Марина Серова

В духе времени

Пролог

Павел Петрович Троянов глянул в окно. Сгущались сумерки, и было совершенно очевидно, что ничего в своем кабинете он больше не высидит. Никто ему не позвонит. Пора было ехать домой.

Павел Петрович откинулся на спинку кресла и стал мысленно перебирать события уходящего дня. Гнетущая, слепая тревога оплела воспоминания об этих событиях. Она прорастала, как молодая трава сквозь асфальт, хотя казалась совершенно беспричинной: асфальт прочен, недавно закатан и не может дать ни малейшей трещины.

Откуда она — эта тревога?

Павел Петрович выстроил все события в хронологическом порядке.

Утром он был с женой. Жена стареет. Глупости, глупости. И все-таки. Уже не верится, что когда-то — невероятно давно! — она была нежной Леночкой с тонкими руками и звонким голосом. Хотя нет, только сегодня утром в ней проклюнулась та, прежняя, девушка. Когда он спросил, какой тариф сотовой связи ей купить, она выругалась и резко ответила: «Купи мне, Паша, тариф „На счастье“!» Он не понял: «Чего?» А она добавила: «А себе купи тариф „Тормоз“, с почасовой тарификацией». Но тут же снова превратилась в бессмысленный и ничего не желающий, раздражительно колыхающийся студень. Такой Павел Петрович и видит ее ежедневно.

Что было потом? Звонки по делам фирм, совещание в офисе, разговор с тем интеллигентишкой, который, наверное, до сих пор трясется. Прижучить бы этого очкарика. Да ладно, не стоит. Лучше дать очкарику охрану. Только ведь он на какую угодно не согласится. Если поручить дело Кабаргину, начальнику охраны, то от очкарика останутся рожки да ножки. Кабаргин привык с животными работать и до сих пор никак не может перейти от прежнего своего стиля поведения к человеческому. Но работник он, конечно, хороший.

Есть ли проблемы? Да, проблемы есть. Особенно с тех пор, как сменился директор цирка. А старый, Тлисов, до сих пор всего боится, думает, если он шевельнет хоть мизинцем, то его немедленно посадят. Проблем нет только у покойников. Вот потому ему и не хочется, именно с этой точки зрения, чтобы проблем не было вообще.

Что еще? Откуда эта дрожь, холодящая холеное сытое тело даже здесь, в теплом и уютном кабинете, в теплом и уютном кожаном кресле? Как будто эта дрожь — частица того осеннего хаоса, который бушует за окном, раскачивая и раздевая деревья под окном офиса. Из-за чего? Из-за звонка ушлого негодяя, забравшего немерено власти и решившего, что ему все позволено? Этого… как его… Забыл фамилию, что ли? Да нет. Можно ли забыть?

Наглая шавка. Выпустили его по амнистии из тюрьмы, он и возомнил, что стал всемогущ. И погоняло-то он себе выбрал дурное: Мандарин. Еще бы Ананасом или Киви назвался. Хотя нет, Киви — это какому-нибудь грузину больше подходит, Киви-Гиви. Ишь, Мандарин он, ничтожество расписное…

В пору своей молодости Павел Петрович таких шавок мигом ставил на место. Но тогда, в молодости, кровь текла по жилам упруго, пульсирующе, ярко, а не расползалась тусклыми конвульсиями умирающей ящерицы. Хотя ему и сейчас всего сорок пять… Наверное, он из-за жены чувствует себя таким древним. Впрочем, это легко поправить. Кабаргин, вероятно, уже позаботился о том, чтобы надлежащим образом заполнить досуг своего босса.

Троянов поднялся из кресла. Часы четко отбомбили восемь, и тут же раздался звонок, уведомивший Павла Петровича, что машина ждет его у выхода из административного корпуса комбината, которым владел Троянов, а охрана стоит за дверями кабинета. Троянов открыл дверь, тяжело вздохнул и подумал: это все из-за того, что пришла ранняя осень, а она всегда тягостно действует на него, далеко не самого чувствительного человека. Вот и накатила беспричинная тоска, тревога, закопошились скверные предчувствия, похожие на могильных червей… Нет, стыдно ему, столь крупному бизнесмену, по совместительству авторитету по прозвищу Тройной, идти на поводу у детских тревог!

Но… только ли предчувствия это?

Поймав на себе удивленный взгляд личного охранника, всегда бывшего при нем и в самом деле ожидавшего босса за дверями, Павел Петрович понял, что последнюю фразу он произнес не про себя, а — вслух.

Охранник, он же руководитель трояновской секьюрити Виктор Кабаргин, был в самом деле немного озадачен выражением грусти, разлившимся по толстому, малоподвижному лицу босса. Павел Петрович был явно не в себе.

— Ничего, Виктор, — бросил Троянов охраннику. — Устал я что-то сегодня. Кстати, ты сделал, что я велел? Насчет нашего умника, чтоб к нему охрану приставили?

— Да, Павел Петрович, все как ты сказал. Деньги я передал Павлову.

— Значит, все в порядке?

— Да.

— Ну хорошо. Пускай получает свою охрану. Все-таки нам нужно охранять его, чтоб все было путем. Курица, несущая золотые яйца… Тут ничего не скажешь. А эта баба… как ее…

— Охотникова?

— Да, она в самом деле такая крутая, что ли? Или болтают?

— Я наводил справки. Все нормально. Главное, что очкарик на нее сразу же согласится. Все-таки…

— Ладно! Хватит болтовни. Поехали.

— Да, Павел Петрович. Сейчас поедем домой. То есть — на вторую квартиру. Кстати, сегодня без разницы, куда ехать, потому что твоя жена, Павел Петрович, умотала к тетушке в Питер.

— Когда?

— Сегодня днем.

— А-а, ну да. Поехали домой.

— Да, Павел Петрович, — ответил тот, накидывая на плечи босса пальто.

— Что, все чтиво свое штудируешь? — кивнул на свернутую трубочкой «желтую» газету в мощной руке Виктора Троянов. — Эх ты… дрессура! Нет бы нормальную литературу почитать, а ты всякий «желтяк». Образовываться надо, Витя. С людьми работаем, а не с тиграми.

— С тиграми тоже приходится. Да, по мне, лучше тигры и крокодилы, чем такая тварь, как человек. Тигров, не поверишь ли, жалко было… А человека — ни разу еще.

— Мало ли что… Очеловечивайся, Витя. Возьми что-нибудь хорошее почитать. А то ты порнушные комиксы листаешь да анекдоты про слонов.

— Да, босс, — привычно ответил охранник. — А газеты отчего ж не почитать? Там анекдоты смешные.

Они вышли из здания. В лицо подул ветер. Он не был холодным, но Троянову почему-то показался пронизывающим.

— Классику бы, что ль, почитал, — устало продолжил тему Павел Петрович, — Булгакова там, Чехова. У Чехова есть рассказ «Каштанка», там про цирк, все ж тебе ближе.

— Да я читал. В училище еще, по программе. Чего-то там про мертвые туши и Собакевича. Про живодерню, что ли…

Троянов тяжело вздохнул после этого экскурса своего подчиненного в классическую литературу и, придержав рукой распахнутую перед ним Виктором заднюю дверь «Мерседеса», нырнул в теплый и уютный салон. Непогоду отсекло как ножом, и Павел Петрович удовлетворенно откинулся назад, прищелкнув пальцами:

— Витя! Дай это… ну… да. — Он выхватил из руки телохранителя плоскую фигурную фляжку с коньяком и отхлебнул хороший глоток. Потом еще и еще. Блаженное тепло и спокойствие потекли по телу бизнесмена. Он отдал Виктору коньяк и уже расслабленно выговорил:

— Ну, ты, Виктор, давай не молчи как чурбан, расскажи что-нибудь, ты же знаешь, что я не люблю в тишине ехать. Тишина, она давит, а это и для пищеварения плохо, и вообще — для нервов. А все болезни, если ты не знаешь, от нервов проистекают.

— А что ж мне болтать-то? — отозвался Виктор, садясь за руль. — Тебя вот она развлечет.

Павел Петрович повернул голову и в углу салона увидел девушку, одетую легко, не совсем по сезону. На ней было довольно короткое платье, туфли на шпильках, а в тонких руках она держала несколько апельсинов.

Виктор добавил:

— Она-то развлече-о-от. Она языком трепать горазда. По-всякому, знаешь ли, им работает… Кстати, она еще и мастер спорта по карате. Любого мужика завалит, если что. Наша школа…

Девушка, о которой шла речь, пошевелилась. Апельсины словно засветились в ее руках нежно-оранжевым светом. Заметив на себе взгляд Троянова, она с невероятной ловкостью пожонглировала этими апельсинами и произнесла чуть нараспев:

— Меня зовут Виктория, что с латинского переводится как «победа». Ваша победа, Павел Петрович.

— Специально под тебя, Петрович, подбирал, — заметил Кабаргин. Она из наших, свеженькая еще, так что разомнет тебя по полной программе. Мы, Павел Петрович, пока тебя ждали, с Викой анекдоты читали в газетке. Она один очень смешной вычитала.

— Ну так расскажи. — Троянов полузакрыл глаза, лишь краем уха улавливая то, что говорит ему Виктор. Виктор и Виктория… Кстати, последняя пододвинулась и начала виртуозно массировать ему затекшую шею. И откуда только узнала, что у него к вечеру затекает шея. Наверное, Кабаргин сказал.

Охранник вел машину и, время от времени хмыкая собственным словам, рассказывал:

— Ну, это… стоят на стоянке рядом два «мерина» «шесть ноль ноль», а рядом два отруба стоят конкретных… хозяева «меринов», «новые русские». К ним подходит мужичонка этакий невзрачный и говорит: «Спорим, мужики, что я на своем „запоре“ проеду на скорости между вашими тачками и не задену их?» Ну, те смотрят на мужичонку, на его «запор», на расстояние между «меринами», которые рядышком стоят, и хмыкают: «Ну, типа, согласные мы. На пять штук баксов спорим. По рукам, значит?» — «Идет», — радуется мужичонка. «Запор» на скорости вминается в «мерсы», естественно, между ними не проскакивает и разбивает «мерсам» все, что можно. «Новые русские» смеются: «Ну, мужик, попал ты на бабки конкретно. А чего ты вообще такой довольный?» — «А ничего. Я во-о-он с теми братками, — и кивает в сторону, — поспорил на двадцать штук баксов, что разобью в хлам ваши тачки, а вы смеяться будете».

Закончив рассказывать анекдот, охранник, сидящий за рулем трояновского «Мерседеса», привычно хмыкнул, а Павел Петрович после некоторой паузы произнес:

— Анекдот из серии «Здравствуй, дерево». Как говорится, смеяться следует после слова «лопата». Ладно, будем считать, позабавил. Вот и дома практически уже.

«Мерседес» свернул в арку массивного претенциозного дома в духе типичной безвкусной «новорусской» архитектуры. Виктор кашлянул, открыл было рот, верно, для того, чтобы рассказать очередной анекдот, но в тот же момент поперхнулся на полуслове и, выругавшись, рванул руль в сторону… Завизжали шины, машину отчаянно тряхнуло, она проскрежетала крылом по стене арки и остановилась.

— Ну, сука! — рявкнул водитель. — Щас я его вздрючу, падлу! — И он полез из машины через правое кресло.

— Что это он… — тревожно выговорила Вика.

Павел Петрович очнулся. Разъяренный Виктор уже вылезал из машины навстречу… нет, не владельцу анекдотического «Запорожца», а «Москвича». Упомянутый автомонстр отечественного производства, пробороздив по правому крылу «мерса», в то время как о стену арки изуродовалось левое, сиротливо застыл, въехав в проем какой-то двери и соответственно эту дверь проломив.

— Та-а-ак! — злобно протянул Троянов, с которого мгновенно слетела дремота. — Накаркал ты своими анекдотцами, Витюша. Это… как тебя… телка! Ты ж, типа, по карате… завалишь любого, так? Ну вот и иди — помоги тезке.

Тем временем Виктор, зарядив в воздух ужасающую матерную фразу, пошел на владельца «Москвича», который стоял у стены, глядя, как с двух сторон на него надвигаются люди Троянова — Кабаргин и Виктория.

— Ну, ты, мужик, попал! — повторил фразу из анекдота озлобленный Виктор. — Ну-у, ты-ы…

Больше начала ему сказать не удалось. Кабаргин наступил на сухую ветку, и она щелкнула, разламываясь. Быть может, щелкнула и не ветка. Даже наверное — не ветка. Потому что Виктор подался вперед всем телом и взмахнул руками. А потом что-то вторично щелкнуло, но уже без всякого участия оставшейся лежать на земле ветки, и Виктор упал.

Девушка Виктория, владеющая карате, изогнулась всем своим гибким прекрасным телом, но при всем ее искусстве избежать пули оказалось делом невозможным. Пуля настигла ее в тот момент, когда она открыла ротик в беззвучном вопле, и тут же поймала им смертоносный кусочек металла. Виктория умерла мгновенно.

Убийца переступил через трупы хладнокровно застреленных им людей, приблизился к «Мерседесу» и, распахнув дверь со стороны Троянова, вскинул пистолет. Выстрелов не слышал и сам киллер — в тот момент, когда пули прошили тело не успевшего ничего понять Павла Петровича, в арке страшно завыл ветер. Рванулся, как бродячий пес на кусок упавшего с балкона сырого мяса, обглодал все звуки, все короткие предсмертные стоны и хрипы Павла Петровича — и, завернув их трубочкой, словно газету, которую недавно держал в руке Виктор, вынес на простор шумного города. Кто-то жутко завизжал в стороне — наверное, проходящая мимо бабулька, подслеповатыми глазами увидевшая в арке вечернюю сказку не для малышей.

Киллер произвел контрольный выстрел в голову бизнесмена Троянова и еще один выстрел в висок авторитета Тройного — два выстрела в одну и ту же голову, — затем бросил пистолет на землю рядом с трупами Виктора и Виктории. А потом наклонился и подобрал… нет, не пистолет, только что им выброшенный, а газетку с несмешными анекдотами про «новых русских».

— Почитаю в свободное время, что ли, — пробормотал он и, надвинув на лоб черную вязаную шапочку, длинными шагами ушел вслед за унесшим звуки расстрела ветром, кувыркающимся в ворохах опавших листьев.

Глава 1

Явпилась глазами в экран моего домашнего кинотеатра, наблюдая за захватывающими кадрами нового французского фильма «Видок» с Жераром Депардье в главной роли. Фильм в самом деле впечатлял, тем более что — в отличие от аналогичных забойных блокбастеров американского производства — все было снято на редкость правдоподобно и достоверно, вплоть до широких желтозубых улыбок. Ибо в девятнадцатом веке такая бытовая мелочь, как отбеливающая зубная паста, еще не была изобретена.

Тетушка вошла в комнату так же бесшумно, как если бы она была кошкой. Кстати, о семействе кошачьих. Не далее как позавчера она ввела в нашу доселе тихую квартиру непонятное существо, представлявшее собой нечто среднее между клубком пряжи на ножках и непомерно разросшимся хомячком. Существо было задекларировано как котик. Этим котиком тетушка утоляла жажду общения с братьями нашими меньшими и реализовывала клондайки нежности, накопившиеся у нее с давних времен. Котика звали то ли Тема, то ли Тима, и он обладал удивительной способностью все сшибать и демонтировать. Это касалось и громоздких вещей типа гладильной доски вместе с утюгом на ней, которые котик Тима-Тема не мог сдвинуть, казалось бы, по определению.

По внедрении в дом живой твари тетушка стала притихшей и умиротворенной. Передвигалась по квартире совершенно бесшумно, с Темой-Тимой на руках. Хотя по отдельности они представляли собой удивительно шумные единицы, что тетушка со своими рассуждениями о настоятельной необходимости моего скорейшего замужества, что котик, существо невероятного аппетита и невероятных же моторных качеств. Но в полном соответствии с законами арифметики минус на минус дает плюс: два шумных существа, объединившись, дали в результате совершенную тишину.

— А, фильм смотришь? — спросила тетя Мила. — Что за фильм-то? С Депардье? Это где он играет метрдотеля у какого-то принца…

— Нет, — ответила я, — это другой. Тут он играет начальника полиции Парижа Франсуа Видока.

— Ага, — кивнула тетушка, — вспомнила. Это где убийца — журналист?

До меня сразу не дошло, что она, собственно, сказала. А когда дошло, то я, невольно выругавшись, выключила фильм и повернулась к любезной родственнице со словами:

— Ну, спасибо, тетушка, просветила. Это как в анекдоте, да? «Хорошая книга, никогда не угадаешь, кто во всем виноват. Почитай обязательно, не пожалеешь. Я только на предпоследней странице догадался, что убийца — парикмахер». Большое тебе спасибо!

— А что такого? — выговорила тетя Мила. Потом несколько смутилась и, погладив Тиму-Тему, добавила: — Просто я уже видела этот фильм.

— Да я поняла…

— Ты, Женя, не расстраивайся, — отозвалась она. — Ничего страшного, честное слово — ничего страшного. Между прочим, этот Видок стал прототипом для бальзаковского Вотрена.

— Очень за него рада, — буркнула я.

— За Вотрена?

— И за Бальзака тоже. Ну, тетушка, благодаря твоим стараниям я теперь свободна, у меня появился лишний час. Надо посвятить его себе, любимой.

— Да, конечно, конечно, — отозвалась она. — Ты, Женя, вообще странный человек: то развиваешь бурную деятельность и не спишь по нескольку ночей кряду, то, знаешь ли, лежишь на боку и совершенно ничего не делаешь. Даже я вот меньше похожу на старуху, чем ты в такие моменты.

— Опять пошла агитация в пользу физкультуры и спорта… — вяло отозвалась я. — «Главный академик Иоффе доказал, что чай и коф-фе вам заменят спорт и проф-фи…»

— «…лактика», — договорила тетя. — Кстати, Женя, как тебе этот котик? Он у нас уже два дня живет, а ты до сих пор не сказала, что о нем думаешь.

— Да я о нем не думаю, — отмахнулась я. — Я вообще животных не люблю. Котов там всяких, псов… крокодилов-бегемотов.

— Ну, еще бы ты сказала что-нибудь другое… — разочарованно сказала она.

Я встала, извлекла DVD-диск с «Видоком» и со вздохом уложила его в коробочку. Котик мяукнул, вырываясь из рук тети Милы, и вскарабкался на портьеру. Сделал он это с врожденным мастерством профессионального верхолаза.

— Ох, не люблю я эту живность… — уныло повторила я.

И в ту же самую секунду раздался телефонный звонок.

* * *

Тетушка взяла трубку и произнесла почему-то басом, хотя у нее всегда был вполне нормальный женский голос:

— Алло! Да. Добрый вечер. Евгению Максимовну? Одну минуту. Тебя, Евгения Максимовна, — протянула она мне трубку.

— Слушаю, — сказала я.

— Здравствуйте, Евгения Максимовна, — зазвучал в трубке весьма тонкий, даже чуть писклявый, но, несомненно, мужской голос. Такими голосами, говорят, обладали евнухи в сералях.

— Добрый день, — сказала я, и в ту же секунду чудесный котенок Тима-Тема прыгнул с портьеры прямо мне на плечи. Я аж присела. — С кем имею честь?

— Меня… гм… зовут Федор Николаевич, — представился звонивший. — Федор Николаевич Нуньес-Гарсиа.

— Простите?

— Нуньес-Гарсиа, — терпеливо повторил Федор Николаевич. — Вы, может быть, слышали обо мне или… Словом, я директор тарасовского цирка. А моя фамилия, как вы сами понимаете, испанского происхождения. Моя мать — испанка, которую привезли из Мадрида в конце тридцатых, когда там шла гражданская война. Ну, как мать знаменитого хоккеиста Харламова. Правда, по паспорту я — Лаптев, но я предпочитаю именоваться Нуньес-Гарсией, потому что я не только администратор, но еще и выступаю в качестве дрессировщика. Точнее, выступал до недавнего момента. Хищные звери — это мой конек, — сообщил мой собеседник, невольно скаламбурив.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Но видите ли, уважаемый Федор Николаевич, я не поняла сути. Что вы от меня хотите?

— А, это да, это — да. Евгения Максимовна, нам нужно встретиться. Мне рекомендовали вас как прекрасного специалиста в своей области, и я хотел бы сотрудничать именно с вами.

— Ну хорошо, — кивнула я. — Давайте встретимся. Где вам удобнее?

— Мне удобнее в своем кабинете, — отозвался он. — Дело в том, Евгения Максимовна, что в настоящее время я предпочитаю не высовываться никуда, да и… Словом, и не телефонный это разговор.

— Значит, в вашем кабинете? — переспросила я.

— Да, у меня, на улице Слонова. Правда, замысловато: цирк на улице Слонова? Кстати, скоро я привезу в город замечательную программу со слонами. Индийскими. Если, конечно, доживу до нее. — Далее послышался трубный звук, какой издает полузасоренная раковина, всасывающая воду, а за ним прозвучало пояснение: — Это у меня насморк, извините.

Ссылка на насморк, данная в тесном соседстве с пессимистической фразой «если доживу…», меня впечатлила. Я отозвалась:

— Хорошо, Федор Николаевич. Мне приехать прямо сейчас?

— Желательно, — промолвил он. — Адрес: Слонова, 81, городской цирк…

— Благодарю вас, я знаю, где находится цирк. Недавно там была на концерте Нильды Фернандеса и Бориса Моисеева. Вы лучше объясните, как мне найти ваш кабинет.

— О, это очень просто, — сказал Федор Николаевич. — Решительно просто. Я предупрежу охранника на входе, и он вас проведет. Потому что в цирке все так запутано, что даже я порой не могу разыскать собственный кабинет. Я же всего второй год директором, а рассеянность у меня еще та… Сосредоточиться могу только со зверями. Зверь же не станет медлить: пасть разинет да и откусит что-нибудь, стоит только зазеваться.

— Понятно, — сказала я, — откусит. Но мне не хотелось бы, чтобы мне что-нибудь откусили.

— Словом, вы приедете?

— Да, — ответила я и положила трубку.

— Ну что? — сказала тетушка. — Кто звонил? Я слышала, там какой-то кудахтающий и бултыхающийся голос проклюнулся. Так, наверное, заговорила бы бочка, до половины наполненная огуречным рассолом.

— М-да, дорогая тетушка, у тебя никогда не хромало образное мышление, — мрачно отозвалась я. — Между прочим, тут нарочно не придумаешь: не успела я выразить свое неудовольствие окружающей меня флорой и особенно фауной, как позвонил и попросил о встрече не кто-нибудь, а директор нашего цирка, он же — бывший дрессировщик.

— Директор цирка? — переспросила тетя Мила. — Тлисов, что ли? Он же, по-моему, не дрессировщик, а работал в эксцентрическом жанре. Клоун то есть.

— Не знаю, о каком клоуне Тлисове ты говоришь, но звонил совсем другой человек. Этакий мачо с фамилией чуть ли не Васко да Гама.

— Васко да Гама?

— Шутка. Фамилия его — Нуньес-Гарсиа. Представляешь?

— И он — директор цирка? — спросила тетушка.

— Директор.

— А куда Тлисова дели? Я точно знаю, что фамилия директора нашего цирка Тлисов. Когда я работала юристом, у нас были с ним дела. А, ну да! Тлисова же сняли — там какое-то нечистое дельце открылось. Совершенно верно. Значит, теперь вместо него директором… м-м… Гарсиа Лорка?

— Ты, тетушка, еще Гарсиа Маркеса вспомни, — улыбнулась я. — Лорка — это поэт. А нашего укротителя зверей и по совместительству директора цирка зовут Нуньес-Гарсиа. У него мать — испанка. А сам он, кажется, чудак…

* * *

Чудак с экзотической фамилией Нуньес-Гарсиа оказался высоким сухощавым человеком, чем-то напоминающим Жака Паганеля, только остригшего волосы и надевшего очки в не совсем типичной для него, то бишь для месье Паганеля, оправе. У Федора Николаевича был внушительный кадык, который во время разговора двигался вверх-вниз, и чем экспрессивнее говорил директор цирка, тем больше была амплитуда движений. Кроме того, длинное и сухое его лицо было оснащено внушительными, торчащими в стороны усами, которые не воспринимались слитно с обликом и казались накладными, хотя, бесспорно, были натуральными.

Когда я вошла, директор перебирал бумаги с такой поспешностью, словно они жгли ему пальцы. При моем появлении он дернул головой так, что очки свалились с переносицы, и проговорил:

— Я занят. Зайдите попозже. У меня, некоторым образом, посетители!

Я, откровенно говоря, юмора не поняла. Четко договаривались на определенное время, и вдруг извольте получить: занят он, посетители у него! А где они, посетители? Нет же никого, кроме меня. Собственно, я и есть «посетители». Только в единственном числе.

— Федор Николаевич… — решительно начала я. Кадык директора цирка заплясал, как ударник аппарата для вбивания свай.

— Вы ведь по поводу номера с эквилибристами? Номер зарезан, говорю вам, и попрошу обойтись безо всяких апелляций!

— В самом деле? — переспросила я. — Честно говоря, Федор Николаевич, меня не очень сильно волнует судьба номера, исключенного из программы. Мы с вами уславливались о встрече. Я Охотникова, мы говорили с вами по телефону буквально два часа тому назад.

Чудак директор откинулся в кресле назад и стал щуриться. Выражение его лица приняло откровенно комичные формы. Сам он, без сомнения, этого не замечал.

— Ах, простите, тут у меня маленькая запарка, — произнес он растерянно, а затем автоматически поднял трубку зазвонившего телефона и рявкнул со звенящими металлическими нотками в голосе: — Меня нет! Кто говорит? Говорит автоответчик! Все, на сегодня я закрыт! Вот ироды, — заговорил он, снова сменив тон, и повернулся ко мне, — нет никакого покоя. У вас, Евгения Максимовна, случаем, нет запасных ушей? А то мои отваливаются. От постоянных разговоров, звонков, требований разных дурацких…

— Перейдем все-таки к делу, — скромно напомнила я, поняв, что этот монолог может продолжаться довольно длительное время. — Я вас слушаю, Федор Николаевич.

— Да, конечно, конечно… Словом, Евгения Максимовна, я попал в совершенно непонятную ситуацию. Непонятную, по крайней мере, мне. Я… в такие ситуации еще не попадал, хотя жизнь у меня довольно богата впечатлениями. Я бывал на гастролях во многих странах мира — в Японии, Италии, Канаде, на исторической родине в Испании, наконец. Я многое пережил. Моя бывшая работа сопряжена с нервными встрясками — сами понимаете, постоянное соседство со свирепыми хищниками… Хотя лично мне звери давно уже не кажутся свирепыми. Я, в некотором роде, воспринимаю их не как существа, которые требуется укротить, а скорее как коллег по ремеслу, что ли. Я у них вроде как за главного, и все. Наподобие… дирижера у оркестрантов, что ли. Много лет работал… стаж… и вообще… Но, честно говоря, ни разу я не встречался со столь непонятными форматами дела, как то, в которое угодил я сейчас. Уф… вступление можно считать законченным.

«Да, для вступления более чем достаточно! — подумала я. — Однако этот тигриный дирижер весьма многословен, его полосатый коллега за это время не один килограмм мяса сожрать может. Причем — вполне еще живого мяса».

— Да, я вас слушаю, — как шаман заклинание, в который раз повторила я. Директор смерил меня пристальным взглядом, привстал за столом и, вытянув длинную шею, прошептал:

— Словом, Евгения Максимовна… на моих тигров кто-то охотится.

— Простите, — недоуменно произнесла я, — но мне не совсем понятно… то есть как это — охотится? Тут, кажется, не Индия и не Бангладеш, чтобы… Как это?

— Очень просто. Кто-то открыл сезон охоты на моих тигров. В самом что ни на есть буквальном смысле! То есть, конечно, не совсем буквальном, но… Понимаете, некие злоумышленники… гм… покушаются на моих тигров. А это очень дорогие существа!.. Не мне лично дорогие, хотя мне мои тигры, конечно, дороги, а вообще — по стоимости. Вам известно, Евгения Максимовна, сколько стоит один тигр? Нет? Так вот, стоимость одного тигра исчисляется даже не тысячами, а десятками тысяч долларов, понимаете? Короче, стоит он как хороший джип! — И директор уставился на меня пронзительным взглядом круглых глаз, верно, призывая к тому, чтобы я ужаснулась вместе с ним потенциальной возможности похищения тигров.

Но я не ужаснулась. Федор Николаевич, конечно, был наполовину испанцем, но менталитет у него был откровенно наш, русский: он долго запрягал, но быстро ехал — то есть сначала томил предисловиями и предысториями, а как перешел к собственно проблеме, то пустился в такой калейдоскопический опор, что я ничего и не поняла. Очевидно, уважаемый директор перескакивал с пятого на десятое, пытаясь донести до меня самые эмоциональные моменты своей проблемы. А была ли проблема?

— Вы не понимаете? — спросил он таким тоном, как будто он говорил самые обыкновенные и простые вещи, вроде что дважды два — четыре, а я никак не могла въехать.

— Простите, господин директор, но я действительно немного не понимаю, — сказала я с легким недоумением в голосе. — Наверное, ваше тревожное состояние объяснимо… но вы его пока не замотивировали. Что я должна понять? Что некто покушается на ваших тигров? Но тигр — не дитя малое и не девушка-институтка. И каким образом на них охотятся? Они же все, если мне не изменяет память, находятся в клетках и живут в тщательно охраняемых помещениях. Тем более тигр и весит прилично, такой охотничий трофей не спрячешь.

— Хорошо, — сказал директор. — Я, кажется, начал несколько… гм… чересчур экспансивно. Ну, это поправимо. Начну с самого начала.

И он стал рыться в своих бумагах с такой яростью, что я заподозрила фразочку «начну с самого начала» в самой что ни на есть печальной буквальности. Вот он вынет сейчас из стопки свидетельство о своем рождении и скажет: «Я, Федор Николаевич Нуньес-Гарсиа, урожденный Лаптев, родился, жил и вырос…»

Но нет. Бумаги, верно, служили у него неким громоотводом для чрезмерной его горячности. Потеребив бумаги, две-три из них разорвав в лапшу и разметав бумажный мусор в окрестностях мусорного ведра, Федор Николаевич заговорил более спокойно:

— Цирк наш — заведение весьма серьезное, и хоть деньги он приносит небольшие, тем не менее инвентарь и особенно животные стоят очень дорого. Были случаи, что работники цирка, конечно, не самые сознательные, списывали животных якобы по болезни или по смерти, а на самом деле продавали вполне живых и здоровых зверей какому-нибудь распальцованному Толяну или Коляну в личный зоопарк. По бросовой цене. Понимаете?

— А, к примеру, если бы какой-нибудь «новый русский» захотел приобрести у вас животное, вы могли бы продать ему? — спросила я, вспомнив, как один мой знакомый купил себе в бассейн маленького крокодила родом с Нила и забавлялся тем, что выпускал его в тот момент, когда в воде плескались его гости. И потом забавлялся, наблюдая за тем, какая воцарялась паника. Милый человек…

Федор Николаевич насупил лоб.

— Продать… гм… — произнес он. — В принципе такое возможно, конечно, просто не очень желательно. Не люблю я всяких толстосумов. Впрочем, это мои личные симпатии-антипатии. Евгения Максимовна, я работаю на посту директора год, и за все это время подобные купли-продажи не проводились. Вот так. Старый директор, Андрон Ильясович Тлисов, был снят за некие злоупотребления, быть может, при нем что-то наподобие и случалось. Но в мое директорство никаких злоупотреблений! Не было, да-с! — горделиво повторил мой собеседник, раздувая ноздри.

— Но я все-таки еще не посвящена в суть проблемы, — сказала я. — В чем дело-то? Вы наводили обо мне справки, прежде чем позвонить, вы меня пригласили, а значит, готовы потратить деньги на мои услуги, но тем не менее сути проблемы не излагаете.

— Хорошо, — сказал директор. — сейчас я перейду к сути. Понимаете, у меня пропал тигр. Как провалился сквозь землю! В общем, представляете, что значит украсть из запертой клетки хищное животное массой около пятисот килограммов? Да так, чтобы не осталось следов? Нет, вы не представляете!

— Не представляю, — машинально повторила я.

— Более того, у четырех животных обнаружены следы тяжелого отравления, — продолжил директор. — Но работник, который кормит тигров, клянется и божится, что не давал им ничего, что выходило бы за рамки их обычного рациона. Я ему верю. Это старый испытанный работник, он в цирке около сорока лет, и никогда не позволил бы себе издеваться над животными. У него — его фамилия Чернов — нет семьи, и тигры ему вместо детей.

— О пропаже тигра заявлено в милицию? — спросила я, не скрывая недоумения.

— Да, конечно! Они, кстати, у нас по соседству: мы — с одной стороны улицы, они с другой. Когда у них отопление отключали, они к нам греться прибегали.

— И что?

Федор Николаевич пожал плечами:

— Да ничего! Все, что знал, рассказал, заявление приложил, как полагается. Только они мне в лицо расхохотались. Говорят, у нас три убийства, причем все сразу и в одном месте, а вы тут со своими тиграми лезете. Назначили на расследование лейтенанта Голокопытенко. Есть у них такой индивид — они его бросают на все висяки, чтобы потом плохую раскрываемость на Голокопытенко же и списать. Вот и моего тигра на Голокопытенко повесили. Этот Голокопытенко у меня был, нас выспрашивал, сам истории разные рассказывал. Болтун такой, что не дай бог! У него на каждый случай по истории из жизни полагается. Так что на расследование, видимо, у него времени и сил не хватает, все на болтовню уходят.

— Когда пропал тигр? — едва сдерживая неуместную улыбку, проговорила я.

— Позавчера. Ночью, разумеется.

— А три убийства в одном месте — это, случайно, не на Вишневой ли улице? — спросила я. — Те, вчерашние?

— Да, по-моему, это. Там какого-то бизнесмена застрелили вроде как.

— Совершенно точно, — заметила я. — Только не какого-то, а Павла Петровича Троянова, замечательного деятеля, владельца двух зерноперерабатывающих заводов и одного водочного комбината, мецената, благотворителя и друга детей, депутата облдумы и вообще прекрасного семьянина. Правда, в прошлом прекрасный семьянин отмотал три срока общей продолжительностью семнадцать лет и в уголовном мире имел погоняло Тройной.

— Одеколон? — машинально отозвался мой собеседник.

— Не знаю, что он пил раньше, но в последнее время господин Троянов позволял себе баловаться разве что виски «Маклахлан» или же французским коньячком. Хотя в списке употреблявшихся им напитков наверняка числятся и спиртяжка, и брага, и чифирь, и даже упомянутое вами средство гигиены. А убили его, если мне не изменяет память, в тесной компании с его начальником охраны и с некой девицей, явно не отягощавшей себя нормами морали. Начальник охраны Троянова, господин Кабаргин, даже был мне смутно знаком.

— Кто-кто? — переспросил Федор Николаевич. — Ка-ба… как?

— Кабаргин. Виктор, кажется… Владимирович. А что?

— Да нет, ничего. — Директор цирка потер ладонью лоб. — Н-ничего. Кабаргин… гм.

Я отвела взгляд от лица вспотевшего директора, который был явно чем-то озабочен, но старался того не показать. Ничего страшного, придет время объясниться и касательно этой недомолвки. Или, быть может, мне просто показалось, что имела место недомолвка.

— Одним словом, я знаю: лейтенант Голокопытенко никогда в жизни не сумеет разыскать моего Пифагора, — с печальным вздохом произнес Федор Николаевич.

— Простите, кого? — в который раз на протяжении разговора впала в недоумение я.

— Пифагора. А что? Так зовут тигра, которого у меня украли. Я люблю науку и искусство, у меня, кроме Пифагора, есть тигры Гомер и Одиссей, лев Тацит, а также гордость моего цирка — пантера Ксантиппа. Сокращенно — Ксипа. Конечно, можно называть ее и Ксюша.

— Ксюша… — отозвалась я. — Скажите, Федор Николаевич, а я-то каким манером могу вам помочь? Честно говоря, пока я не очень это понимаю. Вам, быть может, дали неверные сведения обо мне? Я телохранитель. Я предоставляю охранные услуги, и предоставляю их людям. А не тиграм и пантерам Ксюшам.

— Ну хорошо, — отозвался Федор Николаевич, — если вы не хотите говорить о зверях, то могу перейти к людям. К дрессировщику Павлову и к себе самому. Дело в следующем. Позавчера вечером — а в ту ночь как раз пропал тигр — мы с Павловым сидели у меня дома. Пили вино. Я вообще люблю красное вино, и в этом году я много понавез хороших марочных бутылок. Мы пили вино, беседовали. Моя квартира находится на втором этаже нового дома, а времена у нас сами знаете какие, так что там все забрано решетками. Мы сидели в гостиной, и вдруг мне послышался какой-то шум — глухие звуки, едва слышные. Квартира у меня большая, к тому же в ней полно зверья — ручная крыса, две кошки, медвежонок и питончик, — но на сей раз шумели явно не они. Я-то досконально изучил, какие разновидности шумов они могут издавать. Нет… тут был механический шум. Я извинился перед Павловым, вышел из гостиной и прошелся по комнатам. Мои подозрения подтвердились: в одной из комнат я обнаружил перепиленную решетку, распахнутую створку и — следы…

— Следы? — переспросила я. — На подоконнике?

— И на подоконнике, и на полу. В той комнате, где я все это обнаружил, никто не живет… Я — вдовец, пока живу один, а дочь гостит у родителей своей матери, моей покойной жены, в Москве. Следы проникновения были совсем свежие, и, вероятно, воры что-то искали — деньги, ценности ли… но только очевидно, что проникший в мою квартиру человек еще минуту назад был там. Понимаете? Честно говоря, я изрядно перетрусил, хотя и привык напрягать нервы и вообще… Словом, Евгения Максимовна, я вернулся к Павлову и рассказал обо всем. И он подумал, что это совсем нехорошо.

— Интересная у вас манера выражаться, Федор Николаевич, — не удержалась я. — О каких-то малосущественных вещах вы говорите сразу и в количествах, серьезно превышающих все нормы разумного, а вот то, что действительно важно, приберегаете на потом. Насколько я поняла из нашего телефонного разговора, где вы были не в пример предметнее, чем сейчас, у вас есть определенные опасения за свою жизнь. На чем они основываются?

— Вы знаете, Евгения Максимовна, я полагаю, что это какая-то массированная атака на меня и на возглавляемый мною цирк, — проговорил мой новый клиент. — Не понимаю, кому и зачем сие понадобилось, но… Словом, я действительно имею причины опасаться и за сохранность циркового имущества, и за жизнь зверей. Да и за безопасность персонала и свою собственную тоже.

— Гм… — проговорила я. — А что неприятного и необычного произошло еще? Ведь, насколько я догадываюсь, после ваших совместных посиделок с дрессировщиком Павловым произошло еще что-то. Я права?

Федор Николаевич покачал головой и произнес:

— Даже не знаю, как вам сказать, Евгения Максимовна… В общем и целом — да. Произошло. Я после происшествия в моей квартире решил поехать на дачу, а в квартиру… гм… впустил бригаду из строительной фирмы, которой заправляет один мой хороший знакомый. Обезопасил свой дом таким образом от возможного посягательства на мое имущество. Хотя, как мне кажется, не на имущество вовсе охотились, потому что в той комнате, в которую влезли, находилось немало ценных вещей, сувениров, которые я привозил из разных стран… но все они остались нетронутыми.

— Так, интересно.

— Одним словом, я впустил бригаду строителей, тем более что давно собирался сделать кое-какой ремонт… Ну и следовало же отремонтировать оконную решетку или поставить новую взамен перепиленной.

— Да, разумеется.

— Сам же я отправился на дачу, на своей машине. Я неплохой водитель, так что… словом, я поехал один. Взял с собой немного мяса, бутылочку вина и… вот.

— Что — вот? Все?

— Все, — поспешно подтвердил Федор Николаевич, что утвердило меня в убеждении, что тут как раз далеко не «все».

— Я выехал по Новоастраханскому шоссе, — продолжал директор цирка, — добрался до моста через Волгу, проехал мимо милицейского КПП и уже на тринадцатом километре почувствовал, что меня… ведут. Дело в том, что я езжу на довольно старенькой «восьмерке», так что не могу позволить себе лихачить, хотя иногда хотелось бы. У меня ведь перед этим была иномарка, но ее угнали в прошлом месяце. Теперь вот езжу на синей «восьмерке». Так вот, увидел я, что ко мне приклеился серебристый джип «Тойота-Лендкрузер». Сами понимаете, что такой агрегатище мою «восьмерку» догонит и перегонит, как СССР Африку. Только вот не хотел он меня перегонять. Ехал я сто, и он — сто. Я восемьдесят или семьдесят пять, и он столько же. Понимаете?

— Понимаю, — сказала я. — А если вы пытались набрать скорость, то злополучный джип, разумеется, тоже набирал скорость и упорно от вас не отлеплялся. Обычный такой «хвостик». Так. Что же последовало далее?

— Я от него оторвался, — сказал Федор Николаевич.

— И как же вам это удалось?

— Когда дорога сворачивает к моей даче, там есть хитрый изгиб вдоль холма, когда впереди идущую машину не видно, даже если она в пяти секундах езды от тебя. Я дал задний ход и заехал на боковую грунтовку, по которой идет дорога в лес. Сделал это буквально у них перед носом, они проскочили и меня потеряли.

— Ага, — сказала я. — Судя по всему, вы опытный водитель?

— Точно. Я вообще люблю с машинами повозиться, есть у меня такая слабость. Я потому и воспринял очень болезненно, что у меня угнали «БМВ». Хорошая была машина, я ее из Германии пригнал. Хоть и подержанная, но пахала отменно.

— Ну хорошо, хорошо, — сказала я, — вы, Федор Николаевич, наверное, сегодня просто не в духе, вас все в сторону, на детали тянет. Итак, вас кто-то преследует. Что вы хотите от меня?

— Наш цирк скоро выезжает на гастроли, — проговорил он. — Обычно мы летаем самолетом или ездим на поезде, но тут у нас гастроли в средней полосе России, так что мы воспользуемся автотранспортом. Тем более что слонов, которых рекомендуется возить только по железной дороге, мы не берем. Весь инвентарь и зверей погрузим в несколько фур, прицепленных к «КамАЗам». Сам же персонал цирка поедет в автобусе. Я же обычно езжу в кабине головной машины, на которой традиционно везут тигров. Подготовка к гастролям уже выработалась у нас в некий ритуал, так что все давно распределено.

— Вы хотите, чтобы я ехала с вами и обеспечивала безопасность вашего цирка? — спросила я. — Так? Я правильно поняла?

— Да, — сказал директор. — У нас недавно уволились двое охранников, и мне так или иначе требовалось бы найти новых. Я решил нанять одного, но более высокого класса. А именно — вас.

Я улыбнулась и произнесла:

— Экономия за счет сокращения одного рабочего места? Только сразу предупреждаю, Федор Николаевич, что на мне экономить бесполезно.

— А я и не собирался, — отозвался он. — Напротив, я предлагаю вам хорошую сумму за то, что вы доедете с нами от Тарасова до Москвы. Промежуточные пункты — Пенза, Тамбов, Рязань. В каждом городе — только одно выступление, что означает остановку на два дня.

— Гм… — сказала я. — И сколько же по времени займут гастроли?

— Я назвал только один этап, — поправил меня директор цирка, — первый. На время этого этапа я и хочу вас нанять. А дальше… гм…

— Что — дальше?

— Дальше, может, что и выяснится, — неопределенно закончил он.

— Хорошо, — сказала я. — И на какой же сумме мы можем сойтись?

Он назвал…

Глава 2

Я медленно вышла из здания цирка. В предночном звездном небе что-то хрипело и рвалось — завывал ветер, но тут, на предцирковой площади, где горели огоньки и по лавочкам сидела, распивая пиво и прочие напитки, молодежь, кипела жизнь. Я тоже села на лавочку — хотелось поразмыслить над полученным предложением. Однако место оказалось чересчур бойким для спокойных размышлений: почти сразу я была атакована двумя подвыпившими молодыми людьми, которые размахивали жестяными банками с дешевым пивом, будто национальными флагами. Парни начали настойчиво приглашать меня присоединиться к их компании, но я решительно отказалась и пошла к проезжей части, чтобы поймать такси и отправиться домой.

Меня почему-то озаботило то, какие выгодные условия сотрудничества предложил Федор Николаевич свет Нуньес-Гарсиа. Честно говоря, я всегда предполагала, что в отечественных цирках денег немного, да и вообще бюджетники не склонны шиковать. А тут директор тарасовского цирка предлагал такие деньги, за которые можно и жизнью рисковать. А я, честно говоря, особого повода для риска во всем им изложенном не видела. Хотя, если заказчик платит столько, я вообще-то готова охранять хоть конуру от проживающей в ней собаки.

Шутки шутками, однако я действительно не могла пока понять, за какие такие заслуги Федор Николаевич предложил мне столь превосходное вознаграждение. Идя на встречу с ним, я готовилась к утряске финансового вопроса с потенциальным клиентом, но рассчитывала на сумму примерно вдвое меньшую. А никакой утряски и не было. Неконкретный, показательно эксцентричный и пугливый бывший дрессировщик, а ныне цирковой администратор просто взял, можно сказать, да и отвалил совершенно неожиданно весьма крупную сумму. Более того, в качестве задатка он сразу выдал мне полторы тысячи долларов. Ни больше ни меньше.

