Марина СЕРОВА

ЛОВКАЯ БЕСТИЯ

ГЛАВА 1

Тот парень, что стоял справа, сейчас проверял, на месте ли его нос. Он подносил руку к лицу и пробовал на ощупь — похоже ли ощущение прикосновения пальцев к его шнобелю на привычное.

Вряд ли он мог ответить себе на этот вопрос, так как костяшки его пальцев вздулись и были покрыты запекшейся кровью.

Про второго ублюдка я вообще молчу. А что тут можно сказать?

Сам виноват, не надо было нарываться. Теперь бы не пришлось корчиться под носком моего ботинка, безуспешно пытаясь высвободить свое левое ухо.

Пусть скажет спасибо, что дешево отделался, — в этот раз я не надела итальянские сапожки с железными нашлепками на подошве.

А если еще вспомнить про спецобувь, которую я использую крайне редко, — с особыми пазами для вставных ножевых лезвий и мини-шприцев с нервно-паралитическим снадобьем, предназначенным для усмирения таких вот придурков, — то этому рыжему пришлось бы куда хуже.

— Пусти, сука, ну пусти же! — хрипел он, извиваясь от боли.

— Да пожалуйста, — пожала я плечами и перевела носок своего ботинка с его уха на асфальт, — шагай себе на здоровье и впредь будь паинькой.

Но он не внял моему совету. Как я, впрочем, и предполагала.

А ведь все начиналось вполне невинно, и, видит Бог, не моя вина в том, что эти двое нарвались на такие неприятности.

Если говорить в двух словах, дело было так. Я мирно покупала фасоль на уличном лотке, никого не трогала, а эти парни проходили мимо.

Первый толкнул меня плечом, когда я вынимала мелочь, чтобы расплатиться.

Белые и желтые монетки веером разлетелись из моей ладони по окрестным лужицам, так что к ним даже подскочили голодные сизые голуби, думая, что добрая тетя вознамерилась покормить пташек хлебушком. Но птичкам не подфартило в этот раз.

Я чертыхнулась парню в спину и заворчала, что неплохо бы и извиниться, да и вообще…

Он, само собой, не среагировал, да я и не очень настаивала. Но когда его приятель, бредя следом, заехал мне локтем в бок и я просыпала всю купленную мной фасоль, мое терпение лопнуло.

Тем более что второй — им был рыжий парень лет девятнадцати — при этом усмехнулся и как ни в чем не бывало бросился догонять своего кореша.

Тут уж я не стерпела.

Во мне словно включился особенный механизм, давно не использованный, но отнюдь не вышедший из строя, который вживили в меня несколько лет назад во время учебы в подмосковном летнем лагере.

Я вовсе не бросилась с криком за ними следом. Наоборот, спокойно пошла обычным шагом, сливаясь с прохожими и стараясь держаться потока, который двигался возле стены, — мои обидчики шли по центру тротуара, и я заметила, что рыжий пару раз оглянулся.

Дождавшись, пока эта парочка пройдет на зеленый светофор, я притормозила на перекрестке. На всякий случай я сдернула с головы вязаную шапочку и, одним движением распустив волосы, осталась стоять, ожидая, пока закончится поток автомобилей.

Через два квартала я чуть ускорила шаг. Почти поравнявшись с ними на повороте, я прибавила скорость, двумя легкими прыжками подскочила к рыжему и, вывернув ему сзади руку, отбросила направо — в подворотню, что возле закрытой на ремонт парикмахерской.

Он не успел издать ни звука, а сворачивающие за угол прохожие ничего не заметили.

С размаху шарахнувшись спиной о стену, рыжий сначала вылупил на меня свои глупые глаза, а потом, хохотнув, проговорил:

— Ты че, мать, в больнице давно не лежала или тебе жить надоело?

Вопрос требовал не ответа, а действий. Я не стала качать права и требовать извинений — и так все ясно, зачем же время попусту терять?

Тем паче что второй придурок, заметив неожиданное отсутствие своего приятеля, уже завалился в наш тихий уголок и с угрожающим видом шел на меня, расправив свои широкие плечи.

— Витек, че этой старухе от нас надо, а? — якобы удивленно вопросил рыжий.

Я не считаю, что двадцать восемь лет — это преклонный возраст, но «старуху» я пропустила мимо ушей и взяла быка за рога. Вернее, одного из этих двух козлов за ресницы и с силой дернула веко вверх.

Пока рыжий не очухался, моя левая рука зажала его кадык между указательным и большим пальцем. У меня было большое желание не ограничиваться таким мягким воздействием, а двинуть ему по адамову яблоку кромкой кисти так, чтобы он в последние минуты жизни смог понять, что у него разорвано дыхательное горло.

Но я все же сдержалась.

Некоторые молодые люди иногда поддаются обучению, и самые крайние меры должны применяться только после того, как будут использованы все прочие воспитательные приемы. И я решила, что сильно калечить не буду.

Так что я правильно поступила, лишь врезав ему краем ботинка по кости в самом подъеме ноги. Если и образуется небольшой перелом, то предплюсна быстро заживает, это всем известно.

На все про все ушло две секунды. К чести приятеля рыжего — жгучего брюнета с претензией на кудряшки, — он довольно быстро среагировал и бросился на помощь. Ну-ну, покажи, как ты это себе представляешь.

Но он не придумал ничего лучше, как обхватить меня сзади за руки.

На редкость глупое решение. Он прямо-таки провоцировал меня на то, чтобы я резко влепила ему своим затылком по носу.

Тогда наш кудрявый баранчик на мгновение ослабил хватку и, одурев от боли, зачем-то схватил меня за руку своей цепкой и влажной ладонью.

Рука — место довольно уязвимое, так уж мы устроены. И он не мог этого не знать. А если и не знал, то теперь запомнит надолго.

Я крепко обхватила левой рукой его запястье, зажав сухожилия между ногтями, и чуть потянула руку книзу — получился неплохой рычаг, — а правой загнула средний и указательный пальцы назад до упора.

То есть до хруста, свидетельствовавшего о том, что «противник выведен из строя», как говорилось у нас в подразделении.

Но парень был крепким. Боль иногда активизирует волю к борьбе, но, увы, не способствует быстрому и ясному мышлению. А абстрагироваться от собственной боли, чтобы четко уяснить ситуацию в какие-то доли секунды и принять правильное решение, его тоже явно не учили. И чему только учат нынешнюю молодежь?

Нехилых размеров кулак его правой руки прошелся в миллиметре от моего виска, и, чтобы окончательно прекратить эти бессмысленные движения, я схватила валявшийся под ногами кусок красного кирпича и крепко припечатала камушком его ладонь к стене.

Вот теперь все.

А на ухо рыжему я наступила, когда сделала шаг назад, поднимая брошенную сумку.

Тут уж была чистая случайность, за которую я в принципе могла бы и извиниться. Но не больно-то и хотелось, если по правде.

— Чтоб я вас больше не видела, — внятно проговорила я, обернувшись напоследок уже в арке подворотни. — В следующий раз убью.

Как оказалось позже, не убила. И, как теперь понимаю, зря.

Аккурат на другой день, когда я возвращалась домой из больницы, думая о том, что неплохо бы подкинуть тетке после перенесенной операции какого-нибудь легкого чтива, я обнаружила, что во дворе дома меня поджидают двое джентльменов бандитского вида.

Чтобы не было недоразумений, вкратце поясню — те, кто раньше ходил в трико, теперь запрыгнули в дорогие костюмчики. А рожи их никакой визажист не изменит, сколько ему ни плати.

Чуть поодаль стоял, опираясь на трость, рыжий, по бокам от него торчали еще двое явно шестерочного вида, как и сам инвалид.

— А у нас к тебе небольшой разговорчик имеется, — не представляясь, обратился ко мне господин в костюме салатного цвета с галстуком цвета «бешеный лимон». Под его белой рубашкой полукругом выпирала на шее неизбежная золотая цепура.

— Ну? — коротко спросила я, понимая, что бежать не стоит.

Тот обернулся и вопросительно посмотрел на рыжего. Инвалид дважды кивнул.

— Для начала уточним: мы не ошиблись? — на всякий случай спросил «салатный» господин. — Это действительно вы их так отделали?

— Не ошиблись, — заверила его я, не без удовольствия посмотрев на вчерашних обидчиков. Так старый рабочий удовлетворенно осматривает результаты своего труда в каком-нибудь советском кино.

Возражать в данной ситуации было глупо, притворяться — тоже.

— Хм, — чуть повел головой «салатный», — ребята нам, конечно, рассказали, что к чему. Не сразу, правда, рассказали… Да это и понятно. Как-никак ситуация не совсем обычная… Парням, конечно, обидно… Но, повторяю, они все рассказали.

Я покамест терпеливо ждала, стараясь угадать, к чему он клонит.

Вряд ли речь шла о мести за временную нетрудоспособность «мафии рядовых». На этот случай у меня тоже было кое-что при себе заготовлено, но я уже поняла, что гранату в ход пускать не придется.

— Охотникова Евгения Максимовна, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, — полувопросительно-полуутвердительно произнес этот тип. — Я надеюсь, мы и тут не ошибаемся?

— Не ошибаетесь, — снова подтвердила я, понимая, что врать бесполезно.

Узнать у соседей мое имя и возраст не представлялось чем-то из ряда вон выходящим. А вот как они нашли меня за такой короткий срок?

Впрочем, две мои вчерашние жертвы могли видеть даже из глубины подворотни, как я сажусь в подошедший троллейбус. А ведь в этом направлении он идет только одну остановку до конечной.

А еще? Какие еще тут могли быть дела? На чем меня зацепили?

Ну да, конечно же! Как же это я сразу не догадалась! Кудрявый закапал мне кровью из своего шнобеля воротник блузки. Значит, они опросили водителя, который, очевидно, видел, пока кондуктор проверял билеты на конечной, как я вошла в этот двор.

Так что, Женечка, близость жилища к конечным остановкам общественного транспорта — это не только большое удобство, но подчас и фактор весьма опасный, запомни это себе на будущее.

Из краткого разговора пока что напрашивался один вывод — фирма серьезная. Плюс возникало четкое ощущение от нашей с «салатным» беседы, что речь не идет о принципе «око за око».

Но, в конце концов, я не обязана отвечать за низкий профессионализм его работников.

— Думаю, что вы еще не успели навести справки о моей биографии, — сказала я. — Если есть вопросы, могу ответить. Кажется, вы хотите предложить мне что-то вроде контракта?

— А у вас еще и мозги есть, — уважительно посмотрел на меня «салатный».

Наш разговор продолжился на территории приглашающей стороны.

Закрытое акционерное общество, которому принадлежал магазин «Налим», специализировалось на охотничьем и рыболовном снаряжении.

Да-да, помнится, тетушка Мила говорила мне, что бывший второй зам по культуре местного обкома скорефанился со спортивным фондом и теперь они дружно качают денежки под налоговые льготы, заодно приторговывая оружием — не только и не столько тульскими ружьями, само собой. Работают, короче, можно сказать, почти по профилю, что по нынешним временам редкость.

Мы сидели в круглой гостевой комнате служебного помещения и обсуждали детали моей будущей работы. Как я и предполагала, мне ее предложили.

— Нет-нет, не обычным охранником, как вы могли подумать, — тут же заторопился «салатный» (он все же представился и оказался Иваном Петровичем Сидорчуком). — Тут есть одна тонкость…

Тонкостей оказалось более чем достаточно. Но в принципе я склонялась к тому, чтобы принять предложение этой фирмы.

Пока мы беседовали, я решила сэкономить Сидорчуку немного времени и вкратце рассказала о себе. Скрывать мне было, в сущности, нечего, а они, если бы захотели, узнали бы все и так.

На Сидорчука мое краткое жизнеописание произвело определенное впечатление.

— Хм… Справки мы, конечно, наведем. Хотя вы излагаете довольно складно, и я не думаю, что вы что-то там присочинили. А что же вам в Москве не сиделось? — спросил он удивленно.

Я лишь пожала плечами.

— Проблемы…

Я не хотела объяснять причины, по которым ни в Москву, ни во Владивосток, откуда я родом, возвращаться я не собиралась.

Пришлось бы говорить слишком о многом, а к откровенности я как-то не расположена.

В эту минуту дверь распахнулась. Сидорчук, увидев человека, заглянувшего в комнату, тут же вскочил и громко отрапортовал:

— Леонид Борисович, через сорок минут мы у вас. Осталось только…

— Хорошо-хорошо, — нетерпеливо замахал тот пухлой ручкой и добавил, быстро посмотрев на часы: — Лучше через сорок пять.

И дверь снова захлопнулась. Сидорчук тотчас же бухнулся в кресло и, кивнув в направлении ушедшего Леонида Борисовича, произнес:

— А это, собственно, и есть ваша будущая работа. Наш босс…

— Вы что, хотите нанять меня в охрану к этому коротышке? — удивилась я. — У вас что, проблемы с качками? Недостаток «лиц, отслуживших в ВС»? Или всех уже перестреляли? Может быть, ваш босс настолько крутой, что текучка кадров охраны у него столь же высока, а срок службы — пока не убьют — столь же краток, что и у лейтенантов во время Великой Отечественной?

Сидорчук терпеливо выслушал мою язвительную тираду и проговорил:

— Не сотрясайте воздух понапрасну, милочка. С бодигардами у нас все в порядке, иначе бы я с вами сейчас не разговаривал.

— Тогда в чем же дело?

— Просто наша служба безопасности не так давно выработала особую схему двойной защиты, а ваша кандидатура всплыла сама собой, волей всесильного случая, — пояснил Сидорчук. — Ваши навыки просто потрясли нас. Так профессионально отделать этих двух парней за считанные секунды — это круто, ничего не скажешь.

«Профессионально… — усмехнулась я про себя, — да это детские игрушки по сравнению с Берни. Вот тогда, двадцать лет назад, это был настоящий профессионализм. А все, что было потом, — только опыт…»

Я внезапно поймала себя на том странном, неуловимом и чудном детском ощущении, с которого все, собственно, и началось.

* * *

Тогда, вьюжной зимой семьдесят восьмого года, в заснеженном Владивостоке я, восьмилетняя Женя Охотникова, сидела дома и изнывала от скуки.

Ветрянка, если кто не знает, это такая болезнь, которая донимает тебя от силы два-три дня. А еще две недели ты просто ждешь, пока пройдут все эти язвочки, которые утром и вечером смазывают зеленкой.

И вот от нечего делать я придумала потрясающую игру. Мои родители были на работе — папа заседал в своем военном штабе, мама принимала больных в клинике, так что партнером для игры стал огромный сенбернар, чье имя отчасти совпадало с его породой — Берни.

Как известно, сенбернары, несмотря на зверскую внешность и большие размеры, собаки, в общем-то, довольно мирные и неагрессивные.

Берни позволял мне все — совсем маленькая я каталась на нем, намертво вцепившись рукой в холку, дергала его за хвост и — страшно сказать — даже пыталась играть с ним в зубного врача.

Помнится, я раскрывала ему пасть и пыталась гвоздиком имитировать бормашину. Берни, когда уже не мог терпеть, аккуратно выталкивал мою руку из своей пасти, стараясь не поцарапать меня зубами.

Так вот, в тот зимний день я принялась играть в охоту на львов. Берни, само собой, был злобным львом, а я — смелым охотником.

Моя основная задача была довольно сложной: бесшумно подкрасться к Берни и выстрелить из игрушечного ружья прямо ему в ухо.

Человек, имевший дело с собаками — если эти собаки не находятся в последней степени издыхания, — знает, что эти животные умудряются слышать — или чувствовать? — то, что нам, людям, не дано.

Но стоило мне сделать всего один-единственный осторожный шаг по направлению к Берни, как пес сразу же поворачивал голову и внимательно смотрел на меня своими красноватыми глазами.

— Ну Берни же, — просила я его, — ты не должен поворачиваться, это такая игра…

Но Берни был неумолим.

С пятой неудачной попытки я поняла, что слишком громко дышу. С седьмой — что отнюдь не следует пытаться ходить на носках, так как тело сильно напрягается и можно потерять координацию — проще ставить всю ступню сразу, но как можно тише.

Теперь Берни уже поворачивал голову после третьего моего шага.

На следующем этапе я применяла отвлекающие маневры. Например, устраивала шуршание в гостиной, а сама через прилегающую к ней спальню быстро пробегала по коридору и кралась к Берни со спины.

Мне приходилось каждый раз менять звуковое оформление (гром кастрюли, бой часов, звон посуды), так, чтобы Берни, выставив вперед ухо, вслушивался, отвлекаясь от того, что происходит у него сзади. А сзади была я, и после получаса тренировок до Берни оставалось всего два шага.

Но пес все равно оборачивался ко мне. Результат в тот раз так и не был достигнут.

На следующий день я догадалась скинуть тапочки и кралась к Берни босиком. Но теперь ноги прилипали к полу и издавали звук тихого чавканья.

Наконец дело решили шерстяные носки (синтетические были отвергнуты после первой же попытки). Я подошла к Берни на сантиметр и, поднеся к его уху игрушечное ружье, тихо произнесла:

— Пафф!

Берни встрепенулся и, грустно посмотрев на меня, вильнул хвостом…

* * *

— Так что, госпожа Охотникова, речь идет не о простом телохранителе, — продолжал между тем свои объяснения Сидорчук. — Нам нужен суперсотрудник, который неотлучно будет находиться при боссе.

— Значит, меня будут принимать за секретутку, — констатировала я.

— Вот именно, — кивнул осклабившийся Сидорчук. — Такая длинноногая красавица, которая всегда под боком с блокнотом под мышкой. Пусть думают что хотят, в ваши обязанности не входит оказание интимных услуг. Разве что на добровольной основе.

Я вспомнила пухлую ручку Леонида Борисыча и вяло пожала плечами.

— Вот как? А между прочим, многие в нашем городе о таком даже и мечтать не могут, — среагировал на мой жест Сидорчук.

— Я вообще не мечтаю, — огрызнулась я, — не мой профиль.

— Это к делу не относится, — сказал Иван Петрович, — давайте обсудим детали.

Обсуждение заняло полчаса.

В мои обязанности входило: присутствовать в непосредственной близости от Леонида Борисовича Симбирцева с семи утра до двадцати вечера, оберегать его персону и хранить тайну о роде моей деятельности.

За эту работу мне обещали платить тысячу долларов в неделю.

— Так вы согласны?

«В принципе, почему бы и нет? — подумала я. — На переводах, которые, кстати, не столь уж регулярны, я зарабатываю в пять раз меньше, а репетиторство начинает меня утомлять. И потом, эта работа хоть отчасти будет похожа на ту, к которой я готовилась столько лет…»

— Давайте попробуем недельку, — предложила я. — А там видно будет.

— График, конечно, плотный, — вздохнул Сидорчук, — но, как я понимаю, вы не очень-то связаны социально. И в личной жизни тоже…

— Это вам небось дорогие соседушки порассказали? — скривилась я.

— А как же, — развел руками Сидорчук. — У бабулек традиционный дефицит общения, вот и рады побазарить с первым встречным. Да вы, чай, и сами знаете. Учили небось контакты-то налаживать?

— Разумеется, — сухо сказала я. — Можете считать, что я согласна. Кстати, вы не забыли, что через минуту нас ждет Симбирцев?

Пока мы шли по узкому коридору из гостевой комнаты к кабинету, из-за стены слева слышались звуки радио. Какая-то местная коротковолновка передавала песню с последнего альбома «Битлз».

И с первыми же тактами музыки снова нахлынули воспоминания детства.

За те шесть шагов, которые мы с Сидорчуком прошли до двери босса, я успела вспомнить столько, что хватило бы на целый роман.

Говорят, что так много человек может вспомнить перед смертью. Могу на собственном опыте это подтвердить. Несмотря на то, что я до сих пор жива, тогда, в 1995-м, черный ангел смерти коснулся меня своим крылом, и я с тех пор кое-что знаю об этом.

* * *

— …Не может быть! — всплескивала руками мама. — Нет, вы только послушайте!

Это восклицание обращалось отнюдь не к заезженной пластинке с идиотской надписью «Вокально-инструментальный ансамбль», которая только что остановила свое кружение на резиновом диске проигрывателя.

Мама имела в виду меня, а ее слова были обращены к немногочисленным гостям, восседающим за праздничным столом. К тому времени уже было покончено с десертом и все присутствующие были настолько благодушны, что уделили толику своего внимания маленькой девочке, ковырявшей носком тапочки край ковра.

Я немного волновалась, хотя и знала, что память меня не подведет.

Впрочем, называть «это» памятью было несколько неверно. Скорее это было нечто непонятное, но безотказное, вроде невидимого магнитофона в голове, с которого я «считывала» слова.

Я исполнила гостям «Let it be» и еще несколько битловских песен с этой самой безымянной пластинки, по неведомым мне до сих пор причинам скрывавшей название знаменитого квартета.

Гости дружно нахваливали «способную к языкам девочку», и только тетя Аня — соседка из квартиры напротив, скептически скривила губы.

— Хм, подумаешь! — произнесла она, нервно передернув плечами. — Если по сто раз слушать одно и то же, немудрено запомнить.

— Тетя Аня, а вы принесите какую-нибудь пластинку на иностранном языке, и я все равно ее повторю, — честно предложила я.

Мама обомлела. Она не ожидала с моей стороны такой самонадеянности.

И соседка не преминула воспользоваться такой возможностью. Она быстро сбегала к себе и вернулась с большим диском Мирей Матье — французский язык тетя Аня худо-бедно знала.

Мама смущенно смолкла, ожидая моего неминуемого посрамления.

Однако я была довольно спокойна. Те песенки, которые изредка передавались по советскому телевидению в «Мелодиях и ритмах зарубежной эстрады» — поздно вечером и в «Утренней почте» — по субботам, я слегка помнила, но сейчас велела себе настроиться на мгновенное воспроизведение после первого же прослушивания.

Опыт завершился удачно. Первая, затем вторая песня первой стороны, песня, выбранная с оборота диска наугад (тетя Аня была уверена, что я ее обманываю и слышу эти мелодии не в первый раз), были воспроизведены мной довольно близко к тексту.

Даже тетя Аня вынуждена была признать себя побежденной, к вящей радости моей мамы. Я думаю, что уже тогда она ревновала соседку к отцу, и, как оказалось впоследствии, не без оснований.

Кстати, именно эта моя способность запоминать с ходу текст на незнакомом мне языке и сыграла весьма значительную роль в моей биографии.

На следующий день после пирушки меня подозвал к себе отец.

— Посмотри-ка сюда, — сказал он, указывая рукой на стол. Там были разбросаны несколько предметов. — А теперь…

И папа быстрым движением развернул меня лицом к стене с обоями в мелкий цветочек.

— …А теперь перечисли-ка мне, что ты сейчас увидела, — предложил отец.

— Ну, оторванную пуговицу с гербом, твою старую трубку с ершиком слева… Папа, он такой весь ободранный, может быть, купишь новый…

— Не отвлекайся.

— Кругленькую пробку от бутылки, слегка погнутую на краях, скальпель, блокнот, ручку и твои часы с открытой крышкой.

— Ага, — удовлетворенно сказал отец, — смотри-ка, угадала.

— И вовсе я ничего не угадывала, я просто увидела все сразу, — уточнила я. — Кстати, колпачок от твоей ручки лежит у тебя под блокнотом, и у нее из-за этого чернила высыхают.

— Так, выходит, ты специально не запоминала? — удивился отец.

— Не-а, — честно ответила я. — А что, разве нужно было?

Наши опыты на внимание и логику продолжались и в дальнейшем.

Это были либо упражнения на быстроту и сообразительность, либо, большей частью, разнообразные головоломные задачи — из еще не переведенной в то время книги Льюиса Кэрролла «Логическая игра». Отец раскрывал растрепанное макмиллановское издание 1887 года и, шевеля губами, переводил мне прямо с листа.

Мне до сих пор иногда снится обезьяна, которая карабкается по перекинутому через блок канату, на другом конце которого подвешен груз, равный по весу обезьяне. Впрочем, собственными снами я тоже научилась управлять, но это пришло гораздо позже…

* * *

У двери Симбирцева Сидорчук остановился, одернул свой салатный пиджак и, быстро вдохнув и выдохнув, осторожно постучал.

— Жду-жду! — донеслось из-за панели. — Новенькую с собой захватывай!

— Уже, Леонид Борисыч! — бодро отозвался Сидорчук, приоткрывая дверь.

— Ну так и давай ее сюда, — весело предложил Симбирцев, — мы перекинемся парой слов — и на инструктаж. Через час мне на трассу, так что…

— Все понял, — кивнул Сидорчук, — мы непременно уложимся.

— Вот и славно, — произнес приподнимающийся из-за стола Симбирцев.

Шагнув нам навстречу, он протянул мне руку и представился:

— Эл Бэ. Леонид Борисович то есть. — Рука была мягкой и слегка влажной.

— Е Эм, — ответила я на рукопожатие. — Можно просто Женя.

Сидорчук удостоверился, что диалог начался, и незаметно выскользнул из кабинета.

— Так вы, значит, будете меня пасти, — Симбирцев придирчиво оглядел мою фигуру. — Наша служба безопасности чудит, по-моему. Хотя, как знать… Костюмчик вам уже подобрали?

— Забота о моем гардеробе — это очень трогательно, — улыбнулась я. — Но костюмчик я смогу подобрать себе и сама. Впрочем, если вас это так заботит, мы можем сделать это и вместе.

— О! — довольно воскликнул Симбирцев. — Вы начинаете мне нравиться.

Мой новый босс помолчал секунду, ожидая, очевидно, что я тоже скажу что-нибудь вежливое о взаимной симпатии. Но не дождался.

Какая уж тут симпатия!..

* * *

«Работа, девочки, есть работа, — помнится, вдалбливал нашей группе майор Смирницкий, яростно пощипывая седые клочки волос на висках, — и вы должны сделать все, что от вас потребуется. Ваши эмоции и желания при этом в расчет не берутся».

Эмоции! Бессмысленное детское словечко, как я сейчас понимаю.

Эмоции — это когда плачешь, смотря в кино мелодраму, или смеешься, когда демонстрируют кинокомедию. Ну, еще всякие «чувства добрые» и так называемые «отрицательные эмоции».

А майор имел в виду нечто совершенно другое. Ну, например, когда ты идешь в кровать с человеком, которого в первый раз увидела десять минут назад, и ровным счетом никаких чувств к нему не испытываешь.

Да-да, было и такое, с позволения сказать, «учебное задание».

Двадцать курсантов из параллельной, очевидно, организации были выделены специально на проведение упражнения по секс-тренингу.

Нас тогда напичкали за ужином какой-то одуряющей дрянью, сохранявшей сознание, но подавлявшей волю, чтобы на первый раз курсант не выкобенивался, а учился покорно выполнять приказы. Впоследствии подобные «упражнения» вошли в систему и проводились еженедельно.

А в первый раз партнеров выбирал компьютер, которому было безразлично, нравятся парень с девушкой друг другу или нет.

Мне в тот раз попался прыщавый коротышка с шестью пальцами на левой ноге.

И ничего, получила восьмерку по десятибалльной шкале. А ведь кое-кого и отчислили.

Особенно большой отсев был после однополого секс-тренинга. Но и это испытание я выдержала на отличную оценку. Подробности опускаю, отмечу лишь, что моей партнерше было далеко за шестьдесят.

Можно ли назвать эмоциями то отвращение, с которым тебе приходится есть пищу, которую ты ненавидишь с детства? Выполнять идиотские упражнения типа распутывания мотка тонких ниток, испачканных к тому же в собачьих испражнениях? Или отчищать до блеска старые ржавые консервные банки? Никогда не пробовали?

И каждый раз, уже ближе к завершению «задания», я ловила себя на необычном ощущении. Я понимала, что начинаю испытывать какое-то странное чувство просветления, безграничной свободы.

