Марина Серова

Бес в ребро

ГЛАВА 1

В тот день я провожала тетю Милу на проходящий через наш Тарасов поезд Кисловодск — Новокузнецк. Что заставило ее изменить традициям и пуститься в длинное и опасное путешествие — можно было только гадать. «Это — зов сердца!» — торжественно заявила она мне. На лице ее в этот миг были написаны такие волнение и растерянность, что я немедленно усомнилась в правдивости тетушкиных слов и тут же сообщила об этом вслух.

Тетя Мила пораженно взглянула на меня и задумалась. Через минуту она решительно кивнула головой и с преувеличенным энтузиазмом воскликнула: «Нет, правда-правда!», подкрепив меня в убеждении, что с этим самым зовом не все чисто.

Формально повод для поездки был. Неожиданно дала о себе знать старинная тетушкина подруга, бывшая однокурсница, коротавшая теперь пенсионные деньки в далеком Кемерове. В пришедшем из Сибири толстом письме было море ностальгии и приглашение в гости.

Однако я подозревала, что не дружеские чувства движут моей доброй тетушкой. Вернее, не они одни. В ее голове последнее время прочно засела одна безумная идея — устроить мою личную жизнь.

У каждой женщины рано или поздно неизбежно возникает желание устроить чью-нибудь личную жизнь. Отсюда и происходят неожиданные свадьбы, разводы и размены квартир. Теперь подобный момент настиг и тетю Милу. По некоторым намекам, вздохам и печальным взглядам, которыми она с некоторых пор начала одаривать меня, я поняла, что тетушка мечтает об одном: чтобы в моей жизни появился мужчина. Ей казалось, что присутствия именно этого существа не хватает мне для полного счастья.

У меня сложное отношение к мужчинам, и о нем я расскажу чуть попозже, но сразу хочу предупредить — необходимости ежедневно видеть физиономию со следами бритвенного прибора на щеках я пока не испытывала. То есть в рассуждения тети Милы о моем счастье изначально вкралась логическая ошибка.

За одной ошибкой немедленно последовала и другая. Тетушка вообразила, что моему общению с мужчинами мешает ее постоянное присутствие. А вот если бы квартира была свободна, то уж тут бы я развернулась! Как нарочно подоспело письмо из Кемерова, и тетя Мила сочла это знаком свыше. Она размышляла ровно два дня, а потом объявила о своем решении.

— Оставляю тебя одну, — сокрушенно призналась она и добавила со значением: — В мое отсутствие ты должна чувствовать себя в этой квартире совершенно свободно!

Я заметила, что если попытаюсь вести себя свободнее, чем обычно, то, пожалуй, легко выскочу за рамки приличий.

— Это не должно тебя смущать, — сказала тетя и смахнула слезу.

Перед самым отъездом Мила призналась, что поездка имеет и еще одну побочную цель. Она должна стать для нее испытанием духа. Чем-то вроде покаяния и епитимьи.

— Я не беру с собой в дорогу ни одного детектива! — с суровой гордостью похвасталась тетушка.

Мне оставалось только развести руками. Представить мою тетушку без яркого глянцевого томика в руках было невозможно. Глядя на тысячи разноцветных корешков, заполнивших книжные полки в тетиной комнате, я гадала, чем она сумеет возместить себе отсутствие этих драгоценных плодов человеческого воображения.

— Я буду наблюдать жизнь! — словно отвечая на мой немой вопрос, сообщила тетушка.

Я подумала, что наша дерганая невразумительная жизнь будет неважной заменой кристально ясным, логически выверенным детективным конструкциям, но не стала огорчать тетушку этим умозаключением.

Покидая дом, тетя Мила еще раз оглянулась на книжные полки — в глазах ее были боль и беспомощность. Ручаюсь, что в этот миг она позабыла и обо мне, и о своей кемеровской подруге — сейчас ей просто казалось, что неведомые злые силы уносят ее куда-то в преисподнюю, где нет ни мягких кресел, ни сверкающих томиков с красавицами блондинками на обложках.

Впрочем, смятение ее длилось недолго, и через десять минут мы мчались в такси на вокзал, набив багажник и салон машины сумками, чемоданами и пакетами. Тетя Мила не брала с собой книг, но уж об остальном она позаботилась основательно. Так что час, который мы выгадали, выбравшись из дому пораньше, ушел на перетаскивание тетушкиного багажа в вагон.

Давно не выбиравшаяся в большой мир, тетя Мила смотрела с большим уважением на все, что попадалось на глаза: на хмурого проводника в синей форме, на бежевую обивку купе и даже на лысого попутчика, который, обосновавшись в купе еще раньше нас, уже разложил на столике вареную курицу и огурцы с помидорами.

Самое долгое прощание когда-то неизбежно кончается. Объявили отправление. Мы с тетушкой наспех обнялись и расцеловались. В глазах ее была мука.

Когда я уже стояла на перроне и прощально поднимала ладонь, тетушка вдруг высунула голову в открытое окно и отчаянно крикнула:

— Я все равно буду покупать их на станциях! — Она явно имела в виду отвергнутые сгоряча детективы.

Тетя Мила выглядела в этот момент смущенной и виноватой, зато я успокоилась — теперь ей не страшна никакая дорога, она ее попросту не заметит.

Поезд наконец ушел, и я медленно побрела по перрону, намереваясь через здание вокзала выйти на площадь, где находилась конечная остановка общественного транспорта. Я раздумывала, отправиться ли сразу в опустевшую тетину квартиру или как-то отметить ее отъезд — событие, что ни говори, неординарное — и тут появился ОН.

Теперь, пожалуй, не обойтись без рассказа о моем отношении к мужчинам, потому что без этих пояснений вся история может показаться не вполне понятной. Дело в том, что у меня необычная профессия. Я — телохранитель. Я получила необычную подготовку, судьба моя складывалась не совсем обычно, и мой жизненный опыт также трудно назвать обычным. Мне чаще приходилось оберегать мужские тела, чем вверять им свое, и это обстоятельство наложило неизгладимый отпечаток на мое поведение, разум и чувства.

Моя профессия научила меня достаточно хорошо разбираться в людях, их тайных намерениях, страхах и слабостях. Меня трудно ввести в заблуждение красивыми словами, мужественной внешностью или щедрыми обещаниями. Мне слишком часто приходилось видеть мужчин с невыгодной для них стороны, и мнения о них я, признаться, не самого высокого. Во всяком случае, не было еще ни одного случая, чтобы мой интеллект утратил контроль над чувствами.

Это не означает, что я вознамерилась окончить свои дни старой девой. В моей жизни, разумеется, были мужчины, и зачастую ими оказывались как раз мои клиенты, которым обычные услуги казались недостаточными и которые нуждались в дополнительном утешении. Конечно, я ложилась в постель не со всяким, а только с тем, кто вызывал в моей душе симпатию и уважение, то есть достаточно редко. И связь эта заканчивалась с истечением контракта, потому что симпатия и уважение — чувства достойные, но не особенно пылкие.

А сейчас я должна открыть свой главный секрет. В моей жизни все-таки был мужчина, которым я восхищалась и за которым пошла бы на край света. Правда, это было очень давно и, как бы сейчас выразились, несколько виртуально. Я увидела его впервые в четырнадцать лет и влюбилась сразу и окончательно. Он был высок, строен и широкоплеч. У него были длинные волосы, что ему очень шло, потому что волосы были густые, темно-каштановые и блестящие. И еще у него были восхитительные голубые глаза, которые одновременно излучали и твердость, и нежность. В общем, в его облике наяву воплотились все мои девичьи грезы и мечтания. Это было попадание в яблочко.

Но имелось одно существенное обстоятельство, которое не позволило развиться моему чувству, а может быть, напротив, сохранило его в неприкосновенности на долгие годы. Мужчину своей мечты я увидела на киноэкране.

Я — большая поклонница кино, и теперь у меня есть возможность выбора. Но в те времена приходилось смотреть только то, что шло в кинотеатрах, без разбора. Актер Алексей Овалов блеснул в единственном фильме из «ненашей» жизни, под названием «Режущая цепь», невыразительно сыграл в серой производственной драме, мелькнул в эпизоде еще в одном фильме и куда-то исчез. Поговаривали, что он перебрался на Запад, а в те времена это было равнозначно смерти.

Подобный исход мне казался печальным, но естественным для такого человека, как Овалов, потому что прославился и увековечился он именно в роли американского автогонщика Берта, и весь этот забугорный антураж — лаковые машины, неоновые рекламы и лазурные пляжи — шел ему как нельзя лучше.

Видимо, он навсегда очаровал мою неокрепшую девичью душу, потому что, судите сами — пронеслось столько перемен, столько несчастий и предательства на нас обрушилось, столько невиданных соблазнов и возможностей у нас появилось, и мы воочию увидели и сверкающие лимузины, и сигареты «Кэмел», и одежду от Кардена, а вот поди ты — когда я изредка вспоминаю, как роскошный Берт — Овалов, расставив длинные ноги, обтянутые голубыми джинсами, с презрительным прищуром смотрит в лица своим киношным врагам и цедит сквозь зубы предупредительно-ледяные слова: «Не пытайтесь останавливать режущую цепь руками, парни!», сердце мое тут же замирает и проваливается куда-то на уровень первого этажа. Сладкое и пугающее чувство.

И, будьте уверены, я вновь испытала нечто подобное, когда он внезапно и тихо возник на перроне нашего провинциального вокзала. Не могу ручаться, но, кажется, я побледнела и разинула рот, что мне вообще не свойственно. Просто в этот момент я опять почувствовала себя четырнадцатилетней школьницей, готовой на любые глупости.

Я не заметила, откуда он появился, но, видимо, он сошел с какого-то поезда, потому что в руке у мужчины моей мечты был дорогой кожаный чемодан песочного цвета. Слегка наклонив голову, Овалов довольно быстрым шагом направился к зданию вокзала. По-моему, он не хотел привлекать к себе внимания.

Впрочем, никто на перроне, кроме меня, не заметил Алексея Овалова, и это даже немного меня задело и привело в чувство. В какой-то момент Овалов прошел совсем близко от меня, и я смогла довольно хорошо рассмотреть его.

Время, конечно, не пощадило и этого красавца, но и сейчас, в свои, наверное, сорок с небольшим он был исключительно хорош. По-прежнему это был отчаянный автогонщик Берт, только в силу обстоятельств и личных достоинств уже переместившийся, скажем, в Сенат Соединенных Штатов. Любимец домохозяек и надежда избирателей.

Волосы его были теперь коротко пострижены, и на висках проглядывала седина, но это только добавляло ему мужественности. Фигура по-прежнему казалась подтянутой и гибкой, а в голубых глазах таились все та же сталь и все тот же сводящий с ума огонек.

И еще я заметила, что костюм на нем явно пошит на заказ, и не у заурядного портного. На ходу он мельком взглянул на часы, и на запястье сверкнул золотой «Ролекс». И еще я почувствовала запах одеколона «Давидофф». Мой герой, кажется, не бедствовал, и я от души порадовалась за него.

Меня Овалов, разумеется, не заметил, хотя мы столкнулись с ним нос к носу. Да и что за дело ему до провинциалки в потертых джинсах и выцветшей майке — а именно так я сообразила одеться сегодня — и, пока я критиковала себя за непростительное легкомыслие, автогонщик Берт растворился в толпе.

Я вздохнула и пошла куда глаза глядят. В голове моей царил необычный сумбур. Я даже не подозревала, как много сентиментальности сохранилось в тайниках моей души. Я опять словно наяву слышала этот удивительный голос, в котором странным образом сочетались угрожающие и убаюкивающие интонации: «Не останавливайте режущую цепь руками, парни!»

А ведь я даже не помнила сюжет того фильма. Помню только, что хороший парень Берт, по прозвищу Режущая Цепь, задавал плохим парням перцу на протяжении полутора экранных часов. Но и этого оказалось достаточно, чтобы я на всю жизнь немного сошла с ума.

Я даже не заметила, как очутилась на главном проспекте города — брела, как сомнамбула, через толпу, теснящуюся возле лотков с апельсинами, сигаретами и видеокассетами. В другой раз я непременно бы застряла у одного из них, но сейчас меня интересовал единственный фильм, которого все равно не было в продаже.

В чувство меня привел какой-то толстяк с двумя объемистыми пакетами в потных ладонях. Он налетел на меня со всего размаху огромным животом и, сердито прокричав: «Смотреть надо!», помчался дальше. Он и сам не подозревал, насколько был прав — специалист моей квалификации должен именно смотреть и уклоняться от подобных столкновений в любой ситуации.

Чтобы успокоиться, я купила брикет шоколадного мороженого и, надорвав яркую упаковку, остановилась около фонтана напротив городского цирка.

От фонтана веяло прохладой. Огромный водяной шар, составленный из сверкающих струй, умиротворяюще шумел и слегка колебался под дуновением ветра. Вокруг фонтана покорно шествовал маленький пони, в гриву которого были вплетены разноцветные ленточки. На спине у пони сидела пятилетняя девочка в розовом платьице. На лице девочки был написан восторг.

На светофоре зажегся красный свет, и на время смолк шум машин. И тут же с противоположной стороны улицы до меня донеслась удивительная загадочная музыка, бередящая душу какими-то незнакомыми, даже диковатыми созвучиями.

Музыка явно была живой, и я вытянула шею, пытаясь разглядеть музыкантов. Это мне не удалось, потому что музыканты были скрыты за спинами многочисленных слушателей, стекавшихся со всех сторон. Я, как завороженная, перешла улицу и постаралась пробраться сквозь толпу поближе к музыкантам. Увиденное поразило меня. Возле тротуара с инструментами в руках стояла группа самых настоящих индейцев! У них были смуглые непроницаемые лица и черные как смоль волосы. С их плеч свисали пончо с диковинным орнаментом. С необыкновенно серьезным, даже отрешенным видом они дули в свои дудки и перебирали струны разнокалиберных гитар, извлекая из них волшебную музыку, похожую на шум ветра где-нибудь в Кордильерах. Глухо и торжественно ухал барабан. Музыка удивительным образом совпала с моим романтическим настроением, и, растрогавшись, я опустила в широкополую шляпу, лежавшую на асфальте, сторублевую бумажку. Гитарист ожег меня взглядом горячих, словно уголья, глаз и сдержанно, с достоинством поклонился.

Мой щедрый жест не остался незамеченным и для многочисленных зевак, обступивших музыкантов. Кто-то в толпе уважительно произнес: «Ого!» и немедленно полез за кошельком. Мое пожертвование вызвало цепную реакцию, и деньги в шляпу потекли рекой.

Чувствуя на себе любопытные взгляды, я поспешила выбраться из толпы и отправилась дальше по проспекту, все еще пребывая в состоянии легкой эйфории. Бродячие музыканты своими напевами придали моим мыслям латиноамериканское направление, и в смутных мечтаниях я видела себя не на исхоженных вдоль и поперек улицах провинциального города Тарасова, а где-то там, в таинственной перуанской сельве, на золотых пляжах неповторимого Рио, над которым парит великолепная статуя Христа, на яхте в лазурных водах Карибского моря — и всегда рядом со мной был мой герой — смуглый и белозубый крутой парень Берт, моя виртуальная любовь…

Я наконец решила, как провести этот вечер. Он стоит праздника, и я была намерена устроить его себе. Я вернулась и купила на рынке продукты для праздничного ужина — сегодня это будет бразильская джамбалайя и пунш по-креольски. Бутылка настоящего рома стоила бешеных денег, но мне было не до экономии.

Вернувшись домой, я принялась за дело. Если для мужчины праздник — прежде всего выпивка, то для женщины праздник начинается с генеральной уборки. Я перевернула все вверх дном, протерла и вымыла до блеска каждую вещь, каждый уголок, стряхнула пыль веков с бесчисленных тетушкиных детективов, и в конце концов квартира засверкала, словно готовый к торжественному смотру линейный корабль. В то же время на кухне у меня варилось, жарилось, стреляло раскаленным маслом и благоухало пряностями.

Остаток дня пролетел незаметно. Когда все было готово, на улицах уже стемнело. Можно было подавать на стол. Прежде чем переодеться в вечернее платье, соответствующее моменту, и зажечь свечи, я на минутку вышла на балкон.

Прохладный вечерний ветерок, наполненный звуками и ароматами большого города, охладил мое разгоряченное лицо. Шелестели деревья на тротуаре. Окна в домах напротив светились розовым и голубым светом — и от этого здания казались прозрачными и похожими на плитки мармелада — их даже хотелось попробовать на зуб.

Я не успела в полной мере насладиться красотой вечернего города, потому что в прихожей прозвучал звонок. Признаться, меня это удивило. Дело в том, что я веду достаточно замкнутый образ жизни и не афиширую свой адрес. А специфика моей профессии и подготовка, которую я получила в свое время в разведшколе, приучили меня относиться к любому нежданному гостю, как минимум, серьезно.

Я на цыпочках подошла к входной двери и осторожно заглянула в глазок. Но ничего не увидела — все поле зрения занимало нечто бесформенное и лиловое. Такое начало не предвещало ничего хорошего. Я выругала себя. Все время собираюсь поставить над дверью компактную видеокамеру, чтобы не попадать в такое глупое положение, как сейчас, но постоянно откладываю это дело на потом.

Пришлось вернуться в комнату за газовым баллончиком. Последнее время я не подписывала никаких контрактов, и никаких таких хвостов за мной, кажется, не тянулось. На первый взгляд мне некого было опасаться. Ну что ж, если бы это было не так, я взяла бы не баллончик, а револьвер.

В глазке по-прежнему царил непонятный фиолетовый цвет. Я накинула цепочку и осторожно приоткрыла дверь, предусмотрительно отступив в тень.

На лестничной площадке стоял мужчина с букетом лиловых ирисов в руках. Он озорно улыбался — видимо, прятаться за букетом цветов казалось ему необыкновенно остроумным. Я редко теряюсь, но сегодня был особенный день. Я онемела.

На моем пороге стоял великолепный гонщик Берт собственной персоной. То есть актер Алексей Овалов, если говорить официальным языком. Но какая уж тут официальность, когда все происходящее было похоже на рождественскую сказку! Или у меня поехала крыша. Иначе как он нашел в миллионном городе единственную свою самую искреннюю и восторженную воздыхательницу!

— Добрый вечер! — бархатным голосом произнес Овалов. — Вы Евгения Максимовна Охотникова, я не ошибся?

Я кивнула, недоверчиво разглядывая его с головы до пят. Теперь на нем была короткая замшевая куртка и белые джинсы, пожалуй, тесноватые для нынешней моды. Вокруг шеи был повязан шелковый платок. Пытаясь осмыслить происходящее, я без колебаний откинула цепочку и молча распахнула дверь.

Гость протянул букет и сказал:

— Это вам… Можно, я войду?

Я машинально взяла цветы и снова кивнула — теперь он, должно быть, точно решил, что я немая. Овалов довольно уверенно вошел в квартиру и сразу же направился за мной в комнату, не пытаясь расстаться в прихожей со своей обувью. Мне это понравилось — терпеть не могу, когда гости толкутся в коридоре, сбрасывая ботинки и выискивая в куче обносков тапочки по ноге.

Он поступил иначе и вошел в мою комнату по-европейски. Но тут же остановился, с сомнением уставившись на изящно сервированный стол. В голосе его послышалось разочарование.

— Вы кого-то ждете? — спросил он.

Я нервно засмеялась. Если покопаться в моих сегодняшних побуждениях и фантазиях, то вполне можно сделать вывод, что ждала я именно его. Но признаваться в этом было никак нельзя — все-таки я ждала тень, а он явился во плоти.

— Вообще-то никого, — ответила я, впервые открыв рот. — Но если вам нравится джамбалайя по-бразильски, присоединяйтесь!

Овалов смущенно улыбнулся.

— Откровенно говоря, я пришел к вам по делу, — произнес он с обезоруживающей интонацией. — И мне бы не хотелось злоупотреблять вашим гостеприимством…

По делу? Мои дела обычно имели весьма специфические особенности. Неужели? Додумать эту мысль мне мешало странное ощущение, что со мной не все в порядке. Сосредоточившись, я поняла, что меня беспокоит — я опять предстала перед мужчиной моей мечты в наряде Золушки! Чтобы скрыть досаду, я занялась букетом. Налила воду в вазу и поставила в нее лиловые цветы. Ирис означает постоянство и красоту, но, с другой стороны, в Японии, например, ирис и воинский дух обозначаются одним иероглифом, а в древней Аравии эти цветы и вовсе были символом печали. Какой же смысл скрыт в этом свежем букете?

— Кто дал вам мой адрес? — спросила я.

— Собственно, дали мне номер вашего телефона, — пояснил Овалов. — Остальное, сами понимаете, дело не такое уж и сложное… У меня талант — выискивать иголку в стоге сена. Однако я, кажется, не представился…

— Алексей Овалов. Киноактер. Имел большой успех, исполнив роль автогонщика Берта в кинофильме «Режущая цепь», — отчеканила я.

Его брови поползли вверх.

— Ничего себе… — вымолвил он озадаченно. — Я не ожидал, что моя популярность распространилась так широко.

Я не стала рассказывать о своих тайных пристрастиях.

— Кино — мое увлечение, — объяснила я коротко. — И потом, у вас действительно был успех.

Глаза Овалова затуманились.

— М-да… — проронил он с заметным усилием.

— Что же мы стоим? — спохватилась я. — Присаживайтесь. Выпьете чего-нибудь? Могу предложить креольский пунш…

— Это, видимо, ром с сиропом? — повеселевшим голосом поинтересовался Овалов, опускаясь в кресло. — Я предпочел бы чистый, но, повторяю, ни в коем случае не хочу злоупотреблять вашим терпением.

— Чепуха, — ответила я очень серьезно. — Я — ваша горячая поклонница, и в моем доме вы — почетный гость.

Овалов внимательно посмотрел на меня.

— Вот как? — проговорил он странным голосом и достал из кармана пачку «Голден Америкэн». — Не возражаете? — Кажется, он чувствовал себя не до конца уверенно и торопился спрятаться за дымовой завесой.

Я подвинула поближе пепельницу и спросила:

— И по какому же делу вы ко мне пришли?

— Хочу просить вас поработать моим телохранителем, — сообщил он, обретая с первой затяжкой обычную раскрепощенность. — На время моего пребывания в этом чудесном городе.

Эти мгновенные смены настроения не ускользнули от моего внимания. С ним явно что-то было неладно, и его просьба только подтверждала это.

— Вам угрожает опасность? — спросила я.

Овалов тихо рассмеялся.

— Ну что вы! — добродушно воскликнул он. — До этого дело не дошло. Просто хочу отдохнуть как следует. У меня некоторые проблемы со здоровьем — нервы. Не хочется лишних контактов. Все-таки популярность… Видите, и вы меня узнали. А если узнает какой-нибудь неуравновешенный тип? В наше время известность иной раз опасна…

Я села в кресло напротив него. Красивый, раскованный, со смеющимися голубыми глазами, он вовсе не казался больным. И я знала, что телохранителей не нанимают по таким смехотворным поводам. Если ты, конечно, не миллионер и не мировая знаменитость, физиономия которой глядит с каждой витрины. Но наваждение было так велико, что я почти поверила ему.

— Вы долго думаете пробыть в Тарасове? — спросила я, наклонив голову, чтобы он не видел выражения моих глаз. Голос мой, кажется, прозвучал достаточно сухо, и рука, разливавшая в бокалы ром, не дрогнула.

— Ну-у, думаю, месяц, — неопределенно ответил Овалов. — Может быть, больше… Нет, месяц! Именно так.

— Я беру по двести долларов в сутки, — предупредила я, поднимая бокал с янтарным напитком. На самом деле я не взяла бы с него ни копейки. Думаю, что подсознательно мне просто хотелось отпугнуть его.

Овалов улыбнулся мягкой и щедрой улыбкой.

— Нет проблем, — спокойно согласился он и, осторожно коснувшись своим бокалом моего, медленно выцедил сквозь зубы весь ром до последней капли, даже не стерев с губ улыбки.

— Вы пьете, как морской волк, — не удержалась я.

— Мне приходилось быть и в этой шкуре, — подтвердил Овалов. — Вживаешься в образ на время, а навыки приобретаешь на всю жизнь…

Я ограничилась единственным глотком — напиток обжигал, словно жидкий огонь.

— Однако вернемся к нашим баранам, — напомнила я. — Как вы представляете себе мою работу?

Овалов легкомысленно помахал в воздухе рукой.

— Ну-у… Я думал, что вы будете везде сопровождать меня. Музеи, рестораны, театры… Мы будем весело проводить время, а вы будете следить за тем, чтобы никто меня не обидел.

Я кивнула.

— Надеюсь, по ночам мое присутствие не понадобится? Где вы остановились?

Овалов на секунду нахмурился.

— Пока нигде, — неохотно ответил он. — То есть я оставил вещи у своего приятеля, друга юности — кстати, это он дал мне ваш телефон — но, кажется, у него семейные проблемы, — он с надеждой взглянул на меня. — Может быть, вы мне что-то посоветуете? А знаете, я ведь родом отсюда! Но столько лет! Город совершенно изменился — я не узнаю ни улиц, ни людей. Я чувствую себя совсем чужим!

В глазах его в этот миг было столько трогательной беспомощности, что я неожиданно для себя самой ляпнула:

— Если речь идет о месяце, вы можете пожить у меня. Разумеется, если вас это устроит. — Язык мой — враг мой, но, кажется, сегодня я до конца собралась быть романтичной.

Овалов посмотрел на меня с благодарностью и не стал ломаться:

— Вы очень меня обяжете! — горячо заявил он. — Разумеется, за квартиру я плачу отдельно! Пятьдесят долларов в сутки будет достаточно?

Кажется, ему приходилось бывать и в шкуре миллионера, во всяком случае, навыки у него имелись.

— У нас квартплата гораздо ниже, — успокоила я его. — Не перебарщивайте!

— Нет-нет, я плачу! — заявил Овалов. — Вы — мой ангел-хранитель!

Он заметно воодушевился и предложил тут же отметить сделку, прикончив бразильский ужин.

— Раз уж все на столе, — сказал он и добавил значительно: — Это — судьба!

Он ел с большим аппетитом и пил, не пьянея, он сыпал шуточками и комплиментами и совершенно очаровал меня. Горели свечи, играла тихая музыка, в его шальных глазах плясали манящие огоньки.

А потом случилось то, что и должно случиться в романтической сказке. Мы танцевали — одни в пустой квартире, все теснее и теснее прижимаясь друг к другу, а потом внезапно и страстно впились друг в друга губами, едва не задохнувшись от бесконечного поцелуя.

— У меня такое чувство, — проговорил он, с сожалением отрываясь от моих губ, — что все это во сне. Что я снимаюсь в самом лучшем своем кино, в шедевре всех времен и народов…

— Кино — великий обманщик, — напомнила я.

— И великий утешитель, — возразил великолепный Берт.

ГЛАВА 2

— Это была удивительная ночь! Вряд ли я когда-то позабуду ее. — Овалов произнес это очень серьезно, пристально глядя мне в глаза.

В окна спальни било ослепительное солнце. Снаружи слышалось осторожное царапанье воробьиных лапок по жестяному карнизу. По дому разносился аромат свежеприготовленного кофе. Мужчина моей мечты был очарователен до конца — и кофе я пила прямо в постели. А он сидел рядом, глядя на меня ласковыми и мудрыми глазами.

Ночь, действительно, выдалась удивительная, и ее на самом деле не хотелось забывать. Овалов оказался любовником умелым и нежным, и ни на секунду не вышел из идеального образа, который сложился у меня в воображении. Я была счастлива.

Будет ли у этой незабываемой ночи продолжение — мне не хотелось загадывать. Это зависело от нас обоих, а больше от Судьбы, которую лучше не дразнить. Но в глубине души я надеялась на лучшее. Ведь подарила же судьба мне этот единственный, невозможный шанс! Миллионы школьниц влюбляются в киногероя, но кто из них может всерьез рассчитывать на взаимность?

Утренний кофе как-то незаметно закончился новыми объятиями и поцелуями. А потом мы, совершенно обессилевшие, завтракали на залитой солнцем кухне, обмениваясь на первый взгляд необязательными, но так много значившими для нас обоих словами. Я испытывала чувство необыкновенного покоя и удовлетворенности. Если бы тетя Мила могла видеть меня в эту минуту!

После легкого завтрака и бодрящего десятиминутного душа я наконец вспомнила о своем заветном желании и переоделась, чтобы предстать перед Оваловым не в обличье Золушки, а в облике принцессы. Я выбрала легкое ярко-желтое платье. Этот радостный ликующий цвет как нельзя лучше гармонировал с моим душевным состоянием. Минут тридцать я билась над прической, но мои усилия были вознаграждены в полной мере. Когда я предстала перед Оваловым с новым, как теперь говорят, имиджем, он не смог сдержать восхищенного восклицания.

Я насладилась произведенным эффектом и спросила:

— Итак, куда мы отправимся сегодня, мой повелитель?

Овалов привлек меня к себе, мягко сжав мои плечи, и умоляюще проговорил:

— Знаешь, я не испытываю желания выходить из этого дома. Давай проведем весь месяц здесь, в этой прекрасной спальне?

— Э, нет! — капризно ответила я. — Мне были обещаны театры, рестораны и… что там еще?

Овалов смущенно улыбнулся, сел в кресло и немного неуверенно произнес:

— Видишь ли… После того, что произошло, мне, наверное, следует объявить наш вчерашний контракт… э-э… расторгнутым? То есть, — поспешно добавил он, — рестораны и музеи остаются, естественно, в силе. Просто мне придется поискать другого телохранителя… Для нас обоих!

Я победоносно улыбнулась.

— Просто! — сказала я. — Это как раз будет совсем не просто! Телохранителя моего уровня тебе придется искать о-очень долго. Но не волнуйся, я согласна выполнить эти обязанности на общественных началах. По совместительству!

Овалов, казалось, был в замешательстве.

— Нет-нет! Это невозможно!

— Но я настаиваю!

Он задумался на минуту, а потом махнул рукой.

— Впрочем, ты права, — сказал он, засмеявшись. — Но не воображай, что я попытаюсь увильнуть от оплаты. Все будет как договорились.

— Ладно, — прервала я его. — Не будем сейчас об этом. Итак, куда же мы отправимся?

Овалов снова замялся.

— Видишь ли… Есть одно обстоятельство. Мне совершенно необходимо забрать свои вещи. Я оставил их у того самого приятеля. Самому мне ехать туда неудобно. Дело в том, что вчера мы сильно повздорили. Не буду уточнять, кто виноват в ссоре, но, боюсь, отношения окончательно испорчены. Если я попрошу тебя съездить за моим чемоданом, ты не воспримешь это как откровенное нахальство?

Он с надеждой взглянул на меня.

Момент, скажем прямо, был совсем не тот, когда с энтузиазмом впрягаешься в работу, особенно если это работа носильщика, но колебалась я ровно секунду. Мой внутренний диспетчер, привычка подчиняться которому была за долгие годы выработана и доведена почти до автоматизма, все уже решил.

— Разумеется, восприму, — услышала я собственный голос, — но я обожаю нахалов!

Овалов порывисто вскочил и обнял меня.

— Мне придется сильно постараться, чтобы загладить свою вину, — шепнул он.

— Да уж, придется! — сказала я и поскорее выскользнула из объятий, опасаясь, что иначе возвращение блудного чемодана будет отложено весьма на неопределенный срок. — Говори скорее, куда нужно ехать!

Он назвал адрес. Ехать предстояло на улицу Магнитную — практически на окраину города. К счастью, не самую дальнюю. Я послала Овалову с порога воздушный поцелуй и отправилась за чемоданом.

Первым делом мне нужно было забрать из автосервиса свой «Фольксваген». У него начала барахлить коробка передач, и пару дней назад я отдала его в руки своему знакомому механику Паше, который пообещал сделать все быстро и в наилучшем виде.

Слово свое Паша сдержал. Передавая мне ключи, он уверенно буркнул:

— Лучше новой будет бегать! Я тебе масло сменил и залил полный бак. — А присмотревшись ко мне, добавил с некоторой завистью: — А ты чего вся светишься? В лотерею выиграла, что ли?

— Да, Паша, — весело подтвердила я. — Джек-пот мой!

Он недоверчиво покачал головой.

— А ты все-таки не расслабляйся, — посоветовал он. — Жизнь, она, знаешь, как зебра: полоска светлая, полоска черная…

Я пообещала не расслабляться и села за руль. В словах Паши был немалый резон, и впервые за два дня я попыталась сосредоточиться и взвешенно оценить создавшуюся ситуацию. Это было совершенно необходимо, так как, по сути дела, я уже приступила к исполнению своих профессиональных обязанностей и, несмотря на личные мотивы, не имела права относиться к ним легкомысленно.

«Фольксваген» весело бежал по сверкающим зеленым улицам. На небе не было ни единого облачка. В душе у меня пели скрипки, но я заставила себя собраться с мыслями и взглянуть на все со стороны.

И тут же на поверхность всплыли все несуразности, которые я великодушно выпустила из виду при первом знакомстве. Если вчера сам факт появления Овалова в моей квартире показался чудом, то сегодня скрепя сердце я потребовала объяснений этому факту.

Во-первых, почему, появившись в городе, забытый всеми киноактер заботится о своей безопасности, не смущаясь ценой? Разговоры о докучливых поклонниках не выдерживают никакой критики. Он несомненно кого-то опасается.

Во-вторых, с какой целью он вернулся в родной город? Не для того же, чтобы повстречаться со мной и поругаться с другом! Скорее всего он выбрал Тарасов, как тихую гавань, где можно переждать бурю. То есть — смотри пункт первый.

И, в-третьих, почему он не поехал за собственным багажом, а отправил за ним женщину, которая ему, по меньшей мере, симпатична? Варианты ответа могли быть разными, но следовало признать, что некоторые расхождения с экранным образом Овалова уже намечались. Жизненный опыт подсказывал мне, что это еще цветочки и главные разочарования впереди.

Овалов назвал мне фамилию своего приятеля — Цаплин. Я порылась в памяти и вспомнила, что несколько лет назад имела дело с неким Цаплиным, торговцем радиоэлектроникой, — у него были проблемы с рэкетом. Пожалуй, по возрасту он действительно мог быть другом юности моего кумира, хотя внешне с Оваловым они отличались разительно — Цаплин уже тогда был толстоват, лысоват и весьма зауряден.

Кстати, отметила я про себя, мой избранник ведет на редкость интенсивный образ жизни — в первый же день приезда умудрился найти женщину-телохранителя и разругаться с приятелем — он явно был человеком, напрашивающимся на приключения.