Не могу сказать, что это самый большой аванс в моей жизни — случались и покруче. К примеру, не далее как два месяца назад я сподобилась получить задаток аж в пять тысяч баксов, но вот только задача передо мной стояла совершенно иная: моим клиентом был влиятельный банкир, обложенный, как волк флажками. Работая на него, я неоднократно рисковала жизнью и в конечном итоге спасла только чудом, так что и задаток, и окончательная сумма гонорара были отработаны мною сполна. А тут… украденный тигр, непонятное проникновение в квартиру этого Нуньеса-Гарсии, поездка на дачу с «хвостом»… Словом, ну никак я не видела, за что тут следовало платить.

В любом случае деньги получены, контрактик мы с директором подмахнули, так что мне оставалось только с легкой душой готовиться к предстоящему путешествию.

В этот момент меня взяли под руку. Подумав, что те два молодых человека, которые усиленно выдвигали свои кандидатуры в мои спутники жизни на вечер, решили оформить попытку дубль два, я повернулась и уже хотела было сказать, что думаю по их поводу, но увидела совершенно незнакомую физиономию. Она, если говорить откровенно, впечатляла: на ней тускло копошились два небольших синеватых глазика и имелся нос, свернутый вялой картошкой. А еще на физиономии очень обильно были представлены брови — густые, как у незабвенного Леонида Ильича, они срослись на переносице и прорисовывались над глазами этаким изумленным шалашиком. Помимо всего прочего, физиономия была густо усеяна веснушками и выражала некий вопрос.

Я мимикой выразила свое изумление, и вопрос был немедленно озвучен:

— Следовательно, это — вы?..

Формулировка была такой очаровательно непосредственной, и сопровождался вопрос такой напористой улыбкой, что мне ничего не оставалось, как кивнуть и ответить по всей форме:

— Следовательно, это я. А вы, собственно, кто?

— Я за вами наблюдаю, — объявил бровасто-веснушчатый тип. — Вы, наверное, из фирмы «Дива» и, я так понял, только что были у Федора Николаевича, у директора цирка. Что-то мне кажется, этот испанский тип совсем потерял башку.

— Что? — еще больше изумилась я, испытывая еще и другие, менее положительные эмоции. — А мне кажется, молодой человек, что вы совсем не по адресу. Мне неизвестна никакая фирма «Дива», и даже если бы была известна, все равно это не повод, чтобы хватать женщин на улице за руки и вообще вести себя крайне сомнительным образом. Кто вы такой?

— Я лейтенант Голокопытенко, — заявил тот, щуря свои блеклые и при том нагловатенькие глазки. — Я расследую дело об исчезновении имущества цирка.

— Тигра, что ли?

Голокопытенко сощурил глаза до такой степени, что они превратились в щелки, сквозь которые на меня ощутимо изливались злость и ирония. Кажется, он весьма ершистый молодой человек, подумала я. Неудивительно, что на него повесили очередной, по мнению его же коллег, «глухарь».

Кстати, лейтенант завел речь именно о своих сослуживцах.

— Вы говорите, как олухи в моем отделе, — сказал он. — Для них любое необычное дело превращается в повод для подтрунивания и хохм. Так, в прошлом году было дело, когда к нам пришла одна старушка. Она говорила, что в ее поселке на самой окраине города завелась нечистая сила. Что ночью вокруг ее дома пляшут черные и зеленые змеи и кто-то страшно воет в трубе. А еще она мельком видела из окна, как мимо идут слоники. И говорят. Представляете, какой бред! И наверняка представляете, куда старушку послали, когда она пришла со своей информацией в местное управление милиции. Разговаривал с ней, кстати, мой старый знакомый Коля Сухачев, алкаш не приведи господи, и конечно же, он ей сказал: вали домой, бабка, да проспись. В ту же ночь в поселке ни с того ни с сего изрубил себе все руки топором и насадился животом на кол местный учитель, чуть ли не единственный проживающий в округе интеллигент, к тому же — непьющий. Бабка ринулась в городское управление, оттуда ее переадресовали к нам, а наш начальничек, капитан Овечкин, в тот день именины справлял, так что бабуля осталась при своих. Отфутболили ее ко мне: есть, говорят, у нас такой живчик, лейтенант Голокопытенко, он будет расследовать любую туфту, даже бегство от бабушки и дедушки Колобка с последующим его умерщвлением лисицей. Я бабку, конечно, выслушал. А на следующий день — представляете? — ее обнаружили мертвой на пороге собственной избушки и с топором в руке. Обширный инфаркт. Но что, спрашивается, дернуло бабку в сырую и холодную апрельскую ночь вылезти в одной ночной рубашке на порог, да еще с топором?

— И вы заинтересовались этим делом, лейтенант? — спросила я.

— Я заинтересовался. Но нашелся один фигурант, который меня обскакал. Точнее — обскакала. Дама с лицензией частного детектива и телохранителя. Фамилия ее, кажется, Охотникова.

— Гм, — отозвалась я, чувствуя, что мне начинает нравиться этот настырный тип, с которым, видимо, мне придется вести одно и то же дело, — давайте присядем на лавочку, лейтенант. Вон там есть свободное место. У вас… хорошая память на фамилии.

— Да уж хотелось бы верить. Ну и что же вы хотите… насчет того дела со старухой, а? — кивнул он, возвращаясь к на минуту оставленной было теме. — Оказалось, что в том поселке разлившаяся Волга затопила кладбище. Факт сам по себе неприятный, если отбросить всякие там… оккультные штучки. Одно из захоронений было пусто, а в гроб какие-то наркоторговцы засунули партию товара. И то ли у них там упаковка повредилась, то ли еще что, только препарат этот стал в больших количествах растворяться в паводковой воде. И при испарении образовывать этакие галлюциногенные пары. Днем было еще ничего, потому что на свету, как оказалось, действие паров препарата ослаблялось, а вот ночью… Ночью человеку, нюхнувшему тех паров, могло привидеться черт знает что. Вот жители поселка и посходили с ума. А капитан Овечкин, как протрезвел, объявил, что дело раскрыто, бесспорно, при содействии нашего отдела. Потому что бабка пришла сначала к нам. А это что-нибудь да значит.

— Ну, если так мыслить, то еще большее содействие в раскрытии оказал некий Сухачев — ваш, лейтенант, знакомый. Ведь к нему бабка пришла еще раньше, — улыбнулась я.

— Вот примерно так я и сказал капитану Овечкину, за что и влепили мне со-очный выговорчик, — отозвался Голокопытенко. — Так, значит… вы не из фирмы «Дива»?

— Вы удивительно проницательны, — не отказала себе в сарказме я. — А почему я должна быть именно из фирмы «Дива»? С какого перепугу?

— С перепугу не с перепугу, а услугами данной эскорт-фирмы с недавних пор часто пользуется директор цирка… м-м-м… Нуньес-Гарсиа. И наградили же его фамилией!

Рассуждения лейтенанта с фамилией Голокопытенко напомнили мне анекдот о двух хохлах, стоящих у театра оперы и балета и беседующих следующим замечательным манером: «Передрыщенко, афиша!» — «И шо?» — «Та дывись, Передрыщенко, яка смешна фамилия — Шопен!»

— Лейтенант, — произнесла я, — все-таки я не из «Дивы». И, пожалуй, я представлюсь: Охотникова Евгения.

— Голокопытенко Влади… — машинально начал он, но тут же осекся и воззрился на меня, заговорив с весьма ощутимым пиететом: — Охотникова? Значит, это вы расследовали дело, о котором я сейчас так подробно рассказывал?

— Совершенно верно, — сказала я. — Меня попросил один мой знакомый, который, кстати, и синтезировал тот самый злополучный препарат. Только он ничего не знал, его формулу использовали без его ведома — через его научного руководителя, который оказался еще тем типом.

— Знакомый? — почему-то с подозрением спросил Голокопытенко. — М-м… а как его звали?

— Почему звали? Его и сейчас так зовут, он вроде как жив и здоров. Докукин, Николай. Кстати, недавно он, кажется, защитил докторскую диссертацию и стал самым молодым доктором наук в нашей области. Ему тридцать три года. Очень талантливый молодой человек.

— Правильно, — откликнулся Голокопытенко, — Докукин фигурировал в том деле с «нечистой силой». А вы, значит, и есть Охотникова?

— Да, я и есть Охотникова. Он — Докукин, а я — Охотникова.

— А он Докукин, — машинально повторил Голокопытенко, чем вызвал на моем лице ироническую улыбку, — именно. Вы, значит, его хорошо знаете?

— Да уж куда лучше, — кивнула я. — Он мой старый знакомый, практически с детства. Правда, в последнее время что-то мы с ним не общаемся, он не звонит, не пишет. Кстати, он даже руку и сердце мне предлагал. Розы дарил. Как раз за месяц до описанного вами случая с «нечистой силой».

Говоря это, я едва не рассмеялась, потому что Николай Николаевич Докукин, при всей трагической нелепости его персоны, вызывал у меня сугубо иронические ассоциации.

Однажды этот чудный индивид явился ко мне рано утром в воскресенье, когда я крепко спала. Проклиная все на свете, я двинулась к входной двери и, открыв, недоуменно замерла на пороге.

Первое, что я увидела, был просто чудовищный по размеру букет алых роз. Правда, стоит сказать, что розы были несколько вялые и, по всей видимости, были всучены принесшему их мне незваному и раннему гостю каким-то ушлым продавцом, вознамерившимся впаять подгулявший просроченный товар особо тупому покупателю. И это, без сомнения, торговцу удалось. Самого гостя не было видно до тех пор, пока букет не дернулся в сторону, отчего половина его с легким издевательским шелестом осыпалась на пол.

Коля Докукин — маленький, довольно низенький мужчина с нелепо торчащими во все стороны редкими белесыми волосами и простеньким личиком неотесанного деревенского увальня, которого неизвестно зачем угораздило дорваться до города. У него подслеповатые водянисто-голубенькие глазки за стеклами круглых очков, широко, по-детски открытые и периодически выдающие серии конвульсивных частых-частых морганий. Более того, Коля Докукин является счастливым обладателем непомерно длинного, немного горбатого и изрядно скошенного набок носа с шевелящимися ноздрями. Иногда упомянутый нос крутится во все стороны, отчего его счастливый обладатель начинает сильно смахивать на обнюхивающую углы и стены крысу.

Таким я его и увидела рядом с розами. На затылке этого милого индивида в тот момент лихо — a la «собака на заборе» — сидел котелкообразный головной убор, вероятно, скопированный со шлема знаменитого идальго Дон Кихота Ламанчского. Зрелище было еще то!

Когда я открыла дверь и остолбенело уставилась на почтившее меня визитом чудо в перьях, оно втянуло ноздрями аромат подсохших роз и чихнуло так, что остаток букета рухнул прямо к моим ногам, а очки соскочили на кончик носа нежданного гостя.

— Здравствуй, Коля, — потерянно сказала я. — Ты что… на кладбище собирался, что ли?

— Почему на кладбище? — отозвался он в ответ на мою действительно нелепую фразу. Николай Николаевич имел ту отличительную особенность, что в его обществе все почему-то тотчас же начинали нести редкостную чушь, которая за минуту до того и в голову прийти не могла.

— Ну, розы вот… — сказала я.

— Розы — тебе.

— Да… м-м-м…. ну спасибо. Спасибо. Проходи.

— Ага. Я уже это… прохожу. Да.

По всей видимости, Николай Николаевич в то утро пробудился невероятно рано, потому что сейчас был при полном параде. По крайней мере, для него это был полный парад и полный отпад. Поскольку во все оставшиеся разы я видела его исключительно в одежках эпохи развитого социализма, как то — болоньевая куртка или же плащик из серии «мышь серая» и облезлые ботиночки типа «прощай, молодость» в придачу.

Сейчас же он был в новом костюме-тройке, который сидел на его нескладной фигуре несколько мешковато, но тем не менее довольно сносно. Да и легкое пальто, которое он, войдя, нахлобучил на вешалку так, что та едва не рухнула, было довольно приличным и, по всей видимости, не самым дешевым. Кроме того, Коля оказался тщательно выбрит, а до того щеголял с некой бородкой, имеющей весьма отдаленное внешнее сходство с тем, что традиционно растет у мужчин на подбородке и скорее напоминавшей метелку или изрядно измочаленный бинтик. От Коли пахло парфюмом, хотя и не очень дорогим, но все-таки сносным, а вообще-то обычно мой ранний визитер распространял вокруг себя ароматы химлаборатории, в которой, собственно, и работал.

Внешний вид гостя — это еще были цветочки. Ягодки ждали меня впереди. Коля выглядел очень хитро, а когда я впустила его в комнату — к счастью, тетушки не было, — то он и вовсе меня потряс. Рассказываю все честно, как было. Короче, Николай Николаевич выписал такой словесный пируэт в сочетании со столь удивительным набором телодвижений, что мне едва не стало дурно. По крайней мере, дар речи я потеряла на минуту как минимум. Так вот — он встал передо мной на одно колено, при этом вляпавшись в грязную лужицу, натекшую с его собственных ботинок, и торжественно, отчего его крысиная мордочка приобрела прямо-таки апокалиптическую важность, произнес:

— Евгения Василь… в-в-в… Евгения Максимовна, я долго, очень долго… со вчерашнего вечера, размышлял над этим решением и наконец… уф-ф-ф!.. и наконец пришел к выводу, что этого… такого… одним словом, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж! — выпалил он и, в высшей степени довольный тем, что ему удалось-таки произнести сакраментальную фразу, уставился на меня прищуренными подслеповатыми глазками.

Пораженная оказанной мне великой честью, я оперлась на стену и некоторое время бессмысленно смотрела на скромно ухмыляющуюся докукинскую физиономию. Когда же ко мне вернулся дар речи, первое, что мне удалось из себя выдавить, было растерянно-неопределенное:

— М-м-м… эта-та… спасибо, Коля, только… а чего это ты вдруг? Я имею в виду, что несколько неожиданно, да и вообще… Словом, Николай Николаевич, я должна подумать.

Понятно, что ни о чем думать я и не собиралась. Решение было вполне очевидным, но я должна была выдержать паузу, чтобы не огорчать моего эксцентричного гостя ну совсем уж молниеносным отказом. Я ведь знала его достаточно давно, и знала всегда с хорошей стороны, хотя никогда не воспринимала как мужчину.

Я спросила для того, чтобы выиграть время и хотя бы ненадолго перевести разговор в другую плоскость:

— Коля, а как твоя работа?

Маневр не возымел должного успеха: по всей видимости, Докукин был поглощен только тем, с чем явился.

— Работа… — рассеянно сказал он. — А, так… ничего, да. Так что, Женя, насчет моего главного вопроса?

— Како… а, ну да, — нехотя выговорила я. — Ну да, конечно.

Я пыталась сосредоточиться и молчала в поисках подходящих слов. Наконец, придав своему голосу как можно больше проникновенности, мягкости и сочувствия, заговорила:

— Ты понимаешь, Коля, то, что ты сказал, было настолько неожиданно и спонтанно, что я…

— А-а, тебе надо подумать? — радостно вклинился он в мою ответную речь и взмахнул рукой, отчего едва не разбил стеклянную поверхность изящного журнального столика.

Я с легкой досадой улыбнулась:

— Не перебивай. Так вот, Коля… я рада, что ты так хорошо и искренне ко мне относишься… м-м-м… Ты очень добрый и хороший человек, ты мой хороший друг… но понимаешь, Коля, ты пытаешься выйти на совсем иной уровень отношений, а для этого я должна относиться к тебе совсем по-иному. И не куксись, Докукин. Ты уж прости, Колечка, но я не могу принять твоего предложения. Все должно быть совсем по-другому.

Он обиженно отвернулся, и я не удержалась от смеха — настолько нелепо и трогательно выглядела его длинноносая очкастая физиономия.

— Нет… Женя… — пробормотал он. — То есть… ты меня выгоняешь?

— Я тебя выгоняю? Да ты что, Коля! — недоуменно отозвалась я. — Я тебя никуда не выгоняю. И не надо делать лица Гая Юлия Цезаря на последнем заседании сената: «И ты, Брут…». Лучше пойдем-ка завтракать… ты, наверное, еще не ел, если так рано поднялся?

— Не ел, — пробормотал он. — Только вот кактус откусил… показалось, что это яблоко.

Только тут я заметила, что губы Николая Николаевича в нескольких местах слегка надколоты и чуть припухли.

— Чудо ты морское, — проговорила я и, схватив его за рукав, буквально поволокла в кухню.

Так оно и было — вплоть до мельчайшего слова и жеста. И, честно говоря, эту своеобразную сцену я храню в памяти достаточно бережно. Кстати, я не стала говорить Коле, чтобы не обидеть еще больше, о том, что роз он мне подарил ровно двадцать штук. Как покойнице.

Глава 3

Голокопытенко проговорил:

— Понятно. То есть… директор цирка вызывал вас вовсе не затем, зачем я подумал.

— Ну уж конечно, не затем! Ведь вы, кажется, приняли меня за даму из элитарного эскорт-агентства…

— Значит, вы будете на него работать?

Я неопределенно повела плечами, словно давая этим жестом понять: может, буду, а может, и не буду, но в любом случае не твое это дело, лейтенант.

— Знаете, тут слишком много народу, — сказал лейтенант. — Я знаю одно место, где всегда тихо. Это рядом с нашим отделом.

— КПЗ, что ли?

— Да нет, — и глазом не моргнув, отозвался он. — Столовая при цирке. Туда мало кто ходит. Разве только Ваня Грозный там сейчас сидит.

— Кто? — протянула я.

— Ваня Грозный. Это карлик из шоу. Забавный, кстати, человек. Он не умеет писать, зато говорит на восьми языках. Вот такой типаж. Если бы не пил, цены б ему не было.

Я кивнула:

— Ну хорошо, пойдемте к вашему Ване Грозному. Если уж вы говорите, что больше там никого нет и никто на ушах сидеть не будет.

* * *

Столовая, о которой говорил Голокопытенко, в самом деле оказалась чрезвычайно безлюдным местом. Наверно, тому способствовала вывеска «Закрыто», косо висевшая на двери поверх второй вывески, столь же категоричной: «Переучет». Но лейтенанта Голокопытенко не смущали подобные мелочи. Он открыл дверь и, обернувшись ко мне, произнес:

— Тот же Ваня Грозный рассказывал мне, что когда они были на гастролях в Израиле, а там постреливали да взрывали, то евреи, из наших, российских, вывешивали на двери таблички: «Все ушли на фронт. Будем через час». Кстати, его нет, — сказал Голокопытенко, окидывая взглядом шеренги пустых столиков.

— Кого?

— Вани. Ну да ладно, без него даже лучше. А то он как напьется, то такую чушь начинает пороть, что мало не покажется.

— Куда пресси, пьянь… ви-ы-ышь, написано — закрррыто? — донесся рев из-за стойки, и следом оттуда вынырнула кудлатая рыжая голова со съезжающимися на переносицу щедро-синими глазами. — По-русски написано же…

— Опять нажрался, — сурово сказал Голокопытенко. — Твое место где? У ящиков. Ты грузчик, а опять из себя бармена разыгрываешь. Где буфетчик? Романыч, говорю, где?

Наконец появился буфетчик. Нам был отведен столик и поданы вкусные блинчики с мясом и сметаной, а также чай с вареньем. От водки Голокопытенко отказался даже решительнее, чем я.

Мы сидели за угловым столиком. Окно рядом закрывала тяжелая темная портьера, и шум вечернего города доносился в виде слипшихся, с трудом различимых шепотков. Где-то в глубине подсобных помещений столовой буфетчик Романыч распекал не в меру ретивого рыжего грузчика, поминая его родню и делая упор на матушку.

Более укромное место найти в самом деле было трудно.

— Занятно. У вас тут, я так понимаю, кредит доверия, — сказала я.

— Что-то вроде того. Цирковые — ребята хорошие, только беспутные. Мы уж по соседству смотрим сквозь пальцы на их выходки, а они тоже нам как могут помогают. Мы вот в их столовую ходим…

— Ясно.

— Вы уж простите, что я к вам пристал с этой «Дивой», — выговорил Голокопытенко. — Просто я отвечаю за расследование по исчезновению тигра. — Я едва не фыркнула от смеха, услышав последнюю фразу. — И взял, значит, на заметку самого директора, хотя он клянется и божится, что с громадным удовольствием вернул бы животное, просто не знает и ума не приложит, где его искать и кто мог похитить огромного хищника из запертой клетки, да так, что никто и не заметил. Так вот, — продолжал лейтенант, — я человек въедливый и занудный и ни от кого особенно это не скрываю. И раз я взялся за дело, пусть оно даже провисает, то считаю: нужно рассматривать ситуацию со всех ниточек, со всех концов. Понимаете? А этот Нуньес-Гарсиа, черти б его драли со всей его фамилией, толком ничего не говорит, только шарахается в какие-то никому не нужные мелочи.

Тут я мысленно согласилась с лейтенантом.

— Все ребята из нашего отдела сейчас брошены на отработку убийства Троянова — авторитета по кличке Тройной. Милый человек, — отрекомендовал почившего Голокопытенко, прожевывая блинчик с мясом, щедро политый сметаной. — Я с ним не знаком лично, но нескольких лиц из его банды знаю. Например, Вадьку Архипова. Он на водочном комбинате Троянова работает… как это у них называется… Корпоративным менеджером, во! А по-нашему — кладовщиком: он товар отпускает, накладные оформляет. Таких даже в ад не берут, потому что они и адский инвентарь — котлы и сковороды — начнут воровать, мясом поджаренных грешников торговать, выдавая его за телятину. Вадик Архипов — жулье невероятное! Хм, корпоративный менеджер… Был у меня один знакомый профессор, доктор наук, еще молодой к тому же, типа вот вашего Докукина. Когда его сократили, он нанялся в дворники, а чтоб марку не ронять, повесил себе на грудь бейдж: «Трунов Сергей Сергеевич, профессор, доктор исторических наук. Дизайнер экстерьера». Кстати, кто такой экстерьер? Собака, что ли?

Я разулыбалась во весь рот, еще пока Голокопытенко рассказывал о содержании бейджа, а когда он задал свои вопросы, и вовсе рассмеялась.

— Нет, лейтенант, не собака. Экстерьер — это то, что находится снаружи, в отличие от интерьера — объединяющего все, что находится внутри. В нашем случае «дизайнер экстерьера» — это и есть дворник. Он ведь подметает двор или там чистит снег. Выходит, правильно ваш профессор написал. Лейтенант, я хотела у вас спросить, как вас зовут? Вы начали было представляться, да что-то умолкли. От сияния моего величия, наверное.

— Я же сказал.

— Вы сказали: «Голокопытенко Влади…» Владимир? Владислав? Владилен, может быть? У меня был один знакомый — то ли осетин, то ли лезгин, — так его вообще Владикавказ звали.

— Володя я. Владимир Голокопытенко, лейтенант Волжского РОВД города Тарасова, если официально. Так вот, я говорил про то, что наш отдел брошен на расследование тройного убийства. Трех человек то есть. А главное в этом тройном убийстве — убийство Тройного, то есть Троянова Павла Петровича.

— Да вы мастер каламбура, Володя!

— Калом… бура… м-м-м. Да. Понятно. Вы, Женя, наверное, в курсе, что, кроме Тройного, убили еще двоих: Кабаргина, начальника охраны Троянова, а еще девицу как раз из эскорт-агентства «Дива», некую Вику. Викторию Алексееву. Кстати, «Диву» держит Троянов. То есть держал. Не повезло девушке — попала под раздачу… — Голокопытенко сделал паузу, крупным глотком ополовинив стакан с чаем.

Я уже несколько вошла в ритм повествования лейтенанта Голокопытенко и потому не стала пришпоривать его очередным «почему?» и «что, простите?», а просто последовала его примеру и отхлебнула чаю. В самом деле, он для столовой был куда как недурен.

— Теперь перейдем к директору цирка, — продолжил лейтенант. — Федор Николаевич утверждает, что в квартире, когда в нее залезли, он был вдвоем с коллегой, а на дачу ездил один, в компании с вином и мясом. Компания, конечно, отличная, сам бы от такой не отказался, но зарплата не всегда позволяет…

«А взяток ты, лейтенант, не берешь, — подумала я, — оттого и носишь фамилию Голокопытенко, а не, скажем, Мохнатолапенко…»

— Но мне показалось, что директор врет. Я обследовал его квартиру, в которой они пили с дрессировщиком Павловым. Так вот, пили они из трех — понимаете? — бокалов. Более того, пили старое коллекционное вино, так что в бокалах остался осадок. Во всех трех. Я не думаю, что Гарсиа и его собутыльнику пришла в голову блажь разлить вино непременно по трем бокалам, хотя их самих было двое.

— А бригада строителей? — спросила я скептически.

— Эти не пили. Я хотел сказать, что они из хозяйской тары и хозяйское же вино не пили, у них свои стаканчики и свои бутылки. Я уже опрашивал их. Строители говорят, что видели в квартире только одного Гарсию. Закончив часть работы и приготовившись ко сну, они выпили на троих бутылку водки и уснули. Ни о каких винах и бокалах речи быть не может. Далее. Нуньес-Гарсиа, то есть Лаптев, поехал на дачу… Он ведь рассказывал вам об этом, так?

— Да.

— Поехал якобы один. Да вот только неувязочка вышла с его рассказом. Гарсиа уехал после двенадцати. А после двенадцати каждая машина, проезжающая через Тарасовский мост на левый берег Волги, останавливается инспекторами центрального КПП, расположенного перед мостом. Работают до пяти инспекторов, и не заметить автомобиль они не могли. Я опросил дежуривших в ту ночь гаишников. Один из них показал, что останавливал синюю «восьмерку», в которой сидел Федор Николаевич. Инспектор его по фото опознал.

— И что?

— А ничего. Проверил он у него документы, да и отпустил. Но в том-то все и дело, что директор наш был не один. На сиденье рядом с ним сидела этакая красотуля. Инспектор бы мог на пассажира не обратить внимания, только там была, как он сказал, та-акая, что закачаешься.

— Вы хотите сказать, Володя, что это была проститутка?

— А кто же? Дочь, жена, любовница? О первой известно, что ее сейчас в городе нет, жена Лаптева давно умерла, а если бы у него была любовница, то об этом даже последняя цирковая лошадь знала бы. В цирке такие секреты долго не держатся, их быстро на растерзание общественности отдают. Это я уж хорошо знаю.

— От Вани Грозного? — улыбнулась я.

— И от уборщика Чернова, который следит за тиграми, убирает у них в клетках и кормит животных. Я с ним уже в процессе расследования свел знакомство. Хороший дядька, только пьет много. Да на такой работе как не запьешь! Кстати, говорят, что в цирке больше всего квасят клоуны. Некоторые на арену без грима выходят. Нос и так красный, как запретный сигнал светофора.

— Выдумщик вы, Володя, — сказала я. — «Запретный сигнал светофора…» Вам бы не протоколы, а романы писать. Ну и что из того, что он директор цирка: выгораживает девушку, даже если она была и в квартире, и в машине, когда Федор Николаевич ехал на дачу?

Голокопытенко пожал плечами:

— Да, вы правы. Ровным счетом ничего. Так и костоломы из нашего отдела сказали бы, и даже капитан Овечкин, если не пьяного его встретить. Только странно как-то: человек, который боится за свою жизнь, берет с собой на дачу девицу. Когда же с него снимают показания, то о девице он умалчивает. Забавно, правда?

— Бездоказательно, Володя. Весьма бездоказательно, — сказала я. — Вы не хуже меня знаете, что все это ничего не означает. Упоминал Нуньес-Гарсиа о девице или не упоминал… какое отношение это имеет к тигру? Ведь вы же по поводу его исчезновения роете материал. И к сопровождению гастрольных фур…

— …К которому, верно, приставили вас, — перебив меня, закончил лейтенант грустно, — тоже, наверное, не имеет. Более того, мне уже сказали, что я лезу не в свое дело. Какого черта, сказали мне, ты, Голокопытенко, лезешь в «мокруху» с Тройным, в дела вокруг директора цирка, если тебе поставлена одна задача: найти тигра, этого проклятого Пифагора! Кстати, о Пифагоре: всегда ненавидел геометрию. Мне по ней еле-еле «три» натянули.

— Вот что, Володя: если вам так интересно, кто был у директора цирка дома в тот вечер, когда туда залезли, то почему вы опрашиваете всех подряд, даже инспекторов ГАИ и цирковых карликов, но только не того, кто мог ответить наиболее точно? У дрессировщика Павлова вы справки наводили?

— У Павлова? — переспросил Голокопытенко. — А вот с Павловым-то я и не поговорил. И не потому, что я такой ленивый, а просто Павлов… как-то не удосуживается ни дома бывать, ни на работе. А домашнего телефона у него нет.

— Так нужно съездить.

— Я уже ездил.

— Так нужно еще съездить.

— Я три раза ездил.

— Какой нехороший дрессировщик. Отказывается быть дома в тот момент, когда к нему приезжают сотрудники милиции задать вполне невинные вопросы… — иронично пробормотала я. — А что, товарищ лейтенант…

Вопрос я задать не успела. Не потому, что подавилась блином или же не знала, что сказать дальше. Просто в тот момент в столовую, перекрытую грозными уведомлениями «Закрыто» и «Переучет», вошли двое. Один из этих двоих был карлик с огромной курчавой головой, с выпуклым лбом и громадной нижней губой. У него были маленькие, как у бульдога, глазки, сердито позыркивающие и поблескивающие, как две начищенные медные пуговицы. Его спутником был, напротив, детина огромного роста, с широким красным лицом и мощными ручищами, торчащими из засученных рукавов. Детина был атлетически сложен и обладал раскачивающейся походкой, какой шагают подвыпившие матросы. При этом передвигался он абсолютно бесшумно, даже несмотря на явно нетрезвое свое состояние.

Карлик же, наоборот, едва появившись, создал интенсивную шумовую завесу. На самом входе в столовую он напоролся на стол со вскинутыми на столешницу перевернутыми стульями. Карлик умудрился удержать равновесие, а вот стол покачнулся, стулья с него посыпались, словно перезревшие яблоки с яблони, и тотчас же за ними на пол, перекувыркнувшись, последовал стол. Карлик заскакал вокруг рухнувшей мебели на одной ноге, жалуясь на то, что ему отдавило пальцы. Свои жалобы он густо перемежал кучерявыми ругательствами.

Неудивительно, что во время этого маленького светопреставления вопрос, который я хотела было задать лейтенанту Голокопытенко, выветрился у меня из головы.

— Гррррыгоррый! — заорал карлик неожиданным басом, давя на звук «ы». — Дай душу залатать — сквозит!

— Да тебя и так уже прохватило — еле на ногах стоишь, — сказал буфетчик, появляясь. — Ты, Ваня, сегодня с утра был пьян, как я разглядел.

— Дак вчера у Маруськи день рождения был! Мы вот с Егорычем отмечали.

— У Маруськи?

— Ну да. Не веришь, что ли, Грыгорый? Егорыч, подтверди.

Громадный безмолвный детина кивнул головой.

— Хорошо погуляли, — продолжал карлик. — Маруська песни трубила. Чуть на меня не наступила. Вот был бы блинчик… Кстати, почем у тебя блинчики?

— Тебе-то какая разница, все равно в кредит жрешь, — беззлобно сказал буфетчик, — «До зарплаты, до зарплаты…» На водку у тебя есть, а на закуску не хватает.

— Не жидись, Григорий Романович, — лихо откликнулся карлик, — вот лучше послушай, как я в Канаде с Маруськой кувыркался… Были дела — баба жабу родила…

Буфетчик беззвучно захохотал. Я недоуменно рассматривала мизансцену. Голокопытенко проговорил:

— Кстати, вот и все в сборе!.. Тот, что карлик, — и есть Ваня Грозный. Он никогда не платит наличными, у него их просто нет никогда, хотя он все время рассказывает, что за границей то пять тысяч «зеленью» огребает, то семь. И самое смешное, что это правда! Видишь, как он буфетчику Романычу зубы заговаривает? Его забирать в обезьянник — дело рисковое, потому что он все время буянит, а последний раз произносил перед алкашами пламенные речи и требовал снести наш РОВД, приняв его за Бастилию. И ведь едва не снесли! И надо бы ему морду пощупать за такие дела, да нельзя. Его все у нас любят, он у директора цирка полный любимчик и три раза с нашим майором водку пил, истории о заграницах заправлял.

— А второй? Который громила?

— Второй, Женя, и есть уборщик Чернов, у которого тигра сперли. Видишь, какой здоровый. Он мне говорил, что с тринадцати лет в цирке. Значит, почти сорок лет — сейчас ему чуть за полтинник.

— Здоровенный какой, — сказала я, разглядывая богатырскую стать Чернова. — Наверное, тигров, как котят, швыряет.

— Их пошвыряешь… — поежился Голокопытенко. — Я вот только сегодня видел, какие это туши. Они мясо рвали с вил, как сладкую вату, которую дети с палочек едят. Ума не приложу, как могло выйти, чтоб тигр из-под носа Чернова пропал. Такая туша полосатая, да еще с зубами и когтями… И кому он вообще нужен? Я, честно говоря, сразу на него, на Чернова то есть, подумал, только он… Подождите, Женя. Кажется, они нас заметили.

Голокопытенко был прав. Карлик Ваня Грозный и здоровяк Чернов, получив от буфетчика бутылку водки и блюдо блинов с мясом, наскоро подогретых в микроволновке, направились к нам. Чернов был угрюм, карлик же раскинул коротенькие ручки и воскликнул:

— Вы еще не ушли? Снова по нашу душу, гражданин начальник? Ну что? Кто Пифагора спер, не знаете пока? Эт-та плохо. Пифагор был у нас тигр ученый, хотя и слопать мог любого безо всяких катетов и гипотенузы. Гипотенуза — это такой соус в Таиланде, — пояснил неожиданно Карлик, треща с невероятной скоростью и перескакивая с темы на тему. — Помнится, Пифагор задрал Машку-акробатку, а она мне нравилась. С тех пор взял я себе за правило дружить только с крупными женщинами, которых и тигр не проймет. Взять хотя бы Маруську…

— Ваня, я наливаю, — сказал Чернов, тяжело опускаясь за наш столик. — Ты, лейтенант, что-то спросить хотел?

Меня все они, кажется, упорно не замечали.

— Я поужинать хотел, — отозвался Голокопытенко.

— Поужинать? А что ж без водки? Дама водки не пьет? — как из рога изобилия сыпал слова Ваня Грозный. — Это плохо. У меня Маруся на что дама интеллигентная, а и то на свои именины изволила выкушать литр водки. Хотя при ее весовой категории литр — совершенная ерунда, даже говорить не о чем. Ты, Чернов, — черствый и бессердечный мужлан. У тебя Пифагора украли, а тебе хоть бы хны, все водку жрешь. Да если бы у меня Марусю… Маруся — это дама моего сердца… — пояснил он специально для меня, в очередной раз ломая фразу, — так вот если бы ее украли, я б покоя не знал, и вообще… Да разве Марусю украдешь! — заключил он со вздохом, взвешивая в руке стакан, до половины наполненный водкой.

В куцых пальчиках стакан казался удивительно объемистым и увесистым. С карлика Вани Грозного можно было рисовать антиалкогольный плакат: «Не пей, Иванушка, а то станешь…»

Ваня Грозный хитро подмигнул мне, а Голокопытенко проговорил, прервав мои мысли:

— Слониха.

— Что? — не поняла я.

— Да Ваня про свою Марусю рассказывает. Маруся — это слониха.

— Ага, — всунулся Ваня, — полторы тонны элегантного дамского веса. Ей литр водки — все равно что мне каплю алоэ в нос закапать.

— Да меньше, — впервые за все время разговора подал голос Чернов. — А дирик наш сказал, что за Пифагора у меня будут вычитать из зарплаты. Так что ты, лейтенант, расстарайся. Найди хвостатого. Если что, я тебе ящик водки выкачу. Или вот Ваня Грозный… Он у нас за границей часто бывает — может тебе привезти что-нибудь этакое. В общем, отблагодарим.

— А тигр Пифагор, значит, исчез в ваше дежурство? — спросила я.

— Вы тоже, что ль, от этих? — здоровяк мотнул головой в сторону Голокопытенко, безмятежно дожевывающего последний блин, и удрученно кивнул. — В мое дежурство Пифагор пропал, в мое. Ночью. У нас вообще-то все время мое дежурство. Не иначе как гнида какая-то у нас в цирке завелась, потому что человек со стороны так ловко обтяпать такое дело не сумел бы. И явно у него есть навыки работы со зверями. Тут наших бывших надо потрошить. Вот, например, Витьку, значит, Кабаргина убили, — неожиданно произнес гигант, — а ведь он тоже из наших был. Десять лет назад еще выступал, а потом к бандюкам подался. Вот и довыступался.

Чернов перевел дыхание. Наверное, эта речь была для него необычайно продолжительной.

— Кабаргин? — переспросила я. — Тот, кого убили вместе с Трояновым?

— Кабаргин всегда был сволочью перепаханной, — снова вступил в разговор карлик, потому что Чернов явно обессилел от неслыханного для себя витийства. — Он еще когда у нас работал, всегда норовил «левачка» срубить. И с нашим бывшим, Тлисовым, какие-то дела перетирал, а потом свалил в коммерцию. А Тлисова наконец-то сняли. Тлисов нас всех оптом и в розницу продал бы, — заключил человечек с именем Ваня Грозный. — Говорят, он девок наших цирковых в элитарные конторы толкал, чтобы они перед толстыми папиками выдрючивались, номера откалывали. Да и новый-то, Лапоть, Федя наш ненаглядный Нуньес-Гарсиа… пока по воровской дорожке, как целка, ходит, но ничего — ссучится. Он уже под дрессуру Лени Павлова попал, а под Лениной дрессурой даже бегемоты дохли. Был у нас бегемот Поликарп — здоровущий, как слон хороший, — и что же? На Павлова взглянул, загрустил не по-детски да и помер. В Канаде помер, кстати. А Павлов непонятно с каких доходов купил себе «мерс». Ему, наверное, родственники Поликарпа из Африки денег на похороны прислали, — грустно пошутил Ваня. — Вот мои родственники уж точно не наскребли бы на «мерс» — то.

— Твои родственники, Ваня, из-за такой мелочи и с пальм-то слезать не стали бы, — сказал Голокопытенко. — А где сейчас Павлов? Не видели его? А то я его второй день пытаюсь разыскать, да что-то никак не удается.

— Павлов-то? — отозвался карлик. — Ну видел я его сегодня. А что ему тут делать? У него других забот полно. Говорят, у него дочка собралась поступать куда-то, так надо подмазать декана, чтобы поступила. Вот он и катается. Сейчас, наверное, дома. Точно, дома. Я слышал, как он говорил, что домой поедет.

Я взглянула на Голокопытенко. Володя дожевал блин и встал:

— Дома, значит?..

Глава 4

— Поедете со мной? — спросил лейтенант Голокопытенко осторожно.

— Простите?

— Я говорю, не поедете ли вы со мной к этому Павлову?

— Не вижу смысла. Если он дома, то вы и один, Володя, прекрасно с ним переговорите. А если его дома нет, то количество визитеров, которые не попадут в квартиру, сами понимаете, значения не имеет.

— Ну ладно. Как вам эти двое?

— Забавные. Они тоже участвуют в гастролях?

— А как же!

— Значит, у меня есть теоретический шанс поддерживать с ними отношения аж три недели, — вздохнула я. — Вы на такси, Володя? Транспорт сейчас ходит как-то не особенно.

— Не особенно — это у меня с деньгами. А на такси, мне кажется, денег уходит лопатой.

— Ну ладно. До свидания. Вам в какую сторону?

— Не знаю. Сейчас гляну, у меня адрес Павлова записан в блокноте. Так… Вот, нашел. Железнодорожная, восемь, квартира девятнадцать, — сказал Голокопытенко.

Я обернулась:

— Как?

— Железнодорожная, восемь, — повторил он. — Это где-то в районе железнодорожного вокзала, если судить по названию…

— В районе железнодорожного вокзала, правильно, — быстро отозвалась я. — Вам, стало быть, надо сесть на маршрутку номер тридцать два. Как раз до места… Только она, кажется, уже не ходит. Ладно, мы сделаем лучше: я покажу вам, где это.

— Вы же не хотели ехать, Женя, — ухмыльнулся Голокопытенко, шевеля своими брежневскими бровями.

— А я и сейчас не собираюсь. Просто Железнодорожная, номер восемь, — это дом напротив моего собственного. Как цирк напротив вашего РОВД.

— Правда, что ли? Значит, мне повезло. Вы ведь на такси собирались ехать?

— На такси. Поехали уж, лейтенант. А то прохладно становится.

Мы поймали машину и доехали практически до моего дома. Судя по адресу, дрессировщик, ловко покупающий «мерсы», как рассказывал карлик Ваня Грозный, живет буквально в двух шагах от него.

— Здесь, — сказала я. — У нас дома одинаковые, значит, квартира Павлова в первом подъезде на пятом этаже. Кстати, вам повезло, лейтенант. Он дома. Свет у него в окнах горит — вон те три, видите? Я посчитала.

— Вот как? — Голокопытенко поднял голову и стал шевелить губами, очевидно, тоже производя расчеты. — Ладно, я пошел.

— Ну, счастливо, — сказала я. — Удачи вам.

— Спасибо, — буркнул тот и, время от времени оглядываясь на меня, пошел к подъезду.

Проходившая мимо бабулька, моя соседка, приостановилась возле меня и, глянув вслед многострадальному Голокопытенко, произнесла с легкой укоризной в голосе:

— Здрасти-и. Что ж ты, Женечка, кавалеров-то так заворачиваешь? На нем вон лица нет. Конечно, он не сказать чтобы красивый какой, но только и ты ж не девочка, уже тридцать на носу. Вот и тетушка твоя, Людмила Прокофьевна, говорит, что замуж тебе надо бы. А ты по ночам одна по улицам ходишь.

— Знаете, я как-нибудь сама решу, где, когда и с кем мне ходить, — буркнула я недовольно.

Мои не особенно любезные слова отчего-то вызвали у бабульки положительную реакцию. Она покачала головой и произнесла:

— Вот и в добрый час. Решишься, так оно и пойдет. А то жизнь — она, как песок, сквозь пальцы проходит. Еще недавно сама девчонкой была, а теперь вот… И дед мой, помню, здоровущий мужик был, лом гнул. А сейчас самого так согнуло, что никакой лом так не завернешь. Пойду я, Женюшка, — вдруг виновато сказала старушка, хотя я ее и не держала, — деда кефиром на сон грядущий поить…

И она медленно поплелась по направлению к соседнему подъезду — второму в доме. В первый нырнул лейтенант Голокопытенко. Я пожала плечами и пошагала было к своему собственному дому. Но успела лишь дойти до середины дворика, как вдруг позади хлопнула подъездная дверь и до моего слуха долетел полузадушенный вопль:

— Женя!

Я обернулась. Лейтенант Голокопытенко, отчаянно жестикулируя, бежал ко мне. На лице его было написано нездоровое оживление. Явно что-то случилось.

— Ну? — выговорила я.

— В общем, у этого Павлова… Я не знаю, что там такое, но… Дверь у него была приоткрыта, значит, а когда я заглянул, то… В общем… он в меня выстрелил!

— Павлов?

— Не знаю кто, но только выстрелил!

Если бы только лейтенант мог предположить, с какой удручающей буквальностью отзовется эта его фраза!

В этот же момент я резко толкнула лейтенанта в бок, и пуля, чудом разминувшаяся с его головой, расщепила скамью поблизости. Я увидела блеск потревоженного стекла, когда открывали раму в подъезде, увидела вспышку… Я еще не успела осознать увиденное, а мозг дал рукам приказ действовать, и руки мгновенно включились в ситуацию. Толкнув Голокопытенко на землю, я рявкнула:

— Жить хочешь — не поднимай головы! Спрячься за скамьей, говорю!

Он хотел что-то ответить, но я не стала его слушать и припустила к подъезду. И бежала так, будто за мной по пятам мчалась парочка дьяволов. А в подъезд влетела, уже вынув из сумочки пистолет. Я ведь всегда ношу при себе оружие.

Лифт, естественно, был отключен, о чем сообщало наклеенное на створки объявление. На всякий случай я таки помучила кнопочку вызова, но, конечно же, безрезультатно, а затем молниеносно взлетела вверх по ступенькам и оказалась на площадке пятого этажа. Да, вот отсюда, из окна, и стреляли в Голокопытенко. Острый взгляд с отработанными до совершенства профессиональной четкостью и вниманием выхватил из неподвижного полумрака все детали окружающего незавидного интерьера. Стоп, Евгения Максимовна. В глаза сразу бросилось… это.

Я одним бесшумным движением оказалась возле двери девятнадцатой квартиры и, присев на корточки, мазнула пальцем по темному пятну, расплывшемуся на сером пыльном бетоне лестничной клетки.

Кровь. Совсем свежая кровь. Тут невозможно ошибиться. Мои глаза ощупали металлическую поверхность двери, на которой виднелась табличка с цифрой 19.

Дверь была закрыта.

Или Голокопытенко, убегая, прикрыл ее, или, что гораздо вероятнее, это сделал убийца.

