Марина Серова

Угнать за 30 секунд

Пролог

За приволжским городком Ровное, что в двадцати километрах от Волгограда, росла туча. Она была провозвестником ночной тьмы, и, хотя еще не было так поздно, чтобы ночь начинала чувствовать себя полновластной хозяйкой на остывающей земле, все вокруг потемнело, словно постаревший воздух тронулся складками и морщинами, как кожа старухи.

Вадим Косинов остановил машину у стадиона «Темп». Место было совершенно пустынное. Кариесным остовом чернела развалина трибуны. Микроскопической пародией на Триумфальную арку громоздились облупленные каменные ворота. Облезлый черный кот демонически вышагивал по карнизу заброшенного дома с кривой надписью «СТО» – станция технического обслуживания. Тут же, у ворот, стоял, растопырив гидравлические упоры, кран с тремя бетонными плитами.

Кран почему-то напомнил Косинову огромного железного паука. Зловещего паука.

Косинов вжал голову в тощие плечи и подумал, что ему давно не приходилось видеть более заброшенного места. Он поправил покривившиеся на переносице очки и прокашлялся. Откровенно говоря, ему было жутковато, хотя он совершенно точно знал: человек, пообещавший ему встречу, не мог организовать подставу или засаду. Если не верить ему, то кому же тогда верить?

Косинов несколько раз кашлянул, и тут же в глухой и надсадный звук кашля вплелся осторожный и вкрадчивый гул, а потом в уши Вадима мягко прянул шорох чужих шин, звуки открываемых дверей автомобиля и негромкие отрывистые голоса. Он повернул голову: к его машине шли люди.

Косинов откинул пряжку ремня, и в это самое мгновение в салон его машины сели сразу трое – сели совершенно синхронно, через три одновременно открытые дверцы.

– Сидите спокойно, не крутите головой, если хотите, чтобы с вами говорили так же вежливо, как сегодня по телефону.

– Но я… – начал было Вадим, однако его неспешно, мягко и настойчиво прервали:

– Но – вы? Что касается вас, то вы сначала выслушаете, что я вам скажу. А это вот что: вы, Косинов, очевидно, не понимаете, во что хотите влезть. Но никто не будет этого объяснять. Вы думаете, что у вас есть некий компромат, способный взорвать ситуацию. Вы заблуждаетесь. Даже если вы пойдете в милицию или в известный серый дом на улице Грибоедова, где заседают комитетчики, – все равно это ни к чему хорошему для вас не приведет. Вы чрезвычайно симпатичный человек и выдающийся специалист в своей области, и, кажется, вы даже получили некий грант на сто тысяч долларов…

– Пятьдесят…

– Вот видите. А где пятьдесят, там и сто. И я не вижу никакого смысла прерывать столь удачно развивающуюся карьеру и такую блестящую работу. Нет, я вам отнюдь не угрожаю. Я ведь тоже в некотором роде ваш почитатель и представляю, таким образом, часть общественного мнения. У политологов же есть такое понятие, как давление общественного мнения, не так ли?

– Я не политолог.

– Вы не политолог, я не политолог. Но мы оба понимаем, о чем говорим. Все-таки мы умные люди, Косинов. Не надо, не надо нас провоцировать. Понимаете? Я ведь желаю вам только добра.

– Я надеюсь, – сказал Косинов. По его спине струился холодный пот: этот вежливый голос с аристократическими интонациями вгонял в его вены металл игл, через которые, как страшный наркотик, впрыскивался липкий животный ужас.

– Вот видите, – еще раз отчетливо повторил невидимый собеседник. – Так что вы, как человек умный, сумеете сделать правильные выводы. Бывают сферы человеческой жизни, в которые не следует допускать людей со стороны. Вы хотели проникнуть в одну из таких сфер. Будьте осторожны, Вадим Анатольевич. Ну что ж, всего наилучшего.

И одна за другой захлопали двери: так и не идентифицированные Косиновым визитеры покинули его старенькую «девятку». Вадим некоторое время сидел как соляной столб, не в силах шевельнуть рукой или ногой, потом пальцами размял окоченевшую шею и повернул голову, но увидел только удалявшиеся серые спины.

Ему внезапно стало душно. Вадим протянул руку, чтобы открыть дверь, но дверь почему-то не открывалась.

Косинов содрогнулся.

– Что за… черт? – глухо выговорил он. Подергал дверцу еще раз – она не шелохнулась. Косинов попробовал ударить в нее локтем, но добился только того, что удар пришелся в локтевой нервный узел, и рука онемела от брызнувшей во все стороны ослепительно яркой боли. – Машину, что ли, парализовало… после этих ублюдков?

Сзади послышался какой-то гул. Вадим подумал, что это начался дождь, и стал включать зажигание. Еще не хватало попасть в ливень.

Дождь в самом деле начался и за несколько секунд превратился в сплошную стену. Косинов поспешно поднял стекло в заевшей дверце и продолжил борьбу с внезапно захлебнувшимся стартером. Невзрачный унылый гул не прекращался, и Вадиму показалось, что какая-то черная тень легла на его машину. Глупости.

Он тряхнул головой, но ощущение было очень навязчивым, царапающим, и потому, снова опустив стекло, он попытался выглянуть наружу.

И замер от ужаса.

Прямо на крышу его автомобиля опускалась огромная бетонная плита. Из числа тех, что мирно покоились на кране. Только теперь кран не стоял в бездействии: его громадная металлическая стрела опускала плиту прямо на машину Вадима Косинова.

Дур-рак! Идиот!

Необычайно ярко полыхнуло в голове то, первое, впечатление от крана: железный паук. Кран же никогда не оставляют на ночь с выпущенными гидравлическими упорами. Никогда! Значит, на нем еще собирались работать!

Вадим испустил вопль ужаса и задергал так некстати и так предательски заевшую дверь. Взгляд его впился в панель управления, и вдруг он увидел, что бензин на нуле. Стрелка плотно лежит на столбике ограничителя. Между тем Вадим всего час назад залил двадцать литров бензина, и он явно не мог израсходовать их на те двадцать или пятнадцать километров, что отделяли стадион «Темп» в городке Ровное от его, Косинова, дома в Волгограде. Не мог!

Плита продолжала опускаться, и Вадим, перегнувшись, поочередно задергал оставшиеся три двери. Но ни одна из них не поддалась.

Тогда, прислонившись спиной к дверце со своей стороны, он несколько раз ударил ногами в стекло противоположной дверцы. Стекло треснуло и как бы нехотя начало вываливаться под отчаянными ударами Косинова. Как раз в этот момент хрустнула крыша, конвульсивно застонали стойки салона, затрещали и стали прогибаться. Кривая трещина наискосок распорола лобовое стекло, потом оно начало выгибаться и сыпаться лохмотьями.

Косинов удвоил свои усилия, боковое стекло наконец вылетело, и он, просунув ноги, хотел было выпростать и все тело из ставшего ловушкой, мышеловкой салона – но тут страшно треснули стойки, крыша просела, и рваный край железа задел обе ноги Косинова.

Вадим закричал от боли и машинально отдернул обе ноги, инстинктивно поджав их под себя. Перепачкал руки в крови.

Жуткая мысль обожгла Косинова: ведь плита раздавит автомобиль и его вместе с ним, и никто не сможет установить, кому принадлежит тело. Но он уже плохо соображал, и руки сами нашли нужный карман, потянули уголок паспорта… И красная книжечка, развернувшись в полете и захлопав страницами, как бабочка крыльями, вылетела из автомобиля и упала в лужу.

И тут крыша быстро пошла вниз и схлопнулась с полом. Ничего этого Косинов уже не увидел и не почувствовал. Лишь в голове его задавленной мышью дернулось воспоминание детства: маленький Вадик валяется в песочнице и колотит руками и ногами, а сверху массивной тридцатикилограммовой тушкой пыхтит и удерживает упрямого неподатливого сопляка старший товарищ – Васька из соседнего двора. Васька был тяжелым и однажды в пылу игры сломал маленькому Вадику ребро…

Плита села. Вместе с ней – где-то там, за серыми тучами, как глаз за закрытым веком неба, – село солнце.

…Через час после смерти Вадима Косинова к плите, накрывшей «девятку», пришли двое. Нельзя было ошибиться в том, зачем они сюда пришли. Заросшие лица и лохмотья, торчащие из-под болоньевых драных курток образца прошлого века, ясно обличали во вновь пришедших представителей славного и столь многочисленного на Руси-матушке племени алкашей. Дождь к тому времени унялся, и одинокий покосившийся фонарь у ворот стадиона давал скудную пищу воображению a la Блок.

– Ночь, улица… ф-фонарь, аптека… б-бессмысленный и тусклый свет… – чуть заикаясь, пробормотал первый мужичок, низенький и толстый, словно опухший, в покосившихся очках на давно не мытой переносице.

– Живи еще х-хо-оть четвег\'ть века… все будет так… исхода нет… умг\'ешь – начнешь опять сначала… – картавя, подхватил второй пьянчужка, длинный и худой, в зеленой вязаной шапочке, похожей на узбекскую тюбетейку. – Сначала-а откг\'ой бутылку ног\'мально! – рявкнул он на своего собутыльника. – Не человек, а… сказка! Беляночка и г\'озочка…

– Ну, н-насчет «беляночки» с «розочкой» – это тебе виднее, бр-рат… Т-ты у нас в этом деле эксперт, – отозвался первый, присаживаясь на плиту. – Не зря в наркологии три раза лечился.

– А ты два!

– А-арифметика… Лобачевский нашелся… Пиф-фагор, – бормотал низенький, высвобождая из-под лохмотьев бутылку с любезным сердцу каждого чистопородного российского алкаша пойлом под названием «Анапа». Открыл зубами и отхлебнул такой глоток, что длинный завыл, танцуя по плите:

– Ну… во дает! Думаешь, если ты кандидат филологических наук, то вот так… по полбутылки за г\'аз выхлебывать можно?

– У м-меня, м-между прочим, диссертация по «Заповеднику» Довлатова, – сообщил низенький.

– И что?

– А там все пью-у-ут!

Утешившись равноценным глотком портвейна, длинный поправил тюбетейку и начал притопывать по плите. Потом остановился и стал разглядывать плиту.

– Что это тут, эта, начег\'тано? Я чего-то… не пойму! Ну, ты, специалист по г\'оссийской словесности, пг\'очти-ка…

Низенький подошел и стал близоруко тыкаться носом поочередно в каждую из букв надписи, вольготно раскинувшейся через всю плиту.

– Да-ва-е… ба-ва-е…

– Может, «Баваг\'ия»? – предположил длинный алкаш.

– П-пиво, что ли?

– Клуб футбольный! Немецкий, из Мюнхена…

Дискуссия могла длиться долго. Под лохмотьями у длинного было еще три бутылки портвешка, и подогретое им воображение в контексте рассеянного, как просыпанная под ветром мука, света фонаря могло продиктовать алкашам любую интерпретацию надписи на плите.

А на бетонной строительной плите, ставшей надгробной для Вадима Косинова, было написано белой краской из баллончика для graffity: «Давление общественного мнения».

Глава 1

– Максим был прекрасным, достойнейшим человеком.

Я обернулась. Тетушка Мила, склонив голову на плечо и придав лицу в высшей степени назидательное выражение, смотрела на меня. Я перевела взгляд с нее на висящий на стене портрет. Это была фотография, строгая, черно-белая, с выпуклыми переходами оттенков и светотенями. Фотография мужчины лет сорока, с правильными чертами лица, широко расставленными глазами, прямой и открытый взгляд которых давал понять, что это человек достаточно откровенный, простой, но в то же самое время властный и привыкший к тому, чтобы ему беспрекословно подчинялись. Дисциплинированность и строгий самоконтроль сквозили в складке жесткого рта, в легко обозначенных морщинах на высоком, с начинающимися залысинами, лбу. Характерно обрисованные надбровные дуги обличали в мужчине некоторую прямолинейность и упрямство.

Все вышеизложенное в сочетании с генеральским мундиром, в который был облачен человек на фотографии, составляло весьма полную картину, к которой еще час назад мне было нечего добавить, потому как я полагала, что знаю об этом мужчине все. Еще бы! Все-таки это был мой покойный отец, генерал-майор Охотников Максим Прокофьевич.

Но сегодня произошло событие, которое дало мне понять: не зарекайся. Не думай, что ты знаешь о ком-либо все, даже если этот кто-либо – твой отец или ты сама. «Недаром на храме в Дельфах, – отчего-то пришло в голову неожиданное воспоминание, – начертано изречение местного оракула: „Познай самого себя“.

– Он был честным человеком, – повторила тетушка.

Я очнулась. Конечно, тетя Мила имела в виду не Дельфийского оракула. Нет. Она говорила все о том же – о моем родителе, о генерале Охотникове. Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, а где потеряешь!

Но все по порядку. Сегодня утром я получила заказное письмо, ознакомившись с содержанием коего пришла в шок. Это обстоятельство прямо указывает на то, что письмо следует привести полностью. Итак:

«Высокочтимая Евгения Максимовна! Человек, который к Вам адресуется, ни разу Вас не видел, если не считать какого-то репортажа по ТВ, где Вы попали в кадр вместе с высокопоставленным чинушей из тарасовской администрации. Кажется, сей бюрократический продукт – я имею в виду чиновника – обязан Вам сохранностью своего дряблого животика, яйцевидной черепушечки, да и всей своей незамысловатой, если не считать личного „мерса“, собственного кабинета в присутственном месте да вкладов в банках, персоны. Надо сказать, что Вы, Евгения Максимовна, меня изрядно удивили. Я и раньше полагал, что нет предела совершенству, но Вы существенно раздвинули мои жизненные горизонты. Как писал в одной из своих нетленок г-н Пелевин, „каждый, кому двадцать четвертого октября девятьсот семнадцатого года доводилось нюхать кокаин на безлюдных и бесчеловечных петроградских проспектах, знает, что человек вовсе не царь природы“. Но перейду к делу, тем более что я пьян.

Известно ли Вам, почтенная Евгения, что Ваше имя переводится как «благородная»? Если нет, сочту своим долгом довести это до Вашего сведения. И, вне всякого сомнения, Вы, как благородная леди, не станете отрицать нашего с Вами несомненного родства. Не только душ, разумеется. Горькая правда жизни состоит в том, что двадцать семь лет тому назад некий военный проезжал по Приволжской железной дороге и в связи с задержкой поезда в Волгограде сошел в сем городе-герое и отправился весело проводить время. А что он проведет время весело, то полагать так он имел все основания. Ибо в указанном городе-герое имел любовницу.

Простой расчет указывает, что именно эта задержка поезда и дала отсчет новой жизни. Любовница бравого военного забеременела и после известного срока родила мальчика, которого назвала в честь отца Максимом.

Так появился на свет человек с этаким лермонтовским именем и отчеством: Максим Максимович. Когда Максиму Максимовичу было шестнадцать, его родительница приказала долго жить. Долгое время М.М. гневил бога своими малосущественными рассуждениями о том, что, простите, все люди как люди, а он – хрен на блюде. Без родственников, без моральных устоев, без, видите ли, оснований вращаться в приличном обществе, на которое он имел право самим фактом своего рождения. Все-таки он имеет честь происходить от генерал-майора Охотникова, который, как говорят, служил в КГБ и вообще был большой ведомственной величиной. Правда, весь запас своей родительской любви он расходовал на одного лишь отпрыска, коим, Евгения Максимовна, являетесь Вы. О своей побочной волгоградской поросли он за давностью лет и множеством дел запамятовал, а потом и вовсе умер. Это, конечно, печально, но у нас с Вами повод встретиться, я полагаю, есть. Так что еду к Вам из Волгограда на поезде 118 Астрахань–Москва, а если фигурально – лечу на крыльях любви и родственной привязанности. Прибуду скоро.

В случае если Вы, почтенная сестрица, сомневаетесь в моей личности, то готов немедленно представить соответствующие документы, подтверждающие факт моего рождения от генерал-майора М. П. Охотникова. Но основное доказательство, прошу прощения за ссылку на анатомию, – это моя личность, в частности, физиогномика оной.

Наше Вам с кисточкой, сестрица. С сим остаюсь Ваш брат Максим Максимыч».

Когда я прочитала данный, с позволения сказать, опус, то подумала, что это чистой воды издевательство. Однако… Тетушка, видя мое недоуменное лицо, перехватила у меня листок и, нацепив очки, тоже столь шокировавшую меня писанину прочла. Ее лицо отвердело, стало серьезным и каким-то печально-вдохновенным.

– Какой-то придурок… – обрела наконец я дар речи. – На прошлой неделе мне уже присылали какую-то ерунду о том, что «палица господня занесена…», ну и прочий бред. Оказалось, алкаш из соседнего подъезда написал. Я его по почерку вычислила. Это, в принципе, довольно просто оказалось.

– По почерку? – заинтересовалась тетушка. – Это что же… как Шерлок Холмс, что ли?

– Совершенно верно, – сказала я, – как Шерлок Холмс.

– А что ты можешь сказать об этом письме? – спросила тетя Мила.

– Да какая разница! – пожала я плечами. – Честно говоря, этот кретинизм меня мало интересует. Мне сегодня ехать по делам нужно. Вот еще, буду я снова графологическую экспертизу проводить из-за какого-то чокнутого.

– Тебе неинтересно?

– Нет.

– А совершенно напрасно. Потому что этот человек написал правду.

Я посмотрела на тетушку так, как рассматривала ее в последний раз около месяца назад, когда она по ошибке засыпала в стиральную машинку муку и крахмал вперемешку. Вместо стирального порошка-то!

– Не поняла, – только и смогла произнести я.

Вот с этого момента тетушка и начала свои рассуждения о том, что ее брат, а мой отец, был честным и порядочным человеком.

– Тебе, конечно, будет тяжело слышать то, что я скажу, но с твоей мамой у него не все складывалось так, как хотелось бы, – заговорила она. – И многое из того, что тут, в этом письме, изложено, я знала. Что у него в Волгограде кто-то есть, какая-то Ира, например. И что у нее от него ребенок, мальчик. Но больше мне Максим ничего не говорил, хотя и доверял больше всех. Но ты не должна разочаровываться. Максим, твой отец, был прекрасным, достойнейшим человеком.

– Тетушка, я даже и не думала разочаровываться в нем, – отозвалась я несколько озадаченно, – но ты сама меня пойми… Приходит какое-то идиотское письмо, как будто для издевательства написанное, а потом еще оказывается, что в нем – сущая правда. Если даже и так, то где мой братец Максим был все двадцать шесть лет своей жизни?

– Он же написал…

– Или хотя бы последние десять? Ведь его мать умерла как раз десять лет назад, мой отец – примерно тогда же. Мог и объявиться. Да и ты, дорогая тетушка, если знала, то… Эх! – Я махнула рукой. – А теперь вот изволь принимать этого братца. Что за тип еще окажется…

– Ты, я смотрю, настроена неблагожелательно.

– А с чего мне быть благожелательной? Ладно… посмотрим, что он за индивид, скоро уже приедет. Кстати, поезд сто восемнадцатый Астрахань – Москва когда прибывает в Тарасов?

Тетя Мила развела руками:

– Ну так… позвони в справочную вокзала.

– Сейчас так и поступим.

Оказалось, что поезд прибывает в Тарасов сегодня в двенадцать часов семь минут дня. Дежурная сказала, что он на полчаса опаздывает, так что ожидается без двадцати час.

Я взглянула на часы: они показывали половину первого. Следовательно, если прикинуть время на то, чтобы добраться от вокзала до нашей улицы, найти дом и квартиру, – то примерно через час родственничек, вдруг нарисовавшийся в моей жизни, может уже позвонить в дверь. Впрочем, ничто не указывает на то, что приедет он именно этим, а не следующим астраханским поездом, завтра.

– Глупости, – сказала я. – Черт знает что! Вот ты сама, тетушка… ты ведь одни детективы в последнее время читаешь, что не лучшим, надо признать, образом на тебе отражается… что можешь сказать о письме? В частности и главным образом – о почерке? Все-таки ты юрист, логика развита… попробуй, попробуй! Спрогнозируем, каков из себя этот наш новый родственничек.

Тетушка снова нацепила очки, а потом с угрожающим видом вооружилась и двояковыпуклой лупой.

– Ну что же, – наконец сказала она, – о том, что этот Максим – человек развитый и не лишенный чувства юмора, мы можем судить хотя бы по стилистике и уровню грамотности, отраженным в этом послании. – «Послание! – раздраженно подумала я. – Публий Овидий Назон на берегах Понта Евксинского!» – Я, конечно, не эксперт по графологии, но тем не менее могу сказать, что писал человек, уверенный в себе, самодостаточный… Взгляни, Женечка, на соединения букв… Кроме того, он эмоционально ярок, о чем свидетельствует манера написания заглавных букв и… м-м-м…

– Достаточно, – сказала я, – теперь позволь мне, мой дорогой Ватсон. Большая часть твоих выводов, тетя, как и положено у Ватсона, ошибочна. Уверенный, самодостаточный, эмоционально ярок… Все это общие слова, причем отнюдь не бесспорные. Во-первых, могу сказать, что послание писано в кабаке на пластмассовом столике, из чего делаю вывод, что кабак дешевый. Правда, ручка хорошая, дорогая, но тем ярче она отражает условия, в которых оно сочинялось. А теперь взгляни на свет. Видишь вот тут, в углу, отпечаток пальца? Так вот, этот палец перемазан в шоколаде. Плюсуем в общую копилку качеств неаккуратного сладкоежку.

– Но, Женечка, ты…

– Не буду тебя долго мучить, тетя Мила, – прервала ее я. – В наш век куда проще не корпеть над бумагой, а устроить графологическую экспертизу по всем правилам современной науки. В общем, так: у меня в компьютере есть современная экспертная программа, которая «расколет» этот почерк, как орешек. Через несколько минут мы будем знать о нашем Максиме Максимовиче все.

– Прогресс ну совершенно убивает романтику, – вздохнула тетя Мила. – Как представишь себе мистера Холмса, запускающего образец почерка в сканер, чтобы программа графологической экспертизы распознала и проанализировала… Нет, это решительно дурно!

– Ну-ну, – скептически откликнулась я, – теперь пошли рассуждения в духе: «Кибернетика – буржуазная лженаука!»

Тетушка принялась возражать, а пока она произносила свою прочувствованную речь, я вложила письмо в сканер и активировала программу. Скоро весь этот Максим Максимович сосредоточится в одной коротенькой распечатке.

Наконец зажужжал принтер. Я подхватила лист и проглядела резюме, созданное на основе экспертного анализа почерка. И, конечно же, образ «уверенного и самодостаточного человека», нарисованный тетушкой, растаял на глазах.

– Ну, что? – спросила она.

Я лицемерно откашлялась и взглянула на нее с лукавой улыбкой:

– Вот, получи своего «эмоционально яркого». Не буду зачитывать все резюме, скажу в общих чертах. Итак, образец почерка принадлежит мужчине двадцати пяти – тридцати одного года, роста скорее высокого, до метра восьмидесяти пяти, астенического, то есть слабого, телосложения. Темперамент сангвинно-меланхолический, со склонностью к унынию и депрессии. Выражено слабоволие и подчеркнутое отсутствие инициативы. Интеллектуальный уровень – прошу обратить внимание! – выше среднего, достаточно высокий творческий потенциал, развито ассоциативное мышление. Возможны сезонные осложнения в психике, подавленность, диктуемая… гм… Ну, дальше совсем уж заумь пошла, – подвела я черту своим сообщениям. – В общем, переводя с экспертного на человеческий, получаем мы этакого дерганого ироничного фрукта, мрачного, тяжелого на подъем и, возможно, склонного к запоям. Раз про депрессии сезонного характера сказано, так, значит, и до маниакально-депрессивного психоза недалече. Вот такой красавец, – проговорила я, – а то – «уверенный», «самодостаточный».

– Ты просто какого-то маньяка описала, – проговорила тетушка. – А твоя эта… программа в компьютере… не может ошибаться?

– Не может, – отрезала я. – Конечно, незначительные отклонения, так сказать, погрешности, возможны, но основные, магистральные выводы – тут ошибка исключена.

– К тому же – хлипкого телосложения… – проговорила тетя Мила. – И с чего бы это? Максим был мужчина видный, я бы даже сказала – атлет. А этот, которого ты сейчас описала, астенического телосложения. Проще говоря, длинный, тощий и с цыплячьими плечиками, так?

– Так, – усмехнулась я.

И тут прозвучал звонок в дверь. Я взглянула на часы: двенадцать пятьдесят пять. Рановато, если это он, родственник новоявленный. Впрочем, не исключено, что явился сосед дядя Петя, который накануне позаимствовал у нас «на минуточку» утюг и до сих пор ошивался с означенным бытовым прибором черт-те где. Не исключено, что уже и продал его за пару литров спирта. Дядя Петя хороший мужик, но когда выпьет…

Я направилась открывать.

Перед нашей квартирой стоял явно не дядя Петя. В дверной «глазок» я разглядела ухмыляющуюся физиономию некоего индивида, который крутил головой и гмыкал. У посетителя было довольно привлекательное лобастое лицо, широко расставленные серые глаза, массивные щеки и весьма немалый нос. Если учесть, что я видела его впервые, то дядя Петя отпадал, а описанию, данному в резюме графологической экспертизы, пришлый индивид не соответствовал в корне.

Я хотела было спросить, кто такой к нам пожаловал, но подумала, что ничего оригинального не услышу, и открыла без вопроса.

Увидев меня, посетитель расплылся в широкой улыбке, показавшей, помимо радушия, и то, что гость наплевательски относится к своему здоровью, в частности, к вопросам стоматологии: справа не хватало одного зуба, передний был немного и характерно сколот. Такой скол образуется у тех, кто имеет вредную привычку открывать зубами пивные бутылки.

– Только что с поезда, – не вдаваясь в подробности, провозгласил индивид. – Я не знал, что ты так близко к вокзалу живешь, и зачем-то такси поймал. Проехали два квартала, и таксист заявил: приехали, плати сотню. А за что платить-то? Нашел дурачка. Сотню ему плати, а?

– В самом деле – дорого за два квартала, – деревянным голосом отозвалась я.

Посетитель повертелся на пороге, впрочем, не обозначая желания представиться и войти в квартиру, а потом и вовсе отскочил на площадку и стал заглядывать в лестничный пролет.

– Что там такое? – спросила я. – Вы кто вообще такой?

– Погоди!.. – отмахнулся он. – Ну конечно! Опять его колотят. Э-эх, Микиша, даже от водилы спрыгнуть не может. Пойду вытащу. Эта-а… ты ведь Женя… Ты – Женя, да?

– Д-да.

– Похожа! – громогласно заявил визитер и скатился по лестнице. За моей спиной возникла тетушка и произнесла:

– Хулиганят?

– Ну… что-то вроде того.

– Надо сходить за утюгом к Пете, – задумчиво произнесла она, между тем как снизу слышалось какое-то натужное пыхтение, бухтение, потом недовольный мужской бас взрезал воздух: «Не, вы платить будете?!» Затем раздались звон битого стекла, писк, как будто наступили мыши на хвост… Тетя Мила повернулась на пятках и произнесла:

– Милицию, что ли, вызвать?

– Не надо. Не надо, – сказала я, прислушиваясь к звуковому оформлению невидимой мне батальной сцены. – Не надо пока никого вызывать, там, кажется, все к завершению идет.

Я оказалась права. Послышались приближающиеся шаги, и появился недавний посетитель. Теперь он не улыбался и был не один. Он буквально волок за шкирку высокого тощего типа с вытянутым лицом нищего художника, в серой куртейке, коричневых штанах и вязаном сиреневом берете, как будто позаимствованном у какой-либо из околоподъездных старушек. Тип слабо брыкался, но в целом вел линию поведения человека, покорного событиям.

– Вот! – объявил первый, снова широко улыбаясь. – Говорил ему, чтобы первый выходил, так нет же… Совесть, видите ли, его мучает! Ты что, Микиша, думаешь, что этот таксюган с голоду помрет, если ты ему не заплатишь? Нет, вы только на него взгляните, вы взгляните! – с жаром призвал он.

– Да я смотрю, – машинально откликнулась я. – Простите, молодые люди, может, вы все-таки ошиблись дверью?

– И не надейтесь! – заявил здоровяк. – Никак не ошиблись. Вот и Микиша подтвердит. Ми-ки-ша! – Он тряханул длинного так, что голова того заболталась, как у тряпичного Петрушки.

Многострадальный Микиша пробулькал:

– Под-тверж-даю!..

– Вот-вот, – сказал крепыш, продолжая улыбаться. – Так что посторонись, сестренка, дай-ка я вкачу этого цуцика в квартиру. Ему полежать надо. Не надо кровати! – вдруг решительно заявил он, как будто ему усиленно эту самую кровать предлагали. – Сойдет и какой-нибудь топчан. У вас есть собака? Я к тому, что если есть, то собаку нужно согнать, а на ее подстилку уложить Микишу.

– У меня нет собаки.

– Ну и ладно! На пол ляжет или на матрас. А то у него боязнь высоты. Он как-то раз сверзился с двухуровневой кровати – со второго этажа, понятно, – так с того времени завязал спать на кроватях. Вот я вижу, вы мне не верите, Женя. А зря-а-а! Между прочим, я – человек правдивый. Мне даже Грузинов верит. Иногда.

– Не знаю, о каких грузинах вы говорите, но вам определенно не сюда, – сказала я, теряя терпение и собираясь захлопнуть дверь. – Кто вы такой, в самом деле?

– Не надо меня тиранить, Женя, – заявил лобастый. – Мы ж вам прислали это… уведомление. Я – Максим. Из Волгограда, ну? А я вот тебя сразу узнал! – без обиняков сообщил он и хотел было полезть ко мне обниматься, но хлипкий Микиша, лишившись опоры в лице своего могучего друга, едва не соскользнул на пол. Пришлось здоровяку оставить мысль заключить меня в объятия – он снова подхватил товарища, служа тому чем-то вроде длинной подпорки.

Да они и походили на некий садово-огородный ансамбль: толстая, мощная пролетарская подпорка, а вокруг нее плющом обвивается длинный, слабый, зыбкий стебель благородного сорта.

– Я – Максим Максимыч, – повторил крепыш и, захлопнув за собой дверь, окончательно вкатился в квартиру.

Я прищурила глаза: в самом деле, его круглое добродушное лицо, выпуклый шишковатый лоб, широко расставленные серые глаза и массивные нос и подбородок – все удивительно смахивало на черты, запечатленные на портрете, висящем у меня на стене, портрете отца, генерала Охотникова. Только если на портрете черты были строги, упорядоченны и властны, то у явившегося ко мне толстяка они представлялись в этакой комической ипостаси. Вроде бы сходство несомненно, но в то же самое время – нет, не то. Ну что это за карикатура?..

Тетушка одной фразой развеяла мои сомнения. Она, казалось бы, не заметила ни сомнительного сопровождения Максима Максимыча, ни его плебейской экипировки. Она приблизилась и, приспустив очки, выговорила:

– Похож, похож! Ну вылитый Максим Прокофьевич! Только потолще… поплотнее. Здравствуй, Максим. Что ж ты такой расхлябанный?

Она скользнула мимо меня и приобняла Максима Максимыча за плечо. Потом перевела взгляд на болтающегося, как что-то там в проруби, Микишу и спросила:

– Максим, а это кто? Я не понимаю, как можно быть в час дня в таком недисциплинированном виде. Вот отец бы тебя не похвалил за такое!

Я люблю свою тетушку за все. Но, в частности, за то, как непринужденно – особенно для своего поколения – она умеет обращаться с людьми. Ведь и не видела этого волгоградского родственничка никогда, а говорит с ним так, будто он отлучился днем раньше, немного набедокурил, а теперь вот получает законное порицание.

– Вы, понятно, тетя Мила, ага? – осведомился Максим Максимыч. – Оч-чень хорошо! Микиша тут немножко приболел… простудился он, значит. В общем, с шофером подрался. На самом деле это неважно. Да и таксопарк у вас в Тарасове возмутительный.

– Отведи его в ванную, – требовательно сказала тетя, – пусть промоет лицо. У него же бровь разбита.

– Бровь – не жизнь, склеим, – афористично отозвался Максим Максимыч. – Подымай ходули, Микишка, идем тебя в форму приводить.

Они ушли в ванную комнату. Мы с тетей переглянулись, я пожала плечами, но ничего больше сказать не успела, потому что из ванной послышался душераздирающий вопль, грохот бьющейся посуды, а потом хохочущий баритон Максима Максимыча раскатился:

– Да куда ж ты полез, щучий сын? Это ж тебе не бритва! Это ж тебе фен!

Глава 2

После того как инцидент в ванной был исчерпан, осколки от разбитой зеркальной полочки собраны в совочек и выброшены, а Максим Максимыч от лица Микиши торжественно пообещал купить новую вещь взамен утраченной, мы сели обедать. Тетушка была, видимо, напряжена, посматривала на Максима Максимыча косо, а я все откладывала начало разговора. Хотя, если честно, для меня было очевидно, что приехали они сюда не просто так.

Наконец я произнесла, глядя на то, как уписывает еду за обе щеки Максим Максимыч и анемично, по кусочку, питается Микиша:

– Я так понимаю, Максим, что письмо писал не ты?

Он поднял голову, продолжая жевать и уставившись на меня смеющимися глазами, а потом пробубнил:

– То есть как это – не я?

– Рука не твоя.

– А ты что, сеструха, руку мою знаешь, что ли? Мы ж тово… не виделись! Ни разу.

– Во-первых, попрошу тебя не фамильярничать, а во-вторых, у меня есть основания утверждать, что писал не ты. Вот, к примеру, он мог писать. Но уж никак не ты.

Максим Максимыч перестал жевать. На его лице появилась задумчивость. Видимо, он относился к категории тех представителей хомо сапиенс, которые не могут делать сразу два дела вместе. К примеру, жевать и размышлять. За задумавшегося собрата ответил Микиша, и я впервые услышала его голос, и он оказался вполне соответствующим внешности этого длинного и тощего, чем-то напоминающего булгаковского Коровьева, парня:

– Но ведь в самом деле не ты писал, Макс, а я. А ты только хохотал. Мы с тобой в «Буратино» сидели, – довольно пискляво произнес Микиша.

Максим Максимыч сморщился и отвернулся:

– Не упоминай при мне эту сивушную забегаловку! Чтоб я туда… да я туда… да ни ногой!

– На прошлой неделе уже ни ногой обещал, – насморочным тонким голосом доложил Микиша. – А только ты, Макс, говоришь, а не делаешь.

– Смотри у меня! – пригрозил тот.

– В целом понятно, – резюмировала я. – Как я вам и говорила, тетушка, писано в кабаке. Наверное, любезный Микиша вкушал шоколад. Что вкушал Максим Максимыч, тоже несложно догадаться, особенно если учесть, что он не помнит момента написания письма.

– Я вообще люблю сладкое, – доложил Микиша. – Я, это… много сладкого ем. Углеводы способствуют интенсификации интеллектуальной конъюнктуры.

Максим Максимыч даже подавился, когда Микиша, ни разу не запнувшись, выговорил вот это ужасающее: «…интенсификации – интеллектуальной – конъюнктуры». Я перевела взгляд с тетушки на Микишу и произнесла:

– Да, видно, в самом деле писали вы, молодой человек. Судя по всему, вы достаточно образованны. Кстати, у вас в самом деле есть склонность к депрессии?

– Откуда вы знаете? – вскинул глаза тощий парень.

– Да так. Провела графологическую экспертизу вашего чудного послания.

Максим Максимыч засопел и заерзал на стуле.

– Не надо при мне произносить таких слов, – сказал он. – Такие слова я все время от Грузинова слышал. Хреновые это слова.

– Грузинов – это, надо полагать, – работник правоохранительных органов. Не так ли, братец? – сухо спросила я. – Ты уже во второй раз его поминаешь всуе.

– Да, следак, – прохрипел Максим Максимыч. – Мусорный тип. Отстойный человечишка.

– Ну, судя по тому, что ты с ним вообще контачишь, он о тебе не лучшего мнения. Вот что, дорогой мой. Уж коли ты пришел и расположился, дай-ка мне сюда свой паспорт. И вас, молодой человек, кстати, тоже попрошу.

Микиша почему-то сконфузился и завернул голову едва ли не под мышку, как стеснительный деревенский гусь – под крыло. Максим Максимыч фыркнул:

– А и не надо у него паспорт-то смотреть!

– Почему это? – спросила я. – Все-таки я должна знать, что за люди пришли к нам в дом. А с вами, любезный родственник, мне и вовсе хотелось бы познакомиться по всей форме протокола: ФИО, прописка, семейное положение.

– З-зачем это? – без особого восторга осведомился братец.

– Для общего развития! – отрезала я.

Воцарилось молчание. Наконец Микиша вынул голову из-под «крыла» и спросил, смущаясь:

– А вы… это… не будете смеяться?

– А что такое?

Максим Максимыч, который вот уже с минуту хрюкал старательно, но с трудом удерживаясь от смеха, тут расхохотался, разгрохотался, врезав локтем по столешнице так, что едва не опрокинул весь обеденный стол.

– Да у него такое ФИО, что все время боком выходит! Такое имечко знатное! К тому же он кукурузу просто ненавидит.

– А к чему тут кукуруза?

– Да очень просто, – играя мясистыми щеками, принялся увлеченно объяснять Максим Максимыч. – У него имя-отчество: Никифор Семенович. Вот отсюда и Микиша. Имечко-то, конечно, подгуляло, но это еще ничего. А вот фамилия у него – Хрущ. Понимаете? А в сумме получается и вовсе смехотворно!

– Вообще-то я Хрущев, – промямлил длинный.

– Хрущев Никифор Семенович… Н-да, – протянула я, поймав на себе умоляющий взгляд Микиши. – Хрущев Н.С. Недурно. С такими паспортными данными тебе бы лет сорок назад жить. Никто бы и пикнуть не посмел, не то что протокол составить.

– Да уж я представляю… – весело заявил Максим Максимыч. – Стали бы при Никите-кукурузнике на Микишу составлять протокол: «Задержан за нарушение общественного порядка Хрущев Н.С. Означенный гражданин, будучи в общественном месте в нетрезвом виде, снял с ноги башмак и стал стучать им по столу, употребляя при этом нецензурные выражения…» За такой протокол того, кто его составил, под белы рученьки да в КГБ, а нашему Микише ничего бы и не было! Не то что теперь…

– А что теперь? – спросила я. – Проблемы? Правитель не тот? Кстати, Максим Максимыч, а у тебя какая фамилия? Не Охотников, надеюсь?

– У меня – девичья, – пробасил тот. – То есть материна. Кораблев я.

– Кораблев? А прописан в Волгограде?

– Ну да, – буркнул тот.

– Двадцать шесть лет?

– Яволь!

– Ладно, кушайте пока, – сказала я, вставая. – Я сейчас вернусь.

– Ты не за ментами? – иронично осведомился Максим Максимыч, однако я успела заметить, как в выпукло-серых, отцовских, глазах его мелькнул отнюдь не смешливый, напряженный огонек.

– Я сильно похожа на Иуду? – осведомилась я и с этими словами вышла из кухни. Мне вслед полетело интенсивное чавканье: братец с новыми силами взялся за трапезу.

Я села за компьютер, но прежде чем проделать то, за чем я, собственно, пришла, – задумалась. Максим Максимыч, шумный родственничек, и его спутник, застенчивый Микиша, уж слишком сильно напоминали мне ту мелкоуголовную прослойку, что не причиняет особых беспокойств законопослушным гражданам, но в милицейских протоколах отмечается регулярно. Так что не мешает «пробить» их по нескольким базам данных.

Первые же результаты оказались впечатляющими. Мой смешливый и громогласный братец, с первого взгляда человек в общем-то симпатичный, хотя и несколько утомительный, по базе Волгоградского УВД оказался довольно криминальной личностью. Гражданин Кораблев М. М. был вором средней руки, специализирующимся на угонах автотранспорта. Автоугонщик проходил под довольно забавной кличкой Костюмчик.

Вор Костюмчик имел две судимости с общим сроком на семь с половиной лет, из которых отбыл четыре с половиной. Оба срока освобождался условно-досрочно, что вообще-то редкость: УДО, то есть условно-досрочное освобождение, в отношении рецидивистов стараются не практиковать.

Застенчивый Микиша тоже оказался еще тем фруктом. Гражданин Хрущев Н. С. (я все – таки заморгала, когда прочитала это ФИО, интересно все-таки оно звучит в криминальном досье), он же вор Микиша, отмотал один срок в три года и вот уже шесть лет был на свободе. Что касается М. М. Кораблева, то он дышал вольным воздухом три года и девять месяцев.

– Хорошие, добрые люди, – пробормотала я. – Приехали, называется, погостить к родственницам. Что им, интересно, надо, и как этот Макс меня вообще раскопал?

Впрочем, торопиться не следовало. Спешка, как то следует из распространенной поговорки, актуальна только при ловле блох.

Я вернулась на кухню, уже имея некоторое представление о своих гостях, и стала наблюдать за тем, как Максим Максимыч, смеша мою тетю, рассуждает о прелестях российских железных дорог. Микиша же, казалось, всецело отрешился от общества и вяло ковырял вилкой в салате с таким унылым видом, как будто не обедал, а совершал патологоанатомическое вскрытие.

– Вот что, братцы, – сказала я, когда Максим Максимыч и Микиша закончили пить чай. – Прогуляться надо. Поговорить.

– Да они же только с поезда, – произнесла тетя Мила. – Устали, наверное.

– С астраханского поезда-то? Это же не Санкт-Петербург – Владивосток, в самом деле! Часа четыре ехали, не больше. Так что собирайтесь, ребята, погуляем. У нас город красивый, есть где отдохнуть, свежим воздухом подышать. Тем более что погода прекрасная.

Микиша съежился. Максим Максимыч взглянул на меня с явным неодобрением и проговорил:

– Не успели приехать, как уже выгоняют. Ты, Женя, какая-то… Снежная королева.

– За королеву, конечно, спасибо, но, как я понимаю, это был не комплимент. Я вас никуда не выгоняю. На улице плюс пятнадцать, почему бы не прогуляться?

– А можно съездить за город. На пикник, так сказать, – заявил Максим Максимыч. – Если не на чем, то что-нибудь придумаем.

«Знаю я, что вы придумаете, – подумала я, – у обоих в графе „занятие“ должно быть проставлено: автоугонщик. Милый у меня родственничек, ничего не скажешь. А куда денешься? Верно, и в самом деле брат по отцу. Похож. Хотя взглянуть, что у него за доказательства нашего родства, тоже не мешало бы».

Очевидно, те же самые соображения пришли в голову и Максиму Максимычу, потому что он подпрыгнул на табуретке и воскликнул:

– А фоток-то я вам так и не показал! Упущение, упущение. А то еще скажете: приехал какой-то хрен с горы и выдает себя за, понимаете ли, родственника.

Он полез во внутренний карман и вынул оттуда пухлый пакет. Протянул его – вот психолог чертов, знает, кого пробить на чувствительность быстрее! – не мне, а тете Миле. Первые же возгласы, донесшиеся со стороны моей тетушки, показали, что Максим Максимыч не обманул, а дал именно те документальные свидетельства своего родства с нами, о которых под его диктовку упоминал в письме Микиша Хрущев.

– Это я с мамой и папой в восемьдесят третьем, – комментировал меж тем Максим Максимыч фотографии, которые тетя перекладывала из руки в руку. – Это наша соседка… а вот это, кстати, наш двор в Волгограде, и мы тут с Микишей.

«Не стоит пока что огорчать тетю, – размышляла я. – Кажется, для нее свидание с племянником, пусть и непонятно зачем выкристаллизовавшимся, в самом деле радость».

– А это, значит, я после того, как выиграл забег по легкой атлетике.

«Максим Максимыч, милый братец, и приятель его Микиша вообще, конечно, ребята своеобразные, а тетушка всегда питала слабость к оригиналам и эксцентрикам. Помнится, когда она еще преподавала в юридическом институте, ее все время корили, так сказать, за либерализм. За то, что она могла поставить „отлично“, скажем, не за знания, а за находчивый ответ…»

– А вот тут мы с папой около Мамаева кургана. Мне тут года три, что ли.

«Предположить, что они приехали просто так, конечно, можно. Тем более узнать, что в городе Тарасове проживает Евгения Охотникова, просто: я в этом регионе довольно известна, особенно в соответствующих кругах. Боюсь, что и эти двое, невзирая на их внешнюю безобидность, на такие круги выход имеют».

– А это мы ездили на дачу, когда папу подвезли на бронетранспортере, который принадлежит его сослуживцу… то есть состоит в дивизии, которой командовал его друг, – поправился Максим Максимыч, заметно озираясь по сторонам и задерживая свой взгляд на холодильнике.

«Ну, все понятно, – подумала я, – выпить человеку захотелось. А выпить-то и нечего. То есть, конечно, есть чего, да только кто бы ему дал. Нет, милый братец, за выпивкой придется пробежаться. Босиком бы пробежаться по росе… Сосед наш, дядя Петя, за водкой даже по минному полю пробежался бы. Кстати, умыкнул он утюг, это уж точно. Был бы он не таким хлипким, я бы ему показала, как бытовую технику воровать».