Я затормозила возле нужного дома. Это была кирпичная девятиэтажка, подъезды которой оборудованы домофонами и кодовыми замками. Мне, однако, не пришлось себя утруждать — когда я подошла к подъезду, дверь как раз открылась, чтобы выпустить группу жильцов, и я без препятствий проникла в дом.

Квартира Цаплина находилась на третьем этаже. Я поднялась по лестнице и приготовилась нажать на кнопку звонка. Однако дверь в коридорчик тоже оказалась незапертой. Когда же я обнаружила, что приоткрыта и дверь в квартиру, у меня появился повод насторожиться.

Слегка толкнув дверь, я осторожно заглянула в квартиру. И сразу же увидела распростертое на полу тело. В прихожей царил полумрак, но, присмотревшись, я поняла, что лежащий на полу человек не кто иной, как хозяин. Вокруг его головы по линолеуму расползалось темное влажное пятно. Вдобавок в прихожей висел явственный запах слезоточивого газа. Из глубины квартиры доносились звуки какой-то возни.

Пока я прислушивалась, Цаплин неожиданно поднял голову. Лицо его было искажено гримасой боли и залито кровью. Не произнеся ни звука, он трясущейся рукой предостерегающе указал в сторону комнаты, откуда доносился непонятный шум. Значит, нападавшие, кто бы они ни были, находились еще там.

Я выругала себя за непростительное легкомыслие. Если бы я вовремя проанализировала ситуацию, то не отправилась бы за чемоданом с пустыми руками. А так теперь в моем распоряжении находилась только сумочка с бесполезными женскими принадлежностями. Я озабоченным взглядом окинула прихожую, и на глаза мне попалась разборная десятикилограммовая гантель — видимо, время от времени хозяин квартиры вспоминал о необходимости следить за своим здоровьем.

Я выпотрошила сумочку и, развинтив спортивный снаряд, положила на дно два тяжелых металлических диска. Теперь у меня в руках была не сумочка, а некое подобие кистеня или пращи, если угодно.

Потом я наклонилась и пощупала пульс у раненого — сердце билось учащенно, но ровно, и можно было надеяться, что оно не остановится, пока я буду разбираться с налетчиками. Я сбросила туфли и неслышными шагами добралась до комнаты, откуда доносились непонятные звуки.

Через приоткрытую дверь я увидела двоих крайне озабоченных мужчин, которые занимались тем, что методически переворачивали в комнате все вверх дном. Они явно что-то искали. Вернее, уже нашли.

Когда я увидела, что именно они нашли, сердце мое болезненно сжалось, потому что начинали сбываться все самые худшие опасения. В руках грабителей был дорогой дорожный чемодан песочного цвета! Они намеревались его тут же открыть, но, не зная кода, собирались использовать для этого большой нож, похожий на мачете.

Откровенно говоря, я бы тоже не отказалась взглянуть на содержимое чемодана, но подумала, что, допустив порчу замков, поступлю все-таки непрофессионально, и включилась в игру. С испуганным аханьем и беспомощно открытым ртом я ввалилась в комнату, постаравшись сразу же по возможности сократить расстояние между собой и бандитами.

В наше время внешность мало что говорит о социальном статусе человека, но в данном случае ошибки быть не могло. На физиономиях этой парочки был словно наклеен список всех возможных пороков. Звериная жестокость шла там, кажется, вторым номером. Я поняла, что действовать надо быстро и наверняка.

У первого была короткая стрижка борца-тяжеловеса, да и комплекцию он имел соответствующую. Второй был худощав, жилист и суетлив. На смуглом узком лице он любовно отрастил тоненькие тараканьи усики. Оба были одеты в просторные пиджаки, из чего я безрадостно заключила, что скорее всего им есть, что под этими пиджаками скрывать. Моим же главным оружием оставалась внезапность.

Итак, изображая из себя испуганную домохозяйку, я скользящим шагом успела подобраться к грабителям довольно близко, когда они наконец сообразили, что в комнате, кроме них, кто-то есть. Худой поднял голову и с тревожным удивлением сказал:

— Бля, Череп, а это что за кобыла нарисовалась?

Меня такая характеристика задела за живое. Я не считаю свою фигуру идеальной, но «кобыла» — это явный перебор. К пижону с усиками у меня теперь появилась весьма личная неприязнь.

Тяжеловес повернул ко мне круглое неподвижное лицо и, напряженно подумав, встал. У него был узкий лоб и злые, без единой мысли глаза.

— Тихо, детка! — хрипло предупредил он.

Усатый тоже поднялся, неприятно ухмыляясь. Они, кажется, не особенно беспокоились, упуская из виду, что мое поведение не совсем типично для испуганной домохозяйки. Череп решил избавиться от проблемы единственным разящим ударом и от души, по-русски размахнулся. Мужчинам вообще нелегко себе представить, что женщина способна составить им конкуренцию в каком-либо виде деятельности, а уж там, где есть сила и не надо ума, им просто нет равных. Поэтому этот бычара нисколько не заботился ни о маскировке удара, ни о защите — он рассчитывал смахнуть меня, как муху.

Я выждала момент, когда пудовый кулак со свистом понесся мне в лицо, и, изящно уклонившись, подхватила тяжеловеса за рукав, усилив и продолжив движение его карающей десницы. Череп не поскупился и вложил в удар весь свой огромный вес.

За моей спиной была стена, и именно в нее с хрустом и грохотом врезался пролетевший мимо цели кулачище. Стена была несущая, и, думаю, именно поэтому ему не удалось ее своротить. Мне показалось, что содрогнулся весь дом.

Вопль тяжеловеса был ужасен — последний раз он, наверное, так кричал, явившись в этот неласковый мир из утробы матери. Но я не собиралась его утешать — все внимание было сосредоточено теперь на втором налетчике, который уже начинал что-то соображать.

Во всяком случае, он проворно полез за пазуху. Я не стала дожидаться, что за сюрприз он мне приготовил, и молниеносно взмахнула сумочкой. Моя импровизированная праща с глухим стуком припечаталась к правой ключице усатого. Он коротко вскрикнул и отшатнулся. Рука его повисла как плеть, и на пол упал тяжелый пистолет с рифленой рукояткой.

Через секунду он уже лежал на моей ладони. Усатый посмотрел на меня с болью и ненавистью, но, кажется, смирился. Пересиливая себя, он бочком пробирался к своему напарнику, который, сидя на полу с бессмысленным выражением лица, нянчил свой на глазах распухший кулак.

Чтобы не допустить дальнейших неожиданностей, я держала обоих под прицелом. Желания усеивать поле боя трупами я не испытывала, поэтому бегству налетчиков препятствовать не стала. Не сводя глаз с пистолета, бандиты ретировались, поддерживая друг друга и шипя от боли. Я проводила их до дверей и слегка успокоилась только тогда, когда услышала, как молодчики сели в кабину лифта.

На моей шее еще висел раненый Цаплин, и я поспешила ему на помощь. Он был очень бледен, но кровь уже остановилась. Встать он не мог, и, подхватив под мышки, я отволокла его на кухню. Разыскав аптечку, я промыла и перевязала рану. Цаплин тихо стонал. Я предложила вызвать «Скорую помощь», но он наотрез отказался.

— Ни «Скорой помощи», ни милиции! — пробормотал он. — У меня и так море проблем. Мне только не хватает вляпаться в эту историю… Достаточно того, что я втравил в нее вас… Вы же пришли за чемоданом Овалова, верно?

Я кивнула.

— Они, кажется, тоже… — с усилием продолжал Цаплин. — Они позвонили и назвались в домофон Оваловым. У нас тут хреновая акустика — я был введен в заблуждение. Когда я открыл дверь, они брызнули газом и врезали мне пистолетом по голове… Спросили про чемодан, но сразу же начали искать сами.

— Как вы думаете, откуда они узнали ваш адрес?

— От Овалова, откуда же еще? Кто может знать о моем существовании за пределами нашего города?

— Вы думаете, что эти типы не местные? — спросила я.

— Похоже на то, — проговорил Цаплин, делая попытку сесть. — И, думаю, они довольно близко знали Овалова…

Он все-таки сумел сесть на пол и попросил воды. Я подала ему стакан и попутно констатировала, что на мое великолепное платье попали капли крови.

— А если они вернутся? — спросила я Цаплина.

— Я забаррикадируюсь и буду ждать их с ружьем в руках, — сообщил он. — Ребятам позвоню… У меня все-таки есть свои контакты. Но, — сказал он после секундного раздумья, — если будет совсем туго — скажу, что чемодан увезла незнакомая мне женщина. Уж не обессудьте!

— Ладно, — согласилась я. — Только в таком случае я воспользуюсь вашим телефоном, чтобы увезти чемодан как можно заметнее!

Цаплин кивнул. Я позвонила в два транспортных агентства и сделала два заказа — один на десять часов утра, второй на десять-десять. Первый грузовик должен был отвезти большую коробку, наполненную всяким хламом, на другой край города. Я намеревалась участвовать в погрузке лично, чтобы у бандитов, которые наверняка уже вызвали подмогу, не осталось никаких сомнений, что увозят интересующую их вещь. А через десять минут после отправки груза я намеревалась тихо сесть во второй грузовик — с чемоданом. Нельзя было исключить возможности, что кто-то все-таки останется дежурить возле дома, но я продумала кое-какие меры безопасности, а еще надеялась, что мне очень крепко повезет. Вмешивать в это дело милицию я тоже не хотела.

А еще я позвонила механику Паше и, сообщив адрес, попросила забрать мой «Фольксваген», сославшись на потерю водительских навыков. Паша хмыкнул, уточнил размер оплаты и пообещал сделать все незамедлительно.

Сделав заказы, я по просьбе хозяина достала из сейфа и зарядила охотничье ружье. Сам он сумел перебраться на кухонный табурет, а когда почувствовал под рукой приклад верного «зауэра», совсем приободрился.

— У вас дома есть какие-нибудь женские вещи? — спросила я. В мои планы входило переодевание.

Лицо Цаплина сделалось кислым, и он нехотя признался, что такие вещи у него есть.

— Только вещи и остались, — махнул он рукой. — Сама женщина вчера ушла — к маме. Я ужасно переживал, а получилось — к лучшему. У моей жены ведь нет боевой подготовки, — неуклюже пошутил он. — Лежала бы сейчас рядом…

Меня осенило.

— Ссора с Оваловым, — воскликнула я, — произошла из-за вашей жены?!

Он тоскливо посмотрел на меня и кивнул.

— Угадали, — сознался он, пряча глаза. — Я принял его от души, а он… Конечно, тут и жена виновата… Она моложе меня на двадцать лет, красивая… Сейчас такие браки не редкость, если у мужа денежки шевелятся. Но природу не переделаешь, — не поднимая головы, глухо продолжал он. — Конечно, Овалов — мужик видный, не мне чета. Если бы не факт, что мы друзья, я бы и бровью не повел — пускай бесится! А так выходит, и она меня предала, и он — туда же!

— А что, собственно, между ними произошло? — поинтересовалась я, скрывая запоздалую ревность.

— Я застукал их на кухне, — отчеканил Цаплин. — Когда они целовались. — Видимо, этот факт очень огорчал его — бледное лицо Цаплина даже порозовело от волнения.

— Я вас очень понимаю, — сказала я с иронией, которой он, слава богу, не понял. — Однако мне придется пока оставить вас одного и пошарить среди вашего барахла — мне нужно вывезти этот проклятый чемодан так, чтобы никто ничего не понял. У вас есть большая коробка?

Цаплин задумался.

— Кажется, на балконе валяется коробка из-под телевизора, — ответил он и, в свою очередь, с любопытством посмотрел на меня. — Этот… хлюст, видимо, хорошо вам платит, если вы так стараетесь?

— Да, он не скупится, — подтвердила я.

Действительно, на балконе обнаружилась довольно вместительная коробка, в которую я напихала не очень нужного, по моему мнению, Цаплину барахла — с таким расчетом, чтобы вес коробки соответствовал весу песочного чемодана. Нагруженную коробку я отволокла в прихожую и занялась непосредственно чемоданом.

Я обмотала его цветастыми шторами и перевязала бельевой веревкой. Элегантный чемодан превратился в неаккуратный разноцветный ком. Маскировка была не ахти, но на что-то иное не хватало времени. Я надеялась, что для этих кретинов идентифицировать чемодан со свертком будет непосильной задачей.

И еще я позаимствовала из гардероба хозяйки самое простенькое и бесцветное платье, какое там нашлось. После отправки фальшивого груза я собиралась преобразиться в невзрачное тихое существо. Кажется, все было готово. Я взглянула на часы — было без двух минут десять. Теперь все зависело от расторопности транспортного агентства, но я пообещала щедрые чаевые.

Ровно в десять в динамике домофона раздался грубый голос, осведомившийся, заказывали ли машину. Я ответила утвердительно и велела грузчикам подниматься. На всякий случай я выбросила из сумочки стальные диски и взамен положила трофейный пистолет.

Через минуту я услышала лязг лифта на лестничной площадке. Я прикрыла кровавую лужу на полу крышкой от стиральной машины и приотворила дверь на кухню — у меня не было твердой уверенности, что у работников агентства достаточно крепкие нервы. Наконец я пошла открывать.

Грузчики ввалились, стуча башмаками, и без предисловий спросили, что тащить. Я указала на коробку, и они тут же подхватили ее. Оказавшись на улице, я постаралась привлечь к своей особе максимум внимания — я бурно жестикулировала и противным голосом отдавала грузчикам противоречивые команды. Когда погрузка все-таки закончилась, я расплатилась и повторила адрес. Насколько мне было известно, по этому адресу размещался интернат для слабовидящих.

Фургончик тронулся и выехал со двора. Я незаметно наблюдала, что будет дальше. И не ошиблась — незадачливые грабители уже вызвали подмогу. После недолгого замешательства со дворовой стоянки сорвался черный «Опель-Кадет» с тонированными стеклами и устремился в погоню за фургоном.

Выждав еще минуту, я вернулась в квартиру. Цаплин встретил меня у дверей с двустволкой в руках — он явно шел на поправку.

Время поджимало. Я прошла в спальню и быстро переоделась. Я смыла косметику и сделала из прически немыслимый узел на затылке. Результаты меня обнадеживали — в зеркале я увидела дурнушку с маленькой цыплячьей головкой, наряженную в платье с чужого плеча.

Свое желтое, испачканное кровью, я затолкала в сумочку поверх пистолета. Едва я покончила со всем этим — прибыла вторая машина.

Подхватив свой баул, я направилась к выходу.

— Надеюсь, все утрясется, — не очень уверенно сказала я хозяину. — Только не давайте им номер моего телефона.

Я спустилась на первый этаж и вышла из подъезда. Двое грузчиков в синих комбинезонах встретили меня на крыльце. Я передала им чемодан и пошла к фургону, краем глаза наблюдая за автостоянкой. Ничего подозрительного я не увидела и забралась в фургон.

Грузчики захлопнули дверцы, и машина выехала со двора. Я почти успокоилась — мне показалось, что трюк мой вполне удался. Однако не прошло и минуты, как мне пришлось убедиться в своей ошибке — за нами тоже неотступно следовал черный автомобиль с тонированными стеклами!

ГЛАВА 3

Мы свернули на одном углу, на другом — проклятый катафалк не отставал. Значит, бандиты все-таки подстраховались. Автомобиль был похож на первый как две капли воды, но пристрастие этих «крутых мэнов» к простым числам позволяло без труда запоминать их номера. Если на первом гордо красовались три колючие как пики единицы, то наши преследователи выбрали себе три двойки. Видимо, в школе это была их любимая отметка.

Итак, мне оставалось надеяться, что умственные способности амбалов уступают их настырности, и я решила попробовать еще раз навести этих ореликов на ложную цель. Я постучала в окошко кабины и спросила у молчаливых ребят из агентства, как относятся они к сотне баксов.

— Хорошо относимся, — ответили они, подумав. — Но нас двое.

— Пусть будет двести, — согласилась я, потому что время было не на моей стороне. — Что вы мне можете немедленно предложить за двести долларов, чтобы оно, замотанное в тряпки, сошло за мой груз?

Ребята посовещались и предложили две большие канистры, которые лежали под сиденьем, накрытые мешковиной. Я распеленала злосчастный чемодан и закутала в цветастую материю канистры, надежно перевязав их затем веревкой. Надеюсь, Цаплину сейчас будет не до штор, и он не станет предъявлять мне претензий.

На перекрестке возле универсама ребята собирались повернуть направо, но я решительно потребовала на секунду притормозить.

— Ждете меня с грузом по назначенному адресу, — быстро сказала я. — Деньги при встрече! — и выскочила из машины.

Даже по непроницаемым тонированным стеклам было заметно, что двоечников охватила легкая паника. Увидев меня, улепетывающую с загадочным баулом в руках, они немедленно остановились. Держа их в поле зрения, я пересекла улицу, лавируя среди движущегося транспорта.

Мой фургон беспрепятственно свернул на боковую улочку и исчез. Если бы эти охламоны все же догадались преследовать его, я была готова применить крайние меры, а именно — стрельбу по покрышкам. На этой шумной улице подобный трюк мог даже пройти незамеченным.

Но, к счастью, до стрельбы дело не дошло. Из «Опеля» выскочили двое и сломя голову помчались за мной вдогонку. Если бы не неизменные пиджаки на плечах, они более всего были бы похожи на двух озабоченных горилл, несущихся за связкой бананов.

Я слышала за спиной визг тормозов, предостерегающие гудки и, наконец, трель милицейского свистка. Меня эти звуки уже не касались, потому что я добралась-таки до дверей универсама. Моих конкурентов, впрочем, правила тоже не смущали — они попросту отмахнулись от постового и, чуть ли не перепрыгивая через капоты автомобилей, быстро нагоняли меня. Туфли на довольно высоких каблуках затрудняли кросс по пересеченной местности. Но в универсаме, забитом людьми, как троллейбус в час пик, преимущество братков, надеялась я, должно было как бы сгладиться.

Состроив совершенно безумную мину на лице и выставив вперед свой неописуемый груз, я начала беспардонно пробиваться сквозь толпу. Люди выражали мне неодобрение, и подчас в весьма грубой форме, но тем не менее исправно шарахались от меня, словно от неуправляемой вагонетки. Таким образом мне без помех удалось добраться до зала, который за счет многочисленных стеклянных витрин потерял, наверное, добрых восемьдесят процентов своей площади и превратился в узкий коридор, в котором с трудом могли разминуться два человека. Прибавьте к этому монолитную толпу женщин, завороженно созерцающих чудеса импортной косметики и отечественной ювелирной промышленности, и вы поймете, в какой мышеловке я оказалась.

В другое время я сама с удовольствием поглазела бы на продукцию фирм «Шанель» или «Армани», но теперь меня больше привлек бы зал спортивной обуви. Преследователи неумолимо настигали меня. Что ж, решила я, у этого места есть свои преимущества, если ты задумал показать, кто есть кто.

Сзади надо мной уже нависала разгоряченная туша первого бандита, и его длинные нетерпеливые ручищи обхватывали с обеих сторон, преследуя единственную цель — завладеть драгоценным грузом. Меня как действующее лицо в расчет не принимали. Наверное, Череп с приятелем в своем отчете опустили некоторые детали.

Тем лучше. Я внезапно остановилась, и преследователь налетел на меня, на секунду потеряв координацию. Не раздумывая, я вдавила острие каблука в подъем его правой стопы. Если правильно распределить вес тела, это производит неизгладимое впечатление. Сзади раздался негодующий болезненный шип, и руки, обхватившие было меня, исчезли. Я мгновенно обернулась. Второй бандит, нетерпеливо отпихивая незадачливого товарища, рванулся влево, чтобы обойти его. Я лишь слегка помогла его порыву. Он шагнул чуть дальше, чем рассчитывал, и всей тушей врезался в трехъярусную прозрачную витрину ювелирного отдела, которая раскололась и развалилась с ошеломляющим грохотом, усыпав все вокруг осколками стекла и золотыми украшениями.

Все на секунду застыли. Все, кроме меня. Я немедленно продолжила свой путь и к тому времени, когда торговцы смогли наконец должным образом осознать степень случившегося безобразия, была уже у выхода. Ювелиры очень ценят тишину и порядок, и можно было надеяться, что мой «хвост» вряд ли уйдет от них без удовлетворительных объяснений. Это давало мне еще некоторое преимущество во времени, но его следовало использовать с максимальной пользой.

Я взлетела на второй этаж и попала в отдел женской одежды, где купила себе новое платье. Наверное, еще ни одна женщина в мире не приобретала обновку с такой скоростью. Но мне сейчас было не до расцветок и фасонов.

Бросив покупку в сумочку, я побежала дальше. Миновав несколько торговых секций, я снова спустилась на первый этаж и укрылась в женском туалете.

Теперь можно было на секунду перевести дух. В этом благословенном уголке моя взмыленная фигура с узлом в руках не вызывала ни у кого недоумения. У некоторых посетительниц вид был еще несчастнее, а поклажа еще весомее и диковиннее. Я скромно поставила свой муляж к стеночке и прошла в отдельную кабинку, где переоделась в новое платье.

Интуиция меня не подвела — когда я взглянула в настенное зеркало, то убедилась, что платье цвета тины, с погончиками на плечах достаточно удачно облегает фигуру. Я распустила волосы и стала похожа на дисциплинированную контрактницу из взвода связи — не хватало только пилотки с кокардой. Во всяком случае, заполошная провинциалка с баулом исчезла, и это очень меня обнадежило. Единственное, что нас с ней теперь связывало — это дамская сумочка, в которой лежали деньги, пистолет и окровавленное платье. Но еще ни одна разведка мира не научилась видеть дамские сумочки насквозь.

Я вышла на улицу и уже без происшествий добралась до троллейбусной остановки. Никакой беготни и стрельбы в пределах видимости не отмечалось, и это позволило мне целиком сосредоточиться на чемодане. Какого-либо подвоха со стороны служащих транспортного агентства я не предполагала — в наши трудные времена ребята вряд ли предпочтут постоянной работе и верным двум сотням баксов какой-то сомнительный чемодан. Неприятности могут начаться, если двоечники в пиджаках все-таки нападут на след.

Адрес, по которому я отправила второй фургон, находился в двух кварталах от моего дома. Там был тихий дворик и достаточно места, чтобы поставить машину так, чтобы ее не заметили с проезжей части. Ребята в синих комбинезонах встретили меня со сдержанной радостью, хотя признали не сразу. Мой невинный маскарад их немного напряг, и заработанные сотенные они исследовали на просвет дольше, чем того требовали приличия. В конце концов увиденное удовлетворило их, они выдали мне чемодан, и, весело гаркнув: «Ну всего, хозяйка! Звони, ежели что!», уехали.

Я подняла чемодан и проходными дворами добралась до собственного дома. Никто за мной не следил. Однако я не стала лишний раз мозолить глаза и остановилась, только добравшись до дверей квартиры.

Утренняя суматоха так утомила и одновременно подстегнула меня, что я как-то совершенно выпустила из виду, что дома меня ждет любовник. Правда, теперь это был просто человек, к которому у меня накопилась масса вопросов.

А он был тут как тут. Заслышав щелчок замка, Овалов выскочил на порог в расстегнутой белой рубахе и, кажется, совершенно не заметив меня, немедленно потянулся к чемодану.

— Господи, — почти плачущим голосом произнес он, выхватывая у меня чемодан. — Куда ты провалилась?

Я даже толком не успела рассмотреть выражение его бессовестного лица — Овалов с чемоданом в руках скрылся в дальней комнате. Я прошла на кухню и выпила стакан воды — только сейчас до меня дошло, что я буквально умираю от жажды. Затем я опустилась на стул и стала ждать, когда появится Овалов со словами раскаяния на устах.

Прошло минут пятнадцать, пока я сообразила, что сцены из мексиканского сериала не будет и придется самой расставлять все точки над «i».

Я вошла в спальню в тот момент, когда Овалов, стоя на коленях, трясущимися руками запирал замки своего чемодана. Увидев меня, он изобразил на лице горчайшую досаду и трагически воскликнул:

— Неужели в этом доме я не могу даже минуту побыть в одиночестве?!

Это заявление удивило меня больше всего — судя по настенным часам, он находился в одиночестве более ста двадцати минут, пока я моталась за этим самым проклятым чемоданом. Однако изложить свои сомнения я не успела, потому что Овалов живо подхватил с пола какой-то пакет и с оскорбленным видом выскочил вон из комнаты. Из звуков, вскоре донесшихся до моих ушей, стало ясно, что он заперся в ванной.

Я озадаченно присела на край кровати и задумалась. Прежде всего мне хотелось выяснить, что я сейчас чувствую. Как-то все это неожиданно и беспощадно обрушилось на меня — оживший сон, волшебная ночь любви, безумная утренняя погоня и вот теперь такое резкое охлаждение и нервозность моего великолепного Берта. Я поняла, что испытываю глубочайшее разочарование. Если вернуться в область кино, то похожее разочарование мы испытывали в былое время в кинозале, когда у механика рвалась пленка и вместо сказки на экране мы созерцали внезапную темноту.

У многих людей разочарование вызывает апатию и подавленность, переходящую иногда в депрессию. Со мной все иначе — неурядицы подхлестывают меня, пробуждают скрытую энергию и заставляют действовать. Я еще раз сказала себе, что Овалов — не только мой любовник, но и работодатель, и отталкиваться следует именно от этого факта. Пока работодатель копался в ванной, я окончательно и четко сформулировала вопросы, которые у меня накопились.

Не сомневаюсь, что этих вопросов было бы больше, если бы мне удалось заглянуть в чемодан. Я бы проделала это непременно — то, что мне довелось пережить с этим желтокожим ублюдком, позволяло отбросить щепетильность — но, увы, секретные замки продолжали хранить тайны, и вопрос, таким образом, добавлялся пока один — что там внутри?

С этого вопроса я и решила начать, когда мой очаровательный наниматель, чистый и благоухающий и, кстати, уже в застегнутой рубахе, выбрался наконец из ванной.

— Господин Овалов, — холодно, но корректно произнесла я, завидев в дверях его фигуру. — Не будете ли вы так любезны сообщить, что находится в вашем чемодане?

Честное слово, в его голубых глазах я прочла изумление и почти священный страх — точно у дикаря, столкнувшихся с одержимым. Он бросился ко мне, упал на колени, схватил за руку и, тревожно заглядывая в глаза, воскликнул:

— Женечка, что с тобой? Что случилось? Ты здорова?

То есть, по его мнению, странно вела себя я, а ему приходилось тревожиться и задавать мне массу наводящих вопросов. Все-таки мужчины все одинаковы.

— Не пори чепухи, — со вздохом сказала я. — Я абсолютно здорова. Что, в общем-то, странно, учитывая утреннюю нагрузку. Но не будем пока об этом. Скажи мне, что в чемодане.

На его лице появилось неподдельное удивление.

— Да господи! — сказал он, поднимаясь с колен. — Ну что такого может быть в чемодане! Так, барахло всякое…

Овалов сделал попытку усесться рядом и задушить меня в объятиях, но я ловко вывернулась и отошла к окошку. Внимательно рассмотрев оттуда своего друга, я не обнаружила в нем ни следа раздражения или волнения. Я ничего не понимала. Взгляд его опять был полон обожания и немого призыва. Я решила пока не откликаться на этот призыв.

— Если там всего лишь барахло, — спокойно продолжила я, — то почему за ним охотится целая банда?

На лице Овалова мелькнула робкая непонимающая улыбка.

— Прости, ты о чем? — осторожно спросил он.

Если он играл, то это был высший класс. Роберт Де Ниро мог спокойно отдыхать. На пару с Элом Пачино. Уже немного разозлившись, я вкратце изложила историю своего появления в доме Цаплина.

Едва выслушав меня, Овалов протестующе вытянул руку, потом вскочил и в волнении заходил по комнате.

— Нет, только подумать! Ты подвергалась такой опасности! — восклицал он. — Почему ты сразу же не ушла оттуда?

— Ну-у, дорогой мой! — обиженно заметила я. — Я привыкла выполнять порученную мне работу!

Овалов ударил себя кулаком по лбу и посмотрел на меня глазами, полными слез.

— Но я-то! Я! — крикнул он. — Зачем я сам не поехал за этим проклятым чемоданом!

— Если бы ты поехал сам, — резонно заметила я, — тебя бы вынесли вперед ногами. Так что здесь ты был абсолютно прав.

Овалов подскочил ко мне и схватил за плечи.

— Так ты на самом деле думаешь, что я это подстроил?! — задыхаясь, спросил он. — Клянусь, я и в страшном сне…

— Пожалуйста, отпусти меня, — хладнокровно произнесла я. — И передай, если не трудно, сигареты.

Когда он, выполнив мою просьбу, немного успокоился, я не торопясь закурила и сказала:

— Но ведь бандитов интересовал именно твой чемодан.

Овалов всплеснул руками.

— Ну, с чего ты это взяла! Это же совпадение. Кто знает, чем занимается сейчас господин Цаплин? То есть он занимается радиоэлектроникой, я знаю, но это может быть лишь прикрытием…

— Но они назвались в домофон твоим именем.

В голосе Овалова появились саркастические нотки.

— Это Цаплин тебе сказал? — спросил он. — На твоем месте я бы не стал полагаться на свидетельство человека, который боится милиции. Тем более, ты говоришь, у него было не все в порядке с головой?

Овалов с какой-то азартной легкостью разбивал в пух и прах все мои подозрения. Собственно, картина, которую он рисовал, выглядела ничуть не хуже моей. В самом деле, что я знаю о господине Цаплине?

— Меня преследовали на двух машинах. Именно меня. Именно с чемоданом, — уже не слишком уверенно сообщила я.

— Ну, разумеется! — горячо подхватил Овалов. — Ведь они решили, что ты связана с Цаплиным! Надеюсь, у него хватит совести не сообщать им твоего телефона?

— Кто знает? — сказала я, вспоминая Цаплина с перевязанной головой и с охотничьем ружьем в руках.

Да, это было самое слабое место. Если за господином Цаплиным все-таки нет никаких грешков, кроме радиоэлектроники, эти гориллы рано или поздно будут здесь. И конфискуют чемодан.

— Да ради бога! — с веселым смехом сказал Овалов, когда я поделилась своими размышлениями. — Лишь бы они не тронули тебя. Если им так понравился мой чемодан, то мы, пожалуй, сразу выставим его на лестничную клетку!

— Так тебя что — совершенно не волнует этот чемодан? — недоверчиво спросила я. — В нем действительно нет ничего особенного?

— Да, разумеется, нет!

— Почему же ты так разволновался, когда я с ним задержалась? Мне показалось, что он значит для тебя гораздо больше, чем я.

Овалов понурился, помолчал и тихо ответил:

— Понимаешь… Мужчина и женщина — это разные миры… Что тут объяснишь? Мои лучшие годы улетели. Тебя не было так долго… Я как-то особенно остро вдруг ощутил это — свою, скажем так, немолодость. Я увидел в зеркале седую щетину на щеках… А бритвенный прибор — в чемодане. И это здорово выбило меня из колеи, понимаешь? Я же сразу тебе признался, что с нервами у меня дела не блестящи. Вот и все.

Он взглянул на меня с беззащитной и мудрой печалью в глазах, и тут уж я сдалась окончательно. Там, где я училась — в спецшколе — нас долго натаскивала в основах физиогномики и психологии. Мне эти науки давались лучше, чем остальным. Я могу угадать малейшую фальшь в выражении глаз, в повороте головы, в тембре голоса. Но Овалов за время разговора не сфальшивил ни разу — ни жестом, ни интонацией. Он совершенно не производил впечатления человека, на плечах которого висит мафия. Он по-прежнему был голубоглазым англосаксом, рубахой-парнем, непорочным ковбоем из девичьих грез. А я была полной дурой.

— Ну что, мир? — проговорил он, протягивая руки.

И я уже не так настойчиво сопротивлялась его объятиям, только лишь обиженно пробормотала напоследок:

— Ну а зачем ты целовался с женой несчастного Цаплина?!

Овалов захохотал и подхватил меня на руки.

— А вот это, сознайся, ты придумала только что! — радостно прокричал он, кружа меня по комнате.

Вокруг меня вихрем неслись солнечные зайчики, цветы на обоях, сияющие голубые глаза — и я вдруг поняла, что действительно все придумала — от начала и до конца.

ГЛАВА 4

В результате я так и не заглянула в чемодан. Вообще-то я нелюбопытна, и копаться в интимных принадлежностях суперменов среднего возраста мне не доставляет никакого удовольствия, тем более что мой друг Овалов убедил меня, что ничего более интересного в его багаже нет. Два дня мы провели довольно однообразно, но увлекательно, а на следующий вечер Овалов предложил мне отправиться погулять. Ему захотелось взглянуть на «огни большого города», как он выразился. Однако он сразу же отмел центр с его стандартными развлечениями.

— Здесь ведь был чудесный парк! — воскликнул Овалов. — Старые деревья, тихие пруды… Надеюсь, он еще цел?

Все-таки профессия накладывает на человека неизгладимый отпечаток. Стоило мне оказаться вне досягаемости магического голоса и взгляда Овалова, как сомнения опять начинали ворошиться в моей душе. Переодеваясь для прогулки, я терзалась непрошеной мыслью — почему парк? Почему глухой уголок вместо задекларированных «огней большого города»? За время пребывания в Тарасове Овалов еще ни разу не появился на центральных улицах и, кажется, не особенно туда и стремился. Что ж, моя задача — быть тенью. Мне не хотелось обсуждать свои сомнения вслух. Но и попадать впросак я больше не собиралась.

Я надела черный брючный костюм — в ночной тьме он не бросается в глаза, и, кроме того, под просторными брюками отлично можно замаскировать ножную кобуру с револьвером. Туфли я выбрала особенные. То есть на первый взгляд особенного в них как раз ничего не было, но, сделанные по спецзаказу, они имели почти незаметную стальную окантовку, и при необходимости ударом ноги я могла бы переломить нападающему берцовую кость.

Еще я прихватила с собой новую сумочку, в которую положила чужой пистолет. Раз уж мы будем возле пруда, грех будет не утопить эту совершенно не нужную мне улику.

Автомобиль я решила оставить пока у Паши — кто знает, не бросился ли он кому в глаза? Посмотрим, как будут дальше разворачиваться события.

Должно быть, эти сомнения и заботы все-таки отразились на моей внешности, потому что, когда я появилась перед Оваловым, он посмотрел на меня с легким беспокойством.

— Ты выглядишь великолепно, дорогая! — искренне заявил он, но тут же добавил: — Тебя что-то беспокоит?