Теперь-то мне уже понятно, что это были упражнения не только на воспитание силы воли и терпеливости, но и тест на покорность — когда не надо задавать никаких вопросов, а только выполнять приказания, причем выполнять их как можно лучше…

* * *

Я обнадеживающе улыбнулась Симбирцеву, мой новый босс махнул мне рукой и тут же углубился в бумаги, велев Сидорчуку отвести меня на инструктаж.

Впечатление от беседы с инструктором по безопасности было самое удручающее. Если у крупных фирм с солидной «крышей» такое понятие об охране, то мне непонятно, почему их директора до сих пор топчут нашу грешную землю, а не корпят над строгим отчетом о своих грехах и добрых делах в небесной канцелярии.

Впрочем, чему тут удивляться? Мне читал краткую лекцию обычный человек, судя по виду — из бывших милиционеров, который когда-то почитал специальную литературу, вспомнил, чему его там учили на эмвэдэшных курсах, и решил, что ничего нового изобрести уже нельзя.

А ведь даже крупный кремлевский чин, на некоторое время оставшийся не у дел и возглавивший крупное охранное бюро, так инструктировал своих подчиненных: «Ваша жизнь, ребята, мне дороже жизни наших клиентов. Поэтому, когда начинается стрельба, быстренько падайте на землю…» Самое смешное, что этот чиновник не постеснялся изложить данный эпизод в своей книге.

Какой-никакой опыт у парней из «Налима», конечно же, имелся. Но установки, которые я получала, мы проходили в отряде «Сигма» еще в первый месяц обучения. А я, слава Богу, провела три года в непрерывном режиме обучения, постоянно подкрепляемом практикой.

Я внимательно прочитала и подписала чересчур, на мой взгляд, краткий договор, формулирующий специфику моих отношений с принимающей меня на работу стороной, и мне было велено вернуться в кабинет Симбирцева и подготовиться для сопровождения босса.

Последним штрихом во всей этой бодяге была моя встреча с визажистом-имиджмейкером.

Пэтэушного вида девчонка, судя по всему, только-только закончившая платные краткосрочные курсы, решила, что она знает, как я должна выглядеть.

— Волосы укоротить, а юбку удлинить, — предложила она, пощелкивая ножничками возле моего виска. — А глаза можно оставить как есть.

— Черта с два укоротить, — огрызнулась я. — Насчет юбки я как-нибудь разберусь, а вот глаза нужно подогнать под губы.

И я быстро перечислила ей необходимые ингредиенты, которые визажистка должна была приобрести за счет фирмы для того, чтобы чуть-чуть приукрасить мою внешность. Вернее, подчеркнуть ее естественную красоту. Впрочем, у меня был и некоторый дальний прицел…

— Но это же стоит больше семисот долларов! — искренне возмутилась девчушка. — Такие расходы! Я должна согласовать…

— А мне-то что?! — повела я плечом. — И захватите каталог из итальянского бутика.

— Это еще зачем?

— Мне понадобятся часа через полтора три костюма плюс отдельно два пиджака и четыре блузки. Пяток колготок и немного обуви, две или три пары, — спокойно пояснила я. — И поторопитесь, потому что, если мне не подойдет то, что вы привезете, придется ехать за заменой. Так что не забудьте чек.

— Но зачем вам сразу так много? — пыталась выяснить визажистка.

— Вы считаете, что это много? На первое время хватит, — успокоила я ее.

Через сорок минут, почти наугад выбрав из присланных пакетов бежевый костюм и туфли на шпильках, я быстро навела макияж и отправилась к боссу.

— Э-э… вы ко мне по какому вопросу? — недоуменно спросил нахмурившийся господин Симбирцев, когда я вошла в его кабинет.

При этом Леонид Борисович опасливо поглядывал по сторонам и, казалось, уже готов был нажать кнопку срочного вызова охраны.

— Сугубо по рабочему вопросу, дорогой Леонид Борисович, — скромно улыбнулась я. — Какой у нас с вами сегодня график?

Босс обомлел.

— Так это вы? — пролепетел он, приятно удивленный, и начал что-то мямлить про то, что, мол, если не узнал, то богатой будете.

— С вашей, надеюсь, помощью, — уточнила я, и босс рассмеялся.

Мужчины, надо признать, не очень-то разбираются в способах изменения внешности.

Максимум, на что способны все без исключения мужчины, — это ролевые игры и элементарная мимика в зависимости от ситуации: в одном случае жене надо улыбнуться, в другом выглядеть как можно строже; с начальством быть услужливым, но без лести, подчас настойчивым и полезным. Вот и все, на этом их мимикрия исчерпывается. Причем эти нехитрые операции они проделывают чисто инстинктивно и костюм, как правило, не меняют.

Так что тот огромный пласт «системы хамелеона», которую я тщательным образом изучала под руководством опытнейшего в этом деле полковника Анисимова, для «сильного пола» как бы не существует.

Поэтому стоит знакомому человеку резко сменить то, что сейчас называется словечком «имидж», как столь же резко меняется его восприятие.

Вспомните хотя бы чудесное преображение Алисы Фрейндлих в советской кинокомедии «Служебный роман». Или пословицу насчет одежки и ума, да прибавьте к гардеробу достижения современной косметики.

В общем, босс таращился на меня всю дорогу, пока мы проезжали по городским и пригородным магистралям в его длинном, словно крокодил, лимузине.

Нас сопровождала собственно охрана — секьюрити первого уровня, так сказать.

В разработках службы безопасности моя работа именовалась «вторым уровнем».

Надо сказать, что отношения этих двух уровней сразу же стали складываться отчасти натянуто — и не по моей, разумеется, вине.

И ребят вполне можно понять — одно дело охранять начальство, чьи привычки и причуды тебе хорошо, слишком хорошо известны. Совсем другое дело, когда рядом с ним появляется длинноногое существо в мини-юбке, которое следует за своим шефом неотлучно.

На месте охраны, которая стала теперь именоваться «первым уровнем», я потребовала бы как минимум повышения оклада в полтора раза.

Бодигарды старались держаться подчеркнуто вежливо и корректно-отстраненно, но это выглядело еще более оскорбительным.

Впрочем, вскоре им представился случай изменить свое мнение на мой счет…

ГЛАВА 2

Утопая в мягком кожаном сиденье, Леонид Борисович Симбирцев таращился на меня, не скрывая интереса. Он даже попытался сделать что-то вроде комплимента насчет вкуса и умения выгодно подчеркнуть и без того привлекательную внешность.

Было похоже, что подобные фразы моему новому боссу приходилось проговаривать не так уж часто, поэтому Леонид Борисович сник уже на середине и ограничился тем, что облизнул губы.

Как видно, я представлялась господину Симбирцеву чем-то вроде нового одушевленного предмета с приятным экстерьером, который может совместить приятное с полезным — и охранять тело начальства, и ублажать его в свободное от основной работы время.

— Вы, наверное, были в детстве очень красивым ребенком, — сказал он после некоторого молчания. — Меня вот природа с родителями не одарили хоть сколько-нибудь привлекательной внешностью, и в детском саду девчонки из старшей группы дразнили меня Страшилой.

— Но вы ведь не мечтали стать фотомоделью, — усмехнулась я. — А Страшила, как известно, достиг высот известных и стал именоваться Страшила Мудрый. Так что со временем все уравновесилось.

Симбирцев поглядел на меня с одобрением. Казалось, он с удовлетворением отметил для себя, что эта «телка», как обычно выражаются (или хотя бы думают) такого рода мужчины, не только умудряется выгодно себя преподнести, но и в черепной коробке у нее кое-что имеется.

— Мне Сидорчук сказал, что у вас какая-то сногсшибательная биография, — сказал босс. — Прямо Никита? какая-то. Видели такое кино?

Я молча кивнула.

— Расскажете как-нибудь?

Этот вопрос, вернее интонацию, с которой он был задан, можно было трактовать совершенно недвусмысленно. И я спокойно ответила:

— Мой рабочий день заканчивается в двадцать ноль-ноль, как вам известно.

— Значит, ужинаем у меня, — подытожил господин Симбирцев.

Машина припарковалась у здания областной думы. По обе стороны клацнули дверцы, распахнутые охранниками, и мы с шефом вылезли из авто.

— Так было в последний раз, — тихо сказала я бодигарду, который выпустил меня из лимузина. — На будущее запомните: мы выходим вместе с одной стороны, сначала я, потом босс.

Охранник натужно улыбнулся и согласно кивнул, хотя было видно, что этот верзила ни в грош не ставит мои нотации и не прочь съездить меня по зубам.

Местная законодательная власть обитала в длиннющем двухэтажном строении, фасад которого был «украшен» столь узкими окнами, что можно было принять их за бойницы какой-нибудь современной крепости.

Впрочем, насколько мне было известно по рассказам тетушки, данная ветвь на прочном дереве власти была скорее декоративной и конфликт между областной администрацией и думой в этой области мог разве что присниться в кошмарном сне какому-нибудь политику.

С пропусками возникла небольшая заминка. Мы с Леонидом Борисовичем минут десять простояли в холле, пока мрачный дежурный прозванивал по телефону депутата и медленно заполнял бланки.

— Это раньше, в начале девяностых, тут мог каждый гулять, как ему вздумается. Один мой знакомый даже использовал здание облдумы в качестве единственного в этих краях бесплатного туалета, — сказал переминающийся на каблуках Симбирцев.

Когда нам вручили пропуска, мы поднялись по главной лестнице на второй этаж и прошли по трижды заворачивающемуся налево коридору в кабинет с табличкой, на которой значилась фамилия Бурденко А. Н.

— Вот и наш демократ, — обернувшись ко мне, произнес шеф, нажимая на ручку двери. — Только ничему не удивляйтесь…

Симбирцев вошел без стука. Леонида Борисовича ожидали.

Из-за стола поднялся грузный мужчина лет сорока. Он был одет в очень дорогой костюм с перламутровыми пуговицами. Когда Бурденко протягивал руку Симбирцеву, я заметила бриллиантовые запонки, а на его запястье массивный золотой браслет.

— Тютелька в тютельку, — кивнул хозяин кабинета в сторону напольных старинных часов с потемневшими от времени пастушками на корпусе.

Часы с хрипом сыграли какую-то заунывную мелодию, имитируя клавесин.

— Четыре косых твердыми, — с удовольствием сказал Бурденко, поглаживая тронутый прозеленью металл. — Сначала хотел почистить, но потом решил: пусть так остается. Сразу видно, что ценное старье.

Кабинет депутата был под стать его хозяину, такой же массивный и такой же неуклюжий. Громоздкий стол из черного бука с толстыми витыми ножками занимал половину пространства комнаты, а кресла с изогнутыми спинками и красными бархатными сиденьями, казалось, были контрабандой вывезены из какого-нибудь королевского дворца.

В довершение интерьера в углу справа от входа висела потемневшая икона четырнадцатого века с окладом, позолоты которого хватило бы на целый иконостас в кафедральном городском соборе.

Судя по развешанным на стенах цветным портретам, господин Бурденко принадлежал к депутатам демократической ориентации.

Неизменный президент с лицом строгого и вдохновенного дедушки, расположенный на стене за письменным столом хозяина кабинета, упирался своим взором на посетителя сразу с порога, как бы спрашивая у него: «А ты, понимаешь, поддерживаешь реформы?»

Слева красовался новенький премьер с автографом в правом нижнем углу, справа — академик Сахаров, впрочем, без автографа.

Присмотревшись, можно было заметить Гайдара, засунутого между шкафом и тумбочкой.

— А кто это с тобой сегодня? — наконец заметил меня Бурденко.

— Мой новый референт, — коротко пояснил Симбирцев, не без удовольствия глядя на приятно удивленного депутата. — Познакомьтесь, пожалуйста.

— Андрей… Николаевич, — глаза Бурденко сразу стали какими-то маслеными.

— Евгения Максимовна, — пожала я его руку. Депутат попытался задержать мою ладонь в своей чуть дольше, чем положено при первом знакомстве.

— Значит, Женя, — проговорил Бурденко, когда я освободилась от его пожатия.

* * *

В детстве меня слегка коробило мое имя — Женя. Не то мужское, не то женское.

Если учесть, что у меня была приятельница Саша и мы обе были похожи на мальчишек — короткая стрижка, штанишки, и по повадкам — бойкие, подвижные, бесстрашные, — то неудивительно, что мой пол для окружающих был как бы под вопросом.

Однажды наша с Сашей прогулка закончилась грандиозным скандалом. В тот теплый летний денек мы с подружкой бесцельно слонялись по городу и облюбовали для игр один из двориков.

Углубляясь все дальше и дальше, мы перемахнули через забор и оказались на зеленом лугу, заставленном какими-то непонятными предметами.

Здесь были шалаши, палатки, длинные змеящиеся окопы, строения неизвестного нам назначения — короче, идеальное место для игры. Как позже выяснилось, мы проникли на территорию хозяйственного блока в расположении одной из секретных воинских частей.

Сначала на нас не обратили никакого внимания, но когда я «расстреливала» Сашу из изрядно проржавевшей гаубицы — стояла там какая-то развалюха еще со второй мировой, — поднялась настоящая паника.

На нашу беду, как раз в это время приехал важный московский начальник с инспекцией.

Нас, понятно, это ни капельки не волновало, и мы с Сашей, одурев от азарта, как две бешеные собаки носились по двору, то прячась за сараи, то прыгая по крышам гаражей, то забираясь в такие укромные уголки, где нас не сразу могли обнаружить.

Разъяренный полковник Генштаба стоял посреди огромного плаца и что есть мочи орал на местных вояк, требуя немедленно изловить мальчишек.

На нашу поимку были брошены два взвода. Надо сказать, что с этой задачей они справились за полчаса, но нервы мы им изрядно потрепали.

Уже потом, когда двое солдат вели нас к начальству, стиснув за хрупкие плечи железной хваткой, Саша расплакалась. Я, наоборот, сохраняла спокойствие, зная, что все обойдется.

Впрочем, сильных переживаний хватало не только у нас с Сашей.

Когда нас привели перед ясные очи столичного гостя, то я подумала, что полковника хватит инфаркт. Когда он узнал, что вся часть гонялась за двумя девчонками, то покраснел, как переспелый помидор, и долго хватал ртом воздух — наверное, пытался найти нужные слова.

Потом инспектор выяснил, что я — дочь генерала Охотникова, и слегка поостыл. Мой отец пользовался большим влиянием не только в Приморском крае, и устраивать скандал полковник не решился.

Не без труда был найден приемлемый выход из создавшейся ситуации.

Поскольку график инспекционного визита по нашей с Сашей милости полетел к чертям, решено было представить все случившееся как внеплановые учения по отражению нападения вероятного противника.

Нас с Сашей записали как «вражеских десантников», канцелярия задним числом разработала план военной игры, которая только что имела место, начальник части получил, кроме выговора, еще и благодарность за внедрение новой практической методики, так что две эти бумаги как бы аннулировали друг друга.

И, наконец, когда ординарец к вечеру доставил меня домой, отец сначала долго хмурился, потом долго смеялся и наконец, отловив по телефону инспектора, пригласил полковника к себе в гости. Дома был устроен настоящий банкет, и на этом инцидент был исчерпан.

* * *

— …Эх и везет же тебе по жизни на баб, Ленчик, — покачал головой Бурденко. — Да такого референта хоть сейчас на подиум нижнее белье рекламировать. Верно я говорю, Женька?

Несмотря на то, что депутат искренне восхищался моей внешностью, я, как существо разумное, в рассмотрение не принималась.

В его глазах я была всего лишь дополнением к богатству Симбирцева, которое можно демонстрировать знакомым наподобие старинных часов в кабинете депутата или нового автомобиля.

— Так что там насчет наших дел? — решил перейти к делу мой босс, видя, что депутат слишком долго рассматривает мои ноги.

— Дел?

Бурденко с неохотой оторвался от созерцания моих коленок.

— Ну, я думаю, что пропрет. По телеку ролик запустим, акцию в поддержку проведем. С друзьями я посоветовался, они в целом твою кандидатуру одобряют. Пацанов опять же подключим. Побегают, пошустрят. Постараемся, чтобы с первого раза. Сто процентов гарантии дать, конечно, не могу. Но девяносто девять обещаю.

И он весело рассмеялся своей же шутке. Босс вежливо улыбнулся и спросил:

— А конкуренты?

— Кто? — искренне удивился Бурденко. — Эти, что ли, с красными знаменами? Или алкоголики из патриотов? Ты что, серьезно, что ли?

— Ну, ведь они тоже будут баллотироваться, — с натугой пояснил Симбирцев.

— Ну и что? — пожал плечами депутат. — Они тебе не конкуренты.

— Но…

Бурденко оборвал его и медленно проговорил, словно терпеливый учитель, который в десятый раз объясняет простейшую теорему туповатому ученику:

— Твои конкуренты — восемь человек из списка, который ходит сам знаешь где. Один человек из этого списка и пойдет на выборы на освободившееся место в облдуме. И тогда у него не будет никаких конкурентов. А пока что идет отбор. И, еще раз повторяю, солидные люди склоняются к мысли, что ты — самый подходящий. Так что, Ленька, можешь не волноваться.

Симбирцев чуть склонил голову, давая понять, что он благодарен, но было заметно, что босс слегка раздражен и хотел бы чуть более уважительного и серьезного отношения к своей персоне.

— Андрей Николаевич, — сказал Симбирцев, мельком посмотрев на часы, — нам с Женей пора дальше на трассу. Давай обсудим детали и все такое за обедом. Приезжай ко мне с супругой завтра к двум.

Бурденко склонился к столу и сделал пометку в толстом блокноте.

— На дачу?

— Ага, — кивнул Симбирцев. — Ты ведь знаешь, как ко мне проехать.

— Еще бы, — непроизвольно хохотнул Бурденко и подмигнул боссу.

Похоже, дача моего шефа иногда использовалась как место проведения досуга. В сугубо мужском понимании этого словосочетания.

— Надеюсь завтра вас снова увидеть, — кивнул мне на прощание депутат и повернулся к Симбирцеву. — Женю берешь обедать?

— А как же! — воскликнул босс, и мы вышли в коридор.

Симбирцев шел быстро, слегка подпрыгивая на ходу. После встречи, которая, судя по тому, что я поняла, прошла успешно, шеф выглядел помолодевшим.

— Бандюга страшный, — тихо говорил мне на ухо Симбирцев, пока мы спускались по центральной лестнице. — Еще восемь лет назад сам по комкам ездил дань собирать. Потом на цветные металлы перешел. Как его до сих пор не пришили, не понимаю. Впрочем, теперь уже поздно. Законодательная власть как-никак…

Скучающая охрана господина Симбирцева сидела за столиком спиной к центральной лестнице и листала толстый иллюстрированный журнал по туризму.

Дав знак боссу не привлекать к нам внимания, я тихо подошла к бодигардам и, остановившись сбоку, одним движением выхватила у того парня, что сидел ближе ко мне, пистолет из кобуры под мышкой — он как раз перелистывал страницу, и пиджак чуть распахнулся.

— Бах, — весело сказала я, направив ствол на его партнера. — А тебя во вторую очередь, поскольку ты уже безоружный.

И, переведя дуло на взбешенного охранника, я прищелкнула языком.

— Раз вы не можете обеспечить свою безопасность, — сказала я, возвращая пистолет, — то, ребята, как можно говорить о его безопасности?

Симбирцев уставился на мой указательный палец, упершийся ему в грудь, и изучал форму моего ногтя секунду-другую. Потом Леонид Борисович аккуратно отвел мою руку, как бы неприятно пораженный такой фамильярностью, и предложил всем вернуться в машину.

В автомобиле конфликтная ситуация не обсуждалась. Симбирцев молча глазел в окно, поджав губы и не глядя в мою сторону.

Я поняла, что он очень недоволен — и тем, что его парни сплоховали, и тем, что я их на этом поймала. Наверное, еще ему было крайне неприятно, что я проделала весь этот спектакль в присутствии посторонних — в холле облдумы, как всегда, толпился народ.

И когда наш автомобиль плавно затормозил возле громады шестнадцатиэтажного НИИ, Леонид Борисович не торопился выходить из машины, а подождал, пока охранники сначала выпустят меня.

— Нет-нет, — остановила я босса, когда он протянул руку к кнопке лифта.

Я быстро кивнула одному из охранников, предлагая ему проделать эту нехитрую операцию, сама встала перед Симбирцевым, установив второго бодигарда сбоку от раздвигающихся створок.

Когда кабина прибыла на этаж и из просторного лифта посыпала толпа, я сделала знак своим спутникам не продвигаться вперед до тех пор, пока кабина не освободится. Затем мы прошли внутрь по очереди — первый охранник, я и Симбирцев, второй охранник.

Пока мы ехали, я снова поменялась с боссом местами, чтобы выйти раньше его.

Леонид Борисович долго крепился, но все же не выдержал и взорвался:

— Знаете что, милочка моя, наш Сидорчук со своими аналитиками явно переборщил. Усилия, которые вы предпринимаете, в наших условиях, мягко говоря, выглядят смешно. Понимаете, смешно!

— Неужели вас беспокоит, как на вас будут смотреть окружающие, Леонид Борисович? — осторожно осведомилась я, не желая вдаваться в дискуссию.

— Я сотни раз ходил по этим коридорам, поднимался на лифтах и заходил в офисы, — продолжал нудеть Симбирцев. — Ладно бы вы вели себя так на открытых пространствах или, скажем, где-нибудь в опасной обстановке… Но тут! Где меня каждая собака знает! Можно подумать, что я какая-нибудь Мадонна, за которой охотится маньяк! Вы еще под кровать ко мне залезьте!

Леонид Борисович оттолкнул меня локтем и выдвинулся к самой двери.

С шипением створки распахнулись, и в этот момент в кабину ворвалось что-то вихреобразное. Никто не успел ничего предпринять, все произошло за считанные секунды. Я не знаю, как мне удалось рвануться вперед, наверное, я инстинктивно прыгнула и подмяла под себя босса, прикрыв его своим телом. Через мгновение я услышала возле своего уха громкое сопение, и мне на шею капнула слюна.

— Собака… — то ли ругнулась я, то ли констатировала факт.

Это действительно оказалась собака. Огромных размеров ризеншнауцер уже выбежал из лифта и скакал по коридору, не реагируя на вопли спешащей к нему хозяйки с поводком в воздетой руке.

Один из охранников осмелился даже рассмеяться, демонстрируя, что я из-за своего усердия попала-таки в дурацкое положение.

Но Леониду Борисовичу было не до шуток. Его костюм был помят и запылен, к воротнику прилипла кудрявая собачья шерсть — псина все же прогулялась лапами по спине моего босса.

— Лбы! — прошипел он зловеще. — Стоят тут как столбы, понимаешь! Бабе приходится хозяина грудями прикрывать! Еще раз такое повторится — уволю к чертовой матери. Телохранители, мать вашу…

— Чтобы такое не повторилось, Леонид Борисович, — спокойно сказала я, поправляя юбку, — вы должны слушаться моих указаний. Ведь это могла быть не собака, а киллер, не так ли? И потом, ведь самая привычная обстановка — идеальное место для убийства, так как объект не настороже и думает, что сегодня повторится то же, что было позавчера, вчера и много дней назад. Тот же путь, те же стены. Все и повторяется. Но с одной поправкой. На одном из поворотов ему в лоб впивается пуля.

Леонид Борисович явно хотел что-то возразить. Симбирцев был достаточно раздражен и готов был выплеснуть свой гнев на любого, независимо от того, виноват он или нет. Но мои слова его привели в чувство. Мне даже показалось, что слова про привычную обстановку подействовали на него странным образом, как будто босс что-то понял и неприятно поразился моей догадливости.

— Знаете, а ведь вы правы, — тихо произнес он. — Хотя, кто знает…

— Впрочем, если вы считаете, что дополнительная охрана для вас является излишней, то сообщите об этом Сидорчуку, — добавила я. — Покамест же я не получала инструкций, освобождающих меня от работы.

— Хорошо, — вынужден был согласиться Симбирцев. Обращаясь к охране, он скупо произнес: — Слушаться моего референта. Выполнять беспрекословно. Учитесь, пока есть возможность…

Между тем к нам уже приближалась хозяйка непослушной псины.

— Ленечка! — всплеснула руками высокая полная женщина. — Принц тебя напугал! Я так виновата! Но ты же знаешь, он никого не слушается!

— Так пристрелите его, — процедил сквозь зубы Симбирцев.

Женщина расхохоталась.

— Да я скорее тебя пристрелю или мужа, чем Принца, — проговорила она, продолжая улыбаться. — Кстати, ты сейчас к Серому?

— Да, мы договорились с твоим благоверным встретиться через… — Симбирцев сверился с часами. — Ого, уже три минуты назад. Все, я спешу, Лизочка. Приезжайте с мужем ко мне завтра обедать. В два на даче!

Эти слова он уже бросил через плечо на ходу, устремившись по длинному коридору к дальней двери. Охрана едва за ним поспевала, а я старалась, чтобы босс не наступил мне на пятки.

Однако я успела оглянуться и заметила, что женщина, которую босс пригласил к себе на завтрашний обед, прекратила погоню за собакой и остановилась у лифта, пристально глядя нам вслед. Но, заметив мой взгляд, эта самая Лизочка тотчас же снова засуетилась и стала кликать собаку, угрожая ризеншнауцеру поводком.

Коридор был совершенно пустым, и я насчитала только две двери на шестьдесят шагов. Вторая, расположенная в самом конце, была чуть приоткрыта.

— Сергей Алексеевич? — остановившись у порога, произнес в щель Симбирцев.

— Заходи, дорогой, — раздался из глубины низкий голос, чересчур округло выговаривающий «о», как это делают северяне.

Охрана осталась в коридоре, а мы с Леонидом Борисовичем прошли в кабинет.

Нас встретил сутулый пожилой мужчина, который как бы нехотя протянул руку боссу и ограничился легким кивком в мою сторону.

Мне этот человек показался очень неприятным на вид, и первое впечатление от встречи было самым отталкивающим. Может быть, это произошло потому, что хозяин кабинета немного походил на моего отца…

* * *

Память об отце еще свербила. Я никак не могла совместить два образа, жившие в моей душе, — доброго папы и мерзкого предателя.

Единственное, что совпадало в этих двух ипостасях, столько лет подряд ведущих в моей душе сражение не на жизнь, а на смерть, — это лицо. То доброе и любящее, знакомое до каждой морщинки в уголках глаз, то искаженное в злобной гримасе. Впрочем, таким я видела его только один раз — в нашу последнюю встречу.

А до той поры моя жизнь протекала вполне безоблачно. Высокий чин отца обеспечивал нашей семье спокойную и состоятельную жизнь. Родители меня баловали, и я не помню, чтобы хоть раз на мою просьбу ответили отказом. Количество кукол в моей спальне исчислялось десятками, каждое воскресенье я получала в подарок какую-нибудь обновку, а уж о сладостях и говорить не приходится.

До сих пор мне снятся наши прогулки — шелест хвои в лесу, смутные силуэты танкеров в бухте, бешеные морозы и прохладный ветер летом, китовая туша на палубе с соленым жирным запахом и пятящийся по песку краб, который отступает от моих детских сандалек…

А когда я слышу по радио слова: Дальнереченск, Дальнегорск или Лучегорск, мое сердце замирает, как будто меня окликнул знакомый голос.

Странно, что мама помнится не так ясно, не так полно, как отец. Может быть, потому, что удар, нанесенный ее внезапной смертью, был настолько силен, а последствия его столь гибельны для нашей семьи, что я перенесла всю мощь своей памяти с любви на ненависть?

Порой мне кажется, что это не совсем честно. Получается эдипов комплекс наоборот — я ненавижу отца за то, что он предал память о матери. Как взрослый человек, я могу найти оправдания его поступку, но, видно, ребенок во мне пока что сильнее и его отчаянный вопль заглушает тихий голос разума.

Об этой семейной истории мне слишком тяжело вспоминать. И тем не менее не проходит ни одного дня, чтобы я не растравляла свою старую рану.

