Марина Серова

Ваша карта бита

Глава 1

Дверь трамвая с грохотом отъехала в сторону, и я вышла из вагона. Поправив лямку сумки, переброшенную через плечо, я, не торопясь, но и не медля, пошла по тротуару вдоль чугунной решетки ограды, за которой темнели корпуса информационного центра. Голые ветви деревьев от дуновения ветерка с легким шорохом терлись о кирпичные стены, постукивали друг о друга, и эти звуки были хорошо слышны в тишине раннего субботнего утра.

Я ежилась от холода, ощутимо пробиравшего сквозь комбинезон из тонкой, но прочной плащовки, шерстяные колготки и свитер, и жалела, что не захватила с собою перчатки. Мягкие сапожки позволяли двигаться по асфальту совершенно бесшумно. Это было важно, потому что я собиралась непрошеной гостьей проникнуть внутрь главного корпуса регионального информационно-вычислительного центра и похозяйничать там, не привлекая внимания охраны. Подвал и чердак интересовали меня больше всех прочих мест, где люди бывают чаще, так как я намеревалась искать и надеялась найти труп человека, который еще вчера, во второй половине дня, был жив, и обнаружить возле него что-то, что навело бы на след убийцы.

Парк вокруг корпусов я осмотрела самым внимательным образом еще вчера и сейчас ориентировалась в нем вполне свободно. Даже дыры в чугунной ограде помнила все до единой.

Сквозь одну из них мне предстояло проникнуть сейчас на территорию вычислительного центра, и сделать это нужно было как можно скорее, но не раньше, чем удастся выяснить, выставлены ли наружные посты охраны, и если да, то — где. И каков их сектор обзора. Вечером охраны на улице не было. Да и не могло быть. Наружная охрана выставляется после окончания рабочего дня, это правило общее для объектов такого рода.

Засыпаться, нарвавшись на охранника… Глупее этого вряд ли что придумаешь. Случись такое, придется оправдываться и уходить прочь, поставив крест на экскурсии по чердаку. Вчерашним вечером мы с Базаном посмеялись, выискивая наивыгоднейшие варианты моего поведения при таком проколе. Сейчас было не до смеха. Да и холодно еще…

«Холодно!» — прошептала я, сжимая в кулаки пальцы упрятанных в карманы куртки рук.

Знобко было и от предстоящего дела. Оно меня, мягко говоря, не радовало. Если б можно было выбирать, отказалась бы с удовольствием от такого начала. Эту часть работы Суров вполне мог поручить мужчине. К сожалению, в ситуациях, подобных этой, когда в дело необходимо вникать спешно и не пренебрегая ни малейшей возможностью практического изучения его деталей, Гром из товарища превращается в начальника, не знающего, что такое снисхождение.

Светало по-осеннему нехотя. Редкие фонари на территории центра освещали лишь небольшие участки двора. Наступало время, когда внимательные, привыкшие к полумраку глаза хорошо различат любую замочную скважину, а самого человека, медленно передвигающегося, да еще одетого во все темное, заметить непросто уже с расстояния десятка метров.

Со вздохом я вернулась к примеченной накануне дыре в ограде и, протиснувшись в нее, двинулась к зданию, ступая всей подошвой сразу по сухой от морозца подстилке из опавших листьев. Свернула за угол, шагов через двадцать повернула еще и очутилась в маленьком, укромном дворике с громадным вязом посередине, штабелем старых досок вдоль стены и будкой вентиляционной шахты за ними. Для меня она — гостеприимно распахнутые ворота в подвал.

Смазав ржавый замок, я вставила в него отмычку. Пришлось немножко повозиться, прежде чем дождалась от механизма вожделенного щелчка.

Пристроив замок изнутри на решетку оконца, я притворила за собою дверь и, очутившись в кромешной тьме, по скобам, торчащим из стенки кирпичного колодца шахты, спустилась вниз, в глубину. Здесь было гораздо теплее и тянуло сухим сквознячком из подвальных недр. Где-то неподалеку должна быть дверь. Или люк в стенке. Придется здесь поплутать, полагаясь на свою способность ориентироваться в пространстве и интуицию.

Я засветила маленький, но яркий фонарь и осмотрелась. Изъеденные временем кирпичные стены, цементный выщербленный пол и низкий ход, ведущий в сторону здания.

Сняв комбинезон, я плотно его свернула и, упаковав в полиэтиленовый мешок, пристроила в углу, где посуше. Дальше пойду налегке.

Подвал, по крайней мере, легкодоступная его часть, мне понравился. Признаться, я думала, что окажусь в более мрачном месте. Единый, безо всяких перегородок, широкий и низкий коридор с поворотами и со множеством надежно запертых дверей. Общий осветительный щит располагался возле лестницы, ведущей наверх. Через некоторое время, начерно разобравшись в схеме, я включила аварийное освещение. Несколько тусклых лампочек загорелось на потолке, между аккуратными люминесцентными светильниками. Десятка минут хватило мне для того, чтобы обойти подвал, заглянуть в ответвления, осмотреть все двери, проследить направление силовых кабелей, осветительной проводки и линий сигнализации. Оказалось, что у господина Степанова, местного начальника, интересы которого мне сейчас дороги, как свои собственные, хозяйство содержится в образцовом порядке.

— Тебе, Юленька, предстоит искать черную кошку в темной комнате, — порадовал вчера меня изречением Артемий Базанов, подбирая снаряжение, подходящее ко всем случаям жизни, в ответ на мои возражения против такой горы шпионского добра. — Бери и не сомневайся, много не покажется, когда нужда посетит. Ах ты, а главного-то и нет! Старье нам сплавляют господа начальники. Я уж говорил Андрею… — сокрушался он, копаясь в закромах, размещенных у него по-простому, под сиденьем раскладного дивана с потертой обивкой. Красный олень с затрапезного коврика, висевшего на стене над диваном, смотрел на меня грустными глазами.

Расположившись на низкой скамеечке возле дивана, с культяпкой ноги, в пол упертой, Артюха был похож на помолодевшего на десяток лет, покалеченного Гобсека, с бережливой осторожностью перебирающего свои сокровища. При этом его глаза сияли радостью и удовольствием профессионала, занятого любимым делом.

— Тебе бы трупоискатель… — он задумчиво поскреб подбородок и усмехнулся, увидев, как меня покоробило от одного этого слова. — Знаешь, есть сейчас такие — не больше плейера, а датчик в ладони умещается. Сигнал звуковой частоты через наушники. Ну да ладно. Не время лекции читать по новой технике. Бери, что есть, и будь благодарна.

Нет, оружие тебе ни к чему! — запротестовал Артемий, увидев, что я взяла и открыла футляр с маленьким, в половину ладони, но смертоносным четырехзарядным — пистолетом его не назовешь — устройством, на первый взгляд непонятного назначения. — А вот это возьми, — он протянул мне черную круглую коробочку с присоской. — Голосовой модулятор. Тоже из простейших. Но для того, чтобы перековать твой ангельский голосок в мужицкое ворчание, его хватит. Бог весть кому звонить придется. Можно и на конкретный тембр настроить. Стоит только передвинуть рычажок, вот этот, видишь? Но чтобы он «взял характер», надо говорить с абонентом, на которого хочешь настроиться, не менее трех минут.

В воду смотрит Базан, или Суров уже проинструктировал его на предмет моих планов. Говорил мне Гром о модуляторе по дороге сюда, нужен, мол, будет, чтобы не забыла, взяла обязательно. И про черную кошку в темной комнате с его слов вспомнил Артемий. Андрею я ответила, что черную кошку в темной комнате искать действительно трудно, особенно если ее там нет.

Андрей Леонидович остановил машину сразу после нашей пикировки по поводу черной кошки. Оказалось, что мы уже добрались и находимся на улице, соседней с той, на которой стоит домишко Артемия.

Машину Андрей прижал настолько близко к высокому, в полтора моих роста, штакетнику, что ветви дерева, стоящего по ту его сторону, свешивались над ней, чуть ли не скребли по крыше. Белый свет фонаря, стоящего поодаль, не достигал этого места, и здесь было темно.

Выключив двигатель, Суров повернулся ко мне всем телом. Я поняла, что сейчас последует напутствие и его поминай как звали, а я останусь при своих сомнениях и недовольствах.

— Может же быть такое, что тела нет в информационном центре? — предложила я вариант, вполне имеющий право на существование.

— Есть! — ответил мне Гром убежденно и поспешил уточнить: — Она еще там. Пока ее оттуда не вывезли. А вывезти будут стараться как можно скорее, потому что на смерти этой женщины строится весь шантаж господ Степановых. Так что ее труп для степановских рэкетиров сейчас драгоценен. Найди ее, Багира! Или хотя бы проследи место, куда они перебросят тело.

Вот так — как всегда. Лишь необходимый на данный момент минимум информации. Кто они-то? С кем мне придется иметь дело? Спрашивать начальство при получении задания агенту воспрещается. Предполагается, что оно, начальство, и так не упустит ничего существенного.

В этот момент и захотелось мне напомнить Андрею, что я не только Багира, а еще и Юлия. И прежде всего Юлия, а потом уже все остальное. Ну, нелепо посылать меня искать мертвое тело!

Я встретилась с Суровым взглядом и поняла, что он видит и понимает мое возмущение и глаза у него усталые и почему-то тоскливые. Вдруг захотелось погладить его по впалой щеке…

— Я постараюсь, — вырвалось у меня вместо протеста.

— Не сомневаюсь, — ответил он сухо, но губы его тронула слабая, сочувствующая улыбка все понимающего и даже отзывчивого человека.

Все необходимые причиндалы, вместе с модулятором, Базан сам разложил по дну и стенкам моей сумки, в многочисленные кармашки и под резиночки. Устроил на место подкладку и вручил сумку мне торжественно и серьезно.

— Готово. Скатертью дорожка тебе, Юленька. Одиннадцатый час! — напомнил, увидев, как мои брови поползли вверх от его, нелюбезного на первый взгляд пожелания. — Как выбираться-то будешь из моей трущобы?

— А мне Гром машину оставил! — сообщила я тихо и радостно. — Серую «Ниву». Привез на ней сюда и отдал ключи.

— И документы? — воскликнул Базан, будто поглупел от неожиданности.

— Вместе с ключами. И доверенность, и права. Все как положено.

— Ну, ва-аще! А я что-то про модулятор толкую. Тогда давай чай пить. Заодно дело обсудим, если не возражаешь.

Еще бы возражала я против того, чтобы воспользоваться его головой и опытом контрразведчика с доперестроечным стажем! За чаем Базан и подсказал мне идею о сигнализации. И вот она, линия. Основная, общая, проложена открыто, без премудростей. Ответвления от нее — к каждой запертой двери, и сквозь них — внутрь помещений.

Я обошла подвал еще раз, не пожалела времени. Сигнализация здесь повсюду. Информационный центр все-таки, имеющий выход на российские архивы, в том числе и на «секретку», наверное. Статистика, господа, дело тонкое. И в ней есть такие разделы! Впрочем, мне глубоко безразлично, что находится за этими дверями. Потому что тела Роминой Тамары Викторовны, двадцати пяти лет от роду, сотрудницы здешнего секретариата — бывшей теперь уже сотрудницы — за этими дверьми нет. Нет, потому что не может быть его в принципе в помещениях, оборудованных сигнализацией. Это мы с Базаном обмозговали специально, перебрав за чаем все возможные варианты.

Дело в том, что Тамара Ромина, как утверждается, была убита именно в здании вычислительного центра. Если только Гром и те компетентные лица, с чьей подачи он сообщил мне это как данность, не ошибаются. Живой и здоровой вчера ее видели незадолго до конца рабочего времени. При здешней пропускной системе выйти из здания раньше срока, миновав охрану, трудно, а уход Тамары охраной не зарегистрирован. И «Нива» ее серая, такая же, как суровская, что сейчас предоставлена в мое распоряжение, до сих пор стоит во дворе вычислительного центра. Я видела, когда проходила мимо. А после шести вынести из здания что-либо крупное, например, тело, трудно. Велик риск всполошить охрану. Но и прятать труп за дверью с включенной сигнализацией неразумно так же, как неразумно его скрывать на одном из этажей.

Сегодня хоть и суббота, но народ в здании будет. Однако далеко не все двери, особенно в подвале, будут открываться в субботу. Так что сигнализация, на наш с Базаном взгляд, достаточная гарантия того, что там, где она есть, тела Тамары быть не может. Но не следует приписывать убийцам ловкости профессионалов. Надо проверять варианты. И прежде всего наиболее вероятные и простые из них. И не сомневаться надо, а работать, делом заниматься, если уж деваться некуда.

Достав из сумки униформу сотрудников вычислительного центра — халат бледно-зеленого цвета и такую же шапочку, фасоном напоминающую медицинскую, я облачилась в них и, наскоро глянув на себя в зеркальце, потопала вверх по лестнице, уверенно, но по-прежнему стараясь шуметь как можно меньше. Начало девятого, суббота. Даже для добросовестной до ретивости ранней пташки рановато.

Я оказалась не права. В здании были люди. В коридорах изредка раздавались шаги, и кое-где хлопали двери. Это прибавило мне уверенности.

— Если не найдешь ничего подозрительного в подвале и на чердаке, не задерживайся там, — советовал мне Артемий, — уходи из корпуса и начинай работать по второму варианту.

Второй вариант нуждался в проверке не менее первого. Это когда тело вынесли-таки из корпуса, но с территории вывезти не успели по причине перехода охраны на ночной вариант несения службы, и скрыли где-нибудь во вспомогательных помещениях — столовой, электроподстанции или в гараже. Я сомневалась в такой возможности, но Базан высмеял меня.

— Хорошо, будь по-твоему, — согласился он, блестя озорными глазами, — тем более если сомнения твои основаны на способности поставить себя на место негодяев. Но я посмотрел бы, с каким выражением лица ты будешь тащить большущий тяжелый мешок, ну хорошо, сверток, сквозь дыру в заборе. Юлька, это водевиль! — закончил он и с победным видом отбросил со лба седую прядь.

Я улыбалась и думала, что все равно поступлю по-своему, так, как подскажет мне чутье и опыт. Возможно, и по этажам пройдусь, в помещения загляну, и ничего страшного не произойдет, если помаячу немного на глазах работников центра и охраны, задам одному-другому пару вопросов вполне безобидных, но способных навести меня на след. Словом, буду действовать по обстановке.

— Будь проще, Юльк, — бубнил он в чашку, — не предполагай в поступках убийц особой изощренности. Даже такие, кто из-за тупости не способны по-настоящему испытывать страх, сделав дело, находятся в состоянии стресса, перестают следовать разработанным схемам и глупят почем зря. Поэтому даже у профессионалов лучшие оперативные планы просты до безобразия. Ну, ты сама знаешь.

Я по-прежнему молча улыбалась, смотря на него, и Базан на секунду смутился, принялся извиняться за изречение прописных истин.

— Девушка, одну секунду, задержитесь, пожалуйста!

Строгий, но вежливый окрик эхом прокатился по просторной лестничной клетке. Снизу, догоняя меня, прыгал через две ступеньки ладный, коротко стриженный гвардеец в синей пятнистой форме.

«Охрана!» — екнуло сердце. Со страху я ответила ему грубо:

— Чего тебе?

— Вы, по-моему, со второго этажа вышли? Вы из секретариата? Не видели, Любовь Андреевна уже на месте? — вопросы сыпались из него и гремели в столь дорогой мне тишине. — Передайте ей, что звонил Степанов, сказал, что сегодня задержится, а если будет что срочное, пусть позвонит ему по номеру…

Он назвал номер телефона, и я, слегка опешившая от его делового натиска, повторила вслух номер после того, как с запозданием пробормотала:

— Не видела… Передам, как увижу…

«Дурочка, напугалась!» — отругала я себя, провожая его взглядом.

Чердак оказался еще лучше подвала. Сплошь служебные помещения, и два или три из них уже открыты — моргают экранами компьютеры на узких черных столах. А я-то по простоте душевной представляла себе потемневшие от времени деревянные стропила в пыльных клочьях паутины, скрежет старого шлака под подошвами и светлые пятна возле слуховых окон.

Постояв недолго возле одной из открытых дверей, подивившись, как лихо, всеми пальцами сразу, стучит по компьютерной клавиатуре бесполое юное дарование в больших очках на вздернутом носике, я, подмигнув в ответ на его улыбку, пошла отсюда прочь.

«Найди ее, Багира!» — вспомнила громовское. Я что, ищейка? Или датчик трупоискателя, свободно умещающийся в ладони? В отчаянье приходить рано, а призадуматься — самое время. Я призадумалась так, что, спустившись в вестибюль, чуть было не поперла на выход через гвардейские турникеты. Хотя почему бы и нет?

Быстрыми шагами подлетая к никелированной вертушке, я глянула через плечо — лестница в подвал была перегорожена фигурной решеткой. Дневная смена отнеслась добросовестно к своим обязанностям. Хороша бы я была, поверни сейчас туда.

— Ребята, узнайте, пожалуйста, чужая машина через ворота не проезжала? — прощебетала я, наклоняясь к полукруглому окошечку в прозрачной стене.

— Какая? — переспросил тот самый молодец, что загрузил меня на лестничной клетке поручением к Любови Андреевне, а его коллега, сидящий на стуле, раскинув ноги в стороны, как жокей после соревнований по выездке, ответил, снисходительно ухмыляясь:

— Мимо наших в ворота только на бронетранспортере прорваться можно.

Зачесался язык спросить его, что же за пугала такие у них возле ворот сидят, но я прикусила его и залепетала нечто умильно-просительное. Подействовало. Тем более что первый наверняка уже считал меня своей знакомой.

Он снял трубку телефона и через минуту переговоров, детали которых остались для меня непонятными, ответил, приблизив к окошку свою в общем-то довольно симпатичную физиономию:

— Была машина. По разовому пропуску. На подстанцию какое-то оборудование привезли.

— «Жигули»? — воскликнула я радостно.

— Да, «девятка».

— Ребята, я на мгновение!

Пропорхнув между стеной и крылом застопоренного турникета, я засеменила по натертым до блеска мраморным плитам к тяжелой, с массивной бронзовой ручкой, двери.

— Э, а пропуск! — крикнули сзади так, что не обернуться означало спровоцировать их на безобразную погоню.

— Да ну вернусь же сейчас!

Я тряхнула халат на груди, мол, даже одежда не подходит для побега, и услышала, как мой знакомый урезонил коллегу:

— Ладно, хватит! Она из секретариата, я ее знаю.

— Пришла Любовь Андреевна. Я ей все передала про Степанова, — отчиталась я перед ним, вцепившись в дверную ручку, и что есть сил дернула ее на себя.

Подстанция, вот она, сбоку от корпуса, за деревьями. Небольшое двухэтажное здание из силикатного кирпича с плоской крышей, почти соприкасающееся торцом с оградой. А вот и машина. Чуть поодаль, на узкой дорожке, разворачивается кормой к подстанции темно-красный экипаж и, самое главное, торопится от «девятки» к белокаменному дому с открытой нараспашку дверью мужчина в брезентовой спецовке, накинутой поверх хорошего темно-коричневого пиджака.

Моля бога о том, чтобы эти люди были увлечены своими заботами настолько, чтобы не обращать внимания на невысокую фигурку в светло-зеленом халате и дурацкой шапочке, я прошла вдоль всего фасада по просторному крыльцу и сбежала по ступеням вниз. До двери подстанции, в которой скрылся мужчина, было рукой подать. Машина развернулась и теперь осторожно перебиралась через высокий бордюр на пешеходную дорожку, намереваясь сдать задом сюда же. И это когда в двух шагах, вот она, удобная дорога, по которой к подстанции без хлопот грузовик подъедет.

Обернувшись в последний раз на «девятку», я зафиксировала в памяти ее номер.

Войдя в дверь, я остановилась, осмотрелась и прислушалась. Короткий тамбур. За ним, прямо — пыльная лестница на второй этаж, и направо, мимо нее — еще одна дверь, в операционный зал. Виден ряд шкафов, выкрашенных в голубой цвет, с горящими на них зелеными лампочками — силовые ячейки. Огоньки горят не на всех. Суббота.

Оттуда, из операционного зала, доносилось шуршание и стуки, насторожившие меня. Следует приготовиться к неожиданностям, если это то, что я предполагаю. Вспомнилась четырехзарядная смертоносная машинка, которую не дал мне Базан. Если что случится со мною сейчас нехорошего, он пожалеет о своей осторожности.

Опустив драгоценную сумку на ступеньку лестницы, я медленно двинулась к двери в зал. Там металлически грохнуло и кто-то негромко выругался.

Мы с ним увидели друг друга одновременно, и у меня ненадолго перехватило дыхание. Он тоже замер в секундном замешательстве, разжал руки, и безжизненное тело в светло-зеленом халате, волочившееся прямыми, будто деревянными, ногами по линолеуму, упало, стукнувшись головой.

— А-а! — вскрикнула я на вдохе, прикрыв ладонью рот, и уперлась спиной в косяк, будто равновесие для меня сейчас — вещь почти немыслимая.

Он вытаращился, вглядываясь в меня, и глаза его приобрели выражение, какое бывает у кота перед броском на зазевавшегося воробья.

— Томочка! — чирикнула я и повторила: — А-а!

— Иди сюда скорей! — опомнился он. — Видишь, с ней неладно что-то. Давай поможем.

— Нет, нет!

Вцепившись в косяк пальцами, я на подгибающихся ногах кое-как двинулась в сторону выхода и, конечно же, дала без труда ему себя настичь.

— Куда!

Он схватил меня за руку и швырнул по проходу в глубь зала, прямо на мертвое тело. Притворяться расслабленной было больше нельзя. Игра моя оказалась полезной. Убийца, ничего не опасаясь, в два шага очутился возле, но продемонстрировать намерения я ему не позволила — встретила ударом пятки в живот. Дыхание его прервалось, и двигаться он теперь мог только за счет силы воли. Она у него имелась. Убийца махнул пятерней. Я уклоняться не стала, только подставила руку, чтобы не заполучить отметину на лице, и «легла» рядом с Тамарой. Он ударил меня ногой, метя в живот. Его башмак я встретила коленом и стиснула зубы от боли — бил он всерьез.

— Ах ты, мразь! — Убийца, дернув за плечо, перевернул на спину мое обмякшее тело и дал рассмотреть себя краешком глаза. Украдкой, с близкого расстояния, я хорошо разглядела и запомнила косой шрам, уродовавший его левую бровь.

За стеной по-дурному взревел автомобильный сигнал. «Девятка» подобралась багажником вплотную к двери. Пора грузить тело. Да, но теперь их уже два!

— Урожай, мать твою! — пробурчал убийца, выпрямляясь и перешагивая через меня.

Я повернула голову. Да, это была Тамара Ромина. Ее лицо я видела на фотографии, которую вчера в машине показал мне Гром. Сейчас оно было изменившимся, но, несомненно, ее. Смерть не красит.

Звякнул металл, зазвучали, приближаясь, шаги, и я прикрыла глаза. Не собираюсь играть в боевик. Мне дороги мои ребра, поэтому выберу момент и попробую уложить его, как учили, одним ударом. А что делать с тем, что в машине, решу позже. Ах, Базан, мне бы сейчас тот, четырехзарядный!

Убийца поднял меня за плечи, попытался усадить. Не получилось. Не тело у меня сейчас, а макаронное изделие. Машина взревела снова. Этому звук сигнала не понравился тоже, он подхватил меня под мышки и вздернул рывком кверху.

Внутренне я напряглась: «Сейчас? Нет, позже. Чтобы — наверняка!»

Еще один сигнал. На сей раз короткий. Как они торопятся!

Таща меня по проходу, как мягкий куль, убийца матерился без перерыва, зло и виртуозно, будто стихи читал ненавистнические, и, наконец, остановился возле одного из отключенных пока силовых шкафов с приоткрытой дверью. Распахнув ее ударом ноги, он шагнул внутрь и грубо опустил меня на высоковольтные шины.

Машина сигналила без перерыва. Убийца, осатанев от этого звука, метнулся прочь, не захлопнув двери. Впрочем, этому помешала бы моя нога.

Не теряя времени, я «ожила» и, охнув от боли в ушибленном колене, быстренько вернулась к телу Тамары. Нагнулась над ним, преодолевая боль — ребра болели тоже, но, вспомнив нечто более важное на данный момент, поспешила к выходу.

Моя сумка так и валялась там, где я ее оставила. Подхватив ее, я побежала наверх, совсем забыв о боли, подгоняемая вдохновением импровизации, обещающей, при везении, неожиданный и удачный следующий ход.

Со второго этажа в операционный зал можно было заглянуть в окно без стекол. Его я видела снизу, когда лежала рядом с телом Тамары.

Торопливость, почти паника от мысли, что не успею сделать задуманное, что этот изверг вернется и раньше времени поймет, что я ускользнула из его лап, придали мне сил, подкладка сумки затрещала под моими пальцами, когда я доставала видеокамеру. Пристроив «Сони» на подоконник и нажав на пуск, я вернулась в зал, радуясь и удивляясь долгому отсутствию моего врага.

Очень скоро тело Тамары заняло мое место на высоковольтных шинах, а я улеглась на ее место, сорвав с головы и забросив куда-то вбок шапочку, и постаралась принять похожую позу с неудобно вывернутыми руками. Достичь полного сходства не удалось — помешал этот, с рассеченной бровью. Он появился неожиданно. Не останавливаясь, почти бегом, застучал каблуками по линолеуму, перешагнул через меня и, с грохотом захлопнув на ходу дверцу ячейки, направился по боковому проходу к пульту управления и скрылся из виду. Не теряя ни секунды, я вскочила и выскользнула из зала. А когда была уже на полпути к окну с «Сони» на подоконнике, в зале затрещала и загудела высоковольтная дуга, сжигая тело Тамары Роминой.

Пришла моя очередь энергично выругаться, потому что представилось, с каким недоумением переглянулись сейчас охранники, если только в их караулке есть индикация электроснабжения помещений. Кто знает, куда подается энергия через шины, ставшие вдруг погребальным костром.

Трещать продолжало, и было отчетливо видно, как над полом в щитовой ползут клубы темного дыма. Я с удивлением успела подумать о том, что давно должна бы сработать защита и отключить ячейку, как вновь взвыла сигналом машина, внизу грохнуло, и наступила оглушительная, если можно так выразиться, тишина. В проходе появился убийца, весь какой-то смятый, сникший. Уставший. Не переменился он в лице даже от отсутствия тела на полу, только громко охнул, не разжимая губ. Присел, дотронулся рукой до пола и в растерянности закрутил головой. Я спряталась за стенку от его взгляда и только теперь обнаружила, что поджилки у меня трясутся.

«Багира!» — простонала я про себя, прижавшись лопатками и затылком к стене. И помогло — как отхлынуло.

Не желая больше сигналить, видно, потеряв всякое терпение, тот, что оставался в машине, запустил двигатель. Мне было слышно, как убийца не спеша, размеренными, как звуки метронома, шагами прошел к выходу. Хлопнула дверца, и машина тронулась с места.

Спустившись вниз, я задохнулась от запаха горелой плоти. Запротестовал, судорожно сжавшись, желудок. Тошнота комом подступила к горлу. Выскочив на воздух, я юркнула за угол и перевела дух. И так мне хорошо вздохнулось! Темно-красная «девятка» урчала где-то неподалеку, но была уже невидима за углом корпуса.

— Спешите, сволочи? — проговорила я и рассмеялась. — А что произошло и что теперь будет, поняли?

Едва ли они поняли, особенно то, что будет. Я тоже не понимала этого до конца. Пусть думает Суров. Начальству виднее.

Свежий ветер ерошил волосы. Я придержала их и только теперь заметила, что меня колотит мелкая неприятная дрожь. От холода, наверное. Натянуть бы комбинезончик!

Укромный дворик я пересекла как дама, лениво прогуливающаяся по пляжу, залитому жаркими солнечными лучами, под не менее жаркими взглядами прокалившихся на горячем песке бездельников. Три этажа высоких окон, окружающих меня с трех сторон, и за каждым могут быть глаза, наблюдающие, как дама закрывает за собой дверцу входа в вентиляционную шахту. Воображение разыгралось настолько, что зачесалась спина, будто на нее уставились сквозь прорезь прицела.

Охрана не выключила аварийное освещение подвала, только закрыла решетку на входе, и это экономило мое время. Где-то здесь, на стене, я видела телефон. Зрительно помнила — стандартный серый аппарат с черными цифровыми кнопками. Где он?

Информационный центр имел свою АТС. Маломощную, но достаточную для удовлетворения собственных потребностей в междугородных телефонных переговорах. А заодно великолепно регистрирующую звонки по городу. Это было мне важно. Важно было, чтобы Степанов узнал о только что состоявшемся аутодафе с подведомственного аппарата.

Телефон нашелся рядом с осветительным щитом, в небольшой нише, как специально замаскированный. Вспомнила — когда разбиралась со схемой освещения коридора, подсвечивала себе фонариком, я и увидела его. Позже, включив свет, и не взглянула больше. А оказался он в глубокой тени. Поэтому и пришлось искать его по закоулкам. Неквалифицированно. Да не робот же я, в самом деле, запрограммированный на разведывательно-диверсионную деятельность. Человек, только что перенесший психическую встряску. Шок, можно сказать.

Успокаиваясь таким образом, я пристроила голосовой модулятор к микрофону, набрала номер, выболтанный мне охранником, и, пока шли гудки, поговорила сама с собой, забавляясь слышимым в трубке мужским голосом, с некоторым запозданием повторяющим диктуемые мною слова.

— Павел Иванович? — спросила беззаботно, почти радостно, после того как он мне ответил, и с удовольствием выслушала произнесенное то же самое мужчиной, но с точь-в-точь моей интонацией.

— Кто это? Представьтесь, пожалуйста, — попросил, даже потребовал Степанов.

— Павел Иванович, только что в электроподстанции вычислительного центра током высокого напряжения было сожжено тело Тамары Викторовны Роминой.

— Кто это? — повторил он, и я поняла, что, пока не отвечу, большего от него не дождаться. Продолжать разговор не имело смысла и задерживаться здесь — тоже.

«Вот пока и все, — вздохнула я с облегчением, пролезая на улицу через ту же самую дыру в ограде. — Теперь поспать бы часа полтора».

Оказавшись на тротуаре, я поспешила прочь и, чтобы окончательно успокоиться, тешила себя несбыточными мечтами об отдыхе — в деталях представляла, что бы сделала, очутившись дома. Отвлечься удалось, но ненадолго. Незаметно для себя я скоро вернулась мыслями к реальности, и в голове сами собой закрутились варианты возможных последствий моих действий и захватили меня своей многоплановостью. А уже в трамвае, в который я села, чтобы проехать несколько остановок и выйти у двора, где дожидалась меня «Нива», на ум пришла общая оценка всего приключившегося только что.

«Как мрачно, боже!» — воскликнула я про себя и не смогла удержаться от короткого, нервного смешка.

Парень в вязаной шапочке и новой дерматиновой куртке, стоявшей колом, покосился на меня и расплылся в улыбке. Я отвернулась.

Глава 2

Темно-красная «девятка» остановилась перед натянутым поперек открытых ворот тросом. Раздался резкий, режущий ухо сигнал, заставивший охранников в караулке поднять головы, оторваться от шахматной партии.

— Кто? — возмутился один, в тельняшке под полурасстегнутой камуфлированной курткой, привставая с места, чтобы глянуть в большое окно, выходящее на территорию. — И в субботу покоя нет! Вовка, глянь, я не вижу толком, вплотную стоят.

Вовка, в такой же куртке, но напяленной внатяг на толстый, домашней вязки свитер, зевнул, потянулся, раскинув руки, и нехотя поднялся тоже, шагнул к двери.

— Это те, Стас, о которых мы с тобой говорили. Ну, у которых пропуск в журнал не вписан, — сообщил добродушно, выставив ногу в открытую дверь. — Скандалить будешь?

— Надо бы, — Стас почесал в затылке, с сожалением поглядывая на шахматы. — Давай, начинай ты, а я поддержу, если лаяться станут. Только сюда их тащить не вздумай.

— Была охота! — проворчал Вовка и пошел ругаться.

— А-а, черт! — Скопцов убрал руки с руля и опустил окно, высунулся навстречу приближающемуся охраннику. — Чего, командир?

Ивлев, жалея о том, что не сел на заднее сиденье, отвернулся, пряча от Вовки лицо, и встретился взглядом со Стасом, таращившимся на него из окна караулки.

— Ничего! — отрезал Вовка, слегка задетый фамильярностью Скопцова. — Вам кто пропуск выписывал? — и, выслушав ответ, возмутился: — А почему пропуск в нашем журнале не зарегистрировали? Почему порядок нарушаете?

Скопцов оправдывался, с ходу выдумывая причины, а Ивлев, верно оценив ленивую тоску в глазах Стаса, скривился в жалостной гримасе, постучал пальцем по часам и умоляюще развел руками.

Вовке никак не удавалось войти в служебный раж, не слыша грубостей или раздраженного тона, но он уперся, требуя от нарушителей вразумительного ответа, и теперь уже сам не знал, каким образом пойти на попятный. Выручил Стас, которому надоело трехминутное одиночество. Махнув рукой, он шагнул от окна в сторону, и сразу после этого трос упал, открыв машине дорогу. «Девятка» сунулась в ворота, заставив попятиться черную «Волгу», оказавшуюся в этот момент на въезде.

Все время, потребовавшееся для того, чтобы добраться сюда от дома, Степанов старался править машиной с крайней осторожностью, несмотря на относительную, субботнюю свободу улиц от транспортной толчеи. Павел Иванович за последние два дня — с тех пор, как начался этот кошмар — до того перенервничал, что прошлой ночью не смог заснуть без снотворного. И сейчас, после того дикого телефонного звонка, несмотря на принятое перед выходом из дома успокоительное, пальцы, стоило ослабить их хватку на руле, начинали плясать, как у спившегося подонка. Так что осторожная езда была совсем не лишней. Это оправдалось на въезде в ворота информационного центра, когда навстречу выскочили «Жигули», от которых пришлось уворачиваться.

Пропустив «девятку», Павел Иванович не спешил отпускать педаль сцепления, пытаясь унять внутреннюю дрожь, усилившуюся от этого пустякового происшествия. Глянув на себя в зеркало, на сжатые, побелевшие губы, на мешки под глазами, принявшие сегодня синюшный оттенок и оттого заметные более, чем когда-либо ранее, он впервые всерьез подумал о смерти как о близком и вполне реальном событии. А что? Долго ли? Инфаркт какой-нибудь, и — привет! Всколыхнувшаяся от таких мыслей злость на сволочей, посмевших не просто шантажировать его и брата, но и уже частично привести в исполнение свои угрозы, вернула ему мужество. Проезжая мимо дежурки охранников, Степанов притормозил и распорядился, приспустив стекло, с трудом удерживаясь, чтобы не плюнуть под ноги клоуна в форменке, натянутой на свитер:

— Список всех машин, въезжавших на территорию сегодняшним утром — ко мне. И как можно быстрее.

— Понял! — заверил охранник, подобострастно склоняясь, и крикнул уже вслед удаляющейся машине: — Сделаем!

Войдя в проходную, Павел Иванович по давно заведенному обычаю выслушал рапорт от вышедшего навстречу охранного старшины, беспокойно поводившего плечами под тяжелым взглядом начальства, и приказал, цедя сквозь зубы слова:

— Срочно составьте список всех мужчин, включая ваших сотрудников, находившихся на территории центра в девять часов, и ко мне на стол. Да, и про машины не забудьте, перепишите тоже.

Уже поднимаясь по лестнице, Степанов обернулся к остолбеневшему от такого распоряжения охраннику и добавил:

— Найдите связиста и доставьте его сюда, — он нашел в себе силы улыбнуться, чтобы смягчить впечатление от своей строгости. — Доставьте как по аварийному расписанию. Срочно!

— Сделаем! — воскликнул охранник, приободренный улыбкой начальства.