Я натянула на руки тонкие, почти не ослабляющие остроты осязания перчатки и взялась за ручку двери.

«Тук-тук», — сказало сердце. Созвучно ему скрипнул язычок замка — я потянула дверь на себя. Не заперто. Я отошла в сторону и, прислонившись спиной к стене, рывком распахнула дверь. Лавина света пролилась в неосвещенное пространство лестничной клетки, и на полу очертился четкий освещенный квадрат.

По всем правилам, дабы не нарваться на пулю, я прянула в проем двери, вскинув перед собой пистолет. И увидела тело бородатого мужчины с лицом, сплошь залитым кровью. Мужчина был в верхней одежде — в светлой куртке и довольно плотном свитере. Видимо, он только что пришел с улицы. Характерные полосы на брюках, кроме того, указывали, что в квартиру его просто-напросто втащили. Убийство же произошло в подъезде и скоре всего — буквально несколько минут назад.

Вывод из всех моих наблюдений напрашивался один: киллер поджидал Павлова на лестничной клетке. Сделав свое дело, он не бросил жертву в подъезде, а вынул ключи из кармана убитого, открыл ими квартиру и затащил туда труп. Быть может, убийце требовалось обыскать квартиру. Но не успел он прикрыть за собой дверь, как тут появляется лейтенант Голокопытенко. Киллер в него стреляет, и тот бежит во двор, а вслед ему летит еще одна пуля. Голокопытенко повезло и не повезло одновременно. Повезло в том, что он застал киллера буквально на месте преступления, как бывает разве что в американских фильмах, а отнюдь не в российской действительности, ну и еще в том, что после этого он вообще остался жив. Пусть меня благодарит за это…

А не повезло лейтенанту во всем остальном. Кстати, надо будет выяснить, что, собственно, он видел. Но прежде я должна попытаться задержать киллера. Если я уж во все это ввязалась, то, черт меня побери, нужно идти до конца!

Прежде всего я быстро и решительно обыскала квартиру, хотя сильно сомневалась, что киллер еще здесь. Безрезультатно. Затем я обследовала подъезд — поднялась до девятого этажа и обнаружила, что замок, на который была закрыта решетка лестницы, ведущей на крышу, сорван. Причем — выстрелом.

Я вздохнула скорее облегченно, чем разочарованно. Исчезновение киллера через крышу снимало необходимость дальнейших его поисков в данный момент. Немедленная погоня все равно ни к чему не приведет: раз киллер ушел по крыше, он спокойно выйдет через соответствующие люки — в любой из пяти оставшихся подъездов. И поминай как звали. Вдвоем с Голокопытенко мы при самом большом желании его не остановим.

Так что я вздохнула и начала спускаться вниз по лестнице.

* * *

На пятом этаже я столкнулась с лейтенантом Голокопытенко, который пренебрег моими указаниями и все-таки поднялся. Правда, на сей раз он держал в руках какой-то массивный металлический щит, при ближайшем рассмотрении оказавшийся крышкой от канализационного люка.

— Собери пятнадцать крышек и получи приз — по морде от работников «Водоканала», — раздраженно сказала я. — Вы похожи на Дон Кихота, Володя. Хотя нет, по телосложению — больше на Санчо Пансу.

Мы вошли в квартиру и захлопнули за собой дверь.

— Я прямо на него наткнулся, — мрачно выговорил Голокопытенко. — Он, конечно, сбежал?

— Ну конечно. Через крышу. Сбил выстрелом замок и сбежал. Это Павлов? — Я указала пальцем на бородатого мужчину, распростертого на полу.

— А мне откуда знать? Я Павлова ни разу не видел.

— М-да, — протянула я, присаживаясь на корточки возле трупа и внимательно осматривая его. — И как тут все было после того, как мы расстались с вами у подъезда? Как выяснилось, ненадолго расстались.

— А что было? Я поднялся на пятый этаж. Пешком, разумеется, потому что, если вы успели заметить, лифт выключен.

— Успела…

— Я смотрю — а дверь приоткрыта! Ну, думаю, не иначе как Павлов в двенадцатом часу ночи мусор выносить пошел, трудолюбивый наш. Я туда сунулся, а там этот мужик на полу, и второй его тянет. Я онемел на секунду. Тот, что тащил убитого, меня увидел, а вот я его не очень: он был в черной вязаной шапочке, натянутой до бровей. В общем, милая картина.

— И он в вас выстрелил?

— Да прямо с ходу! Я не знаю, как это он умудрился промазать, потому что я в двух метрах стоял. Наверно, уж очень быстро я бежал.

— Да, из подъезда вы, лейтенант, выскочили с крейсерской скоростью, — насмешливо сказала я. — Ничего не скажешь, бегун вы хороший.

— А что мне оставалось делать? — обиделся лейтенант Голокопытенко. — Ринуться на стрелка и голыми руками завалить его, хотя у него в руках «ТТ»…

— Зато сейчас у вас в руках крышка канализационного люка, — перебила его я. — Ладно, вызывайте своих, район ведь к Волжскому РОВД относится. А я пока осмотрю квартиру, раз уж влипли в дельце…

Лейтенант Голокопытенко набрал номер и начал доносить до коллег смысл происшествия, свидетелем и жертвой которого едва не стал, а я осмотрела труп и саму квартиру. Вне всякого сомнения, следов обыска не было, значит, либо квартира интересовала киллера куда меньше, чем хозяин данного жилья, либо он просто не успел ее осмотреть. Лежащий же на полу мужчина, который действительно являлся дрессировщиком Леонидом Георгиевичем Павловым — подтверждение тому я нашла в обнаруженных при нем документах, — был застрелен двумя выстрелами в упор. Первый пришелся в сердце, а второй, видимо, контрольный, — в лоб. Оба, безусловно, были смертельны.

Милиция явилась неожиданно быстро. Правда… не та, какую мы ожидали. Я стояла на лестничной клетке, а Голокопытенко по моей просьбе вворачивал лампочку, чтобы лучше осмотреть место убийства, и тут послышались голоса и неторопливые шаги — при свете загоревшейся лампочки нам явились двое. Это были старший лейтенант с красной наглой мордой и старшина, морда которого была краснее и наглее физии старлея примерно настолько же, насколько меньше было его звание.

— Нар-рушаем? — рявкнул последний на Голокопытенко, который стоял на табуретке, расставив в стороны руки с зажатой в одной из них вытащенной им из патрона перегоревшей лампочкой. — Лампочки выкручиваем? Вот тут вызов поступил, что хулиганят. Кто-то орал на весь подъезд, вот и вызвали. В этом подъезде торгуют самогоном.

— Вы кричали, Володя? — повернулась я к Голокопытенко.

Тот пожал плечами и ответил:

— Ну, когда драпал от стрелявшего, то, наверное…

— Все понятно, — подвела итог я.

Все действительно стало понятно. Кто-то из жильцов, потревоженный воплями Голокопытенко, вызвал милицию, думая, что буянят алкаши, отоварившиеся по здешнему адресу живительным самогоном.

— Ты, что ли, вызывал, етишкин кот? — спросил старлей у Голокопытенко.

— Вообще-то мы с вами на брудершафт не пили, — ответил Голокопытенко, раздраженно шевеля бровями, — так что не надо мне тыкать. А милицию действительно вызывал я. Но не вас. По-моему, убийства — не в сфере деятельности патрульно-постовой службы.

— Да ты че, мужик? А ну-ка, Колян, бери его, — кивнул старлей своему напарнику. — Я сейчас сообщу куда надо, что тут пьяный и оскорбля-ет… милицию при исполнении.

— Спокойно, — сказала я. — Насчет пьяного я бы, пожалуй, поспорила, кто именно здесь пьяный, а вот что оскорбляют… Вы прежде разберитесь, лихие хлопцы, а потом картофельную шелуху на уши цепляйте.

— Я сотрудник уголовного розыска, — сказал Голокопытенко, шаря по карманам в поисках удостоверения. Видно, в пылу побега и последующего возвращения «со щитом», запамятовал, где именно у него обычно лежат корочки.

— Ага, сотрудник, — отозвался наглый старшина, — а я папа римский. Давай, лепи. Веди себя прилично, дятел, а то пятнадцать суток впарю!

— Да что же это такое? — произнесла я, еще до конца не уразумевая всей гнусности поведения приехавших «стражей порядка». — Тут человека убили, а вы нам лекции по культуре поведения вставляете!

— Я бы тебе вставил… — пробасил краснорожий старлей. — Чего там с ней базарить… Видно же — пьяная! Кантуем всех в машину — и поехали.

— Я, конечно, всегда знал, что на пэпээсных разъездах много встречается даунов, но чтобы до такой степени… — не выдержал Голокопытенко. — Еще раз повторяю: здесь произошло убийство. А что касается вас, ребята, то я разберусь. Подам докладную записку. Кстати, в прошлом году совместно с хлопцами из прокуратуры я выловил двух лихачей типа вас: вымогали у подвыпивших граждан деньги, угрожая долгосрочным задержанием. При этом сами были нетрезвы. Сержант Васягин и старший сержант Круглов. Слыхали про таких? Вас, случаем, не на их место взяли? Если что, то местечко можно опять подчистить.

— Убит Леонид Георгиевич Павлов, — сквозь зубы произнесла я, — дрессировщик городского цирка. Сейчас сюда прибудут представители уголовного розыска. Поезжайте вылавливать алкашей и хулиганов в другом месте. Не создавайте лишних проблем, их и так хватает.

Я открыла дверь квартиры, и взорам изумленных «стражей порядка» во всей красе предстал труп Павлова.

* * *

Сотрудники угрозыска появились через полчаса. Их тоже было двое, и по тому, как дружески, хотя, впрочем, с легким оттенком иронии, поздоровались они с Голокопытенко, я поняла, что на этот раз выяснения отношений со стражами порядка не предвидится. Пока приехавшие осматривали труп и квартиру, я вышла на лестничную клетку и закурила. Вообще-то я была равнодушна к курению, но на этот раз обстановка как-то располагала.

С верхних этажей послышалось пыхтение, матерная ругань и бухающие шаги, а потом в поле моего зрения снова показались знакомые старлей со старшиной из ППС. На этот раз они были отягощены добычей: в их руках болтался замысловатого вида алкаш, обросший бородой, в рваном полупальто, которое, верно, было очень модного фасона, только мода относилась где-то к концу шестидесятых — началу семидесятых.

Алкаш ворочался в руках милиционеров и причитал:

— Дык я ж только… ик… на пять минут вышел, до-р-рогие… Я, честна-а слова-а… мусорное ведро выносить вышел и — потерял… Меня ж Катька со свету сживет…

— Улов тащите? — хмуро произнесла я. — Что-то я его не видела в подъезде.

— Может, это и есть твой киллер? — хохотнул краснорожий старшина. — Дура-баба…

— Вам, кажется, уже говорили, что повежливее нужно с людьми разговаривать, — проговорила я. Впрочем, меня вовремя посетила мысль, что апеллировать к благоразумию этих бравых работничков из ППС в данный момент — это, как говорится в древней поговорке, метать бисер перед свиньями. Margaritas ante porcos.

Пэпээсники поволокли добычу вниз, а я докурила сигарету и уже хотела было пойти попрощаться с Голокопытенко и его коллегами да идти домой — хватит, пора бы и честь знать, и так помогла по-соседски, — но тут внизу зазвенело разбитое стекло, пролился глухой тягучий звук сочного удара, и кто-то крикнул:

— Деррржи!..

— Так и есть, — высказала свои мысли вслух я, — синемор сбежал. Наверное, даже такой улов оказался не про честь двух уродов в милицейской форме.

И тут… Фраза старшины вступила в мозг неспешно, как уверенный, самодовольный победитель на белом коне в ворота захваченного им города. Она вошла, облекаясь мутной дымкой, и выросла во вполне явственный голос внутри меня: «Может, это и есть твой киллер?» Нагловатый сарказм, сопровождавший вопрос старшины, куда-то улетучился, и я бросила окурок в стену так, что полетел сноп искр.

А может, красномордый пэпээсник попал, что называется, пальцем в небо?..

Я неторопливо, словно боясь спугнуть появившуюся гипотезу, спустилась вниз и на лестничной клетке второго этажа увидела лежащего на бетонном полу лейтенанта — голова запрокинута, из угла рта стекает и струйкой падает на пол кровь. Старлей был без сознания.

Рядом с ним на полу копошился старшина. Он качал перед собой, словно младенца, правую руку и стонал. Я отрывисто спросила:

— Что, сбежал алкаш?

— Он, сука, Гену грохнул! — плаксиво пожаловался тот.

— Жив твой Гена, жив, — буркнула я. — Давай быстро и без рассусоливаний: как все произошло?

Наверное, он хотел что-нибудь возразить, но я говорила повелительно и напористо, да еще так зыркнула на него… А боль в поврежденной руке не давала проявиться обычной наглости старшины. И он заговорил:

— Да мы шли потихоньку… тащили этого урода… А он вдруг вывернулся, Гену хвать за ремень, прямо за пряжку, да об стену! Я его было схватил, так он мне руку сломал, сука, и свалил!.. А ведь пахло от него!.. Алкаш типичный!

Я не стала слушать дальнейшие рассуждения старшины и склонилась над лежащим без сознания старлеем.

— За ремень, говоришь, он его схватил, да? А на вашем алкаше перчатки были?

— Да какие у него могли быть перчатки? Сизые такие ручищи, здоровые… — отозвался старшина. — У-у, падла, найду его — башку отверну!

«Смотри, как бы не он тебе, — подумала я. — Однако где доказательства, что так называемый алкаш и есть киллер? Тем более что и одежда на мужичке другая, Голокопытенко вроде не таким запомнил стрелявшего в него. Хотя что он там успел увидеть, этот Голокопытенко. Да и вообще, мало ли у нас пьяниц, способных без труда раскидать двух не самых хлипких пэпээсников. Но уж больно все один к одному! В любом случае надо проверить. Все хорошенько проверить».

И я, бросив беглый взгляд на собственные перчатки — не запачкала ли их в квартире, я ведь их так и не снимала, чтобы не оставлять свои «пальчики» на «мокром» месте, — стала расстегивать ремень на старлее. Его напарник смотрел на меня выпученными глазами, потом хрипло выдохнул:

— Это… ремень-то зачем?..

— Полюбила со страшной силой, — коротко бормотнула я, — хочу оставить память о любимом…

* * *

Не знаю, что меня так захватило в этом деле, но я не поехала домой, а в сопровождении Голокопытенко отправилась в городское Управление внутренних дел, где у меня много знакомых. Сегодня дежурил один из них — капитан Кириллов. Я хотела установить, есть ли на ремне отпечатки пальцев и чьи они. В любом случае, если отпечатки сохранились и можно установить по ним личность того, кого задержала парочка красномордых стражей порядка, то появлялась какая-то определенность и отсекался боковой виток для плетения версий. Тот, что мог объединять задержанного пэпээсниками невесть откуда проклюнувшегося алкаша и киллера, убившего дрессировщика Павлова.

У коллег Голокопытенко своей работы хватало, так что я решила действовать по собственным каналам. Капитан Кириллов встретил меня радостным восклицанием:

— Отличная встреча! И не поздно еще, всего пять минут второго. Может, к этой встрече приобщить еще и коньячку с лимончиком? У меня в сейфе застоялась бутылочка.

— У вас застоится, как же, — сказала я. — У меня тут, Арсений Петрович, ма-аленькая проблемка.

Кириллов вздохнул:

— Ну что там у вас, Евгения Максимовна? Вы же знаете, что я всегда рад помочь.

От него легонько, но явственно пахнуло алкоголем. А вообще-то Арсений Петрович относится к категории мужчин, которых в народе шутливо именуют малопьющими. Проще говоря, им, сколько ни налей, все мало. Если не считать тех редких русских мужчин, которые принципиально не пьют вообще, то существует еще две категории: одних принято именовать застенчивыми — они, выпив, хватаются за стены, чтобы удержаться на ногах, а вторых невыносимыми, они же — «русская недвижимость». Что — то сегодня все, решительно все мужчины на моем пути оказывались подшофе. Исключение составлял бровастый Голокопытенко, шмыгающий сейчас носом за моей спиной.

— Вы сказали, Арсений Петрович, что у вас бутылочка застоялась, — с легкой укоризной сказала я, — а сами уже, я смотрю…

— Но как же иначе, Женя! — запротестовал Кириллов. — Ну как же не плакать, слез горьких не лить, как говорится в песне? Была сегодня комиссия из главка. Эти спиногрызы пока все не разроют, так не уйдут. Разве можно после них не выпить, когда пронесло? Полковник у себя в кабинете с первым замом до сих пор пьет и собирается с гаишниками дунуть на шашлыки, прямо отсюда. А что? Я, кстати, скоро сменяюсь с дежурства. У нас и эксперты тоже не удержались, хотя им сегодня две «баллистики» отрабатывать. Комиссия ж была, понятное дело!..

— Эксперты тут еще, говорите? Вот они-то и нужны. Хотелось бы «пальчики» посмотреть, — произнесла я. — Можно, конечно, и до завтра отложить, да только… сами знаете… куй железо, не отходя от кассы.

— Ничего страшного, — бодро сказал Кириллов. — У нас люди крепкие, бодрые. Марья Васильевна сейчас тебе все сделает, она спирт не пьет, как Барсуков с Кремплинским. А это кто, понимаешь ли? — поднял он глаза и увидел Голокопытенко. — А, ты, Вовка… Здорово, как жизнь? — Они обменялись с лейтенантом рукопожатиями. — Ваш отдел, я слышал, сейчас зарывается по убийству Тройного?

— Да еще одно подвалило, — буркнул тот. — Циркового дрессировщика завалили да чуть меня не зацепили. Вот, спасибо Жене, только благодаря ей и не ухлопали.

— Ладно, пошли в экспертный, — вяло сказал Кириллов.

И мы пошли в экспертный. Здесь мы обнаружили двух совершенно пьяных мужчин, заснувших обнявшись. За соседним столом сидела огромных размеров женщина, которая тоже была подшофе, но тем не менее вполне осознанно разглядывала что-то в лупу.

— Марь Васильна, душенька! — с порога воскликнул капитан Кириллов. — Тут нужно одни «пальчики» снять. С пряжки ремня. А?

— С пояска, с ремешка… Хорошо, что не со стаканчика, — буркнула та. — Со стаканчиками это вон к тем бурундукам, — ткнула она пухлым сарделечным пальцем в двух обнявшихся сонь. — Выдули пол-литра спирта и сомлели, не закусывамши. Сейчас Каргин придет на дежурство, к нему и идите, товарищ капитан.

— Да тут чуть-чуть! — хитро подмигнул Кириллов. — А у меня в сейфе коньячок застоялся. И лимончик. Я пока сгоняю, а ты это все оформи. Лады?

— Лады, — вздохнула объемистая дама, — что ж с вами делать-то, с подхалюзниками, лады. Где там ваш ремешок?

— Женя, показывай свое добро… — повернулся ко мне Кириллов. — А я, в общем, покатился за коньячком.

— Э-эх, Петрович! — вздохнула толстая экспертша. — Жениться тебе надо. А то уже капитан, а как мальчишка, честное слово.

— Вот я ему то же самое говорю, — сказала я, хитро оглядываясь на Голокопытенко, который, кстати, тоже был холост.

На пряжке ремня обнаружилось аж три образца отпечатков. Первые принадлежали старшему лейтенанту ППС Волжского РОВД Кучину М. Д. Вторые, как оказалось, имели прямое касательство к некой Инне Петровне Гунейкиной. Инна Петровна в деле с Павловым не фигурировала, оставалось только догадываться, каким образом упомянутая гражданка Гунейкина могла оставить свои пальчики на ремне лейтенанта Кучина, особенно если учесть, что оная дама вращалась в определенных кругах общества и имела три привода в милицию за занятие проституцией. По всей видимости, и отпечатки пальцев на пряжке ремня старлея Кучина она оставила на своем рабочем месте. Идентификация данных отпечатков сопровождалась хохотом вернувшегося с коньячком и лимончиком капитана Кириллова, которого позабавило такое неожиданное проникновение в личную жизнь бравого работника ППС.

И наконец, третьи отпечатки. Точнее — отпечаток. Не очень четкий след большого пальца мужчины. С этим отпечатком вышло больше всего возни и никак не удавалось установить его принадлежность.

Голокопытенко сказал:

— Думаете, это тот самый тип? Но ведь я его видел. Он был одет вполне прилично. Черная шапочка и…

— А борода? Была у него борода?

— Я не успел заметить. Он скрывал нижнюю половину лица.

— Интересно, кто же сподобился так поколотить этих двух пэпээсников? — воскликнула я. — Если честно, то я даже в некоторой степени ему благодарна. Все-таки они прямо напрашивались на любезность.

…«Алкаш» оказался неким Андреем Константиновичем Мусагировым, в определенных кругах прокатывающим под кличкой Муса. За этим не очень законопослушным гражданином числились несколько не очень серьезных преступлений по типично «братковским» статьям — незаконное хранение оружия плюс несколько обвинений по подозрению в участии в одной из покровских ОПГ. Эта аббревиатура, давно принятая в рядах тех, кто этим самым ОПГ противоборствует, расшифровывается так: организованная преступная группировка. В Покровске, городе недалеко от Тарасова, но по ту сторону Волги, криминальная жизнь всегда кипела интенсивнее, чем на территории его старшего собрата, и процент криминала там был куда выше, но как-то мельче масштабом, что ли. Покровские ребята часто принимали заказы от серьезных тарасовских деятелей, которые их высоко ценили — платить им можно было меньше, чем своим, тарасовским, и работали они четко и профессионально.

— Мусагиров прописан по адресу: Покровск, улица Тельмана, 89, квартира 1, — прочитала я вслух. — То есть алкаш, которого задержали два наших бравых пэпээсника, никак не мог выйти выносить мусорное ведро из своей квартиры в подъезде, где был убит Павлов, потому что живет он совсем в другом месте и даже в другом городе. Ну что ж, я и предполагала нечто подобное.

— Но ведь вы говорили, что он ушел через крышу! — воскликнул Голокопытенко.

— Значит, не ушел. Может, выход был заперт наглухо или вообще запаян, что часто бывает. А возвращаться по собственным следам Мусагирову было, как говорят такие, как он, не в цвет. Вы, Володя, шороху уже подняли преизрядно, да и я сама, конечно…

— И как же тогда он умудрился спрятаться?

— Сдается мне, что Мусагиров просто открыл дверь квартиры одного из местных алкашей. Наверняка для него не составляет труда вскрыть какой-нибудь допотопный замок. Я, например, особо не затруднилась бы.

— Ну, вы — понятно, — почтительно сказал Голокопытенко, поднимая и опуская брови, как культурист поднимает и опускает гантели. — Вы — совсем другое дело. Я до сих пор не понимаю, как вы успели среагировать, когда этот урод стрелял в меня из окна.

— А хорошо стреляет, между прочим, — заметила я. — Что-то прямо все казни египетские обрушились на бывших и нынешних циркачей: Кабаргина застрелили, какие-то странности с директором происходят, теперь вот Павлова грохнули, еще и тигра Пифагора украли. Кто-то с детства не любит цирк…

— Наверно, папа или мама не купили в антракте мороженое, и будущий киллер ожесточился, — глубокомысленно заметил лейтенант. — А этот Мусагиров, между прочим, тот еще тип.

— Вы что, его знаете?

— Да приходилось слышать… — уклончиво отозвался Голокопытенко. — Лично, конечно, видеть не случалось… если не считать сегодняшнего дня, а вообще Мусагиров человек довольно известный. Удивляюсь, как за его подвиги его еще не того… не шлепнули. Он ведь во многих громких делишках засветился. Да и глаз у него уже примылился, что называется: на ровном месте себе проблемы наживает. Вот как сегодня.

— Да и вы, Володя, от Мусагирова не особо отстаете, — улыбнулась я, — в плане наживания проблем. Под пулю ловко подвернулись. Хорошо, я вас так удачно толкнула.

— Спасибо…

— Да уже благодарили, — пожала я плечами, как бы отмахиваясь от бровастого лейтенанта.

Глава 5

Нет надобности говорить, что по месту прописки Мусагирова никто не обнаружил. Конечно, с визитом к нему ездила уже не я: и так достаточно сделала не за себя.

Домой я пришла в третьем часу ночи. Тетушка уже спала. Зато не спал тетушкин иждивенец, кот Тима-Тема. Это создание, кажется, ждало моего прихода, чтобы пожрать. И стоило мне отправиться на кухню, чтобы перекусить на сон грядущий — ужасная привычка, с которой ну никак не могу справиться! — как кот появился и стал орать, требуя выделить ему съестного.

Пришлось выделить. Я все время удивляюсь — сколько же он ест! У меня даже родилось подозрение, что котик вовсе не котик, а хорошо замаскированный, скажем, бегемот. Или — тигр.

Спать я улеглась в половине четвертого.

Но выспаться мне было не суждено. Примерно в половине седьмого раздался телефонный звонок. К трубке подошла уже проснувшаяся тетушка, а я нырнула с головой под одеяло, и в сонной моей голове замелькало: «Ну только бы не меня, только бы не меня…»

Видимо, просила я об этом недостаточно истово, потому что спрашивали как раз меня. И даже не просто спрашивали, а, как сказала тетя Мила, очень сильно домогались. В телефонном ракурсе, разумеется.

— Ну кто-о там может звонить в такую рань? — протянула я с мукой, выползая из-под одеяла на свет божий.

— Кажется, тот, что вчера звонил, — подумав, ответила моя тетушка. — Только на сей раз голосок у него перепуганный какой-то. Совсем пищит.

— Пищит… — пробормотала я. — Запищишь тут… Слушаю!

— Женя, это Федор Николаевич, — дернулось в трубке. — Женя, я не знаю, но это какой-то кошмар! Вы знаете, что убит Павлов? Тот дрессировщик, который… которого…

— Знаю, — ответила я. — Сама при этом была.

В трубке воцарилось молчание. Сонное оцепенение еще не окончательно слетело с меня, потому что я сама не сразу поняла, что, собственно, сказала и как это может воспринять мой нынешний работодатель.

— Что-о? — наконец выдохнул он.

— В том смысле, что я и лейтенант Голокопытенко были первыми, кто обнаружил тело, — исправилась я.

— А, вы уже и с Голокопытенко познакомились?

— Точнее, это он со мной познакомился. Ну что я могу вам сказать, Федор Николаевич? Не такой уж он безмозглый, как вы описывали. Достаточно мобильный человек. Можно сказать, что благодаря ему удалось установить личность убийцы.

— Да, я слышал, какой-то Мусагиров из Покровска. Объявлен план «Перехват». Только знаю я цену этим «Перехватам»!..

— Ну не ругайте уж вы так родную милицию, — сказала я. — Она работает не столь плохо, как вы для себя решили. Взять того же лейтенанта Голокопытенко. Он, можно сказать, шел по свежим следам.

— По свежим трупам… — буркнул директор цирка. — Этот Голокопытенко вообще сплошная головная боль. И для своего отдела, и для своих родственников.

— А родственники тут при чем?

— Ну, я в некотором роде… его двоюродный дядя. Так, седьмая вода на киселе. В милиции, наверное, очень обрадовались, когда получили этот повод спихнуть дело на Голокопытенко. Только теперь им придется подключить кого-нибудь посерьезнее. А то они все думали, что я лапшу им на уши вешаю, а тигра порубил на полосатые баклажаны…

— Ну, вы, Федор Николаевич, даете, — проговорила я. — И кому вы что доказали, когда не упомянули о своем родстве с лейтенантом? И он сам мне не сказал. У вас, наверное, это семейное — недоговаривать. Кстати, лейтенант и о вас отзывался в том же ключе, что вы о нем.

— Неудивительно… Женя, Женя! Вы можете приехать? Я ведь выдал вам аванс, документ подписали… Я был не прав, что отпустил вас вчера! Наверное, я не до конца верил, что опасно… А вот теперь, когда убили Павлова…

Я вычленила из сумбурной речи директора цирка главное для себя: то, что он в панике и хочет, чтобы я находилась рядом с ним, обеспечивая его безопасность. Правда, вчера в кабинете Федора Николаевича речь шла о том, что моя работа начнется с момента, когда цирк выедет на гастроли. Но форсмажорные обстоятельства имеют обыкновение ставить ситуацию с ног на голову, потому я немедленно выехала к Нуньес-Гарсии.

Застала я директора в довольно-таки плачевном виде. Открыл он мне только после того, как я сначала трижды позвонила в дверь, а потом позвонила еще и с сотового — с подтверждением, что в дверь названиваю именно я. Только после этого несчастный цирковой администратор впустил меня в квартиру.

Длинное лицо его было бледно. Волосы торчали дыбом, очки криво сидели на переносице, а усы пребывали в лирическом беспорядке — левый ус торчал вверх, а правый — параллельно полу.

Впустив меня, г-н Нуньес-Гарсиа улегся на диван, схватился за бок и объявил о том, что умирает. Я могу отличить умирающего человека от смертельно напуганного, так что заявление Федора Николаевича не вызвало у меня особо тревожной реакции.

— Да, кажется, у вас несколько больше недоброжелателей, чем вы предполагали, — констатировала я.

— Несколько больше? — Он возмущенно привстал, сломав свою страдальческую позу. — Как вы можете обо всем этом спокойно говорить? Ведь все, что было до вчерашнего вечера и что тревожило меня, — только цветочки! Я ума не приложу, что мне делать! Исчезновение тигра Пифагора, загадочное и непостижимое, потом проникновение в мою квартиру неизвестных, «хвост» при поездке на дачу, ну и… все это еще ничего… Но ведь теперь все — кувырком! Все на уши! Убит работник цирка Павлов, и… и… я не знаю…

— Ну, он не первый работник цирка, который убит в последнее время, — заметила я.

— То есть?

— Я говорю о том, что двое суток назад был застрелен другой человек, имеющий, точнее — имевший, отношение к цирку. Виктор Кабаргин, который в свое время работал в вашем цирке. Ведь вы помните его, потому так и отреагировали в наш первый разговор при упоминании его имени.

— Да-да, я помню… Но он работал еще при прежнем директоре, Тлисове, — несколько растерянно проговорил Федор Павлович.

— Но ведь вы тогда тоже работали в труппе. И вы знали Кабаргина. К тому же вы с ним коллеги — оба дрессировщики. Скажите, Федор Николаевич, а в каких отношениях Кабаргин был с Павловым?

Директор цирка пошевелил губами.

— М-м-м… а зачем это вам, Женя?

— Как вам сказать… Любая информация может навести меня на определенные выводы в отношении того, откуда исходит угроза. Конечно, в случае с убийством Кабаргина главной целью был не он, а его новый босс Троянов. — Я видела, как вздрогнул Нуньес-Гарсиа: очевидно, что упоминание этой фамилии было ему неприятно. — Ну а при убийстве Павлова — тут двух мнений быть не может — киллер выходил именно на него. Кстати, у Павлова не было общих дел с Кабаргиным? В настоящее время?

— Общих дел… но…

— Простите, Федор Николаевич, за нескромный вопрос, но сколько у вас в цирке получает дрессировщик?

— Ставка, в зависимости от гастрольного графика, все время плавает. Если по России, то немного, а если гастроли зарубежные, то заработать можно неплохо.

— Как неплохо? На новый «Мерседес» хватит?

— Ну что вы!

— А вот Павлову почему-то хватило. Я, кстати, навела справки по базе данных ГИБДД. На Павлова Леонида Георгиевича оформлен автомобиль «Мерседес-Бенц» 1999 года выпуска. «Пятисотый», почти новый! Стоит такое удовольствие несколько десятков тысяч долларов. Я, конечно, не налоговая полиция, мне источники доходов Павлова интересны только с той позиции, что это может навести на причину смерти вашего дрессировщика. Но ведь вы, Федор Николаевич, были на короткой ноге с убитым… Откуда у него такие деньги, чтобы купить «мерс»? Вот я о чем.

Директор пожал плечами, хотя на лице явно отразилось сомнение, переходящее в смятение:

— Женя, я, право… Павлов был человеком достаточно скрытным и очень себе на уме. Я знаю его давно и в то же самое время могу сказать, что совсем его не знаю.

— Понятно, — сказала я, а потом, ломая ритм беседы, резко произнесла: — Федор Николаевич, кто был третий человек с вами, когда вы с Павловым пили вино? Точнее — третья, да? Если я не права, то вы можете поправить меня или вовсе слукавить. Но может так случиться, что скрытность обойдется дороже, чем вы себе представляете.

— Хорошо! — выдохнул тот. — Только это… информация приватная. Если выплывет на свет, то… я не хотел бы, словом…

— Само собой, — кивнула я, не дослушав его лепет. — Тайны моих клиентов — мои тайны. Дальше меня то, что вы скажете, не пойдет, разумеется. Так что вы хотели мне сообщить?

— С нами была девушка, — как бы давясь словами, сказал Федор Николаевич. — Она… из фирмы.

— Из «Дивы»?

Директор вздрогнул, как будто к нему приложили накаленное железо.

— Да, из «Дивы», — наконец сподобился он на ответ. — Мы пригласили ее… а потом я поехал с ней на дачу. Ее зовут Аня. Фамилии не знаю, координат у меня тоже никаких нет. Я говорю правду! — добавил Нуньес-Гарсиа, словно предупреждая возможные мои сомнения.

— Да, разумеется. Положение, конечно, скверное, особенно если учесть, что пока непонятно, откуда исходит угроза. Павлов незадолго до смерти не упоминал о каких-либо проблемах… не говорил о том, что его что-то беспокоит?

— Да нет, — покачал головой Федор Николаевич. — К тому же, Женя, вы — телохранитель, а не частный детектив. Так что давайте лучше поговорим о предстоящих гастролях. Они меня беспокоят больше всего.

— Ну конечно, — с некоторым удивлением отозвалась я. — Когда вы собираетесь выезжать?

— Послезавтра, — ответил Федор Николаевич.

— «На КамАЗах» с прицепленными фурами, так?

— Я же говорил, что сам я езжу в головной машине. А труппа едет в автобусе. Кстати, хороший автобус, недавно из Германии прикатили.

— У вас постоянные партнеры на какой-либо автобазе или вы все время пользуетесь услугами разных водителей?

— У цирка контракт с автобазой номер три, — сказал Нуньес-Гарсиа. — Они наши постоянные перевозчики. Кстати, у меня даже есть своеобразный личный шофер. То есть сложилась традиция, что в гастрольные туры я езжу с одним и тем же водителем. Это традиция, — повторил он, и на его лице появилось нечто вроде смущения.

* * *

Личный водитель директора цирка оказался очень любопытным человеком. Он был тем более любопытен, что это был вовсе не он, а… она. Мне, конечно, приходилось слышать о женщинах-дальнобойщицах, но число их, по-моему, еще более ограничено, чем женщин, задействованных в моей профессии. Об этом Ирма — такое редкое имя носила эта сама по себе редкая дама — шумно объявила мне сразу же при знакомстве.

— Женя? Ага! — Она почти по-мужски потрясла меня за руку и широко улыбнулась, показывая металлические коронки с левого края рта. — Мы с тобой, подруга, просто эти, как их… оритеты! Ну, редкие вроде…

— Наверное, раритеты, — скромно поправила я.

— Вот-вот, раритеты. Ты, значит, теперь в охране у нашего Феди? Федя — на арене съел медведя! Но ты, я смотрю, хрупкая. Неужель, если что, справишься? А то на дорогах такие волки гарцуют!

Я заметила в ответ, что гарцующий волк — явление, конечно, чрезвычайно редкое, но в случае чего я надеюсь справиться и с ним. Слова мои, кажется, понравились шоферихе, потому что она громко захохотала и хлопнула меня по плечу:

— Да ты юморная девчонка, я смотрю! Сработаемся. Нам в одной кабине недели три мотаться! Федька ведь только со мной ездит. Я у него вроде личного водилы. Он ведь мямля, Федька-то, и как его в директора-то взяли, не пойму… Надо было Чернова, который за тиграми присматривает, в директора. Он хоть молчит-молчит, а если уж рявкнет, то стекла вылетают. И еще Ваню Грозного можно, да у Вани вид несолидный.

— Вы и их знаете, Ирма? — спросила я.

— Да я их всех знаю. Они ж знаешь какие шебутные. У нас в гараже мужики, конечно, пьют, да и пристают, бывает. Да только ко мне не больно пристанешь, если сама не хочу: враз отлетит, зараза! А цирковые, значит, пьют похлеще наших, с автобазы, как будто в две глотки льют. И такие вещи рассказывают, что я краснею, как девчонка, а уж я-то привычная. У меня отец шофер, все жизнь, почитай, только матом разговаривал. А ты, Женя, интеллигентного виду уж больно.

Я оглядела громкоголосую Ирму. На ее фоне я действительно выглядела хрупкой девочкой из школы бальных танцев. Высокого роста, грузная и осанистая, Ирма, несмотря на свою крупнокалиберность, с первого взгляда вызывала симпатию и у меня, и у мужчин — как я заметила по взглядам проходивших мимо представителей сильного пола. Сейчас она была одета в просторные зеленые штаны с многочисленными кармашками и в синюю ветровку. Волосы стянуты пучком на затылке, почти никакой косметики, никаких сережек и ожерелий, только скромное колечко на внушительном пальце.

— Замужем, — пояснила она, проследив направление моего взгляда. — Муж у меня вроде Федора, директора циркового, такой же раззява. Хотя ничего, мужик хороший. Не пьет, не буянит, не то что мужики у нас на базе. Я его на базу и не пускаю. А то, знаешь, однажды он пришел, а шофера узнали, что он мой муж, и шуточно подпоили. Только это им шутка, глотки-то у всех луженые, а мой два дня потом отходил, с кровати встать не мог. А ты, Женька, значит, одна, без мужика? Или по-модному — в гражданском браке?

Такая категоричность в постановке вопроса вызвала на моих губах слабую улыбку:

— Ну, вроде того.

— Ничего, — принялась утешать Ирма, как будто я в утешении нуждалась, — им, мужикам, только потачку дай, потом это самое… не отлипнут. Особенно цирковые. Они вечно что-нибудь выдумают! Особенно Ваня, укороченный который. Вон он бегает, под ногами у грузчиков путается. Он, кстати, хоть и обрубок, да, говорят… — И она пустилась в рассуждения о фрагментах Ваниной анатомии, приводить которые я не буду из этических соображений. К счастью, к нам подошел Федор Николаевич, который немедленно покраснел, уловив ключевое слово в Ирминых разглагольствованиях.

— Завтра с утра выезжаем в Пензу, — сказал он. — Уже загрузились?

— Почти, — сказала Ирма. — Убери, кстати, от грузчиков Ваню Грозного. Он их споит. А им сейчас клетки с тиграми загружать, не шутка.

— А где ж он водку взял, стервец? — пробормотал Федор Николаевич.

— У него неограниченный кредит в столовой, — неожиданно для себя отозвалась я. — Буфетчик Григорий Романыч, кажется, питает к нему слабость. Ваня вообще человек шустрый.

— Это верно, — выговорил директор и умчался в том направлении, где меж рослых грузчиков шмыгала коротенькая фигурка на быстрых кривых ножках. Ирма посмотрела ему вслед и сказала:

— А тебе как Федор-то?

— Суетливый, — сказала я. — А вы и с прежним директором ездили, Ирма?

— Да ну что ты! Прежний был кум королю. Тлисов Андрон Ильясович важный был господин, будто министр. Хотя раньше он клоуном простым на сцене скакал. Конечно, бывает, что клоун становится директором цирка, да только добра от того никогда не выходило.

— Ну почему же? — возразила я. — А Никулин?

— Так это в Москве, давно и неправда, — ответила Ирма. — А вот Павлова жалко! — неожиданно свернула на другую, да еще какую, тему она. — Хороший был мужик. Проворный. Сдается мне, что проворство его и сгубило. Уж больно много он шустрил, крутил-вертел. Вот и влип в историю. Я его пару раз видела с какими-то братками.

Я хотела было задать вопрос, с какими именно, но к Ирме подскочил засаленный мужичонка в картузе и стал усиленно спрашивать про распредвал и заднюю ось. А напоследок спросил:

— А в твою фуру что закинут?

— Как обычно, — ровно ответила шоферша.

— Значит, клетки с тиграми?

— С тиграми.

* * *

— Ну ты, Федор, как пацан, — басом говорила Ирма, солидно держа крупные, не по-женски массивные ладони на руле. — Прямо как с луны свалился. Редкий ты дурень. Мы вот с Женькой тоже редкость — чтоб баба фуру водила или там в охране работала, как она, такое еще поискать Но ты — тюфяк единичный.

По тому, как свободно она обращалась с Федором Николаевичем, у меня стала вызревать догадка, что личный шофер директора находится с ним в несколько более близких отношениях, чем можно было заподозрить изначально. В близких, хоть и нерегулярных.

— Я вот тоже единичный товар, — продолжала словоохотливая Ирма. — Нас, баб-дальнобойщиц, на всю страну пять человек. Нет, уже три. Ирка из Питера залетела, и все, завязывать с баранкой собралась. И правильно, рожать надо. А Маринка, которая с югов, то ли из Краснодара, то ли с самих с Сочей, вроде как в аварию попала и пока что в больничке. Хотя с Маринкой, говорят, дело темное. Там, может, и криминал нарисовался. Опасно у нас на дорогах, даже если вот таким караваном, как мы сейчас, ехать. Так-то вот, Женька-охранница! — повернулась она ко мне, сверкнув белыми зубами и коронкой в углу рта.

— Я имею представление о том, что делается на наших дорогах.

— Ну, ну! Что уж так сразу. Я же не сказала, что ты ни хрена в своей профессии не понимаешь? Не сказала. И не скажу. Да если б мне кто брякнул, что я — дилетант, то я б тому так врезала, что половину слов выговаривать разучился, — продолжала бой-баба. — Ты, Женя, на меня не обижайся. На меня не надо обижаться. Вот Федор скажет. Я, коли что, сразу все напрямик валю. Правду-матку режу. Да, Федор?

Сидевший между мной и Ирмой в кабине головного «КамАЗа» Федор Николаевич, кажется, всецело погрузившийся в свои невеселые думы, вздрогнул:

— А, что?

— Ничего. Ты все о Павлове думаешь? Леня, конечно, хороший был парень, да только уж больно ушлый. Без мыла в задницу… Вот и нажил себе геморрой. Я слышала, что этот, который подозреваемый, — киллер профессиональный. Какой-то татарин или азер, что ли.

— Да, да, — машинально подтвердил Нуньес-Гарсиа.

— А что это ты Чернова ко мне в фуру запихал? — спросила Ирма. — Тигровую вонь нюхать, что ли? Так он ее еще успеет нанюхаться. Ты б его, Федор, в автобус ко всей труппе перевел. Хотя щас, наверно, уже нельзя. Он так провонял, — добавила дальнобойщица, — что его из автобуса выставят тотчас же. Там ваши цирковые бабы, у них носы, верно, деликатные, да и вообще — не до Чернова им…

— Да что ты к нему привязалась! — вспылил Федор Николаевич. — Сидит он в фуре с тиграми и пусть сидит. Ему с животными лучше, чем с людьми, а к запаху их он давно привык. К тому же за зверями глаз да глаз нужен постоянно, хоть они и в клетках! Вдруг кто иного задерет, — замысловато выговорил он. — А то у меня и так с тиграми недостача, с пропажей Пифагора-то. Ох, вряд ли его теперь отыщут.

— Родственничек твой найдет, как же, — поддакнула Ирма, — Голокопытенка-то этот отыщет. Держи карман шире. Над тобой менты, верно, насмехаются, что его на дело бросили.

— Сейчас больно не посмеются, — мрачно ответил Федор Николаевич, — у них к трем трупам в арке трояновского дома еще один труп приплюсовался — Павлова. Так что больно не посмеешься, говорю.

Мы проехали уже половину пути от Тарасова до Пензы. Мы — это вереница грузовиков, везущих цирковой инвентарь, зверей и реквизит. Грузовиков было три, первым шел «КамАЗ» Ирмы, а замыкал колонну автобус с членами выездной труппы, насчитывающей около трех десятков человек.

Погода стояла превосходная. Пригревало и ярко светило осеннее солнце, слепило глаза. По обеим сторонам дороги роняли свое желтое великолепие деревья. Серая, теплых тонов полоса дороги, ярко освещенная солнцем, летела навстречу и скрывалась под колесами. Сквозь приоткрытые форточки волнами вливался прогретый сентябрьский воздух, взвевал волосы, и казалось немыслимым, что, помимо этой красоты и скорости, существует на свете какая-то неведомая угроза. Тем не менее она и превратила директора Федора Нуньес-Гарсию в тревожно дергающегося человека с асимметричными усами, а меня привела в кабину вот этого «КамАЗа», летящего по просторной полдневной трассе, плавно изгибающейся, как излучина реки.

— Отличная погодка, жить хочется, — словно прочитав мои мысли, сказала Ирма. — Я вообще-то осень не люблю — скользко, слякотно, дождь, — но вот сейчас погоды лучше просто не пожелаешь. Не бывает лучше. Благода-ать!

— Это верно, — согласилась я. — Кстати, Ирма, с какой скоростью мы едем? Километров сто в час?

— Девяносто пять. Федор Николаевич, — Ирма выразительно покосилась на директора цирка, — запрещает ехать быстрее, потому что это, видите ли, может потревожить его зверей. Они, дескать, должны ехать комфортно. Если плохая дорога, то и больше шестидесяти не позволяет. Какой-то оживший дорожный знак с ограничением скорости, а не мужик!

