала, что их всех ждет. Те, кто придет сюда и обнаружит работающую радиостанцию и привязанного хозяина, не пощадят никого — слишком большие интересы здесь завязаны.

— Я отправлю их вместе с Фарухом, — заторопился Хафиз. — Он ведь безобидный, а мне — как сын.

— А как же ваши бойцы?

— Бойцов всего лишь убьют — с них спрос меньше… А дочери…

— Мне это неинтересно, — равнодушно проронила я. — Вы знали, за какое дело беретесь, — могли бы и раньше о дочерях подумать.

— Скоро придет вертолет; я помогу вам захватить его!

Я продолжала собираться.

— На лошади вам не уйти…

Конечно, он был прав, шансов добраться до города на лошади у меня было маловато. Я всмотрелась: и куда только делся его гонор? Нет, он был действительно умный мужик — быстро сообразил. И смотри, как борется за жизнь! Ни одного шанса не упускает.

— Ладно! — решительно согласилась я и отстегнула ремни на его руках.

— Спасибо! Огромное спасибо! — засуетился Хафиз, освобождая и свои ноги. — Вы не пожалеете!

Я отошла в сторону, держа его на всякий случай под прицелом, но пока Хафиз был безукоризнен. Развязавшись, он, слегка пошатываясь, подбежал к ямам, нашел ту, в которой сидел Фарух, поднял решетку и опустил вниз брошенную мной рядом лестницу. Затем так же быстро сбегал к сараю и — я слышала, как упало упорное бревно, — выпустил свою семью.

Быстро отдавая команды на фарси, Хафиз тщательно снарядил лошадь и подошел ко мне.

— Отдайте мне эту лошадь — вам она действительно не понадобится.

Я пожала плечами, хмыкнула и передала ему повод. Он снарядил и эту лошадь и объяснил жене и Фаруху, что следует делать.

Прощались они быстро и без слез. Хафиз подвел их к выходу, шлепнул напоследок лошадей по крупам и вернулся ко мне.

— Давно началась радиопередача? — поинтересовался он.

— А вам зачем знать?

— Чтобы рассчитать, когда они прибудут.

Я посмотрела на часы:

— Уже два часа.

— Значит, у нас осталось не больше четырех часов. Эти вещи вы с собой берете? — кивнул он на мои сидоры.

— Да-а…

— Пойдемте. Я вам все покажу.

Хафиз вывел меня за пределы двора и подвел к ровной площадке за домом.

— Здесь часа через четыре сядет вертолет.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Им понадобится время, чтобы принять решение, но потом они так и сделают.

— У вас уже были подобные ситуации?

— Таких, как эта, — нет. Но похожие случались. Мы с вами спрячемся вот здесь.

Хафиз принялся отгребать камешки, нащупал что-то в земле и потянул это в сторону. Земля разверзлась, присыпанная камешками крышка отъехала вбок, и передо мной открылся неплохой окопчик.

— Я давно его приготовил. Знал, что рано или поздно пригодится.

— Предусмотрительно.

— Все когда-нибудь кончается, — с облегчением сказал Хафиз.

«Понятно, — сказала я себе. — Когда деньги в банках есть, можно и отход продумать».

Хафиз скинул в окоп мои сидоры и побежал назад. Я последовала за ним. Он вскрыл коробку с детонаторами, сорвал со стены связку «ДВУ», вытащил на середину комнаты деревянный армейский ящик и начал что-то мастерить. Я наблюдала и, надо сказать, подобного еще не видела.

— Что это?

— Дистанционно взрываемые слезоточивые гранаты. Мы их разместим в доме. Чтобы задержать их здесь.

Это было умно. Вояки не любят противогазы, наверняка с собой не возьмут — на это и расчет. Хафиз аккуратно все состыковал и разместил соединенные через детонаторы со слезоточивыми гранатами «ДВУ» по всему дому и двору.

— Оружие я возьму? — спросил он разрешения.

— Что хотите взять?

— Снайперскую винтовку.

— И все?

— Если все пойдет как надо, одной винтовки хватит.

— А если нет?

— Тогда и пулемет не поможет.

— Берите, — разрешила я. — Только патроны — отдельно.

— Разумеется…

Через два часа подготовка закончилась и мы, оттащив все необходимое в окопчик, залегли. Теперь оставалось только ждать.

— Я хочу спросить, — как-то виновато обратился он.

— Спрашивайте.

— «Яблочки» были?

— Вы ведь живы… Зачем спрашиваете?

Хафиз прикоснулся к своему опухшему, заплывшему глазу.

— Не все ведь прошло гладко — так?

— Не все… — призналась я. — Было одно.

— Я ведь долго нормально работал. Очень долго. А потом меня вызвали в Москву, и все изменилось…

— Что изменилось?

— Этого не должно быть, но я чувствую, как оно во мне сидит.

— «Яблочко»?

— Да. Мне трудно говорить о том вызове. Они что-то со мной сделали. Смотрю на свой костюм, в котором в Москву ездил, и понимаю, что слишком многого не помню. Откуда пятно — не помню, где был целые сутки — не помню…

— Значит, плохо «вставили».

— Это меня и тревожит. Извините за аналогию, но у меня такое ощущение, как если бы они подпольные аборты делали… Нечисто.

Хафиз немного помолчал.

— Знаете, Юлия Сергеевна, я потерял уверенность в том, что работаю на тех, кому можно доверять. И у меня постоянно такое чувство, что вся информация, которую я даю, проходит впустую…

«Интересно, — подумала я. — Как меняют человека обстоятельства. Всего полсуток назад он готов был сунуть меня в яму и при случае не постеснялся бы отдать своим „нукерам“, а теперь — жалуется мне на судьбу. Неужели миром действительно правят интересы, а никакие не идеи? И если это так, то что я здесь делаю? Почему не ращу детей, не глажу трусы мужу? Какой такой мой интерес рисковать всем за полторы тысячи в месяц? Нет такого интереса, кроме одного: героин не должен убивать подростков, а такие вот „хафизы“ не должны, прикрываясь служебными обстоятельствами, помаленьку копить баксы на только им известных счетах». Я была уверена, что он потому сейчас такой «добренький», что увидел, как я расправилась с его охраной, и теперь просто боится.

— Вы удобно устроились, — поделилась я с ним вслух своими мыслями. — Работаете на спецслужбу страны, в которую поставляете героин, и помаленьку сколачиваете состояние — так, по ходу жизни…

— Я не один это делаю… — попытался оправдаться Хафиз.

— Это я понимаю, — презрительно отозвалась я.

— «Оттуда» не выскочишь. Вы еще слишком молоды, чтобы судить.

— Я вижу одно: под прикрытием борьбы с героином происходит банальная борьба за героиновый рынок. И вы — один из «борцов».

Хафиз смолк. Становилось все холоднее… Холод проникал в тело снаружи, вместе с ночным воздухом, через каменные стены окопчика, отовсюду… Через некоторое время Хафиз вздохнул и согласился:

— Вы правы, так и есть.

— То-то и оно. Используя погоны, вытеснили конкурента, отчитались перед начальством об удачной операции. А сами заняли свободное место! А потом морочите всем голову байками о нерешаемости проблемы распространения наркоты…

— Это ведь не только у вас. В Штатах — то же самое.

— Уж мне-то не лгите. Они за несколько лет в два раза потребление наркотиков снизили.

Мы замолчали.

— Вот видите, Хафиз, а вы мне что-то о «предательстве» заливали, — припомнила я старый разговор.

— Это другое! — вспылил Хафиз, и я подумала, что, может быть, действие скополамина еще как-то продолжается… Ну, не знаю, может быть, вторичный выброс через печень? Уж очень он разговорчив… — Это другое! — повторил Хафиз.

— Что — другое? Вы не посчитали за грех ввезти в свою страну тридцать пять тонн героина, чтобы переправить его к нам, и при этом считаете нас предателями! Я правильно все поняла?

— Мы не предавали вас, — с чувством сказал Хафиз. — А вот вы… вы бросили нас один на один с этой ни на что не способной властью!

Я пожала плечами.

— А потом пошло оружие! Вы знаете, что может натворить человек с автоматом в маленькой, аллахом забытой деревне? — жарко спросил он. — Нет, вы не знаете! Когда в мою деревню вернулись из города эти сопляки, первое, что они сделали, — убили старейшину!

— Верю, — легко согласилась я.

— Я знал, что вы не поймете. Вы так и не воплотили в жизнь лозунг равноправия для народов. В Таджикистане до сих пор есть деревни, где нет света. А потом пошло оружие.

— Не мы вам его поставляли.

— Но это ваше оружие! И мне без разницы, как оно пришло — через Кубу или через Китай! Представьте на минуту вашу любимую Россию, только тринадцатого века.

— Ну…

— А теперь представьте, что ублюдок, которого община с позором изгнала, скажем, за изнасилование или поджог, возвратился назад с автоматом! Представили?

Я покачала головой: до меня начало доходить.

— Да, страшненькая картина… Согласна. А какое отношение…

— Подождите. Я еще не все сказал. Так — везде! В Африке, в Азии — везде, куда вы поставляли свои «калашниковы»! Вы понимаете?! Везде! Пусть полуфеодальная, но законная власть свергнута или загнана в столицу, а по деревням ходят подонки с — вашими! — автоматами!

— Для нас это — обычный товар. И мы не можем отвечать за последствия, если законная власть не может удержать оружие в своих руках.

— А для нас героин — нормальный товар! И мы тоже не отвечаем за последствия, если у вас не все в порядке с головой! — закричал Хафиз.

В окопчике воцарилась мертвая тишина. Так оно и было. Мы вам — оружие; вы нам — героин, и никто ни за что не отвечает… Дружеские взаимные услуги тех, кто рвется к власти по разные стороны государственных границ. Я вдруг вспомнила что-то из далекого-далекого детства про плохих англичан, которые, уходя из бывшей колонии и желая оставить после себя пепелище, просто вооружили противоборствующие племена…

— Уже рассвет, — первым прервал тишину Хафиз. — Скоро все разрешится. — Он немного помолчал. — Вы умеете управлять вертолетом?

Я кивнула.

— Высадите меня неподалеку? У меня ведь семья здесь…

— Высажу, — пообещала я.

Верхушку каменной гряды напротив уже позолотило солнце, и я зачарованно смотрела на огненное великолепие таджикских гор. Да, скоро все разрешится. Я не знала как, но я чувствовала, что еще немного, и моя последняя битва на этой холодной, неуютной земле состоится. Послышался легкий гул, и я подняла свой «АКМ» и передернула затвор — это мог быть только вертолет. Я оглянулась на Хафиза, и он утвердительно кивнул головой. А через три-четыре минуты прямо напротив нас, буквально в пятнадцати метрах приземлилась тяжелая боевая машина.

Я впилась глазами в зеленую «стрекозу». Дверь открылась, и из нее посыпались «коммандос» — в одинаковом камуфляже, одинаковых армейских ботинках, с одинаковой оснасткой.

«Один, второй, третий, — считала я. — Сколько их будет? Лишь бы не оставили у вертолета пост. Могли и оставить… Восемь, — закончила я счет, когда солдаты перестали сыпаться из зеленой „стрекозы“.»

— Не торопись, — положил мне руку на плечо Хафиз. — Сейчас еще один выйдет — главный.

Но из вертолета вышли двое.

— А это кто? — удивился Хафиз. — Я его не знаю.

Двое постояли возле вертолета, пока солдаты не ворвались во двор, и, получив сообщение по рации, направились в ту же сторону.

Едва они скрылись за углом глинобитной стены, Хафиз нажал кнопку. Раздался залп, и над домом повисло ядовито-желтое облако.

— Пора! — крикнул Хафиз и, подхватив мои сидоры и свою винтовку, помчался к вертолету. Я последовала за ним.

Мы вскочили в открытую дверь и огляделись. Внутри сидели только молоденький радист и пилот. Хафиз схватил радиста за шиворот и выкинул его из вертолета, а я проскользнула в кабину и уперла ствол «АКМ» в грудь пилота. Он с ужасом посмотрел на бабу в черном балахоне и с автоматом, судорожно нащупал на дверке ручку и вывалился наружу. Я без промедления села за рычаги. Хафиз упал рядом.

— Поехали! — закричала я и подняла машину в воздух.

Я развернула вертолет и повела его на юг, в Афганистан — к точке, обозначенной на карте как героиновый завод.

Хафиз что-то крикнул, но в реве машины я ничего не расслышала. Он надел шлемофон и показал мне рукой, чтобы я сделала то же самое. Я поискала глазами и вспомнила, что пилот вывалился за борт, как был, в шлемофоне. Шум стоял нестерпимый.

Хафиз поднялся с кресла, поискал и вскоре сунул мне шлемофон, видимо, запасной. Я надела, подключила его к приборной панели, но ничего не услышала — старая, еще советская техника не работала. Хафиз понял и подобрался ко мне поближе.

— Вы обещали меня высадить! — разобрала я.

— Сначала завод покажете! — крикнула я Хафизу.

В принципе он был у меня на картах, но я не была уверена, что завод по выработке героина как-то не замаскирован для защиты от обзора с воздуха.

Хафиз вздохнул.

— Напрасно время теряем! — крикнул он через некоторое время. — Свято место пусто не бывает: уничтожите этот — другой поставят; это не так дорого стоит! Но если хотите…

«Действительно, — подумала я. — „Свято место“… В Москве уже ждет не дождется падения группы Мусы некий Камышин; растет „отечественный бизнес“, растет! Только ты почему-то об этом не помнишь. Видно, связан Камышин с твоим начальством, если всех помнить можно, а его — нет!»

Я попыталась рассчитать горючее, получалось, что часа на три хватит. Внизу простиралась одинаковая серая каменистая пустыня. Лишь изредка встречался пеший путник или маленький, в несколько дворов, кишлак. Нищая земля…

Я и не заметила, как пересекла государственную афгано-таджикскую границу. Всего через двадцать минут прямо передо мной оказалась ровная, как укатанная, каменистая площадка с длинным одноэтажным зданием.

— Это, что ли, завод?! — крикнула я Хафизу.

Он пригнулся ко мне ближе, и я повторила вопрос. Он закивал.

Я взяла здание в прицел и нажала гашетку. Завод заволокся пылью. Я сделала круг, обошла завод с другой стороны и нажала гашетку еще раз. На этот раз ракета нашла свою цель, и облако пыли стало вдвое больше. В сторону от взрыва бежала охрана и две или три женщины в традиционных балахонах. Я удивилась.

— У них здесь только женщины работают! — крикнул, придвинувшись, Хафиз. — Работа слишком вредная!

— А там что?! — указала я на черный квадрат возле взорванного завода.

— Склад!

Я уничтожила еще одну цель и сама удивилась тому, как просто и буднично это получилось. Оставалось только вернуться в Таджикистан.

Границу вертолет пересек чисто — погранотряд лишь посмотрел вслед; они сделать ничего не могли.

— Высадите меня, пожалуйста! — попросил Хафиз. — Вы же обещали!

— Где?!

— Север—северо-восток! Семья, должно быть, уже там.

Я кивнула. Мне было все равно, чем он теперь займется.

Хафиз поднес к моим глазам карту и указал на желательное место высадки. Я свернула и через десять минут уже зависла над маленьким глинобитным поселком.

— Вот здесь! — показал рукой Хафиз.

Я кивнула и посадила машину. Хафиз выпрыгнул наружу и не оглядываясь побежал к поселку. Я подняла вертолет и повела его дальше — туда, где была обозначена одна из крупнейших перевалочных баз, и через каких-то двадцать минут висела точно над ней. Огромный серебристый ангар так и сверкал в ослепительных лучах мощного южного солнца. У входа стояли два мужика в халатах — это могла быть только охрана. Я сделала круг, обогнула ангар с тыла, поймала его в прицел и нажала гашетку. Вперед стремительно протянулась толстая белая нить, и в следующий миг вертолет тряхнуло, а от ангара полетели клочья серебристого металла.

«Блин! Слишком близко подошла! — сообразила я. — В следующий раз надо находиться подальше!»

Я развернулась и атаковала ангар с фланга. Над ним уже поднималась белая героиновая туча, и, когда я «добавила» второй ракетой, над ангаром вздыбился карликовый белый «гриб»… а крышу сорвало и отнесло метров на пятнадцать в сторону. Охранники уцелели и теперь в панике бежали подальше от этого места. Пора было уходить.

Я не была уверена, что у наркодельцов не «схвачено» все на уровне правоохранительных органов, и поэтому повела машину прочь от жилья, дорог и хозяйственных объектов. Я кинула взгляд на мешки с деньгами и поняла, что от них надо избавиться где-то здесь. Почти четыре миллиона баксов весили преизрядно — на себе не утащишь. Я знала, что не смогу доставить их через три границы в Тарасов, да и вообще хоть как-нибудь воспользоваться. Непонятно было, зачем я их взяла, — видно, сработал рефлекс вечно безденежного советского человека.

Я дала круг над рядом сопок и наконец нашла то, что мне нужно — узкую расщелину в небольшом скальном массиве. Подвела машину поближе, подтянула к себе один из мешков и тут же поняла, что машина начала валиться набок.

— Черт! — ругнулась я. — Как мне это сделать?! — только я наклонялась, штурвал медленно уползал из-под моего контроля. Наконец я управилась, примерилась и один за другим скинула сидоры с деньгами вниз. Один точно ушел прямо в расщелину, а вот второй зацепился лямкой за куст, да так и повис. — Ну и хрен с вами! — Я повела вертолет в сторону — искать место для посадки.

Когда необходимый мне район был определен, я совсем прижалась к земле и, выбрав место, не теряя времени, села. Машина медленно заглохла, и я, подхватив оставшийся сидор с документами, вывалилась наружу и побрела вниз, к ложбине. Отсюда до дороги оставалось метров шестьсот.

Меня немного качало и глодало острое ощущение, что все как-то не так. Я точно или что-то забыла, или чего-то не сделала. «Давай, Юленька, соображай, — уговаривала я себя. — Ты же знаешь, интуиции надо доверять!» А интуиция упрямо кричала мне: «Ты что-то забыла сделать!» Я села, подперла голову руками и сосредоточилась. И в тот же миг поняла! Это было так просто! Я забыла снять шлемофон.