«Одна у всех песня — сделаем! — подумал Павел Иванович с прежним раздражением, открывая дверь в свою приемную. — Дебилы, господи!» — и, осознавая свою неправоту и оттого чувствуя себя слегка виноватым, к поднявшейся навстречу секретарше обратился вполне любезно:

— Доброе, доброе утро, Любовь Андреевна. Любонька, организуйте мне связь с Москвой. Да, с Василием. Ну, не беда, что суббота, он на месте должен быть. В крайнем случае домой к нему позвоните. Заранее благодарен.

Закрыв за собою дверь, Павел Иванович облегченно вздохнул — непросто сегодня общаться с людьми. Видеть никого не хочется.

«Наконец-то один!»

Не раздеваясь, он подошел к столу, с грохотом отодвинул кресло на колесиках и плюхнулся в него, откинулся на высокую, удобную спинку. Щелкнуть кнопкой — впорхнет Любовь Андреевна — подавать кофе, раздвигать шторы, докладывать о текучке. Пожалуй, не стоит вести себя необычно, сидеть так вот, одетым, в тихой полутьме. А может, услышанное по телефону — всего лишь идиотская шутка этих отморозков, уголовников? Возможно. Но, как наказывал Василий, ни шагу без его совета. Значит, надо ждать разговора с ним. А после Павел Иванович сам пойдет на подстанцию — для того, чтобы убедиться в том, что услышал по телефону.

— Сволочи! Ах вы, гады ползучие! — пробормотал Степанов, протягивая руку к кнопке вызова секретарши.

* * *

Вырвавшись из ворот степановского центра, темно-красная «девятка» круто вывернула на дорогу и помчалась по ней, не соблюдая правил, обгоняя попутный транспорт. Красный свет на перекрестке ее остановил. А когда он сменился зеленым, машина двинулась с места спокойно и плавно, уже ничем не выделяясь из прочих, ей подобных. Но для того, чтобы это состоялось, Андрею Семеновичу Скопцову, сидящему за рулем «девятки», пришлось взять себя в руки. О владевшем им возбуждении можно было теперь судить только по излишней порывистости движений, когда он переключал передачи, кривящимся в злой гримасе губам и приподнятой более обычного голове, отчего создавалось впечатление, что смотрит он вперед, сквозь лобовое стекло, с глубоким презрением ко всему окружающему.

Ивлеву, сидящему рядом с ним, не нравилась такая манера соратника держать себя, а в сочетании с его упорным молчанием, нежеланием отвечать даже на обвинения в идиотской торопливости, там, возле подстанции, злила Сергея, распаляла до зуда в костяшках кулаков. Поведение Скопцова, на взгляд Сергея, сейчас сильно отдавало каким-то высокомерием. Будто он, Бонза, был один виноват в постигшей их неудаче. Бред! Вешать на себя собак Сергей не позволял никому и никогда. Обо всем этом, не долго думая, он и поведал коллеге, изложил в выражениях кратких и энергичных, какие и требовались в подобных обстоятельствах. И отвернулся к окну, демонстрируя отсутствующее хладнокровие. Андрей молчал недолго.

— Нет, Сергей, не буду я отвечать тебе грубостью, хоть и мог бы. Хоть и считаю, да ты и сам это понимаешь, что заслужил ты гораздо большего, чем просто «лох». Но — нет, не спровоцировать тебе меня, и не старайся.

Скопцов повернул руль, надавил на педаль, и «девятка» остановилась у бордюра неподалеку от троллейбусной остановки. Ивлев, оторвавшись от созерцания разномастной толпы, перевел на товарища недобрый взгляд.

— Андрей Семенович, — произнес он с издевкой, — интеллигент ты вшивый! Что делать будем?

Он успел сменить брезентовую спецовку на плащ из черной турецкой кожи и выглядел сейчас пародией на презентабельного американца довоенной поры. Полуседой ежик жестких волос и короткий толстый мундштук с сигаретой усиливали сходство.

Скопцов молчал, покусывая губу. Взбудораженному Ивлеву его молчание опять показалось высокомерным, и он взорвался во второй раз.

— Ты… Ах ты, ишак холощеный! Какого же ты хрена, недоумок, коней гнал? А сейчас ты спокоен, да? Лучше бы там, у подстанции, дергался поменьше, не отрывал от дела меня, глядишь, все по-другому бы обернулось!

— Дурак ты, Бонза, — не удержался-таки Скопцов от грубости, но произнес ее спокойным тоном, по-будничному. — Ты видел, как мы выезжали? Скажи спасибо, что эти щенки на воротах лентяями оказались, а то затеяли бы возню с досмотром машины… Хороши б мы были даже без трупа в багажнике. Как знать, когда энергетики раскачаются причину внепланового включения силового шкафа проверить? А ну если к тому моменту мы бы все еще перед охраной шаркались? Ведь мы оборудование в эту самую подстанцию привозили, так? Нами и заинтересовались бы прежде всего. Тьфу! — сплюнул в сердцах Скопцов в открытое окно.

— Понимаю я все! — почти проорал Сергей.

— А раз понимаешь, то какого ж… упрекаешь меня в торопливости? С нашим-то пропуском дергать надо было оттуда как можно быстрее. Меньше шансов на неприятности нарваться. И не говори, что уже нарвались, не сотрясай воздух, без тебя знаю. А только так я тогда думал, когда сигналил тебе. И прав был, скажешь — нет? А сдурил ты, Бонза. Э-эх, с бабой не смог сладить! Ее не в шкаф, а в машину тащить надо было. Тоже мне, урка. Да не сопи ты, не надо никого пугать. Сам знаешь, что в этом деле без меня ты — ноль без палочки.

Скопцов кончиком пальца поправил на носу очки в толстой темной оправе, коротко, яростно блеснул стеклами в сторону подельщика, грызшего свой толстый мундштук уже молча.

— Ну да ничего, ладно. Сидеть вот так и виноватить друг друга — пустое дело. Вывернемся, даст бог. Хотя нарисовались здорово. Как только вскроется все, охрана живо припомнит и машину, и наши с тобой портреты. Может, уже… Я вот что думаю. Что же это за баба подвернулась тебе под горячую руку? Уж больно резва. Прямо не в меру.

— Подожди, Андрей, — прервал его Бонза, обрадовавшись тому, что обсуждение происшедшего отошло от оценки его действий. — А кого же я тогда сжег?

— Томку Ромину, конечно! — Скопцов нервно, визгливо рассмеялся. — Уж не думаешь ли ты, что труп от нас сбежал на окоченевших ноженьках? Бабенка твоя, пока ты меня матюгал за торопливость, очухалась, засунула в шкаф, куда ты ее запихнуть додумался, труп Роминой, а сама на ее место легла. Это чтобы ты не понял и сразу метаться не стал, а дал ей время уйти.

— А ведь лежала, как в глухом вырубе, — покачал головой Ивлев. — Меня не было какие-то минуты. Что ж она, как на пружинах действовала, тяжести таская?

— Значит, не в таком уж вырубе, — подытожил Скопцов. — Притворялась она.

— То-то саданула она меня ногой, как копытом. Не как мужик, конечно, но и не как баба. Да и какой бабе при таких обстоятельствах в голову придет труп ворочать? И хладнокровно на его место ложиться?

— Этого я тоже не понимаю. Пока не понимаю. Но лопухнулся ты позорно, — то ли посмеялся, то ли посочувствовал Андрей Бонзе и, видя, что у того опять вздувается на лбу жила, поспешил смягчить впечатление от сказанного. — Ладно, хватит. Хватит, Сергей! Давай думать, что дальше делать.

Сергей выбросил сигарету в открытое окно, попал ею в деваху в темном комбинезоне с ярко раскрашенным лицом, проходившую мимо, и, зарядив мундштук новой, полез за зажигалкой.

— Перед Джулаевым мы в долгу. И еще в большем долгу перед его людьми. Наобещали, взялись, теперь назад не повернешь. На нас надеются. Выход один — надо щемить Степанова. Не так всерьез, как обошлись с Томкой, но все же настолько, чтобы его московский братец за голову взялся. Говорили же, что любит он его, родного, ха! — Ивлев скривился и ударил себя по колену, будто гвоздь вбил.

— Верно, — Скопцов кивнул с видом учителя, добившегося наконец верного ответа от туповатого ученика. — Но прежде всего избавимся от машины. Охранники хорошо ее приметили. Я уже знаю, куда ее спрятать.

Андрей двинул рычаг скоростей, проверяя нейтраль перед запуском двигателя, но Ивлев остановил его, взял за руку.

— Андрей, я теперь всю тыкву изломаю, прикидывая, что ж это за баба мне попалась? — вернулся он к прежнему.

— Не простой это человек, — сказал Скопцов уверенно и тихо. Он замялся в поисках подходящего слова и прищелкнул пальцами от усилий. — Ее спецподготовка за километр чувствуется. Разве нет?

Сергей повернулся к нему всем телом, локоть положил на спинку сиденья и не заметил, как задел сигаретой за подголовник, и она, вылетев из мундштука, упала на пол.

— Ты хочешь сказать, что за нас уже взялись?

— А ты не помнишь, кого мы щемим? Не понимаешь, на кого замахнулись? Забыл, какой пост занимает в Москве Василий Степанов?

Ивлев, задумавшись, сжал зубами пустой мундштук и с шипом потянул через него воздух.

* * *

Добравшись до машины, я успокоилась уже настолько, что смогла трезво оценить первые результаты. Неплохими они мне показались. Тело Роминой найдено мной и потеряно негодяями. Будет потеряно. С того момента, когда Гром узнает, где оно сейчас. И очень хочется надеяться, что Андрей сочтет мою задачу выполненной и, по заслугам, выведет меня из дела, когда узнает еще и номер машины, на которой раскатывают убийцы.

Феноменально не везет сегодня этим людям. Когда начинается полоса невезения такого масштаба, лучше всего прекратить шевелиться, все равно ничего хорошего не получится, успокоиться и терпеливо пережидать черные времена. Теория. А практика — вот, перед глазами. Они, эти двое, в той самой «девятке», не могут представить и не представляют, насколько им сегодня не везет. Во второй раз — и теперь уже чисто случайно — я наткнулась на них. Как в тире, попала в десятку за тридцать шагов с завязанными глазами.

Позвонив по телефону-автомату Базанову и спросив у него адрес, куда могу сдать собранный урожай, и пообещав включить в машине маячок-пищалку, чтобы покупатель смог найти меня в городской толчее, если по этому адресу мне не удастся подъехать вовремя, я с чувством качественно сделанного дела села в «Ниву» и покинула тихий дворик, в котором она простояла все утро. Напряжение схлынуло, и можно было заняться обдумыванием меню сегодняшнего ужина. До обеда мне едва ли удастся освободиться, а вот к ужину… Если повезет. Но вероятнее всего — повезет, потому что не везет сегодня им. Надо думать, что Суров постарается, чтобы их невезение не ограничилось только сегодняшним днем.

Я вывела машину на улицу и — вот оно, везение, в действии — буквально через несколько десятков метров, даже не доехав до ближайшего перекрестка, неподалеку от троллейбусной остановки приметила темно-красную «девятку» со знакомыми номерами. Приятно удивленная, я поспешила остановить машину в первом подходящем для этого месте, наскоро подкрасила губы, помадой навела на щеки яркий румянец и вышла, по наитию захватив с собой пищалку, которую обещала Базану включить, чтобы по ее сигналу Грому легче было найти на улицах «Ниву».

Двое в «девятке» были настолько увлечены разговором, что к их машине можно было пристроить не только миниатюрный приборчик, а и милицейскую мигалку на крышу пришлепнуть, не опасаясь, что заметят. Справившись походя с делом, я двинулась мимо них и мелочно поплатилась — тот, с которым я боролась в щитовой, мельком глянув, бросил окурок, глянул волчьими глазами и, не узнав меня в девахе с безвкусно размалеванным лицом, поднял стекло.

Отъезжать, судя по всему, они не торопились, и я, отыскав поблизости телефонную будку, еще раз набрала номер Базана. Не дав ему сказать и слова, сообщила:

— Артюшенька, пищалку я включила. Только стоит она не на «Ниве», а на темно-красных «Жигулях» девятой модели, в которых сидят убийцы Тамары Роминой. Номера их машины ты уже знаешь.

Базан остолбенело молчал некоторое время и, наконец, выдавил:

— Понял. Я передам Грому, пусть пеленгует. А ты…

— Попытаюсь их отследить, — перебила я его. — Не вредно будет знать, где их искать при необходимости.

— Отличная работа, Юль, но у тебя же… — начал он, но я, не дослушав, повесила трубку. Не до похвал, когда бандюги скрыться могут в любой момент. А что пеленгатора у меня нет, и, значит, сигнал пищалки для меня не существует, я и без него знаю.

Не торопясь я вернулась к машине, думая о том, насколько важными для Грома являются личности убийц Тамары Роминой. По всему выходило — устанавливать их надо во что бы то ни стало. Но обидно будет, если они уже известны. В этом вопросе чувствовался дефицит имеющейся у меня информации. По своему обыкновению, Андрей при постановке задачи не выдал мне всех сведений по делу. Не положено знать агенту того, что не касается его в данный момент. Таково правило. Не следует забивать исполнителю голову. Только теперь, видя через стекло, как эти двое размахивают руками, я твердо решила потребовать от Сурова объяснений сполна. Всех и всего. Пусть извинением мне послужит тошнота от запаха горелой плоти и противный дымок, стелившийся по низу помещения электрощитовой. Не будь я Багирой, дымок тот вполне мог исходить от моего превращающегося в угли тела. Встреча же с Громом, судя по требованию включить маячок в машине, переданному через Артемия, должна состояться в самое ближайшее время.

Гром — Андрей Леонидович Суров. И Артемий Базанов. Один пытался сделать из меня разведчицу, другой — диверсантку. И никто из них, судя по моим успехам, не мог помянуть поговорку о погоне за двумя зайцами. В Югославии, где группа Сурова, наша группа, работала по сбору оперативной информации, я под руководством этих двух прошла неплохую стажировку и научилась многому. Артемию тогда понесчастливилось подорваться, запустив двигатель заминированной машины. Базанов остался в живых, но потерял ногу. Гром вскоре создал в Тарасове с благословения высокого начальства свою группу, не зарегистрированную ни в каких архивах, для проведения тихих и эффективных операций особо деликатного характера. Надо ли говорить, что мы с Базаном принадлежим к этой группе? Платит Суров хорошо, но — по конечному результату. Именно поэтому я всегда предпочитаю немного перестараться. И именно поэтому вопрос: стоит ли тратить время на слежку за убийцами Тамары Роминой, не занимал меня нисколько. Да и не дали они мне долго раздумывать, отъехали степенно, будто приглашая на прогулку по тарасовским улицам.

Держаться за ними было нетрудно. Двигались они уверенно, явно зная, куда едут, и имея перед собою вполне конкретную цель. Вскоре она стала ясна и мне.

Еще в трамвае, находясь под свежими впечатлениями от происшедшего, я подумала, что, оставив за собой такой след, они постараются в первую очередь избавиться от машины. Именно она, а не их лица и уж тем более имена, лучше всего прочего должна была запомниться людям из охраны степановского центра.

Можете мне не верить, но я даже охотничий азарт испытала, петляя в машине за ними по улицам города!

Не доезжая до набережной, «девятка» свернула к спорткомплексу «Молодость» и остановилась. Тот из них, что был пассажиром, вышел, хлопнул безжалостно дверцей и пошел в мою сторону, засунув руки в карманы длинного кожаного плаща. Я, отвернувшись, чтобы не узнал, проехала мимо и остановилась только в конце недлинной, хорошо просматриваемой улицы.

«Девятка», теперь уже с одним седоком, едва тронув с места, свернула в открытые ворота спорткомплекса. Но где один, там и второй, поэтому будет с меня и одного, и вскоре я стояла в этих воротах и осматривала двор гаража. Так вот где они собрались спрятать машину, чтобы не мелькать номерами на городских улицах. Здесь их, должно быть, ждали — во дворе «девятки» не было.

Она оказалась в боксе, куда я вошла через красную металлическую дверь, ничуть не опасаясь неизбежной встречи с хозяином машины. Его я, можно сказать, в глаза не видела, и была уверена, что и он меня — тоже. Ждать же его снаружи глупо. Тут наверняка не один вход-выход. В голове крутилась первая, глуповатая, но пригодная для знакомства фраза, кое-как объясняющая мое здесь появление. Я даже приготовилась к нелюбезной встрече, но того, с чем столкнулась на деле, предположить не могла. В боксе оказалось пусто! То есть машина стояла и водительская дверца была приоткрыта, словно покидали ее в спешке. А вдоль стены, облицованной подобранными по форме обломками белого кафеля, громоздились картонные ящики вперемешку с ворохами оберточной бумаги и обрывками веревок. Этот завал источал густой запах мясных копченостей, и я подумала, что, оставляя здесь машину на долгое время, да еще с незакрытой дверцей, хозяин рискует заполучить новый стойкий аромат в ее салоне.

— Люди! — крикнула я от двери и, как полагается в таких случаях, постояла, дожидаясь ответа. В стене, напротив картонно-веревочной груды, оказался еще один выход из помещения.

Ответа не последовало, тишина была полной, и я решила не терять понапрасну времени.

«Скопцов Андрей Семенович», — с фотографии на водительском удостоверении, опрометчиво забытом в «бардачке», на меня смотрел умными глазами из-за очков в темной оправе мужчина с резкими, будто проведенными резцом, морщинами на худощавом лице. Подбородок с ямкой, зачесанные назад волосы и аккуратный, чуть вздернутый нос. Теперь я узнаю этого Скопцова, где бы ни повстречала.

Будем знакомы, Андрей Семенович.

Не услышав, а скорее почувствовав постороннее движение, я бросила права на место и выскользнула из машины. Похоже на то, что знакомство с Андреем Семеновичем все-таки состоится.

— Я так и думал, что это опять ты.

Знакомый голос. Знакомый облик. Длинный кожаный плащ и руки в карманах. Вот взять и спросить его, а где, мол, господин Скопцов? Похоже, эти ребята устроили на меня простенькую облаву, и я в нее попалась, как дилетантка. Но здесь нет тела Тамары Роминой, которое мне надо у них отобрать, и поэтому на сей раз бить я буду всерьез, безжалостно — так, как следует бить, защищая свою жизнь и имея в виду, что второй в любой момент может прийти на помощь первому. Если способен.

— Ты преследуешь нас.

По интонации — не утверждение и не вопрос, среднее.

— Кто ты, резвушка? На ментиссу не похожа. Частный детектив?

Когда хотят просто убить, не задают лишних вопросов.

— Телохранительница Степанова, — соврала я первое, что пришло в голову.

— Ни хрена! — удивился он. — Боевиков насмотрелась, пигалица. «Телок» должен охранять тело, а ты по улицам шляешься. Зачем? Здесь, — он широко повел руками, — Степанова нет.

— Его и в подстанции не было, — вырвалось у меня ненароком.

Он шагнул ко мне, и я отступила, сохраняя дистанцию. Судя по улыбке, ему понравился мой маневр, убедил в моей слабости. Ох уж это мужское высокомерие!

— Скажи все-таки, телохранительница, ты преследуешь нас по поручению Степанова, да?

Я смотрела в его колючие глаза и молчала.

— Ну, больше не будешь.

Он широко шагнул и вскинул руку, намереваясь схватить меня. Я увернулась и полусогнутой напряженной ладонью двинула его в ухо по всей науке. Он затряс головой, подарил мне возможность восстановить дистанцию и костяшками кулака крепко достать его челюсть. Удар толкнул его на машину, а я развернулась и, расставив ноги, утвердилась, как положено, чтобы боковой, ребром ладони в шею, получился жестким. Но ударила мимо, просто махнула рукой, ни за что не задев. Потому что в этот момент, за мгновение до победного торжества, сзади на мою голову накинули что-то вроде мешка, ударили по темени и подсекли ноги. Проделано все было непрофессионально, но проворно, неожиданно и потому успешно. Не успела я оправиться от легкого потрясения, грохнувшись на цементный пол, как сверху навалились и заломили обе руки за спину так, что я вскрикнула от резкой боли в плечах. Справились! Прекратив бесцельное сейчас сопротивление, чтобы избежать чего-то, вроде проламывающего затылок удара, а момент для него был подходящий, и голова тряпьем обмотана кстати, я, задыхаясь от боли, выкрикнула:

— Скопцов!

Все оказалось верным. Возня за моей спиной прекратилась, и я услышала насмешливо-добродушное:

— Аюшки?

— Полегче, Андрей Семенович, больно!

Мое положение не улучшилось, но раздался короткий смешок, почти одновременно с возгласом битого:

— Вязать ее, мартышку!

— Давай, — согласился Андрей Семенович, и от сердца отлегло — значит, проламывать мою голову они пока не собирались.

Загрохотали раскидываемые в спешке картонные коробки, зашуршала бумага, и запястья заломленных рук стянула тонкая, но прочная веревка. Они сорвали мешок с моей головы, и веревка впилась в шею. Сразу стало трудно дышать. А стоило шевельнуть руками, как делалось еще хуже. Больно!

— Потерпи! — попросил Скопцов, переворачивая меня на бок.

В стеклах его очков я увидела отражение своего перекошенного лица со вздувшейся на лбу жилкой.

— Кончать ее надо, — предложил он, той же веревкой обматывая мои лодыжки.

— Несомненно, — согласился его напарник. — Как? И куда потом денем?

— А вот! Там, внизу, канал ливневой канализации. Помнишь, в прошлый раз слесаря возились? И сегодня — суббота.

— Ну и что? — не понял его убийца Роминой.

— По субботам бассейн чистят, спускают воду. В ливневку ее! А как бассейн сольют, потоком унесет ее в Волгу с концами.

— И концы в воду! — нервно хихикнул убийца, и я поклялась, что, если удастся выпутаться, смех этот ему ни за что не забуду.

Они совещались, стоя надо мной и не обращая больше на меня, беспомощную, как спеленатый младенец, никакого внимания.

— Стукни ее, Сергей, а я в люк опущу, — предложил Андрей Семенович.

— Я что, профессионал, что ли? — возмутился тот. — Думаешь, так это просто — человека мочкануть? Вот если бы в драке… — он призадумался, покусывая губу. — Или как Томку, когда очень надо и иного выхода нет. А с этой, — он глянул на меня как на неодушевленный предмет, — нет нужды. Давай, в люк ее. Я помогу. Развязать ее там некому. Смоет, как дерьмо в унитазе.

— Лучше бы все-таки… — сомневался Скопцов. — С гарантией, знаешь ли.

— Суббота! — рявкнул, зверея, Сергей. — Про бассейн ты сам говорил! Нет? Хорошо, давай молоток, — решился он. — Только грязь с пола ты смывать будешь!

У меня закружилась голова и сами собою зажмурились глаза.

— Ладно, открывай люк, — сдался Андрей Семенович.

Вот так. Приговорили они меня.

Сергей, чистюля, снял плащ, пиджак, бросил их в машину и, оставшись в надетой на рубашку шерстяной безрукавке, отошел в сторону, загремел там чем-то тяжелым, железным.

— Слушай! — осенило Скопцова. — У нас целые полиэтиленовые мешочки есть? Надеть пару ей на голову, завязать на шее веревкой — сама задохнется. Все будет ей лучше, чем тонуть…

— Нету у нас мешочков, — угрюмо отозвался Сергей. — Напяливай этот, которым свалил ее. И иди сюда, помоги, в самом деле.

— От этого толку мало, — Скопцов в сомнении поднял мешок, расправил его, осмотрел. — Целый. Ну, хоть крики глушить будет.

Я с трудом удержалась от стона, когда он надевал на мои голову и плечи этот мерзкий саван, до того стало больно от врезавшейся в кожу веревки.

Больно, больно, больно! Больно было, когда палачи меня тащили, больно было, когда опускали в люк, когда бросили на жесткий, холодный пол. Где-то наверху заскрежетала и с глухим стуком упала на место тяжелая крышка люка. Все стихло.

С десяток минут я провела в неподвижности, расслабляя нервы и прислушиваясь. Ни голосов, ни шагов, ни единого звука не доносилось сюда с поверхности. Надо думать, что и отсюда туда — тоже. Впрочем, кричать — последнее дело. В таком, как у меня, отчаянном положении крик — это верный путь к истерике. А она парализует волю и сжигает силы. О том, что безвыходных положений не бывает, любят говорить люди, которые в них никогда не попадали. Что, если попробовать пошевелиться? Выяснить пределы подвижности? Веревка на шее — от рук. Ноги же просто связаны в лодыжках и коленях.

Я попыталась согнуть ноги, оставляя при этом неподвижными руки. Получилось даже подтянуть колени к груди. Пользы от этого мало, вот разве лежать стало удобнее. Не помню, говорили ли бандиты, когда именно начнут спускать воду из бассейна? Воду!

Захотелось не просто кричать, а взвыть. Дать себе волю и забиться в истерике. Окунуться в этот кошмар, может, легче будет. А если найти в себе силы сесть, согнуться вперед, то обязательно задушусь натянувшейся веревкой. Веревкой от колбасы. Тьфу!

Где-то далеко-далеко, а, может, мешок на голове приглушает звуки, что-то утробно вздохнуло и зажурчало, слава богу, пока коротко. Интересно, каковы размеры моего каземата? Какая масса воды проходит через его сечение в единицу времени? Какова будет ее скорость? Умру я легко. Подхватит потоком, донесет до поворота, а там ударит о стенку. А не так уж и тихо здесь, оказывается. И не одиноко.

Я только сейчас, когда ощутила осторожное прикосновение к коже чуть выше запястья, поняла, что за звуки слышу вот уже около минуты. То ли поскрипывание, то ли попискивание. И шуршание.

Крысы!

Стыдно мне не было ни в тот момент, ни после, когда он вспоминался против воли. Было мерзостно.

Я завизжала. Лежа на боку, головой в мешке, почти в помойке, завизжала, не выдержала, почувствовав присутствие рядом этой пакости. И дернулась непроизвольно всем телом. Впившаяся в горло веревка задушила крик, и полыхнувшая с новой силой боль прекратила истерику.

Потом вместе с восстановившимся дыханием пришло необыкновенно острое ощущение своего бессилия. Кусать губы — вот все что я вольна была сейчас делать.

Через некоторое время я поняла, что крыс прибыло против прежнего. Они заметно смелели и вскоре бегали уже по всему моему беспомощному телу. А когда взбирались на голову, то топот лап по мешковине становился почти оглушающим. Но наибольшая их активность чувствовалась у запястий и вдоль спины. Судя по злобному писку, между ними вспыхивали короткие, отчаянные потасовки за место возле веревок. И они теребили их всем скопом изо всех сил. Крысы грызли веревки. Но я поняла, что они спасают меня. Я, несмотря на мурашки, бегающие по спине, уже была им почти рада и готова терпеть укусы их грязных зубов сколько угодно. Надежную казнь выдумали мои убийцы, но того, что здесь обитают вечно голодные крысы, бандиты не знали. А если знали, то не придавали этому значения. Веревки же, которыми я была связана, пропахли копченым мясом и пропитались жиром.

Вскоре я почувствовала, что веревки рвутся. Одна, другая… Совсем легко стало дышать. Я со стоном разогнула руки, онемевшими, затекшими пальцами растерла запястья. Сесть удалось не сразу, а заняться связанными ногами — много позже, только когда начала проходить боль в руках. Но первое, что я сделала, почувствовав, что мало-мальски владею пальцами, — сорвала с головы проклятый мешок и отбросила его в сторону. Крысы злобно и разочарованно пищали, но их беготне по моему телу теперь пришел конец. Я даже поблагодарила их, но только после того, как поднялась на ноги.

Люк, через который я сюда попала, найти не удалось. Крутясь по полу, избавляясь от веревок и вскриками распугивая крыс, я потеряла направление, в котором он был. Но какое это имело значение в сравнении с тем, что я опять распоряжаюсь своим телом и могу двигаться! После перенесенного это казалось почти свободой. А существование здесь крыс вселяло надежду на то, что вода не заливает тоннель полностью, и есть шанс уцелеть, даже если не удастся отсюда выбраться так быстро, как хотелось бы.

То, что пол тоннеля имеет небольшой уклон, я почувствовала сразу, как двинулась по нему. И двинулась, конечно, в сторону уклона, осторожно нащупывая дорогу ногами и скользя пальцами по шершавой стене. Не хватало еще рухнуть в какой-нибудь колодец! А уклон — это направление к Волге. Если не встретится на моем пути никакой дыры, ведущей наружу, добреду до водосброса, а там, хоть вплавь, но выберусь на вольный воздух. О потоке воды из бассейна мне и думать теперь не хотелось.

Вскоре я добралась до поворота, а за ним, через несколько десятков метров, забрезжил свет, показавшийся мне райским сиянием. Он исходил из короткого и узкого бокового отхода, заканчивавшегося решеткой, перекрывающей выход на поверхность. У меня от радости даже слезы на глаза навернулись. Не скажу, что с решеткой я справилась быстро, но в конце концов сдвинуть мне ее удалось. А когда глаза окончательно привыкли к свету, я выбралась на дорогу, прямо под колеса пустой, стоящей у бордюра машины, и положила решетку на место, представив себе ребенка, проваливающегося в бетонную яму и из нее — в тоннель, в мчащийся по нему к Волге водный поток.

Невероятно, но я даже почти не испачкалась. Уклон тоннеля не давал воде застаиваться лужами на полу, а ежесубботние промывки исключали скапливание там грязи. Саднило руки, особенно покусанные крысами запястья. Ими, во избежание неприятностей, следовало заняться всерьез и как можно скорее.

Медленно шагая, я вернулась на улицу, на которой оставила машину. При виде ее, блестящей стеклами под лучами скупого ноябрьского, но такого приветливого солнышка, мне наконец-то стало хорошо.

Но это состояние мгновенно улетучилось, когда я подошла ближе и увидела сидящего в моей машине человека. Готова поклясться, что запирала ее перед тем, как отправиться к воротам гаража спорткомплекса.

Глава 3

Небывалое дело, целых две рюмки коньяка позволил себе Павел Иванович, дожидаясь связи с Москвой. Нетерпение грызло его, как оголодавший пес грызет окаменевший от мороза мосол, и тревога не давала сидеть на месте — гоняла взад-вперед по кабинету, от окон к двери и обратно. Возле двери он слышал, как Любовь Андреевна разыскивает Василия, раз за разом запускает московский набор, переговаривается с незнакомыми людьми, задает им одинаковые вопросы. Подходя к окнам, он видел внизу в стороне здание электроподстанции, и сам собой в голове начинал звучать грубый мужской голос со странными, какими-то по-женски мягкими интонациями, сообщавший ему о теле Тамары, сожженном током высокого напряжения. Позавчера, в четверг, когда настоящие неприятности еще только начинались, Василий приказал ему звонить и докладывать о малейших изменениях ситуации, обещал быть легкодоступным — и вот, пожалуйста, теперь его невозможно найти…

Первая рюмка сосудорасширяющего прокатилась горячим комком по пищеводу и ненадолго отвлекла от мрачных мыслей, но тревога вернулась, не успел он выкурить сигарету.

«Ни Васьки, ни связиста, ни списков от охраны, ч-че-орт!»

Чертыхнулся Павел Иванович в голос, громко, выбросил окурок в форточку и вернулся к сейфу за второй порцией, махнув в воображении рукой на недопустимость такого пьянства в половине десятого, да еще на работе. На этот раз сосудорасширяющее тлеющим углем достигло пустого желудка, улеглось там и вызвало легкую тошноту. Но зато задышалось легче, голова очистилась от мыслей, и тревога отступила, оставив после себя поганое настроение. Захотелось сесть в кресло, закинуть ноги на стол и наорать на кого-нибудь грубо, по-держимордовски. И в это время по интеркому прозвучал голос секретарши. Любонька наконец-то обрадовала просьбой снять с телефона трубку.

Василий всегда умел организовывать дело на удивление быстро. Мгновенно просчитывал варианты, выбирал из них самые выгодные и почти никогда не ошибался. Если он рекомендовал что-то, в результатах можно было не сомневаться. Поэтому и до Москвы Васька добрался быстро, в свои тридцать шесть сделал карьеру, которая Павлу Ивановичу не могла присниться в самом счастливом сне.

Василий, выслушав короткий, взволнованный рассказ Павла Ивановича, помолчал и назвал брату номер тарасовского телефона, позвонив по которому нужно было слово в слово повторить все, ничего не скрывая.

— И на будущее, Паш, имей этот номерок в памяти. Но только обращайся туда в крайнем случае, не по пустякам. Понял? Люди серьезные.

Предостерег Василий. Умник! Его бы воля, Степанов бы номер этот выкинул вместе с телефоном.

— Вася, ты меня к бандитам адресуешь, что ли? — попробовал пошутить Павел Иванович. Василий шутку не оценил, но понял и отшутился по-своему:

— Кто из серьезных людей не бандит хоть немного? — сказал и закончил разговор ставшим уже традиционным требованием держать его в курсе событий.

Позвонил Степанов по номеру сразу и, испытывая странное чувство, будто приходится догола раздеваться на сцене оперного театра, путаясь, сбиваясь, рассказал обо всем, как мог, немногословному абоненту. Тот посоветовал ничего больше не предпринимать.

Павел Иванович томился в бездействии более получаса, но, когда к подстанции подкатил миниатюрный фургон фордовской модели, не выдержал — метнулся к телефону.

— Что за «Форд» на территории? — рявкнул он, едва на том конце провода подняли трубку. Растерянный охранник, может быть, тот самый, в форменной куртке, напяленной на свитер, запинаясь, ответил:

— Мы их не пускали. У них пропуска нет. Они на вас сослались, сказали, что с дезинфекцией приехали…

Еще раз помянув нечистого, Павел Иванович бросил трубку и прилепился к окошку. Ждать долго не пришлось. У него ослабли ноги, когда двое молодых, в одинаковых джинсовых спецовках вынесли из двери подстанции длинный мешок из черной пленки с застегнутой «молнией» посередине и под наблюдением третьего, в драповом пальто и затрапезной кепке, бесцеремонно, грубо даже забросили мешок в машину. Затем, приняв от того, что в кепке, здоровенный серый, блестящий скобками замков чемодан, вернулись в подстанцию.

«Дезинфекция», — догадался Павел Иванович и, шаркая по паркету подошвами, направился к сейфу, почувствовав, что необходимость в сосудистой профилактике в третий раз становится насущной.

«Все — правда! — сказал он себе, двумя глотками выпив коньяк. — Тамара! — и поразился своему бесчувствию, но тут же оправдал его. — Заварила кашу… Так вот, Томка!»

Зажав в зубах неприкуренную сигарету, Павел Иванович надавил на кнопку и попросил кофе. Сразу после этого он вернулся к окну, но «Форда», будто привиделся он с коньяка и расстройства, не было уже и в помине.

* * *

«Нива», с сидящим в ней неизвестным, показалась мне настолько чужой, что я невольно замедлила шаг, борясь с желанием свернуть и уйти в другую сторону, сделав вид, что именно туда мне и надо.

«А, может, на сегодня хватит?» — спросила я у судьбы, но не остановилась, как тоже хотелось, а подошла к машине открыто и просто, не сводя взгляда с человека внутри ее.

Человек дремал, надвинув на глаза потертую кепку, опустив голову на грудь и скрыв лицо за поднятым воротником темно-серого драпового пальто. В чужой-то машине!

Машина оказалась запертой. А когда я ее открыла, то увидела Грома!

— Ты в порядке?

Судя по блестевшим глазам, он и не думал спать. Так, вид делал.

От таких, как сейчас, его глаз мне всегда на душе хорошо делается. За пятьдесят человеку, а глаза у него, как у юноши. Как у юноши, умудренного огромным житейским опытом.

— Устала, — пожаловалась я и улыбнулась. — И еще вот… — показала начавшие опухать запястья. — Крысы… — одним словом ответила на непрозвучавший еще вопрос.

— И веревка, — догадался он. — Где твоя сумка?

Старый, добрый, испытанный бензедрин в моей сумке должен быть. И еще что-то из медикаментов Базан туда вкладывал.

— Вот это подойдет, — Андрей с одобрением покрутил в пальцах серую упаковку и достал из нее маленький шприц с иглой в прозрачном пластмассовом наконечнике. — Антибиотик. Для начала хватит. Не разболеешься, не беспокойся. А через пару дней, когда все кончится, не забудь обратиться к врачам. Где бензедрин? У-у! — поразился он. — Да это почти наркотик! Молодец Артюха, не пожалел дефицита!