— Звери — они ведь тоже живые. А вестибулярный аппарат у тигров совсем другой, не как у нас, у людей. С ними нежно надо, — заявил Нуньес-Гарсиа, который даже порозовел, когда Ирма — по-моему, намеренно — перешла на его излюбленную тему. — Как можно нежнее, и тогда зверь тебе ответит взаимностью.

— Ага, — отозвалась Ирма, — как в анекдоте: «Дрессировщик выпил. Звери хорошо закусили…»

— Бурчи, бурчи, — незлобиво проворчал директор, вертя головой. — Что еще от тебя ожидать-то.

— Ирма, — вмешалась я, — а ведь я не зря спросила о скорости. Как вы думаете, «КамАЗ» достаточно скоростная машина? Так?

— Ну да. Среди грузовиков. «КамАЗы» наши ралли Париж — Дакар постоянно выигрывают. У меня мужик на что уж тюфяк, а автогонки смотрит, — оживилась Ирма. — И еще футбол, если пива выпьет.

— Так, — произнесла я, краем глаза косясь на Федора Николаевича, а потом бросила очередной взгляд в боковое зеркало заднего вида, — значит, «КамАЗ» скоростной. А к вопросу о скорости: джип, ну, скажем, «Тойота-Лендкрузер», быстрее?

— Да ты что, Женька, совсем в автомобилях не сечешь, что ли? — возмутилась Ирма. — Нельзя же так, ты же все-таки типа телохранитель! «Тойота» — она, конечно, куда побыстрее будет.

— То есть если бы ты сейчас, Ирма, сидела за рулем такого джипа, — все так же осторожно продолжала я, не выводя из сферы своего внимания подремывающего и почти успокоившегося Федора Николаевича, — то не стала бы ехать со скоростью девяносто пять километров в час, да еще по такой достаточно приличной по российским меркам дороге, как эта? Ты ехала бы быстрее, правда? Тем более что тигров не везла бы, так что в скоростных ограничениях смысла не было бы…

Ирма, кажется, начала понимать, что мои вопросы и рассуждения вовсе не так уж бессмысленны и наивны, как ей показалось первоначально. Тогда я быстрым жестом указала на боковое зеркало, и Ирма взглянула в свое. Дорога как раз пошла на изгиб, и стало прекрасно видно, как за колонной грузовиков и замыкающим ее автобусом с труппой следует — примерно в ста метрах от автобуса — джип «Тойота-Лендкрузер».

Глава 6

Джип ехал неторопливо, словно водитель его не спеша наслаждался дорогой.

— Ага, — кивнула я, когда Ирма вопросительно подняла брови, — вот именно. И так уже полтора часа, с тридцать второго километра. Я сначала не придала значения, но потом все-таки отследила.

— А? Что? — поднял голову Федор Николаевич. — Что отследили?

— Отследили? Я сказала не «отследили», а «отцвели». Уж давно. Хризантемы в саду, — с легкой иронией произнесла я. — Да вы подремывайте, подремывайте, Федор Николаевич.

— Да, что-то меня сморило, — сказал он. — Бывает, что меня укачивает.

— Так залезай позади нас на лежанку и спи, а то болтаешь тут черт знает что, — буркнула Ирма. — Укачало его… Лежанка она на то и есть, чтобы отоспаться немного.

Федор Николаевич так и поступил. Через две минуты послышался его гармоничный храп. Я подумала, что мне всю жизнь удивительно везет на недотеп, оказывающихся в зоне непосредственного со мною контакта. В недотепы можно зачислить и Колю Докукина, который в столь эксцентричной манере предлагал мне руку и сердце, и бравого лейтенанта Голокопытенко. Да и Федора Николаевича Нуньес-Гарсию, он же Лаптев, можно зачислить только так… Я оглянулась на заснувшего директора и сказала, обращаясь к шоферше:

— Нервный он больно. Хорошо, что заснул, а то нудел и нудел. А джип, Ирма, сильно смахивает на «хвост». Но ведет он нас довольно профессионально, время от времени отстает, чтобы не примелькаться. Наверняка те, что сидят в автобусе, ничего и не заметили. Но у меня глаз тренированный, так что я засекла их.

— А может, Федор их знает? Может, зря ты от него шифровалась, не показывала этот джип? Он разъяснил бы, и все…

— Думаю, что ничего он не знает. Да и те, кто у нас на «хвосте», не стали бы использовать машину, известную нашему циркачу. Если они, конечно, за ним охотятся, а это почти сто процентов.

— Господи… — пробормотала Ирма. — Да с какого перепугу Федор бандитам сдался?

— А с чего ты решила, что это бандиты?

Однако она словно и не слышала меня, говорила о своем:

— Федор-то всегда человек смирный был, спокойный, в сомнительные знакомства не лез, в поведении скромный, как красная девица. Вот Ленька Павлов, тот, конечно, всякое мог выкинуть. И с бандюками мог крутиться, и вообще. А Федор Николаевич — нет, чтобы он как-то… вряд ли. Хотя в наше время всякое бывает. Мало ли что… влипнуть может даже самый тихий человек. Вон на что уж мой мужик тише воды ниже травы, а и то умудрился пятьсот баксов задолжать, а для него с его полуторатысячным рублевым окладом это — прорва! Пришлось мне отдавать. Или… — Ирму словно осенило. — Или им не Федор нужен, а тигр! А? Кто-то ведь Пифагора украл. Может, они самые и есть? И, значит, хотят теперь тигрицу ему в пару.

Я чуть было не рассмеялась от такой феерической версии. Сдержав смешок, произнесла:

— Ага. Кружок юных натуралистов на колесах. Собираются выводить новый вид тигров — летающих. Нет, Ирма, тигры тут, мне кажется, ни при чем. Да и зачем кому-то понадобились тигры?

«Так ведь понадобились же, — сказал кто-то внутри меня, — ведь не улетел же тигр Пифагор в безвоздушное пространство. Его ведь кто-то спер!»

— В любом случае, — продолжала я, — до Пензы мы можем ехать совершенно спокойно. Пока мы в колонне, нас не тронут. В каждом из грузовиков имеется ружье, да и я небезоружна, так что скопом мы — сила. Вот только если поодиночке…

— А зачем нам ехать поодиночке? — усмехнулась Ирма. — Мы спокойно доедем все вместе. Да тут до Пензы недолго уже осталось, приедем еще засветло. Успеем и раскидаться на месте, так что никто не сунется. Да один Егор Егорыч Чернов по силе пятерых бандитов стоит! Он железные прутья гнет, как спички ломает. Тигра кулаком пришибить может. Так что не пропадем.

— Я надеюсь, — усмехнулась я.

Показался переезд. С него слышались предупредительные звуки, свидетельствующие о том, что приближается поезд. Переезд вот-вот должны были перекрыть.

— Проскочим? — спросила Ирма сама у себя и тут же ответила утвердительно:

— Проскочим. Вся колонна проскочит.

— А если…

— А если не проскочит, то остановимся и подождем с той стороны.

И она решительно направила «КамАЗ» мимо будки стрелочника. Застрекотал предупредительный сигнал, и шлагбаумы задрожали, готовясь опуститься. Следующий за нами «КамАЗ» ускорился, тоже явно собираясь проскочить вслед за нами. Я знала, что за рулем его сидит знатный лихач Костя Мигунов, который любит подобные рискованные выходки в духе чемпиона «Формулы-1» Михаэля Шумахера.

— Ну-ну, тебе виднее, Ирма, — сказала я, рассматривая в зеркало заднего вида то, как приближается к нам второй «КамАЗ», пилотируемый бравым Мигуновым. — Э… черррт!..

В самом деле, произошло непредвиденное. Ирма проехала переезд и чуть замедлила скорость, ожидая, пока ее догонит колонна. И тут джип, висевший на хвосте у шедшего последним автобуса с труппой, резко вынесся на встречную полосу и, взвинтив скорость чуть ли не до двухсот километров, обогнал два «КамАЗа», как стоящие. Поравнявшись с машиной Мигунова, джип притормозил, и я видела, как из окна высунулась рука с пистолетом. Выстрелов слышно не было, но по тому, как завизжали шины и взвился десятиэтажный мат, выводимый трубным голосом Мигунова, по тому, как занесло на дороге его «КамАЗ», я поняла: стрелок из джипа продырявил левое переднее колесо грузовика.

«КамАЗ» остановился поперек дороги, перекрывая движение. Джип снова набрал скорость и, пронырнув под опускающимися шлагбаумами, преодолел переезд.

— Та-ак, — протянула я, наблюдая эту сцену, — плохо дело. Жми, Ирма!

— Сволочь там сидит на переезде! — пробормотала бой-баба, рывком переключая передачу. — Гнида… Закрывать шлагбаум надо за пять минут до прибытия поезда к переезду, а не перед самым его подходом. Бухает там, что ли… ска-атина!

Ирма была совершенно права: в тот момент, когда джип «Тойота-Лендкрузер» преодолел переезд, послышался характерный звук приближающего поезда, и меньше чем через минуту он, содрогаясь, уже проносился, пересекая дорогу.

Нет надобности говорить, что к тому времени мы были довольно далеко от переезда. Ирма погнала машину так, что даже мне, привыкшей к высоким скоростям, стало немного не по себе. При этом она достала мобильный телефон, который теперь есть у каждого уважающего себя дальнобойщика, и набрала чей-то номер. Чей? Долго гадать не пришлось.

— Але! Костя? Это Ирма! Что там у тебя? Колесо прострелили? Весело! Конечно, знаю, где эти козлы. Они у меня позади висят. Сейчас догонят.

С этими словами Ирма вывернула руль, «КамАЗ» вильнул, перекрывая дорогу преследователям, и джип был вынужден сильно сбросить скорость, чтобы его не смахнуло в кювет.

Из фуры послышалось глухое рычание тигров. Звери были явно недовольны.

— Костя, еду к Пензе! — продолжала Ирма по телефону. — Ты долго чиниться будешь? Поняла. Вдогонку? Не знаю.

Я прянула вперед, вырвала у Ирмы телефон и крикнула в трубку:

— Нет, не надо никого вдогонку высылать. Держитесь все вместе. Мало ли что! Мы тут сами попытаемся разрулить.

— Это кто говорит? — прозвучал сочный мужской голос с нотками недоумения.

— В Пензе покажусь, кто говорит! — с веселой злостью крикнула я. — А пока меняй покрышку и отзванивайся о выполнении. Все, Мигунов, отбой!

— Ты что это? — окрысилась водительница. — Раскомандовалась! Ты где-нибудь в другом месте командуй, а тут я главная! Ну вот, горе мое зашевелилось… — снизив голос, добавила она, потому что за ее спиной заворочался на лежанке Федор Николаевич. Заворочался, забормотал и стал тереть пальцами глаза.

Шел неумолимый процесс просыпания.

— Ладно, Ирма, не злись. Потом разберемся. Видишь, эти сволочи за нами как приклеенные. Виляй, виляй!

Впрочем, долго вилять вряд ли возможно. Рано или поздно может случиться непредвиденное. Минимальная ошибка, малейшая щелка, и джип проскользнет в нее, обгонит «КамАЗ» и вынесется перед нами. Что будет дальше, только бог знает…

Вопрос был только в том, на каком участке это произойдет — на пустынном шоссе или уже на подъезде к Пензе. От переезда до города, по заверению Ирмы, знавшей здешние места, около двадцати пяти километров, и это самый пустынный участок трассы. Наверное, те, кто сидел в преследующем нас джипе, тоже это знали.

Джип проскользнул справа — со стороны, запрещенной для обгона. И сразу выехал прямо перед нами. Окно приоткрылось, и из него высунулась длинная, прямо-таки лошадиная рожа, окаймленная развевающимися белесыми волосами. Рожа сверкнула зубами и извергла из себя рык:

— Ста-аять!

Ирма хладнокровно высунулась из кабины и крикнула:

— Ты что крутишься? Ну что ты все крутишься? Ехай себе дальше, мужик!

— А что ты ерзаешь, кор-рова?! Давай тормози, тебе говорят! Ты что, глухая, что ли, сучара? Тор-рмози, сказал!

— Ирма, лучше не спорь, — сказала я, — а то они начнут стрелять по колесам, и тогда мы можем влипнуть действительно по-крупному.

Она покосилась на меня с нескрываемым презрением. В ее взгляде ясно читалось: да-а, нанял себе охранницу свет ясен месяц Федор Николаевич: не успела на трассу выехать, как в первой же короткой заминке перепугалась. Я не стала ее разубеждать, только оглянулась на окончательно проснувшегося Федора Николаевича и негромко произнесла:

— Все будет хорошо. Положитесь на меня и не препятствуйте мне ни в чем, что бы я ни предприняла. Обещаете?

— Но… я…

— Обещаете?!

— Д-да.

— Вот и прекрасно. Ничего не бойтесь, не волнуйтесь. Сейчас попытаемся все уладить.

Джип крутился перед нами, как надоедливая моська перед слоном.

— Тор-рмози! — орал на ходу тип с лошадиным лицом. — Сворачивай на обочину, гнида!!

Ирма выдохнула головокружительное матерное ругательство и принажала на тормоза.

«КамАЗ» остановился.

* * *

Из джипа развалистой походкой вышли трое. Еще один, кажется, остался сидеть за рулем. Федор Николаевич, с которого слетели остатки сна, с ужасом таращился на подходящую компанию. Нельзя сказать, что троица выглядела уж очень устрашающе, но выражение лиц мужиков было весьма угрожающим.

Директор цирка едва не сполз с сиденья. Он дрожал мелкой дрожью, с посеревших губ срывалось какое-то бессмысленное бульканье. Мне удалось разобрать только фразу: «Они… меня убьют!»

«Такую опасность нельзя исключать, — подумала я, — но, кажется, этой гоп-компании нужна вовсе не жизнь нашего уважаемого директора, а нечто другое. Если бы они просто хотели убить Федора Николаевича, то могли бы выбрать более удобное место и время, а не на трассе среди бела дня. С другой стороны, сейчас все должно проясниться… Правда, у иного ясность в мозгах наступает только с появлением огнестрельной дыры в голове. Такая вот вентиляция!»

Я расстегнула сумочку, вынула пистолет, проверила обойму и спрятала его под ветровку. Ирма подозрительно наблюдала за моими действиями, а потом всецело сосредоточила свое внимание на бравых ребятах, приближавшихся к нам.

Один, черненький, с красивым горбоносым лицом и надменными глазами, полуприкрытыми веками, рывком распахнул дверь «КамАЗа» и крикнул не без претензии на мутный юмор:

— Все быстро на выход, граждане! Остановка конечная!

— Спасибо за напоминание, — сказала Ирма. — Только нам немного дальше. Вы, парни, верно, ошиблись.

— Ничего мы не ошиблись, ты, колода! — отозвался индивид с лошадиным лицом и оскалил крупные желтые зубы. — Вот этот задохлик — это ведь Федька Лаптев, директор цирка, ага?

И тут Федор Николаевич выдал! Наверное, он сам от себя не ожидал такой прыти.

— Кому Лаптев, а кому Нуньес-Гарсиа! — вызывающим петушиным фальцетом выкрикнул он. — Я, между прочим, заслуженный деятель искусств Российской Федерации, молодой человек, и попрошу со мной не фамильярничать!

— Ишь ты, какой пышный! — удивился горбоносый, который, вероятно, был в гоп-компании за старшего. — Как распинается! А говорили, что смирный. Лично я, Федор Николаевич, ничего к вам не имею. Я просто хотел бы узнать: вы везете тигров в этой фуре?

— В этой!

— Вот и прекрасно. Мне, собственно, больше ничего и не хотелось узнать. Давайте-ка, Федор Николаевич, не привлекая ничьего нездорового внимания, откроем фуру и поглядим, что к чему.

Я видела, как смертельно побледнел Федор Николаевич, хотя, казалось бы, дальше некуда — и так цветом лица директор напоминал бумагу. Он нерешительно оглянулся на меня. На лбу его выступил пот. Я выступила вперед.

— Молодые люди, в фуре — казенное имущество, причем очень дорогое. Каждый тигр стоит целое состояние. Мы не можем открыть фуру. Зачем это вам?

— Да ты че, подруга? — удивился лошадиномордый. — Ты, наверно, не поняла, в какой попадос влопалась?

— Брось ты свою уголовную лексику! — досадливо поморщился горбоносый. — С женщинами и директорами цирков, тем паче заслуженными деятелями искусств, нужно разговаривать вежливо. Понятно тебе, болван? Так что, — повернулся он к нам, — рекомендую не перечить и открыть фуру, как мы требуем. В противном случае мы будем вынуждены применить силу.

И он выразительно кивнул на третьего из гоп-компании, самого здоровенного, под два метра ростом, и в толстовке, под которой вполне конкретно рисовались контуры пистолета. Наверно, именно он продырявил выстрелом колесо «КамАЗа» Мигунова.

При такой демонстрации силы я кивнула и со вздохом сказала:

— Ну хорошо… А зачем вам нужны тигры? Вы не причините им вреда?

— Ну, это уж зависит вот от него, — горбоносый кивнул на Федора Николаевича. — Между прочим, пан директор, можете не шифроваться. Нам все известно, так что пойдем посмотрим ваш груз. Извлечем его, так сказать, из оболочки.

— Вы не посмеете причинить вред животным! — закричал Нуньес-Гарсиа в отчаянии, и ноги его подогнулись. Если бы я не подхватила его, то он шлепнулся бы на нагретый сентябрьским солнцем асфальт. — Вы не сме…

— Смеем, — заверил его горбоносый, — смеем. И не надо кричать, а то вот девушку напугаете. Она у вас, я смотрю, фигуристая. Вы ведь вообще любитель хорошего женского тела, не так ли, Федор Николаевич? Она тоже, что ли, из «Дивы»? — Парень нажал голосом на последнее слово, и в его доселе мягком — показательно мягком! — тоне появились угрожающе вибрирующие обертоны.

Демонстрация осведомленности наших непрошеных попутчиков о личных делах директора подкосила Федора Николаевича. Он махнул рукой и, широко открывая и кривя рот, выговорил:

— Ладно… я сделаю…. но только — я сам. А вы не… не прикасайтесь…

— Да охота была пачкаться! — пренебрежительно сказал лошадиномордый. — Там вонища, поди, кошмарная стоит от твоих тигров. Сам копайся, нам по барабану. Только сделай то, о чем тебя просят, и мы отвалим. А ты катись дальше.

Федор Николаевич нерешительно оглянулся на меня, главный из наших попутчиков перехватил этот взгляд и произнес:

— Привыкли, господин директор, что все за вас решают женщины? Это не красит мужчину. Женщины никогда никого до добра не доводили.

— До чужого добра — особенно, — не удержалась я. — Идемте, господа. Мы откроем вам фуру.

Горбоносый оглядел меня с головы до ног и фыркнул:

— Юмористка. Эй!.. — окликнул он Нуньес-Гарсию, который стал пятиться куда-то к обочине. — Ты еще нам будешь нужен, любезный. Куда ж мы без тебя?

Смысл этого замечания я поняла несколько позднее, а пока что я не придала ему значения.

Мы обошли фуру. Ирма покосилась на меня, и я еле заметно ей кивнула. Не думаю, что этот кивок как-то изменил то презрительное ко мне отношение, которое водительша выработала на протяжении последних минут, когда я проявила позорную, на ее взгляд, безропотность и покорность, даже возразить не посмела. Потом она откинула засов и распахнула створку двери.

Когда наши преследователи говорили об ужасающей вони, которая ожидает нас в замкнутом пространстве, где перевозятся тигры, к тому же в пространстве, хорошо прогретом солнцем, они не заблуждались и не преувеличивали. В нос в самом деле шибанули такие миазмы, что у меня заслезились глаза. А горбоносый, который, видно, был человеком изысканного воспитания, тот и вовсе поднес к носу платок и сморщился.

— Да-а… — протянула я. — И вот ради этого вы рисковали, когда сигали через переезд? Ну так нюхайте.

У горбоносого лопнуло терпение. Он повернулся ко мне и заорал:

— Какая строптивая шлюха! Где только подцепил тебя Федор Николаевич, любезный наш директор?

— Ну вот, — разочарованно сказала я. — Кажется, вы изображали джентльмена? А теперь так резко компрометируете себя.

Горбоносый хотел что-то сказать, но тут из фуры выглянул Чернов. Он имел заспанный вид, кроме того, из одежды на нем были только грязные штаны, закатанные до колен, и дешевые шлепанцы псевдо — «адидас». Я еще раз подивилась его богатырскому телосложению. На фоне Чернова я смотрелась просто куколкой Барби — в натуральную кукольную величину. Даже Ирма казалась миниатюрной.

Чернов оглядел троих бандитов совершенно спокойно, а потом сказал:

— Что, этим, что ли?

Фраза показалось мне несколько странной, и странность ее усугубил ответ директора цирка, скомканный и поспешный:

— Нет, Егор, нет!

Тип с лошадиной мордой коротко замахнулся и явно хотел дать Федору Николаевичу в зубы, но я выбросила вперед руку и перехватила карающую конечность негодяя в пяти сантиметрах от лица Нуньес-Гарсии. Последний отшатнулся и поднес к лицу ладони, а тип с лошадиным лицом завопил:

— Да ты че, подруга? Никиту американскую из себя строишь, что ли, жаба?

— Вообще-то Никита — француженка, — процедила я сквозь зубы, — а американцы просто наклепали сериал для идиотов. Таких, как ты.

С этими словами я рванула запястье парня на себя, послышался короткий хруст, и тот утробно взвыл от боли. Здоровенный парень вырвал из-под куртки пистолет, но воспользоваться им не успел, потому что я, не выпуская руки первого, лошадиномордого, подпрыгнула и сильным стригущим движением обеих ног обезоружила его.

Здоровенный крякнул и полез на меня, но тут совершенно неожиданно подоспела помощь. Я бы справилась и без нее, но так или иначе Чернов, стоявший на краю фуры, с исчерпывающими, ни на какой язык не переводимыми словами «Ну-у, уж раз не те, то уж так, бля!..» прыгнул на обезоруженного мной амбала и повалил его на асфальт. Тот попытался сопротивляться, но, как показало ближайшее будущее, без пистолета он был против Чернова что мышь против буйвола. Уборщик за тиграми легко сломал его сопротивление, а когда тот попытался укусить его за край ладони, он так ударил ему в лоб, что здоровяк с силой припечатался затылком к асфальту и, дернувшись, обмяк.

Чернов поднялся, распространяя вокруг себя ароматы самого удушающего пошиба. То ли они ввели горбоносого в состояние ступора, то ли старший гоп-компании просто не успел среагировать — так быстро его подручные, хорошо вооруженные, наглые и уверенные в своих силах, превратились в жертвы, — но он даже шевельнуться не успел. Не сделал и попытки достать пистолет, который — я хорошо видела! — покоился у него в кобуре под мышкой. А кто не успел, тот опоздал: все так же не выпуская руки орущего типа с лошадиным лицом, я выхватила из-под куртки свой собственный пистолет, мою любимую серебристую «беретту», и приставила к длинному носу главного.

— Все-таки зря вы, молодой человек, были так нелюбезны с дамой, — сказала я доброжелательно и, наконец отпустив орущего лошадинообразного, коротким ударом ладони вывела его из равновесия. Да и вообще из сознательного существования в окружающей среде. Тип, которому я, кажется, сломала руку, шлепнулся наземь и временно угомонился.

Послышался звук взревевшего мотора, и Ирма, выглянув из-за фуры, сказала:

— Умотал джипарь-то. Почуял, что тут жареным запахло.

— Вот видите, — сказала я горбоносому, не опуская пистолета, — ваш коллега, что за рулем, оказался куда более предусмотрительным, чем вы. И бросил вас на произвол судьбы. Так что давайте побеседуем. Как вас зовут?

— Тебе-то зачем?

— Может, хочу выйти за тебя замуж, — ответила я с нарочитой кокетливостью, — должна же я знать имя своего будущего мужа. На кого работаешь, красавец? — меняя тон, сказала я. — Ну?

— Если ты меня думаешь колоть, как лоха педального, так это напрасно, — ответил горбоносый, ничуть не тушуясь. — Слушай, значит, сюда: убери пушку, если не хочешь, чтобы потом ее тебе засунули в какое-нибудь хитрое бабское место. Поняла меня, девица-красавица?

— Мы, я вижу, друг друга поняли, — улыбнулась я. — Я тебя красавцем, ты меня красавицей титулуешь соответственно. И все бы у нас тишь и гладь да божья благодать была, если бы не твое нехорошее поведение, которое имело место несколькими минутами ранее. Не хочешь со мной откровенничать? Ну и не надо. Поговоришь с теми, к кому ты так рвался. М-м-м… — повернулась я к Чернову, который с наслаждением чесал свою седеющую волосатую грудь пятерней, и прищелкнула пальцами, — в общем… э-э…

— Егор Егорыч меня зовут, — подсказал Чернов, догадавшись о моем затруднении.

— Так вот, Егор Егорыч, этот носатый товарищ очень хотел к вашим тиграм…

— Догадываюсь, — буркнул уборщик, покосившись на онемевшего на все время бурных событий директора цирка. — Ну так за чем же дело стало? Идем!

Надо сказать, что мою мысль Чернов понял с полунамека, чего нельзя сказать ни об Ирме, ни о тем паче Федоре Николаевиче. А когда последний понял, в чем, собственно, эта мысль заключалась, то пришел в ужас. Вид громадного Чернова, подхватившего бандита, как щенка, и легко, словно щепку, закинувшего в фуру, где в клетках метались и били хвостами тигры, ввел директора цирка в неописуемое состояние. Он замахал руками и закричал:

— Что… что вы делаете? Егор, зачем это?.. Вы… не…

— Спокойно, Федор Николаевич, — сказала я, крутя на пальце кобуру с пистолетом, отобранную у горбоносого. — Что вы так волнуетесь? Вы же обещали слушаться меня во всем. Ну так держите слово. К тому же — в чем, собственно, вы видите проблему? Молодой человек сам рвался к тиграм. Непонятно, правда, зачем. Ну так пусть же немного у них погостит. Если он будет неблагоразумен, то вполне может стать бифштексом для них. А пищеварение у тигров превосходное, переварят вместе с туфлями, галстуком и кредитными карточками.

Рассуждая о таких, без сомнения, чудовищных вещах, я краем глаза косилась на горбоносого, который трепыхался в могучих руках Чернова, тщась вырваться. Когда я выдала последние фразы, он задергался всем телом и заорал:

— Не на-а…

Его крик был заглушен ужасающим рыком, который издали сразу несколько тигриных глоток. Горбоносый затрясся, а я одним движением запрыгнула в фуру и произнесла:

— Значит, так, Егор Егорыч. Я задам ему пару вопросов, а ты, если он на них не ответит, приблизь парня к прутьям клетки. А если окончательно упрется, то придется, наверное, отправить его в гости к полосатым. Не думаю, что родина обеднеет, потеряв такого гражданина.

И я хитро подмигнула Чернову. Однако вид уборщика был откровенно хмурый — кажется, идея отправить горбоносого к тиграм восторга у него не вызывала. Оно и понятно. Я и сама ничего подобного не планировала, однако надо же было как-то припугнуть задержанного типа. Мне нужна была информация, и я решила ее получить.

Впрочем, оказалось достаточным только приблизить горбоносого к одной из клеток. В темном пространстве клетки метнулась громадная полосатая туша, могучая лапа, просунувшись сквозь железные прутья, вспорола воздух буквально в пяти сантиметрах от кончика пресловутого горбатого носа…

Глава 7

Чернов отдернул несчастного, и тот поспешно залопотал, сразу утратив всю свою спесь:

— Я… ничего…. Мне просто сказали, что нужно…

— Кто вас послал? — резко спросила я.

— Мандарин.

— Кто-кто?

— Мандарин. Это… погоняло.

— Погоди, — я покопалась в памяти, — Мандарин — это Киврин, что ли? Которого давно уже хотят повторно упрятать за решетку, потому как выпустили его по амнистии очень даже неудачно? Все понятно. Киврин — тот еще тип. Значит, Киврину срочно понадобились тигры? Не иначе как он решил завести домашний зоопарк, а, красавец?

— У него крокодил в аквариуме…

— Ну, такие вещи меня интересуют мало. А что, милый, как тебя самого-то зовут?

— Па… па…

— Папа?

— Па-павел, — сподобился наконец на ответ горбоносый.

— Павел. Очень хорошо. Слушай, Павел, а не твои ли гвардейцы подчистили гражданина Троянова? Насколько я помню, когда Киврин был еще на свободе, у него большие непонятки с Тройным были. Все-таки оба в авторитете, хотя и разной волны. А?

— Я не… я не знаю. Я не так давно в теме. Насчет Троянова ничего не знаю. У Мандарина… я у него… всего два года.

— Вместе сидели, понятно, — сказала я. — А ты хорошо сохранился, для зэка-то. Надо же, зубки все целы, личико чистое. Наверно, вертухаи были ласковые, нежные, а? Кстати, ты не знаешь такого — Мусу? Мусагирова Андрея Константиновича? Не знаешь?

— Не…

— Егор Егорыч, поднеси-ка его поближе к лапкам зверушек, — попросила я.

— Да не знаю я!.. — истерически выкрикнул Павел.

— Слышь, надо с ним побыстрее разбираться-то, — сказал Чернов, — гляди, посинел-то как. Духан тут совсем не парфюмерный.

— Это уж точно, — согласилась я, — не парфюмерный. Ладно, Пашенька, ты уж извини за неудобства. Последний вопрос, он же главный: какие инструкции дал тебе Мандарин и к чему ему тигры? Ну не поверю я, что Мандарину нужны именно эти тигры и именно сейчас. Тут что-то не так… А?

Хлопнула дверь. Я резко повернула голову. Федор Николаевич, бледный, стоял, вцепившись в створку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Мандарин… — начал было Павел, но вдруг забулькал и без чувств упал на пол. Я успела углядеть его только в последней фазе падения, так как в тот момент, когда налетчик терял сознание, я смотрела на Федора Николаевича, невольно привлекшего мое внимание.

— Что такое? — выдохнула я.

— Спекся… — разочарованно сказал Чернов, не глядя на меня. Правда, мне показалось, что в его голосе промелькнула нотка скрытого удовлетворения. Нет, наверное, это просто излишняя подозрительность. Показалось.

— Жаль, — сказала я. — Впрочем, ничто не помешает нам расспросить его заново, когда он очнется. Пусть уж он пока едет с тобой в фуре, Егор Егорыч.

— Пусть едет, — согласился тот. — Много места он не займет, брошу его вон там на тряпочки, до Пензы очухается.

— А остальных, — вмешалась Ирма, — тут, что ли, бросим?

— А что ты предлагаешь? — бросила я. — Сыграть роль Красного Креста? Поехали уж! Свои их бросили, ты, Ирма, из-за них чуть не влипла, а изображаешь мать Терезу. Скоро тут будет проезжать Костя Мигунов, пусть он и подберет, если захочет. Только надо ему сообщить, что это они ему колесо продырявили.

— Ты что, серьезно? — спросила Ирма.

— Шучу. Поехали!

— Да-да, — засуетился Федор Николаевич, — побыстрее! Мы сильно задержались. По непредвиденным обстоятельствам. Мне через час нужно уже быть у замминистра культуры Пензенской области, там будет разговор о проживании, гонораре и разных организационных моментах.

— Кстати, — сказал Чернов, прикладывая руку козырьком ко лбу и щурясь, — кажется, во-он там на дороге, на холме, показались наши. Точно, «КамАЗ» Мигунова, второй, и еще автобус с ребятами.

— Да, — подтвердил директор, быстро и боязливо поглядывая на бесчувственные тела трех налетчиков, а потом переводя взгляд на приближающуюся колонну, отставшую от нас на переезде. — Это они.

* * *

— Ты меня извини, — сказала Ирма уже в машине. — Я подумала, что ты такая же рохля, как наш Федор Николаевич. Ну, думаю, подобрал себе охранницу, юбочник этакий… дескать, лишь бы была рядом баба посмазливее, а кто она — не важно. А ты, Женька, молодцом!

— И из худших ситуаций приходилось выпутываться, — коротко отозвалась я.

Ирма одобрительно хохотнула, а потом перевела разговор на другую тему:

— А Мигунов, наверное, злой сейчас, как собака. Особенно если ему при замене колеса Ваня Грозный помогал. У того ведь вожжа если под хвост попадет, так он везде лезет. Помню, у Костьки Мигунова как-то был пробой покрышки, мы тогда как раз цирк везли Федин. Мигунов злой как черт, только поменял покрышку, а к нему подходит Ваня с невинным видом и говорит:

— Хочешь, анекдот расскажу?

— Валяй, — машинально отвечает Костя.

— Значит, так. Тормозит таксиста девушка, вся такая-растакая, и говорит: «Шеф, потрахаться подольше хочешь?» — «Хочу». — «Ну и трахайся полдня!»

И прокалывает ему колесо.

— И Мигунов потом не убил Ваню монтировкой? — с бледной улыбкой спросил Федор Николаевич, который тоже, видно, не знал этой истории.

— Да жив он, сам знаешь, — отозвалась Ирма. — А что, Женя, как я поняла, ты знаешь хозяина этих уродов, которые от тебя с Черновым так получили?

— Лично встречаться не приходилось, но по долгу профессии, что называется, он мне известен. Милый и добрый человек. Три ходки на зону, считая последнюю, по бандитизму, по которой его каким-то чудом амнистировали. Денег, наверное, заправили немерено.

— А чем он занимается? — спросил Федор Николаевич нерешительно.

— Да чем он только не занимается! В данный момент, как вы сами видели, насылает людей по нашим с вами следам. А вообще на чем его только не подлавливали! Правда, большей частью Киврину все сходило с рук, не в последнюю очередь благодаря его экс-покровителю Троянову, который нынче убит. Не удивлюсь, если следствие отрабатывает причастность к заказу Тройного именно Мандарина как одну из основных версий. А если честно, Федор Николаевич, то не нравится мне Киврин по полной программе. Лично я предпочла бы, чтобы вами озаботился какой-нибудь другой фрукт, а не Мандарин.

— А почему Мандарин? — спросила Ирма.

— Черт его знает! По-моему, у него в роду были то ли монголы, то ли китайцы, то ли уйгуры, вот по этому ориенталистскому фактору его в Мандарины и записали. Мандарин — это китайский чиновник, средневековый. Федор Николаевич, а у вас лично не было никаких контактов с Кивриным?

— Н-нет, — помотал тот головой с такой интенсивностью, что очки едва не сорвались с переносицы и не улетели. — Честно говоря, я об этом вашем… ориенталисте вообще в первый раз слышу. Мандарин… Нет, не знаю и не слыхал.

— Вы не знаете, вы не слыхали, а вот он тем не менее посылает людей по вашим следам. Причем ему нужны не столько вы, сколько ваши тигры. Верно, и Пифагора похитили люди Киврина. Но если так, то в вашем окружении явно есть засланный казачок. Потому что, насколько я понимаю, без прихвата внутри цирка такая операция — я имею в виду смехотворное и вместе с тем непонятное похищение животного — невозможна. Подумайте, Федор Николаевич: как и каким манером могли заинтересовать Киврина ваши тигры? Если мне память не изменяет, Мандарин особым покровителем фауны никогда не был, а из всего разнообразия флоры предпочитает кокаин, добываемый из листьев коки, и ретроспективно — коноплю. Каннабис вульгарис, как говорит один мой знакомый биолог, господин Докукин.

Федор Николаевич снова мотнул головой и произнес:

— Я правда ума не приложу, что им надо от меня. Думаю, на эти вопросы мог бы ответить Павлов. Только его убили. Своевременно убили.

— Да уж, своевременнее некуда. Хорошо, Федор Николаевич. Не буду дольше вас терзать. Я думаю, что многое прояснится, когда мы приедем в Пензу… Уже на месте, спокойно и без лишних эксцессов, мы хорошенько попросим Павла рассказать, что к чему. Я правильно говорю, Федор Николаевич?

Тот побледнел и ответил, не разжимая зубов:

— Да… нет… не знаю. Наверное.

Н-да, ответ, что называется, исчерпывающий и на все случаи жизни — из анкетной серии «необходимое подчеркнуть»…

* * *

В Пензе после визита к замминистра культуры области, куда я, естественно, сопровождала Федора Николаевича, мы расположились в гостинице с истинно русским, этаким гоголевским названием «Тройка». Ирма немедленно нашла в этом названии нездоровые параллели с фамилией господина Троянова-Тройного, убитого в Тарасове. Когда же стемнело, выяснилось, что две буквы в названии не светятся и ночной вариант наименования гостиницы звучит как «Тока».

Впрочем, еще до темноты я вместе с Нуньес-Гарсией направилась в пензенский цирк. Его здание находилось в двух кварталах от «Тройки». Вероятно, именно из соображений такой близости нас и поселили в этой гостинице.

Мой подопечный, Федор Николаевич, вид имел совершенно плачевный, и ему куда более подходила его природная фамилия Лаптев, нежели благоприобретенный испанизм Нуньес-Гарсиа.

Цирковой реквизит и клетки с животными сгружались под охраной местной милиции и тщательным наблюдением многих членов труппы, в особенности тех, кто имел к гвоздю программы — шоу тигров — хоть какое-то отношение. Чернов имел к нему самое прямое отношение, так что я увидела его громадную фигуру практически сразу. Вид он, правда, имел очень мрачный, но это объяснялось пережитыми событиями и, верно, еще тем, что под ногами у гиганта путался — в самом буквальном смысле этого выражения — карлик Ваня Грозный, который выкрикивал цитаты из репертуара своего полного тезки, царя Ивана Васильевича из известного кинофильма. Но едва ли присутствие Вани Грозного и история с налетчиками во главе с Пашей могла объяснить наличие громадного кровоподтека на лбу уборщика. При последнем нашем разговоре этого кровоподтека не было.

Я подошла к Чернову и окликнула его:

— Егор Егорыч!..

Он обернулся и, увидев меня, обозначил едва уловимую гримасу. Впрочем, этого «едва» мне вполне хватило.

— Егор Егорыч, как там наш гость? Понимаете, о ком я.

— Отойдем, — отрывисто сказал он.

Я сразу же почуяла недоброе. На массивном лбу уборщика, помимо вышеупомянутого кровоподтека, образовались глубокие кожные складки, придававшие лицу Чернова суровое выражение.

— Вот что, Женя. Этого типа у меня нет, — без обиняков начал он, когда мы чуть отдалились.

Я подняла брови:

— То есть?

— Недооценили мы его, — вздохнул он. — Он притворялся, скотина. А когда мы тронулись, быстро очухался — по лбу меня огрел так, что в глазах у меня свет померк. И на ходу выпрыгнул.

— Чер-рт! — вырвалось у меня. — На ходу? Так ведь мы с весьма приличной скоростью ехали. У него что, специальная подготовка?

— Не знаю, какая у него подготовка, да только он ушел, — снова вздохнул Чернов. — А теперь извини, у меня еще работа.

И он отошел, оставив меня совершенно озадаченной.

«Скверно, — подумала я, — вот что значит — недооценить противника. Если он действительно выпрыгнул из машины на скорости примерно восемьдесят километров в час, это значит, что он валял дурачка и является человеком очень серьезного уровня подготовки».

Сама я владела техникой прыжков на большой скорости, в «Сигме» мы отрабатывали подобные прыжки, причем практическая часть касалась и прыжков с железнодорожных составов, и с автотранспорта, и с верхней палубы теплохода. Техника прыжка во всех перечисленных случаях использовалась разная, и для того, чтобы держать все это в голове, а главное — в теле и в мускулах, производящих прыжок, нужно обладать незаурядной координацией и реактивными возможностями.

— Интересно, — пробормотала я, — этот Павел смылся в самый подходящий момент. Если он в самом деле справился с Черновым, значит, он по-настоящему достойный соперник.

Я поселилась с Федором Николаевичем в одном номере. Номер был двухместный, но то, что мне предстояло жить в одной комнате с мужчиной, которого я знала всего три дня, меня совершенно не смущало: профессиональные издержки. Зато Ирма подтрунивала надо мной как могла и даже заявила, что, цитирую: «Федька хоть и скромняга, а тихой сапой не одну гимнасточку или эквилибристочку осчастливил. А Ваня Грозный и вовсе издевается, говорит даже, что от него, директора, родился бегемотенок Кузя. Да и я сама, признаться, грешна…»

После таких сомнительных суждений я смотрела на знатного сердцееда-скромнягу Федора Николаевича, который, как известно, любил общество не только «див» из одноименной эскорт-конторы, но и дамами-дальнобойщицами не брезговал.

Примерно в одиннадцать вечера Федор Николаевич начал свои нехитрые приготовления ко сну. Мы выпили с ним соку, потом он старательно вымыл стаканы. Я смотрела, кажется, иронично. Он долго кряхтел и умывался, лилась вода в ванной, потом директор вышел из нее в халате и белых тапочках. На последних я задержала особо пристальный взгляд, и тогда он сказал не без горькой иронии:

— Ну и что ж? Белые. Готовлюсь.

— Не к тому готовитесь, Федор Николаевич, — сказала я. — Вы лучше не грузитесь. И не из таких ситуаций выходили, так что не волнуйтесь. Все будет хорошо.

— Вы так думаете, Женя?

Его глаза бегали.

— Просто уверена. Кстати… — я сделала паузу, — мне с самого начала нашего знакомства казалось, что вы чего-то недоговариваете. Постоянно, хронически. Быть может, настало время все мне рассказать?

Он словно заколебался, но тут же сделал удивленное лицо и покачал головой:

— О чем вы, Женя? Не понимаю.

Я кивнула головой и произнесла:

— Да, конечно. Спокойной ночи. Или вы хотите еще посмотреть телевизор? Какой-нибудь веселый бандитский сериал с тридцатью трупами за серию?

— Нет, я сегодня насмотрелся… бандитских сериалов. Спокойной ночи.

И Федор Николаевич выключил свет.

Я же легла не раздеваясь. Надо быть готовой ко всему, и никто не застрахован от, скажем, ночного визита каких-либо гостей.

Мне не спалось. Что-то, сжимаясь и пульсируя внутри меня, держало весь организм в постоянном напряжении. Это как если бы оставить на стоянке автомобиль, не выключив двигатель.

Что-то не то. Казалось бы, все максимально просто, бандитские наезды настолько откровенны и однозначны, что не оставляют места для широких, пространных версий-толкований происшедшего. Так ведь нет! Благодаря чутью, выработанному за многие годы, которое сродни тому инстинкту, что ведет волка по следу жертвы, и тому, что уводит от него саму жертву, чутью, которое разрослось, как молодое дерево из слабого побега, из простой человеческой интуиции… благодаря этому я чувствовала, что все не так просто. Что все может перемениться и перевернуться, как в калейдоскопе.

И этот Павел, который казался таким прозрачным, а потом удрал от могучего Чернова, спрыгнув на ходу… И названное им имя известного криминального авторитета… Да. Быть может, все сложнее, чем я предполагала изначально. Если соединить убийство Павлова и события вокруг Федора Николаевича с сегодняшней погоней «джип против грузовика», то ситуация характеризовалась довольно неоднозначно.

Я привстала с кровати: что-то упорно не позволяло мне свалиться на подушку и вырубиться, как после плотного удара в основание черепа. И это несмотря на то, что усталость навалилась тяжелым грузом, будто я не просидела полдня в уютной кабине без движения, а, скажем, выполняла серьезную физическую работу.

Федор Николаевич громко и разнообразно храпел. На вдохе он издавал звук, представляющий собой нечто среднее между звоном бензопилы, вгрызающейся в дерево, и сухим треском дров в рассыпающейся поленнице… Выдыхал же он с сухим кудахтающим ядовитым присвистом, с каким глохнет застрявший в луже мопед. При этом директор тарасовского цирка шлепал губами и время от времени что-то вязко, монотонно бубнил во сне.

Черт побери! Испорченный радиоприемник, а не спящий человек!..

В окно ударили первые капли дождя. Я глубоко вздохнула и опустилась на подушку: дождь всегда умиротворяюще действовал на меня. Успокаивало само сознание того, что я здесь, в тепле, в вязком расслабляющем полусне, а там, за окном, бушует непогода, деревья раскачиваются, как перекрученные маятники, хватают воздух оголенными ветвями, с которых ветер бесстыдно срывает листья, а в оконное стекло бьются, словно беспорядочно смешиваются удары многих метрономов, сорвавшиеся с неба тяжелые водяные капли и, разбиваясь, сползают к подоконнику.

Откуда-то под стук дождя всплыла тихая мелодия: «…Звонкое, веселое, зеленое — до свиданья, лето, до свидания… за окном сентябрь провода качает, за окном с утра серый дождь стеной… этим летом я встретилась с печалью… а любовь прошла стороной…»

Я заснула.

Но — совсем ненадолго.

Буквально через несколько минут в мозгу выкристаллизовался сигнал опасности — в комнате посторонний. Как бы крепко я ни спала, какие бы феерично-цветные сны мне ни снились, я всегда легко вырываюсь из этого плена при сигнале извне.

Так и произошло.

…Мне даже не надо было открывать глаза, чтобы понять: надо мной кто-то стоит и смотрит на меня. Мозг тут же услужливо подсказал: пистолет под подушкой, снять с предохранителя, рывок.