Я сорвала его и тут же ощутила, как прекрасно звучит мир. Свистел ветер, отчаянно кричала какая-то хищная птица, шуршали под ногами мелкие камешки… Я представила себе, как тормозила бы попутку в своем черном таджикском балахоне и со шлемофоном на голове, и рассмеялась.

Когда я вышла на дорогу с солдатским сидором через плечо, навстречу мне промчались две или три милицейские машины, одна — военная и пара «Волг». Они проскочили мимо, обдав меня белой дорожной пылью, и я снова засмеялась. Честно говоря, я никогда не думала, что военные так и не успеют отреагировать на мое наглое вторжение в воздушное пространство суверенного Таджикистана. Шла, в общем-то, наудачу…

Мне удалось остановить военный грузовик, и в нем меня подкинули почти до самого областного центра. Водитель все смотрел на меня и наконец не выдержал:

— Извините, вы — таджичка?

— У меня мама русская, — засмеялась я. — Вот все и спрашивают…

— А-а… — протянул боец; теперь ему стал понятен контраст между моей национальной одеждой и чертами лица.

На развилке меня высадили, и машина пошла к аэродрому, а я побрела в город, который недавно не по своей воле покинула, — он уже виднелся на горизонте.

Часа через два я добрела до окраины города и пошла, прикидывая, куда бы засунуть свой мешок с документами. Я направилась к микрорайону, состоящему из одинаковых белых пятиэтажек, — можно было попробовать засунуть его на чердак. До лучших, а может быть, и до худших времен.

Я зашла в подъезд и услышала, как здесь тихо. «Какой дурак решил застроить маленький таджикский городок таким жильем?» — подумала я. Даже в выходящем на север подъезде было настоящее пекло, а что творилось в квартирах с окнами на юг, я и представить не могла. Я поднялась на самый верх, влезла по железной лестнице на чердак с начисто оторванной крышкой люка, пошарила глазами и наконец нашла то, что нужно. На самом верху, между коробкой подъезда и раскаленной крышей, виднелось свободное пространство. Я не раздумывая закинула туда сидор и полезла по лестнице вниз, в подъезд. На самом деле мне уже была не нужна вся эта информация: главное, что следовало сказать, было уже сказано голосом Хафиза и отправлено в эфир. В сидоре оставались, так сказать, «трофеи».

Я пешком через весь город добрела до гостиницы, достала из бюстгальтера паспорт, сунула немного обалдевшей от моего «прикида» дежурной свой извлеченный из паспорта пропуск, получила ключи и поднялась в номер. Меня здесь не было… я подсчитала… сегодня шли пятые сутки. «Господи! Мне ж еще в воинскую часть надо!» — простонала я и поползла в ванную — под так называемый «холодный» душ. Из всех кранов шла все такая же, примерно сорокаградусная вода. Тело разваливалось на части, а уставшая от перенапряжения психика хотела только одного — добраться до постели.

— Нет-нет, сегодня только спать! Все равно уже слишком поздно, — громко сказала я и для пущей убедительности посмотрела на часы. Было всего 13.40. От посещения воинской части мне было никак не отвертеться. «Черт бы побрал эту „работу под прикрытием!“ — подумала я. — Две зарплаты — это просто замечательно, но ведь и шефов целых два! И вообще это больше похоже на комедию, чем на разведку. Как ее там, а… „Слуга двух господ“!»

В дверь постучали. Я натянула юбку и свежую блузку и пошла открывать. На пороге стояла дежурная по этажу.

— Вы — Максимова?

Я безнадежно закивала головой.

— Вас тут из воинской части спрашивали, а вы пропадали неизвестно где!

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. — Я их обязательно навещу.

— Вы думайте головой, когда исчезаете, а то непонятно, что с вашими вещами делать!

— Может, не будем ругаться, а? — примирительно начала я, но не выдержала. — Что я вам — девочка?! Будет меня тут всякая… отчитывать!

«Тебе, Юлька, нервы надо лечить!»

— Я дежурная, а не всякая! Что вы себе позволяете? И, кстати, мы вас выселяем! У вас уже за два дня не уплачено.

— А если я заплачу?

— Ничего не знаю! Директор сказал: никаких тут должников.

— Так вот же я! Сейчас и заплачу…

— Ничего не знаю! — мерзким административным голосом продолжала вопить на одной тональности дежурная. — Директор сказал, значит, выселяем!

— Ладно, я сейчас спущусь. — Я уже поняла, что совершила промах. Нельзя было мне с ней ругаться. Перетерпела бы — и все было бы нормально. «А кой черт мне здесь делать? — подумала я. — Надо попробовать сегодня же развязаться с этой частью — и домой!»

Я быстро собрала вещички, выбежала на балкон и сунула доставшийся мне от Хафизовой жены черный балахон на самый верх встроенного шкафа, спустилась вниз, положила администратору деньги за двое суток, кинула на стойку ключи и двинулась к выходу.

— А номер кто сдавать будет? — грозно крикнула вслед администратор.

— Сами себе и сдавайте! — нагло предложила я и помчалась на остановку.

В воинской части я хотела проверить своих тарасовцев. Едва я переступила порог казармы, как увидела местного, дохлого, надо сказать, «дедка», унизительно тыкавшего моего тарасовского «птенца» физиономией в умывальник.

— Эй, воин! — окликнула я его. — Что, давно сам молодым был?! Так я тебе напомню!

Не сообразивший, с кем имеет дело, «дедок» ляпнул что-то хамское, и я чуть не сломала ему руку. Не-ет, мне определенно пора было отдыхать! Я быстро прочла короткую, но аргументированную лекцию о вредном влиянии досрочного «старения» на здоровье, хлопнула на прощание «дедка» по загривку, побежала в штаб полка, проставила в командировочном удостоверении штампы и кинулась на автовокзал.

Я успела. И началась утомительная, почти бесконечная «гонка с препятствиями». Сначала — по пути в Душанбе — автобус досмотрели четыре военных патруля. Затем — по пути из Душанбе в Ташкент — нас шестнадцать часов продержали в раскаленном, несмотря на октябрь, автобусе пограничники вкупе с узбекской таможней. В общем, в Тарасове я появилась ровно через девятнадцать суток после отъезда в Таджикистан.

Вышла на аварийную связь с Громом, получила приглашение встретиться в 18.30 и пошла в Комитет солдатских матерей.

— Ну, Юлия Сергеевна, вы и наездились, наверное, — с подковыркой спросила Светлана Алексеевна. — Небось до самой Африки добрались?

Интуиция, какое-то шестое чувство, подсказало мне, что это — шутка, и я попробовала с достоинством выйти из трудной ситуации. И не смогла. Потому что это была почти правда.

— Вы не поверите, я только на таможнях провела… — я прикрыла глаза… — сорок… шесть часов. Да. Почти двое суток. Это — полный кошмар.

— Что, сильно там русских притесняют? — сразу придвинулись ко мне поближе наши женщины.

Я задумалась.

— Нет, наверное… не знаю… Ко мне за три недели даже не пристал никто.

Женщины разочарованно отодвинулись.

«Если не считать похищения», — усмехнулась я про себя.

— Как ваши выборы, Светлана Алексеевна, — поинтересовалась я, и женщины дружно, как по команде, притихли.

Вместо ответа Светлана Алексеевна молча протянула мне местную газету. Дела у моей шефини шли совсем плохо. Конкурирующий с ней в битве за место в Госдуме подполковник запаса, несмотря на всю свою неустанно декларируемую порядочность, дал своим помощникам карт-бланш, и те начали оголтелую кампанию против Светланы Алексеевны. В этой газете было написано про ее предполагаемые попытки решить личные проблемы за счет комитета, а значит, и за счет избирателей, про то, что личная жизнь Светланы Алексеевны уже дважды не удалась, и поэтому в Госдуме ее интересуют только мужики с лишними «бабками».

Как мне потом рассказали, столкнувшись с такой грязью в первый раз, Светлана Алексеевна проплакала полдня, закрывшись в своем кабинете. Но теперь она взяла себя в руки и даже пыталась по этому поводу шутить. Сотрудницы утешали шефиню как могли.

Я посмотрела, кто подписал материал, и вздохнула. Это был Сережа… Талантливый журналист проходил по «нашему ведомству». Он был на короткой ноге с людьми, которые нас интересовали, и я по долгу службы знала, что его изрядно «напрягли на бабки» местные бандиты. Бедолага решил купить квартиру и даже нашел через риэлторскую фирму подходящий вариант, но когда узнал, сколько составят проценты за услуги, решил риэлторов «кинуть». Он все просчитал правильно: уговорил хозяина снять квартиру с продажи, а через две недели тихо оформил сделку. Ему бы все сошло с рук, если бы кто-то случайно не увидел его в регистрационной палате и не стукнул риэлторам. Обиженная фирма вышла на свою «крышу», и парня крепко прижали.

Талант талантом, а журналист оказался трусоват, ссориться с «местечковыми авторитетами» не стал и долг за собой признал. Теперь он, как мог, зарабатывал на избирательной кампании, а, как я слышала, платили там неплохо — от четырехсот до двух тысяч баксов в месяц. Если ему удастся продержаться до конца кампании, он, по грубым прикидкам, сможет расплатиться почти по всей сумме. Вот и старается.

— Ладно, Светлана Алексеевна, не расстраивайтесь, бог его накажет, — попыталась я утешить шефиню.

— Как он мог… такое… Какое его дело?.. — попыталась сказать что-то Светлана Алексеевна, но не выдержала, разрыдалась и убежала в свой кабинет.

«За порядочность нынче не платят, — вздохнула я про себя. — Платят за непорядочность. Вот и смог. И с ним можно — только его методами». Я вспомнила свой давний разговор с Громом; я тогда только вышла из учебки.

— Леонид Андреевич, — спросила я тогда. — Как быть с подлостью? Если, чтобы победить, нужно поступить так же подло?!

— Сделай эту подлость и получи свою победу.

— А если не хочется?

— Тогда ходи и гордись, что не упала так же низко.

— По-моему, и то, и другое — проигрыш, — покачала я головой.

— А по-моему, — не согласился со мной Гром, — единственный проигрышный вариант — это не делать ничего: самый прямой путь в «вечные жертвы». Вас же этому учили! Или нападай, или удирай. Только не стой полным остолопом и не жди, когда другой возьмет ответственность за твою жизнь.

Я тогда не признала правоты Грома, но теперь все шло к тому, что он прав.

Я прокрутилась в комитете до конца дня; подобрала «хвосты», подготовила юридически выдержанные документы по всем текущим проблемам и пошла на встречу с Громом.

Я рассказала ему все: и про судьбу Аладдина, и про похищение, и про свою радиограмму, и про бегство, и про баксы и даже про документы, от которых я избавилась на раскаленном таджикским солнцем чердаке. Он слушал, ни разу не проронив ни слова. Но когда я закончила, Андрей Леонидович имел вид совершенно оцепенелый.

— Прости, Юлька, — после долгой паузы выдавил он. — Я не думал, что так обернется, — и снова замолчал. — Мы ведь… с ним вместе учились.

— С Аладдином?

— Что? А-а, ну да, с Аладдином. — Он горько вздохнул. — А видишь, как все обернулось… Ну ладно. Ты хоть знаешь, кто такой Камышин?

— Нет, а что?

— Вчера его назначили в ФСБ — в Москву, заместителем к Шкуропатову.

Теперь настала и моя очередь оцепенеть.

— И-и… что теперь делать? — задала я, может быть, самый дурацкий вопрос за всю свою жизнь.

— Ну, что молчать — это точно. Я не знаю, может быть, на него этот Хафиз и работал… а может быть, и нет. Не знаю. Здесь больше вопросов, чем ответов. Вот то, что от поклажи избавилась — молодец. Хотя, лучше бы ты не брала ее совсем.

— Пожадничала! — покаялась я. — Я такого уровня документы первый раз в жизни увидела!

— Ты хоть в перчатках работала? — обреченно спросил Гром.

— Смеетесь? — так же обреченно вопросом на вопрос ответила я.

— Тогда жди.

— Чего?

Гром развел руками:

— Это, как старая мина на взводе, может сработать, а может так и сгнить — дотла… Не знаю…

Я пригорюнилась.

— Ладно, не расстраивайся. Конечно, у Камышина возможности широкие, но на тебя он вряд ли выйдет. И, знаешь, я никогда не одобрял все эти твои диверсионные замашки, но пущенными по ветру складом и заводом ты можешь гордиться…

— Это что — прощание? — заподозрила я.

— Ну что ты?! — натужно рассмеялся Гром.

Я пришла домой, взяла пульт и мягкую пушистую китайскую пантеру, улеглась на диван и включила телевизор. Толстый дядька напыщенно рассказывал о задержании крупной партии наркотиков — двух килограммов героина. В передаче то и дело упоминались чеченские фамилии, и я догадалась, что это долбят группу того самого Исмаила, которого, как показал под наркозом Хафиз, «сдали», чтобы Муса или Камышин могли занять его место.

— Вот гадюшник! — вздохнула я, щелкнула пультом и пошла спать.

Утром я сделала небольшую, до первого пота, разминку, приготовила себе пару бутербродов, оделась и вышла на улицу.

В Тарасове царила великолепная осень. Огромные желтые листья ложились на асфальт пышным, теплым покровом, так что даже дворники не успевали уничтожать всю эту роскошь… «А может быть, они и не хотят? — весело подумала я. — Дворники ведь тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо…» Я пошла в парк и только здесь почувствовала, что за мной наблюдают.

«Ну вот, Юлия Сергеевна, и расплата, — обратилась я к себе. — Как там сказал Гром? „Складом можешь гордиться“…» В этот миг я почувствовала такую усталость… такую опустошенность… Я больше не хотела ничего — даже бороться за жизнь. Я развернулась и пошла прямо туда, откуда почуяла опасность. Я не знала, что сделаю, но одно я знала точно — прятаться не буду. Не хочу!

Я увидела его сразу. Он шел за мной, а теперь — навстречу мне и улыбался. Я подошла ближе, и мужчина галантно, с уважением поклонился.

— Здравствуйте, Юлия Сергеевна, — еще шире улыбнулся он. — Разрешите представиться…

Я наклонила голову вбок: мужчина был интересный.

— Олег Владимирович.

— Слушаю вас, Олег Владимирович.

— Насколько мне известно, вы сейчас не особенно заняты, а потому я хотел бы предложить вам прогулку куда-нибудь в лес.

— Там — клещи, — здравомысляще напомнила я.

Олег Владимирович задумался.

— Действительно, — признал он. — Рисковать вашим здоровьем я не имею решительно никакого права. Тогда — на остров? Причал здесь рядом.

— Да я вас вижу в первый раз.

— Я вас тоже. Но, знаете, у нас есть общие знакомые.

— Не помню таких, — решительно отмежевалась я.

— А что, такие имена, как Аладдин, Хафиз Абдул Али, Муса, вам ни о чем не говорят?

Это был полный и безоговорочный провал. Олег Владимирович связал в одно целое мое имя и эти три. А именно это в моем деле было абсолютно недопустимым.

— Вы вообще кто?

— Я не тот, кого следует опасаться. Но у меня, как, кстати, и у вас, есть веские причины не трепаться на каждом углу. Если вам этого мало, скажу больше: вы уже обязаны нам жизнью.

— Я никому ничем не обязана, — усмехнулась я. — И как вы меня нашли?

Олег Владимирович посмотрел на часы.

— Если мы не будем терять времени, то через четыре часа вы покинете меня с гораздо большим спокойствием, чем сейчас. Это я вам действительно гарантирую. Он так подчеркнул слово «действительно», что я поверила.

— Поехали! — решительно сказала я и взяла его под руку.

Мы прошли к причалу и через тридцать секунд убедительного торга Олег Владимирович подал мне руку, и я забралась в новенький бело-голубой катер. Мой спутник уже взял по пути кока-колу, пару шоколадок, два батона и что-то еще, чего я не разглядела. Он ни на кого не был похож. Но чувствовалось, что это птица высокого полета.

Когда катер ткнулся в песчаный берег, хозяин судна помог нам вынести полиэтиленовый пакет с продуктами и какое-то покрывало и застыл в ожидании распоряжений.

— Все. Как договорились. В три часа, — сказал Олег Владимирович, и «капитан» с энтузиазмом утвердительно закивал.

— Сколько вы ему заплатили? — поинтересовалась я.

— Не так уж много по сравнению с тем, какой ущерб вы причинили Мусе.

Этот человек был в курсе событий, но я его почему-то не опасалась.

Наш «капитан» отчалил, а мой спутник расстелил на песке покрывало и жестом пригласил меня присесть.

— Буду говорить по существу, — начал Олег Владимирович. — Я представляю контрразведку Таджикистана.

Я усмехнулась. Начало было многообещающим.

— Ну и как вам… работается в контрразведке… Таджикистана? — поинтересовалась я.

— Хорошо работается, — на секунду отклонился от темы Олег Владимирович и продолжил: — Кстати, именно мы сделали все возможное, чтобы вывести вас из-под удара.

— Какого?

— Ваши «пальчики» были на всем, что только можно было потрогать.

У меня все внутри буквально заледенело.

— Не расстраивайтесь. При той психической нагрузке, которую вы перенесли, забыть про отпечатки или о том, что к автомату нужны еще и патроны, — почти норма. Вы, безусловно, талантливы, но ваша спецподготовка, так же безусловно, недостаточна.

Я уставилась на него.

— Почерк… — развел руками Олег Владимирович. — Каждая «школа» оставляет на каждом своем ученике неизгладимый след. Практически неизгладимый… — поправился он.

— Все-таки как вам удалось меня вычислить? Ведь не по отпечаткам?

— Нет, ваших отпечатков в нашей картотеке, к сожалению, не оказалось. Наша служба еще слишком молода. Все проще. Та дискета, которую вы взяли у Аладдина, была по своей сути радиомаяком — маленьким, но точным.

Я готова была себя растерзать — протащила эту дрянь до самого Тарасова!

— Мы «провели» вас до гостиницы, а там — все просто… фамилия, имя, отчество, прописка… К сожалению, я так и не успел познакомиться с вами в Таджикистане — пришлось ехать сюда, вслед. Вы, вероятно, работаете на внешнюю разведку России?

— Вынуждена вас огорчить: я ни на кого не работаю.

— Ну и ладно, — махнул рукой Олег Владимирович. — Нет так нет. Это неважно.