Сначала это давало мне силы жить, укрепляться в этой жизни и бороться. Теперь это уже как молитва — твердишь каждый день, зная слова назубок, и ждешь помощи. А она приходит не всегда…

* * *

— Я только что был у Бурденко, — сразу же начал Симбирцев, — он говорит, что мой вопрос почти решен. Так что если бы вы, Сергей Алексеевич, со своей стороны оказали посильную поддержку…

— Поддержку, говоришь, — еще натужнее окая, отозвался тот. — А как же мои товарищи? Правильно ли они меня поймут? Не скажут ли, что Пономарев предал русское дело и пошел на поводу у инородцев? Не хотите ли чего-нибудь прохладительного?

Пожилой человек вопросительно обернулся ко мне. Пить мне не хотелось, но я решила, что стоит попросить какую-нибудь минералку. Пока хозяин кабинета отдавал распоряжение секретарю, разговор продолжался.

— Сергей Алексеевич! — в ужасе прижимал Симбирцев руки к груди. — Если дело только в этом… Я не знал, что подобные вопросы имеют для вас первостепенное значение. Но даже если и так, то какой же я инородец? И мама, и папа, и вся родня…

— Да я не про тебя, — отмахнулся Пономарев. — Насчет тебя вопросов не возникает. Я в целом вопрос подымаю. Ты ведь как-никак демократ. А те, которые тут наверх взобрались, хоть и находят иногда общий язык с чаяниями простого народа, все равно задницу преступному режиму лижут. Разве не так?

Принесли минералку. Отослав секретаря, Пономарев сам откупорил бутылку и налил мне искрящейся «Перье» в узкий высокий стакан.

— Задницу режиму? — машинально повторил Симбирцев. — Нет, погодите, Сергей Алексеевич, ведь вы преуспевающий коммерсант, и мы, слава Богу, не конкуренты, так ведь? Зачем тогда обострять? Или у вас имеются свои политические амбиции? Скажите мне прямо, вы поддерживаете какую-то иную кандидатуру из известного вам списка? Если так, то я, наверное, в вас ошибся…

— Погоди, — Пономарев понял, что перегнул палку. — Больно ты быстрый.

— Так время ждать не будет, Сергей Алексеевич, — усмехнулся Симбирцев. — Выборы уже на носу. Так что определяйтесь.

— Я уже определился, — снова взял серьезный тон его собеседник. — Просто я хотел обрисовать общую перспективу. Объективную, прямо скажем.

— С удовольствием выслушаю ваши соображения, — прервал наступившую паузу мой босс.

Я заметила, что после разговора с демократом-депутатом гоблинского вида Симбирцев стал чувствовать себя гораздо увереннее — исчезла легкая сутулость, походка стала чуть более быстрой и целеустремленной. Исчезла морщинка между бровей — до визита в облдуму Леонид Борисович часто хмурился и пощипывал себя за мочку уха. Сейчас его руки не требовали, чтобы их чем-нибудь занимали, и были спокойны и расслабленны.

Видимо, основной этап нашей сегодняшней трассы прошел вполне благополучно и все остальные визиты не имели такого определяющего значения, как встреча с Андреем Николаевичем Бурденко.

— Список, конечно, не ахти, — раздумчиво продолжал Пономарев, не забывая окать, — есть там и патриоты. Но обстановка настолько серьезна, что ошибиться нельзя. Все, кто мог бы оздоровить наша думу, — непроходные, да и если пройдут, погоды не сделают. Один голос — это не голос. Так что остаются так называемые демократы и ты в том числе. Из этого списка ты, конечно, наиболее подходишь. С тобой можно вести дело, и мы можем находить общий язык. Значит, я постараюсь объяснить свою позицию моим соратникам. Траты, конечно, предстоят. Но, думаю, ты со временем оправдаешь. Можешь считать, что я — за.

Во время этой тирады господин Пономарев обращался почему то ко мне. Было похоже, что он оправдывается перед своими невидимыми сторонниками или пытается доказать Симбирцеву, что он, Пономарев, заботится о сохранении своего патриотического лица перед общественностью. Впрочем, теперь это называется «имидж».

Как бы там ни было, из его кабинета мой босс вышел вполне удовлетворенный. Пономарев был тоже приглашен на завтрашний обед, и теперь Симбирцев вкратце рассказывал мне о лидере патриотических сил города.

— Сначала по краеведению подвизался, потом перешел на антиалкогольную пропаганду. А когда подшился после дурдома, стал цементом промышлять. А тут двоюродный брат его жены — ну ты видела, та толстуха, что с собакой, — возьми да женись на…

Тут Леонид Борисович назвал фамилию крупного бизнесмена, близкого к лидеру КПРФ.

— Ну и, сама понимаешь, — усмехнулся Симбирцев, — пришлось уточнить ориентацию. Зато теперь занимает очень удобную нишу. И деньги водятся, и власть критикует почем зря. Бедняга, теперь ему придется и своих охламонов подмазать, и на мою кампанию отвалить. Ну ничего, супруга его утешит. У нее это хорошо получается, судя по рассказам допущенных к телу.

При этом Леонид Борисович глумливо усмехнулся. Я поняла, что родственница московского коммуниста-коммерсанта, чьему влиянию обязан своей блестящей карьерой господин-товарищ Пономарев, может многое себе позволить. Интересно, как смотрит на это ее окающий супруг? Впрочем, попробовал бы он не позволить!

«Да я скорее тебя пристрелю или мужа, чем Принца», — вспомнила я ее фразу у лифта.

При этом у Лизаветы Пономаревой были такие глаза, что я не сомневалась — пристрелит за милую душу. А если надо — и Принца своими руками удушит.

Окруженные охраной, мы с боссом на этот раз вполне благополучно спустились в лифте на первый этаж. И в момент выхода из здания, и при посадке в автомобиль все было четко. Симбирцев не без удовольствия подчинялся новому ритуалу и даже стал ловить некоторый кайф.

— Вам что, Женя, так дорога моя жизнь? — спрашивал он с улыбкой.

Похоже, босс снова стал видеть во мне не только зануду-телохранителя, но и женщину. Его глаза слегка блестели, а в уголках губ таилась складочка, которая свидетельствовала о сластолюбивой натуре моего шефа — если верить, конечно, основам физиогномики, которые мы бегло прошли еще на втором курсе «ворошиловки». Несмотря на то, что в советское время физиогномика считалась, что называется, «лженаукой», ее тем не менее преподавали в соответствующих учреждениях вроде нашего института.

— Просто я привыкла выполнять свою работу наилучшим образом, — ответила я.

— Ах вот как, — с иронией отозвался Симбирцев. — Значит, все же Сидорчук был прав, рекомендуя мне вас как этакую Мату Хари?

— Нет, не прав, — ответила я, подумав. — Мата Хари была узким специалистом.

А про себя улыбнулась. Уж про Мату Хари я знала больше, чем босс!

* * *

Той весной восемьдесят седьмого года я второй раз оказалась в Москве.

Первое посещение столицы приходилось на совсем уж детские годы, и я почти ничего не запомнила, кроме изнуряющего многочасового перелета с остановкой для дозаправки. Ну и еще, само собой, мрачную кочку мавзолея на Красной площади, царь-колокол с царь-пушкой в Кремле и слишком длинные, слишком широкие улицы.

В тот раз я находилась под постоянной опекой отца, взявшего меня с собой в краткую командировку. Теперь же я была целиком предоставлена самой себе. Впрочем, на очень короткое время.

Два дня я могла гулять по Бульварному и Садовому кольцу, заглядывать в музеи и подмосковные усадьбы. На третий день предстояло испытание. Хотя не могу сказать, чтобы я сомневалась в том, что его выдержу. Документы в вуз были посланы по спецпочте, приняты к рассмотрению, и теперь в течение недели мне предстояло пройти вступительные экзамены и личное собеседование.

Мало кто знает, что представлял собой в то время наш спецвуз.

Злые языки называли его «женский монастырь», в документации он значился как «военный институт», а между своими — «ворошиловский университет».

На самом деле это учебное заведение вовсе не носило имя некогда удачливого, а впоследствии опального маршала — просто наш институт, по слухам, было создан специально для дочери маршала.

Военный институт открылся в начале сороковых. Второй год шла война, и патриотические настроения удачно совпали с чьим-то «особым мнением» на самом верху огромной пирамиды советского общества.

Говоря коротко, выяснилось, что дочери высокопоставленных советских чиновников были не прочь сделать военную карьеру, но, разумеется, не на передовой линии. Столица предоставила им такую возможность.

Штаты были укомплектованы под завязку. Перечислять все предметы и специальности просто нет никакой возможности: я просматривала краткий список нормативных курсов — пятьдесят восемь листов с грифом «совершенно секретно» — два с лишним часа.

Достаточно сказать, что в «ворошиловском университете» преподавали специалисты по девяносто шести языкам и абитуриенты — вернее, их родители — могли выбирать наиболее приемлемый лингвистический курс.

Самым большим спросом пользовались, само собой, европейские языки. Ценились, впрочем, желающие специализироваться на восточном отделении. Наиболее малоперспективные студентки определялись на отделения «языков народов СССР».

Впрочем, кое-кому из них очень даже повезло, когда советская империя начала распадаться — теперь они могли чувствовать себя наравне с сокурсницами, практиковавшимися в шведском или суахили.

Кстати, если говорить о горбачевских временах, то «ворошиловский университет» едва не прекратил свое существование. Какие-то умники решили, что перестройка должна прийти и в стены нашего «женского монастыря», и под предлогом борьбы с привилегиями — весьма модный тогда лозунг — попытались переквалифицировать «ворошиловку» под школу для подготовки… стюардесс.

Что тут началось! Отцы студенток с крупными звездами на погонах развернули самые настоящие боевые действия. На время были забыты служебные распри и взаимные подсиживания, генералитет объединился и общими усилиями добил не в меру резвых реформаторов.

В новом качестве училища для стюардесс «ворошиловский университет» просуществовал всего две недели. Которые, кстати сказать, не прошли для меня даром, и в дальнейшем знания, полученные в этот короткий отрезок времени, очень мне пригодились — я научилась водить спортивные самолеты и узнала назначение всех приборов в кабине пилота. Что и говорить, нет худа без добра!

Впереди выпускниц ждал заветный диплом. Каллиграфическая надпись в роскошном переплете, тщательно выведенная чернилами, гласила: «референт-переводчик».

Но за этой скромной формулировкой таилось гораздо более широкое содержание.

Помимо машинописи-делопроизводства, владения не столь распространенным тогда компьютером и иностранным языком, мы освоили еще кое-какие навыки, которые могли бы пригодиться нам в дальнейшей работе. Впрочем, тут подход был строго индивидуальный.

Завесу над тайной обучения в «ворошиловском университете» могли бы раскрыть документы о распределении выпускниц, если они когда-нибудь будут обнародованы. Ни для кого не являлось секретом, что основными заказчиками кадров были КГБ и военная разведка. Менее удачливые сотрудницы определялись в закрытые научно-исследовательские институты, везунчики — прямиком за границу.

А если присовокупить к немалой стипендии еще и офицерское звание, а в более отдаленном будущем майорские (а то и полковничьи) погоны перед пенсией, которая наступала ни много ни мало в сорок пять лет, то получится очень даже заманчивая перспектива!

Впрочем, моя судьба резко выломилась из этой, казалось бы, накатанной поколениями генеральских дочерей колеи. И все началось с того, что на третьем курсе я получила «специальное предложение».

ГЛАВА 3

Объект номер три на нашей сегодняшней трассе оказался самым опасным — с точки зрения соблюдения всех положенных норм охраны.

Когда лимузин подрулил к одноэтажному строению на отшибе Пионерского поселка, я уже поняла, что тут что-то неладно. И предчувствие меня не обмануло.

Подъезд к дому был завален картонными коробками из-под импортной аппаратуры и разбросанным как попало пенопластом. Возле ворот тлел недавний вонючий костерок, сложенный из аудиокассет.

Из здания доносились отвратительные звуки, похожие на царапанье тупым ржавым гвоздем по немытому стеклу, только усиленные раз в сто.

Все окна дома были распахнуты настежь, а в одном был даже выставлен мощный динамик, чтобы все окружающие могли быть в курсе музыкальных пристрастий хозяина. Впрочем, на несколько десятков метров вокруг не было ни одного жилого здания.

Видимо, дом был специально выстроен на отшибе, причем совсем недавно.

Сделан особняк был на совесть, решетки на окнах выполнялись явно по индивидуальному заказу, да и само архитектурное решение было, мягко говоря, неординарным. Дом был похож на извивающегося червяка, каждый изгиб был увенчан крохотной башенкой, а один из них, тот, что в центре, присоединял к себе небольшой флигелек, так что можно было подумать, будто червяк страдает опухолью. К парадному вела дорожка, вымощенная квадратными мраморными плитами, на которых были изображены какие-то благообразные люди в париках и бантах.

Для тех, кто не врубался с первого раза, портреты были снабжены надписями: Бетховен, Чайковский, Шопен и еще пять-семь композиторов.

Похоже, здесь обитал какой-то непризнанный музыкант с тугим кошельком и неутоленным честолюбием. Хотя нет, пожалуй, я не права. Композиторы ведь пишут не только оперы и симфонии…

Судя по первому впечатлению, здесь обитали состоятельные люди, вышедшие из богемы или перенявшие ее повадки. А это значит, что тут возможен любой сюрприз и что контролировать ситуацию будет крайне затруднительно. Честное слово, если бы я захотела организовать покушение на босса, то лучшего места нельзя было бы и придумать.

На звонок ответили не сразу. Сначала из коридора послышались торопливые шаги, впрочем протопавшие сначала во флигель.

Из пристройки, откуда доносились пьяные вопли, отчасти перекрывавшие царапающие перепонки звуки скрежета, теперь послышался дикий крик и звон бьющейся посуды. Вслед за тем во флигеле все утихло.

Тишина после непереносимого скрежета показалась чем-то вроде подарка.

Снова послышались шаги, на этот раз спешащие к двери. Нам открыл худой дылда в рваных джинсах, шлепанцах на босу ногу и очках под Леннона.

— Леня! Какая приятная неожиданность! — обрадованно всплеснул он руками и полез было обниматься, но Симбирцев тотчас же отстранился и, согнув запястье, постучал по циферблату своих часов.

— Что значит неожиданность? — подозрительно спросил Симбирцев. — Мы же договаривались о встрече. Ты что, опять вчера перебрал?

— Договаривались так договаривались, — столь же радостно подтвердил худой. — Сейчас поговорим… У меня тут работа… гости… но я всех уже утихомирил. О, да ты, старик, не один.

Тут он заметил меня. Хватанув ртом воздух, хозяин громко изрек:

— Господи, ведь еще бывают на свете женщины! Ведь бывают еще!

Он сдернул очки с носа и вытер правый глаз, словно бы смахивал слезу.

Вслед за тем, так и не приглашая нас войти, хозяин заорал:

— Эмма! Эмма, мать твою!

— Чего надо? — раздался заспанный голос из глубины дома.

— Быстро иди сюда!

Тут он все же догадался нас впустить, но пока что не приглашал пройти внутрь, а остановил в коридоре и стал снова выкликать Эмму.

Дверь слева медленно раскрылась, и оттуда выглянула растрепанная рыжеволосая женщина неопределенного возраста. Она была в очень высоких черных сапогах и мини-юбке, сверху Эмма успела лишь накинуть прозрачную блузку, но застегивать ее не стала.

— Ну? — уставилась она на худощавого очкарика, даже не поздоровавшись с нами.

— Вот, Эмма, посмотри! — Худой ткнул в мою сторону пальцем. — Вот так должна выглядеть настоящая женщина. В любое время суток!

Эмма принципиально не стала смотреть в мою сторону. Она лишь скептически вздохнула и скрылась за дверью. Впрочем, тут же высунулась снова.

— Я вот сейчас позвоню Боре, — сказала она со значением, — и он тебе покажет, как должен выглядеть настоящий мужчина в любое время суток.

— Не надо, — твердо возразил ей худощавый. — Боре звонить не надо.

Эмма еще пыталась что-то говорить ему вдогонку, но хозяин уже вел нас в кабинет.

— Боря — это ее второй муж, из культуристов, — пояснил он Симбирцеву.

— Зачем мне это знать?! — пожал плечами Леонид Борисович. — Ты лучше скажи, что у нас с концертом наклевывается?

— М-м… — худощавый почесал себе кончик носа. — В принципе возможность есть.

Он достал из кармана блокнот и, открыв, быстро нарисовал несколько цифр.

— Что-о? — вытаращил глаза Симбирцев, глядя на подсунутый ему листок.

— Да-да, — сочувственно покивал его собеседник. — Много, конечно. Но вы же понимаете, что я в данном случае ничего не решаю.

— Не-ет, это ни в какие ворота, — протянул босс. — Ладно бы так…

Рука Леонида Борисовича задумчиво зависла над блокнотом и зачеркнула одну цифру.

— Или так…

Теперь Симбирцев начертал свой вариант и показал его худощавому.

— А это и для Москвы слишком, не то что тут… Это без посредников?

— Разумеется, Леонид Борисович! — воскликнул худой. — За кого вы меня принимаете!

Симбирцев только хмыкнул.

— Я, между прочим, — обиделся его собеседник, — вам это по знакомству устраиваю и сам с этого навара не имею. Заметьте себе, что через импресарио это бы вышло на порядок дороже.

— Куда уж дороже, — пробурчал Симбирцев. — Ну кто такое единовременно поднимет?

— А это ваши заботы, Леонид Борисович, — продолжал тот гнусавить, — если надо — найдете. Скинетесь с дружками или кредит какой организуете. И, кстати, не такая уж сумма и запредельная. Когда губернатора выбирали, так табачка с ликеро-водочным Элтона Джона раскрутили, как вы помните. И ничего…

— Ну ты сравнил вибратор с кукурузой! — не на шутку возмутился Симбирцев. — Так то губернатора! И то — Элтон Джон! А у тебя кто? Еще позавчера об ней никто и не слышал!

— Третью неделю второе место в хит-параде на ОРТ. Месяц компакт в первой десятке по результатам продаж в «горбушке». На МузТВ каждый вечер в самое смотрибельное время, — бесстрастным голосом начал перечислять худощавый, загибая пальцы.

— Кеша, — похабно улыбнулся Симбирцев, — да нам бы с тобой такого спонсора, как у Ксюхи, мы бы с тобой каждые полчаса на телеэкране мелькали. Так что не надо мне про «горбушку» и МузТВ.

— А это вы поклонникам Ксюши расскажите, Леонид Борисыч, — не остался в долгу худощавый. — Спонсор спонсором, но не «Иксбанк» же сам ее компакты скупает? И не спонсор на концертах в проходах в истерике бьется. Между прочим, на нее даже покушался один шизик. А такое у нас еще в новинку. Так что…

— На самом деле покушался? — удивился Симбирцев, невзначай посмотрев в мою сторону — по твоей, мол, части, голубушка. — Стрелял, что ли?

— Ну, не то чтобы стрелял, — чуть сник композитор. — В общем, забрался в дом и пытался трусики украсть. А когда Ксюха вой подняла, по морде ее смазал. Не узнал, наверное, она ж без грима была…

Симбирцев рассмеялся.

— А что же про это не писали? — спросил Леонид Борисович.

— Сейчас с этим парнем скриптеры работают, — пояснил худой. — Решили книжку сделать, как он по Ксюхе с ума сходил и пошел на криминал.

— Ну даете! — покачал головой Симбирцев. — Так думаешь, Ксюха не скостит?

Худой покачал головой.

— Во-первых, не она, а спонсор, во-вторых, не скостит. Еще и накинет, если долго думать будете, — уверенно сказал он.

Тут хозяин дома вспомнил о моем существовании и снова водрузил на нос очки.

— Ах, я забыл представиться. Бахх. Можно просто Кеша, — и он протянул мне руку.

Я назвалась.

— Бахх — творческий псевдоним этого придурка, — ласково улыбнулся Симбирцев. — Кеша Далматов пишет песенки для Ксюхи. Это такая новая звезда на эстрадном небосклоне. Выкатилась на орбиту не так давно, но уже окупается. Кстати, местная уроженка.

— Да-да, — радостно подхватил Далматов-Бахх, — мы вместе…

— Спали, — закончил за него Симбирцев. — И по старой дружбе Ксюха иногда подкидывает Кешке заказы на новые шедевры.

— Между прочим, меня выдвинули на музыкальную премию, — снова посерьезнел Кеша.

— Наградят — обналичим. То есть обмоем, — отмахнулся Симбирцев. — А пока вот что, Кеша. Приезжай ко мне завтра на дачу обедать, там будут всякие серьезные люди, вместе и подумаем, как вписать турне этой твоей Ксюхи в наш общий проект. В два сможешь?

— Спасибо, Леня, мы с Эммой обязательно будем, — Бахх был явно польщен.

— Никаких Эмм, — безапелляционно заявил Симбирцев. — Если с Эммой, то можешь вообще не приезжать. Она мне в прошлый раз…

— Так выпили-то сколько, Леонид Борисыч, — пробормотал Бахх.

— А я в твоем доме, сколько бы ни выпил, зеркала не бил и голым по крыше не скакал, — веско возразил Симбирцев. — И сигарету в рюмке жены мэра не тушил. И архиерею на колени не запрыгивал…

— Да архиерей с мэром ко мне и не заглядывают, — попытался отшутиться Бахх.

Но сейчас Симбирцев уже не был настроен поддерживать эту тему. Босс стоял, вжав голову в плечи, и настороженно прислушивался.

— Слушай, опять эти звуки. Ты что, авангардистом заделался?

Действительно, скрежет снова возобновился, только на этот раз сюда прибавились надрывные кошачьи вопли, какие бывают по весне.

— Так это для клипа фонограмма, — пояснил Кеша. — Ксюха просила фон позабойнее.

…— Псевдонимчик изобрел, паршивец, — качал головой Симбирцев, когда наш лимузин отъезжал от дома композитора под разрывающие нервы звуки. — Бахх! Почти как тот, великий. А сам-то почти никто. Выехал на этой стерве, которая в столице осела и теперь строит из себя черт-те что. Хотя, надо признать, с финансовой стороны это довольно успешный бизнес…

«Осела в столице… — повторила я про себя слова босса. — Забавно, что несколько лет назад так мог кто-нибудь подумать и обо мне…»

* * *

Общежитие наполовину пустовало. В комнатах жили студентки, приехавшие из других городов — примерно половина от общего числа «ворошиловки».

Отец предлагал мне снять квартиру, предлагал несколько вариантов — возле бассейна «Москва», на Ленинских горах или на Суворовском.

Но я решила не связывать себя дополнительными обязательствами перед хозяевами — свобода и так была ограничена в стенах учебного заведения, так зачем же еще приноравливаться к хозяевам квартиры?

Как оказалось, я не прогадала, приняв такое решение. Несмотря на строгого коменданта общежития и довольно жесткий распорядок дня, я умудрялась чувствовать себя свободной и независимой.

Хотя в моей комнате стояли еще две кровати, ко мне, к счастью, никого не подселили и я жила одна, проводя досуг между письменным столом, библиотекой и прогулками по городу в выходные.

Наш быт пытались устраивать на полувоенный манер, только это не очень-то получалось.

К примеру, подъем был назначен на шесть тридцать, а занятия начинались в восемь. И поскольку нас никто не контролировал в этот промежуток, то большинство студенток открыто пренебрегало утренней зарядкой и холодным душем, а то и завтраком, уделяя все свободное утреннее время экспериментам с прической и косметикой, дабы явиться на первую пару во всей красе.

Правда, открытым оставался вопрос — перед кем им было красоваться? Перед престарелым лектором-международником, который вяло зачитывал передовицы «Правды» перед началом занятий? Или перед отягощенным стервой-супругой и семерыми детьми военным историком — донельзя усталым лысым великаном с одышкой?

Впрочем, были еще спецы по инязу — среди них попадались очень даже ничего, но никто из них не мог себе «ничего такого» позволить, потому что аморалка в «ворошиловке» каралась очень строго и в случае скандала студент вместе с преподавателем мог выяснять отношения уже за пределами института, и обратный путь — со стопроцентной вероятностью — был им заказан.

И если студент мог податься в какой-нибудь другой вуз, то преподаватель считай что простился с карьерой — после изгнания из «ворошиловки» его бы никто не взял работать по профилю, таково было негласное, но безукоснительно соблюдаемое правило.

«Отсюда просто так не уходят», — как-то раз пошутил дежурный по этажу.

Сначала мне казалось, что тут безумно скучно — полупустые этажи общежития, тишина в помещениях, раз и навсегда заведенный механизм учебной машины. Но, войдя в ее ритм, я уже не жаловалась на скуку — наоборот, времени для занятий стало явно не хватать.

Что же касается сокурсниц, то очень скоро я поняла: здесь существует две основные категории. Первая составляет из себя довольно замкнутый клан, и сюда входят чада самых высших чинов — на уровне министров, членов ЦК и Верховного Совета.

Я, что и скрывать, не раз могла убедиться во всех плюсах привилегированного положения. Ведь, как говорят, родителей не выбирают, и я с благодарностью пользовалась всеми благами, которые мне посылала судьба исключительно по праву рождения.

Но в новой ситуации я оказалась не то чтобы человеком второго сорта, а просто поняла, что есть те, кому повезло с родителями еще больше. Дочка какого-нибудь из секретарей ЦК могла глядеть на меня словно принцесса королевских кровей на заурядную графиню из провинции. Но я в отличие от многих моих однокурсниц — дочек обыкновенных генералов — не роптала. Что ж, теперь и мне приходилось изведать на себе снисходительные взгляды великовозрастных чад сильных мира сего — таковы прихоти Фортуны. И я впоследствии не раз убеждалась, что эта дама порой стремительно меняет своих любимчиков.

* * *

Лимузин еще долго петлял по пригородной зоне, пока не остановился возле длинной вереницы строений, выкрашенных полуосыпавшейся зеленой краской.

Все подходы к огражденной высокой частой решеткой территории были аккуратно забраны колючей проволокой. Судя по военной атрибутике, расставленной во дворе перед входом — пулемет на постаменте, направленный на скульптуру юноши в буденовке, и зенитка с проржавевшим дулом, — мы прибыли в какое-то военное училище.

— Все, — устало произнес Симбирцев, сверившись с часами. — Этот последний. Потом поедем ко мне ужинать? Ваш рабочий день подходит к концу.

И, не дожидаясь моего ответа, Леонид Борисович костяшками пальцев постучал в толстое стекло, отгораживавшее кабину водителя.

— Как обычно, — сказал Симбирцев, чуть опуская стекло и обращаясь к водителю. — Подрули к воротам и просигналь три раза.

Наша машина плавно въехала в тотчас же распахнувшиеся после звукового сигнала ворота и медленно покатила по пустому вытоптанному плацу к центральному входу в изогнутое буквой «п» здание.

У нас даже не попросили показать пропуска. Видимо, человек, к которому ехал босс, был здесь самым главным, если мог позволить беспрепятственно проследовать автомобилю на территорию части. И, видимо, он хорошо знал Леонида Борисовича и его машину.

На входе нам даже отсалютовали. Впрочем, имеющееся при себе оружие велели сдать дежурному или предложили охране подождать нас внизу.

Поймав вопросительный взгляд Леонида Борисовича, я выбрала второй вариант.

Поскольку я являюсь охраной второго уровня, то смогу позаботиться, чтобы с шефом ничего не произошло. А если разоружат охрану, то два шкафа без стволов рядом со мной погоды не сделают.

Нас ждали. Невысокий седеющий человек с залысинами, похожий на усталого военрука, встречал нас на пороге кабинета с табличкой: «Начальник военного училища генерал Гольдштейн Д. М.». Звание было выгравировано на латунной дощечке очень тщательно, а фамилия была выведена на картонке тушью и всунута в предусмотренное для нее углубление под плексигласом. Видимо, это ухищрение должно было напоминать как хозяину кабинета, так и посетителям о том, что у нас незаменимых людей не бывает.