– Здесь мы на кабриолете. Кабриолет – это машина без крыши. Правда, кабриолет самодельный. Это когда я уже… в общем, несколько лет тому назад. Мы с ребятами скинулись и купили старый «Москвич», а у отца Микиши, – Максим Максимыч кивнул на щуплого своего подельничка, – была «болгарка», такой инструмент, который металл пилит. Мы и спилили. Крышу, в смысле. И получился кабриолет, вот на память и щелкнулись.

«Наверное, любовь к машинам у него пошла с детства. Ну что же, в добрый путь, как сказал бы гаишник, получив мзду. Вообще, конечно, этот Макс человек обаятельный. Тетушку, кажется, уже уболтал, хоть она и кичится тем, что любого человека видит насквозь. Это у нее от юридического образования. Все эти юристы полагают, что знают людей как облупленных, а на самом деле они считают людей марионетками, привешенными к ниточкам тех или иных законов. А ниточки-то обрываются. Еще как обрываются! Эти ребята, угонщики, верно, тоже не особо обременяют себя ниточками. Нет, решительно этот Максим Максимыч очаровал милую родственницу. Впрочем, ее понять можно: все-таки он очень похож на ее брата, а ведь отец был для нее самым близким человеком. По большому счету, тетушка всю свою жизнь всех знакомых мужиков мерила по родному брату, что и сыграло с ней дурную шутку. Вот сидит теперь моя добрая тетушка на кухне и слушает проходимца, в котором из плюсов-то явных только то, что он внебрачный сын генерала Охотникова и унаследовал от отца некоторые черты лица».

– Да, наверное, в самом деле надо прогуляться, – сказал вдруг братец, косясь в окно. – Тетя Мила (ого, уже так!), у вас есть это… м-м-м… немного? – Он неопределенно покрутил пальцем в воздухе.

– Что?

– Ну… с дороги… в общем, чуть-чуть выпить не помешало бы за встречу.

– Ах, это! – Тетушка взглянула на меня. – Женя, у нас там в баре осталось и…

– В баре ничего не осталось, – заявила я решительно. – И вообще «бар» – чудовищное слово, привнесенное нам буржуазной культурой.

Тетя Мила взглянула на меня с явным удивлением. Максим Максимыч недовольно ухмыльнулся. Один Микиша с хладнокровием земляного червя перебирал пальцами одной руки пальцы другой руки.

– Ты, Максим, кажется, согласился с тем, что стоит прогуляться, – сказала я. – Так что, раз уж покушали, собирайтесь, и пойдем.

В тихом парке в пяти минутах ходьбы от нашего дома мы расположились на берегу пустынного пруда. Солнце проглядывало сквозь ветви деревьев, по воде стелился легкий ветерок. Словом и делом, погода была превосходная. Максим Максимыч вынул из кармана бутылку водки, а Микиша синхронно извлек из полиэтиленового пакета джентльменский набор: три пластиковых стаканчика, несколько сырков и полуторалитровую бутылку минеральной воды.

– Красивый… это… у вас город, – сказал Максим Максимыч, жмурясь. – В самом центре – и такие безлюдные места. Здорово. Тут, наверно, в пруду и рыба водится.

– Не водится, – сказала я хмуро, – сюда только такие караси, как вы с коллегой, заплывают.

– А что такое, сестренка? – нагло улыбнулся гражданин Кораблев, разливая водку по стаканам. – Между прочим, хорошо, что сюда пришли. Культурный досуг. Этот, как его… Микиша, слово там какое-то…

– Пикник, – бесцветно сообщил Микиша. – Можно еще – журфикс.

– Во-во! Жирр… фукс.

– Водку будешь, Женька?

Я прикрыла глаза ладонью от солнца, посмотрела сквозь пальцы на новообразовавшегося родственника и покачала головой:

– Нет. Водку – днем? Да еще в такой компании? Не хочу.

– А чем тебе не нравится наша компания? – обиделся Максим Максимыч, жонглируя сырками.

– Всем. Хотя бы тем, что вы усиленно от меня скрываете…

– Что? Что скрываем-то?

– Да практически все! К примеру, мне известны некоторые данные из вашего славного прошлого. Конечно, в вашем с гражданином Хрущевым случае теория Ломброзо пробуксовывает. Ломброзо утверждает, что преступника можно определить по ряду внешних признаков, в частности – по чертам лица. Так как вы, Максим Максимович, смахиваете на пародию моего собственного отца, то в вашем отношении я прохаживаться не буду. Ваш же коллега, Никифор Семенович, вообще похож на выгнанного из аспирантуры за пьянство и отсутствие здравых идей индивидуума. Тем не менее добродушная внешность не гарантирует ничего. Не так ли, любезный Костюмчик?

Максим Максимыч поперхнулся сырком. Я постучала его по спине и продолжала:

– Смешное погоняло. Я знаю много забавных кличек, среди них такие, как Гугнивый, Клепа, Буркало и даже Козмодемьян. Но Костюмчик – это весело.

Максим Максимыч выпил водки и, справившись с первоначальным удивлением, проговорил:

– Вот и Грузинов, следак, такое ж напевает. Он же любитель старых советских фильмов. Вызывает меня в кабинет и издеваться начинает. Спрашивает, например: «Скажи мне, Кораблев, что в деятельности нашей доблестной милиции главное?» Я начинаю гадать, говорю: «Высокая раскрываемость, дисциплина там, ну и вообще… зарплату повысить». Он говорит: «А ты получше подумай!» – «Ну, – говорю, – вы, гражданин начальник, за кого меня, дурака, принимаете? Где ж мне разнарядку на ментов давать». – «А все-таки?» – «Главное, наверное, в том, чтобы обеспечивать безопасность граждан». Грузинов ржет и говорит: «Вот теперь уже теплее. Но главное, Кораблев, – чтобы Костюмчик сидел…» Это он из фильма, падла, – с обидой добавил Максим Максимыч. – На Новый год все время показывают.

– «Чародеи», – смеясь, сказала я. – Значит, главное – чтобы Костюмчик сидел? Ну что ж… в этом что-то есть.

– А когда же ты про нас все узнала? Еще до нашего приезда, да? Или раньше?

– Ну зачем же так? До вашего приезда ваши персоны меня нисколько не интересовали. Я даже не знала, Максим, что у меня есть такой своеобразный родственник, как ты. А узнала я про вас в тот момент, когда… Когда захотела узнать, словом, – отделалась я общей фразой, справедливо посчитав, что не стоит даже хотя бы намекать на имеющиеся в моем распоряжении информационные каналы.

– Все ясно, – сказал Максим Максимыч.

– Нет, ну почему все-таки Костюмчик? Тебе давно приклеили такое погоняло?

– Да. Грузинов, гнида, его знал еще до того, как со мной познакомился. М-да… Пришлось познакомиться, – крякнув, поправился Максим Максимыч. – Меня так прозвали за то, что прикидываться хорошо люблю. Одеваться, в смысле. Да ты сейчас на меня не смотри, – добавил он, заметив, что я окинула взглядом тот затрапез, в котором позволил себе явиться в наш дом гражданин Кораблев, – это я для маскировки. То есть…

– Для маскировки, для маскировки, – кивнула я. – От кого бегаем? Не иначе как за помощью приехали, да? Дознался, что в Тарасове у тебя живет сестра, занимающаяся, прямо скажем, своеобразным для женщины делом? Так? Ну говори, Максим Максимыч, все равно ведь узнаю. В твоих же интересах тебе следует со мной откровенным быть, потому что ты уже темнил-темнил, крутил-крутил вполне достаточно… Словом, перевыполнил план по молчанке.

– Да что ж я тебе прямо при тете Миле должен был говорить, что сидел два раза и вообще любимец Волгоградской прокуратуры?

– Кому тетя Мила, а кому и Людмила Прокофьевна, – строго сказала я, но, сочтя, что в словах братца есть определенная доля истины, несколько смягчила тон: – При ней, конечно, не стоило, ты прав. Но я для того и предложила прогуляться, а ты упирался.

– Я не упирался, – хмуро сказал он. – Микиша, наливай.

– И еще у меня очень сильное сомнение вызывает тот факт, что вы прибыли сюда по железной дороге, – продолжала я. – К примеру, от нашего уважаемого Микиши сильно пахнет бензином. Интересно, где же это он нашел бензин в поезде? Тем более что поезд пришел с опозданием, а вы были у нашей квартиры в то время, в какое никак не могли бы быть, приехав по железной дороге. К тому же, – я окинула пристальным взглядом самого Максима Максимыча, – у тебя вид человека, который долго корпел под капотом «забарахлившей» машины. Маленькие нюансики, типа пятен масла и прочего. Наверное, все было иначе: до Тарасова вы добрались на машине, но где-то на подъездах к городу она заглохла, и вы ее бросили. Поймали попутку. Ведь вы ехали не на такси, я выглянула во двор. И таксист не стал бы драться из-за сотни с двумя мужиками. В общем, ребята, вы в серьезном положении, и у вас вид людей, влипших в какой-то основательный переплет. Или я не права?

Максим Максимыч долго молчал.

– Ты права, – наконец сказал он. – Да, ты права. Микиша, наливай. Сейчас постараемся объяснить…

– Письмо это, ко мне адресованное, вы писали еще тогда, когда не чуяли опасности, – продолжала я. – Оно выдержано в весьма игривом стиле. И еще: писали вы его около недели назад, потому что, как видите, оно успело дойти до нас. Билеты на поезд взяли заранее, потому что знали, да только воспользоваться ими не пришлось. Наверное, билеты были и не на сегодняшний поезд вовсе?

– На послезавтрашний, – признался молчаливый Микиша.

– Та-ак. Величавое прибытие волгоградцев в соседний город на деле обернулось бегством с тонущего корабля. И что за корабль вы утопили, интересно знать? Какой злобный боцман хочет пустить вас на дно?

– Не боцман, а кашалот.

– Кашалот? Млекопитающее семейства зубатых китов? И где же в средней полосе, в Поволжье, вы откопали кита? – тихо так, вкрадчиво спросила я. – Или этот кашалот – такой же зубатый кит, как Костюмчик – одежда?

– Это ломовой тип в Волгограде, – сказал Максим Максимыч. – Я, честно говоря, его и не видел никогда. Кашалот – это Тимур Кешолава. Грузинский авторитет.

– Не везет тебе с грузинами, – посочувствовала я. – Мало того что насмешливый следователь – Грузинов, так еще и грузин Кешолава в звании Кашалота примешался.

– Его вообще-то зовут по-всякому, – подал голос Микиша, – кто Кашалотом, кто Теймуразом Вахтанговичем, кто Кешей, а кто, извините, и Шалавой. Фамилия такая богатая – дает простор для фантазии.

– Теймураз Вахтангович Кешолава? – Я порылась в памяти. – Честно говоря, не припомню. Ну да он же, наверное, авторитет не федерального значения, а так, на местном уровне.

– Нам хватит и нефедерального.

– Вот тут ты прав. И в чем же вы не угодили этому Кешолаве?

– Да мы и не знаем! – взревел Максим Максимыч. – Мы в полных непонятках находимся, вообще…

Я взяла у Микиши газету. Расстелила на земле и уселась. Подняла глаза на Максима Максимыча и сказала:

– Ну, рассказывайте.

Глава 3

Не слишком долгая жизненная стезя Максима Кораблева и Никифора Хрущева грозила оборваться во цвете их лет, и, что самое характерное и самое обидное, – по причине, непонятной для тех двоих, кто на сию стезю вступил.

Если не считать отдельных антиобщественных наклонностей Максима и Никифора, по сути они были существами незлобивыми и симпатичными. Шутка ли – Микиша ни разу за всю свою жизнь не ударил человека! Вообще ни разу. Редкость даже для того, кто ни разу не преступал закон, а гражданин Хрущев отмотал свои три годика от звонка до звонка. Максим Максимыч таким пацифистом не был, но тем не менее сфера его агрессии была ограничена собаками, которых он терпеть не мог и кидался в них пластиковыми бутылками и стаканчиками от мороженого (но не чем-либо тяжелым!). Кроме собак, Максим Максимыч не любил автосигнализации. Не любил он их за то же, что и собак: за голос.

Зато он любил автомобили. Неизвестно, что послужило толчком для такой любви, но только с самого детства там, где сверстники Максима Максимыча хранили всякие «Пентхаузы» и «Плейбои», он держал многочисленные журналы про автомобили. И старый добрый «За рулем», и издания нового времени. Мать пушила его за то, что все карманные деньги он тратил на жвачки с автомобильными вкладышами и потом заклеивал ими все мыслимые плоскости: дверцы шкафов, холодильника, дверные косяки и даже стенки телевизора.

С малолетства и на всю жизнь у Максима Максимыча выработалось трогательное и любовное отношение к автомобилям, и также с ранних лет он определился и утвердился в своем отрицательном мнении относительно милиции. Всяческих проступков на счету мальчишки было множество, но на учет в милиции его поставили только после того, как он в одиннадцатилетнем возрасте угнал у соседа горбатый «Запорожец» и два дня катался на нем по окрестностям. Подобную безнаказанность Максима и халатность со стороны окружающих можно оправдать тем, что дело происходило в городке Ровное, где маленький Кораблев гостил у Алексея Фомича, родственника матери.

Городок Ровное соответствовал своему названию во всем. Тут жили ровные по характеру люди, хотя процент бытового алкоголизма был здесь самым высоким по области. Ровные бескрайние поля расстилались до самого горизонта. Ровное лоно Волги не мог замутить даже самый сильный ветер, а когда таковой и был, то никто Волги не видел, потому что население запиралось в домах и начинало потреблять самогон. Единственное, что не попадало в городе под определение «ровное», это дороги. По сути, дорог и не было. Да и кому они сдались, дороги, если транспортом, имеющим наименьшую проходимость во всем городке, являлась «Победа» бывшего председателя бывшего колхоза.

Примерно за неделю до того, как Максим Максимыч и Микиша пожаловали ко мне в гости, они поехали в гости к тому самому Алексею Фомичу, родственнику Кораблева по материнской линии. Какая именно степень родства существовала между ними, установить не представлялось возможным, потому что матушка Максима Максимыча, человек в этом вопросе подкованный, уже давно умерла, а Алексей Фомич грешил извечным русским пороком – привязанностью к «зеленому змию» – до такой степени, что не мог иной раз вспомнить, кто он сам такой, а не то что копаться в хитросплетениях родословной.

В Ровном парни встретили не только Алексея Фомича. И не только его собутыльника Антона Кузьмича, который утверждал, что он родной брат Алексея Фомича. То, что у них были разные отчества, Антона Кузьмича совершенно не смущало: он не привык входить в такие тонкости, по его собственному негодующему уверению в ответ на естественные сомнения в его утверждениях.

Так вот, помимо этих двоих, в Ровном Максим Максимыч и Микиша встретили своего старого знакомого и одноклассника Вадима Косинова. Вадим, впрочем, учился с ними всего семь лет: в восьмом классе у него обнаружились блистательные способности, он за полтора года сдал экстерном школьный курс с восьмого по одиннадцатый классы, а потом еще за два с половиной «проскочил» университет. В то же самое время Максим Кораблев уже попал в колонию за угон очередного автотранспортного средства.

Вадим Косинов произвел на приятелей впечатление и прежде всего показался человеком блистательного ума, причем он редко козырял этим умом. Когда Максим Максимыч корпел над разгадыванием кроссворда, и конкретно над именем «автора теории относительности, восемь букв, на „Эй“ начинается, на „штейн“ кончается», Вадим никогда не потрясал в воздухе указательным пальцем и не кричал: «Да ты что, кретин, что ли? Это же Лоба-чев-ский!» – как однажды сделал Алексей Фомич.

Вадим Косинов произвел на приятелей впечатление, и прежде всего показался человеком не бедным, что было заметно по его дорогой одежде и наличию при нем новейшего ноутбука за три с половиной тысячи долларов. Так что ни Максим Максимыч, ни Микиша не поняли, с чего, собственно, их бывший одноклассник приехал в такую богом и людьми забытую глухомань, как Ровное.

А если уж говорить совсем откровенно, то оба не обрадовались, увидя здесь, в Ровном, Вадима Косинова. И на это у них были все основания. «Та-аких совпадений не бывает!» – изрек Микиша, который вообще был знатоком софистической премудрости и часто кидался изречениями из философии.

«Та-аких совпадений» действительно не бывает. А если и бывают, то крайне редко. А дело вот в чем. Накануне Микиша и Максим Максимыч ночевали в Волгограде, в квартире Кораблева. Проснувшись рано-рано утром – по старой воровской привычке, – они выглянули в окно и увидели… прекрасный автомобиль «Рено». Максим Максимыч питал слабость к французской автомобильной «кухне», так что судьба авточуда была решена. В утренних предрассветных сумерках автомобиль показался друзьям темно-серым, но при ближайшем рассмотрении он оказался глубокого зеленовато-синего, морской волны, цвета.

Работали слаженно. Мозг дуэта, Микиша, быстро распознал тип и особенности сигнализации, указал на ловушки типа добавочных мультилоков и блокираторов, а опытный практик Максим Максимыч примерно за пятнадцать минут при помощи нехитрых подручных средств справился с новейшей системой защиты, которая вообще-то считается патентованной и совершенно неприступной. Впрочем, склонный к афористичности Микиша по поводу последнего сразу сказал:

– Ничего. Измаил тоже считался неприступным.

Все было сделано так ловко и отточенно, что друзей не заметил никто. Ни одинокий дворник, сонно размахивающий метлой и явно пребывающий в сомнамбулическом состоянии жестокого похмелья. Ни собачница с мерзкой шавкой, при виде которой Максима Максимыча внутренне съежило от отвращения и ему вспомнились самые ужасные (по его собаконенавистническим понятиям) эпизоды фильма «Собака Баскервилей».

Номера сменили еще быстрее. И вскоре они лихо мчались по улицам сонного города, а еще спустя четверть часа, благополучно миновав КПП ГИБДД на выезде из города, «Рено» направился в Ровное.

– Сейчас посмотрим… – сказал Микиша, открывая и включая свой старенький ноутбук, купленный им за бесценок (явно ворованный!) на столичном рынке в Митине. – Интересно, кому принадлежит эта тачка?

– А тебе не один хрен? – спросил Максим Максимыч.

– Да нет… Просто она стояла в нашем дворе, значит, принадлежит кому-то из наших соседей.

– Или их гостей.

У Микиши была новенькая база ГИБДД, свежевыпеченная, как только что извлеченный из печки пирожок. Никифор Семеныч вообще хорошо плавал по волнам рынков незаконного сбыта подобной продукции. Он «пробил» по этой базе номера только что экспроприированной ими машины и раскрыл глаза:

– Макс!

– Что?

– Знаешь, кому принадлежит эта «реношка»?

– Только не говори, что следаку Грузинову.

– Да нет, слава богу, не ему. А принадлежит она нашему с тобой одноклассничку, бывшему то есть, – Вадику Косинову! Он ее купил всего месяц назад.

– Косинову? У него же «девятка» старая.

– Ну и что! Он, верно, решил, что ему не следует ездить на отечественных одрах, вот и приобрел себе «Рено». Неплохо!

– Так ему и надо, умнику! – буркнул Максим Максимыч. – Сам покатался – дай покататься ближнему…

– Люблю хорошо сказанное слово, – похвалил Микиша. – Только, наверное, не надо светить тачку в Ровном. Там хоть и одни пьянчуги, ну да все равно – тот же Антон Кузьмич, собутыльник твоего дядьки, по пьяной лавочке запросто настучать ментам может, если что.

– Отгоним машину на старую лесопилку, – сказал Максим Максимыч. – Там безопасно. Перебьем номера на движке и вообще… Этим займусь я, а ты найдешь покупателя.

– Идет, – согласился Микиша.

…Так что неудивительно, что они совсем не обрадовались, встретив в Ровном человека, который за несколько часов до того лишился – по их же милости – великолепного автомобиля. И они рассудили, что приезд Косинова в Ровное не может быть невероятной случайностью.

Спрятавшись в доме Алексея Фомича, парни ждали, что Косинов подъедет к их двору, а вместе с ним из машины, быть может, выйдет теплая компания: следак Грузинов, да еще пара ментов, да все с табельным оружием. Правда, доказательств, что именно они угнали «Рено», никаких, но Грузинов всегда вызывал Максима Максимыча и Микишу к себе в кабинет, если в их районе и окрестностях был произведен автоугон. В кабинете Максим Максимыч и Микиша клялись и божились, что завязали, что они ни при чем, и преимущественно это было правдой. Грузинов отпускал их, напоследок произнося сакраментальную фразу: «Главное – чтобы Костюмчик сидел!..»

И это ни на минуту не позволяло расслабиться. Так что теперь, увидев старую машину Косинова в Ровном, подельники обменялись хмурыми взглядами, словно говоря: «Ну вот, нарушили зарок – не трогать машины в своем районе… И теперь получите, Максим Максимыч, и вы, Никифор Семеныч…»

Однако Косинов проехал мимо их дома. Более того, поуспокоившись, Макс и Микиша пришли к выводу, что он и не мог знать об их присутствии в Ровном. Но приезд Косинова в Ровное оказался только началом злоключений Костюмчика и Микиши…

Алексей Фомич и Антон Кузьмич вернулись домой в состоянии, которое нельзя было даже определить подходящим термином, коих вообще-то великое множество имеется в русском языке. Алексей Фомич долгое время не мог протиснуть свое длинное тело в дверной проем, и не потому, что проем был мал, а просто стоило Алексею Фомичу поднять ногу, как сам он тут же перегибался вперед и начинал истерически хохотать.

Дядька Максима Максимыча Кораблева обладал карамельно-желтушными глазами, зеленой в крапинку физиономией и красным носом. Эта светофорная личина была еще и перекошена, а потому вызывала смутные ассоциации со старым, покосившимся и щербатым, строительным забором.

Антон Кузьмич, толстенький и очкастый, похожий на деградировавшего Лаврентия Павловича Берию, был не лучше. Пьян он был просто смертельно. Он отбрыкивался правой ногой от наседавшего на него невидимого существа, которое он изысканно именовал «Аррр…хипом». Звучное имя Архип носил любимый белогорячечный зеленый черт Антона Кузьмича, так что никто уже давно не удивлялся странным телодвижениям друга Алексея Фомича.

– Да ты м-мне… да я ка-кандидат словесности, вот привязался сын овечий! – бормотал раздраженно Антон Кузьмич.

Явление «дядек», как Максим Максимыч и Микиша именовали этот слаженный коллектив пропойц в составе двух единиц, вызвало у них смех и подтрунивание. Впрочем, недолгое. Максим Максимыч спросил у родственника ключ от сарая, запертого на огромный амбарный замок. Вот странность ума человеческого! Ведь только сегодня утром Максим Максимыч справился с замками и сложнейшей автосигнализацией, а теперь просил ключ от какого-то старого ржавого замка. Как будто не мог открыть так!

Алексей Фомич начал рыться по карманам. Его примеру неосознанно последовал Антон Кузьмич, закончивший прения с зеленым чертом примирением сторон. Из карманов обоих дядек сыпались хлам, пробки, какие-то тряпки, монеты достоинством в пять и десять копеек, а под конец из кармана Антона Кузьмича выпал паспорт. Костюмчик подобрал документ и хотел было отдать Антону Кузьмичу, но тут увидел, что его пальцы перепачканы в чем-то темном, оставляющем мутные бурые разводы. В крови!

Немедленно Кораблев вспомнил, что у дядьки нет и быть не могло российского паспорта, потому что для получения оного надо было выдержать всю процедуру обмена паспорта старого образца на новый, а это являлось для Кузьмича трудом ну совершенно непосильным. Макс открыл подмокший, перемазанный не только в крови, но и грязи документ и не без труда прочел: «Косинов Вадим Анатольевич».

Буквы были размыты, но не настолько, чтобы их нельзя было прочесть.

Максим Максимыч глянул на дядек и тихо спросил:

– Где взяли?

Антон Кузьмич пришел вдруг в ярость и, называя Кораблева Архипом, попытался отнять паспорт, именуя его «заначкой».

– За такие заначки сроки впаривают, – сказал Микиша.

– Эт-та… шутка! – почему-то обрадовался Антон Кузьмич.

– За такие шутки в зубах бывают промежутки, – парировал афористичный Микиша Хрущев.

– Так… – сурово повторил Максим Максимыч. – Ну-ка отвечайте быстро! Где взяли? А? Я вас спрашиваю!

Антон Кузьмич и Алексей Фомич, перебивая друг друга, принялись объяснять, сколько и почем купили в сельмаге бутылок портвейна. Пришлось прибегнуть к более жесткой методике снятия с дядек показаний, которую Максим Максимыч беззастенчиво позаимствовал у следака Грузинова. Метод сработал. Удалось установить, что дядьки пили у заброшенного стадиона «Темп».

Не сговариваясь, Максим Максимыч и Микиша ринулись туда. Их не смущал даже дождь. Изнутри жгла мысль: «Неужели эти пьяные обормоты убили Косинова?!» Ведь тогда могли всплыть не только детали убийства, но и… Одним словом, округу стали бы шерстить и запросто могли бы обнаружить угнанный «Рено», на который при иных обстоятельствах не наткнулись бы сроду.

У стадиона «Темп» внимание друзей сразу привлекла строительная плита, которая, казалось, парила в воздухе на высоте примерно полуметра, даже меньше. Причем «парила» как-то косо: один край приподнялся, а второй почти касался земли. С него бурным ручьем скатывалась дождевая вода.

Подойдя ближе, Максим Максимыч и Микиша поняли, что парение тут вовсе ни при чем: из-под плиты высовывались искореженные части того, что еще недавно именовалось автомобилем. Максим Максимыч и Микиша переглянулись, а потом Костюмчик глухо выругался и, присев на корточки, стал заглядывать под плиту.

Он вскрикнул и отстранился.

– Что? – спросил Микиша, подпрыгивая. – Что там?

– В-ва… В-вадик, – дрожащими непослушными губами выдавил Максим Максимыч.

Добавить к сказанному было нечего. Подтверждение первоначальному утверждению Кораблева нашлось быстро: под приподнятым краем плиты удалось разглядеть номер машины.

Номер той самой машины, на которой приехал сегодня в Ровное Вадим Косинов.

Максим Максимыч и его напарник переглянулись и, не сговариваясь, бросились бежать прочь от страшного места…

История получила широкий и чрезвычайно жестокий резонанс в прессе и на телевидении. Фотографии и репортажи с места ужасающего убийства, прецедентов которому не было в последние несколько лет, заполонили электронные и печатные СМИ. За всем этим как-то и не всплывала история угона косиновской машины. По крайней мере, так полагали Максим Максимыч и Микиша. Полагали они так ровно три дня, пока синхронно не получили повестки, обязывающие их явиться в следователю Грузинову, печально им знакомому. Каждого из друзей Грузинов уже сажал.

Вопреки обыкновению, допрашивал их Грузинов не по одному, а сразу, что называется, скопом.

– Об убийстве Косинова слышали? – задал следователь первый вопрос.

– Да, гражданин начальник.

– Он ваш бывший одноклассник и живет в соседнем доме с тобой, Кораблев?

– Ну что вы спрашиваете, если сами все знаете, – чуть обиженно ответил Максим Максимыч.

– Давно, кажется, ты не отдыхал у меня в камере, – сказал Грузинов. – Ладно. Не буду терять времени. В утро того дня, когда убили Косинова, была угнана его машина. Есть основания думать, что это сделали вы. Даю шанс рассказать все самим. Иначе за вас возьмутся другие. Видите ли, дело серьезное, и можно загреметь по полной. Можно пойти даже соучастниками убийства.

– А вы нас не пугайте, гражданин следователь, – сказал Максим Максимыч. – Мы уже пуганные. Тачку Косинова не мы ломили. Ошибочка вышла. А уж на «мокруху» мы отроду не ходили, вы сами знаете. Что ж нас обижать?

– Ладно, ладно, – чуть смягчив тон допроса, проговорил Грузинов. – Верно говоришь: «мокрыми» делами вы не занимаетесь, это точно. Но тут вот какое дело. В пять утра машина Косинова еще была на месте. Это подтвердили двое свидетелей. Угнали ее примерно в начале шестого, а позвонил хозяин и заявил об угоне в половине одиннадцатого утра. Теперь по вас. Соседка твоя, Кораблев, которая через стенку…

– Викулова, что ли? – насмешливо спросил Максим Максимыч.

– Викулова. Так вот, она утверждает, что слышала, как рано утром хлопнула ваша входная дверь. Слышимость в вашем закутке сам знаешь какая. Правда, Викулова отчетливо не сказала, во сколько именно хлопнула ваша дверь, но, что это было до семи утра, определенно.

– Да что она понимает, гражданин следователь? Она себе нового мужика привела, эта проститутка, так мало ли что могло ей померещиться после веселой-то ночки.

– Кораблев!

– А что Кораблев? Я, гражданин следователь, между прочим, тоже человек и все давно искупил и загладил. Дверь хлопнула… Да мало ли что она хлопнула. Может, Микиша за пивом ходил. А может, к нам гости пришли.

– В пять утра?

– Почему именно в пять? И вообще… Может, мы девочек по вызову подтянули? Имеем право!

– Имеете, – кивнул Грузинов. – Только вот что я тебе скажу, Кораблев, и тебе, Хрущев. Машина эта угнанная – не простая, а золотая, как по сказке. В общем, скажу вам по старому знакомству: говорят, даже ФСБ подключается. Что-то такое в этом деле есть, какая-то загвоздка, из-за которой даже «контора» всполошилась. Понимаете? Убийство громкое, а накануне его еще и угон. Тут что угодно может случиться. Так что мой вам добрый совет: если есть что мне сказать, то говорите сейчас, иначе может быть поздно. Я ведь на самом деле неплохо к вам отношусь. Вы не отморозки, не скоты какие, а нормальные профессиональные угонщики…

– Бывшие! – пискляво встрял Микиша. – Бывшие, гражданин следователь!

– Ну, не будем заниматься формалистикой. Бывшие так бывшие. Только ведь и на старуху бывает проруха, верно ведь? Верно. Если тачку вы дернули, ребята, скажите сразу. Я вам не советую…

– Не пойму я вас, – перебил следователя Максим Максимыч, – то вы говорите, что нужно признаться, то, наоборот, – не советуете.

Грузинов стукнул кулаком по столу и рявкнул:

– Все ты прекрасно понял, Кораблев! Да, у меня нет доказательств, что «Рено» увели вы, но я нутром чувствую, что не обошлось тут без вас! Понятно? У меня на вас нюх, хороший такой нюх! И я знаю, что это ваша работа. Знаю, но пока не могу доказать. И у меня нет пока что оснований превратить задержание в арест, но я вас и не держу. Идите! Идите, если за собой ничего не числите. Но если «Рено» взяли вы, то скоро КПЗ покажется вам раем небесным. Не-ет, я вам не угрожаю. Я вообще вас пальцем не трону, я в стороне буду. Другие, другие заинтересуются! Просто если бы вы сейчас признались, я оформил бы вам явку с повинной, машина была бы возвращена… гм… родственникам покойного владельца, а вам зачлось бы содействие следствию… ну и получили бы по чуть-чуть.

– Но если мы не брали ее? Не брали!

– Будете говорить это, но уже не мне. Моя докладная записка пойдет наверх, а уж там распорядятся.

Микиша нерешительно скосил глаза на Максима Максимыча. Грузинов, опытный спец, перехватил этот предательский взгляд и плавно похлопал ладонью по столу. Его голос был вкрадчив:

– Может, у тебя, Хрущев, есть что добавить к сказанному выше? Или ты присоединяешься к словам Кораблева, что «Рено» вы не брали, и тем самым берешь на себя ответственность за неправду и возможные последствия? А-а… Никифор?

Микиша кашлянул. Максим Максимыч свирепо подтолкнул его в колено под столом: не смей!

– Ну, Никифор… – нажал голосом Грузинов.

– Мы не брали, – выговорил пискляво, как обычно, Микиша. – Нет… мы не брали «Рено», гражданин следователь.

– Да и что же мы, не люди, что ли, чтобы собственного одноклассника обворовывать? – облегченно произнес Костюмчик. – Мы и не знали, про какую машину «Рено» вы говорите. Мы, гражданин следователь, в самом деле завязали.

И Максим Максимыч «предъявил» следователю Грузинову невинный взгляд своих широко поставленных серых глаз.

– Хорошо, – после некоторой паузы отозвался тот, – очень хорошо. Только последний вопрос, Кораблев. Что во всей этой ситуации главное? Тебе известно?

– Так точно! – почти весело произнес Максим Максимыч. – Известно. Главное – чтобы Костюмчик сидел.

– Заучил. Но на этот раз ты немного ошибся, Кораблев. В данном случае костюмчик не будет сидеть. Ни в тюрьме, ни на тебе, Кораблев. В костюмчике в гроб кладут, а тебе могила может не светить. Пропадешь по методу сельхозудобрений: распылят по площади в несколько гектаров. Кстати, то же самое касается и тебя, Хрущев.

– Но, товарищ следователь, я…

– Ты что-то хотел сказать?

Микиша поник под двойным обстрелом взглядов: яростным – Максима Максимыча и пронизывающим, пытливым – Грузинова. Он заерзал на стуле и ответил:

– Да я так… ничего.

Грузинов откинулся назад и, не глядя на дружков, ровным голосом произнес:

– Ну так пошли вон. Оба. Если успеете позвонить и чистосердечно раскаяться, то честь вам и хвала. Если успеете…

Глава 4

– Любезный следователь, однако, – сказала я, заслушав братца до этого момента. – Что касается убийства Косинова, то я, конечно, о нем слышала. Дело в самом деле громкое, и, судя по ряду косвенных признаков, «глухарь» редкостный. Повиснет только так! Значит, ты полагаешь, Макс, что Грузинов хотел раскрутить тебя на чистосердечное из соображений улучшения графика раскрываемости?

– Нет, – глухо ответил тот. – Теперь я так не думаю.

– Понятно. Появились новые обстоятельства. Иначе бы вы оба сюда, в Тарасов, не явились так скоропостижно.

– Вот именно.

– И что же случилось? Наверное, вмешался тот самый Кашалот?

Микиша и Максим Максимыч одновременно вздрогнули.

– А ты откуда знаешь?

– Ну ведь вы сами его упоминали, – с некоторой досадой заметила я, – даже перебирали его клички. Не думаю, что вы делали это ради того, чтобы повеселить меня или самим повеселиться.

– Веселого мало, – буркнул Микиша.

– Да уж, веселого мало, – за ним повторил Максим Максимыч. – Микиша, наливай. Тут вот какое дело, Женька. В общем, когда мы приехали обратно в Ровное, нас там уже ожидали. Ожидали люди Кешолавы. О том, кто они такие, мы узнали не сразу. Хорошо еще, что они дядьку моего не застали дома. Тот пошел в гости к Антону Кузьмичу, а то время, какое он у Кузьмича гостит, удивительным образом с запоями совпадает. Так что он в гости меньше чем на неделю и не ходит. Первый раз в жизни запой оказался полезным для здоровья.

– Я, между прочим, предлагал не ездить в Ровное, а пойти ко мне, – сказал Микиша.

– Не бубни, а наливай. К тебе пойти… Наверняка нас ждали по всем адресам. Эта скотина Грузинов, наверное, не так просто предупреждал. Мне даже показалось, что он советует нам сознаться… м-м-м… из симпатии, что ли, – выдавил из себя Максим Максимыч. – Грузинов-то по-своему неплохой человек, хоть и гнида ментовская. И на зону он нас с Микишей конопатил только по делу.

– Это верно, – сказал Микиша. – Но все равно ты Грузинова не отбеливай. Ты его за одну фразу: «Главное – чтобы Костюмчик сидел!» – должен невзлюбить.

– А кто тебе сказал, что я к нему нежные чувства питаю? – огрызнулся Максим Максимыч. – Ничего подобного. Что я, дурак, что ли, или стукач ссученный?

– Мальчики, спокойно, – остановила я, – вы свою лагерную лексику приберегите для более подходящего случая. Или запишите на бумажечке и передайте кандидату словесности Антону Кузьмичу, раз уж он так любит ворошить пласты великого и могучего… Вы отвлеклись. Так что сказали вам люди Кешолавы?

– А ничего особенного они нам не сказали. Сначала отколошматили как следует, – мрачно сказал Максим Максимыч. – Технично так били, без следов.

– Только потом, когда мы уже трупами лежали, зашел какой-то тип и нежно так попросил: «А теперь перейдите в вертикальное положение, господа, и примите мои соболезнования и извинения за дурные манеры моих подчиненных. Даю слово, что с вами больше не будут обращаться подобным образом, если вы скажете, куда вы отогнали машину Вадима Косинова». Такой учтивый, сволочь… – отозвался Микиша.

– Очень учтивый гад, – мрачно подтвердил Максим Максимыч. – А уж люди его… В общем, нам было сказано, что если мы не признаемся, куда делась косиновская машина – «Рено», а не та, которую раздавило, конечно, – то нам все, кранты. Мол, Кешолава из нас собственноручно сделает бифштекс, а у него в этом деле большие навыки и наработки имеются.

– Честно говоря, мне пока что непонятно, чего они к той машине привязались, – сказала я. – Но, наверное, это можно прояснить. Только вряд ли Кешолаве нужна сама машина. Вероятно, в ней находится что-то важное, если они так всполошились.

– Ага! Вот и мы то же самое подумали. Что в этой машине находится то, что нужно Кашалоту.

– Что было дальше?

– А что дальше? Больше особых событий, так сказать, не происходило, – сказал Микиша. – Нас посадили в подвал и сказали, что зайдут за нами через три дня, выразив надежду, что к тому времени мы станем посговорчивее.

– А мы сбежали, – добавил Максим Максимыч. – Домой нам возвращаться, конечно, нельзя, так что мы вот…

– И приехали сюда, – подхватил Микиша, – чтобы…

– Чтобы ты нам помогла, – упавшим голосом закончил Кораблев. – Микиша, наливай.

– Микиша, выливай! – буркнула я. – Хватит вам уже. Алкоголь крайне пагубно действует на здоровье. Хотя, с другой стороны, говорят, кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. В вашем случае это не особенно актуально, правда, здоровенькими вам помереть не дадут. А как же вам удалось сбежать-то? Ведь если Кашалоту так важно найти машину Косинова, то он наверняка приставил к вам почетный караул.

– Это верно. Только они зря нас в подвал сажали. Он у дядьки с секретом, – сказал Максим Максимыч. – Еще когда была жива тетя Катя, дядькина жена, то она загоняла пьяного дядьку в подвал. Чтобы охолонул он, остыл немножко, протрезвел. Дядька по нескольку дней там, в подвале, сидел, а чтобы не скучно было, рыл подкоп. Прям как граф Монте-Кристо. И вырыл целую галерею с выходом на задний двор. Он через этот подкоп удирал, напивался у Антона Кузьмича и обратно приползал, когда тетя Катя должна была его из подвала доставать. Вот она удивлялась: закрывает мужика в таком месте, где гарантированно ни одной капли спиртного нет, а потом открывает – он там пьяный в коромысло. И так она удивлялась всему этому, что однажды получила инфаркт и померла.

– Затейник твой дядька, – мрачно сказала я. – Так, значит, он все эти дни бухал у Антона Кузьмича?

– Да он, наверно, и сейчас там бухает, – сказал братец. – У них, так сказать, долгоиграющие проекты. Если сели пить, то уж до полной несознанки.

– Азиатская сторона! – поддакнул Микиша цитатой из классика.

– Ну, мальчики, все это, конечно, интересно, но я, честно говоря, не понимаю, как вам помочь в вашей истории. На жительство у себя я вас определить не могу, вы и сами это понимаете… Разве что помочь вам снять квартиру? Но… Я ведь так понимаю, денег-то у вас ни копейки.

– Нет, ну это какой-то гнилой вещизм и меркантилизм! – возмутился Максим Максимыч. – Какие деньги, если нас едва не убили! Ты, родная сестра, такое мне говоришь!

– Ну, во-первых, неродная. Родная – это когда общие и отец, и мать. А когда по отцу – то это называется единокровные.

– А по матери?

– А по матери – единоутробные. Но матери у нас с тобой разные. К тому же мне совершенно непонятно, почему я должна питать к тебе пылкие родственные чувства. О твоем существовании, любезный Максим Максимыч, я узнала вот только сегодня из твоего возмутительного письма. А потом и ты сам пожаловал по принципу «лучший мой подарочек – это я!». А мне такие визиты не нравятся. Влипли вы, конечно, капитально, но вполне заслуженно.

– Заслуженно? – побагровел Максим Максимыч. – Да мы же… да нас же… мы – пострадали!

– Ах вы, несчастненькие мои! Исполать вам, страдальцы, как сказала бы сердобольная настоятельница монастыря, встречающая странствующих героев-соколов. Ишь, «пострадали» они! Кто вас просил угонять машину этого Косинова? Может, это был голос совести? Вот к ней и обращайтесь! Угонщики… Деточкины мне нашлись…

Максим Максимыч потупился. В его лице промелькнуло что-то детское, и мне стало его жалко. Вот проклятое русское качество – всех жалеть! Да происходи все дело в Америке, добропорядочная американка на моем месте не только не стала бы жалеть и, боже упаси, помогать родственничку с приятелем, а направилась бы в полицию, сообщила о них, а потом получила бы благодарность от копов. И была бы уверена, что облагодетельствовала нацию, посодействовав в задержании опасных преступников. О родстве она даже и не вспомнила бы.

– Значит, так, – сказала я. – Сниму вам квартирку, сидите в ней и никуда носа не высовывайте. Потом посмотрим, что с вами делать дальше.

Максим Максимыч и Микиша повеселели. Мне даже показалось, что на устах родственничка затеплилась и была готова вот-вот сорваться сакраментальная фраза: «Микиша, наливай!». Я свирепо взглянула на него, и он тотчас же захлопнул рот и даже прикрыл губы ладонью.

– Артисты… – проговорила я. – Угораздило же вас свалиться на мою голову!

– Я, между прочим, не виноват, что у нас с тобой один отец! – выдал Максим Максимыч.

– Я – тоже!

Прогулка подошла к концу. Если вообще можно назвать прогулкой времяпрепровождение, львиную долю которого составило сидение на берегу пруда и распитие (со стороны Кораблева и Микиши Хрущева) алкогольсодержащих жидкостей. На исходе общения на свежем воздухе Максим Максимыч отлучился по каким-то сугубо личным делам в близлежащий кустарник, а Микиша подошел ко мне и, как-то странно склонив голову к щуплому плечу, произнес:

– Женя, я вот тут хотел… чтобы не при Максиме. Я слышал… Или мне показалось? Нет, все-таки слышал…

Он был похож на большую встревоженную птицу. На аиста, что ли. Или скорее на журавля.

– Ну, договаривай, – сказала я.

– Ведь ваша фамилия – Охотникова, так?

– Да.

– А у Максима – другая.

– Это я сама узнала только сегодня, как и самого Максима, впрочем.

– Ну да. Он – Кораблев. Но я не про него… Дело в том, что те люди, которые заперли нас в подвал, как мне показалось, упоминали эту фамилию.

– Охотникова? – выговорила я удивленно.

– Да. Охотников или Охотникова. Не помню, как именно и в каком контексте прозвучала ваша фамилия, но тем не менее…

– Это говорили люди вашего пресловутого Кешолавы?

Длинное лицо Микиши, сумрачное, с чертами бедного художника, оживилось гримасой гнева. В первый раз я видела такую яркую эмоцию на апатичном лице парня. Он пошевелил губами и выговорил:

– Никакой он не наш, этот Кешолава.

У меня не было определенных планов на, скажем так, разруливание сложившейся ситуации. Бесспорно, я размышляла над тем, что сообщили мне Максим Максимыч и Микиша, но влезать в суть самой проблемы, в ткань той беды, которая накрыла обоих незадачливых угонщиков, я как-то не собиралась. Я справедливо полагала, что дело это не мое.

И если смотреть на вопрос с чисто логической точки зрения, я была совершенно права. Скажите, кто в здравом уме и твердой памяти по собственной воле сунется в дело, которое нервов попортит более чем предостаточно, а может даже и стоить жизни?

Конечно, я, как профессиональный телохранитель высокого класса, как человек, одно время принимавший участие в деятельности особой группы «Сигма», привыкла рисковать жизнью. Но всякий раз у меня имелся некий стимул, который оправдывал и всецело окупал риск.

В «Сигме», когда нас бросали по «горячим точкам», подобным стимулом – даже не стимулом, а средством, через которое строился весь эмоциональный накал, – было некое абстрактное чувство долга. И вполне конкретная ситуативно-психологическая накачка, которой подвергало нас руководство «Сигмы». Уж что-что, а настраивать они умели. Настрой был просто сумасшедший, сопоставимый с риском.