Пожалуй, меня беспокоила его внешность. Он надел шикарный серый костюм, под расстегнутый ворот рубахи повязал шейный платок, а на голове его красовалась большая пижонская шляпа — это в нашем-то городе, где шляп уже не носят даже бывшие секретари парторганизаций! Он был похож на техасского плейбоя — и не было сомнения, что его вызывающий наряд будет бросаться в глаза за два квартала. С одной стороны, это обстоятельство немного поколебало мои сомнения — не настолько же он легкомыслен, чтобы рисоваться перед гипотетическими злодеями! Но, с другой стороны, если эти злодеи все-таки не плод моего воображения, нам сегодня может прийтись очень туго.

Однако вслух я ничего не сказала, а только скептически хмыкнула и слегка поправила его шляпу. Овалов заговорщицки ухмыльнулся и подмигнул мне. Он как бы намекал, что вечерок у нас будет запоминающийся.

На город опустились голубые сумерки. Тихий теплый вечер шелестел кронами лип, подмигивал разноцветными огоньками и гладил волосы легким ветерком. Мы шли по не слишком людной улице, мимо цветочных клумб, источающих сладкий аромат вечерних цветов, мимо тепло светящихся окон, и разговаривали. Точнее, разговаривал в основном Овалов, а я слушала.

— Путаницы с чемоданами, — весело рассказывал он, — это мой крест. Я вечно попадаю с этими чемоданами в неприятности. Однажды в Мехико…

— А что ты делал в Мехико? — удивилась я.

— Летел в Акапулько, — резонно ответил Овалов. — С пересадкой. Мы должны были снимать там заключительную сцену фильма о торговцах оружием. Но дело не в этом. В Мехико я имел глупость все положить в чемодан — документы, кредитные карточки, деньги… Разумеется, чемодан пропал! Следующей глупостью была мысль обратиться в полицию — меня промариновали неделю — бесконечные допросы, очные ставки… Мне начинало казаться, что я сам украл этот чемодан! Вся группа улетела в Акапулько, сроки срывались! Так и не получив чемодана, я все-таки воссоединился с группой и после напряженного разговора с режиссером, злой и расстроенный, отправился в номер, который был за мной забронирован. И тут выяснилось, что господин Овалов уже давно живет в этом номере — с моим чемоданом, кредитками и прочим. Я застал его врасплох. Он очень извинялся, но держался с исключительным достоинством. Я не стал прибегать к репрессиям, ведь он был так любезен, что за неделю растратил даже не все мои деньги. В таких местах всегда полно мошенников высокого класса — они все как на подбор белозубы, до черноты загорелы и с золотой цепочкой на шее. Белые костюмы они носят с непринужденностью потомственных плантаторов. У администрации отелей рябит от этих парней в глазах — их невозможно ни различить, ни разоблачить. — Он от души расхохотался.

— И что же было дальше? — спросила я.

— Мы досняли фильм, — сказал Овалов, — получили свои деньги и разбежались. Я, кажется, уехал потом во Флориду.

— А как назывался фильм?

— Ей-богу, не помню, — ответил Овалов. — Даже не знаю, вышел ли он потом на экраны. Режиссером был Деннис Хоппер, а у него тогда был трудный период в биографии.

Я подняла бровь и недоверчиво осведомилась:

— Значит, слухи о твоем отъезде на Запад — правда? Почему же я ничего не слышала о фильмах с твоим участием?

Овалов озорно сощурился и сказал, улыбаясь, без всякого сожаления:

— Но я же не Николсон и не Дастин Хоффман. Я даже не Чак Норрис, к сожалению. Там снимается масса кинопродукции. Что-то специально для Латинской Америки, что-то для Японии, а что-то — сразу в корзину. Уверяю тебя, лавров я не снискал. Зато кое-что повидал и кое-что скопил. По крайней мере, я спокоен за свое будущее.

Я посмотрела на своего спутника с невольным уважением. Все-таки за ним была не только внешность, не только старая легенда. За ним, оказывается, была яркая, необыкновенная жизнь, целый мир, полный побед и разочарований, к которым он относится с одинаковым спокойствием и иронией. На минуту меня опять охватило чувство необыкновенного умиротворения и покоя — как в первый вечер.

Мы незаметно добрались до городского парка. За чугунной оградой чернели тени старинных деревьев, горели огни и звучала музыка. По аллеям прогуливались веселые компании. Слышался смех и возбужденные голоса. Кажется, я ошиблась, и в этом глухом уголке ночная жизнь била ключом.

У входа в парк стоял ярко освещенный киоск, в котором торговали цветами. Овалов немедленно загорелся и купил три красные розы.

— Мадемуазель, — церемонно сказал он, протягивая мне букет. — Позвольте мне, в знак вечной благодарности и любви…

— В Персии роза считалась символом любви безответной! — строго заметила я.

— Персидские сказки! — уверенно возразил Овалов и, подхватив меня под руку, провозгласил: — Мы направляемся туда, где гремит музыка и мерцают огни!

Мы пошли в глубь парка. Вокруг оранжевых фонарей, освещавших пешеходные дорожки, весело кружились ночные мотыльки. От жасминовых кустов тянуло прохладой. Стайки очаровательных девушек-подростков с вызывающе-независимым видом курили на ходу длинные пахучие сигареты. Овалов, сдвинув шляпу на затылок, поглядывал вокруг с нескрываемым удовольствием и восхищением, как романтический герой из фильма о пилотах-бомбардировщиках, которые улетают и возвращаются, возвращаются и снова улетают, чтобы наконец бесследно сгинуть где-нибудь над ночным Ла-Маншем, оставив своих девушек в слезах и вечной надежде.

Мы перешли горбатый мостик, перекинутый через протоку, соединяющую два больших черных пруда. Несмотря на поздний час, над лодочной станцией зазывно горели разноцветные гирлянды, и любители ночных катаний отважно грузились в плоскодонки, невзирая на жеманные взвизгивания своих спутниц. Кажется, рыночные отношения и здесь оттеснили в сторону соображения безопасности.

— Мы непременно избороздим эти просторы! — объявил Овалов. — В хрупком утлом челне! С надеждой высматривая вдалеке спасительный берег. Но сначала мы выпьем шампанского!

Он потащил меня дальше, и вскоре мы вышли к ресторанчику, расположенному прямо под открытым небом. Десятка два столиков, над которыми тянулись цепочки горящих китайских фонариков, были заняты разодетыми шумными компаниями. Я заметила, что самым популярным напитком здесь было пиво.

Нам повезло. Едва мы появились на освещенном пятачке ресторана, одна из компаний как раз освободила столик. Расторопный официант быстро унес посуду. Овалов усадил меня и торжественно заказал шампанское. Женщины, сидящие за соседними столиками, откровенно рассматривали его. Он в ответ только усмехался и заговорщицки мне подмигивал.

Вместо шампанского нам принесли итальянское игристое вино. Овалов очень похоже изобразил возмущение знатока.

— Но вы же знаете, — терпеливо объяснил официант, — что никакого шампанского, кроме французского, в природе не существует. А мы такое не держим — невыгодно. У нас в основном спрашивают пиво.

Овалов обреченно махнул рукой, и официант откупорил бутылку. Некоторое время мы пили ледяное вино и смотрели друг на друга.

— Я никогда не встречал такой, как ты, — сказал Овалов. — И хотелось бы соврать, что встречал, но нет — не довелось.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовалась я. — И что из этого следует?

— Встреча — это всегда хорошо, — серьезно ответил Овалов. — Встречи — это единственное настоящее богатство. Это значит — жизнь твоя полна, сердце бьется, и ты перестаешь бояться завтрашнего дня. А что из этого следует? — Он пожал плечами. — К сожалению, как раз ничего и не следует. Потому-то и завтрашние дни до сих пор не отменили.

Мне не очень понравилась эта сентенция. Овалов заметил мое настроение и шепнул:

— Не печалься! Я попробую развеселить тебя. Сейчас покажу тебе, что чувствует человек, который только что встретил чудесную девушку и переполнен счастьем по самые уши.

Он вдруг вскочил и куда-то исчез. Кажется, он скрылся в павильоне, откуда появлялись кушанья и напитки. Я отпила из бокала и огляделась по сторонам. Возле павильона был расположен небольшой дощатый помост, служивший, видимо, эстрадной площадкой. Наверное, в иные дни здесь выступали какие-то нанятые музыканты. Сегодня музыкантов не было, а на помосте стояли две массивные колонки, из которых гремела музыка.

В соответствии с современными запросами музыка была блатной. Под непритязательный кабацкий аккомпанемент мужественный баритон в очередной раз жаловался на коварную бабу, неверных друзей и вообще на судьбу-индейку. Сама я пропускаю такую музыку мимо ушей, но, кажется, значительная часть присутствующих сочувствовала баритону, потому что, когда пение вдруг оборвалось, с разных сторон раздались протестующие голоса, а один из любителей пива, изрядно уже нагрузившийся, даже поднялся, угрожающе размахивая багровыми ручищами, но более рассудительные товарищи усадили его обратно.

Я внимательно осмотрела всю публику, но, к счастью, знакомых физиономий не обнаружила и демарш пьяного оставила без внимания. Меня больше беспокоило затянувшееся отсутствие Овалова. Я уже собиралась отправляться на поиски, как вдруг в динамиках опять загремела музыка, и сразу же вслед за этим появился мой спутник. Собственной персоной.

Но как он появился! Теперь это была самба. Зажигательная экзотическая мелодия взорвала ночь и рассыпалась над головами, как фейерверк, Овалов с преувеличенно серьезной миной на лице, в шляпе, лихо надвинутой на правую бровь, ни на кого не глядя, легким звенящим шагом взбежал на помост и стал танцевать.

Сначала меня взяла досада — все это мне показалось тщеславием актера, который по поводу и без повода старается продемонстрировать вам все грани своего таланта. Но не прошло и минуты, как я была захвачена этим танцем — я даже забыла, где нахожусь. Он танцевал как дьявол. Никогда мне не доводилось видеть ничего подобного — эти па, пируэты, поклоны и повороты гибкого, сильного мужского тела были наполнены такой страстью, исступлением, одиночеством, что становилось страшно. Лица присутствующих все до единого постепенно обратились к грохочущему помосту, и легкое любопытство, написанное на них, сменилось напряженным вниманием и удивлением. Еще через некоторое время раздались дружные аплодисменты, а из-за столика вдруг поднялась статная женщина в длинном черном платье и, решительно взойдя на помост, присоединилась к танцу.

Женщина, видимо, профессионально занималась бальными танцами и не ударила в грязь лицом. Но она лишь не испортила танец — и только. Это все равно оставался танец одиночки.

Меня отвлекли. За наш столик неожиданно подсел незнакомый крепкий мужчина лет пятидесяти в темном костюме-тройке с отливом. Левую скулу мужчины пересекал небольшой белый шрам.

— Вы разрешите? — произнес он, изо всех сил стараясь производить впечатление светского человека.

Я пожала плечами. Мое разрешение все равно запоздало. Я даже не заметила, откуда он подошел. Мужчина пристально оглядел меня и, кивнув в сторону эстрады, сказал:

— Мастерски танцуют, а? — и, протянув мне распечатанную пачку «Ротманс», снова спросил: — Ваш друг — артист?

— Все вы — артисты, — без выражения откликнулась я.

Мужчина усмехнулся и спрятал пачку, которую я оставила без внимания.

— Пожалуй, вы правы, — согласился он и, помолчав, добавил: — Только некоторые иной раз переигрывают, вы не находите?

— Случается, — равнодушно сказала я. — А вы что, интересуетесь артистами?

Мужчина встал и сдержанно поклонился.

— Не всеми, — ответил он.

В это самое мгновение музыка смолкла, и я на секунду отвлеклась. Овалов на сцене галантно поцеловал своей партнерше руку и помог ей спуститься с помоста. Их встретили новые аплодисменты. Дама, охваченная горделивым возбуждением, бросала на Овалова многозначительные взгляды, но он уже спешил ко мне, широко, во весь рот улыбаясь.

— Ну как? — громко осведомился он, садясь на стул и наливая себе вина. — Надеюсь, танец пришелся тебе по душе?

Я ответила не сразу. Меня очень беспокоило исчезновение мужчины со шрамом — его нигде не было видно. Разговор с ним мне совершенно не понравился, и я боялась, что он будет иметь продолжение.

— Женечка, ты слышишь меня? — немного обиженно сказал Овалов. — О чем ты думаешь?

Он смотрел на меня прищуренными глазами и потягивал из бокала вино. На лице его были написаны беззаботность и готовность удивлять.

— Это был замечательный танец. Я ничего подобного не видела, — ответила я суховато, но искренне.

В глазах Овалова вспыхнул торжествующий огонек. Он удовлетворенно рассмеялся и сказал:

— Однажды я чуть не отхватил приз на карнавале в Рио-де-Жанейро! Я танцевал восемь часов подряд! К тому времени все так перепуталось, что меня приняли за коренного бразильца! К сожалению, в тот день у нас были съемки — меня разыскивали по всему городу. Утащили, можно сказать, из-под венца!

— Названия фильма ты, конечно, не помнишь? — уточнила я.

Овалов запнулся и внимательно на меня посмотрел.

— Ты чем-то расстроена? — спросил он.

Я достала из сумочки сигареты и зажигалку. Пальцы мои на секунду коснулись холодного металла. Закуривая, я с сомнением посмотрела в окружающую нас темноту — не там ли прячется хозяин пистолета?

Овалов следил за мной со все возрастающей тревогой.

— Мне кажется, нам лучше отсюда уйти, — наконец сообщила я. — Тебе известен какой-нибудь человек со шрамом на левой скуле? Лет пятидесяти, уверенный в себе, курящий «Ротманс»?

Овалов выслушал меня, легонько постукивая по столу кончиками пальцев. Мой вопрос его нисколько не удивил.

— Не припоминаю, — сказал он. — А что это за человек?

— Он только что был здесь, — ответила я. — По-моему, его интересуешь ты.

Овалов усмехнулся углом рта.

— Может быть, он из этих… из меньшинств? — предположил он. — Сейчас их столько развелось… Думаю, не стоит из-за одного чудака портить себе праздник.

— А если он из тех меньшинств, которые интересуются чемоданами? — предположила я.

— Ну вот, — кисло сказал Овалов. — Ты опять за свое…

Он посмотрел вокруг напряженным тоскующим взглядом, и мне на секунду показалось, что он с удовольствием перенесся сейчас куда-нибудь за тысячу верст отсюда, куда-нибудь на край земли. Но это продолжалось ровно секунду. Овалов опять широко улыбнулся, встал и протянул мне руку.

— Выбрось, пожалуйста, из головы чемоданы и мужчин со шрамами! — весело попросил он. — Мы сейчас идем кататься на лодке! — Он обернулся и крикнул: — Официант, получите!

Я раздавила окурок в пепельнице и встала. Пока Овалов рассчитывался с официантом, освободился еще один столик. Мимо, старательно не обращая на меня внимания, прошла танцовщица в черном платье, сопровождаемая высоким мужчиной с лошадиным лицом, на котором очень забавно смотрелось выражение высокомерия и брезгливости. Второй ее спутник — коренастый рыжий парень в малиновом пиджаке — ждал официанта с пачкой денег в крепком кулаке. Расплатившись, он быстро догнал парочку, и они, о чем-то оживленно беседуя, медленно направились к пруду.

Овалов взял меня под руку и вывел на дорожку, залитую апельсиновым электрическим светом.

— Как телохранитель, я обязана еще раз предложить тебе изменить маршрут следования, — решительно заявила я.

— Но как тело, я категорически воспротивлюсь каким-либо переменам! — дурашливо заявил Овалов и потянул меня за собой. — Пошли скорее! Я слышу плеск волн и скрип старой мачты! Морской волк, я не могу жить без моря…

— Там всего лишь пруд, — скептически заметила я. — С лягушками.

— А все-таки женщины не так романтичны, как это принято думать, сознайся! — с шутливым упреком сказал Овалов.

Я пожала плечами. Мы как раз обгоняли троицу — женщину в черном и ее столь непохожих спутников. При нашем появлении они внезапно замолчали, а мужчина с лошадиным лицом пристально на нас посмотрел. Меня начало охватывать уже настоящее беспокойство.

Мы вышли к лодочной станции и купили билеты. Кроме платы, требовалось оставить в залог паспорта или сто рублей с носа. Видимо, за меньшую сумму никто не соглашался возвращаться на грешную землю. Мы не стали рисковать документами.

Овалов первым ступил на борт хрупкого суденышка и, подав руку, помог перебраться мне. Потом он оттолкнулся от причала, и лодка заскользила по черной глади, в которой змеились серебряные отражения береговых огней.

— Итак, — провозгласил Овалов, садясь на скамью и взмахивая веслами. — Куда ж нам плыть?

Я оглянулась. Метрах в двадцати от лодочной станции стояли все те же трое, опять о чем-то совещаясь. Высокий мужчина показался мне чрезвычайно раздраженным. Так ни о чем не договорившись, они повернулись и медленно пошли прочь.

— Как тебе понравилась твоя партнерша? — спросила я. — В черном вечернем платье?

— А-а! — беспечно ответил Овалов. — Я как-то ее и не заметил.

— Не преувеличивай, — не поверила я. — Трудно не заметить человека, с которым танцуешь. Особенно если это красивая женщина. Но я не об этом. Тебе не показалось, что она подошла к тебе не случайно?

— Что ты имеешь в виду? — Овалов на секунду опустил весла. — Конечно, она подошла не случайно. Ей тоже захотелось блеснуть в танце. Но вряд ли ей это удалось. В Рио-де-Жанейро любая мулатка…

— Кстати, ты так и не сказал, как назывался тот фильм, — напомнила я.

Лодка вошла в узкую протоку под мостиком и через секунду выскочила из тени на простор второго пруда, вдоль берега которого горели оранжевые фонари. Две-три лодки кружили по водной глади. Одна из них плыла нам навстречу, и какая-то девушка, зачерпнув ладонью забортной воды, с радостным смехом щедро нас ею окатила. Она была явно навеселе.

— Светка, — сердито заявил сидящий на веслах парень, — если ты свалишься в воду, я тебя спасать не буду!

— Подумаешь, — ответила Светка, делая попытку схватиться за борт нашей лодки.

Овалов, ловко работая веслом, избежал контакта и несколько секунд молча греб, поглядывая через плечо. Наконец он остановился и скучным голосом произнес:

— Фильм назывался «Смерть в Рио». Выходил в прокат в Бразилии, Эквадоре и Панаме — семьдесят процентов от запланированных сборов… Что-нибудь еще?

Я посмотрела вокруг — последние две лодки медленно разворачивались, кажется, собираясь возвращаться в порт, где их ждал сторублевый залог.

— У меня предчувствие. И предложение, — сказала я. — Давай тихо пристанем во-о-он там, где темно и растут ивы. Бросим лодку и пойдем домой. По-английски. Не нравится мне сегодняшний вечер — танцовщицы, мужики со шрамами… Как бы не вышло чего-нибудь — как в Рио…

— У тебя настоящая мания преследования, — невесело заметил Овалов. — Но, если уж ты собралась домой, не лучше ли пристать к причалу? Там, где ты предлагаешь, наверняка грязь… и лягушки.

— Ты боишься лягушек, великолепный Берт? — с деланным возмущением произнесла я.

— Не то чтобы боюсь, — сказал Овалов. — Но у меня тоже предчувствие. Меня уже обрызгали. А если я еще перемажусь по колено в тине… Я могу выйти из образа. Ты и так перестала обращать на меня внимание. Смотришь все время по сторонам, интересуешься какими-то посторонними людьми…

Тут я вспомнила, что мне еще нужно избавиться от пистолета и опустила руку в сумочку. Это был не слишком законопослушный поступок, но мне совсем не хотелось усложнять и без того запутанное свое положение. Я сжала в ладони рифленую рукоять и еще раз оглянулась по сторонам.

Момент был не самый подходящий — обе лодки, возвращающиеся на станцию, подошли уже совсем близко. Они огибали нас с обеих сторон, едва не задевая бортами. Я ожидала новых пьяных выходок и слишком поздно сообразила, что нас берут на абордаж.

Нас стиснули с обеих сторон, и внезапно вспыхнувший луч фонарика осветил на мгновение лицо моего друга. Фонарик тут же погас, и раздраженный мужской голос произнес:

— Овалов! Ну ты нас достал! Сколько за тобой можно бегать, падла?

В тот же миг один из сидевших во второй лодке наклонился к Овалову и, обхватив за шею, приставил к его горлу то ли нож, то ли бритву.

— Лезь в лодку! — прошипел он. — И без шума.

Не забыли они и про меня. Гребец с первой лодки как бы невзначай, но со зверской силой махнул назад веслом. В последнее мгновение я успела заметить летящую мне в лоб лопасть и, зацепившись ногами за скамью, резко откинулась назад, практически распластавшись над водой. Пистолет из сумочки я выхватила уже совершенно автоматически — с этого момента тело действовало само, точно механизм, настроенный на немедленное устранение опасности.

В следующую секунду я уже распрямилась, как ванька-встанька, и вскинула пистолет. Бандит с бритвой вытягивал Овалова из нашей лодки, словно улитку из раковины, сжимая его шею согнутой в локте правой руке. В левой руке его блестела опасная сталь. Я нажала на спуск.

Выстрел показался мне оглушительным. Звонкое эхо шарахнулось над поверхностью пруда и завязло в прибрежных кустах. Сдавленно вскрикнул раненый бандит. Из перебитой руки у него выпало серебристое лезвие и с легким всплеском ушло в воду. Зажав простреленную руку, гангстер корчился у борта лодки, которая угрожающе кренилась, черпая воду. Сидевший на веслах тщетно пытался выправить равновесие, и раненый, побалансировав еще секунду, все-таки рухнул в воду, подняв при этом фонтан брызг. Облегченная лодка медленно подрейфовала в сторону.

Другой гребец — тот, что так ловко орудовал веслами, — с удивлением обернулся. У него в голове уже сложилось впечатление, что взмахом своего весла он стер меня с лица земли, и стрельба над ухом привела его в состояние шока.

Я не стала ничего объяснять, а просто врезала ему рукояткой пистолета в лоб. Око за око, так сказать. У меня вышло удачнее — бандит без звука повалился на бок, выпустив из рук весла. Одно сразу же упало за борт, а другое повисло на уключине.

За всей этой суматохой я на какое-то время потеряла из виду своего подопечного. В лодке его, во всяком случае, не было. А наши весла тоже собирались выскочить из уключин.

Оба «пиратских» суденышка плыли теперь в некотором отдалении от нас. Гребец, у которого в распоряжении еще сохранились оба весла, торопясь, разворачивал лодку, чтобы оказаться лицом ко мне. Я рассудила, что выстрелом больше, выстрелом меньше — роли теперь не играет, и с удовольствием выпустила всю обойму, разнеся в щепки правое весло и продырявив дно лодки. Пистолет с пустым магазином я бросила в воду, испытав при этом огромное облегчение. Пора мне было убираться с поля боя.

Я до рези в глазах всматривалась в искрящуюся поверхность пруда, выискивая своего незадачливого героя, но его нигде не обнаружилось. Раненый бандит что-то кричал, отчаянно цепляясь за борт продырявленной лодки. Его напарник огрызался и единственным уцелевшим веслом пытался отпихнуть утопающего. На другой лодке их коллега также пытался управиться с помощью одного весла, но, видимо, гребля не входила в число его талантов, потому что лодка лишь беспомощно кружилась на месте.

Я вслушалась в ночную тишину. Откуда-то долетали встревоженные голоса и, хуже всего, нарастающий шум автомобильного мотора.

— Овалов! — в отчаянии крикнула я.

Где-то за кормой раздался всплеск, и знакомый голос невозмутимо произнес:

— Ради бога, тише! Я здесь.

Я перегнулась через борт. Действительно, мой друг плавал за кормой, придерживаясь рукой за край лодки. Шляпы на нем уже не было — мокрые волосы спадали на лоб.

— Лезь в лодку! — скомандовала я. — И ложись на дно.

Он подчинился — подтянулся на руках и, перевалившись через борт, затих, свернувшись на дне лодки калачиком. Тем временем шум мотора приближался, а через секунду на пешеходную дорожку, что тянулась вдоль берега, вылетел знакомый мне «Опель-Кадет» — зловещий черный жук, знак беды. Из него выскочили люди и засуетились на берегу, всматриваясь в поверхность пруда.

Я уселась на весла. Два-три взмаха, и мы уже были совсем близко от мостика. Вдруг я услышала позади негромкий хлопок, и горячий ветер опалил мне левую щеку. Стреляли из пистолета с глушителем. Один из парней, бросив возню с веслами, перешел к стрелковому делу. Видимо, оно давалось ему лучше. Вторая пуля врезалась в корму и оторвала от нее здоровую щепку.

На берегу что-то кричали. Стрелок опустил пистолет и растерянно оглянулся. Бандиты с берега погрозили ему кулаком и попрыгали в машину. «Опель» развернулся и сорвался с места. «Через минуту они будут на лодочной станции», — подумала я.

— Давайте сюда! — вдруг послышался взволнованный женский голос. Он шел откуда-то сверху. — Скорее сюда!

Я задрала голову. Мы подплывали к мостику. Перегнувшись через перила, на нас смотрела все та же женщина в черном вечернем туалете. Рядом с ней махал руками рыжий парень в малиновом пиджаке. Я колебалась ровно секунду. Потом наша лодка ткнулась носом в берег, и я сказала Овалову:

— Лезь наверх!

Он покорно поднялся и, цепляясь за ветви молодой ивы, полез вверх по крутому склону. Его опасения полностью сбылись — он был весь мокрый и по колено в грязи. Но, надо признать, испытания он переносил стоически и не издал ни одного жалобного звука. Я последовала за ним, и через несколько мгновений мы уже выбрались на мост.

Нам навстречу бросилась возбужденная бледная танцовщица. Она схватила Овалова за руки и, задыхаясь, проговорила:

— Я видела, как на вас напали! Это ужасно! Идемте скорее, у нас машина!

Не споря, мы последовали за ней и ее рыжим приятелем. Краем глаза я увидела, как на дорожку к лодочной станции вылетает черный «Опель», распугивая отдыхающих.

Мы почти бегом добрались до ворот парка. За воротами нас ждал синий джип с зажженными фарами. За рулем сидел мужчина с лошадиным лицом.

— Скорее! — прокричала женщина.

Мы запрыгнули в машину и захлопнули дверцы.

— Я же велела тебе заехать в парк! — раздраженно выкрикнула женщина.

— В чем дело, Анна? — недовольно откликнулся сидевший за рулем. — Мне не нужны лишние неприятности с ГАИ. И вообще, что это за люди? Ты ведешь себя как дура!

— Заткнись, Чернов! — устало сказала женщина. — Заткнись и поскорее трогай, иначе из твоего джипа сделают решето.

Я оглянулась. Сзади по дорожке парка на бешеной скорости несся черный «Опель». Оскорбленный в лучших чувствах, Чернов завел мотор и тронул машину с места. Мы не торопясь выехали на оживленную улицу и влились в поток машин. Время было упущено. Черный «Опель» пристроился метрах в двадцати от нас.

— Быстрее! — попросила я.

Хозяин машины поджал губы и сделал вид, что не расслышал.

— Тебе сказали — быстрее! — уничтожающе повторила Анна.

Чернов подчинился, скрипя зубами от ненависти. Мы помчались, обгоняя одну машину за другой. «Опель» не отставал. Его пассажиры, видимо, не боялись проблем с ГАИ. Женщина неожиданно обернулась к нам и протянула Овалову какую-то бумажку.

— Мой телефон, — со значением произнесла она.

Овалов понимающе улыбнулся и спрятал листок в мокрый карман. Лошадиное лицо Чернова сделалось непроницаемым. Мысленно он наверняка был с ребятами из черного «Опеля».

— А теперь налево, — сказала я, чтобы отвлечь его от грустных мыслей.

Женщина тут же повторила команду — весьма угрожающим тоном, и Чернов на полном ходу свернул на боковую улочку. Взвизгнули покрышки, джип угрожающе накренился, но тут же выправился и, наращивая скорость, полетел по пустой улице, рассеивая тьму светом мощных фар. «Опель» по-прежнему висел у нас на хвосте.

Женщина снова повернулась к Овалову и заботливо спросила:

— Вы, наверное, замерзли? Хотите выпить?

— С удовольствием, — противным бархатным голосом ответил Овалов.

Рыжеволосый, который при женщине был, похоже, кем-то вроде оруженосца, немедленно открыл дверцу переносного бара. Сверкнули бока разнокалиберных бутылок. Овалов благодарно улыбался. Я была готова скрипеть зубами. Самое время распивать напитки, когда сзади наваливаются огнедышащие фары четырехколесного чудовища!

И вдруг в голову пришла интересная идея, которую тут же захотелось проверить.

— Я видела, у вас там шампанское? — сказала я рыжеволосому оруженосцу. — Вы не могли бы дать мне бутылочку?

Он неуверенно покосился на женщину. Та молча кивнула. Рыжий достал шампанское и галантно осведомился:

— Вам открыть? — видимо, он думал, что я собираюсь немедленно уйти в запой.

Я отрицательно помотала головой и опустила боковое стекло. Овалов взглянул на меня — в глазах его мелькнуло любопытство.

— Прибавьте газу! — распорядилась я и с бутылкой в руках высунулась в окно.

«Опель» с ревом нагонял нас. Впереди улица неожиданно сужалась — там велся ремонт дороги и за предупреждающим знаком на вскрытом асфальте громоздились штабеля бордюрного камня, кирпичи, стоял дорожный каток — обстановочка, лучше не придумаешь.

Я обернулась назад и, прицелившись, направила массивную бутылку по не слишком крутой дуге навстречу догоняющему нас автомобилю. Глазомер меня не подвел. Бутылка врезалась в ветровое стекло и лопнула как бомба. Водитель «Опеля», не видящий ничего, кроме облака белой пены и рассыпающегося ветрового стекла, потерял на секунду управление. «Опель» сшиб дорожный знак и налетел колесом на пирамиду из бордюрного камня. Его подбросило в воздух, перевернуло и швырнуло на землю. Еще несколько секунд он с отвратительным скрежетом скользил на собственной крыше по мостовой, высекая из асфальта водопад желтых искр, а потом врезался носом в фонарный столб и замер. Фары его погасли.

Потрясенные увиденным, наши спасители молчали. Потом женщина негромко сказала:

— Браво! — и беззвучно похлопала в ладоши.

Чернов неприязненно покосился на нее и буркнул:

— Куда ехать?

— Сейчас направо, а потом сразу налево, — быстро сказала я.

Чернов, не пытаясь спорить, свернул на перекрестке, потом на следующем и въехал в тихий переулок, где даже фонари не горели.

— Остановите, — сказала я. — Мы выходим.

Джип затормозил. Я распахнула дверцу и спрыгнула на мостовую. Овалов не слишком охотно последовал за мной. От него явственно попахивало дорогим виски. Женщина обернулась к нам и напомнила:

— Я непременно жду вас в гости! Звоните в любое время!

Было не совсем ясно, ждет ли она нас обоих, или ее приглашение касается только Овалова, который даже в подмоченном виде, кажется, прочно занял место в ее сердце. Выяснять подробности я не стала, потому что не собиралась допускать ни первого, ни второго варианта.

Джип как бешеный сорвался с места и растворился в ночной мгле. Овалов задумчиво смотрел ему вслед.

— Телефон этой дамы! — потребовала я, протягивая руку.

Овалов непонимающе уставился на меня, а потом будто очнулся и, усмехнувшись, полез в карман. Двумя пальцами он извлек оттуда размокший листок и подал мне. Я прочла номер и порвала записку на мелкие клочки.

— Никаких контактов без моего ведома! — решительно заявила я.

Овалов не ответил. Сунув руки в карманы мокрого пиджака, он отрешенно смотрел в сторону.

— Ну, спрашивай, — произнес он без всякого выражения. — У тебя же наверняка появились вопросы?

— Вопросы будут дома, — отрезала я.

Домой мы шли пешком, и к концу похода моего подопечного начало знобить. Вид у него был неважный. Он сделался непривычно мрачен и все время молчал.

Перед тем как войти в квартиру, я тщательно обследовала дверь. Кажется, в наше отсутствие меня никто не навещал. Я мысленно поблагодарила стойкого Цаплина. По всей вероятности, ребята в пиджаках вышли на нас в парке совершенно случайно. Но ситуацию следовало разруливать немедленно.

Овалов, на ходу стаскивая с себя пиджак, сразу же направился в душ. Я слышала, как он там вполголоса ругается, шумит водой и беспрестанно что-то роняет. Кажется, я все-таки сумела основательно испортить настроение неунывающему Берту.

Наконец он появился, мрачный и растерянный, в мокрых трусах. Его несчастный вид не смягчил моего сердца. Мне надоело блуждать в беспросветном тумане. Я ждала объяснений.

Надо отдать должное Овалову — он больше не пытался увиливать от ответа. Сумрачно посмотрев на меня, он решительно прошел к своему чемодану и, набрав шифр, открыл замки. Откинув крышку, он достал из чемодана смену белья и демонстративно удалился переодеваться, оставив чемодан в моем распоряжении.

Я не стала стесняться. Опустившись на пол, я подробно и внимательно принялась изучать содержимое чемодана. Белье, рубашки, пара костюмов, столь обожаемые Оваловым шейные платки, джинсы… Наконец на самом дне я раскопала кое-что необычное. Во-первых, там лежал некий громоздкий и тяжелый предмет, завернутый в длинный цветастый шарф. Когда я размотала шарф, на дно выпал длинноствольный «магнум» с потертой рукояткой. Я подняла его и понюхала дуло — однако ничего, кроме запаха смазки, слава богу, не учуяла. Если Овалов кого и продырявил из этой игрушки, то это случилось не вчера и не позавчера. Главная же неприятность ждала меня дальше: она была спрятана в ядовито-желтом полиэтиленовом пакете с рекламой «Кэмела». Когда я вытряхнула на пол его содержимое, то поняла, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. За полтора килограмма героина нам обоим могли запросто отвинтить головы, и если этого до сих пор не случилось, то только благодаря невероятному везению.

Бандиты до сих пор не знали, где находится пакет, и именно поэтому так жаждали встречи с Оваловым. Его спокойствие в этих обстоятельствах казалось загадочным. Разумеется, его жизни ничего не угрожало, пока героин находился у него в руках. Но в один прекрасный день на Цаплина как следует надавят, и тогда… Единственное, чем я могла объяснить спокойствие Овалова — уверенностью в том, что в критический момент я окажусь рядом и приму удар на себя. Как говорится, спасибо за оказанное доверие, постараюсь оправдать.

Овалов, уже одетый и сосредоточенный, неслышно вошел в комнату и остановился за моей спиной.

— Теперь ты все знаешь, — ровным голосом проговорил он. — Я должен уйти?