— Дмитрию Марковичу! — козырнул Симбирцев. — Прибыл в ваше распоряжение.

Генерал приложил руку к фуражке столь же серьезно, сколь и машинально.

После рукопожатия Симбирцев представил меня генералу как своего референта. Пожимая мне руку, Гольдштейн Д. М. едва слышно пробормотал:

— Какая выправка!

«Еще бы! — усмехнулась я про себя. — Мы, можно сказать, почти коллеги…»

* * *

— Так значит, вы хотите служить отечеству? — вяло спросил меня человек в штатском, оторвавшись на секунду от бумаг и посмотрев на меня через сползшие очки в золоченой оправе. — Товарищ Охотникова, если не ошибаюсь? Дочь генерала Охотникова?

Толстячок еще раз сверился с бумагами и, водрузив очки в привычное углубление на переносице, изучил меня повнимательнее.

— Не ошибаетесь, — кратко ответила я, выдерживая его взгляд.

Этот человек был не так прост, как могло показаться сначала. Его серые мутные глазки смотрели как бы нехотя, сквозь пелену, а рябоватое лицо не выражало ровным счетом никаких эмоций.

Однако его взгляд буквально пронизывал меня насквозь. Нет-нет, он не «раздевал» меня мысленно, не посылал какие-то флюиды — такие взгляды я знала и прекрасно умела распознавать даже в толпе.

Под взглядом этого человека я чувствовала себя будто бы под лучами рентгеновского аппарата, разве что просвечивали они не какой-то отдельный орган, а всю меня насквозь, до самых потаенных уголков подсознания, в которые я и сама-то ни разу не заглянула.

— Подпишите вот здесь.

Человек выудил какой-то листок из небольшой пачки слева и протянул мне, указывая пальцем на нужную графу.

«Разрешен допуск первой ступени, — прочла я мелкий, но четко набранный текст. — Подпись, удостоверяющая об ответственности за разглашение».

— Разглашение чего? — нахально спросила я, занося над бумагой авторучку.

— Того, что вы узнаете в ближайшие несколько часов, — ответил человек за столом. — Если у вас есть какие-то сомнения в себе, то лучше…

— Нет-нет, все в порядке, — быстро прервала я его и тщательно вывела свою фамилию.

Узнать мне действительно предстояло многое. И в ближайшие часы, и в ближайшие годы.

А начиналось все довольно банально, и ничто не предвещало трагического завершения, по крайней мере в отношении моей биографии.

Однажды перед первой лекцией ко мне подошел взволнованный куратор нашей группы и велел мне немедленно явиться в кабинет директора.

Причину вызова он не потрудился объяснить, и у меня слегка заныло сердце: может быть, что-то нехорошее стряслось дома? Хотя нет, я ведь позавчера разговаривала по телефону с отцом.

Может быть, у администрации ко мне есть какие-то претензии? Наскоро перебрав в уме возможные упреки, я быстро отмела девять десятых из них.

Отчасти встревоженная и немного заинтригованная, я направилась в директорский кабинет, пропустив лекцию по международному положению.

Сам по себе вызов к директору был из ряда вон выходящим событием. Могу сказать лишь, что за три года обучения я видела главу нашего заведения всего один раз — произносящим напутственную речь зачисленным в вуз студенткам. И вот теперь меня требуют перед ясные очи Самого… Что бы это значило?

В кабинете, однако, никакого директора не оказалось. За массивным столом сидел незнакомый мне человек в штатском, который явно не был настроен тянуть резину и ходить вокруг да около.

— Вам предлагается без отрыва от основного курса занятий перейти в особую группу, которая формируется в экспериментальном порядке согласно распоряжению министерства, — как бы нехотя процедил мой собеседник. — Не буду скрывать, что требования к обучающимся там несколько иные, чем те, к которым вы уже успели привыкнуть за эти годы. Однако ваши характеристики — как ежеквартальные отчеты, подаваемые администрацией в наше распоряжение, так и устные беседы — позволяют нам полагать, что новые формы учебы будут вам небезынтересны.

Больше всего в этой речи меня поразило даже не безличное, но грозное «нам» — я прекрасно понимала, о чем идет речь, — а способность этого человека распоряжаться чужими судьбами.

Ведь толстяк в штатском ясно дал мне понять, что они там, у себя, все уже решили.

— Вы, конечно, вольны отказаться от нашего предложения, — так он продолжал, — но не буду скрывать, что тем самым впечатление от вас наверху будет немного смазано. Это может повлиять на вашу дальнейшую карьеру, может и не повлиять. Но факт отказа будет обязательно зафиксирован в вашем личном деле.

Итак, «мы» обозначало ни много ни мало секретное подразделение разведки.

Среди моих однокурсниц уже прошел слух о том, что формируется нечто вроде элитного отряда, в который будут набирать особо отличившихся студенток. Я тогда, помнится, пропустила эту информацию мимо ушей, так как не причисляла себя к сливкам «ворошиловки», разве что пошутила насчет джеймс-бондов в мини-юбках.

А теперь оказывается, что я очень даже «им» подхожу. С чего бы это?

И тут до меня дошло.

Неделю назад весь курс подвергали тестированию. И, что самое интересное, тесты были какие-то шизоватые. Например, следовало продолжить начатую линию, выбрать две из восьми фигур, а потом одну зачеркнуть, «перевести» текст, состоящий из бессмысленного набора звуков, так, чтобы получился связный рассказ только на основе фонетических впечатлений и тому подобное.

«Наверное, это что-то для космонавтов», — пошутила моя соседка по комнате.

Именно тогда в моду входили всяческие тесты — от попсовых в еженедельниках до навороченных в пособиях по психологии, и все кому не лень тратили часы, высчитывая свои показатели с карандашом в руках. А когда кто-то спросил, можно ли будет ознакомиться с результатами тестирования, преподаватель пробурчал что-то неопределенное и, аккуратно собрав заполненные нами бланки, засунул их в папку с замком, запирающимся на ключ.

И вот теперь оказывается, что всем отличникам и дочкам самых высоких московских чинов предпочли меня. И только по результатам тестирования! Что же «прочли» во мне такого психологи из разведки, проанализировав результаты этих безумных заданий?

* * *

— Женя, — представилась я, улыбнувшись чуть сердечнее, чем положено в таких случаях.

— Дима, — мгновенно выпалил лысеющий седой генерал и тут же смутился своей непосредственности. — То есть… я хотел сказать…

— Можете звать Диму запросто: ваше превосходительство, — съязвил босс.

Гольдштейн неприятно сморщился и, решив, что моя персона лишь служит поводом для насмешек, повернулся к Симбирцеву и сразу взял деловой тон.

— Я охватил оба контингента, к которым принадлежу по службе и национальности. И военные, и евреи в целом поддерживают.

— А чего хотят? — поинтересовался Симбирцев. — Ведь не за красивые же глаза?

Дмитрий Маркович на всякий случай убедился, что цвет глаз Леонида Борисовича действительно не может служить ходовым товаром. Генерал заглянул в глаза Симбирцеву, потом сверил их с моими, задержался на мне взглядом и ответил на вопрос:

— Ремонт в синагоге и библиотеку для училища. То есть наоборот. В ракетном училище — ремонт, в бейт-ха-кнессет — книги.

— Ха-ра-шо, — медленно ответил босс, подсчитывая в уме приблизительную стоимость. — В принципе вопрос решаемый. Даже очень.

Мне показалось, что Леонид Борисович слегка удивлен столь малой платой за свою поддержку на выборах. Он явно был настроен на большее и теперь прикидывал, что стоит за таким поворотом дела.

— Ты обедать завтра приедешь? К двум ко мне, — решил не искушать судьбу Симбирцев — вдруг и правда обойдется ремонтом и закупкой книг. — Там все и обсудим в тесном кругу. Вместе все прикинем и посчитаем. Тебе, как всегда, сухого и побольше?

Гольдштейн с готовностью кивнул. Судя по красным прожилкам на его носу, он был очень даже не прочь. И опять же, судя по пристрастиям, был вынужден перейти с крепких напитков на сухие вина, не ограничивая, впрочем, себя в их количестве.

Обратный путь в машине босс отдыхал. Деловая спесь слетела с него, как шелуха с жареного арахиса, и теперь рядом со мной на сиденье развалился не озабоченный своими выборами в областную думу бизнесмен, не глава акционерного общества «Налим», а человек по имени Леня, немолодой, но еще веселый и не утративший вкуса к жизни.

Симбирцев закинул руки за голову, сцепил пальцы на затылке и мечтательно произнес:

— А ведь мы с Баххом, с Кешкой то есть, во время оно очень даже пошумели. Представляешь, Женя, меня даже из комсомола хотели исключить за моральное разложение. Мы тогда панков слушали. «Секс Пистолз» и все такое. Ничего, обошлось, хотя нервы нашим родичам эти гады все же потрепали. Кешка был неплохим джазистом, сам Козлов его слушал. А потом, как началась вся эта бодяга — куда там джаз… Деньги, дела… Я теперь вот в думу без мыла пролезаю, Кешка всякую хрень для Ксюхи пишет. Как тебе наш Бахх пришелся? Правда, оболтус?

— Бахх показался мне очень собранным деловым человеком, который прекрасно знает, чего хочет, — ответила я, перебрав свои впечатления.

— Вот как? — удивился Симбирцев. — А я всегда его за раздолбая держал. Если кто и деловой, то, по-моему, генерал. Хоть и из евреев, а прочно сидит. Ты много в армии евреев видела?

— Он держится на своей неуверенности, — уточнила я. — По-моему, это козырь Гольдштейна, который он подсознательно пускает в ход. И человек, который с ним разговаривает, чувствует себя неловко именно из-за неординарности совпадения его национальности и чина. Гольдштейн этим пользуется, и, судя по всему, неплохо.

— Оригинальное умозаключение, — лениво потянулся Симбирцев. — Завтра у тебя будет возможность пообщаться еще и с женами моих друзей.

— Друзей? — невзначай переспросила я, но тут же пожалела об этом.

Впрочем, я напрасно беспокоилась. Босс не уловил в моем вопросе скрытого подвоха.

Друзьями все четверо не были. Если Кеша Бахх и генерал с еврейской фамилией еще как-то и могли именоваться приятелями, то остальные были просто партнерами. Временными союзниками, которые при изменении конъюнктуры мигом могли бы превратиться в опасных врагов.

Дело в том, что кое-что бросилось мне в глаза во время всех четырех встреч.

Так, мелочи, казалось бы, ничего особенного. Но в целом при соответствующем стечении событий все могло бы сложиться в довольно зловещую картину.

Впрочем, не исключено, что я преувеличиваю. Когда приступаешь к новой работе, всегда за плечом мерещатся призраки мнимых опасностей — так нас учили в группе. И здесь особенно важно сопоставление логической картины с данными интуиции — ведь меня так учили…

* * *

С «ворошиловкой» мне вскоре пришлось распроститься. Хотя я и продолжала по-прежнему числиться в институте, но сдавала экзамены за очередной курс экстерном. Кстати сказать, получая назад свои контрольные, я неоднократно убеждалась, что их никто толком не просматривал — очевидно, новый статус предполагал заочное одобрение моих знаний на основном месте учебы, хотя теперь оно явно превратилось в дополнительное.

Жила я теперь в другом месте, неподалеку от «аквариума» — огромной стеклянной коробки известного разведведомства. В комнате на этот раз нас было пятеро. И если в «ворошиловке» у меня успели завязаться с сокурсницами не то чтобы дружеские, но вполне приятельские и доверительные отношения, то здесь я сразу же столкнулась с вежливым и корректным, но немедленно отсекающим все попытки сблизиться стилем общения — так здесь было заведено и на то имелись весьма серьезные причины.

Следует сразу же сказать, что, помимо общего, обязательного для всех курса, существовали индивидуальные занятия с каждым обучающимся. И, что самое важное, суть этих занятий являлась строжайшей тайной, любые беседы о которой могли закончиться трибуналом.

И это имело под собой основание, а не было простым произволом администрации. Потому что мы занимались такими вещами, о которых вслух не было принято говорить никогда и ни при каких обстоятельствах.

Общий курс был довольно традиционным для разведшколы: навыки рукопашного боя, лекции по психологии, основы скриптологии — изучение шифров всех времен и народов, страноведение, упражнения в стрельбе и неизбежные, как мне кажется, для любого учреждения подобного профиля лекции по международному положению.

А вот индивидуальные занятия представляли собой нечто неординарное.

Не знаю, как там было у других. Впрочем, краем глаза видела, что Регина — одна из моих соседок — штудирует учебник по фармакологии, а Наталья, что располагалась на койке у окна, тщательно изучает всевозможные виды узлов, тренируясь на детских бантиках.

Меня же с первых дней стали обучать азам актерского мастерства. Моего согласия никто не спрашивал, просто я была поставлена перед фактом — шесть дней в неделю по три часа со мной занимался полковник Анисимов. Какое он имел отношение к миру театра, я не знала — вопросы задавать разрешалось только по существу занятий…

— …Так, теперь изобразим ярость, — полковник Анисимов внимательно смотрел на мое отражение в зеркале, стоя у меня за спиной.

Я стала глубоко и быстро дышать, пошире раскрыла глаза и чуть приоткрыла рот, оскалив зубы. При этом я чувствовала себя полной идиоткой.

— Даже для провинциальной сцены не годится, — скептически усмехнулся полковник, глядя на мое лицедейство. — Давай попробуем по-другому.

Что ж! Я тяжело вздохнула и нехотя приготовилась слушать. Обязательные уроки мимики в первое время давались мне с трудом.

— Давай представим себе, что ты просто переполнена яростью, но вынуждена сдерживать ее, быть вежливой, — предложил мой учитель.

— Например, когда я вынуждена общаться с человеком, которого я на дух не переношу?

— Попробуй, если тебе это поможет, — согласился Анисимов.

Мне не пришлось долго себя насиловать. Стоило мне лишь вызвать перед своим внутренним взором образ нашей соседки тети Ани, как я почувствовала — огненная волна захлестывает меня изнутри.

— Вот так гораздо лучше, — похвалил меня Анисимов. — Только ты должна как бы отстраняться от этого переживания. Если актер на самом деле испытывал бы те чувства, которые положены ему по роли, то все примадонны поумирали бы от инфарктов через месяц. Через неделю вам будут преподавать краткий курс по Станиславскому. Кстати, читать будет народный артист из МХАТа…

Моя сердечная мышца, конечно, не стоила того, чтобы терзать ее из-за тети Ани, хотя этот человек сыграл роковую роль в моей судьбе.

Если вы знаете, что такое настоящая неподдельная ненависть, то именно это чувство я испытывала по отношению к нашей соседке по лестничной клетке во Владивостоке. Даже теперь, когда прошло уже столько лет и, казалось бы, можно было многое простить…

Вскоре я научилась выражать любые эмоции и в принципе могла бы поступать во ВГИК.

Кстати сказать, лектор из МХАТа, чье регулярное присутствие украшало все аншлаговые спектакли, а список кинофильмов, в которых он снялся, перевалил уже за сотню, «запал» на меня и предлагал что-то вроде руки и сердца.

Но более информированные соседки по комнате меня вовремя предупредили о его любвеобильности — оказалось, что из предложенного народным артистом ассортимента легковерные девушки могли рассчитывать только на сердце, да и то в течение недели…

Наши с полковником Анисимовым актерские штудии имели не только теоретический характер. Уже через месяц я стала получать практические задания одно за другим. Для их выполнения мы выходили «в народ».

От меня требовалось, например, «закадрить» какого-нибудь представительного мужчину в баре. Сам Анисимов в это время находился за соседним столиком, а на улице в машине сидели двое парней — для урегулирования ситуации в случае непредвиденных осложнений.

Самым действенным способом оказался следующий — неловким движением уронить, скажем, вишенку из коктейля на брюки объекту и, рассыпавшись в извинениях, начать быстро вытирать пятно носовым платком.

Как ни странно, десять из десяти мужиков — независимо от возраста и дороговизны костюма — реагировали совершенно одинаково.

В первую секунду на их лицах немедленно появлялось разгневанное выражение — но только на одну секунду. Ведь инициатива уже была мной перехвачена, нежные женские руки уже делали свое дело, а извинительный лепет, да еще сдобренный виноватой и очаровательной улыбкой, довершал процесс соблазнения.

Имелась еще чертова уйма более сложных вариантов, но во всех из них объект ловился на один и тот же крючок — я с первых же секунд давала ему почувствовать себя виноватой перед ним.

Прочие задания были не менее экстравагантными. Например, я должна была взять по талонам водку без очереди. Если кто помнит горбачевские времена, то может представить себе, что это значило.

Сначала я изображала беременную, не без успеха, и даже снискала нечто вроде аплодисментов — меня буквально под руки подвели к прилавку какие-то сердобольные работяги, которые по пути высказали мне все, что они думают о нынешнем руководстве.

Второй раз задание было значительно усложнено — я должна была купить водку без очереди и без талонов. Тогда, помнится, меня загримировали под синюху и мне пришлось изрядно попотеть.

Самый главный урок, который я вынесла из этих практических занятий, — нужно не качать права, привлекая к себе внимание, а незаметно, тихой, но уверенной сапой протиснуться среди стоящих поближе к прилавку, верно выбрав человека спереди и сзади — таких, которые не будут поднимать гвалт, и стоять так, как будто ты провела в этой очереди добрых два часа.

Наконец мне пришлось уламывать милиционеров, переходя у них под самым носом на красный светофор. Как не заплатить штраф и избежать оформления протокола? Оказывается, легче легкого.

Нужно на ходу бросить милиционеру пронзительный, совершенно безумный взгляд и, никак не реагируя на свистки, упорно идти своей дорогой.

Один молоденький мент, правда, попытался меня догнать, но я умудрилась отвязаться от него, не сказав ни слова, демонстрируя всем своим видом крайнюю степень психической подавленности, и он только махнул рукой — стоит ли с такой связываться…

Но это, так сказать, цветочки. Мне приходилось выполнять и кое-что похлеще.

До сих пор я не знаю, были ли это инсценировки или все происходило всерьез? Имели ли мои действия какие-нибудь последствия? И если да, то не использовали ли меня в качестве подручного средства для решения каких-то своих, неведомых мне проблем?

У меня нет ответов на эти вопросы. Я ни разу не спрашивала, что же это было на самом деле. Но мне до сих пор снятся глаза той женщины, которой мне пришлось положить в сумочку гранату.

Я думала, что граната — муляж и меня проверяют на ловкость рук. Требовалось незаметно подойти на Рижском рынке к женщине, которую мне показали издали, открыть ее сумочку и положить туда «лимонку».

К тому времени подобная операция не составила для меня большого труда, хотя я изрядно перенервничала — застежка у сумочки заедала, а когда мне все же удалось ее открыть (женщина в это время приценивалась к турецким шмоткам), мне показалось, что этот звук должен был быть слышен всем окружающим.

Тем не менее урок прошел успешно. И лишь садясь в машину, которая стояла на Крестовском, я услышала, как вдалеке рвануло.

Раздались истошные вопли, и вскорости завыла сирена. Я тут же побледнела и едва не бухнулась в обморок прямо в автомобиле.

Но любые вопросы исключались, лица моих сопровождающих были традиционно бесстрастными, и я сочла за лучшее не начинать истерики, тем паче что через несколько минут к нам в машину подсела та самая женщина, которой я подкинула гранату, живая и невредимая, и наша «Волга» тут же резко рванула с места и понеслась по проспекту Мира в сторону центра. Что же произошло в тот день на рынке на самом деле, я не знаю до сих пор.

Я ожидала хотя бы благодарности от начальства — все же, как мне казалось, я выполнила сложное и ответственное задание.

Но мой непосредственный куратор полковник Анисимов лишь черкнул себе очередную галочку в моем учебном листе возле порядкового номера, под которым значились мои практические упражнения.

Номер был двузначный — ведь я занималась уже полгода…

Следующее задание не содержало в себе ничего особенного, но на этот раз реакция начальства была совершенно иной. Этот случай, пожалуй, остался для меня еще более таинственным, чем взрыв на рынке.

Я должна была одеться в серый плащ и коричневую шляпку, сесть в последний вагон метро на станции «Дзержинская» и проехать одну остановку до «Кировской». При этом я должна была стоять у двери слева и читать томик рассказов Хемингуэя на английском, раскрытый на странице двадцать три. Книгу необходимо было держать в левой руке. Мне было строго-настрого приказано ни на что не реагировать и ни во что не вмешиваться — что бы ни происходило.

Казалось бы, ничего особенного. Села, доехала, почитала. Но меня встречали так, словно я спасла мир от ядерной катастрофы.

Анисимов, увидев меня выходящей из метро, с облегчением выдохнул и как-то расслабленно улыбнулся, а сидевший с ним в машине незнакомый мне человек в очках с толстыми линзами едва улыбнулся мне кончиками губ и кивнул со значением. Перехватив взволнованный взгляд полковника, я сообразила, что этот незнакомец — очень важная шишка и что мною сегодня довольны.

Но в чем заключалось это мое таинственное задание — должна ли я была подавать кому-то знак своей книгой или, наоборот, служить для кого-то приманкой, — мне никто не потрудился объяснить…

Не могу сказать, чтобы мне доставляло удовольствие выполнять приказы и упражнения, смысл которых не был мне понятен.

Я чувствовала себя при этом то ли полной дурой, которой пудрят мозги, то ли объектом для манипуляций. Во всем этом было что-то неприятное — я чувствовала себя шкатулкой, ключ от которой украден.

И началось ведь все это с тех самых загадочных «шизофренических» тестов, когда какие-то высоколобые дяди что-то такое решили в отношении меня, а вот что именно — мне даже сегодня неизвестно.

Выходит, во мне есть неопределимые для меня самой качества, которые мои учителя считают нужным во мне развивать, до поры до времени не открывая карты подопытному кролику. Покамест меня утешало лишь то, что на новом месте учебы мной, в общем, довольны и что рано или поздно им придется поговорить со мной по душам. В конце концов, даже интересно будет в один прекрасный день узнать то, что открыли в тебе другие!

ГЛАВА 4

Обещанный ужин оказался отменным. Основное блюдо мы вкусили в маленьком и безумно дорогом ресторанчике — Симбирцев заказал места по телефону. А десерт был перенесен к нему домой.

Одноэтажный уютный домик босса примостился между типографией и загсом в самом центре города. Он был выстроен на редкость удачно — не бросался в глаза, вписывался в общий архитектурный фон конца девятнадцатого века и с улицы походил на дом какого-нибудь купца, приспособленный городскими властями для своих нужд, и разве что вывеска на здании отсутствовала.

Устроившись в глубоком кресле с ногами, босс напоминал «усталого, но довольного» брокера с Уолл-стрит. Шеф позволил себе расслабиться и за легкой закуской порассуждать на общие темы.

— А ведь раньше, Женя, — говорил Леонид Борисович, любовно поддевая серебряной вилкой ломтик семги, — есть вместе было крайне неприличным. Вообще культура справилась со многими телесными причиндалами. Еда, секс… Ведь, в сущности, когда люди едят вместе — это очень смешно, не правда ли?

В знак согласия я только молча кивнула, так как мой рот в этот момент был занят тщательным пережевыванием французского батона, намазанного канадским маслом и норвежской черной икрой.

— Я вам не очень противен? — спросил вдруг Леонид Борисович.

— Почему вы задаете мне этот вопрос? — улыбнулась я боссу.

— Ну, — пожал он плечами, — я не пылкий молодой юноша, опять же не культурист. Тем паче ваш начальник. Немного пошловато, правда?

— Мой непосредственный начальник — господин Сидорчук, отвечающий за вашу охрану, — уточнила я, нацеливаясь на новый бутерброд. — Вот он-то как раз не вызывает у меня сильного сексуального желания.

Симбирцев расхохотался.

— Сидорчук!.. Да уж, это на любителя. Впрочем, кажется, у него есть жена. Даже две, если быть точным. Нет-нет, он не мусульманин и не мормон. Одна — прежняя, другая — теперешняя. И, знаете, — решил посплетничать Леонид Борисович, — он живет как бы на две семьи. По выходным регулярно навещает старую супругу, приносит детям подарки, дает деньги. Большие деньги, между прочим. Так что та рада-радехонька, готовится к уик-эндам, как к празднику. Даже хахаля себе не заводит, а уж о втором замужестве вообще думать себе запрещает. К чему это я?..

— Насчет сексуальной привлекательности, — напомнила я шефу. — Если вы хотите выслушать мой откровенный ответ, — а по-моему вы не такой глупый человек, чтобы выпрашивать комплименты, — то слушайте.

Симбирцев быстро вытер губы салфеткой и уставился на меня, подперев голову рукой.

— От вас исходит некая энергия, — серьезно сказала я. — Это определенная мужская энергия, которую женщины чуют безошибочно. Вы, наверное, обращали внимание, что есть мужчины, которые не то что на супермена, но и на роль узника Дахау не годятся. И, однако, женщины виснут на них, как будто перед ними Казанова.

— Да, такое бывает, — с готовностью подтвердил Леонид Борисович.

— Обычно люди вокруг такого человека недоумевают. Казалось бы, говорят они себе, я такой-растакой, а они все липнут к этому хлюпику, — продолжала я. — В чем секрет? Вот в этих невидимых флюидах.

— И что же это за флюиды?

— Как ни странно, — ответила я, — они не связаны напрямую именно с сексом. Такой счастливчик может вовсе не быть сексуальным гигантом. Просто это такая органика, вот и все. А что касается ваших флюидов, дорогой босс, то смею вас заверить, что они не связаны с вашими деньгами или общественным положением.

— Вот как? — приятно удивился Симбирцев. — Что ж, один-ноль в вашу пользу.

Я была искренна лишь наполовину. Симбирцев действительно был довольно непрезентабелен, но я сейчас действовала как запущенный механизм — механизм для охраны объекта. А для наилучшего функционирования этого механизма следовало как можно доскональнее изучить объект. Секс в данном случае стоял едва ли не на первом месте.

Спальня Симбирцева оказалась довольно скромной по сравнению с гостиной его особняка.

Если в огромной пятиугольной комнате стоял круглый обеденный стол, маленький — журнальный и еще один — письменный, по стенам и в центре были расставлены кресла из одного гарнитура, но разной величины, короче, если в комнате было всего много, то в спальне — одна кровать и больше ровным счетом ничего.

Зато она занимала собой всю комнату. На ложе вполне могли бы уместиться человек десять поперек. Я представила себе Симбирцева на этом громадном четвероногом матрасе, и он сразу же показался мне взрослым ребенком, нуждающимся в ласке и заботе.

Надо сказать, что босс был в этот вечер очень предупредителен.

Он вошел в роль джентльмена и ухаживал за мной вполне искренне. Так что в его объятиях я оказалась вполне закономерно. Как и следовало ожидать, Леня оказался не Бог весть каким профессионалом в постели, но на четверку вполне тянул. Опять же не могу не отметить тот факт, что к партнеру — в данном случае ко мне — он был очень внимателен и не думал только о себе, как, увы, большинство мужчин в подобных ситуациях: еще один плюс в его пользу.

Я получила то, что хотела, — узнала Симбирцева поближе. Не могу сказать, что можно логически вербализовать эту информацию, скорее нет, чем да. И тем не менее какой-то мой внутренний аналитик уже вовсю обрабатывал мои ощущения и выдавал мне блок вычлененной информации.

— Прямо как в первый раз, — проговорил Леонид, целуя меня в губы, перед тем как рухнуть в сон. — Это было волшебно…

Он повернулся на бок и тут же засопел, прижав колени к груди.

В первый раз…

Интересно, как это было в первый раз у человека, который сейчас лежит рядом?

Что касается моего «первого раза», то я помню это как сейчас.

* * *

Первый раз меня трахнули на выпускном вечере в 1987 году.