Став частным лицом, я получила другой стимул: деньги. Даже на начальных порах я брала за свои услуги двести долларов в день. По мере того как я нарабатывала опыт и репутацию, повышались и гонорары. В конце концов, жизнь на то и дана, чтобы время от времени ею рисковать, но… за приемлемую, настоящую цену.

В ситуации с Максимом Кораблевым и его подельником Микишей все казалось предельно ясным. Два жулика мелко-среднего калибра сперли машину, да не у кого-нибудь, а у собственного одноклассника и соседа по двору. Деяние нечистоплотное, что и говорить. В тот же день одноклассника убивают, причем способом, носящим определенно пиаровский подтекст. Я бы даже допустила некоторую долю цинизма, сказав, что убийство Косинова по своей нарочитой закрученности и прихотливости имеет определенные параллели с рекламным роликом. В самом деле, если бы его хотели просто убить, то убили бы куда менее замысловатым и более технологичным, что ли, способом. Куда проще взорвать, застрелить, устроить несчастный случай, наконец.

А тут – другое. Убийство нарочитое, наглое, с претензиями. Те, кто убивали Косинова, даже проявили некое чувство юмора, если в таких обстоятельствах допустимо употребить слово «юмор». Ведь это же надо до такого додуматься – придавить автомобиль плитой, сделав на ней надпись: «Давление общественного мнения!» Нарочно не придумаешь.

Неудивительно, что убийство Косинова произвело широкий резонанс в обществе. Резонансы резонансами, а я почти уверена, что преступление останется нераскрытым. Есть все основания думать, что совершали его люди, до крайности уверенные в собственной безнаказанности.

Косинов, кажется, занимался какими-то научными разработками. Быть может, в этом все и дело. А два дурня – Максим и Микиша – очень неудачно влезли не в свое дело, ну и попали, что называется, под раздачу.

А с другой стороны, они не так уж и виноваты. Во всяком случае, они не заслужили такого… Правда, у них был вариант получить адекватное проступку наказание: признаться следователю Грузинову в угоне, получить свой честно заработанный срок, ну и… дальше как полагается. Но не захотели. Оно и понятно: кому ж охота по собственной инициативе загреметь на нары, если есть бесспорная возможность увильнуть от очередной отсидки?

Вот тут ребята и сгорели – вмешался небезызвестный Кешолава… Фамилия-то какая. Что ж это за тип такой?

Есть у меня один знакомый. Зовут его Филипп, а по профессии он – рекламщик-креатор. Если сказать проще, он пишет сценарии рекламных роликов, а по совместительству подрабатывает театральным критиком. И вообще он – завзятый театрал, не пропускающий ни одного мало-мальски видного спектакля. Так вот с ним я нередко ходила в театр. Некоторый избыток его нудности искупается безукоризненными манерами и блестяще подвешенным языком. По крайней мере, с ним можно общаться по-человечески, чего я не могу сказать о доброй половине своих знакомых.

Сей театрал относится к той редкой породе мужчин, которые в театре превыше всего ценят отнюдь не буфет и качество продающегося там пива или коньяка. Филипп вообще не пьет, что для рекламщика редкость необыкновенная. Это его качество часто использовали и я, и мои подруги, потому что он всегда был за рулем – соответственно можно было расслабиться и позволить себе малую толику красного вина или чего – нибудь вкусненького наподобие. В ближайшее воскресенье у нас был запланирован очередной поход в театр. По окончании спектакля Филипп повел меня к выходу, заведя разговор о соотношении режиссерских школ Станиславского, Мейерхольда, Вахтангова и Михаила Чехова.

– Безотносительно ко всем новомодным колючим пьесам, – ораторствовал он, выйдя со мной из театра и направляясь по аллее, – могу сказать, что начало века есть начало века. Новейшая драматургия соотносится с современностью в той же шершавой непригнанности, неотлитости форм, с коими соотносились с их временем пьесы Антона Чехова и Максима Горького. Вы можете возразить, Евгения, что различие масштабности дарований…

Тут искусствоведческая и театральная мысль Филиппа была неожиданно прервана вкрадчивым голосом из темноты:

– Вы можете возразить, мы можем возразить… По-человечески нужно говорить, дорогой, а не замороженными словечками мумий.

Филипп повернулся на голос, но тут же получил короткий удар в лоб бильярдным шаром, который за секунду до того держал в руке невысокий плотный парень, стоявший невдалеке от нас. Филипп упал бы, если бы его не подхватили нежно и не усадили на скамейку рядом с каким-то остекленевшим от пьянства дедком с выпученными глазами и деревянной палочкой, которая замысловато плясала в его дрожащих руках.

Меня вежливо взяли под локоток, а все тот же голос выговорил:

– Не волнуйтесь, ничего страшного с вами не произойдет. Просто вас хотят видеть.

«Чертов Филя, – подумала я, – убаюкал меня своими сладкими напевами о высоком и вечном, и переход к грубой прозе жизни оказался слишком резким. Не вынесла душа поэта…» А вслух сказала:

– Вообще-то с женщинами так не обращаются. Да и кавалеров переводите. Сейчас приличного мужчину, который мог бы поговорить об искусстве, днем с огнем не найдешь.

– Ничего не случится с вашим приличным мужчиной, – ответили мне с легкой насмешкой. – Посидит на лавочке, на свежем воздухе как-никак. Очухается… Конечно, первое время на лбу шишка будет, но это ничего. Интеллигенты – они обычно крепкоголовые, у них ведь вся сила в черепе.

– Ай спасибо, успокоили, – пробормотала я.

Сопротивляться было бесполезно. Двое здоровенных мужиков, ведущих меня под руки, были гарантированно сильнее. Наверняка знали, что со мной нужно держать ухо востро. Вон как круто обошлись с беднягой Филиппом, а ведь самым опасным из его личных качеств являлось разве что его несносное занудство в иные моменты…

Помимо двух ведущих меня, сзади шел еще и третий, который, собственно, и отпускал так щедро реплики. Абсолютно точно он был вооружен не одним бильярдным шаром…

– А кто же этот таинственный незнакомец, что заинтересовался моей персоной?

Один из держащих меня за локти амбалов не выдержал и произнес:

– Бизон, а это шмара и есть та, на которую нас босс заряжал? Что-то она какая-то больно пыльная. Базарит в смысле много.

– Не бубни. Она, она.

У ограды парка стояла черная «Ауди» с тонированными стеклами. Номера у нее были волгоградские, и я, повернувшись к человеку, названному Бизоном, произнесла с глухим сарказмом:

– Что же вы сразу не сказали, что у вас тут заповедник для млекопитающих? Вы, любезный, – Бизон, а ваш босс, верно, покрупнее животное будет? Слон, а то и целый Кашалот, который, как известно, тоже теплокровная тварь.

Меня молча втолкнули в салон. Я увидела перед собой гладко выбритого человека практически славянской внешности, если бы не легкая горбинка носа и не характерный блеск в черных волосах, аккуратно уложенных. Мужчина мог бы считаться даже красивым, но его портила неприятная складка у большого, чувственного рта и саркастическая усмешка.

Одет он был как истый джентльмен – в строгом темном костюме, при галстуке, в очках в дорогой оправе. Сверкали бриллиантовые запонки.

– Я вас примерно такой и представлял, – сказал мужчина негромко и совершенно без акцента, вглядываясь в мое лицо небольшими пытливыми глазами. – Хотя некоторые мои подчиненные пытались изобразить вас этакой машиной, бой-бабой, Майком Тайсоном в юбке.

– Ну, для Майка Тайсона у меня чересчур светлая кожа. А вы, очевидно, господин Кешолава, не так ли?

– Вы проницательны. Вам, очевидно, про меня говорили.

– Просто по роду своей деятельности я много общаюсь с людьми, подобными вам.

– А кому я подобен?

– Я все-таки надеялась, что вы сами это мне объясните. – Я поворошила в памяти и добавила: – Теймураз Вахтангович. Все-таки должна же я знать, зачем вы меня сюда… так своеобразно пригласили.

– Вы в претензии?

– Лично за себя не пожалуюсь, а вот моему спутнику тюкнули по лбу бильярдным шаром. Кажется, у вашего подчиненного скверная привычка носить их в карманах.

– Это Бессонов. Он страстный бильярдист, вице-чемпион Волгограда по пулу.

– А я предпочитаю «американке» русский бильярд. Но все-таки… чем обязана, господин Кешолава?

Кашалот стал серьезным и сосредоточенным. Длинная и, прямо скажем, не очень приятная улыбка спрыгнула с его лица, когда он произнес:

– Мне стало известно, что у вас объявился родственник.

– Не понимаю. Неужели вы входите в мои семейные дела? Сказать по чести, у меня то и дело появляются родственники, и чем больше мой гонорар, тем больше у меня проклевывается родственников. Вы человек не бедный, Теймураз Вахтангович, так что вам это должно быть известно не хуже моего. К тому же вы грузин, а грузинские семьи обычно многочисленные.

– Не уходите от ответа. Вы прекрасно поняли, о чем я. Точнее – о ком. Или мне пояснять?

– Буду рада вас выслушать.

– Хорошо. Я скажу. Я согласен допустить на минуту, что после той неожиданности, что подстроили вам мои люди, у вас легкое замешательство. Так вот: в ваш город приехал из Волгограда некто Кораблев по прозвищу Костюмчик, автоугонщик. С ним его подельник, Никифор Хрущев. Они поехали к вам, это мне доподлинно известно. Этим двоим удалось улизнуть от моих людей, проявивших непростительную халатность. Они уже наказаны, но речь сейчас не о них.

– О чем же? Вы говорите загадками. Но я продолжаю внимательно слушать вас.

– Вы хорошо понимаете, о чем я. Костюмчику в этом городе деваться некуда, он здесь никого не знает, к тому же он не того поля ягода, чтобы вести свою игру. Он пришел к вам. Где он, я не знаю. Но я хотел бы услышать это от вас. Более того, я готов дать вам слово, что с ним ничего не случится. Просто я хочу узнать, куда он спрятал некую вещь. И все. Он взял не свое, пусть отдаст, и больше от него ничего не требуется. Раз сбежал, его счастье.

– Вы все сказали? – терпеливо спросила я.

– Да. Я все сказал.

– А теперь позвольте мне. Вот что я вам скажу, Теймураз Вахтангович. Я совершенно не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы выдергиваете меня, можно сказать, из театра, калечите человека, который меня сопровождал, и в то же самое время говорите о каком-то Костюмчике, автоугонщике, которого я должна знать и который якобы состоит со мной в неких родственных отношениях. Так вот, любезный господин Кешолава: у меня нет родственников мужского пола. Ни кровных, ни благоприобретенных. Я не замужем, у меня нет ни отца, ни брата, ни кого-либо еще. Моя семья – это я и моя тетушка. Все. Я думаю, что вы наводили обо мне справки и это вам хорошо известно. А засим позвольте откланяться. Я так чувствую, что по вашей милости мне придется везти Филиппа в больницу.

– Если мы будем говорить с вами в том же ключе, боюсь, что вам придется навестить и морг.

Я откинулась назад и произнесла чуть нараспев:

– Понятно. Это следует воспринимать как угрозу, не так ли? Господин Кешолава, вы чрезвычайно неосторожный человек. Приезжаете в чужой город и начинаете качать права, как будто вы у себя дома. Употребляете такие неприличные слова, как «морг». Это мне не нравится. Более того, скажу, что мне это совершенно не нравится. Вы дурно воспитаны, господин Кешолава. Впрочем, в ваше оправдание могу сказать, что ваши люди воспитаны еще хуже.

Кешолава рассмеялся. В его темных глазах блеснул огонек злобы.

– Забавная ты дамочка, – сказал он. – Я слышал, что ты строишь из себя крутую. Слышал, что охраняешь богатых толстячков. Особо приглянувшимся даже предоставляешь дополнительные услуги. Я все понимаю. Деньги – превыше всего. Так я заплачу. Я совершенно не хочу с тобой ссориться. Я заплачу за сведения о Кораблеве. Назови свою цену.

– Тридцать сребреников, – ответила я.

– Шутим, да? – отозвался Кешолава. – А ведь дело-то нешуточное. Сегодня спрашиваю я, а вот завтра могут спросить и другие. И они наверняка не будут так лояльны, как я, несмотря на то, что были сослуживцами твоего отца.

– Моего отца?

– Твой отец ведь генерал-майор Охотников, не так ли? Тот самый, что служил в Москве, но время от времени катался в Волгоград?

– Вы хорошо осведомлены о делах моей семьи, – холодно сказала я, – но меня мало интересует, на какие такие обстоятельства вы намекаете. Грязные намеки – это не то, с чем следует приходить к женщине. Мне неприятно видеть вас, господин Кешолава. Думаю, что вы будете благоразумны и не станете удерживать меня в салоне вашего автомобиля силой. Или вы разочаруете меня еще раз?

Он пожал плечами и ответил:

– Вы можете идти куда хотите. Мне, правда, интересно, далеко ли вы уйдете.

– Это опять угрозы?

– Никоим образом. Просто вы не понимаете, какой громадной машине мешаете. Я не могу вам сказать всего, но, знаете ли, даже рад тому. Вы свободны.

Я уже хотела было выйти из машины, как услышала прошелестевшие вслед слова:

– Если с вами или вашими близкими начнут происходить странные вещи, не удивляйтесь. Все возможно. Этого не объяснишь словами, но ведь вы, кажется, сами выбрали принципиальную позицию? Всего наилучшего. Если что, то…

– Что – если что?

– Позвоните.

И он положил мне в карман бумажку. Я обозначила легкое сопротивление, отвела руку Кешолавы, но бумажку он положить успел.

– А повод для этого будет, и скоро, – добавил он, и черт бы меня побрал, если не грусть звучала в его голосе.

Глава 5

Честно говоря, это было сказано так, что я едва не вернулась обратно в салон машины и не выложила, что я, по сути, и сама мало знаю, что у меня нет причин покрывать Максима Максимыча и Микишу и что Кешолава может забирать их и поступать с ними по собственному усмотрению. К счастью, я быстро устыдилась проявления подобного малодушия и, крепко сжав губы, вышла из «Ауди».

Бессонов-Бизон стоял у ограды. При моем появлении он сделал нечто среднее между балетной фигурой и издевательским жестом и проговорил:

– Поспешите, мадемуазель. Ваш театральный спутник, кажется, уже забарахтался на лавочке. Так что окружите его теплом и заботой.

Я прошла мимо без звука.

Не нравилось мне все это, ой не нравилось!

Откровенно, разворачивающиеся события были бы мне более понятны, если бы Кешолава стал давить на меня, угрожать напрямую, прибег бы даже к физическому давлению. Скажем, связал бы меня в салоне и вкатил хорошенькую такую дозу препарата, лишающего человека воли примерно на полчаса. А потом хорошенько допросил и вытряс всю подноготную. Я не так много знала, чтобы погубить своими откровениями кого-либо. Если честно, то я не знала даже, где живут теперь Максим Максимыч и Микиша. Правда – не знала! Потому что я посчитала за лучшее снабдить криминальную парочку деньгами и предоставить парням возможность самим снять квартиру в любом районе города или даже в пригороде, что было гораздо дешевле и, наверное, безопаснее.

То же, что говорил мне Кешолава, возымело тягостный, липкий эффект, выматывающий нервы. Я прекрасно понимала, что нет никаких особенных оснований трястись за себя, и, вообще, понимала и то, что в жизни мне приходилось попадать в несравненно более серьезные условия. А тут… Что – тут? Ну дали Филиппу шариком по голове. Ну сводили меня к любезному волгоградскому гостю. Познакомили. И что?

А ничего.

Но я никак не могла забыть, что только один раз в глазах Кешолавы сверкнула злоба, высеченная моим упрямством, как искры из камня. Все остальное время в его глазах перекатывалась какая-то грустная, упадочная самоирония, словно он не меня пытался расспросить, а рассуждал о себе самом, признавая возможность скорой гибели.

Глупости, глупости. Какая еще гибель? Породистый самодовольный самец.

Но что он там такое говорил о моем отце? Не думаю, что его имя было брошено для красного словца. И Микиша упоминал, что в разговорах тех людей, которые посадили их с Максом в подвал дядькиного дома, упоминалась фамилия Охотников. Неужели речь действительно шла о моем отце? Но ведь он несколько лет как умер, да и в отставку он вышел еще перед смертью и никакими делами не занимался.

А ведь Кешолава, кажется, намекал на то, что старые спецслужбистские связи и контакты отца имеют отношение к новейшей истории – к убийству Вадима Косинова, человека, которого я не видела и о существовании которого еще совсем недавно не подозревала, но который – на правах посмертной памяти, что ли? – однако же, грозил войти в мою жизнь неудержимо и гибельно.

Так. Нужно поразмыслить. Но для этого необходимо одиночество, а мне все-таки стоило сначала посмотреть, что там с Филиппом. И я направилась к лавочке, на которой его оставили.

Но Филипп оказался настоящим мужиком и не стал строить из себя умирающего Ленского, как вполне возможно было ожидать. Он решительно отверг мое предложение довезти его до больницы или до дому и сам сел за руль. Впрочем, что ему шишка? Филипп отпускал волосы, так что ему придется только чуть поприхотливее зачесать челку, чтобы прикрыть огромную, с кулак младенца, шишку на его высоком лбу.

После того как Филипп отбыл, я зашла в одну из кафешек на центральном проспекте, заказала себе чашечку кофе и стала размышлять. Этот Кешолава в самом деле озабочен поисками сладкой парочки Кораблев – Хрущев настолько, что бросил все дела и приехал из Волгограда в Тарасов. Надо полагать, что обо мне он знал еще в Волгограде, потому что слежку за мной поставили толково, быстро и профессионально. А это требует предварительной и весьма подробной информации.

Так. Зачем Кешолаве я? Лишь для того, чтобы через меня выйти на Максима Максимыча и Микишу? Едва ли. У него нет точных доказательств того, что эти двое направились именно ко мне. Так, одни предположения. Правда, говорил Теймураз Вахтангович уверенно, но это понятно: заблаговременно раскрывать свои карты – не в его интересах.

Хотя что я знаю о его интересах? Тот Кешолава – верхушка айсберга, быть может, во всей этой истории он сам больше жертва, чем охотник? Конечно, великосветский костюм, уверенные, смутно угрожающие манеры, взгляд из-под очков и хорошо поставленный звучный голос… Но все это может быть лишь видимостью. Не звучали бы в его голосе яростные беспомощные нотки, когда он на мгновение потерял контроль над собой, ох, не звучали бы, если бы он не то что контролировал ситуацию, а хотя бы просто держал ответ только перед самим собой. Значит, и на Кашалота нашлось более крупное… животное.

Я и не заметила, как выпила кофе.

Когда я вернулась домой, тетушки в квартире не оказалось: по всей видимости, она еще не вернулась от приятельницы. Насколько я помню, тетя Мила собиралась сегодня в гости, и само по себе то, что она вышла наконец на улицу, не могло не радовать: в последнее время моя тетушка стала чрезмерной домоседкой.

Я уселась перед экраном своего домашнего кинотеатра и поставила новый фильм. Надо было как-то развеяться. Все-таки сегодня воскресенье, а волгоградский гастролер Кешолава смазал все впечатление от посещения театра. Наверное, сейчас я бы обрадовалась даже звонку Максима Максимыча и Микиши. Все-таки, несмотря на их несносность и окружающее их количество разнокалиберных проблем, они были забавными.

Зазвонил телефон. Я глянула сначала на часы, а потом на определитель номера: ну конечно, звонили из квартиры тетушкиной приятельницы. Наверняка она подзадержалась и теперь хочет сказать, что останется там ночевать. Примерно раз-другой в месяц она так и делала.

Я сняла трубку:

– Да, слушаю.

– Добрый вечер, Женечка, извини, что поздно беспокою. Это Елена Петровна говорит.

– Да, Елена Петровна. Засиделись? Как там моя…

– Женечка, она ведь собиралась прийти ко мне, правда?

– Ну да, коне… – я осеклась. – Что значит «собиралась»? То есть… Елена Петровна, у вас ее что, нет?

– Н-нет. Она передумала, что ли? Позови ее.

– Позвать? Но… но я полагала, что тетя у вас. То есть… она вообще не приезжала, Елена Петровна? И не звонила?

– Н-нет.

– Но где же она в таком случае может быть?

– Погоди… – Приятельница тетушки явно старалась взять себя в руки. Зря я с ней заговорила на повышенных тонах. Елена Петровна была склонна к истерии, обладала бурной фантазией и запросто могла напридумывать черт знает что. – Женечка, а может, она… пошла…

– Да куда она могла пойти! – не выдержала я. – Если бы она куда и направилась, то предварительно позвонила бы мне. На мобильный, в конце концов, мне всегда можно дозвониться!

– Та-ак… – отозвалась тетина подруга. – Это что же такое?

– Вспомнила! – воскликнула я. – Ну конечно! Она могла пойти за утюгом к дяде Пете. А тот, когда трезвый, очень даже любит поговорить. Вот, наверное, и уболтал тетку!

– Дядя Петя? А кто это?

– Да сосед напротив. Он, когда не в запое, очень забавный человек.

Я облегченно вздохнула, найдя наиболее вероятный ответ на вопрос о том, куда могла подеваться тетя Мила. В самом деле, единственное место, куда она могла пойти без звонка мне, то есть не предупреждая меня, и где была способна задержаться допоздна, это квартира дяди Пети в нашем собственном доме.

Общалась тетя только с ним. Правда, редко, когда у того кончался запой. В такие дни он надевал на себя берет и малевал картины, которыми была увешана вся его холостяцкая квартира, и взахлеб рассказывал о Тициане, Тинторетто, Веронезе и других художниках старинной венецианской школы.

Конечно, тетя Мила там. Пошла за утюгом.

Я вышла из квартиры и три раза позвонила в дверь дяди Пети. Долго не было никакого отклика, а потом послышалось шарканье, кряхтение, замок застонал, и дверь распахнулась.

Мое сердце ухнуло куда-то далеко вниз.

Дядя Петя болтался на пороге, как безнадежно выварившаяся сосиска в бурлящем кипятке. Пьян он был просто чудовищно, а характерное подрагивание щек и мутный остекленелый взгляд указывали на то, что пьет он уже не первый день. Сразу вспомнились максим-максимычевские дядьки Алексей Фомич и Антон Кузьмич, которые сейчас, в нескольких сотнях километров отсюда, занимались примерно тем же.

– А… тети Милы у вас нет, дядя Петя? – машинально выговорила я.

– Мила… мыло… муля. Мал-левич!.. – заорал дядя Петя и стал целовать косяк.

– Все ясно, – упавшим голосом констатировала я.

Спрашивать о тете смысла не было вообще, потому что едва ли она прошла бы к соседу в квартиру, да еще задержалась там на долгое время, когда он в таком состоянии. Дядя Петя действительно пропил наш утюг, о чем он тотчас же без сожаления мне и заявил, а потом стал требовать, чтобы я выпила вместе с ним. При этом он называл меня Трифоном Макарычем и сосредоточенно дергал себя за бородку со все возрастающей амплитудой.

Я отошла от двери, и дядя Петя вывалился из квартиры, растянувшись на лестничной клетке.

Я вернулась домой и задумалась. Некстати – а может, наоборот, как нельзя кстати! – пришли на ум слова, сказанные Кешолавой: «Если с вами или вашими близкими начнут происходить странные вещи, не удивляйтесь. Все возможно…»

Кажется, он оказался плохим пророком. То есть напророчил он верно, но слишком уж дурным оказалось то, что начало сбываться. Проклятый гастролер!

Стоп! Кажется, в тот момент, когда я выходила из его машины, он сунул мне в карман какую-то бумажку. Говорил, что с телефоном.

Я выскочила в прихожую и пошарила по одежде. Бумажка обнаружилась в левом наружном кармане пиджака. Я переместилась к телефону и набрала номер.

– Да, слушаю, – ответил знакомый голос.

– Значит, так, Теймураз Вахтангович, – стараясь говорить спокойно, произнесла я, – конечно, я не стану вам угрожать, да и глупо это было бы, но, я думаю, вам стоит вернуть все на свои места. Ничего хорошего так не выйдет.

– Ах, это вы, Евгения Максимовна? Что вы имеете в виду?

– Вот только не надо делать вид, что вы не понимаете, о чем я!

Он помолчал, а потом спросил:

– Что-то случилось?

– Он еще спрашивает!

– А ведь я предупреждал…

Это окончательно отбросило все мои сомнения и, что самое досадное, вместе с сомнениями – остатки выдержки. Я буквально заорала в трубку:

– Если с ней что-нибудь случится, я тебя, дятел залетный, на шашлык порублю, никакие Бизоны не помогут! Что ты выламываешься? Ну и чего ты добьешься своими выходками? Ну не знаю, действительно я не знаю, где эти двое, Кораблев и Хрущев! Ты думаешь, они мне дороги как память? Да ничуть не бывало! И если с ней…

– С кем – с ней? – отозвался Кешолава. – О ком вы говорите, Евгения Максимовна? Я понимаю, у вас что-то случилось, но я, честно, не имею касательства к вашим несчастьям. Кто – она?

– Моя тетушка, Людмила Прокофьевна! Она исчезла. Теперь, Кешолава, вы будете перекрываться и говорить, что не вы ее похитили? Тогда я не понимаю, зачем вообще было похищать. Идиотизм какой-то!

Кешолава прокашлялся. Я ждала, пока он заговорит. То, что он сказал, оказалось для меня весьма неожиданным:

– Евгения Максимовна, я понимаю вашу горячность и не в претензии на вас…

– Ах, он еще и не…

– Подождите. Не перебивайте. Я не закончил. Так вот, я понимаю ваше волнение – исчез близкий вам человек. А ведь я предупреждал, что нечто подобное может произойти. Скажу вам откровенно: я не имею отношения к исчезновению вашей тетушки. Честное слово! Ну вы сами подумайте, стал бы я отрицать, что похитил ее, если похищения для того и организуются, чтобы о них сообщить и использовать как средство для давления? Ведь верно?

Говорил он логично. Я чуть поостыла. Но что же тогда, черт побери, происходит?

– Дело, знаете, может зайти слишком далеко, – продолжал Кешолава, – и не следует этого допускать. Нам нужно встретиться и поговорить. Нам обоим нужно!

– Да, хорошо. Но ведь уже очень поздно…

– Подъезжайте на Театральную площадь. Туда, к скверику, где сегодня стояла моя машина. Вас будут ожидать и отвезут ко мне.

– Отвезут к вам? Только предупреждаю, Теймураз Вахтангович: при малейшей провокации с вашей стороны или со стороны ваших людей…

– Ну за кого вы меня, честное слово, принимаете? За идиота, что ли? Напрасно.

– Я не принимаю вас за идиота.

– Вот и чудесно. Так вы приедете?

– Хорошо. Через час я буду ждать на том самом месте, где стояла ваша машина.

– До встречи.

Я специально оставила себе запас времени, чтобы по базам данных МВД и налоговой службы посмотреть, что же, собственно, представляет собой человек, на встречу с которым мне придется сейчас ехать. Отношения с ним у меня определенно не складывались, так что стоило подстраховаться.

Но, по-моему, насчет тетушки он говорил правду. Или, по крайней мере, часть правды. В какую же неприятность она влипла? Или, быть может, я напрасно поднимаю тревогу? Нет. В таких случаях лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится. Лучше немного перестараться, чем роковым образом опоздать, упустить время, погубить себя и других.

Мысли текли, а мои пальцы работали – бегали по клавиатуре, вводя коды доступа. А в голове мелькнуло: что, если запросить самый авторитетный свой источник информации? Но злоупотреблять им не следовало, и я решила, что не стоит спешить. Человек, которого я по праву считала самым авторитетным источником сведений, не любил, когда его беспокоили по пустякам. Михаил Иванович Куницын, один из бывших моих руководителей по «Сигме», а ныне вице-президент Союза телохранителей РФ, проживал сейчас в Москве. Сам этот факт ничего не определял, но то, что Михаил Иванович имел доступ к секретному порталу ФСБ, где было досье на все и вся, было важно.

«Нет, – подумала я, – еще не время. И что я запрошу сейчас у Куницына? Данные на Кешолаву? Так не думаю, что есть на него нечто такое, чего нет в ментовских базах. Тетушка пропала? Так ведь Куницын, сидя в Москве, не может ее найти быстрее, чем я. К тому же он насмешник. Скажет: мол, за плюшками пошла твоя тетушка в круглосуточный супермаркет, скоро вернется. Нет, Куницына тревожить пока что не стоит».

Теймураз Вахтангович Кешолава оказался куда более чист перед законом, чем я полагала. У него даже судимостей не было. Более того – он исправно платил налоги, не имел трений с правоохранительными органами, а имеющийся у него пистолет был снабжен лицензией, выданной по всем правилам. За спиной у него, кстати, была служба в десанте, Кешолава имел звание старшего лейтенанта запаса. В данный момент – не знаю, насколько данные соответствовали истине – Теймураз Вахтангович занимался частным предпринимательством и предоставлял охранные услуги. Его фирма «Контроль-С «занималась охраной объектов недвижимости и ценных грузов ближнего и дальнего следования.

Так что ничего страшного из того, о чем говорили касательно Кешолавы Максим Максимыч и Микиша, в информационной базе МВД по Волгоградской области не содержалось.

«Да этот Кешолава просто ангел во плоти, – подумала я. – Или же он хорошо подмазывает волгоградских ментов и налоговиков, вот те его по бумажкам чистеньким протаскивают. Но ведь у него ни единой проблемы с органами не было! Это даже для самого законопослушного бизнесмена средней руки редкость. Наши умельцы всегда найдут, за что зацепиться и если не к уголовной, так к административной ответственности привлечь и под штрафы подвести…»

Так или иначе, но Кешолава не проходил по оперативной категории «авторитет», куда его опрометчиво зачислили Максим Максимыч и Микиша.

Вооружившись подобными выводами, я отправилась на место назначенной Теймуразом Вахтанговичем встречи.

Глава 6

Кешолава не обманул: на указанном пятачке действительно ждала машина, которая отвезла меня, впрочем, за три квартала от места встречи, а потом невозмутимый Бессонов-Бизон провел меня во двор и проводил на второй этаж сталинского дома, где у открытой двери уже ждал Кешолава.

– Проходите, Евгения Максимовна. Вас не смущает, что вы в такой поздний час приехали в дом почти незнакомого мужчины? Прошу меня простить за столь неурочное приглашение.

– Честно говоря, мне не до условностей. Да и ваша галантность, Теймураз Вахтангович, не совсем уместна.

– Галантность никогда не бывает лишней.

– Быть может. Но в данный момент меня интересует только местонахождение моей тетушки. Надеюсь, когда вы говорили по телефону, что ни при чем, вы просто находили, что это не телефонный разговор? Она здесь?

– Нет, к сожалению, я говорил правду. Я не знаю, где ваша тетушка, и вообще не имел возможности ее видеть. Евгения Максимовна, если уж вы невольно оказались вовлечены в это дело и даже успели пострадать от него, я должен вам кое-что объяснить.

– Да. Хорошо. Я затем сюда и приехала.

– Честно говоря, я сам многого не знаю, не понимаю…

– Не самое лучшее начало для откровенной беседы, – перебила я, не удержавшись.

– Нет, напротив, хуже было бы, если бы я все знал и понимал. Словом, мы должны помочь друг другу. Вы постараетесь помочь мне, я – вам.

– Ну, говорите.

– Так вот, Женя… Позвольте, я буду называть вас по имени? – спросил Кешолава, и я кивнула. – Я знаю о вас не так чтобы много. Меня к вам направили. То есть сделали так, чтобы я к вам обратился.

– Кто?

– Все по порядку, не спешите. Вам ведь неизвестно, кто я такой и чем занимаюсь?

– Ну, – усмехнулась я, – почему же? Вы, господин Кешолава, занимаетесь охранным бизнесом, у вас своя фирма, носящая название «Контроль-С».

– Совершенно верно, – с ноткой удивления сказал мой собеседник. – А вы еще говорите, что не общались с Кораблевым и Хрущевым. Откуда бы тогда вы это знали?

– Примитивный подход, Теймураз Вахтангович. Кораблев тут совершенно ни при чем. А я вообще человек информированный.

– Да, знаю. Слышал. Вы ведь в некотором роде моя коллега?

– Да. Только у вас фирма, а я сама по себе.

– Но некоторые говорят, что вы, быть может, стоите целой фирмы.

– Не стану этого отрицать. Хотя бы из тщеславия.

– Ну вот и прекрасно. А теперь перейдем к делу. Женя, вы, разумеется, слышали об убийстве Вадима Косинова? Громкое дело, про него и сейчас много пишут.

– Вы сами ответили.

– Значит, слышали?

– Да.

– Вадим Косинов работал в учреждении, которое охранялось моей фирмой. До девяностых годов это был исследовательский институт, курируемый чуть ли не КГБ, а потом, с начала девяностых, – не пойми что. Ну, как и во всей стране. Так вот, моя фирма охраняла даже не сам корпус, а прилегающие территории: въезд, ворота, стоянку автомобилей. А так как учреждение режимное, то внутри у них была своя охрана.

– Понятно.

– Не говорите гоп. Я сотрудничал с этой конторой два года и до сих пор толком не знаю, чем они там занимаются. Говорят, сейчас опять пошли госзаказы, как раньше, так что там собрались восстанавливать НИИ в полном объеме. Словом, продлять наше сотрудничество они не стали, контракт моей фирмы с учреждением истекает в конце месяца. Но примерно три недели назад со мной захотел встретиться человек, который, кажется, многим в этом учреждении заправляет. Фамилия его Фомичев. Этот Фомичев вообще очень скользкий тип. Такой внешне мягкий, вкрадчивый, я бы даже сказал – неприметный, глаза за очками прячет…

– Старая гэбэшная манера, – отметила я.

– Вот именно. Манеры у него еще те. Господин Фомичев попросил меня установить слежку за неким молодым специалистом их конторы. Догадываетесь, что этим специалистом был как раз Вадим Косинов? Я лично не удивился, но в рабочем порядке спросил, на предмет чего я должен наблюдать за Косиновым. Фомичев поулыбался и ответил, что мои сотрудники, то есть наиболее профессиональные и ответственные из них, должны отследить контакты Косинова, с кем он встречается, с кем дружит. Но просил к нему самому не приближаться, никаких несанкционированных шагов не предпринимать.

– Следить, но не приближаться и шагов никаких не… Забавно, – выговорила я. – Этот ваш Фомичев большой шутник.

– Вы еще не слышали о главных его шутках. Я согласился следить за Косиновым, и мои лучшие спецы включились в работу. Не скажу, что она была очень сложной, потому что тот особенно ни с кем не общался. Кажется, он был вообще немножко блаженненький. Они все, эти ученые, с прибабахом. – Кешолава снисходительно усмехнулся, когда произнес последние слова. – Но самое занимательное было впереди. В один прекрасный день, а было это за два дня до смерти Косинова, вызывает меня к себе Фомичев и говорит: «Дорогой Теймураз Вахтангович, вы не работник, а хрен с горы!» – «Что такое?» – удивляюсь я. «Дело в том, что из корпуса пропал ноутбук с секретной информацией». Я поинтересовался, при чем тут я, если внутренняя охрана здания – дело не моей конторы. На что получил ответ, что в моей компетенции – проверять выезжающие с территории машины. В общем, валил Фомичев, что называется, с больной головы да на здоровую. Я ничего не понимал. Какой ноутбук? Какая информация?

– Неприятный тип этот ваш Фомичев.

– Да уж конечно! И главное, какие джеймсбондовские глупости лепит: «Ноутбук с секретной информацией»! Что за бред? – Кешолава тихо, но вполне разборчиво выругался под нос и продолжал: – Словом, сделали меня крайним по всем пунктам. Оказалось, что у Фомичева крепкие связи и в ФСБ, и в мэрии, и где бы то ни было вообще! Он дал мне понять, что если ноутбук не будет найден, то мне можно проститься со своей фирмой. Я такого наката на себя даже в бандитские времена, когда беспредельщики шарили, не припомню! Главное, безо всякой на то причины! – Кешолава протер платочком лоб, на котором выступили капельки пота. – Словом, обязали меня искать этот чертов ноутбук, дали подробное его описание, конфигурацию, даже возможные заставки на «рабочем столе», на экране, перечислили. Пришлось поднимать список тех, кто выезжал с территории учреждения за те сутки, когда ноутбук пропал. Если он вообще пропадал…

– И что же?

– У нас такой порядок, что сотрудники их конторы должны регистрировать свои автомобили у дежурного, а им всегда был человек из моей фирмы, – сказал Кешолава. – А как раз в тот день Косинов приехал на новом «Рено». Мой сотрудник машину тщательно осмотрел, как положено, и внес в список. «Рено» проехал во внутренний двор. Там, знаете, так устроено: корпус идет замкнутым четырехугольником, контроль на входе в него жесткий, но во внутренний дворик из корпуса можно пронести что хочешь. Хоть корову. Наружу только вынести нельзя.

– Ну и что с этим ноутбуком?

– Вызывает меня к себе Фомичев вторично, на следующий день уже, рвет и мечет, говорит, что ноутбук нашли в туалете корпуса, он разбит, а с жестких дисков вся информация стерта. И тут Фомичев начал со мной откровенничать: говорит, что, хоть ноутбук и не покидал дворика, как-то произошла утечка информации, причем такого ее объема, что на дискете и даже на диске лазерном не пронесешь. Как уж он установил эту утечку информации, он мне не сказал, но говорил только, что я должен немедленно найти Косинова и проследить за его… гм… передвижениями.

– По-моему, Фомичев вас использовал самым грубым и беззастенчивым образом, – сказала я.

– Да. А я сразу не понял. Надеялся, что они продлят контракт по охране, если я буду все делать, что мне Фомичев говорит. Деньги-то приличные платили. Словом, продолжил я слежку за Косиновым. Ничего предосудительного за ним замечено не было, да и ездил-то он из дома – на работу, с работы – домой. И все. Анахорет такой…

– А потом его убили. Вы имеете к этому какое-то отношение?

Кешолава поднял на меня тревожный взгляд черных глаз:

– Я? Отношение? Да что вы! Мне Фомичев сказал только… что…

– Что?

– Что я должен угнать «Рено», который купил Косинов и на котором с недавних пор ездил.

Я некоторое время задумчиво смотрела на Кешолаву, а потом спросила:

– Угнать?

– Да.

– Но как же Фомичев объяснил вам необходимость угнать машину? У вас ведь, насколько я знаю, трений с милицией не было никогда, а тут и лицензию отозвать могли, и вообще… Крупные неприятности вы могли нажить.

– Да, все так. Но Фомичев…

– Загипнотизировал он вас, что ли, этот злополучный Фомичев?

– Ну… не знаю. Он сказал, что «Рено» следует перегнать со стоянки, где его оставляет Косинов, во внутренний дворик корпуса НИИ. Причем сделать это лучше мне самому с ближайшим помощником.

– С Бессоновым?

– Вот его-то Фомичев и назвал.

– Все понятно. И вы согласились?

– А куда бы я девался? Этот…

– Ясно, Фомичев! Он просто какой-то злой гений ваш. Вот только не понимаю, с какого перепугу я тут приплелась. Хоть убейте, не понимаю.

– Да я и сам…

– Ну так что у нас с угоном-то?

– Тут вот какая штука. В ту ночь Косинов машину не на стоянку поставил, а прямо под окнами своего дома. И ее оттуда… угнали, в общем.

– И вы предположили, что это сделали Кораблев и Хрущев?

– Кораблев-то, ваш братец, как раз в том доме и живет! – воскликнул Кешолава.

– И само собой напрашивалось предположение, что автоугонщик по кличке Костюмчик и умыкнул злополучный «Рено», роль которого в этой истории я никак не могу понять.

– Я – тоже. Когда Фомичев узнал, что «Рено» угнали буквально из-под моего носа, он был в ярости. А вечером того же дня убили Косинова. А так как мои люди постоянно вели за ним слежку, то…

– То Фомичев обвинил в убийстве вас.

– Не обвинил, а только сказал, что он легко может меня засадить. Вот я сейчас разговариваю с вами, Женя, и сам вижу, насколько все тут шито белыми нитками, даже непонятно, чего я так испугался. Наверное, только потому, что сейчас здесь нет Фомичева.

«Да что ж за исчадие ада такое, этот Фомичев? – подумала я. – Кешолава просто трясется при одном воспоминании о нем».

– И что же еще выкинул Фомичев? – поинтересовалась я. – Хотя знаю: он потребовал найти «Рено». Дело, кстати, довольно мутное. Сейчас столько угонов происходит, девяносто процентов машин так и не находят, а тут, видите ли, – найди ему «Рено», и все!

– Фомичев подкинул мне ключик, – пояснил Кешолава, – сказал, что скорее всего это дело рук известных ему автоворов, и дал телефон следователя Грузинова. А тот прямо заявил, что «Рено» наверняка умыкнули некто по кличке Костюмчик и его подельник Микиша, завзятые угонщики, спецы по любому виду автосигнализации.

– И вы стали рыть в этом направлении. А потом, когда Костюмчик и Микиша от вас сбежали, приехали сюда, в Тарасов.

– Да, и данные о вас, и совет к вам обратиться дал мне…

– Только не говорите, что Фомичев! Этот человек меня интригует на редкость, а ведь я его еще ни разу не видела. Сдается мне, он вертит людьми, как марионетками.

– Как тряпочками для протирания пыли, – буркнул господин Кешолава. – Пыль убирает, тряпочку выкидывает, и никаких проблем.

«Дело-то, оказывается, не такое нудное, как могло показаться сначала, – подумала я. – Правда, у меня пока не было причин в него лезть. И не полезла бы, если б не тетушка. Наверняка ее исчезновение хоть каким-то боком, да связано с визитом Кешолавы в Тарасов. Нет, он-то сам может быть и ни при чем. Как я погляжу, Кешолава за себя трясется не меньше, чем мои неожиданные гости Микиша и Костюмчик, братец мой Максим Максимыч».

– И еще, – снова заговорил как-то печально молчавший Кешолава. – Когда Фомичев советовал обратиться к вам, он сказал, что до него – на его месте – был ваш отец, генерал-майор Охотников.

– Что значит – на его месте?

– Наверное, он хотел сказать, что ту работу, которую он сейчас курирует, перед ним курировал ваш, Женя, отец.

– Ну, нагородили, – покачала я головой. – Черт ногу сломит. Особенно с этим вашим демоническим Фомичевым.

– Да мне кажется, что сам черт не рискнет с Фомичевым связываться. Побоится.

– Очень хорошо, – скептически сказала я. – Но только от ваших откровений не много ясности прибавилось. Я до сих пор не могу понять, какое ко всему этому касательство имеет моя тетя.

– Ну почему же, – пожал плечами Кешолава, – имеет, и самое прямое. Она ведь родная сестра генерал-майора Охотникова. Так что имеет.

– Не так страшен… Фоми-че…о-оррт, как его малюют, – двусмысленно вытянула я. – Впрочем, сейчас мне хоть стало ясно, зачем вам понадобились Костюмчик и Микиша. Они, стало быть, знают, где находится машина «Рено», которая непонятно зачем так жутко понадобилась Фомичеву. Что ж там за «Рено» такой, если из-за него чуть не угрохали Кораблева и Хрущева?

Последняя моя фраза была явно неосторожной. Кешолава стукнул кулаком по столу и воскликнул:

– Нет, вы и теперь будете говорить, что в упор не видели этих двух типов? Откуда ж тогда вы знаете, что их… гм… чуть не угрохали?

– Одну минуту, – сухо остановила его я. – Кажется, я и не утверждала, что их не видела. Сказала только, что не знаю, где они находятся в данный момент. И это – совершенная правда, с ней не поспоришь. Я действительно не знаю, где они и где…

Я хотела сказать: «где этот „Рено“, но тут же в памяти всплыли слова Максима Максимыча: „Что ж нам делать оставалось? Отогнали ее за старую лесопилку и замаскировали, там никто и не подумает искать…“ Старая лесопилка в поселке Ровное Волгоградской области – вот где спрятан автомобиль покойного Вадима Косинова. Автомобиль, который очень хочет заполучить некто Фомичев, судя по отзывам Кешолавы – очень влиятельный человек… Не из спецслужб ли? Похоже, что так.

– Теймураз Вахтангович, я думаю, нам нужно как-то договориться, что мы делаем дальше, – сказала я. – Если честно, то у меня нет особого желания с вами связываться, но все-таки я постараюсь вам помочь, а вы помогите мне. Я должна увидеть свою тетю живой и невредимой, понятно? И если вы всеми своими предыдущими тонкими намеками на толстые обстоятельства хотели указать на людей Фомичева, которые якобы и могли похитить Людмилу Прокофьевну, то я вас поняла. Сколько вы собираетесь быть в Тарасове?

Кешолава кашлянул и стал усиленно протирать платочком свои очки. Наконец водрузил их на переносицу и проговорил:

– Сами понимаете, у меня пока что нет ни малейшего желания возвращаться в Волгоград. Я боюсь. Я редко когда боялся в жизни, но сейчас смело…

– Смело? – с легкой иронией переспросила я.