— Давайте ближе к цели! — решительно сказала я и потянулась к пакету с едой. Там лежали сардины, хороший паштет, несколько охотничьих колбасок…

— Отлично, — поддержал мое требование он. — Держите нож… Я буду говорить, а вопросы вы зададите позже. Вас это устраивает?

— Устраивает, — хмуро подтвердила я.

Задавать вопросы с набитым ртом было не очень удобно, но, главное, за едой я выигрывала время на обдумывание — как вопросов, так и ответов.

— Мы, разумеется, знали об этой партии героина. Так что для нас ваше радиосообщение большой новостью не было. Зато оно сильно повлияло на ситуацию в кругах российского наркобизнеса.

Я достала из пакета ароматную охотничью колбаску.

— Исмаил, конечно, обречен, — продолжил Олег Владимирович. — Муса теперь — тоже. После того как вы в своем открытом сообщении рассекретили пути и способы провоза партии, она исчезла. Вся. Муса попытался отыскать хоть какие-то следы и не смог. Кроме разгромленного вами склада с двадцатью тоннами, от партии не осталось ничего. Ни в сводках, ни в оперативных данных силовых структур такие объемы героина также не проходят.

— И вы знаете, кто это сделал?

— Судя по тому, что нам известно, партию похитил кое-кто из российской разведки.

— Камышин?! — выдохнула я.

— Почему вы так думаете? — ровно спросил Олег Владимирович, но я уже видела, что попала в точку. Он не был готов к тому, что я могу назвать эту фамилию. На его месте следовало наморщить лоб, вспоминая, а кто, собственно, такой этот Камышин.

— Я слышала эту фамилию от Хафиза, — призналась я. — Как видите, я от вас ничего не скрываю и рассчитываю получить такой же честный ответ. Это — Камышин?

— С высокой степенью вероятности он, — признал Олег Владимирович.

«Умничка, Юленька!» — похвалила я себя. Теперь я знала главное: Камышин — центральный персонаж. Я вскрыла упаковку с паштетом и принялась сосредоточенно его уничтожать.

— Мы проанализировали ситуацию, включая последние кадровые перемещения, и пришли к выводу, что вся партия находится в руках у полковника ФСБ Камышина.

Я открыла бутылку колы.

— Нас это особенно встревожило, потому что Камышина я знаю еще с той поры, когда он был старшим лейтенантом внешней разведки КГБ и способствовал переброске кокаина из Латинской Америки в Европу. Это действительно грамотный офицер и талантливый «сценарист».

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила я и сделала глоток из бутылки. Больше всего Олег Владимирович напоминал мне дьявола-искусителя, опытного, умного, расчетливого «охотника за душами». Не пройдет и часа, и я, как и все остальные души, уже побывавшие в этих мягких мохнатых лапках, узнаю истинную цену «сделки». А цена эта — всегда твоя душа. Да и договор наверняка подписывают кровью.

— Я хотел бы, чтобы вы поняли, какого уровня проблема — эта партия героина.

— Это я давно поняла. Ближе к делу — что вам надо?

— Вот и хорошо, — спокойно сказал Олег Владимирович. — Я буду краток и постараюсь сформулировать вопрос корректно: наш интерес — знать все, что вы увидели и услышали с того момента, как получили задание, и до того момента, как за него отчитались.

— Вы же знаете, как это называется, — недобро усмехнулась я.

— Сотрудничество. К вашему сведению, около четырнадцати процентов профессиональных разведчиков работают на два и более государств. Девять десятых из них — элита. — Олег Владимирович улыбнулся. — Я бы сказал, предмет хронической гордости стран-работодателей…

— А если я откажусь?

— Какой смысл?

— Пачкаться не захочу.

— От вас не требуется подписывать контрактов. Просто отдайте нам ту информацию, которая вам все равно не нужна. А насчет «пачкаться»… вы и так, извините меня, по уши…

— Ну а если нет?

— Хорошо. Есть и другой интерес, и это — интерес самого Камышина. Вы ведь понимаете, что вас ждет, если он узнает, кто именно располагает всей информацией?

Я вздохнула. Я действительно понимала, что меня ждет…

— Позвольте, я вам объясню, — сосредоточился Олег Владимирович. — Они вас выпотрошат, как рыбу. Вывернут наизнанку и вытащат даже то, с кем вы переспали в первый раз. А потом кремируют.

— Как они на меня выйдут? Вы же сами сказали, что уничтожили все следы.

— Да, мы их припрятали. Сейчас даже администратор гостиницы не сможет вас вспомнить. Просто не сможет. Но если вы скажете «нет», я вас отдам. Лично я.

Меня обложили со всех сторон. «Вот оно, твое истинное нутро! — мысленно усмехнулась я. — Вот она, цена сделки!»

— А если я просто жертва обстоятельств?

— Знаете что, Камышину ведь плевать, кто вы: жертва, не жертва, фээсбэшница или агент ГРУ… просто плевать.

— А почему бы вам не расспросить самого Хафиза? Что знаю я, то знает и он, — осенило меня.

— К сожалению, Хафиз мертв.

— А дочери?! — Я почувствовала, как холодеет у меня все внутри.

— Семью он отправить успел… по нашим данным.

Мы замолчали. Я смотрела на волжскую воду и всей кожей, каждым волоском чувствовала, как прекрасна эта жизнь…

— Что именно вас интересует? — спросила я.

— В первую очередь кассеты, — сразу ответил Олег Владимирович. — Судя по переданной записи, вы нарезали ее из кусков — минимум из восьми других кассет.

— Так и есть, — подтвердила я. — Их действительно было восемь. Что еще?

— Документы. У Хафиза были карты и документы. Вы их взяли.

— Что еще?

— Все самые незначительные на первый взгляд детали. Так вы согласны?

— Почему вы не попробовали иначе? — ушла от ответа я.

— Что, ввести вам скополамин и узнать все быстро и без хлопот?

— Ну, хотя бы…

— Есть и такой вариант. Но знаете, Юлия Сергеевна, как это ни парадоксально может прозвучать, ваше сознательное, пусть даже с долей лжи, сотрудничество намного ценнее просто объективной информации, которую я могу получить таким способом.

— Почему?

— Потому что человек ограничен. Я могу даже не догадаться задать вопрос, на который у вас есть целая серия ответов. Убедительно? Есть вопросы?

— Есть.

Олег Владимирович удивленно приподнял брови.

— Слушаю.

— Зачем вам это надо?

— То есть? — не понял Олег Владимирович.

— Я так понимаю, что контрразведка Таджикистана не совсем автономна от российских спецслужб…

— Давайте оставим домыслы газетчикам…

— Давайте! — засмеялась я. — Пусть я вляпалась в эту историю по глупости. А ваш какой интерес?

— Я понял, — усмехнулся Олег Владимирович. — Вы боитесь, не будут ли использованы эти документы против государства Российского… извините за патетику… Не хочет ли сама контрразведка Таджикистана в моем лице нагреть руки на героине… Так?

— Ну, хотя бы, — сказала я.

— Я думаю, вы меня поймете, — начал Олег Владимирович. — Я — профессионал. И я понимаю, что Камышины приходят и уходят, а Россия и Таджикистан остаются…

— Не факт, — возразила я. — Россия, конечно, останется, а вот…

— Подождите, — перебил меня Олег Владимирович. — Все сложнее. Таджикистан важен в качестве буферного государства и для всей Средней Азии, и для России. И поэтому он будет существовать, кто бы ни пытался это изменить.

— Вы придаете такое значение буферным образованиям? — усмехнулась я.

— Вы можете себе представить, как изменилась бы история Европы без Швейцарии?

— Ну, вы хватили!

— Ничуть. Швейцария всегда интересовала сильнейших королей Европы исключительно как буфер. Где сейчас эти короли? То-то же. А Швейцария по-прежнему нужна. — Олег Владимирович поднялся, поднял камешек и швырнул его в воду.

— Хорошо! — Я тоже поднялась и встала рядом. — Последний вопрос: что получу я?

— А что вам нужно? — серьезно спросил он.

— Камышин.

Олег Владимирович медленно повернулся ко мне, и вид у него был такой же оцепенелый, как у Грома, когда я рассказала ему все, что произошло со мной в «командировке».

— Это вы серьезно?!

Мы проторговались до самого прихода катера. Сначала Олег Владимирович пытался убедить меня, что Камышин мне не нужен. Потом начал говорить, что контрразведка Таджикистана не занимается кадровыми вопросами ФСБ России. Но я знала, что на самом деле его не устраивает: он боялся последствий.

Во всей этой истории Олега Владимировича интересовала только информация; вступать в конфликт с Камышиным он не хотел. Как ни гуманны, как ни законны были бы его действия, посягательство на интересы российского истеблишмента со стороны таджикской контрразведки будет воспринято как наглый политический демарш. И тогда дальнейшую судьбу Олега Владимировича сможет предсказать даже ребенок.

— Я не решаю таких вопросов, — угрюмо отказался продолжать разговор Олег Владимирович.

Я поняла, что Камышина он мне не «сдаст»; надо было брать то, что дадут.

— Скажите мне хотя бы, куда перепрятали героин.

— И все? — насторожился Олег Владимирович. — Это возможно, но я не хочу, чтобы ваши дальнейшие действия как-то отождествляли с нашей службой.

— Вы просто помогите найти… — тихо сказала я.

— По рукам! Я закажу аналитикам разработку и думаю, мы вычислим хранилища. Но отдам не раньше, чем получу документы! Они ведь в Таджикистане? Когда вылетаем?

Я пожала плечами:

— Ну, я не знаю… давайте сегодня, что ли…

Катер ткнулся в берег, мы перебрались на борт, и Олег Владимирович тут же «сел» на свой сотовый телефон. Когда мы высадились на тарасовском причале, он уже выдал мне самую оптимальную схему перелета до Душанбе.

— Если повезет, часов через сорок там будем! — с энтузиазмом сообщил он.

Олег Владимирович поймал тачку, я быстро собрала вещи, оставила в условленном месте подробную записку Грому, и через два часа, как ни странно, мы уже были в воздухе и летели пока на запад, в место следующей пересадки.

Мы дискутировали в каждом аэропорту. Олег Владимирович знал мой хлипкий статус во всей этой истории и прекрасно понимал, что одной мне не справиться. Но сотрудничать более глубоко, чем просто сдать мне адреса складов, отказывался.

— Ваша территория — ваша юрисдикция! — настаивала я.

— Ваш Камышин — вы и разбирайтесь, — уходил от соучастия в «проекте» Олег Владимирович.

Я пыталась найти структуры, способные взять на себя ответственность и ликвидировать камышинский товар, и не находила.

— Может быть, военная разведка сможет? — советовалась я с Олегом Владимировичем.

— Вряд ли, — цокал языком он. — Им это не нужно, да и «светиться» они не любят.

— Тогда — менты? — не сдавалась я.

— А им зачем? Местные все под Мусой ходят, без его соизволения шагу не ступят, а душанбинские без согласия местных не сунутся…

— Как так?

— Чужая вотчина. Межплеменные разногласия и так еще слишком велики, зачем душанбинцам их усугублять?

— А Муса кого боится? — поинтересовалась я.

— Разве что аллаха!.. — засмеялся Олег Владимирович.

Я задумалась. Муса, судя по показаниям Хафиза, был основным поставщиком афганского героина, а Исмаил — основным реализатором. Теперь, когда в Москве, в связи с последними событиями на Кавказе, Исмаила крепко «подвинули», у Мусы родилась здравая мысль: подзанять денег и захватить освободившееся «экономическое пространство» настолько, насколько позволят обстоятельства. Муса не учел только одного. Того, что на это самое «пространство» претендует еще один делец — Камышин. Теперь, когда баксы были потрачены, а товар исчез, Муса оказался в положении загнанного в угол зверя, его кредиторы были не из тех, кто прощает долги. Как сказал в состоянии наркотического транса Хафиз, Муса под этот «проект» занял четыре миллиона долларов.

«Черт! — подумала я. — А не те ли это деньги, что я сбросила в расщелину?» Идея, зародившаяся прямо сейчас в моей головке, была невероятно дерзкой и абсолютно криминальной. Я собиралась подключить к уничтожению партии самого Мусу. Как сказал Олег Владимирович: «Местные менты все под Мусой ходят, без его соизволения шагу не ступят». Это мне и было нужно.

— Слышь, Олег Владимирович, — поинтересовалась я. — Ты мне «хвост» позаметнее организовать можешь?

— Не помню, чтобы мы с вами перешли на «ты», — приподнял бровь контрразведчик. — А что ты задумала?

— Подключить Мусу.

Следующие полчаса я потратила на то, чтобы объяснить Олегу Владимировичу суть своего плана. Муса «попал» и думает только о том, как хотя бы вернуть свои деньги. Менты боятся Мусы. Значит, Муса может заставить их арестовать партию похищенного у него героина.

— А с чего ты взяла, что он их будет заставлять? Какой у него интерес?

— Объясняю еще раз. Вы получаете от меня кассеты, дискеты, карты, а взамен сдаете мне места складирования героина. Так?

— Предположим.

— Я сдаю места складирования героина Мусе, но сам он забрать его не может. Согласны?

— Согласен. Уровень не тот.

— Тогда он заставляет ментов забрать весь героин в порядке конфискации. Может он это сделать?

— Ну, может. А зачем?

— Не торопитесь. Менты конфискуют и уничтожают героин, а я оплачиваю Мусе стоимость всей партии.

— А откуда у тебя столько денег? — прищурился контрразведчик и вдруг хлопнул себя по лбу. — Господи! Хафиз?! Ты забрала деньги у Хафиза! Дай я тебя расцелую!

— За что? — в свою очередь удивилась я, но Олег Владимирович уже исполнял какой-то дикий горский танец.

Как я поняла сутками позже, именно этой информации не хватало Олегу Владимировичу, чтобы увидеть всю цепь взаимоотношений между спецслужбами сопредельных стран и наркоторговлей. Как только до него дошло, что Хафиз играл роль посредника между наркодельцами, вся логическая цепь выстроилась и завершилась.

— Вот теперь мы поиграем на равных! — хищно прищурил глаза контрразведчик. Я впервые увидела его таким — этот «бархатный» человек мог быть и страшен.

— Слушай, а зачем тебе Мусе платить? — немного поуспокоившись, спросил Олег Владимирович.

— А как иначе?

— Все нормально! — Глаза контрразведчика сияли. — На что Муса будет рассчитывать, если ему просто отдать адреса?

Я не знала.

— Все банально! — продолжил он. — Муса захочет забрать все обратно. Он ведь как подумает: «Ментов подключу, они заберут товар со складов, а я — у ментов! Ну, заплачу кому надо, вывезу все в Москву, сдам, а потом мне и черт не брат!»

— Не знаю… — засомневалась я.

— Точно! Логика Мусы: «Менты спишут тонну, а реально уничтожат центнер. Остаток — мой!»

— Да, но ведь он действительно так сделает! И героин пойдет в Россию!

— Неужели ты думаешь остаться в живых после того, как продемонстрируешь Мусе свои знания и деньги? И в голову не бери! Он тебя нашинкует мелкими кусочками и поджарит в духовке, но живой не выпустит!

— А что делать? — рассердилась из-за такой безысходности я.

Олег Владимирович рассмеялся.

— Что?! Говори! — совсем рассвирепела я.

— У ментов я могу забрать, — заговорщически прошептал контрразведчик. — Менты-то наши, таджикские…

Я все поняла. Олег Владимирович не рисковал связываться с Москвой, но со своими он мог «разобраться», как ему в голову взбредет. И ни Камышин, ни Шкуропатов, ни даже российское консульство ему и слова не скажут. Я почувствовала, как у меня захватывает дух все сильнее и сильнее. Азарт настоящего дела пробудил к жизни самый древний инстинкт — инстинкт охоты.

Через сорок два часа мы с Олегом Владимировичем уже входили в ту же самую гостиницу, с администратором которой я так плохо рассталась дней десять назад. За стойкой свирепо сопела все та же администраторша, но — вот чудо! — она меня совершенно не узнавала.

— Можно мне двадцать третий? — попросила я, и администраторша, пожав плечами, выписала мне пропуск в номер, который я просила.

Открыв дверь своего номера, я первым делом выскочила на балкон и распахнула встроенный шкаф. Там, на самом верху, в углу, я обнаружила свой «прикид» и засмеялась. Похоже, уборщицы сюда не заглядывали месяцами.

Олег Владимирович отправился к своим людям получать мой заказ и через четыре часа вернулся.

— Готово, Юлия Сергеевна, — улыбнулся он. — Теперь — ваша очередь.

— Сколько там «точек»? — поинтересовалась я.

— Четыре. Учтите, все объекты — российские, военные…

— Можно посмотреть?

— Сначала — документы, как договаривались.

— Ладно, — согласилась я. — Поехали!

Сидор лежал там, где я его и оставила. Олег Владимирович жадно вцепился в бумаги и только громко, сосредоточенно сопел.

— Олег Владимирович, — пыталась оторвать его я. — А мои «объекты»?

— А? Что? Сейчас, — отмахивался Олег Владимирович и продолжал сопеть над документами.

«Вот всегда так! — саркастически рассмеялась я над собой. — А поначалу таким галантным казался!» — и настроилась на ожидание.

Мы так и сидели на чердаке, и только когда пот уже начал капать со лба Олега Владимировича прямо на драгоценные документы, он очнулся.

— Держи! — равнодушно протянул он мне обещанный список адресов и, закинув сидор на плечо, начал спускаться по лестнице в подъезд.

Какая-то бабулька с мусорным ведром увидела, как взрослый потный мужик и молодая, такая же взмокшая женщина спускаются с чердака, да так и застыла. Я заглянула в список: бомбоубежище по адресу такому-то, артсклад, в/ч номер такой-то, химсклад, в/ч номер такой-то, еще один артсклад… Это было круто. «Как Муса со своими ментами будет все это вытаскивать?» — покачала головой я. Военные не любят, когда милиция сует нос в их дела, тем более если эти дела грязные. Впрочем, военные могли и не знать, что именно подсунули им на хранение люди Камышина; о временах, когда скрупулезно регистрировался каждый завоз на каждый склад, пора было забыть.

В машине Олег Владимирович попросил меня подождать и ничего не предпринимать в течение суток, но я уперлась. Интуиция мне подсказывала, что так можно и опоздать навсегда.