Несмотря на бешеную антиалкогольную пропаганду, вчерашние десятиклассники просто не могли не отметить такое замечательное событие и запасались горючим загодя, всеми правдами и неправдами — покупкой водки с рук, использованием чужих талонов на спиртное, визитами к тщательно законспирированным самогонщикам.

Что касается неизбежного и дефицитного шампанского, то эту тяжелейшую обузу взяли на себя родители, и, напрягая сановных и влиятельных знакомых, ящик шипучего напитка с черными этикетками был обеспечен. Но надолго его, само собой, не хватило, и уже через два часа после начала все дружно выставили на столы затаренные запасы и пир начал набирать все новые и новые обороты.

Когда все, включая и родителей, изрядно поднабрались еще во время официальной части, которая плавно перешла от речей и докладов к тостам за здоровье всего состава школы поименно, виновники торжества покинули застолье и оттягивались на танцах.

Атмосфера, что и говорить, была возбуждающей. Полутемный зал, освещаемый яркими вспышками цветомузыки, кровь, бьющаяся в такт партии ударника или плавно перетекающая по жилам во время медленных танцев…

Этот вечер обещал многое. Так получилось, что к нам присоединились и некоторые преподаватели, из тех, что помоложе. Было особенно приятно теперь ощущать себя с ними на равных — и нам и им.

Я танцевала уже третий танец с учителем физкультуры — молодым парнем, два года назад закончившим педагогический. Юрий Владимирович («Можно просто Юра», — тихо шепнул он мне на ухо) сегодня был невероятно красив и казался героем американского боевика.

В то время эпоха видео была в самом расцвете и мы жадно смотрели все подряд, усваивая за месяцы многолетний путь мирового кино.

Понятно, что девять десятых потребляемой кинопродукции было американского производства. Девушки из нашего класса даже разделились на своеобразные группки, предпочитавшие того или иного кумира. Наибольшей популярностью пользовались Шварценеггер, Сталлоне и Ван Дамм. Я запала на Жан-Клода и сейчас не без удовольствия обнаружила, что «просто Юра» чем-то напоминает грустного силача. Или в этом было виновато мерцающее освещение?

Самое интересное, что «просто Юра «почти не говорил. Мы плыли в танце, мягко качаясь на волнах музыки. Наверное, я в тот момент была похожа на мечтательную рыбу — рот полуоткрыт, глаза удивленно моргают.

Все решилось само собой, без слов. Когда напор сладких звуков оказался тягучим, чересчур томительным, мы тихо скользнули за дверь и, держась за руки, быстро спустились по лестнице.

Цокольный этаж встретил нас теплым ласковым сумраком. Юра лишь на мгновение выпустил мою руку и, быстро нашарив в кармане ключ от гимнастического зала, отпер единственную в этом крыле здания дверь.

Теперь перед нами простиралось огромное пространство, освещенное лишь полной луной и желтоватым фонарем, свет которого бил в дальнее окно. Издалека сверху доносились звуки музыки, как будто сквозь плотную толщу воды в подводное царство.

Вспоминая об этих минутах впоследствии, я не раз удивлялась: как мне не бросилась в глаза явная пошловатость ситуации?

Терять невинность с помощью физрука на матах в гимнастическом зале! В изрядном подпитии! Во время выпускного вечера!

Но реальность была столь пленительной, что заглушала все аргументы «против».

Кожаные маты оказались удобными и теплыми, мягкими и податливыми, тело Юры ловким и нежным, а музыка, доносившаяся с верхнего этажа, ненавязчиво задавала нам нужный ритм. Кажется, это был «Modern Talking». И с тех пор я не могу слышать эти песни без улыбки…

Тот вечер сохранил для меня удушающий аромат сирени и запах чего-то еще — вязкого и сладкого. Этот запах ни разу не попадался мне в дальнейшем, а тогда мне пришло в голову сравнение с лунной пыльцой. Смешно, конечно, что и говорить. Но странно было бы ожидать рассудительности от романтической особы шестнадцати лет от роду.

* * *

Немного отодвинувшись и поправив волосы, я улеглась повыше. Рука, опустившись на пол, нашарила что-то твердое и ребристое.

Я подняла этот предмет, оказавшийся книгой, и, поднеся к глазам, раскрыла наугад.

«Волшебники — это видящие. Что значит для них „видеть“? Это значит видеть реальность в целом, а не во множестве отдельных ее частей.

— Ты всегда был волшебником? — спросил мальчик Артур.

— Как я мог им быть всегда? — ответил Мерлин. — Когда-то я бродил, подобно тебе, и все, что я видел, глядя на человека, это была форма из плоти и костей.

Но со временем я начал замечать, что человек живет в доме, который служит продолжением его тела, — несчастные люди с беспорядочными эмоциями живут в грязных домах, счастливые и довольные живут в опрятных домах.

Это было просто наблюдением, но после того, как я немного подумал над этим, я, глядя на дом, уже многое знал о живущем в нем человеке.

Потом моя способность видеть расширилась. Когда я смотрел на человека, я не мог не видеть его семьи и друзей. Они тоже служат продолжением человека, и оно многое говорит мне о том, кто этот человек на самом деле.

Потом я стал видеть еще больше. Я начал видеть то, что находится под маской внешнего вида. Я видел эмоции, желания, страхи и мечты. Конечно, все они тоже являются частью человека, если у вас есть глаза, чтобы их увидеть…»

«Немаловажное добавление», — усмехнулась я про себя и, захлопнув книжку, поднесла томик поближе к ночнику, чтобы прочесть заглавие.

«Путь волшебника».

Я зевнула и вернула запылившуюся брошюрку на место под кровать.

Забавно, что многие вещи, которые мы проходили на теоретических занятиях в разведгруппе, теперь печатаются массовым тиражом в эзотерических книжечках для продвинутых домохозяек.

Вот только идет ли это знание впрок? Тому же Леониду Борисовичу, к примеру?

Как там говорилось? «Если у вас есть глаза, чтобы увидеть…»

Да, это и есть самое главное. А уж как называть это — волшебством, опытностью, проницательностью — без разницы. Суть от этого не меняется.

Я положила руку под щеку, повернулась спиной к спине Леонида и медленно, не торопясь, заснула — так, как нас учили, вплывая в сон, как река в своей дельте впадает в огромный разумный океан…

Разбудили меня звуки выстрелов. Половина пятого утра — очень удобное время для неожиданных визитов, это прекрасно знали оперативники НКВД в тридцатые годы. Тогда многие граждане предпочитали отсыпаться днем, чем быть застигнутыми врасплох под утро.

Стреляли в наши окна.

Я услышала звон разбитого стекла, доносившийся из гостиной и соседней с ней комнаты. Спальня была без окон и представляла собой глухое помещение с вентиляционной трубой сверху, так что снаружи нас не достанут. Но дверь была самой обыкновенной дубовой и защитить, разумеется, не могла. Если нападающие уже проникли внутрь, то через несколько секунд они уже будут здесь.

— А? Что? — рванулся на постели босс. — Господи, да что же это?

— Покушение, — коротко ответила я, набрасывая халат своего босса.

Симбирцев выглядел абсолютно ошарашенным и беззащитным. Он даже не встал с постели, только присел, зачем-то прикрывшись одеялом.

— Оружие в доме есть? — быстро спросила я, подходя к двери и пытаясь вычислить по звукам шагов местонахождение непрошеных гостей.

— Ружье… в кабинете, в сейфе. Это через две комнаты, — растерянно ответил Симбирцев. — Ключ в правом ящике письменного стола.

— Да хоть в левом, — беззлобно съязвила я. — Значит, так. Я сейчас попробую с ними разобраться, а ты забываешь про свою мужскую гордость, быстро лезешь под кровать и оттуда вызываешь по мобильнику подкрепление. Предупреди их, что подходы к дому могут быть под контролем, пусть хорошо экипируются.

— А как же… — начал было босс, но я так посмотрела на него, что Леонид покорно кивнул и, схватив с пола брюки с телефоном, без лишних слов и возражений полез выполнять мое приказание.

Я действовала быстро и решительно. В такие минуты лучше не думать — пусть это делает за тебя твой внутренний воин — так меня учили, так я жила все эти годы в разведгруппе. Главное — вырастить это невидимое, но всемогущее существо внутри себя и никогда не пытаться противоречить ему во время боя.

Я выхватила брошюру из-под кровати, проверила обложку на прочность. Должна выдержать. Жаль, что картон, а не твердый переплет, но тоже ничего.

Судя по осторожным шагам в глубине коридора, эти трое уже проникли в дом.

Странно, зачем тогда им нужно было привлекать к себе внимание, паля по окнам в гостиной? Если человек решил войти в чужой дом без спроса и убить хозяина, то он делает это или нахрапом, или очень тихо.

Сначала мне казалось, что нападавшие избрали первый вариант. Теперь по всему выходило, что они остановились на втором.

Что же им могло помешать? Но у меня не было времени на размышления.

— Я на входе, вы двое — внутрь. Пошарьте по комнатам и сделайте все как надо, — раздался приглушенный голос из холла.

«Ага, значит, они решили разделиться, — сообразила я. — Что ж, это очень даже неплохо. Разделяй и властвуй, так говорили древние. А тут и разделять ничего не надо, сами справились».

Один парень, вооруженный автоматом, рванул на кухню. Там он сможет бродить довольно долго — помещение было с переходами и многочисленными подсобками типа чуланов перед черным ходом.

Второй направился в гостиную. Я быстро шмыгнула за кресло с самой высокой спинкой и, подобрав полу халата, затаилась.

Дождавшись, пока этот тип пройдет мимо моего кресла, я подскочила к нему сзади и быстро и твердо провела обложкой брошюры ему по горлу.

Вы когда-нибудь ненароком резали себе пальцы бумагой? Это довольно-таки больно в первые секунды, и если при этом закрыть глаза, то может показаться, что тебя полоснули по подушечке указательного, скажем, пальца очень острым лезвием ножа.

Вот так этому парню и показалось. Я даже не уверена, что он не видел то, что у меня было в руках в ту секунду. И чисто по-человечески это понятно. Чем же тебя еще сзади могут полоснуть по горлу? Прямо по сонной артерии? Во время нападения?

Правильно, ножом.

И даже если у меня в руках будет микрокалькулятор «Ситизен», все равно в первую долю секунды ты подумаешь, что это нож.

Что обычно происходит в таких случаях? Сонная артерия — это всегда очень серьезно. Поэтому инстинктивно человек хочет на ощупь проверить, чего ему повредили. Дурацкая, кстати сказать, привычка — ковыряться пальцем в ране. Кровь таким образом все равно не остановишь, а инфекцию запросто можно занести.

А уж если убили — так уж тем более нечего себя в последний раз ощупывать. Когда умираешь, полезнее сконцентрироваться на других вещах.

И этот парень, натурально, поднес руки к своему драгоценному горлу.

Автомат, висевший у него на груди, на какое-то время остался бесхозным, а я именно этого и ждала. Развернув его дулом к владельцу, я направила ствол в живот парню. И тут он снова повел себя некорректно. Никогда не надо толкать человека, который тычет тебе в солнечное сплетение стволом «калашникова».

Но таким простым вещам его тоже не учили. Он рванулся вперед и задел мой локоть. Так что, можно сказать, я его даже и не убивала.

Тем паче что курок у автомата был довольно разболтан и на него не надо было даже сильно давить. В общем, сам виноват, надо лучше следить за своим оружием. Я думаю, вряд ли этот парень выехал бы на трассу в автомобиле, у которого отказывают тормоза. А с автоматом, значит, можно? Вот и получай, раз так.

Судя по его удивленному взгляду, умирающий так и не понял, что с ним произошло.

На звук выстрелов уже спешил второй боевик. Похоже, он был обеспокоен, хотя я не могла понять почему. Ведь если он услышал очередь, которую дал автомат его приятеля, то явно, что дело уже сделано. Или они не знают звук оружия своих напарников?

Второго я подсекла, когда он появился в дверном проеме. Он попытался выстрелить первым, но тут, как это всем хорошо известно из скучных вестернов, побеждает более прыткий. Я всего-навсего попала ему в плечо, и если бы он не дернулся при втором выстреле, то не упал бы на паркет гостиной с дыркой в легком.

Итак, оставался еще один. Этот, стоявший за входной дверью, уже просек, что произошло что-то неладное и пора вмешаться.

Я рванула в сторону кабинета и на бегу зашвырнула маленькое кресло в сторону спальни, полагая, что третий налетчик пойдет в направлении шума. Так все и получилось. Приятно, когда люди ведут себя предсказуемо и ты знаешь, чего от них ожидать.

Молодой дылда в кожаной куртке медленно прошел через всю квартиру и направился прямиком в спальню, оставив дверь открытой.

Проверив углы, парень с автоматом осторожно продвигался к шкафу, держа оружие перед собой. Как только он подошел к дверце, я скользнула в спальню, быстро погасив свет и захлопнув дверь.

Оказавшись в полной темноте — окон в спальне не было, — автоматчик стал стрелять довольно беспорядочно. Вместо того чтобы просеивать пространство хотя бы по диагонали, от угла к углу, он предпочел дать две длинные очереди в горизонтальной плоскости.

Впрочем, больше этот переросток в кожанке все равно не успел ничего сделать.

Я за эти секунды уже перекатилась подальше от двери и, вскинув автомат, всадила одну очередь из положения лежа прямо ему в грудь.

Парень оказался крепким.

Он не сразу рухнул навзничь, а выпустил автомат из рук и, прижав их к груди, на ощупь побрел к выходу, пачкая кровью покрывало постели и обои. Нашарив ручку двери, он открыл ее и, сделав еще два шага, упал сначала на колени, а потом лицом вперед. На его спине зияла дыра выходного отверстия довольно внушительных размеров. От таких ран не выживают.

«Вот вроде и все, — констатировала я. — Теперь мы выглянем наружу и тихо посмотрим, кто там у нас остался пасти подходы к дому».

Я взяла автомат и проконтролировала вход в особняк, но там, как ни странно, не было никакого прикрытия. Несказанно удивленная таким неожиданным поворотом дела, я вернулась в дом и прошла в спальню.

Босс, уже покинувший свое убежище под кроватью, стоял возле кровати, сжимая в кулаке миниатюрный сотовый телефончик.

— Ваша жизнь спасена, — мрачно доложила я. — Оцените работу, шеф.

На негнущихся ногах Симбирцев проследовал за мной в гостиную и остановился, прислонившись к косяку. Его нижняя челюсть отвисла, когда он увидел следы бойни. Казалось, он ожидал увидеть совсем другое.

Между тем подоспела охрана. Сидорчук с братками ворвался в помещение и громко выматерился, глядя на трупы. Потом он поднял глаза на шефа, до боли сжал губы и стал чего-то ждать.

Глядя на побледневшие лица присутствующих, я запахнулась в халат и спокойно спросила:

— Что-то не так? Может быть, мне кто-нибудь потрудится объяснить, что именно?

— Это был… экзамен, — еле шевеля губами, произнес Леонид Борисович, с ужасом глядя на трупы, распростертые по паркету его особняка.

— Вообще-то у нас все застрахованы, босс, — быстро заговорил Сидорчук, желая как-то снять напряжение. — Выделим из фонда вдовам, все как полагается. Что поделаешь, работа. Издержки, так сказать, производства. А Федька так вообще холостой был…

На Симбирцева было страшно смотреть. Во-первых, погибли его люди. Во-вторых, он чувствовал себя виноватым передо мной.

И правда, если подумать, как бы мог закончиться такой «экзамен»?

Если я сплоховала бы, то «охрана первого уровня» доказала бы свою полную компетентность и незаменяемость. Этого не произошло.

А что же он думал, я буду гладить по головке людей, которые врываются в дом моего босса ни свет ни заря и крушат окна автоматными очередями?

— Кажется, вы принимали меня за кого-то другого, Леонид Борисович, — сказала я, впрочем, вполне дружелюбно, — если согласились с идеей Сидорчука устроить мне испытание. Но теперь вы знаете, с кем имеете дело. Экзамен я сдала успешно, а вы во мне ошиблись. А за ошибки надо платить. Вот вы и заплатили. Правда, чужими жизнями, но парни тоже должны были соображать.

— Да-да, конечно, — провел ладонью по лицу Симбирцев. — Только как мы теперь…

Он раздраженно посмотрел на Сидорчука, как будто задавая ему безмолвный вопрос.

— Как вы будете объяснять все милиции? — закончила я за него. — Ведь начальник вашей службы безопасности предложил вам убить сразу двух зайцев. Покушение — хороший козырь в предвыборной кампании, не так ли? Пойдут слухи, поднимется рейтинг…

— Ну, все не так примитивно… — пожал плечами раздраженный Сидорчук.

— Но верно, — оборвала я его. — Можете оставить все как есть. Но тогда вам придется выдвинуть версию, что вас хотели прикончить свои же. Скажем, кто-то их перекупил. Намекните на всесильных врагов, дайте понять, что вас не хотят видеть в думе. Довольно цинично, но иного выхода я, признаться, не вижу.

— Хорошо, — решительно произнес Симбирцев. — Сидорчук, у нас есть минут десять, чтобы это обмозговать. Поговори с ментами, чтобы допрашивали Женю не больше часа. Потом дадим ей отгул до обеда, а к двум заедешь за ней и отвезешь на дачу. Усек?

Леонид Борисович окончательно пришел в себя. Теперь он рассуждал как человек, допустивший оплошность и пытающийся обратить свою ошибку себе же на пользу. Они с Сидорчуком быстро устроили короткий мозговой штурм, договорились об официальной версии и закончили совещание как раз в тот момент, когда вдалеке раздался рев приближающейся милицейской сирены.

К приезду милиции я успела переодеться и привести себя в порядок.

Разговор действительно оказался в меру пристрастным и достаточно коротким. Я рассказала все, как было, продемонстрировала траектории своего движения и проверила, правильно ли записано с моих слов.

Неразговорчивый майор посматривал на меня с недоверием. Наверняка ему очень хотелось бы побеседовать со мной по душам, а то и выставить против меня своих бойцов, чтобы посмотреть, кто одолеет. Я думаю, что он так бы и поступил, не будь я на службе у Симбирцева.

Наконец меня отпустили, на всякий случай предупредив, что вызовут еще раз повесткой, если понадобятся уточнения. Но я знала, что это вряд ли произойдет — у Симбирцева был в органах явный прихват, а мусолить эту историю вдоль и поперек было не в его интересах.

В образовавшееся семичасовое «окно» я решила навестить тетушку. Ведь она еще не знает, что у меня новая работа — творческая, интенсивная и перспективная, так сказать. Скучать, в общем, не приходится.

Приблизительно так я и выложила все своей тетушке, сидя на краю ее койки в госпитале. В подробности, понятное дело, не вдавалась.

— Ну что ж, — с пониманием кивнула тетя Мила, — главное, чтобы тебе нравилось. А то ты, смотрю, совсем зачахла со своими студентами. Ты принесла мне чего-нибудь почитать? А то в библиотеке здесь только майор Пронин да Лев Шейнин. Разве это жизнь?

— Унылое прозябание, — искренне подтвердила я. — Вот тебе очередной том Макбейна. Там три повести, так что до послезавтра должно хватить.

Тетушка раскрыла книгу и попыталась немедленно углубиться в ее содержание.

— Я же еще не ушла, — рассмеялась я. — Скажи-ка мне лучше, не приходилось ли тебе сталкиваться вот с какими людьми.

И я перечислила знакомых Симбирцева в последовательности нашей вчерашней трассы.

— Ну как же! — всплеснула руками тетя Мила. — Приходилось. Лично, правда, только с генералом, ну а насчет остальных наслышана.

Я внимательно выслушала тетю, тщательно запоминая все характеристики. Информация для размышления была более чем исчерпывающая.

— Честно говоря, военных я всегда недолюбливала, — призналась мне тетя Мила. — Были, разумеется, и среди них достойные люди. Но в целом…

Она пожала плечами и улыбнулась. Я видела у нее в альбоме старую фотографию стройного капитана с какой-то нежной надписью с орфографическими ошибками и решила, что это один из ее ухажеров. Даже, может быть, потенциальный жених… Так что отношение тети Милы к военным может быть замешано на личной почве.

— А что касается генерала Гольдштейна, то могу сказать, что частенько его фамилия упоминалась в связи с учебным заведением, начальником которого он является. Была там одна история…

Тетушка задумалась, уставя глаза в потолок с начинавшей желтеть побелкой.

— Да, три года назад. Понимаешь, Женя, многим молодым ребятам не хочется служить. Их можно понять, особенно сейчас. Ну да ладно, дело не в эмоциях. Так вот, Гольдштейн мог принять в училище парня, которого должны вот-вот загрести по призыву. Понимаешь?

Я кивнула.

— Юноша кантуется там какое-то время, может быть, и все два года целиком, а потом его отчисляют. Почти идеальный вариант, если учесть, что училище находится в городе и по выходным можно жить дома.

— А в чем же история?

— Так это же не за бесплатно делается, — улыбнулась тетушка. — Не знаю, с чего в тот раз возник сыр-бор, только было возбуждено уголовное дело. Даже в прессе что-то такое начало появляться.

— Дело против генерала?

— Нет, — поправила меня тетя Мила. — По факту взяток, если я не ошибаюсь. Конечно, метили в Гольдштейна, потому что он принимал решения. Но внезапно дело прикрыли. Комиссия приехала, поработала, уволили, кажется, начальника кадрового отдела — и все.

— Вот как? А что говорили насчет людей, которые помогли генералу?

— Намекали, что не обошлось без лапы на самом верху местного руководства. Если не ошибаюсь, за него хлопотал один обкомовский деятель.

— А фамилию не припомните? — с надеждой спросила я. — Или хотя бы должность.

— Сейчас-сейчас… Ну да, конечно. Тот самый второй зам по культуре, который теперь курирует фирму, в которой ты работаешь.

— Любопытно, — сделала я пометку в своей памяти. — А что насчет Бахха?

— Бахха?

— Иннокентия Далматова, — быстро поправилась я, поняв, что тетушка Мила не в курсе псевдонима местной знаменитости.

— У меня на лекциях была его двоюродная тетка. Такая надменная грассирующая дама. Далматовы, кстати сказать, из дворян… Она защищалась в экономическом по основам конституционного строя. Тогда еще, помнится, законы менялись чуть ли не ежедневно, и надо было быстро протолкнуть ее диссертацию. Мы часто встречались у меня дома, и она, пока мы чаевничали, рассказывала про родню. Что же там такое было про Иннокентия?

Я представила себе Бахха с точки зрения его родственницы дворянских кровей. Картина получилась не очень привлекательная…

— Ах да! — всплеснула руками тетушка. — У ее племянника тогда были проблемы, как выражалась Далматова. По мне, проблемы — это когда каблук отвалился и надо новую обувь покупать. А вот для потомков Рюрика, моя дорогая, проблемами оказывается то, что на нормальном языке называется криминал.

— Даже так? — приподняла я брови, готовясь услышать что-нибудь интересное.

— Видишь ли, дорогая, Иннокентий Далматов влип в одно очень неприятное дело. Речь шла о наркотиках. Ты ведь знаешь, дорогая, что среди музыкантов этот порок, увы, очень распространен.

— Так он наркоман?

— Нет, что ты! — замахала руками тетушка. — Просто у кого-то на пирушке после концерта нашли героин. Кстати, все произошло на редкость банально — музыканты очень шумели, и соседи вызвали милицию. Так что это была досадная случайность.

— Так героин нашли у Кеши Далматова? — уточнила я. — И его отмазали?

— Можно сказать и так, — согласилась Мила. — Я посоветовала тетке Иннокентия обратиться к одному адвокату, который работал в одном спортивном фонде, но иногда помогал по знакомству и на стороне, используя свои связи. Кстати, в том самом фонде, который опекает фирму, куда ты устроилась.

— Солидные у меня, выходит, покровители, — констатировала я.

— О да! — покачала головой тетушка. — Если уж им удалось в свое время продвинуть во власть этого Бурденко, то о чем уж говорить!

— И ему оказывал поддержку «Налим»? Ну, не сам «Налим», а те, кто за ним стоит?

— Конечно, моя дорогая! — горячо подтвердила тетушка. — Был такой промежуток, когда э-э… бандиты, будем говорить прямо, могли быстро легализоваться. Это происходило в тех случаях, когда они находили общий язык с местными властями.

— И Бурденко оказался из таких, из прытких и не связанных воровской клятвой?

— Не знаю, как там с клятвами, но он быстро возглавил какой-то демократический фронт и стал вести себя так, словно он ни разу финки в руках не держал. Впрочем, — добавила тетя, — кажется, он сидел за то, что называлось при советской власти «экономическими преступлениями». Потом, в перестройку, само собой, был оправдан подчистую. Даже компенсацию получил.

— Мне подсказывает инстинкт, что и четвертый человек, о котором я спрашивала вас, тоже не миновал «Налим» в своей биографии.

— Пономарев? — даже удивилась тетушка. — Разумеется. Ведь он является одним из попечителей того самого спортивного фонда, который и учредил «Налим». Разве я тебе об этом не говорила?..

Дома я приняла контрастный душ и, немного подумав, не стала обновлять свой гардероб. Хотя, что и скрывать, очень хотелось…

За мной заехали в половине второго. Я была уже готова к поездке и сидела на кухне, докуривая немецкую ментоловую сигарету.

В машине меня ждал строгий и подтянутый Симбирцев. Он выглядел как-то особенно торжественно, хотя и с оттенком мрачности.

— Евгения Максимовна… хм… Женя, — медленно начал Леонид Борисович, откашлявшись и покосившись на бесстрастную морду охранника, сидевшего слева от него. — Я хочу сказать, что поступил неразумно. Но вы… но ты оказалась выше всяких похвал. Я хочу, чтобы ты знала — я верю тебе и я верю в тебя. Теперь я готов вместе с тобой зайти хоть в клетку с тигром.

— Хорошо, — согласилась я. — Завтра направимся в зоопарк.

Симбирцев рассмеялся, довольный тем, что я не сержусь. Наверное, он подумал, что после того, что произошло сегодня утром, ему будет гораздо интереснее заниматься со мной любовью.

— Неужели вас там учили… всему этому? — спросил он, не скрывая любопытства. — Кого же из вас воспитывали? Коммандос?

— Воинов, — коротко ответила я. — Можете направить благодарность моему тамошнему начальству. Они будут приятно удивлены.

Симбирцев вряд ли понял, что я имею в виду. На самом деле тот командир, который был бы рад получить обо мне весточку, давно уже гнил в земле. И пал он вовсе не на поле боя. А тот, что служил сейчас, только бы смачно плюнул на плац и растер сапогом.

А учили нас действительно многому. И, как оказалось, не напрасно…

* * *

Наш тренировочный лагерь располагался в Подмосковье в двух часах езды от Кольцевой автомобильной дороги. Мы выезжали туда летом и проводили на природе время с середины мая до середины сентября.

Не могу сказать, чтобы я с детства была физически развитым ребенком.

Впрочем, недостаток обычных оздоровительных упражнений с лихвой восполнялся моей бешеной активностью, и, наверное, если посчитать, сколько километров я пробегала за день, то этот результат перекрыл бы необходимый минимум для детей моего возраста.

Лагерь занимал огромную территорию в нежилом районе — на несколько километров вокруг было только два захиревших колхоза да одна птицеферма, которая обеспечивала наш летний рацион.

Если занятия в городе носили преимущественно интеллектуальный характер, то здесь, на природе, нас муштровали прежде всего физически. И, как вскоре я поняла, еще и морально.

Упражнения были настолько сложны, что, казалось, не столько развивали нас физически, сколько были тестом на выносливость и силу духа.

Например, помимо традиционного бега, плавания, движений при стрельбе и боевых искусств, здесь предлагалось еще и нечто экзотическое.

Каким-то хитрым образом (наверняка путем анализа все тех же навороченных тестов) каждой из нас предлагалось совершить то, чего она боялась больше всего на свете. Совершить с полным осознанием того, что ты делаешь, в присутствии всего учебного коллектива.