– …смело признаюсь вам в том, что мне страшно. Те, кто убил Косинова, по-моему, способны на все. Я понимаю, можно застрелить или зарезать, но чтобы продуманно и хладнокровно раздавить железобетонной плитой человека в машине, как… как улитку в панцире, – это уж слишком!

– И вы предполагаете, что Косинова убили как раз люди Фомичева, а вас подставили или могут подставить таким манером, что мало не покажется?

– Я ничего не хочу предполагать. Я думаю, что спокойнее будет, если я ничего не буду предполагать.

– И все-таки, – сказала я, – что велел вам передать мне Фомичев?

– Ничего, – ответил Кешолава. – Он вообще мало говорит. А если дает что-то понять, то может сделать это без слов.

«Понятно, – подумала я, – не говорит, а ставит людей в такое положение, что до них доходит куда лучше всяких красноречивых и убедительных фраз. У меня пока что не такое положение, но кто его знает, что будет дальше, кто бы за всем этим ни стоял: Фомичев ли, черт, дьявол…»

– Веселый у нас с вами разговор получился, Теймураз Вахтангович, – сказала я. – Ну хорошо. Я вам помогу.

– Я готов заплатить сколько нужно! Я ведь знаю и слышал, что вы…

– Давайте этот вопрос умнем как-нибудь позже, – прервала его я. – Скажем, через несколько дней. Но, откровенно говоря, никто не просил у меня содействия так своеобразно и туманно. Ведь вообще-то я – бодигард.

– Ай, не надо, – сказал Кешолава, и впервые за все время нашего общения в его голосе промелькнуло нечто отдаленно напоминающее грузинский акцент. – Мы поняли друг друга. Проклятый «Рено»! Хотел купить себе «Порше», отложил деньги, но теперь я от этих французских тачек – как черт от ладана!..

– Это понятно, – отозвалась я, – очень даже вас понимаю, Теймураз… Мне пора.

– Я распоряжусь, вас довезут до площади, до вашей машины.

– Спасибо, – кивнула я головой.

Глава 7

Возвращаясь домой, я не могла выйти из состояния глубоко тревожной задумчивости, отдающей даже внешними, физическими побочными эффектами: конвульсивным переплетением пальцев, холодом в позвоночном столбе, растекающейся ватной пустотой в коленях. Ситуация засасывала, как болото, обволакивала тянучими флюидами заинтересованности, тревоги, пытливого желания понять и разобраться. И мне не избавиться от этого состояния, пока проблема не будет решена. А проблема у меня по-настоящему одна: вернуть тетю Милу. Все остальное – не более чем следствия, точнее – слагающие этой проблемы.

Открывая дверь квартиры, я на мгновение подумала: а вдруг все это ерунда, вдруг я сейчас войду на кухню и до меня донесется запах пирогов, я увижу хлопочущую за плитой тетушку и услышу ее укоризненное: «Ну опять ты, Женя, где-то шляешься, а ведь время такое, полно пьяных и хулиганов!» И сколько ей ни втолковывай, что при моей квалификации встреча с пьяным хулиганом – что слону дробина, все равно ничего не докажешь.

…Нет. Квартира была пустой и темной. Тишина вставала из углов, звенела в ушах тоскливо и неуловимо, длинные тени от света, проникавшего в окна, казались наброшенными на пол, на стены серыми простынями.

Тети не было.

Я мрачно уселась на диван и задумалась. В конце концов, мне бы сейчас помогло даже известие о том, что тетушка жива и здорова. Но ведь нет – молчат, гады.

Теперь о Фомичеве. Тут, кажется, как раз тот случай, когда придется прибегнуть к помощи Куницына, особенно если учесть, что Фомичев, верно, знал моего отца и даже в какой-то степени является его преемником. Кем может являться этот человек, так запугавший Кешолаву, который, верно, совсем не робкого десятка? Скорее всего, он из спецслужб. Многое зависит от того, чем занимаются в том пресловутом «корпусе», откуда, по словам того же Фомичева, произошла утечка информации.

Откровенно говоря, слова Кешолавы можно принимать на веру только частично или вообще не принимать. Даже если предположить, что он говорил стопроцентно искренне, то и в таком случае едва ли следует воспринимать его сведения как истинные. Судя по всему, Фомичев «обстряпал» этого грузина как хотел. Говорил ему только то, что было нужно, отсюда и столько нестыковок и темных мест. А если прицепить сюда же и Костюмчика с Микишей, так некстати влезших в дело с Косиновым, то ситуация вообще неудобоваримая. Вопросов масса. Почему так прицепились к «Рено» покойного? Зачем Фомичев просил Кешолаву угнать машину? К чему слежка за Косиновым? Зачем такой опасный и неудобный способ устранения Вадима? Почему Фомичев предпочитает действовать руками Кешолавы, хотя его руки в данном деле столь неумелы и попросту нетехнологичны? Наконец, при чем тут моя тетя… да и я сама, если уж говорить начистоту, господа!

Ведь нельзя же все, в самом деле, списывать на то, что мой отец когда-то действительно мог курировать ту работу, которую проводит сейчас Фомичев. Я мало знала о том, чем занимался генерал-майор Охотников. Он справедливо полагал: чем меньше члены его семьи в курсе его дел, тем лучше и безопаснее для них самих. Я сама придерживаюсь того же принципа: чем меньше тетушка знает о моей работе, тем лучше для нее.

А тут – вот так…

Ну и, наконец, последний вопрос: где сейчас Максим Максимыч и Микиша, сняли они себе квартиру или нет? При их наклонностях парни вполне могли промотать те деньги, которые я им по глупости дала. Вот уж воистину обременительная парочка!

Так или иначе, но вывод напрашивается один: придется ехать в Волгоград и в Ровное и во всем разбираться самой. Едва ли можно обойтись без этой поездки, потому что ход событий подталкивает меня к тому.

…Ход событий, срежиссированный кем-то очень предусмотрительным… Но сейчас от меня требуется только одно: хорошенько выспаться. Я, не раздеваясь, упала на диван и тотчас же заснула.

Наутро я позвонила Куницыну в Москву.

– Доброе утро, Михаил Иванович. Охотникова вас беспокоит. Как вы там?

– Здравствуй, Женя. Помаленьку скрипим. Не съела еще ржа.

– Да ладно вам прибедняться, Михал Иваныч. Знаю я вашу ржу. Наверно, до сих пор чуть ли не ломом подпоясываетесь. И десять из десяти в тире, не целясь, выбиваете.

– Конечно, поддерживаю форму по мере возможности. А ты как? Не собралась еще замуж-то?

– Это перманентный процесс, а вот вы все шутите.

– Как поживаешь? Нормально, сносно? Есть что новое?

– Да… нет… ну, некоторым образом.

– Исчерпывающий ответ, ничего не скажешь. На все случаи жизни, что называется. Он мне напоминает анекдот про программиста, который каждый вечер ставит на прикроватной тумбе два стакана: один, с водой – на случай, если ночью захочется пить, другой, пустой, – на случай, если пить не захочется.

– Нет, я не… у меня тут, в Тарасове…

Я замялась. Он подхватил с огоньком:

– Или, может, в столицу намылилась, на ПМЖ? А что, приезжай, поможем.

– Помощь бы действительно не помешала, только ехать для этого в Москву совершенно не обязательно. Дело в том, Михал Иваныч, что исчезла моя тетя.

– Сестра Максима Прокофьевича? Как исчезла? Ты отработала все концы?

Голос моего собеседника мгновенно посерьезнел. Скупые, бесцветные интонации указывали на то, что Куницын по-прежнему в силе и логика его, как всегда, несокрушима.

– Да вот так. Просто. Уже вторые сутки дома нет. Я уж везде, где можно, искала. Документы у нее при себе, и, если бы, не дай бог, с ней что на улице приключались, мне бы тотчас позвонили. А так – ничего. Но это еще не все, Михал Иваныч. Дело касается моего отца. И его работы в Волгограде, когда…

– Вот что, Женя, – перебил меня Михаил Иванович. – Если тебе действительно важно что-то об отце выяснить, то садись на самолет, на ближайший рейс, и дуй ко мне. Не телефонный это разговор – про твоего отца и Волгоград. Ты должна меня понимать, ты же подкованный человек. Ну как?

– Хорошо, – решительно выдохнула я. – Договорились, Михаил Иванович. Буду сегодня же!

Для большинства граждан России слова «нужно посоветоваться с шефом, с Михал Иванычем» будут прямым отсылом к классической «Бриллиантовой руке» и папановскому Лелику. Но в моем случае «посоветоваться с шефом, с Михал Иванычем» доходило до комической буквальности. Один из моих кураторов по «Сигме», полковник Михаил Иванович Куницын, с уходом из спецслужб подался в частный бизнес и создал свое охранное агентство. При этом агентство Куницына было своеобразным кадровым центром для представителей нашей профессии, а сам Михаил Иванович являлся еще и вице-президентом Общества телохранителей РФ.

Куницын был довольно близко знаком с моим покойным отцом и даже некоторое время служил под его началом. Тут наблюдалась некоторая преемственность поколений: генерал Охотников был командиром Куницына, Куницын же стал командиром его дочери. Надо признать, что Михаил Иванович был благодарный и ответственный человек, так что все его знания, навыки и громадный опыт были без остатка отданы мне. Как никому, быть может, из всех тех, кто имел счастливую возможность попробовать себя под руководством этого замечательного человека.

Выйдя, так сказать, на заслуженный отдых и став частным лицом, Куницын и тут меня не оставил. Много раз он помогал мне. Много раз снабжал информацией, которая в результате оказывалась ключевой в решении той или иной стоящей передо мной задачи.

Куницын много раз предлагал мне вернуться в Москву и гарантировал хорошую работу, тем более что женщина-телохранитель высокого уровня – единица раритетная и востребуемая. Тем не менее я отказывалась. Не могу сказать, что я совсем уж не люблю Москву, но не знаю… не столичный я человек, наверное. А еще из принципиальных соображений или из простой гордыни: лучше быть первым в деревне, чем вторым в великом Риме.

Тем не менее ситуацию с появлением на моем горизонте таинственного и могущественного Фомичева, исчезновением тетушки и приездом в Тарасов незадачливого Кешолавы я твердо решила провентилировать с «шефом, Михал Иванычем». Давно-давно не сводила нас судьба лично. Я не видела его года полтора, но была совершенно уверена, что он меня прекрасно помнит. Люди, которых судьба свела в такой структуре, как особый отряд спецназа «Сигма», не забывают друг о друге. Тем более что все это время я сохраняла с бывшим начальником контакт и часто консультировалась с ним по информационным и оперативным вопросам. Конечно, он мне поможет.

Рейсом Тарасов – Москва я вылетела в столицу. Уже через два часа я на поезде добралась из Домодедова до Павелецкого вокзала, а там поймала такси, которое и довезло меня до нынешнего места работы Куницына.

Штаб-квартира Общества телохранителей России занимал целый этаж высотного дома на Звездном бульваре. Последний раз я была тут около трех лет тому назад, но последняя встреча с Михаилом Ивановичем происходила не здесь.

Впрочем, я без труда нашла кабинет, который был мне нужен.

– Добрый день, Михаил Иванович.

– Здравствуй, Женя. Ну так что у тебя такое стряслось?

– Проблемы, Михаил Иванович. Не сказать, чтобы совсем уж серьезные, но неприятные.

– А что ты там говорила о работе генерала Охотникова, своего отца, в Волгограде? Тебе это зачем?

Я присела на краешек стула и произнесла:

– Да тут такое дело… Вы, конечно, слышали об убийстве некоего Вадима Косинова в городке Ровное Волгоградской области?

– Ровное? Косинов? Подожди… – Куницын нахмурил брови. – Это где что-то с грузом ответственности в виде плиты?

– Нет. С «давлением общественного мнения», если приводить точную цитату.

– Я в это дело не посвящен, – быстро сказал он. – Следствие ведет облпрокуратура Волгоградской области, собираются подключить Генеральную.

– А ФСБ?

– Я не в курсе, – отрывисто ответил он.

Давненько мне не приходилось слышать от Михаила Ивановича словосочетаний типа «я не в курсе». Давненько.

– А какое это имеет отношение к исчезновению твоей тети?

– Я пока что сама не разобралась. Честно говоря, к нам в город явился некий Кешолава, который меня и озадачил.

– Кешолава?

– Да, фамилия у него такая… замысловатая. Да еще зовут Теймураз Вахтангович. Так что лицам с дефектами речи к нему лучше и не обращаться совсем. Но это еще не все…

– Ты не перескакивай с пятого на десятое, Женя. Давай по порядку. С чего все началось-то?

– А началось все с визита к нам домой некоего господина Кораблева, автоугонщика-рецидивиста по прозвищу Костюмчик, и его коллеги с политически известной фамилией Хрущев. Он же – Микиша. Костюмчик по совместительству оказался побочным сыном моего отца Максима Прокофьевича Охотникова.

– Что?..

– Да я сама, честное слово, до сих пор как-то не… Словом, ситуация развивалась следующим образом.

И я повела свой рассказ.

Михаил Иванович слушал меня очень внимательно, не перебивая. Когда я закончила, он погладил свой тяжелый квадратный подбородок, поросший седоватой двухдневной щетиной, и покачал головой. Судя по появившимся глыбистым желвакам на широких, калмыцкого типа, скулах и по морщинам на высоком лбу, Куницын пребывал в озабоченном, тревожном недоумении. Напряженный взгляд его небольших, широко расставленных серых глаз буравил полированную поверхность большого рабочего стола, потом вскинулся на меня и пытливо изучал мое лицо около минуты.

– Н-да, история…

Михаил Иванович Куницын поднялся во весь свой внушительный рост и пару раз прошелся взад-вперед по просторному кабинету, в котором из мебели наличествовал только упомянутый стол с ноутбуком и принтером-модемом-сканером на нем, а также кожаный диванчик для посетителей и большой, до потолка, дубовый шкаф с документами. Этот шкаф стоял тут и три года назад, а в картотеке, которую он содержал, хранилась в том числе информация и на меня. Картотека давно переведена в электронный вид и внесена в соответствующую базу данных, но Куницын не желал расставаться с бумагами и упорно держал их в шкафу. Президент Общества телохранителей, прямой начальник Михаила Ивановича, давно махнул рукой на упрямство в этом вопросе своего первого зама.

– Как, ты говоришь, зовут того типа?

– Его зовут Кешолава.

– Нет, он меня интересует куда меньше. Я спрашиваю о личности, что вогнала Кешолаву в такой страх. Фомичев, верно?

– Да.

– Фомичев, Фомичев… – Куницын явно рылся в своей огромной памяти, содержавшей сотни и тысячи имен ответственных людей из спецслужб и за пределами деятельности оных. – Я знаю одного Фомичева, который служил в ГРУ. Я знаю Фомичева, который курировал владивостокский НИИ биохимии. Есть, кажется, еще Фомичев, который… впрочем, нет, тот – Фомин. Ну вот тебе навскидку два имени. Можно, конечно, детально просмотреть досье на всех Фомичевых. Но вот только… Женя, ты уверена, что тебе нужен доступ к такой информации?

– Еще бы!

– Тебе что, нужно знать, что именно твой отец курировал в Волгограде?

– Да.

– Я, конечно, могу рассказать тебе и так, не поднимая досье, потому что вся деятельность Максима Прокофьевича, по крайней мере, ее проницаемая часть, у меня вот здесь. – Куницын постучал полусогнутым пальцем по своему просторному лбу. – Но ты не хуже меня понимаешь, что сия информация абсолютно не подлежит разглашению, даже, извини меня, в прокуратуре и МВД. Это государственная тайна. Меня притянут за жабры сразу же, хотя я уже на покое. Я тебе доверяю, но все-таки…

– Михаил Иванович, когда я летела к вам в Москву, то была совершенно уверена, что обращаюсь к тому самому единственному человеку, который может ответить на мои вопросы исчерпывающе, – с улыбкой сказала я. – Тем более вы меня хорошо знаете. Я не человек со стороны, у меня «сигмовская» закалка. К тому же… Ну что в наше время может составлять такую уж страшную тайну? По-моему, сейчас разглашается все, что угодно.

– Ну, не скажи. Я думаю, наши сами пускают такие слухи: мол, секретничать уже не с чем, дескать, все разглашено, все пущено по ветру. «Утка» для потенциальных противников. Нет более безопасного соперника, чем тот, который полагает, что он держит тебя за горло. Сама не помнишь разве?

– Обучали. Так что же все-таки курировал мой отец в Волгограде?

– Хм… Но учти – я тебе ничего не говорил. – Куницын настороженно взглянул мне в лицо и продолжил: – Так вот, Женя, в Волгограде находился так называемый НИИ-8, занимавшийся проблемами генетики и биохимии. В частности, он отвечал за разработку темы, обозначенной под условным названием «Поиск и задействование гена регенерации».

– Так-так, – протянула я. – Ненаучно-фантастическая популярка. Регенерации – это выращивать новые ручки-ножки, что ли?

– Почему же «ручки-ножки»? Почему же – «ненаучно»? В этом НИИ была вполне научная постановка вопроса. И, что самое характерное, вполне научное его решение. У меня нет полных данных об итогах разработок в «восьмерке», и вряд ли можно получить к ним доступ. Я только знаю, что в восемьдесят девятом работы были заморожены на неопределенное время, а твой отец получил новое назначение. Правда, он предпочел выйти в отставку. Это произошло не в последнюю очередь благодаря тому, что разразилась некрасивая история с неким Долинским. Андрей Петрович Долинский был научным руководителем проекта «Ген регенерации». Так вот, он отказался продолжать работу, а потом откровенным манером сбежал. Кстати, Долинский до сих пор не найден, и в мертвых он тоже не числится. А так как этот человек был мозговым центром работ, то весь проект после его исчезновения накрылся медным тазом. В прежние годы случись такое, скандал был бы невероятным, а так как уже начиналась жуткая неразбериха с кадрами и вообще в высшем руководстве, то генералу Охотникову, твоему отцу, удалось избежать крупных неприятностей. Он просто вышел в отставку, чему был доволен. Он мне сам это говорил.

– Ясно. А что же с геном регенерации? Название-то, конечно, у всех на слуху, подобные исследования много где проводили. Только теперь ген регенерации вообще воспринимается как нечто патриархальное, немодное. Сейчас все больше клонированием ученый народ увлекся. И не абы какой клон тому народу подавай, а так сразу копию Иисуса.

Куницын хитро ухмыльнулся:

– Кто громко орет о своих достижениях, на самом деле вряд ли чего достиг. Декларирование – худший стимул для работы.

– Значит, в «восьмерке», волгоградском НИИ-8, чего-то достигли?

– Я ничего не скажу, – отозвался Куницын. – Не потому, что от тебя скрываю, а по той простой причине, что сам ничего не знаю. Я же тринадцать лет назад был всего-навсего майором, мне мало что доверяли. Да и вообще… до генерала так и не дотянул.

– Ну, как говорили, майор КГБ был равен общевойсковому генерал-майору – по степени лежащей на нем ответственности и по количеству вверяемой ему информации. И все же скажите мне, пожалуйста, что там у них с результатами работы?

– Определенные результаты были, – сказал Куницын. – Твой отец об этом, конечно, не распространялся, но, как я понял, там дошли до большего, чем, ну, к примеру… выращивать новый зуб взамен утраченного. Быть может, не «ручки-ножки» регенерировали, как ты уничижительно выразилась, но какой-то целостный итог имелся. Однако исследования прикрыли. И вот около двух или трех лет назад, я слышал, работы в «восьмерке» были возобновлены.

– После выборов, что ли?

– Да. По срокам совпадает. Я попробую, конечно, нарыть что-либо по последним исследованиям, но, боюсь, это будут самые общие вещи.

– Да мне общие и нужны! – воскликнула я. – О частностях нужно узнавать уже на месте!

Куницын глянул на меня поверх очков:

– Ты собралась в Волгоград?

– Там видно будет, – уклончиво ответила я. – В зависимости от того, какого рода информацию вы дадите.

– Ну хорошо, – произнес Куницын, пододвигая к себе ноутбук и пробегая пальцами по клавиатуре, – сейчас посмотрим, что можно узнать. Правда, придется мне повозиться минут с десять. Сама понимаешь, Женя, защитных программ столько нагородили, что просто так не пролезешь даже по делу.

– Так хакера наймите! – весело предложила я. – Какого-нибудь восемнадцатилетнего гения, ломающего коды доступа Пентагона.

– Эх, молодежь! Как у вас все просто.

– Да вы, Михаил Иванович, себя в старики-то не зачисляйте…

– Хакеры… Был у нас какой-то головокружительный спец, только-только после университета, да тут же так опрохвостился, что еле удалось его отмазать. Он, знаешь ли, влез в какой-то портал, за который нас Интерпол мог с потрохами сожрать. Хорошо еще, что им не удалось отследить, с какого сервера такие безобразия… В общем, паренька уволили. А ты говоришь – хакера нанять.

Несколько минут прошли в молчании, а потом Куницын сказал:

– Так. Ну вот тебе, кажется, твой Фомичев. Если это, конечно, он. Впрочем, тут все написано. Как думаешь, он?

Я глянула через его плечо и подтвердила:

– Наверняка он.

Это был Фомичев Георгий Артурович. Кстати, генерал-майор ФСБ, то есть в точно таком же звании, как и мой отец. Он был прописан в Волгограде, состоял в кадрах УФСБ по Волгоградской области, но подчинялся непосредственно центру. Генерал Г. А. Фомичев курировал, как было написано в досье, «текущие исследования и разыскания» Института генетики и биотехнологий. Сокращенно – ИГИБТ. Звучало, что и говорить, впечатляюще.

– Так я и полагал, – сказал Куницын, откидываясь на спинку кресла. – Никакой конкретики. Черт ногу сломит. Генная инженерия, биотехнологии…

– Михаил Иванович, – не удержалась и решила попросить я, – выведите на экран перечень научных сотрудников этого ИГИБТа. Если, конечно, его можно разыскать.

– Отчего ж нельзя? Сейчас попробуем. Что ж, пожалуйста. Вот тебе весь перечень, строго по алфавиту. Аспешинский, Борисов, Дерябин… м-м-м, а вот и буква «к»: Косинов, Круглов, Крейцман, затем Маркаров, Марков, Могильный… Ну и так далее. Только, сама понимаешь, Женя, эта информация – не для копирования. Так что запоминай, фильтруй, а на дискету или на диск – от этого уволь.

– Да я понимаю, Михаил Иванович. Мне бы полчаса на ознакомление со всей информацией по Фомичеву, по этому ИГИБТу, по всей структуре, которая находится в ведении Фомичева.

– А Косинов?

– О Косинове тоже хотелось бы узнать поподробнее.

– Да здесь о нем уже понаписали горы макулатуры.

– Я в курсе, что он кандидат биологических наук, что получал грант на пятьдесят тысяч долларов, что два года стажировался за границей, в том числе в Великобритании и США. Парень подавал большие надежды. Но все-таки хотелось бы конкретно знать, чем именно он занимался.

– Едва ли тут имеется подробное содержание его работы. Оперативная информация, досье, биография, прописка, набор стандартных характеристик, ну и плюс кое-какая дополнительная квалификация-документация. Типа наличия лицензии на огнестрельное оружие, водительских прав той или иной категории. Сама знаешь.

– И, наверное, по его автомобилю есть информация?

– Да уж наверняка. Вот, пожалуйста: «ВАЗ-2109» девяносто второго года выпуска.

– И все? – Я снова впилась глазами в экран.

– А тебе что нужно?

– Мне нужен, – медленно отчеканила я, – автомобиль «Рено» цвета морской волны. Вот как раз о его наличии у Косинова тут ничего не сказано…

Глава 8

От Куницына я вышла часа через три в странном состоянии. Наверно, такое же ощущение бывает у людей, которые досыта наелись, а теперь напились и физически чувствовали, как все многообразие съестного колышется в животе с такой интенсивностью, что даже нарушает работу вестибулярного аппарата. Меня тоже покачивало туда-сюда. Только у меня не желудок пищей, а голова была переполнена, перенасыщена информацией.

Ну что же, можно сказать, что я получила все, что только могла. Для начала работы этого было вполне достаточно. Я имела представление о том, в каком соотношении находились Фомичев и Косинов как работники института. Один курировал весь ИГИБТ, а второй возглавлял креативную группу и синтезировал выходные данные по исследованиям. Более подробных данных мы с Куницыным не нашли. Впрочем, с общей характеристикой исследований мы все же ознакомились и поняли из нее, что институт продолжал работы, начатые в НИИ-8. В пресловутой «восьмерке», которую курировал мой отец и где научную работу возглавлял Долинский. Только вместо генерал-майора Охотникова и доктора наук Долинского теперь в институте значились соответственно генерал-майор Фомичев и кандидат биологических наук Вадим Косинов. О последнем, правда, стоит упоминать уже в прошедшем времени.

Если предположить, что Косинов решил отказаться продолжать работу (как это, кстати, в свое время сделал Долинский), то логично заключить: он хотел предать огласке результаты исследований, за что, очевидно, и был устранен физически. Но все это, конечно, общие слова и туман. Куда более конкретным был злополучный «Рено», который настоятельно хотел заполучить Фомичев, тем не менее не бросая на розыски людей из спецслужб и милиции, а действуя с помощью Кешолавы.

Так или иначе – следует найти этот «Рено». Старая лесопилка у поселка Ровное… Старая лесопилка.

В Волгоград я направилась напрямую, без заезда в Тарасов. А что там, собственно, мне делать? Домой я прозваниваться пробовала, никто не снимал трубку: тетушки не было. Кешолава мне и без того сказал все, что знал. Кстати, теперь я знала гораздо больше его. А Максим Максимыч и его верный Микиша, верно, залегли на дно столь основательно, что пытаться выловить их – лишняя потеря сил и времени. Тем более и они, подобно Кешолаве, сообщили мне все, что знали.

Надо сказать, что, направляясь в Волгоград, я тщательно изменила внешность. Если учесть тот факт, что в «Сигме» я носила прозвище Хамелеон – за страсть к перевоплощениям и за искусство, с которым я это делала, – то получаса, которые отвел мне Куницын, и подручных косметических и гримировальных средств, которые я всегда и всюду возила с собой, мне вполне хватило.

Я сделала себе неяркую внешность провинциальной женщины лет тридцати пяти, под которую в ближайшем магазине купила себе одежду, очки и парик…

Прилетев в Волгоград, я взяла на автовокзале билет до поселка Ровное. Именно оттуда разбегались нити загадки, с которой мне довелось столь неожиданно столкнуться, именно там следовало искать злополучный автомобиль Косинова. Интересно, что же, собственно, в нем такое находится, если за ним изо всех сил охотится генерал Фомичев? По крайней мере, ни Максим Максимыч, ни Микиша ничего не обнаружили.

Я тряслась в автобусе около часа, хотя знала, что до Ровного около двадцати пяти километров и на попутке туда можно было добраться за пятнадцать минут. Но из соображений безопасности, быть может, несколько перестраховочных, я воспользовалась общественным транспортом и по дороге минут пятьдесят «наслаждалась» лицезрением народа, набившегося в раздолбанный автобус. Общество было еще то: озлобленные, сердитые на весь мир старушки, такие же серые, как пыль, которая толстым слоем лежала на сиденьях, на полу и на стеклах. Эта пыль оседала и на моих джинсах и ветровке, и благодаря ей (тоже посерев) я быстро «притерлась» к автобусному контингенту и стала неотличимой его частью.

Ровное – поселок городского типа, но таковым он числился только на бумаге, потому что ничего городского здесь не наблюдалось. Самым урбанизированным объектом данного населенного пункта была автобусная остановка – с одной стороны от нее раскинулась бензозаправка, а с другой – виднелся магазин с мутными стеклами.

«М-да… – протянула я про себя, выходя из автобуса. – Вот что значит – современные средства коммуникации и транспорта. Еще несколько часов назад я была в столице, в кабинете Михаила Ивановича Куницына, перед ноутбуком, высвечивающим достаточно секретную информацию. А вот теперь я среди сельской „идиллии“, где о существовании ноутбуков и инфопорталов ФСБ едва ли вообще подозревают».

Погода, впрочем, выдалась превосходная. Солнце уже клонилось к горизонту, и воздух был пронизан тонким ароматом яблоневой древесины и юных трав. Я прошла по дороге и окликнула какого-то местного жителя, который возился с деревянным забором, что-то в нем подстукивая и подвязывая:

– Скажите, пожалуйста, как мне пройти к старой лесопилке?

Мужик как будто меня не заметил и только на заданный третий раз тот же вопрос удосужился неопределенно махнуть рукой куда-то в сторону: дескать, туда.

Опросив еще нескольких жителей, которые все как один оказывались столь же неразговорчивыми, я наконец установила, как найти старую лесопилку. Наиболее исчерпывающие сведения я почерпнула от полупьяного мужика, и в укороченном виде указание «адреса» выглядело так:

– Да пройди по этой дороге, там мимо, значит, заброшенного вишневого сада и дома с кривой трубой. Это у нас там раньше клуб был, а теперь закрыли. Да ты легко найдешь! Там рядом дом Антона Кузьмича, он с Лешкой бухает, с Кораблевым. Они вторую неделю квасят, так что услышишь. Катер они клепают, на рыбалку собрались, грохоту – не оберешься. А ты им кто? Из Лешкиной родни, что ли? Хотя нет. Они у него все непутевые, а ты вроде того… нормальная баба.

– Благодарю за доверие, – еле сдерживая улыбку, отвечала я и направилась по указанному «адресу».

Грохот в самом деле впечатлял. Я услышала длинные раскатистые звуки, наверное, за километр от их источника. Совершенно адский скрежет стоял на том дворе, где валялся злополучный железный катер (то есть корпус лодки), а толстенький и вдребезги пьяный тип неопределенного возраста, в рваной олимпийке и в дырявых валенках на босу ногу, колотил по нему изо всех сил, едва удерживаясь в вертикальном положении.

Рядом с ним стоял, придерживаясь обеими руками за столб, второй. Он подавал инструменты: то молоток, то кувалду, то держак сварочного аппарата, то бутыль с мутным пойлом. Последнее, судя по внешнему виду парочки, являлось наиболее востребованным из перечисленного.

– Добрый вечер, – чинно, но довольно громко, иначе эти двое просто не услышали бы меня, поздоровалась я. И в очередной раз еле удержалась от того, чтобы не рассмеяться.

Реакция оказалась самой неожиданной. Тот, что махал кувалдой (верно, это и был хозяин дома Антон Кузьмич), сначала заревел что-то непотребное. Затем он, не выпуская рукоятки инструмента и используя кувалду для удержания равновесия, швырнул в меня какой-то железякой. Обоснование таких действий было получено почти тотчас же.

– Эка… приперлась! Опя-ать! Я же сказал, чтобы ваша шатия-братия тута… тово… не околачивалась! Журналюки… клю… глю… Нашлись мне… попо-жопо… браццы!

– Папаг\'ацци, – подсказал второй, длинный. Он сильно картавил. Это, разумеется, и был Алексей Фомич, дядя гражданина Костюмчика. Он был пьян, кажется, несколько меньше своего собутыльника, потому встретил меня без экспрессии.

– А ты мне не указывай, я – кан…дидат словесности! – рявкнул на него низенький.

Это замечание подсказало мне, что я не ошиблась адресом. Надо полагать, что с тех самых пор, как в дом Алексея Фомича проникли люди Кешолавы и устроили там засаду, – с тех самых пор хозяин и не посещал свое жилище, пробавляясь пьянством у «кандидата словесности». Да, кстати, ведь именно эта замечательная парочка обнаружила документы покойного Вадима Косинова, да и то, что осталось от самого Вадима и его машины, собственно, тоже. Неудивительно, что Антон Кузьмич принял меня за журналистку. Верно, их тут много в последнее время крутилось, акул пера и микрофона, жаждущих взять интервью у тех, кто нашел следы ужасающего преступления.

Я произнесла:

– Я от Максима. Вы, надо полагать, Антон Кузьмич. А вы – Алексей Фомич, не так ли?

– Сов-вершенно верно, – сподобился на ответ заикающийся кандидат словесности. – А что, они уезжать собрались?

– Кто? – не поняла я.

– Н-ну… Максим с его этим, как его…

– Никифог\'ом, – подсказал Алексей Фомич, страшно картавя. – Его дг\'ужком.

– А, да. Они уехали, – сказала я, подумав про себя, что у этой парочки, видимо, сильные провалы в памяти, если они только сейчас сподобились предположить возможность отъезда Максима Максимыча и Микиши. – Я, так сказать, вместо них. Старая лесопилка – это далеко отсюда?

– Эва… ну, с полкилометг\'а будет, – отозвался Алексей Фомич. – А ты все пг\'ямо иди, не ошибешься. Только чего ж тебе делать на лесопилке? Там ходят всякие уг\'оды. Кг\'етины, в общем, типа моего племянничка.

– Он т-тебе не племянничек, – возразил Антон Кузьмич. – Он т-тебе с-седьмая вода на к-киселе… Вы его не слушайте, д-дамочка. Меня слушайте. Я – канди-дат сло… сло…весности.

– Это прекрасно, – сказала я. – Ну хорошо, мужчины. Я к вам еще зайду. Готовьте бал, зажгите свечи!

И я вышла со двора, а вслед мне снова заухали раскатистые звуки ударов по металлу: Антон Кузьмич, сделав маленькую передышку, снова принялся молотить по килю многострадальной лодки…

Как оказалось двадцать минут спустя, название свое старая лесопилка оправдывала лишь наполовину. То, что обнаруженный мною на берегу болотца квадрат территории размером примерно двести на двести метров, обнесенный уваливающимся деревянным забором, был именно старым, а заодно и страшным, бесспорно. Брошено все это было, вероятно, еще лет двадцать – двадцать пять назад. С тех пор и простояло в бездействии. Но вот второй компонент названия – «лесопилка» – как-то не прослеживался. Забор завалился на двух третях своей протяженности. По всей площади обширно разрастались кустарник и молодые деревца, превратившие когда-то индустриальную территорию в своеобразный микст даров природы и рукотворного хлама от человека. Производственные мощности «старой лесопилки» когда-то располагались в десяти или пятнадцати железных сооружениях, идущих одно за другим рядками и проржавевших до такой степени, что кое-где в стенах виднелись сквозные дыры. А ведь железо было толстым, более чем семимиллиметровым!

В чем были абсолютно правы Микиша и Максим Максимыч, так это в том, что машину, загнанную сюда, будет очень тяжело найти, если кому-то и взбредет в голову ее здесь искать. Мне бы, например, если бы не точная наводка, не взбрело. Тут было где спрятаться и спрятать. Сложно описать словами жуткий хаос ржавого металла, потрескавшегося бетона, разлапистых деревьев, рассыхающихся деревянных и изогнутых железных конструкций! Если бы все это можно было перевести в музыку, то получилась бы ужасная какофония, от звуков которой содрогнулся бы и рухнул мир. Закоулков, куда Микиша и Максим Максимыч могли загнать «Рено», здесь было великое множество, причем загнать его они могли с любой стороны, посколько забор не препятствовал проникновению на сию территорию почти по всему периметру.

– М-да, – пробормотала я, – в этой жути увязла бы, наверное, танковая армия Гудериана. А ведь когда все здесь функционировало, возможно, неплохая была лесопилочка. Вот что-что, а захламить в матушке-России всегда умели с блеском и шиком. Что угодно, в любых количествах…

То, что «Рено» здесь, для меня было, к моей вящей радости, бесспорно. Ведь сведения я получила от Максима Максимыча и Микиши – то есть у первоистока. Они единственные знали о местонахождении машины, и предпринимать поиски на территории этой, с позволения сказать, лесопилки мог только тот, кто доподлинно знал, что она – здесь. Иначе не стоило и браться за почти безнадежное это дело.

Я приступила к поискам.

Прежде всего я обошла территорию по периметру. Земля тут была влажная, жирная, а отпечатки бриджстоуновских шин, установленных на этой модели «Рено», – явление в местной глуши такое же редкое, как, скажем, бутылка виски «Маклахлан» в погребе местного алкаша. Правда, в те дни, когда в Ровном происходили основные события вокруг Вадима Косинова, лил дождь, но ведь не могла же колея шин стереться на всем ее протяжении! На дороге – да, а на мягком черноземе, прикрытом молодой травой, – куда менее вероятно.

Час блужданий дал то, что я искала: слабый рисунок шин прослеживался от места в пяти метрах от забора, переваливал через условную границу старой лесопилки и углублялся в территорию. Я проследила этот след почти до самого ее центра. Тут он обрывался. Почвенные напластования носили каменистый характер, так что протектору шин, верно, отпечатываться было просто не на чем.

Но теперь было от чего плясать. Я предположила, что машина спрятана в одном из четырех строений, находящихся в непосредственной близости от того места, где я в данный момент находилась. Все они изнутри были завалены хламом и поросли кустарником.

«Если парни вели машину через заросли, то они, эти заросли, должны носить следы механического воздействия», – подумала я.

И нашла – кустарник был поломан возле одного из строений. Поломан сильно. Я потянула на себя металлическую створку ворот, и та со страшным скрежетом отворилась.

Внутри было темно, как у негра в желудке. Пахло плесенью, гниющими тряпками и мазутом. Три этих запаха в смеси своей соединялись в совершенно неудобоваримые миазмы, от которых просто передергивало. По моей спине пробежали мурашки.

…В общем, я нашла «Рено». Он стоял тут, практически неразличимо для глаза замаскированный, забросанный хламом так, что его можно было принять за изуродованный каркас. Автомобиль был поврежден: в нескольких местах – когда я немного разгребла мусор, это стало видно – краска была сильно содрана, а правое крыло даже имело весьма глубокую вмятину.

Я влезла в салон «Рено». Поманипулировала с приборной доской, и вспыхнул свет. Я включила фары, и старое, сырое вонючее строение осветилось. Полоса рассеянного отраженного света легла на капот. Мне даже удалось разглядеть, что «Рено» – действительно того самого глубокого сине-зеленого тона, который называется цветом морской волны.

«Да, конечно, запрятали ребятки машину основательно, – подумала я. – Но не потому же этот „Рено“ нужен Фомичеву, что он такой страстный автолюбитель и поклонник французского автопрома. Нет, тут явно что – то не то, и нужно выяснить, из-за чего это вдруг машина понадобилась товарищу генералу…»

Я обыскала всю машину. Если то, чем интересовался Фомичев, было здесь, то оно могло не иметь отношения к самой машине. Просто спрятано тут, в салоне, Вадимом Косиновым. В тот момент я не подумала, что, возможно, ищу иголку в стоге сена: вдруг предмету разысканий Фомичева придана форма, скажем, гайки, и эта гайка навинчена на какой-нибудь болт, как одна из нескольких тысяч гаек в автомобиле. Я не знала, что именно искать. А вот интересно, знает ли это Фомичев?

Я осмотрела машину, что называется, от и до. В «бардачке», под сиденьями, прощупала кожаные чехлы. Чтобы открыть багажник, пришлось воспользоваться красивым декоративным ножиком-зажигалкой покойного Косинова, вещица была устроена очень прихотливо: зажигалка представляла собой миниатюрную копию Эйфелевой башни, из вершинки ее при нажатии на одну кнопочку исходил огонь, а вторая кнопочка заставляла выскочить скрытое лезвие длиной примерно три сантиметра, но очень острое. Я обнаружила эту забавную безделушку в пепельнице и с ее помощью открыла багажник.

Но и в багажнике не оказалось ничего, что выбивалось бы за рамки традиционного автонабора: запаска, инструменты плюс пустая канистра и какие-то тряпки.

Я машинально положила безделушку в карман, села назад в машину – там было все-таки приятнее находиться, нежели среди окружающего мусора, – и задумалась.

«Будем мыслить логически. Да, мыслить логически, – повторила я про себя. – Что могло интересовать Фомичева, если учитывать род деятельности Вадима Косинова? Какой-нибудь хитрый препарат, вынесенный из ИГИБТа? Едва ли. Кешолава говорил, что там такой режим досмотра – муха не пролетит! Информация на диске или… Ведь говорилось о какой-то информационной утечке, которая как раз и взбеленила Фомичева!

Постой, постой…»

Я стукнула себя ладонью по лбу. Ну конечно! Единственным средством, с помощью которого можно было бы скачать информацию, был бортовой компьютер «Рено»! Черт побери, неужели в самом деле все так просто?

Я опустила глаза и пробежала пальцами по сенсорной клавиатуре компьютера. Все-таки великолепны эти западные технологии, объединяющие в одном автомобиле столько разных достижений прогресса – тут и компьютер с выходом в Интернет, и кондиционер, и цифровая телефонная связь, и много чего еще!

С компьютером пришлось повозиться. Я вообще-то хорошо разбираюсь в них, владею всеми современными программами и имею неплохие навыки в, скажем так, преодолении защитных программ. А если уж говорить начистоту, то мне довольно часто приходилось хакать и мелкие превентивные программки, и пассворды глобальной защиты, приходилось производить, как принято выражаться в соответствующих кругах, и «крэки» собственно хакерской информации, получая тем самым «аксесс», то бишь доступ, к материалам пиратского или «черного» происхождения. Все мои вышеперечисленные навыки пришлось использовать и в работе с бортовым компьютером «Рено». По чести сказать, сам компьютер оказался не то чтобы уж очень навороченным. Разобралась я в нем довольно быстро. Куда интереснее было то, что обнаружилось вне системных файлов компа и не относилось напрямую ни к управлению машиной, ни к диагностике ее узлов и составных частей, что запрограммировано в современных автомобилях.

Так вот, в компе содержалась посторонняя информация! Я могла поклясться, что она привнесена сюда отнюдь не разработчиками программного обеспечения фирмы «Рено». Нет, информация была внесена уже здесь, в России. И сложно предположить, что сделал это кто-то другой, нежели Вадим Косинов.

Быть может, я обнаружила именно то, что так требовалось Фомичеву?

Информация была закодирована. Коды доступа, как мне удалось выяснить после двух часов возни, были простыми, почти примитивными. Но вот получить доступ к информации мне никак не удавалось. И я, подхлестываемая невероятным интересом, почти охотничьим азартом, бросала в бой все новые и новые резервы, пытаясь проникнуть в главную суть. А ведь то, что ввел в компьютер Вадим, было весьма приличным по объему, тянуло как минимум на пару-тройку гигов. А может, это все ерунда? Может, он взял да и записал себе на жесткий диск какой – нибудь сериал «Бригада», и всего-то делов? Мало ли что мог законопатить к себе в бортовой комп покойный Вадим Косинов, не правда ли?

Под аккомпанемент этих сомнений я вдруг ощутила, как по спине пролился звонкий струящийся холодок. Удалось!.. Да, мне наконец удалось получить доступ к материалам, содержащимся в компьютере «Рено».

Я вывела на экран…

Первый же взгляд, брошенный на него, дал возможность убедиться, что это вовсе не сериал, как я не то для смеху, не то со страху, что тащу пустышку, предположила. То, что содержалось в инфоблоке, к которому мне удалось получить доступ, без сомнения, имело отношение к работе Вадима. Объем был огромен, и, пропустив через себя примерно один процент его, я обнаружила, что прошло около двух часов с того момента, как я просочилась сквозь систему защиты.

Вадим Косинов забросил в память своего компьютера все имеющиеся данные по проекту «Ген регенерации», старые и новые, последней обработки. Насколько я поняла, в ИГИБТе был создан технологический процесс, по которому, – по крайней мере, в теории – можно регенерировать утраченные части тела. Самый простой пример – зуб. Вместо того чтобы мучить себя стоматологическими метаниями и вживлениями в свою ротовую полость различных уродливых конструкций, следовало просто воздействовать на ген регенерации – или создать его! – отвечающий за воспроизведение нового зуба.

Подобные исследования проводились и на Западе, я знала, и проводились успешно, но вот только стоимость даже экспериментов с геном регенерации многократно превышала все мыслимые пределы. Поэтому подобный метод лечения совершенно точно не мог быть запущен в поточное производство.

В ИГИБТе добились уменьшения стоимости в сотни и тысячи раз. Причем эксперименты проводились здесь не только с костными тканями. Насколько я смогла понять, технология, поименованная как регенерационный ряд Долинского – Косинова, позволяла на практике, работая с тем или иным фрагментом ткани, полностью воссоздать любой утраченный орган. За исключением костного и головного мозга.

– Ненаучная фантастика, – пробормотала я в полнейшем изумлении. – И что Косинову в своем институте не сиделось-то?..