— Хорошо, — согласился контрразведчик. — Подожди хотя бы часа полтора. Сейчас 17.30, а в 18.30, если я не подъеду, ты пойдешь к своему Мусе.

Я кивнула и открыла дверцу «Москвича». Пройдя несколько шагов, я обернулась. Олег Владимирович внимательно провожал меня взглядом — ему очень не хотелось меня отпускать.

Честно говоря, я тоже боялась. Судя по тому, что рассказал мне о Мусе Олег Владимирович, человек это был крайне жестокий, решительный и умный. Он мог и не клюнуть на мою приманку, а попросту быстро избавиться от нежелательного посетителя.

В номере я приняла душ, привела себя в порядок, накинула свой «балахон» — не понравилось, надела юбку и блузку — не то, вытащила и погладила строгое платье — вроде ничего, и потом долго стояла перед зеркалом, настраиваясь на визит. «Ладно, Юлия Сергеевна, хватит дрожать!» — рявкнула я на себя, но ничего не могла поделать — что-то внутри меня знало, что дело кончится плохо…

Я вышла, как и обещала, в 18.30. «Москвич» стоял на том же месте, где я оставила его час назад, а за рулем так же, как и час назад, сидел Олег Владимирович.

Я подошла, мне открыли изнутри дверцу, и я села.

— Восемь часов назад Муса убил своего старинного друга, — тихо сказал Олег Владимирович. — Информация достоверная… Он себя почти не контролирует.

— Еще что-нибудь есть? — отвернулась я к стеклу.

— Да-а. Атакованный тобой склад с героином помнишь?

— Конечно.

— Камышинские люди послали туда химвзвод и выбрали все, что не сгорело, до последней крошки. Спасли почти три тонны.

— От какой воинской части солдатики были? — заинтересовалась я.

— Тут недалеко — вот посмотри, — протянул он мне документы.

Я вчиталась. Какая-то неясная мысль посетила меня, где-то там, внутри, шла напряженная работа…

— Слышь, Олег Владимирович, у ментов люди Мусы есть?

— Они все его люди. Местные менты, по крайней мере.

— Я не о том, — раздраженно прервала его я. — «Штатные» люди есть? Ну, совсем продажные, такие, которые если что узнают, так сразу к Мусе…

— Есть один.

— Кто он? Звание, должность, приближенность к верхушке УВД…

— Подполковник Ситников, начальник штаба…

— И Муса ему доверяет?

— В общем да. Ты что, передумала? Слава тебе, господи! — не собирался скрывать своей радости контрразведчик.

— Слушай меня, Олег Владимирович! Сейчас мы поедем в ту часть, которая спасала героин, я найду какое-нибудь начальство, покручусь там пару часов, а потом выйду на этого подполковника Ситникова и открытым текстом буду сдавать ему хранилище за хранилищем… Скажу, от солдат узнала.

— Ну-ну, — заинтересовался Олег Владимирович.

— Может, он и не поверит, — продолжала я, — но Мусе все равно передаст. Муса вызверится и прижмет подконтрольных ментов, чтобы те вытрясли все хранилища до капли и вернули товар ему.

— Это интересно! — хмыкнул Олег Владимирович. Он понял, что такая подача информации вполне правдоподобна и менее рискованна.

— Менты и хотели бы сразу все отдать Мусе, но не смогут — слишком большой шум поднимется, российское консульство, туда-сюда, придется делать вид, что все по правилам. Акты, протоколы, допросы… У вас появится шанс проконтролировать уничтожение товара, а у меня — получить хоть какие-то документы… Лишь бы менты в это влезли хоть коготочком!

— Дельно, — согласился Олег Владимирович. — Поехали.

Я тут же открыла сумочку, достала проштампованный бланк командировочного удостоверения от Комитета солдатских матерей, заполнила его и проставила нужные даты. Минут через сорок мы уже были в части, а еще через двадцать минут я заходила к оторопевшему от вечернего визита командиру полка.

Я представилась, показала документы и сообщила, что приехала проверять часть по распоряжению председателя тарасовского Комитета солдатских матерей.

— Завтра приходите, — недружелюбно покосился в мое удостоверение командир. — Лучше после десяти.

— Ладно, — легко согласилась я, вышла и тут же пошла по казармам.

Я «светилась», где только могла, зашла чуть ли не в каждую казарму, переполошила наряд по кухне, заглянула в полковую баню… Но больше всего я проторчала в расположении химвзвода. Я не задавала никаких особенных вопросов, но демонстрировала удостоверение каждому встречному и поперечному, пока меня не отловили и после получасового скандала в кабинете все того же командира полка с позором не выдворили за пределы части.

Я быстро прошла в оговоренное место, к наполовину развалившемуся сараю, села в машину Олега Владимировича и удовлетворенно вздохнула. Теперь я знала, начни Муса меня проверять, все будет доказуемо.

— Порядок! Теперь — в милицию.

Когда я прорвалась мимо дежурного, на часах было уже 21.45. Начальник штаба домой еще не ушел. Только, в отличие от тарасовского милицейского начальства, посвящавшего это время суток работе с бумагами, Ситников играл в нарды с каким-то капитаном.

— Иван Петрович, — зашла я в кабинет. — Можно?

Он с недовольством посмотрел на меня:

— Что там у вас?

Я представилась и пошла ва-банк:

— Я делала внеочередную проверку воинской части и узнала от солдата химвзвода о том, что их посылали собирать героин.

— Как это — собирать? — не понял подполковник. — Как картошку?

— Почти. Они собирали рассыпанный порошок в мешки, а потом отвозили в другие места.

— Откуда он знает, что это — не сахар?

— Знает! Адреса доставки у меня есть.

— Слушайте, идите и проспитесь, — недовольно махнул рукой подполковник.

— Ладно, когда приходить? Завтра к восьми — годится?

— Годится, — лениво кивнул головой подполковник.

— Да, чуть не забыла. Солдатик сказал, что прапорщик, принимавший мешки, сказал кому-то, что это — товар Мусы… Ладно, вам некогда, я завтра подойду…

Я спокойно направилась к двери.

— Э… — пытался сказать что-то подполковник. — Э, подождите!

Я обернулась.

— Как, вы сказали, ваша фамилия?

Подполковник выгнал капитана за дверь, усадил меня и полчаса допрашивал со всем возможным пристрастием. Я категорически отказалась назвать имя солдата-информатора, но охотно согласилась предоставить адреса. Милиционер метался и никак не мог принять решение. Он то вставал, то снова садился, то подвергал мои слова сомнению, то страстно расспрашивал о мельчайших подробностях.

Когда он беспрепятственно получил от меня написанные моей рукой на листках блокнота четыре армейских адреса, он совсем ошалел. Он явно знал о том, что Мусу кто-то «кинул», и очень боялся возможных последствий моего визита. Он не верил мне (откуда она свалилась?), он не верил Мусе (а вдруг он врал, что его кинули?), он не верил даже себе (а смогу ли я правильно поступить?). Он знал, сколько стоит такой груз, и от этого знания у него совсем «съезжала крыша».

Минут через сорок состояние возбуждения сменилось у него полным упадком сил, и он четверть часа сидел как потерянный. Наконец подполковник решился.

— Подождите меня в приемной, — попросил он и плотно притворил за мной дверь.

Наверное, он надеялся на мою порядочность, но свидетелей в приемной не было, и я, приложив ухо к щели между косяком и дверью, услышала почти все. Подполковник пересказывал по телефону суть нашей беседы Мусе!

У меня внутри похолодело. Дело началось, и остановить или переиграть что-нибудь было уже поздно!

Затем подполковник в течение четырех минут выслушивал инструкции Мусы, лишь изредка вставляя: «Угу», «Понял», «А что потом?» — и наконец пригласил меня в кабинет.

На столе уже закипал электрический чайник.

— Кофе хотите?

— С удовольствием, — разулыбалась я. — Честно говоря, так устала! А еще эти офицеры — такие буки! Все настроение испортили… У вас коньячку не найдется?

Теперь разулыбался подполковник, его такой поворот беседы более чем устраивал. Он начал «дружескую беседу», но, привыкнув к стилю «а-ля гестапо», делал это так неумело, что мне пришлось идти к нему на помощь.

Через полчаса весь его стол был заставлен убогой закуской и плохим коньяком, а я строила из себя недалекую даму — болтушку и хохотушку. Чуть позже к нам присоединился внезапно появившийся сержант, а еще спустя некоторое время — молодой мужчина с совершенно бандитской рожей.

К половине двенадцатого они знали обо мне все: где остановилась, где и кем работаю, как зовут начальницу, кто были мои родители, почему я не замужем и, вообще, почему живу одна… И девяносто девять процентов того, что я говорила, было чистой, стопроцентной правдой.

Время от времени сержант или штатский выходили и, я так поняла, передавали информацию обо мне кому-то еще. Я чувствовала, на какой тонкой грани балансирую, но изменить что-то не могла и не хотела.

В половине первого ночи подполковник поднялся из-за стола, надел китель и вздохнул.

— Ну поехали, — сказал он. — Посмотрим ваши склады.

Я пожала плечами и, продолжая нести всякую околесицу, пошла за мужчинами. Меня посадили в «уазик», и мы тронулись… и только теперь я увидела, какая работа была проделана, пока я пила коньячок. Сразу за нашим «УАЗом» тронулись и поехали два «рафика» с омоновцами и три «жигуля» с милицией и кем-то в штатском. А позже, на повороте, в хвост колонны пристроился огромный черный джип.

Первое хранилище располагалось в старом бомбоубежище. Я сразу поняла, почему они начали с него. Здесь практически не было охраны.

Меня из машины не выпустили, но обзор был хороший, и я увидела практически все. Одетый в камуфляж и даже берет сторож пытался сопротивляться, порывался куда-то позвонить по своему сотовому, но его с ходу забили дубинками и прицепили наручником к торчащему из бетона кольцу. Он так и провисел на этом кольце, капая себе на грудь кровавыми слюнями, до самого конца обыска.

Бомбоубежище было закрыто, и ключа у сторожа не нашли. Подполковник что-то передал по рации, и минут через пятнадцать приехали взрывники. Они установили взрывное устройство на дверь, скомандовали разойтись, и вскоре раздался характерный шлепок, и тяжелые металлические двери вывернуло почти наизнанку. ОМОН тут же оккупировал помещения, и здесь милиционеры в присутствии группы штатских сразу обнаружили не очень большие, но плотные и тяжелые мешки.

Подполковник оставил здесь часть своих людей, и колонна тронулась в путь. Впереди нас ждало новое хранилище.

Следующий адресок был покруче — охраняемый военный артсклад.

— Не люблю с вояками дело иметь, — непонятно кому пожаловался подполковник.

Объект охраняли солдаты-таджики. Когда подполковник это увидел, он только присвистнул:

— Это бесполезно. Их надо или перестрелять, или звонить дежурному по части. Эй, капитан! — высунулся он из «УАЗа». — Дежурному по части звони — пусть вместе с начальником караула приезжает!

— А я что делаю?! — раздраженно отозвался старший ОМОНа. — Ни одна б…. не отвечает!

Вести своих парней в атаку там, где можно договориться, он явно не хотел.

Минут через десять стало ясно, что никто и не ответит, и старший повел своих в атаку.

— К бою! — скомандовал он. — Первый, второй — правый фланг! Третий, четвертый — левый фланг! Пятый, шестой, седьмой и восьмой — с тыла! Остальные со мной! Приготовились!

Захват был короткий, как вздох. Когда все закончилось, я выбралась из неуютного, пропахшего табаком и рвотой салона «УАЗа» и подошла к трупам. Два молодых таджика, совсем мальчишки, лежали рядом, раскинув тонкие руки в стороны. Эти юнцы точно ни в чем не были виноваты, они просто исполняли свой воинский долг, охраняя и до последней капли крови обороняя вверенный им воинским начальством под охрану государственный объект.

Я присела рядом. Мертвый таджик смотрел огромными черными глазами в огромное черное таджикское небо, и эти глаза были неподвижны. По гимнастерке торопливо ползла белая жирная вошь. Я брезгливо отодвинулась. Рядом из-за ворота выползла еще одна, еще и еще… Я где-то слышала, что эти твари первыми понимают, что «хозяин» уже мертв, и быстро покидают остывающее тело. Но увидела этот «похоронный марш» впервые.

Здесь тоже были обнаружены мешки с белым порошком, и милиционеры начали быстро составлять протокол. Подполковник вызвал по рации подкрепление, оставил часть своих людей и здесь и тронулся дальше.

В принципе он поступал правильно. На сколько-нибудь серьезное сопротивление он не наткнулся, а вот опередить его и вывезти героин из нетронутых складов новые хозяева «товара» могли и успеть.

Когда мы подъехали к химскладу, за «колючкой», в свете фонарей, стоял насмерть перепуганный русский солдатик с автоматом наперевес:

— Стой, стрелять буду! Стой, стрелять буду! Стой, стрелять… — как заведенный повторял он.

— К бою! — приказал омоновцам старший, но какой-то сержант его остановил.

— Эй, командир, подожди, с ним можно и по-другому.

Милиционер подошел поближе и что-то тихо сказал. Потом еще что-то, еще… Он придвигался все ближе и все говорил и говорил… В конце концов солдатик замолчал, а сержант просто вытащил у него из объятий автомат и кинул его старшему ОМОНа. Я всмотрелась — на солдатике не было лица.

— Что вы ему сказали? — высунувшись из окошка машины, спросила я у милиционера.

— Да это наши, мужские дела, — отмазался тот. — Я ведь тоже в армии служил. Понимаю.

Склад осветили фарами, милиция приступила к работе. Я вышла из машины и подошла к солдатику. Он сидел на перевернутой пожарной бочке и, обхватив голову руками, плакал. Я подсела рядом.

— Не расстраивайся, — обняла я его за плечи. — Главное, что живой…

— Теперь в дисбат! — зарыдал солдатик. — Ну почему я не смог?!

— Не так просто человека застрелить, — сказала я. — Это не каждому дано.

— Теперь в дисбат… — убито повторял солдатик.

— Ничего, и в дисбате люди живут, — хлопнула я его по плечу и поднялась. Учитывая обстоятельства, его можно было и «отмазать», но гарантировать это сейчас не смогла бы даже я со своим юридическим опытом — отдав оружие, парень совершил тягчайшее воинское преступление.

Героина было очень много. Я даже подумала, что здесь, наверное, находится основная часть похищенной у Мусы партии. Мешки были уложены ровными штабелями в человеческий рост.

— Взвод! К бою! — услышала я сзади и обернулась. К складу бежали два офицера в сопровождении десятка солдат.

Залязгали срываемые с плеча автоматы. Бойцы взвода красиво растянулись в свете фар цепью и наставили на милиционеров оружие.

— Отделение! — еще громче заорал старший ОМОНа. — К бою!

Омоновцы бесшумно прыснули в разные стороны и залегли. Наступила мертвая тишина. Противоборствующие военачальники стояли один напротив другого, и было видно, что они и сами не знают, что делать дальше с приготовившимися к перестрелке подчиненными.

— Кто такие?! — опомнился первым старший ОМОНа. — Документы!

— Это ты, щегол, сначала «ствол» опустишь, а потом и документы предъявишь! — разъяренно крикнул тот офицер, что был постарше и потолще. — Кто здесь командует?!

— Ну я, — вышел из темноты подполковник милиции. Его глаза сияли. Победителей не судят, а он сегодня был победителем.

— Головка от…! — матюгнулся офицер. — Какого… вы на российском военном объекте делаете?! Ты! — обернулся он ко второму офицеру. — Где твой часовой?! Немедленно найти!

Через две секунды часового вытащили в свет фар, но что с ним делать, сейчас было совершенно непонятно. Один из офицеров оказался начальником караула, и пару минут он потратил не на пресечение захвата военного объекта, а на разборки со своим подчиненным, — где этот полк набрал таких олухов, мне было совершенно непонятно.

Старший офицер, представившийся дежурным по части, был поопытнее и уже видел, что-то изменить поздно. Поэтому, когда минут через двадцать после появления офицеров прибыл официальный представитель Российской Федерации, военные окончательно потеряли инициативу. Они просто не знали, что надо делать, если на охраняемом твоими подчиненными объекте милиция обнаружила несколько тонн героина. Я видела, как подошел к представителям РФ благоразумно вызванный подполковником милиции местный прокурор, и они перекинулись несколькими словами.

И прокурор, и представители уже понимали, что сложившиеся обстоятельства гораздо серьезнее, чем им хотелось бы, и через час-другой здесь будет столько разного начальства, что всем станет тошно. Впереди и таджикскую милицию, и российских военных ждали сплошные неприятности. Я подумала, что, если бы не их взаимное присутствие, они с огромным удовольствием все это «прикрыли», но было слишком поздно. Их обоюдный страх и недоверие делали всякие попытки что-то замазать невозможными.

Здесь мы задержались дольше всего, и, если бы к подполковнику не подошел из темноты какой-то широкоплечий штатский, ругань с военными могла длиться еще долго.

Когда мы уже к шести утра подъехали к последнему, четвертому объекту, здесь было пусто. Огромный блистающий в свете фар ангар — копия того, который я «пустила по ветру» несколько дней назад — был открыт и брошен. Последовавший за колонной представитель РФ облегченно вздохнул — я это видела.

Судя по всему, груз вытащили недавно. Взрезанная открытыми воротами земля оставляла впечатление абсолютно свежей.

Все-таки я не успела… Утечка информации пошла раньше, чем мы сюда приехали. Что ж, было бы странно, если бы среди всей этой толпы не было людей Камышина.

— Что будете делать? — подошла я к подполковнику.

— Искать, — деловито ответил милиционер и наклонился — по полу ангара тянулся тоненький белый след. — Мешок порвали! — искренне ругнул нерачительных воров подполковник и полез в «УАЗ» — звонить по телефону.

— Алле, Андрюша?! Да-да… — Подполковник засмеялся. — Слышь, Андрюх, у тебя псы на героин натасканные есть? Ну да, псы… Надо, Андрюха, очень надо… Слышь, я к тебе машину подгоню, отправь человечка с собакой… Хорошо? Лады… Ну какой базар, Андрюха, сказал — сделаю… Ну пока.

Я выжидающе смотрела на милиционера.