Я обернулась и посмотрела на него. Воображение нарисовало мне картину: Овалов с чемоданом в руках уходит легкой походкой в ночь. Навсегда. А за окном почему-то вовсю хлещет дождь. Такой грустный фильм с угадываемым финалом — под дождем его ждут головорезы в мокрых плащах из черной резины… В конце концов, как бы долго ни выбирала женщина, она все равно выберет самого непутевого.

— Оставайся, — сказала я. — Но порошок придется отдать.

Овалов покачал головой.

— Ты не поняла, — дрогнувшим голосом возразил он. — Я не могу без этого жить.

— С этим ты долго не проживешь, — убежденно заявила я. — Как он к тебе попал?

— Случайно, — пожал плечами Овалов. — Я был на вечеринке у Корреспондента… Ты его видела — это тот самый человек со шрамом. Мы с ним давно знакомы. Когда-то он и в самом деле был журналистом. В тот день он получил партию товара. От меня не скрывал — даже рисовался. Думал, я не осмелюсь. А я осмелился, — Овалов посмотрел на меня странным искательным взглядом и сказал: — Да ты не бойся. Они из-за этого пакета в еще худшем положении, чем я. Они ведь так, мелкие сошки, передаточное звено. Нам еще немного продержаться, и все будет прекрасно, вот увидишь!

Когда нужно, я тоже неплохо умею держать паузу.

— В общем, так, — выдала я наконец железным голосом, — если не хочешь расстаться со мной немедленно — пакет ты вернешь! Техническую сторону я беру на себя. И, может быть, — добавила я уже мягче, — подумаем о лечении? У меня имеются кое-какие связи.

Овалов усмехнулся неожиданно злой, кривоватой улыбкой.

— Ты забываешь, дорогая, что мы с тобой связаны пока лишь устным контрактом! Ты не находишь, что эта связь достаточно эфемерна?

Вот такими скотами умеют быть мужчины нашей мечты. У меня что-то тихо оборвалось в груди. Я почувствовала страшную усталость и скуку.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Утро вечера мудренее. Сейчас не лучший момент, чтобы выяснять отношения. Даже такие эфемерные. Но сегодня ты спишь один. Доброй тебе ночи!

Я ушла в комнату тети Милы и закрылась на ключ.

ГЛАВА 5

С утра пораньше я уже была на ногах. Во сне мне в голову пришла гениальная идея, кажется, я нашла способ избавиться от преследующих нас бандитов. До того как я открыла глаза, идея казалась необычайно ясной и продуманной. Однако после пробуждения она начала расплываться и бледнеть, пока наконец не превратилась лишь в смутную догадку. Без особой надежды, скорее для проформы, я включила утреннюю программу городского телевидения. И тут мне крупно повезло. Местные телевизионщики сработали на редкость оперативно, и в хронике ночных происшествий я услышала то, о чем желала услышать.

Минувшей ночью на улице Садовой произошла авария. Автомобиль «Опель-Кадет» с номерами Московской области, проехав на запрещающий знак, врезался в штабель бордюрного камня и перевернулся. Двое пассажиров погибли на месте. Третий в тяжелом состоянии доставлен в травматологическое отделение Первой клинической больницы.

Таким образом, у меня появилась зацепка, отправная точка, с которой я могла начать комбинацию, имеющую цель избавиться сразу от двух зол — ребят из Подмосковья и опасного пакета. Я прикинула примерное соотношение сил. Двое бандитов было выведено из строя на квартире Цаплина. Одного я подстрелила в парке. Один в больнице, и двое погибли. Таким образом, наши противники лишились шестерых, и лишь трое наверняка живы и здоровы. Возможно, я видела не всех участников банды, но скорее всего их на самом деле было не более девяти-десяти человек. Во мне все больше крепла уверенность, что ситуация складывается в нашу пользу. Если ее не захочет испортить Овалов.

Я заглянула в спальню. Он еще спал. Странным образом лицо спящего Овалова выглядело куда более напряженным и старым, чем лицо Овалова бодрствующего. Казалось, стоило исчезнуть тому полумифическому дневному миру, который он тщательно и долго создавал — с карнавалами, долларами, пляжами в Акапулько — как исчезал преуспевающий и независимый авантюрист, а ему на смену являлся измученный, загнанный жизнью человек, которому скоро попросту негде будет приклонить голову. И я вдруг отчетливо поняла, что не оставлю этого человека, несмотря ни на что. И тот устный контракт, о котором он с таким пренебрежением говорил вечером, будет иметь для меня силу закона, пока кто-то из нас останется жив.

Однако пора было приступать к делу. Овалов не запер чемодан, и это было хорошим знаком. Я облачилась в резиновые перчатки и извлекла из чемодана желтый пакет. С великой тщательностью я все протерла, чтобы уничтожить отпечатки наших пальцев. Затем я уложила героин обратно в пакет и спрятала в свой кейс.

Подняв голову, я увидела, что Овалов проснулся и пристально смотрит на меня.

— Что ты делаешь? — неприязненно спросил он.

— Доброе утро, — хладнокровно откликнулась я.

— Что ты собираешься делать с моим имуществом? — повторил он, игнорируя мое приветствие.

— Делаю то, что обязана сделать, чтобы обеспечить твою безопасность, — отрезала я. — И, кстати, твои права на это имущество весьма спорны.

— Какого черта! — заорал он, внезапно подскакивая на постели. — Я запрещаю тебе распоряжаться моими вещами и лезть в мои дела!

Я решила блефовать.

— Послушай, — спокойно начала я, присаживаясь на край кровати. — Взгляни на вещи реально. Я уже и так влезла в твои дела с головой. И этой головой я рискую не меньше, чем ты своей. Я согласна защищать тебя от людей, стоящих вне закона, но хранить в своем доме наркотики — благодарю покорно! Вариантов только два — или я возвращаю пакет твоим приятелям, или сдаю его в милицию, во всем, естественно, признавшись. Удержать меня ты не сможешь — ведь не станешь же ты палить в меня из своего «магнума»? — Я выжидательно посмотрела Овалову в глаза.

Он тоже несколько секунд смотрел на меня, бледнея от ненависти. Потом отвел взгляд и, опустив ноги на пол, принялся надевать брюки. Я заметила, что у него трясутся руки, и поняла, что ему необходимо уколоться. Однако он не произнес больше ни слова и ни о чем не стал просить. В каком-то смысле это было странно, и я вдруг догадалась, что какую-то часть порошка Овалов все-таки припрятал. Что ж, это было неизбежное зло, а сейчас, пожалуй, даже необходимое.

Я поднялась, взяла кейс и вышла из комнаты. Поскольку мне предстояло посещение больницы, следовало соответствующим образом приодеться. В моем гардеробе имелось полное медицинское облачение, включающее белый халат, шапочку и четырехслойную маску из марли. Все это я тоже уложила в кейс. Теперь мне требовались только «Фольксваген» и немного удачи.

Овалов опять заперся в ванной. Я подумала, что если поискать, именно там может обнаружиться заначка наркотика и, наверное, набор шприцев. Я вздохнула и решительно постучала в дверь ванной. Шум воды стих, и Овалов после секундной паузы недовольно буркнул:

— В чем дело?

— Я ухожу, — громко объявила я. — Никого не впускай и не выходи сам. На звонки не отвечай. Я постараюсь скоро вернуться.

Ответом мне было молчание. «Ну и черт с тобой», — подумала я.

Когда я появилась у Паши в гараже, он недоверчиво и оценивающе осмотрел меня, а потом сказал ехидно:

— Ты что, по новой прошла курсы вождения? Ты ж вроде разучилась кататься?

Я сунула ему в руку деньги и тихо посоветовала:

— Паша, дорогой, молчи! Молчи и молчи! Помни — ничто не ценится так в наше время, как молчание! Соображаешь, о чем я?

— А то, — важно кивнул Паша. — Молчание — золото.

Я бросила кейс на переднее сиденье «Фольксвагена», села за руль и выехала из гаража. После ряда разборок, которые учинили в городских больницах дельцы из криминального мира, устраняя недобитых конкурентов прямо в палатах, все подобные учреждения обзавелись охраной. Но эта охрана занималась в основном тем, что стерегла шлагбаум у главных ворот. Поэтому я решила воспользоваться обыкновенной дыркой в заборе, который окружал Первую клиническую больницу и охраной не контролировался.

Я припарковала «Фольксваген» у тротуара и, перейдя улицу, без помех проникла на территорию клиники. Территория была обширна и обильно озеленена. Мое появление прошло здесь совершенно незамеченным, тем более что от людских глаз меня укрывала громада старого больничного корпуса, который находился в состоянии бесконечного ремонта.

Я вошла в пустое холодное здание, зияющее незрячими глазницами выбитых окон. Здесь было сыро и пахло цементом и известкой. Выбрав помещение почище, я быстро надела поверх платья халат, убрала волосы под шапочку, закрыла лицо марлевой повязкой и натянула на руки резиновые перчатки. Такой наряд при отсутствии серьезной эпидемии даже для больницы выглядел странновато, но зато полностью лишал меня каких-либо примет, а странность всегда можно объяснить. Зачастую даже очень правдоподобно.

Спрятав пустой кейс в темном уголке, я с пакетом в руках осторожно выбралась из аварийного корпуса. С независимым и вполне деловым видом я направилась по асфальтовой дорожке, ведущей к травматологическому отделению. Ни больные в синих пижамах, прогуливающиеся под старыми деревьями, ни родственники с хозяйственными сумками в руках, ни спешащие по своим делам «коллеги» в белых халатах — никто не обращал на меня особого внимания. Через вестибюль я прошла, как нож сквозь масло. Поднявшись на второй этаж, я остановила одну из медсестер и требовательным тоном спросила, где находится пациент, пострадавший в ночной аварии. Задумавшись на секунду, она сказала: «По-моему, в реанимационной палате!» и, ткнув пальцем в конец коридора, убежала.

Я неторопливым, но уверенным шагом двинулась в указанном направлении, внимательно обшаривая взглядом коридор. Учитывая, что в моих руках находилась бомба, тянущая на много-много лет тюрьмы, любая встреча с каким-нибудь забредшим сюда следователем или инспектором ГАИ могла окончиться весьма плачевно.

В конце пустого, сверкающего чистотой коридора я заметила могучего детину с угрюмым лицом, который маялся возле высокого окна, опираясь то локтем, то задом о широкий, как стол, мраморный подоконник. Поверх пиджака на плечи детины был наброшен крошечный мятый халатик, из тех, что выдают посетителям. Силуэт этого человека показался мне смутно знакомым, но полной уверенности у меня не было, пока он сам не обратил на меня внимание. Точнее сказать, на мою ношу. Я буквально ощутила, как он весь застыл и напрягся, увидев ядовито-желтый пакет с верблюдом. Он не сводил с него взгляда, буквально пожирал глазами, и я мгновенно поняла, что нахожусь на верном пути и этот парень приехал сюда на черном «Опеле». Мне показалось даже, что я все-таки узнала, кто это — кажется, это он палил в меня вчера из пистолета с глушителем. Теперь он караулил своего раненого приятеля.

Я смерила его холодным взглядом и как ни в чем не бывало пошла дальше. Он меня не узнал, конечно, но продолжал с большим сомнением следить за желтым пакетом. По-моему, у парня возникло сильное желание проверить его содержимое, но он сдержался.

В дверях палаты я столкнулась с озабоченной медсестрой и сказала, что хотела бы поговорить с врачом.

— Все врачи на конференции, — ответила она. — Подождите, минут через двадцать она закончится.

— А где тут у вас больной, который поступил ночью? После автокатастрофы?

— А вы кто? — спросила сестра.

— Я из центра судебно-медицинской экспертизы, — уверенно ответила я. В таких случаях чем непонятнее, тем лучше.

Медсестра на мгновение задумалась, а потом понимающе кивнула и показала мне койку, на которой лежал бандит.

— Следователь уже был? — поинтересовалась я.

— Нет, — сказала медсестра. — Но, по-моему, откуда-то оттуда звонили. Вы спросите у доктора, ладно?

Я пообещала спросить. Медсестра ушла по своим делам. Я собиралась уже войти в палату, но в последний момент передумала. Нужно было форсировать события, поскольку милиция сюда вовсе не торопилась.

Я повернулась и быстро прошла по коридору направо, всматриваясь в таблички на дверях — возле двери с табличкой «Зав. отделением Смирнов Виктор Сергеевич» я остановилась и осторожно заглянула в кабинет. Виктор Сергеевич, по-видимому, тоже ушел на конференцию, и его телефон был совершенно свободен.

Прикрыв за собой дверь, я подошла к телефону и набрала номер.

— Отдел по борьбе с наркотиками! — ответили мне.

Изменив на всякий случай голос, я медленно и четко проговорила в трубку:

— Слушайте меня внимательно. В настоящий момент в травматологическом отделении Первой клинической больницы происходит передача партии героина. Если поторопитесь, то успеете взять преступную группу с поличным. Они, кстати, пришлые, из Подмосковья. Один лежит тут в реанимационной палате — ночью попал в аварию.

Я упомянула также о бросающемся в глаза пакете, о детине в коридоре, об «Опеле» с тонированными стеклами и о вероятном количестве преступников.

Меня выслушали, не перебивая, и только под конец вкрадчиво осведомились:

— Кто передал сообщение?

— По поручению коллектива больницы — старшая санитарка Сидорова! — отрапортовала я.

На другом конце провода хмыкнули.

— Так держать, Сидорова! — иронически произнес принимавший сообщение, а потом я услышала, как он кричит куда-то в сторону. — Степанов! На выезд, срочно! Первая клиническая.

Я успокоенно повесила трубку. Второй номер я нашла под стеклом на столе у заведующего.

— Алло! — сказала я. — Это проходная?

— Ну, проходная! — ответил сиплый мужской голос.

— Вы что там, спите? — недовольно спросила я. — С вами говорят из отдела по борьбе с наркотиками. Посмотрите, возле ворот припаркован черный «Опель» с подмосковными номерами? Только быстро!

— Есть! — растерянно ответил охранник и на некоторое время пропал. Потом в трубке опять послышался его голос, звучавший уже значительно бодрее: — Так точно, стоит!

— Сейчас к вам выехала наша группа, — предупредила я. — Ваша задача — принять все меры, чтобы данный «Опель» не скрылся раньше времени. И, кроме того, если увидите человека, выносящего с территории пакет желтого цвета с изображением верблюда, задержите его любыми средствами! Без необходимости себя не обнаруживать! Все поняли?

— Так точно, понял! — ответил охранник. Голос его звучал совсем браво — видимо, парню уже так обрыдло сторожить шлагбаум, что он с удовольствием задержал бы сейчас даже живого верблюда.

Я посмотрела на часы. В моем распоряжении оставалось минут пять-шесть. Я вернулась в реанимационную палату и прошла к месту, где лежал ночной пациент.

Узнала я его сразу, хотя он был замотан бинтами, как египетская мумия. Обе ноги его и правая рука в гипсе, голову и половину лица закрывала повязка. Уцелевшую руку он держал согнутой в локте — видимо, у него только что убрали капельницу. Он был очень бледен, но в сознании.

Он равнодушно скосил на меня мутный глаз и тут же снова уставился в потолок. На бледной левой скуле отчетливо просматривался старый неровный рубец.

— Здравствуйте, Корреспондент! — негромко сказала я.

Единственный глаз его ожил и снова метнулся в мою сторону.

— Кто вы? — с трудом проговорил бандит.

Я наклонилась к его уху и доверительно произнесла:

— Один известный артист, узнав о вашем несчастье, попросил передать вам при случае вот этот гостинец, — я подняла пакет с верблюдом и протянула его Корреспонденту.

Глаз раненого расширился, и, кажется, на его бледном лице даже появилась краска. Он охнул и порывисто стиснул пальцы на ручке пакета. Дальше, слава богу, об отпечатках придется заботиться ему. Но Корреспондента эта проблема пока не волновала. Он по-настоящему обрадовался. С удовольствием взвешивая пакет в здоровой руке, он улыбнулся и посмотрел на меня почти с детским восторгом. Наверное, ему тут не жалели обезболивающего.

— А-а… — вдруг узнавающе протянул Корреспондент. — Так вы та самая дама… Подруга нашего друга… Ангел-хранитель. Я вас не узнал — вы похожи сейчас на призрака. Слушайте, где он вас нашел? Вы перекалечили всех моих людей! Кстати! — выпалил он, впиваясь в меня взглядом. — Что это было? Чем вы взорвали машину?

— Это было шампанское, — почтительно объяснила я.

Возникло секундное замешательство.

— Ша… Что?! Шампанское?! — ошеломленно произнес он и вдруг беззвучно захохотал, сотрясаясь всем своим изломанным телом, задыхаясь и кашляя. — Шампанское! Вы только подумайте! — Он с восхищением подмигнул мне и, едва справившись со смехом, заявил: — Еще ни разу шампанское так не ударяло мне в голову! Ни разу! — Он снова принялся смеяться.

На нас стали обращать внимание. К постели Корреспондента подошла молоденькая медсестра и, скользнув по мне строгим взглядом, спросила, не плохо ли больному.

— Что вы, сестричка, — сказал он радостно. — Мне уже значительно лучше. Значительно! Кстати, сестричка, там в коридоре Макс меня сторожит, волнуется… Вы уж, будьте добры, попросите его зайти на минуточку!

— Ладно, — согласилась медсестра и вышла из палаты. Кажется, Корреспондент уже и здесь в авторитете.

— А я ведь уцелел, наверное, только потому, что сам сидел за рулем, — признался он мне. — Успел зафиксироваться… в какой-то мере…

В палату вернулась медсестра. За ней медвежьей походкой робко двигался детина в мятом халате. Он подошел к кровати и деликатно остановился за моей спиной.

— Макс, — сказал Корреспондент. — Эта прелестная девушка уговорила господина Овалова вернуть нам товар. Отнеси пакет в машину, — он хитрым глазом покосился на меня и добавил: — И леди захвати тоже, — заметив мой протестующий жест, он заключил с угрозой: — Если вы попытаетесь выкинуть какой-нибудь номер — он вас попросту пристрелит, не сомневайтесь! Макс любит стрелять.

О предпочтениях Макса мне уже было известно. Как, впрочем, и о том, что он всегда чуть-чуть запаздывает. А вот о том, что на мне сегодня опять надеты особенные модельные туфли, Макс вряд ли догадывается.

— Уезжаете сразу, — наставлял тем временем Корреспондент своего подручного. — Разрулите там все, и пусть кто-то один возвращается. Если будут какие-то коррективы — я дам телеграмму, — он обернулся ко мне и сказал: — Ну, до встречи, милая леди! И будьте благоразумны! — Он с упоением разыгрывал роль крестного отца.

— Вы тоже берегите себя! — заботливо проговорила я на прощанье. — Фрукты ошпаривайте кипятком, не сидите на сквозняке и улицу переходите только на зеленый — проживете сто лет! А главное — держитесь подальше от шампанского, оно вам противопоказано!

Корреспондент хохотнул. Макс взял в левую руку пакет, а правую демонстративно сунул за пазуху.

— Шагай, сучка, — пробормотал он, выталкивая меня плечом из палаты. — И не вздумай валять дурака, не то проверчу в тебе лишнюю дырку! — И он заржал, донельзя довольный своим остроумием.

Мы быстро пошли по коридору — я чуть впереди, он чуть сзади, бдительно сверля мою спину взглядом своих злых выцветших глаз. Я посмотрела на часы — я уже задерживалась на авансцене лишних полторы минуты. Еще чуть-чуть, и меня вполне могут застать в компании этого придурка, отягощенного мешком с героином и пистолетом с глушителем. Я решила отрываться немедленно.

— Шевелись! — порекомендовал мне Макс, наступая на пятки. — И без глупостей…

— Да-да, я уже слышала, — равнодушно сказала я, внезапно останавливаясь. — А то ты провертишь дырку и так далее. Между прочим, на твоем месте я бы посмотрела в окно — за тобой ведь приехали, дурачок!

Макс, уже угрожающе зашевеливший правой рукой, не смог справиться с искушением. Он повернул голову к окну.

Я ударила его носком туфли в голень. Стальная окантовка врезалась в кость, как топорик. Я услышала негромкий хруст и крик боли. Макс на мгновение согнулся и тут же получил еще один удар — ребром ладони по горлу. Он захрипел и осел на пол.

Я обернулась только тогда, когда уже сворачивала на лестницу.

Макс, силясь подняться, выискивал меня затуманенными глазами и рвал из-за пазухи пистолет. Внезапно раздался шум многих шагов. С противоположной стороны коридора появилась большая группа людей в белых халатах. Они шли, оживленно переговариваясь и жестикулируя. Видимо, у врачей только что закончилась конференция.

Одновременно с ними в вестибюле появилась еще одна группа людей — они вошли с улицы и теперь быстро поднимались по лестнице, бросая по сторонам цепкие профессиональные взгляды. Двое из них были в обычных костюмах, а четверо в камуфляже и при автоматах. Они взбежали на второй этаж и столкнулись со мной нос к носу.

— У него пистолет! — закричала я истерически, показывая на Макса пальцем.

Крик мой прокатился по коридору и всех переполошил. Компания врачей тут же остановилась и в растерянности уставилась на вооруженных людей, свалившихся им как снег на голову. Макс тоже их увидел и зарычал от отчаяния. Он наконец выхватил свой пистолет и теперь угрожающе поводил по сторонам стволом, не решаясь, однако, выстрелить.

Один из мужчин в камуфляже схватил меня за плечи и довольно бесцеремонно убрал с линии огня, выставив на лестницу. Остальные, вскидывая автоматы, бесстрашно ворвались в коридор, грубо потребовав от врачей немедленно лечь на пол.

— А ты — бросай оружие! — крикнул Максу человек в штатском, выхватывая из-под пиджака пистолет.

Макс, собрав последние силы, сумел вскочить на ноги, наугад выстрелил и с драгоценным пакетом в руках бросился, прихрамывая, в сторону реанимационной палаты. Его пуля, никого не задев, врезалась в информационный блок «Режим отделения», висевший на стене, и вдребезги разнесла стекло.

Один из бойцов в камуфляже дал короткую прицельную очередь, и Макс, споткнувшись на бегу, рухнул с перебитыми ногами на мраморный пол, выронив пистолет. Группа захвата мгновенно навалилась на него, заломила руки, и я услышала, как щелкнули наручники на его запястьях.

Никому до меня не было ни малейшего дела, и я, тихо спустившись по лестнице, вышла во двор. В дальнем углу асфальтовой дорожки, за воротами я увидела еще нескольких человек с автоматами, суетящихся вокруг черного «Опеля», и поняла, что план мой сработал на сто процентов. У нас с Оваловым больше не было в этом городе врагов.

Еще в вестибюле я сняла с лица марлевую повязку и теперь ничем не отличалась от остальных медработников. Поэтому я, никем не замеченная, спокойно вернулась в ремонтирующийся корпус, нашла свой кейс и избавилась от маскарадного одеяния.

Через минуту я уже поворачивала ключ зажигания в своей машине. А еще через пять была далеко от места событий и, пожалуй, впервые за эти дни смогла расслабиться. Я перебирала в памяти все, что мне довелось пережить после знакомства с Оваловым, и грустно улыбалась. Я окончательно поняла, что у нас с ним нет будущего. Тот безупречный герой, что занимал мои мысли, появился из волшебного мерцающего луча кинопроектора и исчез, как только вышел на солнечный свет. Не о чем было жалеть.

Свою миссию я, кажется, выполнила, и самым разумным сейчас будет расстаться раз и навсегда. Именно об этом я и решила поговорить с Оваловым, как только вернусь домой.

Оставив автомобиль возле подъезда, я поднялась на второй этаж и отперла дверь. Меня встретила тревожная звенящая тишина. Я прошлась по комнатам — Овалова не было. Опустившись в кресло, я закурила сигарету и принялась размышлять, куда он мог деться.

Судя по вещам, разбросанным по комнате, сегодня он нарядился в темный костюм. Значит, вышел не куда-нибудь за сигаретами, а всерьез и надолго. Может быть, даже решил нанести кому-то визит. Анне, например, любительнице латиноамериканских танцев. Кто мог дать мне гарантии, что он не запомнил номер ее телефона?

Я заглянула в чемодан и похолодела. Овалов, судя по всему, прихватил с собой револьвер! Это уже была катастрофа. Похоже, теперь он решил сам заботиться о своей безопасности. К чему это могло привести, мне не хотелось даже думать. Я поняла, что нужно немедленно отправляться на поиски.

На сей раз я не взяла с собой никакого оружия — меня от него уже тошнило. Только деньги. Перед уходом я еще раз оглядела пустую квартиру, и взгляд мой задержался на телефонном аппарате. Немного подумав, я решительно сняла трубку и набрала номер Анны.

Она ответила сама — я сразу узнала ее спокойный глубокий голос.

— Извините, — сказала я. — Не буду разводить церемонии. Вы подвозили меня вчера на джипе, помните?

— Это трудно забыть, — хохотнула она.

— Тогда прошу вас ответить честно — мой друг сейчас у вас?

— Н-нет, — произнесла она удивленно. — А разве он должен быть?

— Кто его знает, что он должен, — с досадой произнесла я. — Не хочу показаться навязчивой, но можно я позвоню вам попозже еще раз?

— Ради бога, — ответила Анна. — Звоните. Или заходите. Продиктовать вам адрес?

— Пожалуй.

Она назвала адрес, а потом осторожно поинтересовалась:

— А что, ваш друг пропал?

— К сожалению, — ответила я.

— Звоните обязательно, — просительно проговорила Анна. — Не знаю, что вы обо мне подумаете, но мне очень хотелось бы с вами встретиться. С обоими. Правда. Я буду ждать.

— Не могу ничего обещать, — ответила я.

— Я понимаю, — сказала Анна и повесила трубку.

Взяв сумочку, я уже собиралась покинуть квартиру, как вдруг телефон зазвонил. Я сняла трубку.

— Евгения Маскимовна? — Голос звонившего звучал виновато и глухо. — Это Цаплин. Я звоню, чтобы предупредить. Так вышло, что я дал им ваш телефон. Простите меня, но ведь не все годятся в герои…

— Алло, не поняла! — крикнула я. — Кому вы дали мой телефон? Тем ребятам, что искали чемодан? Теперь это не имеет значения, не волнуйтесь!

Цаплин долго молчал, а потом неуверенно заговорил:

— Мне кажется, это были другие люди. Их абсолютно не интересовал чемодан. Я все эти дни не выходил из дома и никому не открывал. Спать ложился с ружьем… Но меня больше не беспокоили, даже не звонил никто. А полчаса назад… — голос у Цаплина сорвался. — Полчаса назад они вошли ко мне как к себе домой. Я даже не слышал, как эти типы открывали замок! Они приставили к моему лбу пистолет и дали мне пять секунд… Я сдался на третьей.

— Это хороший результат, — без всякой иронии произнесла я. — Но зачем этим людям мой телефон?

— Собственно говоря, им нужен Овалов, — виновато сказал Цаплин и поинтересовался: — Так вы не обижаетесь на меня?

— Наоборот, — искренне ответила я.

Этот звонок окончательно сбил меня с толку. Едва мне удалось избавиться от преследователей, как тут же появились новые!

Они входят без шума, на ответ дают пять секунд, и их не интересует чемодан! Что же их интересует? Если я задержусь еще с полчаса, то, пожалуй, они объяснят мне это сами — с пистолетом в руках.

И тут вспомнила, что в моем доме находится компромат. Я бросилась в ванную и обыскала ее с пола до потолка. К счастью, порошок нашелся сразу — Овалов просто затолкал его под ванну, в дальний угол. Здесь же был и стерилизатор с набором шприцев. Я побросала все это добро в пакет, сунула в сумку и выбежала из квартиры.

Пакет я отвезла на вокзал и спрятала в автоматической камере хранения. Выбросить его я не решилась. Кто знает, какие глупости может натворить сейчас Овалов, оставшись без наркотика?

Я долго петляла по улицам, то и дело нервно поглядывая в зеркало заднего вида, пытаясь определить, не увязался ли «хвост» за моим «Фольксвагеном». Одновременно я наблюдала за прохожими на тротуарах, надеясь случайно высмотреть своего приятеля. Надо признаться, что мне было не по себе — я не знала, откуда ждать беды.

Прошло два часа. Я объездила полгорода — и все напрасно. Тогда я загнала машину в один из маленьких двориков и отправилась пешком на центральный проспект, надеясь, что Овалов объявится там в каком-нибудь злачном месте.

Первым таким местом оказался ресторан «Арсенал», неоновая вывеска которого зазывно мерцала над угловым домом из стекла и бетона. Я поднялась по широким ступеням и толкнула массивную стеклянную дверь. Плечистый вышибала в смокинге с бабочкой и с боксерским ежиком волос на голове с большим сомнением осмотрел мое скромное платьице и незамысловатую прическу, но ничего не сказал. Я прошла в зал и присела за столик в углу.

Ресторан был дорогой — это было заметно по составу посетителей и по особой, сдержанной, даже чопорной атмосфере, наполнявшей это заведение.

Наша коммерческая элита, постепенно отбрасывая врожденные пролетарские и блатные привычки, склоняется теперь к обычаям цивилизованной Европы, а порой и к настоящему аристократизму, насколько позволяют средства, конечно.

Здесь собиралась именно такая, избранная публика: важные, замкнутые лица, дорогие, но строгие наряды, никаких выкриков, никаких битых зеркал. Хрусталь, дорогие вина, чинные разговоры и расторопные официанты.

Но и здесь нашелся человек, нарушивший гармонию этого тихого уголка. Он был инородным телом, изгоем, раковой клеткой в здоровом, сбалансированном организме. Этим человеком был не кто иной, как Овалов.

Я увидела его сразу. Он вряд ли был в состоянии хоть что-то заметить, потому что был занят. В дальнем конце зала он нарывался на неприятности.

Сначала он довольно мирно сидел в гордом одиночестве за столиком у окна и методично опустошал бутылку финской водки. Покончив с этим делом, он захотел выпить хереса и налил себе полный бокал. Тут он вдруг словно проснулся и, не прикоснувшись к вину, нетвердой походкой направился к соседнему столику, за которым сидели двое — полный лысоватый мужчина, с чертами лица, выражавшими крайнюю нетерпимость и властность, и молодая женщина, холодную красоту которой выгодно подчеркивали крупные бриллианты, сверкавшие на ее точеной шее и в бледно-розовых мочках ушных раковин.

Мужчину я знала. Это был Белявский, владелец сети магазинов модной одежды и по совместительству крупный торговец недвижимостью. У него была репутация удачливого и безжалостного дельца, крайне ревниво относящегося к личной собственности — будь то «Мерседес», любовница или даже домашняя кошка.

Овалов об этом, разумеется, не знал, да и вряд ли подобные мелочи могли его сейчас остановить. Добравшись до цели, он вцепился в край чужого столика и, не обращая никакого внимания на Белявского, что-то сказал его спутнице. По-моему, он приглашал ее на танец.

Судя по развязному и даже высокомерному выражению его лица, Овалов собирался эту женщину очаровать — мгновенно и навеки. Отказа он категорически не принимал. В ход, видимо, должны были пойти и экзотические истории, и волшебное искусство танца, и обаяние кинозвезды. Овалов не осознавал того, что сегодня он находится абсолютно вне формы и люди видят в нем вовсе не героя своих снов, а банального алкаша, взъерошенного и неустойчивого, с глупой гвоздикой, из пижонства вставленной в нагрудный карман.

Он этого не осознавал и с тошнотворной настойчивостью лез напролом, повторяя свои притязания, покачиваясь и щуря пьяные глаза. За столиком разыгралась немая сцена. Женщина, взглянув на Овалова равнодушно и чуть-чуть брезгливо, сразу же отвела глаза. Белявский посмотрел с яростью и, то ли онемев от гнева, то ли не желая тратить на наглеца слов, коротко и властно указал Овалову пальцем направление, в котором тому следовало убираться.

Этот жест подействовал на великолепного Берта, как красная тряпка на быка. Презрительно скривив губы и заложив за спину руки, он долгим насмешливым взглядом смерил Белявского и произнес нечто такое, от чего даже холодная, как бриллиант, женщина вздрогнула и залилась краской.

Она с беспокойством посмотрела на Белявского, который тоже вдруг начал на глазах багроветь и приподниматься в кресле, угрожающе стискивая кулаки. В этот миг он даже забыл, что человеку его круга не к лицу связываться с ничтожным забулдыгой. Однако единственное, что он успел сделать — это пихнуть бедного Овалова в грудь, от чего тот отлетел назад и едва не растянулся на полу. Окончательно не потерять лицо помогли Белявскому два человека — они немедленно вмешались в ситуацию.

Одним из них был тот самый вышибала с бабочкой, который скользящим бесшумным шагом сразу же зашел Овалову в тыл. Вторым был доброволец из числа посетителей, покинувший свою компанию ради восстановления порядка и справедливости.

В каждом ресторане обязательно находится один смельчак, совершенно бескорыстно вмешивающийся в любую свару. Обычно это человек, который физически сильнее или попросту пьянее остальных. В данном случае наличествовали оба качества сразу.

Доброволец этот, коренастый мужчина лет тридцати пяти, с задиристым веснушчатым лицом, очутился, видимо, в «Арсенале» случайно. Скорее всего его пригласили сюда более продвинутые друзья. Его тяготила замороженная атмосфера элитного кабака, хотелось петь и гулять. Овалов был для него подарком судьбы.

Сузив глаза и засучив рукава, доброволец пошел на Овалова лоб в лоб, намереваясь то ли протаранить, то ли растоптать его. Он явно жаждал звуков оплеух, треска разрываемых рубах и одобрительных криков с мест. Душа его жаждала праздника.

Вышибала, напротив, должен был закончить дело тихо и быстро. В конечном счете, они помешали друг другу. Когда вышибала подхватил Овалова сзади под мышки и попытался вынести из зала, мой герой, повиснув у него на руках, неожиданно ловко нанес обеими ногами сильный удар в грудь добровольцу. Эта выходка явилась для всех полным сюрпризом. Задира с веснушками кубарем покатился обратно к своему столику, а вышибала, тоже потеряв равновесие, с шумом сел на пол, не выпустив, впрочем, Овалова из рук.

Не давая ему опомниться, Овалов резко откинул назад голову и попал вышибале затылком в переносицу. Послышался хруст и сдавленный стон — вышибала на какое-то время ослеп и оглох.

Овалов, выпутавшись из его объятий, с безумным видом вскочил на ноги. В тот же миг из-за пояса у него выпал совершенно неуместный в этом заведении «магнум». В ресторане наступила мертвая тишина.

По-моему, все уже были на сто процентов уверены, что дальше будет пальба, парочка трупов и вой сирен. Не знаю, может быть, так бы оно и вышло, но тут, покинув свой наблюдательный пост, в происходящее вмешалась я.