Впрочем, если бы все это было таким уж невероятным, как казалось с первого взгляда, то вряд ли Фомичев стал бы так усердствовать в поисках. Да и молодых перспективных ученых просто так не убивают. Наверное, Вадим чем-то в самом деле сильно задел интересы своих работодателей, или кто они там ему… Впрочем, может, убивали вовсе и не те, на кого я грешу. Но в данный момент это не так важно. Важно то, что я видела перед собой на экране бортового компьютера автомобиля «Рено». Бред сивой кобылы? Регенерация любой части тела, как у червяка? Сказка! Но ведь известно же, что хоть сказка и ложь, да в ней имеется всегда намек. А что тут крамольного? Между прочим, когда королю Людовику XV показали «искусственную грозу», он тоже посчитал это крамолой, а теперь «искусственная гроза» в нашем мире – основа основ под названием электричество. А кто, например, в начале прошлого века мог подумать, что письма можно будет получать с помощью набитой всякой полупроводниковой чертовщиной пластмассовой коробки, которую именуют заморским словом «факс»? Или, скажем, что можно играть в крестики-нолики с человеком, который сидит себе дома… в прямо противоположной точке земного шара? Я вот люблю играть в стратегические игры с подругой, которая живет в Бразилии и сидит при игре со мной в кресле своего дома в городе Рио-де-Жанейро. Человек боится нового, того, что ломает устоявшиеся его представления. Вот и я, хоть и не самый отсталый экземпляр хомо сапиенс, а перехватила лишь ничтожную часть той информации, что скачал себе в компьютер Косинов, и уже туда же – сижу и твержу: «Не может быть такого, потому что не может быть никогда! Шаррр-латаны!»

Кстати, к чему ореол такой чудовищной секретности? Это же не разработка оружия массового поражения! Вот сейчас эти придурки в Америке, напротив, кричат на весь мир, что клонируют-клонируют-клонируют! Тра-та-та, тра-та-та, мы клонируем кота, обезьяну, попугая, вот компания какая!

А тут в принципе благородное дело, которое в перспективе могло бы вернуть полноценное существование многим несчастным людям. К чему же такая секретность?

Впрочем, просидев до утра и впихнув в мозги такую уйму сложнейшей информации, что разламывался череп, я с грехом пополам смогла усвоить, что при работе над регенерированием использовались многие запрещенные во всем мире препараты, которые в очень смелых конфигурациях комбинировали свое воздействие на клеточные структуры, корректировали иммунитет, подготавливали ткань к воздействию магнитных полей и лазера… Одним словом, методика была настолько сложной, а ее отображение – настолько многоплановым и красочным, с многочисленными объемными иллюстрациями, графиками, схемами и прочая, и прочая, что под конец я запуталась, заблудилась, уронила голову на руль, и только звук сигнала заставил меня встрепенуться.

Я взглянула на часы. Было пять утра. Я усилием воли заставила себя отвести глаза от экрана, потом и вовсе выключила злополучный компьютер. Включила радио. Упруго вспрыгнул звук в колонках, расположенных у заднего стекла, и в салон полилась задорная песня, пущенная в утренний эфир: «Видели но-очь, гуляли всю но-очь до утра-а-а!..»

– Вот это прямо про меня… – пробормотала я. – В самом деле, всю ночь блуждала по этим… лабиринтам регенерационного ряда Долинского – Косинова. И все равно не очень понятно, что это такое…

Глава 9

Я стояла на том месте, где несколько дней назад убили Вадима Косинова. Место заброшенное и совершенно пустынное. Других в Ровном, судя по всему, и не держали. Кариесным остовом чернела развалина трибуны стадиона «Темп». Микроскопической пародией на Триумфальную арку громоздились облупленные каменные ворота. Облезлый черный кот демонически вышагивал по карнизу заброшенного дома с кривой надписью «СТО», что означает «станция технического обслуживания», и мне подумалось, что это бродячее животное вполне могло находиться тут в вечер убийства и видеть собственными глазами, как «давление общественного мнения» раздавило молодого талантливого ученого, пошедшего вразрез с чьими-то интересами.

Откровенно говоря, я не могла понять такой жестокости. Даже если Косинов откровенно нарвался на неприятность, вплоть до того, что встала жесткая необходимость его устранения, все равно! – зачем убивать его таким жестоким манером? Непонятно. Методика убийства – явно из репертуара инквизиции, которая практиковала такие «гуманные» способы умерщвления, как замуровывание заживо, вываривание в котле, ну и так далее, не буду перечислять.

А ведь Косинову и тридцати не было, совсем еще молодой! Могли же его предупредить, поставить на вид, запугать, наконец, но не убивать столь бесчеловечно! Отчего так случилось? Я склонилась над тем местом, где произошла трагедия, и стала пристально разглядывать почву, как будто на ней могли остаться следы этого злодеяния.

Через час, не заходя к Антону Кузьмичу и Алексею Фомичу, я выехала в Волгоград.

Здесь я направилась прямо по месту жительства следователя Грузинова, которого так часто поминал Максим Максимыч Кораблев.

Грузинов оказался дома. У него был выходной, о чем я узнала, позвонив предварительно к нему на работу. Грузинов оказался высоким и, созвучно фамилии, грузным мужчиной средних лет, с тяжеловатым лицом, которое, как мне показалось, было постоянно склонно к иронической улыбке – достаточная редкость для работника следственных органов. Да и вообще Грузинов производил приятное впечатление. У него были умные светлые глаза, смотревшие подчеркнуто открыто и любезно. В глазах плавала беззлобная насмешливость. Грузинову больше подошло бы быть поваром в хорошем ресторане. Видно было, что он – человек, ценящий жизнь, любящий хорошо покушать и провести время на диване за просмотром телевизора или газеты.

– Добрый день, Лев Павлович, – сказала я.

Он вопросительно глянул на меня:

– Мы… простите, знакомы?

– Пока что нет, но я непременно хочу исправить это недоразумение. Меня зовут Евгения.

– Лев. А, ну вы и так знаете. Проходите. Вы по какому вопросу? Если насчет Суханова, то об этом наглеце я разговаривать не хочу. А так – милости прошу.

– Честно говоря, я не знаю, кто такой Суханов, – сказала я. – Какой-нибудь очередной автоугонщик?

– Почему вы так решили? Нет, он просто наркодилер. Таких надо давить. А автоугонщик… Что автоугонщик? У некоторых жирненьких товарищей просто необходимо угонять личный автотранспорт. Это для них вроде финансового кровопускания, что ли. Значит, вы не по поводу Суханова? Тогда прекрасно. Коньячку не угодно ли?

– Честное слово, Лев Павлович, вы так любезны… Даже не верится, что вы работаете следователем, – сказала я. – Нет, не хмурьтесь, вам не идет. Вы, Лев Павлович, помните такого – Кораблева Максима, он же Костюмчик?

– Костюмчик? Ну конечно. Это мой любимый клиент. Он в некотором роде мое детище. Главное, как поется в песне, – чтобы Костюмчик сидел. Хороший парень, кстати. Правда, он свои хорошие качества направляет не в то русло. А что такое?

– Смешно, но он про вас примерно то же самое говорит, – отметила я. – Первый раз вижу такое взаимопонимание между людьми, которые не раз находились в соотношении «следователь – подследственный». Лев Павлович, я представляю Тарасовскую прокуратуру. – Тут я вынула одно из удостоверений, которые постоянно носила с собой в сумочке на всякий пожарный случай. Удостоверения эти липовые, но сделаны на подлинных «корочках», которые я доставала напрямую у представителей той или иной структуры. По роду моей деятельности такое вполне реально. И потом – риск пользования такими «корочками» окупался многократно. Кстати, о «всяком пожарном случае«: было у меня и удостоверение пожарного эксперта. Но сейчас при себе я его не имела, оно осталось дома, в Тарасове.

– Вы из соседней губернии? Ну что ж, мы не только коллеги, но и соседи. Что же привело вас ко мне, коллега?

– Я, если откровенно…

– Конечно, только откровенно. В нашем деле по-другому и не следует.

– Словом, ваши подопечные Костюмчик и Никифор Хрущев, он же Микиша, оказались на моей территории и…

– Набедокурили? Вы их уже закрыли в КПЗ?

– Нет, но такая возможность не исключается. Лев Павлович, мне стало известно, что перед своим отъездом из Волгограда вы вызывали их к себе в кабинет по поводу угона «Рено», принадлежавшего Вадиму Косинову.

– Да-да, было такое, – сказал он.

– Вы ведь тогда предлагали им написать чистосердечное признание, не так ли? При этом вы говорили, что последствия могут быть крупными и неприятными, но вы сами не будете иметь к тому никакого отношения. Говоря это, что вы имели в виду, Лев Павлович?

Грузинов несколько помрачнел и глянул на меня исподлобья. Впрочем, он тут же сменил выражение лица на несколько более приветливое и отозвался:

– Ну как вам сказать?

– Как есть, откровенно. В вашем деле ведь по-другому и не следует, – процитировала я его же собственные недавние слова.

– А мне особенно и нечего говорить, – пожал плечами следователь. – Мне позвонил господин Кешолава и настоятельно попросил потрясти эту парочку как следует.

– Кораблева и Хрущева?

– Да, Кораблева и Хрущева. Кешолава сказал, что угнан автомобиль марки «Рено» и все подозрения ложатся именно на них. Я, кстати, к тому времени уже был информирован об угоне и составил мнение, достаточно сходное с выводом Кешолавы. Предваряя ваш следующий возможный вопрос, скажу, что с Теймуразом Вахтанговичем я знаком лично, хоть и нельзя сказать, что очень близко. Теперь о Кораблеве и его подельнике. Я вызвал их повесткой и сказал, чтобы они немедленно перестали валять дурака и признались в содеянном. Не могу сказать, что я стопроцентно был уверен в их виновности, но я хорошо знаю Костюмчика, который вообще мастерски валяет дурака, а тогда он валял его таким манером, что я интуитивно понял: их работа. Я эту братию давно знаю, вот еще с таких во-от пор, – он показал метр от земли. – Я-то понял, что Кораблев с Хрущевым замешаны, но доказательств у меня никаких не было, а мои разношерстные эмоции-интуиции к делу не подошьешь, верно ведь?

– Да, конечно, – кивнула я.

– Потом я их выпустил и с тех пор ни о Костюмчике, ни о Микише ничего не слышал. Значит, они в Тарасове? Чудненько. Думаю, работы у вас прибавится. Ребята веселые, хотя и не совсем безобидные.

– Лев Павлович, а известен вам некто Фомичев? – спросила я. – Это сотрудник управления ФСБ по Волгоградской области. Не слыхали?

– Нет, ну почему же. Слыхал. Но лично с ним незнаком. Да и не по моей это части – гэбэ-то. Он, насколько я знаю, курирует институт, внешнюю охрану которого обеспечивает фирма Кешолавы. Я правильно излагаю?

– Вы очень информированный человек. Да, все правильно. Кешолава работает на Фомичева. И… гм… Косинов тоже работал на Фомичева.

– Вы усматриваете связь между угоном и убийством? Уверяю вас, Кораблев и Хрущев не могли убить Косинова. Во-первых, наш Волгоград такая же большая деревня, как и Тарасов, так что Костюмчик и Микиша оказались одноклассниками Косинова. А во-вторых – они не способны на убийство. По пьянке, с пылу с жару – еще можно допустить. Только теоретически допустить. Но чтобы так, как убили Косинова, – не-ет, совершенно исключено.

– Да у меня и в мыслях не было их обвинять. Просто слишком много событий сосредоточилось в одном временном промежутке и вокруг одного человека, Косинова. А это не может быть случайностью.

– Да, да, конечно, – кивнул Грузинов. – Жаль, что все так вышло. Кстати, сегодня в нашем городе открывается конференция по микробиологии. Правда, она закрыта для прессы, но тем не менее мы можем получить аккредитацию, если подсуетимся.

– Мы?

– Я-то уже подал заявку на выдачу пропуска. Хотел посетить.

– Вы интересуетесь микробиологией? Это нехарактерно для следователя.

– Да что вы, в самом деле? Это нехарактерно, то нехарактерно! По-вашему, Женя, следователь должен быть угрюмым злобным типом, разбирающимся только в криминалистике, мордобое и, при случае, в судебной медицине? Так? – Он улыбнулся, его лицо разгладилось. – Надеюсь, вы не в претензии на меня за небольшую вспышку?

Я даже рассмеялась, так это было сказано. Нет, решительно Лев Павлович Грузинов – самый очаровательный человек из следовательской братии, какого я когда-либо видела.

– Ну вот и славно, – сказал он. – Так что, если у вас есть вопросы к Фомичеву, вы можете увидеть его на конференции. Я вам его покажу. Все-таки куратор ИГИБТа.

– Это вы от Кешолавы наслышаны?

– И от него тоже. Я так понимаю, – он понизил голос, – вы, Женя, занимаетесь отработкой версии о связи угона «Рено» и убийства Косинова? И посылом послужило появление Костюмчика и Микиши в вашей области? Что же они все-таки натворили?

– Знаете что, Лев Павлович, – ответила я, – всему свое время.

О конференции я знала. О ней сказал мне Куницын, когда запрашивал по поисковой системе обо всем, что связано с институтом и Фомичевым. Закрытая научная конференция в Волгограде была посвящена новым разработкам в сфере генетики и генной инженерии. Так сказать, наш ответ Западу. Вы нам – клонов всяких, а мы вам… сами узнаете, и мало не покажется.

«Это будет своеобразный съезд работников НИИ микробиологии, – сказал мне Куницын. – Приедут делегации из Сергиева Посада – вирусологи, бактериологи из Кирова и екатеринбуржцы. Эти, сама понимаешь, по техническим проблемам. И еще ряд независимых экспертов. Все это остатки Пятнадцатого управления Министерства обороны. Его расформировали в девяносто втором или девяносто третьем по указу президента Ельцина».

Я ожидала, что попаду в тот самый «корпус», о котором рассказывал мне Кешолава. Но нет. Конференция проходила в огромном зале бывшего Научно-исследовательского института геологии, ныне превращенного в конгломерат офисов и контор самых разнообразных коммерческих фирм. Только одно крыло, в котором и находился конференц-зал, было сохранено за государством: теперь здесь находилось нечто вроде филиала местного отделения концерна «Газпром», что ли. Лаборатория по исследованию параметров образцов сырья.

Зато из окна конференц-зала я могла видеть серое здание корпуса ИГИБТа, который находился буквально через дорогу и был обнесен высоченной оградой. На страже его стояли сотрудники фирмы «Контроль-С», возглавляемой Теймуразом Кешолавой. А безопасность конференции обеспечивали, судя по всему, представители местного управления ФСБ. Призрак таинственного Фомичева парил над ними, отражался в невозмутимых лицах и в скупом стальном блеске глаз.

Вот здесь-то и собрались ученые-микробиологи со всех концов страны. Их было, кажется, около сотни. И это не считая различных консультантов, ассистентов, охранников и совсем уж непонятного персонала. Журналистов, как уже говорилось, не было. За этим четко следили волгоградские фээсбэшники под чутким руководством генерал-майора Фомичева.

Первый, кого мы с Грузиновым увидели в огромном с белым лепным потолком зале, войдя в широко распахнутые двери – после трех постов контроля! – был плотный, среднего роста человек в светло-сером костюме. Он стоял напротив какого-то очень высокого, с хищным орлиным носом и седыми бакенбардами, представительного старика и скромно улыбался. Старик же яростно жестикулировал, вероятно, доказывая собеседнику гениальность своего очередного открытия. Тот морщился и время от времени, чуть скривив уголок надменного рта, вставлял короткие и явно скептические фразы.

– Вот он, – сказал Лев Павлович вполголоса, наклонясь ко мне. – Сразу же встретили, при входе.

– Кто?

– Фомичев.

– Который? Надеюсь, не высокий, носатый?

– Нет… маленький и лысый. Тот, что улыбается так неприятно.

– Да? Интересно. Кстати, этот Фомичев больше похож на лифтера, чем на генерала ФСБ и куратора режимной конторы. А второй, кто он?

– Не знаю. Наверное, кто-то из его персонала.

Я перелистала в голове досье на всех наиболее видных ученых ИГИБТа, затверженное мною у Куницына до малейшей черточки и словечка, и перед глазами, как на мониторе компьютера, высветилось: Маркаров Борис Эдуардович. Да, это он. Его фамилию Куницын даже зачитывал, когда вывел на экран список сотрудников института. Маркаров – бывший научный руководитель Косинова, работавший бок о бок с легендарным Долинским. Гм… натура, сразу видно, экспансивная, заносчивая, не слишком общительная. Старик капризный и амбициозный. Типичный пенсионер… продукт бывшего партактива ячейки. «Как же он похож на старую облезлую жирную крысу!» – неожиданно резюмировала я про себя.

В этот момент место за кафедрой докладчика занял высокий представительный мужчина лет пятидесяти и произнес:

– А теперь, уважаемые участники конференции, дорогие коллеги и гости нашей итоговой встречи, немного о непоправимом. Мы, микробиологи и генетики, боремся с главным врагом всего живого – смертью. Но она пока что одолевает нас успешнее, чем мы ее. Она забирает лучших и талантливейших. Отдадим дань памяти нашему погибшему коллеге, Вадиму Анатольевичу Косинову. Он подавал так много надежд, и теперь его нет с нами. Почтим его память минутой молчания.

Все встали…

Если не считать этого трагического и трогательного эпизода, первый день конференции прошел для меня как пустой звук. Надо быть специалистом высшего класса, чтобы разобраться в том ужасающем нагромождении научных терминов и сложнейших понятий фундаментальной науки, которыми оперировали участники ученого симпозиума. Грузинов, который, если судить по его безмятежному лицу, понимал не больше меня, наслаждался жизнью. Есть такие люди, которые испытывают безотчетную тягу к науке, хотя и ничего в ней не понимают. Свою тягу к науке Грузинов подкреплял глотками коньяка из фляжки и, кажется, был абсолютно счастлив.

Фомичев, насколько я могла за ним проследить, все время сидел в третьем ряду, совершенно затерявшись среди присутствующих. Как будто он пришел в гости к ученым, а не они находились под постоянным и неусыпным контролем людей Фомичева.

Я задумалась вот над чем. Непонятно, что мешало поставить на внешнюю охрану корпуса ИГИБТа точно таких же сотрудников спецслужбы? Почему понадобилось нанимать за приличные деньги частную охранную фирму?

Однако все же мотивацию можно найти. Одной из причин такой постановки дела могла быть, например, возможность списания некоторых денежных фондов (проплачены охране!), во-вторых, в случае чего под боком всегда имелся козел отпущения. И, кажется, такой случился – стать козлом отпущения Кешолава, по-моему, имеет очень неплохие шансы.

…Наконец было объявлено о закрытии первого дня конференции. Очнувшийся от счастливого оцепенения Грузинов зашевелился рядом и вырвал меня из задумчивости фразой:

– Ну что ж, коллега, в целом можно признать, что день прожит не зря. Вам ведь нужен был Фомичев? Так вот он идет. Торопитесь, а то высокое начальство – люди занятые, могут и не принять.

Я решительно выдохнула, затем, обновив в памяти имя и отчество генерал-майора Фомичева, встала и обратилась к направлявшемуся мимо меня по проходу между рядами куратору ИГИБТа:

– Георгий Артурович!

Он чуть замедлил шаг, повернул голову, и меня пронзил ясный взгляд человека, о котором даже Кешолава отзывался как о некоем демоне, злом полубоге.

– Георгий Артурович, у меня… гм… есть к вам небольшой разговор, – поспешно выговорила я, стараясь максимально использовать то небольшое время, на которое полностью завладела его вниманием, – это очень важно. Где бы мы могли поговорить, Георгий Артурович? Это касается Косинова.

– Я же просил не пропускать журналистов, – равнодушно уронил он, проходя мимо. Я заметила: он немного прихрамывал на правую ногу.

– Я не журналист, это касается… – заговорила я уже ему в спину. И в этот момент меня крепко взяли под руки двое молодых людей. Тогда, немного повысив голос, я бросила вслед удаляющемуся Фомичеву: – Это касается угнанной машины Косинова!

Генерал остановился.

– Отпустите ее, – выговорил он. – Как вы сказали? Я не ослышался? Если у вас действительно есть что сказать, то жду вас сегодня в девять часов вечера в Институте генетики и биотехнологий. Вам известен такой, разумеется? На проходной вас будет ждать подготовленный пропуск. Все.

Он повернулся и, прихрамывая куда заметнее, чем показалось мне сначала, пошел к дверям в сопровождении все того же надменного старика Маркарова и еще нескольких людей незаметной и достаточно общей внешности, которые могли оказаться и доморощенными Менделями, и Луи Пастерами, а могли и состоять в местной спецслужбе в прямом подчинении у генерала Фомичева.

Грузинов взглянул на меня, кажется, одобрительно и проговорил:

– Ну что же, первый контакт удачен. Но что вы ему такое сказали, что он сразу же назначил вам встречу?

– А вы что, Лев Павлович, не расслышали, что ли?

– Признаться, нет. Меня тут приняли за коллегу и начали занимать беседами о какой-то цитазивной корбуляции. Кстати, вы не знаете, что это такое?

– Понятия не имею, – машинально отозвалась я, мысленно уже прикидывая предстоящий разговор с Фомичевым.

Грузинов хотел что-то сказать, но не успел, потому что из-за его плеча выкатился какой-то круглый человечек и заговорил, перемежая свои слова, такие же смешные и круглые, как он сам, короткими смешками:

– Вы, уважаемый, так и не высказали свое мнение. Как вам доклад Севрюгова по так называемому резонансному цитатическому эффекту, а? Это ж надо до такого додуматься? Шарлатан! Трофим Лысенко от молекулярной генетики! Да я буду так возражать, как никто не возражал… немедленно, как только начнется вторая часть заседания! Термины придумывает… пустозвон!

Я схватилась за голову и вышла из конференц-зала, чтобы не стать жертвой этого гиганта мысли.

Глава 10

В девять часов вечера я подошла к воротам, через которые осуществлялся въезд машин на прилежащую к ИГИБТу территорию. У ворот находилась довольно узкая металлическая будка, сквозь которую, и только сквозь которую, можно было пройти к институту. Это был первый пост контроля.

– Вы к кому? – грубовато спросил меня резвого вида молодой человек с бейджиком, который свидетельствовал, что он принадлежит к охранной фирме «Контроль-С». Я открыла было рот, чтобы отвечать, но тут за моей спиной отворилась дверь и тихий голос прошелестел:

– Пропусти.

Охранник дернулся так, что я, не поворачиваясь и не вслушиваясь в голос, поняла: за моей спиной находится Фомичев. Наверное, бравому подчиненному Кешолавы не так часто приходилось видеть местного божка.

Фомичев был один, без охраны. Верно, он только что вышел из машины. Сделано все, однако, настолько профессионально, что даже я ничего не услышала. А ведь они, видимо, меня «вели».

– Пройдемте, Евгения Максимовна, – выговорил куратор института, когда мы прошли через будку. – Не удивляйтесь. Я ознакомился с вашим досье. Честно говоря, там, в конференц-зале, я вас сразу и не узнал, вы снова изменили внешность. Но ведь прозвище Хамелеон так просто не дается, да еще в такой серьезной структуре, как «Сигма».

– Вы очень осведомлены обо мне, Георгий Артурович.

– Да, вы правы. Я, кстати, ожидал встречи с вами, хотя и представлял, что это произойдет несколько иначе. – Мой начальственный спутник галантно открыл передо мной дверь корпуса. Генералы редко отличаются обходительностью, и, когда у них проклевывается вежливость, ухо стоит держать востро. Это я хорошо изучила на собственном опыте.

Фомичев как будто прочитал мои мысли. Он рассмеялся и произнес:

– Я так полагаю, вы меня опасаетесь. И совершенно напрасно. Уж кто-кто, а вы, Женя, можете меня совершенно не бояться. Все-таки я старый сослуживец вашего отца. Да-с. Вы, быть может, об этом и не знаете… а может, и знаете. У чекистов же, как в надписи у Вечного огня: имя его неизвестно, подвиг его бессмертен.

– Знаете, Георгий Артурович, я бы все-таки воздержалась от подобных комментариев.

– Вы правы.

Вплоть до того, как мы вошли в кабинет Фомичева, оба хранили молчание. Зато я имела возможность убедиться в том, как тщательно охраняется корпус института: инфракрасный контур на входе, пропускной контроль при посадке в лифт, да еще на этаже постоянно прохаживался рослый охранник, который не замедлил бы подойти, если бы увидел незнакомое лицо. Зачем при всем при этом нужно было нанимать Кешолаву – непонятно, снова мелькнула назойливая мысль.

Кабинет Фомичева был обставлен в скромных гэбэшных традициях, то есть ничего лишнего: стол, стул, сейф, два шкафа. Длинная узкая скамья, похожая на ту, что стоит в клетке для подсудимых в зале суда. Наверное, она предназначалась для посетителей, явившихся к Фомичеву, – чтобы тем жизнь медом не казалась. На стене – портрет, правда, не Дзержинского, как то можно было предположить, а Ивана Павлова, великого русского ученого и Нобелевского лауреата по биологии.

– Ваш отец, генерал Охотников, располагался не здесь, – сказал Фомичев, – если вам интересно знать. У него был кабинет этажом ниже, к тому же он бывал в институте редко, только по отчетным дням. Да и вообще при нем тут все было несколько иначе, чем сейчас.

– Нисколько не сомневаюсь, Георгий Артурович, – отозвалась я. – Новый хозяин – новые порядки.

– Ну, если слово «хозяин» вы произнесли применительно ко мне, то это в корне неверно. Я тут не столько в роли хозяина, сколько в роли надсмотрщика. Институт секретный. Если бы вы не были дочерью генерала Охотникова – что, впрочем, имеет второстепенное значение – и не прошли спецподготовку, я вас сюда и не пригласил бы. Ну хорошо. Я вас слушаю, Евгения Максимовна. Насколько я понял, вы хотели сообщить мне что-то об угнанной машине Косинова, покойного сотрудника этого института.

Усилием воли я взяла себя в руки. Манера Фомичева держать себя, честно говоря, сбивала меня с толку и сильно разнилась с уже затверженным, усвоенным от Кешолавы стереотипом: демонический чекист с неуловимым взглядом и распространяемой вокруг себя аурой ужаса.

Фомичев одним взглядом перехватил мое волнение. Он произнес, мягко, но настойчиво, улыбаясь:

– Я так полагаю, вы хотели сказать, что к вам приехали двое молодых людей, один из которых сказался вашим родственником и, быть может, является таковым на самом деле. Может, оно и так. Не проверял. Вот только эти молодые люди угнали машину Вадима Косинова. Вероятно, они вам об этом рассказали, иначе бы вы не стали меня окликать на конференции. Если бы вы сообщили, где находится «Рено», то оказали бы мне и всему госаппарату громадную услугу.

Нет, решительно этот генерал каждый гвоздь вколачивал по шляпку одним ударом!

Я произнесла, не глядя на собеседника:

– Георгий Артурович, я окликнула вас по той простой причине, что мне необходимо было с вами поговорить, а иного способа привлечь ваше внимание я не нашла. А об угнанном «Рено» я узнала от господина Кешолавы, главы охранной фирмы «Контроль-С». Кажется, это его люди дежурят по внешнему периметру ограды и в будке на въезде на территорию? Так вот, Кешолава приехал в Тарасов и взбаламутил меня до последнего предела. Не стану описывать подвиги его людей, но у одного моего знакомого после встречи с ним по меньшей мере легкое сотрясение мозга.

– Так это счастье.

– Простите?

– Я говорю – это счастье, когда есть чему сотрясаться.

– От Кешолавы я и узнала об угнанном «Рено», – продолжала я, проигнорировав не слишком умную шутку генерала. – Честно говоря, я не совсем понимаю, почему вы, такой большой человек, озаботились розысками какого-то автомобиля. На это есть милиция вроде бы.

– Например, следователь Грузинов, с которым вы пришли сегодня на конференцию, – с огоньком в глазах произнес Фомичев. – Ему, что ли, доверить поиски машины? Нет уж. Этот индивид глуп, как пробка, и чрезмерно либерален. Непростительный грех в органах! Быть мягким – значит попустительствовать преступности. Вы уж извините, что я говорю вам такие прописные истины. Что ж, – генерал побарабанил пальцами по столу, – буду откровенен до конца. Вы, знаете ли, располагаете к подобной откровенности, хотя я с вами первый день знаком. И вы можете оказаться очень полезны, Женя. Так вот, я хочу найти машину Косинова потому, что в ней могли оказаться кое-какие ценные вещи.

– Но я так думаю, что угонщики…

– Ценности не того рода, чтобы они на них посягнули, – перебил меня Фомичев. – То есть они, конечно, посягнули бы, если б сумели их найти.

– Честно говоря, товарищ генерал, я не понимаю.

– Хорошо. Объясню. Я полагаю, что в машине Косинова могут быть кое-какие материалы по исследованиям, проводимым в институте. В свое время они пропали. Я был очень сильно встревожен. Честно говоря, у меня не укладывалось в голове, как такое могло произойти. Косинов? Но я всецело ему доверял. Это провокация, хорошо спланированная провокация.

– Откровенность за откровенность, – отозвалась я. – Честно говоря, меня мало интересуют угнанный «Рено» и даже, простите за прямоту, тайны жизни и смерти Вадима Косинова. Хотя, конечно, преступление произошло ужасное. Интересует меня только то, куда и при каких обстоятельствах исчезла моя тетушка. Сестра генерала Охотникова, если уж на то пошло.

– Я ждал, пока вы это скажете. Теперь я тоже могу быть до конца откровенен. Да, Женя, я знаю, кто похитил вашу тетушку. И я догадываюсь, что это сделали те же люди, что убили Вадима Косинова.

– Значит, – медленно выговорила я, – вам известны имена его убийц?

– Да.

– Людей, которые похитили Людмилу Прокофьевну?

– Именно так. И я недаром говорил вам о глупости следователя Грузинова и о провокации, с которой сопряжено исчезновение в высшей степени ценной информации. Нет, я ошибся. Не ценной. Бесценной!

У этого человека была потрясающая экспрессия и дар убеждения. Наверное, Фомичев мог бы стать превосходным актером. Если бы не стал генералом.

– Именно бесценной информации, – продолжал он, – которую следует вернуть во что бы то ни стало. Я в курсе вашей тарасовской встречи с Кешолавой и того, что он вам рассказал. Так вот, Кешолава – болван. Он сам ничего не знает. Он делает все, как марионетка, и больше всего желает со мной развязаться.

– Примерно то же он мне и говорил.

– Кешолава сам не понимает, с какими опасными людьми он имеет дело. А говорить ему я не стал: у него и так слишком много робости в этом деле. А ведь мнил себя авторитетным человеком!

– С какими опасными людьми? – выговорила я. – Не слишком ли много предисловий, Георгий Артурович?

– В самый раз. В самый раз предисловий. А теперь перейдем к наиболее интересному. Вы хотели знать, кто похитил вашу тетушку. Вы хотели знать, кто убил Косинова. Так вот, не далее как три дня назад к вам пришли два человека довольно-таки оригинальной внешности. Один был вор Костюмчик, другой – его подельник Микиша. Даже не спорьте! – вдруг рявкнул на меня Фомичев, хотя я и не собиралась в данный момент ему возражать. – Были они у вас, были! Иначе и не могли события разворачиваться. Ребята они симпатичные, даже обаятельные, хотя и по разу-другому на зоне чалились. По документам. Но самое смешное, что на зоне они никогда не были. Уголовные дела, которые Грузинов заводил на них, были для отвода глаз. То есть он сам, конечно, думал, что это реальные уголовные дела и суд вроде бы впаривал Костюмчику и Микише сроки. По документам. Но тянули за них срок совсем другие люди, под их именами, разумеется, так что на все у Кораблева и Хрущева имеется алиби. Никаких дел на воле они совершать как будто бы не могли, потому что – якобы – находились в местах лишения свободы. Какое алиби, а? А на самом деле эти два паренька давно работают на спецслужбы. Знаете, чем они занимаются? Они устраняют ненужных людей. Государственные киллеры, понимаете? Они так же, как и вы, с семнадцати лет проходили великолепную подготовку в особых структурах, – генерал Фомичев даже привстал, когда говорил это, – так же, как и вас, законную дочь, генерал Охотников направил на особое поприще и своего побочного сына Максима Кораблева. Вы же практически погодки с ним, так? Так.

Я медленно произнесла:

– То есть… вы говорите, что…

– Кораблев и Хрущев работали на меня, – жестко бросил Фомичев, – вот что я говорю! И в один прекрасный день их кто-то перекупил, перехватил, перетянул! Они угнали машину Косинова. Убили самого Косинова. Сдается мне, что и Косинов был в сговоре с ними, да только… подружился волк с кобылой – остались хвост да грива. Именно они убили Косинова. Кроме них, больше некому! Я до конца не желал в это верить. Я не хотел браться за них собственноручно, велел поработать Кешолаве, который не знал, кто они такие на самом деле. Я не хотел верить, но они сбежали, и это послужило лучшим доказательством того, что они виновны. И я не смог бы получить лучшего доказательства, даже если бы взялся за них сразу, велел бы схватить и отрихтовать на предмет признания во всех грехах. Вот такие дела, Евгения Максимовна. Такие скверные имеем мы дела.

Я опустила голову и произнесла:

– Значит, они пришли в мой дом, будучи… убийцами?

– Да.

– И у них с самого начала были какие-то черные планы? Но зачем им похищать мою тетушку? Она вообще ни при чем.

– Как знать, как знать… Их вы тоже полагали невинными воришками автомобилей.

– А я еще дала им денег, чтобы они сняли квартиру!

– Эти люди прекрасно умеют играть на доверии, – сказал Фомичев. – Обвели вокруг пальца даже вас, первоклассного специалиста.

– Но это было так натурально! – простонала я.

– Еще бы. Школа! А теперь, Евгения Максимовна, – понизив голос, проговорил Фомичев, – в свете новых открывшихся вам фактов… гм… вы больше ничего не хотите добавить к нашему разговору? Быть может… быть может, они хотя бы намекали, куда перегнали «Рено»?

Я подняла глаза: генерал смотрел на меня, щурясь и не мигая. Его лицо выглядело сосредоточенным и подобранным, и внезапно мне вспомнился Кешолава, который с таким смятением и страхом говорил о генерале Фомичеве. И вспомнились Кораблев с Микишей… Только… Если они в самом деле те, кем сейчас представил их Георгий Артурович, если они на самом деле… то почему они сказали мне правду? Правду о том, где стоит «Рено», вокруг которого закрутился такой водоворот событий? Если они убийцы, то им куда проще было отсидеться у меня, ни о чем не подозревающей, чем опять лезть на рожон и похищать тетушку, как об этом втолковывает мне Фомичев. Быть может, он говорит правду. Да, вполне может быть и так. Почему, устроив меня в секретный институт, условно именуемый «ворошиловкой», отец не мог сделать то же самое в отношении моего брата? Легко. И если я работала в «Сигме», то почему Максиму Максимычу не поработать в какой-нибудь аналогичной структуре?

Так или иначе, но все же не надо мне откровенничать с Фомичевым, хотя он вызывает у меня чувство, близкое к симпатии. Если вообще можно говорить о симпатии применительно к этому своеобразному, бесспорно, очень сложному и закрытому человеку.

– Ну? – выговорил он.

– К сожалению, Георгий Артурович, мне нечего добавить.

– Значит, вы мне не поверили…

– Почему же? Только я ведь не могу сказать вам того, чего не знаю. Вы, верно, хотели узнать о местонахождении «Рено». И я бы рада вам помочь, но ничего не знаю.

– Поймите, Женя, ведь речь идет и о судьбе близкого вам человека.

– Я понимаю, но…

– Значит, вы не знаете, где автомобиль Косинова?

– Нет.

– И не предполагаете, где могли бы находиться Кораблев и Хрущев?

– Если бы я могла предполагать, я бы немедленно туда направилась. Ведь, – по крайней мере, так говорите вы – они держат у себя Людмилу Прокофьевну.

Генерал испытующе посмотрел на меня, а потом со вздохом откинулся назад и произнес:

– Очень жаль. Очень жаль, что мы все-таки не смогли быть до конца откровенны друг с другом. Мне это тем более обидно, что вы – дочь уважаемого мною человека, который…

– Георгий Артурович, вы как некролог по моему поводу произносите, – несколько принужденно усмехнулась я.

– Ну уж… – Он возвел кверху руки и чуть прихлопнул ладонями. – Скажете тоже – некролог! Боже упаси вас от такого в ближайшие пятьдесят лет.

– Долгий срок вы мне намерили, – отозвалась я, – благодарю.

– Если бы от моих слов могла зависеть реальная расстановка событий… – вздохнул генерал Фомичев и, поднявшись, протянул мне руку: – Ну что же, до свидания. Рад был встрече с дочерью Максима Прокофьевича. Честно говоря, не думал, что после нескольких лет работы в «Сигме» и затем частным телохранителем можно еще сохранить красоту.

Я засмеялась:

– Делаете комплименты не по чину, товарищ генерал. Это лейтенанты, ну максимум – капитаны могут.

– А меня вы, значит, зачислили в старики? – ответно улыбнулся он.

Зазвонил телефон. Фомичев вопросительно взглянул на меня, и я быстро произнесла:

– Не буду вас отвлекать. Меня пропустят без вас?

– Да, безусловно. Досмотрят, конечно. Как положено. Но ведь у вас пропуск, тем более они видели вас со мной и знают, что вы идете от куратора. Простите, мне звонят.

Я распрощалась и вышла из кабинета.

Встреча с Фомичевым оставила у меня двоякое и – в целом – тяжелое впечатление. С одной стороны, демонический ореол генерала, навеянный Кешолавой, изрядно подрассеялся, лично мне показалось, что Фомичев – вполне… гм… человечный индивид, ничего сатанинского в нем нет, если не считать легкой мефистофельской хромоты. С другой стороны, меня давило, тяготило, плющило то, что он мне сообщил. Судя по всему, он говорил со мной достаточно искренне и открыл тайну, о которой не подозревали многие, в частности, следователь Лев Грузинов. Не скажу, что меня сильно отвратило известие о спецслужбистском настоящем Костюмчика и Микиши. Печальнее было другое – с явной настойчивостью Фомичев упирал на то, что это именно ОНИ убили Косинова. И что они – с непонятной пока что для меня целью – похитили тетушку.

Неужели это так и есть?

Как бы ни был авторитетен источник сведений, они всегда нуждаются в проверке. В любом случае мне следовало каким-то образом найти Костюмчика и Микишу или сделать так, чтобы они сами вышли на меня. Но как это сделать?

Размышляя обо всем этом, я преодолела все точки контроля в обратном порядке и вышла на улицу. Мы общались с генералом Фомичевым около часа, так что сейчас было почти десять. Авиарейса на Тарасов сегодня уже явно не будет. Снять номер в гостинице? Честно говоря, не хотелось мне сейчас оставаться одной в пустом и неуютном (я никогда не любила гостиниц) номере, да еще наедине со своими мыслями. Хотя ровным счетом…

Ровным? Кто произнес внутри меня это слово? Ну конечно, Ровное! Алексей Фомич и Антон Кузьмич, или как их там, не имеет значения… Смешные дядьки-алкоголики, которые первыми обнаружили останки человека, убитого, по словам Фомичева, племянником одного из них. Переночевать у них, поговорить… Быть может, через них удастся нащупать что-то, что поможет мне выйти на Кораблева и Хрущева? Хотя некая условность и даже иллюзорность этого «что-то», бесспорно, чувствовались заранее.

Я подняла руку, останавливая такси, и, наклонившись к окну, произнесла:

– До Ровного не докинешь?

– Куда? – спросил таксист. – До Ровного? Это где кого-то убили, что ли? Плитой приплющили, как жука? Не, не поеду. Далеко.

– Два счетчика, – сказала я.

– Не, не поеду. Я по городу больше накручу, чем в это Ровное переться. Далеко. Выйди вон на трассу за теми домами, там тебя кто-нибудь подберет.

– Спасибо, – сквозь зубы процедила я.

Впрочем, идти до трассы за те дома мне не пришлось. Возле меня притормозила белая «Волга», и веселый мужской голос окликнул:

– Вас подкинуть куда-нибудь?

– Да вы все равно не поедете, – махнула рукой я.

– Да почему ж так сразу? Вам куда, на девятый круг ада? Может, и туда поеду.

Юмор водителя пришелся мне по вкусу. Я открыла дверцу и сказала:

– Сколько мне будет стоить, если до Ровного? Городок тут у вас такой есть, где недавно убийство было.

– Мрачно аттестуете, однако, – усмехнулся водитель. – Довезу, садитесь. Повезло вам. Мне самому в ту сторону, правда, не так далеко, на дачу. Но уж докину, по пути-то. А деньги спрячьте. Гусары денег не берут.

Я села, откинулась на спинку кресла и улыбнулась:

– Ну тогда поехали… поручик.

Глава 11

– И что же берут гусары? – спросила я, разрушая тишину после десятиминутного молчания.

– Берут гусары… – протянул водитель, и я уже ждала того, что этот, в принципе, довольно приятный молодой мужчина начнет лепить о том, что неплохо было бы съездить к нему на дачу, съездить прямо сейчас, потому что погода прекрасная, а в багажнике у него есть шампанское и превосходная закуска, можно и шашлычков-балычков употребить…

Но ничего подобного не произошло. Вопреки всему, он даже не попытался меня уболтать. Да, кажется, и мысли у него такой не возникло, потому что иначе он не стал бы говорить и делать то, что сказал и сделал пару минут спустя.

– Что же берут гусары? – повторил водитель мой вопрос и наконец ответил на него: – А гусары… гм… берут попутчиков.

Впереди, метрах в пятидесяти от нас, огнем фар выхватились две фигуры. Мужчина голосовал, девушка стояла чуть поодаль.

– Попутчиков? – переспросила я не без некоторого, впрочем, облегчения. Все-таки какая-то определенность, и теперь ясно, что он на самом деле едет на дачу и не собирается меня кадрить. Примерный семьянин, наверное. Вон и обручальное кольцо у него на пальце. – Ну так остановитесь, поручик. А то время позднее, а у нас такие жлобы по дорогам разъезжают, ни за что не возьмут. Не чета вам.

– Спасибо за доверие, – сказал водитель, притормаживая.

Голосовавший мужчина сунулся в окно и бросил:

– Брат, извини, куда-нибудь поближе к Ровному не подкинешь? А? А то мы тут зазимуем, черт-те что… Собрались на природу выбраться, а тут, понимаешь, такая незадача, хоть плачь. В общем, как?

Мой водитель вздохнул.

– Повезло вам, ребята, нам как раз до Ровного. Давайте загружайтесь на заднее сиденье.

– Вот это фарт, – обрадовался мужчина, – совсем другое дело. Ленка, прыгай назад!

В салоне он сунул «поручику» две сотенные, невзирая на то, что тот скептически мычал и, кажется, не особенно был склонен их брать. Но деньги есть деньги, и через несколько секунд водитель смял купюры и не глядя сунул в карман.

– Погода-то, говорю, какая, да? – вещал явно обрадованный мужчина с заднего сиденья. – Мы с Ленкой на природу отправились, а нас взяли да и высадили. Глупости, да? Вот стояли и думали, что же нам, пятнадцать километров до Ровного пешком чапать, да еще в потемках? Тут один мой знакомый как-то раз собирался в Ровное съездить, а у него возьми да и произойди неприятность. Машина у него сломалась, в общем.

– Бывает, – равнодушно отозвался «поручик».

– И если бы еще машину починить можно было, так нет! Ее капитально сплющило. И самое смешное, – продолжал словоохотливый автостопщик, – что сплющило ее в самом буквальном смысле. Ну, плиту на нее уронили, такая незадача, понимаешь.

В голосе его прозвучал острый, как бритва, сарказм. Я вздрогнула и резко обернулась, но уже было поздно: что-то пропело в воздухе, я открыла было рот… но губы только дрогнули, конвульсивно сжимаясь и разжимаясь, как у вытащенной на сушу рыбы, и я почувствовала, как по всему телу расползается губительное и неодолимое ватное онемение. Я поднесла ладонь к горлу и наткнулась на что-то колючее, тонкое и холодное, торчащее у меня под левой скулой.

Ну конечно. Дротик из пневматического пистолета. Дротик с ампулой нервно-паралитического действия. Я сама применяла такие…

Меня развернуло обратно, цепенеющий взгляд коснулся «поручика», тот коротко улыбнулся одной стороной рта и произнес спокойно, словно убаюкивая меня:

– Ничего страшного. Ничего страшного, Женя.

А ведь я не говорила ему своего имени.

Перед глазами пополз, смыкаясь, колышущийся театральный занавес, развалился пухлыми удушающими клубами дыма, и все поплыло, покатилось, ухнуло в неровно дышащую, влажно-жаркую тьму.

…Очнулась я от того, что нечто шершавое и неприятное на ощупь хлестало меня по лицу. Я приоткрыла один глаз и наконец осознала, что меня тащат волоком по влажной земле, а то, что причиняло неудобство моему лицу, – это плащ того самого мужчины, которого так ловко подсадил на трассе «гусар». Как оказалось позже, это меня спасло – очнись я хотя бы пятью минутами позже, мне бы пришел конец.

Впрочем, я как-то выдала то, что уже пришла в сознание, потому что женский голос произнес:

– Кажись, очухалась. Давай побыстрее ее тащи. Надо, чтобы с концами.