Вместо хорошо знакомого бензедрина Гром предложил мне кроваво-красную капсулу. Проглотила я ее, укололась и выбросила опорожненный шприц в окно. Андрей, достав из-за пазухи, протянул мне плоскую, обтянутую тисненой коричневой кожей фляжку с крошечной крышкой.

— Нет, не спиртное, что ты! — рассмеялся он в ответ на мой настороженный взгляд. — Очень крепкий чай. В дополнение к стимулятору. Прими, хуже не будет.

Подчиняясь, я сделала пару глотков и определила напиток не как чай, а как чайную горечь в ее чистом виде. Стимулятор уже начал оказывать свое действие — в голове прояснилось, и тело начало наливаться бодростью, какая обычно приходит во время утреннего душа, когда в меру выспишься и хорошо разомнешься гимнастикой. Перестало ломить запястья, исчезло противное, подсасывающее ощущение в желудке.

— Ну как? — поинтересовался ощущениями Андрей. — Пей все, — оттолкнул возвращаемую фляжку, — тут меньше стакана. Со стимулятором хорошо сочетается, проверено.

— Спасибо, Андрей Леонидович, — поблагодарила я его, чувствуя, как ежесекундно прибывает во мне энергии, а впечатления от перенесенного отступают в небытие, — через полчаса стану дикой кошкой.

— Баги-ирой! — улыбнулся он и, как маленькую, погладил меня по голове. — Приятно помочь хорошему человеку. Предложил бы еще хорошую сигарету, да ты не куришь. Ну, ладно, — вздохнул, закуривая сам, — потягивай чаек да рассказывай помаленьку. Начни с самого для меня интересного. Все, что знаешь о личностях наших противников. Судя по виду, тебе повезло столкнуться с ними вплотную.

«Повезло! — усмехнулась я. — По собственной дурной неосторожности».

Я вздохнула и на секунду закрыла глаза, настраиваясь с переживательного на деловой лад. А когда решила, что теперь — все в порядке, оказалось, что Суров смотрит на меня, приподняв брови, настороженно и сочувственно одновременно.

Я кратко, как это положено в донесениях, описала внешность Андрея Семеновича Скопцова и Сергея. Повторила номер машины, стоящей в гараже, в двух шагах отсюда и похвалилась видеофильмом, снятым в электроподстанции информационно-вычислительного центра.

— У нас есть имя, отчество и номер машины Скопцова. А от Сергея — одно имя, — перебил меня Андрей, довольный до озорного блеска в глазах. — Зато он теперь, благодаря тебе, киногероем стал. Юля, эта пленка дорогого стоит. На ней можно построить такую комбинацию! Береги оригинал.

О самом, на мой взгляд, главном, что составляло основную часть задания, я не упомянула. Не спросил Гром о трупе, забыл будто. Но такой его забывчивости нельзя доверять, это я знала по опыту.

— Хорошо, Юленька. За половину дня ты достигла результатов, на которые какому-нибудь оперу со стажем потребовалось бы время… Да еще и события потекли в направлении, неожиданном для негодяев, а значит, мы имеем возможность сшить события по-своему. Теперь давай о степени твоей «засветки». Я не имею в виду этих двух, ты понимаешь.

Я его понимала. От степени моей «засветки» зависит характер следующих инструкций по этому делу. В Сурове живет талант великого комбинатора. Варианты возможных событий и их развитие рождаются в его голове десятками. Он выбирает из них наилучшие, определяет, что необходимо для их осуществления, и предлагает к исполнению. А нередко бывает и так, что при постановке задачи он ограничивается самым общим, полностью отдавая инициативу исполнителю. Это называется доверием. Когда случается оправдать его не полностью, становится обидно.

Я глотнула чайку, содрогнулась от горечи и приготовилась оправдываться. Аргументы в свою защиту у меня были.

— Когда я пришла к выводу, что тело Роминой скорее всего спрятано не в главном корпусе вычислительного центра, а где-нибудь во вспомогательных службах, и узнала, что на территории находится посторонняя машина с людьми, интересующимися электроподстанцией, пришлось нагло «ломиться» через охрану, чтобы не упустить возможность квалифицированно пообщаться с приезжими. Тем самым в глазах охраны я накрепко связала себя с этими людьми. Труп Роминой, Андрей Леонидович, так и остался в подстанции, не получилось у них его вывезти. Правда, попал он под напряжение и теперь сильно обезображен. Возможно, его уже нашли, потому что сообщила я о нем самому Степанову, но через модулятор, мужским голосом. Стоит Степанову подключить к делу связиста, станет очевидно, что звонили из главного корпуса. Таким образом, создается впечатление, что в центре к моменту аутодафе находилась целая шайка — двое на машине, женщина без пропуска и мужчина, сообщивший Степанову последние новости. Столько неожиданностей собьет с толку любого следователя, а, значит, пока можно продолжать работать спокойно.

Гром сухой, горячей ладонью накрыл мою руку, пожал легонько и, втянув сквозь зубы воздух, успокоил:

— Можно продолжать, да. Нет никакого следователя по этому делу и не будет. А останки Роминой без огласки и шума через несколько часов предадут земле. Все уже организовано.

Я разинула от удивления рот. С Громом можно было позволить себе такое. Когда он вмешивался в события, то всегда был на полкорпуса впереди всех участников.

— А как же родные, близкие Тамары? — задала я глупый, необязательный вопрос, и Андрей его не проигнорировал, но ответил на сей раз неожиданно жестко.

— Это как раз тот случай, когда родным и близким придется удовольствоваться милицейским розыском и уведомлением о пропаже без вести.

Его тон рекомендовал и мне удовольствоваться сказанным, но я чувствовала себя уже достаточно пострадавшей, чтобы иметь право на открытое недовольство.

— Ради чего все это, Андрей Леонидович? — спросила я с задумчивой осторожностью.

— Что за вопросы, Юлия?

Дождалась-таки я от Сурова сурового обращения. Не по заслу-угам! Не сдержалась и ответила тоже жестко:

— Не скажу, что имею богатый опыт оперативной работы или что дарование у меня к ней особое, нет. Но смею надеяться, что достаточно разумна и сдержанна для того, чтобы избыток информации не помешал действиям.

Когда у Сурова делается такое лицо, как сейчас, а в особенности, когда он так вот смотрит и молчит, я невольно начинаю чувствовать себя желторотой пигалицей.

— Ты пей, пей. Он полезный, чаек-то, — посоветовал Гром, и в зрачках его запрыгали веселые чертенята. Но только на несколько секунд дал он им волю. Отвернулся, неодобрительно причмокнул губами, а когда глянул снова, глаза были уже холодными, как смысл того, что он изложил дальше: — То, что я сейчас скажу, — непросто, так сказать, в моральном отношении. Надо, Юлия, создать условия, при которых шантажисты Степанова не смогут не отказаться от своих планов. Это как в шахматной партии. Нужно или укрывать короля под надежной защитой, или нападать самим — да так, чтобы противник едва успевал уворачиваться, а о своем нападении не мог и думать за неимением сил и времени. Уяснила? Повторю еще раз. Надо любыми средствами и в кратчайшие сроки обеспечить прекращение деятельности Скопцова и Сергея, направленной против Степанова. Такова формулировка. И мы с тобой понимаем ее правильно. Не так ли?

Мы… Он сказал — «мы понимаем». Я пока сомневаюсь.

— Формулировка не одновариантна, Андрей Леонидович, — возразила я.

— Разумеется, — согласился он, не раздумывая. — Если есть время на организацию и осуществление вариантов. Его нет.

Вот это меня уже почти взбесило, и я задала свой следующий вопрос.

— В таком случае почему я одна страдаю? Почему не поступить проще? Не устроить Скопцову и его «братку» ДТП или не послать к ним киллера? Слава богу, они определены, и найти их большого труда не составит.

— Ты умная, Багира, ты понимаешь, что мы не сможем порекомендовать органам следствия не обращать внимания на трупы. С какой, позволь спросить, это стати? И не можем допустить расследования. Оно при первых же шагах выйдет на Степанова.

— Да кто он такой, в конце концов, что ты, Гром, так печешься о его благополучии? — взорвалась я, не выдержав недомолвок, а он неожиданно весело рассмеялся, откинув голову назад.

— Ты очаровательна, Юленька, особенно когда злишься. И если не злишь при этом меня, в такие моменты я готов для тебя на что угодно. Считай, что уговорила выложить все, что мне известно. Или почти все.

Мы отметили примирение чаем, передавая фляжку из рук в руки. А когда она опустела, Андрей прикурил и, выпустив дым в приоткрытое окно, приступил к делу.

— На днях состоится суд над неким Джулаевым. Этот, с позволения сказать, человек пользуется значительным авторитетом в определенных кругах. Сам он с юга, там и подвизался, и прославился. Судейская бригада будет сборная, сибирская. Процесс, точная дата его не разглашается, состоится в Питере. Как видишь, сделано все, чтобы Джулаев получил ему причитающееся. Но это уже не наши с тобой сферы, — махнул он рукой, — и проблемы.

Он помолчал немного и продолжил:

— Будь внимательна, Юль, то, что я сейчас скажу, очень важно для понимания всего джулаевского дела.

Андрей тронул меня за плечо, увидев, что я поглядываю в окно, на проходящего по той стороне улицы человека в длинном кожаном плаще нараспашку. Чем-то он был похож на Сергея. Но не прической.

— Джулаев, по своим подвигам, заслужил самый суровый приговор, — Андрей говорил медленно, глядя прямо перед собой, четко произнося каждое слово. — Приговорить его и привести приговор в исполнение означает показать всей его и ему подобной братии способность государства к таким акциям, несмотря на любые меры, предпринимаемые на любых ступенях бюрократической лестницы. Ох, Юленька, — тяжело вздохнул Суров, — ты бы знала, что они творят! — помолчал и добавил: — И чем ближе к развязке, тем хлеще. Теперь вот решились зайти с другой стороны.

Организацией процесса занимается чин из Министерства юстиции, Василий Иванович Степанов, родственник нашего Степанова. Брат родной. Младший из них. Рисковый молодец, надо сказать, хоть и берегут его от последователей и почитателей Джулаева как зеницу ока. Как видно, убедившись в защищенности Василия Ивановича, его противники затеяли обходной маневр. Правильно, Юленька, через нашего Пал Иваныча Степанова. План их не отличается остроумием, но достаточно изощрен и жесток, чтобы сработать.

Андрей выбросил окурок, сдернул с головы кепку и положил ее сверху на панель приборов. Кончиками пальцев, характерным для него жестом, пригладил волосы.

— Все, что расскажу дальше, мне известно со слов Василия Ивановича.

Тамара Ромина была сотрудницей и любовницей Степанова. И отношения их до недавнего времени не оставляли желать лучшего. Пришло же ей в голову, а скорее всего это ей туда вложили, взяться за его шантаж. Ну, разумеется, ей захотелось денег. А располагала она, в качестве главного аргумента, видеозаписью их интимных развлечений. Все, как быть должно, все по последней моде, Юлия. Дальнейшее стряслось внезапно. Позавчера, в четверг, Степанова по телефону уведомляют о Джулаеве и суде над ним и просят, — Гром поднял руку с вытянутым вверх пальцем, — заметь, просят передать Василию Ивановичу, что если решением суда к Джулаеву будет применена высшая мера, то Пал Иваныч убьет свою шантажистку-любовницу. Ты, Юлия, представляешь последствия для человека, делающего карьеру в Министерстве юстиции, у которого вдруг брат — убийца?

Он замолчал, давая возможность мне высказаться.

— По-моему, в наше время такой компромат сильно на карьеру повлиять не может, — сказала я. — Крупная неприятность, не более.

— Это не все! — запротестовал Андрей. — Это первый этап всего лишь. Далее следует угроза расправиться с самим Павлом Ивановичем. Его обещают убить сразу после вынесения приговора.

— Грозятся?

— Вспомни о Роминой. За дело взялись серьезные люди. И им не до пустых угроз. Убит после убийства своей любовницы. Для следствия-то какова коврижка?

О Роминой я не забыла и Грому поверила. Поняла, что и у Степанова есть реальная перспектива оказаться на каких-нибудь высоковольтных шинах.

— А не наплевать ли Василию Ивановичу на такое обстоятельство? Во имя всеобщей справедливости и собственного блестящего будущего?

— Представь себе, нет, — Гром сказал это так, будто сам удивился своим словам. — Братья питают искреннюю привязанность друг к другу и способны друг для друга на многое. Вот какой атавизм, Юленька. Может, это оттого, что выросли они без родителей и Павел Иванович, как мне объясняли, был для Василия вместо отца. Хоть разница в их возрастах не так уж и велика. А?

Я промолчала.

— То-то! — понял Андрей, что почти убедил меня, и восторжествовал. — Короче говоря, позавчера братья решили ничего срочного не предпринимать, а обдумать все возможные варианты контрмер. Но шантажисты оказались настроены более решительно, чем можно было предположить. Вчера, в пятницу, вечером Степанова извещают о смерти Тамары Роминой и требуют попросить у брата гарантий в отношении Джулаева. Угрозы те же, но теперь они подкреплены трупом Роминой. Здешний Степанов в панике, а московский по каналам ФСБ выходит на меня. Все!

— Все? — переспросила я довольно язвительно. — Нет, не все. Мне по-прежнему не ясно, почему, как ты сам сказал, ФСБ не занялась решением этой проблемы своими силами? Им вполне…

— Юлия, — перебил он меня, не скрывая досаду, — это же элементарно. Когда информацией владеют один, два, несколько руководителей, это — одно. А когда она попадает через них к исполнителям — другое. Когда же на ее основе разрабатывается и проводится операция — третье. Василию Степанову, да и Павлу Ивановичу тоже, опасна огласка любого рода, так что, сама понимаешь, задача не поддается решению законными методами еще и по требованиям секретности.

— Сколько заплатит мне Василий Иванович за работу? — спросила я вкрадчиво.

— Платить тебе буду я, — уточнил Гром и пояснил: — Дело здесь в Джулаеве, а совсем не в чистоте фамилии Степановых. Можно, конечно, препроводить его к праотцам, скажем, при попытке к бегству, но это — не то. Не то это, Юленька, — втолковывал он мне, как неразумной. — Нужен суд и его решение, нужно доказать, что можно судить по-настоящему строго даже негодяев масштаба Джулаева. Василий — за. Наш Степанов — равнодушен. А Скопцов с Сергеем — категорически против. Кто кого, чей будет верх, зависит от тебя, Багира.

— Нет, от нас, Андрей Леонидович! — возразила я, не желая брать на себя целиком столь опасные лавры.

— Согласен примазаться, — совсем подобрел Суров лицом. — И Базан со всей его аппаратурой в твоем распоряжении.

* * *

У Павла Ивановича к полудню разболелась голова. Работы, как всегда, было невпроворот, и поначалу он с трудом удерживал себя за столом, вникал в записи, копался в Интернете и архивах. А когда обе стрелки стоявших в углу кабинета больших старинных часов перевалили за двенадцать и по заведенному обычаю по одному в кабинет потянулись сотрудники, неся начальству свои личные проблемы, Степанов понял, что незаметно увлекся работой, и не желал теперь, чтобы его отвлекали от настоящего дела. Но гнать людей, ссылаясь, скажем, на плохое самочувствие, было не в его обычае.

За час Павел Иванович сумел принять и «обработать» двоих обиженных бухгалтерией при расчете жалованья, одного молодого, но едкого, как соляная кислота, специалиста, за несколько недель работы в центре проявившего солидные способности к разного рода склоком и возмущениям, и старого сантехника, пришедшего с жалобой на завхоза. Никому не благодетельствуя, но и не наказывая никого, Павел Иванович выслушал всех со вниманием и отеческим выражением на необычно бледном лице, и лишь молодой бузотер удостоился резкого слова, да и то потому лишь, что в запальчивости сам осмелился повысить голос. Посоветовав обратиться к невропатологу, Павел Иванович спровадил его вон.

Часы отзвонили обеденное время, и Любовь Андреевна ответила по интеркому, что в приемной остался один — вызванный именно на этот час начальник секретариата с отчетностью за прошлый месяц. Поблагодарив и отпустив секретаршу до понедельника, Степанов приготовился к короткому, но нудному разбирательству нескольких цифровых таблиц и двух листов текста. Головная боль и необычная для этого времени усталость породили желание, не глядя, подписать бумажки, накинуть пальто и уехать отсюда, забросив по пути в окошко возле турникета — хорошо бы в лицо сидящему там бездельнику в камуфляже — полученную полтора часа тому назад от старшего охранника писульку.

Тоббоганов (повезло же с имечком человеку!) появился в кабинете, выпятив круглый живот и тараща виновато глаза. Не приглашая садиться, Степанов протянул руку за папкой, которую тот держал перед собою, как щит.

— Давайте!

— Не готово, Павел Иванович, — прогудел Тоббоганов простуженным голосом. — Набрать не успели, распечатать. Сотрудница не явилась. Ну, что делать с этими бабами! — закончил он грубовато, по-свойски, пользуясь правом старого работника на такое обращение с начальством.

Подумав, но лишь машинально, о дисциплине, и невольно при этом поморщившись, как от кислого, Степанов вспомнил сейф, в надежной глубине которого стояла недопитая бутылка, и спросил подсевшим отчего-то голосом:

— Фамилия сотрудницы?

— Ромина, Павел Иванович.

— Ромина? — Степанов опустил лицо в ладони и концами пальцев надавил на глаза. — А-ах! Ромина, значит? Ладно, идите. Отпускаю вам грехи до понедельника. Но это — крайний срок! — рявкнул в спину уже спешащего к двери и бурчащего на ходу обещания Тоббоганова.

«Все. Нет меня здесь ни для кого, — объявил он всему свету, оставшись в одиночестве. — Хватит!»

Отъехав в кресле назад, Павел Иванович осуществил наконец свое желание — водрузил ноги на стол. Пиджак сдвинулся кверху и его ворот уперся в затылок, подперев уши. Галстук сдавил горло. Пришлось ослабить узел и расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки.

«Дичаю, черт! — Павел Иванович усмехнулся и опять спрятал лицо в ладонях. — Куда бы деться на вечер? Не домой же ехать».

Он встал, прошелся по кабинету, в сомнении посмотрел на приоткрытую дверцу сейфа и, решительно ее захлопнув, выдернул ключ и подошел к окну, будто перед уходом обязательно надо было проститься с подстанцией… Возле нее, у открытой двери, маячил какой-то тип в очках. Он озирался по сторонам, как на стреме стоял. Степанову даже смешно стало.

«Похоже, что популярнее этого места сегодня…» — и не додумал, похолодел внутренне, догадался, кем может быть этот клоун.

Волнение пошло ему на пользу — не осталось и следа от усталой расслабленности.

— Где старший? Старшего мне! — потребовал в трубку тихо, но так, что у самого побежали по спине мурашки. А когда услышал взволнованный голос старшего охраны, губы сами сформулировали приказ. — Узнать, что за люди околачиваются у дверей подстанции, зачем они там, и, если это действительно посторонние, гнать в шею. Доложите мне. Буду ждать, — и повесил трубку, в которой загудело что-то вроде:

— Павел Иванович, я сам, сейчас же…

Не верилось, что эти пентюхи смогут сделать что-нибудь серьезное с бандитами, убившими Тамару. Степанов встал у окна, в ожидании нервно крутя пальцами заведенных за спину рук.

Тот, в очках, забеспокоился, оглянулся на дверь, отступил на шаг и, быстро повернувшись, юркнул в нее. Тут же к двери подоспели охранники, размахивая руками и выкрикивая что-то неслышное, вломились внутрь, пинком распахнув дверь так, что она едва не слетела с петель.

«Ага!» — Павел Иванович фыркнул носом и, приготовив ключ бородкой вперед, шагнул к сейфу за коньяком.

Глава 4

— Бонза!

На такой крик надо отзываться немедленно. Ивлев выскочил из-за силовых шкафов в главный проход навстречу Скопцову.

— Бонза, менты!

— Тихо! — Сергей едва удержался от матерщины. — Откуда? Сколько?

Скопцов, задохнувшись, как от хорошей пробежки, сдернул с носа очки, перевел дух и выпалил скороговоркой:

— Из корпуса. Двое.

— Охрана, — понял Бонза. — Успокойся!

Громыхнула, ударившись о стену, входная дверь, по короткому коридорчику простучали торопливые шаги, и в щитовую, толкаясь, стараясь опередить один другого, ввалились двое.

— Стоя-ать! — кинулись они к нарушителям, но те и не думали метаться, спокойно, почти невозмутимо смотрели на взбудораженных охранников. — Кто такие?

— Атас, ребята! — как-то даже насмешливо сказал передний из посторонних, стоявший так, что плечом наполовину прикрывал очкастого. — Вы чего как с цепи сорвались? Отдай руку, — вполне миролюбиво потребовал он у старшего охранника, пальцы которого вцепились в его предплечье.

— Зачем грубить? — поддержал его очкастый, подавшись вперед.

— Кто такие, я спрашиваю? — настаивал старший, перехватывая за запястье вторую руку Бонзы.

— Отдай руку!

— Погоди, — остановил товарища очкастый, — так они не поймут.

Неожиданно для старшего и уж тем более для второго охранника, не проявлявшего пока никакой прыти, очкастый, уже успевший отодвинуть товарища в сторону, саданул носком башмака старшего чуть ниже колена. Ивлев, резко двинув корпусом вперед и вбок, стряхнул с себя его руки и c разворота, наотмашь, сильно ударил старшего по лицу. Поймал его, уже ошеломленного, теряющего равновесие, за плечи и бросил на пол, себе под ноги. Как ни быстро все произошло, но за это время Скопцов успел добраться до второго охранника, не такого резвого, как старший, и уже крепко, обеими руками держал его сзади за волосы, давя вниз и отгибая назад голову. Освободившись, Бонза шагнул к ним и тем же приемом, только подставив для верности ногу, швырнул охранника мимо себя назад, на его коллегу, делающего неуклюжие попытки подняться.

— Щеглы, м-мать вашу! — Скопцов поставил точку в деле, толкая старшего подошвой в спину. Тот повернул к нему вымазанное кровью, хлещущей из разбитого носа, лицо и уставился в черное дуло пистолета, нацеленного в его лоб.

Охранников тычками и окриками заставили лечь спинами друг к другу. Шнурами, оторванными от телефона и настольной лампы, связали их вместе в локтях и коленях, а шеи стянули грязной половой тряпкой, найденной в углу и скрученной в жгут. Получилось крепко.

— Сиамские близнецы, х-ха! — рассмеялся, как выстрелил, довольный Бонза. — Отдыхайте, ребята.

— Хватит посмеиваться, — урезонил его Скопцов, пряча пистолет в наплечную кобуру.

— Что, опять торопимся?

— Ну, не то чтобы… — замялся Скопцов, тоже обрадованный победой, доставшейся неожиданно легко, но менее Сергея склонный к пустопорожнему злорадству. — Ты что-нибудь нашел здесь?

— Чисто! — ответил с изумлением Бонза, легко переключаясь на то, зачем они сюда возвратились. — Как вылизано.

— Вот то-то.

«Можно подумать — ты это предвидел», — подумал Бонза, наблюдая, как Скопцов склоняется над пленниками.

— А ну, скажите-ка мне, полупочтенные, не было ли здесь сегодня какого-либо шума?

— Какого шума? — поднял голову старший. — Не было ничего.

— А ты ничего не слыхал?

— Степанов приехал, как дракон злющий. И с ходу велел составить списки машин и мужиков, прошедших с утра на территорию, — ответил второй с готовностью гораздо большей, чем у его коллеги.

— И все? — Скопцов носком башмака легонько ткнул старшего в ушибленное место на ноге. От боли тот зажмурился и зашипел, как разгневанный кот. — Вспоминай, любезный.

— Приезжали какие-то. По вызову Степанова.

— Зачем? — насторожился Сергей.

— Сказали, что с дезинфекцией.

— А где работали?

— Здесь.

— Вот ка-ак! — протянул Скопцов, сдергивая очки и пытаясь протереть их руками. — А на чем приезжали? Какая у них машина была?

— «Форд» — фургон, небольшой такой.

— Хорошие вы ребята, — с задумчивым видом похвалил охранников Скопцов.

— Вот только временами борзые чересчур, — добавил Сергей и кивнул Скопцову. — Пошли, разонравилось мне здесь, — и уже на выходе из щитовой обернулся для того, чтобы подать пострадавшим совет. — Кричите громче, а то ваши лопухи не почешутся вас поискать и пролежите здесь до вечера. Обмочитесь!

Сергей и не подозревал, насколько старший был уже близок к этому, но крепился изо всех сил. А когда такая неприятность все-таки состоялась, старший, всхлипывая от унижения, последними словами поклялся в голос, что если когда-либо и где-либо судьба вновь сведет, столкнет его с этими подонками, расправится он с ними без лишних слов и так жестко, как в тот момент будет способен.

* * *

Свою машину Суров оставил на соседней улице, и я пошла проводить его. Стимулятор, антибиотики и чай поправили мое состояние настолько, что, несмотря на совершенно пустой желудок и легкую ломоту в суставах, ноги несли тело легко, как перышко. И в мыслях, пользуясь выражением классика, «легкость была необычайная». Быть может, я чувствовала даже вдохновение, но это уже не от вспомогательных средств, а от общения с Громом. Да и заторопился он, поглядев на часы, по-моему, преждевременно, потому что оставались еще вопросы, ответы на которые я не знала, а хотела бы знать — и для пользы дела, и из чистого любопытства. Не так часто удается добиться от начальства дополнительной информации, и тут необходимо выжать из него все, что можно. Но Андрей Леонидович спешил. И шагал размашисто, широко. И спрашивать возможности не давал, а говорил сам.

— Тебе, Юлия, могут понадобиться деньги. Позвони Артемию, скажи, куда ему подъехать, привезти. Будь ласкова, выкрои на это время, чтобы не пожалеть потом. Пеленгатор пищалки я тебе отдал?

Отдал он мне его, в «бардачок» «Нивы» сунул, и я кивнула в ответ.

— Так, что еще может понадобиться? Тебе видней. Напрягай Базана. Да, не забудь сделать копии с видеофильма.

Вот поэтому, а не оттого, что мне жалко загружать Артюху — одноногого, дополнительными хлопотами, я поеду к нему сама, не стану назначать рандеву на перекрестке.

— Есть вещь, Андрей, которую Базан без твоего разрешения ни за что мне не выдаст. Пластиковая взрывчатка и детонаторы.

— Ого! — покрутил он головой. — Что взрывать хочешь?

Если бы я знала в точности! Чисто интуитивно чувствовала, что эти вещи могут мне очень пригодиться.

— Машину, — ответила, чтобы не вдаваться в ненужные объяснения.

— Ладно, распоряжусь. Только не пренебрегай базановскими инструкциями, он ведь подрывник. А то таких дел наворочаешь! Еще самой снесет голову.

Он улыбнулся, а я предпочла понять его последние слова всего лишь как обязательное предостережение.

— Ну, задание тебе понятно, — сказал он, останавливаясь у обшарпанных «Жигулей» седьмой модели. — Давай напоследок как на духу, с моральными тонкостями все в порядке?

Как прямолинейно бывает порой начальство. На такой вопрос в двух словах не ответишь. Даже Грому.

— Меня сейчас гораздо больше занимает вопрос, что делать дальше, — неуклюже ушла я от ответа, и он на нем не настаивал. Простился со мною холодной похвалой, которую можно было понять и как комплимент, и как то, что бросает он меня на произвол судьбы:

— Тебе все карты в руки.

У меня была всего лишь одна зацепка, по-настоящему верная — машину эти двое поставили в гараж спорткомплекса, как в свой собственный.

— Скажите, хозяюшка, Скопцов Андрей Семенович здесь еще? — с ласковой вежливостью обратилась я к пожилой женщине с приветливым лицом, метущей веником с длинной лакированной ручкой мозаичный пол вестибюля спорткомплекса.

— Ты думаешь, я знаю? Что ты! — не прерывая дела, с готовностью отозвалась она, глянув на меня улыбчивыми глазами. Редко встречаются такие люди — каждая морщинка на ее лице лучилась приветливостью.

— А у кого узнать, не подскажете?

— А ты в его хозяйство и обратись.

Она ручкой веника ткнула в увешанную концертными и спортивными афишами стену и, видя мое недоумение, сказала:

— Вон, в самом конце, про его бордель написано.

Глянув, куда было указано, я прочла неброскую на первый взгляд рекламу:

«Солярий, сауна и массажный кабинет — к вашим услугам, господа. Звоните и приезжайте к нам в любое время суток».

Там было еще что-то, любезно-призывное и неважное для меня. Запомнив номер телефона, напечатанный красными цифрами внизу, я поспешила вернуться на улицу, к телефону-автомату, висевшему сбоку от входных дверей.

— Скопцова я могу услышать? — спросила я с легкой хрипотцой у ответившего мне мужчины.

— Зачем он вам? Ваш заказ могу принять я. Говорите, и мы согласуем время.

Я кратко и вежливо объяснила ему, что не нуждаюсь в услугах их фирмы, напротив, хочу предложить свои услуги, поэтому Андрей Семенович нужен мне лично.

— Я профессиональный телохранитель с большим стажем работы и отличными рекомендациями, — объявила напоследок, чтобы не принял он меня за претендентку на место массажистки.

— Скорее всего ваше предложение Андрея Семеновича не заинтересует, — ответил он мне не задумываясь и со снисходительным смешком, — мы мирные люди и никого не боимся.

Никого не боятся только мирные бездельники или круглые дураки, а не люди, занятые подобным бизнесом.

— Знаете что, подъезжайте сюда. Скопцов, возможно, скоро будет. А вы тем временем расскажете, почему решили обратиться именно к нам.

— Думаю, что мне лучше перезвонить, — отказалась я, — скажите Андрею Семеновичу о моем звонке и добавьте, что я неплохо знакома с системой ливневой канализации.

— Ваше имя, пожалуйста, — спросил он то, чем должен был поинтересоваться с самого начала.

— …С системой ливневой канализации! — повторила я для того, чтобы это обязательно отложилось в его памяти, и повесила трубку.

Итак, первый ход я сделала. Умный он или глупый — пусть будущее покажет. Не поздно ли? Что-то тревожно мне теперь за господина Степанова делается, стоит подумать о потере Скопцовым и Серегой их главного аргумента — тела Роминой.

* * *

Поднявшийся ветер посвистывал в ветках деревьев неприглядного сейчас сквера, морщил поверхность луж на асфальте и заставлял людей ежиться от промозглого холода. Вверху, над городом, он был сильнее, чем на улицах, между домами, рвал в клочья низкие облака, нес их прочь белесыми клубами. Глядя на них, можно было надеяться, что к вечеру небо очистится и хоть ненадолго проглянет солнце.

Скопцов и Ивлев шли по аллейке, обходя лужи, и вели негромкий, неприятный для обоих разговор, замолкая каждый раз, когда к ним приближался кто-либо из прохожих. Завел его Бонза, исходя из принципа: «не горевать, так смеяться» — и едко, но тупо, по мнению Андрея Семеновича, пытался иронизировать и перекраивать их сегодняшние неудачи на веселый лад. Но по опущенной голове, злому блеску в глазах и сгорбившейся фигуре видно было, что ему не весело. Скопцов отвечал односложно, отворачиваясь в сторону всякий раз, когда Сергей к нему обращался. Наконец он не выдержал.

— Замолчи, хватит. Я понимаю, в Питере улицы красивые. Разговаривать на них — одно удовольствие, любая тяжелая тема проще делается. — Андрей Семенович резким движением поправил очки и глянул на Бонзу почти яростно. — У нас в Тарасове не так живописно, и вести серьезные разговоры на улице не принято.

Скопцов даже остановился, чтобы отбить у Сергея охоту к комментариям, заткнуть рот, наконец. Тот, возмутившись его бесцеремонностью, неожиданно для себя ответил:

— В Питере, Андрей, не принято хамить. Наказать за это могут прямо на улице.

— Прости, — Скопцов всмотрелся во враз окаменевшее лицо Ивлева. — Я не прав. Погорячился. Если начнем собачиться, завалим все дело к чертовой матери.

— Прощаю, — улыбнулся Бонза. — И на улице больше не разговорюсь, слово даю. Ты здесь за хозяина, давай веди меня, но только в хорошее место. Но смотри, если не понравится, уйду оттуда.

— Идем! — Андрей хлопнул его по плечу. — Есть такое место. И прямо на соседней улице. Подышим летним воздухом.

Друг с другом они познакомились совсем недавно. Чуть больше недели тому назад Ивлев прибыл в Тарасов с рекомендациями от их общих московских и питерских знакомых. Его приезду предшествовали недолгие, но серьезные переговоры, и Скопцов согласился попытаться помочь спасти Джулаева от высшей меры, выговорив при этом немалые поблажки для своего тарасовского бизнеса. Тем, что будет иметь от этого Ивлев, Андрей не интересовался. Не его дело.

Скопцов, предупрежденный заранее, встретил Сергея на перроне вокзала — безошибочно выделил из пестрой толпы высокую прямую фигуру в черном кожаном плаще, застегнутом у талии на одну пуговицу. Небольшая дорожная сумка, висящая на плече, короткая стрижка, жесткие черты лица, руки в карманах. Ивлев стоял у своего вагона, в стороне от суетящихся пассажиров и встречающих, поглядывая на них спокойно и настороженно.

— Сергей Геннадьевич? — назвал его имя подошедший очкарик в куртке неопределенного цвета, похожей на бесформенный мешок со множеством замков и карманов.

— Да, — сказал Бонза, глядя в холодные глаза, смотрящие из-под стекол очков в темной оправе. — Вы Скопцов?

— Он самый, — подтвердил очкарик, — еще вещи есть?

— Зачем?

— Ну, тогда будем на «ты», для простоты и ясности.

— Согласен.

Ивлев первым протянул ладонь для рукопожатия, и знакомство состоялось.

Сошлись они быстро, без пьянки и девочек. Перебросившись несколькими словами, почувствовали расположение друг к другу. Обоим уже за сорок лет непростой жизни, не оставившей к этому сроку иллюзий. Отношение к ней у обоих сформировалось раз и навсегда под влиянием людского равнодушия, хорошо усвоенных тюремных истин и неистребимого стремления к независимости. Даже независимость ими понималась одинаково — как возможность безбоязненно стоять особняком в любом окружении, среде и обществе, с которыми сводит или сведет их судьба. А деньги в жизни имеют лишь вспомогательное значение и ни в коей мере не могут быть самоцелью — и в этом Скопцов с Ивлевым были единодушны. Несомненно, оба были людьми умными.

— А я думал, ты меня в какой-нибудь бар привезешь, — удивился Сергей, переступая порог и оборачиваясь, чтобы закрыть за собой толстую, как подушка, и такую же мягкую с виду дверь.

— Дай нам, Маргарита, поговорить спокойно. Вот, это тебе, — Скопцов сунул денежную бумажку в руку женщины с ярко размалеванным косметикой лицом. — Не пускай сюда больше никого, пока мы не выйдем.

Заасфальтированная узкая дорожка, почти тропинка, начиналась от самой двери, шла между елями и березками со все еще густой листвой на темных ветках и неподалеку сворачивала, терялась в густой высокой траве. Здесь было тепло почти по-летнему, но сухо. Пахло зеленью и даже ощущалось легкое движение воздуха, как дуновение ветерка. И что уж вовсе невероятно, откуда-то издалека допосилось стрекотание кузнечика. Или сверчка? В таких тонкостях Ивлев не разбирался.

— Что, и по газону можно пройтись? — спросил удивленный Бонза.

— Вообще-то для этого надо переобуться, тапочки у билетерши взять. Хочешь?

— Нет. Бабочек ловить все равно не получится — сачок не взяли. Скамейка-то здесь есть? Веди.