Первым делом я подхватила с пола револьвер и с быстротой фокусника отправила его в свою сумочку. Затем, выпрямляясь, я мимоходом нанесла обалдевшему Овалову удар по кончику носа, от которого глаза его наполнились слезами, а из обеих ноздрей ручьем хлынула кровь. Такой удар не слишком опасен, зато мигом снимает излишнюю агрессивность. Наконец я наклонилась к поверженному вышибале и клятвенно пообещала ему сделать две вещи: возместить все убытки и немедленно увести хулигана. Для убедительности я помахала перед его разбитым носом пачкой денег.

Вышибала посмотрел на меня с отвращением, ничего не сказал, с трудом встал на ноги и, придерживаясь за спинки кресел, побрел куда-то в сторону подсобки. Я растерянно оглянулась. Овалов стоял на прежнем месте, обливаясь кровью. Кажется, я немного переборщила.

Белявский, ворча, как собака, лишившаяся любимой кости, шел к выходу, раздраженно придерживая под локоть свою ледяную даму. По его виду легко было понять, что сюда он уже никогда не вернется.

Работники ресторана отнеслись к происшествию философски: потеряв богатого клиента, они не стали вымещать на нас досаду, а просто постарались с нас побольше содрать.

Когда я усадила Овалова обратно за столик и попыталась с помощью салфеток остановить кровотечение, к нам подошел официант и с глубочайшей скорбью провозгласил:

— Мадам! Ваш счет!

Я взглянула. От итоговой цифры закружилась голова. Но официант знал, что я не стану ее оспаривать. Получив деньги, он слегка поклонился и деликатно попросил:

— Постарайтесь не задерживаться, мадам!

Мы и не собирались задерживаться. Задержал нас конопатый доброволец, который вдруг плюхнулся за наш столик, размахивая руками и хохоча. Полученный от Овалова пинок, оказывается, здорово взбодрил его, поднял настроение и дал ту полноту ощущений, которой ему так не хватало в этом чопорном заведении.

— Ну, ты молоток! — сказал он Овалову и, с восхищением посмотрев на меня, добавил: — И баба у тебя — класс! Слушай, а давай выпьем! За встречу!

И он тут же привел свое намерение в исполнение, схватив со стола бокал, в котором плескался не выпитый Оваловым херес. Он осушил его одним махом, до дна. Затем он на мгновение застыл и побледнел. Глаза у него вдруг сделались белыми и незрячими. В руке хрустнул и рассыпался бокал. И тут же конопатый страшно захрипел и упал лицом на стол.

Какая-то женщина истерически закричала. Компания конопатого повскакала с мест и окружила его бездыханное тело. Кто-то потребовал врача. Но с первого взгляда было ясно, что врач здесь уже не нужен.

Я посмотрела на Овалова и поразилась происходящей с ним перемене. Он стремительно трезвел. Лицо его тоже побледнело и покрылось каплями холодного пота. В глазах мелькнул нечеловеческий ужас.

— Они здесь! — простонал он, хватаясь рукой за горло. — Господи, они уже здесь!

— Кто они? — поинтересовалась я.

Овалов взглянул на меня, не узнавая.

— Прочь отсюда! — пробормотал он и, пошатнувшись, встал.

У него был такой вид, что никто не пытался нас задержать. Мы покинули ресторан и вышли на проспект. Овалов был в панике. Его трясло.

— Объясни же, наконец, что происходит! — потребовала я.

Он взглянул на меня со смертельной тоской.

— Они все-таки нашли меня, — горько сказал он. — Я погиб.

— Да кто это «они»? — спросила я. — Твоя наркомафия, что ли?

Он обреченно махнул рукой.

— Какая наркомафия! Это все были цветочки… Слушай, нам надо немедленно скрыться!

— Ну, пошли, — сказала я. — У меня за углом машина.

Мы вернулись во двор, где стоял «Фольксваген». Овалов беспрестанно озирался. Сев в машину, он потребовал:

— Верни мне револьвер!

Я завела мотор и, медленно выезжая со двора, спросила:

— Ты будешь стрелять прямо сейчас? Или подождешь, пока мы выберемся на более людное место?

Он посмотрел на меня бессмысленным взором и в отчаянии закрыл лицо руками. Мы выехали на проезжую часть и свернули направо. Я посмотрела в зеркало заднего вида и вздрогнула. Нас уже пасли. Они даже и не скрывали этого — двое мужчин в «УАЗе» последней модели, сверкающем малиновым лаком. Номера на «УАЗе» были московские. Мужчин я видела в ресторане — у меня профессиональная память на лица, — они сидели недалеко от Овалова и абсолютно ничем не выделялись из общей массы. Заурядные спокойные лица, сдержанные манеры.

Я попыталась вспомнить, подходил ли кто из них к оваловскому столику, но ничего определенного в памяти не отложилось — я была слишком сосредоточена в тот момент на своем подопечном.

Мы свернули на одном перекрестке, на другом — бесполезно. «УАЗ» следовал за нами как приклеенный.

— Кто эти люди? — спросила я.

Овалов отнял ладони от лица и посмотрел на меня. На физиономии у него были написаны безысходность и раскаяние.

— Я должен признаться, — мрачно проговорил он, — что поступил с тобой исключительно подло. Я втянул тебя в грязную историю… — он помолчал и добавил с тоской: — Ну, откуда мне было знать, что можно влюбиться в собственного телохранителя?!

— Знаешь что, — сказала я, озабоченно поглядывая назад, — лирическая часть у нас с тобой уже закончилась. Не бей себя в грудь. Рассказывай. Я подозреваю, что у нас совсем мало времени.

ГЛАВА 6

— Это началось давным-давно, — сказал Овалов. — После короткого триумфа у меня пошла черная полоса. Я вдруг стал никому не нужен. Мне не предлагали ролей, обо мне никто не писал. Все валилось из рук. Меня, уже привыкшего сорить деньгами и ловить на себе обожающие взгляды женщин, в открытую стали называть неудачником. Я обиделся на весь свет и, разумеется, запил. За мной потянулись долги, скандалы и неприятности с властями. Не знаю, имела ли власть отношение к моим неприятностям, но тогда мне казалось, что дело обстоит именно так, и я крыл наш государственный строй на чем свет стоит. В конце концов мне дали возможность уехать на Запад. Как ни странно, но там я взял себя в руки, и поначалу мне даже удалось кое-чего добиться. Но, видно, мне на роду написано… В общем, я влип в неприятную историю, и мне грозил американский суд и, в лучшем случае, высылка из страны. Я был в панике. И тогда ко мне неожиданно явилась фея. Фея говорила по-русски, имела два метра росту, пшеничные усы и служила в наших родимых органах.

Мне была предложена серьезная поддержка в обмен на некоторые услуги. У меня не было выхода, и я легко согласился. А через полгода я уже так увяз в этой паутине, что оставил всякие надежды выбраться из нее.

Так продолжалось до перестройки. Потом началась вся эта неразбериха, пертурбации, весь это джаз, одним словом, и обо мне как будто забыли. Но в один прекрасный день за мной пришли и увезли на родину.

Я не стану излагать тебе подробности. Многознание умножает печали, не так ли? В наше смутное время все перемешалось. Кто есть кто — об этом лучше не думать. Короче, я работал на ребят, у которых были повадки разведчиков, а интересы… Интересы сейчас, по-моему, у всех схожи — доллары и власть. Единственное, что я чувствовал отчетливо — что работаю уже не на государственную машину. Или не совсем на нее. Мои работодатели, видимо, тоже не сразу нашли свою нишу после перестройки. Не сразу, но нашли. А я был при них чем-то вроде подсадной утки.

Знаешь, как это бывает… типаж… есть актеры, которые всю жизнь играют директоров, генералов. Им и в обыденной жизни хочется отдать честь… стереотип… Вот и я работал стереотипом. Открытый взгляд, белозубая улыбка, крепкое рукопожатие, обаятельный деловой мужчина… Под этой маской мне удавалось по липовым документам заключать самые невероятные сделки, иной раз многомиллионные. Потом все, конечно, лопалось как мыльный пузырь. Ищи ветра в поле! С такими гастролями я объездил пол-Европы. Под солидным прикрытием, конечно. Но все равно такая игра не может продолжаться бесконечно. Я выработался. Моя физиономия примелькалась. По-моему, мной заинтересовался Интерпол. Последнее, что мне удалось — я вовремя почуял запах жареного и смылся. Но, как видишь, удачи на этом закончились.

Я покосилась на его понурую фигуру и заметила:

— Ты забыл упомянуть еще об одной удаче… Обо мне.

Овалов, не поворачивая головы, покорно произнес:

— Ты вправе упрекать меня. Мне нет оправдания.

Видеть великолепного Берта таким смиренным да еще и с окровавленными затычками в носу было забавно. Я усмехнулась и покачала головой:

— Не упрекаю, просто вношу уточнения. Значит, ты уверен, что твои хозяева решили разделаться с тобой? И для этого подсыпали в ресторане какую-то отраву в твой бокал?

— Никаких сомнений. Это в их духе. Они предпочитают действовать без шума. У меня не было, в сущности, никаких шансов — они контролировали ситуацию, а я был в стельку пьян. Если бы не этот идиот, вино выпил бы я. Я уже собирался это сделать.

— А если обратиться в милицию?

Овалов горько усмехнулся.

— Скажи уж лучше в Интерпол. Впрочем, плевать им на все милиции-полиции. Сама понимаешь, какие у них связи. Они достанут меня везде. Сейчас они тихо-мирно выследят нас до квартиры…

— Квартиру они наверняка уже вычислили, — возразила я. — По номеру телефона. Им его дал Цаплин.

— Тем более, — сказал Овалов. — Значит, мне уже некуда деваться. Они будут пасти нас, пока не кончится бензин, а потом…

Ну что ж, подумала я, одна лазейка у нас пока остается. Она надежна, но она — одна.

— Значит, так, — сказала я. — Слушай меня внимательно. Пока я буду искать выход из создавшейся ситуации, ты поживешь несколько дней у нашей общей знакомой. Знакомство, конечно, шапочное, но выбора у нас, кажется, нет.

— Кого ты имеешь в виду? — озадаченно спросил Овалов.

— Анну, конечно. Даму в черном. Она мечтает познакомиться с тобой поближе. А тут как раз представился такой удобный случай.

— Но как мы ее найдем? Мы ведь даже не запомнили ее номер телефона! — воскликнул Овалов.

— Это ты не запомнил, — поправила я. — Что, в общем-то, странно для международного авантюриста. Но теперь у тебя есть возможность запомнить адрес. Улица Тихонова, семнадцать-дробь-девятнадцать, квартира двадцать четыре. Я высажу тебя поблизости, ты немедленно пойдешь к ней и заляжешь на дно. Из дома — ни шагу и никаких звонков. Я найду тебя сама.

Овалов мрачно задумался. Он долго не решался заговорить и только неуверенно поглядывал в мою сторону. Потом все-таки набрался смелости и буркнул:

— Без порошка я долго не выдержу. Ты должна мне его вернуть. Он спрятан у тебя дома, в…

— Он спрятан уже в другом месте, — перебила я. — Не нервничай. Привезу я тебе отраву. Только наберись терпения. Сейчас у тебя такой период… дискомфортный. Нужно зажать себя в кулак. И не делать глупостей. Иначе ты погубишь не только себя!

Овалов посмотрел на меня взглядом обиженного ребенка, но не рискнул возразить.

— И вытащи эти дурацкие затычки из носа! — раздраженно бросила я. — Кровь давно остановилась.

Овалов покраснел и, опустив голову, быстро извлек из ноздрей окровавленные салфетки.

— Теперь одна проблема, — озабоченно пробормотала я. — Как оторваться от твоих кредиторов?

Я неожиданно и нагло крутанула руль, направив «Фольксваген» на запрещающий знак. Мы выехали на улицу с односторонним движением и, прижимаясь к тротуару, двинулись «против шерсти». Водители встречных автомобилей реагировали на мой жест свободной воли по-разному: некоторые крутили пальцем у виска, но я заметила и уважительные взгляды — это вдохновляло.

Однако вдохновляло недолго. Преследователи без рассуждений свернули вслед за нами. Лица их выражали бесконечное терпение и легкую печаль. Они как бы говорили — конечно, мы вынуждены подыгрывать этим глупостям, но ведь по-другому с психами нельзя.

Я попыталась повторить трюк, но следующая улица была так забита транспортом, что пришлось отбросить эту мысль. Я отмахала еще квартал, чудесным образом избежав столкновений и свернула направо, погнав «Фольксваген» подальше от центра города, в районы трущоб. Улочки были кривые, застроенные деревянными хибарами. Асфальт здесь уже кончался. Кучи мусора громоздились в придорожных канавах. Я выжимала из своей колымаги все, что возможно, но на этих кочках «УАЗ» имел неоспоримое преимущество. Кроме того, в любую минуту здесь можно было поймать под колесо осколок бутылки или обломок доски с десятидюймовым гвоздем. Момент был пиковым.

Овалов тоже так думал. Лицо его сделалось напряженным и бледным. Он то и дело оглядывался назад и инстинктивно сжимал кулаки, так что белели пальцы. После моего высокомерного замечания он замкнулся и не проронил ни слова. Я поняла, что это был весьма чувствительный щелчок по его самолюбию. Я не догадывалась об одном — Овалов может смириться с унижением, Берт — никогда. А Берт все-таки был его второй натурой — он всегда сидел у него внутри и, оживая, постоянно толкал на амбразуры.

Близкая опасность и мое пренебрежение сработали как катализаторы — Берт взбунтовался и потребовал сатисфакции. Овалов оглянулся на малиновый «УАЗ» и подчинился. В тот момент, когда я, вцепившись в руль, пыталась одолеть особенно коварную кочку, Овалов внезапным вороватым движением схватил мою сумочку и извлек оттуда револьвер.

Я не могла помешать ему, иначе заглох бы мотор. В глубине души я и не хотела мешать — внутренний голос не советовал этого делать, а в таких ситуациях он разбирается лучше. Овалов высунулся по пояс в окошко и, вскинув «магнум», без колебаний выстрелил в «УАЗ», который был уже в паре метров от нас. В зеркало заднего вида я увидела, как рассыпалось ветровое стекло у наших преследователей и какими сурово-деловитыми сделались их побледневшие лица. В руках у мужчины, сидевшего рядом с водителем, сверкнула сталь. Я не успела рассмотреть, что это такое, потому что «Фольксваген», словно испугавшись, вдруг одолел проклятую кочку и резко прыгнул вперед, отплевываясь голубоватым дымом.

Овалова тряхнуло, и он чуть не вывалился в окно, но удержался и оружия из рук не выпустил. Едва вернув себе равновесие, он не раздумывая выстрелил еще дважды.

С оглушительным хлопком лопнула простреленная камера. «УАЗ» швырнуло в сторону. Водитель ударил по тормозам и с беспокойством оглянулся на своего спутника — по правому рукаву у того расползалось кровавое пятно. С исказившимся лицом он что-то кричал водителю. Я поняла, что сейчас в нас тоже будут стрелять, и, нажав на газ, скомандовала Овалову:

— На пол!

Он чуть покосился на меня с высокомерной усмешкой и расстрелял оставшиеся в барабане патроны один за другим. Слава богу, он больше ни в кого не попал, зато помешал водителю «УАЗа» прицелиться, и наш «Фольксваген», завывая и подпрыгивая на неровной колее, домчался до крайнего дома и благополучно свернул в проулок.

Овалов упал на сиденье и, тяжело дыша, откинулся на спинку. На губах его блуждала удовлетворенная и слегка безумная усмешка. Из дула «магнума», который он все еще сжимал в руке, вытекала струйка вонючего серого дыма.

Я мельком взглянула на него и негромко сказала сквозь зубы:

— Достань платок и как следует протри оружие.

Он непонимающими глазами посмотрел на меня, на револьвер, потом очнулся и полез в карман за платком.

Мы выехали наконец на асфальт и, остановившись у первой телефонной будки, перевели дух. Я отобрала у Овалова револьвер, завернутый в платок, и бросила в сумочку. Потом я добежала до телефона и набрала номер. Анна, как мне и обещала, находилась дома.

— Сейчас мой друг будет у вас, — быстро проговорила я. — Он в опасности. Все очень серьезно. Вы можете сразу отказаться. Но, если хотите, чтобы он остался в живых, приютите его на несколько дней. И убедительная просьба — не выпускайте его ни на шаг из дома. Ни одна душа не должна знать, что он у вас, понимаете?

— Понимаю, — серьезно ответила Анна. — Как он сейчас?

Я оглянулась на «Фольксваген» и невольно улыбнулась.

— По-моему, выглядит он неплохо, — ответила я. — И даже с гвоздикой в петлице.

— Я буду ждать, — пообещала она. — Мне очень нравятся гвоздики.

Я повесила трубку и села за руль. Покружив по улицам, я убедилась, что хвоста нет, и через проходной двор выехала к улице Тихонова. Здесь я на секунду притормозила.

— Выкатывайся! — распорядилась я. — Адрес не забыл? Немедленно туда и сиди тихо, как мышь! Гуд бай!

Он выскочил из машины. Еще не успела хлопнуть дверца, как я тронулась с места. На мгновение в зеркале мелькнула его одинокая фигура и тут же исчезла. Я выехала со двора и покатила в сторону железнодорожного вокзала.

Перестрелка на окраине меня не очень беспокоила. Жители таких районов не спешат оповещать власти о подобных инцидентах — они просто наблюдают, как эти богатенькие в сверкающих машинах лупцуют друг друга из всех видов оружия. Зрители даже получают от этого бескорыстное удовлетворение.

Однако от воняющего гарью револьвера следовало немедленно избавиться, отправив его куда-нибудь за тридевять земель. И еще одну цель преследовала моя поездка на вокзал — у тех, кто следит за нами, должно создаться впечатление, что именно на вокзал нам и нужно.

Машину я оставила за квартал от вокзала на маленькой боковой улочке. Перекинув через плечо сумочку с тяжелой и опасной уликой внутри, я неторопливо направилась к зданию вокзала. Погуляв немного у входа, я вошла внутрь и, пройдя через зал, выбралась на перрон. Шагая вдоль рельсов, я присматривалась к многочисленным составам, занимавшим железнодорожные пути.

Мне повезло. Медленно вращая стальными колесами, лениво постукивая на стыках, со станции только что тронулся длиннющий, тяжело груженный товарняк. Пока я шла вдоль путей, постепенно удаляясь от здания вокзала, товарный состав все больше набирал скорость.

Я вышла к переезду и, балансируя на острой щебенке, пробралась к тому пути, по которому шел состав. Я оглянулась — никто не следил за мной. Ухватив ствол револьвера носовым платком, я легким отточенным движением метнула его в сторону проносящегося мимо товарняка. «Магнум», описав в воздухе дугу, упал на платформу, груженную углем, и, зарывшись в черную массу, поехал прочь из нашего города.

Я выпустила из рук грязный платок, и ветер, бьющий из-под колес поезда, тут же подхватил его, всосал под вагоны и погнал куда-то по шпалам — все дальше и дальше.

Я возвратилась на вокзал и некоторое время побродила по залам ожидания, потолкалась у касс и постояла с озабоченным видом у расписания поездов. Я даже зашла в вокзальный ресторан и съела невкусный обед из трех блюд. Засветившись таким образом, я вернулась к автомобилю и поехала домой.

Судя по моим меткам, квартиру в мое отсутствие еще никто не навестил. Или они не успели вычислить адрес, или пока в этом просто не было необходимости. На всякий случай я все-таки проверила телефонный аппарат, но никаких следов подслушивающих устройств не обнаружила.

Тогда я занялась оваловским чемоданом. Я собрала и уложила все его вещи, бритвенные принадлежности и одеколоны, стоявшие в ванной комнате. Я заглянула в карман чемодана, застегнутый на «молнию», и нашла там пакет с деньгами. Сумма была не так уж мала — почти сто тысяч долларов в валюте и двести пятьдесят тысяч в пятисотрублевых купюрах.

«Оказывается, белозубая улыбка неплохо оплачивается, — подумала я. — Тем более что эта сумма была, по-видимому, лишь остатками былой роскоши».

Я не стала особенно суетиться вокруг чемодана, рассудив, что эта компания слишком серьезна, чтобы интересоваться носильными вещами, — их интересуют категории высшего порядка — жизнь, смерть, информация. Я просто вынесла чемодан на балкон.

Спать я легла, не раздеваясь, на диване в тетушкиной комнате, сунув под подушку револьвер, на который у меня имелась лицензия. Оставшись в темноте, я вдруг представила себе Овалова в объятиях Анны и, к собственному удивлению, не ощутила при этом никакой ревности.

— Что тут поделаешь, — пробормотала я, засыпая, — если кино принадлежит народу?

ГЛАВА 7

Посреди ночи я внезапно проснулась. Голова была совершенно ясной, но меня мучило ощущение непонятной тревоги. Вокруг была кромешная тьма — из-за плотных гардин в комнату не проникал ни один луч света. В ночной тишине не раздавалось ни звука, кроме нежного пощелкивания больших кварцевых часов, но между тем чувство близкой опасности становилось все сильнее. Невольно моя рука сама скользнула под подушку, нащупав металл револьвера.

— Не шевелитесь! — вдруг раздался из темноты негромкий повелительный голос. — Вы меня не видите, а я вижу вас отлично. Вы у меня на мушке и пистолет выхватить не успеете. Все будет совершенно бесшумно. Крошечная капсула с ядом, который не определит ни одна экспертиза, и вы останетесь лежать здесь, пока вас не хватятся соседи.

— Соседи привыкли к моим отлучкам, — возразила я, чтобы не выглядеть совсем уж покорной.

Как бы то ни было, а я села в лужу. Впервые меня так просто и бессовестно застали врасплох. Человек, проникший в мою квартиру, несомненно был настоящим профессионалом. Да еще вооруженным прибором ночного видения.

— Сядьте! — снова заговорил он. — Отодвиньтесь подальше, на край дивана! А то я все-таки нервничаю. Годы, знаете ли…

У него был спокойный мудрый голос, какой бывает у старого опытного преподавателя или врача-психотерапевата. Хотелось доверять и подчиняться ему. Я медленно села и передвинулась на край дивана.

— Хорошо, — сказал незваный гость. — Теперь продолжим.

Раздался негромкий щелчок, и в лицо мне ударил ослепительный сноп электрического света. Я невольно зажмурилась.

— Ого, — с легким удивлением заметил человек. — Я, оказывается, вас знаю, Евгения Максимовна! Ну что же, это к лучшему.

— Зато я вас что-то не припоминаю, — с вызовом заметила я.

— Это естественно, — ответил незнакомец. — Характер моей службы в разведшколе был именно таков, что я знал всех, а меня — только те, кому положено.

«Вот так номер», — подумала я и предложила:

— Тогда, может быть, самое время представиться?

Человек негромко вздохнул.

— Ну что ж, — сказал он. — Для удобства общения зовите меня Иваном Ивановичем. А большего вам знать, право, не стоит. Я подозреваю, что за последние дни вы и так узнали чересчур много лишнего. Сказано же, Евгения Максимовна, — доверительно прибавил он. — Многознание умножает печали…

За последние сутки при мне уже дважды цитировали Екклезиаста, видимо, дела мои и впрямь были очень серьезны.

— И чего же вы от меня хотите, Иван Иванович? — поинтересовалась я. — В столь поздний час? В такой двусмысленной обстановке? Надеюсь, вы не сексуальный маньяк?

— Давайте обойдемся без незамысловатых острот, Евгения Максимовна, — помолчав, строго сказал он. — Вы отлично соображаете. Во время учебы у вас были лучшие характеристики и лучшие показатели. Неужели с тех пор вы катастрофически поглупели?

Что ж, счет уже был два-ноль в его пользу. Давненько не приходилось общаться с людьми из такой высококачественой стали. Пожалуй, с тех пор, как я покинула государеву службу.

— Как я понимаю, вы хотите знать, где теперь находится господин Овалов? — неохотно проговорила я.

— А что же еще? — удивился Иван Иванович. — Ни деньги, ни наркотики, ни револьверы, из которых расстреливают посреди бела дня казенные, между прочим, автомобили, нас не интересуют… Во всяком случае, пока. Итак?

— А почему вы думаете, что я вам что-то скажу?

— Вам, наверное, мешает свет? — вдруг заботливо произнес Иван Иванович и выключил фонарь. — Мне он тоже больше не нужен. Я теперь знаю, с кем имею дело, верно ведь? — Мне показалось, что он бесшумно прошелся по комнате. — Вы спрашиваете, почему я надеюсь на ваш правильный ответ? Понимаете, Женя, я знаю вас, я знаю нашу школу. Дисциплина у вас в крови. Когда дело касается интересов государства…

— Вы забыли, — вмешалась я. — Я теперь на вольных хлебах.

Иван Иванович грустно помолчал.

— Вольных хлебов не бывает, девочка, — ласково сказал он. — И ты это прекрасно знаешь. Сегодня ты служишь державе, завтра барыге, послезавтра — папе римскому. Это не воля, Женя, это — неразборчивость.

— Выходит, разборчивость — это когда прислуживают вам.

— Не нам, Евгения Максимовна, — поправил Иван Иванович. — Родине.

— Если вы представляете родину, — резонно заметила я, — то почему вы являетесь под покровом ночи? Вызовите меня в кабинет днем, повесткой — я приду минута в минуту.

— Евгения Максимовна, вы же учили историю, — мягко продолжил мой невидимый гость, снова переходя на вы. — Бывают такие времена, когда истинные патриоты вынуждены скрываться, как вы выражаетесь, под покровом ночи. И что это означает? Это означает только то, что нужно быть проницательнее и заглядывать в будущее. Увереннее заглядывать. С надеждой.

— Звучит красиво, — одобрительно заметила я. — Вдохновенно звучит. Однако если перевести это на язык улицы, то выходит, что я просто должна сдать вам своего клиента. И знаете, что означает это? А означает это, что моя деловая репутация будет поставлена под сомнение. Со мной перестанут заключать контракты. Я лишусь куска хлеба. И что мне тогда делать? Ждать, когда вы выйдете из-под покрова ночи?

— Ах, вот в чем дело! — с облегчением воскликнул Иван Иванович. — Как же я сразу не сообразил! Евгения Максимовна! Разумеется, мы оплатим все необходимые издержки, не сомневайтесь. Мы — деловые люди. За информацию мы платим щедро.

— Вы не поняли, — возразила я. — Я работаю телохранителем, а не стукачом.

И опять томительная пауза.

— Евгения Максимовна, — заговорил наконец Иван Иванович. — Напрасно вы испытываете мое терпение. Оно у меня безразмерное. А вот времени мало. Дел невпроворот. Для нас буквально каждая минута — деньги. Огромные деньги. Мы не можем вести с вами бесконечные переговоры. Знаете, что будет дальше? Если вы будете упорствовать, мы уедем. Но оставим здесь двух-трех человек, которые будут неотступно следить за каждым вашим шагом. И рано или поздно вы приведете нас к этому подонку. Иначе просто не может быть. Мы всегда добиваемся результата. Но тогда уж вам придется платить по счетам! Сполна платить. Вы готовы к этому?

Я задумалась. Иван Иванович говорил истину. Все именно так и будет. Но, в конце концов, они тоже не боги. Чтобы переиграть их, мне придется вылезть из кожи. Но я постараюсь. А насчет расплаты он, пожалуй, преувеличивает. Сгущает краски.

Но вот угораздило же мужчину моих снов родиться именно в этом городе! Появись он на свет в каком-нибудь Урюпинске, и не было бы у меня сейчас ни забот, ни хлопот.

— Ладно! — решительно заявила я. — Пожалуй, я скажу вам, что знаю. Только будет ли вам от этого прок?

— Разберемся, — деловито откликнулся Иван Иванович. — Выкладывайте, что знаете, а остальное — наша забота.

— Так вот, — сказала я. — Овалова уже нет в городе. Он уехал. На поезде.

— Вы лжете, — прервал меня Иван Иванович. — Овалова на вокзале не видели.

— Странно, — с обидой сказала я. — Странно, что такие профессионалы не заметили нас на вокзале.

— Вас-то как раз заметили, — жестко возразил гость. — Вы там избавились от револьвера, не так ли? Но вашего клиента там не было.

— Может быть, мне удалось отвлечь все внимание на себя?

— Вряд ли! Если он уехал — то на на каком поезде?

— На первом попавшемся, наверное, — невинно ответила я. — Он был в такой панике…

— Нам известно время вашего появления на вокзале. Известно, когда вы ушли. За это время отправилось, я думаю, совсем немного поездов. Проверить фамилии пассажиров будет нетрудно. Но, если нужной фамилии не обнаружится, ваш счетчик будет включен. Вы отдаете себе в этом отчет?

— Несомненно, — подтвердила я. — Отдаю полностью. Хотя тут вы, пожалуй, правы — за последнее время я заметно поглупела.

— Будем надеяться, что это состояние обратимо. Пока еще обратимо, — любезно сказал Иван Иванович. — Ну что ж, разрешите откланяться. Можете меня не провожать — я запомнил дорогу.

Разумеется, я собиралась его провожать. Но не сразу. И незаметно. Как бы ни был он предусмотрителен, я намеревалась выследить его. Мне не нравятся противники-невидимки. В моем мозгу уже выстраивался план дальнейших действий.

Но в этот момент во тьме раздался негромкий хлопок. Я почувствовала короткую острую боль в шее, похожую на укус комара. И тут же голова моя закружилась, мысли рассыпались и смешались в совершенно невообразимую кашу, тело сделалось чужим и невесомым, и мне показалось, что меня, словно пушинку, подхватил ветер и понес куда-то в непроглядную темноту, в такую даль, откуда нет возврата…

Я очнулась от звука телефонного звонка. Аппарат надрывался настойчивым противным треском. В комнате было уже совсем светло. Сквозь гардины пробивались горячие солнечные лучи. Я лежала ничком на диване. В голове гудело, и соображала я с большим трудом. Телефонный звонок вызывал во мне почти физическую боль и отчаяние. С тихим стоном я оторвала распухшее лицо от дивана и сползла на пол. «Ну и видок, наверное, у меня», — подумала я, напряженно пытаясь вспомнить, что такое вчера со мной случилось и как я оказалась в таком плачевном состоянии. Но воспоминания упрямо ускользали.

Преодолевая тошноту и головокружение, я встала и деревянным шагом добралась до телефона. Дрожащей рукой сняла трубку и попыталась сказать «Алло»! Но из горла вырвался только едва слышный хрип.

— Евгения Максимовна? — раздался в трубке бодрый и до боли знакомый голос. — Проснулись? Вот и отлично.

Терзаясь от бессилия, я пыталась понять, где слышала этот голос, но ничего конкретного сообразить не могла.

— Кто это? — просипела я в трубку.

Послышался сдержанный смешок.

— Неужто забыли? — весело произнес голос. — Странно. Вроде не так давно расстались… Это же я — Иван Иванович! Ну, вспомнили? Я ведь чего звоню, Евгения Максимовна? Нехорошо у нас с вами получается. Скверно! Мы проверили в кассах — никуда наш друг вчера не выезжал. Впрочем, я предполагал это с самого начала.

В моей черепной коробке что-то забрезжило. Я вспомнила ночной визит, потом вокзал, перестрелку на улице, а потом и всю историю, которая началась с букета лиловых ирисов.

— У вас еще есть время одуматься, Евгения Максимовна, — голос в трубке сделался серьезным. — Для этого вам даже не нужно ничего предпринимать. Просто отправляйтесь навестить своего клиента — остальное мы берем на себя. Договорились?

— Да мы вроде уже ночью обо всем договорились, — ответила я, прилагая все усилия, чтобы голос мой звучал твердо и уверенно. — Стоит ли начинать все сначала?

— Ну-ну, — задумчиво проговорил Иван Иванович. — Ваша твердокаменная позиция вызывает невольное уважение. Но наше время — время компромиссов. Те, кто не улавливает духа времени, постепенно перебираются на кладбище.

— Туда постепенно перебираются все, — превозмогая жуткую головную боль, ответила я. — За временем трудно угнаться, Иван Иванович!

— Да вы и не пытаетесь, — проронил он с досадой и повесил трубку.

Я постояла минуту, вслушиваясь в тошнотворный звон, который стоял у меня в ушах. Вот так, Женя, сказала я себе, тебя переиграли вчистую. Тебя разнесли в пух и прах, даже не позволив разглядеть физиономию соперника. И все равно главный приз — с платком на шее и гвоздикой в петлице — этот приз не достался пока еще никому. И нужно копить силы для ответного матча.

Сил не было. Голова кружилась, тело меня не слушалось. Иван Иванович вчера немного слукавил — в его капсулах был не яд, а сильнодействующее снотворное, рассчитанное, судя по эффекту, на слонов. Лучше бы он пальнул в меня ядом — я бы сейчас чувствовала себя намного лучше. А теперь, чтобы включиться в игру, мне была необходима медицинская помощь.

Я доплелась до ванной и порылась в аптечке. После долгих бестолковых поисков я все-таки нашла то, что требовалось — маленькую коробочку с десятком шприцев-ампул, в которых был мощный стимулятор, не поступающий в обычную аптечную сеть. Незаменимое средство, если вам требуется сутками не спать или поднять на ноги мертвецки пьяного, или очухаться после того, как в вас выстрелили капсулой со снотворным.

Дрожащими руками я распечатала один шприц и, присев на край ванны, ввела себе лекарство. Наверное, в эту минуту я была похожа на Овалова, использовавшего эту комнату примерно в тех же медицинских целях.

Через минуту я почувствовала, как дрожь в теле унимается, проясняется в голове и бодрее бежит по жилам кровь. Я ощутила необыкновенный прилив сил и стремление к деятельности. Препарат действовал безотказно. Его применение было чревато тяжелыми, плохо поддающимися лечению депрессиями. Но, как поется в одной песенке — «потом мне будет худо, но это уж потом».

Я вышла из ванной новым человеком, фениксом, возродившимся из пепла. Часы показывали десять. Нельзя было терять ни минуты — Овалов, оставшийся без своего зелья, уже, наверное, лез на стенку. Хорошо, если Анна найдет способ его успокоить.

Однако мне следовало соблюдать строжайшие меры предосторожности. Теперь за каждым моим шагом следили, причем следили невидимки, поднаторевшие в этом занятии профессионалы.

Прежде всего я обыскала квартиру и обнаружила сразу два «жучка» — один в телефонном аппарате, другой на кухне. Пока я спала, Иван Иванович славно потрудился. «Жучок» в телефоне я вывела из строя, а тот, что на кухне, трогать не стала, чтобы не дразнить, как говорится, гусей. Все равно от этого устройства им будет немного пользы — подпольных кружков дома я не собираю и планы свои вслух не обсуждаю.