Однако же я не предприняла даже попытки движения. Наоборот, я расслабила весь организм, но это была предельно скоординированная расслабленность, позволяющая в любой момент совершить по-кошачьи упругий рывок.

И приоткрыла один глаз.

Человек был в дальнем углу. Там, где стояла походная сумка директора Нуньес-Гарсии. Судя по звуку расстегиваемой «молнии», именно в нее, в ту сумку, и полез неведомый ночной визитер. Он стоял на коленях, низко опустив голову, и рылся в сумке. И что-то тихо бормотал, нашептывал. Мне даже удалось различить обрывки какой-то пышной матерной конструкции.

Проникший в номер непрошеный гость был явно чем-то недоволен.

Тихонько я вытянула из-под подушки пистолет и совершенно бесшумно — не скрипнула ни одна пружина! — встала с кровати. Вытянув перед собой оружие, я почти коснулась дулом затылка злоумышленника и тихо произнесла:

— Вам помочь?

Затылок коротко дернулся, и я добавила:

— Вы, верно, что-то никак не можете найти? Так вам помочь?

Не знаю, как ему это удалось. Даже мой лучший инструктор в отряде «Сигма» капитан Климов не обладал такой потрясающей скоростью и отточенностью движений. Нет, наверное, я просто не совсем удачно заняла позицию. Потому что все молниеносные выпады Климова я все-таки научилась парировать. Но противопоставить что-либо движениям этого человека я не смогла. Конечно, к ночи моя реакция сильно притупилась, да и неизбежная сонливость сыграла пагубную роль. Но какое значение имеют всякие объяснения, когда человек, явно замысливший недоброе против того, кого я была обязана защищать, одним непостижимым изворотом выхватил у меня пистолет, синхронно зафиксировав в блоке мои руки, и перебросил меня через плечо так, что весь мир опрокинулся в глазах и в них с надсадным бормотанием закружились звездочки. Впрочем, уже в последующую секунду после столь неудачного для меня мгновения я поддержала свое реноме и, успешно парировав четкий направленный удар моего неизвестного противника с левой, произведенный все с той же просто-таки рысьей стремительностью, нанесла из положения лежа свой удар — обеими ногами с последующим переворотом в воздухе для возвращения в вертикальное положение.

Человек был очень высок и широк в плечах. Я вспомнила сегодняшнего здоровяка на дороге, который продырявил колесо Косте Мигунову. По телосложению — примерно он. Но как движется! Неужели не только горбоносый Павел, но и другие люди Мандарина прошли спецподготовку? Почему же в таком случае сегодня там, на трассе, они так легко дали себя обезоружить?

В этот момент я пропустила сильнейший прямой удар в грудь, от которого у меня на некоторое время сбилось дыхание. На ногах я, к сожалению, не устояла, но упала так, как учили в «Сигме», — то есть с возможностью через мгновение встать и нанести ответный удар.

— Оф-фца!.. — прошипел мой противник, и в его голосе я услышала не столько ярость, сколько досаду. — Опять все перепутал… Кутузов…

Я не успела ответить на оскорбление и понять, что значила вторая половина фразы, потому что последние слова он произнес уже в полете, когда, как тигр — очень уместное сравнение! — прыгнул на меня.

Я перехватила мощные руки своего врага, и мы рухнули на пол, причем наконец-то мне удалось оказаться наверху, и я нанесла свой самый удачный за последнюю четверть минуты удар. У противника вырвался невольный стон, но в следующую секунду я попала в такие тиски, что…

Последний раз я испытывала такие ощущения, когда на меня во время учений в лагере «Сигмы» рухнуло спиленное дерево, которое придавило мне шею. В тот раз меня спасло только то, что я сумела подставить под ствол руку, да еще то, что боковые ветви спружинили от земли. Конечно, к моему счастью, дерево было довольно молодое. Но когда вообще-то тебе на голову неожиданно со всей дури падает дерево, то тут за глаза хватит и новогодней елочки.

В этот раз «нежные» объятия разомкнул внезапно вспыхнувший верхний свет и голос Федора Николаевича, срывающийся, изумленный:

— Эт-то что за… кретинизм?

Я зажмурила было от яркого света глаза, но через секунду инстинкт самосохранения поспешно распахнул их. И я узнала человека, с которым вступила в такую яростную борьбу, что почти проиграла.

Это был Чернов.

Глава 8

Сложно описать мои чувства, когда я вдруг обнаружила, что человек, в схватке с которым я едва не лишилась пары ребер, оказался не кем иным, как Егором Егоровичем Черновым, с которым мы, кажется, вполне полноценно взаимодействовали сегодня днем. Однако тут же перед глазами встало лицо Чернова — другое, то, несколько часов назад, когда он говорил о побеге Павла из фуры. Затем мне вспомнились его бегающие глаза там, у клеток с тиграми, когда пойманный бандит так кстати лишился чувств, а в голосе Чернова прозвучало вполне осознанное, хотя и скрываемое удовлетворение.

Да и слишком уж хорош этот тип для простого уборщика клеток. А как он двигается, при всей его массе…

Я угрюмо поднялась на ноги и, не глядя ни на окаменевшего Федора Николаевича, таращившего свои полусонные вежды, ни на Чернова, произнесла:

— И что же, простите, вы искали в сумке директора? А, господин Чернов?

Гигант нерешительно покосился на Федора Николаевича. Я проводила этот взгляд своим собственным, а потом проговорила:

— Вот видите, господин Нуньес-Гарсиа, он же — Лаптев, я была права, когда говорила, что вы недоговариваете. Что же вы от меня скрыли, дорогой работодатель? По тому, как смотрит на вас Чернов, вы с ним заодно. К чему все это? И знаете что? В свете последних событий наше дальнейшее сотрудничество представляется мне бессмысленным. По крайней мере, до той поры, пока вы не соблаговолите расставить точки над i. Вы ведь с самого начала были удивительно неконкретны, говорили о малосущественных вещах и словно не знали, что вы можете мне сообщить вообще. И деньги заплатили как-то… дуриком, что ли, не понимая, за что платите. Федор Николаевич, я не думаю, что для вас лучше скрывать от меня самое важное. К примеру: что искал в вашей сумке Чернов?

— Федор Николаич… — протянул последний. — Я же говорил, что…

— Что ты говорил, Егор Егорович? Что не нужно играть в партизанскую молчанку, так? Ну что мне все из вас клещами вытягивать приходится?! — воскликнула я, швыряя пистолет на подушку. — Такое впечатление, будто не вас пришлось сегодня защищать от этих романтиков с большой дороги во главе с носатым Павлом!

Федор Николаевич потерянно сидел на кровати. Сейчас на нем, естественно, не было очков, и он уже не напоминал Жака Паганеля, а походил на потертую, осунувшуюся стареющую лошадь. Чернов посмотрел на него, плюнул и, порывшись в сумке директора тарасовского цирка уже при свете, вынул оттуда несессер и раскрыл его. Сверкнули ампулы.

— Вот что я искал, — глухо произнес он.

— Что это? — спросила я.

— Препараты для зверей.

— Для тигров, что ли?

— Да.

— А что за препараты?

— Они специфические, узкопрофильные, — уныло сказал директор с кровати, — названия все равно вам ничего не скажут. В общем, эти препараты действуют на желудок и кишечник тигров. Одно средство закрепляет, второе — прослабляет. Эффект, как говорил один мой знакомый — правда, покойник, — просто вулканический.

— А знакомый… покойник, — я голосом выделила последнее слово, — случайно, не Леня ли Павлов?

— Случайно — да.

— Нет, вы рассказывайте, рассказывайте, что я из вас опять клещами-то тяну! — возмутилась я.

— Хорошо! — Федор Николаевич хлопнул себя по колену узкой ладонью. — Идет. Я вам расскажу что знаю, но предупреждаю, что знаю я не так много, чтобы до конца все расставить по своим местам.

Я отозвалась уже более примирительным тоном:

— Да вы лучше говорите, а не новые ребусы загадывайте. Мне ребусов и без того хватает. Если Чернов пробирается сюда среди ночи, роется в сумке, а потом едва не сравнивает меня с поверхностью пола, то дело точно нечисто. Я вас внимательно слушаю.

— Евгения Максимовна, все дело в том, что я ни в чем не виноват. — Таким замечательным манером директор цирка Федор Николаевич Нуньес-Гарсиа, он же Лаптев, начал свою оправдательную речь. — Я с самого начала был против, но… кто меня спрашивает…

— Против чего?

— Когда я год назад вступил на должность директора нашего цирка, то был искренне горд, что мне удалось взойти на столь высокий и ответственный пост. У меня были какие-то мечты, иллюзии, черт побери! Как в том анекдоте, где мужик все потерял, жена ушла, дети послали на хрен, квартиру описали, машину разбил… Пришел он в лес вешаться, а навстречу ему Баба-яга. «Куда шагаешь, добрый молодец?» — «Повеситься хочу!» — «А что, все так плохо?» — «Да хуже некуда!» И рассказал ей, что к чему. Баба-яга тогда говорит: «Пособлю я твоему горю, верну жену, имущество, счастье в личной жизни, но за это займемся-ка мы с тобой любовью». Мужик согласился. После всего говорит: «А как там насчет пособить моему горю?» Баба-яга, довольно прихорашиваясь, спрашивает: «Мужик, сколько тебе лет-то?» — «Сорок пять». — «Эх ты, дурак, такой большой, а все в сказки веришь!» Вот и я такой же… — проговорил Федор Николаевич.

— Вы опять не в ту степь… Ну что уж вы, в самом деле!

— Да-да. Так вот, занял я должность, на которой до меня был Тлисов. Вы о нем знаете. Я тогда не входил в детали, почему его уволили, слышал только, что была какая-то нехорошая история с порчей циркового имущества, злоупотреблениями и все такое. Ну вот, Тлисова сняли, меня назначили. Так вот, в один прекрасный день приходит ко мне покойный Павлов, да не один, а с неким Кабаргиным, бывшим работником цирка, я его помню…

— Опа! — вырвалось у меня.

— И Кабаргин ласково так говорит: «Федор Николаевич, голубчик, есть о чем базар потереть». Речь у него уже такая выработалась — уголовная.

— Да Кабаргин всегда говорил, как зычара, — отозвался Чернов. — Еще когда в цирке работал. Я ж эту скотину хорошо помню.

— Так вот, Кабаргин говорит: придется нам сотрудничать. Старый директор безвременно ушел в отставку, с ним уже каши не сваришь, поэтому теперь со мной у него связаны грандиозные планы. И начинает объяснять. Черт знает что! — воскликнул Нуньес-Гарсиа, врезав кулаком по подушке. — Я и не думал, что можно дойти до таких изощрений. Словом, когда мне все изложили, у меня волосы на голове дыбом встали. Оказывается, старый директор, Тлисов то есть, был самым что ни на есть контрабандистом и наркоторговцем. Конечно, не самостоятельно, а в тесной спайке с Кабаргиным и его хозяином Трояновым. Хитро все придумали, черти! А идея была Кабаргина, он все-таки бывший дрессировщик. Словом, они удачно воспользовались тем, что цирк гастролирует по всему миру. Павлов, опытнейший дрессировщик, перед самым отправлением ловко заставлял тигров проглатывать резервуары с наркотой или другие вещи. Понимаете? Потом бедному зверю вводили препарат, «закрепляющий»… ну, вы понимаете. Чтобы, не дай бог, тигр раньше времени не… м-м-м… А по месту реализации — за границей или в Москве — животное получало препарат с действием прямо противоположным, и его буквально наизнанку выворачивало. Скоты! Я говорю о Кабаргине, Павлове и Троянове, а не о тиграх, конечно. Теперь становилось понятно, почему Тлисов любил выбирать туры в среднеазиатские страны — там можно было легко отовариться крупной и дешевой партией наркотиков. Кстати, они не только наркотики так провозили.

— А что еще?

— К примеру, драгоценности. Камни, золото. Однажды даже какие-то важные документы, на которые нашли покупателя в Канаде. Словом, жуть невообразимая. Неудивительно, что при таком обращении два тигра заболели и умерли. Использовали животных поочередно, потому что препараты чрезвычайно вредные и вызывают осложнения вплоть до того, что у зверей нарушаются обменные процессы. У меня сердце кровью обливалось.

— И сколько по времени продолжается такой… — я кашлянула, — бизнес?

— Да несколько лет! Несколько лет, представляете?! И бесперебойно в нем участвуют все те же: Тройной, Кабаргин, Павлов.

— Вы хотели сказать — участвовали. Ведь трое перечисленные вами люди не так давно убиты.

— Да, да… Убиты. Но они давно нарывались!

— Так ведь и вы, Федор Николаевич, участвовали во всем этом.

Директор скривил лицо так, словно готовился заплакать:

— А попробовал бы я отказаться! Кабаргин рассказал мне все, а потом говорит с гаденькой такой улыбочкой: дескать, я теперь в курсе их тайн, и у меня два пути — или вперед, к сотрудничеству, или — тоже вперед, но… вперед ногами, в общем. Пригрозил меня убить, если я буду рыпаться. Да еще намекнул, что у меня есть дочь, и вообще.

— Да, — сказала я, — их действия понятны. Без ведома директора цирка такую работу поставить и координировать невозможно. Ведь именно вы, Федор Николаевич, утверждаете гастрольный график?

— Ну, по согласованию с Минкультуры, но все равно… в общем — да.

— Кислая история. Но ведь, кстати, в последнее время ваш цирк не ездил в Среднюю Азию, — сказала я. — Поставки наркотиков шли напрямую в Тарасов, и только тут перегружались в ваши «полосатые контейнеры»?

— Нет, — подал голос Чернов. — Они делали наркоту прямо в городе.

— Простите?

— Да, — сказал директор, — так и есть. Я точно не уверен, но вот что я слышал: Троянов нашел какого-то лабораторного сидельца, доморощенного гения, и тот ему за гроши синтезировал какой-то убойный препарат, имеющий оглушительный успех на Западе. Я даже читал в западной прессе. Так вот именно его новый препарат сейчас и развозят.

— Что за «лабораторный сиделец»? — спросила я.

— А черт его знает! Никогда не видел и видеть не желаю.

— Ясно. Ну хорошо, пусть так. Значит, Троянов, Павлов и Кабаргин наладили хитрую технологию сбыта наркотиков и драгоценностей, при которой ни одна таможня не придерется, при некотором содействии бывшего директора Тлисова, а теперь и вашего, Федор Николаевич, содействия. А теперь некто — Киврин или еще кто-то — убрал всех перечисленных подельников. Но я не понимаю, зачем вам, Федор Николаевич, понадобилось привлекать к делу меня? Сейчас, когда вы все более или менее рассказали, я не вижу, какая роль отводится мне.

— Я — тоже, — вырвалось у него, — да только не я этого хотел!..

— Простите?

— Я говорю, что не я хотел вас нанять. Я только сделал то, что собирался сделать Троянов. Мне дали понять, что это делается ради моей собственной безопасности. И у меня не было причин не верить, потому что Тройной был заинтересован в том, чтобы я был цел и невредим.

— Значит, указание нанять меня дал Троянов?

— Через Павлова.

— Павлов сказал вам это в тот самый вечер, когда в вашу квартиру кто-то проник, не так ли?

— Да, верно.

— А затем вы поехали на дачу с девицей из «Дивы», и в ту же ночь были убиты Кабаргин и Троянов.

— Да, да!

— И в эту же ночь из цирка был похищен тигр Пифагор, не так ли? Однако насыщенная выдалась ночка, ничего не скажешь.

— Выдалась… — машинально пробормотал Федор Николаевич, потерянно глядя в пол.

Я встала с кровати и, пройдясь по гостиничному номеру, повернулась к неподвижно сидящим Чернову и Нуньесу-Гарсии со словами:

— Стало быть, вы подумали, что заветы покойного Тройного следует воплотить в жизнь. Что он лучше вас знает, как побеспокоиться о вашей же безопасности. Поэтому все-таки наняли меня, как он велел. А сами толком не понимали, с чем, собственно, меня кушать.

— Троянов передал мне через Павлова деньги на оплату ваших услуг, — пробормотал тот, — а тут вдруг такое… Я испугался. Не мог же я оставить себе эти проклятые деньги!

— И вы частично отдали их мне и собираетесь заплатить остальные, — сказала я. — Значит, у Троянова были на меня какие-то планы, но вы не знаете, какие именно?

— Понятия не имею. Я думал — просто для того, чтобы обеспечивать мою безопасность и безопасность груза. С другой стороны… может, он собирался нанять вас совсем для другого? Павлов многого мне не рассказывал, а ему самому много не рассказывали Кабаргин и его хозяин Тройной.

— Просто чудесно! — мрачно заключила я. — Заветы покойного Троянова — в жизнь! Жалко, что у него отчество Петрович, а не Ильич.

— П-почему?

— Потому что вождь мирового пролетариата! — воскликнула я. — Он у нас самый известный выдаватель заветов. Знаете такие — заветы Ильича? Ладно. Все это лирика. Перейдем к физической стороне дела. Кстати, Чернов, где вы развили такую реакцию? Для этого нужна спецподготовка. Я еле уцелела, хотя без ложной скромности скажу, что мало кто против меня продержится. Несмотря на мою слабость пола, — язвительно добавила я.

— Какая там спецподготовка! — отозвался здоровяк уборщик. — Вы поработайте с этими зверюшками сорок лет, как я, тогда посмотрим, какая у вас реакция будет. Они ж, бестии, быстрые, как черт знает что!.. Не успеешь среагировать — поминай как звали.

— Ответ принят, — в духе передачи Максима Галкина, ведущего «Миллионера», ответила я. — Ну хорошо. А что за несогласованность действий, в результате которой вы, Егор Егорович, вынуждены были лезть в наш номер ночью и рыться в сумке своего директора?

Чернов досадливо тряхнул головой:

— А черт его! Федор Николаевич опять все перепутал. С ним каши не сваришь, если он начинает блажить.

— Чернов! — предостерегающе подал голос его начальник.

— А что Чернов? — повернулся смотритель тигров к директору, испустившему данное негодующее восклицание. — Что Чернов, если у нас была договоренность? Была ведь? Что мы ночью даем тигру эту вот отраву, — он потряс несессером, — избавляемся от проклятого груза, прячем его, а кто наедет из бандюков, тем просто скажем, где капсула, и дело с концом! Выходим из игры. Так нет же: Федор Николаевич перепутал стаканы и выпил сок со снотворным, которое вообще-то вам, милая, предназначалось.

* * *

Та-ак!

Я тут же вспомнила, как перед сном мы выпили соку и как я по ошибке взяла бокал Федора Николаевича. Значит, только случайность помогла мне войти в ткань этого дела. Иначе я и дальше занималась бы непонятно чем.

— М-да, — протянула я. — Прекрасно. Принялись меня травить, значит. Понятно тогда, что вы так сопротивлялись. Вы просто не подумали, что это могу быть я. Я должна была давать храпака, конечно. Но вообще-то сложно меня не узнать.

— Лучше пере —, чем недостраховаться, — глухо проворчал Чернов.

— Это верно. Вопрос считаю закрытым. Вот что, Чернов, скажите мне честно: куда на самом деле делся из фуры тот горбоносый парень Павел? А то я его уж было в супермены зачислила. Он на самом деле выпрыгнул на ходу?

Чернов скрестил на груди могучие руки и некоторое время глядел в стену.

— Нет, — наконец твердо заявил он. — Я его на ходу выбросил из машины. Колонна-то перестроилась, наш «КамАЗ» последним оказался, так что никто не видел, как я этого носатого выкинул из машины.

— Он, наверное, погиб… — не то спрашивая, не то констатируя факт, произнесла я.

— Честно говоря, меня это мало волнует. Эти сволочи, если что, нас бы не пожалели.

Я припомнила детали. Всплыла странная фраза Чернова: «Что, этим, что ли?» — и поспешный выкрик Федора Николаевича: «Нет, Егор, нет!..» Теперь, я, кажется, сама могла дополнить непонятные мне до того фразы: «Этим, что ли, отдавать груз…» — и далее по тексту.

Но уточнить не мешало.

— Вы, Егор Егорович, приняли людей Павла за тех, кому нужно сдавать эту вашу капсулу?

— Ну да, — ответил он. — А потом как завертелось… Я увидел, как ты лихо с этими ребятами обошлась, и подумал, что не стоит тебе знать о том, зачем им тигры понадобились. Точнее, один тигр — тот, в котором груз.

— Бедное животное, — грустно сказала я.

— Я увидел, что ты запросто этого Пашу расколоть можешь и он проболтается обо всем, на что его зарядили. И подумал, что тебе же на благо знать все не обязательно. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Лучше спишь? Нельзя сказать, что мне сегодня ночью хорошо почивалось, — заметила я. — Да и после этого разговора поворочаюсь, чувствуется. А ты что, Егор Егорович, Павла немножко придушил?

— Нет, я его тычком вырубил, когда ты на секунду оглянулась, — сказал Чернов.

— Ну, спасибо, Егор Егорович, — заметила я. — Что ж, теперь будем гадать, кто это нас так любит, что свистопляску с преследованием завертел. Впрочем, Павел назвал Киврина. Но если бы не ты, Чернов, можно было бы вызнать куда подробнее.

— Да на хрена нам это? — возмутился он. — Лично я ничего знать не хочу. Павлов вот много знал, а ему его знание в глотку вместе с пулей вбили.

— Не в глотку, а в лоб, если точнее, — заметила я. — В общем, скверная история. Чувствуется, мы в ней еще досыта набарахтаемся.

— Вы так думаете? — потерянно спросил с кровати директор цирка.

— А тут и думать нечего. Черт знает что! Кстати, а какова примерная стоимость груза?

— Да немало будет, — тяжело выговорил Чернов. — Там килограмма на два. А сколько стоит грамм этой отравы, я точно не помню, но что-то около ста долларов.

— Больше, — сказал Федор Николаевич.

— Даже если принять сто долларов за грамм за исходную цену, что действительно мало, потому что, скажем, в Москве заурядный героин по сто пятьдесят «зеленых» за грамм тянет… то получается, что в вашего тигра заряжено товару минимум на двести тысяч баксов! Недурно. За такие деньги башку отвернут не задумываясь. Теперь понятно, откуда у простого дрессировщика Павлова взялся дорогущий «Мерседес».

— Вот вы, Женя, профессионал, — заговорил Федор Николаевич робко, — как вы полагаете, дело совсем плохо?

— Ну, до «совсем плохо» пока что не дошло. Но ситуация внушает серьезные опасения, это точно. Хорошо, что вы все мне рассказали. А то неизвестно, что вышло бы, если б вы и дальше в молчанку со мной играли. Теперь о наших преследователях. Жаль, что ты, Егор Егорович, выкинул Павла из фуры. Но что было, то прошло, и не будем к этому возвращаться. К тому же что он мог особого сказать? Что Мандарин хотел перехватить груз? Или что он собирается заграбастать всю технологию сбыта? Первые, и самые важные шаги он уже сделал, потому как, я полагаю, именно он, Киврин, велел убрать Тройного и его охранника Виктора Кабаргина. Федор Николаевич, а кому вы должны передать груз?

— Это уже в Москве, — тихо сказал Федор Николаевич. — Мы должны были отправить туда животных чартерным рейсом. На профилактику. Да вот сорвалось со смертью-то Троянова. Поостереглись.

— И так получилось, что груз ценой от двухсот тысяч долларов оказался бесхозным, — сказала я.

— Да. Мне кажется, что и Пифагора похитили по той причине: думали — капсула у него в желудке, — сказал Чернов. — Мне в ту ночь что-то в водку подмешали…

Как ни серьезен был предмет разговора, я не удержала ироничной улыбки.

— Я задрых так, что меня самого умыкнули бы, и я бы не заметил, — продолжал великан. — Так что гнида та — человек Киврина или кого уж там — у нас в труппе сидит, такая тварь…

— Ты так думаешь, Егор? — тихо спросил Федор Николаевич.

— А что тут думать? Точно. По наводке делали. Беднягу Пифагора, наверное, уже по полосам, что у него на шкуре, распустили. Козлы!

Чернов врезал кулаком по столу так, что тот подпрыгнул и задребезжала стоявшая на нем посуда.

— Не пузырьтесь так, любезный, — сухо сказала я, — все-таки вы имеете самое прямое отношение ко всей этой грязной истории. И тигров использовали, и вообще были совершенно в теме.

— А ты, умница, что на моем месте делала бы? — сверкнул глазами Чернов. — Да лучше мы с Федор Николаичем, чем какой-нибудь Павлов. Он бы по-быстрому тигров угробил. А я зверей в щадящем режиме… в общем…

— Да я все прекрасно понимаю! В щадящем. Конечно же, в щадящем. Значит, Чернов, ты собирался… гм… извлечь груз и избавиться от него?

— Да.

— С этим и влез сюда, чтобы взять нужный препарат? Тебя должен был ждать Федор Николаевич, но он по рассеянности хватил соку не из того стакана и храпел как заведенный. Понятно. Но вот только стоит ли избавляться от груза? Выход ли это? Если в Москве ждут, то какой смысл выбрасывать псу под хвост двести тысяч долларов?

— Мне не нужны такие деньги, — резко и гнусаво сказал Федор Николаевич. — Грязные деньги…

— Да уж куда грязнее, если едут у тигра в брюхе, — сказал Чернов с мрачной иронией.

— Во-первых, как говорил император Веспасиан, деньги не пахнут. А во-вторых, мое мнение такое: стоит довезти груз до конечного пункта, — сказала я.

— Только как? — мрачно буркнул директор Нуньес-Гарсиа. — Я не хочу, чтобы тигр подох. Ведь он может держать в себе эту гадость максимум трое суток. Его подготовили для перелета на самолете, а тут… форсмажор.

— Это уж вам виднее, как, — сказала я. — Только вы не боитесь, что в случае, если вы избавитесь от груза, получатели выставят вас именно на эту сумму?

— То есть… — пролепетал Федор Николаевич, — мы окажемся должны… двести тысяч баксов?

— Или больше, — произнесла я. — Ведь вы сами говорили, что стоимость груза только стартует от двухсот тысяч. А в Москве — кто знает! — цена может зашкалить вдвое против этой цифры и даже дойти аж до полумиллиона.

— Полмиллиона! — простонал директор. — Господи, да за такие деньги меня по лоскутку распустят!

— Запросто, — зло отозвалась я. — А теперь еще один вопрос. Вы говорили, что раньше поставки шли из среднеазиатских стран, а теперь появился свой, тарасовский источник. Человек, синтезирующий пресловутый новый препарат, — кто он?

— Я не знаю, — сказал Федор Николаевич. — Никогда не видел, как зовут — представления не имею. Они называли его все время то очкариком, то интеллигентом. Презрительно так называли.

— Да и тебя, Федор Николаич, можно так назвать, — буркнул Чернов. — Я слышал, как, значит, Павлов тебя как-то наподобие называл. Тоже так, презрительно, в общем.

— То есть личность очкарика вам неизвестна, — подвела я итог. — Все ясно. Ладно, Федор Николаевич, по-моему, мы немножко прояснили ситуацию. Хотя, конечно, утешительного мало… Спокойной ночи, господа циркачи.

— В спокойную ночь с трудом верится, — сказал Чернов и, тяжело, по-медвежьи ступая — а как бесшумно он двигался до того! — вышел из нашего номера.

* * *

На следующий день ко мне подошел Чернов и негромко произнес:

— Я вынул капсулу. Зверь ведь не сейф, он не может быть все время на запоре.

— Я так понимаю, что в данном случае слово «запор» следует понимать в медицинском аспекте, — сказала я сухо. — И куда же вы дели капсулу?

— Припрятал. Взглянешь?

— Если покажешь, Егор Егорыч, — привычно уже переходя на «ты», отозвалась я. — Посмотреть, конечно, стоит. А капсула прочно закупорена?

— Когда Павлов давал мне инструкции по обращению с ней, это еще около года назад, то говорил, что ни в коем случае нельзя допускать попадания в капсулу влаги. Дескать, при контакте с водой можно ожидать ба-альших неприятностей.

— Препарат переводится в боевое состояние? — саркастически усмехнулась я. — Все понятно. Егор Егорыч, я думаю, что груз этот все-таки следует довезти до Москвы и отдать кому следует. Потому что если они часть денег заплатили вперед, то уже и в этом случае вам не расплатиться. Троянов уже убит, Павлов и Кабаргин тоже в живых не числятся, так что крайним окажется директор. Да и ты с ним вместе. Кстати, кому, кроме тебя, Павлова и Федора Николаевича, было известно, как используются животные?

Чернов шмыгнул носом и ответил:

— Я не знаю, что тебе на это ответит директор, может, он чего и другое скажет, но только я тебе скажу так — никому. Знали только Павлов, я и Федор Николаич. А что? Больше никого в дело они не пускали. Павлов… это самое… координировал, Николаич покрывал и кроил графики гастролей, а я выполнял всю практическую часть. Сама понимаешь, о чем я.

— Да уж конечно, понимаю. Что ж тут непонятного, — буркнула я. — Ну что же, пойдем взглянем на эту твою капсулу.

Капсула оказалась толстостенным сосудом, прозрачным и довольно массивным: навскидку я определила бы вес примерно в пять килограммов. Конечно, масса груза из этих пяти килограммов составляла меньшую часть. Я еще раз взвесила капсулу на ладони и произнесла:

— Да, капитальная штука. Неужели тигр ее глотает безо всяких проблем?

— Глотает, — довольно безучастно отозвался Чернов. — Ты у них пасти видела? А у нас бегемот вообще пудовую гирю проглотил. Вот уж воистину утяжеление желудка, никакой имодиум не поможет! Бегемот, конечно, гораздо крупнее тигра, и пасти их не сравнить, но вот эту штучку, капсулу, крупный тигр проглотить вполне в состоянии.

— Значит, глотает, — отозвалась я. — Отлично. Она, впрочем, и не особо крупная для такого зверюги-то. Резервуар, верно, выполнен из какого-нибудь спецматериала, выпуск которого был налажен в оборонке. Впрочем, это не важно. Вот что, Егор Егорович: ты хотел избавиться от капсулы, но боюсь, что если бы сделал это, то подписал бы смертный приговор и себе, и Федору Николаевичу. Значит, так: капсулу пока что спрячу я.

Чернов подозрительно покосился на меня, а я буквально отмахнулась от тех флюидов недоверия, которые стал было источать весь его большой организм:

— Да хватит тебе, в самом деле! Ты что, думаешь, я такая дура, что соберусь вас кинуть и улизнуть с этой штуковиной? Да сам посуди: даже если бы я так сделала — только допустим! — то все равно никаких дивидендов не последует. Сбыть новый синтетический наркотик, да еще крупную партию, можно только по хорошо налаженным каналам! Наркобизнес в России поделен основательно, а уж в Москве, куда мы едем сбывать эту штуку, и подавно! Если бы какой-нибудь ушастый тип решил срубить удачного «левачка» и стал предлагать товар на такую сумму, то его просто шлепнули бы. Потому что поделом — не садись, невежа, не в свои сани!

— Почему — ушастый? — спросил Чернов все еще с нотками недоверия.

— Потому что надо иметь ну очень большие уши, чтобы так их развесить и пробовать продать этот товар наобум! Да, кстати, Егор Егорыч, — я понизила голос, — а каким манером вы должны передать товар? Ведь должен быть четкий отлаженный механизм сбыта, или я вообще ничего не понимаю. Товар сбывал Павлов?

— Да, — сказал Чернов. — Но если что-то нужно узнать по этому вопросу, то обращаться лучше не ко мне, а к Николаичу. Он что-то должен знать. Вероятно…

Чуть позже я переадресовала тот же вопрос Федору Николаевичу и получила следующий ответ:

— Насколько я знаю, напрямую никто ни с кем не договаривался. Ну так типа позвонить по телефону и, как говорится, забить стрелку — такого не было. Делали по-другому. У станции метро «Ботанический сад» есть кафе «Стрела». Там каждый вторник заказывается один и тот же угловой столик. На него прямо ставят табличку «Заказан». Однажды Павлов брал меня с собой — он был несколько навеселе. Кажется, ему за это потом крепко влетело то ли от Кабаргина, то ли от самого Троянова. Так вот, мы сели за столик, к нам подошел официант и сказал: «Куда вы садитесь, видите же, что заказан столик». А Павлов ответил: «А заказ одинарный или тройной?»

— Так… — вырвалось у меня. — Думаю, что ключевым в этой фразе было слово «тройной».

— Ну да, наверное. Прозвище Троянова.

— Точно. Официант услышал, что ему сказали, кивнул и отошел. После этого Павлов попросил меня выйти и купить сигарет: таких, какие он курил, видите ли, в кафе не оказалось. Пока я ходил, он куда-то скрылся. Я ничего не стал спрашивать, но и он не возвращался к этой теме.

— Ясно, — сказала. — Штирлиц в кафе ждал жену…

Глава 9

Лейтенант Голокопытенко покупал кефир.

Он покупал его уже в третий раз и чувствовал, что кефир уже плещется в желудке. А в мозгу… а в мозгу словно что-то заклинило. И осушив одну упаковку, лейтенант Голокопытенко покупал следующую. И выпивал кефир, что называется, прямо не отходя от кассы. Продавщица смотрела на него с откровенным удивлением.

Голокопытенко пил кефир не потому, что являлся большим его любителем. Нет, оно, конечно, приятно с утра выпить стакан этого холодного молочного продукта и заесть его ароматной булочкой. Но в данной ситуации ничего похожего на утро и на ароматную булочку на горизонте лейтенанта Голокопытенко не наблюдалось.

Что же заставило доблестного разыскивателя украденных тигров стоять в мини-маркете и, насупившись, сосредоточенно поглощать кефир? А вот что.

В этот день лейтенант Голокопытенко выехал по месту прописки киллера Мусагирова. Конечно, он не лелеял иллюзий, что тот откроет ему дверь и пригласит на теплую беседу с горячим чаем. Отнюдь нет, лейтенант Голокопытенко был совсем не наивен. Просто он предположил, что объявленному в розыск преступнику может зачем-то понадобиться проникнуть в свою квартиру — например, что вполне вероятно, взять оттуда какие-либо вещи, документы или деньги. Мало ли что случается на свете. Никогда не следует выключать из списка вероятных поступков преступника даже самые прямолинейные варианты. Зачастую срабатывают именно они. Так рассуждал лейтенант Голокопытенко. И надо же такому случиться, что его предположение сработало!

Слегка подкорректировав свою внешность, одевшись, как серая мышь, и прицепив усы, он стоял и курил в подъезде Мусагирова, как вдруг увидел выходящего из его квартиры старичка, который кряхтел и вертел головой.

Первым побуждением лейтенанта было его задержать. Быть может, это и есть сам киллер, ведь тот проявил удивительные способности к перевоплощению. Но, оглядев старичка попристальнее, подумал, что это никак не может быть Мусагиров, потому что примерно на голову ниже ростом и к тому же имеет одну ногу короче другой. Совершенно очевидное увечье. И Голокопытенко решил поступить мудрее — просто проследить, куда направится старичок.

А старичок от пятиэтажного дома, в котором жил Мусагиров, направился через проезжую часть, миновал старый парк, довольно-таки лихо для своего возраста пролез через дыру в заборе и оказался на небольшом пустыре, с одной стороны которого находилась безлюдная в данный момент новостройка, а с другой — виднелся новенький, только что открывшийся мини-маркет. Голокопытенко тоже пронырнул в дыру в заборе и чуть не столкнулся нос к носу с тем, кого искал.

Мусагиров!

Голокопытенко едва успел вильнуть в кусты. Впрочем, он быстро сориентировался и нашел более удачное место дислокации, а именно упомянутый мини-маркет, через боковую витрину которого прекрасно обозревался пустырь.

Мысленно он крепко обругал сейчас себя за то, что до сих пор не удосужился вооружиться мобильным телефоном. Торговая точка тоже явно не была укомплектована средствами связи.

— Что вам, мужчина? — спросила толстая продавщица, накрашенная как любимая скво Чингачгука на тропе войны.

— Кефир, — машинально выговорил Голокопытенко, не переставая краем глаза наблюдать за старичком и киллером Мусагировым.

А понаблюдать было за чем. На краю пустыря, примерно в четырех метрах от упомянутого ларька, стоял серый «Мицубиси», унылый окрас которого усугубляла максимальная замызганность: номера забрызганы, стекла давно не мыты, на колесах целые шматы засыхающей грязи. В машине, насколько мог понять Голокопытенко, сидели два человека плюс Мусагиров плюс «старичок». Итого четверо. Глупо было бы при таком численном перевесе неприятеля, как звучно определил для себя тех, за кем наблюдал лейтенант, — даже очень глупо! — лезть на рожон.

И потому Голокопытенко лихорадочно пил кефир и наблюдал.

Наконец «Мицубиси» тронулся и, набирая ход, направился вдоль забора, обносящего новостройку, к выезду с пустыря. Голокопытенко подпрыгнул на месте, как горный козел, рассеянно уронил упаковку недопитого кефира на пол и, не слыша гневных воплей продавщицы, выскочил на вольный воздух. Лейтенант приехал в Покровск на собственной машине, которая стояла как раз на улице Тельмана, туда и направлялся грязный «Мицубиси». Так случилось, что он проследовал как раз мимо голокопытенковской «шестерки». Лейтенант, задыхаясь, пробежал по тротуару, чувствуя, как булькает, пузырится у него в животе кефир. Прохожие — встречные и поперечные — отскакивали в стороны. Голокопытенко запрыгнул в машину, вставил ключ в зажигание и стал заводить мотор. Стартер оказался в полудохлом состоянии. Издаваемые им звуки напоминали кудахтанье заботливой курицы-несушки: старается, а с места не двигается.

Лейтенант, не сводя взгляда с набравшего скорость «Мицубиси», головокружительно выматерился. И это сработало. Недаром говорят, что лучший инструментарий в отладке российских машин — мат, монтировка и пол-литра. Правда, в тот момент обошлось без двух последних, хватило первого — машина завелась и поехала. Голокопытенко удачно пристроился за «Мицубиси», в котором сидел киллер Муса, между ним и теми, кого он преследовал, оказалось всего два автомобиля.

Как ни старался он разглядеть номера серого «Мицубиси» — это ему упорно не удавалось. Впрочем, лейтенант надеялся на успех.

«Мицубиси» преодолел четырехкилометровый тарасовский мост через Волгу, соединяющий Тарасов, раскинувшийся на правом берегу, и Покровск, соответственно, на левом.

«Интересно, что за веселая команда там собралась и с какой целью они едут в Тарасов? — думал Голокопытенко. — Впрочем, что гадать? Надо хватать всю эту шатию-братию за жабры и волочь в отделение. А там их мигом уму-разуму научат, тем более что на Мусагирове „мокруха“. Какая наглая скотина!.. Его в розыск объявили, а он среди бела дня рисуется в городе, на свою квартиру посылает всяких старичков. Наверняка нужно было срочно что-то важное забрать, раз он туда своего человечка подослал. Иначе бы рисковать не стал…»

И лейтенант Голокопытенко подумал, что задержание этих типов ему очень помогло бы в плане продвижения по службе. И капитан Овечкин, начальник их отдела, который Голокопытенко не очень жаловал, будет вынужден подать представление о повышении лейтенанта в звании и соответствующей денежной прибавке. А куда он денется!.. Выследить и задержать опаснейшего преступника, наемного убийцу, только что совершившего громкое заказное убийство, — это вам не тигра разыскивать. Вот он какой, лейтенант Голокопытенко!

Он уже представил себе выражение лица капитана Овечкина, раздосадованное и немного пристыженное, с которым он будет сообщать своему подчиненному о всех тех приятных новостях, которые… О черт! Голокопытенко так замечтался, что едва не выпустил из виду «Мицубиси». А тот меж тем резко свернул в арку проходного двора, и, домысли лейтенант дополнительные подробности виртуальной встречи с капитаном Овечкиным, он неминуемо потерял бы из виду Мусагирова и его людей.

Голокопытенко пробормотал еще одно ругательство, некстати помянул не слишком добрым словом производителей кефира и вывернул руль, норовя заехать вслед за «Мицубиси» в арку. Но вовремя остановился, раздумав это делать, и решил выйти из салона. Он ясно видел: забрызганный грязью «Мицубиси» остановился возле забора, обтянутого сеткой-рабицей. Дверца автомобиля распахнулась, и вышел старичок.

Накрапывал, и довольно внушительно, дождь, поэтому он раскрыл над головой зонт. Потом продефилировал вдоль забора, закурил, время от времени поглядывая на часы. Голокопытенко пощупал под курткой пистолет. Потом натянул свою шапку так, что она налезла почти до переносицы, и, стиснув зубы, пошел мимо «Мицубиси».

Во дворе имелось жалкое подобие детской площадки — тут стояла бревенчатая избушка на «курьих ножках» с горкой. Правда, в избушке сейчас никого не было и с горки никто из детей не скатывался: матери заблаговременно увели своих чад от непогоды.

Голокопытенко осторожно прошел мимо старичка, оглянулся через плечо и, убедившись, что за ним никто не следит, влез в избушку. Тут он скорчился и замер: избушка не только давала укрытие от все усиливающегося дождя, но и представляла собой неплохое убежище, из которого можно было наблюдать за Мусагировым и его людьми.

А они явно чего-то ждали. Чего-то или кого-то. Два или три раза старичок закуривал новую папиросу, скверный их запах долетал даже до Голокопытенко, скорчившегося в избушке в десяти шагах от него. Всякий раз он не прикуривал сам, а просил огонька у случайных прохожих. Причем всякий раз извлечение новой сигареты совпадало с появлением очередного прохожего.

«Самое время вызвать подмогу, — лихорадочно размышлял Голокопытенко, — я тут ничего не высижу. Впрочем, почему не высижу? Если дождь смоет грязь с номеров, то можно будет дать ориентировку на машину. Или попробовать взять Мусагирова самому? У меня полная обойма, если что, патронов хватит».

Правда, тут же в голову Голокопытенко пришла несвоевременная или, напротив, очень своевременная мысль, что, когда последний раз ему приходилось стрелять из пистолета на тренировочных стрельбах, капитан Овечкин влепил ему выговор за плохие результаты. Голокопытенко оказался тогда самым плохим стрелком в отделе.

А Мусагиров, наверное, стреляет хорошо. Еще бы!.. Тогда он стрелял из окна черт знает какого этажа, и если бы не Женя Охотникова, кто знает, что бы с ним сейчас было. Быть может, мирно лежал бы, сложив ручки на груди и старательно глядя в потолок морга.

Голокопытенко оживился: старичок окликнул третьего или четвертого прохожего. Прохожий этот был невысок ростом, достаточно плотен, в очках и мягкой серой шляпе. На нем был синий полуплащ и мятые черные брюки. На вопрос старичка, есть ли у него прикурить, мужчина ответил довольно неприятным резким голосом:

— Н-не курю!

А потом добавил дидактично:

— И вам не советую.

Старичок что-то заскрипел, приближаясь к очкарику. Тот остановился, вопросительно глядя на него, и тут из «Мицубиси» вылез здоровяк. Прохожий его не видел, он слушал старичка. Последний взял его под руку, с другой стороны вынырнул здоровяк и подхватил прохожего под другую руку. Тот взбрыкнул, и тут Голокопытенко увидел, что верзила нанес ему быстрый, точный удар под ребра. Прохожего скрутило, он наклонился вперед, и с его мокрой переносицы соскользнули очки. Каблук верзилы тотчас же с хрустом вмялся в оправу. На пару с хромым старичком, проявившим вдруг молодую стать и прыть, они подтащили неподвижного мужчину к «Мицубиси» и швырнули в салон.

Голокопытенко не выдержал. На его глазах похищали человека, и он, представитель власти, должен такое безобразие пресечь! Голокопытенко по складу характера был наивным идеалистом, хотя тщательно скрывал это от всех, включая себя самого. Он вспомнил о том, что является представителем законности, в ситуации, когда другой, быть может, предпочел бы не афишировать это свое представительство и немножко свои мысли о законности.

Нет, лейтенант Голокопытенко отнюдь не был героем и храбрецом, он просто поддался первому порыву — порыву честного человека.

Он выскочил из избушки в тот самый момент, когда старичок пинками заталкивал в машину торчащие ноги похищаемого. На ходу выхватывая пистолет, Голокопытенко неожиданно писклявым голосом крикнул:

— Всем стоять! Милиция!

Как может предположить любой здравомыслящий человек, ничего хорошего из его порыва не получилось. Старичок даже не перестал запихивать обездвиженного мужчину в машину — он просто присел и продолжал делать то же самое уже в позиции сидя. Зато передняя дверь распахнулась, и оттуда хлестнула короткая автоматная очередь.

— О-о-о! — простонал Голокопытенко, падая на землю. Он упал, потому что под ногу ему подвернулся какой-то коварный сучок. А быть может, если бы этот сучок не подвернулся ему под ноги, он не упал бы сразу и попал под пули. То есть упал бы чуть позже, с той только разницей, что уже вряд ли поднялся бы.

Впрочем, лейтенанту еще хватило духу и координации движений, чтобы вскинуть пистолет и прямо с земли произвести три или четыре выстрела. Сколько точно, он не считал. Но недаром лейтенант Голокопытенко получил нагоняй от капитана Овечкина на стрельбах: все пули ушли в «молоко», ни одна из них даже в «Мицубиси» не попала, не говоря уж о более мелких, к тому же движущихся, потенциальных целях.