— Сейчас человек с таможни приедет, с собакой… Эй, капитан! — крикнул он старшему ОМОНа. — Не ходи там — следы затопчешь!

Подполковник подошел к одной из машин, наклонился и что-то тихо сказал водителю. Милицейский «УАЗ» тут же завелся и исчез в темноте. Я присела на лавочку возле врытого в землю ведра. Подполковник подошел и присел рядом.

— Не замерзли?

— Немного.

Он снял свой китель и накинул мне на плечи.

— Не устаете от такой работы? — поинтересовался он.

— Ну, такой ночи, как сегодня, у меня еще никогда не было! — засмеялась я. — Обычно все проще. Приехала, проверила, уехала…

— И что — никаких ЧП?

— Ну почему никаких? Морду кому-нибудь набьют, посылку отнимут…

Милиционер засмеялся. Мы сидели мирно, как влюбленные, но я понимала, что не пройдет и двух часов, и все изменится. От подполковника просто несло ложью.

Вскоре вернулся «уазик», и из него вышел мужчина в таможенной форме и со спаниелем на поводке. Пес сразу встревожился, и таможеннику стоило больших трудов удержать его.

— Откуда начинаем? — деловито поинтересовался таможенник.

— Привет, Колян, — подошел к нему подполковник. — Вот смотри, они тут след оставили.

— Так они, поди, на машине были, — расстроился таможенник. — Я не знаю, сможет ли она…

— Пусть попробует. Ты же сам говорил, она не успокоится, пока не найдет…

— Да, — засмеялся таможенник. — Она у меня на игле прочно сидит…

Я сидела и наблюдала. Про таможенных собак-наркоманок я слышала часто, но видела, честно говоря, как и многое здесь, в первый раз. Живут они, конечно, раза в два-три меньше, чем положено, да и наркотики находят только потому, что давно и прочно «сидят на игле». Зато результаты дают впечатляющие. Эти собаки мать родную загрызут, лишь бы получить свою очередную дозу. И если такой собаке регулярно дают героин, то и находит она героин в несколько раз точнее, чем любая другая псина — что называется, есть «свой интерес».

Таможенник даже не стал давать собаке понюхать землю. Он просто объяснил ей на каком-то, только им двоим понятном языке, куда надо двигаться, и собака потащила своего хозяина по дороге вперед.

Машины заурчали, и вся наша кавалькада медленно тронулась вслед. Отмеченный мной ранее джип тихо двигался в хвосте колонны.

Мы ехали около часа. К семи утра, когда солнце уже начало намекать о себе, спаниель дотащил своего хозяина до дома на окраине поселка. ОМОН высыпал из «рафиков», вылез и сладко потягивался у своей «Волги» заспанный прокурор, милицейский подполковник растирал набухшие под глазами мешки… Вышла и я.

Двор, на который указал «севший на иглу» спаниель, моментально оцепили. По команде старшего омоновцы стремительно вышибли дверь и несколько окон и захватили дом. Плакали дети, визжали растрепанные полуодетые женщины, заходились лаем соседские псы, нарвался на пулю пес хозяйский… В соседних дворах захлопали ставни… А спаниель упрямо тащил выдохшегося, покрытого слоем пыли таможенника в сарай. Хозяин с закрученными за спину руками, получив с десяток раз по почкам, уже начал «сотрудничать» и даже показал, где зажигается свет в сарае.

Сарай весь был забит в беспорядке валяющимися мешками с героином. Те, кто его здесь выгружал, очень торопились.

«Все, — сказала я себе. — Наконец-то закончилось».

— Держи его! — заорал кто-то из омоновцев. — Ах ты, гнида!

Я обернулась на крик. Бойцы тащили невысокого мужчину в темном. Непонятно было, как его сразу не заметили и почему он не убежал… Мужчину выволокли на свет, а через пару минут сюда же принесли раненого омоновца. Парень зажимал рукой рану на животе, а из нее сквозь пальцы толчками шла кровь.

— Джапаров! — крикнул старший. — Быстро в больницу! Давай заводи! Что ты там телишься?!

Парня стремительно загрузили в «рафик», и машина исчезла в клубах пыли.

Я повернулась к задержанному. Он попробовал вырваться, но его вдавили лицом в землю и, завернув руки за спину, «одели» в наручники.

— Кто такой? — спросил подполковник.

Незнакомец молчал.

— Кто такой, спрашиваю?! — заорал подполковник и ударил его в зубы.

Незнакомец встряхнулся, выплюнул пару зубов и быстро огляделся.

— Да я здесь вообще случайно! — чуть не заплакал он, но я запомнила этот внимательный взгляд, которым он секунду назад оценивал обстановку.

«Ага! — подумала я. — Уж не камышинский ли ты?»

— Ну-ка, — подошел сзади широкоплечий штатский. — Дай-ка я с ним поговорю.

— Не надо, Муса, — тихо попросил подполковник, и я вздрогнула. Муса все-таки не выдержал и пришел туда, где ему, в общем-то, появляться не следовало. Но Мусу остановить было невозможно.

— Иди сюда, братан, — подтащил он мужика за волосы к стене. — Мне ты все скажешь.

Муса очень хотел узнать, кто его «кинул». А незнакомец был единственным за сегодняшнюю ночь, кто производил впечатление не «попки», но человека, причастного к перевозкам наркоты.

Я много раз видела, как бьют людей, но я никогда не видела, чтобы их били с таким наслаждением. Муса совершенно потерял контроль над собой и только повторял: «Кто тебя послал?! Кто твой хозяин?!» И уже чувствовалось, на самом деле он его просто убивает.

Незнакомец некоторое время с надеждой смотрел на притихших ментов, пока не понял, что его забьют до смерти, и никто и никогда не узнает, как героически он себя вел.

— Я скажу! — прохрипел он. — Я скажу…

— Хватит, Муса! — подбежал подполковник, но Муса уже никого не желал слушать, он забыл сейчас обо всем — даже о своем товаре, — он просто хотел чьей-нибудь смерти.

Подбежали омоновцы, мягко оттащили Мусу от незнакомца, а подполковник кивнул сержанту и начал задавать вопросы.

Мне было плохо слышно, и я подошла поближе. Незнакомец действительно начал говорить, и приглашенный сержант едва успевал записывать. Уже через несколько минут незнакомец произнес фамилию «Камышин».

Никому из присутствовавших эта фамилия не говорила ничего, но я поняла, что это и есть мой шанс. Один из тысячи. И он уже выпал. Сзади подошел человек, и я оглянулась — это был мокрый, усталый Муса. Он тоже слушал. Я тихонько отошла в сторонку, стоять с Мусой рядом мне было ни к чему. Дело было сделано, пора было сматываться.

Я попятилась назад, но остановилась: произошло что-то важное. Я не расслышала, что сказал незнакомец, но я увидела, как вытянулось лицо подполковника, как кашлянул и отодвинулся в сторону старший ОМОНа… и даже Муса засунул палец в рот и начал грызть ноготь.

Подполковник наклонился к незнакомцу, потом повернулся к сержанту, взял из его рук листок, затем — папку, засунул исписанный листок в папку, повернулся и пошел в сторону своего «уазика».

Я торопливо развернулась и шмыгнула вбок. Сзади раздавались тихие голоса, и я прислушалась.

— Что, — спросил Муса, — когда ты мне эту бабу отдашь?

— Не сейчас, — так же тихо ответил подполковник. — Ты же видишь, что делается. Подожди, прокурор уедет, и забирай.

Я нырнула за «УАЗ». Подполковник подошел к машине, открыл дверцу, кинул на сиденье папку, чтобы не держать ее в руках, зажег спичку, закурил, затянулся… Это был мой последний шанс. Я прекрасно помнила, как избалованный ментовской вседозволенностью водитель бросил ключи в машине.

Подполковник снова взял в руки папку. Я чуть не застонала. Ведь двумя секундами раньше я бы это могла предотвратить.

— Ситников! — позвал его прокурор.

Подполковник завертел в руках папку — он явно не хотел ее никому показывать, — бросил ее в кабину и быстро захлопнул дверь.

— Да, Мухаммед Алиевич…

— Слышь, Ситников, — начал прокурор. — Что это за бардак у тебя?

Больше ждать было нельзя. Я быстро открыла водительскую дверцу, впрыгнула внутрь, нащупала ключи и повернула…

Машина завелась сразу. Я кинула взгляд на лежащую рядом папку, усмехнулась и тронулась вперед.

— Куда?! — лишь через три-четыре секунды заорал вслед подполковник, но было поздно, время начало работать на меня.

Солнце уже встало и начало методично накалять крыши домов. Я бросила «УАЗ» в квартале от гостиницы. Мне нужно было срочно переодеться, и я надеялась проскользнуть в гостиницу незамеченной. Но было уже поздно. Недалеко от входа стоял в тени деревьев милицейский «жигуль». Наверняка внутри меня уже ждали.

Я осмотрелась, обошла гостиницу и оценила ситуацию. Рядом с моим балконом на втором этаже росло подходящее дерево. Я быстро проскользнула к нему, уцепилась за нижние ветки и через полминуты уже спрыгнула на балкон своего гостиничного номера. Открыла встроенный шкаф, вытащила доставшийся мне от Хафизовой жены балахон и напялила его на себя прямо поверх одежды. Теперь в этом городе я стану совсем неузнаваемой. На всякий случай я подергала за ручку балконной двери, но она была закрыта — я сама закрыла ее изнутри на обе задвижки. Снизу послышались голоса.

— Будете стоять здесь, — тихо, но грозно отдал кто-то распоряжение.

Я выглянула. Внизу уже стояли два милиционера. Похоже, они оцепили гостиницу со всех сторон.

«Черт! Надо попробовать позвонить Олегу Владимировичу!» — решила я и быстро перебралась на соседний балкон. Здесь дверь была приоткрыта, и я тихо вошла. На кровати спали двое: пожилой русский мужчина и совсем юная девочка восточного типа. На столе в беспорядке стояли пустые бутылки и лежали мятые конфетные обертки. Но телефона в номере я не нашла.

Я прошмыгнула к двери, повернула торчащий в замочной скважине ключ и выскользнула за дверь. В коридоре было пусто, только из приспособленного под кладовку соседнего номера вышла горничная со стопкой чистого постельного белья. Я пошла к лестнице, в этом «прикиде» я могла попробовать выйти из гостиницы не узнанной.

— Кто вы такая? — услышала я сердитый голос и обернулась. Прямо напротив меня стояла дежурная по этажу. — Ваш пропуск? — потребовала дежурная.

— Я в гостях была, — стараясь слегка коверкать русский язык, произнесла я. — Я сейчас уйду…

— В каком номере? — грозно спросила дежурная.

— Что, Маш, — поинтересовалась откуда-то сзади меня горничная. — Опять?

— Опять, — неприязненно подтвердила дежурная. — Ходят здесь, а мы потом перед клиентами отвечай!

— Там, внизу, милиция, — брякнула ключами горничная. — Отведи, пусть они и разбираются.

— А я так и сделаю! — решительно кивнула головой дежурная. — Пойдем!

Она попыталась схватить меня за руку, но я увернулась, развернулась к ней спиной и приготовилась решительно, с видом оскорбленной невинности скрыться…

Горничная уже распахнула дверь моего номера, снова брякнула связкой ключей, и в этот момент воздух вздыбился, и я почувствовала, как меня понесло назад, в угол коридора.

Горничную шмякнуло о противоположную стену, как кусок теста, — так силен был взрыв. Дежурную кинуло спиной в зеркало. Меня спасла пальма. Стоявшее в большой кадушке дерево приняло вес моего тела, но даже оно все-таки не выдержало и сломалось. Плиты перекрытия над моей головой разошлись, и я вдруг подумала… нет, не то… В моей голове пронеслась легкая, быстрая, как молния, мысль о том, что так бывает при землетрясении.

Я медленно, с трудом, села. Пол, моя одежда, кисти рук, обнаженные ноги — все было засыпано мелкой белой пылью.

Я попробовала встать, и мне это удалось. Дежурная по этажу лежала, усыпанная зеркальными осколками, но крови на ней не было. Я приподняла ее и тут же бросила: ей уже никто не поможет — поздно. И тогда я пошла вниз по лестнице.

Навстречу мне бежал встревоженный милиционер.

— ……. — Он открывал рот, как рыба, но я ничего не слышала.

Уже внизу, у крыльца, я поняла, что больше не могу держаться на ногах, вытащила из-за пазухи подполковничью папку, вложила в нее свой паспорт и последним усилием воли приподняла тумбу для цветов и засунула папку вниз.

* * *

— Давай сюда, на носилки…

— Куда прешься? Сюда, говорю, неси!

— Здесь больше некуда!

* * *

— Женщина, видимо, таджичка, лет тридцати, документов нет, тяжелый посттравматический шок…

* * *

— Юля! Юленька! — Мама ласково смотрела прямо на меня — сверху вниз.

— Нет, мамочка, не хочу, я потом…

* * *

— Ну, что, сдаешься?!

— Дай ей! Дай!

— Вот малявка, не сдается! Что, еще хочешь?!

* * *

— Курсант Максимова, встать в строй! — Инструктор Караоглу развернулся и пошел строевым шагом куда-то наискосок, за линию горизонта.

— Вспышка с тылу! Вста-ать! Ко мне! Кру-гом! Ну, и куда тебя понесло?! Максимова, ко мне!

* * *

— Багира! Багир-р-р-ра!.. Багир-р-р-р-р-ра…

* * *

— Юля-а, посмотри сюда, посмотри, это — я, Суров…

— Андрей Леонидович, запиши адрес. Душанбинская, 46…

* * *

— Смотри-ка, очнулась…

Я повернула голову: на меня с интересом смотрела женщина лет сорока пяти.

— Мы тут все спорим, ты таджичка или русская?

— Я тебе говорю, ее в таджикском привезли!

— Не лезь! Пусть сама скажет. Ты кто?

Женщина с нетерпением ждала ответа.

— Я… пополам, — сказала я чужим, хриплым голосом.

— А-а, ну тогда понятно! Папа, наверное, таджик, — утвердительно заявила женщина.

— Да нет, отец вон к ней приходит — русский, видно!

— Это Андрей Леонидович? Так он ей муж, а не отец!

— Какой же муж?! Он насколько ее старше!

— А что, бывает…

— Слышь, — появилось передо мной чье-то безобразное лицо. — Андрей Леонидович тебе — кто?

— Он здесь был? — спросила я.

— Каждый день ходит. Хороший мужик, сразу видно. Каждый день цветы носит.

Я повернула голову, увидела стоящие в стеклянных банках букеты.

— Какое… сегодня… число? — спросила я.

— День седьмого ноября — красный день календаря… — пропела соседка.

Я попыталась сообразить, сколько дней уже здесь, и… не смогла.

Женщины, поняв, что собеседник из меня никакой, переключились на обсуждение других проблем. А я лежала и по кусочкам собирала свои воспоминания.

Я хорошо помнила, как мощно потянуло из вышибленного взрывом окна свежим ветром, как я засовывала под тумбу документы, как потом повернулась и посмотрела на солнце… и все. Дальше перед глазами сновали какие-то неясные блики, тупая боль в голове, чужие незнакомые голоса…

В обед меня покормила с ложечки полная любознательная соседка по койке, а к четырем я уже пыталась встать.

— Куда тебя несет? — возмущалась соседка. — Вот все время так, только ляжешь, а она ка-ак подскочит! И цифрами все, цифрами! Так и сыплет!

Я усмехнулась и настойчиво продолжала свои аккуратные, планомерные попытки. Меня мутило, голова ехала по кругу, но к шести я уже смогла дойти до коридора. Потому что, если верить женщинам, в семь, как всегда, придет Андрей Леонидович. Он, видимо, нашел мою записку и приехал. В другой ситуации я бы чувствовала себя неловко, но сейчас — нет, слишком многое от него зависело.

Гром увидел меня в коридоре и перепугался.

— Ты что, дурочка?! Ты на себя в зеркало хоть смотрела?

— Гром, я должна сообщить…

— Ты уже все сообщила.

— Когда? — озадачилась я.

— Видела бы ты себя со стороны! — усмехнулся Гром. — Глаза закрыты, вся в бинтах, а только мой голос услышала — и давай: «Олег Владимирович, телефон номер такой-то, артсклад, Душанбинская, 46, склад к юго-востоку от в/ч сто сорок семь… ориентир — водонапорная башня…»

— И что?

— Все в порядке.

— Точнее!..

— Олег Владимирович сам связываться не стал…

— Сукин сын! — выругалась я.

— Зато он вывел меня на Сергея Довлатовича, ну ты его знаешь, ты у него проверку делала… Воинская часть возле аэродрома…

— Я помню…

— Так вот, он дал своих бойцов. Ментов подвинули в последний момент, они уже собирались все вывезти, что называется, «в неизвестном направлении». Груз перехватили, заставили отвезти на свалку и сожгли — все оставшиеся от партии восемнадцать тонн. Все-все, давай в палату!

— Где Муса?

— В Пакистан ушел. Здесь его за долги убили бы. Это ведь он тебе фейерверк устроил.

— А менты, прокурор?..

— А что менты? С ментами все в порядке — доказательств-то никаких! Операцию провели почти безупречно… Все, хватит, давай в палату!

— Слышь, Андрей Леонидович, ты мне кто? А то меня женщины спрашивают!

— Кто? — Гром задумался. — Ухажер годится? Все, иди в палату!

Гром аккуратно, под локоток, довел меня до постели, и до меня только сейчас дошло, как срамно я выгляжу в этой зеленоватой больничной рубашке с узорчатыми надписями «Минздрав».

— Андрей Леонидович! — расцвели мои соседки. — Как хорошо, что вы пришли… Юленька все ждала вас, все ждала… — слащавыми голосами затянули они.

Андрей Леонидович достал из пакета что-то сладкое, завернутый в газету букет пышных местных цветов, и соседки мигом принесли под цветы литровую банку, наполненную мутной водопроводной водой.

Мы с полчаса помурлыкали, и я не без удовольствия подставила лоб под большую прохладную ладонь Грома. Все было прекрасно, если бы… не Камышин.

— А Камышин? — спросила я, когда Гром собрался уходить.

— А что — Камышин? С ним все в порядке.

Это означало: не прыгай выше головы.

Мы попрощались.