– Не трынди, Елена. Тут еще недолго идти осталось. Ну, как у тебя самочувствие, милая?

Этот вопрос был адресован уже не к Елене, а непосредственно ко мне, о чем мне и дали понять коротким крепким тычком в голову. Я пошевелилась и обнаружила, что крепко связана по рукам и ногам.

– Просто превосходно, – пробормотала я. – Простите… но я не понимаю, чем могла заслужить… такое ваше неудовольствие? Кажется, вы собираетесь меня убить?

– Она еще и расшаркивается, – с ноткой удивления произнесла девушка, не отвечая, впрочем, на мой вопрос. Поэтому я продолжила:

– Предполагаю, что это ваше деяние сильно изменит мою жизнь, вот мне и хотелось бы узнать – за что такая милость?

– А также пытается острить, – сказал мужчина в плаще, тоже игнорируя мой вопрос. – Только шутки выходят какими-то… плоскими, что ли.

– Как машина Косинова, – хихикнула девица.

– Впрочем, она мне даже понравилась, – вступил в разговор «гусар», – так что почему бы не сказать? В общем, нам приказали тебя убрать. Не оправдала ты чьих-то надежд, подруга.

– Кто? – прохрипела я. – Кто приказал?

– Да это не суть важно. Мне, со своей стороны, тебя даже жаль, но – заказ есть заказ.

– Хватит трепаться с ней, Борис, – буркнул «попутчик», – уже пришли. Вяжи ей ноги.

– Они как будто и так связаны, – любезно отозвалась я, чувствуя, как по мере ослабления действия вколотого мне препарата проходит тупая стылая слабость во всем теле, ноги наполняются теплотой и силой. Только, кажется, это ненадолго… Лучше бы этот «гусар» пригласил меня на дачу. На шашлыки. Об этом я поспешила сказать ему, и он произнес:

– Да я, со своей стороны, точно так же – ничего против тебя не имею. Знаешь, я куда с большим удовольствием пригласил бы тебя на дачу. Поели бы мяса, попили шампанского, потанцевали… в общем, все путем. Я ведь по натуре гуманист. Вел сейчас машину и думал: какая глупость – заказали бы мне старую злобную мегеру, которых толчется немерено по нашим улицам, так нет же, предложили убрать молодую красивую женщину, которая мне самому понравилась. Честное слово, я не виноват, – приложил он руку к сердцу, а «попутчик» тем временем еще раз стягивал мне ноги. Еще раз? Нет. Теперь он, оказывается, набросил на щиколотки веревочную петлю, а на другом конце веревки был привязан обломок железобетонного блока, – судя по размеру, килограммов на сорок-пятьдесят.

– Можешь быть доволен, поручик Боря, – выдавила я, – ты стал автором последнего комплимента, который я, видимо, слышу в своей жизни.

– Да не грузись ты, – отозвался «гусар» таким тоном, какой я в иной ситуации назвала бы ободряющим. – Вот Коля, – кивнул он на попутчика, – был в клинической смерти. Говорит, ничего страшного, хоть он там никого и не знает.

Клинический Коля глянул на своего подельника и скептически бросил:

– Так. Опять коксом ужалился. Когда только успел-то?

– А он, раз ему за рулем пить нельзя, с собой «дурь» в гильзе от «макарова» таскает, – отозвалась женщина. – Наверное, и дернул, пока мы ее вязали. Ну, мужики, берите.

Мы находились на берегу водоема, который представлял собой нечто среднее между пересыхающим прудом и болотом. Осклизлый берег был затянут каким-то бурым месивом, испускавшим запахи влажного перегноя и гнили. Было темно, и потому мои убийцы ступали осторожно, ведь любой шаг мог вывести на скользкую почву, а там недалеко и от падения в пруд.

– Если уж решили меня утопить, так неужели вы не могли найти чего-нибудь поприличнее, а не эту вонючую лужу? – спросила я с вызовом. – Что я вам, головастик, что ли?

– Ладно, помолчи, – прервал меня клинический Коля, но в его голосе я услышала нечто похожее на уважение: дескать, держится человек перед смертью до последнего, не позволяет себе раскиснуть, как эта мерзкая каша под ногами. – Боря, взял… ррраз, два… пшла!

Земля и небо, черные, как хорошо перепаханный чернозем, запрокинулись и перекатились в глазах, в нос шибанул запах гнили, и я с плеском упала в пруд. Холод окатил меня с ног до головы, тяжело ударил в переносицу и в виски. Громоздкий шершавый ком застрял в горле, перехватив дыхание. Ноги словно сжало клещами: веревка натянулась, и массивный кусок строительного блока упорно тянул меня куда-то вниз, с тупым упорством раздвигая толщу грязной, невыразимо мерзкой болотистой воды. Что-то полоснуло по лицу, и я поняла, что неотвратимо погружаюсь в илистый омут – мертвый, еще не оттаявший после зимы, с леденящим холодом глубины, с судорогами, последней конвульсией у дна и десятью метрами покоя над головой.

Выплыло перед глазами лицо тетушки… Рассекая мрак, разгоняя зеленые с желтыми ободками круги, вытянулось из глубины сознания ухмыляющееся обличье Максима Максимыча… Затухающим всплеском сознания выметнулось что-то длинное, плоское, с раздавленным контуром плеч и окровавленным дымом волос… Тут у меня окончательно перетянуло дыхание – я поняла: в глаза мне глядит человек, которого я не знала и знать не могла, но которого тотчас же определила. Потому что он был мертв, как и я. Человек этот – Вадим Косинов.

И тогда я вытянулась, как летящая во тьму стрела, и умерла.

– Алло! Это говорит Борис. Да, все в порядке. Как у вас? У нас все чисто. Сделали как надо. Ага. Хорошая, кстати, дев… Что? Да очень просто. Я подхватил ее у института, хотя нам чуть не сбил прицел какой-то залетный шоферюга. Если бы она ехала в гостиницу, то точно бы пришлось мудрить. А она его зарядила на Ровное. Понятно, он отказался – на ночь-то глядя не хотел туда тащиться. А я раскатал по полной: дескать, еду на дачу, хотя и не совсем по пути, все равно – довезу по доброте душевной. Николая с Леной подхватил на восемнадцатом километре, как и договаривались. Запрятали, как радиоактивные отходы, – никто не отыщет. Никогда. Тут же двенадцать метров, а ил жрет мгновенно. Не заметит, как сама станет илом. Вот если бы не это – женился бы на ней, честное слово. Такая девка… Что? Все понял, заворачиваю базар. Яволь!

– Что ты там мелешь? – недовольно буркнула Елена. – «Женился»! Давай лучше к машине. А то мы тут зазимуем точно. Иди первым… жених!

И убийцы, как камни, брошенные в пруд, канули в ночном мраке. Только разошлись, подобно кругам на воде, шумы в верхушках деревьев, занесенные набежавшим бродягой-ветром…

Я умерла лишь на мгновение. Моя воля, на секунду сникнув, выпустила было тело из-под контроля, – дескать, все равно ничего нельзя изменить. Но я возмутилась. Как это я, Евгения Охотникова, прошедшая через огонь, воду, да и медные трубы тоже, сдохну – именно сдохну! – в каком-то вонючем омуте, в котором и лягушки-то брезгуют появляться, не говоря уж о какой-либо порядочной живности? Черный ил сдавит грудь, насытит собой каждую клеточку моего тела, и конец? Нет!

Но что же делать? Ведь убийцы позаботились обо мне на славу: руки мои связаны за спиной, ноги перетянуты аж дважды. И даже если бы у меня были совершенно свободны руки, все равно узел не распутать так быстро, чтобы хватило дыхания.

Все это было бы справедливо, но… было одно «но». В свое время в «Сигме» нам «давали» аналогичный тест на выживание, который я прошла чуть ли не одна из всей группы, причем с первого раза. Правда, с того времени прошло почти семь лет, и сейчас оставалось надеяться, что я сумею повторить тот трюк.

Тьма перед глазами разрослась до слепящего свечения, и я вдруг едва ли не вживую, как несколькими секундами ранее – Косинова, увидела полковника Анисимова, который инструктировал меня:

– Женя, сейчас тебе предстоит выйти живой из ситуации, которая потребует максимальной концентрации и сверхусилий в плане «физики». Ты помнишь, как в спарринге я вывихнул тебе плечо? Со временем это развилось в привычный вывих. Так часто бывает у представителей силовых видов спорта. То, что является некоторым изъяном, в определенной ситуации может давать преимущество над тем, кто подобным качеством не обладает. Аналогичная травма, кстати, была у Гарри Гудини, и благодаря ей он, будучи в смирительной рубашке, освободился и всплыл со дна нью-йоркской бухты. Слушай меня внимательно: сейчас тебя свяжут по рукам и ногам – руки за спиной, – привяжут к щиколоткам двухпудовую гирю и бросят в воду. Десять метров глубины как один сантиметр. Ты дождешься, пока достигнешь дна, а потом освободишься. Поняла?

– Но, товарищ полковник…

– Еще раз напоминаю тебе о том, что я говорил про плечо, – повелительным голосом выговорил он. – Вот, собственно, и все. Насколько я знаю, твои возможности на задержку дыхания – около трех минут. Это довольно средне по меркам профессионального ныряльщика, но много для обычного человека. Погружение займет около восьми секунд. Обратно ты всплывешь примерно за пятнадцать-восемнадцать, если не собьешь дыхание и будешь правильно действовать одной правой рукой – вторую ты не сможешь использовать по понятным причинам. Так что чистыми на освобождение от пут у тебя остается более двух с половиной минут. Должно хватить. Тебе понятно?

– Да.

Я припомнила свои действия в той ситуации, после инструктажа полковника Анисимова. В той ситуации, кстати, я уложилась в обозначенные две с половиной минуты, но рядом со мной все время плавал аквалангист с ножом наготове, готовый в любой момент вмешаться, если что-то пойдет не так. Теперь же я была одна, в холодной черной воде омута, холодной, как мрак преисподней, и вязкой, как смола. И чем дальше я опускалась, тем холоднее становилось и сильнее сдавливал ил. Время капало и истончалось, как восковая свечка. Мне показалось, что, даже если бы резерв задержки дыхания у меня был не три, а пять минут, как у профессиональных ныряльщиков, все равно это было бы непринципиально: руки и ноги онемели настолько, что я не смогла бы шевельнуть ими, если бы и не была связана.

«Проклятые ублюдки… – устало шевельнулось в голове, – кто же меня так нежно?..»

Ноги уперлись в камень, увлекший меня в омут. Все. Я на дне. Дальше лифт не идет, если пользоваться простеньким американским юмором, практикуемым в боевиках.

Я пошевелила руками и начала медленно поднимать их за спиной все выше и выше. Наконец я почувствовала, что вот он – предел, дальше которого руки не идут. Я дернула плечом, и пронзившая меня боль показала, что трюк, которому меня обучил полковник Анисимов, вошел в первую фазу: привычный вывих плеча произошел, и благодаря этому мне удалось провести руки над головой. Действующая правая рука подтянула узел к зубам, и я отчаянно вцепилась в него, превозмогая боль и отвращение от лезущего в нос, рот и уши ледяного ила. Я даже была благодарна боли в вывихнутом плече: ее горячий клинок ворочался в суставе, тормошил и жег меня, приводя в чувство.

Через минуту руки были свободны, но черное удушье уже разрасталось в груди. Ох, мне не успеть распутать узел на ногах… Ведь действовать придется вслепую и онемевшими от холода пальцами.

Ключи! У меня в кармане – ключи от моей тарасовской квартиры. Если напрячься, то можно перепилить ими волокна веревки, ведь она не особо толстая. Да, только так, другого решения нет, да и некогда его искать, потому что этот жирный, вкрадчивый ил задушит меня вернее подушки, наброшенной на лицо.

Я сунула руку в карман, чтобы вытащить ключи, вслепую потыкала пальцами, и вдруг меня что-то кольнуло. Тупая боль брызнула по руке и тут же забилась куда-то вглубь, подавленная куда более болезненными ощущениями в левом плече. Немеющими кончиками пальцев я дотянулась до самого дна кармана и извлекла оттуда… Честно говоря, я даже не поняла сразу, что это такое, потому что осязательная способность снизилась чуть ли не до нуля. Но когда я вторично наткнулась на лезвие, то поняла, что нечего рассуждать и гадать – надо действовать. На моей стороне бог, если в самый критический момент мне подвернулось острое лезвие, взявшееся непонятно откуда, о котором я сейчас решительно не помнила.

Я наклонилась, согнулась почти вдвое и двумя решительными взмахами рассекла веревки. Удушье вязало вокруг моей груди новые веревки, куда более мощные, плотные, жуткие. Они все сжимались, но я уже высвободила ноги и что есть сил оттолкнулась от обломка строительного блока, едва не ставшего моим могильным камнем, и стала всплывать. Точнее, даже не всплывать, а высвобождаться, раздвигая окоченевшим, почти бесчувственным телом, помогая ему одной действующей рукой, толщи мерзлого ила, мертвого ила, который не хотел меня выпускать. И тот вопль, с которым я, как мне показалось, наконец вырвалась на поверхность черного пруда, наверное, напоминал крик новорожденного – такой же отчаянный, задушенный, полный желания жить! Но это был не вопль, а сдавленный, тихий, почти беззвучный стон. Даже скорее вздох.

Я на самом деле родилась заново. В который уже раз на этой земле.

Едва не теряя сознание, я подгребла одной рукой к берегу, помогая себе плохо слушающимися ногами. Левая рука висела перебитой плетью, лишь конвульсивно сгибающаяся в локте. Я раз за разом вцеплялась в затвердевший от ночного холода берег, ломала ногти, сдирала кожу на пальцах. Но с десятой ли, с сотой попытки мне удалось-таки вскарабкаться на берег.

Наверное, прошло минуты три с небольшим после того, как мои убийцы бросили меня в омут. Они могли оказаться где-то поблизости, и потому не следовало расслабляться. И я поползла в колючие темные кусты, не обращая внимания на то, что ветки лезут в лицо и больно цепляются за кожу, как будто пытаясь выцарапать мне глаза. Впрочем, я могла и не предпринимать таких мер по маскировке. Сейчас, в этот страшный момент, я более всего соответствовала своему «сигмовскому» прозвищу – Хамелеон. Хамелеон – это ящерица, уподобляющаяся цветом всему, на фоне чего находится, этакий гений мимикрии. Сейчас я была неотличима от чавкающей грязи под ногами, от остатков ила. Я сама была этой грязью и этим илом, и стылая пустота их проникла под мою кожу, едва не дотянувшись до самого сердца. Пусть даже ищут меня кокетливый «гусар» Борис, Коля-клиник, милая Леночка, заботливые и предусмотрительные убийцы. Не найдут! Я только что выжила в такой ситуации, в какой не выжил бы ни один известный мне человек. И теперь все свое желание, острую жажду жить я употреблю, чтобы воздалось этим заботливым ребятушкам по их деяниям…

То, что спасло меня, было зажато в моей левой, вывихнутой руке. Я осторожно разжала пальцы. Темнота не позволяла видеть, что лежит на ладони, но память ощущений, память тела порой сильней той памяти, что гнездится у нас в мозгу. Я вспомнила, узнала этот предмет по тому, как он лежал и давил на кожу руки.

Потому что я держала его в руках только-только – неужели?! – вчера.

Это была та самая прихотливая зажигалка – ножик в виде Эйфелевой башни, что я обнаружила в косиновском «Рено». С помощью этой штучки вчера я открыла багажник автомобиля, а потом машинально положила ее в карман и преспокойно о ней забыла. Теперь же зажигалка-башенка сыграла существенно более серьезную роль: она спасла мне жизнь.

Глава 12

Нет, никто не вернулся к черному омуту. Наверное, если мои убийцы и слышали мой крик, то приписали его некой абстрактной ровненской бабе, которая перебрала домашнего самогону и принялась вопить, увидев в углу своего дома какого-нибудь кривляющегося зелененького черта с рожками и копытцами. Или чебурашку. Или даже крокодила Гену, который при некоторой натяжке может быть приравнен к зеленому змию.

Так или иначе, но я осталась в совершенном одиночестве. Где я находилась? В какой стороне от Ровного? Насколько я могла судить, злосчастный выстрел из пневматического пистолета был произведен совсем недалеко от поворота с основной трассы на Ровное, а от поворота до поселка около трех километров. Эти наблюдения я вынесла из своего предыдущего путешествия в Ровное на рейсовом автобусе.

Сейчас, должно быть, около полуночи. В таком виде меня, разумеется, не посадят ни в одну машину. Но, быть может, машина мне и не потребуется, если я нахожусь неподалеку от Ровного?

Я занялась собой. Зубы выбивали от холода забористую дробь, я промерзла до костей, а во рту и на губах осел противный привкус ила. Но я сжала волю в кулак и, стиснув зубы, резким движением поставила плечо на место. Теперь нужно было наложить повязку. Но как и чем сделать это?

Я медленно, насколько позволяли нечувствительные ноги, двинулась прочь от проклятой лужи. Кажется, именно этим путем шли мои убийца, таща сюда для исполнения неблагодарной роли Муму.

Блеснули огни. Я смахнула с лица грязь и ил и выругалась, но в этих неразборчивых словах, брякнутых окостеневшим языком, прозвучала искренняя признательность создателю: это были огни Ровного. Я прошла еще немного, попала в полосу камыша – и вдруг оказалась на берегу Волги. Это было так неожиданно, что я поскользнулась и упала в воду. Никогда бы не подумала, что смогу не заметить близость реки шириной в несколько километров. Наверное, я недооценила силу шока и плачевность своего состояния, в котором находилась.

Повторное же купание – теперь уже не в илистом омуте, а в Волге – оказалось кстати. Конечно, вода была холодной, быть может, даже более холодной, чем в омуте. Но она была другой, живительной, что ли? А когда я вспомнила леденящие прикосновения ила, то дрожь, глубокая и неотвратимая, как землетрясение, пронизала меня насквозь.

С грехом пополам я отмылась в воде, пополоскала одежду и, попрыгав по берегу, чтобы хоть немного согреться, побрела по направлению к Ровному. Впрочем, брела я только несколько десятков метров, а потом, немного расходившись, припустила бегом. И быстрее, и теплее.

На улицу Ровного я выскочила через несколько минут, преодолев, верно, около полутора-двух километров. Скорость у меня была еще та! Уж очень мне хотелось попасть куда-нибудь в тепло, то есть не куда-нибудь, а к дядькам Кузьмичу да Фомичу. Впрочем, других вариантов и не просматривалось, а просматривалось, прошу прощения за тавтологию, недоумение: какого черта я вообще поперлась в это Ровное? С другой стороны, убийцы «вели» меня еще в Волгограде, и так или иначе они нашли бы способ приблизиться ко мне. Только в городской черте – я уверена! – не влипла бы я столь глупо и по-крупному. Так что, приходилось признаться, я сама нажила себе приключений.

Но кто же все-таки меня заказал? Не генерал же Фомичев, в самом деле? Поговорив по душам, тут же приказал убить? Едва ли. Хотя именно он знал, в какое время и по какой улице я пойду после разговора с ним. Но и другие, если за мной следили, этого могли ожидать.

Нет, гадать бесполезно. Нужно размышлять более предметно, а пока что для этого нет достаточного количества информации. Есть, конечно, промежуточные итоги, и в каком-то смысле их можно назвать ошеломляющими, но… Все еще может перемениться. Встать с ног на голову.

Пока все эти светлые мысли скомканной чехардой скакали в моей голове, я достигла дома Антона Кузьмича, где вот уж который день гостил дядька братца моего драгоценного Алексей Фомич, вот ведь живут мужики! Ничего не делают, только пьют, гуляют… На какие, интересно, шиши они вообще существуют?

В доме горели окна. Я потянула на себя калитку. Вошла. Дверь в дом была приоткрыта, и из прихожей я услышала глухие голоса, в которых звучала явная экспрессия:

– Да я ж тебе говог\'ил, Кузьмич, что тово каг\'па надо было тянуть с подводкой, остог\'ожненько так… с подводкой! А ты – сог\'вал! Как будто это тебе баклешка, а не кг\'упняк!

– С п-подводкой… А мы с чем пили? Самогон кончился, вот и пришлось заправляться б-беленькой.

– Ты куда себе ложишь столько? Так если ложить, то….

– Надо говорить: к-класть. Я кандидат словесности!

– Знаешь, кончай ты этот балаган. Надоело уже тебя слушать. Кандидат словесности он… У нас был такой Водянюк, так он пг\'о себя написал вот так: «Я, Виталий Водянюк, кандидат почти наук…»

Я неслышно вошла.

– Здравствуйте. Ну что, починили катер?

Дядьки слаженно обернулись. На этот раз более трезвым был низенький и толстенький Антон Кузьмич, потому он первым узнал меня и повел речь следующего содержания:

– А-а… п-погоди… Ну что, н-нашла лесопилку? И как, удачно поб-бывала?

– Вы помните про это, да? А вы, я смотрю, с рыбалки.

– Ага. В-вот ушицу хлебаем. И еще пожарили рыбки. А я сегодня в-вот такого сома упустил! – И Антон Кузьмич развел руками так, что едва не ударил по уху своего собутыльника, на что Алексей Фомич, видимо, обиженный, отозвался злобно:

– Вг\'ет! Слушай ты его больше… Он бы с утг\'еца чуть побольше выпил, так не только сом, а и сам дьявол в зеленой мантии клюнул бы. А там не сом был, а подлещик, к тому же тощий, как гусеница.

– Да ты сам ш-шары залил, вот и к-кобенишься, – обиделся в свою очередь уже Антон Кузьмич, и тут он заметил, что я трясусь и с ног до головы мокрая. – Ч-черт, кто же это тебя так искупал? Или ты этот… м-морж?

– Да так, неудачный заплыв был, – уклончиво ответила я. – В Волге.

– Ну так надо ж п-погреться! Иди-ка за мной, я т-тебе в сухое дам переодеться. Да иди, что ты боишься! Мы люди интеллигентные. Подглядывать и приставать не будем. В смысле, это… за Фомичом я присмотрю, пока ты там… а то он у нас блудливый типчик.

– Ишь гусь! – прошипел обвиненный в смертном грехе Алексей Фомич. – А кто в пг\'ошлом году сбил с панталыку Катьку с Бобовой улицы, да так, что она потом во-о-от с таким животом ходила? А сам говорил – «я только по хозяйству помогу, по хозяйству»! Вот и помог. Осеменитель!

Пока шла перепалка, я переоделась в широкие холщовые штаны и безразмерную колючую кофту, а свою одежду повесила сушиться. Когда я вернулась к столу, то перед отведенным мне местом уже красовалась тарелка ухи, полстакана желтоватого, ядрено пахнущего самогона и в отдельном блюде – две ароматные свежепожаренные рыбины. Лещ, по-моему.

– Ой, спасибо. Только самогон я как-то…

Дядьки недоуменно переглянулись, и Алексей Фомич, смерив меня уничтожающим взглядом, протянул:

– Вида-ал? Пг\'ишла, значит, вымокшая как цуцик, и с холоду, значит, не желает выкушать самогончику. Эдак и пг\'остудиться недолго. А, Кузьмич?

– Т-точно, т-точно, – поддакнул тот. – У нас в прошлом году пастух Федор продрог, с пастбища возвращаясь, но не выпил, потому что в завязке был. И что же? В-воспа… воспаление легких подхватил. К-крупозное. Да. А его подпасок, Мишка, так однажды напился, что всю ночь проспал на болоте. И ничего. Хоть бы хны. Еще Федору гостинцы приносил, пока тот б-болел. П-пирожные там, в-варенье. Однажды, когда жены Ф-федора дома не было, даже водку принес. И что ж ты думаешь? Тот водку выпил, и всю болезнь как рукой сняло. Потом они добавили, Федор залез на сарай, по пьянке свалился с него, ну и н-ногу сломал. Зато от первой болезни напрочь из-злечился. А как нога у него зажила, так к нему теперь напрочь н-никакая болезнь не пристает. А ты, значит, выпить не хочешь. Так в моем доме не пойдет. Ну-ка…

После таких слов мне, конечно, ничего иного не оставалось, как втянуть голову в плечи и, собравшись с духом, на одном дыхании опрокинуть в себя чудовищную жидкость. Правда, к моему удивлению, прошла она легко. Как сок или, скажем, минералка. Впрочем, дядьки были правы: в том состоянии, в каком я к ним явилась, едва ли стоило проявлять упрямство и выставлять напоказ свои приоритеты в напитках.

Заметно повеселев, я съела и уху, и жареную рыбу, и мне совсем полегчало. Даже плечо почти не беспокоило, но перетянуть его все-таки следовало. Об этой услуге я и попросила Антона Кузьмича, потому что он был более трезв и вообще казался мне надежнее. Толстый низенький дядька сделал все в лучшем виде – так мастерски наложил повязку, что я спросила, не работал ли он врачом. На что Антон Кузьмич загадочно ухмыльнулся и подмигнул заговорщически.

Вскоре Алексей Фомич, дядька Максима Кораблева, отправился спать. Мы остались наедине с Антоном Кузьмичом. Этот был, можно сказать, почти трезв. Только заикание его немного усугубилось и порой превращалось в паузы. А так речь его была практически сносно воспринимаема.

Разговор зашел о том, о чем я и хотела поговорить. Точнее – о ком. Антон Кузьмич сам спросил:

– А ты, знаешь ли, г-где познакомилась с Максимом? Ты ему кто вообще будешь-то? А то, эт-то самое, – добавил он глубокомысленно и снова подмигнул, как тогда, когда накладывал мне повязку на мое плечо, – Максиму ведь жениться пора. Ну что, остограммимся?

– Лично я – лучше опятидесятиграммлюсь, – сподобилась выговорить я. – Все-таки… это… непривычный напиток для меня… гм.

– Ну, сестрица, – б-будем!

Я вспомнила нетленное максим-максимычевское: «Микиша, наливай!» – и подумала, что в этом доме все похоже: такой же мужской дуэт, упражняющийся в жонглировании стопариками, такое же клоунирование. Можно подумать, Микиша и Максим Максимыч брали пример с дядек.

Недолго думая, я высказала эту мысль Антону Кузьмичу. Она ему понравилась.

– А что? – отозвался он. – М-может, оно и так. Правда, если бы они с нас во всем пример брали, а не только в пьянстве и застольных беседах, так, глядишь, и не попали бы за решетку. Оба! А то теперь чуть что… Максим в-вообще теперь рецидивистом считается, – добавил он.

– Наверное, – кивнула я. – А вы давно знаете Максима и Никифора?

– Ну как т-тебе сказать… А ты?

– Я недавно.

– А вот я давно. Я еще отца Максима з-знал. Большой был человек! Генерал.

Я вздрогнула. Антон Кузьмич упомянул моего собственного отца.

– Генерал?

– Ага, – беспечно отозвался тот. – Мне, правда, самому его в-видеть не приходилось, а вот Алексей Фомич – знавал. Видел. Ведь тот генерал с его к-кузиной, Максимовой матерью, з-значит, общался. И они явно не только о поэзии г-говорили, уж если Максим на свет появился.

– Да уж, конечно, – согласилась я. – Кстати, Антон Кузьмич, уж если вы слыхали о генерале, отце Максима, то, быть может, слышали и такую фамилию – Долинский?

Черт знает, что дернуло меня спросить об этом Долинском. Ведь я о нем вроде бы не думала и скорее должна была упомянуть Фомичева или Косинова. Впрочем, что куратор Фомичев, что ученый-экспериментатор Косинов – какой толк был называть их имена при деревенском алкаше, который пришел с рыбалки и пьет самогон?

Однако же когда я назвала эту фамилию – Долинский, рука Антона Кузьмича заметно дрогнула, и самогон пролился. Такая непредумышленная и не по назначению трата продукта ни за одним из дядек раньше не наблюдалась. Антон Кузьмич поправил перекосившиеся на носу очки и пробормотал:

– Ну вот… разлил. К-конечно. Это… под руку говоришь. Сейчас выпью. Мне это… Ты что там говорила? Ладно. Давай, знаешь, спать. Что-то у меня глаза… слипаются. А то завтра рано вставать. Да. Катер д-доставать.

– Доставать? – не поняла я. – Где доставать?

– Не где, а откуда. Утопили мы с Фомичом катер. Спать ты б-будешь на этой лежанке. Вот тебе одеяло. Если что надо, то выйди на двор. Мало ли…

И он вышел, топоча, как медведь шатун. Я улеглась на пахнущую старым войлоком и нафталином лежанку и подумала, как странно вздрогнул Антон Кузьмич, когда я упомянула Долинского, первого разработчика «гена регенерации». И о моем отце, генерале Охотникове, рассуждал он довольно пространно…

Усталость брала свое. Тяжелый сон навалился непреодолимо, как тот ил в омуте, но, в отличие от последнего, сон был теплым, приятным и спасительным. Я перевернулась с боку на бок и почти мгновенно уснула.

Наутро мне предстояло увидеть парадоксальное зрелище: трезвых дядек. Оно мне показалось довольно мрачным, так что я поспешила покинуть их, в принципе, гостеприимный дом. Мое решение уехать как можно быстрее, и без того весьма логичное, ускорил короткий разговор с Алексеем Фомичом. Разговор был следующего содержания:

– Ну что, выспалась? А то у тебя вчег\'а был такой вид… я… как бы не померла…

Отпуская столь любезную ремарку, он ни на секунду не прекращал порывистых нервных движений, явно имеющих своей целью разыскание опохмельных активов самогона. Но он никак не мог их найти, это явно злило Алексея Фомича. Несказанно злило. Он был настолько зол, что даже картавость, придававшая речи дядьки особый шик, куда-то пропала.

– Вы, Алексей Фомич, наверно, сами не выспались, – предположила я.

– Ездют тут и ездют… – пробормотал он. – Косинов вон доездился. Да и вообще… Не любил я этого Косинова, хоть о покойниках и грешно говорить дурно. Черт знает что! Да и Максим со своим придурком Микишей… никогда ничего путного у них не выходит. И все что-то прячутся, скрываются… как будто не люди, а… киллеры какие-то.

Честно говоря, слово это, брякнутое сгоряча похмельным дядькой, вышибло из моего позвоночного столба искры горячей, истовой оторопи. Я произнесла:

– Почему… киллеры?

– А черт их знает! У него, у Максима, и папаша какой-то мафиозник был. А яблоко-то от яблоньки недалеко падает. Да и ты, милочка, – повернулся он довольно резко ко мне. – Кто ты вообще такая? Я слы-ы-ышал, как ты вчера к Кузьмичу с расспросами приставала! Так кто ты? Королева английская? Хризантема японская? Вкатилась вчера к нам черт знает откуда, теперь вот расхлебывай!

Слова, которые в иной ситуации и при ином настрое показались бы мне похмельным бредом, тяжело легли на душу. Еще не утихли окончательно воспоминания прошлой ночи, еще перекатывался где-то глубоко под кожей гулкий, остекленелый озноб. Я зажато пошевелила плечами, обозначая легкую степень недоумения словами Алексея Фомича, и произнесла:

– Ну, мне пора.

Алексей Фомич не ответил, но так выразительно шевельнул губами, что без особого труда можно было угадать невысказанное «скатертью дорога».

В тот же день я выехала из Волгограда в Тарасов. Автобусом. Лететь самолетом не решилась, потому как пришлось бы регистрировать свою фамилию, а это в свете последних событий было явно небезопасно.

Я вошла в свою пустую квартиру, как после долгого-долгого путешествия. Не была дома всего-то двое суток, но как много произошло за это время! Как будто полжизни. Я вошла, села в прихожей на пуфик и задумалась. Даже не задумалась, а просто выпала из окружающего пространства, ухнула в гулкую пустоту, затаившуюся под черепной коробкой.

Все было плохо. С исчезновением тетушки ничего так и не прояснилось. Более того – сама еле-еле уцелела. Кто сподобился меня заказать, установить будет очень сложно, практически невозможно, думалось с грустью мне. Впрочем, при определенном старании установить личности каждого из ловкой троицы новоявленных Герасимов представлялось допустимым. По крайней мере, лицо водителя, «гусара» Бориса, я зафиксировала в памяти довольно прилично. А вот Николай и Елена… Этих я помнила смутно, их внешность терялась в некоторой отстраненной дымке. Впрочем, информация к размышлению и разработке имелась, и следовало ее использовать.

Проклятые уроды! Кто же это так обошелся со мной и тетушкой? Неужели в самом деле тут приложил руку Максим Максимыч, так неожиданно для меня оказавшийся киллером? Как ни пошло это звучит, но криминальная принадлежность братца оказалась существенно более кровавой, чем мне было известно при первом знакомстве.

В этот момент зазвонил телефон. Я вздрогнула. Не успела я взять трубку, как звонки прекратились. Во всяком случае, я успела подумать, что, наверное, кто-то ошибся номером, и стала разуваться. И тут телефон зазвонил вторично.

Я протянула руку, сняла трубку и устало произнесла:

– Да, слушаю.

В трубке кашлянули, а потом голос, от которого у меня по коже прокатились мурашки, выговорил:

– Это самое… надо встретиться.

То был Костюмчик.

Глава 13

– Встретиться? – медленно выговорила я. – А ты уверен, что я захочу встречаться? Мне, братец, такого порассказали… Так что не дави из себя дурачка.

Максим Максимыч внушительно прокашлялся и отозвался:

– А-а, тебе уже доложили? Ну, все понятно. Да я, честно говоря, и не хотел…

– Значит, все-таки твоих рук дело? – произнесла я, имея в виду убийство Косинова. – Так что, и меня ты хотел отработать?

– Я что-то не понял… – несколько удивленно протянул Кораблев. – Если ты обо всем знаешь, то должна понимать, что этих, как их… Борьку да Кольку…

Сочетание имен Борька – Колька вызвало у меня такую вспышку гнева, что я едва не швырнула трубкой в стену. Но тем не менее заставила себя успокоиться и отозвалась:

– Так, а что с тетушкой? Ведь, наверно, это вы, сволочи…

В трубке снова раздалось покашливание.

– Женя, у меня такое впечатление, что мы говорим с тобой на разных языках, – вздохнул Максим Максимыч. – По телефону такие проблемы не решаются. Я же говорю, надо встретиться.

– И о чем же ты хочешь поговорить со мной, братец? – раздраженно бросила я. – Может, ты опустишься до такой мелочи и подлости, что станешь требовать у меня выкуп и просить денег?

В трубке что-то забулькало: видимо, соединение было плохим. Наконец после значительной паузы голос Костюмчика ответил:

– Ну… ты уж извини… но такой расклад.

– Понятно, – скупо выговорила я. – Ты сам ничего не решаешь, ты – исполнитель. Ну и сколько же денег просишь? Ведь, я так полагаю, мне следует взять их с собой на нашу встречу?

– Ну, если можно… – замямлил он.

– Ладно, не тяни, сверхсекретный братец! Так сколько? Сколько я должна внести, чтобы ты исчез из моей жизни?

– Даже так, да? – низким мрачным голосом отозвался Кораблев. – Ну, ты вообще душевно сегодня говоришь, сестрица. Слушать просто одно удовольствие! Ладно, если ты привезешь денег, то я отдам тебе…

Он осекся.

«Понятно, что тетушку ты мне отдашь, – подумала я. – Но каков ублюдок! Нет, с таким надо держать ухо востро! Черт его знает, что от него еще можно ждать, если он прошел спецназовскую подготовку. К тому же их двое, а я – одна. Черт побери!.. Это надо же – обрести брата-убийцу, который совершенно спокойно может уничтожать членов собственной семьи! Хотя он, наверное, так и не осознал, что мы имеем к нему некоторое касательство. Или же он вообще никакого ко мне отношения не имеет и никакой мне не брат. Впрочем, лучше бы это было так. Но, к сожалению, те фотографии, которые Максим показывал, да и его некоторые, несомненно, семейные, так сказать, черты говорят о том, что появление парня на свет без участия моего отца не обошлось. Да и любезный Алексей Фомич, долговязый картавый дядюшка, подтвердил…»

– Сколько денег брать? – сухо спросила я.

– Если по-скромному, то десять тысяч. А так… ну… если пятнадцать, то хорошо.

– Я поняла. Только у меня такой налички нет. Надо будет снять со счета. Хорошо. Договоримся о встрече.

– Да что договариваться? Мы к тебе зайдем, и все тут.

– Нет, спасибо! – отрезала я. – Не стоит! Все-таки, я думаю, лучше увидеться на нейтральной территории. Обговорим все детали, и если будет все улажено, то я передам вам деньги и мои наилучшие пожелания. – «Пожелания поскорее получить по заслугам, – добавила я про себя. – А вы, Костюмчик да Микиша, видно, ребята как раз заслуженные, этакие… терминаторы тощего российского розлива».

– Ну ладно, – угрюмо отозвался Кораблев. – Где и когда тебе удобнее?

– Да мне нигде и никогда неудобно! – взвилась я, но тут же очередным усилием воли привела себя в норму. – Значит, так. Кафе «Брудершафт», знаешь? Так вот, я буду сидеть там за угловым столиком, за ширмой. Вам скажут, если что. Все понял, дорогой?

– Я… но…

– Найдешь, в общем. Сегодня в десять. И чтобы без фокусов, иначе я на родственные связи не посмотрю, положу на месте! Впрочем, что называется, с кем поведешься… Потому что уж кто-кто, а ты на родственные связи особенного внимания не обращаешь.

– Ты, по-моему, перегрелась, – холодно сказал Кораблев.

– Скорее переохладилась! – бросила я, вспоминая вчерашний омут и жуткие леденящие объятия вязкого ила.

– Хорошо. «Брудершафт», в десять, – повторил драгоценный Максим Максимыч, и в трубке раздались короткие гудки.

«Ну что же, – подумала я, – теперь проступила хоть некоторая ясность. По всей видимости, Костюмчик еще не получил указаний, за какую сумму следует передать мне тетушку. Назвали десять или пятнадцать тысяч долларов, но точной цифры не было. И все-таки… Все-таки мне совершенно непонятно, какой смысл было похищать тетю Милу, чтобы потом требовать выкуп. Если Кораблев работает на спецслужбы, как говорит генерал Фомичев, то он не стал бы вымогать деньги. Значит, Фомичев говорил правду в том смысле, что Костюмчик и Микиша перекинулись к новому работодателю и теперь „левачат“, сшибают легкую деньгу. Только ведь зря они это. Могут попасть на таких штуках, и крепко попасть, пусть они хоть какие виртуозы киллерского цеха. Ладно. Не буду дергаться, нужно спокойно подготовить плацдарм. Во-первых, сейчас же – в банк, сниму пятнадцать тысяч долларов. У меня там, кстати, примерно столько и осталось, если не меньше. Впрочем, еще дома наберется тысяч десять деревянных плюс долларов пятьсот… Должно хватить, значит».

После посещения банка я, поразмыслив, решила традиционно скорректировать свою внешность. Для кое-кого из живущих я считаюсь мертвой, поэтому не следует лишний раз светиться при встречи с теми, кто может быть в деле. Я решила пойти на свой излюбленный трюк: «поставить» себе монголоидный тип лица. Честно говоря, на азиатку я совершенно не похожа, но высокие скулы, чуть раскосые глаза и те неуловимые черты, что достались нашим уважаемым предкам от татаро-монгольских непрошеных гостей, у меня имели место быть. Я всего лишь утрировала их. Разрез и цвет глаз я изменила при помощи соответственно пластыря телесного цвета и линз. Чуть подкорректировала и форму носа. Тон кожи тоже изменила, и в результате через четверть часа я стала похожа на татарку, или казашку, или вовсе даже на европеизированную китаянку. Последнее определение, кстати, подошло бы больше, пожалуй.

Я надела парик, уложила прическу и, посмотрев на себя в зеркало, нашла, что меня не узнала бы сейчас и родная мать. Что ж, профессионал может совершенно изменить себя даже несколькими штрихами.

– Отлично, – сказала я вслух. – В случае чего – меня не сразу признает и братец. А от него, как я уже поняла, можно ожидать чего угодно.

В «Брудершафт» я приехала в восемь часов. За два часа до встречи. В сумочке были приготовлены две пачки банкнот, одна – в пять тысяч, пятидесятидолларовыми, а вторая – в десять, стодолларовыми бумажками. «Хорошо еще, что не в евро попросил, а то евро сейчас растет, как на дрожжах, – мелькнула ну совершенно неуместная мысль. – Да уж…»

Я назначила встречу в «Брудершафте» не просто так. С директором этого заведения я была хорошо знакома, равно как и с барменом Олегом, с которым, кстати, познакомилась в Боснии, когда я была в составе «Сигмы», а он служил на контрактной основе. Война довольно жестоко обошлась с ним, впрочем, она вообще мало кому идет на пользу: Олег получил инвалидность и переквалифицировался в бармены. Руки у него были ловкие, как у фокусника, движения отточенные, филигранные, и недавно он выиграл конкурс на звание лучшего коктейльмейкера, то есть составителя коктейлей, города.

– Привет, Олежка, – сказала я. – Как дела?

Он недоуменно посмотрел на меня, сощурился, бессознательно подражая моей рукотворной миндалевидности глаз, а потом нетвердо выговорил:

– Гульнара?

– Ты еще меня Гюльчатай обзови, – сказала я. – Можешь считать, что это моя боевая раскраска. Только не афишируй.

Он рассмеялся:

– Опять лицедействуешь, Женька?

– Да. Понемногу. Так как у тебя дела-то?

– Да ничего, твоими молитвами, – отозвался он. – А у тебя что?

– Помаленьку. Тут вот что, Олежек. У меня сегодня в вашем заведении важная встреча.

– С мужчиной? – хитро ухмыльнулся тот. – Сделала себе новый имидж и хочешь сразить наповал? Так он тебя даже не узнает!

– С мужчиной, с мужчиной… Даже с двумя. Но не в том дело. Эти два мужчины… так, не мужчины даже, а шакалы поганые… В общем, с ними я должна быть настороже. Ты уж, пожалуйста, присмотри за тем, как я с ними буду общаться. В случае чего подойди с подносом и попроси чего-нибудь приобрести, а дальше, если что, действуй, как раньше. Понял, Олежка?

Он немного похмурился, а потом отозвался:

– Что, в самом деле серьезные ребята?

– По слухам, спецподготовку прошли основательную. Ты только на их болванистый вид не покупайся, потому что, знаешь ли, одна такая дурочка уже купилась. За мелких воришек посчитала.

– Какая дурочка? – выразительно осведомился он.

– Я.

– Понятно. Ну хорошо, а когда у тебя с ними встреча-то?

– В десять.

– А сейчас начало девятого. Загодя пришла, в превентивном порядке, что ли?

– Угу. Дай-ка мне апельсинового соку. Даже можешь капнуть туда капельку мартини, но не перелей. У меня должна быть свежая голова.

– Ну конечно! – вдруг прозвучал над плечом хорошо поставленный мужской голос, и я, подняв голову, увидела Филиппа. На его лбу красовался здоровенный пластырь, который он довольно умело скрывал зачесанными челкой волосами. Он меня узнал сразу. Наверное, потому, что я уже демонстрировала ему несколько перевоплощений из своего арсенала, да и голос я, говоря с Олегом, не меняла.

Черт, такими темпами все посетители кафе будут знать, что я сегодня «сменила имидж». То есть все те посетители, которых этот момент заинтересует.

Филиппа вот заинтересовал.

– А, театрал? – произнесла я. – Ну, как твое здоровье, Филипп? Лучше? А то в последний раз, помнится, тебя хорошенько приложили, и, пожалуй, по моей вине.

– По твоей?

– Ну, я послужила невольным предлогом.

– Тогда понятно, – отозвался он, несколько скованно улыбаясь. – А что, Женя, может, по чуть-чуть шампанского? Я вот сегодня премию получил.

– Да? Спасибо за предложение. Только я пока что ограничусь соком.

– Ну, тогда мороженого? Тут хорошее мороженое подают: и фруктовое разных сортов, и в целом очень даже сносный выбор. Я как-то, будучи проездом в Вене на фестивале имени Штрауса…

Я тяжело вздохнула. Быть может, лучше бы следовало просидеть оставшийся до назначенной встречи час с хвостиком одной, чем слушать рассуждения прилипчивого Филиппа…

– Теймураз Вахтангович? Только что засекли Костюмчика и Микишу!

– Где?

– На улице Тархова, на конечной десятого троллейбуса. Они сели в подошедший троллейбус и сейчас едут. Мы их ведем на машине. Фортуна, Теймураз Вахтангович, чистая фортуна! Надо их брать.

– Вы уж только подождите, пока они с троллейбуса сойдут. Кстати, что это они на общественном транспорте катаются? Машину, что ли, позаимствовать не могут…

– А кто их знает? Может, боятся запалиться, мало ли что. В их положении вообще ни на общественном транспорте ездить, ни на «паленых» тачках не стоит.

– В их положении следовало бы давно все рассказать. Гниды! – рявкнул Кешолава.

– Не, ну это понятно. Так их брать, значит?