Я многое узнала о себе и других за то время, пока наблюдала, как выполняются эти задания, а вернее, как воплощаются самые кошмарные сны.

Например, моя соседка по комнате Регина была вынуждена, превозмогая отвращение, позволять скорпионам ползать по своему обнаженному телу. Регине перед этим ввели специальную сыворотку, на случай, если бы какая-нибудь из тварей ее все же куснула.

А вторая девушка, с который мы с Региной делили помещение, Наталья, с воплем прыгала в канаву, где безмятежно грелись на солнышке толстые гадюки. Напуганные ее появлением, змеи грозно шипели и медленно проползали у нее между ног. Это только потом я узнала, что у всех змей были предварительно вырваны зубы — Наталья, естественно, не была об этом осведомлена.

Это была хорошая психотерапия, хотя кое-какие упражнения «на самое страшное» казались мне переходящими грань дозволенного.

Вот, скажем, одна девушка, дочь полковника из Алма-Аты, попавшая в «ворошиловку» по великому блату и теперь оказавшаяся в нашем подразделении, панически боялась трупов. И что же вы думаете? В одно прекрасное утро к нашим палаткам подъезжает грузовик, из которого двое дюжих братков вытаскивают тело какого-то бомжа.

Наверное, труп выдали в одном из городских моргов, не знаю уж, на каких основаниях. Впрочем, с каждым днем пребывания в отряде я убеждалась, что нашему начальству никаких оснований для исполнения их требований не приходилось подыскивать. Таков был статус этого ведомства в существовавшей в те времена социальной пирамиде.

И вот страдающая трупобоязнью девушка со скальпелем в дрожащих руках должна была разделывать этого покойника-бродягу как заправский мясник. Рядом с ней стоял спокойный, ничему не удивляющийся патологоанатом и тихо советовал ей, как следует разрезать кожу, как раскрывать грудную клетку и извлекать внутренности.

Мне тоже пришлось пройти через ЭТО. Как ни странно, сама для себя я не могла определить собственную фобию. Я честно старалась доискаться в глубинах подсознания до того, что же все-таки является для меня самым ужасным. Но все мои попытки оканчивались безрезультатно.

И вот как-то после обеда ко мне подошел инструктор и спокойным голосом сказал:

— Женя, сейчас вы пойдете в хозяйственную часть и почините электропроводку.

Я согласно кивнула, и мы направились к хозблоку. По пути инструктор продолжал:

— Мы не знаем, было ли отключено электропитание в момент аварии. Так что, когда вы отсоедините друг от друга проводки, чтобы потом отключить рубильник и произвести ремонтные работы, вас может ударить током. Будьте к этому готовы.

— А нельзя ли сначала отключить рубильник? — удивленно спросила я.

Мой куратор улыбнулся и отрицательно покачал головой. И только тогда я поняла, зачем все это делается. Да, вот оно…

Сразу же всплыло напрочь забытое впечатление детства — когда я лезу со штепселем утюга к розетке и меня, трехлетнюю девочку, вдруг начинает изо всех сил трясти изнутри. Я ощущаю себя деревом, а свои органы — яблоками или грушами, которые какой-то злой демон хочет сорвать. Потом я нахожу себя плачущей и напуганной на полу, ко мне бросается мать и прижимает к себе, а отец, осматривая вилку, удрученно качает головой и ищет изоленту.

Тогда я не сразу пришла в себя, долго хныкала, жаловалась на головную боль и не могла понять, что же со мной произошло. Объяснения насчет электрического тока, бегущего по проводкам, на меня не произвели впечатления — вечно эти взрослые пытаются находить самым таинственным вещам самое дурацкое объяснение…

И вот теперь я должна снова пройти через этот кошмар. Ну да, конечно же…

С тех самых пор каждый раз, когда мне приходилось втыкать штепсель в розетку, я испытывала минутный ужас, который, разумеется, быстро преодолевался. Я, понятное дело, не могла осмыслить это ощущение, так как детское потрясение оказалось настолько сильным, а ассоциации, связанные с ним, — настолько потрясающими, что все это немедленно глубоко ушло в подсознание.

Материализованный кошмар выглядел на редкость будничным: два еле касающихся друг друга оголенных проводка, которые мне предстояло расцепить.

— Да, вот еще что, — как бы невзначай добавил инструктор, — вы, Женя, разумеется, понимаете, что должны выполнить это упражнение с полным осознанием того, что и зачем вы делаете, и проанализировать свои ощущения. Если этого внутреннего освобождения не произойдет, мы будем повторять этот опыт столько раз, сколько понадобится для достижения желаемого результата.

Я кивнула, собралась с силами и, подойдя к проводам, взялась за один из них левой рукой. Меня, само собой, здорово шарахнуло, но, поскольку я была достаточно собранна, мне все же удалось отвести провод в сторону и контакт был прерван.

Что же касается меня, то, оправившись через секунду после мгновенного шока, я вдруг поняла, что стою перед инструктором и глупо улыбаюсь во весь рот, словно девчонка, которой подарили огромную куклу.

Убедившись, что я все сделала правильно, мой инструктор лишь удовлетворенно кивнул и поставил галочку в своем блокноте…

* * *

Дача Леонида Борисовича Симбирцева была расположена на обочине соснового леска. Если только эту громадину можно назвать дачей.

Как ни странно, по сравнению с дачей городская квартира босса выглядела очень скромно — как дурнушка-переросток рядом со зрелой женщиной.

Уж и не знаю, почему Симбирцев так редко бывал здесь. Казалось бы, дача — а на самом деле загородный дом — была более приспособлена к комфортному существованию, чем его особняк в центре города.

То ли босс был, что называется, сугубо городским человеком, то ли его дела требовали постоянного присутствия в деловых кварталах…

Как бы там ни было, перед каждым визитом босса на дачу — а он наезжал сюда исключительно в шумной компании — в район Сосенок перебрасывалась бригада домработниц, тщательно очищающих дачу от пыли, накопившейся со времени прошлого приезда.

Дача стояла в небольшом отдалении от прочих строений, занимавших огромную территорию некогда колхозного поля, отданного на откуп дачному новострою. Но если дома, стоявшие столь плотно, что между ними с трудом умещалась узенькая полоска мавританского газона с редкими цветочками да чахлый абрикос, были похожи друг на друга как две капли воды и строились, очевидно, наскоро, то летняя резиденция Леонида Борисовича выделялась на этом унылом фоне не только своим оригинальным архитектурным решением, но и довольно обширной территорией садово-паркового ансамбля, прихватившего от соседнего леска пару сосенок.

Перед подъездом уже были припаркованы два автомобиля. Ворота распахнулись, и наш лимузин, шурша щебенкой, въехал за ограду.

На широкой террасе, вынесенной на первом этаже далеко вперед от дома, под лимонным деревцем с крохотными плодами сидела в шезлонге Елизавета Пономарева. Глядя на нас, шествующих к входу, из-под руки козырьком, она закричала, не оборачиваясь:

— Сережа! Хозяева прибыли!

Однако Пономарев так и не вышел на ее зов. Слегка раздраженная, Елизавета поднялась нам навстречу и, лениво шагнув с крыльца, подала руку хозяину. Меня она тоже удостоила приветствием:

— Да-да, милочка, я вас вчера запомнила. На вас очень хорошо сидит этот костюмчик.

Что в переводе означало: «Бедняга, у тебя всего один хороший костюм, который ты надеваешь каждый день. Или Леня оказался жмотом?»

— Очень рада, — ответила я, пожимая ее руку. — Вы мне тоже сразу понравились.

— А мой благоверный солнца не любит, — пожаловалась Елизавета. — Засел у тебя на втором этаже и парламентские дебаты в прямой трансляции слушает. И как вам, мужикам, все это не надоедает?

— Закон о земле приняли? — тут же оживился Симбирцев. — Уже известно, как наши местные голосовали? Прямое было или тайное?

— Не знаю и знать не хочу, — проговорила Елизавета, хватая босса за локоть. — Я сюда не законы обсуждать приехала. И вообще мозги у женщин по-другому устроены, правда, Женечка?

— А где генерал? — спросил босс, кивая на автомобиль Гольдштейна.

— В бильярдной употребляет, — ответила Елизавета. — Хлещет сухое как квас. Крепкие, однако, желудки у наших военных…

Мы вошли в дом — босс с Елизаветой впереди, я следом за ними.

Конечно, это было явное нарушение правил, которые я сама же внушила боссу, но сейчас я просто не могла оттолкнуть Пономареву и пройти первой.

Обстановка для действий, которые подсказывало мне мое профессиональное чутье, была весьма неподходящей. Тем паче меня сковывало одно особое обстоятельство — для окружающих я была всего лишь референтом.

То есть, если называть вещи своими именами, я должна была держаться возле Симбирцева, но не вызывая подозрений относительно истинной цели нашего совместного пребывания. А в момент «икс», если он, конечно, наступит, сделать то, что от меня требуется.

И тут меня пронзила одна мысль. Простая, как вареное яйцо, и тем не менее очень важная. Можно сказать, самая главная, какими обычно и бывают самые что ни на есть простые мысли.

Почему именно сейчас моему шефу потребовалась охрана второго уровня? Только лишь потому, что он идет на выборы? Или есть более серьезная причина, о которой я ничего покамест не знаю?

Был ли какой-то прецедент, который нес угрозу жизни боссу? Или это лишь игры службы безопасности, которая хочет доказать свою полезность боссу разработкой и внедрением новой методики охраны его персоны? Не предназначена ли мне кем-то стоящим в тени особая роль в игре, правила которой я не знаю?

Поток этих мыслей пронесся в моей голове за секунду. Больше я не хотела сейчас об этом думать, да и было уже некогда.

Как только мы вошли в дом, шеф с Елизаветой остановились на самом пороге. Посреди холла стоял Пономарев с пистолетом в руке.

Дуло «вальтера» было направлено прямо в грудь господина Симбирцева.

ГЛАВА 5

Пономарев родился под счастливой звездой. В том смысле, что я его не убила.

Если бы зрение у меня было хоть капельку хуже, то ему бы несдобровать. Моя рука уже сама потянулась к плотной манжете, в которую я утром втиснула крохотный ножичек с лезвием, которое выскакивает на лету, но я вовремя разглядела, что дуло у пистолета содержит какие-то нашлепки изнутри, так что пуля просто не пролетела бы в это отверстие. Похоже, имитация, но очень искусная.

«Угрожая предметом, похожим на пистолет», так, кажется, пишут в уголовной хронике.

— Пиф-паф! — весело сказал Пономарев. — Кто тут главный?

Разумеется, босс даже не успел испугаться. Если скорость моей реакции на порядок выше так называемой среднечеловеческой и за эти миллисекунды мой внутренний компьютер успел отметить пистолет, послать приказ руке, которая потянулась к манжете со спецоружием, а потом отменить приказ, то босс за ту же единицу времени успел лишь удивиться, чтобы тотчас же расхохотаться.

— Ты впал в детство? — улыбнулся Леонид Борисович. — Или переключился на выпуск игрушек? А что, неплохой бизнес. По крайней мере стабильный.

— Он просто копался в моей сумочке, — недовольно сказала Елизавета. — Я купила эту игрушку для ребенка моих знакомых. А мой дундук зачем-то распаковал подарок. Как я теперь заявлюсь в гости?

— Купишь что-нибудь еще, — пожал плечами Пономарев. — У тебя в сумке места теперь много. А-а, Леня привез своего очаровательного референта. Мое почтение, мадемуазель! Вы сегодня еще красивее, чем вчера.

Я отметила, что бизнесмен-патриот на этот раз забыл о том, что надо имитировать вологодский акцент, и говорит без упора на «о». Что ж, человек на отдыхе, может себе позволить…

Справа раздалось неопределенное хмыканье. Я повернула голову и увидела радостно козыряющего генерала. Гольдштейн был уже навеселе.

— Чем больше выпьет, тем крепче стоит на ногах. Военная привычка, — шепнул мне Симбирцев. — Дмитрий Маркычу мое почтение!

— Мадемуазель? — вопросительно посмотрел на меня генерал.

Я с милой улыбкой ждала продолжения вопроса. Генерал находился в той степени опьянения, когда человеку кажется, что его мысли должны восприниматься окружающими телепатически и договаривать необязательно.

— Как у вас тылы? — наконец вынужден был пояснить Гольдштейн.

— Тылы?

— Ну, семейный фронт, — немного обиженный моей непонятливостью пояснил генерал.

— Еще не открыт.

— Ну так это можно поправить! — обрадовался генерал. — Хотите стать генеральшей?

Я не успела быстро найти ответ. Снаружи послышалось мягкое шуршание шин, и один за другим в ворота въехали два автомобиля.

— Кажется, все в сборе, — сказал, прислушиваясь, Симбирцев. — Черт, он все же приволок с собой эту девку. Я же просил!..

У дверей раздался шум.

Бахх пытался пропустить вперед Бурденко, но тот решил поиграть в интеллигентность и наотрез отказывался. Затянувшийся спор вежливости разрешила Эмма, ввалившаяся в дом первой.

На этот раз она была одета в блузку типа «лоскутное одеяльце» и длиннющую юбку с вылинявшей бахромой. В зубах у нее торчала сигарета.

— Всем привет! — радостно произнесла она. — Уф, ну и духота! Выпить не найдется?

Генерал тут же подскочил к Эмме и увел ее в бильярдную, откуда вскоре послышался характерный звон посуды и бульканье разливаемой жидкости.

Пока Симбирцев отчитывал Бахха-Далматова за Эмму, Бурденко о чем-то тихо беседовал с Пономаревым. Мне удалось расслышать только отдельные слова: «полный крах», «теперь уже ничего не поправишь», «надо позаботиться о том, чтобы не нашли концов».

Сам обед проходил на редкость скучно. Симбирцев устроил настоящий торг и вел себя как опытный коммерсант, торгующий в данном случае своим будущим креслом в думе. Леонид Борисович попытался убедить присутствующих в том, что ему необходимо провести в качестве одной из акций в свою поддержку концерт небезызвестной Ксюхи. Бахх выдал калькуляцию, довольно внятно обосновав каждую позицию по деньгам. Бурденко с Пономаревым сначала хмурились, но потом вынуждены были согласиться и споловинить между собой предполагаемые расходы на оплату концерта.

Во время этих деловых переговоров женщины откровенно скучали. Елизавета Пономарева переговаривалась с Эммой, которую, в свою очередь, «доставал» генерал. Гольдштейн не принимал участия в торге и продолжал налегать на сухое белое вино. Бутылки «Монастырской избы» по ноль семьдесят пять Дмитрий Маркович выпивал одну за другой, словно ситро или минералку.

Я сидела как раз между Елизаветой Пономаревой и Эммой и поневоле была вынуждена принимать участие в их содержательной беседе.

— Вам повезло с начальством, — шепнула мне на ухо Елизавета, когда Эмма вяло отвечала на очередной комплимент генерала. — Леня Симбирцев — мужик что надо. Я знаю, что говорю, поверьте…

Здесь стоило ограничиться понимающим кивком, что я и сделала. А сама в этот момент вспомнила совсем о другом своем начальнике.

Из той, прошлой жизни.

* * *

Приезжая на очередные экзамены в «ворошиловку», я поражалась той перемене, которая произошла со мной за время учебы в отряде.

Здешняя жизнь казалась мне теперь пресной и скучной — размеренный ритм учебы, зубрежка, неизбежные в женском коллективе интриги…

Все это было каким-то ненастоящим после лагерных тренировок. В этой обстановке мне теперь было бы трудно находиться постоянно.

И еще одно интересное обстоятельство — я стала ловить себя на том, что мое зрение как бы приобрело большую силу проникновения.

Теперь, стоило мне чуть сосредоточиться — и я уже могла без особого напряжения понять, что представляет собой человек, который стоит передо мной, в чем его сила и слабость, как себя с ним нужно вести. Конечно, сказывался психологический тренинг и ролевые игры, в которых меня натаскивали без устали.

Так, я стала сразу же замечать, что «элитные студентки» — дочери московских генералов и министров, стали относиться ко мне чуть благосклоннее, и в их глазах я читала опасливый интерес.

А вот, скажем, гроза «ворошиловки» — бровастый преподаватель истории разведки, рослый мужик, наводивший ужас на студенток своим громовым басом и зверской строгостью на зачетах, теперь виделся мне слабым и психологически не защищенным человеком, который скрывает за внешней грубостью сердце ребенка, боящегося всего на свете, а особенно — если вдруг какая-нибудь из студенток вдруг возьмет и начнет ему строить глазки.

Ведь тогда, бедный историк просто не знал бы, как ему реагировать, и, чтобы защитить себя от самого возникновения подобной ситуации, им была подсознательно избрана грубая манера поведения…

В свою новую группу я возвращалась уже как домой. И, не буду скрывать, не в последнюю очередь потому, что радовалась предстоящей встрече со своим начальством. Я понимаю, что это прозвучит довольно странно, но факт есть факт — с полковником Анисимовым у нас сложились отношения, которые можно было бы назвать не то чтобы дружескими, но вполне доверительными.

— На самом деле все люди — разведчики, — сказал мне как-то Анисимов. — В первую очередь те, которые понимают, что они оказались здесь, на земле, не просто так. Особо это касается людей религиозных.

— Разве? — удивилась я.

— Конечно, — подтвердил Анисимов. — Смотри сама: они так же, как и мы, имеют определенную миссию, они получают инструкции от своего духовника, как мы — от связного с центром. Так же, как и мы, они периодически докладывают о своей работе. Только у них это называется по другому — исповедь.

— Действительно, — была вынуждена я согласиться с такой неожиданной трактовкой.

— Но самое главное, — продолжал тогда Анисимов, — и мы и они понимаем, что никакой романтики тут нет, а это просто работа.

Просто работа. Ничем не хуже всякой другой. Эти слова я долго обдумывала перед сном…

На другой день Анисимов учил меня правильно стрелять. Не то чтобы у меня были плохие результаты, отнюдь нет. Но у полковника был совершенно особый подход к этому предмету. И я замечала, что он не очень-то расположен делиться своими секретами с остальными.

— Главное, — говорил он мне тогда, — это, конечно, хорошо знать свое оружие. Оно должно стать продолжением твоей руки. А пуля — это всего лишь материализация твоей энергии, которая летит точно в цель. Понимаешь? Все должно происходить само собой…

Потом оказалось, что Анисимов бывал проездом во Владивостоке, и я с удовольствием отмечала, что он помнит кое-какие городские подробности.

А когда выяснилось, что мой отец и Анисимов пересекались на совещании в Генштабе два года назад и что Анисимов с ним беседовал о моей учебе, я прониклась еще большим уважением к своему наставнику.

Наверное, надо сказать вот еще что. Отношения с Анисимовым давали мне еще и ощущение того, что к тебе здесь относятся именно как к живому человеку, а не только как к материалу, из которого последовательно лепится нужная разведведомству структура.

И здесь сказывалась глубокая разница при внешней, казалось бы, похожести подхода.

Я, Женя Охотникова, рассматривалась как учебный материал и Анисимовым, и прочими преподавателями. И полковник, и другие знали мои слабые и сильные стороны, мой эмоциональный строй, имели представление о моей душевной организации, уровне интеллекта, физических показателях. Все вместе они работали над моим изменением, над созданием более приспособленного для предстоящей мне работы сотрудника. Но если для прочих я была одной из многих, то Анисимов явно благоволил ко мне.

И его отношение выходило за рамки преподаватель—обучающийся и приближалось к отношениям ученика и учителя, наставника и воспитуемого.

Все оборвалось неожиданно.

Проклятый 1993 год изменил течение многих жизней. За авантюры властей предержащих поплатились многие люди, которые просто исполняли свой долг.

Однажды утром вместо занятия по психотренингу в экстремальных ситуациях, которое должен был вести Анисимов, объявили перерыв.

Я была слегка разочарована — занятие обещало быть крайне интересным, вчера Анисимов сказал, что мы будем проводить тренировку вестибулярного аппарата и учиться изменять сердечный ритм по желанию. Нам даже велели разлиновать несколько страниц тетради, где мы бы отмечали свой пульс после ряда экспериментов.

Впрочем, после перерыва занятия так и не возобновились. Начало октября всегда было очень напряженным временем для учебы, и я поняла, что случилось нечто экстраординарное, если отменяют занятия.

Обычно мы не слушали радио, не смотрели телевизор и не читали газет. Администрация считала, что нам вполне хватит сводки новостей за неделю, которая укладывалась в краткую политинформацию.

Но на этот раз я решила проявить инициативу и, пропахав пять километров до птицефермы, постучалась в правление и, прильнув к телеэкрану, увидела то, что происходило в эти октябрьские дни в Москве.

На базу я возвращалась в подавленном настроении. Не могу сказать, чтобы я сразу же приняла чью-то сторону, и нападавшие и оборонявшиеся менялись местами, и лидеры обоих ветвей власти проявляли отнюдь не лучшие качества политиков. Еще тяжелее было потому, что события разворачивались вокруг символа российской демократии — «Белого дома» на Краснопресненской набережной.

Казалось бы, всего два с небольшим года назад жизнь обещала так много! И вот теперь этот кровавый бред в центре столицы…

На следующий день нам объявили, что полковник Анисимов разжалован.

Ходили слухи, что он был срочно откомандирован в распоряжение Московского военного округа и отказался выполнять какой-то приказ.

Через два дня я была отозвана в «ворошиловку» для сдачи зачета по инязу и, выкроив свободный вечер, нашла адрес Анисимова и позвонила ему домой.

Он разрешил мне прийти.

Мы сидели в гостиной при тусклом свете настенного бра. В этот вечер я едва узнавала своего бывшего наставника — полковник Анисимов выглядел совершенно измученным, словно человек, прошедший концлагерь, настолько тяжело он переживал свою отставку.

Служебная обида усугублялась демонстративным презрением со стороны его домашних (мол, проворонил карьеру), что было, конечно, особенно тяжело.

О происшедшем он говорил скупо, тщательно взвешивая каждое слово.

Я узнала, что Анисимов действительно отказался участвовать в спецакции по очистке «Белого дома», считая, что эта акция не увенчается успехом и принесет только новые жертвы.

Мне удалось немного смягчить его настроение. Мы говорили о посторонних вещах, обстановка потихоньку теплела, и я поняла, что сделай я еще один шаг навстречу, и мы снова станем прежними.

И кто знает, как сложилась бы моя жизнь дальше, если бы нам не помешали.

Внезапно мы услышали шум открывающейся двери. Вошла дочь Анисимова, молча посмотрела на отца с нескрываемой ненавистью и, пройдя к себе в комнату, заперлась на ключ. Я увидела, как полковник сразу помрачнел и замкнулся. Мне оставалось только попрощаться.

И лишь через несколько лет я узнала, что на следующее утро после моего визита Анисимов застрелился. Я не смогла ему помочь…

* * *

Наконец все вопросы были разрешены и соглашение о финансировании достигнуто. Начинало медленно темнеть. Эмма откровенно скучала и дергала за рукав Далматова, требуя, чтобы тот отвез ее домой. Гольдштейн нагло предлагал ей свои услуги, но Эмма уже лишь отмахивалась от него, а сопровождающий ее композитор так и вовсе не реагировал на бесцеремонные ухаживания военного.

— Пожалуй, пора, — первым подытожил Бурденко. — Еще пахать и пахать сегодня.

— Да, время поджимает, — согласился Пономарев, взглянув на часы. — У тебя тут прекрасно, Ленчик, надо бы почаще собираться.

Пока мужчины обсуждали планируемый пикник на будущей неделе, Елизавета нашла в холле свою миниатюрную сумочку и вышла на террасу.

Когда босс в сопровождении гостей стал спускаться по ступенькам крыльца, она поманила его пальцем и, отведя в сторону, что-то пошептала на ухо.

Я заметила, как сразу же изменилось лицо Леонида Борисовича.

Симбирцев внимательно слушал свою собеседницу, но как-то сразу весь напрягся. Он очень хотел посмотреть на кого-то из своих гостей — это сразу бросилось мне в глаза, — но не решался этого сделать, так как не хотел привлекать внимание к себе с Пономаревой. Речь, очевидно, шла о ком-то из присутствующих.

— Женя, я поеду вместе с Елизаветой, — наконец обернулся ко мне босс.

— Но…

— Я так решил, — тихо прибавил Симбирцев, подойдя ко мне. — Это очень серьезно.

«Ну, это уж слишком, — возмутилась я про себя. — Сегодня он хочет ехать в своей машине вместе с Елизаветой, завтра боссу приспичит гулять по окраинам в одиночестве, а послезавтра посещать пивные с друзьями. А я, значит, прохлаждайся».

Решив, что я сегодня же встречусь с Сидорчуком и откажусь от работы в охране второго уровня, я попросила Бахха подбросить меня до города.

Так мы и разъехались. Сначала лимузин Симбирцева с Елизаветой, потом несколько обалдевший от самостоятельности супруги Пономарев, вслед за ним машина с Гольдштейном, чей нос уже напоминал переспевшую сливу. А за «девятьсот шестидесятым» «Вольво» с демократом Бурденко газанул «Форд» композитора.

— Постарайтесь держаться в нескольких метрах от машины Симбирцева, — попросила я Далматова, когда мы выехали на загородное шоссе.

— Ревнуете? — спросил Иннокентий, прибавляя скорость своей колымаги.

— Можно сказать и так, — пожала я плечами. — Вполне естественное чувство.

— Чувство собственника, — мрачно уточнила Эмма, массируя себе висок. — Этот вояка совсем меня заговорил. Кстати, предлагал содержание.

— А ты что? — весело спросил Иннокентий, стараясь держаться на хвосте у Симбирцева.

— А вот я сейчас ему позвоню и отвечу, — решительно произнесла Эмма, достала сотовый телефон и стала диктовать номер.

Но я так и не узнала, что собиралась ответить Эмма любвеобильному генералу.

Когда «фордик» Далматова притормозил у светофора, я увидела, что успевший проехать на зеленый лимузин босса пошел как-то вбок.

Неужели спустило колесо? Черт, а это еще что такое? Я громко выругалась и, мгновенно отстегнув ремень Далматова, перебросила его на свое место, а сама прыгнула за руль автомобиля.

Из кустов к лишенному способности передвигаться лимузину бросились двое с автоматами. Они явно сначала прицельно пальнули по колесам, а теперь, стреляя на ходу, бежали к «Кадиллаку».

Дав полную скорость, я рванула вперед, выжимая газ до предела. Машину сразу же заметили, и по крайней мере одного я переключила на себя.

— Всем нагнуться! — заорала я, вжимая голову в плечи. — Головы берегите!

Лобовое стекло машины мерзко хрустнуло и разлетелось сотнями колючих осколков.

Вторая очередь была не такой меткой и прошлась по крыше автомобиля. Третьей уже не последовало — я вмяла стрелявшего парня далматовским «Фордом» в капот лимузина, заехав ему бампером поперек живота.

Обычно в таких случаях человек складывается от боли пополам, но мой случай был особенным, и складываться парню было как бы и некуда. Поэтому он сначала дико заорал и, подняв руку с автоматом кверху, выпустил в бледный рогатый полумесяц все содержимое магазина, а потом захлебнулся собственной кровью.

Второй решил, что не стоит искушать судьбу, и, присев по осевой линии пустого шоссе, стал тщательно прицеливаться, беря меня на мушку.

Я решила не проверять на собственной шкуре, насколько метко этот тип стреляет, и все же пустила в ход свой ножичек, который чуть-чуть не достался решившему пошутить с детским пистолетиком Пономареву.

Эта модель была изготовлена специально для толстых манжет внакидку, образующих складку. Туда очень хорошо умещался такой ножичек, извлекался быстро, летел правильно и обычно вонзался куда нужно.

Преимущество еще было и в том, что такой атаки человек просто не ожидал. Считается, что ножи — это как-то старомодно. А по мне, так ничто не устаревает и гораздо эстетичнее, к примеру, убивать человека из арбалета, чем уныло распиливать его бензопилой.