— Так кто он тебе? — запрыгали вокруг соседки.

— Я тебе точно говорю — не отец!

— Да отстань ты! Пусть она скажет!

— Же-ни-их, — мечтательно закатила я глаза, и соседки позеленели, потом почернели и, наконец, отправились на свои койки.

Весь следующий день я посвятила себе. Во-первых, я встала на весы и обнаружила, что сбросила восемь килограммов. «То-то меня шатает», — невесело усмехнулась я. Была в этом и польза — ноги стали суше и даже как-то стройнее, но было и то, что меня не устраивало — грудь от этого стремительного похудения пострадала сильнее всего.

Я вышла во дворик больницы и начала медленную, тщательную разминку. Сначала — суставы и позвоночник, затем — основные сухожилия, потом главные группы мышц, а когда я добралась до вторичных, меня грубо, по-хамски окликнули.

— Максимова!

Я оглянулась. Прямо позади меня стояла толстая, обрюзгшая мадам в белом халате, а из окна моей палаты на втором этаже высовывались растрепанные головы моих соседок.

— Я вас слушаю, — кивнула я, продолжая разминать поясничную область.

— Вы что это тут? — уже не так уверенно продолжила «скандал ни о чем» мадам.

— Уточните, пожалуйста… — Я наклонилась, проверила результат разминки и осталась недовольна.

— Режим… нарушаете… — совсем сдала назад мадам, дернула головой и, сообразив, что союзники у нее есть и вся моя палата из лучших побуждений напряженно следит за развитием событий, перешла на крик и постепенно на вопль.

— Вы, извините меня, кто? — поинтересовалась я, пока она набирала очередную порцию воздуха.

— Старшая медсестра, — удивленно, но все еще грозно заявила мадам.

— Сомова Н. И., — вслух прочитала я вышитую на кармане халата фамилию. — Я попрошу руководство уточнить ваши должностные обязанности. Можете идти работать, — разрешила я и продолжила разминку.

Мадам некоторое время размышляла, как ей поступить, окончательно потеряла уверенность и, что-то пробурчав себе под нос, повернулась ко мне спиной.

— Сомова! — окликнула я, и она остановилась. — Вы что-то сказали?

— Нет… я… ничего… — перетрусила мадам и спешно ретировалась.

Что-то есть во всех нас, видимо, вбитое с самого детства. Когда нас называют по фамилии, без имен и регалий, мы автоматически готовимся войти в подчиненное состояние. Кто больше, кто меньше…

На следующий день я почувствовала, что тело функционирует нормально. Конечно, коленки еще подгибались, но я знала, что это от постельного режима — три дня на ногах, и они снова войдут в привычный ритм. Лишь бы не подвела голова.

Как только пришел Гром, я потребовала немедленно принести мне одежду, и он совершенно растерялся.

— Не-е, я не могу.

— А кто может? — ласково поинтересовалась я, и он сдался.

— Ладно, давай размер.

Через час мы вышли из больницы и направились в сторону гостиницы.

— Андрей Леонидович, ты меня не ругаешь, что я документы таджикской контрразведке отдала?

— Хуже уже не будет. Да и воспользоваться ими, пока Камышин у власти, никто бы не смог.

— То-то и оно, — закивала я головой.

— Погоди, Багира, — осадил меня Гром. — Ты должна знать, что твой поступок квалифицируется как измена Родине и, если тебя возьмут, карается лишением свободы на срок от тринадцати до двадцати пяти лет строгого режима. Имей это в виду.

Мы еще немного помолчали.

— Ну, во-первых, меня не возьмут! — самоуверенно начала я. — А во-вторых, Андрей Леонидович, если директор ЦРУ договорится с нашим шефом об обмене информацией для поимки опасного преступника, это — измена Родине?

— Так вот ты куда клонишь! — рассмеялся Гром.

— Я задала вопрос! — возмутилась я. — Или степень преступности действий зависит от занимаемой должности?! Им можно, а если я — так сразу «измена Родине»!

— Ты ведь юрист, Юленька, что я тебе еще могу сказать?

Через тридцать минут мы были у гостиницы, и я заставила Грома отодвигать бетонную цветочную тумбу, под которой спрятала документы.

— Ч-черт! Как ты ее подняла?! — пыхтел Гром. — Она как свинцом налита!

— Посттравматический шок, — пояснила я. — Слышал о таком? Осторожней! Бумаги мне не порви! Ты поднимай ее, поднимай! Поднимай, я сказала, а не волоки! Дай посмотрю! Паспорт цел?

Слава богу, все было на месте. И даже мой паспорт выглядел как новенький.

— Что тут у тебя? — поинтересовался Гром.

— Здесь у меня Камышин, — гордо тряхнула я папкой с показаниями чуть не забитого Мусой до смерти «незнакомца». — Весь, от лысины до копчика!

— Ты опять за свое, — неодобрительно покачал головой Гром.

— Слушай, Андрей Леонидович, а тебе не обидно?

— Что?

— Ну вот ты примчался, бойцов приволок с аэродрома, жизнью, поди, рисковал…

— Да, нет, в общем… в этот раз обошлось.

— Ну не ты, так ребята рисковали! А эта гнида… — у меня не хватало слов. — Ему хорошо! Ты понимаешь? Он удобно устроился! И если бы мы не нашли наркоту, он бы ее продал! Он к тому шел… Его люди, которые должны, кстати, совсе-ем другими делами заниматься, помещение приготовили, солдатиков на охрану поставили… Кто мы, если эта сволочь над нами жирует?!

Гром молчал.

— Я это так не оставлю! — пообещала я.

— Делай как знаешь, — расстроенно махнул рукой Гром. — Да, кстати, Олег Владимирович просил зайти…

Мы зашли к Олегу Владимировичу, и там меня ждал сюрприз: контрразведчик выложил передо мной на столе с десяток великолепных цветных фотографий, на которых был зафиксирован процесс изъятия героина у военных.

— И вот еще, — он протянул мне пачку бумаг.

— Что это?

— Ксерокопии основных милицейских протоколов. Мой человек успел их сделать в последний момент.

— Почему в последний?

— Через полчаса всю документацию, до последнего листочка, забрали душанбинцы. А местным ментам так настучали по башке за всякие, не имеющие отношения к этому дела, что они сразу все поняли и об этом деле теперь — ни гугу!

Я быстро проглядела протоколы: это было здорово. Вместе с похищенным мною протоколом допроса камышинского человека и фотографиями это смотрелось великолепно! Мы собрались попрощаться и уйти, но Олег Владимирович меня остановил.

— Юлия Сергеевна, вы там что-то о деньгах говорили?

— Что, — сразу вспомнила я старый разговор. — Сдать?

— Если вам не трудно…

Нам дали сопровождение, и через час мы уже вытаскивали из расщелины сброшенные сюда с вертолета сидоры с долларами. А спустя три часа в здание контрразведки было вызвано с десяток разных официальных представителей, включая директора местного отделения Госбанка Таджикистана. Во избежание ненужных осложнений я просто передала валюту Олегу Владимировичу и теперь смотрела, как он ее сдает.

Здесь было ровно четыре миллиона долларов, и только для того, чтобы пересчитать ее на машинке и переупаковать, потребовалось около трех часов.

Под конец процедуры, когда я вышла из комнаты взмыленная, как лошадь на скачках, Гром обнял меня за плечи.

— О чем печаль? — спросил он.

— Ты знаешь, если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что я сама вот этими руками сдала таджикским властям четыре миллиона баксов, меня будут клевать до конца моих дней!

— Первое, что я сделаю, когда мы приедем в Тарасов, — мечтательно начал Гром, — так это расскажу всем своим знакомым про этот твой подвиг…

— Я тебя убью! — закричала я и кинулась догонять уворачивающегося от ударов Грома.

В Тарасов мы вернулись тихо. Чем ближе мы подъезжали к родному городу, тем мрачнее становился Гром. Мы оба понимали, что, выиграв отдельную схватку, я проиграла всю свою судьбу. А с какого-то момента и Гром фактически подписался под тем, чтобы ее разделить. В Таджикистане моя ценность как агента теперь была нулевой, моя подлинная фамилия, а врать я тогда не могла, известна и таджикским ментам, и таджикской контрразведке, а значит, и Камышину. Я могла еще отмазаться перед любым таджикским или российским судом, приняв легенду совершенно случайной свидетельницы совершенно не касающихся меня событий… Я могла это сделать перед любым работником органов, но только не перед Камышиным. Даже всезнающий Гром уже ничего не мог поделать и просто молчал.

Я появилась в своем комитете, положила на стол Светлане Алексеевне справку из больницы, конечно, нашей, тарасовской, — Гром сделал, и прошла за свой стол.

Моя шефиня, похоже, совсем сломалась. Журналист Сережа старался, что называется, не за страх, а за «бабки», поливал противников своего подполковника грязью направо и налево и разошелся до такой степени, что Комитет солдатских матерей полным составом уже всерьез подумывал, а не подать ли на Сережину газету и на Сережу лично в суд.

— Что скажете, Юлия Сергеевна? — как к главному специалисту в судебных делах обратились ко мне.

— Подать в суд можно, — согласилась я. — Только надо понимать, что мы имеем дело не с Сережей, а со стоящими за ним соратниками подполковника Смирнова.

— Да кто такой этот Смирнов?! — возмутились наши женщины. — Всю жизнь в штабе просидел, штаны протирал, а теперь строит из себя народного защитника!

— В том-то все и дело, — печально усмехнулась я. — Будь он действительно честный боевой офицер, его в порошок стереть — раз плюнуть. А штаб — дело тонкое…

Через час я позвонила Сереже.

— Сереж, — сказала я в телефонную трубку. — Разговор есть.

— Какой? — сразу насторожился Сережа. — И кто вы такая?

— Юлия Сергеевна Максимова, юрисконсульт Комитета солдатских матерей.

— А-а… — совершенно хамским тоном протянул Сережа, и я сразу почувствовала, как он расслабился там, за своим редакционным столом, развалился и подмигивает своим девочкам-наборщицам. Мол, глядите, как я ее сейчас уделаю!

— Ты Мухе за квартиру уже все выплатил или счетчик еще натикал? — спросила я и сразу же поняла, что попала в десятку.

— Ап… А… — начал ловить воздух ртом Сережа — видно, он полагал, что в эту священную тайну в городе не посвящен никто.

— Жду тебя в 14.00 в кафе «Меридиан». Я подойду к тебе сама. Не придешь, тебе же хуже. Ты меня понял?

Сережа все еще ловил ртом воздух.

— Не слышу ответа. Ты меня понял?

— П-понял, — выдавил он, и я положила трубку.

Я нажала на самое больное его место. Оглашая мельчайшие подробности, вплоть до интимных, жизни своих жертв, сам Сережа смертельно боялся огласки некрасивых деталей своей жизни. Нормальная человеческая реакция.

Конечно же, Сережа пришел. Я вошла в кафе и сразу же увидела его. Красивый, курчавый, но уже слегка лысоватый парень держал в руках свою газету. Я помнила этот номер — в нем была самая паскудная из всех статей, которые он написал.

Я села за столик. Сережа встрепенулся и, пытаясь сохранить достоинство, начал:

— Вы не имеете права! Вы же юрист! Я ничего не нарушил! А вы не должны…

Я бы сама не поверила, если бы не засекла время. Его монолог длился двадцать две минуты. Я просто молчала. Наконец он выдохся и вопросительно уставился на меня. Скорее всего он сейчас спросит что-то типа «Чего вы хотите?»

— Это ведь еще не все, — тихо сказала я. — Я по долгу службы в военкомат заглянула, дело твое подняла…

Сережа насторожился.

— Там до сих пор справочка лежит о твоей тяжелой болезни. И никто так и не знает, что она подложная — чтобы в армию не ходить…

— Она настоящая, — смутился Сережа.

— Да? — удивилась я. — Конечно, настоящая, если не знать, что Лев Абрамович в Израиль уехал на месяц раньше, чем эту справочку подписал.

Сережа густо покраснел.

— У меня на тебя еще кое-что есть, — добивала я Сережу. — Не думай, что только ты компромат можешь находить. Я сама тебя даже и трогать не буду, а вот тем людям, которых ты уже обидел, моя информация может очень понравиться.

Теперь наш разговор складывался совсем по-другому, а его монолог был короче. Его глодал страх. Сережа изо всех сил пытался сохранить достоинство, но все, что он сейчас выдал, было, по сути, актом капитуляции.

— Меня это устраивает, — кивнула я. — Только не забудь про личные извинения.

— Конечно, — обрадовался журналист. — Я к ней зайду.

Он явно не хотел извиняться в общественном месте и поэтому так быстро предложил сделать это в комитете.

— Так как твои дела с Мухой? — еще раз спросила я.

Сережа позеленел. Он думал, что с этим покончено.

— А… почему вас это интересует? — сглотнул он.

— Я задала вопрос, — жестко напомнила я.

Сейчас я его просто ломала. Он выглядел вполне для этого созревшим, ведь до меня большую работу в этом направлении уже проделал Муха.

— Неважно.

— Сколько должен?

— Восемьсот баксов.

— И что — не у кого занять?

— Я уже на квартиру и так занимал, у кого мог, — сглотнул слюну Сережа. — Теперь — все.

— Когда отдавать?

— Завтра вечером.

— Если поработаешь на меня лучше, чем на Смирнова, я тебе их дам. Двести заплачу за работу и шестьсот дам взаймы на два месяца.

— Что делать надо? — совсем упал духом Сережа. Я думаю, он сейчас представлял, как я предложу ему обмазать дерьмом, предположим, главного «кормильца» — Смирнова… Или, не к ночи будь сказано, самого губернатора…

— Мне нужна антивоенная статья хорошего московского уровня с предвыборным уклоном. Без расчета на то, что ее напечатают.

Сережа сразу просек соблазнительность варианта. Это был тот самый случай, когда можно дать себе полную «творческую» свободу, без расчета на личные пристрастия редактора и необходимость кого-то жалеть или обходить.

— Вот перечень возможных ссылок, вот общая схема — ее можешь поменять… Главное — хлесткие заголовки, емкие формулировки и запоминающиеся сравнения. Убивать надо только наповал. Ты понял?

— Но здесь нет конкретных имен…

— Ты, главное, прояви полет фантазии. А фамилии я вставлю. На компьютере работаешь?

— Да.

— Завтра здесь в это же время я получу от тебя дискету, а через два часа, если мне понравится, ты получишь деньги.

Сережа закивал и, не прощаясь, сорвался с места. Я видела, что внутри он уже работал, придумывая самые хлесткие сравнения и самые убийственные формулировки.

На следующий день я даже не пошла на работу. Я ходила по городу, смотрела в человеческие лица и удивлялась тому, какие они все разные… Я встретила девочку с необычайно взрослым, мудрым взглядом, юношу, разглядывавшего мир с непосредственностью четырехлетнего малыша… Но большей частью мне почему-то попадались хмурые усталые лица, и я подумала, что это, наверное, потому, что им давно не приходилось ходить по самому краю, когда в тебе собирается каждая жилка и тебе уже не кажется, что потеря тридцати копеек или даже двух тысяч долларов — главная потеря в твоей жизни.

В 14.00 я получила дискету, принесла ее домой и бегло просмотрела.

В 15.30 я вынесла Сереже обещанные восемьсот долларов. В этой ситуации я платила своими деньгами. Рассчитывать на то, что кто-то, кроме меня, заплатит деньги за эту опасную затею, не приходилось. Долларов у меня оставалось все меньше и меньше. Некогда изрядная стопка банкнот, полученная, когда я продала трехкомнатную бабкину квартиру и купила эту, двухкомнатную, стала совсем тоненькой. Я вздохнула. Деньги, на которые у меня было столько планов, разошлись на удивление быстро, а главное, по мелочам. Я расстроилась, но тут же себя осадила. Ведь если я промахнусь, они мне не понадобятся даже на похороны.

Я потратила на редактирование текста восемь часов. Сережа был действительно талантлив и создал великолепную основу, но я должна была выверить воздействие каждого слова. Это была статья для одного человека — начальника управления ФСБ Федора Ивановича Шкуропатова.

Из последних рассказанных мне Громом новостей я знала, что Федор Иванович курирует сейчас выборы — по всей стране кандидаты, имеющие отношение к службе безопасности, должны пройти в Думу без сучка без задоринки. На это были брошены лучшие силы. В такой ситуации скандал Шкуропатову был не нужен, а эта статья и была сделана так, чтобы стать главным, самым страшным скандалом предвыборной кампании. Вставленная мною в материал фамилия «Камышин» тоже должна была сыграть свою разрушительную роль.

Затем я разместила в тексте отсканированные заранее фотоснимки и оценила общее впечатление. Оно было убойным. Каждый, кто прочитает эту статью, сделает единственный вывод: «Военные и разведка рвутся к власти, чтобы беспрепятственно поставлять наркотики в Россию». «Не очень порядочно, но к выборам — как раз!» — удовлетворенно усмехнулась я.

Еще три часа я потратила на перевод. Я знала, что психологически статья на иностранном языке сработает лучше, чем на русском, и собиралась отправить Шкуропатову оба варианта. В итальянском языке не было идиом, способных передать всю красоту и мощь Сережиного слога, но я старалась, и уже не жалела, что изучала итальянский, а не фарси.

Еще пятнадцать минут я шифровала текст. Теперь ни один, даже самый крутой компьютерщик не сможет без моей помощи расшифровать содержание статьи. Только наши советские дешифраторы могли бы справиться с этой задачей — и то часика за полтора.

Закончив, я вышла в Интернет под чужим паролем, выбрала наугад несколько итальянских «почтовых ящиков» и сбросила шифрованную копию файла. Когда в Москве получат оригинал, первое, что они сделают, — это обратятся в накопитель тарасовского ФСБ и выяснят, откуда именно послан файл, и когда обнаружат, что это секретариат одной из опечатанных милицией тарасовских фирм, то очень удивятся.

Выбор Италии был не случаен. Отечественные спецслужбы традиционно размещают свои заказные материалы именно в этой стране, и Федор Иванович должен отреагировать на этот мой выбор «правильно». Объяснять в такой ситуации ничего не надо, увольнение или даже арест всех замешанных в скандале «своих» — давняя и довольно сильная практика. Только так и можно спасти от обвинений систему.