Старичок закончил запихивать в салон пленника и сам повалился на него сверху. Машина тронулась, когда еще не были захлопнуты дверцы: все-таки Голокопытенко удалось смутить бандитов.

«Мицубиси» выехал в арку, а Голокопытенко вскочил с земли и, отчаянно хромая, бросился следом за преступниками. Удача решительно сопутствовала ему в этот день: не попав под пули, он успел добежать до своей машины в тот момент, когда преследуемые им бандиты еще не скрылись из виду. Он видел, как «Мицубиси» свернул на боковую улочку. Лейтенант, хорошо знавший город, с облегчением выдохнул: по этой улочке им придется ехать до конца — свернуть-то некуда.

На сей раз мотор завелся сразу, и Голокопытенко решительно вывернул на дорогу и взял след…

Его всецело захватил азарт преследования. Лейтенанту даже в голову не приходило, какой опасности подвергается он сам: преступники ведь вполне могли засечь его машину.

* * *

«Так, они едут за город, — прикидывал Голокопытенко. — Главное, следует установить, куда именно едут, а остальное — дело техники. Хорошо бы они задержались подольше в одном, только в одном месте… Зачем им нужен этот человек? Ведь если бы они хотели его убить, то убили бы прямо во дворе, гражданин Мусагиров доказал, что для него убрать клиента прямо по месту жительства — не проблема. Ну, Мусагиров… — Повторив про себя фамилию киллера, Голокопытенко почувствовал, что по телу растекается волна холодного бешенства. — Я тебя закрою, сволочь, как минимум на пятнаху! Не будь я лейтенант Голокопытенко, без пяти минут старший лейтенант!»

Он преследовал «Мицубиси» с упорством и ловкостью, которым позавидовал бы иной раллийный гонщик. Плохо стреляя из пистолета, Голокопытенко очень хорошо водил автомобиль, так что один его недостаток — неумение стрелять — всецело перекрывался достоинством — умением обращаться с машиной ну если не как Михаэль Шумахер, то по крайней мере очень прилично для сотрудника милиции.

Лейтенант заметил, что «Мицубиси» один раз притормозил и из него вышел хромой старичок, тот самый, что так ловко разобрался с человеком в очках. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Следовательно, в машине остались трое злоумышленников. Это никоим образом не меняло ситуацию, потому что и трое — да что и говорить, даже двое — были орешком не по зубам Голокопытенко, особенно если учесть, что они вооружены автоматическим оружием.

«Мицубиси» свернул с основной трассы на боковую, довольно-таки раздолбанную, но тем не менее асфальтированную дорогу, что в условиях российской сельской местности все равно удобство. Голокопытенко машинально повернул следом, мельком взглянув на указатель.

— Ясно, — сказал он почему-то вслух, — едут к дачному поселку, который за деревней Синенькие. По этой дороге больше никуда не уедешь. Та-ак, время для посещения дачи они выбрали, прямо скажем, не самое удачное. Дождик-то какой…

Голокопытенко преследовал «Мицубиси» достаточно профессионально. Если бы он болтался у него на хвосте как приклеенный, то, быть может, его давно бы уже рассекретили. Но сейчас бандиты скорее всего не находили связи между человеком, который стрелял в них в городском дворе, и бледно-синими «Жигулями» шестой модели, которые довольно лихо шли по шоссе, то отставая от «Мицубиси», то снова приближаясь.

Проехали Синенькие. Приближались Волга и дачный поселок. Показалась здоровенная металлическая труба, стоящая вертикально, но никак не работающая: верно, она торчала тут как реликт, свидетельство былой индустриальной мощи. У трубы дорога разветвлялась: основная ее ветка шла вперед, а боковая, грунтовка, поворачивала под углом в девяносто градусов. «Мицубиси» вписался в поворот и въехал во двор здоровенной дачи, сплошь облепленной пристройками. Ворота были заблаговременно открыты — видно, находившиеся в машине предупредили о своем приближении по мобильному телефону.

Голокопытенко не стал сворачивать там, где «Мицубиси». Он проехал еще сто метров и остановил свои «Жигули» в весьма укромном месте, под сенью мощных дубов. Тут шумел источник, вздымался крутой склон, и Голокопытенко, выйдя из машины, почувствовал надобность ненадолго задержаться в этом живописном месте, перевести дух, успокоить нервы. И уже с холодной головой попытаться довести свою миссию до конца.

Темнело. Голокопытенко прошел по дороге в сторону большой дачи, во двор которой зарулил «Мицубиси», и с чувством нескрываемого удовлетворения убедился, что ворота заперты, а машина, которую он выследил от Покровска через весь Тарасов, а потом до Синеньких, стоит во дворе. По всей видимости, Мусагиров и те, кто были с ним, не собирались никуда уезжать.

Помимо «Мицубиси» во дворе стоял «КамАЗ». Кроме того, невдалеке от ворот — гараж, и можно было предположить, что легковушка и грузовик — не единственный автотранспорт на даче.

Голокопытенко прокрался к забору и пристально осмотрел его. На его памяти были такие случаи, когда нувориши, хозяева роскошных вилл, пропускали через ограду ток высокого напряжения. Бывали даже человеческие жертвы — гибли бомжи, любящие на зимний период расквартироваться в пустующих дачах, или же воры. Правда, дача, куда приехал Мусагиров со товарищи, не очень-то сильно походила на виллу, никаких особых элементов роскоши — по крайней мере, снаружи — не было заметно.

Забор оказался не под напряжением.

Голокопытенко перелез через него и крадучись направился через двор к дому. Двор представлял собой прямоугольник примерно сорок на двадцать пять метров, с одной стороны ограниченный домом и пристройками, с прочих — забором. Ничего похожего на живые насаждения в нем не было, только торчало несколько фонарных столбов черт знает зачем и имелась громадная груда белого кирпича, сваленного прямо так, беспорядочно. Кирпича было очень много, хватило бы, верно, на постройку еще одного дома.

Приткнувшись кабиной к этому кирпичному холму, стоял «КамАЗ». Створка прицепа была приоткрыта. Около «КамАЗа» валялось невероятное количество какого-то хлама: бумаг, фольги, распущенной на полосы, деревяшек, больших и малых, а венчал все это великолепие внушительных размеров ящик, состряпанный из сосновых брусков и нескольких древесно-волокнистых плит. На гладкой поверхности одной из плит стояло грязное расплывчатое клеймо, похожее на прихотливое и непомерно разросшееся родимое пятно.

«Мицубиси» стоял тут же, в пяти метрах. Водитель, кажется, не очень ценил свое авто, потому что, выруливая, зацепил крылом фонарный столб. Да так и бросил машину — вплотную к столбу. К тому же не потрудился выключить фары. Быть может, потому, что фары были практически единственным источником света в этом большом захламленном дворе. Да еще светились окна на первом и втором этажах.

— Та-ак, — пробормотал Голокопытенко. — Свиньи, кажется, редкостные. Попробуем…

Что лейтенант будет пробовать, он пока что и сам не знал, но тут его взгляд упал на длинную веранду, единственную часть строения, идущую перпендикулярно главному корпусу. Сквозь волнистое стекло веранды мутнели контуры распахнутой внутренней двери, ведущей внутрь дома. Голокопытенко присел на корточки возле колеса «КамАЗа» и несколько раз в раздумье потыкал кулаком в покрышку. Соваться внутрь дома было неизмеримо опасно, но, увидев раз, лейтенант был заворожен видом этой открытой двери. Несмотря на некоторую прекраснодушность, которая, впрочем, быстро сбивается временем, он обладал неплохим чутьем. Что-то подсказывало ему, что он имеет дело с не совсем заурядными преступниками и с совсем уж незаурядным преступлением.

Вдруг из дома, прорвавшись сквозь шелест дождя и спазматическое завывание ветра, донесся дикий вопль. Голокопытенко вздрогнул и нащупал пистолет, который уже использовал сегодня. Неужели пытают того, похищенного? Что же тогда он тут лежит? Нужно бы вызвать подмогу! Только как?

Голокопытенко решился. Встал и, преодолев пространство двора, достиг веранды. Она не была заперта, как и следовало предполагать. Голокопытенко вынул пистолет. Он медлил.

В этот момент ему показалось, что все затихло. Даже дождь, словно мошкара, вьющаяся над волжскими заводями, будто бы замер размытым серым туманом в стынущем вечернем воздухе. Даже беспокойный бродяга ветер, запутавшийся в верхушках деревьев, в печных трубах и кривых разлапистых кустах по обе стороны забора, застыл и не пытался вырваться. Лейтенант судорожно сглотнул. Отовсюду вырастала ночь. Ее еще не было, но она угадывалась везде, как тревожащие предчувствия, как упорно ускользающий сон. Внезапно Голокопытенко стало страшно. Он обернулся и бросил взгляд на пространство двора, разрезанное светом невыключенных фар «Мицубиси», на молчаливую громаду грузовика, на белую груду кирпичей. Бледные, заторможенные тени, казалось, таились за каждой преградой, за столбами, за оградой или же там, на серой ленте дороги. Лишь время от времени замершая предночная мгла издавала сдавленное бормотание, легкий вздох или быстрый тихий всплеск доносились со стороны реки.

Бесшумно войдя на веранду, Голокопытенко заглянул за приоткрытую дверь в глубине веранды и замер. Там, на столике невдалеке от двери, он увидел то, что требовалось ему сейчас больше всего, — брошенный кем-то мобильный телефон.

«Срочно позвонить… — настойчиво билась в мозгу мысль. — Если он работает, если не разряжен, позвонить… Всего один звонок!»

Из глубины дома донесся еще один вопль. Голокопытенко вздрогнул и на цыпочках направился к заветной цели.

* * *

Ему повезло — телефон работал. Он взял его в руку и уже хотел было скрыться тем же путем, которым пришел сюда, но тут его внимание привлекла фраза, сказанная кем-то из хозяев дачи:

— Ну что, надо нашего академика потыкать в работу. А то на него уже столько бабок угрохано, а он только глазками ворочает да охает.

Акустика в доме была своеобразная. Видно, межэтажное перекрытие и пол второго этажа были выполнены из звукопроницаемых материалов, потому что лейтенант Голокопытенко, находясь на первом этаже, прекрасно слышал каждое слово, которое произносилось на этаже втором.

— Мандарин сказал, что если он будет упираться, то отрезать ему уши. Сначала одно, потом другое. Ушами все равно не думают. И наоборот, может, у него ума прибавится, если он их лишится.

— Ну ты скажешь, Муса!

— Это не я так сказал, а Мандарин.

— Кстати, Муса, а что это сегодня за козел нас чуть не попалил? Кто-то нас сдал, что ли?

— Да ладно тебе! Это мент из Волжского РОВД. Я его узнал. — Услышав такое, Голокопытенко вздрогнул и едва не выронил телефон. — Это он меня у дрессировщика чуть не заластал. Хорошо еще, что подвезло.

— Все равно ты зря светишься! Ты в розыске, а сегодня в Покровск поперся. А ведь на хате могла быть засада.

— Так на моей хате, в тайнике, документы лежали. Ксива там, на оборудование, еще накладные… мутные, конечно. В общем, надо было забрать. Все равно ведь не я ходил, а Котов. А он у нас артист, его не запалят.

— Но ведь выследил же нас твой мент! Кстати, откуда ты знаешь, что этот тип мент?

— Так он сам кричал, что, мол, милиция.

— А, ну да. Только я думал, что ты того мусорка еще тогда срисовал. Ты по нему, что ли, пробивал сведения?

— А ты бы, Андрон, не стал пробивать сведения по лихачу, который чуть было не запоганил всю работу? К тому же еще та телка подвернулась… Я бы его точно снял выстрелом, а как она среагировать умудрилась, ума не приложу.

— С какого перепугу она вообще там нарисовалась-то, а, Муса? Твое какое мнение?

— Пока непонятно. Трется с этим мусором, может. Хотя не похоже, — сказал Мусагиров. — Не того полета она. Этому ментяре таких девчонок не потянуть, зарплата не позволяет. — Голокопытенко злобно сжал кулаки, едва не раздавив при этом вожделенный телефон. — Ее бы к нам подогнать. Мы бы ее повеселили.

— Успеешь еще. Шлюх тебе мало, что ли?

— Их всегда мало. А хочется постоянную женщину. Да только… Постоянная баба — она как квартира; съемная требует денег, своя — на раз вроде денег не надо, зато долгосрочное пользование столько бабок сжирает, что подумаешь, не лучше ли съемными пользоваться. И квартирами, и женщинами.

— Да ты философ, Муса.

— Человек, который близко ходит к смерти, всегда философ.

— Да уж… — Голос собеседника Мусагирова заметно дрогнул. — Ну что, ведем сюда нашего умника?

— Надо бы.

— Пусть посмотрит оборудование. Ведь только сегодня привезли, надо взглянуть, не побилось ли что в пути. А то как бы не пришлось фуру в Москву гнать, за добавкой, так сказать.

— Да ничего страшного. Сгоняют. Денег-то дают немерено, лишь бы отладить дело. Все-таки на кону не хило навалено. Ты, Андрон, учти. И чтобы без фокусов.

— Да что ты, Муса, разве ж я не понимаю?

— Вот и отлично. Теперь можно и с очкариком перекинуться. Гена, давай его сюда!

Муса так гаркнул, что Голокопытенко, в напряжении ловивший каждое слово, выронил-таки телефон. Он сам не понял, как это случилось, потому что еще секунду назад злополучный аппаратик был крепко сжат в его пальцах, а тут вдруг предательски выскользнул… Но это было еще не все. Аппарат не просто упал — он упал не на пол, а в жестяную миску, стоявшую на полу, по всей видимости — кормушку кота.

Грохот получился внушительный. Конечно, при нормальной акустике в доме никто бы ничего и не услышал. Но точно так же, как Голокопытенко мог слышать каждое слово, произносившееся на втором этаже, так и те, что находились наверху, могли уловить любой шум, идущий с этажа первого.

Голокопытенко схватился за голову, а потом быстро наклонился, поднял из миски телефон и, убедившись, что тот не разбился, попятился к выходу. Наверху вскинулись голоса:

— Че там за кипеж?

— Да это кот, наверное, буянит. Сволочь. Он иногда беситься начинает. В прошлый раз свалил этажерку и вышиб стекло. Здоровенный, скотина, килограммов шесть весит.

— Кот? Да вот он лежит!

— Значит, он не…

В этот момент пятящийся Голокопытенко наткнулся на порожек и, не устояв на ногах, рухнул на пол. Трубка сотового выскользнула из руки лейтенанта и закатилась под стол на другой стороне комнаты. Сверху обрушилось:

— Ну-ка быстро посмотри, что там такое!

— Ничего себе кот! Там кто-то шерудит! Сейчас мы этому коту хвост-то пооборвем!!

Загремели шаги — кто-то сбегал с лестницы. Прокляв все на свете, а свою неосторожность и неуклюжесть в особенности, Голокопытенко, уже не стесняясь, опрометью бросился прочь с веранды. Он выбежал на двор, и тут загремели выстрелы. Жгучая боль в плече дала понять, что его зацепили. Лейтенант выбежал из полосы света, образуемой зажженными фарами «Мицубиси», и, тяжело дыша, нырнул за «КамАЗ».

— Где он?

— Куда-то туда побежал… Толян, пройдись-ка по периметру!

— Понял! Он воо-он туда рванул! Сейчас нащупаем…

Голокопытенко тяжело сел на землю и, корчась, попытался дотянуться до места, откуда толчками, пульсируя, растекалась по телу боль. Намокала рубаха и куртка. Он попытался доковылять до забора, но с ужасом сообразил, что, наверное, если и сможет залезть на него — а слабость накатывала! — то станет очень хорошей мишенью для преследователей, четко проецируясь на фоне рассеянного лунного света.

Голоса приближались:

— Вот тут кровь, смотри-ка! Кажись, он соскочил! Быстро бежал, гнида…

— Ты не каркай, а ищи лучше. Сдается мне, что не к добру этот тип тут нашумел.

— Да уж конечно…

Ночная тьма, на которую накинули легкую сеточку света и в которой растворили изрядную толику промозглой сырости, была пронизана голосами. Они тянулись к лейтенанту, как щупальца. Он почти воочию видел эти щупальца, они набрякли тяжелым, багрово-красным, сочились сукровицей… Голокопытенко понял, что еще немного, и он вырубится. И тогда конец.

Он встал и, шатаясь, нащупал руками холодный металл. Леденящее это прикосновение несколько вернуло его к жизни. Лейтенант потянулся всем телом, перевалился и ухнул куда-то в темноту. Он упал лицом во что-то теплое и мягкое и пополз по нему. А потом, очутившись в совершенной темноте, вдруг понял, что не слышит никаких голосов. Их словно отрезало ножом. Он поднял голову, и слепящая чернота пролилась в глаза.

Голокопытенко потерял сознание.

…Он очнулся от толчков и зудящей, раздражающей слабости во всем теле. Открыв глаза, увидел, что лежит на куче клочковатой ваты. Ваты было много, с одного краю она была прикрыта рваным брезентом, с другого лежал он, Голокопытенко.

Лейтенант покрутил головой и понял, что накануне, уже теряя сознание, он заполз в тот самый «КамАЗ», который стоял во дворе. Ему повезло и в том, что он упал в кучу ваты, вероятно, наряду с валявшимися на земле фольгой, фанерой и бумагой входившей в упаковку того самого оборудования, о котором говорил Мусагиров и его собеседник. Вата залепила рану и остановила кровотечение.

А сейчас Голокопытенко куда-то ехал. Точнее, его куда-то везли. Куда — он и сам не знал.

Он попытался подняться на ноги, но то ли качнуло грузовик, то ли не выдержали нагрузки ноги, снова упал, на сей раз на пол. Ваты на месте падения не оказалось, так что приземление оказалось довольно чувствительным. Но именно оно встряхнуло Голокопытенко и окончательно привело его в чувство. Лейтенант осторожно приблизился к закрытым дверцам прицепа и приложился к щели, сквозь которую сочился серый свет. Он увидел мелькающую дорогу и указатели. Один из указателей привлек его внимание. На нем было нарисовано три стрелки, и одна из надписей гласила: «Тарасов — 1200».

Лейтенант Голокопытенко очнулся более чем в тысяче километров от родного города.

Глава 10

— Вот, собственно, мы и в Москве, Федор Николаевич, — сказала я. — Да еще сегодня как раз вторник. Может, заправимся? А то у нас бензин кончается.

— Позже, — пробормотал он. — Не надо. Сначала надо… В общем, потом.

— Как угодно. Тем более что у меня все равно рублей нет, вы же изволите платить мне в валюте. А у вас с рублевой наличкой как?

— Плохо. У меня вообще все плохо!..

— Спокойно, Федор Николаевич. Держите себя в руках, самоконтроль вам сегодня ох как может пригодиться. Ну что, наведаемся в кафе «Стрела» или как?

— Все у вас уж больно просто, Женя, — сказал директор поспешно. — И так мы сдернули из Пензы после первого же дня выступлений. А цирку там, в Пензе, между прочим, еще два дня выступать.

— Так ведь мы сдернули не вместе со всем цирком, а сольно, так сказать, — заявила я. — А хорошо, что мы воспользовались автотранспортом министра культуры Пензенской губернии. С такими номерами хоть досматривают не слишком досконально. А то, знаете ли, могли быть проблемы.

Директор цирка содрогнулся:

— Прошу вас, не надо, а то еще напророчите… Не дай бог, не дай бог! Подсудное дело, жуть!

— Ага, особенно если учесть, что судьи тоже разные бывают, — заметила я. — Бывают конституционные, так сказать, государственные, а бывают ведь и неформальные. К примеру, люди, которые контролируют наркобизнес. Сам факт того, что в нашей машине сейчас находится капсула стоимостью в двести тысяч долларов или больше, достаточен для того, чтобы нас в порошок стерли.

— Зачем вам все это надо, Женя? — устало выговорил Нуньес-Гарсиа. — Так рисковать, так… Зачем? Не проще ли было выкинуть груз, избавиться от него?

— Вообще-то я нанималась обеспечивать вашу безопасность. А если выкинуть груз, то может так случиться, что безопасность вашу, Федор Николаевич, не смогу обеспечить даже я. Неизвестно, какие акулы бизнеса ждут ваш товар там, в «Стреле».

— Не мой товар! — рявкнул Нуньес-Гарсиа. — Не мой, не мой!.. Я вообще не хочу иметь никакого отношения ко всему этому.

Раздражение и злобу директора цирка понять было можно.

На следующее утро — после того, как произошли все те феерические события в нашем с директором номере, в то же самое утро, когда мы с Черновым осматривали капсулу со смертоносным грузом, — имел место звонок на мобильный телефон Федора Николаевича. Чей-то чрезвычайно вежливый голос принес свои соболезнования по поводу безвременной кончины Троянова, но выразил уверенность, что товар будет доставлен вовремя в этот же вторник. Федор Николаевич даже ничего толком сказать не смог, потому что ему свело судорогой рот. Он только закрывал и открывал его, как рыба, выброшенная на берег. Вежливый московский голос присовокупил также, что хоть ситуация и представляется сложной, тем не менее события стоит упорядочить. «Такими деньгами не пренебрегают и не рискуют…» — напоследок заявил абонент с легкой угрозой в голосе, и в трубке заплескались короткие гудки.

Директор цирка был в панике. Мало того, что тарасовские бандиты, цепные псы Мандарина — Киврина, едва не покрошили нас в лапшу, так еще и какие-то московские воротилы наркобизнеса, пусть и с очень вежливыми голосами, домогаются его, ни в чем не повинного честного человека, радеющего за цирковое искусство! Мне стоило немалых трудов объяснить своему клиенту, что означает этот звонок.

Параллельно мне подумалось, что, не будь меня при Федоре Николаевиче, он давно бы наглупил и обрек себя на смерть. Так что в этом плане деньги, выплачиваемые им мне, окупались всецело. Непонятно только, почему вдруг такую трогательную заботу о Федоре Николаевиче проявил Троянов… Ведь он, помнится, лично порекомендовал директору цирка нанять меня в качестве охранника.

Я посоветовала Федору Николаевичу позаимствовать у пензенских начальников автотранспорт. Он был в прекрасных личных отношениях с министром культуры губернии, и тот снабдил его служебной машиной, выписав доверенность сроком на два дня. За руль, впрочем, села я.

Капсула была тщательнейшим образом спрятана под задним сиденьем. Риск был громадный: если бы нас задержали с таким грузом, то мало бы нам не показалось… Но я надеялась, что нас даже осматривать не будут, если остановят. Все-таки документы у нас в идеальном порядке, к тому же личная виза мэра Пензы имелась, а если что — можно было бы приплюсовать бумажку с портретом Франклина, которая действует на наших постовых сильнее всего.

Но товар следовало доставить во что бы то ни стало. Не в первый раз в своей карьере мне поневоле приходилось везти крупную партию наркотиков, но этот случай был особенным. К тому же Нуньес-Гарсиа паниковал, и я не раз пожалела, что со мной — он, а не, скажем, совершенно непроницаемый, хладнокровнейший Чернов.

Федор Николаевич со страху выпил и полдороги от Пензы до Москвы — а мы ехали больше шести часов, с полудня до семи вечера! — трендел о том, что он ни при чем, что его вовлекли и… в общем — «не виноватая я, он сам пришел».

— Нет уж, Федор Николаевич, раз вошли в дело, то теперь никуда не денетесь, — холодно сказала я. — В конце концов, не я же предложила вам участвовать в транзите наркотиков.

— Мне никто не предлагал. Если бы! Меня просто поставили перед фактом, и все тут. И попробовал бы я что-нибудь возразить. Да меня тотчас же переработали бы на удобрения! А по меньшей мере — просто убрали бы с поста директора. Как Тлисова.

— А кстати, где сейчас этот пресловутый Тлисов? Кажется, по своему цирковому амплуа он был клоуном, так? — припомнила я слова собственной тетушки, которая, по ее же утверждению, знала Тлисова.

— Да. Клоуном. Мне кажется, — Федор Николаевич поморщился, — что он не только по цирковому амплуа, но и по жизни выходит этаким клоуном. Только шуточки у него смертельно опасные. Особенно последняя — с тиграми.

— Это верно, — покивала головой я. — Федор Николаевич, значит, вы полагаете, что каждый вторник в кафе «Стрела» находится человек, представляющий московских партнеров покойного Троянова?

Нуньес-Гарсиа поежился и, наклонившись к моему уху, хотя мы были в машине одни, произнес:

— И все-таки, Женя… мы так рискуем! Где гарантия, что они нас не убьют?

— Это риторический вопрос, — сказала я. — И вообще: взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Вы же везли груз в Москву? Везли. Если бы не смерть Троянова и Павлова, то вы и сейчас продолжали бы спокойно закрывать глаза на транзит наркотиков. Ведь так? Так. И даже не вздумайте спорить. Я знаю, что права.

— А я и не спорю, — пробормотал он.

«Еще бы ты спорил! — усмехнулась я про себя. — Ты в такое дело влез, что если живым из него выберешься, то благодари бога вечно. С другой стороны, ведь действительно никто Федора Николаевича больно-то и не спрашивал, хочет он или не хочет быть в деле, просто поставили перед фактом, и все тут! Здесь он прав. Однако у него самого рыльце немножко в пушку, это определенно. Особенно если учесть, что он с крошками из фирмы „Дива“ кувыркается. Тоже мне, хорош гусь!.. А с наркотой нужно поставить точку. Конечно, с одной стороны, соваться к московским покупателям зелья — рискованно. Но с другой стороны, совсем неблагоразумно их просто кинуть, пользуясь тем, что концы найти сложно, а Троянов и Павлов, на которых эти поставки завязаны, убиты. Пожалуй, лучше всего сделать так: посылку передать, но Федор Николаевич должен сказать, что он уходит от всех этих дел. И по идее ему следует быстренько валить из страны, потому что вляпался он конкретно. Такое уметь надо! Только ведь просто так из подобного бизнеса не уходят. Из такого бизнеса обычно выносят — вперед ногами. Да, скверно, скверно. Так или иначе, а решать с москвичами придется. И придется это делать мне, не иначе…»

* * *

— Половина восьмого, — сказала я, припарковывая машину у двухэтажного блочного здания, обнесенного витой оградкой, не столько для реальной пользы, сколько, что называется, для понтов. Над двустворчатой дверью, входом в здание, виднелась двойная неоновая надпись: синим — «Стрела», а чуть ниже, красным, — «кафе-бар». Наиболее помпезным в кафе-баре элементом дизайна, как оказалось, была парадная лестница, выполненная из прозрачного материала: светящиеся ступени образовывали как бы огромную стрелу, указывающую внутрь кафе.

— Да… половина, — поддакнул Федор Николаевич.

— Это то самое кафе, так?

— Да. Мы тут и были с Павловым, когда он… когда я…

— Когда вы пошли за сигаретами, а он ушел, — кивнула я, — я всю эту историю помню. Ну что же, Федор Николаевич, пойдем в кафе.

— А… это… м-м-м… — слегка смутился и сделал неопределенное движение кистью правой руки.

— Капсула? Вы что, хотите взять ее с собой, что ли? Да вы что, Федор Николаевич! Мы оставим ее в машине. Не думаю, что к нам прямо вот так, за столиком, подсядут те, кто с вами по телефону говорил…

Директор тарасовского цирка передернул плечами. Кажется, его начинала бить крупная дрожь.

— Я… я закажу себе водки, чтобы не…

— Закажите, если уж так мандражируете, — согласилась я.

Войдя в кафе, он сразу же направился к стойке бара. Я остановилась позади него и следила, как он рылся по карманам в поисках бумажника, а потом, взяв в руки, но даже не открыв меню, бросил бармену:

— Водки.

— Сколько?

— Сто пятьдесят.

— Какой?

— Да какой угодно! — махнул он рукой, оглядываясь на меня. — А вы еще не за столиком?

— Федор Николаевич, сразу договоримся, что не вы даете мне указания, а все-таки я вам, — тихо произнесла я.

— А, ну да, ну да… Вам — чего-нибудь?

— Соку, если не затруднит. Апельсинового.

— Ага… м-м-м…

Пока бармен наливал, я ощупала взглядом помещение кафе. В принципе это было обычное, в меру уютное, в меру вульгарное заведение средней руки. В дальнем углу стоял столик, накрытый скатертью и сервированный, но — пустой. Я прищурилась. Но мне даже не обязательно было прищуриваться, зрение у меня прекрасное, так что я сразу заметила на нем табличку — «Заказан».

Кажется, пока все сходится.

— Пройдем, Федор Николаевич, — настойчиво проговорила я, беря директора под руку. А почувствовав легкое его сопротивление из серии «а может, не на-адо?», добавила с ударением: — Надо, Федя, надо!

Мы сели за накрытый столик. Директор тарасовского цирка крутил в руках табличку «Заказан». В этот момент приблизился официант и сказал:

— Простите, но столик заказан.

Федор Николаевич мотнул головой, а я сказала:

— А может, мы его и заказывали?

— Нет, не вы, — отрицательно ответил официант.

— Значит, заказан… — Я на мгновение попридержала на губах заготовленную фразу, а потом негромко произнесла: — А заказ тройной или как?

Официант наклонил голову и молча рассматривал меня. Потом проговорил:

— И все-таки столик заказан. Попрошу вас удалиться.

В глазах Федора Николаевича мелькнуло недоумение. Я тоже была разочарована. Быть может, мы что-то делали не так? Или же Нуньес-Гарсиа что-то напутал, и теперь мы просто играем с официантом «в шпионов», а он, между прочим, на работе?

Официант отошел и вернулся с плечистым, среднего роста человеком лет сорока. По тому, как почтительно официант шел чуть позади него, по тому, как уверенно этот хорошо одетый, с внимательным взглядом и характерными чертами лица человек держался, было видно, что он тут, скажем максимально емко, — не просто так. Быть может даже, что он хозяин «Стрелы».

Мужчина приблизился к столику и спросил:

— Вам же сказали, что столик заказан.

— Ну а я поинтересовалась, какой был заказ: одинарный или тройной, — невозмутимо ответила я и сделала глоток сока.

Мужчина присел за свободный стул и перевел взгляд с меня на Федора Николаевича. Потом обратно.

— Водка у нас в баре не очень хорошая, — сказал он. — Зря вы ее…

— Я пью сок.

— А ваш спутник — водку. Стоило ли? Пойдемте со мной.

Он встал и направился к стойке бара. Обогнул ее и, остановившись перед дверью служебного входа, глянул на нас. Я следовала за ним шаг в шаг, так что тоже приостановилась.

— Говорят, что у вас в провинции погода испортилась? — вдруг спросил он.

— Да есть такое дело, — немедленно ответила я, думая, что, верно, он спрашивает и не про погоду вовсе.

— Идем!

Он вывел нас на задний двор. Повернулся и спросил:

— При вас?

— А как же, — кивнула я. — Как только, так сразу. Сходить недалеко.

— Ага, — кивнул он. Затем подошел к железному гаражу, отпер его и минуты с две чем-то там внутри грохотал. Лязгал металл, перекатывались какие-то трубы, один раз гулко выстрелило листовое железо. Когда мужчина показался в проеме гаражной двери, в его руке был небольшой коричневый чемоданчик почти квадратной формы.

— Вот, — сказал он. — Как договаривались. Да… сейчас.

Он вынул из кармана пластиковый пакет и бросил туда чемоданчик.

— Теперь пошли к вам.

Мы прошли тем же путем, вышли из «Стрелы», и я, не доходя до машины метра три, разблокировала сигнализацию. Мужчина, не дожидаясь, пока я его приглашу, открыл заднюю дверь и хотел было сесть, но я покачала головой:

— Садитесь на переднее. А вы постойте снаружи, — кивнула я Федору Николаевичу, а сама полезла на заднее сиденье, подняла его и, покопошившись во внутренностях, извлекла плюшевого мишку.

— Вот.

Москвич недоуменно посмотрел на игрушку, потом принял ее из моих рук и взвесил на ладони:

— Товару два кило?

— Как в аптеке, — коротко ответила я. — А здесь, в чемоданчике?

— Я же сказал — как договаривались, по сто пятьдесят за грамм. Тридцать пачек по десять. Ножа у вас нет, леди?

— Найдется.

Он ловко вспорол брюхо медведя, вынул оттуда капсулу, ловко открыл ее и, взяв немного на кончик ножа, коснулся языком.

— Нормально. А вы решили сохранить правила, что ли? Не в живых, так в плюшевых зверях? Ну ладно. Это не мое дело. Примерные сроки следующей поставки обговорим дополнительно. Вы там у себя разберитесь, а то я слышал, непонятки посыпались. Пора бы уже обходиться без резни, делать дела культурно. Всегда ведь можно договориться.

— Это не ко мне, — холодно ответила я. — Всего наилучшего.

— Не хотите проверить деньги?

— Не хочу.

— И правильно. Главное между партнерами — доверие. Было приятно поработать, леди.

И он, вложив капсулу обратно в испорченную игрушку, бросил медведя в пакет, который достал из кармана, и вышел из машины. Через несколько секунд его место занял Федор Николаевич. Он дрожал с головы до ног и не мог смирить конвульсивной этой дрожи.

— Что… что там? — спросил он. Губы бравого бывшего дрессировщика плясали, зубы постукивали. Я чиркнула по нему взглядом и раскрыла чемоданчик. Открылись аккуратные пачки долларов, уложенные несколькими рядами в два слоя. Я наугад выбрала одну из пачек, просмотрела ее и наконец произнесла:

— В каждой пачке десять тысяч баксов. Насколько я могу судить, не фальшивые. Тут… пять, десять, пятнадцать… ага — тридцать пачек.

— И сколько же…

— В сумме? — Я повернулась к циркачу. Он был так взволнован, что даже не мог умножить тридцать на десять тысяч. — Тут триста тысяч «зеленью». Цена товара, который вы хотели выкинуть. Деньги, которых может хватить на всю жизнь.

— Триста… тысяч? — выдавил он.

— Да.

— Но вы, Женя, говорили… что — двести… и…

— Когда я говорила двести, я приняла стоимость грамма препарата за сто долларов. А тут, видно, даже оптовая закупочная цена при прямой поставке — сто пятьдесят. Остается только гадать, по какой цене он будет реализовываться в Москве и особенно за границей. Долларов пятьсот, не меньше! — Я сама удивилась той яростной решительности, с которой выдохнула эти слова. — Да на месте организаторов всего дела я бы молилась на человека, который придумал, синтезировал и до сих пор получает эту наркоту! Памятник бы ему при жизни поставила… А вы, Федор Николаевич, даже имени его не знаете. Это, прямо скажем, неуважение.

В моем голосе звучал злой сарказм. Но Федор Николаевич, по-моему, не услышал его: настолько он был захвачен громадностью суммы, полученной, казалось бы, ни за что. Он сидел, уставившись на деньги бессмысленным взглядом, и что-то бормотал себе под нос. Выглядел заслуженный деятель искусств, что и говорить, неадекватно.

— Поехали, — хрипло выговорил он.

— Проехали, — сказала я. — Не тряситесь, Федор Николаевич. Самое страшное позади.

Я даже не подозревала, насколько ошибалась, говоря это в порядке успокоения своего клиента…

* * *

Трио в составе киллера Мусагирова, бывшего директора цирка, клоуна и негодяя Тлисова, а также некоего Котова, в котором, скажем, лейтенант Голокопытенко, будь он здесь, легко опознал бы того самого хромого старичка, которого он вел от дома Мусы, вошло в кафе «Стрела» без пятнадцати минут восемь. Мусагиров уселся за стойку бара и, нахально сверкая глазами, сказал:

— Мне нужен хозяин.

— Его нет.

— Такого не может быть, чтобы его не было. Если угодно, то я хотел бы присесть вон за тот столик в углу, но как-то недосуг туда идти.

— Да, — подтвердил Тлисов. Бывший директор цирка теперь мог бы выступать на арене и без грима: сейчас у него был красный нос, желтоватое лицо и вьющиеся седеющие волосы.

Бармен недоуменно глянул на посетителей. Он явно ничего не понимал.

— Позови хозяина, чмо, — ласково сказал ему Муса, — а то мы тебя, падлу, по-плохому будем просить.

— Да вы что, ребята… — пробормотал тот. — Сейчас… я сейчас.

Хозяин вышел с суровым лицом и, окинув незваных гостей не особо восторженным взглядом, произнес:

— Чем могу служить?

— Ты типа хозяин, да? — с места в карьер огорошил его Мусагиров.

— Ну а если так?

— Да ты не крути, зема. Скажи «да» или «нет». Если ты хозяин, то все путем. Поговорить надо.

— Я хозяин. А что надо-то?

— Не надо так сурово, мужчина, — отозвался Мусагиров с чуть угрожающей улыбкой. — Мы ж к тебе не воевать, мы ж с тобой работать приехали.

— Работать? Мне не нужны работники. У меня штат кафе полностью укомплектован.

Котов хохотнул, Тлисов скривил губы в длинной кислой улыбке, а Муса отозвался:

— Да ты не понял, кажется Мы ж не в твоей забегаловке работать. Мы ж знаем, что она у тебя только для прикрытия, а сам ты на куда более крутых папаш работаешь. Так что, будем трепаться на людях и всем все расскажем, что ли? Или все-таки отойдем куда-нибудь, где все потише и поскромнее?

— Идем, — коротко сказал хозяин.

Они поднялись на второй этаж в небольшую комнату. Здесь хозяин кафе тщательно запер дверь и произнес:

— Меня зовут Филипп. Это к тому, что ко мне больше не следует обращаться «эй», «типа» и «зема». Не знаю, о чем вы хотите со мной говорить, но только сразу предупреждаю, что тут у меня в ящике стола лежит «тэтэшка» с полной обоймой. Так что не лезьте на рожон, ребята. О чем вы хотели со мной говорить?

— Вот это начал… — удовлетворенно произнес Мусагиров. — Сразу видно, что постанова серьезная. Значит, так, Филипп: теперь ты будешь работать с новыми партнерами. У вас же прямая линия с Тарасовом, так? Значит, есть новости: смена руководства. Теперь будете работать с нашим боссом. Ничего не меняется, только новые люди. А так — схема, технология доставки товара, креатор, то есть тот, кто дурь варит, — это все то же самое.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Филипп.

— Да хорош тебе, брат. Мы ж тебя не на понятия ставить пришли. Хотели договориться. Или ты не слышал, что убили Тройного?

— Допустим.

— Теперь вместо Тройного будет Мандарин. Понятно?

— Мне ваши кликухи совершенно по одному месту. Я работаю чисто, в уголовщине не копаюсь. Так что мне ваши бандитские биографии не интересны. Откуда я знаю, что вы говорите правду? Может, вы из «конторы», кто вас знает? А я — владелец кафе «Стрела», только и всего.

— Значит, тебе нужны доказательства? Андрон Ильясович, скажи ему.

Тлисов выступил вперед.

— Мы с вами незнакомы, Филипп, но я помню ваш голос по паре телефонных разговоров. Я — Тлисов, бывший обеспечитель транзита. Мы работали через Павлова, но, к сожалению, он убит. Дикость, но ничего не поделаешь. А доказательства… самым хорошим доказательством послужила бы партия товара. Ее уже везут, скоро она будет здесь.

Филипп презрительно посмотрел на Тлисова и вынул из ящика стола пистолет.

— Говоришь, что ты в теме, — произнес он, — а сам и того не знаешь, что никакого товара у тебя нет!

Тлисов недоуменно сверкнул глазами:

— То есть как это? Была договоренность, что два килограмма товара идут прямой поставкой в Москву, а вы готовите деньги. Условия несколько изменились, но товар все равно будет доставлен. Да, кстати, вот документы на вывоз оборудования, которое хранится в Москве. Нам нужно забрать его в Тарасов. Специально для него мы пригнали «КамАЗ». Стоит около вашего кафе.

— У вас что-то не сложилось, ребята, — сказал Филипп снисходительно. — Оборудование, документы… Не берите меня на понт. Не выйдет. Ну-ка дайте гляну.

Он взял из рук Тлисова бумаги, и его лицо вдруг отвердело и стало тревожно-недоуменным, суровым.

— Да, все правильно, — сказал он, озираясь. — Откуда это у вас?

— Оттуда! — рявкнул Мусагиров. — Ну что, Филя, поверил? А товар — товар тебе наши ребята сейчас подвезут. Паша, мой младший брат, и вообще… познакомишься, в общем.

— Тут вот что… — медленно начал Филипп. — Не знаю, как это вышло, но только мне уже привезли товар. Тот или не тот, я не знаю… Только сомневаюсь, что за то время, которое истекло со времени последней поставки, можно сделать больше, чем два килограмма порошка.

— Что? — воскликнул Мусагиров. — Привезли? Может, тебе привезли какое-нибудь говно, а ты его принял за настоящий груз? И… кто привез?

— Товар настоящий, — ответил хозяин, бледнея, — я уж отличу подделку. Но так или иначе — все равно я уже отдал деньги.

Теперь побледнел и Тлисов, а Мусагиров закусил губу и, напротив, стал багроветь.

— Деньги? — пролепетал бывший директор цирка. — Вы отдали деньги… за товар?

— Ну да!

Словно потолок обрушился на головы пришедших. И если маленький Котов толком не понял, в чем заключалась жуть этих простых и непоправимых слов, то уж Муса и Тлисов все прекрасно поняли. Мусагиров сделал было резкое движение, но хозяин вскинул пистолет и выговорил:

— А что я мог сделать? Они пришли, сели за нужный столик, назвали условный пароль. Я проводил их за дом, отсчитал деньги, получил товар. В капсуле, все правильно. Я проверил: препарат настоящий. Уж я-то отличу, я в этом смыслю получше многих!

— А кто, кто был-то? — несколько оправившись от потрясения, спросил Муса. — Кому ты отдал деньги? Девке и тощему мужику с писклявым голосом?

— Я не знаю, какой голос у мужика, потому что он, по-моему, вообще ни слова не сказал. Женщина была, это да.

— Молодая, с короткими каштановыми волосами, ростом примерно с… с него? — указал на Тлисова Муса.

— Да. Она.

— Сука! Это она самая, и с ней Федька! — прошипел бывший клоун. — Значит, товар у них остался. Вот почему Павел не отзвонился! Гниды! Сколько же вы дали им денег, Филипп?

— Как договаривались с вашими прежними тарасовскими поставщиками.

— Но все-таки?

— Триста тысяч.

— Триста тысяч — чего? — Голос Тлисова взвился, как у петуха, прокукарекавшего приближение рассвета.

Филипп досадливо пояснил:

— Долларов, чего ж еще. Мне никто не давал указаний, чтобы производить расчет в другой валюте, скажем, в евро или фунтах стерлингов.

— Они взяли не свои деньги, — деревянным голосом сказал Муса. — Это не их деньги. А такой жирной суммой можно и подавиться.

Филипп пожал плечами:

— Это не мое дело. Это — ваше дело и ваша проблема. Я рассчитался за товар, и точка. Кстати, они вышли от меня за три минуты до вас. — Он подошел к окну. — Даже еще не уехали. Вон, смотрите, их машина.

Тлисов вздрогнул всем телом. Мусагиров подскочил к окну:

— Где?

— Черная «Волга» с пензенскими номерами. Они, наверное, не хотят уезжать, пока не убедятся, что сумма в чемоданчике полностью соответствует заявленной. Пересчитывают. Да, кстати, господа, — повысил он голос, — хочу вас предупредить, что вам следует воздержаться от детских выходок типа мордобоя и перестрелки под окнами кафе, то есть непосредственно в общественном месте. Москва давно перестала быть ареной для ваших провинциальных петушиных боев. Я вижу, что эти люди вас обманули, вы можете их наказать как вам будет угодно. Но главное, чтобы не шуметь здесь и не привлекать нездорового внимания. Да, и еще… — он поднял кверху палец, — чтобы не пострадало общее дело! Налаживайте работу, мужчины. Налаживайте работу!

Глава 11

— Поехали, Евгения Максимовна, — сдавленно проговорил Федор Николаевич. — Тридцать пачек по десять тысяч долларов… Поехали же.

«Как бы тебе самому не „поехать“ в психическом смысле этого слова, — подумала я, глядя на перевернутое лицо директора цирка — Что-то уж больно серьезно на вас, многоуважаемый Федор Николаевич, подействовал вид этих купюр. Не к добру это, определенно не к добру. Впрочем, все-таки такая сумма!.. Он такую, верно, и за всю жизнь не заработает, если даже из заграничных гастролей вылезать не будет».

Я вставила ключ в замок зажигания. Федор Николаевич еще раз вожделенно посмотрел на купюры, прежде чем я убрала их подальше, и тяжело вздохнул. В этот момент резко выстрелила дверь кафе «Стрела», как будто по ней ударили стенобитным орудием, и оттуда, как прыткие черти из табакерки, посыпались люди. Я уже видела их — они вышли из «КамАЗа», подъехавшего к кафе сразу после того, как хозяин заведения получил от нас товар и вернулся в «Стрелу». Я отметила этих людей. Вид у них был определенно немосковский, особенно если учесть, что и номера грузовика были самые что ни на есть тарасовские. Один — хромоногий и невысокий, с круглой физиономией кота, объевшегося сметаны, показался мне даже комичным, равно как и второй, седеющий мужчина с красным носом и желтоватой нездоровой припухлостью лица. Одет он был как спивающийся фермер. Зато третий, рослый широкоплечий мужчина с красивым загорелым лицом и жесткой складкой рта, в которой залегла властность, показался мне очень даже яркой персоной. Именно он, выйдя из кафе, коротким взмахом руки буквально пришпорил двух прочих, выдохнув с гортанным присвистом:

— Н-ну!