Иван Иванович добрался и до балкона — я поняла, что он заглядывал в оваловский чемодан. По каким-то соображениям он там ничего не тронул. Видимо, вариант экономической блокады был им откинут. Он рассудил, что Овалову уже скоро понадобятся деньги и в момент передачи его легко можно будет сцапать.

Несмотря на это, я собиралась передать Овалову его пакеты как можно скорее. Особенно тот, что лежал в камере хранения на вокзале. Но сначала нужно было проверить автомобиль.

На залитой солнцем улице я не заметила ничего подозрительного. На лавочке мирно грелись соседские старушки. Грузчики из гастронома разгружали с подъехавшего фургона молочные продукты. Возле нашего дома стоял единственный легковой автомобиль — мой «Фольксваген». Я поехала в автомастерскую.

— Как дела? — спросил механик Паша, когда я загнала «Фольксваген» в гараж.

— Средне, — ответила я. — У меня такое ощущение, что в машине появилось что-то лишнее… Можно я тут у тебя ее посмотрю?

— Смотри, — разрешил Паша и уважительно добавил: — Обычно такое ощущение — это насчет лишнего — появляется у автовладельца в тот момент, когда он взлетает на воздух… А ты, значит, заранее. Ну и нюх у тебя!

— Если ты так мрачно мыслишь, — удивленно поинтересовалась я, — то почему не выгонишь меня немедленно из гаража?

Паша махнул рукой.

— Да у меня тут все застраховано! — легко ответил он. — Я сам-то сейчас выйду, а ты — копайся на здоровье!

Паша, как всегда, преувеличивал. Никакой бомбы в машине, разумеется, не было. Зато под багажником я обнаружила миниатюрный радиомаячок на магнитных присосках, который отсоединила и положила в кабину, чтобы был под рукой.

— Бывай, Паша! — крикнула я, выезжая со двора. — Не забывай про страховые взносы!

Распространяя в пространстве неслышные радиосигналы, я покатила на вокзал. Там я без всяких фокусов достала из камеры пакет и вернулась в машину. «Хвоста» за собой я не заметила. Сегодня слежка за мной велась ненавязчиво, с применением технических средств. Видимо, Иван Иванович действительно оставил в городе не более двух-трех наблюдателей.

Выехав на Московскую, я двигалась без остановки до улицы Некрасова, а там, свернув налево, остановилась у ворот какой-то ремонтной конторы. Там во дворе стояло довольно много автомашин, и мой «Фольксваген» вполне мог затеряться в этой компании. Зажав в кулаке радиомаяк и прихватив с собой сумочку, я вышла из автомобиля и осмотрелась. Подходящий объект попался мне на глаза сразу.

Навстречу мне вверх по улице медленно двигался милицейский «УАЗ» с синей полосой. Лица милиционеров казались скучными и непроницаемыми. Я замахала рукой и, когда «УАЗ» остановился, наивным голосом осведомилась, как мне лучше проехать на улицу Шехурдина.

Милиционер с погонами сержанта лениво и снисходительно объяснил мне.

— Ой, спасибо! — воскликнула я, роняя на асфальт сумочку.

Сержант поморщился. Я быстро наклонилась, пришпилила радиомаяк к днищу «УАЗа», подняла сумочку и, выпрямившись, смущенно посмотрела на стражей порядка.

— Я такая неловкая! — сокрушенно призналась я им. — Вечно все из рук валится!

— Бывает, — буркнул сержант и отвернулся.

Они уехали, а я прыгнула за руль и завела «Фольксваген» во двор ремконторы. Мой маневр не вызвал ни у кого возражений, и я, взяв сумочку, отправилась пешком, изо всех сил надеясь, что преследователи не станут игнорировать сигналы собственного радиомаяка.

ГЛАВА 8

Моя прогулка заняла не более десяти минут. Город наш устроен так интересно, что иной раз достаточно чуть свернуть с центральной улицы, чтобы оказаться в совершенно диком уголке, заросшем лопухами и перегороженном потемневшими от времени заборами. В один из таких уголков, расположенных поблизости, я и отправилась.

Пройдя по кривой, типично деревенской улочке, мостовая которой представляла собой причудливые наслоения окаменевшей грязи, я нырнула в дыру в покосившемся деревянном заборе и оказалась во дворе заброшенного дома, черные мертвые окна которого глазели на меня сквозь заросли полутораметрового бурьяна. Пробравшись через этот девственный лес, я вступила на трухлявое покосившееся крыльцо и вошла в дом.

На меня пахнуло застоявшимся смрадом гнилого дерева, сырой штукатурки и мышиного помета. В мутной полосе света, пробивавшегося через тусклое окно, кружилась никогда не оседающая пыль. С потолка свисали клочья грязной паутины. Не умолкая, зудели полчища зеленых навозных мух.

Половину помещения занимала русская печь с облупившейся побелкой, из-под которой выглядывали осыпающиеся рыжие кирпичи. Я отодвинула заслонку печи и, стараясь не перемазаться в саже, засунула в черное жерло пакет с наркотиком. Прикрыв заслонку, я с облегчением выпрямилась и вышла во двор.

Сонная улочка по-прежнему была пуста — ее обитатели предпочитали сидеть по домам, а не бродить среди лопухов и комьев засохшей грязи. Если кто-то в этих избушках и наблюдал сквозь маленькие подслеповатые окна за моими перемещениями, то, видимо, склонен был объяснять их неотложными естественными потребностями, а не преступными замыслами. А люди Ивана Иваныча, вероятно, предпочитали пока следить за маяком. Конечно, свою ошибку они обнаружат довольно скоро, но у меня появилась надежда, что я все-таки успею осуществить основную часть своего плана.

Я вернулась во двор ремконторы и села в кабину «Фольксвагена». Пакет с деньгами и платьем для маскарада лежал у меня под сиденьем. Теперь мне нужно было найти подходящее общественное место, где я могла бы затеряться в людской массе. Я выбрала Управление образования, многоэтажное здание которого располагалось в трех кварталах от места моей парковки.

Подъехав к управлению, я поставила машину на стоянке между синей «Тойотой» и белой «Нивой», вытащила из-под сиденья пакет и вышла из машины. В маленьком тенистом скверике напротив управления гуляла группа детей под присмотром молоденькой воспитательницы, да парочка пенсионеров дремала на прогретой солнцем скамейке. На боевиков из группы Ивана Иваныча они не тянули, и меня это начинало даже раздражать. Мне показалось, что я совершаю лишние телодвижения и теряю время. Однако, как верно заметил тот же Иван Иваныч, дисциплина у меня в крови, и от плана я не отступила ни на шаг. Зайдя в управление, я побродила по этажам, с озабоченным видом рассматривая таблички на дверях многочисленных кабинетов. Посетителей здесь было довольно много, поэтому мое появление ни у кого не вызвало ни малейшего интереса.

Постепенно добралась до четвертого этажа и здесь отыскала дверь с табличкой «Женский туалет». Это было именно то, что нужно. Спокойное место в стороне от людских глаз. Конечно, туалетные комнаты в нашей стране — заведения достаточно аскетичные и мало приспособленные к тому, что выходит за рамки самых простых потребностей, но, по крайней мере, в этой было хотя бы чисто.

Запершись в одной из кабинок, я приступила к переодеванию. Из ярко-красного броского пакета с надписью «Голливуд» я достала другой — черный и заметно потрепанный. В него я уложила свое голубое платье, а на себя натянула мешковатые джинсы, серую майку с застиранным Элтоном Джоном на груди, а поверх — тонкую капроновую куртку грязно-бирюзового цвета. Голову я увенчала черным нерасчесанным париком, а за щеки вставила специальные подушечки, которые должны были округлить мое лицо. С помощью грима я навела себе синяки под глазами и специфический румянец на носу. Выйдя из кабинета, я утомленно ссутулилась, выпятила живот и, глядя себе под ноги равнодушными мутными глазами, зашаркала прочь по коридору.

Таким образом, в управление вошла молодая интересная женщина в ярком голубом платье, а вышла бабища с трудной судьбой, в обносках с чужого плеча и с изжеванным пакетом в руках, в котором не могло быть ничего, кроме буханки хлеба и бутылки вчерашнего пива. Моя невинная метаморфоза, кажется, удалась вполне, потому что и в управлении и на улице я постоянно ловила на себе брезгливо-неприязненные взгляды. Впрочем, взглядами все и ограничилось, потому вела я себя скромно и тихо брела, сторонясь толпы и обходя общественные места.

Я проделала весь маршрут в обратном направлении и вскоре снова оказалась на заросшем дикой травой дворике. Может быть, участившиеся экскурсии в заброшенный дом все-таки удивили окрестных жителей, но меня это уже не смущало — я зашла сюда последний раз. Присоединив пакет с героином к своей поклаже, я отправилась на улицу Тихонова. Если бы в тот момент меня догадалась задержать милиция, это было бы сногсшибательным сюрпризом для многих, но, к счастью, милиция теперь предпочитает задерживать тех, кто уже одним своим видом может подтвердить собственную кредитоспособность.

Дом семнадцать дробь девятнадцать по улице Тихонова оказался семиэтажкой. Двадцать четвертая квартира находилась на четвертом этаже. Но, прежде чем отправиться туда, я присела на лавочку возле соседнего дома и осмотрелась.

Добираясь сюда, я несколько раз меняла маршрут, то сворачивая в переулки, то срезая путь через проходные дворы. Я могла дать руку на отсечение, что хвоста за мной не было. И все-таки теперь я решила предварительно навестить соседний дом. Если эти ребята здесь, они должны клюнуть.

Я встала и, несколько раз подозрительно оглянувшись через плечо, вошла в подъезд дома. Там я медленно поднялась на верхний этаж и так же медленно спустилась обратно. Везде меня встречала лишь гулкая тишина бетонных стен. Однако я подстраховалась и прогулялась еще по одному подъезду. И лишь потом отправилась в дом, где жила Анна.

На четвертый этаж я опять поднималась пешком. Нажимая на кнопку звонка, я вдруг подумала, что Овалов вполне мог не сойтись с Анной характерами, и тогда наше положение становилось крайне сложным, а то и вовсе безвыходным.

За дверью двадцать четвертой квартиры послышались легкие, почти невесомые шаги, и после паузы, когда хозяйка, видимо, заглядывала в дверной глазок, женский голос обеспокоено произнес: «Кто там?»

— Анна здесь живет? — прошамкала я.

Замок щелкнул, и дверь приоткрылась на длину цепочки. На лице Анны было написано удивление.

— А вы кто? — неуверенно спросила она.

— Девушка из высшего общества, — ответила я. — Обожаю танцы, шампанское и катание на лодках.

Анна казалась ошарашенной. Однако вопросов она больше задавать не стала и, откинув цепочку, впустила меня в квартиру.

— Он здесь? — быстро спросила я.

Анна молча кивнула, продолжая рассматривать меня с недоверием и страхом. Я стянула с головы парик и извлекла изо рта подкладки.

— Ну и жарища в этом парике! — пожаловалась я своим нормальным голосом.

Анна, слегка побледневшая, прислонилась к стене и беспомощным жестом схватилась рукой за горло.

— Господи! — прошептала она. — Как вы меня напугали!

На ней был черный шелковый халат. Похоже, траурным тонам она отдавала предпочтение.

— Да? А мне показалось, что вы не из пугливых, — сказала я. — Как дела?

— Все нормально, — сказала Анна, лицо которой постепенно приобретало розовый оттенок. — Только, — она обеспокоенно оглянулась через плечо. — Только он, по-моему, болен. Он очень плохо себя чувствует. Изо всех сил старается не показывать этого, но я же вижу, что ему делается все хуже!

— Это ничего. Я принесла лекарство, — успокоила я ее, мысленно поблагодарив Овалова за старание. — Но, может быть, перейдем в другое место?

— Конечно, конечно! — спохватилась Анна и, тщательно заперев дверь, повела меня в комнаты.

Надо признать, что гнездышко себе она свила уютное — мебель, обои и прочий антураж был подобран со вкусом и за немалые деньги. Диссонансом среди всей этой роскоши смотрелся лишь несчастный Овалов, который в неудобной позе сидел на низком кожаном диванчике, вцепившись скрюченными пальцами в подлокотники, и отсутствующим взглядом пялился в потолок. Лицо его было бледным и одутловатым. На лбу выступил пот.

Увидев меня, Овалов оживился и перестал сдерживаться.

— Ну где тебя носит! — капризно воскликнул он, вскакивая с дивана. — Ты не торопишься! А мне худо!

— Если бы я торопилась, — невозмутимо парировала я, — тебе было бы гораздо хуже, дорогой. Успокойся, — я запустила руку в пакет и вытащила сверток с наркотиком. — Я принесла тебе средство для ванны…

Не обращая внимания на издевку, содержавшуюся в моих словах, Овалов выхватил у меня сверток и выбежал из комнаты. Анна смотрела на нас обоих с тревогой и недоумением.

— Я ничего не понимаю, — призналась она. — В чем дело?

— Не волнуйтесь, — успокоила я. — Сейчас он примет лекарство и будет опять как огурчик.

Анна недоверчиво посмотрела на меня и спросила:

— Может быть, выпьете кофе?

— Нет-нет, — решительно отказалась я. — Мне ничего не нужно. Давайте лучше побеседуем. Я не понимаю, честно говоря, ваших целей и планов относительно моего друга, но хочу предупредить — принимая его в своем доме, вы очень сильно рискуете!

— Да? — растерянно произнесла Анна, стискивая в волнении руки. — Это так серьезно?

— Очень серьезно, — подтвердила я. — И если вы достаточно благоразумны, вы просто обязаны нас немедленно выставить.

Анна опустилась в кресло и задумалась.

— Да мне как-то неудобно вас выставлять, — необыкновенно застенчиво и мило сообщила она наконец. На губах ее промелькнула смущенная улыбка. — Сначала сама набивалась, а потом выгоню? Я так не могу. Ведь вашего друга, наверное, хотят убить?

— Угадали, — ответила я.

— Ну вот видите, — сказала Анна. — Пусть лучше остается.

— Ну а как он вообще? — поинтересовалась я. — Оправдал ваши ожидания?

— Он — замечательный человек. Чудесный! — призналась Анна с горячностью. — Он так интересно рассказывает… У него была такая необычная жизнь! А как он танцует! Я, знаете, помешана на танцах…

— Вы с ним уже спали? — спросила я в лоб.

Анна печально улыбнулась.

— Не буду вам лгать. Один раз. В первый вечер. А потом ему стало так плохо… Вы с ним очень близки, да?

— Уже, пожалуй, не очень, — ответила я, подумав. — Но любила я его еще с детства. Это — моя первая любовь.

— Как это все ужасно, — потерянно проговорила она. — И что вы собираетесь теперь делать?

— Теперь я собираюсь его спасать, — сказала я. — Но пока не знаю как. Мне необходимо несколько дней. Если мы все будем осторожны, все обойдется. Вы живете одна?

— Видите ли, — отводя глаза, сказала Анна. — У меня есть друг. Вы его видели. Чернов. Он очень богатый человек. И очень занятой. Эту квартиру он снимает специально для меня, но появляется здесь редко — раз или два в месяц. Иногда мы выбираемся с ним в город — подальше от центра, понимаете? В общем, можно сказать, что я живу одна.

— Часто выходите из дома?

— Очень редко. Все, что нужно — продукты, вещи мне привозит Костя. Вы его тоже видели, рыженький такой. Я, знаете, вообще домоседка. У меня в жизни было большое несчастье, — на лицо Анны набежала тень. — Я как-то потеряла ко всему интерес, понимаете? Иногда, правда, мне бывает очень одиноко и хочется с кем-то поговорить, повеселиться… Когда я увидела вас в парке, то сразу почувствовала к вам симпатию. Вы показались мне такой необыкновенной — даже не знаю, как сказать — такой прекрасной, чистой парой… И я не жалею. Если люди нуждаются в помощи, а я ничего не могу для них сделать, мне становится не по себе.

— Ну, теперь вы сделали столько, — сказала я, — что на небесах это вам непременно зачтется.

— Вы полагаете? — все так же печально спросила Анна. — Вряд ли. Я вообще-то ужасная эгоистка и думаю только о себе. От меня всем одни несчастья. Вот и вам я причинила зло. Но…

— Не думайте об этом, — отмахнулась я. — Все уже в прошлом. С Оваловым меня связывают теперь только деловые отношения. Если, конечно, этот бедлам можно назвать деловыми отношениями.

— А кто эти люди? — вдруг спросила Анна. — Ну те, что хотят его убить?

— Этого я вам не скажу, — твердо ответила я и, усмехнувшись, добавила: — Многознание умножает печали. Вообще, когда мы уйдем, забудьте обо всем — не было нас в вашей жизни, и точка!

— Как вы интересно сказали. Умножает печали… — с удовольствием повторила Анна. — Это надо обязательно запомнить.

На пороге неожиданно появился Овалов. Он выглядел бодрым и умиротворенным одновременно. Эта волшебная перемена поразила Анну. Глаза ее радостно заблестели.

— Тебе уже лучше? — спросила она.

— Значительно, — небрежно ответил Овалов и, глядя мимо нее, сказал: — Женя, нам нужно поговорить. Тет-а-тет.

— Я выйду, — покраснев, сказала хозяйка.

— Нет-нет, — вмешалась я. — Это мы выйдем. На кухню. Извините. Мы ненадолго.

Когда мы уединились, я довольно резко спросила:

— Что ты хочешь мне сказать?

— Я скучал по тебе, — проникновенно ответил Овалов, делая попытку меня обнять.

Отстранившись, я холодно поинтересовалась:

— Даже в постели с Анной?

Овалов остановился, словно наткнувшись на стеклянную стену.

— Вот как? — насмешливо протянул он и, шагнув назад, прислонился плечом к дверному косяку. — Она тебе уже исповедалась?

Я промолчала.

— Это случайность, — хмуро сказал он немного погодя. — Я был не в себе, ты же знаешь. А она… Ты не представляешь, что это за существо! Оказывается, тогда, в парке, она приняла меня за Антонио Бандераса! Честное слово! Или за Роберта Редфорда… У нее в голове ничего не держится. Прекрасное, но дремучее создание!

— Странно ты отзываешься о человеке, благодаря которому ты все еще жив, — заметила я.

— Я жив благодаря тебе, Женя! — с чувством поправил меня Овалов.

— Женю можешь теперь забыть, — отрезала я. — Отныне я для тебя — работник по найму, и только! Кстати, я принесла все твои деньги.

— Надеюсь, ты взяла себе, что полагается? — озабоченно спросил он.

— Гонорар я беру, успешно закончив работу, а пока я не уверена, что мне удастся уберечь тебя от пули.

— А я — уверен, — твердо сказал Овалов. — Ты сумеешь это сделать. И поэтому настаиваю — возьми деньги сейчас.

— Давай не будем об этом. Тем более оплата у меня посуточная, и я намерена потянуть время. Давай подумаем лучше, как тебе выбраться из этой передряги. За мной следят. Может быть, тебе переехать в другой город?

Он махнул рукой.

— Ты не понимаешь — в России я везде как на ладони. У меня единственный шанс — заграница. И желательно подальше. Скажем, меня бы устроил Парагвай.

— Почему же ты сразу не поехал туда?

— Я не успевал оформить документы. А теперь и подавно не успею.

Я внимательно посмотрела на его помрачневшее лицо. Все-таки он чертовски привлекательный мужчина. Будь боевики Иван Иваныча женщинами, за моего клиента можно было бы не беспокоиться — ни у одной не хватило бы духу пристрелить этого шалопая.

— Ладно. Не умирай раньше времени, — сказала я ободряюще. — Что-нибудь обязательно придумаем. За такие деньги я всегда что-то придумываю.

Он посмотрел на меня исподлобья, с затаенной обидой. Кажется, мои разговоры о деньгах коробили его.

— Только заруби себе на носу, — продолжала я как ни в чем не бывало. — Инструкции мои выполнять строжайшим образом. Никаких контактов с внешним миром — ни живых, ни телефонных. Ничего самому не предпринимать. И постоянно быть наготове — я могу прийти за тобой в любой момент.

Он слушал, безразлично уставившись в угол.

— Будь благоразумен, — уже мягче продолжала я. — За стенами этого дома тебя караулит смерть. А я даже не знаю, сколько у нее лиц и как эти лица выглядят. Мы должны быть предельно осторожными.

— Да понял я, — буркнул Овалов. — Или ты думаешь, что я собрался подыхать? Не хочу я подыхать! — заявил он и вдруг улыбнулся ослепительной, почти детской улыбкой. — Я еще не все успел повидать на этой земле!

— Неужели не все?! — с притворным ужасом удивилась я.

— Представь себе! — кивнул Овалов и с энтузиазмом продолжил: — И вообще, знаешь, как я хотел бы умереть? Как Гоген — на далеких островах. В окружении беззлобных людей, глядя, как огромное солнце проваливается в Великий океан, и вспоминая тех, кого я в этой жизни любил…

— И обманывал! — подсказала я.

Овалов посмотрел на меня печально и оскорбленно.

— Ну вот — опять ты за свое! — проронил он безнадежно и махнул рукой.

Я легонько дотронулась до его ладони.

— Не обижайся. Это шутка. Пойдем к хозяйке, а то неудобно.

Мы возвратились в комнату. Анна смотрела на нас в напряженном ожидании и рассеянно терла пальцами лоб.

— Может быть, все-таки угостить вас чем-нибудь? — осторожно спросила она, переводя взгляд с меня на Овалова.

— Пожалуй, — сказала я с признательностью. — И если вы не возражаете, Анна, я побуду у вас до темноты, ладно?

— Конечно! — воскликнула она обрадованно. — Мы зажжем свечи, откроем шампанское. Устроим маленький праздник!

Овалов смотрел на нее с легкой усмешкой. Мне не понравился его взгляд, и я сочувственно спросила:

— Анна, а ваш Чернов не имеет привычки следить за тем, как вы проводите время в его отсутствие? Он не мог приставить к вам шпионов?

— Нет, — спокойно ответила Анна. — Ему все равно. Просто я обязательно должна быть свободна в его день. Но вы не беспокойтесь, теперь он появится не скоро.

— Вы тоже не беспокойтесь, — заявила я обнадеживающе. — Думаю, мы у вас не задержимся. Дня через два-три мы испаримся навсегда.

Анна опустила голову.

— Для меня это будет очень грустный момент, — тихо проговорила она.

…Мертвенный свет ночных фонарей уже наполнил опустевшие улицы и резко очертил черные кроны деревьев на тротуарах, когда я покинула дом гостеприимной Анны. Стоянка возле Управления образования тоже была пуста — лишь мой одинокий «Фольксваген» мирно дремал в тени старого вяза. Кругом не было ни души — только на другой стороне проспекта, удаляясь, торопливо стучали девичьи каблучки.

Я отперла дверцу и села в кабину. Переодевание заняло у меня не более двух минут. Вернув себе прежний облик, я завела мотор и поехала домой. Там вряд ли меня ожидали какие-то сюрпризы — преследователи теперь твердо убеждены, что Овалова следует искать где-то в городе, и будут следить в основном за моими перемещениями. Да еще за выходами из города. Вполне возможно, что у них имеется договоренность с администрацией вокзалов и с работниками ГАИ. Просто так мимо них не проскользнуть — это ясно.

Но ничего ценного мне пока в голову не приходило. Я оставила поиски решения до утра и просто покаталась по ночному городу, чтобы расслабиться и успокоиться.

Измена Овалова почти не огорчила меня — я ее предчувствовала. И все яснее понимала, что наша встреча была ошибкой судьбы, редкостной аномалией, диковинной нежизнеспособной зверушкой. Овалова нельзя было полюбить по-настоящему — он был призраком экрана, порождением девичьих ночных фантазий. При тесном прикосновении он исчезал, улетучивался, как, впрочем, и положено призраку.

И, несмотря ни на что, мне было жаль его. Может быть, он и заслуживал наказания, но не такого нелепого и беспощадного. Пусть он умрет так, как мечтает — за синим океаном, среди цветов и беззлобных аборигенов. Фильмы кончаются хеппи-эндом, и лишь потом наступает темнота.

А мной теперь руководило только честолюбие профессионала. Смириться с превосходством противника я не могла и не хотела. Глядя из окна своей квартиры на погасшие окна соседнего дома и гадая, в котором из них притаился невидимый наблюдатель, я поклялась, что не дам переиграть себя и на этот раз. А потом без колебаний сдеру с Овалова гонорар.

ГЛАВА 9

На следующий день я вернулась к своему обычному распорядку — утренняя пробежка, час силовых упражнений и прочее. Может быть, мне и не удалось убедить своих соглядатаев в отсутствии у меня неразрешимых проблем, но, по крайней мере, я продемонстрировала им присутствие духа и наличие прекрасной формы. Невозмутимость и отсутствие страха — это уже заявка на победу.

Я заканчивала завтракать, когда в квартире раздался телефонный звонок. Голос в трубке был мне незнаком.

— Але! Кто это? — Звонивший был откровенно нетерпелив и бесцеремонен. — Евгения Мартыновна Охотникова?

— Максимовна, с вашего позволения, — холодно ответила я.

— Чего? У меня здесь данные, что Мартыновна! — На другом конце провода зашуршали бумажками. — Но вы — Охотникова?

— Да, это я. А вы кто?

— Слепцов, из администрации города, — солидно и с удовольствием назвался звонивший. — Значит, так… К десяти ноль-ноль подойдете к нам в администрацию. К Рябчикову, в десятую комнату.

— Не поняла, — ответила я. — Зачем мне подходить к Рябчикову? Кто это вообще такой — Рябчиков?

Ответ последовал не сразу — видимо, Слепцов пребывал в немом изумлении.

— Рябчиков Николай Николаевич — председатель комиссии по делам религии, — назидательно проговорил он наконец.

— Но меня не интересует религия, — возразила я. — А сейчас тем более.

Слепцов снова потерял дар речи. Потом он довольно раздраженно уточнил мою фамилию, адрес и телефон. Все сходилось.

— Что же вы морочите мне голову! — сердито воскликнул он. — Речь идет не о том, что вас интересует или не интересует. Вот, у меня здесь записано — черным по белому — к десяти в десятую! Какие еще вопросы?!

— А что вашему Рябчикову от меня нужно?

В трубке послышались звуки, похожие на бормотание закипающего самовара.

— Это он вам сам скажет! — отрубил Слепцов, швыряя трубку на рычаг. Он был в отчаянии от моей тупости.

Звонок меня заинтриговал. Моя деятельность была далека от религии. Может быть, с баллонами цианида, спрятанными под кимоно, в город проникли посланцы Аум Сенрике? Или воины ислама тайными тропами спустились с гор? И вот на борьбу с ними бросают все силы, включая почтальонов и частных телохранителей?

Вообще тон приглашения меня покоробил и вызвал чувство естественного протеста. Зато шестое чувство подсказывало мне, что этим приглашением следует воспользоваться. Возможно, потому, что в нашей с Оваловым ситуации надеяться оставалось только на высшие силы? Протест свой я все-таки выразила: отправилась в администрацию, облачившись в старые джинсы и хлопчатобумажную майку с надписью «Техас». Я не стала наводить никакого макияжа, а волосы просто стянула в пучок на затылке.

Перед тем как сесть за руль, я демонстративно облазила со всех сторон свой «Фольксваген» в поисках новых технических устройств, но ничего не обнаружила. Из этого я сделала вывод, что мои преследователи или перешли на какие-нибудь микропроцессоры новейшего поколения, или намерены вести слежку дедовским безотказным способом — с помощью невооруженного глаза. Что ж, в таком случае у меня появляется шанс познакомиться с ними поближе.

В администрацию города меня пустили не сразу — путь мне заступил здоровенный охранник в новенькой пятнистой форме. Он был корректен, как дипломат, и непреклонен, как пограничник, и посоветовал мне обратиться сначала в бюро пропусков. Такая постановка вопроса привела меня в уныние, и я уже прикидывала, не развернуться ли мне пятками назад, но тут выяснилось, что пропуск на меня уже заготовлен. Я сразу же испытала неслыханный прилив энтузиазма, словно человек, выигравший круиз вокруг Европы, и гордо прошествовала мимо охранника. Я чувствовала себя в этот момент секретным специалистом, имеющим допуск пятой ступени.

В кабинете меня встретила секретарша, которая сидела среди телефонов, компьютеров и факсов, словно охотник в засаде. При этом лицо ее постоянно сохраняло сдержанно-тревожное выражение, точно за дверью, которую она охраняла, находился не муниципальный чиновник, а безнадежный больной.

— Вы к Николаю Николаевичу? — озабоченно спросила она. — Я сейчас доложу.

Она на секунду исчезла за кожаной дверью, а потом появилась снова и разрешила мне войти. Николай Николаевич сидел за большим казенным столом. У него была монументальная фигура, тяжелые щеки и взгляд сфинкса, которым он смотрел не на меня, а в некую мистическую точку, которая находилась на противоположной стене чуть повыше плинтуса.

— Вы по какому вопросу? — безо всякого выражения произнес он.

— Вот здрасьте, — не удержалась я. — Это вы должны мне объяснить, по какому вопросу. Так сказал Слепцов. У вас работает Слепцов?

— Григорий Степаныч? — мрачно оживился сфинкс, услышав знакомое имя. — Это наш делопроизводитель… Но они там что — все с ума посходили, что ли?! — Рука его потянулась к кнопке селекторной связи, и он плачущим голосом крикнул: — Марина!

Секретарша возникла на пороге мгновенно. Рябчиков устало махнул в мою сторону рукой и опять поинтересовался, не сошли ли с ума его коллеги. Марина, наклонившись к его мясистому уху, принялась что-то поспешно объяснять. Постепенно между ними завязалась беседа, конца которой не было видно. Прислушавшись, я уловила, что обсуждают они дела, уже совершенно не имеющие ко мне отношения, и решила о себе напомнить. Они разом замолчали и с недоумением уставились на меня. Потом Рябчиков поморщился и крикнул:

— Вами займется Липатов, идите!

— Липатов Андрей Тимофеевич, — строго добавила секретарша. — Двадцать шестая комната. По коридору — направо.

И они, тут же забыв обо мне, пустились в свои бесконечные переговоры. Спесь моя от права быть допущенной на такой ответственный объект уже улетучилась, и больше всего мне хотелось снова оказаться на свежем воздухе, подальше от монументальных фигур. Однако меня уже не на шутку разбирало любопытство, кому и зачем я могла здесь понадобиться, и я отправилась к Липатову.

В двадцать шестой комнате находились четверо мужчин. Один щелкал клавишами компьютера и, глядя на чередующиеся на экране таблицы, вполголоса восклицал: «Ничего не понимаю!», еще двое курили возле открытого окна, а четвертый, сидя на столе, громогласно и живо им рассказывал, какая в эти выходные выдалась у него рыбалка. При моем появлении все замолчали и с большим интересом на меня уставились.

— Могу я видеть Андрея Тимофеевича? — сухо осведомилась я.

Рыболов немедленно спрыгнул со стола и пошел мне навстречу. У него было круглое жизнерадостное лицо и масляные глаза. С первого взгляда было ясно, что рыбалка — не единственное его увлечение.

— Несомненно! — воскликнул он, радушно улыбаясь. — Вы меня можете видеть, слышать, а при желании, — тут он подмигнул своим коллегам и захохотал, — даже осязать! Я весь к вашим услугам!

— У меня нет желания вас осязать, — нелюбезно ответила я. — Мне и видеть-то вас не очень хочется. Единственное мое желание — выяснить, кому я здесь понадобилась и зачем. Я уже полчаса околачиваюсь в вашей богадельне, и никто мне ничего не желает толком объяснить.

— Вы — Охотникова! — словно прозревая, вскричал ничуть не обидевшийся Липатов.

Я кивнула. Липатов подвинул мне стул и усадил, предупреждающе поддерживая меня при этом за разные места. Было очевидно, что в его организм вирус монументальности проник пока совсем неглубоко.

— Вот, коллеги, полюбуйтесь! — провозгласил Липатов. — Вы небось думаете, что перед вами просто красивая женщина? А перед вами, между прочим, лучший телохранитель города, черный пояс по карате, наша русская Никита!

Все взоры сосредоточились на мне. Даже тот, что возился с компьютером, оставил свое занятие и, открыв рот, уставился на меня.

— А вы что же, — спросил меня кудрявый и пухлый молодой человек, который у окна отравлял себя никотином, — любого, значит, мужика завалить можете? — В голосе его звучало неподдельное уважение, и это было приятно.

— Мужика! — завопил Липатов презрительно. — Да она нас всех тут может завалить — одной левой, заметь! — Он сообщил это с такой горячностью, будто был моим менеджером.

— А я считаю, — скрипучим голосом возразил второй курильщик, — что ни одна баба с мужиком не справится, если он не размазня, а настоящий мужик!

Его скептицизм меня удивил, потому что сам он был сутулым, желтолицым и тощим и при этом беспрерывно кашлял. Тут они затеяли спор, в котором верх взял громогласный Липатов. Он попросил меня немедленно продемонстрировать маловерам на нем какой-нибудь приемчик.

— Как-нибудь в другой раз, — пообещала я. — А сейчас давайте ближе к делу. Или вы хотите предложить мне вести у вас курс самообороны?

— А что?! — загорелся неугомонный Липатов. — Это мысль. Я бы с удовольствием с вами потренировался, — он облизнулся.

— Все! Закончили, — прервала я его. — Теперь мне становится понятно, почему в городе постоянные перебои с водой и отвратительно ходит общественный транспорт.

— Ну-у, это к нам как раз не относится! — прогудел Липатов. — У нас все в ажуре! Взять хотя бы…

— Андрей Тимофеевич! — напомнила я.

— Понял! — закричал Липатов, поднимая умоляюще руки. — Излагаю… Евгения Максимовна, вы читали сегодняшние газеты?

Я отрицательно покачала головой. Липатов оглянулся, взял со стола газету и протянул мне. Толстым, пожелтевшим от табака пальцем он ткнул в заметку, обведенную синим фломастером.

В заметке сообщалось, что в наш город с неофициальным визитом прибыл пастор Генрих Ланге, германский подданный. Цель визита — налаживание связей с местной немецкой диаспорой, а также создание предпосылок конструктивного диалога между православной и протестанской конфессиями, что в свете нашей нынешней открытости и стремления к вышеупомянутому диалогу можно только приветствовать. К сожалению, писала газета, визит в первый же день был омрачен безобразной выходкой хулиганствующих молодчиков из псевдопатриотической организации «Община», которые забросали гостя города овощами и нанесли легкие телесные повреждения. Благодаря вмешательству милиции инцидент был остановлен, и пастор серьезно не пострадал. В своем интервью он даже заявил, что обиды ни на кого не держит, что он все понимает, что семьдесят лет гонений на верующих не могли пройти бесследно и что эти заблудшие сами не ведают, что творят.