– Само собой. Но лучше сделать это не на открытом воздухе. Подождите, пока они куда-нибудь зайдут. А то на улице еще удерут. Темно уже.

– Да, верно. Я понял, Теймураз Вахтангович. Думаю, что все будет нормально.

– У тебя с собой сколько людей?

– Трое. Если считать со мной – четверо.

– Хватит?

– Да что они, спецназ ФСБ, что ли? Обыкновенные мелкие уголовники, «Васьки». Возьмем!

– Ну ладно, ладно. Ты смотри, это самое… не проколись, Бизон. Потому что если и на этот раз их упустишь, то нам с тобой головы не сносить, понятно?

– Да понятно, что уж там… – отозвался Бессонов. – Выходят!

– Они?

– Да, из троллейбуса. Теперь входят!

– Обратно в троллейбус, что ли?

– Да в какой троллейбус?! В кабак в какой-то. Ага, кафе «Брудершафт» называется.

Максим Максимыч и Микиша проявили неожиданную пунктуальность. Честно говоря, если вообще можно радоваться в такой ситуации, в какой очутилась я, да еще радоваться приходу людей, вымогающих деньги, – так это была именно та ситуация. Филипп довел меня буквально до изнеможения своими круглыми витиеватыми рассказами о жизни и творчестве представителей высокого искусства. Наверное, от удара бильярдным шаром что-то сдвинулось в его голове, и он понес окончательную околесицу, хотя еще пару дней назад в его речи прослеживалось что-то не лишенное живого интереса. Теперь же Филипп окончательно перешел на платформу неимоверного занудства.

Максим Максимыч и Микиша были грустны. Вид у них, что и говорить, был помятый, особенно это касалось последнего. Кораблев же, видимо, на кредитованные мною деньги приобрел себе приличный костюм-тройку взамен того рванья, в коем пожаловал к нам с тетей в гости. Теперь он хотя бы относительно соответствовал своему прозвищу. Впрочем, о каком соответствии можно было говорить, если я знала, что вор Костюмчик – вовсе не вор-автоугонщик и весь его рассказ был искусно сотканной сетью обмана, цель которого еще не прояснилась для меня окончательно.

Микиша выглядел совершенно подавленным. Лицо его вытянулось, и он напоминал усталую, плохо кормленную лошадь. По всей видимости, моими деньгами распорядились только в пользу одного Максима Максимыча.

Во мне неожиданно шевельнулась жалость к неуклюжему парню. Однако, вспомнив о тетушке и о затребованных от меня пятнадцати тысячах, я ожесточилась. Что?! Я же еще их и жалею? Снова наступаю на одни и те же грабли? Ну уж дудки!

Микиша и Максим Максимыч подошли к барной стойке, уселись и принялись оттуда осматривать зал. По мне они прокатились быстрым взглядом, по всей видимости, и не заподозрив в раскосой девице Женю Охотникову. Или сделали вид, что не заподозрили? Мало ли что они еще захотят выкинуть…

– А в Париже я слушал Александру Марк, когда она пела Турандот… – вещал Филипп, кажется, не обращая внимания на то, что я совершенно его не слушаю. Есть у него такая манера: упиваться собственными речами. С другой стороны, сейчас это было очень хорошо, потому что он не отвлекал меня от моих мыслей и не ждал ответных ремарок по той или иной высокоумной и еще более высокозанудной теме.

Тем временем Костюмчик и Микиша, кажется, приходили в волнение. Они крутили головами, а Костюмчик крупными глотками пил заказанный им коктейль. Микише, как бедному родственнику, по традиции ничего не досталось.

Я не спешила. Я выжидала. Наблюдала. В конце концов, пять минут ничего не изменят, а мне нужно было прощупать своих противников на расстоянии: чем они дышат, на что рассчитывают, в каком психологическом состоянии находятся. Следовало учитывать и то, что они вполне могли работать на публику, предугадывая тот вариант, что за ними наблюдают. Профессионалы как-никак…

Звякнул колокольчик, свидетельствуя о том, что в кафе вошли новые посетители. Я встала и, не обращая внимания на Филиппа и его широко раскрытые от изумления глаза, – я покинула столик как раз посреди длинного пассажа о красотах колоратурного сопрано какой-то оперной певицы из Будапештской оперы, – направилась к стойке. До меня долетели слова Микиши: «А что, если она не придет?» и быстрый кораблевский ответ: «Да куда ж она денется, когда разденется!» Хм, странно – в голосе любезного братца-перевертыша звучала нерешительность. Быть может, тонким своим чутьем волка Максим Максимыч почуял, что все может сложиться не так, как он себе расписал?

Я, подходя уже к стойке, открыла было рот, чтобы заговорить с ним, но тут кто-то весьма небрежно отодвинул меня в сторону, и к Максиму Максимычу и Микише, беря их в кольцо, приблизились трое мужчин. В одном из них я с удивлением узнала Бизона-Бессонова, двое других также были мне знакомы: как раз эти амбалы вели меня под руки к машине Кешолавы, когда выудили по дороге из театра. Кстати, и Филипп тут, быть может, он тоже узнает своих обидчиков. Все-таки бильярдным шаром по лбу – это не опахалом по кончику носа.

Правда, Филипп, кажется, их не узнал. А вот Микиша и Костюмчик отреагировали сразу, и, судя по их исказившимся лицам, встреча эта едва ли была желанной.

– Бери их, парни! – резко скомандовал Бизон.

Двое громил ринулись к стойке, Костюмчик резко отпрянул и, схватив в руки круглую тумбу, на которой сидел, вскинул ее над головой и швырнул в кешолавовских амбалов. Те уклонились, тумба пролетела через весь небольшой зал кафе и угодила… ну надо же, в Филиппа, спокойно сидевшего за столиком. Бедняга! Ему решительно не шли на пользу малейшие контакты с ребятами Теймураза Вахтанговича.

– Ну ни хрена себе! – рявкнул Костюмчик.

– Это она, твоя сеструха, навела! – пропищал Микиша. – Вот сучка! Больше некому…

– Потом р-р-разберемся! – прорычал Максим Максимыч.

Он попытался проскользнуть меж двух амбалов, но те схватили его, а подбежавший Бизон несколько раз наотмашь врезал Кораблеву по лицу. Голова Максима Максимыча болтнулась, как у китайского болванчика. Микиша же сам собой рыхло оседал возле стойки.

Я смотрела на разворачивающееся действо, не трогаясь с места. Честно говоря, силы сторон, встретившихся в трактирной баталии, были столь неоднозначны, что я не знала, за кого вступиться. И потому предпочла строгий нейтралитет.

«Бьют их, как щенков, – отметила я про себя некоторую беспомощность парочки Кораблев и К°. – Что-то не спешат ребята проявлять свою спецназовскую прыть».

Однако с выводами я поторопилась. Получив по физиономии, Максим Максимыч, которого держали двое молодцов Кешолавы, оттолкнулся ногами от пола, повиснув на своих конвоирах, с силой ударил Бизона сомкнутыми ступнями в грудь. Бессонов, явно не ожидавший такой резвости от Костюмчика, полетел на пол.

Немногочисленные посетители кафе – а их, помимо участников драки, а также меня, стоявшей поблизости от эпицентра событий, и Филиппа, по-прежнему пребывающего за столиком в состоянии грогги, было человек пять – синхронно повскакивали со своих мест. А потом с такой же единовременностью, какой позавидовали бы спортсменки из нашей команды по синхронному плаванию, попадали на пол. Ничего удивительного – в руках Бессонова появился пистолет, который он направил на Костюмчика.

Тут я поняла, что время вмешаться. Если не из родственных чувств и вопросов человеколюбия, то, по крайней мере, из благоразумия: ведь перестреляй сейчас Бессонов славную парочку моих «племянников», где я стану искать тетушку Милу? А ведь она у них. Иначе что ж они требовали денег?

Впрочем, все вышеизложенное мелькнуло в мозгу в какие-то доли секунды. Я широко шагнула вперед и ногой выбила пистолет из руки Бессонова.

Ну что же, теперь его гнев должен был обратиться на меня. Я не стала ждать, пока это произойдет, а в полном соответствии с принципом, что лучшая оборона – это атака, оттолкнула Бессонова к стойке бара и, поддев упавший на пол пистолет кончиком туфли, подкинула и поймала его на лету.

– Ах ты, шалава! – рявкнул явно не ожидавший нападения Бизон, размазываясь тем временем по стойке и едва устояв на ногах.

– Вы забыли добавить слог «ке – «, – вежливо сказала я. – Кстати, я вас, юноша, переоценила: пистолет, которым вы только что угрожали, даже не снят с предохранителя.

– Зато у меня снят, – сказал один из парнишек, державших Максима Максимыча, рванул пиджак и с весьма похвальной быстротой выхватил ствол из кармана. Нехорошая это привычка – держать заряженный пистолет в кармане собственной одежды, как говорил еще профессор Мориарти незабвенному Шерлоку Холмсу.

– Пляши, детка!

Фраза была адресована мне, и мне же адресовались несколько пуль, вошедших в пол у моих ног. Разумеется, я конвульсивно подскочила в соответствии с тем количеством выстрелов, что испортили пол в баре «Брудершафт».

Кто-то пронзительно завизжал. Микиша барахтался почти под стойкой и совершенно не напоминал человека, который проходил особую подготовку. Максим Максимыч под аккомпанемент пальбы повалился на пол и пополз под столики. Проделал он сей маневр так удачно, что его не заметили ни оглушенный ударом о стойку бара Бессонов, ни увлеченные лицезрением моих «танцев» амбалы.

– На пол, сука! – крикнул мне Бизон.

Предложение было выражено в непристойной форме, но произнесено таким тоном, что отказаться было решительно невозможно. Ну вот, мелькнуло в моей голове, давным-давно же замечено: свои собаки дерутся – чужая не встревай. А я встряла и сейчас могу попортить свой костюм, подумала я, а потом, присев и обозначив переход в требуемое положение «лежа», дернула за пуговицу. Но дергала я пуговицу не потому, что сильно разнервничалась. Нет, то была моя любимая пуговица, которая довольно часто выручала меня в затруднительных ситуациях. Собственно говоря, это даже не пуговица была, а непременная часть боекомплекта, составленного еще во время работы в «Сигме».

И я пустила боекомплект в ход. Что есть силы сжав двумя пальцами вторую, самую крупную, пуговицу на своем костюме, я привела в действие резервуар со сжиженным газом, заключенный внутри ее. Газ этот имеет способность в считаные доли секунды заполнять собой объем до нескольких кубометров. К тому же он имел угольно-черный цвет и потому создавал превосходную завесу, а заодно обжигал носоглотку – не смертельно, но весьма неприятно.

Газ вырвался наружу подобно тому, как выскакивает из упаковки вата, спрессованная под давлением. Кто не знает – процесс этот молниеносный, и даже самый тренированный человек вряд ли успеет среагировать при неожиданном появлении жгучей дымовой завесы. Впрочем, сама я прекрасно знакома с действием своего тайного оружия и потому зажмурила глаза и задержала дыхание. А вот люди Кешолавы, а также многострадальный Микиша ни к чему подобному не готовились, отчего и влипли по самое «не могу». Кто-то, глотнув, мучительно закашлялся. Еще я увидела, как Микиша, сидевший у стойки, схватился за глотку и пополз по полу под столики, где минутой ранее скрылся Максим Максимыч. Потом опустилась тьма, кратковременная, но практически непроглядная.

Я сделала резкое движение ногой, подсекая невидимого противника из числа бизоновских хватов-удальцов. Кто-то плотно впечатался в пол и хрипло заматерился, а я отскочила назад, к столику, где сидел, а точнее, полулежал Филипп. Тут дым был менее интенсивен, и все происходящее обозревалось всего лишь как в глубоких предночных сумерках, а вовсе не как в самую темную ночь.

– Уматываем, – четко выговорила я, хватая приятеля-театрала за руку. И в тот момент из-под нашего столика вынырнула голова Максима Максимыча. Первым моим побуждением было, сжав пальцы в кулак, врезать ему по макушке. Однако же я просто взяла его за ухо и вытащила из-под стола, как большую и особо горькую редьку. Наглотавшийся токсичного дыма, Кораблев, кажется, даже не понял, что с ним произошло.

В этот момент прозвучало несколько выстрелов. Кажется, разозленные люди Бизона палили вслепую. Методы действия у них были откровенно бандитскими, что и говорить. Пелена дыма стремительно рассеивалась и таяла – все-таки моя хитрая дымовая завеса была хоть и действенной, но очень кратковременной мерой.

– Скотина, – бормотала я, толкнув Максима Максимыча обратно под стол. – Телился тут столько времени… Что ж ты сразу, гад такой, не использовал свои хваленые методы? Небось, когда Косинова убивали, не медлили?

– Костюмчик, Микиша! – прогремел на все помещение, гулко отдаваясь под сводчатым потолком, голос Бессонова. – Сдавайтесь по-хорошему. Все равно ваше положение хреновое!.. Скажете, что от вас требуется, и свободны. А если мы сейчас вас подстрелим, то сами виноваты. Вы, между прочим, в бегах, так что Кашалот оформит ваш каюк как сопротивление при задержании вневедомственной охраной.

– Это ты, что ли, вневедомственная охрана? – вдруг зло выкрикнул Костюмчик. – Да ты ж беспредельщик!

– Ладно, брось мне тут гниляк вчехлять! Вылезай и бабу свою с собой прихвати. Узнаем, чего это она вдруг тут развонялась.

– Не знаю никакой бабы, – пробурчал Максим Максимыч, отползая в угол и делая попытку завернуться в портьеру.

– Да? А кто ж тогда эта узкоглазая? Где ты там, красавица?

Я негромко ответила, вынимая из своей сумочки «беретту» с полной обоймой:

– Тут я, Бессонов, тут. Только даже не вздумай сунуться. Я из тебя такой дуршлаг сделаю, что легко можно будет даже самые привередливые макароны откидывать. У меня две полных обоймы, а если понадобится, то и еще немного найдется.

Молчание.

Потом голос Бессонова ответил, причем на тон ниже:

– Слушай, иди отсюда по-хорошему. Я не знаю, кто ты и чего тебе надо, только иди, а? Ничего ты тут не поймаешь. Вали, пока я не передумал. Я – гуманный.

– Ага… Эразм Роттердамский прямо-таки, – отозвалась я и увидела скорчившегося под столом Микишу. Черт побери… туфта какая-то. Что же они, в самом деле, как две квелые моркови? Перестраховываются, что ли, не желая раскрываться, эти пресловутые госкиллеры, которых так превозносил сам генерал Фомичев?

– В общем, некогда мне с тобой базарить, – сказал Бессонов. – Не хочешь убираться – пеняй на себя. А только двое нам нужны позарез.

Реакция Максима Максимыча была феерической. Он выскочил из-под стола, легко подхватил его и, прикрывясь им как щитом, устремился на Бессонова и его головорезов. Сей предмет общепитовской обстановки был весьма массивным, деревянным, сработанным под старину. Бессонов даже ничего не успел понять, как Максим Максимыч приплющил его этим самым столом к стойке. Ну не везло сегодня Бизону со стойкой бара, совсем не везло!

Максим Максимыч развернулся со своим тараном и, зацепив ножкой стола одного из бандитов, едва не опрокинул того на пол. Ножка затрещала и отломилась. Максим Максимыч швырнул столом в бессоновских. И тут нестройно прогремели два выстрела. Произведены они были Микишей, который, лежа на полу, завладел пистолетом Бессонова. Тем самым, который отобрала у того я, а потом откинула под стол.

Направлены выстрелы были крайне бестолково, потому что бармен Олег, в принципе ни к чему не причастный, схватился за плечо, а одна из бутылок на витрине бара разлетелась вдребезги. Но они произвели свое действие: оба бандита из чувства самосохранения попадали на пол, где уже валялся их предводитель Бизон, плотно приголубленный столом – орудием Максима Максимыча.

«Грамотно, – подумала я, – без лишних жертв и действенно. Ну, кажется, проснулись госкиллеры. Хотя медлили порядком».

Микиша бросил пистолет на пол, как ядовитую змею, едва не ужалившую его, но какими бы поспешными и беспорядочными ни казались его движения, я успела заметить, что он смахнул-таки свои отпечатки пальцев с рукоятки.

А затем Максим Максимыч и Микиша опрометью выбежали из бара. Но я мгновенно устремилась за ними.

В одной из машин, припаркованных к «Брудершафту», я узнала ту самую «Ауди» с тонированными стеклами, что ждала меня у театра. Правда, на этот раз Кешолавы в ней не было. Да и вообще никого в машине не было, потому что ее водитель стоял, придерживая рукою дверцу, и вроде бы собирался рвануть в кафе, откуда слышалась стрельба.

Я вскинула на него свою «беретту»:

– Сходи погуляй, милый! Ну-ка, ключи…

– Ты… – начал было он, но я крикнула, чуть присев и сделав вид, что собираюсь стрелять:

– Ключи – где?

Парень молча выронил связку на асфальт.

– Подбери, – кивнула я Максиму Максимычу. – Садись, поведешь машину.

– Ты кто? – ошеломленно – или играя ошеломление? – спросил он.

– Герцогиня Лотарингская! Ты что, будешь спрашивать мои анкетные данные, братец? Ну да… а тем временем нас все-таки захомутают, как изначально планировалось…

Я увидела, что он вздрогнул при слове «братец». Но для более определенного выражения чувств времени не оставалось, и мы, поспешно загрузившись в «Ауди», сорвались с места столь бурных событий и, завернув за угол, помчались по трассе…

Глава 14

– Тормози!

Максим Максимыч машинально надавил на педаль, и торможение вышло таким резким, что машину занесло и едва не выбросило с дороги.

Микиша тихо, но внятно выругался.

– Не надо делать все так буквально, братец, – ехидно сказала я. – Ну что ж, теперь давай начистоту. Ты, надеюсь, уже меня узнал, гражданин Кораблев?

– Твои фокусы, сестрица, – заявил тот скептически, – сложно не отличить. А я, честно говоря, сначала подумал, что это ты навела на нас людей Кешолавы. Из – за каких-то жалких пятнадцати тысяч.

– Ничего себе – жалких! – воскликнула я. – Да по-хорошему вас и следовало бы сдать Кешолаве. Только вряд ли ваша парочка ему по зубам. По крайней мере, сегодня в баре вы валяли дурака весьма профессионально. Только уж очень долго не включались – могли и переколбасить вас. Впрочем, брусиловский прорыв со столом в руках был весьма эффектен, а меткая стрельба Микиши в конечном итоге открыла нам путь на свободу. Но сволочи вы и есть сволочи. Здесь деньги, – хлопнула я рукой по своей сумке. – Пятнадцать тысяч, как и требовалось. Где тетушка?

– А разве она не дома? – вдруг совершенно наивно спросил Микиша.

Я выхватила сотовый и набрала номер. Этот вопрос вполне мог оказаться и ответом. Но… трубку не взяли.

– Не понимаю таких шуток, – хмуро сказала я.

Максим Максимыч взял с моих коленей и открыл сумку, в которой лежала затребованная сумма в пятнадцать тысяч долларов, и с остолбенелым выражением лица отозвался:

– Я тоже.

– Нормальные деньги, – сказала я. – Конечно, ребята, с вами не так бы надо разговаривать, а просто взять да и тряхнуть как следует… Но уж больно талантливо вы из себя дурачков изображаете. Я привезла столько, сколько просили: пятнадцать тысяч долларов.

Максим Максимыч и Микиша переглянулись. Потом первый произнес по слогам:

– Дол-ла-ров? Нет, конечно, если тебе денег не жалко, то мы возьмем. Только я ведь просил рубли. А ты, значит, подумала, что я прошу доллары, и на нас кешолавовских навела? Ну что ж… резонно. Только не по-человечески это, Женя.

– Это ты-то говоришь о человечности? – взвилась я. – Ты? После того, как вы убили Косинова, как вы врали мне, что называется, от и до? После того, как вы похитили мою тетушку, а потом потребовали за нее выкуп? И ты еще говоришь о человечности!

Максим Максимыч почесал в затылке, повернулся к приятелю, сидевшему на заднем сиденье, спросил:

– Микиш, ты что-нибудь понимаешь? Я, конечно, понимаю, что кое-кого из нас контузило… Но что-то тут такое… этакое. Жень, ты чего? Ты серьезно?

– Да ладно дурачков-то из себя ломать, – взяв себя в руки, демонстративно безучастным тоном отозвалась я. – Ты, кажется, по телефону признал, что вы наворотили делов, и потребовал денег. Ты еще удивлялся, как это я обо всем так быстро узнала. Ну, о ваших подвигах. Вообще-то сложно не узнать. А мне про вас все рассказал Фомичев.

– Кто-о-о?! – скорее воскликнул, чем спросил Кораблев, а Микиша даже привстал, да так неудачно, что шмякнулся головой о потолок и прикусил язык. – Фо-ми-чев? Это который… куратор института, в котором работал Вадик Косинов?

– Совершенно верно, – спокойно произнесла я. – Так вот, генерал Фомичев сказал мне, что вы, ребята, никакие не автоугонщики, а специалисты очень высокого в своем роде класса. Киллеры. И в убийстве Косинова, и в угоне «Рено» он подозревает вас. Вот такие дела.

– Ага, – произнес Костюмчик, проводя ладонью по лбу, – значит, гм… мы киллеры… значит, это мы убили Косинова… Интересно. У этого Фомичева, я смотрю, богатая фантазия. И большой дар убеждения, раз уж ты ему поверила. Значит, так, Женя. Давай-ка обо всем по порядку. Я позвонил тебе, чтобы попросить денег взаймы, потому что те, что ты нам дала, мы… ну… истратили, в общем. Я надеялся от тебя получить пятнадцать тысяч рублей, хотя даже и на десять согласился бы. Зная твои заработки, я подумал, что такая сумма не станет для тебя проблемой. Что касается наших «подвигов», то… Когда я говорил о них, то имел в виду, что мы устроили дебош в кафе «Лилия» и едва не попали в милицию. Убежали от ментов дворами и помойками, по пути угнали «копейку», а потом бросили на пустыре. Ну надо же нам было как-то от них оторваться! Вот что я имел в виду. А то, что ты говоришь… Я даже не знаю, что мне ответить, потому что просто не понимаю, откуда ты все это взяла. Пятнадцать тысяч долларов… мы – киллеры… Фомичев подозревает нас в убийстве Косинова… По-моему, с таким же успехом нас можно обвинить, ну, скажем, в убийстве президента Кеннеди или сказать, что мы и тебя саму хотели убить.

Я помолчала, думая, говорить или нет, а потом все-таки сказала то, что просто просилось с языка:

– Кстати, меня и хотели убить. В Ровном. Связали, прицепили к ногам камешек этак на полцентнера весом, а потом бросили в илистый пруд.

– Да ну?! – выдохнул Максим Максимыч. – Ты что, была в Ровном?

– Я и в Волгограде была. И со следователем Грузиновым виделась, и с твоими дядьками – Фомичом и Кузьмичом. И даже с генералом Фомичевым, куратором ИГИБТа.

– Какого Египта?

– Не Египта, а ИГИБТа. Тебе что, неизвестно, что это такое?

– Н-нет, – пробормотал Максим Максимыч. – А… что это такое?

– Институт генетики и биотехнологий. Как раз там работал убитый Вадим Косинов. А до него там работал некто Долинский. И он, видно, играл важную роль в разработках, из-за которых весь сыр-бор. Максим, а ты что, действительно не был на обучении в особых структурах и…

– О каких структурах ты говоришь? – искренне, как мне показалось, изумился Костюмчик. – Какие такие структуры, Женя? Да у меня вообще было одно только дворовое детство, а потом в тюрьме сидел. У меня и на школу-то толком времени не хватило, а ты тут про какие-то «особые структуры» речь ведешь.

– Фомичев говорил, что и ты, и Хрущев никогда не сидели в тюрьме. Что это только прикрытие. И что на самом деле в тюрьме сидели другие люди, но под вашими именами – для создания вам железного алиби.

– Алиби… – пробормотал Максим Максимыч. – Какого алиби? Да как же… как я не сидел? Я очень даже сидел. Вот скажи, Микиша. Как же…

– Он – да, сидел, – отозвался Никифор с тем выражением на лице, какое бывает у рыбака, только что нелепо упустившего огромную рыбину и еще не осознавшего, какую глупость он только что совершил.

Костюмчик продолжал бормотать:

– Да вот, смотри… мне сделали в тюрьме татуировку, таких, кроме как на зоне, нигде больше не делают. Вот, смотри…

Он сдвинул с плеча пиджак, расстегнул рубашку и показал мне плечо, на котором был мастерски вытатуирован кот – в шляпе и с пером, покуривающий трубку. Особенно удачно, до мельчайших черточек, была изображена морда кота. Мне была известна символика многих из принятых на вооружение у зэков тату. Данная татуировка, в частности, означала: «Я – вор-рецидивист, и у меня нет средств, чтобы содержать свою совесть». Означала она специализацию вора-рецидивиста, к коим, с некоторой натяжкой, можно было отнести и моего незадачливого родственника.

– Черт побери… – пробормотала я. – Вот… чер-рт! Но, значит, получается… что Фомичев…

Я перебрала в памяти все эпизоды, связанные с Максимом Максимычем и Микишей. Чем больше думала, анализировала, чем больше я сопоставляла факты и мелкие наблюдения, тем больше приходила к выводу, что никакой спецподготовки у Микиши и Максима Максимовича быть действительно не могло. Люди, прошедшие школу, подобную моей, выдавали свою квалификацию волей или неволей, особенно в экстремальных условиях. Все мое заблуждение строилось на словах генерала Фомичева. Но у меня просто в голове не укладывалось, что он вообще мог мне соврать в таком очевидном вопросе. Ведь выяснить, кто на самом деле Микиша и Костюмчик, можно после первой же встречи с ними самими, и, значит, ложь генерала могла быть легко разоблачена. В момент разговора с Фомичевым я была просто не в состоянии предположить, что он способен лгать так по-дилетантски – то есть лгать, предоставляя оппоненту возможность легко проверить истинность его слов. Не дилетантской ложь Фомичева могла быть лишь в одном случае: если тот, кому он говорил о «киллерах» Костюмчике и Микише, должен был быть немедленно устранен.

Но зачем ему лгать? Причину я видела только одну: старый лис чувствовал, что я знаю, где «Рено» Косинова, но не хочу сказать. Он попытался надавить на меня этой ложью, показать максимально ярко и выпукло, что не стоит выгораживать Кораблева и Хрущева, этих убийц. Да, убийц. Именно на это упирал Фомичев, именно это должно было вынудить меня сообщить о местонахождении угнанного «Рено», вставшего у Фомичева, как кость в горле.

А я не сказала. А ведь все-таки поверила в его слова, что Максим Максимыч и Микиша – киллеры! Поверила, но все-таки не сказала. Что-то мне помешало. Наверное, интуиция. Да, интуиция – куда более тонкое чувство, чем формализм логического анализа, – помешала мне сказать то, чего так ждал Фомичев.

Передо мной возникли его лицо, глаза, прикрытые дымчатыми очками, сожалеющий взгляд поверх стекол. Вздох, Фомичев откидывается назад, на спинку кресла, и звучат его слова: «Очень жаль. Очень жаль, что мы все-таки не смогли быть до конца откровенны друг с другом. И мне тем обиднее, что вы – дочь уважаемого мною человека…» Да, вот в тот самый момент он меня и приговорил. Он, конечно, почувствовал, что я недоговариваю. Почувствовал – и приговорил. А ведь я тогда почти это угадала! Я сказала ему: «Георгий Артурович, вы как некролог произносите». Однако какое самообладание у этого генерала! Ведь он в самом деле произносил некролог. Но даже глазом не моргнул, когда я ему сказала об этом напрямую.

Да! Фомичев – страшный соперник. Этот прожженный манипулятор чужими судьбами, душами и чужими руками. Человек, для которого нет ничего определенного, ничего устоявшегося и ничего святого. Я это почувствовала, я прочитала исходящие от него флюиды, но… ох уж этот дар убеждения! А что, действительно Фомичев оправдал характеристики, данные ему Кешолавой.

– Значит… – выговорила я, чувствуя, как пульсирует внутри меня пустота, образовавшаяся после пугающих откровений Максима Максимыча. – Значит, вы вообще не при делах? Значит, Косинов…

– Да не убивали мы его! И тебя не топили в омуте! Если уж на то пошло, то мы можем доказать, что все это время были в Тарасове! – почти кричал Кораблев. – Можно даже свидетелей подтянуть, которые подтвердят, что…

– Не надо свидетелей, – пробормотала я. – Эх, тетушка… бедная ты моя тетя Мила. Зачем же ты этим мясникам понадобилась-то?

– Слушай, я только сейчас понял… Ты говорила, что ее похитили, – деревянным голосом сказал Максим Максимыч. – То есть, когда я просил у тебя денег, ты подумала, что я требую выкуп за нее, и взяла с собой… вот эти пятнадцать тысяч долларов! Женька… но я ведь, честное слово, не хотел. Не хотел!

– Еще бы ты хотел. Мда-а, погрешили мы друг на друга. Я подумала, что ты киллер, черт знает что… ренегат и все такое. А ты подумал, что я навела на тебя и Микишу людей Кешолавы. Скажу вам, ребята, честно: этот ваш Кешолава – самая настоящая марионетка. Ничего он толком не знает и не понимает. Ему сказали – найти вас и выбить признание, где находится «Рено», – вот он и ищет.

Микиша зашевелился и выдохнул:

– Что там за ерунда такая в этом проклятом «Рено», что все за ним гоняются? Сама машина, конечно, хорошая, тысяч тридцать или сорок евро стоит… Интересно вообще, как ее Вадик купил, если у него официальная зарплата – сто пятьдесят евро. В пересчете на рубли, понятное дело.

– Да уж понятное, – сказала я. – А насчет того, что там, в косиновском «Рено»… Думаю, я могу вам объяснить. Если, конечно, вам нужна такая информация. Впрочем, влипнуть хуже, чем сейчас, затруднительно. Так вот: в бортовом компьютере этого «Рено», ребята, содержится информация по серьезной разработке ИГИБТа. Ее начинал некто Долинский Андрей Петрович, который впоследствии пропал без вести. Продолжал Косинов, которого раздавили плитой. Сначала ее курировал мой отец, который уже умер, а теперь курирует Фомичев. Но ему тоже ничего хорошего из всей этой истории не высвечивается. По крайней мере, я постараюсь, чтобы не высветилось. А то они думают, я, как головастик, в какую лужу ни брось, везде в жабу превращусь. Ничуть не бывало! В общем, так, парни, – продолжила я чуть бодрее, – дело наше довольно-таки скверное. Людмилу Прокофьевну похитили, хотя она тут вообще ни с какого боку, и похитили ее уж явно не с целью требовать выкуп. Иначе бы давно позвонили и потребовали.

– А что ты на меня смотришь? – гневно вопросил Костюмчик, поймав на себе мой мимолетный взгляд. – Что ты на меня-то смотришь? Я же тебе объяснил, что все случайно так совпало, по-дурацки… Или ты все равно мне не веришь нисколько, а?

– Да верю я, верю, – отмахнулась я. – Только вот толку от этой веры не видно. – Максим Максимыч наершился, у Микиши вытянулось лицо. – Сдается мне, ребята, что придется нам до конца в эту проблему нырять. Меня уже искупали так, что хуже не придумаешь, но все равно… Кстати, я ведь числюсь в покойниках, к вашему сведению: можно сыграть и на этом, но как, я пока что не знаю. Так или иначе, а проклятый «Рено» нужно забрать со старой лесопилки.

– Ты его нашла, что ли?

– Ну да. Из-за чего, кажется, и пострадала. Есть такая мысль, что генерал Фомичев сам по уши в дерьме, иначе не стал бы он так тщательно зачищать концы. Руководителей проекта и случайных людей, не к месту влезших в дело, просто так и не убивают. Особенно показательно, с резонансом, как Вадима Косинова.

– Ты думаешь, что это Фомичев? – встрепенулся Максим Максимыч.

– Думаю, да.

– Плохо.

– Почему?

– Потому что еще несколько минут назад ты полагала, что виновники – это мы с Микишей. Теперь вот перекинулась на Фомичева. Легко меняешь мнения.

– Одно мудрое изречение гласит, – встрял Микиша. – «Я человек свободный, и если бы я не мог менять свои мнения, как захочу, то я был бы рабом своей собственной точки зрения на вещи».

– Софисты… – буркнула я. – То, что Фомичев причастен к делу, доказывает хотя бы то, что он солгал мне насчет вас. Да, солгал! Ну какие из вас спецназовцы? Так… мелкие жулики, в самом деле. А когда Фомичев, не добившись от меня признания, где находится машина Косинова, которую он ищет, понял, что я стала лишней свидетельницей, он приказал меня просто-напросто убрать. К тому же, скорее всего, дело не только в этом. Недаром же он так часто упоминал моего отца.

– Нашего отца, – поправил Максим Максимыч.

– Ну хорошо, хорошо – нашего. В свете новых фактов… гм… Есть у меня мысль, что вся утечка информации организована самим генералом Фомичевым. Я была в этом корпусе ИГИБТа. Охраняется он превосходно. Только по внешнему периметру – человек пятнадцать из конторы Кешолавы. А ведь, помимо них, есть и еще ведомственные службы. Те, что в подчинении Фомичева. И если Фомичев в самом деле организовал утечку, многое может проясниться. И то, зачем ему понадобился Кешолава в роли козла отпущения, и то, отчего весь этот переполох вокруг угнанного «Рено»…

– А зачем Фомичеву организовывать утечку? – спросил Максим Максимыч. – Ну, копаются они в своих разысканиях и разработках… Что толку-то?

– Как это – что? А на какие шиши Косинов купил «Рено»? И вообще… Деньги тут замешаны, деньги! И, видимо, очень большие деньги, если Фомичев так рискует – нанимает киллеров, убирает свидетелей. Я, конечно, не знаток, но разработки в области генной инженерии всегда дорого стоили. Ген регенерации… Шутка ли!

– Та-ак, – мрачно протянул Микиша. – Мне так кажется, что придется возвращаться в Ровное.

– Конечно, придется. Не будешь же ты всю жизнь скрываться из-за какого-то дурного автомобиля? – отозвался Максим Максимыч.

– Слышь, Макс… А может, сдадимся Грузинову? Все скажем… Пусть посадят, но ведь тут… такая заваруха намечается, что мало не… – Никифор Хрущев наклонился к самому уху своего «коллеги» по благородному ремеслу автоугона и что-то конвульсивно зашептал, кривя губы. И только сейчас до меня окончательно дошло, что эти двое ну никак не могут быть теми, кем их пытался представить мне генерал Фомичев. Оставалось только поражаться, как легко и как охотно я ему поверила. Да, быть может, Кешолава прав: в генерале есть что-то демоническое.

Микиша шептал и шептал, пока Максим Максимыч сам от него не отмахнулся с досадой:

– Ай, ерунду не говори! Ну что ты, честное слово… Паникером был, им и остался.

– Он предлагает сесть в тюрьму? – спросила я.

– Да.

– Таким образом он хочет спастись от опасности, которую сулят ему все эти Кешолавы и Фомичевы? – спросила я и усмехнулась. – Скажу вам, ребята, по секрету: Кешолава сам боится. Причем куда больше вас. Его так грандиозно и на пустом месте подставили, что ему ничего не остается, как крутиться и прыгать как… карась на сковородке. По-хорошему, конечно, мне следовало бы сдать вас Теймуразу Вахтанговичу. Да нет, не дергайтесь. Конечно, я этого не сделаю. Просто послушай меня, Никифор. Ты хочешь сесть в тюрьму. Думаешь, будешь там в безопасности? Только ведь совсем не факт, что ты доживешь до суда. И не факт, что даже если тебя осудят и попадешь ты сначала в безопасную, казалось бы, камеру, что не подсадят туда вскорости какого-нибудь безобидного на вид старичка-боровичка, который заговорит тебе зубы, а ночью тихо, без следов и шума, удавит. А потом констатируют твою смерть от какой-нибудь расхожей причины типа сердечной недостаточности. И поминай тебя, как звали.

– О каком старичке ты говоришь? – взволновался Микиша.

– Да я это так, фигурально, – вздохнула сочувственно я. – Мало ли на что способен генерал Фомичев. Да он даже не будет забивать себе голову такими мелкими фигурами, как вы, господа. У него на это есть специальные люди. Например, киллер Борис и киллер Николай. Для женолюбов имеется очаровательная Елена. Кстати, они могут и не подозревать, на кого работают, равно как он скорее всего не знает, кто именно выполняет его заказы. Все ведь идет через посредников. К примеру, даже если бы вы были теми самыми госкиллерами, которыми выставил вас Фомичев, вы могли бы не знать, что работаете на того или иного крупного чинаря.

– Мутно, – пробормотал Максим Максимыч. – Я и не думал, что…

– Вы много о чем не подумали. Самое неприятное, что и я о многом не подумала, хотя не имела права на такие грубые ошибки, которые допустила. К счастью, есть возможность их все-таки исправить.

Глава 15

Наверное, ни Максим Максимыч, ни Микиша не предпринимали пока ничего в своей жизни такого, что по риску хотя бы приближалось к предстоящей поездке в Ровное. Да и обо мне можно было сказать то же самое, потому что если обычно я заботилась о безопасности и маскировке только для себя одной, то теперь мне приходилось подумать о том, как уберечь и двоих своих помощников.

Впору было пожалеть, что Кораблев и Хрущев не являлись людьми, обладающими особой подготовкой, как я полагала некоторое время. Все-таки было бы проще, нежели тащить с собой балласт в лице двух жуликов-неудачников, влипнувших в эту нехорошую историю.

Но без них было никак нельзя.

Прежде чем покинуть Тарасов, я предприняла кое-какие шаги по поиску людей, едва не замочивших меня – в самом что ни на есть буквальном смысле! – в омуте под поселком Ровное. Некоторые шансы для того имелись. Во всяком случае, лицо водителя, который отпускал «гусарские» шуточки, я помнила не хуже, чем если бы он стоял передо мной. Каждую черточку, каждый штрих, даже самый незначительный, минимальный. Еще бы я его не запомнила! Что касается Коли и особенно Елены, то тут обстояло существенно хуже. Впрочем, при желании я могла бы восстановить облик Николая достаточно подробно. С Еленой было посложнее, но если бы удалось раскопать документальную персоналию хоть одного из двух мужчин, ее спутников, то наверняка ее и идентифицировать стало бы не так уж и затруднительно. Главное – Николай и Борис.

Дав себе такую установку, я села за компьютер и решительно приступила к делу.

Прежде всего я до мельчайших подробностей воссоздала лицо Бориса, первого из интересующих меня людей. Что ж, фоторобот получился превосходный, не хуже оригинала и уж куда подробнее и высококачественнее тех фотороботов, которые ляпают в милиции. Я ввела в поисковую систему все данные на Бориса, какие могла вычислить: примерный возраст, рост, телосложение, цвет глаз и волос. Примет особых я припомнить не смогла, но, думаю, при определенном везении должно сработать и без них.

Прежде всего я пошарила по глобальной базе данных Министерства внутренних дел. И с Борисом, и с Николаем там оказалось совершенно глухо. Правда, было несколько похожих вариантов, но при ближайшем ознакомлении я их отвергла. Что ж такое? Либо мои почти что состоявшиеся убийцы чисты перед законом, либо поисковая система – чтоб ее! – не желала идентифицировать введенные мною данные с какой-либо персоналией в базе данных.

Информационная база налоговой инспекции, а равно и ГИБДД также не дали ничего – Борис и Николай упорно не отыскивались. Мне оставалась последняя зацепка: ФСБ. Хотя ничего себе зацепочка – одна из сильнейших российских спецслужб с ее громадными информационными порталами, накопленными за многие годы! Конечно, всей полноты доступа у меня к ним не было, полное погружение можно было осуществить только с помощью Куницына, однако же самую общую информацию я выудить могла.

Оставалось надеяться, что у меня это получится.

Поиск. Поиск. Поиск.

– Ага! – воскликнула я наконец торжествующе. – Попался, гнида!

На экране появился тот человек, которого я искала. Несомненно, это он – Борис. Ошибки быть не могло. «КОРЧЕВНИКОВ Борис Ильич, – читала я, – 1965 года рождения, уроженец города Кривой Рог, ныне Украина…»

– Рога тебе поотшибать стоило бы… – громко сказала я в запале. – Особенно кривые…

Из досье на Корчевникова я почерпнула, что этот замечательный уроженец Криворожья закончил Ленинградскую академию ВВС, еще при обучении был завербован спецслужбами как особо ценный для дальнейшей разработки субъект. По военной специальности наш Борис Корчевников оказался военным летчиком – авиация стратегического назначения, никогда не работал, на рубеже девяностых годов состоял в штабе Восьмой дивизии ПВО, в отделе кадров, являлся представителем надзирающей инстанции, называвшейся еще тогда КГБ. В 1995 году уволен из рядов. Служил на контрактной основе в Чечне и в Боснии. Неоднократно бывал за границей, в том числе в Западной Европе, Японии, Израиле и США. В данный момент Борис Ильич на работе не состоял, постоянно проживал в Волгограде и являлся в высшей степени законопослушным гражданином.

Я ввела информацию на Корчевникова в базу данных ГИБДД и на этот раз обнаружила его и там. Он был зарегистрирован как владелец автомашины «ГАЗ-3110», номера такие-то. К несчастью, в этот злополучный вечер номер машины, на которой «гусар» с компанией вез меня к проклятому омуту, мне разглядеть не удалось. А если бы удалось, я бы давно нашла Корчевникова и без составления фоторобота и долгих сегодняшних компьютерных поисков. Но теперь-то у меня было исчерпывающее досье на убийцу.

– Это он, – пробормотала я. – Это не может быть не он! Я помню, что тогда была белая «Волга»… Вот и здесь… Да, несомненно, он. Как же так вышло, что капитан запаса Борис Корчевников переквалифицировался в балагуры и киллеры? Ничего, можно выяснить. Ага, вот и адресок есть. Эх, гусар Боря, хлебнешь ты горя, – незамысловато срифмовала я.

Потратив еще полтора часа на безуспешные поиски Николая, я завершила бдение перед компьютером. Результаты были налицо, и это главное. Во всяком случае, теперь мне было от чего оттолкнуться. И к кому явиться… с неофициальным визитом. Наверное, Борис Ильич будет чрезвычайно удивлен, когда увидит меня, по его расчетам – утопленницу. А то ведь сочтет, – я горько усмехнулась, – что его не случайная попутчица переродилась в русалку или водяного.

– «Внутри ме-еня – водица, ну что с таким водиться… пр-ротивно!» – пропела я строчку песенки из известного мультика и стала готовиться к отъезду.

Мы поехали на моем стареньком «Фольксвагене». Быть может, с определенной точки зрения это было и не совсем благоразумно, потому как по номерам легко можно было установить владельца автомобиля. Точнее – владелицу. Меня. А с другой стороны, мне ли говорить о благоразумии? В любом случае в Волгограде я числилась в покойницах, так что никто, надеюсь, не обратит внимания, даже если я глупо «нарисую» свое старенькое авто где не след.

Всю дорогу Микиша и Максим Максимыч рассказывали мне о способах угона автомобилей, о фокусах с отключением сигнализации с подробным разбором того, как следует «убивать» разнокалиберные мультилоки и другие премудрости. Легкомыслие и жизнелюбие этой парочки поражало. Как будто они ехали не в город, где им угрожает смертельная опасность, а куда-нибудь на курорт – отдыхать и резвиться с подружками.

Я, честно говоря, была совершенно не расположена к выслушиванию баек и инструктажа веселой парочки. Меня занимали более серьезные и насущные вещи, чем то, как при помощи гвоздя, молотка и металлической полоски за десять минут начисто отключается дорогущая сигнализация. Я предчувствовала, что все мои предыдущие соперники по этому делу могут показаться неумелыми дилетантами по сравнению с тем основным противником, что ждал меня там, в городе-герое. Конечно, я имела в виду Фомичева. Один раз он недооценил меня – как, впрочем, и я его, – и теперь исполнителям, которым я была заказана, придется серьезно заплатить за то, что я выжила.

Если, конечно, Фомичев уже не приказал устранить их сам, допрежь меня. Впрочем, это едва ли. Не из тех людей уважаемый Георгий Артурович, чтобы разбрасываться ценными кадрами. А Борис, Николай и Елена – вся троица! – бесспорно, к таковым принадлежала. Я вспомнила насмешливые слова Николая перед тем, как он выстрелил в меня из пневматического пистолета, заряженного капсулой с нервно-паралитическим препаратом, – слова, касающиеся смерти Косинова: «Самое забавное, что ее, машину, сплющило в самом буквальном смысле. Ну, плиту на нее уронили, такая незадача, понимаешь…»

Действительно, незадача. Осталось спросить – при каких же обстоятельствах уронили плиту на машину Косинова и кто непосредственно руководил операцией?

И я уже знала, кому адресовать этот вопрос.