Хромоногий «кот» и второй, красноносый, быстро направились… несомненно, к нашей машине.

— Черт, — проговорила я. — Тарасовские номера… э-э, нехорошо!

Федор Николаевич повернул голову, а я тотчас же завела двигатель и сорвала машину с места. Вдогонку полетел чей-то неразборчивый вопль, а Нуньес-Гарсиа, смертельно побледнев, взмахнул рукой и бросил:

— Он! Я… я узнал его!

— Кто — он?

— Это же… Тлисов!

— Кто — Тлисов? — не поняла я. — Который из троих? Тот, высокий?

— Нет, высокий — это… — Тут мне показалось, что Федор Николаевич осекся совершенно сознательно, а потом соскочил совсем на другое: — Он, Женя… я узнал Тлисова. Он в Москве, каково! Он бежал к нашей машине! Откуда они тут?

— Они приехали на «КамАЗе» с тарасовскими номерами, — четко ответила я. — Их трое. Который же из них Тлисов?

— Тот, что с волнистыми волосами и красным носом.

— Клоунский нос? Неужели и сейчас Тлисов в гриме? Кстати, если судить по грузовику, явно только что преодолевшему довольно приличный путь… Не от Тарасова ли они сюда гнали, а?

Федор Николаевич глянул в боковое зеркало, а потом и развернулся назад полностью и, глядя в заднее стекло, выговорил с внушительной расстановкой:

— Они… нас… преследуют.

— А вы на что рассчитывали? — отозвалась я. — У нас же на руках триста тысяч баксов, а за такие громадные деньги есть смысл поупираться. Тем более — ведь они считают, что мы взяли не свое. И по большому счету деньги действительно не наши.

— Так уж и не ихние! — петушиным фальцетом и с задействованием бытового говора, чего я раньше за ним не отмечала, выкрикнул Федор Николаевич. — Они-то тем более этих денег не заработали! Скорее уж мы… Мы волновались, тряслись, старались доставить…

Он осекся. Я смерила его тяжелым взглядом и произнесла:

— Даже так? Вот вы как заговорили, любезный работодатель? А не боитесь, что деньги эти не пойдут вам на пользу?

— Я… я — не боюсь, — бросил он. — Хуже уже не будет. А на эти деньги можно уехать из страны. Уехать куда-нибудь, где меня не найдут. И… и вообще…

— Мысль ясна, — презрительно сказала я, глядя в зеркало заднего вида. — Не знаю, как уж это называется у директоров цирка и у заслуженных деятелей культуры, а у нормальных бандитов такое именуется кидаловом. Ладно, я не собираюсь читать вам мораль. Кому бы ни достались в конце концов эти деньги, но в руки вот тех ребят в «КамАЗе», что позади нас, я не стала бы попадать в любом случае. Сейчас для нас главное — не попасть в пробку. Но в это время и на этой трассе пробки маловероятны. Предлагаю срулить куда-нибудь в лесополосу. Что вы думаете по этому поводу, уважаемый? Тут рядом есть чудные зеленые насаждения, где наверняка могла бы затеряться даже танковая колонна фельдмаршала Гудериана. Вот туда и двинем.

— Да-да, — пробормотал он, — делайте, Женя, как считаете нужным.

— Как я считаю нужным, — отозвалась я. — Скажите лучше, как я считала нужным.

— А что такое?

— Помните, я вам говорила, что у нас бензин почти на нуле?

— Ну, говорили, и что из… Что-о? Вы хотите сказать, что у нас… кончается бензин? Ну почему именно сейчас? Господи, ну почему именно сейчас?!

— А я говорила, что нужно было заправиться. Впрочем, поздно пенять на старое. Надо попытаться оторваться, пока мотор еще чихает и тащит. А то он скоро сдохнет, и тогда — пошла гулять губерния!

— Но — черррт побери! Ведь мы же в Москве, почти в центре… — выдохнул директор цирка. — Неужели даже здесь нельзя чувствовать себя в безопасности?

— Вот именно здесь и нельзя, — напряженно выговорила я. — А что вы предлагаете? Может, обратиться за помощью к милиции? Все бы хорошо, да могут задать невинный вопрос: откуда у директора провинциального цирка хороший такой чемоданчик, в котором на триста тысяч американской валюты?

— Господи!

— Ну вот, — сказала я, — кажется, двигатель сдыхает. Ага. Арривидерчи, Федор Николаевич. Готовьтесь демонстрировать достижения в беговой подготовке. Вы хорошо бегаете?

— А? Куда?

— Да куда угодно, лишь бы только подальше. Кстати, тут неподалеку, кажется, находится станция метро.

— Вы хотите спуститься в метро?

— Я ничего не хочу. Я просто собираюсь оторваться от этих господ на «КамАЗе» и обозначаю ориентиры. И знаете, у меня такое впечатление складывается, что если вы и дальше будете сидеть таким раззявой, то ничего хорошего у нас не получится.

Мотор заглох. Несколько секунд тишины, в которой еще катилась по инерции «Волга», показались вечностью. Потом Федор Николаевич зашлепал губами и сказал, верно, первое, что пришло ему в голову. А пришло ему нечто совсем несуразное для создавшейся ситуации:

— А вот… машину-то бросать нехорошо. Я же обещал ее вернуть в целости и сохраннности… А обещания нужно выполнять, верно ведь, Женя?

Машина остановилась. Я не успела ответить на неуместный вопрос Федора Николаевича, да и не было смысла отвечать, потому что мимо нас пронесся «КамАЗ», но с грохотом затормозил впереди, и оттуда выскочил тот самый рослый мужчина. В руке его был пистолет, и то, что он в Москве в светлое время суток находился на улице с оружием на изготовку, его, по всей видимости, совершенно не смущало.

— Бежим! — рявкнула я. — Лаптев, черти б тебя взяли, бежим!

Лаптев, то бишь Нуньес-Гарсиа, бессмысленно пучил на меня глаза. Я толкнула его в бок, побуждая к более активным действиям:

— Быстро! Ну что же вы, тюфяк!.. — Я взглянула на бегущего к нам человека с пистолетом. — Э, да что уж теперь… С вами каши не сваришь, любезный Федя. Поздняк метаться!

Если бы я была одна, я ушла бы у этих людей из-под носа. Но, взглянув на Федора Николаевича, я поняла, что время потеряно и что он буквально раздавлен страхом. По мере того как к нашей машине приближался человек с пистолетом — а приближался он очень быстро! — лицо директора тарасовского цирка бледнело и вытягивалось все больше. Он застыл и теперь походил на испуганную лошадь, которую ни с того ни с сего заставили выполнять упражнения с барьерами. И барьер в лице приближающегося к «Волге» вооруженного человека оказался лошади явно не по зубам. Зубы выбивали крупную дробь.

Рослый мужчина уже оказался возле машины и вскинул ствол:

— Выходить из машины по одному! Руки на капот! И без фокусов чтоб…

— Поздно, — повторила я.

Федор Николаевич сидел как прибитый. Я оглянулась на него и медленно потянулась из машины. Из «КамАЗа» вышел еще один, Тлисов, и он тоже был вооружен. Тлисов поравнялся с дверцей нашей машины, распахнул ее и сказал окаменевшему от ужаса Нуньес-Гарсии:

— Те же и новый директор! Федор Николаич, нехорошо вот так бегать от друзей!

— Не болтай с ним, — сурово сказал высокий, чье лицо показалось мне смутно знакомым, будто я уже где-то его видела. — Поосторожнее, а то можно и упустить.

— Куда они денутся… — протянул Тлисов.

— Павел, наверное, тоже так думал.

И тут я вспомнила. Вернее, поняла, почему мне знакомо это лицо. Во-первых, высокий сильно смахивал на того горбоносого парня, что задержал нас вместе со своими архаровцами возле железнодорожного переезда, Павла, которого выкинул из фуры Чернов. А во-вторых…

— Стой спокойно! — рявкнул на меня этот тип. — Только попробуй бултыхнуться, сука, мы тебя враз размажем! Знаю я твои штучки.

Тлисов тем временем рылся в салоне машины. Через пару минут оттуда донесся его радостный вопль:

— Есть! — вопил он. — Я нашел, я нашел!

— Что там?

— Деньги! Тут денег немерено. Как тот, в «Стреле», и говорил!

— Не ори. Дай сюда, — грубо сказал высокий. — Возьми на мушку вот ее. На Лаптева не пялься, он теперь вообще не при делах.

— Но я… — начал было Федор Николаевич, однако тут же получил от высокого очень чувствительный, хотя и почти незаметный тычок под ребра. Директора тотчас же скрутило, и высокий, похожий на горбоносого Павла человек негромко произнес:

— А с тобой, гнида, совсем другой разговор будет. Кинуть хотела, сучара?! В фуру их! — скомандовал он.

Я оглянулась по сторонам. Несмотря на то что дело происходило не в глухой степи, а близко к центральным районам самого цивилизованного города России, на помощь нам никто не спешил. Несколько пешеходов — метрах в двадцати от нас — равнодушно прошли мимо и нырнули в переход. А машин здесь почти не было. Оставалось только досадовать на судьбу и на то, как некстати кончился бензин. Впрочем, он всегда кончается некстати.

Берегите бензин, граждане водители!

Открыли фуру и, подведя нас с Федором Николаевичем к ней под прицелом, втолкнули туда. Двери с грохотом захлопнулись, и послышалось лязганье засова: нас тщательно запирали.

Федор Николаевич рухнул на пол. Его трясло, и он как в бреду повторял:

— Ну вот, мы пропали. Мы пропали… Мы пропали! Почему вы не сопротивлялись, Женя? Ах, ну почему вы не сопротивлялись? Я же плачу вам деньги за то, чтобы вы меня охраняли!

Я открыла было рот, чтобы дать ему гневную отповедь, но тут же подумала, что каким бы идиотом и рохлей ни был этот Нуньес-Гарсиа, а он все равно прав. Потому что клиент всегда прав. Конечно, я не виновата, что в самый неподходящий момент кончился бензин, что Федор Николаевич промедлил в самый решающий момент, когда еще можно было попытаться скрыться. Но я должна была предугадывать все это, так что и бессмысленно теперь оправдываться. Даже самой перед собой.

Я села на пол рядом с ним. Затарахтел двигатель, «КамАЗ» тронулся с места. Мой клиент потерянно произнес:

— Нас убьют?

Я пожала плечами:

— Не знаю, вряд ли. Ах, да что уж вилять?! Вполне могут и убить!

— Могут, — вдруг донесся голос из глубины фуры. От дальней стенки отделилась размытая фигура и, пошатываясь, приблизилась к нам. — Эти сволочи на все могут пойти. Вот как свела нас судьба!.. — почти что словами из песни заговорил невесть откуда взявшийся человек, и я с удивлением узнала в нем… лейтенанта Голокопытенко. Вот уж кого я менее всего ожидала увидеть здесь!

— Володя! — выговорила я. — Вы что тут делаете?

— Тот же вопрос я мог бы задать и вам. Что касается меня, то я провожу оперативное мероприятие. Только занесло меня с ним, кажется, к черту на кулички. Где мы?

— В Москве, — коротко ответила я.

Голокопытенко издал короткий гортанный возглас:

— А… Надо же… — выдохнул он затем. — Значит, они прямо с дачи, что около Синеньких, дунули на грузовике до Москвы? Лихо, ничего не скажешь. Они, кстати, даже не знают, что я здесь. Женя, а кто там у нас за рулем? В кабине вообще?

— Трое.

— А среди них есть Мусагиров?

Федор Николаевич вскинул голову. Я уверенно ответила:

— Киллер, убивший Павлова? У него удивительная выдержка и удивительная наглость. Да, он там. Я его вспомнила. Фото из досье плюс… Ведь я его уже видела… ну там, в подъезде Павлова… в роли алкаша.

* * *

Говорить было не о чем, да и никто из нас особенно и не выражал желания беседовать. Даже невесть откуда взявшийся Голокопытенко не собирался рассказывать, как он попал в «КамАЗ». Впрочем, даже при скуднейшем освещении в фуре — две полосы света, просачивающиеся сквозь то же количество щелей, — я заметила, что выглядит он дурно: помят, а руки испачканы кровью. По всей видимости — его собственной кровью, тем более что к плечу лейтенанта прилипла окровавленная же вата.

Везли нас недолго. Я услышала глухой шум открываемых ворот, чьи-то голоса, а потом прогремел мощный бас с украинским акцентом:

— Проезжай, що вылупывся!

«КамАЗ» остановился, и через несколько минут залязгал засов. Нас отпирали.

— Выходите! — донесся голос Мусагирова.

Я, щуря глаза, спрыгнула на землю. За мной, пошатываясь, появился Федор Николаевич.

— Где мы? — пробормотал он.

— Не спеши, на тот свет всегда успеешь попасть, — усмехнулся Мусагиров. — А пока что вам крупно повезло. — Последовал судорожный вздох Нуньес-Гарсии. — Я бы вас сразу в расход пустил, но, на ваше счастье, в Москве босс оказался. И он хочет вас обоих видеть. — Послышался еще один судорожный вздох моего незадачливого клиента.

Лейтенант Голокопытенко, о наличии которого в грузовике никто из бандитов не догадывался, вовремя спрятался и потому остался в «КамАЗе». Ни я, ни Федор Николаевич не придали этому значения. Не до того было.

Директор тарасовского цирка, с его-то скептическим отношением к лейтенанту, едва ли мог предположить, что тот способен как-то помочь. И я об этом не подумала. А зря, как оказалось потом. Но все по порядку.

Выйдя из машины, я огляделась. Мы находились в закрытом дворе, напоминавшем территорию какой-нибудь базы или склада. Территория была обнесена оградой, состряпанной из железных столбов и железобетонных плит. Выглядело неряшливо, особенно если учесть, что почти повсеместно к ограде лепились различные низкие постройки.

Главный корпус «овощной базы», как я условно поименовала про себя место, где нас угораздило оказаться, выглядел буквой П. Вход в двухэтажное здание находился в верхней перекладине этой гигантской кирпичной буквы.

— Па-ашли! — прикрикнул на нас человек с седеющими волнистыми волосами и красным клоунским носом, и я как-то с усилием припомнила, что это и есть предшественник Федора Николаевича на посту директора цирка — господин Тлисов. Господи, где тарасовский отдел культуры подбирает такие чудные кадры для администрации цирка?

Я еще раз мельком огляделась и поняла, что рыпаться совершенно бесполезно. Даже если бы я была одна, все равно и мне, будучи безоружной, удрать из закрытого дво — ра, не нарвавшись при этом на пулю, вряд ли возможно. Да что говорить — шансы практически равны нулю.

Привели нас в весьма просторное помещение на первом этаже. И находилось в этом помещении на удивление много народу. Среди них я узнала двоих — тех, кого видела на трассе Тарасов — Пенза. Они были с горбоносым Павлом — здоровяк и тип с лошадиным лицом. Последний мрачно протянул:

— Со свиданьицем! А ты небось думала, что мы тебя не нароем?

— Молчи, — протянулся голос от дальней стены. Повернувшись на голос, я увидела тяжело развалившегося в кресле толстого человека. Настолько толстого, что казалось, будто даже в кресле он сидел с усилием. У него была плоская, сжатая с боков голова, совершенно не сочетавшаяся с линией тучных плеч, при полном отсутствии шеи и с тяжелыми складками щек. Глаза были узкими, и их темные прорези сочились тяжелым, без примеси иронии, желчным любопытством. Лицо — припухлое, желтоватого оттенка, нос коротенький, вздернутый, бульдожий. Лет ему могло оказаться сколько угодно — от тридцати пяти до шестидесяти, тем более что он был сильно лыс и вместо волос имел на голове нечто вроде нимба у святых — прости меня, господи, за такое сравнение, — реденькие светлые вьющиеся волосики образовали подобие ореола.

Я поняла, что это и есть Киврин — пресловутый Мандарин. Видеть мне его до сих пор не приходилось, да и не много я потеряла, что и говорить. А вот слышала я о нем много. И таких вот милых законопослушных граждан освобождают из мест заключения по амнистии? А потом еще жалуются на очередной всплеск преступности!

— Ну-с, — протянул Киврин, — дай-ка я на тебя взгляну-то. Значит, это ты угрохала Пашу, брата Мусы? Ну, чего уж отворачиваться? Хороша, хороша.

— А я и не отворачиваюсь, — спокойно сказала я. — Нет, не отворачиваюсь, господин Киврин. Наверное, вы нам хотели сказать, что мы не жильцы?

Тот рассмеялся. Смеялся Мандарин тоже своеобразно — отдельными отрывистыми звуками, отчетливо обособленными один от другого. Вот так примерно: «Хе…хе. Хе».

— Ну куда ты спешишь-то? — отозвался он. — Не маленькая, сама должна знать пословицу: «Поспешишь — людей насмешишь». Я совсем не собираюсь тебя убивать. Я вот тут навел про тебя справочки. Да и ребята, — он кивнул на недавних дорожных моих знакомцев, простреливших покрышку Мигунову и едва не захвативших нас, — порассказали о тебе много хорошего. Впрочем, что с них возьмешь? Они болваны. А ты интересная штучка, и без хозяина. Хочешь получить очень перспективную и очень высокооплачиваемую работу?

— На вас, что ли, работать?

— А почему нет? Я, между прочим, предлагаю хороший выход из твоего не ахти какого положения. Ты, Женя, я так понимаю, в теме, уже наслышана о деле покойного Тройного с поставками наркоты в Москву и за рубеж. Это они с Кабаргиным ловко удумали. Хе-хе. Хе. Только теперь дело перешло под меня. Все концы — вот в этой руке! — И он, шумно дыша, поднял толстую веснушчатую ручищу со сжатыми в кулак сосисочными пальцами на уровень глаз. — Тройной не свою поляну взялся окучивать, вот и поплатился. Не учел он, что меня могут по амнистии выпустить. Да ладно, о покойниках дурно не говорят. Все мы, если покопаться, гниды приличные.

Я молчала.

— То, что ты на Федю работать принялась, плохо, — продолжал Мандарин. — Это ошибка. Я вообще не понимаю, как ты рядом с Федей оказалась, ведь он фигура разменная. Сегодня есть, а завтра — нет. Да, тут ошибочка получилась. Я узнавал. Покойный Павлов, царствие ему небесное, напутал. Ему было поручено приставить хорошего охранника к их курице-несушке, золотые яйца несущей. Троянов эту несушку очкариком называл и интеллигентишкой. А Павлов отчего-то решил, что про Федора Николаевича речь. Троянов бы, конечно, исправил ошибочку, да вот незадача: убили кормильца. Так и осталась ошибочка без исправления, а ты, Женя, — при Феде, который сам не понял, кого он нанял. Ты, я так посмотрю, ему скорее мешала, чем помогала. Ведь без тебя он не решился бы нас кинуть.

— Кинуть? — переспросила я и вопросительно посмотрела на Нуньес-Гарсию. У того поехали колени, и он бухнулся на пол. Никто, однако же, не ринулся его поднимать.

— Кинуть, — подтвердил Мандарин. — Федя ведь с самого начала был с нами, как я вышел. Он же всех боялся: Троянова, Кабаргина, Павлова, меня, Мусы. Но между страхами надо было выбирать. Так он всех своих прежних покровителей слил. Троянова, Павлова. Кстати, Павлова ведь по наводке Федора убрали. Он весь расклад дал: когда и на чем приезжает домой Павлов, один ли или же с бабой. Испугался Лаптев, что станет лишним и вместо него директором цирка назначат как раз Павлова. Понимаешь? Со страху и прислонился к нам. А дальше у него и выхода уже не было.

Я повернулась к сидящему на полу Федору Николаевичу. И по тому, как он моргал ресницами и кривил рот, поняла, что Киврин не врет. Но все-таки спросила:

— Это правда, дорогой работодатель?

Он молчал.

— Наверное, и в квартиру к вам никто не влезал, и на «хвост» никто не прыгал, когда вы ехали на дачу с той девицей из эскорт-фирмы, а рассказали мне все это только для того, чтобы обусловить необходимость меня нанять. Боялись. Правду-то вы сказать не могли.

Он продолжал молчать.

— Значит, правда, — сказала я. — То-то я подумала, как это так можно практически беззвучно перепилить решетку, да на втором этаже, чтобы хозяин заметил шум только тогда, когда он раздался в комнате? Меня это сразу немного насторожило, но возникли другие проблемы, так что не до решеток было… Ведь придумали все, правда, господин Лаптев?

— Конечно, правда, — вмешался Мусагиров. — Федор своих с потрохами сдал. А как он перепугался, когда без предупреждения выкрали этого чертова тигра, думая, что ампула именно в нем!

— А зачем тигра-то, Пифагора несчастного, взяли? — спросила я. — Перехватить товар? Думали, что Чернов уже «заправил» груз зверю? Все понятно, напутали вы, ребята. Только ведь спереть животное без благословения директора цирка сложно, да? Федор Николаевич, — снова повернулась я к клиенту, — а сложно, наверное, быть слугой двух господ. И не знаешь, откуда исходит угроза, правда? И покой вам только снится, сквозь кровь и пыль, да?..

— Он всех кинул, — сказал Мандарин. — Была договоренность, что он сдаст груз Паше, брату Мусы. А тут ты. Он тебе ничего не объяснял, наверное, боялся опять. И своих боялся — цирковых, Чернова того же, — и нас. А потом подумал, что ты его защитишь, что ли… В общем, решил оставить груз себе, тем более что знал, как его сбыть. Решил свалить, гнида! — рявкнул Киврин, впервые за все время повышая голос. — Надо же, что удумал — присвоить себе лавэ и срыгнуть с тремя сотнями тонн! За такие дела, мой дорогой, шкуру тебе надо располосовать не хуже, чем у тигра!

— Я… — промямлил Федор Николаевич, — все объясню, честное слово. Я сам не знаю, что делал, бес попутал. И еще она… Я не хотел, но она все время говорила, что груз нужно сдать, а деньги оставить…

— Я говорила, что нужно сдать товар, чтобы потом вам, Федор Николаевич, не вменили в обязанность вернуть полную его стоимость, — медленно произнесла я. — О том, что нужно сделать с деньгами, я не говорила. Значит, у вас в планах была передача груза людям Киврина там, на трассе Тарасов — Пенза? А мне вы, верно, сказать об этом постеснялись. Вы вообще удивительно скрытный человек, Федор Николаевич. Говорите о пустяках, а главное… О, главное вы самым чудесным манером скрываете.

— Евгения Максимовна, я сам запутался в этих бандитских разбор… — Он только на излете фразы понял, что и в каком обществе он говорит, и осекся.

Послышались недовольные голоса:

— Че он там распрягается? Мочить!

— Гнида, из-за них Пашку грохнули!

— Обоих в расход! Че на девку-то пялиться?

Киврин чуть приподнялся в кресле и выговорил:

— Тихо! Вы что разгалделись? Тут вам не камерные шконки, где только языки чесать от нечего делать! И прекратить базар. Я сам решу, что к чему. Федор, конечно, не прав. Его мы накажем. А с бабой решим. Евгения Максимовна, — с приторной вежливостью и явно позаимствовав форму обращения из предыдущей фразы Федора Николаевича, произнес он, — я делаю вам официальное предложение. Пойдете ко мне на работу? А что? Приличная работа.

— И в каком качестве?

— А в том же, в каком собирался принять вас на работу покойный Троянов. В качестве телохранителя. И платить я буду лучше. Главное, что охранять вам придется того же человека, которого хотел охранять Тройной. Просто его прихвостень Павлов все напутал, и так вышло, что вы прислонились не к тому подопечному.

— И кого же я буду охранять? Того, кто синтезирует препарат? Вот этот препарат, линию и технологию распространения которого вы героически отбили у людей Троянова? Так, что ли, господин Киврин?

— Вы догадливы. Именно так. Кстати, он сам просил о том, чтобы к нему приставили именно вас. Он, верно, вас знает. Потому что просил о вас и меня, и покойного Тройного.

— Вот даже как… И как же его зовут? Ведь если он меня знает, то я должна его знать.

— Да, конечно. А зовут его — Николай Николаевич Докукин. И мне кажется, что у вас с ним были достаточно теплые отношения. Кажется, он даже предлагал вам выйти за него замуж, если не ошибаюсь.

Глава 12

Я вздрогнула, услышав это от человека, которого видела в первый раз в жизни.

От бандита, на котором пробы негде ставить и который почему-то осведомлен о моих отношениях с Докукиным. Причем вплоть до тонких нюансов.

— Простите, господин Киврин, — медленно начала я, — но мне не хотелось бы обсуждать мои личные дела в присутствии целой орды ваших подчиненных. Сами понимаете.

— Я-то понимаю, лапушка, но вот вы… — довольно развязно произнес он, колыхаясь.

— Значит, вы утверждаете, что пресловутой курицей, несущей золотые яйца, является Докукин?

— Да. Уж вы, Женя, лучше всех должны знать порошок, который сегодня так ловко продали. Это же тот самый, партию которого в прошлом году весной спрятали на кладбище на окраине Тарасова, а потом вышло недоразумение: половодье размыло тайник, и жителям микрорайона стали мерещиться всякие ужасы. Сами знаете, что препарат, смешиваясь с водой, приобретает галлюциногенные свойства.

— Вы четко это затвердили, господин Киврин.

— Ну надо же мне знать, с кем и с чем я работаю! Докукин работал с Трояновым, теперь будет работать со мной. Мы уже подвезли ему оборудование, вот сейчас на дворе грузят более новые… эти… в общем, всякие приборы. И — вот… — коряво закончил он.

— Понятно, — сказала я.

Честно говоря, понятно мне было не особо, но надо же хоть что-то сказать жирному самодовольному бурдюку! Больше всего не укладывалось в голове то, как может Коля Докукин, этот милый чудак, сотрудничать с уголовниками пошиба Мандарина. Да и прежний «куратор» Докукина, Тройной, с его дрессировщиками тигров и людьми типа Кабаргина и Павлова… Честно говоря, все они слабо пересекались с тем представлением о Докукине, которое засело в моем мозгу. Да нет, все проще некуда: Докукина наверняка заставили. Сейчас у него бандитская «крыша», потом она может стать спецслужбистской или ментовской, но так или иначе, какова бы ни была крыша, какие бы шифер и железобетонные конструкции ее ни составляли, под крышей будет находиться неизменное слагаемое — напуганный серый человечек с длинным носом, светлыми моргающими глазами и гениальным мозгом. Он всегда стоял в стороне от насилия, а теперь оказался в самом центре столь кровавых и столь губительных событий…

Мандарин словно прочитал мои мысли. Он усмехнулся и произнес:

— Я думаю, что вы существенно облегчили бы жизнь Николаю Николаевичу. А то он сильно перепуган, поэтому ему хотелось бы, чтоб рядом с ним был надежный человек из числа тех, кого он знал раньше.

— Красиво излагаете, — сказала я озадаченно.

— А то!

Я обернулась и окинула взглядом стоявших рядком людей Киврина общим числом около десятка. Они были насуплены и хмуры. Я не сомневаюсь, что они с большим удовольствием пустили бы меня в расход, будь на то их воля. Но воля сидела перед ними в кресле, персонифицировавшись в жирного желтолицего наглеца неопределенного возраста.

— Господин Киврин, а что будет, если я соглашусь?

— Денег дам, что будет… Потом отвезут тебя к Докукину. Но, конечно, если будешь фокусничать, — завалим.

— «Фокусничать» — если я откажусь?

Киврин терпеливо откашлялся и сказал:

— Это как подойти к делу. Какой резон тебе отказываться? Заплачу я тебе нормально. Очень нормально. Мне-то ведь тоже невыгодно, чтобы дело простаивало. А Докукин так перепугался, что чуть ли не позабыл все свои формулы и… эти, как их…

— Реакции, босс, — подсказал Мусагиров. — Химические реакции.

— Во-во. Так что у него ни реакции, ни эрекции — сплошной висяк! — сказал Мандарин и тупо загоготал, видимо, довольный своим сомнительным каламбуром.

Я огляделась. Положение, прямо скажем, было весьма угрожающим. Все так же сидел на полу Федор Николаевич, и, кажется, никто не собирался его поднимать. Все так же мрачно мерили нас взглядами сподвижники и соратники недавно выпущенного на свободу бандита Мандарина. Перспектива отказаться от предложения Киврина — поступить к нему на работу — просматривалась в весьма угрожающих багровых тонах. А багровый, как известно, цвет крови.

В руках Киврина меж тем появился тот самый чемоданчик, что передал мне хозяин «Стрелы». Толстяк с весьма довольным видом раскрыл его и вынул наугад несколько пачек. Потом уложил их обратно и произнес:

— Отлично. Триста тысяч. Если угодно, Женя, то я мог бы немедленно передать вам одну из этих пухлых пачек в счет аванса. Я же обещал, что буду оплачивать ваш труд щедро. Очень щедро. Не то что это чмо, — он показал на Нуньес-Гарсию, — и его покойный хозяин. Подумайте, подумайте, тут есть над чем поразмыслить. Ну так что? Докукин ждет, — присовокупил он. — Кстати, вид у него в последний раз, когда я его видел, был, признаться, очень напуганный. Муса вроде как пригрозил отпилить ему уши, если он не станет на нас работать. Впрочем, вы можете наплевать на него и на себя тоже и отказаться. Как видите, я предоставляю вам полную свободу выбора.

Я промолчала. Свобода выбора была еще та! Но подумать тут действительно было над чем, Киврин прав. Если попытаться разобрать ситуацию так, как она рисуется в свете известных мне фактов, то получится следующая картина. Докукин в самом деле работал на Троянова, а теперь его принуждают работать на Киврина: те факты, что приводил жирный бандит, указывают именно на это.

Далее. Докукин в самом деле желает, чтобы рядом с ним была я. Верно, он постоянно боится за себя, и Троянов предложил нанять ему телохранителя. Докукин назвал меня, и только смерть Троянова и глупое недоразумение — с подачи Павлова и Федора Николаевича — помешало тому, чтобы мне поступило подобное предложение.

Было понятно, что бандиты действительно дорожат человеком, которого мне рекомендовали охранять, иначе бы они не стали так церемониться. Но точно так же я сознавала, что при минимальной ненадобности меня просто-напросто уберут из дела, причем — вперед ногами. Из подобных проектов никого не отпускают, а тут речь идет об огромных прибылях и сногсшибательных перспективах развития производства и сбыта проклятого наркотика, который был изобретен Николаем Николаевичем совершенно с иной целью… В свое время он даже объяснял мне, с какой.

Деньги действительно были впечатляющие. Если Мандарин вот так запросто соглашался дать мне в качестве аванса десять тысяч долларов, то, думаю, в случае своего согласия я могла бы заработать превосходные деньги. Правда, было «но». Лучше всего это «но» подчеркнул знаменитый Горбатый из «Места встречи», который в ответ на слова Шарапова: «Этих денег нам с Лелей на целый год хватит!» — сказал: «Ты еще проживи этот год».

Во время работы частным телохранителем я выслушала много сомнительных предложений, большинство из которых, разумеется, отвергла. Предложение Мандарина отличалось еще большей сомнительностью, чем те, отвергнутые. Более того, оно выглядело угрожающе. Пойти в подручные к Киврину, поддаться ему только из-за того, что уж больно неблагоприятно сложились обстоятельства? С другой стороны, он и сам не дурак, понимает, с кем имеет дело, знает, что ему лучше сначала мягко постелить, чтобы потом было жестко спать… — мне.

Докукин… Эх, Коля, ну куда же ты влип! На моей памяти Николай Николаевич Докукин всю жизнь влипал в глупые и опасные ситуации. Причем он сам зачастую создавал себе трудности, чтобы потом в них барахтаться, как не умеющий плавать недотепа, свалившийся с моста в реку.

Докукин умудрялся наживать на свою задницу приключения с малых лет. Например, в далеком детстве он фабриковал какое-то взрывное устройство и упорно смывал его в унитаз после того, как ряд попыток подорвать самопальной миной трамвай или поезд успехом не увенчались: взрывчатка не детонировала. В результате устройство все-таки сработало — в тот момент, когда его создатель уже потерял на это надежду. Унитаз разлетелся вдребезги, а двенадцатилетний Коля Докукин просто чудом избежал смерти в результате прямого попадания увесистых осколков. Унитаза, разумеется.

Да и вообще — Николай Николаевич ничего не мог сделать по-человечески. Вечно ему не везло. То он проваливался в канализацию и, протащившись по ассенизационным стокам едва ли не полкилометра, падал в Волгу. То садился не на тот поезд и благополучно засыпал на третьей полке, вообще-то предназначенной для багажа, и, не замеченный таким образом контролерами, просыпался черт знает где и потом долго разбирался, куда это его занесло. То выпивал двести граммов водки — а надо вам сказать, что он совершенно не умел пить, — и попадал в вытрезвитель, где начинал ратовать за права индейцев Северной Америки и китайцев-рикш, в результате чего получал несколько ударов по почкам. То его задерживали сотрудники УБОПа по подозрению в принадлежности к преступной группировке, промышляющей угоном машин, причем ему инкриминировали техническое исполнение этих угонов: демонтаж сигнализации, блокираторов, мультилоков и прочих хитромудрых технических штучек и так далее. А этот человек не то что сигнализацию вырубить не мог, он вообще постоянно забывал, как включать двигатель, а его коронным приемом вождения было филигранное вписывание в бордюр, столб или мусорный контейнер, непременно заполненный до отказа максимально зловонными отбросами.

Помню, как он, еще будучи кандидатом химических наук, гордо объявил мне, что работает над препаратом, который будет бороться с так называемым СХУ — синдромом хронической усталости, недомоганием, которое не так явно и всеразрушающе, как, скажем, инфаркт или инсульт, но в конечном итоге способно угробить человека ничуть не хуже. СХУ — болезнь современного человека, замученного информационными потоками и загнанного невиданным темпом жизненной активности. Я тогда возразила Докукину, что проблема имеет скорее философский, чем биохимический подтекст, к тому же для создания новых препаратов есть фармацевтические лаборатории, где существует спецоборудование, намного превосходящее то, что было тогда в распоряжении Николая Николаевича.

Но дарование есть дарование, а упрямство есть упрямство: Докукин сделал свою «отраву», как он сам это называл. Сделал себе на беду. Сначала его изобретение принялся «пристраивать» в жизнь его собственный научный руководитель, потом подключился Троянов, а вот теперь и окончательный уголовник Киврин. Правда, он косит под респектабельного бизнесмена, но ему это не очень удается.

— Я вас слушаю, Женя, — прозвучал голос Киврина, и по нетерпеливым ноткам, что зазвучали в его жирном подпрыгивающем баритоне, поняла, что заставила себя ждать. Верно, мое раздумье было не таким коротким, каким показалось мне самой. — Вы что-нибудь надумали?

— Я… — начала я, потом быстро оглянулась на Нуньес-Гарсию и увидела, что он уже не полулежит на полу, а сидит, прислонившись спиной к стене, и тяжело дышит. — Я хотела сказать, что…

Честно говоря, у меня не было четко заготовленной формы ответа. Я надеялась на экспромт. Хороший такой экспромт. Но, как показало ближайшее будущее, от меня не потребовалось даже этого экспромта.

Потому что пол под ногами содрогнулся. Глухой, мощный, словно бы подземный гул прокатился рыкающими раскатами, а потом всхлипнули, вылетая, стекла окон, обращенных во внутренний дворик. Грохот взрыва ворвался в помещение, как громадный зверь, прыгнувший из засады.

Звонко хрястнула, простонав, высаживаемая рама, когда бесформенный кусок металла длиной метра в два угодил в окно и высадил его. Длинные полосы стекла, рассаживаясь и дробясь, пролились на пол.

Вытянулся чей-то протяжный вопль ужаса и боли…

* * *

Пятеро из восьмерых или десятерых подручных Мандарина, что стояли возле самых окон, были сбиты с ног взрывной волной. Двоих, кажется, поранило стеклами. А парню с лошадиным лицом, которому так не повезло на дороге, где он со товарищи остановил «КамАЗ» с Ирмой, мною и Федором Николаевичем, не повезло меньше всех. В него попал упомянутый кусок изуродованного, словно бы изжеванного металла, и он упал как подрубленный.

В помещение хлынули клубы дыма. Я попыталась глянуть в проемы окон и понять, что же, собственно, произошло, но видно было только, что во дворе что-то горит, выкидывая искры и языки пламени. И кто-то надсадно там орал на одной ноте.

Впрочем, я очнулась от оцепенения первой. Оттолкнула оказавшегося близко ко мне Тлисова так, что он упал на пол, подскочила к Киврину. Тот раскрыл было рот, словно собираясь заорать, поднял руку, как бы метя в меня, но я что было силы хлестнула по жирной физиономии. Честное слово, еще ни разу не приходилось ощущать под рукой рожу, пружинящую и колыхающуюся, словно студень. К тому же желтое лицо Киврина оказалось мокрым от испарины. Последний раз я испытывала такое отвращение в прошлом году на Черном море, когда, нырнув, буквально воткнулась лицом в мерзкую огромную медузу.

Киврин еще барахтался в кресле, когда я протянула другую руку и выхватила из его пальцев чемоданчик с деньгами. Не знаю, зачем я это сделала. По-хорошему, мне не следовало брать эти деньги, они не мои. С другой стороны, к Мандарину они имели еще меньше отношения, чем ко мне, и были люди, которые заслужили их существенно больше, чем я, а тем более Киврин…

Конечно же, я подсознательно подумала о Докукине.

Дым захлестнул помещение. Я рванулась к голому окну, из рамы которого осыпалось стекло, промчалась по чьим-то ногам и рукам и вскочила на подоконник. Кто-то выстрелил, я выгнулась, словно пуля попала в меня или же мою поясницу прижгли раскаленным железом, и прыгнула из окна.

Хоть и был первый этаж, оказалось довольно высоко. К тому же дым мешал ориентироваться в пространстве. Я легко переломала бы ноги, если бы в последний момент все-таки не скоординировалась и не сгруппировалась… В общем — приземлилась я, ничего себе серьезно не повредив.

Дым, как пух из огромной распотрошенной подушки, погреб под собой пространство двора. Хорошо еще, что по пути в дом я досконально отследила и отложила в памяти расположение построек и местоположение ворот.

Впрочем, я решила поступить проще. Я подбежала к постройкам, облепившим изнутри бетонную ограду базы, и, вцепившись в край железной крыши, подтянулась. Чемоданчик с деньгами, засунутый под куртку, мешал ужасно. Я влезла на крышу — это был, наверное, гараж — и попала в полосу свежего воздуха, не загаженного густым, с черными удушливыми прослойками, дымом.

Ограда была в паре метров. Тремя грохочущими прыжками — металл прогибался и скрежетал под ногами, как будто я весила тонны две, — я добралась до нее и, запрыгнув, перекинула ноги по ту сторону.

«Высокая стенка, однако, — отметила я, переводя дух. — Что же все-таки произошло? Взрыв оборудования, что ли, которое загружали в „КамАЗ“?»

Последняя мысль родилась уже в полете: я прыгнула вниз. На этот раз я приземлилась гораздо удачнее и вывереннее, чем после прыжка из окна. Все-таки тут не было дыма, и я полностью контролировала прыжок.

Проезжая часть была примерно в сорока метрах от меня, за узкой полосой деревьев. Я на несколько мгновений замерла, сидя на корточках и накапливая энергию перед предстоящим марш-броском — подальше, подальше отсюда! — как вдруг услышала шум совсем близко от себя. Я резко распрямилась, и человек, который только что спрыгнул с ограды, выпрямился почти синхронно со мной.

— Черт возьми… — протянула я. — Володя, вы!

Да, это был лейтенант Голокопытенко.

— Идем отсюда побыстрее, пока они не очухались, — выговорил он поспешно. — Бежим туда! — сделал он неопределенный жест рукой.

— Вы не знаете, что там произошло? — спросила я.

— Ну как не знать, — отозвался он на ходу, — знаю, конечно. Капитан Овечкин меня за порчу имущества и за организацию взрыва в столице России по голове не погладил бы!

— Что-о?

— Да вот что слышали!

— Так, выходит, именно вы устроили весь этот тарарам?

— Ну а кто ж еще? Я самый.

— Тряхнуло-то основательно!

— Да уж верно, — выговорил он. — Тормозите машину, Женя. У вас вид более располагающий…

Глава 13

Мы сидели в салоне автобуса Москва — Волгоград, который отправлялся с площади Павелецкого вокзала рано утром на следующий день после описанных выше событий. Ночевали мы с Голокопытенко, если это можно назвать ночевкой, у моей московской подруги, которая была весьма удивлена моему появлению в половине двенадцатого ночи в измочаленном виде и в обществе незнакомого ей мужчины. Я хорошенько обработала и перевязала рану Голокопытенко, так что ему значительно полегчало. Он заснул до утра. Сама же я подремала часа два или три, но заснуть по-человечески так и не смогла.

Автобус, с которым мы отправлялись из Москвы, был полупустым: мало кто жаждал познать прелести поездки на автотранспорте из Москвы до Волгограда с заходом в Тарасов. Конечно, можно было бы отправиться на попутке или даже на самолете, что было бы гораздо быстрее, хотя и дороже. Но в данном случае деньги не интересовали меня: имея триста тысяч долларов наличными, можно не заботиться ни о каких тратах. Я заботилась о другом: о том, что нас будут искать.

Я встала на точку зрения Киврина и поняла, что ему и в голову не придет искать человека, располагающего суммой в треть миллиона в валюте, в… автобусе. Наверняка он для начала попытается отследить заказ на покупку авиабилетов или навскидку пошарит по дорогам. Впрочем, искать иголку в стоге сена, по-моему легче, чем человека на одной из множества дорог, ведущих из Москвы.

И Киврин это тоже понимает. Поэтому скорее всего нанесет удар уже в Тарасове. Стараясь обезопаситься, я сразу же, при первой возможности, позвонила тетушке и попросила ее на время переехать к одной из ее подруг. Я ничего при этом не объясняла, и тетя Мила была недовольна, но моя краткость не дала вволю развернуться ее извечной ворчливости.

О деньгах я Голокопытенко не сказала. Прежде я предпочла выслушать его собственный рассказ — о том, как ему удалось так резко поменять ситуацию, что потенциальные жертвы выскользнули из смертельной ловушки.

Дело было так.

После того как меня и Федора Николаевича вывели из машины и повели в П-образный корпус, Голокопытенко остался один. Чувствовал он себя омерзительно, болело плечо, все тело ныло, а желудок, пустой и ноющий, словно перевернулся неловко и сдавил все внутренности.

Однако же он заставил себя действовать. Ситуация была, что называется, аховая, но попытаться что-то предпринять все же стоило. Тем более что, как оказалось, двери фуры никто не потрудился закрыть, и Голокопытенко удалось незамеченным выскользнуть из машины. Он спрятался за громоздкой железобетонной тумбой в десяти метрах от «КамАЗа».

Сделал он это как нельзя кстати, потому что вскоре грузчики стали подтаскивать к грузовику внушительные ящики и плюс несколько длинных плоских металлических резервуаров. Эти резервуары несли с особым тщанием. Кроме резервуаров были еще какие-то красные баллоны. Насколько Голокопытенко понял из слов руководившего погрузкой человека, в резервуарах находились весьма опасные реактивы, исходные химические вещества для получения черт знает чего, точно он не понял. А то, что они взрывоопасны, равно как и баллоны с некоторыми сжиженными газами, лейтенант уразумел из фразы руководителя погрузочных работ:

— Не трясите, идиоты! Совсем, что ли, ума нет? Вы баб своих так по пьянке таскайте, а не эти баллоны. Ты, орясина, чего раззявился? У тебя в руках баллон с водородом, болван! Рванет, мало не покажется!

«Интересно, зачем это им водород понадобился?» — подумал лейтенант Голокопытенко.

По всей видимости, груз собирались везти в Тарасов. Ящики, баллоны и резервуары явно находились в какой-то связи с похищенным на глазах лейтенанта человеком, которого отвезли в громадный и бестолково выстроенный загородный дом.

Голокопытенко, злой как черт, ощупал пистолет. Да! У него был пистолет, он же полагался ему по работе. Обычный табельный «макаров», уцелевший в многочисленных перипетиях, свидетелем и непосредственным участником которых то и дело становился лейтенант. Голокопытенко был так зол, ему было так жалко уведенных невесть куда недавних его соседей по грузовику, что он еле удержался от того, чтобы открыть стрельбу прямо по грузчикам и руководившему ими человеку.

Усилием воли он сдержал себя. Конечно, ни к чему хорошему подобная акция не привела бы. Ну, уложил бы нескольких ни в чем не повинных грузчиков, а все главные виновники преступных деяний остались бы целы. Нет, не надо глупостей.

Голокопытенко вспомнил капитана Овечкина, который всегда насмехался над тем, что он, лейтенант, плохо стрелял. Вспомнил и недавнюю позорную свою стрельбу во дворе, когда оттуда похитили и увезли того, в очках. Тогда Голокопытенко вообще ни в кого не попал, хотя стрелял несколько раз.

Так что вряд ли бы грузчиков уложил. Для того чтобы кого-то уложить, в него надо попасть…

«Уроды, — думал он, — бандиты чертовы… Тут, в Москве, наверное, все между собой повязаны, и на помощь никого не позовешь. Нет, ни на кого не надо надеяться, нужно действовать самостоятельно».