Зимний сад был довольно большим сооружением и пользовался популярностью в холодное время года. Но перешагнуть из зимы или осени в лето стоило дорого, и позволить себе или своим детям такое удовольствие мог далеко не каждый. Здесь был даже небольшой фонтанчик с журчащей водой рядом с двумя, стоящими друг против друга, деревянными скамейками. И еще… тихо здесь было настолько, что разговаривать хотелось вполголоса.

— Удивил, спасибо. Твое хозяйство?

— На паях, приятель. В доле я.

— Дело чистое. Хорошо.

— Чистое, — согласился Скопцов. — Здесь я и планировал похоронить Ромину. Надежнее не найти места.

Бонза снял плащ, свернул его пополам и, бросив на скамейку, уселся рядом. И заговорил первым, пока Скопцов устраивался напротив.

— А поторопились мы, Андрей, с этой бабенкой. Ну, с той, что телохранительницей Степанова назвалась.

— Тут и гадать нечего, — согласился Скопцов, посматривая на высокий стеклянный потолок и жмурясь от яркого света густо висящих на нем светильников.

— А, ладно! Нет худа без добра. Зато не возиться теперь с этой грязью, — сказал Бонза, имея в виду Тамару, и Андрей его понял.

— Неясно мне, чем теперь ущемить Степанова, — сказал Андрей, блестя на товарища стеклами очков. — Теперь угроза объявить его убийцей любовницы несостоятельна. Трупа-то нет. Отсутствует, так сказать, вещественное доказательство. А отказаться от причастности к пропаже человека не составит труда даже такому лоху, как Степанов.

— Да… — задумчиво согласился Ивлев. — Это что за деревья?

— Вязы. А там дальше — несколько дубков растет. Получается, что мы сильно осложнили себе жизнь. Дело-то было, можно сказать, уже сделано.

Ивлев достал сигарету, но, посмотрев на траву вокруг, затолкал ее обратно в пачку, не стал закуривать, портить здешний воздух табачным дымом.

— Я вижу только один выход, — вздохнул он, — чистосердечное признание Степанова. Надо вынудить его взять на себя убийство Роминой.

— Ох, как это сложно!

Скопцов, усомнившись в возможности такого выхода, сморщился. Бонза, мышцы лица которого были малоподвижны, содрогнулся от его гримасы.

— Его расколет на непонятках первый же опер на следствии. Нет, Сергей, это не то. Чересчур все шито белыми нитками.

— Чудак! — Бонза даже рассмеялся и подался вперед. — Какое следствие? Самоубийство! И записка. Не могу, мол, жить, препроводив на тот свет мою дорогую Томочку. Простите меня, пса, жена и дети.

Скопцов соображал быстро.

— А если он уедет?

— Что?

— Да, да! Соберет чемодан, домочадцев и дернет из города месяца на два?

— Не на век же! — насмешливо процедил Ивлев. — Если они шлепнут Джулаева, то этого вашего Павла Ивановича можно и через год достать. И через два… Важно, чтобы они это поняли и поверили безоговорочно. И поверят! То, что мы с ними не в бирюльки играем, они уже вполне убедились на примере Томочки.

— Дело, Сергей! — согласился Скопцов, как утвердил план действий. — Пожалуй, это самое простое из всего, что нам остается.

— И действенное. У тебя в машине кусачки-бокорезы есть?

— Что? — не понял Скопцов.

— Бокорезы, — Сергей, изображая ножницы, задвигал пальцами. — Ты вон «волыну» под мышкой таскаешь. Надо же и мне вооружиться.

— Да это газовый с выкрученным из ствола рассекателем. Он даже без патронов, не веришь? И разрешение у меня на него есть.

— А я-то смотрю, умный человек, а живет со стволом за пазухой. Бокорезы дашь?

— В «девятке» были. А в этом «ишаке» — не знаю. Посмотрим.

Все-таки закурив, подельщики посидели здесь еще немного, разговаривая уже о пустяках. Не хотелось вот так, сразу, уходить к ветру, пасмурному небу, осеннему холоду, хмурым прохожим и грязным машинам.

— Хорошее место для пикника, — сказал, улыбаясь, Ивлев. — Лови, Андрей, мысль. Я даже рекламу, как воочию, вижу: «Приезжайте к нам с детьми и друзьями отметить Рождество под летним небом, на зеленой травке!» С тебя пятнадцать процентов от дохода за идею.

— Не ново. Пробовали уже, расслаблялись. Неплохо, но потом несколько дней вонища держалась, с трудом проветрили. И это, заметь, без костров, мангалов, шашлыков. Нет, не годится.

— Здесь, в Тарасове, не годится, а я у себя, в Питере, попробую. Зимний садик для фуршетов. Заманчиво! Это тебе не ресторанчик или бар какой-нибудь.

— Пойдем, коммерсант! Мечтать не вредно.

Ивлев нехотя встал и, натягивая на ходу плащ, пошел по дорожке, теперь уже к выходу, вслед за Скопцовым.

Выйдя на улицу и добравшись до джипа, припаркованного неподалеку, возле чугунной ограды одной из центральных городских больниц, подельщики, поругивая его настоящего хозяина, откопали-таки в багажнике, среди грязного железного хлама, мало похожего на инструменты, бокорезы.

— Скажи все же, зачем они тебе? — поинтересовался Андрей, наблюдая, как Ивлев оттирает их промасленной тряпкой.

— Ногти стричь, — ответил тот, нехорошо усмехаясь, — Степанову. Я сейчас к нему пойду и попробую втолковать наши идеи. И очень буду стараться убедить его.

Андрей невольно содрогнулся. Бонза это заметил и успокоил товарища.

— Я ведь и Томку «оформил», не так ли? Я и приехал сюда для черной работы, хоть и не привык на таких ролях подвизаться. Так что не мучайся. Давай, двигай к вашей речушке и смени «ишака» на «девятку». Трупом менты не занимались, значит, чистая твоя машина, как ни запомнили ее в степановском хозяйстве.

— Да и не настолько она приметная, как эта, — с облегчением согласился Скопцов. — Где встретимся?

— В баньке.

* * *

Машину я перегнала на подъездную, благо одна она здесь, дорогу к спорткомплексу. Рассудила так, что узнаю я их, на чем бы они ни ехали, и установлю за ними наблюдение. Мне надо знать не только, на чем они передвигаются, но и их обычные маршруты. Хорошо бы выяснить даже мелочи, вплоть до таких — в каких забегаловках предпочитают обедать, уж не говоря о том, где ночуют. И это только, так сказать, оболочка, которую недурно было бы наполнить самыми разными сведениями. Я же знала о них немного. Особенно о Сергее. Хотя… Скопцов ждал его в машине, а он тащил к ней тело Роминой. Прятали они его, без сомнений, там, откуда пытались забрать — в подстанции. И занимался этим именно Сергей. Логично предположить, что и в убийстве Тамары главная роль принадлежит именно Сергею. Для меня это важно. Сейчас для меня важна всякая мелочь, имеющая отношение к этим людям.

Я сидела в машине, лицом к городу, и ждала, вглядываясь в проезжающих мимо, стараясь разглядеть их лица за бликами на лобовых стеклах. И хоть это удавалось мне не всегда, была уверенность, что подопечные мимо не проезжали.

Иногда достаточно пустяка, чтобы вывести человека из равновесия. Особенно когда для этого имеются причины.

Смутное беспокойство я почувствовала вскоре после того, как включила приемник, и подумала, что это от музыкальной белиберды, на которую наткнулась и оставила, не желая перебирать каналы. Аппаратура в громовской машине оказалась не из самых лучших, но и далеко не из последних. Даже убрав звук до минимума, можно было различить стереоразделение, и басы продолжали звучать вполне удовлетворительно. А когда музыка сменилась на сводку новостей, беспокойство переросло в тревогу.

С психикой у меня все в порядке. Стало быть, причины этого дискомфорта следует искать во внешнем мире. Что-то происходит. Что-то я делаю не так. Но понимаю это не умом, а чисто интуитивно. Для таких случаев есть простой тест — мысленно перебрать все в сиюминутном окружении, и то, что покажется наиболее противным, и является причиной неприятных ощущений. Самым противным мне показалось вот это ожидание.

«Я бездарно теряю время! — подумалось с раздражением, и, не доискиваясь причин этого утверждения, я завела мотор и двинула отсюда, от осточертевшего мне спортивного комплекса, в город. — И у Базана телефон есть».

Глава 5

Я была рада тому, что уехала оттуда. Действие стимулятора было не вечным, даже не таким продолжительным, как хотелось бы, и уже на полпути к трущобам городской окраины, в глубине которых стоял домишко Базана, я почувствовала усиливающуюся ломоту в теле и утомление, заставляющее щуриться, чтобы сохранить остроту зрения. Дело можно было поправить, проглотив еще одну капсулу снадобья, но я по опыту знала, что с этим лучше не перебарщивать, последствия могут быть неприятными, тем более если есть возможность обойтись другими средствами. Традиционными.

Артемия дома не оказалось. Благословляя это обстоятельство, вспомнив пословицу «что бог ни делает — все к лучшему», я оставила машину у забора его двора и налегке поспешила к магазину, потому что чувствовала сейчас самый настоящий голод, когда ломоть ржаного хлеба, политый подсолнечным маслом и слегка присоленный, представляется деликатесом. Особенно, если его мелконарезанным чесночком посыпать.

В этих краях я была не впервые, и выйти по неровным улочкам с покосившимся штакетником и обветшалыми деревянными домишками за ними к магазину — с виду такому же облезлому, было не трудно.

Заниматься стряпней, хоть и является это для меня одной из жизненных радостей, времени не было. А если и было, то следовало употребить его на отдых, пусть даже самый короткий. Исходя из этого я и выбирала продукты.

Дома Артемия по-прежнему не было. Ну да я считаюсь здесь своим человеком. Настолько своим, что знаю, где, под какой доской лежат запасные ключи и как открывается хитрый, переделанный Артюхой на свой, секретный лад, замок на входной двери.

Я всегда поражалась чистоте и порядку, царящими в бедном, но зато многокомнатном жилье бывшего капитана разведки с богатым опытом загранработы, бывшего казанского бомжа, одноногого калеки Артемия Витальевича Базанова. Все всегда у него на своих местах.

Разувшись, я прошла в кухню и, оставив сумку с продуктами на столе, отправилась в обход комнат, надеясь найти что-нибудь, способное подсказать, когда вернется хозяин. Где он сейчас, я знала. Оставив меня, Суров должен был связаться с Артемием и вызвать его на экстренную встречу. Не скажу про деньги, но затребованной мною пластиковой взрывчатки и детонаторов у Базана вполне могло и не быть. Суров же сюда сам никогда не приедет. Зачем ему светиться перед соседями?

На подоконнике, возле телефона, хорошо заметный с любого места в комнате, лежал придавленный фаянсовой кружкой с отбитой ручкой лист бумаги.

«Пошел подзарядиться от грозовых разрядов. Скоро буду. Пишу для тебя, большая черная кошка папаши Редьярда. Займись пока чем-нибудь приятным».

Я улыбалась, держа в руках это послание, написанное на листе, вырванном из ученической, в клеточку, тетрадки. Старина Базан! Конспирация с доброй усмешкой вполне в его духе. Нет чтобы написать просто: «Юля, я у Сурова, скоро вернусь». Каким посторонним может попасться на глаза этот текст здесь, в его халупе? Нет, без прозрачных намеков на Грома и Багиру бывшему капитану разведки писать было бы неинтересно.

Довольная запиской, я вернулась на кухню — распаковывать полуфабрикаты, варить, разогревать, резать и кипятить. И все из расчета на двух по-настоящему проголодавшихся человек. Пельмени, колбаса, хлеб, лук, масло, майонез… Сахар и чай у Артюхи есть всегда. Очень хотелось мне закончить приготовление обеда до возвращения хозяина.

Управилась я вовремя. Услышав мягкий удар затворившейся входной двери, свалила пельмени в кастрюлю с кипящим бульоном, помешала и занялась раскладыванием по тарелкам всего, что удалось сотворить из продуктов, которые были в моем распоряжении.

Доносившиеся из прихожей междометия и восклицания выражали восхищение. Звуки, естественные для вошедшего в дом здорового голодного мужчины.

— Ю-улька! — промычал Артемий, появляясь в дверях кухни. — Ю-уленька, куда я попал, е-мое!

— В райские кущи! — ответила я без ложной скромности.

— Воистину! — с готовностью подхватил он. — Мусульманский рай. Много вкусной еды, напитки и прекрасные женщины. Пери!

Он сиял всем своим добродушным красным лицом, и седые вьющиеся патлы над ним стояли дыбом.

— Мой руки и садись к столу! — скомандовала я.

— Ага! — воскликнул он возмущенно, глухо стукнув костылями об пол. — Мыть? Что ты! Не раздеваясь, даже не оббив с подошв дорожную грязь, я брошусь к очагу, зароюсь ликом в горячую снедь и буду грызть, жевать и чавкать, урча от удовольствия, как дикий зверь. И горе тому, кто осмелится прервать мою трапезу!

Базан, во исполнение угрозы, двинулся было к столу и плите, но я посмела-таки остановить его и жестом и словом:

— Ты, троглодит! Не вздумай соваться в кастрюлю с кипятком, особенно ликом. Уши пельменями станут.

Артюха мотался на костылях по кухне, задевая меня почти при каждом шаге, осмотрел все с радостным удивлением и, шумно втянув воздух, остановился на прежнем месте — в дверях.

— Нет слов, Юльк, — оценил он мои старания без словоблудия. — Когда есть сядем?

Разве после таких слов повернется язык сказать, что я голодна больше него?

Пельмени были готовы, без экономии и мыслей о вреде переедания разложены в глубокие тарелки, залиты бульоном и приправлены жареным луком и майонезом. В кастрюле осталось еще изрядное их количество.

— Жаль, у тебя собаки нет, — сказала я, любуясь Артемием, который, полуприкрыв глаза, с наслаждением водил носом над тарелкой со вздымающимся над ней паром. — Это хранению не подлежит, — помешала поварешкой в кастрюле. — Придется выбрасывать.

— Ща-ас! — взревел он возмущенно. — Выбрасывать! Оставь кастрюлю в покое, она — моя! Пусть остывает. Эх, Юленька… — вздохнул он и взялся за ложку, а я вспомнила короткий рассказ Грома о том, как он разыскал Артемия в казанском приемнике-распределителе для бродяг осенью прошлого года.

После калининградского госпиталя, из которого Артемий Витальевич Базанов вышел на костылях и с одной штаниной, заправленной за пояс армейских брюк, начальство пожало ему руки, похлопало по плечам изувеченного капитана, вручило ему денежную помощь вместе с окладами, положенными по закону, пакет документов и благословило на гражданское существование. Жить Артемий Витальевич отправился в свою родную Казань, где, однако, не было у этого армейского бродяги ни детей, ни плетей и ни единой родственной души. Одни воспоминания, но зато самые светлые. Жить в Казани оказалось негде, не с кем и, когда кончились деньги, не на что. Одноногий, без гражданской специальности, волкодав оказался не нужным даже бандитам. Начались подвалы, чердаки, склепы на мусульманском кладбище и, поневоле, компания опустившихся пропойц, бездельников и таких же, как он, калек-неудачников. Поздней осенью Артемий явился в военкомат, чтобы отдать на хранение документы, и его, сильно простуженного, пристроили, сжалившись, в приемник-распределитель, отогреться и поправиться на казенных харчах. Там и нашел его Гром, забрал и перевез в Тарасов, как высадил на поле деятельности своей, тогда еще только входившей в силу, группы. Опытный Базан занял в ней свое место и вскоре стал на нем незаменимым.

С пельменями мы расправлялись молча, серьезно, деловито и покончили с ними почти одновременно.

— Наелась? — спросил меня Артемий, облизывая ложку.

— Нет, — ответила я, отодвигая тарелку.

От добавки я отказалась, занялась приготовлением чудовищных, многоэтажных бутербродов из жареного хлеба, сливочного масла, колбасы и лука.

Базан, положив себе еще пельменей, принялся за них, поглядывая на бутерброды с жадностью изголодавшегося хищника.

— А у меня всегда все по отдельности, — пожаловался он между двумя ложками дымящегося варева, — на такое фантазии не хватает.

Скромничает Артюха. Я прекрасно помню его похлебку из тушенки, сухарей и бобовых концентратов, приправленную травами, известными только ему одному. Какая же она была, с запахом дымка от костра, вкусная! И съесть ее можно было неимоверно много — особенно после дня, проведенного в камышах реки Савы. Приходилось сидеть в тех проклятых камышах безвылазно, да еще изо всех сил стараться, чтобы югославские патрули, время от времени проезжавшие мимо по железной дороге в сторону Загреба, не заметили ничего подозрительного. И вся беда оттого, что нашему многомудрому командованию позарез понадобилось знать график движения эшелонов с гуманитарной помощью, двигавшихся по этому участку дороги.

Доел пельмени Артемий, и по нему видно было, что после небольшой передышки он продолжит есть с неослабевшим удовольствием.

— Ты только не подумай, что я голодал несколько дней, — сказал он с басовитыми нотками в голосе и хотел прибавить еще что-то, но я помешала.

— Не оправдывайся, Артюха. Так, знаешь, приятно, когда едят твою стряпню да похваливают.

— Она того стоит. Удивительное дело! Приготовленное женщиной всегда ешь, ну, хотя бы со вниманием. А свое перестаешь замечать на третьей ложке. Так, жуешь что-то…

Это была перспективная тема — «половой фактор в кулинарии». Артемий мог увлечься и потратить на нее время, упражняясь в любимом им легком трепе. Времени было жалко.

— Артем, ты с Громом всегда разговаривал свободно, так ведь? Даже когда «втык» от него получал?

— Нет, не скажу, что мы с ним друзья, — сказал он, с благоговением разглядывая бутерброд, примериваясь, с какой стороны за него приниматься. — Друзьями мы с Андреем не были. Но относились друг к другу всегда хорошо. Он человек, Юля.

Базан откусил здоровенный кусок и на время перестал быть собеседником. Во время паузы я разлила чай по кружкам. Артемий поднялся, открыл дверцу самодельного шкафа и, покопавшись в нем, поставил на стол здоровенную банку кофе.

— Твой любимый, я помню. Держу специально для гостей. Мне-то он, сама знаешь…

Он, с моего согласия, выплеснул чай, сполоснул и поставил передо мной кружку. Придвинул сахар и, зная мои вкусы, соль.

— Так что ты от Андрея хочешь?

Многого я от него хотела. Поэтому призадумалась ненадолго, сделав вид, что все внимание уделяю приготовлению кофе.

«Группа!» Не раз я слышала это слово от Базана, да и от самого Сурова. А где она, эта группа? В девяти из десяти случаев действовать приходится в одиночку. Лишь изредка, да и то не в самых острых моментах, доводилось чувствовать какую-то поддержку и помощь.

Людей мне хотелось от Грома, вот что. Двух «спецов» на машинах, оборудованных устройствами электронного обнаружения и подслушивания — по одной на Степанова и Скопцова с Сергеем. Помещение, желательно за городом, с хорошей звукоизоляцией — для препровождения туда бандитов, и набор психотропиков вроде «сыворотки правды». Двух, не менее, «волкодавов», вроде Базана, только с комплектом конечностей, для проведения этой акции. И несколько ампул героина, это — обязательно, потому что смерть, даже преуспевающих бизнесменов, от передозировки наркотиков в наши времена ни у кого не вызовет подозрений.

Утопия!

Что мне нужно от Грома, спросил Артемий?

— Ничего мне от него не нужно, — ответила я, держа кружку с кофе ладонями за горячие бока.

Базан внимательно посмотрел на меня и в сомнении покачал головой.

— Багира. Все, что тебе сейчас нужно — часочек сна, для того чтобы нервишки отпустить. Давай мне номера телефонов и заваливайся на боковую.

— Какие номера? — удивилась я.

— Номера телефонов Степанова и этих головорезов. Хотя бы к одному из них привязка у тебя уже должна быть, не будь ты Багира. И считай, что с этой минуты мы с тобой — в паре.

Я сначала воззрилась на него широко раскрытыми глазами, а потом опустила их, уткнулась в кружку с остатками кофе.

Вот это новость! Дело небывалое — в паре. И как такое понимать прикажете, господин Суров?

Мне понадобилось встать, чтобы хоть как-то скрыть изумление и справиться с растерянностью. И что же делать? Не посуду же мыть. Посуду мыть рано.

— Артемий!

Я, покорясь неожиданному, но сердцем прочувствованному импульсу, нагнулась и поцеловала Базана в колючую щеку. Обхватила его голову и потерлась виском о щетину.

— Ты что, Юль? — пролепетал он, опешив.

— Так-то лучше, — прощебетала я, отстраняясь. — Конечно, Юлия. А то все Багира, Багира… Понравилось бы тебе, если б то и дело крестили тебя Вороном?

— Что? — Он попытался подняться, ухватившись за край стола, но вышло это у него, одноногого, так неловко, что, если б не мои руки, завалился бы Базан на пол.

Я усадила его обратно, а он, сопя от обиды, оттолкнул меня, грубо и сильно.

— Какой из меня теперь Ворон! — пробурчал, глядя в сторону. — Был Ворон, да весь вышел. На юг улетел. В райские кущи подался, с этого на тот свет.

— Базан! — сказала я срывающимся голосом. — Да мы с тобой в паре таких дел наворочаем!

Теперь он уставился на меня. По-детски растерянными глазами смотрел.

— А я думал, ты… — он осекся и шлепнул себя по культе, а я поторопилась его перебить и постаралась сделать это как можно бесцеремонней.

— Индюк думал. Так он же дурак. Потому и в суп попал. А ты — Ворон. Прошу тебя, Артемий, не думай так больше, не обижай меня.

— Ладно, — согласился он тихо, согнувшись так, что свесившийся чуб едва не коснулся все еще стоявшей перед ним пустой тарелки, и, выпрямляясь, гаркнул на меня возмущенным хозяином: — Дашь ты мне спокойно поесть или нет? И вообще, пока ты здесь болтаешь, твое время отдыха утекает.

Посидев еще немного, только чтобы в общих чертах познакомить моего напарника с обстановкой, так, как она виделась мне, и нацарапав на обратной стороне его записки телефоны Скопцова и Степанова, я отправилась спать, взяв с Артемия обещание, что разбудит он меня через час и не позже, даже если звонки по обоим номерам не принесут ничего нового. Вытянувшись на узкой кровати с подложенными под матрац досками, я почувствовала себя спокойно и безмятежно, а, засыпая, подумала, что если взялся помогать мне Базан, то все будет хорошо.

Не дал Артемий мне разоспаться, потрепал по плечу в самом начале какого-то сновидения.

— И не стыдно вам! — пробормотала я в ответ на тихое «Ю-уль!» и попыталась повернуться на другой бок.

— Стыдно мне, но вставать надо, — проговорил виновато Артемий, — Степанов будет ждать тебя ровно час и тридцать минут, а потом отвалит.

— Почему? — спросила я, еще не совсем проснувшись.

— Дурак потому что! — воскликнул он в сердцах. — Ни черта он не понимает.

Сон как рукой сняло. Я села на кровати и потерла ладонями лицо. Нельзя сказать, что сон меня освежил, слишком мало я спала, но чувствовала я себя все-таки бодрее. И вовсе хорошо стало, когда, по совету Артемия, я поплескала себе в лицо холодной водой из-под крана, наклонясь над раковиной, полной немытой посуды.

— Оставь, — потребовал хозяин, когда, наскоро вытеревшись, я взялась за нее, засучив рукава, — садись и слушай отчет. Он того стоит.

— Одно другому не мешает, — возразила я, — выкладывай.

— Значит, так. Деньги и копии с твоего фильма я положил к тебе в сумку. Оригинал у себя оставил. Так будет надежней. Взрывчатка тоже пусть пока у меня побудет, не нужна она тебе сию минуту. И закрой рот, не перебивай, пожалуйста. В твоей сумке есть еще сотовый телефон, так что созвониться нам теперь можно в любую минуту.

— Что со Степановым, изверг! — крикнула я и в шутку, и всерьез. — Хватит издеваться!

— Ну, ты сама понимаешь, нашим горлохватам сейчас суетиться придется чуть ли не заново, после того как ты труп у них из когтей вырвала. Что ты по этому поводу думаешь?

— Теперь им снова надо ставить Степанова под удар, — ответила я, гремя тарелками.

— Это очевидно. Как? — развел Базанов руками. — Вот в чем вопрос. И давай исходить из того, что от своих целей они не отступятся.

— У Степанова близкие в Тарасове есть?

— Вот видишь, ты даже этого не знаешь.

Я мгновенно обозлилась на него, настолько несправедлив показался его укор.

— Откуда мне знать? Вы с Суровым не потрудились меня проинформировать на этот счет. А за сегодняшний день у меня времени не было на сбор сведений подобного рода. Ладно, хватит! — поспешила я отвлечь его от извинений. — Наши горлохваты вполне могут заняться киднеппингом.

— Похитить его ребенка? У него дочь — девица на выданье. Могут. Но чересчур хлопотно, потому что не готовились они к этому, а время не ждет. Дальше?

Я вытерла тряпкой руки и положила ее сушиться на еще горячий чайник.

— Взять в заложники самого Павла Ивановича.

— Уже лучше, — одобрил Базан. — По крайней мере, Василию Степанову, из-за которого весь спектакль и ставится, на сердце это упадет тяжелее.

— Слушай, Базан, — осенило меня, — а как они Тамару убили?

— Слишком многого ты от меня хочешь! — возмутился он. — Я в деле все-таки меньше твоего на полдня ровно. И Андрей ее тело на экспертизу не отправлял. Это уж ты у них у самих узнай.

— Узнаю, — пообещала я, — при встрече спрошу обязательно.

— В любом случае никакой стрельбы или поножовщины, — предположил, почесав затылок, Артемий. — Что-нибудь чистое и деликатное, вроде инъекции или удавки. Кончили-то ее в людном месте или вблизи него, чуть ли не на глазах у многих. Отравить тоже могли. Что и говорить, действовали люди ловкие, без предрассудков.

— Без них, — согласилась я. — Ловко они меня в канализацию спустили. Если бы не крысы…

— Ты зря объявилась Скопцову. Отказалась от такого выгодного для агента положения умершей.

— Я суеверна. Думаю, что Скопцов с Сергеем постараются вновь запустить комбинацию со смертью Тамары. Видоизменят применительно к новым условиям и запустят. Легенда выгодна: Степанов убил любовницу при ее попытке его шантажировать. Ну, такой уж он дурак, что с этим поделаешь! И по Василию, по его репутации, такая история бьет наотмашь. У высокопоставленного юридического вельможи брат — убийца!

— Я тоже так думаю, — согласился Базан после короткого молчания, во время которого он, не отрываясь, смотрел на меня острыми хитрыми глазками.

— А Гром?

— Ты что, Сурова не знаешь? Свое мнение он держит при себе, чтобы не давить агента авторитетом, не ограничивать его. И он прав. Ты давай рассуждай дальше. Мысли логично.

Я задумалась, покусывая губу, а он поднялся, опираясь руками о стол и подоконник, перепрыгнул ближе к форточке, открыл ее и вытащил из кармана брюк сигареты.

— Не тяни резину, времени мало. Представь, что их угрозы ни к чему не привели. Джулаева осудили и шлепнули. Они что, утрутся и постараются все забыть, чтобы потом не страдать комплексом неполноценности от неудачи? Ю-уля-а!

— Невозможно, — тряхнула я головой.

— Почему? — быстро спросил он. — Почему, ну? Давай!

— Вряд ли Скопцов и Сергей затеяли эту кутерьму из любви к Джулаеву.

— Верно!

Базан взмахнул рукой, и сигарета, вылетев из его пальцев, прямиком угодила в трехлитровую банку с плавающим в жидкости бурого цвета чайным грибом, стоящую в углу подоконника, зашипела и погасла.

— Дьявол!

Базан взял банку и с огорчением уставился на окурок в ней.

— Верно, Юль. Скопцов с подельщиком всего лишь исполнители, взявшиеся за дело не бескорыстно. И если Джулаева все-таки шлепнут, то есть если они не справятся со своей задачей…

— Они убьют Павла Ивановича Степанова, — догадалась я.

— Вот! — торжественно согласился Артемий, ткнув в меня пальцем. Довольный, он запустил в банку руку, с трудом пропихнув в ее горловину кисть, выудил окурок, взболтнул и глотнул из нее с удовольствием.

— Скажу тебе больше, — Артемий вытер губы тыльной стороной ладони и со стуком поставил банку на место, — убивать его, то есть готовить для этого почву, они начнут прямо сейчас. И спешно. Скрытность особая им не нужна. Наоборот, давить они будут этим обстоятельством Степановых, как давили убийством Роминой. И все с той же целью. Теперь — последнее. Каким образом связать дело с Тамарой?

Ну и ребусы предлагает мне этот одноногий, рано поседевший бес! Нет чтобы прямо сказать: так, мол, и так, Юля, это — то, а то — это, поверь моему опыту и не сомневайся. Давай составим план действий сообразно сказанному.

— Степанова убьют в наказание? Скажем, захотел отомстить кто-то из родни или друзей Роминой?

— Вендетта? Кровная месть? — Базан, сморщившись, покачал головой. — Сказки. Мимо, Багира. Не гадай, думай!

— Тогда — самоубийство. Не выдержал Павел Иванович угрызений совести.

Опять мотает головой Артюха, но теперь сверху вниз, как лошак взнузданный. Соглашается.

— Я тоже так думаю, — говорит он, зажмурившись от удовольствия. — Эти братья-разбойники сумеют обставить дело со всей возможной достоверностью, ума у них хватит. Только готовиться им надо начинать немедленно. И открыто. Приговор Джулаеву вот-вот вынесут. Им надо, чтобы Василий Степанов в Москве успел повернуть кормило, сменить курс. Все, Юль! Бандюги начинают, если уже не начали, активно действовать, а значит, у нас появляется возможность влиять на события, если, конечно, не будем сидеть сложа руки.

Еще немного — и я его расцелую, не посмотрю на ершистость. Потому что благодаря его загадкам, ответы на которые найдены мною не без его же помощи, почувствовала я опору, встала на землю, утвердилась и поняла сразу, как угнетающе действовала на меня неопределенность. Легко дышится, когда понятны намерения противника и есть возможность предвидеть его действия. Теперь я почти наслаждалась беседой, смотрела на Базана ласково, а он приступил к рассказу о своем звонке Степанову.

— Павел Иванович, сказал я ему, мы действуем по просьбе Василия. Для того чтобы он поверил мне, я назвал номер здешнего телефона, по которому с подачи брата он сегодня звонил и просил о помощи. Степанов оказался человеком хоть и нервным, но разумным, и мне поверил. Тогда я предупредил его об опасности. К сожалению, Павел Иванович — человек испорченный небольшой, но все-таки властью и из высокомерия инструктажа не принял. Самое трудное было убедить его в том, что с сегодняшнего дня ему надо соблюдать особую осторожность в общении с посторонними. Лучше всего шарахаться от них, как от цепных псов, независимо от вида и возраста обратившегося. Он попытался высмеять меня. Пришлось ответить в том смысле, что следующий звонок по известному ему номеру может оказаться безрезультатным. Это его образумило, но не до конца. Потому что когда я предложил предоставить тебе возможность заняться его машиной, чтобы вогнать куда надо пару микрофонов и маячок, он согласился не сразу, а стоило мне попросить его поговорить в трубку некоторое время, чтобы модулятор смог «взять» его голос, — возмутился и обозвал меня игроком в бирюльки. Его голос я все-таки «срисовал». Модулятор — тоже в твоей сумке. А сейчас… — Артемий посмотрел на часы, — тебе пора, иначе не успеешь «зарядить» электроникой его машину. Начало шестого, а в восемнадцать тридцать он отвалит со двора информационного центра.

Он попросил жестом, и я подала Артемию его костыли.

— Ты извини, что я будто выпроваживаю тебя, — сказал он, шкандыбая за мной следом ко входной двери. Я обернулась, и он мгновенно сменил пластинку: — Машина Степанова, черная «Волга», будет стоять сзади здания столовой, где-то сбоку от главного корпуса. Дверцы не заперты. Охране приказано не интересоваться женщиной, которой вздумается тихо посидеть в салоне. Так что, если где-нибудь поблизости от машины будет маячить молчаливая личность в камуфляже, можешь не опасаться.

Он поторапливал меня до тех пор, пока я не вынула из сумки, показавшейся мне неправдоподобно тяжелой, здоровенный кожаный футляр.

— Что это?

— Монокуляр, — пояснил он, сразу сделавшись виноватым, и заторопился, зачастил словами, когда я решительно протянула ему прибор. — Восьмидесятикратный, Юль, прекрасная оптика. Возьми, лишним не окажется. Да пригодится же, тебе говорят! — завопил Базан, когда я без колебаний сунула округлую черную коробку в его руки. — Жалеть будешь. Я и насадку ночного видения положил туда же.

Только я раскрыла сумку пошире, чтобы заглянуть в нее, Артюха бултыхнул в нее монокуляр и отпрыгнул, громыхнув костылями, назад.

— Давай так: ты выложишь его в машине, и пусть себе валяется. И плечо он тебе там не оттянет.

Пришлось согласиться, чтобы не обидеть его глупой неуступчивостью.

На улице с пасмурных небес на землю спустились осенние сумерки и уже горел фонарь на столбе, рядом с калиткой. Усевшись в машину, я включила фары — осветила Артемия, стоящего, расставив в стороны костыли, на маленьком крыльце перед открытой дверью. Он, прощаясь, поднял вверх руку.

Глава 6

Всю дорогу до степановского хозяйства я думала только о том, как это здорово — иметь возможность слушать разговоры, ведущиеся в машине подопечного, и как это мало для полного контроля над ситуацией. Насколько уверенней я была бы сейчас, если бы разрешил Павел Иванович, а то и сам помог бы установить соответствующую аппаратуру и в кабинете, и в квартире, и везде, где приходится ему бывать. А если бы еще поступился он своими принципами и принял от меня или Базана симпатичную печатку, очень похожую на платиновую, да носил бы ее, не снимая… Я бы тогда, не снимая, носила клипсы. И могла бы слышать все, что делается вокруг Павла Ивановича, находясь от него на расстоянии пятидесяти метров. Но ослиное высокомерие подопечного, с каким он посмел обозвать Артемия игроком в бирюльки, не оставляло мне надежд. Осел. Ведь трусит. Трусит отчаянно! Трусит и упирается, когда его из горящего хлева за хвост тянут. Так кто же он после этого?

Машину я остановила рядом с той самой дырой в ограждении двора степановского центра, путь через которую мне был уже хорошо известен.

Не зажигая в салоне света, я порылась в сумке и рассовала по карманам все, что было необходимо для того, чтобы превратить черную «Волгу» в радиотрансляционную станцию малой мощности. Перебрав в уме все детали и убедившись, что ничего не упущено, я вышла из машины и после краткого размышления направилась вдоль ограды, к дыре, не заперев машину. Нападения я не жду, это абсурд, погони — тоже, но лишать себя возможности резвого старта — это выше моих сил. Подойдя к месту и оглянувшись на «Ниву», я, машинально пробормотав: «Мало ли что…», скользнула между черными гранеными прутьями во двор информационного центра. Сделала несколько шагов в темноту, свернула с тропинки и затаилась в зарослях кустов. Темнота и осторожность, доведенная до рефлекса, требовали от меня сначала осмотреться, затем составить мнение об окружающем, а потом как можно незаметней продвигаться к цели. Я вспомнила степановское: «Игроки в бирюльки!» Пусть так. Зато не ослы.

«Сзади столовой, сбоку от главного корпуса», — назвал мне Базан место, где должна стоять «Волга» начальника. Знаю. Территорию я изучала всего лишь сутки тому назад.

Проще всего было бы пройти туда прямо, между корпусом и этой вот сволочной подстанцией, по освещенному и ровному месту. Тем более что безлюдно кругом, тихо и спокойно. Ну и что, что видно меня будет со всех сторон одинаково? Да и кому видно-то? Охране? Около восемнадцати часов субботнего вечера? Они сейчас все, как один, лясы точат и чаи гоняют. В корпусе свет только внизу, в вестибюле, а на этажах — редкие окна освещены. В подстанции темень. Все фонари — вдоль дороги, между деревьями. Летом, когда кроны деревьев не голы, как сейчас, здесь должно быть еще темнее.