— Все прочитали? — спросил Липатов.

— Прочитала, — сказала я. — Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

— Дело вот в чем, — принялся объяснять Липатов. — Пастор теперь напуган до крайности — боится высунуть нос из гостиницы. А ему через три-четыре дня в Берлин улетать. Диалог надо срочно вести, конструктивный. А как его вести? По телефону? Конфессии не поймут. Прикинул немец и попросил найти ему телохранителя. Визит, конечно, неофициальный, частный, можно сказать, визит. Мы, администрация, в принципе не обязаны — но решили пойти навстречу. Чтобы, как говорится, не ударить в грязь лицом. А то, понимаешь, пойдут слухи на международном уровне, что у нас тут экстремизм на религиозной почве.

— Очень интересно, — сказала я. — А кто порекомендовал вам именно меня? От кого вы услышали мою фамилию?

Липатов смешался.

— Порекомендовал? — морща лоб, пробормотал он. — Кто же вас порекомендовал? Вот, черт возьми! А я ведь и не знаю, кто порекомендовал. Данные мне дал Слепцов. Может быть, спросить у него?

— Ну, ладно, — перебила я его. — Только учтите, что я не работаю на общественных началах. У вашего пастора с кредитоспособностью все в порядке?

Липатов пожал плечами.

— Небось если раскатывает везде, значит, денежки водятся — я так думаю. Да мы спросим на месте! На самом деле: хочешь, чтоб охраняли — раскошеливайся! А за так — извини-подвинься! У нас теперь тоже капитализм. Значит, в принципе согласны?

Я кивнула. В голове моей начала зарождаться пока еще очень туманная дерзкая идея. «Этот незадачливый пастор, — подумала я, — возможно, послан мне судьбой».

— У него сейчас в гостинице телевизионщики сидят, — сообщил Липатов. — Пока мы машину ищем, он как раз освободится.

— Я на машине, — обрадовала я его.

— О! Отлично, — похвалил Липатов. — А мы тут безлошадные. Дел невпроворот, а транспортом не обеспечивают. Вот и бегаешь, ищешь, кому бы на хвост запрыгнуть. А дела стоят.

— Кончайте трепаться, — сказала я. — Поехали, — я еще рассчитывала застать на месте телевизионщиков.

Мы успели вовремя. Работники телевидения как раз покидали гостиницу, направляясь к своему белому фургончику. Я попросила Липатова подождать меня в вестибюле и подошла к телевизионщикам.

— Эй, ребята! — сказала я негромко. — Есть дело на сотню зеленых.

Они остановились и с интересом уставились на меня. Оба были в джинсовых костюмах и грязных кроссовках. Оператор нянчил на плече видеокамеру и жевал жвачку.

— Пастора снимали? — осведомилась я.

— Ну, — коротко сказал репортер.

— Большой кусок получился?

— Минут на двенадцать. А тебе зачем?

— Мужики! — сказала я проникновенно. — Вам за этот репортаж какую сумму отвалят?

— Сумму? — скептически откликнулся оператор, переставая жевать. — За этот божий одуванчик? Гриш, какую нам сумму отвалят?

— Это в Москве суммы, — мрачно ответил репортер. — А у нас сума, а не сумма! Горе одно.

— Тогда, может, столкуемся, мужики? — нажала я. — Я вам за эту пленку сотню дам. По рукам?

Телевизионщики переглянулись.

— Так нам это для новостей, — неуверенно проговорил Гриша. — Чтоб отразить… Жив и здоров наш пастор, так сказать.

— А-а, брось, Гриш! — презрительно сказал оператор. — Один хрен в эфир секунд десять дадут — чихнуть не успеешь. Скажем на базе, что питание в самый интересный момент сдохло. Только, девушка, — обратился он ко мне. — Ты зря про сотню говоришь. Две сотни — вот это самое то!

— Идет! — согласилась я.

Они вручили мне кассету, взяли деньги и, заметно воспрянув духом, побежали к машине. Я положила кассету в сумочку и вошла в вестибюль. Липатов, скучавший на диванчике под декоративной пальмой, увидев меня, вскочил и, галантно предложив руку, повел на второй этаж.

Приезжий занимал скромный одноместный номер с видом на шумную улицу. Он встретил нас, широко улыбаясь и протягивая для рукопожатия узкую белую ладонь. На его гладко выбритом лице не было заметно никаких следов побоев — видимо, легкие телесные повреждения пришлись на другие части тела. Одет он был в неказистый черный костюм и белую рубашку без галстука.

После взаимных приветствий пастор на ломаном русском языке предложил нам садиться. Мы уселись в кресла по разным углам помещения, а хозяин, извинившись, что не может предложить нам в данный момент по чашечке кофе, принялся расхаживать по комнате, нервно жестикулируя и излагая свои проблемы глубоким гортанным голосом. Собственно, он повторял то, о чем было написано в газете, но более страстно, с пылом истинного проповедника.

— Где вы научились так хорошо говорить по-русски? — поинтересовалась я.

— Это не совсем хорошо, — серьезно ответил пастор, останавливая на мне простодушный взгляд. — Мой отец служил Люфтваффе, многий срок на русском плену. Он говорил по-русски — я слушал ребенком. Я брал еще курсы. Нам нужно не воевать, а духовно близиться! Я с миссией сюда. Но здесь, к печали, не всякий готов близиться! Увы!

— Это верно, — согласилась я. — Тут у нас палец в рот не клади!

— А вот это, кстати, и есть ваш телохранитель! — вмешался Липатов, которому не хотелось, чтобы разговор скатывался на зыбкую почву экстремизма. — Прошу любить и жаловать! Охотникова Евгения Максимовна!

— О! Фрау-бодигард? — изумился пастор. — Много рад! Но… вы гарантирен мою безопасность, фрау Мак-симовна?

— Несомненно, — ответила я не колеблясь. — Пока я с вами, ни один хулиган к вам не подойдет. Просто не успеет. Но есть одна маленькая деталь — безопасность стоит денег, уважаемый герр Ланге!

Пастор нахмурился и пожевал губами. Чувствовалось, что эту особенность безопасности он не одобряет.

— Натюрлих! — проронил он наконец. — Какая есть ваша цена?

— Разумная, — спокойно ответила. — Двести долларов в сутки плюс накладные расходы. Если вы хотите, чтобы я находилась при вас и в гостинице, придется снять для меня номер.

Герр Ланге посмотрел на меня беспомощным взглядом, а потом повернулся к Липатову, как бы ища у него защиты. Липатов развел руками. Пастор в смятении опять прошелся по номеру и выглянул в окно. Вид чужой улицы, кажется, убедил его.

— Гут, — кисло произнес он.

— У вас на сегодня запланированы еще какие-нибудь встречи? — спросила я.

— Запланированы. Да, — отрывисто произнес он. — Здесь мой план.

Он взял со стола листок и протянул мне. Аккуратным почерком были записаны все дни пребывания герра Ланге на нашей земле. Из этого плана следовало, что через три дня, двадцатого, он улетал в Берлин.

— Сегодня у вас встреча с представителями немецкой диаспоры? — спросила я на языке пастора, заглядывая в листок.

— Да. В институте культуры, — хмуро подтвердил пастор. — В любезно предоставленной аудитории, — тут лицо его просветлело, и он спросил: — Фрау знает наш язык?

— Да, я училась, — скромно ответила я. — Правда, мой папа в плен не попадал.

— Ребята, — сказал Липатов, вставая. — Я так понял, международное соглашение состоялось? Тогда я побежал. Хорошо бы, конечно, отметить это дело…

— В отделе отметите, Андрей Тимофеевич! — сказала я. — А то пройдет слух по всем конфессиям, что у нас тут проповедников спаивают.

Липатов хохотнул.

— Верно мыслите! — согласился он. — Значит, я пошел. А вы все-таки заглянули бы к нам, приемчики какие-нибудь показали!

— Даст бог, загляну! — пообещала я.

Мы остались вдвоем с пастором, который, впрочем, тут же, извинившись, удалился в соседнюю комнату, сославшись на необходимость готовиться к предстоящей встрече. Через некоторое время через приоткрытую дверь до меня донеслось его размеренное бормотание, в котором искаженные русские слова мешались с чеканными немецкими.

Воспользовавшись моментом, я пошарила на столе, заваленном бумагами, книгами и кассетами. Здесь же находился и паспорт на имя германского подданного Генриха Ланге с аккуратно вложенным авиабилетом на рейс Тарасов — Берлин, который был намечен на двадцатое число. Я внимательно осмотрела их — ни документ, ни билет не вызывали сомнений в их подлинности.

В этот момент безумный и дерзкий план окончательно сформировался в моей голове. Я решила отправить Овалова в Берлин. Он — актер? Вот пускай и сыграет свою главную роль. Это будет авантюра чистой воды. Но не в такой ли воде Овалов чувствует себя как рыба? Конечно, это будет не очень-то честно по отношению к несчастному пастору, но я была уверена, что заставлю Овалова взять на себя все возможные издержки и немедленно вернуть хозяину паспорт. Я надеялась, что неприятности пастора продлятся не более недели и уже мысленно прикидывала, каким образом их лучше обосновать — возможно, происками все той же злокозненной «Общины» В случае же непредвиденных осложнений можно будет обратиться к Липатову — он, кажется, не прочь со мной сотрудничать.

Решив, кстати, уточнить, что представляет собой эта самая «Община», я позвонила знакомому журналисту, который был в курсе всех городских дел. Сама я никогда о такой организации не слышала, и теперь было самое время восполнить этот пробел.

— Ты имеешь в виду вчерашнее сообщение об инциденте в аэропорту? — спросил журналист. — Со святым отцом?

— Он не святой, — поправила я. — Святые отцы у католиков, а этот, по-моему, протестант.

— Ну бог с ним, — сказал журналист. — Что касается этой самой акции, то я, признаться, удивлен. До сих пор мне не приходилось слышать ни о каких «Общинах». Вообще религиозные организации в нашем городе никогда агрессивностью не отличались. Я тебе так скажу — или это что-то новенькое, и они таким экстравагантным способом спешат заявить о себе, или это какая-то политическая игра, но кто в нее играет и каковы ставки — ума не приложу. Если хочешь, я поспрашиваю тут у ребят. Куда тебе позвонить?

Я пообещала, что позвоню завтра сама. То, что я услышала от журналиста, озадачивало. Никому не известный пастор, организация, о которой никто не слышал, телохранитель Охотникова, тоже, в общем-то, не афиширующая свою деятельность — выстраивалась странная, пожалуй, даже подозрительная цепочка. Впрочем, меня больше интересовал его паспорт — он-то, я готова была поклясться, был настоящим! Я решила повременить с подозрениями и принялась мысленно выстраивать детали своего плана.

Примерно через час появился пастор. Его сосредоточенный вид и стопка конспектов под мышкой свидетельствовали о том, что к встрече он уже вполне готов. Решительность его, впрочем, значительно поколебалась, когда я напомнила ему о необходимости снять мне номер в гостинице.

Помявшись и тщательно подбирая слова, Ланге сообщил мне, что еще раз все обдумал и счел нецелесообразным беспокоить меня в течение полных суток. Он, мол, надеется на компетентность гостиничной администрации и не допускает возможности проникновения экстремистов в отель. В связи с изменившимися обстоятельствами он надеется, что фрау-телохранитель сочтет возможным уменьшить сумму гонорара ровно в два раза.

Поскольку совесть моя была не совсем чиста, я с легким сердцем была готова снизить сумму гонора хоть в сто раз, но пастору об этом сообщать не стала, а просто заявила, что принимаю его условия.

Ланге просиял и пригласил меня отобедать в гостиничном ресторане.

— Полагаю, фразу сама за себя платит? — с любезной, но несколько нервной улыбочкой поинтересовался он.

Его жмотство уже начинало меня утомлять, но я и тут горячо поддержала его, заверив, что феминизм уже пустил достаточно глубокие корни в нашем отечестве, и любая женщина скорее повесится, чем позволит заплатить за себя. Пастор одобрительно кивнул, но тут же снова увял, вспомнив, что ему нужно заказать к половине второго такси.

— Не беспокойтесь, — сказала я, с удовольствием прогнозируя очередную смену пасторского настроения. — Моя машина в вашем распоряжении.

Я не ошиблась — неожиданно сэкономив на такси, пастор снова ожил и пообедал с огромным аппетитом. В тот момент, когда он приступил ко второму блюду, я извинилась и покинула ресторан. Поднявшись в номер, я наскоро набросала на листке из записной книжки послание Овалову. В нем я вкратце обрисовывала ситуацию, в которой оказалась, и просила его мобилизовать весь свой талант, чтобы за оставшиеся два дня успеть перевоплотиться в берлинского пастора. К записке я прилагала видеокассету. Едва я успела завернуть кассету в пакет и спрятать в сумочку, как возвратился Ланге, сытый и умиротворенный.

— Фрау вполне готова? — поинтересовался он.

Я была готова. Мы спустились в холл и вышли на улицу. Пастор шел за мной следом, низко наклонив голову, то ли репетируя про себя текст предстоящего выступления, то ли опасаясь ожидающего за углом террориста с корзинкой переспелых овощей. Однако наше появление прошло никем не замеченным, и мы, спокойно усевшись в машину, также без приключений доехали до Института культуры.

Нас встретили заместитель директора и представитель диаспоры. Последний выглядел несколько растерянным и смущенным.

— Нам звонили из администрации, — сообщил он мне, словно оправдываясь. — Но буквально вчера. Мы, собственно, даже не успели никого оповестить. Лето. Отпуска, огороды… Сами понимаете. Удалось собрать человек десять. Обычно о таких встречах договариваются за месяц, за два. Неудобно получилось.

Но мой пастор, кажется, ничуть не был шокирован немногочисленностью аудитории. Разложив на кафедре свои бумажки и нацепив на нос большие роговые очки, он с большим усердием принялся разглагольствовать о неустанных трудах, целеустремленности и помыслах, направленных к господу. Его гортанный голос звучно разносился по пустынной аудитории.

От немногочисленных, вежливых до скованности слушателей трудно было ожидать каких-либо эксцессов, тем более что в свете последних сообщений заговорщики с овощами оказывались существами полумифическими. И я со спокойным сердцем оставила Ланге наедине с аудиторией. После недолгих поисков в конце коридора я нашла незапертый кабинет с телефоном. Не теряя ни минуты, я набрала номер Анны. Она почти сразу взяла трубку.

— Слушай внимательно, — сказала я вполголоса. — Сегодня вечером, как только стемнеет, я поеду домой. Жди меня на углу Советской и Пугачевской. Там около пятиэтажки стоят мусорные ящики. Я сверну с Советской и выброшу в ящик пакет. Как только убедишься, что все чисто, заберешь этот пакет и вернешься домой. Тебя никто не должен видеть! Поняла?

— Я все поняла, — серьезно ответила Анна.

— Отбой, — сказала я и вернулась в аудиторию.

Пастору так и не удалось завязать со слушателями оживленного диалога. Некоторые украдкой поглядывали на часы. Я плохо разбираюсь в теологии, но мне показалось, что выступлению Ланге не хватает конкретности и истинно проповеднического пыла. Он изъяснялся округлыми общими фразами, которые скорее скрывали, чем разъясняли позицию и цели оратора. Ответив на два-три вопроса, которые ему, по-моему, из жалости задали слушатели, Ланге завершил выступление, и мы поехали в гостиницу.

По дороге я поинтересовалась, доволен ли он итогами своей встречи.

— О, весьма! — напыщенно заявил Ланге, глядя прямо перед собой неподвижными строгими глазами.

— А вам не кажется, — небрежно спросила я, — что людей было маловато? Если бы вы связались с местными организациями за месяц до визита, наверное, сбор был бы полнее.

— Именно так! — огорченно заявил пастор. — Именно за месяц! Полагаю, здесь теряют бумаги. Трудная страна! Бюрократический машин!

Мы приехали в гостиницу, и до ужина пастор занимался тем, что готовился к завтрашней встрече — видимо, перетасовывал свои банальности.

Я умирала со скуки. Что и говорить, мое сотрудничество с Оваловым было не в пример веселее. После ужина приободрившийся Ланге сообщил, что отправляется отдыхать и на сегодня больше не нуждается в моих услугах.

Я не стала возражать и, распрощавшись, покинула пастора. Мой «Фольксваген» был припаркован в соседнем квартале. Усевшись в кабину, я опять принялась обдумывать свой план. Если сегодня все пройдет удачно и пленка окажется в руках Анны, то дальнейшее будет во многом зависеть от расторопности и таланта Овалова. В ночь на двадцатое мы поменяем Овалова и пастора местами. Возможно, на пастора нападут боевики из грозной «Общины» — они разденут его, ограбят и отвезут за город. Когда он сможет активно вмешаться в события, Овалов будет уже далеко. Я приму живейшее участие в делах пастора, который неосмотрительно отказался от круглосуточных услуг телохранителя, и не более чем через неделю возвращу ему паспорт и деньги, проведя блестящее параллельное расследование.

Между тем сумерки сгущались. Город украсился вечерними огнями: радужными сполохами реклам, уютным свечением зашторенных окон, мерцающими светляками автомобильных фар. На тротуарах появлялось все больше модно одетых молодых людей, группировавшихся вокруг ярко освещенных столиков уличных кафе.

Когда над крышами домов в густо-синем небе отчетливо и ясно засияли звезды, я завела мотор и поехала на конспиративную встречу. И тут я впервые ощутила беспокойство — за мной следили. Автомобиль следовал за мной в почтительном отдалении, но, свернув несколько раз в переулки, я неизменно обнаруживала его у себя на хвосте. Когда я увеличивала скорость, преследователь подтягивался ближе и отставал, когда я притормаживала.

Выехав на Советскую улицу, я прибавила скорость и, пользуясь отсутствием движения, за два квартала до поворота выключила все огни. С погашенными огнями я на всем ходу свернула на Пугачевскую, притормозила и швырнула пакет с кассетой в открытое окошко машины. Описав дугу, он беззвучно шлепнулся в мусорный ящик, а я тут же поехала дальше, в конец квартала.

На следующем углу я притормозила и стала наблюдать, что произойдет. Автомобиль, преследовавший меня, проскочил перекресток. Но я была уверена, что он еще появится. Так и произошло. Развернувшись за углом, он выехал на Пугачевскую и стал медленно приближаться. Через минуту он проехал мимо меня и свернул направо. Мужчину, сидящего за рулем, мне рассмотреть не удалось. Он же сделал вид, что оказался здесь совершенно случайно и даже не повернул головы в мою сторону.

Я оглянулась назад. Улица была пуста. Из темного промежутка между дальними домами вдруг появилась женская фигура и, быстро перейдя через тротуар, наклонилась над мусорным баком. Я представила себе, что должна испытывать, роясь в отбросах, такая роскошная женщина, как Анна, и внутренне содрогнулась. Но она выполнила свою миссию быстро и четко и опять исчезла в темноте ночи, словно ее здесь и не было.

Подождав еще минут десять, я двинулась дальше и на протяжении всего этого пути могла любоваться в зеркало на огоньки автомобиля моего неведомого «поклонника». На подъезде к моему дому огоньки вдруг стали приближаться, и через некоторое время, когда я сворачивала на стоянку, преследователь обогнал меня. По-моему, он хотел убедиться, что я направляюсь именно домой. Я не стала его разочаровывать, заперла машину и поднялась к себе в квартиру.

После тщательного осмотра стало ясно, что здесь вновь побывали незваные гости — опять пришлось обезвреживать телефон. Жучки были понатыканы и в других местах, включая даже туалет — видимо, мои планы на будущее все больше интересовали людей Ивана Иваныча, и мой новый контракт не успокоил, а еще сильнее насторожил их.

Но я не стала заниматься всей этой аппаратурой, а просто завалилась спать, как невинный младенец. Этот нудный, без ярких впечатлений, но полный внутреннего напряжения день вымотал меня до последней степени. Едва коснувшись головой подушки, я провалилась в сон.

Среди ночи вдруг раздался длинный и, как мне показалось, зловещий телефонный звонок. Я словно ошпаренная вскочила с постели и сняла с аппарата трубку. Мысленно я тут же поблагодарила своего ангела-хранителя, который заставил меня проявить достаточное благоразумие и проверить вечером телефон. Звонил Овалов.

Голос его звучал иронично и тревожно одновременно:

— Звоню, потому что должен предупредить. Сыграть твоего фальшивого пастора для меня — раз плюнуть. Несколько лет назад я работал с ним в Италии. Он ас в банковских делах, но как боец — не очень. Его обязательно кто-то будет подстраховывать — учти это. Ну а вообще — к двадцатому буду готов, не сомневайся. Целую тебя.

В трубке послышались короткие гудки. Глядя в темноту, я отчетливо и с искренней досадой сказала:

— Извините, вы, кажется, ошиблись номером!

ГЛАВА 10

Итак, они чуть не провели меня. Но я была не в обиде. То, что мой пастор оказался всего лишь приманкой, снимало многие проблемы. Во-первых, моя совесть немедленно успокоилась. Во-вторых, господину Ланге можно было ничего не возвращать — ни паспорт, ни деньги — они были не его. В-третьих, преимущество было теперь на нашей стороне. Важно было его не упустить.

Вряд ли противная сторона ожидала, что Овалов сумеет воспользоваться чужими документами. Демонстрация паспорта и авиабилета была рассчитана на меня — я должна была поверить в непричастность пастора к нашим делам, а заодно клюнуть на приманку и попытаться завладеть документами. Видимо, Ланге не будет ни удивляться, ни протестовать, если однажды я вдруг предложу ему заскочить к своим знакомым. Думаю, ради этого он без колебаний отменит любую запланированную встречу. И под мешковатым пиджаком у него наверняка окажется в нужный момент не молитвенник, а пистолет, заряженный специальными капсулами. Все произойдет, как и предсказывал Иван Иваныч, совершенно бесшумно, а наши трупы будут найдены очень не скоро, потому что господин Чернов — человек занятой и навещает свою увлекающуюся пассию от случая к случаю. Герр Ланге к тому времени будет уже в Европе, за тысячи миль отсюда, свободный от всяких подозрений.

Они подбрасывали мне соблазнительный вариант, надеясь, что я сыграю роль троянского коня и сама выведу их человека на цель. Они, видимо, не сомневались в успехе, и ненавязчивая слежка была лишь необходимой подстраховкой. Ноты были расписаны, и мне оставалось только правильно сыграть по ним. Я и собиралась сыграть все — до единственной последней ноты. Вместо нее пойдет импровизация, которая вряд ли им понравится.

На следующий день ничего необычного не произошло. Пастор был спокоен и зануден, как обычно. Мы побывали с ним в трех школах, где по новомодному обычаю ученикам преподавали Закон божий, но где, по случаю каникул, почти никого не было, а также встретились с каким-то православным священником, и везде герр Ланге сумел нагнать такой скуки, что вокруг него на лету дохли мухи. Теперь я не осуждала его — бедняга занимался не своим делом. Наверное, он сумел бы развернуться во всем блеске, если бы избрал себе привычную личину банкира, но, возможно, банкира с такой именно внешностью вовсю разыскивает Интерпол. Или герр Ланге должен принять участие в какой-то церковной афере и теперь попутно вживается в образ, кто знает. В сущности, меня это уже не интересовало, ведь я собиралась основательно попортить герру Ланге всю дальнейшую карьеру.

Мы снова вместе отобедали и отужинали, а вечером расстались — к обоюдному удовольствию. И снова меня пасли до самого дома — но, правда, не так явно. Или сменщик был более аккуратен, или он просто не так бросался в глаза, потому что выехала я засветло, и движение на улицах было гораздо интенсивнее.

Наконец наступило девятнадцатое число. В моем пасторе что-то неуловимо изменилось. Он казался более сосредоточенным и хмурым, чем обычно, и почти со мной не разговаривал.

Одну встречу — с представителями Красного Креста — пришлось отменить из-за каких-то неувязок, и я мысленно от души поздравила их с такой удачей. Вторая — с представителями протестантской церкви — состоялась, но прошла в такой угнетающей обстановке, что встречающиеся стороны не чаяли, как бы поскорее расстаться.

Пастор был совершенно не в своей тарелке, нес какую-то унылую чепуху, путал слова и невпопад отвечал на вопросы. По-моему, все мысли его занимал единственный вопрос — когда же наконец я приглашу его зайти куда-нибудь.

И он дождался этого приглашения, когда уже в машине пожаловался:

— Нездоров! Жара, утомление… Здесь не отличный климат! Плохая пища. Я истощен, испытываю головокружение…

— Если не возражаете — можно зайти к моим друзьям, — предложила я. — Они живут здесь неподалеку. Выпьем по чашечке кофе — вам сразу станет лучше.

Сначала он ничего не ответил. Видимо, боялся, как бы голос его не выдал. Потом закряхтел и, продолжая разыгрывать из себя европейца, осведомился:

— А будет ли удобно? Без предварительного звонка?

— У нас так принято, — весело ответила я. — Без звонка и без стука…

— Вундербар! Чудесно! — тоже повеселев, воскликнул он.

«Это еще не вундербар, — подумала я, — вот когда вы вламываетесь по ночам к незнакомым людям, — это, действительно, вундербар. Так что не дрейфь, пастор, самое восхитительное еще ждет тебя впереди». Мой «Фольксваген» петлял по центру города до тех пор, пока я не вычислила подстраховщика. Он упорно повторял за мной все повороты на «Москвиче» морковного цвета. Колымага была с местным номером — видимо, теперь они использовали машины, взятые напрокат.

— Боюсь, нас преследуют, — делая зловещее лицо, сообщила я пастору. — Посмотрите на тот красный автомобильчик — не узнаете водителя? Держу пари, это опять «Община»! Они охотятся за вами! Придется нам обойтись на этот раз без кофе.

Герр Ланге нервно обернулся. Разумеется, он узнал водителя. Наверняка он даже подал ему какой-то знак — так ему хотелось в этот момент кофе. «Москвич» немедленно прибавил скорость, обогнал нас и исчез в потоке машин. Пастор облегченно откинулся на сиденье и сказал:

— Уф! Вы ошиблись! Абсолютно посторонний водитель!

Ну что ж, посторонний, так посторонний. Я тут же свернула в переулок, проехала через проходной двор, еще через один и остановила машину возле дома Анны. Я не тешила себя иллюзиями — у них было достаточно возможностей и времени присобачить на «Фольксваген» новый маячок. Так что в скором времени здесь следовало ожидать появления рыжего «Москвича». Или пан, или пропал. На карту было поставлено все.

Мы вышли из машины. Пастор с любопытством осматривался по сторонам, наверное, пытаясь запомнить ориентиры. Я поторопила его.

— В этот подъезд, пожалуйста! — сказала я.

Мы вошли в лифт. Ланге был невозмутим и собран. Сейчас он совсем не походил на пастора. Да и на банковского аса тоже. Он был похож на спортсмена перед ответственным стартом — например, на чемпиона по стендовой стрельбе.

Лифт лязгнул и остановился на площадке четвертого этажа. Мы вышли из кабины. Двери с глухим стуком захлопнулись, и лифт, подвывая, провалился в шахту. Я шагнула к двери Анны и нажала на кнопку звонка. Пастор смущенно кашлянул и медленно расстегнул пуговицы на своем пиджаке. Я сделала вид, что не заметила этого движения. Щелкнул замок, и дверь квартиры распахнулась. На пороге стояла Анна, одетая в лиловое вечернее платье. Наверное, она не сочла возможным одеваться во что попало в такой ответственный день. Она изо всех сил старалась держать себя в руках, но ей это плохо удавалось, и лицо ее выглядело болезненно-бледным и напряженным. Пастор вопросительно взглянул на меня — я бы даже сказала, испытующе — но я лишь улыбнулась в ответ и предложила ему входить. Пропуская его вперед, я одновременно стряхнула с плеча ремешок своей сумочки.

В ней лежал сюрприз для пастора. Едва он шагнул в прихожую, подставив мне на секунду спину, я выхватила из сумочки электроразрядник и приложила его к пасторской шее. Мгновенная судорога пробежала по его телу от головы до пят, и он, даже не охнув, повалился на пол лицом вниз. Анна тихо вскрикнула. Я приложила палец к губам и захлопнула дверь.

— Где Овалов? — быстро спросила я. — Нужно перетащить этого в комнату.

Овалов уже появился в прихожей. Ничуть не удивившись, он немедленно подхватил герра Ланге под мышки и отволок в комнату. Анна шла за ним по пятам, точно во сне, с беспокойством всматриваясь в наши замкнутые деловитые лица.

— Переодевайся! — скомандовала я Овалову и, обернувшись к Анне, поинтересовалась: — У вас есть коньяк?

Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Я велела ей налить рюмку и тут же заставила выпить. Через минуту коньяк сделал свое дело — лицо Анны порозовело, и она обрела способность соображать.

— Я так боюсь! — призналась она.

— Я тоже, — успокоила ее я. — Но все будет хорошо, вот увидите! У вас ведь найдется грим? И ножницы с бритвой? Нужно нанести последние штрихи на физиономию нашего друга — сделать залысины, подрумянить щеки…

— Да-да, — кивнула она. — Конечно, у меня все есть.

Овалов уже стянул с пастора пиджак. Как я и полагала, под мышкой у берлинского гостя был закреплен пистолет. Я немедленно разрядила его и отправила капсулы в унитаз. Овалов тем временем окончательно раздел пастора и теперь с отвращением натягивал на плечи чужую рубаху.

— Помоги мне приладить кобуру, — попросил он меня, болезненно морща лоб.

— Дудки! — заявила я. — У тебя просто патологическая страсть к стреляющим машинкам. Не забывай, что в аэропортах стоят «рамки».

Овалов ошеломленно посмотрел на меня и хлопнул себя по лбу.

— Идиот! — сказал он, заливаясь радостным смехом. — Я же лечу в Берлин!

На секунду у меня появилось жгучее желание приложиться разрядником к его лбу. Но в комнате был еще один человек, которому этого хотелось гораздо больше, чем мне. Внезапно очнувшийся пастор удивительно быстро сориентировался в обстановке и, точно подброшенный с пола пружиной, бросился на Овалова, который в этот момент путался в его брюках. Я опоздала на какое-то мгновение — голый разъяренный пастор, точно снаряд, промчался мимо меня и врезался в Овалова. Я едва успела в падении, как это делает игрок в американский футбол, заблокировать его голые волосатые ноги, и мы все трое живописно и шумно повалились на пол. Я услышала страшный хрип — это пастор со смертельной ненавистью сжимал пальцы на горле Овалова. Лицо несчастного посинело. Преодолевая омерзение, я вцепилась герру Ланге в мошонку, выкрутив ее по часовой стрелке. Он завопил, как раненый зверь, и отпустил свою жертву. Корчась и извиваясь, он попытался лягнуть меня в лицо. Не знаю, удалось бы это ему, но в этот момент в события вмешалась Анна. Она подскочила к пастору сзади и с размаху обрушила на его голову бутылку с коньяком, которая от удара разлетелась вдребезги, усыпав дорогой ковер стеклянной крошкой. Глаза герра Ланге закатились, и он повалился на спину, обмякший и неподвижный, как труп.

Овалов медленно сел, хрипя и мотая головой. Анна опустилась возле него на колени и с тревогой всматривалась в его искаженное лицо. Он постепенно приходил в себя и даже попытался наконец улыбнуться. Я наклонилась над поверженным пастором и пощупала его сонную артерию — он, к счастью, был жив. И тут нервы у Анны сдали — она упала в кресло и разразилась слезами.

За всей этой суматохой мы проворонили самый интересный момент, и только звук хлопнувшей входной двери заставил нас всех оцепенеть. Даже Анна вздрогнула и, истерически всхлипнув, оборвала плач. И тут в комнату вошел Чернов.

Картина, представшая его глазам, заставила его обратиться в соляной столб. Он застыл на пороге, открыв рот и вытаращив глаза. На его лице были написаны ужас и недоверие, словно он увидел летающую тарелку.

Зрелище, действительно, было не для слабонервных — рыдающая любовница в выходном платье, полуодетый мужик, надсадно хрипящий возле ее ног, еще один мужик, вовсе голый, валяющийся на полу без признаков жизни, битое стекло, кобура с пистолетом и пропитавший все вокруг терпкий аромат коньяка…

Никто не решался заговорить первым. Наконец Чернов словно проснулся и сунул в карман связку ключей, которую все еще сжимал в кулаке. Затем он открыл рот и разразился негромким, каким-то даже жалобным матом. Он никак не мог остановиться, видимо, мысли мешались в голове, и я пришла ему на помощь.

— Для начала я на вашем месте задала бы вопрос: «Что здесь, черт возьми, происходит?» — подсказала я.

Чернов впился в мое лицо злыми глазами и на секунду умолк.

— И что же здесь, черт возьми, происходит? — кривя тонкие губы, наконец процедил он. — И кто ты такая, черт тебя дери! — Он угрожающе шагнул в мою сторону и вдруг запнулся. — Стоп! А ведь я тебя знаю! — с неприятным удивлением произнес он. — И какого тогда хрена спрашивать, что происходит?! Там, где ты — всегда лупят из пистолетов и бьют бутылки, верно? Готов поспорить, что во дворе тебя поджидают какие-нибудь дуроломы с гранатометом. Угадал?

— Почти, — скромно сказала я.

Господин Чернов прошел к свободному креслу и устало опустился в него.

— Эх, Анна, Анна, — безнадежно произнес он. — Сколько с тобой хлопот! Ну где ты опять подцепила этих шизиков? Почему ты совсем не думаешь обо мне? Ведь у меня бизнес, у меня репутация, черт возьми!

— Я же не знала, что ты сегодня придешь, — жалобно всхлипнула Анна.

Господин Чернов обвел нас всех неприязненным, но уже вполне осмысленным взором.

— Это ваше счастье, — веско сказал он. — Это ваша большая удача, что я пришел именно сегодня! — Он повернулся ко мне. — Что вы собираетесь делать с трупом?

— Он не труп, — заступилась я за пастора. — Но делать что-то надо. В этой квартире его оставлять нельзя.

— В этой квартире, — жестко сказал Чернов, — через два часа не останется никого. Я снимал ее через посредников и на чужую фамилию. Надеюсь, это хоть немного оградит меня от неприятностей.

Он достал из кармана мобильный телефон и набрал номер. На лбу его появилась строгая складка.

— Алексей? — крикнул он в трубку. — Слушай сюда. Немедленно найди мне грузовик. Нужно перевезти мебель. И ребят человека четыре. Только ребят исключительно толковых, ты понял меня? Смотри! Пусть подъезжают на Тихонова, семнадцать, в двадцать четвертую квартиру. За час-полтора нужно управиться. Заплачу по высшему разряду, но чтобы ни одна собака рта не раскрывала, понял? Ну, действуй.