Выстрелить второй нападавший не успел. Левый глаз был прикрыт, так как он целился, а в правый вонзился по рукоять мой ножичек. Боевик покачнулся, как бы говоря мне напоследок «ну и ну», и завалился на бок, выронив из рук уже не нужный ему на том свете автомат.

— Машину не покидать, — скомандовала я бледному и трясущемуся Далматову и вытаращившей глаза Эмме. — У них могут быть сообщники.

Я выбралась из «Форда», подошла к покореженному лимузину и заглянула внутрь.

Босс сидел, скрючившись в три погибели, прижимал руку к голове и тихонько постанывал — его задело по касательной, кровь хлестала ручьем, но рана была пустяковой. Елизавете Пономаревой повезло гораздо меньше — ее дородное тело приняло в себя как минимум шесть пуль, выпущенных из легких израильских «узи».

Теперь оставалось только ждать милицию и «Скорую помощь». И та и другая прибыли на удивление быстро. Приятным сюрпризом для меня оказалось отсутствие немедленного внимания к моей персоне со стороны правоохранительных органов. Я ограничилась коротким рассказом о случившемся, а о подробностях вежливый майор обещал расспросить шофера «Кадиллака» — тот, на счастье, отделался ушибом.

Оказалось, что, пока я воевала, Эмма все-таки вызвонила Гольдштейна и комментировала по телефону все происходящее, когда сама обрела дар речи.

Тот мигом протрезвел, из машины вызвал «Скорую» и, к счастью, быстро утряс все формальности с милицией. Генерал брался гарантировать в своем училище, на территории которого был расположен лазарет, уход по высшему разряду и полную безопасность.

Изуродованное тело Елизаветы Пономаревой санитары аккуратно прикрыли белой простыней и стали дожидаться второй машины.

А нас с Симбирцевым — босс вцепился мне в плечо мертвой хваткой и знаками показывал, что поедет куда бы то ни было только вместе со мной — поместили в фургон с красной полосой и повезли в военный госпиталь.

Визжа сиреной, машина «Скорой» неслась по направлению к городу.

Я сидела рядом с носилками, на которых лежал шеф, и придерживала его за плечо, чтобы не трясло на поворотах. Леонид Борисович сейчас был очень плох, соображал с трудом и напоминал умственно неполноценного ребенка. Мне было горько на это смотреть.

Хотя босс был сам виноват в том, что произошло, я не могла избавиться от чувства досады. Будь я чуть понастойчивее, все могло бы сложиться по-другому. Теперь надо исправлять ошибку.

Симбирцев тупо уставился перед собой, пытаясь шевелить трясущимися губами. Он глухо мычал, выставив перед собой четыре пальца, и по очереди то тыкал указательным левой руки в каждый из них, то загибал их и снова разгибал. Шеф явно находился в шоке.

Человек, с которым я провела вчерашнюю ночь, пять минут назад смотрел в глаза смерти.

Я знала, что это значит…

* * *

С уходом Анисимова кончились мои золотые денечки. Во-первых, нас все чаще стали посылать на практические задания. И, в отличие от предыдущих, эти новые упражнения отнюдь не носили сугубо индивидуальный характер. Нас просто использовали как бесплатную рабочую силу, что-то вроде студентов на картошке в советские времена.

Да и задания стали совсем другие, более бесчеловечные, что ли…

Я понимаю, что в предстоящей работе нам пришлось бы испытать многое. Но, может быть, по наивности полагала, что существуют какие-то этические границы, которые переходить не стоит.

С недавнего времени в нашей группе стало открыто поощряться стукачество и взаимная слежка. Считалось нормальным, если одна из студенток информировала администрацию о политических взглядах своих сокурсниц, об их отношении к «событиям октября 1993 года», как скупо формулировалась наверху эта российская трагедия.

Также начальство весьма интересовалось отношением сокурсниц к себе самим.

И мне не раз приходилось выслушивать от преподавателей нотации, из которых я понимала, что то или иное неосторожно вырвавшееся у меня высказывание по адресу какого-нибудь уж очень придирчивого педагога дошло до начальства от студентки, которая в тот момент переодевалась рядом со мной в раздевалке.

Атмосфера стала просто непереносимой, и если бы не годы учебы, которые уже стояли у меня за спиной, и определенный вкус к своей работе, который я стала чувствовать не в последнюю очередь благодаря полковнику Анисимову, то я бы не раздумывая подала документы об отчислении, наплевав на неудавшуюся карьеру.

Полковника Анисимова сменил майор Смирницкий. Только теперь я поняла вещий смысл пословицы «что имеем — не храним».

Этот солдафон исполнял свою работу не без удовольствия, но она заключалась для него прежде всего в том, чтобы добиться от нас полного подчинения и безоговорочного послушания через отказ от себя, от осознанного выполнения заданий, которое так тщательно и любовно воспитывал в нас полковник Анисимов.

Для майора Смирницкого мы были не более чем «бабенки», которых нужно побыстрее натаскать в положенных предметах, и воспринимал он нас как однородную массу, никого не выделяя. Даже фамилий он не помнил и все время носил с собой тетрадочку, с которой сверялся перед тем, как выкликнуть кого-то из нас.

— Эта… как ее… Охотникова, — зыркнув в блокнот, орал майор, прохаживаясь перед строем. — Два шага вперед. Почему Америку хвалим?

— Какую Америку?

— Какую? — Майор снова заглянул в свои записи. — Северную, Охотникова!

— Объясните, пожалуйста, товарищ майор, что вы имеете в виду, — попросила я.

— Это вы должны объяснять, — буркнул Смирницкий. — Позавчера после упражнений по самообороне без оружия вы, Охотникова, заявили, что на вас грузинские кроссовки расползаются и что вам надо бы попросить отца, чтобы тот достал вам адидасовские. Было?

— Так точно, — процедила я сквозь зубы. — Но разве нам нельзя…

— За себя говорите, Охотникова, — оборвал меня Смирницкий. — Не надо прятаться за спину коллектива, среди которого вы ведете пропаганду.

И ведь это не курьез, а всего лишь один случай из многих десятков.

Можно было подумать, что для Смирницкого время остановилось и сейчас на дворе не девяносто пятый, а начало брежневской эры.

Майор по-прежнему вдалбливал нам, что Америка является нашим главным конкурентом на мировой арене и что все байки, которые говорят по телевидению про мир и дружбу, — это для обывателей, а мы, мол, должны отдавать себе отчет, с кем нам придется иметь дело.

На нервы эта постоянная идиотская пропаганда действовала не лучшим образом, а сам майор вспоминался с добрыми чувствами лишь в том случае, если занятия вдруг отменялась и Смирницкого вызывали в штаб.

Однако вскоре учеба почти совершенно прервалась, и вся наша группа целиком переключилась на выполнение «спецзаданий», большинство из которых заключалось в многочасовом сидении с готовыми к бою автоматами в бронемашинах в качестве так ни разу и не затребованной группы поддержки во время проведения различных военных операций в разных точках страны.

Впрочем, страна постепенно стала слегка размывать свои границы, в одно и то же время и позволяя и не позволяя существовать на своей территории государственным образованиям, хотя некоторые из них явно были не удовлетворены существующими на данный момент правами автономии. В первую очередь, естественно, это касалось Чечни.

Нас дважды вывозили в Грозный на самолетах, и я своими глазами видела, к чему приводят авантюры большой политики и как за них расплачиваются мирные граждане и связанные присягой солдаты.

Мне уже начинало казаться, что я скоро стану такой же безымянной пешкой, обученной драться, убивать, входить в доверие, обольщать и обманывать.

Что основное мое предназначение — каким оно видится моим учителям — быть передвинутой на нужную клетку пухлым волосатым пальцем какого-нибудь министра или финансового деятеля.

В любом месте, куда меня забросят, будет раздаваться стрельба, литься кровь, будут гореть дома, взрываться автомобили.

И главная моя задача, которую мне прямо никто никогда не сформулирует, — сделать так, чтобы количество пролитой крови было прямо пропорционально полученной неизвестным мне деятелем прибыли, измеряемой в деньгах или «единицах власти» (еще неведомая науке, но хорошо знакомая в политике величина).

Я оглядывалась на прожитую жизнь и временами ловила себя на мысли о том, что все это происходило как бы не со мной — о той, прежней девочке из Владивостока и девушке из «ворошиловки», я подчас думала как о чужом человеке, честно сказать, сейчас мне малоинтересном, хотя и привлекательном своей наивностью.

Наверное, просто я лицом к лицу столкнулась с теми сторонами жизни, которые в обычном человеческом опыте присутствуют не столь часто и расцениваются скорее как досадные исключения, замутняющие в общем ясную и светлую картину мира.

Для меня же эти негативные эпизоды были ежедневной реальностью.

Крамольная мысль о том, что стоит оставить карьеру хотя бы ради самосохранения — духовного прежде всего, а не физического, — становилась с каждым днем все упорнее, и я уже всерьез обдумывала, как это получше провернуть без излишнего шума.

Мне не хотелось «хлопать дверью» и уходить со скандалом, ведь все мы жили в такой ситуации, когда покинуть учебное заведение разведведомства было все равно что дезертировать с поля боя во время сражения.

И внезапно все решилось.

События в одном из южных городов России, граничившем с фрондирующей автономией, переполнили чашу моего терпения. Выбирать теперь было не из чего.

Дело обстояло так: в один прекрасный день десять человек из нашей группы перебрасывают с подмосковного аэродрома в небольшой городок, где террористы захватили школу и держали в заложниках учителей и младшие классы. Перед нами была поставлена задача нейтрализовать террористов таким образом, чтобы обойтись без жертв.

Казалось бы, довольно обыденная задача для элитного подразделения, которую, немного поднапрягшись, можно выполнить на «отлично».

Но в дело не преминула снова вмешаться «высокая политика».

Вместо того чтобы вовлечь террористов в длительные переговоры, ослабить их бдительность и, улучив нужный момент — а такая секунда в подобных ситуациях есть всегда, ею нужно только суметь вовремя воспользоваться, — захватить здание, городские власти не рискнули проявить разумную самостоятельность.

Когда они связались с Москвой, то там быстро сообразили, что и кому можно поиметь из этой ситуации и кого можно опустить благодаря ей.

Инициатива была перехвачена недобросовестными столичными деятелями, и городские власти теперь зависели в своих решениях от прямых указаний из центра. И сразу все пошло наперекосяк.

Ситуация менялась несколько раз в течение дня. Сначала, как теперь видно задним числом, дело контролировали люди из одной группировки, которые были настроены вести мирные переговоры.

Но уже через два часа из центра пошли совсем другие приказы — на кнопке теперь лежал палец совсем другой «руки». Был отдан приказ начать штурм.

И вот когда наша группа через крышу проникла в здание и была готова атаковать бандитов, сосредоточенных на переговорах, приказ неожиданно был отменен — в Москве снова перетасовалась колода людей, принимающих решение. Но было уже поздно.

Террористы смекнули, что их обманывают, нас засекли, и началась перестрелка.

Теперь терять уже было нечего, и был снова отдан приказ продолжить штурм.

Легко сказать — продолжить… Наша группа, застрявшая между этажами, попала в окружение. Я прикрывала своих девчат, обеспечивая прорыв.

И вот когда почти вся группа уже захватила центральную лестницу и я была готова к ним присоединиться, автоматная очередь выбила у меня из рук оружие и по касательной прошлась по рукаву.

Секундная заминка, которую я себе позволила, замерев от неожиданности, едва не стоила мне жизни. Террорист уже подскочил ко мне, держа автомат наперевес, но я успела схватить оружие за дуло и повернуть его к стене. Следующая очередь прошлась по потолку, и, пока он давил на курок, я отсоединила магазин от «калашникова» и ударила им бандита по голове, целя в висок.

Он успел увернуться и, сделав подсечку, опрокинул меня на пол и стал душить.

Чувствуя, как на моем горле сжимаются пальцы, я из последних сил выдернула из-под навалившегося тела правую ногу и, вывернув лодыжку, потерла краем подошвы об пол. Заточенное с двух краев лезвие спрятанного в подошве ножа медленно выползло наружу.

Взмахнув ногой, я обхватила ею спину бандита. Со стороны это, наверное, выглядело так, как будто я собираюсь заняться с ним любовью.

Кстати сказать, террорист был сексуально возбужден — я чувствовала это своим бедром даже сквозь плотную ткань защитной формы.

Уже теряя сознание, я резко подняла ногу и опустила ее в спину душившего меня человека — слева, там, где сердце. Он дернулся и сразу обмяк.

Из его рта хлынула тоненькая струйка крови и забрызгала мне лицо. С трудом разжав сведенные судорогой пальцы на своем горле, я выдернула лезвие из его спины и, откатив труп, перевернулась на спину. Встав на четвереньки, я дрожащими руками отвела на место пружину на ботинке и стала спускаться вниз.

Это был первый человек, которого я убила своими руками. Вернее, ногами…

Мы потеряли двоих убитыми: Регину и Наталью. Кроме бандитов, погибли еще двое учителей, несколько детей были ранены.

Таким образом, репутация элитного отряда из-за действий командования, граничащих между глупостью и преступлением, была испорчена при первой же публичной акции. И испорчена довольно основательно.

Все газеты — и бульварные листки, и толстые еженедельники — запестрели издевательскими заголовками и репортажами; самый невинный из них сравнивал наше подразделение с небезызвестным женским батальоном, охранявшим Зимний дворец в семнадцатом.

Но майор Смирницкий твердо решил, что начальство всегда право.

Он заявил нам, что операция провалена по нашей оплошности и что вместо занятий мы теперь будем подробно разбирать инцидент с тем, чтобы определить виновного. Я не пожелала принимать в этом участия и заявила о том, что подаю документы на отчисление.

На мое счастье, шума не возникло. Отец вовремя вмешался и сумел сделать так, чтобы меня отпустили — если не с миром, то хотя бы без санкций.

Отец звал меня вернуться домой, во Владивосток, обещал пристроить.

Но этот человек не понимал, что возвращение к нему для меня невозможно.

Тем более что такое простое слово — «дом» — после того, как он обошелся с памятью моей матери, утратило для меня всякое значение…

* * *

Симбирцева определили в маленькую одноместную палату на втором этаже лазарета.

Доступ к телу моего босса тщательно охранялся — у дверей палаты стояли двое рослых курсантов с автоматами за плечами, а на лестничной клетке перед входом на этаж был расположен особый пост.

Я успела обменяться с Симбирцевым буквально парой слов. Вернее, говорила только я, а бедный Леня лишь мычал мне в ответ.

Когда в очередной раз босс показал мне свою загадочную комбинацию из четырех пальцев, меня осенило, что он хотел этим сказать.

— Покушение организовал кто-то из четверых приглашенных? — прошептала я.

Симбирцев замычал так радостно, как будто он превратился в корову, которой принесли свежего сена. Босс начал безостановочно кивать, но больше из него нельзя было выжать ни словечка.

Прибывший на место Гольдштейн в моем присутствии запретил охране пускать к Симбирцеву кого бы то ни было под страхом трибунала.

— Вас это тоже касается, — строго посмотрел он на меня. — Ни-ко-го!

— Но…

— Мое решение не обсуждается, — отрезал Гольдштейн. — Я обещал обеспечить своему другу безопасность, и я это сделаю. Только врачи по спецпропускам, больше ни одной живой души в палате.

Мне оставалось сделать вид, что я покоряюсь этому распоряжению.

ГЛАВА 6

Я побродила немного в окрестности и уже хотела было идти домой, предварительно отзвонив Сидорчуку, как вдруг мое внимание привлек один человек.

Мужчина в наглухо застегнутом белом халате спешил по направлению к госпиталю через двор, неся в руке одноразовую капельницу.

«Неужели шефу стало так плохо? — встревожилась я. — И ведь не пройти к нему, не побыть рядом… А это еще что такое?»

И я с ужасом заметила, что во время шага из-под халата у человека с капельницей на пять миллиметров выглядывают джинсовые брюки.

А между тем я помнила, как Гольдштейн клялся и божился, что, кроме военных медиков, никого к Симбирцеву не подпустит. А в училище все носили только военную форму защитного цвета и уж никак не джинсы.

«Это убийца», — с холодным отчаянием подумала я и тут же вспомнила, как проходили врачи в палату к Симбирцеву через посты.

Они всего-навсего предъявляли охране пропуска. На которых не было фотографии. Только фамилия, печать и подпись генерала.

Я не сомневалась, что пропуск украден у одного из врачей. Жив сейчас этот доктор или убит, спрятан его труп в каком-нибудь чулане или брошен под лестницей, я не знала. Сейчас главным было — вмешаться.

Так, меня дальше лестничного пролета не пропустят, я же не убийца с пропуском, а какой-то там телохранитель, да еще и женщина. Значит…

Значит, мы пойдем другим путем. А вернее, не пойдем, а полезем.

Я подскочила к стене и, вцепившись в уступ, выложенный по периметру здания на полкирпича, быстро подтянулась на руках.

Сквозь стекло мне было видно, как начинает открываться дверь палаты.

Я ухватилась за подоконник и, сдирая кожу с пальцев, заскользила вниз, но успела буквально двумя мизинцами укрепиться на краю карниза.

Как я сейчас выгляжу снизу — лучше не думать. Моя мини-юбка, кажется, у меня где-то возле груди, сбилась при подтягивании.

Еще одно усилие… так, теперь другую ногу… и вот я уже стою перед окном и вижу, как убийца в белом халате швыряет в сторону капельницу, быстро подходит к кровати и замирает над Симбирцевым.

Замах был не ахти какой, но я точно попала каблуком по рейке рамы. Я должна была разбить стекло с первого раза и проникнуть к палату. Это мне удалось. Осколки так и брызнули в разные стороны, я поранила ногу вдоль по щиколотке, но рейка треснула пололам.

И в тот момент, когда я ввалилась в палату, круша плечом остатки древесного каркаса рамы и сплевывая стекла, этот тип уже стоял над мирно посапывающим во сне Леней и заносил руку с ножом, примериваясь, чтобы поточнее нанести смертельный удар.

Думать было некогда. Звать на помощь — бесполезно. Когда дело решают даже не секунды, а какие-то совсем уж невесомые доли этого отрезка времени, решения принимает не человек, а его внутренний воин.

Я со всей силы уперлась в столик на колесиках, стоявший сбоку, и, роняя по дороге разложенные на нем лекарства и шприцы, резко подала его вперед, навалившись на него и развернув углом.

Как раз так, чтобы с разгону въехать этому типу в пах. Стальной угол в мужской мошонке, да еще входящий с небольшого разбега — достаточно мощный фактор, способный на некоторое время вывести человека из строя и нанести определенный ущерб его мужской состоятельности. Впрочем, зачем этому гаду дети?

Пока он не успел опомниться, я резко ударила его в нос, да так, что он привалился спиной к высокой железной спинке кровати. Ногой при этом я упиралась в стол, пригвоздивший его пах к прутьям.

Пожалуй, я чересчур сильно вдарила. Парень не мог пошевельнуться, так что его голова непроизвольно загнулась за спинку, да так, что хрустнул шейный позвонок. Да, пожалуй, детей у него не будет.

— Мамочки, как же я напугался! — вдруг обрел дар речи Симбирцев.

Его шок, по-видимому, прошел. Клин клином вышибают, как говорится.

Гляди-ка, ожил мой Леня, даже маму вспомнил. Интересно, какая у него мама? Жива ли? Надо как-нибудь при случае поинтересоваться.

Впрочем, нет.

Ведь тогда он наверняка спросит о моей. А мне об этом говорить не хотелось…

* * *

В последний месяц перед моим отъездом в Москву мама часто жаловалась на сердце.

Мы с отцом, конечно, очень беспокоились, папа даже настоял на том, чтобы маму обследовали лучшие местные врачи. Это было несложно, и не только из-за папиного положения в городе — мама сама была врачом, правда, педиатром, но у докторов традиционно есть друзья и знакомые и среди других специалистов.

Мама неделю пролежала в клинике, но никакой серьезной патологии не было выявлено. Да и мама не была склонна бить тревогу и старалась не обращать внимания на эти длившиеся несколько минут, но довольно частые приступы — поболит-поболит и перестанет.

Телеграмма о ее смерти застала меня по возвращении с «пятой четверти» — подмосковного лагеря, куда наша группа выбиралась в мае и возвращалась в конце сентября. Мне разрешили вылететь во Владивосток на похороны, и это была моя первая поездка на родину за все годы учебы в «ворошиловке» и разведподразделении.

Я глядела на грязно-серые облака, зависшие за иллюминатором, и дурела от назойливого гула и вибрации. В аэропорту меня встречали хмурый отец и несколько его сослуживцев.

Как ни странно, я не плакала. И отец, видимо, уже пережил самые тяжелые минуты — был мрачен, но спокоен и деловит.

К вечеру, когда закончились поминки, я долго ходила по нашей опустевшей квартире, трогала стены и смотрела на цветы в горшочках — некоторые я собственноручно высадила перед своим отъездом, и теперь на подоконнике стояли уже «взрослые» кактусы и алоэ.

В комнате, которая когда-то была моей спальней, я нашла в шкафу ящик со своими куклами. Раскрашенные ляльки смотрели на меня пустыми, широко раскрытыми глазами, как будто удивляясь, что от них нужно этой великовозрастной дылде. Они меня не узнавали.

«Тебе надо привыкать жить одной, — тупо думала я, теребя плотный лист обезьяньего дерева. — Человек, который принадлежит Делу, уже не имеет права иметь близких. Но разве такой жизни я хотела?»

На этот вопрос пока не было однозначного ответа. Та, оставшаяся в прошлом Женя Охотникова, конечно, хотела совсем другого.

Дом, семья, муж, дети, работа, досуг — те простые и всем знакомые понятия, которые наполняют нашу жизнь, а подчас и заключают ее в себе, теперь для меня были более чем смутными.

«Если раньше это было аксиомой, то теперь я нуждаюсь в ее доказательствах, — продолжала я свои размышления. — После того, что я узнала и чему научилась, все это стало для меня чем-то пресным. Я не знаю, хорошо это или плохо, но я знаю, что есть другая, жестокая и беспощадная жизнь, которой я должна посвятить свое будущее. И эта незаметная большинству людей борьба, в которую я скоро включусь, и обеспечивает их стабильный быт».

Тогда мне не казалось, что в этих суждениях есть что-то высокомерное.

Наоборот, я чувствовала своего рода смирение от того, что я, столь много знающая и понимающая в жизни, в той ее стороне, что скрыта от взглядов обыкновенных людей, общаюсь с ними как с равными.

Хотя, чего уж греха таить, я не упускала момента вынести суждение о том или ином человеке, подметить его слабости и смешные стороны и все это заносила в свой банк данных. Эта внутренняя работа шла почти автоматически, просто я уже привыкла так смотреть на мир.

Отцовские сослуживцы, даже те из них, что помнили меня с детства и, казалось бы, стали почти родными людьми, воспринимались мной подчеркнуто отстраненно, как объекты для изучения.

И, как это ни печально, я нашла, что моя подруга детства Саша — та самая, с которой мы как-то раз нарушили границу военной базы, чуть не вызвав скандал, — теперь тоже воспринималась через призму приобретенного мной опыта. Я видела перед собой не очень умную, слегка усталую от работы женщину, не очень счастливую в браке, все мысли которой были направлены на ремонт да на то, чтобы скопить деньжат на автомобиль для поездок на дачу.

Разумеется, я не подавала вида, что «произвожу сканирование человеческого объекта», и старалась вести себя как можно естественнее. Разумеется, мне это вполне удавалось — недаром я получила в свое время высший балл на спецкурсе актерского мастерства.

Впрочем, такое раздвоенное существование доставляло мне немало хлопот.

Если в учебных условиях все это было теорией, подкрепленной практическими упражнениями, то в обыденной жизни такой подход как бы сразу зачеркивал саму возможность простого человеческого общения.

«Неужели я настолько глубоко запрограммирована? — думала я, пожимая руку старичку соседу из квартиры на первом этаже и выслушивая его комплименты в свой адрес. — И я теперь больше никогда не смогу просто говорить, слушать, обмениваться мнениями?»

Так не выходило ли, что я ограбила сама себя, согласившись на тот тип мышления, который предложила мне учеба в разведподразделении?

Но все эти сомнения мгновенно улетучились после того вечернего разговора с отцом.

Он пригласил меня в свой кабинет и, усадив меня на диван (я мгновенно отметила, что мое тело, оказывается, помнит вот эту ложбинку между валиком и сиденьем, там еще впивалась в бок пружина, если слишком навалиться), стал прохаживаться по комнате, то и дело открывая и закрывая крышечку своих старинных круглых часов.

— Женя, ты теперь взрослый человек, — начал он неожиданно глухим голосом, — и я уверен, что ты правильно отнесешься к моему решению.

Пока что я смогла уловить в интонации отца какие-то новые нотки и продолжала вслушиваться до тех пор, пока мне не стало вдруг ясно — он боится меня! Я удивилась — с чего бы это? Но продолжала слушать, уже четко отмечая про себя не только смысл его слов, но и мелодию его голоса. И эта мелодия мне совсем не нравилась…

Это может показаться странным, но человек, не обученный специальным приемам, в принципе не может притворяться. Он обязательно выдаст свои подлинные чувства, и это наиболее характерным образом проявляется именно в голосе, в той неповторимой, слегка чужой интонации, которая мгновенно «засекается» подготовленным слушателем. О многом, конечно, могут сказать и мимика, и жесты, но сигнал всегда подается голосом.

— Я уже немолодой человек, — продолжал отец, равномерно вышагивая по кабинету, — и у меня впереди не так много лет. Я знаю, что ты была очень привязана ко мне в детстве, и хочу верить, что наши добрые отношения сохранятся и впредь…

И тут я мгновенно все поняла. Я уже знала, к чему он клонит, но это казалось мне настолько чудовищным, настолько непохожим на моего отца, что я отказывалась верить в свою догадку.

— Наверняка для тебя не было тайной, что мы с мамой жили душа в душу. Но, Женя, ты понимаешь, что человек не властен над своими чувствами…

«Вот как? — удивилась я. — А в разведподразделении меня учили прямо противоположному. Впрочем, продолжай, а я постараюсь доказать тебе на деле, что я могу управлять своими чувствами. Иначе я просто бы разнесла тут все в щепки за пять минут».

— Буду прям, — наконец выдохнул отец, как будто бросался с горы в бурную холодную реку, — я решил связать свою судьбу с другой женщиной.

Он посмотрел на меня, словно бы искал поддержки своим словам, хотя бы кивка.

Но я продолжала сидеть молча. Отец нашарил на столе одну из своих трубок и стал методично набивать ее голландским табаком.

Что я могла сказать? Внутри меня бушевала буря, и я как бы расслоилась на два существа. Одно, живое и реальное, действительно находилось во власти гнева, другое, новая Женя Охотникова, курсант спецгруппы разведки, спокойно и бесстрастно регистрировала поведение своего двойника и в то же время наблюдала за отцом.

— Ты ее знаешь, — устало добавил отец, — это Анна Брониславовна, из квартиры напротив. Мы уже давно… и твоя мама об этом знала…

«Вот, значит, как», — усмехнулся во мне холодный наблюдатель.

— Анна Брониславовна вела себя очень тактично и всегда знала свое место, — запинаясь, продолжал отец. — Ты же понимаешь двусмысленность такого положения. Да еще при моем чине… Да еще когда вокруг сплошные глаза и уши… Коллеги подсиживают, журналисты только и ждут, чтобы нагрянуть на горяченькое…

— Это измена, — коротко произнесла я. — Я не понимаю, как это согласуется с твоим кодексом чести. Ты всегда был для меня…

— Да что ты понимаешь! — вдруг закричал отец. — Что ты вообще знаешь в этой жизни!

Я внимательно смотрела на лицо своего отца и удивлялась перемене, которая происходила с таким родным мне человеком. Теперь передо мной был совершенно незнакомый мне мужчина с маской озлобления на лице, разъяренный тем, что его упрекают в непорядочном поведении.