Я остановила машину в тихом дворике, где играли несколько довольно вялых детишек, а сонная собака совершала короткие пробежки перед подъездом. Это был тот самый подъезд – нужный мне. Здесь находилась квартира Корчевникова.

– Вот что, – сказала я, поворачиваясь к Микише и Максиму Максимычу, – даю установку. Малейшее нарушение – выгоню, что называется, из похода к чер-ртовой матери! Понятно? Тогда слушайте. Из машины не выходить. Если что-то потревожит, у подъезда есть телефон-автомат. Звоните мне на мобильный. У меня федеральный роуминг, так что без проблем. Но только при форсмажорных обстоятельствах. Незачем светить ваши персоны во дворе, где живет этот тип.

– А что за тип? – поинтересовался Кораблев.

– Один мой старый знакомый, – отозвалась я, вылезая из салона «Фольксвагена». И еще успела услышать негромкий голос Максима Максимыча: «Сдается мне, что она нарыла адрес одного из тех, кто хотел ее убить около Ровного…»

Догадливый у меня братец. Ничего не скажешь. Весь в меня.

Я поднялась пешком на пятый этаж – лифт, как водится у нас, был отключен – и остановилась перед квартирой номер девятнадцать, в которой, по моим, вернее, фээсбэшным данным, должен жить Боря Корчевников, мой любезный знакомец «гусар». Ох, не нравится мне все это! Даже если он дома…

Прервав цепочку собственных мыслей, я с силой нажала на кнопку звонка раз и другой.

– Кто? – раздался за дверью недовольный голос.

Я ответила первое, что пришло на ум, и оказалось, что пришло довольно удачное:

– Я от Николая. Он просил к вам зайти.

– А, от Коли… – пробормотали за дверью, и только в этот момент я поняла, что не ошиблась при определении адреса и человека. Сомнений больше не оставалось: я пришла «в гости» к тому самому Борису, знакомство с которым едва не стоило мне жизни.

Дверь распахнулась. Борис, в домашнем халате и тапочках, начал свой обзор с моих ног. Потом он медленно поднял взгляд и коснулся им наконец лица. Примечательно, что узнал он меня сразу, потому что вздрогнул всем телом и стал пятиться. Я извлекла из заранее расстегнутой сумочки пистолет и, приставив ствол ко лбу помертвевшего Бориса, произнесла:

– Ну, пойдем поговорим, что ли, дамский угодник. Как жизнь? Как сам-то? Покушал ли шашлыков на дачке? Ну что ты моргаешь, сволочь? Не ожидал визита дамы в такой прекрасный день?

Его губы дрогнули. Со лба на щеку скатилась крупная капля пота. Он уперся спиной в стену прихожей, и я с грохотом захлопнула за собой дверь.

– Но ты же… тебя же… – бормотал мой «гусар».

– Можешь считать, что я воскресла, – сказала я. – И больше не будем к этому возвращаться. Лады? Вот и чудесно. Лучше поговорим о тебе, мой милый Борис Ильич Корчевников, выпускник Ленинградской академии ВВС, ныне Санкт-Петербургского института переподготовки летных кадров. Ты ведь у нас заслуженный человек, Боря. Галантный, что очень важно для дам. Ты даже убивал меня вежливо, с прибаутками. Помню, как ты сожалел, что вынужден меня убить. Говорил даже, что готов на мне чуть ли не жениться. Теперь у тебя, мой милый Боря, есть шанс. – Дулом пистолета я отодвинула с его лба прилипшие прядки волос и продолжала: – Да, у тебя есть прекрасный шанс. Ты отвечаешь на все мои вопросы, и тогда у нас будут согласие да любовь. Понятно тебе, ухарь?

– Ты меня не так поняла, – заговорил он. – Честное слово, это недоразумение, и я легко объясню…

– Легко? Да, без сомнения. Ты вообще все делаешь легко, вдохновенно. К примеру, убиваешь. Это, Борис, ты, кажется, освоил лучше всего. Как и твой коллега Николай, который, помнится, пережил клиническую смерть… Он, если я не ошибаюсь, очень сочувственно рассказывал о том, как некая плита свалилась на машину Вадика Косинова. И, как и следовало ожидать, раздавила ее.

– Ты влезла не в свое дело… – начал было Корчевников, но я коротко, без замаха, ткнула кулаком свободной руки ему в солнечное сплетение, отчего у него безнадежно перехватило дыхание и он вынужден был некоторое время, скорчившись, хватать воздух широко открытым ртом.

– Ах, не мое дело… – усмехнулась я. – Конечно, не мое. Мое дело, по твоей мысли, – лежать на дне омута в иле и скромно так, непритязательно разлагаться. Это ясно. Только ты уж меня извини, я несколько выбилась из графика.

– Но как тебе удалось…

– Вставила жабры, – снова перебила его я. – Кстати, если ты будешь изображать из себя дурачка, я и тебя жабрами обеспечу.

– Как… это?

– А я еще и сама не знаю, – с нарочитой беспечностью отозвалась я. – Поглядим. В общем, Боря, располагайся и рассказывай. Кто меня заказал, зачем и кто давал тебе инструкции. Пока что на повестке дня эти вопросы.

Он поднял обе руки, обратив ко мне раскрытые ладони. Как будто хотел таким образом защититься от пули.

– Ну же, сволочь, – произнесла я нежным, прямо-таки бархатным голосом, – у нас так хорошо складывался разговор там, на подъезде к Ровному, а теперь вот такая незадача. Ну как неродные мы с тобой. Тебя, наверное, смущает пистолет в моей руке. Не проблема. Я его положу на журнальный столик. Вот так.

И я положила «беретту» на стопку журналов и газет, верхнюю из которых, верно, читал любезный Борис до моего неожиданного появления.

– Да, вот так, – повторила я.

– Вот так… – пробормотал «гусар», глядя куда-то через мое плечо. – Честно говоря, и не знаю, что тебе сказать, Женя. Этот злосчастный случай меня самого из колеи выбил, пойми. Ты ведь тоже… тебе же ведь приходилось исполнять примерно ту же работу, я знаю.

– Откуда?

– Оттуда, оттуда… – отозвался он мутно и вдруг резким движением – вслепую, не глядя! – попытался дотянуться до лежащего на столике пистолета.

На это я, откровенно говоря, и рассчитывала. Нужно было как-то взорвать застоявшееся, как болото, вялое течение беседы, которой вообще-то надлежало быть допросом.

Я выбросила вперед руку движением, каким выстреливает сжатая до отказа и вдруг отпущенная мощная пружина. Перехватив кисть Бориса у запястья, я резко рванула ее на излом и услышала короткий глухой хруст кости. Корчевников задергался, с его губ сорвался какой-то клокочущий всхлип. Он скрипнул зубами, на лице его, побагровевшем от напряжения, начали проступать сероватые пятна мертвенной бледности. Он даже на пару минут потерял дар речи и только булькал и качался взад-вперед, держа перед собой покалеченную руку, как держат младенца.

– Теперь ты понимаешь, что я пришла с тобой не в брачные игры играть, – жестко сказала я. – После следующей выходки, вне зависимости от того, в чем она будет заключаться – попытаешься ли опять переменить ситуацию в свою пользу или же будешь изворачиваться и врать, – я буду стрелять. Ты ведь знаешь, можно очень ловко выстрелить по коленной чашечке: соображать ты будешь прекрасно, болевого шока не наступит, и сознание останется ясным, как майская роса поутру, вот только боль… боль жуткая… Я могу тебе это устроить. Я вообще девчонка развитая, как тебе сказал, верно… Фомичев. Так или нет?

Я бросила это имя ему в лицо, как если бы послала его вместе с пулей. Корчевников заморгал. Я подняла пистолет и нацелилась ему в ногу.

– Ну, не дури, Боря. Все равно ведь рано или поздно все расскажешь. Только с худшими для себя последствиями. Знаешь, есть такой тупой и не очень приличный анекдот… Впрочем, в нашем случае о приличиях лучше умолчать. Так вот, попали в плен к дикарям американец и хохол. Им говорят: или давайте по две тысячи долларов, или съешьте мешок соли, или будем вас всем племенем трахать. Нравы, батенька! Ну, американец достал две тысячи долларов, отдал, сидит кайфует. А хохол начал жрать соль. Ел-ел, полмешка съел и говорит: «Все, больше не могу!» И стали его дикари трахать. Полплемени прошло, полплемени осталось, хохол и говорит: «Нет, больше не могу, давайте уж я буду соль доедать». Хорошо. Жрет соль. Осталось чуть-чуть, хохол выдохся и говорит: «Все, больше не могу». И вынимает из кармана две тысячи долларов.

Корчевников поднял бледное лицо – по лбу пот стекает, взгляд блуждающий, губы побелели.

– И что? – спросил он.

– А то, что ты ведешь себя пока, как тот хохол. А ведь можешь сразу отдать две тысячи долларов, то есть в твоем случае – рассказать обо всем, чем я интересуюсь. Тогда и не произойдут с тобой всякие разные неприятности.

– А что я тебе расскажу… – пробормотал он. – Ты сама уже все сказала.

– Что – сказала?

– О Фомичеве.

– Так-так. А что ты можешь к моим словам добавить? Ну давай, не темни Боря, а то я сейчас тебя всем племенем…

– Ну хорошо, – медленно заговорил Корчевников, разглядывая напухающую руку, – я скажу. Только все равно тебе это ничего не даст. Ни-че-го.

– Как знать, как знать… Ну! – Я подняла пистолет.

– Фомичев велел мне подхватить тебя у выхода из института. Не сразу, конечно, а так, чтобы ты ничего не заподозрила. Он проинструктировал меня, сказал, что ты очень опасна.

– Погоди… Он говорил это уже после того, как я побывала у него в кабинете?

– Ты, наверное, как раз шла от него по коридору на выход, – сказал Борис. – Он позвонил мне на мобильник.

– Значит, ты ждал заранее?

– Я вообще-то тебя вел все это время. Наши подвезли Фомичева к институту в тот самый момент, когда ты вошла в проходную, где человек Кешолавы сидит.

– А-а, понятно, – сказала я, вспомнив, что нечто такое в тот момент, на проходной, я и подумала. – Значит, после того, как я отказалась указать местонахождение косиновского «Рено», тебе был отдан приказ убрать меня.

– Да.

– И что, Фомичев отдал такой приказ лично?

– Да.

– Это он необдуманно делает, – заметила я. – Соотноситься с киллерами лично – большая, очень большая неосторожность.

– Он мне полностью доверяет, как и Николаю. А Лена – она вообще племянница Фомичева.

– Вот как? Ну и семейка у них, ничего не скажешь! Что дядя, что племянница. Ну, хорошо. Значит, Фомичев вам всецело доверяет, а ты его сдаешь мне? Чудесно.

– Я сразу хочу тебя предупредить, что мои слова не будут иметь никакого значения. Повредить Фомичеву они не могут никак, – угрюмо заметил Корчевников.

Холодное бешенство всколыхнулось во мне. Он, вот этот «гусар», топил меня собственными руками. И он еще чуть ли не издевается надо мной, что мне не удастся вывести Фомичева на чистую воду…

Сейчас мне казалось, что ледяной ил до сих пор не хочет выпускать меня из своих ледяных объятий… Только теперь этот ил входил в каждую клеточку, в каждую пору не снаружи, а изнутри меня. Холодный ил, холодная злоба.

Я подняла пистолет и выстрелила.

Нет, я не убила его.

Убийца Корчевников взвыл и свалился с кресла, держась обеими руками – в том числе и поврежденной – за колено. Промеж пальцев толчками пробивалась кровь. В считаные секунды возле Бориса, лежавшего на полу ничком, скорчившись подобно вареному крабу, собралась лужица крови. Корчевников скрежетал зубами, боясь их разжать, чтобы не выпустить на свет божий вопль боли. И так уже показал слабость – заорал в первый момент по-бабьи, тонко, дико. Впрочем, кто бы не заорал, когда ему разнесли выстрелом в упор коленную чашечку.

Я одним движением перемахнула через разделявший нас журнальный столик, упала на колени рядом с Борисом и, вцепившись рукой в его волосы, несколько раз хорошенько тряхнула его голову. Кажется, при этом она пару раз ударилась в пол. Ничего. Умнее будет.

– А теперь… всем племенем… – прошипела я. – Вот что, Боря. Я буду задавать тебе вопросы. И ты будешь на них отвечать. Некоторые ответы я знаю, но ты все равно будешь отвечать. Если вздумаешь темнить – все то, что произошло с тобой за последние пятнадцать минут, покажется тебе детским лепетом по сравнению с тем, что я могу еще устроить, если ты и дальше будешь строить из себя партизана на допросе в гестапо. Мне, честно говоря, терять нечего. Речь идет и о моей жизни, и о жизни близкого мне человека, моей тетушки. Кстати… где она? Только не говори, что ты не в курсе!

– Это… Николай. Этим он занимался… в Тарасове.

Я несколько перевела дух. По крайней мере, хоть тут не в «молоко».

– Где она?

– Я же говорю, что это было дело Николая, – выговорил Корчевников. – А я… я не в теме. Фомичев поручал забрать твою тетку Николаю.

– Зачем она им?

– Я… я не знаю.

– Зачем – она – им? – повторила я грозно.

– Я правда не знаю… Там что-то связано с исследованиями Долинского. Ты знаешь, кто такой Долинский? Он работал в институте еще при Союзе… когда «восьмерку» курировал твой родитель.

– А-а, ты и тут в курсе.

– Да… Еще я знаю, что твоя тетка была нужна Маркарову, который теперь ведет исследования после смерти Косинова. Он… он – доктор наук…

– Это не имеет особого значения. А что, смерть Косинова – тоже ваших рук дело?

– Фомичев сказал, что его нужно убрать как можно более изощренно, – пробормотал Борис. – Николай в таких делах понимает… Он же пиарщик, бывший имиджмейкер какого-то уральского мэра. Бандита, кстати, жуткого. Фомичев еще сказал: «Помните, что на вас лежит груз ответственности. На каждого из нас, как говорил Остап Бендер, давит атмосферный столб весом около десяти тонн, но мы этого не сознаем. Вот и Косинов не чувствует груза ответственности, который лег на его плечи. Продемонстрируйте ему этот груз в максимально наглядной форме». Ну… остальное известно. Ведь вокруг этого дела такой вой подняли. Мы вызвали Косинова к ровненскому стадиону «Темп», а остальное было исключительно делом техники.

– Как все происходило?

– Мы подъехали к стадиону. Нас было четверо. Трое сели в машину к Косинову – я, Николай и Лена. Четвертым был некто Курков. Его убили на следующий день после ликвидации Косинова. Это он, Курков, сидел за рычагами крана, опустившего плиту.

– Убили его по приказу Фомичева?

– Ну разумеется.

– А убивал, конечно, Николай? Ты же, кажется, на него все свои грехи списываешь.

Корчевников кашлянул. Его серые губы кривились от боли. На виске пульсировала жилка, похожая на свернувшегося кольцом и не желающего умирать дождевого червя. Борис хрипло выговорил:

– Да нет. Куркова убрал я.

– Честность – хорошее качество, – отметила я спокойно, хотя у меня от всего происходящего мучительно кружилась голова. – Ну, продолжай в том же духе. За что убили Косинова?

– У него был конфликт с Фомичевым. Деталей не знаю. Помню только, что это касалось их проекта. Кажется, Косинов протестовал против каких-то там… Словом, он пригрозил Фомичеву, что предаст огласке некоторые моменты.

– Огласке?

– Да. Он говорил, что выставит их на суд общественности. У Косинова была вообще странная манера выражаться… старомодная. Как у комсомольского вожака в годах этак шестидесятых.

– Ага, – кивнула я, – понятно. Конфликт Косинова с Фомичевым, крайний – Кешолава, сюда же влезли два глупца, угнавшие машину Косинова, который, как последний дурак, оставил авто с важнейшей информацией в бортовом компе просто на улице. Наверное, сильно он измотался, если позволил себе такую глупость. Или думал, что Фомичев не догадается?

– Что думал Косинов, уже никому не откроется.

– Философ, – усмехнулась я. – Ну хорошо… Я все могу понять: корпоративный конфликт в знатном семействе ИГИБТа, матерый гэбистский волк Фомичев перегрыз горло залетному гусенку Косинову, две бродячие дворняжки, Костюмчик и Микиша, влезли не в свое дело, сперли единицу автотранспорта. Кешолава – тоже понятно, за что страдает. Но, – я наклонилась к самому уху Корчевникова, – моя тетушка-то тут при чем? Она-то какое касательство имеет к этому делу?

– Я же говорил, что не знаю!

Я погладила волосы на виске Корчевникова дулом «беретты»:

– Что, правда?

– Ну в самом деле я не знаю! Только слышал, что все из-за того, что она – родственница генерала Охотникова. Родная кровь. И еще там приблудился этот Долинский, которого в последнее время усиленно разыскивает Фомичев. Долинский ведь пропал из виду несколько лет тому назад, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. А без него что-то там у Фомичева не срастается, причем со смертью Косинова – тем более.

– Зачем же было резать курицу, которая несет золотые яйца? – спросила я. – Под курицей я разумею, понятно, Вадима Косинова.

– Потому что курица слишком громко кудахтала, – отозвался Борис. – Никто не виноват… А еще я слышал, – вдруг встрепенулся он, – что все происходящее имеет прямое отношение к конференции этих… ученых, которые и сейчас заседают.

– Вот, значит, в чем дело… – пробормотала я. – Конференция… «суд общественности». Может, именно на конференции Косинов собирался опубликовать какие-то запретные, на взгляд Фомичева, нюансы разработок по проекту «Ген регенерации»? Все может быть, все может быть. Ладно, Боря, ты уж извини, но я тебя в таком виде оставить не могу. Кто мне поручится за то, что ты не начнешь сразу после моего ухода названивать Коле-клинику или даже самому Фомичеву? Никто.

Корчевников пошевелился, лежа на полу, и шевельнул губами так, как это делают глухонемые. Потом выговорил хрипло:

– Ты меня застрелишь?

– Нет, утоплю, – отозвалась я. – Ты ведь предпочитаешь именно такой вид смерти? По крайней мере, в отношении других людей? Ладно. Не буду марать об тебя руки. Только я хочу еще получить от тебя адрес Николая. Как его фамилия, кстати?

– Савин. Николай Савин.

– Ну вот и скажи мне быстренько адрес Николая Савина. Да, кстати, а Фомичев часто не ночует дома? Адрес-то его у меня есть, только я не думаю, что он постоянно там бывает.

– Случается, что он ночует в институте. Довольно часто. У него там есть комната отдыха, и он там спит. Он вообще неприхотливый человек, так что…

– Отлично, – сказала я. – Фомичев у нас спартанец, я поняла. Ну, диктуй адрес своего дружка Савина.

Корчевников, глядя на меня уже откровенно умоляющим взглядом, сказал адрес Николая и Елены – они жили вместе, как оказалось. Затем я связала Бориса и заклеила ему рот пластырем. В процессе связывания я пару раз ненароком зацепила простреленное колено страдальца и так же случайно сжала его запястье. Он потерял сознание.

Оставив Корчевникова валяться в собственной гостиной, я вышла из квартиры и захлопнула за собой дверь. Конечно, нужно было его убрать. Профессиональная этика вполне это допускала и даже в некотором роде требовала. Тем более никаких угрызений совести я по поводу смерти «гусара» вряд ли испытывала бы. Но, наверное, я минула тот возрастной рубеж, когда к смерти относятся легко и без должного почтения. Теперь отнять у человека жизнь было для меня гораздо сложнее, чем, скажем, пять лет назад. Даже если этот человек – такой законченный подонок, как этот «гусар» Боря, фомичевское отребье.

Да. Чувствуется, что ответы на все вопросы я могу получить только у одного человека.

Его зовут – генерал-майор Фомичев Г. А.

Глава 16

После встречи и разговора с Корчевниковым я отправилась, конечно, по двум известным мне адресам: к Николаю с Еленой и к Фомичеву.

Ни тех, ни другого дома не оказалось.

Соваться в ИГИБТ было бессмысленно. Не зная броду – не суйся в воду, это определенно. Даже знай я твердо, что Фомичев там, я все равно не стала бы пытаться проникнуть на территорию столь тщательно охраняемого объекта.

Мы с Максимом Максимычем и Микишей поехали в Ровное.

Антон Кузьмич и Алексей Фомич, кажется, взялись за ум. Хотя «дядьки» по-прежнему проживали совместно, они – вот редкий случай! – находились в здравом уме и твердой памяти, чему нельзя было не удивиться, а еще больше – не обрадоваться. Визит «племянников» они, естественно, восприняли как повод выпить, но оказалось, что причина их воздержания от алкоголя до крайности проста: у Кузьмича и Фомича просто кончились деньги, а сами они самогон не варили. Алексей Фомич объяснил это неумением и незнанием, и толстенький Антон Фомич ему поддакивал.

Единственной кредитоспособной персоной оказалась, как то ни печально, – я. Максим Максимыч и Микиша это знали, потому и принялись «трамбовать» меня со все возрастающей интенсивностью на предмет приобретения алкогольсодержащей жидкости. Конечно, все кончилось тем, чем и должно было кончиться: я не выдержала долгих и нудных просьб и уговоров и дала денег на приобретение одного литра водки, но ни каплей больше. Микиша немедленно умчался в магазин.

А я уселась на лавке и задумалась.

По сути, мне больше ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать. Конечно, можно было попытаться связаться с Фомичевым по телефону и предложить ему обменять «Рено», стоявший на старой лесопилке, на Людмилу Прокофьевну. Весьма, кстати, недурная цена за сестру генерала КГБ. Но где гарантии, что Фомичев не устроит какой-либо очередной ловушки? Ведь я могу потерять все. Хотя… Все-таки выходить с Фомичевым на переговорный процесс, наверное, надо. Просто другого выхода не остается. Правда, Косинов вон уже договорился… о встрече у стадиона «Темп», в результате чего и получил надгробную плиту и железный гроб в виде сплющенного до безобразия каркаса собственной машины.

Я почти не услышала, как подкрался и сел рядом кто-то бесшумный. Я не повернула головы, но по характерному запаху кислых овчин узнала, что это Антон Кузьмич, особо ценный «кандидат словесности».

– О чем, дева, плачешь над быстрой рекой? – спросил он словами из песни слегка нараспев и потому не заикаясь. – Из-за этих двух индивидов, что ли, п-переживаешь? Напьются, что ли? Д-да им литр водки – как мертвому припарки. Здоровые ребятки. Д-да и мы с Фомичом п-поможем.

– Это хорошо, – отозвалась я. – Да вон они, вернулись. Вы идите к ним, Антон Кузьмич.

Но он не ушел. Глаза за очками поблескивали трезво и серьезно. Такого Антона Кузьмича я видела впервые.

– Я тебя узнал, – отрывисто сказал он. – Т – ты – Охотникова Женя. Ты меня, кажется, не помнишь. А я видел тебя пару раз в Москве, когда тебе было лет тринадцать или четырнадцать.

– Да? – улыбнулась я. – А я полагала, Антон Фомич, что вы никуда из Ровного и не выезжали. Да и зачем вам?

– Я – Кузьмич, – поправил меня дядька отрывисто, но потом неожиданно добавил: – Да, впрочем, ты права: это несущественно. Я слышал разговор Максима с Никифором… Твою тетку похитили, да? Людмилу Прокофьевну? Ее я тоже помню.

Вот теперь я повернулась и пристально глянула на собеседника. Маленький и пухленький дядька-алкоголик выглядел серьезно и сосредоточенно. Да, таким я его еще в самом деле не видела.

– Помните? – переспросила я. – Но позвольте, Антон Фо… Кузьмич… Как же вы ее помните? Вы… кто вы?

– Я старый друг т-твоего отца, – заикаясь заметно меньше обычного, заговорил дядька. – Ты права, что путаешь мое имя-отчество с именем и отчеством Алексея Фомича. Я специально такое имя себе подбирал, чтобы все нас путали. А на самом-то деле меня зовут Андрей Петрович. Долинский я.

Я едва не свалилась с лавки. Долинский! Легендарный разработчик «гена регенерации», знаменитый ученый, доктор биологических наук и лауреат многих премий. Человек, который неожиданно ушел из большой науки и вообще пропал из виду. Долинский, который, как думали многие, давно уже живет где-нибудь за океаном и трудится в закрытой лаборатории под названием FBI, этот самый Долинский, оказывается, живет в задрипанном поселке Ровное под видом алкаша, выдающего себя за «кандидата словесности»! Он, ученый с мировым именем, проводивший сложнейшие генетические опыты, чинит катер при помощи кувалды и не умеет гнать самогон – не может получить C2Н5ОН, простой этиловый спирт! Я вспомнила, как вздрогнул этот человек, когда в прошлую нашу встречу я упомянула фамилию Долинский. У Антона Кузьмича тогда, помнится, стакан расплескался.

Или – я покосилась на сидящего рядом со мной дядьку – у него просто-напросто белая горячка? Может, он никакой и не Долинский, а просто свихнувшийся от пьянства деревенский алкоголик? Пожалуй, такое предположение куда более вероятно, нежели заявление Антона Кузьмича о том, что он и есть знаменитый биолог, пропавший несколько лет тому назад из вида спецслужб.

Наверное, он угадал мои мысли, потому что улыбнулся и произнес:

– Вы мне не верите, Женя? Думаете, что это типичные симптомы белой горячки и надо радоваться хотя бы тому, что я выдаю себя за Долинского, а не за Наполеона или Александра Македонского? Так я могу с легкостью доказать, что я на самом деле Андрей Петрович Долинский, главный разработчик секретного проекта «Ген регенерации». Я так понимаю, что убитый недавно Косинов именно мою работу продолжал. Да не смотрите вы на меня так, Женя, что вы! Эйнштейн с его космами и сизым носом тоже выглядел как спившийся м-музыкант, игравший на сельских свадьбах. Я, конечно, не Эйнштейн, но все-таки кое-чего добился. В результате этого и сижу в такой глуши, скрываясь от мира. Вы мне не верите? Впрочем, это ваше дело. Просто мне показалось, что я могу вам п-помочь. Кажется, преемник вашего отца, г-генерал Фомичев, и есть виновник смерти Косинова? Что-то они там не поделили? Н-нелепые люди. Предполагаю, что Фомичев просто хотел п-продать полученную м-мной технологию за рубеж, да что-то помешало. С-скорее всего-то, что они не могут в-внятно продемонстрировать потенциальному покупателю, как т-теоретические выкладки п-проекта реализуются на практике. Вот, собственно, и все. И тогда… Ну, конечно, – вот для чего им нужна ваша тетушка!

Он даже заикаться перестал, когда произнес это. А из кухни в этот момент донесся крик Максима Максимыча: «Кузьмич, Женька, идите сюда, я тут притаранил та-акую обалденную вещь!» Мой странный собеседник глядел на меня в упор. Я скороговоркой произнесла:

– Что? Зачем им нужна тетушка?

– Людмила Прокофьевна является носителем генетической информации, в некотором смысле общей для вашей семьи. В своих опытах, суть которых не буду объяснять, я имел в качестве опытного образца ДНК вашего родителя, генерала Охотникова. Генетический материал – вот что им нужно… Они просто хотят скопировать мой опыт. Тот самый, единственный, который удался!

– Значит… значит, и Максима они держали в подвале не только потому, что хотели узнать от него о местонахождении «Рено» Косинова? Его генетический материал тоже мог пойти в основу опыта?

– Это очень с-сложно, Женя, – сказал Долинский. – Оч-чень сложно. Исследования, которые я вел в восьмидесятые и которые курировал КГБ в лице вашего отца… Так вот, этим исследованиям не было аналогов в м-мире. Ваш отец был уникальный человек. Он согласился провести опыт так, чтобы не пострадал никто, кроме него. До этого мы проводили исследования только на животных и на человеческом материале, практически не представлявшем уже генетической ценности, хотя и не утратившем еще обменных процессов. Проще говоря – на только что умерших, не остывших людях.

Я содрогнулась.

– Я был близок к успеху. Фантастическая идея воссоздавать, выращивать утраченные органы была близка к осуществлению, но… Нужен был последний, решающий опыт! И ваш отец счел возможным самому стать подопытным. Я сначала его не понял. Но он сказал, что если вся ответственность лежит на нем, то он должен нести эту ответственность до последнего. Не скажу, что именно мы регенерировали. Скажу только, что опыт удался, и расчеты показали, что технология, разработанная мной, в сотни раз дешевле аналогичных западных. Не округляйте глаза, Женя. Вы же сами, говорят, много в жизни повидали. Да-а, м-много создано такого, о чем пока не знают широкие массы. Я н-не удивлюсь нисколько, если узнаю, что в личном сейфе какого-нибудь ученого лежит, скажем, завершенный, опытно подтвержденный и чуть ли не сертифицированный проект – с технологией, с последовательностью сборки! – машины времени. Легко! Понимаете, Женя?

– Я не знаю, – в тон ему отозвалась я. – Но как вы можете мне помочь, Анто… Андрей Петрович? Это я о тете Миле говорю, о ее спасении из лап Фомичева. Дело в том, что можно сыграть на наличии у нас косиновского «Рено». Там, в его бортовом компьютере, находится информация по вашему проекту. Это Максим Максимыч и Микиша так удачно определились с объектом угона. Сама машина стоит тысяч сорок «зеленых», а в комп ее хозяин загнал данных на миллион.

– Как? На… м-миллион? – скептически хмыкнул Долинский. – Ну-у… если бы Фомичев продал проект и получил бы за него всего миллион долларов, то сильно бы продешевил. Это как если бы п-продать слона п-по цене хомячка. А что у вас есть еще по Фомичеву и этой свистопляске вокруг «утекшей» информации по гену?

Я коротко изложила все, что знала. Привела даже сегодняшнюю теплую беседу с Борисом Корчевниковым. Мой собеседник слушал внимательно, а когда я закончила, проговорил:

– У вас есть сотовый телефон?

– Да, конечно.

– Я имею в виду – с собой?

– Да, я же сказала.

– Прекрасно. Дайте-ка его мне.

– Вы хотите звонить?

– Н-нет, х-хочу ковыряться антенной в н-носу. Конечно, я хочу звонить.

– Кому?

– Не кому, а куда. Но все-таки я п-полагаю, что он там. А если не там, то… отыщем. Словом, я хочу п-позвонить генералу Фомичеву.

При этом заявлении я раскрыла сумочку и протянула Долинскому свой сотовый. Он покрутил его в пальцах, раскрыл, глянул на марку:

– LG… Да, научились корейцы высоким технологиям, поди ж ты. Впрочем, тут, – он ткнул узловатым пальцем в жидкокристаллический экран телефона, – нет ничего сложного. Это ерунда по сравнению с тем, над чем работал я.

«Звоните, Андрей Петрович, – говорила я ему в тот момент мысленно, – звоните же, не хвастайтесь. Посмотрим, что из всего этого выйдет. Но только если что-то выйдет, то это будет такое везение для меня, что ни в сказке сказать, ни пером описать. По сути, вы держите в руках ключи от главной проблемы – исследовательского проекта, вами же и разработанного. Посмотрим, до чего вы договоритесь с нашим демоном в генеральских погонах».

– Мне бы Фомичева, – резко и гнусаво сказал вдруг в трубку Долинский. – Кто спрашивает? Скажите, старый сослуживец. Да кто вы такая, м-милочка, чтобы так меня расспрашивать? Переключите на Фомичева. Он б-будет рад меня слышать, – непередаваемым голосом добавил он после некоторой паузы.

Долинский посмотрел на меня и ободряюще подмигнул:

– Надо было выпить п-пару стопок для бодрости, чтобы с этим шакалом в погонах культурно беседовать, а то… Але! Товарищ Фомичев? Не узнаете? Практически с того света звоню.

Я подалась чуть ближе к Долинскому, и мне стал слышен голос его собеседника, звучащий в трубке.

Фомичев говорил медленно и внятно:

– Представьтесь все-таки. Я же не буду гадать.

– К-конечно, – отозвался тот. – Вы меня, наверно, уже запамятовали, хотя есть с – сведения, что усиленно разыскиваете м-мою скромную персону. Это некто Долинский.

Пауза.

Потом генерал неуверенно произнес:

– Андрей Петрович?

– Он самый. Вот, решил позвонить, спросить, как у вас дела. А они, говорят, идут ни шатко ни валко. Мою тему толком не разработали, да еще и перспективные сотрудники мрут, как мухи.

– Андрей Петрович, нужно встретиться. У меня есть к вам предложение и…

– У меня тоже есть п-предложение. Я даже думаю, что оно имеет н-некоторое отношение к вашему. Вы что там удумали с Людмилой Прокофьевной? Я говорю о с-сестре покойного генерала Охотникова. Не кажется ли вам, что это несколько… гм… непродуманно? Что вы хотите с ней делать?

– Андрей Петрович, если вы рассмотрите мое предложение, надобность в Охотниковой отпадет.

– К тому же вы, по слухам, убили ее п-племянницу, – проигнорировал Долинский последние слова генерала.

Я вздрогнула.

Фомичев на том конце связи прокашлялся, – наверное, для того, чтобы выиграть время, – и отозвался:

– Это не телефонный разговор, Андрей Петрович. Надо бы встретиться лично. Тем более я вот уже сколько лет хочу это сделать и…

– Кто теперь будет копировать мой опыт на г-генетическом м-материале Охотниковой? – перебил его Долинский. – Косинов убит, а он, насколько я понимаю, был единственным сносным сотрудником в нынешнем составе «восьмерки». Она теперь, кажется, именуется ИГИБТ? Так кто должен заменить меня и Косинова?

– Маркаров.

– А, этот коршун-стервятник? Помнится, он дико мне завидовал. Ничего, товарищ генерал. Я имею в виду, что ничего у Маркарова не выйдет. Он же только полемизировать с пеной у рта умеет, а не работать. На конференции только здорово ораторствует. Сестру генерала Охотникова он наверняка загубит. А большие же, наверное, деньги у вас на кону, если вы идете на такой риск – одних людей похищаете, других убиваете, за третьими гоняетесь. И все с одним и тем же генетическим материалом – от генерала Охотникова.

– О деньгах не будем, – сказал Фомичев. – Повторяю: нужно встретиться, Андрей Петрович. И чем скорее, тем лучше.

– Я т-тоже так думаю. Лучше прямо сейчас.

– У меня.

– Нет, к вам в ИГИБТ я не сунусь, давайте на природе. Поселок Ровное вы, верно, хорошо знаете? И прекрасно. Так вот, я буду ждать вас у стадиона «Темп». У ворот.

– Почему у стадиона «Темп»? – спросил Фомичев, и я услышала, как дрогнул его голос. Его, непробиваемого Фомичева, голос!

– Потому что там удобно и никто не п-помешает.

– Вы что, там где-то неподалеку?

– Ну… вроде того. Кстати, не забудьте захватить с собой Людмилу Прокофьевну. Я говорю о сестре г-генерала Охотникова. Я вам взамен т-тоже приготовлю подарок.

– Какой?

– Я буду с-сидеть в салоне того «Рено», который угнали у Косинова двое б-болванов и который вы так долго и б-безуспешно искали, генерал Фомичев.

Ровное, ворота стадиона «Темп», дубль два.

Погода была, верно, такая же, как в тот вечер, когда убили Косинова. Как тогда, в мутном, пересеченном полосами небе Ровного росла туча. Эта туча, как и тогда, была провозвестником ночной тьмы, и, хотя еще не было так поздно, чтобы ночь начинала чувствовать себя полновластной хозяйкой на остывающей земле, все вокруг потемнело, словно постаревший воздух тронулся складками и морщинами, как кожа старухи.

Как тогда, в последнюю для Вадима Косинова ночь.

Долинский остановил машину у стадиона «Темп». Место здесь было совершенно пустынное. Кариесным остовом чернела развалина трибуны. Микроскопической пародией на Триумфальную арку громоздились облупленные каменные ворота. Облезлый черный кот – снова! – демонически вышагивал по карнизу заброшенного дома с кривой надписью «СТО» – станция технического обслуживания.

Накрапывал и все усиливался дождь.

Как тогда.

Долинский несколько раз кашлянул, и тут же в глухой и надсадный звук его кашля вплелся осторожный и вкрадчивый гул, а потом в уши Андрея Петровича мягко прянул шорох чужих шин, звуки открываемых дверей и негромкие отрывистые голоса. Он повернул голову: к его машине шли люди.

Я сидела за стеной станции технического обслуживания и наблюдала через отверстие в стене, как двое мужчин и одна женщина приближались к «Рено», в котором сидел Долинский. В «беретте» с навинченным глушителем, которую я держала в руке, была полная обойма, и я в любой момент могла вступить в «беседу».

Итак, трое шли к «Рено».

Я знала всех троих: это были Николай Савин и Елена – мои несостоявшиеся убийцы! – а также третий, которого я ждала больше остальных. Этот третий как бы замещал Бориса, который ну никак не мог присутствовать здесь. Хотя я не видела той страшной сцены, когда убивали Косинова, мне трудно было отделаться от ощущения, что все это я уже когда-то наблюдала. Вот так – под стук собственного сердца, с пистолетом, заряженным полной обоймой, в руке.

Я слышала каждое слово из сказанного в салоне «Рено»: я прицепила на одежду Долинского хитрый «жучок», с которого вела запись и прослушивала.

– Рад вас видеть, Андрей Петрович, – прозвучал мягкий голос Фомичева. – Однако вид у вас, прямо скажем, затрапезный. Я вас просто не узнаю. И где вы взяли такие дурацкие очки?

– Вы п-пришли, чтобы обсуждать форму м-моих очков?

– Нет, Андрей Петрович. Мы пришли обсудить условия, на которых могло бы вестись наше сотрудничество. Насколько я понимаю, вы прикатили сюда этот автомобиль не из бескорыстных побуждений, так давайте договариваться.

– Где Охотникова? – тускло лязгнул, как извлеченный из ножен кинжал, голос Долинского.

– Она в нашей машине. Но зачем вам, Андрей Петрович, эта престарелая леди? Неужели только из гуманизма? – проговорил Фомичев.

Я за стеной сжала зубы и коротко, тихо, но внятно выругалась.

– Георгий Артурович, п-прежде чем мы обсудим предлагаемое вами сотрудничество, мне хотелось бы п-получить ответы на некоторые вопросы. Так сказать, гарантировать себя от неприятностей. В-ведь, насколько я понимаю, мой преемник на посту главного в проекте «Ген регенерации», Вадим Косинов, умер не своей смертью. Я бы даже сказал, тяжелой смертью. Еще бы – две с лишним тонны! Так вот, мне бы хотелось знать, в чем таком провинился Косинов, что его т-так приголубили.

– Зачем вам это?

– Ну… чтобы н-не п-повторять ошибок, что ли. Вас устроит мое объяснение?

– Хорошо. Я отвечу. Но только после того, как я отвечу, вы, в свою очередь, тоже расскажете нам, что вас сподобило позвонить мне, откуда у вас информация об угнанном «Рено» и вообще…

– Так что натворил Косинов? – перебил речь генерала Долинский. – Я так пока и не услышал.

– Хорошо. Вы ведь понимаете, Андрей Петрович, что с тех пор, как вы ушли из «восьмерки», приоритеты изменились. Сейчас во главе угла – деньги и еще раз деньги. Проект многие годы финансируется из госбюджета, но я не вижу, зачем в России нужен этот самый проект. Ген регенерации? Чушь, туфта. О каких генах может идти речь, если население интересуется главным образом коммунальными платежами и пенсиями с льготами? О каких генах может идти речь, если в цене совсем другие Гены – те, которые в залах заседания отношения выясняют?

– Георгий Артурович, я н-не нуждаюсь в с-соцпросвете. Говорите без об-биняков.

– Хорошо. Я принял решение продать проект за рубеж, где им могли бы распорядиться более целесообразно и прагматично, чем у нас. Тем более что речь идет об огромных деньгах. А вот господин Косинов, который был в деле, вдруг принялся грозить, что сообщит широкой общественности о том, какие планы мы вынашиваем. А ведь, если вы не в курсе, утечка информации была организована с моего ведома и согласия. Косинов все знал, а потом, когда дело перешло в решительную фазу, стал бастовать и строить из себя борца за справедливость и правоверного патриота. А тут еще на носу была конференция, на которой он и хотел все вывалить на головы почтенных коллег. Дескать, так и так, проект, почти доработанный, вот-вот может уйти за рубеж. Кому-то он, верно, уже успел что-то ляпнуть, кое-что просочилось в СМИ, а тут еще весь блок информации – в бортовом компьютере косиновского «Рено», вот в этом компьютере. Чтобы подобным Косинову личностям «выступать» было неповадно, и была организована эта акция. Можно считать ее антирекламой. Николай у нас в этаком деле большой специалист, все-таки бывший пиарщик и имиджмейкер. Вот, собственно, и все.

– Спасибо за информацию, генерал. А теперь о деле. Сотрудничать с вами, разумеется, я не буду. Я пригнал вам «Рено», а вы взамен отдадите мне сестру моего друга. Все. Никаких дальнейших разговоров быть н-не может.

– Ну вот, – грустно сказал Фомичев, – а вы говорили, что не хотите повторять ошибки Косинова. Он-то был молодой, зеленый… – И тут голос генерала круто изменился, он вдруг заговорил совсем другим языком: – А ты-то, старая перечница, с чего начал выкобениваться? Коля, поясни-ка ему генеральную мысль партии.

Я видела, как резко повернулся к Долинскому Николай, но не стала ждать продолжения. Печальный опыт общения с «попутчиком» Савиным у меня имелся, поэтому я, не раздумывая, вскинула пистолет и выстрелила.

Глухо всхлипнуло пробитое стекло. Разлетелись кровавые брызги. Николай Савин с простреленной головой упал на колени своей подружки, племянницы генерала Фомичева. Та пронзительно завизжала. Следующая моя пуля предназначалась ей.

Я вымахнула из окна станции технического обслуживания и через две секунды была уже около «Рено». Рванула на себя дверцу машины, и наружу вывалился труп Елены. Вот так бывает… А ведь не далее как три дня назад она полагала, что переживет меня, причем существенно.

– Выходите, товарищ генерал, – тихо произнесла я.

Фомичев медленно, словно при покадровом воспроизведении кинопленки, повернулся и глянул на меня. В его глазах плавало опустошение.

– Черт побери, – наконец выдавил он из себя, – жива!..

– Я-то жива, а вот для сотрудников вашего института и смежных структур климат Ровного явно вреден. Сначала Косинов, потом вот дружная пара Савин – ваша племянница Елена. Дело за вами. Где Людмила Прокофьевна, ты, волк? – резко сменив тон, бросила я. – Где она?

– В машине, – ответил генерал. – Что ты собираешься делать?

– А что тут собираться? Вы, между прочим, долго не собирались, когда отдавали приказ на мою ликвидацию. Я тоже не медлила, как видите.

– Ты пожалеешь, – процедил он.

– Я? И вы еще угрожаете, Георгий Артурович? Да тех материалов, которые у меня теперь, после ваших откровений, имеются, хватит, чтобы вас если не посадить, то снять со всех постов точно: Корчевников раскололся, да и то, что вы сейчас говорили, записано на пленку. К тому же Андрей Петрович – свидетель авторитетный. Так что извините, но угрожать вам лучше не надо. Нет-нет, – сказала я, увидев, что генерал сделал резкое движение, – уйти вам тоже не удастся. Андрей Петрович, возьмите мой пистолет и держите генерала на прицеле, а то как бы он не начал глупить. Вот так. А я пойду загляну в салон машины, на которой это криминальное трио – дельцы от генной инженерии – сюда прибыло.

…Черная «БМВ» стояла в нескольких метрах от косиновского «Рено». Я медленно преодолела это расстояние и попыталась открыть дверцу машины. Она оказалась заблокированной. Я встала к машине вполоборота, внезапно коротко выдохнула и резко ударила локтем в стекло. Оно осыпалось. Я заглянула внутрь и увидела белое лицо и испуганно моргающие глаза тети Милы.

– Как ты? – быстро спросила я, просовывая руку внутрь салона и открывая дверцу. – Все хорошо?

– Да… но… ты… – Тетушка, казалось, не могла больше выговорить ни слова. И все же она попыталась: – Я пошла за утюгом к Пете… а тут… вдруг… какой-то Николай…

– Я все знаю, – мягко прервала я ее, – дядя Петя утюг не отдал. Я искала тебя у дяди Пети, но тебя там не оказалось. Поэтому мне пришлось зайти довольно далеко в своих поисках. Ну, я рада, что нашла тебя в добром здравии. Успокойся, тетушка, тебе вредно волноваться. Не холодно? Кстати, тут неподалеку есть дом, где подают отличный самогон.

– Само…гон? – Моя драгоценная тетя Мила заморгала быстро-быстро. – Ты что, Женя… я…

– Он отлично спасает от холода и от стрессов, – перебила ее я. – И не вздумай отказываться. Бесполезно. Проверила на личном опыте…

Content

Марина Серова
Угнать за 30 секунд

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16