Он спрятал трубку в карман и опять принялся пристально рассматривать нас.

— И как часто, господа, вы собираетесь и дальше вмешиваться в мою личную жизнь? — негромко поинтересовался он наконец.

— Не стану клясться, — ответила я, — но скорее всего больше мы не увидимся. Вот этот господин уезжает за границу. Надолго. Только чтобы он благополучно убрался отсюда, ему нужно подбавить немного лоску — постричь, навести румянец, понимаете?

— Не возражаю, — сказал Чернов, мельком взглянув на Овалова. — Можете напоследок даже выкупать его в моем шампанском, а то у него сейчас действительно какой-то простоватый вид. И кто же займется парикмахерскими работами? Анна? Я так и думал. Анна у нас — добрая самаритянка. Ну что ж, если это и в самом деле последний раз — разрешаю. Только уж обработай его на славу, а то тормознут его, не дай бог, у трапа — мы потом от него до самой смерти не отделаемся.

Голова у Чернова соображала, и в проницательности ему было трудно отказать. Кроме того, он оказался не брезглив и великодушно согласился помочь мне нарядить пастора в костюм Овалова. Пока мы обрабатывали герра Ланге, сам Овалов облачился в его наряд и удалился наводить грим.

— Не сочтите меня невежливым, — сказал мне Чернов. — Но мы с Анной уедем отсюда вдвоем. Вы будете выпутываться сами. Достаточно того, что я избавлю вас от забот об этом несчастном, — он легонько пнул лежащее тело носком ботинка.

— Не беспокойтесь, — сказала я. — Наш план не предусматривает использования постороннего транспорта. Мы уйдем на своих двоих.

— А вы — интересная женщина, — вдруг сказал он, будто только что меня увидел. — Может быть, оставите телефончик?

— Нет уж, — покачала я головой. — Уговор есть уговор.

Чернов усмехнулся и прошел к бару. Вернулся он с бутылкой коньяка и двумя бокалами.

— Давайте тогда пропустим по глоточку, что ли, — добродушно предложил он. — Пока вы не кокнули и эту бутылку.

Я не стала возражать. Овалов и Анна застали нас мирно беседующими за бокалом «Курвуазье».

— Ну и как? — волнуясь, спросила Анна, имея в виду свою работу.

Мы были поражены. Овалов исчез. Вместо него в комнату будто вошел еще один пастор. Все — походка, манеры, наклон головы — все было пасторское. Даже лицо, преображенное вмешательством ловких рук Анны, стало лицом герра Ланге. Конечно, столкнувшись с людьми Иван Иваныча лоб в лоб, Овалов неизбежно был бы изобличен, но я надеялась, что нам все-таки удастся избежать тесного контакта. Мы были поражены, но еще больше был поражен сам пастор, который, снова очнувшись, с ужасом увидел самого себя, разгуливающего по комнате как ни в чем не бывало. Он что-то протестующе замычал и неверной рукой схватился за рукоятку пистолета, который мы заботливо пристроили у него под мышкой.

— Решать, конечно, вам, — вежливо сказала я. — Но, предупреждаю, что оружие разряжено и достаете вы его совершенно напрасно. Сейчас вам нужно экономить силы.

Пастор попытался встать, но застонал и рухнул на ковер.

— Если хочешь, чтобы все для тебя закончилось более-менее благополучно, — внушительно сказал ему Чернов, — заруби себе на носу следующее. Будешь вести себя прилично — тебя просто отвезут за город и аккуратно положат на травке. Если будешь дергаться — тебя все равно отвезут, но положат очень неаккуратно. Выбирай, что тебе больше нравится.

Пастор сверкнул на него злыми глазами, но ничего не ответил. В дверь позвонили. Чернов пошел открывать и вернулся с четырьмя квадратными неразговорчивыми парнями, которые, даже не поздоровавшись, проигнорировав лежащего на полу человека, сразу же принялись выносить из квартиры мебель. Они проделывали это с невообразимой быстротой, и за каких-то полтора часа квартира полностью опустела. Не осталось ни одной бумажки, ни одной шпильки, которая могла хотя бы косвенно указать на личность проживавшего здесь человека.

Последнее, что оставалось еще в квартире — засыпанный стеклом и залитый коньяком ковер, на котором лежал бледный окровавленный пастор. Крепыши выжидательно смотрели на Чернова.

— Значит так, — сказал он задумчиво. — Ковер скатать. Со всем, что на нем находится. Барахло отвезете в мой загородный дом. Предварительно заедете в лес. Начинку там аккуратно вытряхните. Она нас не касается — это чужой бизнес. А на обратном пути завезите ковер на городскую свалку. Побрызгайте его чем-нибудь и спалите. А это вам за труды, — он вытащил из кармана тоненькую пачку зеленых купюр и передал одному из парней. — Доступно объяснил?

— Все четко, шеф, — хрипло сказали парни. — Как на ладони.

Они наклонились и одним махом завернули герра Ланге в ковер. Он не издал ни звука. Может быть, обдумывал, что будет говорить Иван Иванычу, когда придется отчитываться за операцию. Без усилий взвалив на плечи тяжеленный ковер, крепыши покинули квартиру. Господин Чернов, стоя у окна, наблюдал, как выезжает со двора грузовик со скарбом.

— Итак, — подытожил он. — Анна здесь больше не живет. Мы уходим. Не буду притворяться, что мне тяжело с вами расставаться, но… дай вам бог! Все, Анна, пошли! Больше ни единой секунды!

Он подхватил Анну под локоть и почти силой повел к выходу — она не сопротивлялась. Уже на пороге он обернулся и напомнил:

— Будете уходить — хорошенько захлопните дверь!

Теперь мы наблюдали в окно, как выезжает со двора джип господина Чернова.

— Какой милый оказался человек! — с теплотой сказала я. — Благодаря ему мы избавились от кучи проблем.

Овалов грустно посмотрел на меня.

— Ну что — пора? — спросил он. Даже голос его звучал теперь гортанно и бесцветно, как у Ланге. Видно, он действительно давно и хорошо его знал.

Мне тоже вдруг стало грустно.

— Пора, — тихо сказала я.

— А что так печально? — удивился Овалов противным пасторским голосом.

— Мне что-то не по себе, — призналась я. — Тебя как будто уже нет.

— Плюнь, — возразил Овалов уже своим голосом. — Думай, что это кино. У кино не бывает плохого конца.

— Будем надеяться, — с сомнением произнесла я. — А теперь слушай. Сейчас ты выйдешь. «Фольксваген» стоит почти у подъезда, вот ключи. За тобой могут следить — бритый наголо мужчина в черной водолазке. У него «Москвич» морковного цвета. Ты не должен вызвать у него ни малейшего подозрения. Всеми силами избегай близкого контакта. Сейчас мы спустимся вместе. Я прослежу, как ты сядешь в машину.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня. Я отстранилась и лишь пожала его руку.

— Ты с ума сошел, — сказала я. — Размажешь грим.

Его ладонь выскользнула из моей.

Мы спустились по лестнице на первый этаж. По пути я почти с суеверным страхом смотрела на идущего впереди меня Овалова — он полностью перевоплотился в своего врага, и я поняла, за что его так щедро осыпали долларами. Это был обман высшего класса, на грани колдовства, даже чуда, и можно было только гадать, сколько людей пали жертвами этого колдовства.

— Удачи тебе, — прошептала я ему вслед, и он, уже не оглядываясь, уверенно пошел к дверям.

Я быстро поднялась на площадку второго этажа и выглянула в окно, выходившее во двор. Морковного цвета «Москвич» был уже здесь. Он стоял между домами, развернутый носом к выезду на улицу. Бритоголовый мужчина в черной водолазке, скучающе поглядывающий по сторонам, вдруг резко поднял голову. Из подъезда вышел Овалов. У дверей он чуть задержался, осмотрелся, а потом неторопливо шагнул вперед и небрежным, как бы случайным движением руки подал знак бритому.

Овалов угадал верно. Водитель «Москвича» явно ожидал чего-то подобного. Он удовлетворенно кивнул и тут же запустил мотор. «Москвич» зафырчал, тронулся с места и скрылся за углом дома. Овалов не спеша отпер дверцу «Фольксвагена», сел за руль.

Минут через пять после того, как он уехал, я вышла из подъезда и направилась к ближайшей троллейбусной остановке.

Честно говоря, входя в гостиницу, я была готова увидеть, что угодно — трупы, пожар, следственную группу с собакой, но здесь все было спокойно, как всегда. Видимо, инструкции Иван Иваныча не предусматривали лишних контактов между боевиками, и тот небрежный взмах оваловской руки явился залогом нашей дальнейшей безопасности.

Тем не менее, проникая с помощью отмычки в номер пастора, я была готова ко всему. Овалов, кажется, тоже. Он встретил меня, сжимая в руках тяжелый дубовый стул.

— Уф! — вымолвил он, поняв, что опасность ему не грозит. — Это ты! А я уж было подумал…

По некоторым признакам я догадалась, что он на взводе. Мысль о том, что в суете я совсем позабыла об опасном оваловском багаже, неприятно уколола меня.

— Послушай, — обеспокоенно сказала я. — Ты собираешься везти через границу наркоту? Это безумие. Один неверный шаг — и ты уже никогда не вырвешься отсюда!

Овалов аккуратно поставил на пол стул и самодовольно усмехнулся. Видеть эту усмешку на маске пастора Ланге было невыносимо.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал он. — Я пройду таможню без единой заминки. Никто не посмеет остановить пастора Ланге! Я буду сама святость, кротость и чистота! От моего взгляда будут таять сердца.

— А если не будут?

— Будут! Куда они денутся, — сказал он убеждено. — Я профессиональный игрок. Профессионалы всегда выигрывают у любителей.

— Как ты самонадеян! — возмутилась я. — А ведь вместе с тобой могут пострадать невинные люди — Чернов, Анна…

— Ну уж это ты напрасно. Ни одного имени я не назову никогда! — торжественно объявил Овалов. — Подумай сама, если бы я был разговорчив, разве дожил бы я до того дня, когда встретился с тобой? И до дня, когда расстаюсь, — добавил он с горечью. — И вообще, не желая дальше подвергать тебя опасности, официально заявляю о расторжении контракта! С выплатой неустойки, разумеется.

Его высокопарная тирада не произвела на меня особенного впечатления. В своем самовосхвалении он упускал из виду, что все его заверения не стоят и ломаного гроша. Не было еще на свете наркомана, умеющего держать язык за зубами. Но я решила пощадить его и не стала развивать эту тему.

— А знаешь, — вдруг предложила я, забыв о своем беспощадном намерении вытрясти из Овалова весь гонорар до копейки. — Может быть, не обязательно расплачиваться именно сейчас? Ты уезжаешь в неизвестность — кто знает, вдруг именно этих денег тебе не хватит в решающий момент? Я-то ведь могу и подождать.

Он посмотрел на меня с интересом и на секунду задумался.

— Ну что ж, — согласился он с неожиданной легкостью. — Наверное, ты права! В самом деле, я могу выслать тебе деньги позже, как только осяду где-нибудь в Парагвае. Только ради бога, не сочти это попыткой уклониться от обязательств. Долги я возвращаю неукоснительно! Я верну тебе все через месяц. Ну, от силы два. Верну с процентами! Мне бы только добраться до Южной Америки.

«Да хоть бы и не вернул, — подумала я, — кажется, я так устала, что готова сама заплатить, лишь бы поскорее закончился этот кошмар».

— Ладно! Договорились, — оборвала его я. — А почему ты так уверен, что сумеешь добраться до своего Парагвая? Вдруг тебя перехватят уже в Европе?

Он отрицательно покачал головой.

— Не успеют, — заявил он. — Я знаю все ходы и выходы. И не буду нигде задерживаться. Документы у этого Ланге наверняка чистые. Деньги у меня есть. А они все равно не могут поставить там человека у каждого столба — руки коротки. Нет, я уже просто вижу себя в небе над Атлантикой со стаканчиком «Джонни Уокера» в руке.

— Только смотри, чтобы у тебя не отклеились усы, — хмуро сказала я.

— Что? Какие усы? — испугался Овалов, ощупывая верхнюю губу. — Ах, ты шутишь! — расхохотался он. — Молодец! Знаешь, ты все-таки самая замечательная женщина, какую я знал! Как печально, что я не повстречал тебя раньше. Ты могла изменить всю мою жизнь! Если бы…

— Давай не будем заводить сказку про белого бычка, — предложила я. — Тебе еще нужно собрать и проверить багаж, расплатиться за гостиницу и хорошенько выспаться. Завтра ты должен быть в своей лучшей форме.

— Ты как всегда права, — со вздохом ответил Овалов.

ГЛАВА 11

Ночь прошла спокойно. Это была наша последняя ночь — без объятий, без слез и без признаний. Ночь перед битвой. Мы спали, не просыпаясь и не видя снов.

И вот настало это решающее утро. Овалов держался безупречно. Мы позавтракали в ресторане, погрузили в машину багаж и поехали в аэропорт. Овалов сел на заднее сиденье, чтобы снаружи не могли слишком тщательно рассмотреть его лицо.

Мы почти не разговаривали. Я размышляла о том, что ждет нас в аэропорту. Наверняка Овалова, то есть пастора, кто-то будет провожать. Может быть, только издали, но все равно — провожать будут. Невозможно было предугадать, что произойдет, когда Овалов появится в аэропорту. Поэтому я решилась сопровождать его, хотя мое присутствие выдавало его с головой. Но я рассчитывала на эффект внезапности, последующее замешательство врага и на свое тренированное тело.

Если бы я отпустила Овалова в аэропорт одного и там произошло что-то непредвиденное — он не выкарабкался бы. Ему и так везло слишком долго. Что поделаешь, приходилось теперь идти на риск.

Утро выдалось солнечное и безветренное — идеальное утро для полетов и прицельной стрельбы. В синем небе, застыв, висели два неподвижных белых облачка. Зеленые тополя вдоль улиц отбрасывали на сверкающую мостовую длинные параллельные тени. Овалов равнодушно посматривал по сторонам и молчал. Что значил сейчас для него родной город, что значила для него я — понять по бесстрастному, взятому напрокат лицу было совершенно невозможно. Я даже не была уверена, есть ли там, за дважды фальшивой личиной, сам Овалов? Может быть, я везу сейчас лишь призрак, принявший на время облик Овалова и без сожаления расставшийся с ним, когда запахло жареным?

Увы, он был великим обманщиком, и только таким его и следовало принимать.

Мы подъехали к зданию аэровокзала за пять минут до окончания регистрации. Над летным полем стояла непривычная тишина — всевозможные кризисы здорово подорвали страсть людей к полетам. Я остановила машину напротив входа и внимательно осмотрела площадь перед аэровокзалом.

Она была почти пуста, и людей Ивана Иваныча я угадала сразу. Что-то было особенное в их глазах, повадке и фигурах, что сразу выделяло их среди остальных людей. Их было двое. Они стояли возле серой «Лады», не разговаривая друг с другом и чересчур пристально поглядывая по сторонам.

Овалов зашевелился, собираясь выйти из машины.

— Подожди! — негромко сказала я.

Один из наблюдателей, худощавый брюнет с короткими бакенбардами на смуглой острой физиономии, явно насторожился, заметив наш «Фольксваген». Он что-то коротко сказал напарнику и быстрым шагом направился в нашу сторону. Он приближался, и на его лице все яснее проступало выражение озабоченности и тревоги.

— Сиди, — сказала я Овалову. — А как только я скажу — мигом хватай из багажника чемодан и жми прямиком на посадку. Ни на кого и ни на что не реагируй. Этих я беру на себя.

— Понял, — послушно откликнулся Овалов.

Брюнет подошел к машине и, наклонившись к моему окошку, попытался заглянуть внутрь. Несомненно, ему хотелось как следует рассмотреть моего спутника.

Как бы ненароком я выставила в окошко руку и, лишь только лицо с бакенбардами приблизились ко мне, молниеносно уцепилась за галстук, охватывающий шею брюнета, и, вложив в рывок всю свою силу, дернула его на себя. Переносица брюнета с леденящим хрустом врезалась в металлическую рамку дверцы, и он немедленно отключился. Колени его подогнулись, и он рухнул под колеса «Фольксвагена». Из рассеченной переносицы брызнула кровь.

— Пошел! — сдавленно крикнула я.

Овалов толкнул дверцу и выпрыгнул из машины. Быстро, но хладнокровно он откинул крышку багажника, подхватил тяжелый черный чемодан пастора и уверенным упругим шагом двинулся ко входу в аэровокзал.

Я перебралась от руля на правое сиденье и тоже выскочила из автомобиля. Второй наблюдатель, громадный и плотный мужчина в мешковатом бежевом костюме, вникнув в происходящее, сорвался с места и, преодолевая инерцию своего грузного тела, побежал наперерез Овалову. На бегу он торопливо расстегивал пиджак — этот характерный жест вызвал у меня тошноту.

Однако этот бугай все-таки чуть-чуть опоздал — Овалов уже вошел в зал, а следом за ним заскочила туда и я. Сразу же за огромной стеклянной дверью я остановилась, поджидая преследователя.

Он не обращал на меня никакого внимания. Его блеклые безжизненные глаза были неотрывно устремлены на фигуру ускользающего Овалова. Боевик, наклонив корпус, метнулся в дверь, словно пошел на таран. Поймав его на противоходе, я толкнула ему навстречу эту толстенную стеклянную дверь.

То, что произошло дальше, трудно описать. Не знаю, какое нужно приложить усилие, чтобы разбить такое стекло. Видимо, в одиночку мне это не удалось бы при всем желании. Но этот громила рвался по следу с такой энергией, с такой скоростью, что невозможное случилось. Вдвоем мы справились.

В полупустом зале раздался грохот, похожий на тот, что издает отколовшаяся часть айсберга, когда собирается зажить своей, автономной жизнью. На мраморный пол посыпались огромные куски дюймового закаленного стекла. Противное скрежещущее эхо шарахнулось по углам. Послышались крики ужаса и негодования. Но великан устоял.

Он был оглушен и изранен. По его неподвижному лицу струйками бежала кровь. Но мутными глазами он упорно продолжал искать впереди убегающую цель и пытался сделать хотя бы шаг отяжелевшими подгибающимися ногами. Я оглянулась.

Овалов проходил паспортный контроль, поглядывая в нашу сторону сожалеюще-презрительным взглядом дисциплинированного европейца — чего, мол, только не увидишь в этой России! Он был невозмутим и отстранен. Я уже ничем не могла ему помочь, да, кажется, у него и не было никаких проблем.

Проблемы были теперь у меня. В мою сторону с весьма решительным видом уже направлялись люди в милицейских погонах и служащие вокзала в голубых форменных рубашках. Через минуту они обступили нас обоих плотным кольцом и потребовали предъявить документы. Они, видимо, улавливали какую-то связь между документами и разбитым стеклом. Я охотно показала свой паспорт, однако должностные лица проигнорировали акт моей доброй воли, потому что отвлеклись на моего противника.

Он, будто ничего вокруг не замечая, попытался выбраться из окружения. Его остановили — без особого, впрочем, труда — похоже, я все-таки отправила его в небольшой нокдаун.

Потом нам предложили пройти в пункт охраны правопорядка. Мне было все равно. Овалов, наверное, уже садился в самолет. Моя миссия закончилась, и свободного времени теперь у меня было навалом. Бугая вели под руки. Он вращал головой, озираясь по сторонам, но, кажется, никак не мог выйти из состояния шока.

Пришел в себя он уже в кабинете. Выпив стакан воды и зажав рану на лбу носовым платком, он наконец заговорил, мучительно вслушиваясь в рев лайнера, доносившийся со взлетной полосы:

— Что вам от меня нужно?! Это был несчастный случай! Какого черта вы меня сюда притащили?

На повторный вопрос о документах он, морщась, достал из кармана какую-то книжечку и швырнул на стол.

— Вы помощник депутата Госдумы? — удивился милицейский лейтенант.

Громила хмуро кивнул. Милиционер отложил его книжечку и задумчиво перелистал мой паспорт. Он хотел меня что-то спросить, но передумал и со вздохом вернул нам документы.

— Как будем возмещать ущерб? — желчно поинтересовался сердитый мужчина в форме гражданской авиации.

— Пополам, как же еще? — сказала я, нахально глядя громиле в его безжизненные глаза.

Он только пожал плечами. Пока составляли протокол, акт, принимали деньги, самолет улетел. Липовый помощник депутата окончательно потерял ко всему интерес и лишь механически расписывался в бумагах, которые ему подсовывали, даже не заглядывая в них.

Получив деньги, администратор аэропорта повеселел и предложил раненому посетить медпункт, на что тот только выругался и пошел прочь.

— Эй, эй, — окликнул его милиционер. — Может быть, у вас есть претензии к девушке? Мы примем от вас заявление!

— Нет у меня никаких претензий! — бросил через плечо боевик и пошел к выходу, без колебаний воспользовавшись все той же роковой дверью — он был не из суеверных.

Мне вообще показалось, что ему не впервой врезаться в двери, стены и прочие укрепленные объекты — колоритный был экземпляр.

Я вышла на площадь следом за ним. Прятаться от этой команды я больше не собиралась. Наоборот, я собиралась с ними потолковать. Мне не хотелось расставаться на минорной ноте.

Брюнет с недоразвитыми бакенбардами уже сидел в серой «Ладе». Он был смертельно бледен, и, видимо, очень скверно себя чувствовал. Несмотря на это, держался он довольно стойко и даже успел удалить следы крови с лица и наложить на переносицу наклейку из бактерицидного пластыря. Надо признать, Иван Иваныч подбирал себе крепких ребят. Из них точно можно было бы делать гвозди.

Я шла по пятам за бугаем в бежевом костюме до самой машины. Брюнет меня заметил, но даже не повернулся в мою сторону. Я только увидела, что лицо его перекосилось от ненависти.

— Простите за навязчивость, — сказала я. — Но мне хотелось извиниться. У вас своя работа, у меня — своя.

Великан резко обернулся ко мне и смерил взглядом с головы до ног. Я опять поразилась, какие у него безжизненные глаза. Удивительно, но в них не было ни малейшего интереса ко мне, даже со знаком минус.

— Что? — глухо спросил громила. — Какая работа? Не понимаю, о чем вы.

— Ладно, — сказала я. — Не хотите о работе, давайте поговорим о вашем друге. Ланге еще не вернулся? Волнуюсь за него — вчера он был жив, по странному совпадению, у него тоже травмирована голова. Ему наверняка потребуется помощь…

— У нас в этом городе нет друзей, — терпеливо объяснил великан. — Нет даже знакомых. Мы здесь проездом.

Сочувственно хмурясь, я посмотрела на его лоб, который он все еще зажимал окровавленным платком, и, поцокав языком, спросила:

— Сильно болит? Я такая неловкая! А у вас на самом деле нет ко мне претензий?

Он помолчал, глядя своими жуткими глазами мимо меня в какую-то беспросветную даль, а потом ответил негромко, сквозь зубы:

— Ты надоела мне хуже горькой редьки. Мне нет до тебя никакого дела. И поблагодари за это бога. Видимо, он на твоей стороне.

— Поехали! — нетерпеливо окликнул его брюнет.

Громила еще раз ожег меня взглядом и сел за руль «Лады». Автомобиль словно прогнулся под его грузным телом. Дверцы захлопнулись, зарычал мотор, «Лада» описала по площади круг и помчалась в город.

Я направилась к своей машине и для порядка тщательно осмотрела ее со всех сторон. Мне хотелось убедиться в том, что всевышний действительно на моей стороне и за время моего отсутствия в машине не появилось ничего лишнего и не исчезли бесследно тормоза. Но с машиной все было в порядке. Только на асфальте возле левой дверки запеклась не очень большая лужица крови.

Итак, все кончено. Этот странный контракт не принес мне ни денег, ни удовлетворения. Я была полностью опустошена и хотела обо всем поскорее забыть. Но забывать нельзя — суровый Иван Иваныч еще мог предъявить мне счет.

Дома меня ожидал сюрприз. Вся «прослушка» в квартире была свернута. Никаких следов вмешательства в мою личную жизнь не осталось. Все вещи и бумаги были на месте — этих ребят не заинтересовал даже мой револьвер. Спасибо и на этом.

Чтобы развеяться, я принялась за генеральную уборку. Квартира была основательно запущена. Букет лиловых ирисов, всеми забытый, еще стоял в вазе, из которой давно испарилась вода. От голых стеблей пахло гнилью. Лепестки почернели и осыпались на пол, превратившись в обычный мусор.

Покончив с уборкой, я вышла на балкон. Песочного цвета чемодан лежал на прежнем месте. Он казался сейчас чужеродным телом. Надо отправить его на свалку, подумала я, открывая крышку.

Поверх не нужных уже никому вещей лежал свернутый в трубку лист плотной бумаги. Раньше его здесь не было. Чувствуя неприятный холодок между лопаток, я развернула свиток.

Это была цветная ксерокопия плаката пятидесятых годов. Бравый и подтянутый боец в гимнастерке и портупее смотрел на меня в упор строгими и требовательными глазами. Одна его рука с гадливостью указывала назад, где какой-то отщепенец выдавал секреты звероподобным шпионам, а другая — с вытянутым указательным пальцем — была устремлена прямо мне в сердце. «Не болтай!» — аршинными алыми буквами взывал ко мне плакатный боец.

Что ж, мысленно я сказала Иван Иванычу спасибо. Ему ничего не стоило положить вместо плаката брикет пластиковой взрывчатки или подрезать тормоза у моей машины. А он ограничился предупреждением. Хотя мог бы и не стараться — я не из болтливых.

ЭПИЛОГ

Прошел год. Я жила своей обычной — не очень спокойной, но аскетичной жизнью. Эта безумная история, чуть не выбившая меня из колеи, постепенно стиралась в памяти, как стираются сны или не слишком удачные фильмы. Только иногда, натыкаясь в какой-нибудь газете на репортаж из Латинской Америки, я чувствовала легкий укол в сердце и прочитывала все до последней точки. Но, разумеется, в газетах не было ни слова об Овалове.

Быстро влиться в привычное жизненное русло мне помогла и тетя Мила, которая вернулась из сибирского путешествия в состоянии шока. Она была настолько потрясена результатами поездки, что напрочь забыла о благих намерениях отрегулировать мою личную жизнь. Постепенно из ее сбивчивых рассказов мне удалось выяснить, что так встряхнуло мою тетушку. Оказалось — какой ужас! — что ее кемеровская подруга ничего абсолютно не читает, кроме женских романов. «Подумать только, прожить целый месяц в аду!» — делая испуганное лицо, еще долго восклицала тетя Мила.

Время затянуло ее раны, но иногда воспоминания возвращались, и тогда, чтобы отвлечься, она просила меня смотаться в магазин деликатесов — купить чего-нибудь «вкусненького».

В одно прекрасное утро она опять проснулась в меланхолическом настроении и жалобно сообщила, что ей просто необходимо сейчас съесть хоть один кусочек зефира в шоколаде. Я не могла устоять перед ее умоляющим взором, да и, кстати, нам давно уже требовалось пополнить запас хорошего кофе. Поэтому я не споря немедленно оделась и вышла на улицу.

Мой «Фольксваген» стоял у подъезда, весело сверкая на солнце чисто вымытыми стеклами. Я открыла дверцу, села за руль и завела двигатель. Но не успела я тронуться с места, как сзади возникла какая-то тень, и некто деликатно, но очень настойчиво постучал в стекло. Я обернулась.

Около машины стоял очень странный человек — без лица. То есть номинально лицо у него, конечно, было. Но это лицо могло принадлежать кому угодно — шапка черных волос, усы, борода и большие солнцезащитные очки. С таким лицом можно смело отправляться на маскарад — по крайней мере, поощрительный приз обеспечен.

Человек был настойчив и знаками показал мне, что не прочь попасть внутрь «Фольксвагена». Я чуть-чуть опустила боковое стекло и довольно резко сообщила, что в любом случае еду совсем в другую сторону.

— Меня устроит любая сторона, — миролюбиво согласился ряженый.

Я почувствовала, как по моей спине побежали мурашки. Этот голос я запомнила навсегда — он был слишком серьезен, чтобы пытаться забыть его. Я слышала его всего два раза в жизни, но именно этим голосом озвучивались ночные кошмары, в которых мне не хотелось признаваться даже себе самой.

Впервые я даже не была уверена, сумею ли справиться с таким противником, и оттого нервничала.

— Мне нужно съездить за зефиром для тетушки, — сказала я. — Это очень срочно.

— Да вы не беспокойтесь, — голос Иван Иваныча был необыкновенно предупредителен. — Ну, посудите сами, если бы я хотел вас, гм, ликвидировать, зачем бы я стал сам этим заниматься? Просто мне захотелось вас повидать и передать кое-что. Я здесь сейчас по делам и вот решил воспользоваться представившейся возможностью.

В его словах была логика. Но и в моих опасениях — тоже. В любом случае, выбора у меня, по сути дела, не было. Нельзя бесконечно уходить от погони. Сейчас я, по крайней мере, не подвергаю опасности тетю Милу. А кто знает, что будет завтра? Жаль только, что она может так и не дождаться своего зефира.

Моя рука потянулась к замку дверцы.

— Я предпочел бы сесть сзади, — сообщил Иван Иваныч.

Я открыла заднюю дверцу. Иван Иваныч уселся поудобнее и положил на колени чемоданчик, обтянутый тонкой черной кожей. «Интересно, что там, — подумала я, — пистолет, шприц, стальная удавка?»

— Никакого оружия, — прочитав мои мысли, сказал Иван Иваныч. — Обычный набор командированного… Ну что — едем?

— Куда? — сухо спросила я.

— За зефиром, наверное, — удивленно произнес Иван Иваныч. — Вы же, кажется, за ним собирались? По дороге и поговорим. Мне, собственно, всего пару слов…

Я вырулила на проезжую часть и поехала к центру города. Мой пассажир с беззаботным видом поглядывал по сторонам, ритмично постукивая пальцами по крышке чемоданчика.

— День сегодня чудесный! — сообщил он с восторгом и спросил: — А вы что же, в самом деле решили, что я появился здесь, чтобы совершить акт мщения?

— А что я, по-вашему, должна была решить?

Иван Иваныч покивал головой.

— Конечно, вас можно понять, — проговорил он. — Но, во-первых, мы осуществили бы такой акт гораздо раньше. Гораздо! Такие вещи делаются быстро и неотвратимо. Если же я сразу не счел нужным… Я ведь, знаете, фаталист. По-прежнему надеюсь, что наши дорожки пересекутся. Я имею в виду — в хорошем смысле. Не люблю разбрасываться кадрами. Даже потенциальными. А у вас потенция — дай бог! Поуродовали мне таких мужиков! Честное слово, вы зарываете свой талант в землю.

Я ничего не ответила. Иван Иваныч смотрел на меня сквозь очки совершенно непонятным взглядом. Вполне возможно, что он мной любовался. Даже у таких монстров бывают свои симпатии.

— Ну, и отчасти вам повезло, — продолжил он. — Господина Овалова поймали довольно быстро — это умерило страсти. Он был чересчур самоуверен.

— Где его взяли? — спросила я, и голос мой предательски дрогнул. Иван Иваныч деликатно отвернулся и ответил:

— В Монако. Слишком уж он любил всю эту мишуру — Монако, Канны, Ницца, Сен-Тропе… Артистическая натура! Наладился бы на какую-нибудь куриную ферму в аргентинской пампе — глядишь, до сих пор был бы жив, — он немного помолчал и добавил значительно: — Если бы мы не нашли его — еще вопрос, что ожидало бы вас. Некоторые были настроены весьма агрессивно… Но я против эмоций. Вы как раз могли нам пригодиться — вдруг Овалов решил бы с вами связаться? Письмо, звонок, денежный перевод — нам подошла бы любая ниточка. Я отстаивал именно такую трактовку ситуации. Ну и, разумеется, отстоял. В глубине души я отстаивал вас.

— Ну, спасибо! — хмуро сказала я. — Что вы сделали с Оваловым?

— Вам нужны кровавые подробности? — удивился Иван Иваныч. — Так их не было. Жил человек, жил, а потом умер. Вот и все.

Я вела машину словно в полусне. Иван Иваныч это заметил и мягко предложил:

— Вы, Евгения Максимовна, притормозите у тротуара, а то, не ровен час… — и, когда я послушно выполнила его совет, достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. — Это его последнее письмо. Вообще он вел себя достойно. Единственное, о чем попросил — передать вам весточку.

Ватной рукой я взяла листок и развернула его. Неровные торопливые строчки запрыгали у меня перед глазами.

«Милая Женя! Мне бы следовало тысячу раз просить у тебя прощения, но некогда — за спиной стоят парни с пушками и нетерпеливо посматривают на часы. Так что, можно сказать, час мой измерен. Я все-таки не вернул тебе должок — за работу, которую ты выполнила так блестяще. Но они взяли меня в Монте-Карло — как раз тогда, когда я собирался крупно отыграться. Увы, отыграться уже не успеваю. Посылаю тебе единственный серебряный доллар — на счастье.

Женечка! Странная вещь, но больше всего я боюсь сейчас одного — остаться в твоей памяти просто „великим обманщиком“. Милейший Анатолий Петрович любезно согласился выполнить мою маленькую просьбу — при встрече он передаст тебе одну вещь. Надеюсь, она как-то уравновесит твое разочарование во мне. Ну все, дорогая. Пора. Живи долго. Твой Берт».

Я бережно положила листок на сиденье и обернулась. Иван Иваныч или, может быть, Анатолий Петрович с непроницаемым лицом протянул мне небольшой сверток, в котором что-то негромко брякнуло.

— Здесь доллар, — пояснил он. — И фильм «Режущая цепь». Его разыскали по моей просьбе в киноархиве и перевели на кассету. Овалов говорил, что вы без ума от кино.

Я взяла кассету — пальцы у меня слегка дрожали. Иван Иваныч увидел это и скупо усмехнулся.

— Кстати, в этом фильме Овалов мне тоже понравился, — заметил он. — Последние роли удавались ему хуже.

— Ну, самая последняя роль получилась, по-моему, как раз неплохо! — с вызовом бросила я.

Иван Иваныч хмыкнул, нажал на ручку дверцы и не торопясь выбрался из машины. В последний момент он наклонился и пристально посмотрел на меня.

— Просто на этот раз ему попался хороший режиссер, — с усмешкой промолвил Иван Иваныч, захлопнул дверь и пошел прочь.

Не шевелясь и болезненно вывернув шею, я завороженно смотрела ему вслед, не в силах отвести взгляд, и очнулась только тогда, когда его зловещая фигура окончательно смешалась с пестрой людской толпой.

Content

Марина Серова
Бес в ребро

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ЭПИЛОГ