Я посмотрела на часы, поймав циферблатом слабый отсвет. Поторапливаться надо. Мое время — до половины седьмого, так сказано было.

«Поторапливайся!» — подхлестнула себя и, отбросив всякие колебания, направилась в обход главного корпуса. Что-то говорило мне, и чем дальше, тем настойчивей, что сейчас вовсе не прямая является кратчайшим расстоянием между двумя точками.

Обойдя здание и потеряв на этом не менее десяти минут, — потому что неширокое пространство сзади него, между стеной и глухим деревянным забором, оказалось густо заросшим высоким, сухим сейчас бурьяном, продраться через который было непросто, и еще сложнее оказалось остаться при этом чистой и не набрать репьев на бока и штанины, — я увидела черную «Волгу» сразу, как глянула из-за угла. Стояла она не у самой столовой — одноэтажного, приземистого зданьица, а ближе к корпусу, неподалеку от окна, свет из которого позволял хорошо ее видеть. Охрана постаралась, позаботилась о хозяйском добре и своем удобстве. Можно, посмотрев в окно, убедиться, что все в порядке.

«Сейчас я проверю вашу бдительность», — пообещала я и тихо, почти крадучись, двинулась вперед.

Здесь идти было легко. Территория по эту сторону здания, хорошо просматриваемая днем со стороны дороги, была убрана «под метелку».

Времени оставалось в обрез. Будет нехорошо, если Степанов сам или охранник, подошедший для того, чтобы перегнать машину к крыльцу, застанут меня внутри ее.

Бесшумно и быстро скользнув из темноты, от стены к машине, я, пригнувшись, обежала ее и присела, коснулась коленом асфальта. Окно сквозь стекла дверец видно было отлично, а в нем, с той стороны, — чья-то здоровенная спина.

Уже взявшись пальцами за скобку замка дверцы, я, сквозь стекла же, заметила движение. На углу, от фасада появилась человеческая фигура. Освещенный со спины, человек был виден секунду, не более. Я едва успела разглядеть силуэт. Несомненно, мужчина выше среднего роста, в чем-то длинном, вроде плаща, и с непокрытой головой. Быстро двигаясь, он повернул и скрылся в тени под стеной. Я затаилась, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не наделать шума. Не надо иметь развитую интуицию, чтобы догадаться, что человек этот не из охраны и пробрался сюда не с добрыми намерениями. Для вора одет неподходяще. Стало досадно от этой непредвиденной помехи и всерьез захотелось устранить ее любыми, вплоть до негуманных, способами. Кто это может быть, меня не интересовало. Он мне мешал сделать дело. А когда мне мешают, я начинаю злиться.

Маячок лежал в боковом кармане, под рукой, и я, не теряя времени, включила его и пристроила под бампер. Легкий щелчок металла о металл грохотом прозвучал в тишине, и незнакомец в десятке метров от меня вполне мог его слышать.

Не вставая с корточек и еще больше пригнувшись, я осторожно отступила назад, в сторону от машины, которая была между нами, так что видеть меня он не мог, даже будь у него вместо глаз приборы ночного видения.

Оперевшись рукой о землю, я переступила через бордюр и за один длинный, стелющийся шаг оказалась за стволом дерева и медленно выпрямилась. Теперь я могла видеть его поверх машины. Он меня — тоже, потому что его глаза должны были освоиться с темнотой. Но я не видела его и предпринимала все, чтобы и самой оставаться невидимой, — не двигалась и старалась не высовываться из-за ствола.

Мне приходилось играть в такие игры — в Югославии и потом, в Прибалтике. Бывало, приобретенная под руководством самого Базана сноровка спасала мне жизнь. И не мне одной. Но тогда все было просто, потому что было ясно — против меня в темноте затаился вооруженный враг. А кто этот?

«Кто ты? — спрашивала я его и напрягала зрение. — Кто?»

От ответа во многом зависело мое поведение. Но кто бы он ни был, он мне мешал, а помехи надо устранять самым простым и действенным способом. И еще одно не давало мне покоя — время.

Я, пригнувшись, переместилась дальше, в темноту и, повернув вправо, заскользила в обход машины. А когда уверилась, что могу пересечь дорожку без риска быть замеченной, сделала это и прижалась к стене. Выпрямилась, с неудовольствием чувствуя, как дрожат уставшие ноги. И тут он, а я думала о нем не иначе, как о противнике, ошибся — на секунду появился в освещенном из окна пространстве, глянул вверх и быстро отступил назад. Лица его не было видно, да и не рассмотреть его с такого расстояния. Но все же он показался мне знакомым.

Попав на свет, в темноте он должен быть полуслепым секунды четыре, не менее. Я использовала это время для перебежки. Дальше опять пришлось двигаться, вжимаясь в стенку.

Он не знал о моем присутствии. Он вел себя так, как будто меня здесь не было, — появился на углу темным силуэтом, четко выделившимся на фоне освещенной, идущей вдоль фасада корпуса дороги, и привалился плечом к стене. Высокий, плотный мужик. К такому не подойдешь и не попросишь уйти отсюда.

Тихо было во всем дворе информационного центра, и в этой тишине мои шаги звучали настолько отчетливо, что я была уверена — не добежать мне до него, обернется…

Но дернулся он только в самый последний момент и не успел среагировать на тень, прыгнувшую из темноты ему на спину.

Он упал вперед, на асфальт, не издав ни звука и не успев сгруппироваться. Отскочив в тень, я замерла, не сводя с него глаз, напряженная, как сжатая пружина, и готовая в любой момент продолжить нападение. Он не двигался. Это казалось неправдоподобным, не так уж сильно он ушибся, чтобы потерять сознание.

«Время!» — мелькнуло у меня в голове в очередной раз.

Постояв над поверженным противником и даже пожалев его, я вернулась к машине. Отведенное Степановым для моих дел время, по моим представлениям, истекло. Он задерживался, и я была благодарна ему за это.

Отбросив осторожность, но к тишине все-таки прислушиваясь, я открыла дверцу и скользнула на заднее сиденье.

Есть определенные места в салоне машины любой модели, в которых наиболее целесообразно устанавливать передающие микрофоны. Такими местами я сейчас пренебрегла. Два микрофона, две небольшие коробочки, одновременная работа которых обеспечивает отличную слышимость и высокое качество звука, хоть на пленку пиши разговоры и шорохи, я установила, заботясь только о том, чтобы не вывалились они невзначай и наткнуться на них было не просто. Третий микрофон я вогнала под приборную панель, за магнитолу, и закрепила его надежнее остальных, уперев распорную пластину в выступы на пластмассовом кожухе.

В кармане оставалось последнее — направленный передатчик. Принимая его сигнал, можно определять направление на объект наблюдения или поиска с высокой точностью.

— Чего возишься? — прозвучало неожиданно рядом с машиной, и я вскинула голову. — Неумеха. Магнитофон выдернуть за минуту можно. Помочь?

Недобиток! И давно он за мной наблюдает?

Я выскочила из салона.

— Погоди!.. — услышала я сзади, отбегая к кустам, туда, где темнота погуще. Он меня не преследовал, стоял неподвижно возле машины и смотрел мне вслед. Это было хорошо, но непонятно.

Единственное объяснение, которое я могла дать происходящему, — Степанова ждет человек, не желающий, чтобы его видела охрана. Я подумала об этом сразу, как только справилась с испугом и отдышалась. Как бы там ни было, а микрофоны я все-таки установила. Теперь можно было подождать развития событий.

Тот, у машины, пробормотал что-то, с такого расстояния неразборчивое, потер лоб и локоть — места, ушибленные при падении, тихо закрыл дверцы машины и отошел к стене. Вовремя.

Из-за угла показался охранник. Он шел открыто, грохоча каблуками по асфальту и держа руки в карманах брюк. Остановился возле машины и оглянулся. «Наблюдатель» в окне повернулся лицом к улице и поприветствовал коллегу, сделав ему ладошкой.

Все. Хозяин распорядился подать машину. Надо было поспешить к своей, чтобы не отпустить Степанова слишком далеко и не нажить тем самым себе дополнительных трудностей. Недобиток? Бог с ним. По нашим с Базаном расчетам, убивать Павла Ивановича еще рано. А если некто хочет с ним встретиться и это ему удастся, то я буду слушать их разговоры, сидя за рулем своей машины.

Под фырчание двигателя «Волги» я отправилась в обход корпуса к дыре в ограждении, неподалеку от которой оставила «Ниву», и на этот раз пробиралась через бурьян, не думая о репьях и чистоте одежды.

Я была взволнована. Впечатление — будто невольно пришлось поучаствовать в игре, похожей на настоящую охоту на человека, но с несерьезными последствиями. Я даже рассмеялась, вспомнив, как подкрадывалась к противнику. Все было проделано на высоком уровне. И он подыграл мне с удовольствием — притворился лишившимся сознания после того, как я его сбила с ног. А в том, что он притворялся, можно было не сомневаться, потому что уже через какие-то минуты оказался возле машины и даже посмеялся надо мной, прозевавшей его появление. Человек опытный. Получив хороший удар и оказавшись на земле, он выбрал показную беспомощность, чтобы избежать добавки. А когда убедился, что я убралась и не торчу больше над ним, ожил и отправился выяснять, что к чему. Хорошо, что я произвела на него впечатление всего лишь автомобильного воришки. Но каков! Ни капли обиды, одна ирония.

«Нива», несмотря на незапертые дверцы, дождалась меня в полном порядке, и я, усаживаясь за руль, подумала, что наконец-то начинается полоса удач.

* * *

Неожиданно для себя Павел Иванович задержался на работе до вечера. Сошлось вместе несколько причин, не выпустивших его из кабинета, несмотря на появившееся было желание отправиться восвояси сразу после обеденного перерыва. Во-первых, не хотелось домой, к надоевшей женской болтливой суете. Во-вторых, появившаяся было здоровая мысль отправиться куда-нибудь, где не слишком шумно, но людно, оказалась безрезультатной. Куда? В кабак? Не-ет! Общество подвыпивших говорунов, стоило себя в нем представить, вызвало у Павла Ивановича отвращение. Что же, провести вечер на ногах? Дичь какая! В сауну? Мысль поначалу понравилась. Павел Иванович припомнил, как кто-то говорил ему, что в спорткомплексе «Молодость» сравнительно недавно открылась неплохая банька с очень приличными специалистками-массажистками. Но о таких мероприятиях договариваются заранее. Кого из приятелей сейчас найдешь, а уж тем более сагитируешь на посещение бани? У всех свои планы. Суббота. А если и найдешь — то не тех, с кем можно приятно провести время. Ехать одному? Взять двух девочек для массажа, расслабиться и почувствовать себя халифом? Нет. Для поддержания куража придется крепко пить, иначе любой массаж опротивеет уже часа через два, да и то продержаться столько можно только при условии, что удастся сэкономить силы. А если пить, то в итоге не халиф получится, а самая настоящая, голая, между прочим, свинья. Проверено.

С легким отвращением ко всему на свете, в том числе и к себе самому, Павел Иванович запер дверь кабинета, зашторил окна, погасил свет, оставив горящей только настольную лампу, достал из сейфа и поставил на стол вторую бутылку коньяка, бросил рядом непочатую пачку сигарет, включил телевизор и плюхнулся в кресло. Хотелось есть, но, успокоившись мыслью, что чуть позже он проведет ревизию холодильника, которым заведовала Любовь Андреевна, и сам сварит себе много хорошего крепкого кофе, Павел Иванович сунул в прорезь видачка свежую кассету, одну из двух недавно приобретенных после долгих поисков, прикурил, положил сигарету на край пепельницы и решительно скрутил «голову» бутылке.

Фильм его увлек, и к концу он с удовольствием отметил, что коньяк не льется рекой, дым в комнате не стоит коромыслом, а настроение, пусть всего на мизер, но повысилось. Ему обещали, что следующий фильм окажется не хуже.

В холодильнике нашлось много паштета, креветки, соленые крекеры и сыр. Там была еще всякая всячина, но Павел Иванович ограничился этим, перенес все в кабинет за один рейс. Время кофе наступит после второго фильма.

Этот фильм наверняка развеселил бы его, если бы не телефонный звонок, раздавшийся в самый неподходящий момент и чуть не испортивший все на свете. Вместо того чтобы представиться, звонивший хриплым голосом неприятного тембра недвусмысленно намекнул на свою принадлежность к компетентным органам и для доказательства назвал номер, который Павлу Ивановичу дал сегодня Василий, и понес ахинею о необходимости быть осторожным при общении с посторонними. Павел Иванович не сдержался всего раз, когда его абонент уж чересчур настоятельно взялся поучать его правилам безопасности, и грубовато ему ответил. Но зато, сразу раскаявшись, уступил просьбе поставить подслушивающую аппаратуру в машину и пообещал обеспечить невнимательность охраны. Сдержать такое обещание было проще простого, для этого не нужно и пальцем шевелить. Охрана такая, что не заметит не только работы специалиста из «компетентных», а и простого автомобильного вора вряд ли сумеет сцапать. Запирать же машину не в обычае у Павла Ивановича. Вот во времени он ограничил их решительно, хоть и не собирался отчаливать отсюда по регламенту. Пусть хоть в немногом почувствуют свое место.

Положив трубку, Степанов просидел несколько минут в задумчивости, а после решительно налил себе коньяка и выпил его, забыв о паштете и сыре. Встряхнулся. Налил, принес и поставил на плитку чайник, запустил кассету с начала и постарался забыть все под очередную коньячную порцию. Вскоре коньяк полностью вернул ему самообладание.

Машина? О машине не болела душа захмелевшего Степанова. Не раз он управлял ею, будучи в подпитии, и получалось это у него не хуже трезвого.

На второй кассете оказался боевой, героический, с долей здорового оптимизма фильм. На Павла Ивановича он произвел впечатление и вселил в него бесстрашие. Досмотрев, Степанов даже повздыхал, пожалел о конце представления. Исполненный нового для сегодняшнего, нелегкого в отношении нервов дня, ощущения бодрости и презрения к опасностям, Павел Иванович не спеша оделся, звякнул в охрану, распорядился, чтобы подавали машину; стоя, принял еще «на посошок», запер кабинет и затопал вниз, насвистывая мелодию из последнего фильма. Охранники, расположившиеся в вестибюле, на просторе, у телевизора, встали все, как один, прощаясь. Провожать, открывать перед ним дверь не стали — знали, такого Павел Иванович не любит.

Выехав за ворота, Степанов твердой рукой повернул машину и поехал, радуясь наконец-то снизошедшему на него спокойствию. Не сильно взволновался он, и когда на ближайшем перекрестке, у светофора, обогнув остановившуюся рядом серую «Ниву», рывком распахнув дверцу, в машину запрыгнул мужчина в длинном кожаном плаще и с непокрытой головой.

— Оригинальная у вас манера ловить попутки! — сказал ему Павел Иванович, нетвердо выговаривая некоторые слова, и предупредил: — Я слегка выпил. Не боитесь? Могу остановить — выйдете.

Неожиданный пассажир смотрел на него с интересом и удивлением.

— А я думал, вы возмутитесь моей бесцеремонностью.

— Это разве бесцеремонность, — вздохнул Павел Иванович, — когда грозят и грубят на каждом шагу, на простую бесцеремонность перестаешь обращать внимание. Вам куда?

— К больнице, если можно. К любой, какая ближе.

Павел Иванович грустно и понимающе кивнул:

— Не до церемоний, когда возникает необходимость обратиться в больницу. Тем более вечером выходного дня.

— Спасибо!

Незнакомец усмехнулся. Если бы Степанов последовал совету Артюхи Базана осторожнее относиться к незнакомцам или проявил хотя бы в этот момент побольше внимания к неожиданному попутчику, то эта усмешка наверняка не понравилась бы Павлу Ивановичу и, возможно, заставила бы насторожиться. Теперь же, очарованный своей хмельной, участливой добротой, он заботился только о безопасности и скорости движения.

— Вторая городская подойдет? — спросил Степанов и, не дождавшись ответа, спросил еще: — Какой корпус, отделение?

— Какой? Хирургический, — ответил незнакомец с сомнением и повторил уже уверенней: — Да, конечно, хирургический лучше всего.

— Вы что, еще не решили, куда обратиться? Что с вами стряслось? Или к кому-то?..

— Со мной? Ничего! — пожал плечами незнакомец и посмотрел на Степанова, как на ненормального. Это было уже грубо.

«Бесцеремонность! — подумал Степанов. — Кажется, я подвез неблагодарного скота. Не делай добра, не получишь зла».

До второй городской было рукой подать, и вскоре «Волга» свернула в больничные ворота и остановилась у громадной клумбы. Отсюда к разным корпусам расходились широкие, пригодные для проезда автомашин, дорожки.

— Сами дойдете, — решительно сказал обидевшийся Степанов, выпроваживая тем самым попутчика вон. Но незнакомец удивил его еще раз.

— А вы дойдете, Павел Иванович? — осведомился тот с издевкой. — Учтите, идти нелегко будет. Будет больно.

— Что? — не понял Степанов. — Вы меня знаете? Откуда?

Вдруг припомнилось ему телефонное предупреждение, и Павел Иванович не то что встревожился, а насторожился, соображая, какая опасность может исходить от этого с виду вполне приличного, грубоватого вот только не в меру человека.

— Как же, — тот обернулся, посмотрел по сторонам, — знаю, конечно. И вы меня тоже. Мы с вами не раз по телефону беседовали. Помолчите! — настолько неожиданно и резко оборвал он открывшего было рот Степанова, что у того внутри что-то екнуло, и рот наполнился вязкой слюной. — Благодаря вашим стараниям пропало тело Тамары Роминой. Запомните, Павел Иванович, накрепко. Ничего, что пьяны, сейчас протрезвеете. Так вот, запомните и брату передайте в точности, Василию Ивановичу: если не будут выполнены наши требования по Джулаеву, то вы, мерзавец этакий, совершите самоубийство… Нет, нет! Придется! — заткнул он криком Степанову рот. — Потому что не сможете вы жить дальше, имея на совести смерть Тамары. И обо всем этом останется после вас записка. Так Василию своему Ивановичу и передайте. Скажете еще, что надежды мы вам не оставляем. Запомнили? Запомните! А чтобы ничего не забыли, дайте-ка мне вашу руку. Все равно какую.

— З-зачем? — промямлил Степанов.

— Крестик поставлю, для памяти.

Незнакомец уж вовсе бесцеремонно схватил руку Павла Ивановича, дернул ее на себя и, зажав под локтем, пальцами, как железными скобами, вцепился в запястье.

— Что вы делаете? — взвизгнул Павел Иванович, неловко, но энергично пытаясь высвободиться. — Вы с ума сошли!

— Нет еще. Но с вами сойдешь! — ответил незнакомец, пыхтя от усилий и доставая из кармана плаща что-то блестящее, железное и, без сомнения, страшное. — Терпение! — воскликнул он ставшим вдруг гнусавым голосом.

Раздался громкий щелчок, и Павла Ивановича пронзила такая боль, какую он не испытывал еще ни разу в жизни. Незнакомец резким движением отбросил от себя его руку, как погань какую, быстро нагнулся, поднял из-под ног и брякнул на приборный щиток перед глазами ошеломленного Павла Ивановича обрубок его мизинца. Из обрубка, оставшегося на пальце, обильной струей бежала кровь.

— В хирургию, Cтепанов, быстро, — скомандовал незнакомец, распахивая для себя дверь, — а не то кровью изойдешь.

Глава 7

Слышимость была великолепная. Я вывела звук на динамик автомобильного радиоприемника и с удовольствием слушала. Качество сигнала оказалось не хуже, чем у радиостанции, вещающей в «FM» диапазоне.

Я без труда узнала того, в плаще, когда он на перекрестке заскочил, иного слова не подобрать, в «Волгу» Степанова. Да и как не узнать, когда он сунулся мне чуть ли не под колеса, да еще в момент, когда я была готова двинуть машину с места. Да, это именно он, незлопамятно предложивший помочь мне вырвать магнитофон из степановской «Волги». Я сегодня пыталась его избить в боксе гаража спорткомплекса. И избила бы, как сидорова козла, если бы не накрыл меня сзади мешком Андрей Семенович Скопцов. Сергей это, собственной персоной. То-то мне его силуэт в темноте показался знакомым. Он меня не узнал, принял за мелкого автоворишку.

Как только личность «недобитка» перестала быть для меня загадкой, я хотела звякнуть Базану, порадовать его известием, что вот, мол, на ловца и зверь бежит, но самолюбие не позволило. Артемий вполне мог вообразить, что я звоню в ожидании инструкций. Его инструкциями и советами я с удовольствием воспользуюсь, но не в такой элементарной ситуации, как эта. Накручивая руль и стараясь держать подходящую дистанцию между нашими машинами, я в десятый, наверное, раз повторила себе, что Степанову пока ничего серьезного грозить не может, что задача Сергея в эту минуту — познакомить братьев с новыми условиями игры и постращать в меру способностей. Мне было интересно, как он это обставит и насколько мы с Артемием оказались правы в наших предположениях.

И без базановских советов мне было ясно, что очень важно сейчас не упустить Сергея из виду. Во что бы то ни стало нужно ехать или идти за ним, куда бы ни вздумалось ему двинуть после. Как-то так получилось, что о нем, в отличие от Скопцова, мне до сих пор практически ничего, кроме имени, не известно.

Предложение Сергея отправиться в больницу меня позабавило. Ясно было, что спустя десяток минут в медицинской помощи будет нуждаться Павел Иванович, но тот, пьяненький, не понимал этого.

Все произошло быстро, с холодной, расчетливой жестокостью. «Ниву» я остановила у обочины, неподалеку от больничных ворот, и мне были видны их головы в окнах «Волги». Степанов даже побороться не смог за свою конечность. А когда Сергей вылез, поспешно, но спокойно из машины и не забыл захлопнуть за собою дверь, заблеял Павел Иванович от боли и страха, как баран на скотобойне. Будет жить.

Я, чувствуя, что еще немного и возненавижу Сергея и Скопцова так, что сдерживаться буду не в силах, и это помешает моей работе, прижала к лицу ладони и воскликнула шепотом:

— Да когда же придет конец всем этим зверствам?

А когда отняла ладони от лица и мельком глянула в сторону больницы, поняла, что не вовремя решилась дать волю чувствам, потому что Сергей, не оглядываясь, скорым шагом вышел в ворота, глянул по сторонам и решительно направился к моей «Ниве». От неожиданности я готова была сбежать и едва сдержалась, чтобы не повернуть ключ зажигания. Быстро сорвала с себя шапочку, взлохматила и слегка пригладила волосы, расстегнула «молнию» на груди, вылезла из комбинезона руками, спустила его до пояса. В свитере и простоволосую ни Скопцов, ни он меня не видели. На большее перевоплощение времени у меня не оставалось.

Сергей постучал пальцем в стекло, и я открыла дверцу, глянула на него вопросительно.

— Подвези, красавушка, будь ласкова. Пять баксов даю, — попросил он взволнованно и грубовато, для соблазна доставая бумажник. — Разумеется, предоплатой.

— Что-то уж больно щедро, — как и полагалось, насторожилась я. — Куда ехать? На окраину не повезу.

— Какая окраина? Парковый район, можно сказать, центр города.

— И пять баксов? — спросила я недоверчиво.

В подтверждение он вытащил деньги.

— Садитесь.

За всю дорогу Сергей ни разу не повернул голову в мою сторону. Не заинтересовала его растрепанная, небрежно одетая, осунувшаяся от утомления женщина. Не узнал он меня. Смотрел, задумавшись, перед собой пустыми глазами.

Место, куда мы ехали, не было похоже на обычный спальный район. Единственная здесь, длинная, как китайская стена, девятиэтажка была отделена от прочих домов прямой как стрела и широкой проезжей частью. Остальное жилье представляло собой десяток особняков с кирпичными заборами и густыми древесными зарослями.

— Четвертый от начала дом. Там, где возле дороги штабель кирпичей. Да, вон за тем фонарем.

Он ткнул пальцем в лобовое стекло, и через минуту мы были на месте. Сдержанно поблагодарив, он сунул мне в руку долларовые бумажки и выбрался из машины. Задерживаться здесь, чтобы удостовериться, что пойдет он именно в эту калитку, было нельзя, как нельзя было и вести машину с малой скоростью по такой-то дороге. Осторожный разворот в обратную сторону — единственное, что не могло вызвать подозрений, и я постаралась потратить на этот маневр как можно больше времени. Получилось так, что, набирая скорость, я в зеркало заднего вида ясно различала, куда он направился.

Впервые за сегодняшний день я почувствовала, что машина может быть не только приятным удобством, но и помехой, раздражающей своей обременительностью. Я оставила ее на прилегающей улице и, захватив сумку со всем, что могло мне сейчас понадобиться, поспешила назад ко двору девятиэтажки и, пока добежала до противоположного ее конца, несколько раз прокляла людей, проектирующих подобные сооружения.

Судя по размерам, особнячок был не из самых шикарных. Так, средней руки двухэтажное строеньице с узорчатыми стенами из кирпичей двух цветов и обычными, в меру широкими окнами. Простая двускатная крыша. И, что хуже всего — никакой растительности во дворе. Ни одна веточка не маячила над оградой из тонких бетонных плит. Судя по кирпичному штабелю перед калиткой и кучам песка и мелкого щебня неподалеку, строительство дома или приостановлено до весны, или закончено совсем недавно.

Толкнув калитку, я вошла во двор.

Там было тихо и сумрачно. Фонарь с улицы освещал верхнюю часть дома, во двор же проникал лишь отсвет от него. Дорожка, выложенная белым кирпичом, шла, изгибаясь, ко входной двери по пустому земляному двору.

Я постояла у незакрытой калитки и, убедившись в том, что опасность мне здесь не грозит, быстро пошла к дому.

«Гостеприимно не запертая дверь, — подумала я, входя в прихожую, тускло освещенную голубым светильником в виде перевернутого цветка. — Хозяин из тех, что за здорово живешь отрубает людям пальцы».

В нише по-простецки, на одном из гвоздей, вбитых в широкую доску, висел знакомый кожаный плащ. Я прислушалась — в доме было тихо, и тронула его рукой. В кармане прощупывалось что-то тяжелое. Я запустила туда руку — кусачки с красными пластмассовыми насадками на рукоятках. Углубления возле рабочих кромок испачканы. Я бросила кусачки обратно в карман и вытерла пальцы о подкладку плаща. Кровь.

— Андрей! — послышалось из глубины дома. От неожиданности я вздрогнула, но сдержалась, не метнулась к двери. — Андрей, это я. Да, Бонза. Да, из дома. Из твоего, конечно. Хватит балаболить, мой дом в Питере. Нет, к тебе сегодня уже не поеду, отдыхать буду. Вымоюсь и завалюсь спать. Ну, конечно! — Сергей рассмеялся. — Подстриг клиенту ногти, как обещал. Да, все хорошо, если не считать того, что слегка по башке получил. Нет, что ты!.. От какой-то бабенки, которой помешал, сам того не зная, обчищать машину клиента. Ну, не по телефону, ладно? — Он рассмеялся еще раз. — Завтра увидимся, расскажу. Пустячок это, чего ты колотиться начинаешь! Да, завтра, завтра, все — завтра. Конечно!..

На минуту все стихло, потом хлопнула дверь холодильника, и послышалось удаляющееся мягкое шарканье шлепанцев. Хозяин, если хозяин он, сейчас здесь один, и это хорошо. Проще для меня.

Сергей, а теперь еще и Бонза, будто специально для меня сообщил, что он из Питера. Там его дом. А этот принадлежит Скопцову. Скорее всего отдан он Сергею на время его пребывания в нашем городе. Все сходится на том, что Бонза здесь в командировке. По каким делам? Праздный вопрос. Столько узнать, не выходя из прихожей — это везение. Но узнанного мне мало. Не вижу я пока путей решения стоящей передо мною задачи. Хотя… Бонза — питерский…

«Это обнадеживает!» — сказала я себе, тщательно вытирая ноги об тряпку, расстеленную у ниши-вешалки, чтобы во время путешествия по комнатам не выдать себя грязными следами.

В глубине дома что-то звякнуло, чуть слышно зашумела вода. Моется Сергей. Десять-пятнадцать минут я могу чувствовать себя уверенно.

Передо мною два варианта действий, и, на каком мне остановиться, надо решать немедленно. Можно разбросать по комнатам «жучки», сменить на свой микрофон в телефонной трубке и, устроившись в машине неподалеку, слушать все шорохи этого дома, надеясь на дополнительную информацию о квартиранте. Можно устроить небольшой обыск. У Бонзы должно быть при себе какое-то удостоверение личности. Не мог он явиться сюда из Питера без документов. Ценны они для меня любые, даже недостоверные. А из осмотра вещей можно не только понять вкусы и привычки, но и род занятий владельца вычислить с большой долей вероятности. Десять-пятнадцать минут у меня есть. Немного, но и они — дар божий.

Ход на второй этаж был заставлен банками с краской и ведрами с торчащими из них рукоятками малярного инструмента. Выше, за ажурными опорами перил виднелось грязное корыто на подставке. В доме пахло краской, мелом и непросохшей штукатуркой. Но в большой комнате, куда я попала, пройдя по полутемному коридорчику, оказалось на удивление чисто. Мебели было немного — только самое необходимое. Мое внимание привлек телевизор с видео под ним, и я вспомнила о фильме, две копии которого лежали сейчас в моей сумке. В голове родилась шальная, заставившая улыбнуться мысль. Я постаралась ее отбросить — не время сейчас развлекаться подобным образом.

Быстро заменив микрофон в стоящем на полу возле кресла телефоне, я прошла в следующую комнату. Широкая кровать с белыми лакированными спинками застелена клетчатым пледом. На ней в беспорядке разбросана одежда Бонзы, вся, вплоть до нижнего белья. Прощупав карманы и не найдя ничего существенного, я оглянулась и заметила в углу за двумя сдвинутыми вместе стульями сумку вроде моей, но покруче, из матовой тисненой кожи. Соблазн оказался слишком велик…

«Бонза, поплещись, понежься еще минут пять, куда тебе торопиться?» — умоляла я его, возясь с непривычно тугой «молнией» на боковом кармашке сумки.

Пусть я так и не знаю, насколько он сноровист в рукопашной, хоть и схватывалась с ним сегодня три раза, но, как бы там ни было, ускользнуть от него смогу в любом случае, не в этом дело. Не должен видеть меня этот иногородний, иначе обманывать его, блефовать мне станет намного труднее. Замысел, как обвести Сергея вокруг пальца, сложился в моей голове сам собой, но для его воплощения нужно было доверие Бонзы. Или его растерянность. Или страх.

Мне повезло еще раз — из кармашка сумки я достала паспорт. Ивлев Сергей Геннадьевич, вот он кто на самом деле, если поверить, что корочки эти — подлинные. И вот вам, пожалуйста, — питерская прописка, черным по белому.

Я так обрадовалась и увлеклась, что на время забыла о «жучках», которые хотела оставить здесь после себя, а когда вспомнила, то оказалось, что заниматься их установкой поздно. То ли ванная от спальни далековато, и звуки из нее были здесь почти не слышны, то ли внимание мое чересчур отвлеклось на другое, а скорее все вместе явилось причиной того, что мне пришлось улепетывать из комнаты с замирающим сердцем. Едва я успела вернуть паспорт Ивлева на прежнее место, как услышала приближающееся шарканье шлепанцев. Хороша бы я была, если бы в спальне не было второй двери, да к тому же еще и приоткрытой, как по заказу. Выпорхнула я в нее, ведущую неведомо куда, в темноту и, моля бога, чтобы ничего не попалось под ноги, шагнула в сторону и замерла, затаив дыхание. Бонза уже вовсю расхаживал по спальне, напевая под нос. Одевался, наверное. Шевелиться было нельзя до тех пор, пока глаза не освоятся с темнотой. Вместо меня шевельнулась моя сумка — лямка сползла с плеча и скользнула вниз, на изгиб руки. Сумка ударилась о колено. Шорох при этом раздался громкий. От досады я закусила губу.

— Том, кошачий сын, морда твоя усатая и несытая, опять по столу шаришь? — благодушно воскликнул в спальне Бонза, и голос его внезапно взорвался криком: — Брысь, черт полосатый! За ухо из кухни выкину, вот только штаны надену.

Не знаю, как Тому, а мне Бонза сейчас не нужен.

Глаза освоились с полумраком, и я увидела, что действительно оказалась в большой кухне. Осматриваться в такой ситуации мне было некогда. Я поспешила отступить назад, к двери, к какому-то шкафу странных, неровных очертаний и вжалась в угол, держа в охапке сумку-предательницу. Тщетно! Стоит Ивлеву включить свет и повернуться…

Ивлев был уже здесь, в брюках, но босой. Он прошел прямиком к холодильнику, будто видел в темноте не хуже кота, открыл его и, взяв с дверцы бутылку пива, мимо меня вернулся в спальню. Я смотрела на него в упор, не отрываясь, и готова была поклясться, что и он бросил на меня взгляд, но освещение холодильника ослепило его на мгновение и не позволило заметить меня.

Времени для того, чтобы перевести дух и успокоить сердцебиение, у меня было достаточно. Бонза, не задержавшись в спальне, прошел ее насквозь и удалился в ту сторону, откуда явился. Теперь можно было и осмотреться.

Прежде всего я приметила вторую дверь. А чуть позже нашла взглядом и третью. Такое их количество, на мой взгляд — излишество, но каждая из них для меня сейчас — выход, запасной и желанный. Пора гостям и честь знать.

Выйти на улицу через прихожую тем же путем, каким я попала в дом, значило заигрывать с судьбой, испытывать ее терпение… И правило есть — не возвращаться…

Я подошла к единственному в кухне окну и глянула наружу. С этой стороны дома существовало свое, естественное, освещение. Луна выглянула в облачный прогал и осветила место для будущего сада. Обширная, как небольшая площадь, территория, идеально ровная и огороженная все теми же тонкими бетонными плитами. Первый этаж. Жаль, форточка узковата. Могу застрять. И на помощь не позовешь — не тот случай.

Из гостиной донеслось бормотание телевизора и обрывки музыки. Так бывает, когда «ездят» с канала на канал, выбирая что-нибудь подходящее, и ни на чем не могут остановиться.

С правой стороны окна рама имела перегородку, но без петель и ручки. Два шпингалета внизу заставили меня поломать голову, но вскоре разгадка была найдена — эта часть рамы поднималась и крепилась в верхнем положении достаточно надежно, чтобы, вылезая наружу, придерживаться за нее руками.

Телевизионный толмач вещал об исполнителях главных ролей в фильме «Поющие в терновнике». Видео?

Я с трудом верила ушам. Бонза, людоед питерский, смотрит экранизацию Маккалоу!

Отчаянно озорная, почти глупая мысль заставила меня остаться в кухне. Но окно я закрывать не стала, проверила только, легко ли опускается рама. Это для того, чтобы в случае побега иметь в запасе возможность обрушить ее за собой на голову преследователя. Когда я вновь закрепляла ее в верхнем положении, со двора на подоконник вспрыгнул здоровенный черный котище. Он пристально посмотрел на меня, разинул пасть в скрипучем, почти беззвучном «мя-а!» и уверенно соскочил с окна на пол.

— Привет, Томас, — поздоровалась я с ним, как с человеком, прикидывая, к добру ли его появление и каким образом можно использовать кота в своих целях.

Пока Том по-хозяйски проверял, что появилось в кухне нового за время его отсутствия, я закрыла дверь в спальню, чтобы не улепетнул он отсюда прежде времени, и почти на ощупь, но уже достаточно уверенно подобралась ко второй двери. Приоткрыв ее, глянула одним глазком — безопасно. Совсем пустая комната, если не принимать во внимание здоровенный трехстворчатый шкаф. Оттуда прямой выход в гостиную. Торшер или бра там горит. Освещение мягкое и неяркое. Прекрасно слышно, как по телевизору Джек и Хьюги со смехом пристают к Мэгги, требуя что-то им показать.