— Ты решил, — коротко сказала я. — Значит, ты все обдумал. Спасибо, что поставил меня в известность. Но теперь я должна все обдумать, хорошо? Давай поговорим на эту тему завтра утром.

Ночь я провела без сна.

До трех утра я рыдала, вцепившись зубами в подушку, до шести я обдумывала, как мне стоит поступить, до девяти я сидела возле окна и смотрела, как занимается над сопками рассвет.

Я, разумеется, хорошо помнила эту женщину, с которой отец собрался связать свою судьбу.

Детские впечатления — самые непосредственные, но и самые верные. В них присутствует та свежесть восприятия, которая замутняется с годами жизни и которую потом приходится восстанавливать путем специального психотренинга. И я не могла бы вспомнить человека, к которому бы в детские годы испытывала столь сильную неприязнь, как к Анне Брониславовне.

Казалось бы, что такого особенного нашел в ней отец? Ни умом, ни красотой не блещет, всегда была не в меру льстива, самолюбива до крайности, обидчива и раздражительна. Даже не знаю, как мама уживалась с ней на одной лестничной площадке…

Ведь не проходило и дня, чтобы не возникала какая-нибудь краткая перепалка из-за всяких мелочей. Мама, с присущим ей тактом, всегда умудрялась превратить размолвку в шутку, но неприятный осадок оставался.

И вот теперь…

Впрочем, теперь для меня не было секретом, что Анна Брониславовна попросту ревновала отца к моей матери. И думала, что имеет на это право.

Ведь какая картина представала в ее глазах? Мой отец, которого хоть сейчас в Голливуд на роль строгих суперменов, живет с женщиной, которая, по мнению нашей соседки, явно до него не дотягивает. И живет душа в душу. И, разумеется, генеральша не ценит своего счастья, как будто ей так на роду написано. Нет, так быть не должно. Нужно открыть генералу глаза на его достоинства и убедить его в том, что рядом с ним есть человек, который понимает его лучше, чем собственная жена.

К сожалению, Анне Брониславовне это удалось. Теперь она победила.

Я понимала, что могу уничтожить ее. Раздавить, словно мерзкое насекомое. Сделать так, что никто и никогда бы не узнал, что это моих рук дело. Нас учили, как убивать людей, не оставляя следов. И я бы могла применить свои знания на практике.

Но я предпочла дать ярости перегореть во мне за промежуток между полуночью и тремя.

Иначе, если бы я пошла на поводу у своих чувств, то мне пришлось бы заново перестраивать отношения между своими внутренними двойниками — естественным человеком и курсантом разведподразделения.

Прими я решение ликвидировать невесту своего отца (Боже, как это гнусно звучит!), я должна была бы признать, что команды теперь отдает не находящая себе места от ярости Женя Охотникова, а собранный и сосредоточенный курсант элитного отряда выполняет ее приказы.

Такое положение дел меня не устраивало. Я понимала, что могу существовать только в противоположном режиме — с главенством разума над эмоциями. Иначе я превращусь в сумасшедшего профессионала, который будет потакать своим взбалмошным желаниям и использовать выучку для достижения недостойных целей.

Рано утром я позвонила в аэропорт и выяснила, когда ближайший рейс на Москву.

С отцом наутро я была мила и приветлива, вот только сослалась на очень плотный график учебы и попросила отпустить меня сегодня же, а не через три дня, как мы договаривались предварительно.

Отец был этому даже слегка рад. Он был готов выполнить любую мою просьбу в ответ на молчаливое согласие с его решением заключить новый брак.

И еще я боялась. Боялась того, что в этот приезд увижу свою будущую мачеху и не смогу противостоять голосу ярости, который не умолкал в моей душе.

Через четыре месяца я получила телеграмму, в которой отец извещал меня о том, что свадьба состоится такого-то числа. Я ограничилась поздравлением — телеграммой — и ответила, что прибыть не смогу.

С прошлым было покончено.

* * *

— Женя, ты снова спасла мне жизнь! — встрепенулся Симбирцев. — Во второй раз!

— Работа такая, — развела я руками. — Стараемся помаленьку.

Дверь распахнулась, и охранники вбежали в палату, выставив вперед автоматы.

— Пошли вон, олухи! — вскочил с постели Симбирцев, потрясая кулаками. — Вам только мусорные ведра охранять, и те из-под носа сопрут! Гольдштейна мне сюда, быстро! Одна нога здесь, другая… О…

Но тут Симбирцев схватился за сердце и медленно сел на постель.

— Кажется, я слегка переволновался. Говорили мне врачи — не раздражайтесь по пустякам, старайтесь видеть во всем хорошее… Черт, как болит!

— Босс, вам нельзя здесь оставаться! — присела я рядом с ним.

— Да можно, можно… — махнул рукой Симбирцев. — Посажу на пороге своей палаты генерала, пусть забаррикадирует весь этаж своими курсантами или заминирует все к чертовой матери!

— Но я не шучу!

— Я тоже, — вдруг посерьезнел Симбирцев. — Моя жизнь — это теперь вопрос времени. Помнишь, я дал тебе понять, что на меня напали люди одного из моих гостей? Так вот, это был…

— Пономарев? — спросила я, почти не сомневаясь в ответе, который сейчас услышу.

— Да, — подтвердил шеф. — Он вызвал из машины по телефону своих людей — у него хорошие связи в уголовном мире среди отморозков, — и те попытались убрать меня. Но благодаря тебе у них ничего не вышло. Тогда этот гад попробовал достать меня здесь. Третья попытка будет обязательно, и рано или поздно он меня зацепит. Если только мы с тобой его не опередим…

— Каким образом?

— Слушай меня внимательно! — нагнулся к моему уху Симбирцев. — Елизавета сообщила мне, что Пономарев крупно проворовался. Я и раньше предполагал, что он периодически поправляет свое финансовое положение за счет спортивного фонда, который он опекает, но мне, честно говоря, было на это наплевать.

— А что изменилось?

— Похоже, Пономарев вконец достал свою жену. То ли очередного любовника замочил, то ли еще что, точно не знаю. Короче, она раздобыла документы, уличающие его в присвоении денег фонда.

— И собиралась настучать об этом своему родственнику в Москву, который этот самый фонд и учредил? — быстро догадалась я.

— Ну да, — подтвердил Симбирцев. — Бумаги она получила только сегодня утром и взяла их с собой. Но Пономарев что-то заподозрил и выкрал их у нее из сумочки. Тогда Елизавета решила идти ва-банк и выложила мне все, пока мы ехали в автомобиле.

— А почему тебе?

— Потому что денежки качались и через «Налим» тоже, и по всему выходило, что я покрываю растратчика. Представляешь, в каком бы я оказался положении, проверь «крыша» бухгалтерию. Да меня бы раздавили, не выслушав никаких объяснений. Короче, Елизавета дала понять, что Пономарев хочет меня подставить, и предложила вместе обратиться к ее московскому родственнику.

— Но Пономарев решил действовать, пока не стало слишком поздно.

— Конечно. Ведь без бумаг, но с моей помощью Елизавета могла бы доказать свою правоту. Но теперь она мертва, а я ничего не могу сделать.

— Значит, надо добыть эти бумаги, — сделала я единственно правильный вывод.

— Да, — обессиленно откинулся на подушках Симбирцев. — Любой ценой…

— Хорошо, — с ходу согласилась я. — Я все сделаю. Ответь мне сейчас на несколько вопросов, и я немедленно примусь за дело.

Дело оказалось не таким простым, как могло показаться. Но отнюдь не невозможным. Потому что для внутреннего воина не бывает ничего невозможного.

Не об этом ли было написано в той брошюрке, которую я нашла у вас под кроватью, господин Симбирцев? И не этому ли учили меня в группе «Сигма»?

Я быстро завернула к себе домой, переоделась и теперь вышагивала по улицам города, изредка сверяя свое отражение в витринах магазинов.

Город медленно погружался в вечерние сумерки, по улицам прогуливались парочки, весело мигали зазывные огоньки рекламы.

Я вспомнила свой первый вечер в этом городе и невзначай улыбнулась.

* * *

Когда с учебой было покончено, я оказалась на распутье. Мне изо всех сил хотелось получить хотя бы неделю покоя, чтобы все взвесить и решить, как жить дальше. Звучит, конечно, банально, но самые банальные вещи обычно требуют самых глубоких размышлений.

Понятное дело, отец звал меня во Владивосток. Но одна мысль о том, что мне придется жить под одной крышей с мачехой, которая является сейчас полноправной хозяйкой в нашем доме, навсегда закрывала для меня возможность навестить родные места.

Обратной дороги не было.

Оставаться в Москве? Конечно, это было заманчиво. Но пока что никакой определенной работы у меня не наклевывалось. Да и с квартирой сразу же возникли бы проблемы, не говоря уже о том, что суматоха большого города никак не способствовала душевному спокойствию, в котором я сейчас так остро нуждалась.

Впрочем, в запасе у меня был еще один вариант. Не совсем, правда, подходящий, но на данный момент у меня просто не было выбора.

У отца была сестра, которую я совсем не помнила. Мы виделись всего один раз — она приезжала в гости, когда мне был годик, и, по рассказам родителей, очень мне умилялась. С тех пор мы лишь обменивались открытками к праздникам.

С Центрального телеграфа я послала тете Миле телеграмму с оплаченным ответом, в которой я спрашивала, могу ли я ее навестить?

Ответ пришел на следующее утро и оказался более чем приветливым:

«Буду рада видеть любое время начинаю печь пироги приезжай живи твоя тетя Мила».

Судьба моя была решена. По крайней мере на ближайшее время.

В этот же вечер я выехала к тетушке с Павелецкого вокзала.

Тетя Мила жила в областном центре Поволжского региона, довольно уютном, если не забредать на окраины города с почти миллионным населением. Нельзя сказать, чтобы это был во всех отношениях удобный для жизни город, но не совсем уж и дыра. Провинция есть провинция, но именно это мне сейчас и было по душе.

Добираясь на такси до теткиного дома, я с любопытством разглядывала проносившиеся за окнами автомобиля виды. Меня поразило, что суперсовременные здания стоят рядом с деревянными развалюхами; что на улицах полным-полно памятников разнообразным одиозным деятелям советской эпохи, которые, мягко говоря, не украшают город, а скорее наоборот; что в моде здесь тигровые расцветки, которые в Москве отошли еще в прошлом сезоне.

— Ты какие больше любишь — с капустой или с яблоками? — задала мне Мила вопрос, едва я только перешагнула порог. — Есть еще рулет с маком…

Похоже, мне здесь были рады. Я опустила в прихожей дорожную сумку, набитую вывезенным из части спецснаряжением, и почувствовала, как с меня спадает не только физическая тяжесть.

Да, здесь я смогу отдохнуть. И, похоже, я действительно проголодалась.

Запах был такой аппетитный, что ноги сами привели меня на кухню, и я украдкой отщипнула кусочек от прикрытого полотенцем горячего пирога.

— …Значит, так суждено, — констатировала тетя, выслушав мой рассказ о новой супруге отца. — Я даже припоминаю эту дамочку. Да-да, было у нее в глазах что-то такое… стервозное…

Мила, несмотря на свои шестьдесят с длинным хвостиком, вела себя как двадцатилетняя девчонка. Ее энергии и жизнелюбию завидовала даже я — все ей казалось заслуживающим внимания, интересным и поучительным. Мила всегда была в курсе того, что происходит в городе, отчасти благодаря своему социальному положению (она преподавала в юридическом), отчасти из-за любопытства.

Пенсионный возраст не оборвал ее карьеру, как это нередко случается. Мила иногда читала лекции в родном вузе, но большую часть времени консультировала студентов на дому, зарабатывая себе на жизнь.

Первую неделю я позволила себе погрузиться в блаженное ничегонеделание, но потом решила, что стоит начать подыскивать работу.

Мила застала меня за просмотром газеты рекламных объявлений.

— Не трать времени, солнышко, — быстро просекла она мои намерения, — это все гербалайф в той или иной разновидности.

— А вот это?

Я ткнула пальцем в объявление, помещенное в красивой рамке.

«Организации требуются…» — начала читать тетя, нагнувшись над моим плечом и тут же потеряла интерес к напечатанной информации.

— Тоже не годится?

— Конечно! — заверила меня Мила. — Там же не указано название организации. А это значит, что фирма «левая». Тебе придется делать двойную работу за ползарплаты, пока ты не хлопнешь дверью и на твое место не возьмут такую же доверчивую девочку.

Мила взяла у меня из рук газету, сложила ее пополам и прицельным движением закинула в мусорную корзину возле своего стола.

— Если тебе так уж хочется поработать, — сказала она, хитро прищурившись, — я могу тебя пристроить. Ты же ведь знаешь английский?

— А также французский, немецкий, итальянский, — добавила я.

— Вот даже как? — с уважением посмотрела на меня тетушка.

— Еще иврит со словарем и некоторые славянские, — смущенно завершила я список.

— Столичное образование, что тут сказать, — без тени иронии констатировала тетя. — У вас ведь был какой-то военно-дипломатический колледж?

— Можно сказать и так, — осторожно согласилась я. — Только очень широкого профиля.

Мне вовсе не хотелось посвящать тетю Милу в подробности моей учебы. Во всяком случае, с самых первых дней моего пребывания в этом городе.

— Понятно, — кивнула Мила. — Вот и будешь преподавать английский. Сейчас это стопроцентно затребованная работа, попадаются и состоятельные клиенты. Так что можешь приниматься за дело. А промоушн — так, кажется, это называется — среди своих знакомых я тебе обеспечу. Лучшая реклама, поверь мне, дорогуша.

И действительно тетины знакомые обзвонили своих знакомых, те, в свою очередь, своих, так что информация о специалисте, в совершенстве владеющем иностранными языками, выпускнице (тут тетушка слегка преувеличила) столичного вуза «с дипломатическим уклоном» (именно так это звучало в ее интерпретации), стала распространяться с геометрической прогрессией.

Первые две недели я работала по шесть часов в день, следующие две — по восемь, а когда дело дошло до десяти часов в день без выходных, я стала отказываться от предложений, ссылаясь на занятость.

Досуг у меня складывался весьма своеобразно. Я с головой ушла в чтение детективной литературы. Моя тетушка была в этом отношении настоящей наркоманкой — то есть идеальным читателем.

Не знаю, как милиционеры и следователи относятся к детективам. Наверное, им хватает соответствующей реальности и не возникает сильного желания во внерабочее время погружаться в ту же стихию.

А насчет юристов я теперь могу быть уверена. Этот клан знает толк в детективах.

Библиотека моей тетушки насчитывала сотни томов в темных и глянцевых обложках, причем Мила не уставала ее пополнять с пенсии или денег, полученных за лекции и консультации. Мало того, происходил своего рода круговорот детективов среди ее знакомых — поскольку все купить было невозможно, прочитать же можно было почти все, Мила с ее подругами разделили между собой серии и авторов и постоянно обменивались прочитанными томами.

И я пристрастилась к этой заразе. Теперь не проходило вечера, чтобы я не проглатывала один небольшой роман. На это у меня уходило часа два-три, и, если день выдавался тяжелый и читать не было сил, я начинала чувствовать, что мне чего-то не хватает.

Не могу сказать, что меня вполне устраивала реалистическая часть большинства произведений, особенно если интрига носила шпионский характер.

На своем опыте я знала, что в жизни все гораздо проще, грубее, грязнее и никакой романтикой тут за версту не пахнет.

Впрочем, меня привлекала именно стихия неправдоподобия. Я словно бы окуналась в сказку для взрослых и находила наслаждение именно в распутывании замысловатой интриги, если книжка была крепко сколочена.

Однажды я поймала себя на мысли: а не то же ли самое происходило со мной?

Ведь детектив, как правило, строится на всего лишь одном приеме — ты, читатель, владеешь всей информацией, но в отличие от сыщика не можешь правильно ее интерпретировать. Ты не знаешь, что именно ты знаешь, не можешь правильно отобрать и оценить наличествующую у тебя информацию. И весь фокус в том, что тайна лежит на поверхности, а ты смотришь в другую сторону.

Но ведь и я сама являлась для себя такой же закрытой шкатулкой, ключа от которой у меня не было. И только это злосчастное тестирование, после которого мне предложили учебу в разведподразделении, дало мне возможность открыть в себе то, что было известно обработчикам тестов гораздо раньше меня.

Тетушка Мила, будучи человеком весьма осведомленным и хорошо информированным, постепенно ввела меня в курс городской жизни.

В провинции, оказывается, происходит то же самое, что и в столице, разве что масштабы событий различаются. Та же непрерывная борьба за власть и сферы влияния, те же блокировки и разрывы, то же взаимное подсиживание, та же война всех против всех, чередующаяся со временными перемириями. Плюс, естественно, неизбежный процент сугубо местного маразма.

Я слушала тетины рассказы очень внимательно, еще не предполагая, что мне скоро очень понадобится эта информация и я несказанно буду благодарна Миле за то, что она меня вовремя просветила.

…И еще одно мое прежнее увлечение проявилось в эти месяцы с новой силой.

Когда начал медленно подниматься «железный занавес», которым мы были ограждены от всего мира, я успела восполнить основные пробелы в области кинематографа. Конечно, при отце я могла посещать закрытые просмотры и видеть то, чего на советских экранах невозможно было себе представить. Но это было скорее вкушением запретного плода, нежели реальным кинообразованием. Да и много ли посмотришь, если крутят всего один сеанс в неделю?

Затем настала эра видео. Смазанные копии, которые язык не повернулся бы тогда назвать пиратскими, хлынули мутным потоком.

Тайком я посещала все видеосалоны (иногда и вместо школьных занятий), чтобы наверстать упущенное. Смотрела все подряд — и киноклассику, и откровенную халтуру. В Москве в выходные позволяла себе или кинотеатр, или фестивальные просмотры.

Но учеба есть учеба, и количество «потребляемых» фильмов после перехода в разведподразделение резко сократилось. Зато теперь…

Теперь я быстро включилась в орбиту современного кинематографа и была в курсе всех новинок. Тетушка подсказала мне, в каких заведениях можно не беспокоиться о том, что тебе подсунут левый товар в упаковке с голограммой, и я стала постоянной клиенткой магазина «Страна грез», где мне даже открыли кредит. Так что теперь мой досуг чередовался книгами и кинофильмами.

Я немного стыжусь это признать, но мне нравятся американские боевики. Нравится в них то, что в последние минуты ситуация для героя становится абсолютно безвыходной. Но выход всегда находится.

…Казалось бы, безбедная жизнь преподавателя английского могла течь неопределенно долгое время. Но судьба распорядилась так, что я сама вскоре оказалась в роли одного из героев столь любимых мной блокбастеров. И подсказки от сценариста ждать не приходилось…

* * *

Снова то же здание, тот же жужжащий лифт, тот же коридор. Только нет Елизаветы с собакой. Бедный Принц, он больше никогда не увидит хозяйку…

— Эй, бабка, у тебя ведро протекает! — окликнул меня проходящий по коридору Пономарев. — Смотри как все мне тут заляпала!

— Так я ж потом и протру, милок, — прошамкала я в ответ. — А насчет ведер — так это ты к завхозу сходи. Я уже вчерась ему говорила.

— А он что же? — бросил на ходу Пономарев, подходя к лифту.

Но внимание господина Пономарева уже было переключено на ярко горящую кнопку вызова лифта, и он не услышал, что именно ему отвечала сгорбленная уборщица с варикозными венами на ногах.

А несла она, удаляясь по коридору, сущий бред, про ведра, завхоза, пенсию и ломоту в костях. Да и какой прок ее слушать? Разве таких слушают? Скажем больше — разве таких видят?

Пономарев сел в лифт и уехал, даже не посмотрев в мою сторону. Я продолжала что-то бормотать себе под нос и, выжимая тряпку в ведре, начала мыть коридор с дальней его стороны. Как раз с той самой, где расположен кабинет господина Пономарева.

Здание пустело. Понемногу расходились сотрудники из двух кабинетов на этаже.

Наконец через десять минут в коридоре никого не осталось, кроме старухи уборщицы, продолжающей возиться со своим дырявым ведром.

Мне пришлось немало потрудиться над своим новым имиджем. Вероятность того, что я столкнусь в коридоре с Пономаревым, была достаточно велика. А если вспомнить, как он пялился на меня во время наших с ним двух встреч, то следовало очень хорошо потрудиться и изменить свою внешность до неузнаваемости.

Впрочем, внешность на самом деле — не самое главное. Если, конечно, у вас нос не такой длины, как у Сирано де Бержерака.

Главное — это общий настрой от вашей фигуры, который должен с первой же секунды броситься в глаза встретившему вас человеку.

Главное — заставить его идентифицировать себя не с красавицей референтом в итальянском прикиде, с которой он расстался несколько часов назад, а с функцией. То есть в нашем случае — с уборщицей. А одежда, прическа (вернее, ее отсутствие), варикозные вены, выполненные с помощью особых теневых фломастеров, — лишь фон.

Еще в первый визит к Пономареву я обратила внимание на фактуру замка входной двери. Из дома я прихватила с собой набор отмычек и теперь, предварительно обрив свет на всем этаже, осторожно подобрала аналог ключа и вскрыла кабинет бизнесмена.

Микрофонарик освещал мне спящие в теплом сумраке предметы. Ага, вот и сейф.

Симбирцев заверил меня, что Пономарев наверняка оставит бумаги у себя на работе, а не понесет их с собой — слишком велик был риск, что Симбирцев придет в сознание и нанесет ответный удар.

Ведь Сергей Алексеевич Пономарев еще не знал, что босс пришел в сознание, и рассчитывал либо добить его в больнице, либо свалить вину за свою растрату на Симбирцева при помощи именно этих бумаг.

И в тот момент, когда я, оценив возможный тип замка, уже вставляла в отверстие дешифратор кода, внезапно вспыхнул свет.

На пороге кабинета стоял Пономарев. Его жесткий взгляд не сулил мне ничего хорошего.

— Вы ищете вот это? — он вынул из кармана невзрачного вида конвертик. — Оставьте в покое мой сейф, там ничего нет. Я решил, что не стоит выходить на улицу с бумагами подобной важности.

Я выпрямилась и оставила в покое сейф. Симбирцев был прав в своем предположении. Правда, он не учел, что Пономарев может сначала принять неправильное решение, а потом изменить его.

— Вы понимаете, что вы отсюда никуда не выйдете? — осклабился Пономарев. — Черт, а здорово вы замаскировались! Жаль только, что напрасно время теряли. Вас как — сразу замочить или побалуемся?

— Побалуемся, — с готовностью сказала я. — Вы как любите? Стоя? Сидя? Лежа?

— Я люблю с мертвыми, — как-то глухо сказал Пономарев. — Ни разу не пробовали?

И в его руке блеснул ствол пистолета с навинченным на дуло глушителем.

«Бедная Елизавета, — успела подумать я, выхватывая светошумовую гранату. — Жить бок о бок с таким типом! Ну ничего, за это ей на том свете сто грехов простится. Или хотя бы девяносто девять».

Особенность светошумовых гранат состоит в том, что они не несут в себе смертельного заряда. Шуму, пламени — сколько угодно, а вреда практически никакого. Я прихватила с собой из группы «Сигма» много чего из спецснаряжения — ведь уходила я со скандалом, и начальству в тот момент было не до описи имущества.

Но Пономарев не знал, что я применила психическое оружие. Тут сработал тот же самый прием «узнавания в первую секунду». С таким же успехом я могла кинуть на пол утюг, предварительно загипнотизировав Сергея Алексеевича, и он бы упал с контузией.

Хоть гипноза тут и не было, Пономарев был здорово оглушен. И, само собой, дезориентирован. Он подумал, что взрывная волна вдарила ему в грудь, и резко шарахнулся вбок в клубах дыма.

На самом деле его вовсе никуда не отбрасывало, а прыгнул он сам, зная, что именно так и должно произойти. И немного не рассчитал, врезавшись головой в оконное стекло. Увы, он был настолько неосторожен, что не ограничился выбиванием стекла в окне сбоку, но еще и упал сверху на острый зазубренный край.

Вышло, что господин Пономарев сам отпилил себе голову. Не в буквальном смысле, конечно. Наполовину, если быть совсем уж точной.

Теперь он наверняка встретится в запредельных пространствах с убиенной супругой, и дородная Лизавета еще и от себя добавит, это как пить дать…

Я вошла в ту самую круглую гостевую комнату фирмы «Налим», в которой еще вчера инструктировал меня Сидорчук. Босс ожидал меня с нетерпением.

Невзрачный пакет с бумагами, за которые заплатили своей жизнью несколько человек, лег перед ним на стол. Леонид жадно схватил его, проверил содержимое и с облегчением выдохнул.

— Евгения Максимовна, — обратился ко мне Симбирцев. — Дорогая моя Женечка! Я очень доволен твоей работой. Это незабываемо!

Его тон показался мне слишком уж торжественным, и я слегка насторожилась.

— Теперь опасность, как говорится, миновала, — весело продолжил босс. — Я думаю, что меня не нужно больше так тщательно охранять. Понимаешь, скоро пойдут всякие депутатские заморочки, суета…

— Следует ли мне понимать, что я уволена? — спокойно поинтересовалась я.

— Ой, ну зачем такие пошлые слова? — поморщился Симбирцев. — Конечно, можно сказать и так. Но это не мешает нам остаться друзьями и иногда встречаться, чтобы вспомнить славные деньки.

— Ну, раз вы считаете, что не нуждаетесь в моих услугах, — вам виднее.

Симбирцев выглядел разочарованным. Казалось, он не ожидал таких слов.

— И что, вы не попросите меня оставить вас на работе? — спросил он, переходя на «вы». — Я мог бы взять тебя, к примеру, референтом.

— Не попрошу, — заверила я его. — А насчет встреч и воспоминаний — будет видно. Кстати, когда я могу получить расчет?

— Сегодня вечером, — сухо ответил Симбирцев. Кажется, он, как и все мужчины, по жизни ощущал себя хозяином положения и полагал, что окружающие его женщины должны уговаривать его не бросать их.

— Тогда я загляну завтра утром, — я поднялась со стула и подошла к двери.

— Женя… — окликнул меня Симбирцев. — Я ведь могу очень много. В общем, сейчас проси чего хочешь. Расчет расчетом, но за мной и подарок.

— Чего хочу? — пожала я плечами. — Новый фильм Спилберга хочу. Тот, что первый раз будет демонстрироваться в Нью-Йорке послезавтра.

— А что? — загорелся Симбирцев. — Давай слетаем. Недельку отдохнем.

— Какой Нью-Йорк?! — отмахнулась я. — У меня тетка в больнице после операции, я должна ей книжки носить через день.

— Но как же тогда?..

— А как хочешь, — парировала я. — Я сказала, дальше сам думай. Пока.

…Через три часа ко мне домой прискакал курьер и вручил плотный пакет от Симбирцева.

Внутри я нашла кассету с новым фильмом Спилберга и неподписанный трэвел-чек «Томас Кук», оформленный на мое имя. По этой бумажке я могла получить в любом банке десять тысяч долларов.

Кроме того, в пакет была вложена пространная записка, в которой Леня вновь предлагал мне работать у него в охране второго уровня.

Симбирцев писал, что только рядом со мной чувствует себя в полной безопасности, и клятвенно заверял меня, что будет выполнять все мои распоряжения, как бы они ни ограничивали его свободу.

С одной стороны, мне не хотелось так быстро менять свое решение. С другой — поток желающих изучать английский резко уменьшился.

То ли мода на меня прошла, то ли монополизировавшее рынок университетское объединение «Лингва» перебивало клиентуру. Ведь они, в отличие от меня, выдают международный сертификат.

Черт, надо обмозговать это дело. Но лучше взвесить все «за» и «против» с утра, на свежую голову. А сейчас буду смотреть кино.

Content

Марина СЕРОВА
ЛОВКАЯ БЕСТИЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6