Я немного подумала и засмеялась — мне пришла на удивление дельная мысль. Я пошарила по Интернету и за полчаса выбрала еще с полсотни адресов, разбросанных по всему свету, и поставила компьютер в автоматический режим. Теперь он будет методично рассылать мой файл по отобранным адресам, так что найти среди всего этого нагромождения истинного адресата станет просто невозможным.

Под конец я нашла «E-mail» шкуропатовского секретариата и сбросила статью в сеть. Все. Теперь я действительно сделала все, что могла.

Я пошла на кухню, механически приготовила себе капустный салатик, но попробовала и швырнула его в ведро. Глянула на часы: без пяти четыре утра.

Оставив на автоответчике просьбу подождать, я сходила в ближайший ночной магазин и купила импортного копченого мяса, рыбы, каких-то заморских плодов и бутылку водки.

Стоявший рядом кавказец горестно вздохнул:

— Разве это мясо?

— Это не мясо, — согласилась я. — Это — закуска.

— Вот у нас в Цагери — мясо, а это, финское, — трава…

Я молча пожала плечами, сложила продукты в пакет и направилась домой. Наверное, это было бы круто: притащить к себе домой и случайно встретившегося мужика, но сегодня я уже не хотела быть крутой — и так дальше некуда.

Я вдруг представила себе, как возвращаюсь в магазин, беру кавказца за руку и веду домой. Накрываю на стол роскошную индийскую скатерть, пока он там возится с едой… по-моему, у кавказцев мужчине можно… а потом — дивное застолье с хорошим вином… у него окажется с собой настоящее кахетинское… постель, и — о, чудо! — он оказывается великолепным любовником. Я влюбляюсь, как кошка, и тогда он говорит: «Поехали со мной в… это… а! Цагери! Я тебя познакомлю с мамой…» Мы приезжаем в глухие-преглухие горы, и он оказывается местным крутым бизнесменом… хотя какие, к черту, в глухих горах бизнесмены… Ну ладно, пусть… И никто никогда обо мне не вспоминает! Я буду есть настоящее мясо, нарожаю кучу маленьких, чернявых грузинских пацанов, и — такая любовь! Такая любовь!.. Ну да. А потом появится Гром… Тьфу, черт! Примерещится же такое!

Когда я вернулась домой и села за стол, до меня вдруг дошла разгадка старой, казалось, неразрешимой тайны. Мужчины никак не хотели идти в отношениях со мной дальше определенной черты. И раньше я не понимала почему. Сейчас поняла: они боялись скрытой во мне силы. Они все, где-то внутри, даже не признаваясь себе в этом, опасались, что в какой-то момент я скажу и они подчинятся. Нет, были, конечно, такие, кому только это и нужно, но их отваживала я сама: кормить мужика, одевать, укладывать в постель — куда ни шло, но всю жизнь принимать за него решения… Увольте.

Я налила стопку водки, выпила, закусила.

— Дура ты, Юлька, — сказала я вслух. — Непроходимая… Быть слишком умной — главная глупость, которую может позволить себе женщина!

Какой-то дятел поделил всех женщин на три типа: мол, есть «наседки», идеально пригодные для домашней работы, есть «проститутки», способные на что-то лишь в постели, и какой-то еще третий, придуманный им и такой же оскорбительный тип…

Я подцепила вилкой копченое финское мясо, попробовала и поняла, что тот кавказец из магазина был прав, трава травой. Специй полно, а мясом и не пахнет!

Я налила себе еще стопку.

— Пить в одиночестве — дурная примета! — рассмеялась я, и смех мой отдался эхом в тихой ночной квартире.

Когда за окнами стало светать, я улеглась на диван, сунула под бок любимую пушистую пантеру, укрылась маминым пледом и заснула.

Меня поднял телефонный звонок. Взволнованная Светлана Алексеевна сообщила, что приходил журналист Сережа, очень извинялся, обещал, что больше этого не повторится…

«Конечно, не повторится, — подумала я. — Деньги собрал, теперь можно от грязной работы и подальше держаться. Он же не дурак».

— Вы когда на работу придете? — поинтересовалась шефиня. — Я понимаю, что вы еще нездоровы…

— А что, есть проблемы? — спросила я.

— Нет, все в порядке. Ладно, вы отдыхайте, выздоравливайте… — заторопилась она и положила трубку.

Я окончательно проснулась, сделала основательную зарядку, приняла ледяной душ, оделась и вышла на улицу — погулять.

Ко мне подошли и справа, и слева, зажали, плотно взяли под руки и потащили в машину. Я попыталась сопротивляться, но мужики слишком много весили.

В машине мне сразу приставили какой-то предмет к шее, и я провалилась в тягостное полубессознательное состояние. Мне удалось кое-что запомнить только в тарасовском аэропорту, но это было лишено смысла — на посадочную полосу меня провезли, минуя металлоискатели, службу досмотра и прочие заградительные барьеры. Подняли по трапу на борт, протащили в хвост самолета и усадили между собой. Это было странно и необычно, я даже не хотела ни сопротивляться, ни кричать. Чтобы сконцентрироваться на чем-то, мне надо было собрать всю волю в кулак, но и это было невозможно, воли просто не было. Немного пришла я в себя только после посадки, когда очухалась в машине.

Крепкие молчаливые ребята зажали меня на заднем сиденье между собой так, что я была вынуждена взбунтоваться.

— Эй, парни, чуть больше кислорода, пожалуйста!

Парни как будто не слышали. Но меня радовало и это — я смогла сделать хоть одно осмысленное действие.

Они привезли меня в какое-то здание и завели в небольшую комнатку сразу у входа. Я села у стола, один из мордоворотов устроился напротив, а второй встал у дверей. Тот, что сел, поднял трубку и, когда на том конце откликнулись, сказал:

— Максимова здесь. Передай, — и положил трубку на место.

Минут через пятнадцать томительного ожидания стоящий на столе телефон зазвонил, «конвойный» снова поднял трубку, выслушал распоряжение и молча кивнул второму. Мне захотелось спрятаться под стол.

Но я поднялась со стула и гордо тряхнула головой:

— Что, идем?

«Конвойные» провели меня к лифту, подняли на второй этаж и повели по длинному, ярко освещенному коридору. Вскоре мы стояли в приемной, и после двухсекундной заминки меня завели к Самому Федору Ивановичу Шкуропатову.

В кабинете было двое, но Шкуропатова я узнала сразу: он был совсем такой, каким я видела его по телевизору.

— Та-ак, — протянул Шкуропатов. — Максимова Юлия Сергеевна, 1970 года рождения, военно-юридическое образование, полгода в специальном учебном подразделении ФСБ, одна проваленная операция в 1996 году, из рядов ФСБ изгнана с позором… Так, Максимова?

Я молчала.

— В последнее время, — продолжал Шкуропатов, — удобно пристроилась в тарасовском Комитете солдатских матерей, но и здесь зарекомендовала себя не с лучшей стороны… Жажда власти… помогает пробиться в Госдуму своей начальнице и политической авантюристке. Ну что ж, с вами, как говорится, все ясно. Что молчите?

— Вам же все ясно.

— Ах вот как? Ты еще не поняла, девочка, куда попала. Это тебе не в учебке ножками-ручками дрыгать, в шпионов играть… Ты еще не поняла. Садись, поговорим, — жестом пригласил меня Шкуропатов.

Я села.

— Ты, наверное, думаешь, мы ничего не знаем? А мы многое про тебя знаем. Думала, под чужим паролем в Интернет вышла, так тебя и найти нельзя? Так, что ли?

Честно говоря, я действительно так думала. Но это мог быть и блеф. Они могли предположить, что в Интернет вышла я просто потому, что эта информация была только у меня.

— Познакомьтесь, — указал Шкуропатов на второго мужчину. — Петр Сергеевич Камышин, мой заместитель.

«Так вот ты какой, Камышин, — пронеслось у меня в голове. — И не скажешь!» Главный наркоделец страны оказался статным высоким мужчиной лет сорока пяти с крупным черепом, волевым, как из мрамора вырезанным лицом и живым выражением серых умных глаз. «Хоть сейчас — в президенты!» — подумала почему-то я.

— Мы ознакомились с вашим… как бы это помягче сказать… пасквилем, — недобро усмехнулся Шкуропатов. — Впечатляет! — и тут же сорвался на крик: — На кого работаешь, дрянь?! А?! Не слышу! Что, язык отнялся?!

«Интересно, — подумала я. — А почему это мной занимается не нормальный следователь ФСБ, а два высших чина?»

— Отвечай!

— Я ни на кого не работаю, — усмехнулась я. — Можно вопрос?

— Ну, — настороженно разрешил Шкуропатов.

— Почему мной занимаетесь вы, а не следствие?

— Ах вот как?! — совсем зашелся Шкуропатов. — Грамотная какая… Ты кем себя возомнила?! А?! Старший лейтенант запаса?! Тебя для этого Родина пять лет учила?!

— Шесть, — вставил Камышин.

Шкуропатов недоуменно посмотрел на него.

— Шесть лет обучения, — пояснил Камышин.

— Вот… Шесть лет тебя Родина учила! Бес-плат-но! — Шкуропатов проорал это так, что крик вернулся от стен эхом. — Для чего?! Для чего, я тебя спрашиваю?! Чтобы ты Родину помоями обливала?! А потом генералу голову морочила?! Права качала?! Твой отец бы в гробу перевернулся, если б знал, чем дочь занимается!

Кровь ударила мне в лицо.

— В общем, так, Максимова. — Шкуропатов хлопнул по столу своей огромной красной ладонью. — Коды — на стол, адресаты — на стол!

Я не шелохнулась.

— Я что — непонятно объяснил?! А?! Коды — на стол, гадина!

В этот момент я пожалела, что не отправила свой файл по всему миру открытым текстом. Я переоценила и этих людей, и себя. Мне давно все стало ясно. Они могли многого не знать, но для того, чтобы стереть меня в порошок, они знали достаточно. Строить из себя полную невинность было бессмысленно.

— Вы прочитали то, что я написала? — спросила я. Мне даже не хотелось называть их по именам и отчествам, такое омерзение они во мне вызвали.

— Это? — скривился Шкуропатов, отшвырнув от себя какой-то распечатанный на бумаге текст.

— Почему вы делаете вид, что ничего не случилось? — тихо, но внятно спросила я.

— А что случилось?! — снова заорал Шкуропатов. — Что?! Какая-то дура набитая вообразила о себе невесть что и выперлась перед всем светом, чтобы и остальные эту дурость увидели! Вот что случилось! Так ты, милочка, не туда влезла! Тебе нужно было нянькой в ясли идти и там сказки рассказывать! Не здесь! Соплячка!

Шкуропатов еще раз хлопнул по столу рукой и посмотрел на меня тяжелым ненавидящим взглядом. Я вдруг подумала, что он в полной растерянности — даже не стал настаивать на том, чтобы я сказала, на кого работаю, его интересовали только адресаты и коды, чтобы хоть как-то остановить распространение этой разрушительной для него информации.

— Ты даешь адресаты или мне тебя вниз отправлять?!

— Вы собираетесь меры принимать или так и будете из себя генерала ФСБ корчить? — вопросом на вопрос ответила я.

Шкуропатова затрясло. Он весь покрылся огромными красными пятнами, попробовал схватить телефонную трубку — выронил, нажал на пульте какую-то кнопку — не ту…

— Мищука… ко мне! — прохрипел он Камышину, и тот быстро вышел в приемную.

— Мищука к Федору Ивановичу! — крикнул он. — Срочно!

«Вот так! — сказала я себе. — А ты, дура, на что-то надеялась…»

Мищук оказался крупным мужчиной с жестоким бугристым лицом.

— Вниз! — указал на меня толстым пальцем Шкуропатов. — К Чумакову! Петр Сергеич, где вопросник?

— У меня, Федор Иванович…

— Ну так давай сюда, чего ждешь?!

— Вот он… — Камышин передал папку с вопросником Мищуку и внимательно посмотрел мне в глаза.

«Что, гнида, — мысленно сказала я ему. — С вопросничком работаешь? Сам ручки пачкать не любишь?»

Мищук жестко взял меня за локоть и вывел из кабинета. И я вдруг поняла, что означал «прощальный» взгляд Камышина — он оценивал, как быстро я сломаюсь.

Меня повели к лифту. Я вспомнила Олега Владимировича… Как он тогда сказал? «Они выпотрошат тебя, как рыбу, вывернут наизнанку; они узнают даже то, с кем ты спала в первый раз…» И вдруг на ум пришел Хафиз: «Как он тогда выгнулся!.. Вот дура! О чем ты думаешь?! Тебя сейчас „потрошить“ начнут, а ты про Хафиза думаешь! Так, вспомни все, чему учили… Не поддавайся, главное — не поддавайся! А если у них уже есть то, новое средство?! Ладно, это я узнаю… что-что, а это я точно узнаю».

Лифт пошел вниз и через долгие секунды ожидания остановился. Дверь открылась, и передо мной появилась белая кафельная стена, ярко освещенная мертвым неоновым светом. В этот момент я пожалела, что не рискнула и не вернулась в магазин, чтобы взять того кавказца за руку и попросить: «Возьми меня и увези далеко-далеко — в Цагери!»

Меня вывели и повели по длинному коридору. Перед одной из множества бронированных дверей меня остановили, и Мищук нажал кнопку звонка. Через минуту дверь открылась, и я увидела худого невысокого мужчину в зеленом хирургическом халате и с марлевой повязкой на лице.

Он молча посмотрел на меня и отодвинулся.

Я вошла. Посреди комнаты стояло кресло, сразу напомнившее мне о стоматологии, только ремни на подлокотниках, как у Хафиза… Такой же, как в поликлинике, только не стеклянный, а металлический столик для шприцев и прочей дряни; такие же, направленные на кресло «юпитеры»…

— Присядьте, — пригласил меня врач.

Я подошла к креслу.

— Нет, не туда, — остановил меня врач. — На кушетку, пожалуйста.

Я пожала плечами и направилась к кушетке.

Сопровождавшие меня Мищук и второй такой же гориллообразный детина встали по краям двери, сложив руки перед собой. Врач присел на стул и углубился в изучение бумаг.

У двери зажегся зеленый огонек, и врач подошел к ней, посмотрел в глазок и открыл. Вошел молодой парень в хорошем костюме.

— Максимова? — спросил он. — Юлия Сергеевна?

«Следователь», — поняла я и хотела было кивнуть, но только усмехнулась. Этот парень сейчас был на «той стороне» баррикады. «Черт! Хороший у него костюм!»

— Я следователь управления Чумаков Иван Робертович, — и обратился уже не ко мне: — Все готово? Начинаем.

— У нее противопоказания, — тихо сказал врач.

— Что за… противо… показания? — удивился следователь. Похоже, он знал только слово «показания»… без всяких «противо».

— Сотрясение мозга.

— Шеф сказал…

— Я понимаю, что шеф сказал, но это — противопоказание к применению метода.

— Работайте! — жестко сказал следователь и кивнул «гориллам».

«Гориллы» подошли, и мне страшно захотелось выкинуть один из моих коронных номеров, но я удержалась. И только тогда, когда они взяли меня за руки, я поняла, что это надо делать! Когда от меня уже не останется ничего, кроме боли, слез и полного паралича воли, кроме открытого, доступного каждой дряни сознания, может быть, только это и будет меня хранить от окончательного поражения.

Я заупрямилась, позволила им силой приподнять себя с кушетки, затем вздохнула и легко согласилась довести себя почти до самого кресла, снова заупрямилась, сильнее! Еще сильнее! «Гориллы» напряглись…

И тогда я кинула свое тело вперед!

Парнишка-следователь был или слишком молод, или слишком самонадеян. Мышечное напряжение «горилл» добавило мне скорости, и следователь получил от меня ногой в губы, отлетел к стене и ударился затылком.

«Гориллы» вцепились в меня еще крепче и потащили назад, а врач предусмотрительно отскочил в сторону. Я вывернулась, подцепила туфлей инструмент и смела его со стола в сторону врача. Зазвенели посыпавшиеся на пол стекляшки, и меня придавили к бетонному полу.

Дело было сделано! Обиженный человек начинает нарушать технологию и допускать ошибки, а это — шанс сорвать допрос. «Гориллам» я не сопротивлялась — они на ход допроса не влияли. Один все-таки двинул меня в солнечное сплетение, и врач сразу забеспокоился.

— Эй-эй! Полегче! — Он-то знал, что здесь это действительно недопустимо.

«Главное — не сдавайся! — твердила я себе. — Главное — не сдавайся!»

Меня оторвали от пола, поднесли к креслу, усадили и намертво пристегнули ремнями. Где-то сзади у умывальника, смывая с лица кровь, хлюпал водой следователь. Врач подошел к нему и что-то тихо сказал.

— Ничего, — так же тихо ответил парнишка.

«Уговаривает отказаться, — догадалась я. — Правильно, я бы теперь и на шаг его к наркодопросу не подпустила».

Через пару минут следователь с мокрыми, заляпанными кровью лацканами появился передо мной. Он кивнул врачу, и тот протер мне сгиб локтя спиртом и ввел иглу.

— Вы — Максимова Юлия Сергеевна? — спросил следователь.

— Костюмчик-то выбросить придется, — усмехнулась я.

Парень проглотил слюну.

— Вы родились…

— Костю-умчик, — пропела я. — А-у-у… Сколько зарплат ты за него отдал — четыре?

— Вы живете в Тарасове? — после паузы взял себя в руки следователь.

— Срочно застирать! — озаботилась я. — Или — все, пропал костюмчик… А-а, тебе жена застирает! Она тебе… за… стирает!

Врач озабоченно глянул в сторону следователя.

— Фу! — скорчила я рожу. — Парни, кто пукнул?

«Гориллы» инстинктивно потянули носами.

— И прямо на костюмчик! Кто пукнул на костюм?!

— Ваше звание — старший лейтенант? — не сдавался следователь.

— В таком костюме — и на работу? Ай-яй-яй!

Я уперлась в этот костюм изо всех сил. Я думала категориями костюмов, выражалась костюмированными словами в стиле «а-ля костюм»… пока не провалилась в черную костюмную бездну.

* * *

— Чье задание вы выполняете?

— Костюмы — это очень опасно.

* * *

— Вы отправляли файл со своего компьютера?