Третья дверь вела в коридорчик, начинающийся в прихожей. Пробираясь по нему сюда, я ее не заметила. Путь из дома, таким образом, для меня открыт, но уходить, не набезобразив, мне уже не хотелось.

Том, требовательно взмурлыкнув, попытался протиснуться в коридор между моей ногой и косяком. Пришлось отпихнуть его назад, и довольно бесцеремонно, а когда он повторил попытку, я попросту прикрыла дверь.

Телевизионная болтовня сделалась отчетливей, видно, Сергей прибавил громкости. Соблюдая, несмотря на это, осторожность, я заглянула в холодильник и сразу обнаружила то, что мне подходило, как нельзя более — гору сарделек на верхней полке в большой эмалированной миске. Тому сей деликатес был знаком не понаслышке. Он весь извелся, пока я откручивала одну от связки, а когда шагнула с ней к столу, чуть с ног меня не сбил.

Поставив на самый край стола пустое ведро, я положила в него сардельку. Том поднялся на дыбы, вытянулся, с треском деря когтями плотную материю моей штанины и глядя на меня горящими голодными глазами. Выходя из кухни в пустую комнату, я обернулась — Том сосредоточенно готовился к прыжку на стол. Остального я предпочла дожидаться, укрывшись за шкафом.

Ждать не пришлось совсем. Как только я оказалась в этом укромном уголке, раздался грохот упавшего со стола ведра и зычный вопль напугавшегося кота.

— Че-орт! — взревел, в свою очередь, Бонза.

Телевизор смолк, и он быстрыми шагами прошел мимо меня в кухню.

Нашаривая на ходу в сумке кассету, я на цыпочках кинулась в гостиную.

— Том, — вопил Бонза, — где ты это взял?

Кресло стояло посреди гостиной. Напротив него, на низком столике — телевизор с застывшей в полуобороте дамой на экране, а на нем — небольшой видачок. Быстро заменив кассету на свою, я выскочила в прихожую и замерла возле входной двери, готовая в любой момент выбежать из дома.

Шум на кухне стоял невообразимый. Гремело, катаясь по полу, ведро, орал возмущенный хозяин, благим матом вопил наказываемый Том. Они увлеклись настолько, что я была почти уверена, что за суетой Бонза не заметит поднятую оконную створку, если только кот не изберет ее как путь для своего спасения. Мои опасения оказались напрасными. Завывания кота смолкли, и почти сразу он очутился возле меня у двери, примчался, топоча лапами в хорошем кавалерийском галопе.

— Тихо, Томас, — попросила я его шепотом.

Он, разобиженный, отвернулся с видом, который можно было выразить словами: «Идите вы все с вашей колбасой куда подальше!» — и мне стало совестно за провокацию, которую я ему устроила.

— Уйдем вместе, — пообещала я в качестве извинения. — Сейчас…

Оставшись один, Сергей быстро выдохся и замолчал. Он звякнул злополучным ведром, убирая его из-под ног, повозился еще с чем-то и вернулся в гостиную, плюхнулся в кресло так, что оно двинулось по полу. Зашипела, со щелчком слетела пробка со второй бутылки пива, и наступила тишина. Все правильно. Звуковое сопровождение в моем фильме не предусмотрено. Только как же он не замечает, что экран пуст? Ах, какой невнимательный этот Бонза.

Том не хуже меня навострил уши, когда из гостиной послышался плеск и бульканье. Я с удовольствием поменялась бы с ним шкурой, чтобы иметь возможность без опаски заглянуть туда, насладиться зрелищем, которое представлял сейчас собой Сергей, развалившийся, раскорячив ноги, в кресле, с выпученными глазами и отвисшей челюстью перед экраном телевизора, на котором он, собственной персоной, перешагивает через меня, изображающую, лежа на полу в электрощитовой, труп Тамары Роминой, и идет по неширокому проходу к пульту управления. Идет, между прочим, для того, чтобы сжечь током высокого напряжения меня же. А сожжет бездыханное тело. Сидит сейчас Бонза, пялится на экран, на котором вместо «Поющих в терновнике» происходит такое вот безобразие, и ровным счетом ничего не понимает. А из бутылки, сжатой пальцами опустившейся руки, льется пиво, растекается по полу белопенной лужей.

У калитки я оглянулась на кота, оставшегося посередине выложенной кирпичом дорожки, и он взмахнул мне на прощанье пушистым хвостом. Пока, единомышленник!

Марафон до машины я исполнила в хорошем спринтерском темпе и задохнулась к концу дистанции настолько, что с трудом попала ключом в прорезь замка дверцы. Бросив надоевшую донельзя сумку на заднее сиденье и взгромоздившись на место, позволила себе передохнуть несколько секунд. И именно в этот момент из «бардачка» раздался сигнал мобильного телефона. Кроме Базана, звонить по этому номеру некому. Меня всегда поражала его способность делать все своевременно.

— Артюха, подождешь! — отказала я ему в немедленном ответе, запуская двигатель машины. — Мир еще не перевернулся, и господин Степанов пусть и не в добром здравии, но, по крайней мере, жив пока. Сама позвоню минут через двадцать.

Мобильник стих, будто вызывающего удовлетворило мое обещание.

За то короткое время, что потребовалось для перегона машины к особняку, Бонза мог покинуть дом только опрометью, а это маловероятно, как маловероятно и то, что он ушел, не успев оправиться от потрясения, когда я бежала к машине. Так что какие-то звуки из гостиной особняка приемник выдавать должен был. Но пока не выдавал. Скорее всего каким-то образом оказалась сбита волна в том единственном микрофоне-передатчике, что я вставила в телефон Сергея. Наконец в самом конце диапазона приемник сквозь шумы немодулированного эфира выдал нечто хриплое, но похожее на длинные телефонные гудки.

Голос, услышанный мной вслед за гудками, вполне мог принадлежать молодцу из фирмы Скопцова, которому я для передачи хозяину объявила о своем существовании.

— Андрея мне, — пробубнил Бонза и заорал, когда его не поняли: — Скопцова Андрея Семеновича, мать его и твою тоже! Да пошевеливайся давай, ты!..

— Слушаю я, чего кипятишься? — мгновенно, как по параллельному телефону, отозвался Андрей Семенович.

— Все, Андрей…

Ивлев поперхнулся и закашлялся.

— Что все?

— Бросай все и приезжай. Та зараза, что мы в ливневку спровадили, дала о себе знать. Или сама, или не одна она была там, в подстанции.

— Не трясись, — спокойно посоветовал Скопцов. — Мне она еще днем о себе заявила. Звонила сюда. Ты знаешь, на работу просилась! Ха!

— Приезжай сюда, — не унимался Сергей, — я тебе по видео покажу такое! Ты ее не только на работу возьмешь, ты на ее имя свой банковский счет переделаешь!

— Скорее застрелю из газового пистолета, — рассмеялся Скопцов, но смех его был тревожным. — Еду!

Способность Базана угадывать подходящий момент подтвердилась в очередной раз — связывающий меня с ним мобильник ожил сразу, как только эти двое наговорились. События следовали одно за другим с пугающей плотностью. Знаю по опыту, это — верный признак того, что ситуация напряжена, и если не разрядить ее каким-либо образом, то в самом скором времени можно утратить способность влиять на события и потерять здоровье. Я называю это мистикой повседневности. И мистика эта имеет под собой вполне реальную основу.

Еще одно событие — мне звонил не Артемий.

— Давай без паролей и прибауток, Юлия, напрямую, — командным тоном попросил меня Андрей Леонидович, не утруждая себя приветствиями. — Чем ты сейчас занимаешься?

Пусть будет уверен, не плюшки трескаю.

— Прослушиваю телефонные разговоры подопечных, — ответила я, не вдаваясь в подробности.

— Результаты? Кратко только, — потребовал Суров отчета.

— Через непродолжительное время подопечные встретятся на территории одного из них для обсуждения снятого мною фильма.

— Ага! Значит, копия уже в деле, — понял он и порадовал меня переходом к своему обычному обращению. А то я уж было подумала, что Грома начинает поколачивать паника. — Что дальше, Юлия? Ну!

Все-таки стресс у него. Просто вынь да выложь и прогноз событий, и план действий. И все немедленно. И не более, как в двух словах. Ладно!

Я назвала ему адрес и приметы бонзовской берлоги, напомнила номер «девятки» Скопцова, которая скоро будет стоять здесь, на месте моей машины, и жестко потребовала ее минирования и оснащения средствами обнаружения.

— Это, Андрей Леонидович, срочно, — прибавила я, отыгрываясь за то, что не доверили они с Базаном мне взрывчатку. Поосторожничали. А может быть, поосторожничали, меня оберегая.

— Хорошо, Юлия, это теперь наши проблемы, — без лишних слов согласился на все Суров, и я насторожилась от такой его сговорчивости. Значит, что-то надо ему от меня и позвонил он не только для того, чтобы узнать о новостях. Такие случаи надо ценить и просить по максимуму.

— Это не все, Гром.

Я намеренно употребила его агентурную кличку, что делала крайне редко, потому что сама недолюбливала, когда называют меня Багирой без крайней необходимости. Сейчас такое обращение должно было подсказать ему, что я намерена изложить нечто важное.

— Бонза, он же Ивлев, он же компаньон Скопцова, в назидание и в свидетельство серьезности намерений лишил Степанова одного из пальцев на руке. Отрубил, откусил, отломал — какая разница? Ну, не знаю я точно. Произошло это уже больше двух часов назад в машине Павла Ивановича, во дворе больницы. Так что медицинскую помощь он получил своевременно, за это можно не беспокоиться. Дело вот в чем. Степанову, как любому нормальному человеку, такая выходка должна была показаться верхом варварства. Можно… Нужно, — поправилась я, — сыграть на этом, извлечь из произошедшего пользу. Для этого…

— Для этого надо войти в прямой контакт со Степановым, — перебил меня Андрей. — Юлия…

— Совершенно верно, — не дала я перебить себя надолго, — войти в контакт и склонить к сотрудничеству без своеволия и предубеждений. Теперь это будет проще. Надо обеспечить его средствами индивидуального обнаружения и микропередатчиком. Более того, необходимо убедить Степанова при любых обстоятельствах иметь эти вещи при себе, как носят нательный крест.

— Юлия! — Начальник мой настаивал на праве голоса, но тщетно. Я продолжала трещать без умолку.

— Мне нужен голосовой модификатор, да, еще один, с настройкой на голос Тамары Роминой. Не исключено, что у Степанова есть какие-то записи… И последнее. Надо подготовить Степанова к неприятным неожиданностям. Пусть заранее перетрусит, зато появится надежда, что в экстремальной ситуации растеряется меньше. Что? Думаю, что истязания пока не входят в их сценарий. Скорее следует ожидать чего-то вроде похищения, чтобы с гарантией иметь его под рукой — не выкинул бы глупость и не попытался скрыться в самый ответственный момент.

— Юлия!

Вот теперь слово принадлежит Андрею.

— Палец — ладно, не велика потеря. Но, Юлия, всякое новое ущемление Степанова — явление для нас нежелательное. Ты понимаешь меня?

Я промолчала. Промолчать я была вынуждена, потому что планы, еще неясные, но уже складывающиеся в моей голове, предполагали совсем иное.

— Хорошо, — сказал Суров. — Теперь то, с чем я звоню. Ты отстаешь от событий. Павел Иванович сам вышел на связь и не с просьбой оградить от дальнейших посягательств на него со стороны злодеев. Он предложил нам свою помощь и пообещал исполнительность и послушание. В глубокой обиде пребывает сей господин на своих недоброжелателей.

Так. Господин Суров доволен. У него уже есть виды на помощь Павла Ивановича.

— Машина Скопцова будет заряжена и радиофицирована в лучшем виде. А со Степановым заниматься придется прежде всего тебе, потому что именно ты у нас как всегда на острие иглы. Чем скорее ты встретишься со Степановым, тем лучше. Лучше всего сегодня же. Чтобы ковать железо…

— Нет, Андрей Леонидович, — позволила я себе не согласиться, — не сегодня. Сегодня я к этому не готова, ну, хотя бы технически. Передатчик у меня есть. Нет свободного модулятора. И, Андрей, я попросту вымоталась. Не железная я. Степанова сегодня уже достаточно стращали и калечили, чтобы оставить в покое. До утра по крайней мере. Поэтому самопожертвование, в любом его виде, представляется мне необязательным.

— Хорошо, Юля, я не возражаю. К тому же утром сам он будет спокойнее, и твои инструкции будут доходить до него яснее. Отдыхай, Багира. Машину оставишь во дворе дома. Модулятор, подарки Степанову и все остальное, что потребуется тебе для машины Скопцова, мы в «бардачок» положим. Не забудь прибрать…

Первое, что я почувствовала, отключив и зашвырнув в «бардачок» телефон — легкость на плечах и на шее, сзади, в том месте, которое в просторечье называется загривком. Только в такие моменты и понимаешь, как точны народные выражения типа «груз с плеч свалился». В самом деле, после этого разговора я как бы сдала подопечных своему начальнику. И не только их, все заботы сбросила с себя до утра и была теперь свободна, как пташка. И по делу ничто не могло волновать меня до срока.

Повздыхав и даже поулыбавшись, я уехала от особняка — бонзовской берлоги. С минуты на минуту можно ожидать появления здесь Скопцова. Не следует раньше времени настораживать братьев-разбойников подозрением о ведущемся за ними наблюдении. Тем более что наблюдения-то никакого и нет.

По дороге к дому я пользовалась приемником по его прямому назначению — слушала музыку и веселую болтовню диджеев. Время было не позднее, и я хорошо отвлеклась от передряг минувшего дня, ведя машину сквозь транспортные потоки, успокаивающие взбудораженные нервы не хуже вязания или занятия кулинарией. Как это ни странно, рулевая баранка, педали и рычаг скоростей действуют на меня умиротворяюще, при условии, что рядом нет никого и не обязательно торопиться. Это, должно быть, оттого, что нездоровый энтузиазм по отношению к скорости и лихим виражам, которым страдают многие из знакомых мне автовладельцев, мне не свойствен.

Машину я оставила неподалеку от дома, заперла ее и прошлась немного пешком с надоевшей сумкой через плечо и с пустыми руками, что при моей любви к работе на кухне бывает редко. Видит бог, я была в том состоянии, когда пропадает желание заниматься чем бы то ни было, даже таким, что при обычных условиях способно доставлять удовольствие. Единственное, что мне представлялось сейчас достойным внимания — молоко в тяжелой фаянсовой кружке и добрый кусок настоящего домашнего торта в холодильнике. Но как ни голодна я была, удержалась от варварского его уничтожения — выставила «Наполеон» на стол и оставила его там греться, пока принимаю ванну.

С удовольствием поужинав, я переселилась в кресло, включила телевизор и, порывшись в телеканалах, отыскала что-то заинтересовавшее меня минут на десять. А проснулась уже после окончания передач.

Плюшевая пантера с усмешкой на симпатичной усатой морде смотрела на меня с дивана. Выключив телевизор и турнув ее оттуда, я завалилась на ее место, решив, что «разборка» постели сегодня не обязательна. И оказалась права, потому что и на диванчике проспала сладко и безмятежно до самого утра и ни за что не проснулась бы так рано, если бы не наглый треск будильника, способный привести в сознание и не такого человека, как я.

Глава 8

Полностью была права Багира, когда высказала своему начальнику предположение о реакции Павла Ивановича на выходку незнакомца. Да, выходку, потому что как о происшествии он начал думать о случившемся гораздо позже. Поначалу же ни смысл, ни суть дела не уложились в голове Степанова. Быстро все произошло и чудовищно просто, чуть ли не обыденно.

В больнице он сказал, что получил травму, пытаясь поправить что-то в моторе машины, и сунулся впотьмах не туда… Хорошо, что не стали уточнять, интересоваться подробностями — в моторах Степанов не разбирался и мог сморозить глупость. Рану обработали, перевязали и посмеялись над его испугом. По их уверениям, выходило, что травма хоть и не рядовая, но и не исключительная. Оттяпало половину мизинца, подумаешь, дело! Легко им, хирургам, рассуждать о чужих мизинцах! Они каждый день что-нибудь шьют и режут. А Павлу Ивановичу было больно. Ох, как больно ему было! Особенно поначалу, до анестезии.

На предложение остаться в больнице до утра Степанов не согласился — сделал вид, что поверил утверждениям о пустяковости раны. Проявил мужество. На самом деле домой его погнала мысль о том, что нужно обо всем срочно поставить в известность Василия. А как это сделать в больнице? Он уже и не помнил — какой по счету за сегодняшний день это будет звонок к брату. Второй? Четвертый? Пообещав приезжать на перевязки, не пропускать сроки, поскольку он сам себе не враг, Павел Иванович, неся, как младенца, спеленатую бинтами кисть руки, вернулся к машине. А когда сел за руль и увидел огрызок пальца, валяющийся сверху приборной панели, как дрянь какая-то, такая его взяла злость! Злоба, по-иному не скажешь. А со злобой вернулась боль, и это было странно, потому что действие анестезии не могло кончиться так быстро.

Злость помогла Степанову в управлении машиной.

Подъехав к дому, Павел Иванович подумал, что никогда больше не осудит человека, совершившего убийство в состоянии аффекта, за его преступление.

Ох, он и представить себе не мог, как трудно будет разговаривать с женой с этим ее: «Паш!.. Пашенька!..» А с дочерью оказалось и того труднее. Они суетились вокруг него, помогая раздеться, подсовывая под ноги тапочки, а он вяло врал — нес околесицу про мотор в потемках и ненавидел теперь уже всех: и ублюдков, сотворивших с ним такое, и хирургов, с их мясниковским юморком, и этих двух женщин, досаждавших ему заботами, без которых ему было бы еще хуже, и себя самого, и Василия, — ведь это из-за него приходится страдать ему, Пашеньке. С этой необыкновенной злости Павел Иванович и додумался до единственно правильного в его теперешнем положении решения, едва не стоившего Багире вечернего отдыха.

«Ну и что, что возможностей у него больше, чем у меня, — думал Павел Иванович, имея в виду брата, — ну и что, что по одному его слову всякого рода темные службы пускаются в пляс, как наскипидаренные. Это не говорит о том, что ума у него больше. Что же я по каждому шороху кидаюсь к нему за указаниями, как мальчишка какой-нибудь? Не лучше ли будет звонить после того, как уже предпринято что-то. Хоть что-то!»

Павел Иванович с сумрачным выражением лица, прижимая к груди больную руку здоровой, крупными шагами мерил домашний кабинет от запертой двери до зашторенного окна и обратно. Поскреблась в дверь жена, осторожно спросила тоненьким голосом:

— Пашенька, кофе или ужинать?..

— Попозже, Лидусь, — отозвался он немедля, — я сильно занят.

— Скажешь тогда, ладно? — попросила жена и, не дождавшись ответа, отошла прочь.

— Что я могу предпринять? — прошептал Степанов, и мысль его замерла в бессильной и скорбной неподвижности.

Саднило, теперь уже не мизинец, а всю кисть разом, и познабливало, как бывает при повышении температуры. Впрочем, врачи предупреждали о такой симптоматике, просили не пугаться. Медсестра, после того как он деньжатами отблагодарил через нее хирурга, возившегося с ним, принесла в коробочке несколько таблеток какого-то хорошего болеутоляющего и посоветовала принимать по половинке, если будет совсем невтерпеж. Невтерпеж пока не было, но полечиться было не лишним. Павел Иванович в свои сорок семь, слава богу, относился к таблеткам с презрением, предпочитая медикаментам испытанные народные средства вроде бани и коньяка. Правда, ничем серьезнее гриппа и примитивного ОРЗ страдать до сей поры не доводилось.

— Сколько же я сегодня выпил? — не спросил, а укорил себя за излишества Степанов, наливая стопку коллекционного «армянского» из личных, сберегаемых для особых случаев запасов коньяка. — Много. Не хватает еще алкоголизма, — осудил он себя еще раз.

Выпивка почти сразу прочистила мозги и несколько успокоила Павла Ивановича. И боль вроде стала утихать. Засосало под ложечкой.

— Лидусь, чайник поставь, я скоро закончу! — крикнул он, подойдя к двери, он знал, что не только чайник будет готов в любой угодный ему момент, но все, начиная от щей и до салата какого-нибудь, будет дожидаться его появления.

«Вот так надо уметь переламывать настроение», — с удовлетворением подумал Павел Иванович и уже уверенно, совершенно точно зная, что делает, открыл кейс и достал из него кожаный блокнот, в который сегодня, посомневавшись, все-таки записал номер телефона того самого типа, который просил предоставить его машину для оснащения аппаратурой прослушивания.

— Степанов, — коротко и немного высокомерно отрекомендовался, услышав в трубке голос «того самого». — Меня слегка покалечили и сильно обозлили. Прошу извинения за свою реакцию на вашу просьбу предоставить возможность поработать над моей машиной. Совершенно верно, поведение мое оставляло желать лучшего. Дело прошлое? Согласен. Я предлагаю вам свое сотрудничество. Что? Да, помощь. Прошу рассчитывать на меня при осуществлении ваших планов. Готов принять и исполнить буквально любые ваши инструкции. Как?

— Мы очень, очень будем рады сотрудничать с вами, Павел Иванович, — рассыпался мелким бесом нисколько не растерявшийся Базан, — и, конечно, отведем вам важную роль в осуществлении наших планов. Но при одном условии.

— И каково же условие? — поторопил Степанов замолчавшего Артемия.

— Исполнительность ваша должна быть на уровне полного и безоговорочного подчинения. И никак иначе, — сказал Базан.

— Я полагаю, это для моей же пользы? — осведомился Степанов, для которого согласиться сразу с таким вот командным требованием означало бы остаться с уязвленным самолюбием. А оно у него и так уже болело пуще мизинца.

— Именно так, Павел Иванович, — серьезно, проникновенно заверил его Артемий.

— Вам нужно время для включения моей персоны в планы? Или готовы озадачить меня теперь же?

— Пожалуй, — неопределенно ответил Базан. — Сегодня вечер субботы, завтра воскресенье. Скажите, вы можете это время провести дома?

— Могу, — согласился Павел Иванович и спросил для ясности: — А зачем? И до каких пор?

— Мы к вам человека пришлем. Примите его и постарайтесь согласиться со всем, что он будет говорить.

— А вы дипломат, — порадовался Степанов форме, в которой Артемий напомнил ему об обещании подчиняться любым требованиям.

— Не вы первый мне об этом говорите.

Довольный Базанов рассмеялся и повесил трубку, а Павел Иванович, у которого после этого разговора полегчало и на душе, и под бинтами, отправился на кухню, к жене, обедать и ужинать одновременно.

«Нервным выдался денек», — подвел итог пережитому за сегодня Степанов, погружаясь в мягкие глубины любимого кресла.

Женская суета вокруг него во время ужина и приятная тяжесть в желудке в значительной степени сгладили остроту впечатлений, успокоили нервы, умиротворили. Познабливало по-прежнему и ломило забинтованную руку. Ощущения усилились, стоило ему закрыть глаза и расслабиться. С каким удовольствием он задремал бы сейчас, если бы не эта досада. Пришлось закуривать.

— Татьянка! — позвал он дочь, щелкнув зажигалкой и выпустив к потолку, в сторону люстры, клуб ароматного дыма.

Неслышно подошла дочь, встала сзади, положила на виски мягкие, прохладные пальцы. Он погладил их с настоящей отцовской нежностью.

— Принеси, лапушка, пепельницу, пожалуйста.

Почти в ту же секунду на журнальном столике появилась хрустальная пепельница и рядом с ней легли сегодняшние газеты — два толстых еженедельника и листок «Губернских новостей», один вид которого вызвал в Павле Ивановиче необъяснимое омерзение. Не читать сейчас ему хотелось, тем более такое, а избавиться от шлепанцев, скрестить вытянутые ноги и задремать. Подумалось, что если лечь на бок, то боль допекать будет меньше. Вспомнил о таблетках…

— Минут через пятнадцать будет готова ванна, — сообщила дочка, и ее тихий голос напевно прозвучал в ватной тишине гостиной.

— Разбуди, если засну, — попросил он почти шепотом.

Задремать ему удалось, но только в ванне, утонув по подбородок в пахнущей экзотическими цветами пене. Действие таблетки, принятой перед погружением, оказалось быстрым и благотворным. Не врала медсестра, нахваливая предлагаемое снадобье, оно оказалось действенным.

Обещанный человек от спецслужб не явился ни вечером, ни рано утром. Специально поднявшись пораньше и напившись чаю, Павел Иванович бродил по комнатам неприкаянной тенью и издевался про себя над людской нерасторопностью. Молчал и телефон. А звякнуть самому Степанову не позволяло самолюбие. Наконец соловьиной трелью залился звонок в прихожей.

Дверь открыла жена и отступила, изумленная, в сторону, впуская в дом незваную гостью. Та вошла как к себе, поздоровалась хоть и любезно, но с долей развязной бойкости в тоне.

— Вам кого? — осведомилась Лида, смутившись и возмутившись своим смущением. — Кто вы?

— Павел Иванович, я к вам, — бесцеремонно объявила та «через голову» жены, — для согласования планов, на которое вы вчера согласились.

— Лида, это ко мне, — вмешался он, поняв все сразу, — это по делу, — и, обратившись к так и не представившейся гостье, пригласил ее: — Проходите, пожалуйста. Вот сюда.

Рассмотрел как следует он ее только в кабинете. Гостья, не раздеваясь и даже не потрудившись расстаться с несуразной, громоздкой для женщины сумкой, висевшей у нее через плечо, прошествовала за ним через всю квартиру, а в кабинете еще раз продемонстрировала свою бесцеремонность, покоробившую Степанова в прихожей — поставила сумку на его стол и уселась, не дожидаясь приглашения. Хорошо, хоть шапчонку свою вязаную догадалась снять.

У нее были пухлые, но в меру, губы и прекрасные, темные, «с поволокой» глаза, цвет которых, за недостатком света, Павлу Ивановичу определить не удалось. Он подумал, что лучше всего рассматривать такие глаза с близкого расстояния. Высокий, «умный» лоб. Волнистые, средней длины волосы с едва заметным рыжеватым оттенком, примятые шапкой, но не потерявшие своей пышности. Наверняка они чудесно выглядят, просохнув после ванны. Мысль о ванне заставила Павла Ивановича представить всю ее фигуру, почти полностью скрытую под темной курткой. Судить пришлось в основном по ногам, обтянутым темно-синими джинсами. Гостья расстегнула и слегка спустила куртку с плеч, и ясно стало, что неплохая у нее должна быть фигурка!

«Нет, не девчонка, конечно, — подумал Степанов, прикидывая ее возраст. — Глупо было бы… Молодушка, вот она кто».

«Молодушка» сидела неподвижно, давая возможность себя рассмотреть, и сама во все глаза разглядывала хозяина.

— Как мне к вам обращаться? — спросил Степанов без надежды услышать правду.

— Можете называть меня Юлией, — ответила гостья негромким голосом, в котором Павлу Ивановичу послышался перезвон колокольцев.

— Я так полагаю, это не настоящее ваше имя?

Нескромный в этих обстоятельствах вопрос, и Юлия ответила на него только пожатием плеч.

* * *

Степанов провел меня в комнату, полутемную, обстановкой напоминавшую и кабинет, и библиотеку. Порядок в ней был идеальным. Чтобы нарушить его хоть немного и посмотреть на реакцию хозяина, я плюхнула сумку на письменный стол и уселась сама, отодвинув стул от стенки. Степанов отошел к окну, встал боком и разглядывал меня заинтересованно, но отрешенно, как посторонний здесь человек. Белели бинты на его руке. Хамить расхотелось.

Стеганый, но тонкий темно-красный халат до колен с атласными отворотами, белая рубашка, идеально отутюженные брюки, из-под которых выглядывали шлепанцы с острыми, по-восточному загнутыми кверху носами, делали Степанова похожим на героя индийского фильма.

Я назвала ему свое имя, хоть очень хотелось все в тех же целях изучения его реакции отрекомендоваться Багирой. Ребячество.

— Вы, Юлия, всегда такая серьезная?

— Нет. Но сейчас веселиться не расположена.

— Тогда давайте перейдем к делу, — предложил он со вздохом сожаления. — Секунду…

Павел Иванович, приоткрыв дверь, крикнул:

— Лидочка, будь любезна, кофейку, пожалуйста! — и, вернувшись к окну, позволил мне говорить: — Итак, я слушаю вас, Юлия.

— Позвольте, Павел Иванович, один вопрос о Тамаре Роминой.

Он сморщился и смирился.

— Слушаю вас, — подтвердил свою готовность ответить.

— С чего начался ваш с нею разлад, приведший к таким последствиям?

— А с чего вы взяли, что у нас с нею разлад был? — спросил он, с опаской поглядев на дверь, откуда могла внезапно появиться жена.

— Тогда по-другому. С чего вдруг ей вздумалось предъявлять вам претензии? Не хотите же вы сказать, что ваши отношения непосредственно перед этим никак не изменились?

— Изменились, — проговорил он задумчиво и продолжил после короткого молчания: — Незадолго, может быть, недели за две до того, как она выступила передо мной со своими вздорными требованиями, мы с нею расстались. По ее инициативе, Юлия, — поторопился он объявить, заметив и правильно расценив мой быстрый взгляд. — Тамара хотела замуж и подобрала кандидата, на ее взгляд, вполне достойного человека. Я не возражал. При всей безоблачности взаимоотношений наш роман чересчур затянулся.

— О женихе она что-нибудь рассказывала? — спросила я.

— Немного, — ответил он, пожав плечами. — Я ее к этому не подталкивал. Не проявлял заинтересованности. Знаю только, что он неплохо обеспечен и звать его Андреем.

— Скопцов? — не выдержав, я вскрикнула и утвердила про себя уверенно: «Скопцов!»

— Нет, не могу сказать, — ответил он, подумав. — Что-то такое она говорила. Не помню. Зачем он мне нужен?

— Вам не приходила в голову мысль, что «выступить перед вами с требованиями» Тамару надоумил Андрей?

— Юлия! — Он приложил больную руку к атласной груди. — Не задумывался я на эту тему. Ну, не занимала она меня, поверьте.

Павел Иванович взад-вперед прошелся по кабинету, подошел к двери и выглянул за нее с опаской. Прикрыл без стука, плотно.

— Насчет выходки Тамары с деньгами могу сказать одно. Надоумил ее кто или нет, просчиталась она по всем позициям, полностью. Скаредничество мне не свойственно по характеру, и считаю, что порядочностью тоже не обделен. Сумма, которую пыталась стребовать с меня Тома, ощутительна, но не фантастична. Даже не чрезмерна. Признаюсь вам, Юлия, у меня самого, без всяких намеков, была мысль преподнести ей ко дню свадьбы примерно такую сумму. В качестве приданого. Но как только начались угрозы и требования, пришлось, к сожалению, отказаться от этого намерения. Иначе, сами посудите, как бы я выглядел? Вы меня поняли? Что-нибудь еще по этому вопросу?

— Достаточно, — сказала я.

Теперь глаза у меня открылись, и не осталось ничего непонятного. Подготовка к жесткому «наезду» на братьев Степановых началась задолго до убийства Роминой. Недели за две, как сказал Павел Иванович, Скопцов подвигнул Ромину на шантаж, и это был первый ход, самое начало партии по спасению жизни Джулаева. К тому времени Скопцов уже в женихах Тамары ходил. Значит, подготовку они провели загодя, а распланировали все еще раньше. Тамара, бедняжка, и не предполагала, что приговор ей уже вынесен. Замуж собиралась. Интересно, в какой момент осуществления планов прибыл сюда Бонза? Он — исполнитель. Он убивал Ромину. Стало быть, он был с нею знаком и должен помнить ее голос в такой степени, чтобы легко узнать его по телефону.

Жена Степанова принесла кофе. Закрытый кофейник и две чашечки на маленьком подносе. Я поспешно убрала со стола сумку, повесила ее на спинку своего стула.

Лидочка была заметно моложе мужа и смотрела на него с обожанием, а на меня — настороженно и неприязненно. Я ее понимала. Прыть благоверного наверняка ей известна.

Когда она налила кофе, Степанов ее поблагодарил с нежностью и проводил к двери. Кофе оказался очень хорош.

После первой чашки Павел Иванович закурил, спросив у меня разрешения, а я выложила перед ним свои подарки и приступила к подробному инструктажу, длинному от необходимости оговаривать все детали. Роль, отведенная ему в моих планах, была значительной, а Павел Иванович не из тех людей, которые проявляют исполнительность, когда предписываемые действия им непонятны.

* * *

Этим воскресным утром Бонза поднялся поздно. Превозмогая головную боль, кое-как умылся, оделся и вышел из дому, на осеннее полуденное солнышко. Поперек дорожки раскорячилась машина Андрея. Ее пришлось обходить по раскисшей от дождя земле, пачкать ботинки. Выйдя на твердое по другую сторону «девятки», Сергей пнул ее в грязное колесо и выругал Скопцова, поленившегося поставить машину в стороне.

— Зачем, Серега? — втолковывал ему вчера пьяный Скопцов, и очки его отражали свет из открытой двери. — Ты пойми, везде грязь, а дверца у нее на дорожку смотрит. Утром сядешь и поедешь ко мне в сауну поправлять здоровье. Ну?

— Годится! — согласился нетрезвый Ивлев. — Но это — завтра. А сегодня мы с тобой…

— Мы с тобой еще попируем! — подхватил Андрей. — На страх всем сгоревшим и утопшим.

— Тс-с! — приложил палец к губам похолодевший, несмотря на солидное количество употребленного горячительного, Бонза и попросил шепотом: — Не поминай, камрад, покойников на ночь глядя.

— Ла-адно!

«Камрад» хлопнул соратника по спине и засмеялся с противным дребезгом в голосе.

— Не знал я, что… кому?.. Бонзе!.. мертвецы по ночам видятся. Вот это компашка!

Сергей подумал, что легко насмехаться этому, местному. Не ему оставаться в доме, где сюрпризом с того света появилась кассета, в существование которой невозможно поверить, пока не увидишь ее собственными глазами.

Они тогда едва не поругались и поругались бы, если бы не запивали пивом «Хрустальную» водку. Этот коктейль в конце концов успокоил Ивлева, настроение его повысилось, и он уже сам взялся вышучивать страх, овладевший им поначалу.

Да и Андрея оторопь взяла, когда после просмотра фильма услышал он об обстоятельствах появления его здесь. Ногти стал грызть господин Скопцов, не замечая, что очки перекосились и вот-вот свалятся, съехав на кончик носа. А потом, просидев так, молча и неподвижно, минут пять, вдруг повеселел, вытащил из кармана куртки литровую бутыль «Хрустальной» и после первой стопки, выпитой без закуски, на скорую руку, объяснил все одним махом:

— И чего мы с тобой, Сергей, в панику вбились? Побывала здесь эта стерва, которой сатана помог из канализации выбраться, она мне и в фирму звонила. Это — точно! Да приди ты в себя, взгляни на вещи трезво.

— На такие вещи трезво взглянуть можно, только напившись, — мрачно пошутил Бонза. — Слишком много необъяснимого.

— Вот и напьемся! Для прояснения! — воскликнул Скопцов. — А из необъяснимого я признаю только одно — вопрос: чего ей от нас надо? Ты заметь, — скривился он в ехидной гримасе, — сама не показывается, осторожничает. Научена, с-сучка! И, знаешь, — продолжил уже вполне серьезно, — не от легавых она.

— Нет, конечно, — согласился Бонза. — Будь она из «конторы», к нам с тобою, корешок, давно бы ОМОН в гости пожаловал.

Андрей при этих его словах отплюнулся, как это делают при упоминании нечистой силы, и налил еще по стопочке.

— Не показывается!.. — проворчал Бонза и опрокинул в себя спиртное. Содрогнулся, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и продолжил: — Такие в полночь появляются.

— Да брось ты! — засмеялся Скопцов. — Я здесь с тобой до полуночи буду. Пока не прикончим эту «маманю» — он схватил, подбросил, поймал и поставил обратно бутылку. — Пошли на кухню за колбасой и пивом. Да, нервишки у тебя, однако…

К полуночи прикончить «маманю» они не успели, но во хмелю увязли крепко. Смеялись, шутили и прекрасно покуражились — поколотили злополучную кассету о стену, растоптали ее ногами и предали огню в недостроенном, но уже с хорошей тягой камине. Горела она адским сине-зеленым с желтизной пламенем. Даже Том, как ни дыбил он шерсть, ни выгибал спину и ни задирал трубою хвост, не смог умерить веселья братьев-разбойников.