Грузчики меж тем закончили с ящиками, баллонами и резервуарами. Тот, что руководил ими, приготовился закрыть двери. Но его кто-то позвал.

— Сейчас закрою, опечатаю, чтоб по дороге никто не придрался и открыть не просил… — откликнулся он на зов. Однако же повторный зов сдернул его с места, и руководитель погрузки скрылся в одноэтажной каменной будке. А прицеп остался запертым только на засов, который легко можно было откинуть.

«Ну погодите, — проговорил про себя Голокопытенко, — сейчас я вам устрою веселую жизнь… Потом не жалуйтесь, сами виноваты, сволочи!»

План действий был ему уже ясен. Едва ли подобный план мог возникнуть в голове заурядного мента, строго соблюдающего устав и нарушающего его только по приказу капитана Овечкина. Голокопытенко прокрался к «КамАЗу», приоткрыл дверцу и скользнул внутрь. Затем подтащил к выходу баллон, на котором было написано: О2. Насколько Голокопытенко помнил школьные уроки химии, О2 — это кислород. «Только он, кажется, не взрывается, — тужился лейтенант, выцеживая из головы остатки скудных околошкольных познаний. Он поддерживает горение… Вот если бы взорвался водород…»

Однако же ему упорно не вспоминалось, как на языке химических символов обозначается водород. Тем более не было времени его искать. «Черт с ним, — мелькнуло у Голокопытенко, — кажется, я видел в кино, как акула схватила в зубы баллон с кислородом, а храбрый американец выстрелил в баллон, и акулу разнесло на тысячу мелких килек… Может, и на самом деле так бывает?»

И он решил проверить, подумав, что если даже баллон не взорвется, то все равно он успеет уйти. Правда, подумалось также и другое: а почему бы ему не уйти прямо сейчас, не выдрючиваясь, но Голокопытенко тут же затоптал в себе эту позорную, на его взгляд, мелкую мыслишку.

— Ну, держись… — прохрипел он, подтащив к дверям баллон и на треть высунув его из прицепа наружу. Потом спрыгнул на землю и опрометью бросился в облюбованное укрытие.

Отсюда он выглянул и понял, что при его способностях в стрельбе может просто не попасть в баллон. Но было уже поздно: тип, руководивший погрузкой, показался из каменной будки и шел к прицепу.

Голокопытенко понял, что если он промедлит, то у него ничего не выйдет. К тому же если он позволит типу подойти ближе и попадет точно в баллон, то совершит непосредственное и совершенно сознательное убийство. Голокопытенко еще думал, а палец уже нажал на спуск.

— Если бы я стрелял прицельно, то наверняка не попал бы, — сказал он, озабоченно глядя на меня. — Я далеко не Робин Гуд. Но у меня получился как бы нечаянный выстрел, так что неожиданно для себя я попал куда надо. И тут та-ак рвануло! Я рад, что никто не пострадал и что вам, Женя, благодаря моему выстрелу удалось спастись. Конечно, я не должен был так делать, но, честное слово, я был так зол!

— Не оправдывайтесь, — сказала я. — Методы у вас, Голокопытенко, конечно, еще те! Не мне критиковать, потому что благодаря вашей акции я сумела улизнуть… но все же… А к вопросу о том, что никто не пострадал… гм… скажем, это не совсем верно. Все-таки пострадавшие были. Володя, а вы всегда такой неожиданный? — вдруг резко спросила я. — Честно говоря, меня сложно удивить, но за последние несколько часов вы удивили меня аж два раза. Первый — когда нарисовались в прицепе «КамАЗа», а второй — когда взорвали этот самый «КамАЗ» вместе с прицепом ко всем чертям. Кстати, вы так и не рассказали, откуда вы взялись в грузовике и вообще в Москве.

Зря я это сказала. Вырвалось как-то ненароком. Впрочем, уже было поздно. Помятое и бледное лицо лейтенанта оживилось, вспыхнуло. Глаза заблестели.

— Дело интересное, — заявил он, — а все началось с того, что я пил кефир. То есть даже не с этого — распитие кефира было, так сказать, промежуточной стадией…

Я вздохнула и, подперев подбородок рукой, приготовилась слушать. Дорога предстояла не самая короткая, так что у меня было время выслушать рассказ велеречивого лейтенанта с самыми мелкими подробностями…

Когда Голокопытенко перешел к эпизоду с похищением человека в очках, я зашевелилась и сказала:

— Как он выглядел?

Голокопытенко ударился в описание, длительности и подробности которого позавидовал бы французский писатель Эжен Сю, любивший давать развернутые характеристики своим героям на пять или шесть страниц. На середине данного описания я вставила короткую, но определяющую суть всех дальнейших событий реплику:

— Это был Докукин.

* * *

В Тарасове меня ждали сюрпризы — целых два. Во-первых, тетушка никуда не уехала, за что я тут же обрушилась на нее с самой пространной критикой. Правда, с тетей Милой всегда так: где сядешь, там и слезешь. Она выслушала мою гневную тираду и ответила:

— Между прочим, Женя, я уже не так молода, чтобы мотаться по подругам и скрываться у них невесть от кого. Годы не те. К тому же ты так и не объяснила, в чем, собственно, дело. А во-вторых, дорогая моя, ты тоже не столь уж юна, чтобы продолжать куролесить. Вот сейчас ты пыльная, грязная, со ссадиной на лбу. Ну кому это нужно? В конце концов, тебе платят за твою работу не такие уж большие деньги, чтобы ты вот так пренебрегала собой. Своей личной жизнью, наконец!..

Когда речь зашла про деньги, у меня был большой соблазн предъявить тетушке чемоданчик, набитый долларами. Но, во-первых, я достаточно благоразумна, поэтому и не сделала бы этого, а во-вторых, деньги я оставила в камере хранения железнодорожного вокзала. На всякий случай. Незаметно от Голокопытенко.

Кстати, новый поворот тетушкиной речи вывел именно на него. Она сказала:

— Что это был за тип, которого я видела в окно? Он шел с тобой — откуда? А потом вдруг исчез. Очередной уголовник, с которым ты, по твоему собственному выражению, проводишь профилактику?

— Он не уголовник, — сказала я. — Он совсем даже наоборот — в милиции работает.

— Ну, то, что он в милиции работает, совсем не гарантирует его от участия в уголовных делах, — замысловато отозвалась моя милая родственница. — Сейчас такая милиция пошла, что ее толком от бандитов и не отличишь.

— Ясно, — вздохнула я, — опять сериалов насмотрелась. А этот лейтенант Голокопытенко — довольно дельный парень. По крайней мере, если он действует в одиночку.

— Голо… копытенко, — подозрительно проворчала тетушка. — Нельзя сказать, что его фамилия вызывает доверие.

— Ну, фамилия еще ничего не значит, — решительно возразила я. — Мы же не индейцы, чтобы носить имена, которые соответствуют нашему характеру и наклонностям.

— Ладно, — прервала меня тетушка. — Кстати, Женя, тебе тут был один очень странный звонок. Звонил Коля Докукин.

— Кто-о? — переспросила я. — Докукин? Когда он звонил… как?!

— А вот так. Правда, странный он какой-то и взбаламученный. Недоговорил, скомкал фразу, назвал меня каким-то ученым именем, к тому же мужским, и… все, конец связи. Короткие гудки.

— Тетушка! Милая моя! — воскликнула я. — Это очень важно… Когда он звонил?

— Да господи, что с тобой, Женя?

— Ничего. Когда… он звонил?

Тетушка хитро улыбнулась:

— Я тебя такой не видела, даже когда он тебе руку и сердце предлагал. Замуж звал. Ты, помнится, его инициативу довольно холодно восприняла, а потом, после того кошмарного дела с галлюциногенной отравой, которую Коля по нечаянности на свет произвел, а его научный руководитель оказался мерзавцем и продажной шкурой…

— Что он сказал? — перебила я.

Но тетя Мила пела свое:

— А что ж, Коля Докукин — друг твоего детства, вы с ним с малых лет знакомы. Он человек с головой, а что собой невзрачный, так это же ничего страшного. Ему всего тридцать три, а он, подумать только, уже доктор наук. Его в Америку и в Германию работать приглашали, так что человек он перспективный, даром что недотепа, прости господи…

— Что сказал тебе по телефону Докукин?! — теряя терпение, заорала я. — Ну?

— Что «ну»? — обиженно сказала тетушка. — Ничего он толком не успел сказать, понимаешь? И ты не кричи на меня, Женя. Он что-то только промямлил про то, что ты ему срочно нужна, а потом полилось какое-то невнятное бульканье, и он назвал меня древним ученым именем… из школьной программы, что ли…

— Каким именем?

— Вот я и вспоминаю. Цицерон? Нет. Этот… Демосфен? Тоже нет. Стой… ну, как его… Гарпагон?

— Гарпагон, тетушка, — это не древнее ученое имя, а персонаж комедии Мольера «Скупой», — с досадой сказала я и тут же поняла, как именно назвал тетушку Докукин. — Подожди… не Пифагор ли?

— Точно! — обрадовалась она. — Пифагор! «Пифагоровы штаны во все стороны равны». Правильно. А как ты догадалась?

— Повезло, — уныло сказала я. — Да.

Значит, мне звонил Докукин. Если считать, что человек, похищение которого видел наш горе-следопыт Голокопытенко, и Николай Докукин — одно и то же лицо, а в этом практически нет сомнений… гм… то получается, что он каким-то манером исхитрился позвонить. По всей видимости, он не успел сказать то, что хотел, и… Почему же он назвал тетушку Пифагором? Ответ может быть только один: Николай сымитировал, что говорил с тигром. Чтобы не поняли, что он говорит по телефону. Не исключено, что это тот самый телефон, с которого хотел звонить Голокопытенко. Валялась бесхозная трубка, сначала ее подобрал один, потом второй. Впрочем, нюансы не суть важны. Ясно только одно: где Докукин, там и похищенный тигр, где тигр Пифагор — там и Докукин. Ну что же, по всей видимости, скоро у Голокопытенко появится наконец раскрытое дело. Ведь на нем висит как раз пропажа животного.

— Да! — громко сказала я. — Теперь все понятно!

— Что тебе понятно? — спросила тетя Мила.

— Да практически все. В особенности то, что хотел передать мне Докукин, да так и не успел. В общем, тетушка, ты можешь злиться и недоумевать, но я настоятельно прошу тебя переехать на время на другую квартиру. Ключи я тебе дам. Я как раз недавно сняла квартиру — именно на такой случай.

— На какой такой случай? — воскликнула она.

— На тот, когда некоторое время следует пожить вне дома, — расплывчато ответила я.

Тетушка наконец-то вняла моим просьбам и, собрав кое-какие вещи, отправилась на «конспиративную» квартиру, о существовании которой она до сих пор ничего не знала. Через четверть часа тетя Мила позвонила и засвидетельствовала, что добралась удачно. Правда, не удержалась и ворчливо посетовала, какой, мол, смысл снимать двухкомнатную квартиру в центре города и наверняка платить за нее бешеные деньги, если все равно мы в ней не живем.

Я ответила что-то неопределенное и положила трубку.

«Пора действовать, — подумала я. — Но если Голокопытенко считает возможным прибегнуть к помощи ОМОНа, то я предпочитаю совсем другое. Да и кто даст ему собровцев? Да никто! Тот же капитан Овечкин первым ему откажет, особенно если Голокопытенко начнет в своей мобильной невнятной и подробной манере формулировать, куда и зачем ехать. К тому же дача, на которой держат Докукина, может принадлежать человеку, к которому так просто и не сунешься».

Я встала и энергично прошлась по комнате.

Под окнами прокатился автомобильный гудок, раз и другой. Принадлежал он явно не легковому автомобилю. Я выглянула на улицу и увидела, что ко мне во двор вкатывает «КамАЗ» с очень знакомыми номерами. Он остановился у моего подъезда, и из кабины выпрыгнул… Чернов. Но это было еще не все. Грузовиком управляла, разумеется, Ирма, а вот третьим человеком, который вылез из кабины и, боязливо оглядываясь, засеменил в мой подъезд, оказался не кто иной, как Федор Николаевич Нуньес-Гарсиа, в девичестве Лаптев. Вид директор цирка имел откровенно панический, и по тому, как он то и дело оглядывался и шарил вокруг себя потерянным взглядом, я поняла, что он напуган до последней кондиции.

Я открыла дверь, не дожидаясь, пока позвонят. Чернов возник на пороге, и я жестами показала, чтобы они входили как можно быстрее.

— Зря «КамАЗ» во дворе поставили, — отрывисто сказала я, запирая дверь самым тщательным образом. — Вы бы еще бумажку с моим адресом оставили, чтобы, случаем, никто не ошибся, где вас искать.

— Не до шуток, — сказал Чернов угрюмо.

— Это уж точно, — сказала я. — Особенно уважаемому Федору Николаевичу.

Последний прислонился к стене и, пришепетывая от волнения, выговорил:

— А вы… а вы, Женя… вы предали меня!..

— Интересно, — сказала я, — как я могла вас предать? Если вы имеете в виду то, что в момент взрыва на московской базе я в суматохе улизнула, не озаботившись вашей особой, так это никакое не предательство вовсе, а действия в форсмажорных обстоятельствах. Вы, бесспорно, можете сказать, что я обязана защищать вас по контракту. Но если вы удосужились внимательно прочитать контракт, то могли почерпнуть из него также, что объект охраны, то есть вы, не должен скрывать от нанятого им телохранителя причин и источников возможной угрозы. Вы же делали все, чтобы осложнить мне работу. Вы с самого начала врали как могли, сами не понимая, зачем я вам нужна. Нет, со мной вы чувствовали себя спокойнее до поры до времени, но потом я стала вам мешать. Еще бы! Ведь покойный Павлов все перепутал, его босс Троянов хотел нанять личного телохранителя для другого «очкарика» и «интеллигентишки», а не для вас вовсе. Павлов перепутал, но он уже не мог исправить своей ошибки, а вы не захотели, потому что сами были напуганы до чертиков. Действительно, почему бы не нанять телохранителя, если под него выделены средства, причем большие средства, подумали вы. Да только не про вашу честь средства! И то, что вы и меня подставили, войдя в невольный сговор с уголовником Кивриным и его людьми, только подтверждает мое мнение.

— Но я…

— Но — вы! Но вы, — продолжала я, — можете сказать, что Киврин вас напугал, что он принудил вас к сотрудничеству, принудил передать груз своим людям. С кражей Пифагора не вышло, груз был не у него. Разработали ситуацию на дороге, потому что Чернов ничего не знал. Да и те, кому груз предназначался, могли как-то взбрыкнуть: все-таки Троянов был надежный партнер, таких жаль терять. Мне вот лапшу на уши вешали, что якобы к вам в квартиру залезли, решетку перепилили, рылись… Надо же было как-то оправдать то, что вы меня нанимаете. В общем, намудрили вы, Федор Николаевич, накрутили, влезли черт знает во что и запутались совершенно. В общем, остались в дураках. И еще вас вот-вот могут поставить в расход. Мандарин — мужчина не из сентиментальных. Вы для него материал отработанный, особенно после того, как вы хотели прикарманить себе триста тысяч долларов!

— Так я же не только себе хотел… — забормотал Нуньес-Гарсиа. — Я подумал, что если уеду за границу и переведу оттуда часть денег на счет цирка, то хоть как-то заглажу то зло, которое причинил.

— Вы ведете себя, как герой мелодрамы. Не надо, вам не идет. Впрочем, я не исключаю, что вы действительно сделали бы так, как сейчас говорите. Ладно. Не будем об этом. Если раньше ситуация казалась неоднозначной и путаной, то сейчас все совершенно очевидно: нужно освобождать Докукина и заканчивать со всей нашей наркокаруселью. С этим, прошу прощения за громкие слова, звериным карнавалом. Бедные тигры! Да, кстати… а как вам удалось сбежать?

— Так же, как и вам, — буркнул директор, — в переполохе. Вернулся на то место, где мы бросили «Волгу», и вернулся в Пензу. А кивринским не до меня было.

— Понятно.

Тут раздался телефонный звонок. Я взглянула на определитель номера и, убедившись, что звонят из Волжского РОВД, тем не менее с некоторой тревогой сняла трубку:

— Да!

— Голокопытенко беспокоит, Женя, — раздался знакомый голос.

— Что у вас, Володя?

— Да тут такая петрушка, — сконфуженно произнес он. — В общем, меня увольнять собрались. По служебному несоответствию. Определили, что это я поднял стрельбу во дворе на улице Мельникова. Ну, там, где вашего Докукина похищали, в общем…

— Понятно.

— Какие-то старушки всполошились, стали названивать, потом как-то меня вычислили… Как умудрились, ума не приложу! Когда показания надо снять, так у них толком ничего не выспросишь, а тут в два счета на меня фоторобот составили и определили, что стрелял именно лейтенант Голокопытенко, сотрудник Волжского… гм… Тут капитан Овечкин мне такое устроил…

— Чудесно, Володя, — сухо сказала я. — Из всего этого следует, что никакого ОМОНа для поездки на ту вашу дачу не дадут, так?

— Да меня даже и слушать не стали!

— Блестяще.

— Я вот теперь боюсь, как бы, не дай бог, о московских моих приключениях не узнали. А то еще приляпают статью «терроризм»!

— Это вы о взрыве «КамАЗа»? — отозвалась я. — Да уж, если поднатужиться, можно подвести ваши действия и под такую статью. Непонятно, почему у нас закон не работает против тех, против кого следовало бы, зато моментально срабатывает в отношении людей вполне законопослушных?..

— Такой вот закон… — уныло сказал Голокопытенко.

— Вот что, Володя. Вы там не светитесь, ступайте домой и приведите себя в порядок. Созвонимся чуть позже. Будьте осторожны. Сегодня нас ждут большие дела.

— Какие дела?

— Большие, — повторила я и повесила трубку.

Глава 14

Бешенство, которое овладело Мандарином, не поддавалось описанию. Взрыв ценного оборудования, в котором, правда, он ничего не понимал, но платил-то он… Побег пленников… Глупейшая, иного слова не придумаешь, потеря трехсот тысяч — тут Киврин отчаянно стискивал кулаки и матерился — долларов… Столько проблем, и все в одну минуту и неизвестно из-за чего. Руководивший погрузкой болван утверждал, что он лично смотрел за грузчиками, чтобы они, не дай бог, что-нибудь не уронили, не разлили и чтобы, боже упаси, не курили на рабочем месте. Он также говорил, что за долю секунды перед взрывом слышал нечто вроде выстрела. А может быть, и не нечто, а именно выстрел. Хотя точно сказать он ничего не мог, потому что последующее так его напугало и тряхнуло, что он до сих пор не придет в себя.

Злой как черт, Киврин сел в свой «Мерседес» — других машин не признавал — и отправился на малую родину, в Тарасов. У него не было определенного плана, он только знал, что потерял очень много. Как человек, который никогда не признает собственной вины или воли обстоятельств, он винил в несчастьях буквально всех. Но особую ярость вызывала у него эта швабра, эта телка, которая посмела ударить его по лицу, а потом буквально вырвала у него из рук чемоданчик с деньгами. Да легче у голодного тигра отобрать кусок мяса, чем у Киврина сумму в триста тысяч долларов! И тем не менее ей это удалось.

— Ничего… — пробормотал Киврин. — Быть того не может, чтобы я не нашел эту гниду, которая у меня свистнула триста тысяч. Да ладно бы человек был, а то так, баба, фитюлька… Как же это я так лоханулся? Это вы, чер-рти, виноваты! — заревел он, бешено глядя на своих подручных, сидевших с ним в одной машине.

Те виновато опускали глазки и уходили от ответа. Да и что тут, собственно, ответишь?

Киврин приехал в загородный дом, где содержался пленник, приблизительно в полдень. Истекло уже больше полусуток с момента того злосчастного взрыва, а ярость его никак не желала утихомириваться. Мандарин стал еще более желт и одутловат. Его дряблые щеки, рано увядшие, тряслись от ярости, и он время от времени бил локтем в бок сидевшего рядом беднягу Тлисова.

Тот покорно терпел.

— Ну, если очкарик в самые короткие сроки не восполнит мне потери, я его самого на удобрения пущу! — прорычал Мандарин, выходя из машины, когда после нескольких часов стремительной гонки по маршруту Москва — Тарасовская область, дачный поселок близ волжской деревни Синенькие, его «Мерседес» наконец въехал в ворота, за которыми виднелся громоздкий, бестолково выстроенный дом, в котором содержался Докукин.

Мандарин расположился в гостиной и тут же велел подать себе несколько шампуров с шашлыком, который он мог уплетать килограммами, свежих помидоров и белого вина, которое способствовало испорченному излишествами кивринскому пищеварению.

Привели Докукина. Он выглядел подавленно, но в целом держался достойно, разве что моргал чаще обычного и шмыгал своим длиннейшим несообразным носом.

— Значит, так, доктор или кто ты там, — сказал Киврин. — Я не знаю, что ты там мудришь, но только советую тебе по-быстрому все вспомнить и работать на меня так же старательно, как ты работал на Тройного. Если не хочешь стать таким же покойником, как твой бывший хозяин.

— У меня… нет хозяина, — проблеял Докукин. И, как говорится у Пушкина, лучше выдумать не мог. Семена докукинской необдуманности легли на тучную, жирную, хорошо взрыхленную почву кивринской злобы.

Мандарин вскочил, ухватил тщедушного доктора химических наук за ухо и, крутя в разные стороны упомянутый фрагмент анатомии Николая Николаевича, заорал:

— Ты что же это, гнида! Да ты знаешь, сколько я потратил на тебя и твои трихомудрии бабок? Знаешь, сколько лавэ уже в порожняк укапало, пока ты тут сидел и задницу грел? Работать надо, понял? Работать! Сделай мне такую же партию порошка, как та, которая ушла в Москву, и будешь жить как у Христа за пазухой. И чем больше будешь делать, тем лучше будешь жить, понял, червячок?

— Но… я… мне обещали…

— Что тебе обещали?

— Новое оборудование, реагенты и новые синтетические наполнители для… м-м-м…

— Проще говори, — оборвал его Киврин, — тогда люди к тебе потянутся.

— Старое оборудование, на котором я синтезировал препарат раньше, практически выработало свой ресурс. На нем опасно работать. Может пострадать ассистент.

— Кто?

— Человек, который мне помогает.

— А, это… Да и черт бы с ним! Ты сам не пострадаешь, если что, а, профессор?

— Нет, но ассистент…

— Да плевать мне на твоего систента! Если на старом оборудовании еще можно работать, что ж ты резину тянешь?

— Мне сказали, что будет новое и…

— Не будет! Работай на том, что есть. Тебе, кажется, все сюда привезли. А, Муса? Привезли?

— Да уж конечно, — отозвался Мусагиров.

Докукин взглянул на последнего с откровенным ужасом и промямлил:

— Я… это… готов, но только не надо оказывать на меня давление, потому что… потому что я должен припомнить некоторые нюансы синтеза. У меня все было записано, но при… при перевозке некоторые данные были утрачены… мне придется воссоздавать заново.

— Ну так воссоздавай! — сказал Киврин. — Вот прямо садись, бери карандаш, ну и пиши что надо. Можешь вот винишка хряпнуть для ума. Хотя не надо винишка. Ты суслик тщедушный, еще склеишься с бухалова, вообще тему сечь перестанешь. Жди потом, пока очухаешься. А мне ждать некогда. Мне результат нужен. Понятно тебе, очкарик, результат? Кстати… — Киврин с доверительным видом притянул к себе Докукина за шею и проговорил: — Женю Охотникову… знаешь?

Докукин вздрогнул.

— Так вот я с ней беседовал насчет тебя. Ты ведь, говорят, даже предложение ей делал — типа пожениться? Молодец. Только ведь она девчонка видная, а ты вон какой задохлик. Наверное, чем другим баб цепляешь? Я имею в виду мозги. А ты о чем подумал? — И Киврин захохотал, видимо, довольный своей невзыскательной шуточкой, и примеру хозяина последовала его угрюмая свита.

Потом Киврин посерьезнел и сказал:

— Я имел в виду мозги, вот ты мозгами и пошевели. Раскинь, так сказать. Я тебя не заставляю вовсе, ты сам волен выбирать. Только вот сам подумай: твоя без пяти минут жена сперла у меня деньги, а ты, как будущий ее муж, должен их отработать, а? Должен. А как отработаешь, так я тебе ее прямо и сосватаю, без базару. Как? Идет?

Докукин моргал.

— В общем, я вижу, что ты меня понял. Я пока что закушу, а ты, братец, иди-ка в свою лабораторию и сработай там что-нибудь поприличнее. Повспоминай, как порошок для Тройного делал, теперь так же и для меня делать будешь. Давай дуй! А для укрепления памяти с тобой Тлисов пойдет. Он из всех хоть что-то понимает в этой… в химии. Вали, Тлисов.

И Киврин впился зубами в шашлык. Докукина увели. Мандарин подозвал к себе Мусагирова и произнес:

— Так… выяснили тарасовский адрес этой… Охотниковой, а, Муса?

— Ищем, босс.

— А побыстрее нельзя ли?..

— Так ищем.

— Через мусоров нельзя пробить, что ли?

— Особенно мне, — буркнул Муса, — я как раз по совпадению в розыске стою. Федеральном.

Киврин гневно воззрился на него и рявкнул:

— Ты мне давай не бубни, а дело делай. А то узнаешь у меня… Я же не говорю, чтобы ты сам к ментам лез или, когда пробьешь адрес, лично к шалаве этой мотал. Пошлешь ребят. Убедил?

— У вас всегда был прекрасный дар убеждения, босс, — без тени иронии сказал Мусагиров и отошел.

* * *

— Я вовсе не думаю, что вам, Федор Николаевич, стоит идти с нами, — заявила я. — Да и Ирма… Вот Чернов мог бы быть полезен, с его-то богатырской силушкой. Да, Федор Николаевич, с нами вам ехать не следует. Равно как и тут вам оставаться нельзя. Езжайте-ка домой, любезнейший господин Нуньес-Гарсиа, а еще лучше — туда, где вас никто и не догадается искать. Как, есть у вас на примете такое место или нет?

— Есть, — уныло ответил директор цирка.

— И что же это за место?..

— Ад, — еще унылее договорил Федор Николаевич.

Я даже плюнула от досады, хотя находилась в цивилизованной квартире, к тому же своей собственной.

— Вот только не надо строить из себя страдальца, изгнанного за веру, — сказала я. — Не растрогаете. Тем более что там, на даче, где держат Докукина, вы будете нам только мешать. Понимаете?

— Но я мог бы быть полезен в качестве… Ведь там они держат тигра, да?

— Ну.

— А я — дрессировщик.

— В качестве ужина для тигра, что ли, хочешь пойти? Тебя сначала Киврин распотрошит, а потом — Пифагор, если он действительно там, как говорит Женя, — угрюмо сказал Чернов. — Приманка ты ходячая…

При этих словах Чернова я выказала признаки оживления. Одно слово так и запало в мою душу: «приманка». Ну конечно же! Как же я сразу-то не догадалась!

Я подняла голову и произнесла:

— Знаете, Федор Николаевич, а ведь вы правы. Вы действительно можете быть полезны. В общем, у меня есть один нехитрый план, который может сработать и безо всякого голокопытенковского ОМОНа, если вести себя умничками.

Пока мы готовились к претворению моего плана в жизнь, почти стемнело.

Мы поехали на «КамАЗе» Ирмы. Быть может, это было несколько неблагоразумно, но так или иначе, выбора не оставалось. Мой собственный «Фольксваген» вторую неделю стоял в автосервисе и жаждал ремонта, а может, и вовсе ухода на покой, а «шестерка» Голокопытенко была брошена где-то около того места, куда мы, собственно, и направлялись с героической миссией — вызволять Докукина.

Я достаточно четко объяснила своим путникам поставленную задачу и сказала, что все, кто не хочет участвовать в рискованной вылазке, могут от поездки отказаться. Тем более что ни у Ирмы, ни у Лаптева, ни у Голокопытенко даже не было прямого резона ехать на эту злополучную дачу. Резон был только у меня: попытаться спасти Докукина. А то Мандарин с подручными просто его там разорвут. Могут еще и вменить ему в вину умыкнутые мной триста тысяч, хотя Коля вообще никакого отношения к их потере для Киврина не имеет. И как я оказалась права, когда так думала!

Чернов заявил, что у него тоже накопилось предостаточно поводов перемолвиться парой слов с мандариновской сворой. Богатырь прекрасно понимал, что в нашей вылазке можно и погибнуть, но то ли он привык рисковать — при постоянном-то общении с дикими зверями, — то ли был уверен в себе, но перспектива отправиться на тот свет его особенно не смутила.

Нуньес-Гарсию же трясло, но он, верно, хотел реабилитироваться за все те пакости, которые учинил по собственной трусости. В конечном итоге он оказался все же честным человеком.

У меня было два пистолета. Один я оставила у себя, второй отдала Голокопытенко, ведь свой «макаров» он уже сдал капитану Овечкину — вместе с удостоверением.

Да, о Голокопытенко. Его мы подхватили на выезде из города, предварительно договорившись, что он будет там нас ждать. Лейтенант, теперь уже можно сказать — бывший, облачился в какую-то страшную, невероятного желто-серого цвета куртку, относительно которой, очевидно, питал иллюзию, что она его маскирует.

Оглядев нашу разношерстную компанию — про себя я до поры до времени умолчу, — я сказала скрипучим голосом:

— Знаете, мне все это напоминает детскую песенку: «Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, чижика, собаку, кошку-забияку, обезьяну, попугая, вот компания какая!» Точно про нас песенка.

— Да уж пожалуй, — мрачно откликнулась Ирма.

Что по этому поводу думали Чернов и Федор Николаевич, осталось загадкой, потому что оба циркача находились позади, в фуре.

— Указывай дорогу, парень, — сказала бой-баба лейтенанту Голокопытенко. — Ты, кажется, хвалился, что легко покажешь, где засели эти козлы.

— Между прочим, Ирма, — заметила я, — ты останешься сидеть в машине и будешь готова принять нас всех обратно и удирать. Так что как раз ты никуда не пойдешь. Ты даже двигатель выключать не будешь.

— Но…

— Я сказала, чтобы все меня слушались! — резко повысила я голос. — Чтобы без самодеятельности. Ты за рулем у себя командуй, а в том, что касается оперативных действий, я лучше понимаю. Гораздо лучше! Поняла?

— Поняла, чего ж тут не понять, — без особого энтузиазма, но четко ответила она.

* * *

— Ну-ка глянем, что ты тут у нас натворил, — сказал Киврин, входя в комнату, где сидели Докукин и Тлисов. Последний, кажется, немного задремал. Из состояния дремы его вывел тычок Киврина и резкие слова:

— Не спи, дохлятина, — замерзнешь!

Тлисов вскинул голову и пробормотал:

— А, ну да. Сейчас…

— Что сейчас? Что — сейчас? — передразнил его Мандарин, и щеки его подпрыгнули. — Надо не сейчас, а сию минуту. У вас было несколько часов, и если этот Докукин с перепугу позабыл все свои формулы, так он давно должен их вспомнить! Понятно? Я-то уж думал, что вы тут вовсю работаете, варите эту отраву или как ее там… А вы, оказывается, все еще по теории проходитесь!

Докукин, который сидел, вжав голову в плечи, перед открытой тетрадочкой, задрожал. Киврин проговорил:

— Это самое… Тлисов, возьми у него его писульки. Глянь, все у него там путем или как? Если нормалек, то чего ж ждать… пусть идет и делает что надо. Хоть всю ночь делает, но чтобы был результат. А ты у него на подхвате оставайся. Будешь ему колбы таскать и подносить что надо.

— Дай тетрадку, — тихо сказал Тлисов сквозь зубы.

Докукин вздрогнул и отстранился.

— Дай тетрадку, говорю! — еще раз повторил бывший директор тарасовского цирка. А потом, не дожидаясь, пока перепуганный Николай Николаевич удосужится выполнить требование, вытянул руку и вырвал тетрадку из трясущихся рук Докукина. Заглянул туда и примолк ненадолго.

— Ну че? — не выдержав паузы, спросил Киврин. — Вспомнил профессор что надо? А, Тлисов? Ты ж вроде сек в химии.

— Да у него тут какая-то туфта, — сердито сказал Тлисов. — Я совсем немного в химии смыслю, но даже мне понятно, что полная туфта: тут написано, как получать мыло.

— Мыло? — переспросил Киврин.

— Ну да, мыло. Вот — формула глицерина, вот — щелочь, и получается, что он понаписал, как мыло получать!.. Да ты что же, сучара, — позабыв всякую вежливость, обратился Тлисов к Докукину, — мозги-то мне пудришь, а? Думаешь, тут все полные идиоты? Ты можешь вот им, недоучкам, — он довольно небрежно махнул рукой в сторону Киврина, — втюхивать, но я-то немного помню, я же три раза у тебя ассистировал. Когда синтез…

Щелкнул выстрел. Тлисов закатил глаза и упал на ковер, а его кровь, смешанная с мозгом, обрызгала стены, стол, за которым сидел Докукин, тетрадку, которой еще секунду назад потрясал Тлисов. Попали брызги и на Докукина. Тот стал белым как мел. Киврин опустил пистолет, из которого он только что выстрелом в затылок уложил Тлисова.

— Вы, в натуре, думаете, что я с вами шуточки шучу? — грозно сказал он. — И этот Тлисов, клоун… Недоучкой меня называет, мозги пудрит, то есть — мылит. Он у меня теперь сам на мыло пойдет, посмертно! А ты, очкарик, чтобы сделал мне к утру хоть грамм твоей отравы. Не сделаешь — узнаешь у меня.

— Но я правда не пом-ню…

Киврин осклабился.

— Он не помнит… — сказал он, поворачиваясь к стоящим за его спиной Мусагирову и еще двум типам, никто из которых и бровью не повел, когда их босс уложил Тлисова. — Это плохо. Муса, освежи-ка ему память. Отрежь ему одно ухо и скорми тигру, который в подвале сидит. Ну смотри, доктор… Наутро, если у тебя ничего не будет, целиком тигру на хавчик пойдешь, сука очкастая!

Муса вынул нож. Щелкнуло, выскакивая, лезвие.

— Иди-ка сюда, земляк, — невозмутимо сказал киллер. — Или попросишь, чтобы я сам подошел? Я не гордый — подойду.

Докукин разинул рот, и из его рта вырвалось сиплое:

— Не на-а-а…

— Вот, кажется, уже начал умнеть, — сказал Киврин назидательно, — это хорошо. Однако поздняк метаться. Отрежь ему ухо, Муса. Только технично, чтобы он много крови не потерял и не ополоумел.

— Легко, — сказал Мусагиров, хватая Докукина и поднося нож к его уху.

В этот момент в комнату заглянул охранник Киврина и доложил:

— Босс, там к вам, значит… Лаптев!

— Кто-о? — переспросил Киврин, а Муса даже выпустил Докукина. — Федор, что ли?

— Ага. Пришел, падла, с повинной. Говорит, что у него с вами есть о чем потереть. Говорит, что может помочь вернуть какие-то триста штук. Сказал, что вы знаете, о чем речь.

— Ну-ну, — удовлетворенно покивал Мандарин, — это лучше. Уже лучше. Пойдем-ка послушаем, Муса, чего нам принес Федор Николаич.

— С ним еще какая-то старуха, — добавил охранник. — Говорит, что она понадобится.

— Так веди их в дом, — скомандовал Киврин и, повернувшись к обмякшему, белому от ужаса Докукину, сказал почти мягко, этаким показательно-отеческим тоном:

— Повезло тебе, сынок. Думай. Хорошенько думай! Говорят, когда человека прижмет, он способен на что угодно. А ведь ты у нас гений, кажется? Вот и докажи это. Идем, Муса.

В гостиной Киврина ждали Федор Николаевич, бледный, прямой, глядящий прямо перед собой, и женщина в возрасте в болоньевой курточке, с выбивающимися из-под вязаного берета подкрашенными хной волосами, в которых сильно просвечивалась седина. Из-под доходящего чуть ниже колен старого синего платья виднелись кривоватые, изуродованные варикозом синеватые ноги, вызывающие неуловимую ассоциацию с лежалыми куриными окорочками. Киврин поморщился и без предисловий гаркнул:

— Сам пришел? Молодец. Может, я тебя за это и помилую, Федя. А это что за старая кикимора?

— Это не кимимора, — тихо сказал Федор Николаевич, — это двоюродная тетка Докукина. Кстати, она хорошо знает Охотникову и она видела ее на тарасовском вокзале сегодня днем. Я сразу понял, какая удача к нам в руки плывет, вот, решил исправить свои ошибки… пришел к вам.

— М-да? А как со старухой срастился? Ты же только сегодня из Москвы должен был приехать. Как от меня сбежал…

— Так я тоже ее на вокзале встретил. Она меня и спрашивает: «А ты, Федор Николаевич, что, вместе с Женей ехал?» Тарасов — большая деревня, друг друга многие знают, и вот докукинская родственница уже знает, что я Женю нанимал.

— Тетка, говоришь? Муса, есть у Докукина тетка-то?

Тот кивнул.

— Ну что же, пока складно, — сказал Киврин. — А что ты-то, Федор Николаевич, речь держишь. Пусть она сама скажет. Ведь вроде про деньги, которые у меня сперли, речь шла. Ну, говори, бабуля, не телись.

— Да я, сынок, видела Женю сегодня на вокзале, — полился скрипучий старушечий голос, — она, значит, странная какая-то была. Я с ней поздоровалась, а она и мимо. В руках у ней пакет был, да он, видно, надорвался, а оттуда вывалился чемоданчик. Вот Федор Николаевич говорит, что какой-то важный это чемоданчик.

— Как он выглядел? — подаваясь вперед, спросил Киврин.

— Да обыкновенно. Коричневый такой. Симпатичный. Она его в камеру хранения положила. Номер девять — семьдесят два. Я это… мельком углядела. Хороший чемоданчик. Я б себе такой купила для лекарств, коли б знала, где продаются-то.

— Ну, бабка, если правду говоришь, — торжественно сказал Киврин, вставая, — то будут тебе и лекарства, и чемоданчики, а когда помрешь, то я тебе памятник поставлю. Но только если эта камера хранения 972 в самом деле та самая, в которую Женя чемоданчик положила. Только сомневаюсь я что-то…

Повисла пауза.

— Хотя, с другой стороны, куда ей бабки-то девать. Все правильно, — пробормотал Киврин. — На ее месте в камеру хранения — самый правильный ход. Да! Поехали.

— А мне ж Федя сказал, что тут Коля, племянник мой, гостит. Вот, хотела повидаться. А то как же?

Киврин метнул на Федора Николаевича быстрый взгляд и махнул рукой:

— Муса, приведи сюда нашего ученого. Может, встреча с родственницей его успокоит?

— Ась?

— Да я не тебе, бабка. Сейчас придет твой Коля. Только ты с ним два слова скажи, и поедем на вокзал. Ты мне ту камеру лучше пальцем покажи.

— Да их там много, сынок…

— Знаю, бабуля, знаю, ну ничего, поищем — и найдем. Вот и твой Коля. Докукин, мы тут к тебе родственницу привели.

— Как-кую родственницу? — моргнув, выговорил Докукин.

— Твою. Тетка она тебе, что ли…

Докукин сгорбился, зачем-то оглядел всех собравшихся — директора цирка с его сопровождающей, Киврина, Мусагирова, охранника у дверей, сказал:

— Да я… не…

— Не узнаешь, что ль, с перепугу, а? — весело спросил Киврин. — Ну и ладно. Потом повидаетесь. Уведи его, Муса.

— Погоди, — в старушечьем голосе послышались настойчивые нотки, — что-то он тут у вас какой-то бледный. Коля, с чего ты бледный-то, а?

Докукин смотрел, не понимая.

— Все, поехали! — грузно поднялся из кресла Киврин, но тут старуха вытянула вперед руку с раскрытой ладонью и ударила ему в грудь. Удар был, казалось, несильным, но у Киврина молниеносно сбилось дыхание.

— Не спеши, милок, — старческий голос куда-то пропал, и затем я произнесла своим обычным молодым голосом: — И ты не спеши, Муса.

Мусагиров дернулся было, но я подняла руку и выстрелила ему чуть повыше колена. Тот повалился как подкошенный. Охранник у двери окаменел, и тут дверь распахнулась с такой силой, что в общем-то не хлипкого парня отбросило метра на три.

В проеме показался бледный, с разбитым лицом Голокопытенко, который бочком-бочком пронырнул по стеночке и спрятался за креслом, в котором сжался ошеломленный Киврин. Наверное, того, кто следовал позади него, он опасался гораздо больше бандита Мандарина.

Мощный рык заставил меня на мгновение похолодеть. Прорисовался могучий силуэт Чернова, и в следующее мгновение он вступил в гостиную. Но не один. В левой руке он держал оглушенного амбала из числа людей Мусы и Мандарина, а правая… о!.. правая рука сжимала ошейник, перехватывающий мощную шею тигра.

Тигра!

При виде зверя Киврин рыхло, по-бабьи вскрикнул и поджал под себя жирные ноги. Вскрикнул и Нуньес-Гарсиа, но этот крик, напротив, был радостным. Федор Николаевич опрометью бросился к зверю и обнял его за голову.

— Пифагорчик, — нежно заговорил директор цирка, — вот он ты! Прости, что я тебя вот так… что из-за меня…

— Смотри, Николаич, не тискай его сильно, а то, чего доброго, откусит он тебе башку, — предупредил Чернов. — И, кстати, за дело… Ведь это из-за тебя его стащили из цирка.

Я медленно стянула с себя берет и парик, подошла к небольшому фонтанчику — наверное, единственному предмету роскоши во всем доме — и смыла с себя грим.

— Вы, кажется, хотели нанять меня в качестве охранника Докукина, так, господин Киврин? — сказала я жирному бандиту. — Ну вот, собственно, я и здесь. Мне тоже показалось, что он нуждается в моей защите.

— Но… как же так…

— Грим? Вы меня не узнали? Да будет вам известно, в свое время я носила прозвище Хамелеон — за то, что умела вживаться в облик любого типажа. Вот такие дела, любезный господин Киврин. А теперь, пожалуй, вы расскажете вот на эту видеокамеру все, что касается убийства Троянова и Павлова. Тем более что тут есть главный персонаж этих дел — Мусагиров. Подбор актеров, таким образом, для нашего фильма полный.

— Не выпускайте на меня тигра… — простонал Киврин.

— Да мы и не собираемся этого делать… если вы будете благоразумны. Конечно, потом вы сможете отказаться от своих показаний, сказать, что они сделаны под давлением обстоятельств… Но я кое-что понимаю в иерархии уголовного мира, и если вы будете освобождены прокуратурой, то я пошлю запись уже не в органы. Убив Тройного, вы совершили акт беспредела, Киврин. А в современном криминальном мире это не приветствуется. Так что возвращайтесь туда, откуда пришли — за решетку. Ну… рассказывайте!

И я навела камеру. В картинку прекрасно вписался силуэт застывшего у стены тигра с Черновым, придерживающим его за ошейник.

Не стану рассказывать о дальнейшем, мельчить, детализировать. Многим может показаться, что нам слишком легко удалось захватить дом, в котором было около десятка здоровых вооруженных мужчин. Отвечу. Ничуть! Все было разработано в расчете на лучшие качества тех, кто проводил эту комбинацию: физическую мощь Чернова, самоотверженность Голокопытенко, желание реабилитировать себя Нуньес-Гарсии. Ну и — все это вместе взятое у меня плюс мои актерские данные.

Все-таки не зря в «Сигме» мне дали прозвище Хамелеон.

* * *

Прошло шесть дней. Мы сидели в моей квартире с Докукиным и разговаривали.

— Одно неприятно, — заявила я. — Что триста тысяч пришлось сдать. Это плохо. Приобщат к делу как вещдоки, а потом у следователя и прокурора — непонятно откуда — сразу же появятся новая квартира, машина и дача. Впрочем, есть шансы, что их все-таки употребят нормально.

— Да, хотелось бы, чтобы деньги пошли на дело, — отрывисто сказал он, — хотя бы на тот же цирк. Звери-то пострадали.

— Главное, чтобы ты пошел по делу свидетелем, а не соучастником, — отозвалась я. — Надеюсь, что Киврина надолго закроют и больше амнистировать не будут. Кстати, ты слышал, что Федор Николаевич уволился?

— Нет.

— Так вот я тебе сообщаю. И вообще, Коля, ты до сих пор какой-то окоченелый. Даже не поблагодарил меня за твое чудесное избавление. Впрочем, ладно. Сиди, пей чай. Я тебя понимаю. Но почему ты сразу не рассказал мне о том, во что влип? Мало тебе было истории с затопленным кладбищем?

— Да нет….

— А чем же ты тогда думал?

— А меня как будто спросили!.. — запальчиво возразил этот недотепа и покрутил нелепейшим своим носом. — Меня вообще мало о чем спрашивали. Я думал, что сгнию на этой проклятой даче! Кстати, все-таки, Женя, я не понимаю, как ты меня нашла там.

— Правда? А что тут не понимать, — отозвалась я. — Я тут вовсе ни при чем. Дорогу показал старший лейтенант Голокопытенко.

Content

Марина Серова
В духе времени

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14