— Здесь нет ничего про компьютерные костюмы — почему?!

* * *

— Сообщите мне коды для дешифровки файла.

— Коды поищите в костюме… Красивый такой.

* * *

— Истинный адресат файла — в Италии?

— Италия? О! Итальянские костюмы — это шик!

* * *

— Назовите мне адресата, для которого вы отправили кодированное сообщение через Интернет.

— Хочу итальянский кодированный костюм! Костюмы раскраивают по компьютерной технологии. Каждая выкройка имеет свой адрес в Интернете! Адресат — это выкройка!

* * *

— Я повторяю вопрос…

— Коды, адресаты, героин, пишущий статьи — все это заляпано кровью. Хи-хи… и соплями.

* * *

— Это бесполезно.

— Давайте попробуем 211-й!

— Надо подождать. Давление упало… Это слишком сильный препарат. Мы и так… нарушили…

— Шеф сказал, раз скополамин не пошел, вводите 211-й… Она уже реагирует. Глянь, как зрачок пошел!

— Рано еще.

— Шеф не может ждать. До завтра он должен знать. А уже половина десятого!

«Половина десятого — это утра? Нет, утро будет позже. Сейчас должен быть вечер».

— Она уже очухалась — вон, моргает! Максимова!.. Вы меня слышите?

— Главное… чтобы… костюмчик… сидел, — хрипло выдавила я и облизнула губы. Они были сухие, сморщенные и покрытые плотным налетом.

— Давайте 211-й! — потребовал следователь.

— Как знаете, но гарантий — никаких! И вот здесь мне распишитесь…

— Вы колите, остальное я сделаю. Где расписаться?

* * *

…Хафиз стоял передо мной со скрещенными на груди руками. Он очень плохо умер. Ноги были обожжены до углей, а наполовину снятый скальп свисал со лба, закрывая глаза. Но он все равно видел меня. Он шамкал губами, словно хотел что-то сказать, но слов не было слышно.

Рядом с Хафизом проплыла горничная. Ее тело было словно лишено костей — так плавно, так безмятежно она проплыла, оставляя в пространстве за собой «хвост» из маленьких кусочков кожи и мяса.

Рядом со мной появились два солдата-таджика, убитые ОМОНом, они хотели вернуть Мусе товар. Один спросил меня что-то, и я поняла, что он спрашивал, не та ли я женщина, что привела к ним убийц. «Да, — закивал головой второй солдат, — это она. Я узнал».

Совсем рядом прошел тарасовский солдатик с аэродрома, но он даже не оглянулся.

«Эй, — позвала его я. — Я не знала, что тебя тоже убили!» — но своего голоса не услышала.

И вдруг из темноты возникла дежурная по этажу. Она расставила изрезанные осколками зеркала полные руки в стороны, перегораживая мне дорогу, и закричала: «Пропуск! У нее нет пропуска!»

И сразу же все покойники встрепенулись так, словно у них отнимали самое дорогое.

«Это нечестно! — заплакал Хафиз, утирая лохмотьями кожи лоб. — Я так хотел услышать правду! А теперь она ничего не скажет!»

* * *

— Она ничего не скажет.

— Вообще?

— Ну, почему? Просто вы же торопитесь… А с ней нужно больше времени — гораздо больше.

Они замолчали.

— Почему это не получилось?

— Я не знаю. Такое бывает в пятнадцати сотых процента… Скополамин мог помешать… шок… сотрясение мозга… я не знаю. Пожалуй, самое вероятное — шок и сотрясение…

— Она сможет встать?

— Сейчас — нет.

— А когда сможет?

* * *

— Поднимите ее. Вы проводили допрос?

— Я — анестезиолог, следователь — вот.

— Я вижу! Вы кололи, я спрашиваю?

— Я делал инъекции препаратов.

— Ну так сделайте еще! Мне нужно, чтобы она пошла! Чтоб ее можно было допрашивать! Понятно? До-пра-ши-вать!

* * *

Меня тащили по коридору. Ноги заплетались, я потеряла туфлю, и тогда одна из «горилл» вернулась за ней.

— Меня тошнит… Где туалет? — выпрямилась я.

— Эй, ее тошнит! — «Горилла» поворачивался вместе со мной из стороны в сторону, не зная, что делать.

— Ну так тащи ее в сортир! Где тут бабский?

— А че мне в бабском делать?

— А че ей — в мужском?

Меня вырвало какой-то слизью, и «гориллы» подхватили меня и потащили подальше от «места преступления».

Ближе к кабинету Шкуропатова мне стало легче — начал действовать укол, сделанный напоследок анестезиологом. Я попыталась отпихнуть конвойных, но они не поняли, и мне пришлось объяснить.

— Зеркало, — прохрипела я. — Мне нужно зеркало.

Конвойные подвели меня к зеркалу.

«Мешки под глазами — плохо. Почки перегружены этой дрянью. Ладно, не на свидание иду…»

Когда меня ввели в кабинет, там сидели все те же персонажи: Шкуропатов и Камышин. Я отметила их усталый вид, тоже — мешки, тоже — серая кожа…

— Знаете, Юлия Сергеевна, я думаю, вас просто подставили… — Шкуропатов вздохнул. — Заметьте, я не стал настаивать на том, чтобы вы назвали мне, на кого работаете, хотя… мог. Не это важно.

— А что важно? — хриплым чужим голосом спросила я.

— Судя по общему пафосу статьи, вы очень озабочены победой закона и справедливости… Но… поймите, Юленька, одно: поступать так, как поступили вы, незаконно и несправедливо! Я не склонен верить, что вся эта история — ваша задумка от начала до конца, уж извините, масштаб не тот. И я знаю, что тот, кто пользуется вами таким непорядочным образом, просто не может служить справедливости…

«Это уже интереснее», — усмехнулась я про себя.

— Зря вы усмехаетесь… — заметил мою реакцию Шкуропатов. — Это закон систем. Средства определяют цель. Я старый опытный чекист, мне не стыдно ни за один прожитый мною день, у меня две ученые степени, и будь у меня хоть немного больше времени…

Он запнулся. «Господи, — подумала я. — Как он мне напоминает наркоторговца Хафиза с его высокопарным и таким же лицемерным словоблудием!»

— Я проверил все картотеки, — вас нет ни в одной. Если только вы не работаете на самого… но для этого вы слишком молоды и неопытны… Может, на Исмаила?

«Тебя все-таки интересует на кого!» — поняла я.

— Вы и не знаете, на кого в действительности работаете, — печально качнул головой Шкуропатов. — Вы — «попка»! Не хотелось бы так думать, но это так.

— Других вариантов вы не видите? — усмехнулась я.

— Почему — вижу, но только он еще хуже, потому что, если вы — не «попка», то, значит, просто продажная тварь… И вам очень хорошо заплатили, чтобы устранить опытного специалиста, вставшего на пути преступного мира к власти! Отсюда и этот грязный заказной материал.

— Он грязный только оттого, что в нем описаны грязные дела грязных людей! — с напором сказала я. Сил прибыло. «Что он мне вколол?! Блин, потом месяца два придется эту дрянь в сауне выпаривать!»

— Дело не в терминологии, — мягко сказал Шкуропатов. — Что вы хотели? Чего добивались? Чтобы наши люди проиграли выборы, а всякие «Исмаилы» и «Мусы» — выиграли? Этого?

— Я все написала, — тихо сказала я. Ей-богу, я бы дрогнула перед этими доводами, если бы сама не допрашивала Хафиза, не видела страха Олега Владимировича, не читала показаний человека Камышина, взятого ОМОНом прямо на героине.

— Во-первых, я сомневаюсь, что это написали вы, — так же тихо сказал Шкуропатов. — А во-вторых, я не верю, что вы всерьез вознамерились это опубликовать.

«Ой ты, какая лапочка! — восхитилась я. — Сама интеллигентность!»

— Почему бы и нет, — пожала я плечами. — Пока сохраняется опасность, что наркоторговлей будет руководить ваш зам, — я кивнула в сторону Камышина, — сохраняется и актуальность этой статьи.

— Значит, если я вас правильно понял, вы настаиваете на ответственности Петра Сергеевича?

— Он ответствен, — подтвердила я.

Камышин по-прежнему выглядел спокойным и уверенным.

«Черт! Кто здесь босс?! — засомневалась я. — А туда ли я „загнала“ свой файл?»

— И вы полагаете, что я не перепроверил десять раз человека, которого назначил своим заместителем? — посмотрел мне в глаза Шкуропатов.

— Вы же прочитали материалы…

— Да, я прочитал. Но вот только не увидел там ни слова о том, как долго и тщательно готовилась эта операция, сколько людей было задействовано, чтобы перехватить и уничтожить эту партию, сколько ночей не спали генерал Шкуропатов и полковник Камышин… У вас же все просто. Трах-бах! появилась Юля Максимова, и партия уничтожена! Вы что, всерьез поверили, что я продаюсь?! — В голосе Шкуропатова зазвучали трагические нотки.

— Вы — не знаю, Камышин — да.

— Вам придется поверить мне на слово, — начал теребить какой-то документ Шкуропатов. — Я проверил полковника Камышина от и до. Теперь мне от вас нужно только одно. Какой из адресатов, которым вы отправили ваше сообщение, должен дать материалу ход. У кого есть код для расшифровки? Какой адресат истинный? Или они все — блеф?

Никогда Шкуропатов не стоял так близко к истине. Но для меня эта истина была смертельно опасна.

— Мне недостаточно вашего слова, Федор Иванович, — подбирая слова, медленно начала я. — У меня в руках факты, и они, к сожалению, весят больше, чем ваше слово.

Шкуропатов и Камышин переглянулись.

— А главное, — добавила я, — если статья — пасквиль, как вы это… обозначили, то чего же вы тогда боитесь?

— А с чего это вы решили, что кто-то боится? — иронично поинтересовался Камышин. Я второй раз услышала его голос. Сильный, гулкий, уверенный. — Это вам надо бояться, — добавил Камышин. — Та-ак, — он взял со стола бумагу. — Что тут у вас? Незаконное пересечение афгано-таджикской государственной границы, захват вертолета ВВС Таджикистана, нападение на склад российской воинской части… По нашим законам это двадцать пять лет строгого режима. То, что вас этому научили, совершенно не означает, что вы можете по собственной воле взрывать склады и пересекать границы!

— Ну ты и кретин, Камышин! — в сердцах бросила я.

— Можно ведь и по-другому! — уже с откровенной угрозой произнес Камышин. — Хотите попасть в руки таджикского «правосудия»? А? Что молчите? Знаете, что вас ждет там?! Я позабочусь, чтобы вы жалели об этой своей статейке всю свою жизнь! Сколько бы вам ее ни осталось…

«Черт! — осенило меня. — А ведь я победила! Они уже боятся просто стереть меня в порошок!» То, что мне угрожали передачей в руки таджикских властей, было очень хорошо! Значит, внутренне они уже готовы к тому, что статья появится за рубежом.

— Вы ведь Родине присягу давали, — мягко, по-отечески укорил меня Камышин.

— России — не вам! — зло сказала я.

— Да поймите же вы, наконец, России международные скандалы ни к чему! Если уж вы такая патриотка… Они там не будут разбираться, кто прав, а кто — нет. Обрежут кредиты — и все! Что, хотите, чтобы пенсионеры остались без пенсий? Вы этого хотите?! Вы же умная женщина! Мы тут с Федором Ивановичем посоветовались…

— Да-да… — закивал головой Шкуропатов и перехватил инициативу. — Мы ваши данные видели — очень понравилось!

— Вам учиться надо, — почти с любовью произнес Камышин. — Восстановились бы в рядах, прошли бы курсы, получили капитана. Мы бы вас в Москву взяли, а там, глядишь, и майор!.. Жалко, честное слово, что такой талант пропадает.

— Послушайте старика, — встрял Шкуропатов. — У меня дочь такая, как вы. Соглашайтесь!

Они уже и не знали, чем меня купить.

— А что мне ваши курсы?! — засмеялась я. — Я и без курсов вас на чистую воду вывела!

«Черт! Что это со мной? Куда меня понесло?! — с ужасом наблюдала я за своей пьяной хвастливой речью. — Стой, хватит!» Введенный для поддержания сил препарат был слишком силен, и это было не менее опасно, чем скополамин. Я могла ненароком ляпнуть правду.

Кабинет куда-то «поплыл», и я увидела, что смотрю на все вокруг уже с пола. Надо мной склонились лица…

* * *

Прямо передо мной возникло белое пятно. «Что это? А-а, потолок». Я перевела взгляд, увидела что-то мутное. Капельница. Это я уже знала. Я повернула голову. Телевизор, нежно-голубого цвета дверь.

«Палата», — поняла я.

Рядом со мной на тумбочке стояли цветы — розы.

«Гром», — с нежностью подумала я.

Ужасно хотелось в туалет. Я попыталась на что-нибудь опереться, чтобы встать, и нащупала что-то твердое: пульт с единственной голубой кнопкой и надписью под ней «Вызов персонала».

Нажала. Дверь открылась. Вошла медсестра.

— Мне в туалет надо, — сказала я и удивилась своему тонкому слабому голосу.

Она кивнула и вытащила из-под койки судно.

— Помогите мне встать.

— Вам нельзя, — мягко улыбнулась сестра.

— Я хочу…

— Врач запретил, — чуть тверже сказала она. — Давление очень нестабильное. — Она виновато пожала плечами. — Вам действительно нельзя.

«Дожилась!» — подумала я и сдалась.

Пока медсестра возилась, я уже нащупала дистанционник и включила телевизор. Но там на всех каналах одновременно шла реклама.

— Кто цветы принес? — спросила я медсестру. — Суров? Андрей Леонидович?

— Нет, — мягко улыбнулась сестра. — Это — от клиники. Мы всем пациентам ставим розы.

Мне стало так обидно, что я не удержалась и заплакала.

— Выпейте, — подбежала ко мне сестра, приподняла мне голову и поднесла стакан с водой.

Я пила и чувствовала, как стучат мои зубы о край стакана. Я невероятно ослабла. Медсестра аккуратно вернула мою голову на подушку.

— Что за клиника? — хлюпая носом, спросила я.

— Первая кремлевская, токсикологическое отделение.

— Надо же, кремлевская. Сколько времени?

— А вот часы — пятнадцать тридцать. А в шестнадцать часов к вам посетителя пустят.

«Опять! — подумала я. — Нет, они меня так не оставят!» И вдруг до меня дошло, что все закончилось и никаких допросов больше не будет. «Господи! Ну меня и накачали! — все так же хлюпая носом, рассмеялась я. — Совсем голова не работает. Это же — кремлевская!» Я уставилась на часы, ожидая, когда наконец цифры остановятся на 16.00, но уснула, и когда открыла глаза, рядом сидел Гром.

— Су-уров…

— Здравствуй, Юленька.

— Где… цветы, сволочь ты эдакая?

— Вот. — Гром вытащил из-за спины огромный букет нежных кремовых хризантем и положил их мне на подушку.

Я прикоснулась щекой к упругим лепесткам и поняла, что сейчас снова разревусь. «Господи! Что за напасть! Не смей!»

Когда я поуспокоилась, Гром отнял свою руку от моей щеки и улыбнулся.

— Как там… — попыталась спросить я.

— Все в порядке. Шкуропатов снят.

— Как снят?

— На пенсию.

— А… Камышин?

— Камышин исчез.

— Каким образом?

— Если ты смогла границу дважды пересечь, то уж он — тем более. Он же разведчик. И не дурак.

— Как это… удалось?

— Ты — о себе?

Я кивнула.

— Ты же сама как-то ключ мне дала — забыла?

— Ты знаешь, Суров, что-то у меня с головой… после этого… сама удивляюсь. Ты рассказывай!

— Я видел, как тебя брали.

— И не помог? — почему-то обиделась я.

— Как видишь, помог. Только по-другому.

— Ну, рассказывай!

— Зашел в квартиру, вскрыл компьютер, снял копию на дискетку, распечатал, прилетел в Москву, позвонил старым знакомым, вышел на зятя одного босса, добился приема, ну, и… показал.

— И — сработало!

— Конечно, — разулыбался Гром. — Ты ведь у меня умница — все правильно сделала, только файл не туда сбросила, надо было выше.

— Я уже поняла, — цокнула я языком. — Они, конечно, перетрусили?!

— Разумеется. Для них выборы — главное. Какой-то там Камышин с его мелким бизнесом — не в счет. Зять, как увидел статью, да еще и копию на итальянском, его как плетью огрели! Давай сразу папочке звонить!

Тот сразу не въехал: «Что за спешка?» Еле объяснили! Зато, когда понял, как по рельсам пошло.

Мы же тебя прямо из шкуропатовского кабинета забрали. Врачи там уже были, ну и мы подъехали.

— Представляю, как я выглядела, — устыдилась я.

— Да уж… — вздохнул Гром. — Накачали тебя «сывороткой правды» до посинения. Здесь врачи за голову схватились, не знали, что и делать. Давление прыгает, анализы кошмарные, препараты малоизученные, и все — вперемешку! Хорошо, врач опытный — Владимир Александрович, — он тебя и вытащил. Ты ему обязательно спасибо скажи!

— Непременно, — пообещала я. — Если он гарантирует, что я тест Шварца на память по первой категории пройду.

Гром прыснул и вдруг захохотал.

— А что ты смеешься? — не поняла я. — Что здесь смешного?!

— Тест Шварца! — надрывался Суров. — Она — про тест Шварца!

— Прекрати! — разозлилась я. — Что я такого сказала?

— Ты неисправима!

* * *

Когда я вышла из клиники, в Подмосковье падал снег. Крупные пушистые хлопья завалили все дороги и тропинки, легли теплой, мохнатой шубой на крыши машин и домов. И даже ленивое желтое солнышко не могло разбудить царство уснувшей под снежным одеялом природы.

Мимо пробежал в своем белом халате врач из соседнего отделения. Где-то далеко свистнул тепловоз… Я вдруг подумала, что сама жизнь и есть главная, единственная «сыворотка правды». Именно она и выявляет, кто есть кто в этом мире. Иногда, когда она показывает нам нашу истинную цену, мы предпочитаем об этом не помнить, как после сеанса скополамина. Но где-то там, далеко внутри, мы уже знаем, кто мы. И этого достаточно.

Content

Марина Серова Сыворотка правды