Домой Бонза вернулся скоро, неся за уголки три пакета молока и в значительной степени проветрившись от винных паров. Похмелье, от которого у любого и не такого, как он, на душе кошки скребут, не дало ему обратить внимания на серую «Ниву», стоящую невдалеке от калитки. Не узнал Ивлев машины, на которой доехал вчера сюда от больницы.

Дома он перелил молоко из пакетов в трехлитровую банку и вместе с ней, прихватив с кухни стакан, пошел в комнату, в кресло, к телевизору — опохмеляться. Том вертелся под ногами, орал, требуя своей доли. Пришлось поделиться.

Со стоном облегчения Бонза опустился в кресло, потер лоб, медленно задрал голову, разминая шейные позвонки. Первый стакан выпил единым духом и не заметил, как влилось молоко в нутро, подобное сейчас печи огненной. Только живительный холодок пробежал по пищеводу, доставив короткое наслаждение. Это было то, что надо. Положив голову на спинку кресла, Сергей закрыл глаза, медленно вздохнул и замер, прислушиваясь к ощущениям. Они обнадеживали.

Пошарив рукой по поверхности журнального столика в поисках сигарет, Бонза наткнулся на телевизионный дистанционный пульт и, не открывая глаз, нажал кнопку наугад. Сигареты обнаружились в кармане брюк. Он закурил. А на третьей затяжке удивился необычно долгому молчанию телевизора. Электричество отключено, что ли? Глянул — и почувствовал, как шевелятся на темени волосы. На экране он сам, собственной персоной, шел по вытертому линолеуму между силовых шкафов, неуклюже задирая ноги, перешагнул через труп Тамары Роминой и скрылся из глаз, свернув к пульту управления подстанции.

— Че-орт! — прошептал Бонза, выкатывая глаза, не веря им, и вздрогнул, подскочил, как подброшенный, от прозвучавшего внезапно и так некстати телефонного звонка. Плохо соображая, что делает, Сергей взялся за банку с молоком, осторожно наклонил ее над стаканом. Телефон звонил, не умолкая, а на экране тело женщины в легком светло-зеленом халате неподвижно лежало на вытертом линолеуме, между крашеными электрошкафами с огоньками индикаторов на дверцах.

— Да! Кто? Андрей, ты? — спросил, прижав трубку к уху, Бонза.

— Нет, Сергей, это я.

Приятный, мягкого тембра женский голос с характерным кокетливым придыханием между словами и легкой картавинкой на звуке «р» заставил Ивлева похолодеть. Голос, который он не мог не узнать сразу. Голос Тамары Роминой.

— Это невозможно! — выкрикнул Сергей и бросил на аппарат жгущую ладонь трубку.

Картинка на экране телевизора все-таки отличалась от фотографии — волосы Роминой чуть шевелились, как от легкого сквознячка, веющего вдоль прохода.

Бонза схватил банку и, как атлет ядро, от плеча, метнул ее в телевизор.

Стих грохот разлетевшихся в разные стороны стеклянных осколков.

— Чертовщина! — промолвил Ивлев и уставился на учиненный им разгром. А когда от тишины заложило уши, телефон зазвонил еще раз. Бонза закрыл глаза, пережидая тошноту, комом подступившую к горлу.

* * *

Еще одно подтверждение высокой плотности происходящих событий получила я, подъехав к особняку Скопцова. Едва заглох мотор машины, калитка открылась, и из нее вышел Бонза. Хмурый, небритый, в плаще нараспашку, он прошел от меня в двух шагах, и в приоткрытое окошко я ясно расслышала насвистываемый им мотивчик. «Давай поднимем ручки и будем танцевать!» — выводил он негромкими трелями на удивление правильно, будто наигрывая на маленькой флейте. Ни на машину, ни на меня этот негодяй не обратил ни малейшего внимания.

Приемник в машине был настроен на соответствующую волну — ни шороха не раздавалось в доме. То ли пусто, то ли царит в нем сейчас повальный сон. Если принять во внимание время, а до полудня остается совсем немного, то сон — это маловероятно.

Как только Ивлев скрылся за поворотом, я, прихватив сумку, выскочила из машины и нырнула в калитку. На премьеру фильма Бонза вчера пригласил Скопцова. Мне, как автору, хотелось знать их впечатления. После мужских бесед остается, как правило, много грязи, по которой можно судить о характере и интенсивности развлечений. Судя по виду Бонзы, перенесенные им вчера развлечения были достаточно интенсивными. И еще хотелось узнать, цела ли кассета. Вторая такая же лежала сейчас в сумке.

Во дворе, поперек дорожки из кирпича, стояла скопцовская «девятка». Я посмотрела на нее с интересом. Не докладывали мне, конечно, об исполнении, но девять и девять десятых из десяти за то, что является она сейчас бомбой, кнопка от взрывателя которой с сегодняшнего утра находится в моих руках.

Как я и предполагала, закатили вчера разбойники пьянку и были увлечены настолько, что не потрудились закрыть окно на кухне. Рама так и оставалась поднятой до сих пор. На подоконнике сидел Том и тер лапой усатую морду — умывался. Намывал гостей, по примете. Кот встретил меня как добрую знакомую — бросил свое занятие, поднялся на все лапы и, распушив хвост, попытался потереться мордой о мое лицо. Турнув его с дороги, я через окно ввалилась в кухню бонзовской берлоги.

Следы пьянки в той или иной степени присутствовали везде, где я побывала. Но, к чести гостей и хозяев, надо сказать, что пировали здесь аккуратно. Быстро осмотрев кухню, спальню, прихожую и гостиную, попутно прилепив над косяком каждой двери по микрофону, я наткнулась на останки видеокассеты в камине — оплавленные пластмассовые осколки, скрученный руками и огненным жаром моток пленки. Вот таким образом отделались, значит, эти люди от вещественного доказательства.

— Приглашаю на сеанс повторного фильма, — пробормотала я, вставляя вторую кассету в прорезь видеомагнитофона. — Места занимайте согласно купленным билетам. Участникам шоу вход бесплатный.

Том хозяйским соглядатаем вертелся под ногами и один раз коротко взвыл дурным голосом, когда я в спешке чуть не отдавила ему лапу. Требуя тишины, я зашипела на него, но он не обиделся — проводил меня до самого окна и выглядывал из него, пока я не завернула за угол.

Как удачно расположена кухня в этом доме — со стороны будущего сада. Хороша бы я была, лазая по форточкам на виду девятиэтажки, смотрящей на белый свет тысячью окон.

Оказалось, что я не только не заперла машину, отправляясь с визитами, но и забыла выключить приемник. Он по-прежнему был настроен на волну микрофона-передатчика в скопцовско-бонзовском телефоне и передавал какие-то шорохи загадочного происхождения. Я навострила уши, напрягла внимание и даже встревожилась, озадаченная, но когда услышала разочарованное мяуканье, рассмеялась — голодный Том бродил по своим владениям и страдал от несбывшихся и на этот раз надежд на кормежку.

Бонза прошагал к калитке все такой же сосредоточенный на самом себе, держа за уголки три пакета молока, и я пожелала Тому удачного завтрака.

Шорохи, приглушенное бормотание и кошачье мяуканье, доносившиеся из приемника, вскоре стихли, завершившись звуком наливавшейся в сосуд жидкости. В одном из окон дома можно было различить какое-то движение, и я вынула из футляра монокуляр, который Базан так настойчиво уговаривал меня взять.

Бонза сидел в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Мимо его лица плыл дымок от сигареты. Подумалось, что следует позвонить ему, попросить включить телевизор. Очень хотелось видеть его реакцию на вторую копию фильма, восставшего, как Феникс из пепла. Я призадумалась — каким голосом оформить звонок — Павла Ивановича, Роминой или своим собственным.

Голос Тамары модулятор «взял» хорошо. Запись, которую Степанов не без колебаний предоставил для этого, была качественной во всех отношениях. На ней Ромина поздравляла патрона с каким-то праздником, в его честь читала стихи собственного сочинения и даже пела, аккомпанируя себе на гитаре. Модулятор «взял» ее голос, а я запомнила несколько типичных речевых оборотов, употреблять которые следовало для вящей убедительности.

В неподвижности Бонза пребывал недолго. Поднял голову и вытаращил глаза. Отбросил сигарету и разинул рот. Увеличение монокуляра было мощным, и я хорошо видела его лицо. Изумление и страх застыли на нем, сделали уродливым.

Телевизор стоял в стороне и не был мне виден, но в том, что он включен, сомневаться не приходилось. Ужас или восторг зрителей в таком случае для автора имеют равноценное значение. Досыта налюбоваться произведенным эффектом время не позволяло — надо было срочно начинать «ковать железо».

Прилепив к микрофону мобильника приборчик, через который мой голос прозвучит — тьфу, чтобы не сглазить! — голосом Тамары, я набрала номер. Ивлев ответил. Имени я ему называть не стала, он и так понял и с криком: «Это невозможно!» — бросил трубку. Сила его эмоций меня удивила. Его делами можно заниматься только здравомыслящему человеку. Хотя… С похмелья возможны и не такие кошмары.

В динамиках что-то грохнуло и зазвенело, будто на пол высыпали кучу стеклянных осколков, и сквозь шум прорезался голос, помянувший нечистого.

— Надо ковать железо, — напомнила я себе и еще раз набрала номер его телефона.

— Поговори со мною, Сергей, не бросай трубку, — попросила я, дождавшись ответа.

— Ты кто? — спросил он сдавленным голосом, и я почувствовала жар на щеках от последовавшей за этим отборной матерщины.

— Давай я все объясню тебе позже, дорогой, — употребила я словечко, которое Тамара в прослушанной мной записи часто использовала.

— Что тебе нужно?

— Хочу предупредить, дорогой, потому что жалко мне тебя, несмотря на то, что ты пытался со мной сделать. Только постарайся успокоиться и выслушай внимательно, не перебивая. Не будешь перебивать, дорогой?

— Говори, — прохрипел он, — не буду.

Я заговорила быстро, но плавно. Именно так читала стихи Тамара. Эта манера мне нравилась.

— Тебе, Сергей, грозит опасность. Ты не догадываешься? Дело ваше близится к концу, и нужда в тебе делается все меньше. Ведь ты при всех своих достоинствах и способностях являешься всего лишь исполнителем. Делаешь дела, которыми человеку, живущему здесь постоянно и не собирающемуся менять место жительства, заниматься, скажем так, не с руки. Ты слушаешь меня, дорогой?

— Говори! — повторил он, но уже легче, и задышал, засопел в трубку.

— Вместе с тем, ты являешься свидетелем. Свидетелем нежелательным, потому что само дело — деликатное, и есть немало веских причин, чтобы опасаться его огласки. Ты же участвуешь в нем, значит, знаком со всеми деталями.

Сергей, дорогой, — простонала я, будто терзаемая тревогой, — ну подумай сам, ты в этом городе совсем чужой, а значит, поддержки здесь не имеешь. Бессилен ты здесь, вот что. Более того, ты беззащитен перед Андреем. И исчезни ты вдруг, кто озаботится поисками? Выход у тебя один — Степанов…

— Ты сука, кем бы ты ни была, — перебил он меня, взявшись за ум, — я тебе не верю!

— Сергей, дорогой, и не надо, — противно мне стало от таких стонов, но что поделаешь, приходилось выдерживать манеру Роминой. — Не верь, пожалуйста. Но пусть неверие не помешает тебе быть чуточку осторожнее и внимательнее. Ладно?

Я просила его и думала, что в самом скором времени устрою красноречивую демонстрацию злых намерений его соратника.

— С чего вдруг ты так заботишься обо мне? — задал он вполне здравый вопрос, на который любая женщина ответит без труда и колебаний.

— Мне тебя жалко, дорогой, несмотря на все то, что ты пытался со мною сделать.

— Все, что делал, я сделал. Почему ты говоришь — пытался? — заблажил он опять, и я нажала на кнопку отбоя.

Здесь же, в «бардачке», неподалеку от моей руки, была еще одна кнопка, нажав которую я могу в куски разнести скопцовскую «девятку». Но время для этого еще не настало.

Глава 9

Следовало бы еще раз позвонить Бонзе. Теперь уже под видом Степанова. Позвонить и обматерить теми словами, от которых у меня покраснели щеки и которые Павел Иванович, наверное, не произносил никогда в жизни. Несерьезно. И не сумею я так, язык не повернется.

Настроение у меня было такое, что приходилось удерживать себя от озорства, успокаивать мыслью, что еще ничего окончательно не сложилось, исход только намечается, что все еще настолько зыбко, что может расстроиться от пустяка, предвидеть который невозможно. Есть в народе примета: для того чтобы не сглазить события, не разрушить их желательный ход, не следует никому рассказывать ни о них, ни о, тем более, своих планах или надеждах. Как быть, если Гром вдруг потребует от меня отчета? «Буду молчать! — решила я. — В крайнем случае, слезно попрошу проявить ко мне доверие».

«Не выйдет, — подумала я. — Если Гром спросит, придется выкладывать все как на духу. Я и так во многом испытываю его терпение, обращаюсь с ним слишком вольно. Он прощает мне такое поведение, потому что добиваюсь я все-таки неплохих результатов».

— …результат, — послышался из приемника голос Бонзы, — пить надо меньше.

Он бубнил что-то неразборчивое под стук и звяканье. Убирался. Умеет этот человек брать себя в руки.

— …Андрей, скотина, мы еще посмотрим…

Смутила я его. Пусть дозревает.

Следовало бы сменить настройку приемника, чтобы принимать сигналы от микрофонов, которые я разместила на дверных косяках. Тогда можно будет слушать происходящее во всех закоулках дома. Но оставаться здесь означало рисковать быть узнанной Ивлевым. Вдруг его вынесет ненароком на улицу? И он вполне может обратить внимание на «Ниву», мимо которой равнодушно прошел уже два раза. И не столько на машину, сколько на меня в ней. Не ложиться же мне при его появлении на пол, между сиденьями.

Хорошего настроения как не бывало. Передо мной встала проблема, требующая незамедлительного разрешения — следовало немедленно уезжать, пока Ивлев не обратил внимания на знакомую машину, и в то же время нельзя этого делать ни в коем случае, чтобы не потерять контроля над событиями, которые начнут разворачиваться именно отсюда. Положение, в подобных условиях требующее участия в деле помощников.

Я вспомнила про Базанова.

— Кого вам надо? — услышала я в трубке его неприветливый голос.

— Тебя, Ворон.

— Ну, наконец-то! — почти завопил он. — Нельзя же пропадать так надолго! «Пластилин» я вмазал, а как обращаться с ним, ты не знаешь. Просто взять и надавить на кнопку — так недолго и дров наломать, кошка ты черная!

— А почему не позвонил?

— А что, если ты не одна в данный момент и звонок мобильного для тебя окажется «не в жилу»? Мало ли какие могут быть обстоятельства. Интим я, конечно, исключаю.

— Cовершенно напрасно, — возразила я, смеясь. — Кошка, она и в машине — кошка. Хотя, Артемий, мне, признаться, не до смеха. Давай, только кратко, насчет своего «пластилина», а потом примешь от меня новую заявку.

— Срочную? — осведомился он. Я не ответила — прикусила губу от досады. Не хотелось ни шутить, ни отшучиваться. — Ну да, когда это наши заявки не срочными были, — ответил он за меня. — Слушай. На бак я ничего не ставил. Размазал все под передним сиденьем. Количество таково, что при подрыве водитель и его сосед отправятся к праотцам с гарантией. Сидящие сзади — под вопросом. Но контузия им обеспечена. Обеспечен также пожар и через несколько минут — взрыв бензобака. Так что тем тоже не поздоровится. Что еще?

— Самое главное! — возмутилась я. — Угроза прохожим, домам. Не просить же бандюг в поле отъехать на момент проведения акции.

— Это было бы лучше всего. Рванет, в общем, несильно и почти направленно, но, сама понимаешь, осколки стекла, может быть, металла… Немного. Ты вот что…

— Хорошо, Артемий, мне все понятно. Теперь послушай меня. Я быстро… Нужно поменять мою машину на любую другую. Пока меня по ней не узнали. Становится опасно. Как бы не устроили мне, — я, бравируя и испытывая некоторую неловкость от своей бравады, рассмеялась, — как бы не устроили Багире козью морду.

— Ну, насчет морды ты…

— Подожди, — остановила я на полуслове его очередную шутку, — комплименты моим способностям к самообороне выслушаю от тебя позже. Нужно поменять мне машину, это действительно срочно. Сейчас, на этой, я не могу работать так, как хотелось бы. А дело пошло к концу, если не отстраниться.

— Ну и намеки у тебя, — рассмеялся он. — Ладно, не злись. Мы с тобой все-таки в паре.

— Как насчет машины? — вернула я его в деловую колею. — Ты ее мне вынь да выложь, если в паре мы с тобой.

— Договорились. Говори, куда подъехать.

Удивил он меня. Достал машину как из-за пазухи. Неужели Гром предвидел такую необходимость и все приготовил заранее?

— Только педали на ней дублированы ручным управлением, чтобы я, одноногий, управиться мог. Не запутаешься?

— Н-ни за что, Артемий. Вот только скорее бы!

— А видом не смутишься? Потерта она немного.

— Приметная? — Я почти возмутилась.

— Как раз нет. И надежна, как «Ролекс». И «нашей» электроникой оснащена не хуже той, что у тебя сейчас.

— Отлично, — одобрила я замену. — Адрес тот же, где ты вчера работал с «пластилином».

— Долго ждать не придется, так что собирай барахлишко, — повелел на прощанье Базан и повесил трубку.

Собирать было практически нечего. Я достала из «бардачка» и положила в сумку мобильный телефон и коробочку из черной пластмассы с маленькой, со спичечную головку, красной кнопкой. Прибор включается одним легким прикосновением, и она загорается рубиновым огоньком. Если в течение пяти секунд не нажать на нее еще раз, огонек погаснет. Перед повторным нажатием нужно как следует подумать — стоит ли?

Меняться машинами мы с Артюхой будем во дворе девятиэтажки. Но дожидаться его надо здесь.

— Тайм-аут, — объявила я вслух и потянулась к настройке приемника, чтобы не пропадало даром время вынужденного безделья.

Большой темно-синего цвета джип вывернул с примыкающей улицы и медленно двинулся в мою сторону.

Молчащий до этого приемник ожил, но, кроме приглушенного покашливания, шарканья и непонятных шорохов, я ничего не услышала. Иного и не следовало ожидать. Только ненормальный будет много болтать, находясь в одиночестве. Зато теперь я при деле.

Откинувшись на спинку и положив голову на подголовник, я смотрела, как приближается джип, и издалека попыталась определить его марку. «Гранд-Чероки»? По «битюжным» формам выходило — вполне возможно. На таком хорошо пускать пыль в глаза, недаром эта модель в большой чести у местных «крутых».

Джип, все более снижая скорость, подкатил и остановился неподалеку, но по другую сторону калитки. Никаких других домов поблизости не было — значит, приехали эти люди к Ивлеву. Становилось опасно, боязно за себя. И досадно, что мысль о перемене машины пришла так поздно.

Я не позволила себе ни единого движения, ничего, что могло бы привлечь внимание приезжих. Только почувствовала, как от возросшего внутреннего напряжения недобрым прищуром сами собой сошлись веки. Захотелось осторожно сунуть руку в карман и ощутить ладонью согретую теплотой тела жесткую рукоять пистолета. К сожалению, оружия у меня не было.

— Если вы попытаетесь докучать мне, я вам фейерверк устрою, — цедя слова сквозь зубы, пообещала я двум легко одетым молодым людям и Скопцову, один за другим вылезшим из машины.

Водитель остался на месте, открыл дверцу и выставил наружу ногу. Скопцов сказал ему что-то краткое и пошел к калитке, сопровождаемый молодыми.

Во дворе они должны пройти мимо «девятки». У меня руки зачесались устроить им фейерверк немедля. Все испортить, конечно, но с такой помпой! Нельзя. В этом случае неизбежным станет вмешательство милиции.

— Андрей, прах его побери, пожаловал! — раздался из динамиков удивленный голос Бонзы.

Я вздрогнула от неожиданности и чрезмерной громкости. Должно быть, стоял он в полуметре от микрофона. Застучали, удаляясь, шаги, и вновь звук их усилился — там, в доме, Бонза приближался к следующему микрофону. Начнет ли он, с моей подачи, выяснение отношений сразу или попытается спровоцировать на это Скопцова? Ну как при таких делах уезжать отсюда за пределы слышимости, чтобы поменять машину? И как, пересев на другую, поставить ее в пределах зоны уверенного приема, не привлекая внимания?

Между моей машиной и джипом не более сорока метров. Калитка находится примерно на половине этого расстояния. Рядом с ней, ближе ко мне, металлические, вроде гаражных, ворота. Если не откроются они в ближайшее время, то можно будет с большой долей вероятности предположить, что гости-хозяева прибыли сюда ненадолго. Не знаю я планов этих людей на сегодняшний день. В какую форму отольются эти планы Павлу Ивановичу? Многое теперь зависит от Бонзы. Как он поведет себя после наших, если можно так выразиться, переговоров? При таких вопросах прослушивание дома бросать нельзя.

Загонять джип во двор не планируется, теперь это ясно — водитель покинул свое место, хлопнул дверью и стоит перед машиной, со скучающим видом глазеет по сторонам.

— Сергей?

Скопцов в доме. Слышно, как несколько человек стучат каблуками, шаркают подошвами и шуршат одеждой.

— Здесь Сергей, — бурчит Бонза, находящийся в другой комнате и не спешащий навстречу пришедшим.

— Сергей, ты живой?

— А ты как думал?

Водитель джипа вынул руки из карманов и направился в мою сторону. Я внимательно следила за ним через полуопущенные веки.

— Ого! Что здесь случилось? Ты воевал с привидениями?

В доме состоялась встреча друзей.

— Почти, — Бонза коротко рассмеялся. — С Томом поссорились.

— С Томом? — Скопцов расхохотался по-настоящему весело, без тени рисовки. — Ничего себе! С котом — и телевизор — вдребезги. А если, скажем, со мной, то какими могли быть разрушения?

— Наверное, рухнул бы дом, — пошутил Бонза, и теперь рассмеялись все, кто там был. Смех из динамиков слышался смешанным многоголосьем.

— Вы, ребята, давайте на улицу, — приказал, отсмеявшись, Андрей. — Там подождете. Откроете ворота, прогреете «девятку». Мы скоро.

Водитель джипа был уже в двух шагах и направлялся ко мне, сомнений не было. Перед тем как убрать звук приемника, я успела услышать слова, произнесенные одновременно, и поэтому едва различимые:

— Чего ее прогревать, мороз, что ли? — это сказано одним из молодых, наверное, в прихожей и:

— А я думал, ты этих орлов по мою душу привез, — проговорил Бонза.

Что ответил ему Андрей, я уже не разобрала, поняла только, убирая звук, что удивился он такому предположению камрада.

Водитель джипа постучал в окно согнутым пальцем.

Приспустив стекло, я вопросительно, без слов уставилась на него, чувствуя, что мне становится жарко и опять начинают гореть щеки.

— Вы не подскажете, где здесь поблизости можно молочка купить? — спросил он с отменной вежливостью.

— Дойдете до угла девятиэтажки, а там спросите, — послала я его куда подальше и обнадежила: — Молоко есть.

Он, кивнув, отправился, куда было сказано, а я, ругнув себя за приступ паранойи, включила звук. В эфире шло обсуждение судьбы Степанова на сегодняшний день. Бандиты тоже, но по-своему, «ковали железо».

— Захват заложника, вот как это называется, — объяснял соратнику суть дела Скопцов. — Такой вариант мы обговаривали, ты помнишь? И признали его вполне приемлемым при определенных условиях. Условия соответствуют.

Я слушала уверенный и, как обычно, жизнерадостный голос Бонзы, радовалась и огорчалась одновременно. То ли затаился он и перенес выяснение отношений со Скопцовым на будущее, более подходящее для этого время, то ли вообще выбросил из головы мое бредовое предупреждение. Если это действительно сдержанность, то я сняла бы перед Бонзой шляпу, будь она сейчас на моей голове. Если же он крепко взялся за ум, то интрига моя выеденного яйца не стоит, поскольку не состоится.

— Вот только как быть с московским Степановым? С Василием, мать его, Ивановичем?

Голос Скопцова зазвучал жестко, и я как воочию увидела холодный блеск очков на его лице. «Доходят» ребята. Еще пару дней, проведенных в таком же ключе, и жить будут на одних нервах.

Не прожить им столько.

— Пусть здешний звонит тому при нас. Так даже лучше. Черт! Время уговоров кончилось. Завтра понедельник. Завтра могут судить Джулаева, и тогда — все!

На слух Ивлев вполне владел собой. По крайней мере, казался гораздо спокойнее Андрея.

Одинокая фигура на костылях отделилась от угла девятиэтажки, пересекла дорогу и двинулась, неуклюже подпрыгивая, к джипу.

— А как его брать? Выманивать из дома? Как?

Скопцов задавал вопросы, будто у Бонзы были на них готовые ответы.

— Этот балбес постоянно в своем учреждении торчит. Не исключено, что и сегодня… Хотя — палец… — Сергей призадумался на секунду и закончил самонадеянно: — Да я его и из дома выдерну, в крайнем случае. Он же лох! Ты бы видел, как он мне палец отдал! Что?

— Нет, нет, не сомневаюсь, — поторопился заверить Бонзу Скопцов. — Но считаю, что все-таки лучше сначала посетить информационный центр. А вдруг…

— Позвоним? — предложил неуверенно Бонза.

— Нет, — сказал, как отрезал, Андрей. — Обговорили же вчера, ты забыл? Не знаем мы, кто против нас действует. На ментов не похоже. Все степановские телефоны могут сейчас на «прослушке» стоять.

«Если бы!» — вздохнула я.

— Ехать надо, — мрачно подвел итог Бонза.

— Возьми моих ребят с собой, — предложил Скопцов.

— Сам справлюсь.

— Напрасно. Ребята надежные.

Базан был уже возле меня. Ему, обвисшему на костылях, и нагибаться не пришлось, чтобы заглянуть в приоткрытое окно «Нивы».

— Они? — Он расплылся в глупой улыбке, демонстрируя ее всему белому свету, и сделал едва заметное движение головой в сторону джипа.

— Да, — я полезла за пазуху за кошельком. — Где?

— Во дворе девятиэтажки, — сообщил он скороговоркой и продолжил так же быстро: — «Четыреста двенадцатый» «Москвич». Капот не крашеный, весь в шпаклевке. Номера грязью залеплены. Ключи внутри. Давай ключи от своей, глуши приемник и дуй отсюда, пока нет никого.

Я вылезла из машины и с недовольной гримасой протянула ему, как попрошайке, десятку. Базан просиял и осенил себя крестным знамением.

— Там, в «бардачке», найдешь аудиоплейер, — забормотал он, благодарно кланяясь, — с ним за пазухой сможешь следить за маячками и слушать болтовню, гуляя по улице.

— Спасибо, Артемушка!

Скривившись, я отмахнулась от попрошайки — иди, мол, нечего тут!.. — и, закинув за спину сумку, зашагала в противоположную сторону. От угла дома глянула — Базанов шкандыбал уже бог знает где, а покинутая на произвол судьбы «Нива» стояла на прежнем месте. Все правильно.

По виду это был почти монстр! Но спросили же меня — не побрезгую ли. Предупредили, значит.

Мало того, что «Москвич» был в разных местах помят, он оказался еще и грязен. Женщине сесть за руль такой машины — это надо иметь крайнюю необходимость или себя не уважать. Если и внутри будет так же…

Внутри «Москвича» оказалось, как в доме Артемия — бедно, но все в порядке. Даже табаком пахло едва заметно, а уж про чистоту и говорить не приходится. Даже самодельные чехлы из светлого потертого гобелена выглядели свежевыстиранными и отутюженными на совесть.

Первое, что я сделала, осмотревшись, — достала из «бардачка» и положила во внутренний карман куртки аудиоплейер. Второе — вытащила из сумки мобильный телефон и устроила его на соседнем сиденье. Расположилась.

Приемник я включила, остановив машину на углу дома, откуда калитка бонзовской берлоги была видна как на ладони, и занялась его настройкой. А когда из ворот особняка выехала и повернула в мою сторону «девятка» со знакомым силуэтом внутри, приемник ожил писклявым маячковым сигналом. Понадобилось лишь немного подкрутить ручку, для того чтобы сигнал стал совсем чистым.

Имея такую сигнализацию, можно было не спешить, не «висеть на хвосте» машины Ивлева. Тем более что в способностях «четыреста двенадцатого» я сильно сомневалась. Сомневалась, но, видя, как ходко удаляется от меня Ивлев, придавила педаль газа, дожала ее до самого пола. Взревев, «Москвич» рванулся вперед с такой прытью, что меня вдавило в спинку сиденья. Похоже, это тот самый случай, когда форма явно не соответствует содержанию.

Попереключав скорости, я убедилась, что машина вполне способна на игру в догонялки с «Жигулями» любых моделей.

«Что за зверь у Артюхи поставлен здесь вместо мотора?» — спросила я у себя, приятно удивленная такой неожиданностью.

Догонять машину, на которой ехал Бонза, я не стала — свернула в переулок и окольными путями оказалась у степановского центра раньше его.

Остановившись неподалеку от перекрестка, откуда хорошо просматривались все подъезды к информационному центру, я включила мобильник. Последний мой плановый звонок на сегодня.

Трубку взяла жена Павла Ивановича — Лидочка.

— Павел Иванович болен и подойти не может, — объявила она злым голосом, — и будьте любезны нас больше не беспокоить.

Меня даже смех разобрал, и немалых трудов стоило не рассмеяться ей в ухо.

— Передайте Павлу Ивановичу, что на территории регионального информационного центра только что произошел взрыв. Пожарные уже здесь, и с минуты на минуту ожидается приезд милиции.

— Что такое? — опешила она. — Вы смеете меня разыгрывать?

Смешливость сменилась раздражением, и я уже сдерживалась, чтобы не ответить ей резко.

— Я сообщила все, что хотела. А передавать или нет это Павлу Ивановичу — решать вам.

— Да кто вы такая? Представьтесь немедленно! — обозлилась она окончательно.

— Сотрудница, — буркнула я и дала отбой.

Это хорошо, что ответила мне жена Степанова. Не пришлось лишний раз беспокоиться о том, что меня узнают. Рыться в сумке, искать модулятор с безличным мужским голосом, через который я звонила вчера Степанову из здешнего подвала, и не было времени, и не хотелось до полусмерти. Новость же, я уверена, будет передана Павлу Ивановичу если и не сразу, то в течение ближайших пяти минут. Еще через минут пять, оправившись от неизбежной в подобных случаях растерянности, он позвонит в охрану, где происшествие не подтвердят, и Степанов разозлится от глупого розыгрыша. А еще через некоторое время все та же охрана сообщит ему о взрыве машины на или скорее всего возле территории информационного центра. А на самой территории сразу после взрыва Степанова будет дожидаться взбешенный Бонза. А пока Павел Иванович доберется сюда, Бонза уже успокоится настолько, что примет гибельное для себя решение.

Положив в карман, под правую руку, коробочку с маленькой кнопкой, я вышла из машины и проверила, надежно ли заперты ее двери. Отойдя немного, обернулась и посмотрела на это грязное, обшарпанное и могучее базановское чудо. С уважением посмотрела. А когда вновь повернулась в сторону центра, увидела знакомую «девятку», поворачивающую на примыкающую малолюдную улицу, с которой так удобно попадать на территорию центра через дыры в ограде. Все как по заказу сегодня. Тьфу, чтобы не сглазить!

Короткими перебежками, спеша отчаянно, я успела на перекресток в тот момент, когда Бонза, согнувшись в три погибели и цепляясь плащом за заусенцы, протискивался между прутьями.

— Разуй глаза, бедненький! — посоветовала я ему шепотом, потому что рядом, в каком-то десятке метров от него была прекрасная просторная дыра общего пользования. К ней даже тропинка пробита от асфальта, окружающего главный корпус. Видно, такая судьба у этого человека — пройти по жизни своей дорогой.

Когда он был уже по ту сторону, у его машины, оставленной неподалеку от этого места, остановилась молодая парочка. И приспичило же им заняться любезностями именно здесь и именно сейчас!

* * *

Взрыв грянул, когда до ступеней главного корпуса оставалось несколько шагов. Сергей не сразу понял, что это такое, даже обернувшись на звук и увидев, как взлетело в воздух изломанное, покрытое сеткой трещин лобовое стекло и, шлепнувшись на дорогу, проехалось по ней до бордюра. В полуоторванную дверцу выбился изнутри, из салона, красно-оранжевый язык пламени. Где-то истерично завизжала женщина. Бонза почувствовал, как стягивает кожу на затылке, будто кто-то невидимый властно сгреб и сильно сжал пятерней волосы. Голова закружилась, запрокинулась, расправились плечи и глубоко вдохнула грудь. Сзади громко загомонили, послышался звук торопливых шагов, и мимо, к ограде, пробежали несколько человек в бледно-синей камуфлированной форме. Из салона «девятки» уже вовсю валили густые клубы белого дыма.

— Чья машина? Чья? Машина чья? — суетились возле нее камуфлированные балбесы.

«Уходить надо. Как разгорится — рванет бак!» — хотел крикнуть им Сергей, но вместо того полез за сигаретами. Он прикурил и пошел прочь на ослабевших ногах, пока хозяева не обратили на него, постороннего, внимания. Возле подстанции обернулся еще раз — машина горела, как копна соломы.

— Андрей, ах, стерва! — пробормотал Бонза сквозь зубы. — Ну, ладно!

Он выбросил окурок с перекушенным фильтром и усмехнулся, расстегивая плащ.

— Хорошие, Андрей, твои ребята, да? Хорошо, что не взял их с собой. Хорошие ребята прогрели мне машину. Хорошо прогрели! Тьфу!

Он сплюнул под ноги, для того чтобы хоть как-то изменить внешность, быстро скинул плащ, накрутил его на руку и быстрым шагом, почти бегом, направился ко входу в главный корпус. Открывая высокую тяжелую дверь, услышал, как где-то не слишком далеко взвыла сирена первой из мчащихся сюда пожарных машин.

В вестибюле Сергей, как на льду, поскользнулся на сером мозаичном полу и едва не упал, с трудом устоял на ногах, взмахнув руками, как ястребиными крыльями. От окон к турникету метнулся молоденький охранник, оставленный здесь ради порядка. Его глаза не выражали ничего, кроме глупого любопытства. Бонзе захотелось наотмашь садануть кулаком по его тощенькому, раскрасневшемуся от возбуждения лицу.

— Где Степанов? — гаркнул Ивлев начальственным басом.

— Он… Нету… — промямлил растерявшийся от такого наезда молодняк. — Его… Сегодня воскресенье! — выпалил он, справившись, наконец, с растерянностью.

— Вызвать! Быстро! Там, — рука с плащом махнула в сторону окон, — если не диверсия, то тер-акт — точно! Быстро! — заорал Бонза уже от двери, видя, что охранник замер в нерешительности, хлопая глазами, и рванул на себя дверь только после того, как тот сунулся в дверь дежурки.

«Ладно! — накинув плащ, Сергей побежал вниз по широким ступеням длинного крыльца, на ходу застегиваясь и связывая концы пояса. — Как бы и впрямь не сыграть в ящик твоими, Андрей Семенович, заботами. А я не верил…»

Он, стараясь не торопиться, не бежать, хоть и подталкивала его изнутри могучая сила, зашагал по дорожке к въездным воротам. А когда споткнулся во второй раз и понял, что со стороны похож на пьяного, остановился. Подняв брови и сощурившись, посмотрел на серое небо, покрутил головой, осматриваясь. С хрустом вскрыл новую пачку сигарет и усмехнулся:

«А пока Степанов будет в моих руках, ты, господин Скопцов, меня не тронешь. Иначе проиграешь все, — и, так же усмехаясь, но уже без прежней суетливости, двинулся дальше. — А поставлю-ка я тебе шах! Посмотрим, как выкручиваться будешь».

Дойдя до ворот, мельком, но нагло глянул в замшелые от безделья лица охранников, маячившие за мутным стеклом окна сторожевой будки, и перешагнул через провисший трос.

«Важно знать, сам Андрей решил меня уделать наглухо или обязали его наши с ним, мать их, работодатели? От ответа зависит выбор — куда и как мне бежать. Но до чего погано сработано!»

* * *

Внимание раздваивалось — интересно было смотреть, как горит «девятка» и мыкаются вокруг нее охранники, и нельзя было упускать из поля зрения Ивлева, пошатывающегося, как ушибленный, хоть и не досталось ему от взрыва. Поначалу он вел себя довольно бессмысленно, и даже был момент, когда я подумала, что он возвращается к месту взрыва. Охранники заглянули внутрь, убедились, что в салоне никого нет, а когда оттуда повалил густой едкий дым, отступили на безопасное расстояние и стали отгонять от места происшествия любопытных. Теперь, даже если произойдет взрыв бензобака, можно быть уверенной, что никто не пострадает.

Ивлев, встряхнувшись, как кобель после битья, содрал с себя плащ и, накрутив его на руку, затрусил ко входу в корпус.

«Разумно», — одобрила я его попытку хоть как-то изменить внешность.

Обратно он вышел почти сразу, и приходилось только гадать, зачем он туда заглядывал, хотя предположения на сей счет имелись.

Одевшись, он степенно направился по территории к въездным воротам, а я поторопилась вернуться к машине. Пожарные были уже на месте и делали свое дело. Скоро сюда и милиция пожалует.

Бонза, не торопясь, держа руки в карманах плаща, шел, попыхивая сигаретой, от ворот к дальнему, за квартал отсюда, перекрестку. Именно с той стороны должна появиться «Волга» Павла Ивановича, если приедет он из дома. Глядя на Ивлева, можно было подумать, что он знает это доподлинно. И даже приблизительное время появления Степанова он будто бы знал тоже. На его месте я бы постаралась попасть на перекресток как можно быстрее — там удобнее остановить машину.

Черная «Волга» появилась впереди, когда до перекрестка оставалось не менее ста метров. Я сомневалась в ее принадлежности. Далековато. Рассмотреть номер на таком расстоянии без монокуляра нельзя. Как определил Бонза, что это машина Степанова, для меня так и осталось загадкой. Он заранее вышел на проезжую часть и двинулся навстречу, подняв вверх руку. Набравшая после перекрестка скорость машина притормозила и почти остановилась, когда Ивлев бесцеремонно загородил ей дорогу. Было удивительно, что Степанов не пытается его объехать. Не узнает, что ли, своего вчерашнего палача-членовредителя?

Бонза рванул на себя дверь, когда «Волга» еще двигалась. Я с лихорадочной поспешностью, вслепую, потому что не могла отвести взгляда от разыгрывавшейся передо мной драмы, крутила ручку настройки приемника, привычно гоня планку по короткой шкале в нужную сторону.

— …делаете? — раздался в динамике обрывок фразы Павла Ивановича.

По бедности владельца здесь не было стереосистемы, голос прозвучал слабо и глухо, но для того чтобы почувствовать ужас, с каким это было произнесено, стереозвука не требовалось.

— Молча-ать! — едва различила я, потому что Бонза был пока еще снаружи.

Он быстрым, похожим на короткий удар движением руки вцепился Степанову в горло так, что у того полезли из орбит глаза и растянулись в стороны губы. Не ослабляя хватки, слегка повернувшись, Бонза двинул локтем и впечатал его в висок Степанова. Все произошло так стремительно, что я не поняла сначала, почему Павел Иванович подчинился последовавшему далее легкому толчку руки злоумышленника и безвольно завалился на бок. Ивлев нырнул в машину, уперся коленом в сиденье, подхватил ноги Степанова и перебросил их через рычаг скоростей — освободил себе место. Степанов, оказавшись коленями на полу, зашевелился, пытаясь взобраться на сиденье, и получил еще один хлесткий удар по голове.

Я включила скорость и проехала мимо них, к перекрестку, где можно было развернуться, не нарушая правил. Исход нападения был ясен, и теперь главное для меня — установить, куда Ивлев отвезет пленника. За время, которое могло потребоваться на объяснения с инспектором дорожного движения, я могла потерять «Волгу» Степанова не только из виду, что, в общем-то, совсем не страшно, но и из эфира — стоящий на ней «маячок» не мог «пищать» на весь город.

Дожидаясь переключения светофора, я сменила настройку приемника и слушала теперь тонкий, медленно затихающий сигнал маячка, стоящего на степановской «Волге». Нагнать их на базановском «звере» было совсем не трудно.

Глава 10

Сергей удивлялся себе — вместо желания как можно скорее увидеть Андрея, задать ему пару непростых вопросов и немедленно потребовать на них ответов, им овладело странное малознакомое настроение. Хотелось завалиться в какой-нибудь пошлый кабак, где, кроме пьяных слюнявых рож, никого не встретить и ничего не найти, и напиться там. А нахлеставшись, учинить драку, глупую и жестокую. Или снять потаскуху, все равно какую, лишь бы глупая была, уехать к ней и в промежутке между холодными сексуальными упражнениями излить ей душу, запретив на полном серьезе под страхом побоев разевать рот и подавать голос.

Даже злость ушла куда-то. Изменилась, трансформировалась и канула. Не было больше злости. А уж как трясло-то! Когда «обрабатывал» Степанова, то дал волю рукам, чтоб делали дело, а сам шептал для себя, уговаривал — потише, мол, полегче да поосторожней. Не убивай! Даже не калечь. Только за счет этого и сдержался, не вырвал ему кадык и не проломил локтем висок. И позже, когда связал этого барана по рукам и ногам, преодолел-таки искушение заклеить ему скотчем не только рот, но заодно и нос тоже. Единственное, что позволил себе — сгреб связанного уже Степанова за шевелюру и несколько раз тюкнул его головой о дно пустого багажника. Несильно, так, только для отвода души.

Перемена настроения началась на остановке троллейбуса, в гуще теснящегося спина к спине народа. Он ведь забыл, когда и на метро-то в последний раз ездил. И почувствовал вдруг, морщась от тесноты и необходимости вдыхать нечистый выдох рядом стоящего, что на самом деле никакой он не Бонза, так это все бред наркомана, не более, а просто Сергей. Сергей Ивлев. Сережа, которого мать порола за четвертные «неуды», Серега, которому сам сержант показывал, как драить зубной щеткой унитаз в казарменном сортире, Серый, для которого корешок-хлеборез в зоновской столовой с риском для себя заначивал лишнюю пайку масла, Сергей, за хорошую цену покупающий «зачет» и вместе с ним расположение сучонка-преподавателя на весь следующий семестр.

Впрочем, к этому времени он был уже Бонзой. Имел свое «дело», доходы и «крышу». И сам являлся «крышей» для кое-кого из таких же «деловых», но только меньшего, чем он, масштаба. Начало. А точку едва не поставили сегодня. И кто? Держатель бани и косячка бл. ей общего пользования! И где? В заштатном, занюханном провинциальном Тарасове. Это все равно, что большую часть жизни ездить на «Мерседесе», а погибнуть, попав под колеса «Запорожца». Сравнение избитое, но точное.

От таких мыслей Бонза впал в тоску и неожиданно для себя оделил сотенной бумажкой старика-нищего, протягивающего красную большую руку к выходящим из троллейбуса людям. И даже обернулся к нему с улыбкой, услышав за спиной радостное:

— Мил человек, у меня сдачи не будет!

«Лирика!» — думал Сергей, стоя у дверей спорткомплекса «Молодость» и любуясь голубыми просветами на небе.

Начав таким образом, от задуманного не отказываются, а потерпев на первый раз неудачу, повторяют попытку, но уже наверняка. Сергей это понимал с достаточной, чтобы не испытывать глупых надежд на лучшее, глубиной. Он приговорен, это точно. Знать бы наперед, чего ждать теперь, после взрыва?

«Что же мне теперь, бежать?»

Внутри колючим ежом шевельнулся отголосок злости и тут же затих, растаял под скупыми лучами проглянувшего на минуту между облаками солнца. Захотелось заложить в карманы несколько банок лучшего пива, отойти на недалекую отсюда набережную хорошей русской реки Волги и стоять там в одиночестве, прислонив зад к парапету, до вечера или до тех пор, пока не заболят от неподвижности ноги.

«Что со мной? — Сергей тряхнул головой, отгоняя наваждение, и с усилием вернулся к полезному для себя расчету, уже приходившему в голову, но из-за злости не осмысленному как должно: — Бежать, конечно, пошло, но просто. Весь вопрос в том, куда бежать и, главное, как? Если Андрей сам затеял меня убрать, а смысл в этом для него есть: один — не двое, меньше риска завалиться, когда, после суда над Джулаевым, компетентные начнут расследование „наезда“ на братьев Степановых, то достаточно устроить здесь шороху и сгинуть в Питер. Если же нет… — Бонза повернулся и медленно двинулся к стеклянным дверям спорткомплекса, — …если Скопцу рекомендовано мочкануть меня, когда минет нужда в услугах, то в Питере не спасешься. Не отсидишься. Не утешишься».

Он, войдя в просторное светлое фойе, увешанное по стенам плакатами, спортивными и музыкальными афишами и рекламами фирм, арендующими здесь помещения, повернул к лестнице, ведущей в подвал, к сауне, массажным кабинетам и бильярдной.

«Вот это и надо выяснить, — и пообещал себе Бонза уверенно и определенно: — Выясню. Даже если для этого придется кишки из Скопца через рот вытянуть. Я сам себе дороже».

* * *

Сигнал «маячка» степановской «Волги» вел меня через городской центр к парковому району. Следовать за ним стало совсем просто, когда я догадалась, куда надо ехать. Догадка меня сначала слегка обрадовала, потому что теперь можно не бояться потерять черную «Волгу», а потом огорчила. Бонза мог везти Степанова к своему напарнику только в одном случае — если, несмотря на мои усилия, между ними сохранились доверительные отношения. Стало быть, не поверил мне Ивлев и даже взрыв машины его ни в чем не убедил. Конечно, надо было рвануть ее, чтобы и ему досталось, а так, особенно по зрелом и спокойном рассуждении, шито все белыми нитками. Но все дело в том, что нужен он мне дееспособным, а не в виде куска мяса на больничной койке. Рассчитать же момент подрыва заряда таким образом, чтобы подопечного просто швырнуло, ударило об забор, в реальных условиях невозможно даже для Базана.

И вообще, если Бонза везет Степанова к Скопцову, то мои дела обстоят из рук вон плохо. Заполучив Павла Ивановича, эти двое немедленно объединятся и откроют на меня такую охоту, что небо с овчинку покажется. Как бы там ни было, а к особняку ехать нужно. Пленение Степанова теперь теряет для меня всякий смысл, и освободить его следует во что бы то ни стало. Как для пользы дела, так и для того, чтобы не остаться в долгу перед Павлом Ивановичем. Как-никак, я завербовала его сегодняшним утром. Правда, «втемную».

Действовать мне предстояло жестко, но соблюдая при этом предельную осторожность, чтобы и Степанова выручить, и самой если и пострадать, то как можно меньше. Когда-то Базанов был по такой работе большим специалистом, действовал мастерски. И секретов из своего мастерства не делал. Будь он сейчас рядом, я наверняка услышала бы: «Не спеши. Дай Бонзе спокойно добраться до места».

Сигнал «маячка» давно остановился где-то в районе особняка Ивлева, а я все колесила по окрестностям, точно определяя его положение. Для этого пришлось заезжать на улицу с трех сторон — с двух, у нее имеющихся, и с третьей — через переулок, выведший меня во двор девятиэтажки. «Маячок» исправно пищал со двора, больше неоткуда, бонзовской берлоги, а я винила себя в пустой, бездарной трате времени.

Во двор дома я вошла нагло и открыто — через калитку, заготовив на тот невероятный случай, что не сразу меня узнают, несколько достоверных причин моего здесь появления. «Волги» не оказалось ни на улице, что удивления не вызывало, ни на переднем дворе, что делало честь осторожности братьев-разбойников. Несколько секунд я раздумывала, что лучше — поискать «Волгу», обойдя «на кошачьих лапках» всю прилегающую к дому территорию, или сразу взять быка за рога и толкнуться в дверь. Выходило, в дом — лучше, потому что неожиданней. Но, господи, у меня с собою даже газового баллончика не было! Только плейер во внутреннем кармане.

Подойдя вплотную к стене, для того чтобы меня нельзя было видеть из окон, я вложила в ухо наушник, оставив второй свободно болтаться, и включила аппарат. Степанов, по нашей с ним договоренности, должен постоянно иметь при себе передающий микрофон — носить на пальце широкое, похожее на обручальное, кольцо. Если он действительно неподалеку, сигнал от кольца может и подтвердить это, и дать хоть какую-то информацию о том, что сейчас происходит рядом с Павлом Ивановичем. А может, и с ним самим. В нашем с ним положении такой информации цены не было.

Дверь оказалась запертой. Это ровно ни о чем не говорило. Бандиты могли запереть ее как из осторожности, так и уходя из дома. Отмычек при мне не было. Стучать? Стучать глупо. Я двинулась в обход дома к заднему двору, на который выходит окно кухни. Если повезет, я найду его открытым. И тогда разрешения войти придется спрашивать разве что у Тома.

Окно было открыто, а под ним, вплотную к стене, стояла «Волга», скрытая домом от глаз посторонних. В наушнике, кроме шорохов и какого-то поскрипывания, ничего не было слышно.

* * *

— Андрей здесь? — спросил Бонза у здоровенного розовокожего балбеса в маечке-тельняшке, туго обтягивающей его выпирающий живот.

— Подожди, я сейчас скажу ему, — ответил тот, вставая с дерматинового дивана, — располагайся.

Сергей положил руку на его покатое плечо и, надавив, заставил сесть.

— Обойдется, — сказал он грубо. — Не суетись, он меня ждет.

Сауна начиналась с хорошо освещенного мягким неоном просторного холла, в котором перед включенным телевизором в массивном кожаном кресле сидела и скучала дежурная бандерша.

Сергей глянул на ее голые ноги, видные до «корней» между разошедшимися полами белого халата, оценил их формы и сделал вывод: «Под сорок тетке, а сохранилась… Молодец!»

— Вам кого? — пропела она приветливо, кокетливо и высокомерно. — Извините, у нас сейчас занято. Будете заказывать? Сто рублей в час с человека. Можно в валюте.

Эту не обойдешь, надавив на плечо. Цербер!

— Уже заказано, — улыбнулся ей Ивлев. — Я по приглашению Андрея Семеновича. Разве он не предупреждал о моем приезде?

Бандерша встала, и узкий халат обтянул ее ладное тело. Как ни был выбит из колеи, Сергей с удовольствием осмотрел ее сверху вниз и обратно. Она ждала, получая удовольствие от производимого впечатления.

— Вы один? — спросила она после длинного, призывного вздоха. — Андрей, — замялась, — Семенович говорил, что приедете с товарищем.

— Товарищ согласился подождать в машине.

Удивление на ее лице сменилось показным привычным безразличием, означавшим, что, мол, не мое это дело, господа хорошие, и, бросив дежурно-вежливое: «Одну минуточку», она направилась по зеленому паласу к открытой нараспашку белой двери, за которой, как показалось Бонзе, царила тьма.

— Дворец! — проворчал он, оставшись один.

Из тьмы за дверью глухо звучала музыка, далекий женский смех.

— Андрей Семенович… — произнес Сергей имя и еще раз удивился собственному равнодушию.

— Можете проходить.

Возникшая на пороге бандерша улыбалась ему ласково и гостеприимно.

— Спасибо, милая.

Вид голого, полузавернутого во влажную простыню Андрея неожиданно оживил в Ивлеве эмоции, а громкая занудная музыка усилила их до нормы. Приветливо сияющий Скопцов сидел, развалясь, на коротком и широком диване, а рядом с ним на полированном низком столике стоял стакан крепкого, исходящего паром чая.

«Ах ты, фигляр!» — подумал Бонза, останавливаясь напротив и разглядывая камрада сверху вниз. Особенно противны в Андрее были синие «сланцы» на голых волосатых ногах. Черный от сырости завиток волос прилип к желтому лбу.

— Что-то ты, дружище, задержался, — попенял ему Скопцов, моргая подслеповатыми без очков глазами. — Садись! — И он хлопнул ладонью по дивану рядом с собой. — Хотя постой! Девчонки! — крикнул он, как в лесу, громко. — А ну, снимите с клиента шкуру, приведите его в соответствующий вид.

В предбаннике взвизгнул тонкий голосок, так это помещение должно называться, и появились две молодые худенькие девчушки. Бикини едва прикрывали их прелести.

— О! Уже оделись! — воскликнул Андрей.

— А что, нельзя? — отозвалась одна, вцепляясь в плащ Бонзы и шаря по его груди в поисках пуговиц. Другая энергично дергала концы чересчур крепко завязанного пояса.

Серей отстранил их, сразу обеих, одним движением руки.

— Прогони б. дей, надо поговорить, — то ли попросил, то ли приказал он.

Голос его за музыкой и щебетанием разочарованных девочек прозвучал совсем тихо, но Скопцов его расслышал. Он посерьезнел и некоторое время не сводил с лица Сергея цепкого взгляда, а потом приказал:

— Лариска, дуйте отсюда. Отдыхайте, пока не позовем.

— Мы еще не устали, — пискнула одна из них, и Андрей гаркнул:

— Марш отсюда, кому сказал!

Тех как ветром сдуло. Стоило Скопцову встать, как смолкла и музыка.

— Что случилось, Серега? Где Степанов, а? Чего молчишь? Ты не стой, раздевайся.

— Сколько вопросов!

Сергей снял и бросил на диван плащ, стянул свитер, взялся за брюки.

— Как парная, Андрей?

— Парная под парами. Что со Степановым?

— Да увез я его, увез, не волнуйся, — усмехнулся Бонза в лицо Андрею.

— Фу-у! — Тот прислонился плечом к стене, облицованной деревянными полированными панелями, вытер со лба пот. — А я уж подумал — опять что-то не так пошло.

«Фигляр!» — окончательно убедился Бонза. Он освободился от белья и шлепнул соратника по плечу.

— Пойдем, в парной расскажу. А так все или не так — сам рассудишь.

* * *

Дом оказался пуст и тих. Даже кота в нем не было. Я быстро обошла все комнаты и на второй этаж заглянула. Если бы не звуки, раздававшиеся из наушника и больше всего похожие на хрип приходящего в себя полузадушенного человека, можно было бы сказать, что здесь скучно. Пленника в доме не было. Оставалась машина.

Павел Иванович нашелся сразу — в багажнике собственной «Волги». Связанный вульгарной бельевой веревкой, скорченный, с заклееным скотчем ртом, беспомощный и жалкий в своей беспомощности, он лежал там смирнехонько и косил настороженно глазом. Стоило мне поднять крышку багажника, Степанов повернул ко мне голову и тут же ее опустил, издав при этом носом низкий, урчащий звук, отдаленно напоминающий стон.

То, что ни Скопцова, ни Ивлева здесь не оказалось, а драгоценного для них Степанова не потрудились достать из багажника и положить в доме, говорило о чем-то. Возможно, даже о многом. Гадать, рассуждать и убеждать себя не было времени. По идее его не было даже на освобождение пленника. Самым разумным являлось, захлопнув багажник, уводить отсюда машину как можно скорее. Вероятность того, что хозяева вскоре вернутся, все же существовала. Тем не менее я нашла в себе силы влезть еще раз в окно, на кухню, за ножом.

Освобожденный и поднятый, Степанов покорно, большим ребенком сидел в багажнике, держа руки по-прежнему вместе и склонив голову, упирающуюся теменем в крышку. Глаза его блестели слезами. Ему было больно, когда я отдирала от его губ клейкую ленту, но вытерпел он эту процедуру беззвучно. А когда получил полную свободу, вместо слов благодарности, на которые рассчитывала, я услышала:

— Ю-уля! — гундеж, подходящий больше подростку.

Он ткнулся лбом в мое плечо и всхлипнул неожиданным басом. А когда я отстранилась, слегка брезгуя такой его близостью, запричитал сипло и тоненько:

— Юленька, зачем мне все это надо? Бьют, пальцы откусывают, связывают.

— Тихо, Павел Иванович, тихо! — успокаивала я его, гладя по мокрым от слез щекам. — Сейчас домой поедем. К Лидочке. Хорошо?

— Хорошо! — согласился он. — И к Татьянке.

Я поразилась — до чего можно довести взрослого, уважающего себя и свой образ жизни человека!

* * *

— Ты предлагаешь мне подумать?

Скопцов то ли от возмущения, то ли для того чтобы стряхнуть пот со лба и кончика носа, мотнул головой и воззрился на взбунтовавшегося соратника с праведным возмущением.

— Подумать? Мне?

— Да, Андрей, подумай. А когда догадаешься и объяснишь, почему взорвалась машина, я объясню, где искать Павла Ивановича.

— Бонза! — уже не возмущение слышал Сергей в голосе Скопцова, а самую настоящую неприкрытую угрозу. — Ох, Бонза!

— Чего-о? — прохрипел тот в ответ, чувствуя, как колотится, от жары, наверное, сердце.

Несколько укрощенный неожиданно резким ответом, Скопцов замолчал, свесил голову, будто лишился последних сил. Понаблюдал, как с носа и губ капает пот на голые колени.

В парной, прогретой по его вкусу, вдруг стало невыносимо жарко.

— Ты, Сергей, требуешь от меня разумных ответов, — сделал он еще одну попытку образумить зарвавшегося товарища, — а сам привидения в телевизоре видишь, по телефону с ними разговариваешь. Ты понимаешь хоть, о чем это говорит? И со Степановым, воля твоя, не…

— Свою волю я тебе высказал! — оборвал его Бонза. — И на этом разговор окончен. Ты куда? — схватил он Скопцова за скользкую и мокрую руку.

— Хватит с меня твоего общества, — ответил тот. — Сам же сказал, что разговор окончен. Так мы с тобой ни до чего путного не договоримся, — проговорил Андрей от двери и вышел, поскользнувшись на невысоком пороге.

— И черт с тобой! — услышал он за спиной, прикрывая дверь.

Как знать, если бы не этот возглас, подливший масла в огонь и окончательно возмутивший бывшего уже на пределе Скопцова, возможно, последующие события не приняли бы такой отвратительный оборот.

— Вот, значит, как! — сказал сам себе Андрей и, приоткрыв, с силой послал обратно разбухшую дверь. А когда убедился, что на место встала она без зазора, с лязгом двинул планку засова.

— Эй, Бонза! — крикнул он отчаянно и весело. — Я уже все продумал, и, знаешь, что?.. Ты меня слышишь?

— Что? — послышалось из-за двери. — А ну, открой!

— Теперь думай ты, а то несправедливо получается. Помолчи! — перекричал он Сергея. — Не буду я тебе ничего доказывать, а оправдываться — тем более. Ты парься там до тех пор, пока не выложишь, куда дел Степанова. Ты грейся, а я парку подвалю. До предела! — и, уже выйдя в предбанник, вернулся и обнадежил камрада: — Я все время здесь буду, никуда не уйду. Как невмочь станет — зови. Но смотри…

Не договорил Скопцов, заткнулся, остановленный звуком сильного удара. Бонза изнутри испытывал дверь парной на прочность.

— Лбом приложись! — посоветовал издалека и негромко Скопцов и, как был, голышом, отправился приказать бандерше до предела прибавить жару.

Бандерша не удивилась ни приказанию, ни виду шефа — и не с этаким приходилось здесь сталкиваться, упорхнула на цыпочках, чтобы не зацепиться каблуками за ворс паласа.

— Жердяй! — воззвал Скопцов к дежурному при телефоне и скомандовал, как псу: — Ко мне!

Жердяй, одергивая на ходу полосатую маечку, появился в дверях тотчас.

— Юрку и Димана сюда, — и, глядя на его поглупевшее от такого резкого нарушения покоя лицо, счел необходимым подхлестнуть властным криком: — Быстро!

Опричников Андрей в предбанник не допустил, заставил дожидаться распоряжений в холле, в обществе бандерши. Знал, что не продержаться долго Бонзе в парной, постепенно становившейся жерлом вулкана. Ивлев не выдержал и тридцати минут, но и это, по представлению Андрея, было поразительно. Несколько раз, слыша не крики уже, а немощный, но все еще матерный хрип, он порывался открыть дверь, хватался за засов, но останавливал себя и уговаривал Бонзу ответить.

— Серега, возьмись за ум! — взывал к нему, действительно содрогаясь от осознания, что пытает он Серегу жестко и жестоко. — Подохнешь! Где Степанов?

Наконец Ивлев сдался.

— Открой, — простонал, теряя сознание, — скажу, не могу больше!

Ивлев вывалился в распахнутую дверь, как тушеный цыпленок из духовки. Глаза его блуждали и, казалось, смотрели в разные стороны. Грудь, редко, с трудом подымавшаяся, выталкивала воздух из легких короткими выдохами.

— Дурак ты, дурак! — почти паникуя, причитал Скопцов, подхватывая под мышки и волоча товарища по теплому гладкому полу к бассейну, к находящемуся рядом с ним душу. — Выбрал время номера откалывать! Где Степанов? — спросил и повторил не раз вопрос, поливая обессиленное распростертое горячее тело Сергея чуть теплой водой из душевой леечки.

Бонза ловил воду широко разинутым ртом, а когда утолил первую жажду, с трудом повернулся на бок и отрыгнул все, что было в желудке, на белый блестящий кафель.

— В твоем особняке он. В машине. Там, сзади, — прошипел Серега, приподнимаясь на дрожащих руках, и лег в собственную, еще не смытую струйками воды блевотину.

— Юрка! Диман! — завопил Скопцов, бросил душевую лейку на тело камрада и кинулся отдавать распоряжения.

«Ребята», ошеломленные видом голого, приплясывающего от нетерпения шефа, выкрикивающего приказания и, чего за ним не водилось никогда, отчаянно матерящегося, умчались за плененным сломя голову. Ничего не понимающая бандерша, бледная от страха, не смевшая шага ступить, не то что выбежать прочь, жалась к стене, стараясь не попадать лишний раз на глаза взбесившемуся начальству. И права была в своей осторожности, потому что, завидев в дверном проеме Жердяя, Скопцов несколько секунд смотрел на него, не понимая, откуда здесь взялась эта рожа, а потом рявкнул на него, как на дворнягу:

— На место!

И тот действительно, как пес, поскуливая, метнулся, поджав хвост, к своей комнатенке с диваном и телефоном.

Скопцов плюхнулся в кресло бандерши, раскорячился, скрыл лицо в ладонях и шумно вздохнул.

Наступившая тишина показалась бандерше еще страшнее только что отгремевшей бури. Она едва осмелилась нарушить ее, почти прошептала:

— Водички, Андрей Семенович? Пивка?

— Что? — отнял он от лица руки и рассмеялся мелко и дробно, как ненормальный. — Пивка? Водки! Стакан! И чтоб с краями!

Водка была подана незамедлительно, на подносе, в запотевшем стакане, как было сказано. По соседству с тарелочкой, на которой лежали несколько свежайших бутербродов с икрой и бужениной. Скопцов вытянул водку, как воду, мелкими глотками, остановившись на полдороге, чтобы передохнуть, но не отрывая стакана от губ.

— Сигарету! — потребовал он, возвратив стакан на поднос и отталкивая его вместе с рукой бандерши. — Прикури и дай. И скажи этому придурку, чтобы от телефона — ни на шаг, понятно? И не пускал бы никого, кроме ребят. Всех остальных — к черту! Шкуру спущу!

Мало-помалу успокоился Андрей Семенович настолько, что слова стал выговаривать, а не пролаивать, как до этого, потребовал плед, для того чтобы прикрыться, а когда выяснилось, что ничего подходящего под рукой нет, вместо пледа усадил к себе на колени саму бандершу, все еще обмиравшую.

Вес женского крепкого тела умиротворил Андрея Семеновича окончательно. Женщина с готовностью подставляла себя под его руки и, когда надо было, по-кошачьи выгибала спину, демонстрируя удовольствие. А когда прошло достаточно много времени и до возвращения посланных, по всем расчетам, оставалось всего ничего, он спровадил ее и отправился проведать камрада, глянуть — не сдох ли еще Бонза после преподанного ему урока.

Бонза не сдох. Он оправился настолько, что смог встретить слишком беззаботно шествующего к нему по темному коридору Андрея Семеновича крепким ударом в лоб, нанесенным с плеча, как молотом, торцом перекладины деревянной швабры.

Голое тело мягко осело на пол. Сергей аккуратно, чтобы не упала и не наделала шума, поставил швабру к стене и за ноги поволок тело своего врага к заботливо прикрытой для сохранения тепла двери парной. В предбаннике, на свету, он задержался, всмотрелся в обезображенное лицо Скопцова и сплюнул с досады — слишком легкой и недостойной такого гада показалась ему смерть Андрея Семеновича.

Эпилог

Артемий поставил передо мной чашечку из настоящего китайского фарфора, но с отколотой ручкой и щербинкой на краю, придвинул сахарницу, солонку и водрузил на стол исходящий паром чайник.

— Командуй сама, Юленька, по своему вкусу.

Банка с кофе оказалась нераспечатанной, и я кончиком ножа проткнула фольгу и прорезала ее крестом.

Артемий щелкнул выключателем, и над столом загорелся светильник — теремок из деревянных планочек с разноцветными стеклами по бокам. Самоделка. Руки у Базана золотые и пригодные для многого — и тостер починить, и машину взорвать, и такое вот чудо сотворить из того, что на улице, можно сказать, под ногами валяется.

— Нравится? — попросил похвалы Артемий, видя мой интерес к необычному светильнику.

— Очень. Свет от него мягкий, цветной.

— Цветной по сторонам только. А стол, видишь, освещен нормально. Да, кроме стола, ничего и не освещено. Хочешь, тебе такой сделаю? Вот только стеклышки подходящие найти надо.

— И много за работу возьмешь? — пошутила я.

— Много, — ответил он неожиданно серьезно. — Заплатишь обещанием не портить больше хорошие приборы.

— Опять ты за свое!

— Кстати, — он отодвинул свою кружку с чаем, поднялся, оперевшись руками о край стола, и неуклюже скакнул к кухонному шкафу, белевшему дверцами в зеленом полумраке. Громыхнул там какой-то жестянкой и, повернувшись, положил и двинул ко мне по поверхности стола пачку долларов, перетянутых резинкой.

— Твой гонорар, Багира. Согласись, неплохо за два дня работы?

— За полтора, — уточнила я. — Но зато в выходные. А в выходные, сам знаешь, ставки повышенные. Так что хоть и неплохо, но — по норме.

— Ну, ты даешь! — поразился он и в притворном возмущении развел руками, едва не потеряв при этом равновесие.

Я дернулась его поддержать, но Артюха уже вцепился в подоконник, как ни в чем не бывало задернул занавески и опустился на свое место.

— Юль, — он заглянул в свою кружку, поболтал в ней ложечкой, — как же ты монокуляр кокнула? Все-таки такой футляр у прибора…

— Способности надо иметь, — пробурчала я. — Давай выкладывай, что там ко мне у Грома?

Гром работой моей доволен не был, это я чувствовала. Не позвонил, не поздравил с успешным завершением дела. Такое на него совсем не похоже.

— Какие претензии? Ругал сильно?

— Остыла, зараза! — проворчал Артемий, подливая в кружку заварки. — Вообще все на этот раз не слава богу. Аппаратуру ты сдала только на третий день, я уже и ждать перестал. Подопечный пострадал — пальца лишился. Контроль над делом был утерян, все было пущено на самотек. Так что не блеснула ты на сей раз, сама знаешь.

Я нарочито медленными движениями положила в чашку еще одну порцию кофейного порошка, налила кипяточку.

— Хорошо еще, что кончилось все как надо, — продолжил Базан, не дождавшись от меня оправданий.

— Расскажи, Артем, чем все кончилось, — попросила я, умиротворенная кофе.

— Вот видишь, ты даже этого не знаешь. Что за равнодушие к делу, Юль? Уж не влюблена ли ты?

— Рассказывай! — потребовала я, смеясь.

— Ну, если только в двух словах. Все детали-то я не знаю. Ты о них у Грома спроси.

— Давай без деталей, — согласилась я.

— Значит, так. Эти наши Ивлев и Скопцов крупно повздорили. И я подозреваю, и основания у меня для этого есть, что произошло все между ними не без твоей подачи. Так вот. Ругань промеж себя они завели в бане Скопцова, в спорткомплексе, ну, ты знаешь. Джентльменами эти типы не были, поэтому выяснение отношений вылилось в безобразную сцену. Я так понимаю, Скопцов был крепко несдержан в выражениях, а чем же еще объяснить то, что Ивлев, не долго думая, шарахнул приятеля по репе чем-то твердым и пробил ему лоб, отчего тот и скончался. Бонза, так, по-моему, его друзья называли, попытался удрать, но тут, на его беду, подоспели двое из числа подданных Скопцова и, разгорячившись, устроили над Ивлевым суд Линча. Юль, не поверишь, они раздели его догола, избили и бросили в бассейн сауны. Но этого им показалось мало. В том бассейне, по бокам, как мне Гром рассказывал, есть такие гребенки, вроде фонтанчиков, из них вода вверх и в стороны бьет, для удовольствия купающихся. Так вот, эти отморозки пустили через эти гребенки кипяток.

— Они сварили его заживо? — перебила я, содрогнувшись, Артемия.

— Нет. Ошпарили. И заставили нырять, спасаясь от кипятка. Захлебнулся Бонза. Утонул. Безобразие!

Безобразие, прав Артюха. Не знала я, и лучше бы мне этого не знать. Пришлось успокаиваться еще одной, очередной чашечкой кофе.

— Артем, может, врут люди, сочиняют ради живописности? Уж больно зверски все как-то. Слишком изощренно, согласен? Откуда все известно-то стало?

Базан хрюкнул от возмущения.

— Когда это от Грома ты имела недостоверную информацию?

— А Грому откуда…

— От ментов, Юлька! — воскликнул Артюха, до глубины души оскорбленный моим недоверием. — Ведь двойное убийство! Следствие идет. Этих, что с Ивлевым так обошлись, посадят, конечно. Всех собак на них повесят, — махнул Артемий рукой. — Хватит об этом. Уж больно мрачно. На ночь-то глядя… Ты вот что, — он подпер рукой подбородок и посмотрел на меня горестно, — ты лучше покайся, облегчи душу, расскажи, как монокуляр кокнула.

— Это не я. Это Том.

— Кто?

Артемий свел брови к переносице и уставился на меня непонимающе и сердито.

— Том это, кот. Понимаешь, решила я кота завести. Давно хотела. А тут попался мне один, сирота горемычный. Я его — в сумку. Везла, несла… Умаялся он дорогой, изнервничался. А монокуляр в той же сумке был. Дома уже кот из сумки выпрыгнул и в лямке монокуляровой запутался. Испугался, рванулся.

— И что? — не сводил с меня Базан недоверчивых глаз.

— Ну, что! Кот, как конь в упряжке, с лямкой на шее сиганул со стола на пол, а прибор объективом — об угол табуретки. Стеклышко и треснуло.

— Треснуло, треснуло, — ворчал беззлобно Базан. — А все твоя, Юлька, торопливость, неаккуратность. Приборы надо в футлярах перевозить, полагается так, тогда они об табуретки разбиваться не будут. Ты коту уши-то хоть надрала?

— Новоселам уши драть нельзя, — ответила я, — обидеть можно.

Я взяла Базана за руку, погладила ее нежно и попросила жалобно:

— Прости меня, Артемушка. Больше такого не повторится. Томом клянусь!

— Пусть твоего Тома сожрет мороженая килька! — пожелал он, нагнув голову, чтобы спрятать улыбку.

Content

Марина Серова
Ваша карта бита

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог