Марина Серова

Альпийские каникулы

* * *

Попробуй хоть что-нибудь твердо решить, как тут же появится куча препятствий.

Пока их преодолеешь – забудешь, чего и хотела. Я, например, решила отдохнуть в стране, где мужчины ходят в шортах и в дурацких шляпах с петушиными перьями, где по горам лазают миллионеры с королями под ручку и все жуют сосиски и колбаски. А еще – пьют пиво.

Казалось бы, отдыхай и радуйся. Но лучше бы я в деревню поехала, какую-нибудь Ляповку Базарного уезда. А что? Снег точно такой же, а покою неизмеримо больше.

* * *

Я устроила себе отдых, отпуск и каникулы сразу. Москва – Мюнхен, Мюнхен – Гармиш, лыжи, тренажеры, массажи. Культурная жизнь и специфический загар. Ну-ну.

Аэропорт в Риеме – это почти как Шереметьево-2, только иностранцев больше. Наших тоже хватает. Причем определяешь их вовсе не по мату; это второй показатель. Первый – почему-то стандартно обвислые задницы. Хоть в какой костюм одень нашего Ваню, а как сзади посмотришь – нет, это не милорд. Это – свои! Можно и не прислушиваться.

Стоял немецкий декабрь, температура зашкаливала до предела – зима вышла суровой: целых плюс два градуса.

В своем сиреневом брючном костюмчике и в очень милой беретке-таблетке я изнывала от жары, ожидалось-то что-нибудь пожестче. Но есть в этом и свои плюсы – так же тепло, как и я, здесь одевались все местные жители.

Я здорово вписалась в ландшафт. В гостинице «Мариен-отель» – не «Хилтон», разумеется, но прилично – я заблаговременно заказала себе номер с ванной. Пару дней на лирику в старом городе надо было отвести – всякие там ратуши, кирхи и брусчатые мостовые, а все оставшееся время – на горы и озера.

Я не отношусь к числу тех российских граждан, весь запас немецких слов которых состоит из «хенде хох, Гитлер капут, шнапс, Штирлиц». Ни фига! Целый месяц я готовилась, мусолила разговорник, плюс еще солидный груз английского языка, да еще язык жестов, которым я владею – дай бог каждому, так что объясниться смогу с любым бюргером.

О, майн либер Августин!

Аллес ин Орднунг! В смысле – все в порядке!

* * *

Оставив в отеле чемодан и попудрив носик, я пошла гулять. Сумочка на плече, в ней – все, что нужно. Костюм менять не стала, лишь надела под него что полегче, он и так шерстяной – не замерзну.

Мне всегда нравились прогулки по незнакомому городу, а тут – незнакомости глобальные. Кстати, в центре Мюнхена есть «Английский сад», по крайней мере, я так перевела название «Энглишер Гартен». Я попала туда уже под вечер, после дегустации каких-то колбасок с капустным гарниром. Пиво я выбирала, отсчитывая сначала слева-направо, а потом – справа-налево. На вкус оно, между прочим, разное. Особенно вначале.

Прямо в «Энглишер Гартен» – музей живописи. Я решила заглянуть туда завтра, если время будет, а сейчас гуляла и соображала, как бы мне поумнее доехать до Нойхаузена, в свой отель.

Я остановилась на дорожке, посыпанной розоватым щебнем, и щелкнула зажигалкой. Только успела подумать, что все прекрасно, чудно и здорово, как кто-то ударил меня сзади в левое плечо.

Парень среднего роста в спортивном костюме вырвал мою сумочку и помчался по дорожке прямо в сумрак. Блин! А ведь еще в Москве я твердо решила, что буду бросать окурки только в урны! Ну да это не окурок.

Отшвырнув сигарету, я бросилась за ним. Дорожка широкая – метров пять, наверное. Он сначала бежал по прямой, а потом начал метаться в стороны. Вот тут-то он и ошибся. Колбаски с пивом ну никак не хотели войти в нужную фазу бултыхания. Если бы этот вороватый немчик не стал петлять, пришлось бы мне тяжко.

Зацепив какого-то дядьку, парень толкнул его на меня, я отскочила, но папаша, расставив руки, завопил: «О-о-о!» – и, стараясь удержать равновесие, схватил меня за брюки. Что-то затрещало.

Я закрутилась на месте – не отпускал, зараза.

– Марш хераус, ди швайне! – проорала я и очень четко приложилась каблуком к его ступне.

Проорав новое «О-о-о!», но уже в другой тональности, дядька отпустил меня и занялся собою. Я рванула вперед. А парень уже почти терялся вдали – темнело быстро.

Пришлось поднажать. Расстояние сокращалось – у него явно не хватало дыхания.

«Догоню, такое „О-о-о!“ устрою – всю жизнь будешь вздрагивать при виде женских сумочек, засранец», – злобно подумала я и, сделав последний рывок, схватила его за воротник и правой ногой провела подсечку. Пока он взлетал, я успела схватить сумочку и отскочила в сторону. Парень упал как мешок, схватился за локоть и простонал:

– Ой, бля!

Самое смешное, что я не удивилась отсутствию языкового барьера, а обрадовалась. Восстановила дыхание и очень четко объяснила ему, на кого он похож и как ему повезло, что первый порыв мой пришелся не на него, а на немногословного баварца, который еще наверняка укачивает свою ногу и не понимает, какого черта сегодня ему понадобилось переться в «Энглишер Гартен».

Пока я говорила, парень смотрел на меня снизу как на привидение, вытаращив глаза и полуоткрыв рот. Я даже два раза проверила беретку и провела рукой по себе сверху-вниз – вроде все на месте.

– Чего уставился, бублик? – спросила я и вдруг сообразила: – Ты русский?

Он, все так же сидя на земле, отрицательно покачал головой.

– Нет, немец.

Но сказал это так чисто, что я заподозрила что-то нехорошее. Оглянулась по сторонам – никого. Посмотрела внимательно на этого «немца».

Парень как парень, костюмчик так себе – не «Адидас». Кроссовочки простенькие, петушок на голове тоже обыкновенный. Коренастый шатен, лет двадцати трех самое большее.

Парень понял меня неправильно. Он сжался и начал отползать к краю дорожки. Сейчас как шмыгнет в заросли, и ищи-свищи, а мне уже любопытно стало.

Я подошла и встала над ним.

– Не надо, – прошептал он.

– Не буду! Откуда язык знаешь, немец? – строго спросила я.

Он сплюнул и промолчал.

– Спецшколу закончил?

– Нет, – хрипло ответил он и откашлялся, – обыкновенную, среднюю.

Я просто обалдела: что за чудеса? Если бы я после своей средней школы так знала иностранный язык, да я бы!..

– В Мюнхене, что ли? – уточнила я, чтобы просто закрыть тему.

Он опять покачал головой:

– Нет, в Тарасове.

– Как в Тарасове?!! – Я так и присела рядом с ним. Ноги, наверное, подкосились от удивления – в первый же день встретить земляка!

– Так ты наш, поволжский немец! Что ж ты, козел, земляков обижаешь?

Через минуту мы уже вместе шли к выходу из «Энглишер Гартен» и спокойно общались.

Федя, или Тео, как его здесь звали, приехал в Германию в позапрошлом году с родителями. Точно приехал из Тарасова – я погоняла его по районам и улицам. Он даже знал, что у нас два кафе с названием «Айсберг»: одно в Ленинском районе, другое – в Волжском. То, что в Волжском, в народе называется «Рабинович».

Но вот что он часто бывал в «Рабиновиче», Федя врал – что-то я его не помнила. А впрочем, может быть… Я на сопляков никогда внимания не обращала.

Жизнь Тео в фатерланде не задалась, он даже полгодика посидел в тюрьме, правда, за что – не сказал. Сейчас прибился к банде рокеров, гонял на рычащих гадах по закоулкам пригородов, подворовывал и систематически принимал дозу.

Новоприобретенный земляк проводил меня до самого отеля.

– Тебе десяти марок хватит, Сусанин? – спросила я, протягивая ему бумажку.

– Смотря на что, – быстро ответил он и спрятал ее в карман.

– На «Сникерс», майне кляйне.

– Да не только. Спасибо, Тань. – Тео осмотрелся по сторонам. – Мы собираемся обычно после обеда возле Лодокирхе в Зольне и кучкуемся там до темноты. Если что нужно будет, обращайся – любому по головке настучим. Моя фамилия Баумгарт.

– Ну, это уж вряд ли, Тео. Пока.

– Пока.

Федор-Теодор, засунув руки в карманы куртки, ссутулившись, ушел. Я помяла сигарету в пальцах, но закурить решила в номере: приму душ, закажу кофе, посмотрю, что показывают местные одноглазые бандиты.

В вестибюле никого не было. Только белобрысый портье торчал из-за своей загородки, кося глазами в маленький телевизор справа. Когда я подошла, он вытаращился на меня как-то уж очень отчаянно. Получив ключ, я заметила, что его телевизор был монитором телекамер внешнего обзора. Тогда скорее всего его привлекла не я, а мои разговоры с Тео. Согласна, этот рокерный пацанчик – странная компания для первого же вечера одинокой иностранки. Да и вообще для такой девушки, как я, странно давать деньги мужчине. Ну, пусть уж порассуждает сам с собою на эту тему.

В моих апартаментах все было чистенько и шторы опущены. Разбросанные мною вещички аккуратно лежали и висели в шкафу. Так, не забыть наутро оставить под подушкой пару марок. Я прошла в ванную, отрегулировала воду и стала раздеваться. День сегодня прошел содержательно. Посмотревшись в зеркало и с силой прогладив живот снизу вверх, я улыбнулась самой себе, вспомнив, что нашептали мне кости перед отлетом из Москвы: 2+18+27 – «Если вас ничто не тревожит, готовьтесь к скорым волнениям».

Меня не тревожило ничто, и сегодня я действительно слегка поволновалась, но это оказалось полезно для пищеварения.

Сняв трубку телефона, я отчеканила в нее:

– Битте, айне кафе. – Подумала и добавила: – Шварце кафе.

– Яволь, майн фрау, – ответил равнодушный мужской голос.

Я развела в воде пену с запахом хвои, положила на табуретку рядом пачку сигарет и зажигалку. Подумала: стоит ли дожидаться дежурной немочки в белом фартуке с моим кофе?

Решила, что не стоит, и погрузилась в воду. Здорово! Я сегодня Афродита. Нащупала сигареты, прикурила одну и немного даже прибалдела – приятная штука жизнь, когда в ней все приятно.

Послышался звук открываемой двери. Выпустив дым вверх, я громко сказала в номер:

– Битте, гебен зи мир майне кафе, – в том смысле, что дайте кофе сюда.

Вытянув шею, я разглядела в комнате немочку в передничке. Она привезла кофейник, чашку и разных конфет с печеньями.

– Данке шён, – сказала я ей и ткнула пальцем на стол в номере. Она что-то спросила, я отрицательно покачала головой.

Остаток вечера я провела с кофе и сигаретами, глядя в телевизор, где толстые немцы в шляпах с маленькими полями пели какие-то веселые песни.

Дома я ни в жизнь не стала бы смотреть такую чушь, а здесь проходило нормально.

* * *

Утром, не забыв оставить кляйне презент для горничной, я, заказав по телефону билет на Гармиш, поехала в аэропорт в Риеме.

С остальными достопримечательностями Мюнхена я и на обратном пути смогу ознакомиться.

* * *

Гармиш – городишко махонький, стоящий на речушке узенькой. Куча отелей, кафе и лыжных станций.

Выйдя из такси перед «Альпенхоф-отелем», где у меня был забронирован номер с ванной, я вдохнула полной грудью альпийский воздух. Классно! Неделю буду вести самый здоровый образ жизни. Может, даже и курить брошу.

К машине подбежал парнишка в униформе и забрал мой чемодан с сумкой.

Девушке-администратору я сказала свою фамилию и заполнила карточку. В сопровождении менеджера и пыхтящего носильщика поднялась на второй этаж. Номер двадцать шестой. Парнишка поставил мои вещички и протянул ладонь, я дала ему три марки – он так честно сопел, что показалось неприличным заплатить меньше. Он поклонился и вышел. Менеджер, стрельнув взглядом в его руку, разошелся на целую речь, рассказывая об удобствах моей комнаты. Но мне очень быстро надоело его вымогательство. Я объявила ему, что палас слишком яркий, стены слишком темные, а ванная маленькая. Он пожал плечами, забормотал какие-то объяснения, но я и слушать не стала, а просто добавила, что и вид из окна в довершение ко всему слишком скучный. Поняв, что ловить нечего, менеджер убрался. Заказав по телефону кофе, я стала распаковывать вещи.

Время уже было самое обеденное, но сначала нужно определяться.

Привезли кофе. Подумав, я согласилась и на салат. Разложив на кровати содержимое своих баулов, уселась за стол и, включив телевизор, начала изображать из себя Юлия Цезаря. Одной рукой держала вилку и тыкала ею в салат, другой доставала кости. Глазам пришлось сложнее, чем рукам, – им еще и телевизор достался. Смотреть было нечего – одни сериалы или новости.

Я покачала кости в левой ладони и бросила их на стол. 25+9+17 – «Ваш партнер покажется вам чрезвычайно элегантным».

Все ясно, и вопросов больше нет. Этот рассказ означает, что после душа я надеваю костюм цвета морской волны и белую блузку под него. Черные туфли, черную сумку. Ну и брошку, наверное. Там видно будет.

Идя в душ, я думала о проблеме глобальной трудности: браслет на руке не будет ли перебором? Часы с брошью сочетаются нормально. А браслет? Насколько же элегантным будет мой партнер, чтобы так же элегантно смотрелась с ним и я?

Проявив нерешительность, я отложила все эти сочетания на потом. Трудно, трудно жить в такой неопределенности.

Меньше чем через час я уже спускалась на первый этаж и нравилась себе вся. Такое бывает не всегда. Но – бывает.

До выхода в свет было все еще рановато, и я решила провести разведку на местности.

Маленький ресторанчик с баром при моем отеле уже обслуживал своих постоянных клиентов, те, кто не вкушал пищу, где-то прятались – народу вокруг не было. Я уточнила у девушки за стойкой, где находится турнхалле – тренажерный зал, оставила ей ключ и пошла осматриваться.

Полусонный лысый дядька выписал мне абонемент на семь дней и впустил в длинный коридор.

В первой же комнате налево, большой и светлой, размещался прекрасный набор снарядов для атлетической подготовки. Очень милые блестящие штучки сверкали призывно и ожидающе. У меня все мышцы застонали от предвкушения. Зал был почти пустым, если не считать толстой тетки, крутившей педали на велотренажере. На руле лежал разноцветный журнал, и она низко склонилась над ним. Не иначе – «Пентхауз». Ну, до нужных габаритов ей крутить еще долго-долго.

Я все внимательно осмотрела и вышла. Тут же на меня налетел высокий рыжеватый мужчина. Злобно взглянув, он движением плеча впечатал меня в стену и быстрым шагом вышел из турнхалле. Я была элегантной, поэтому не ответила соответствующе. Не успела просто. Что же такое нехорошее находится в соседних помещениях, от чего он так огорчился?

В следующей комнате мужская раздевалка – дверь открыта и нет никого. Дальше – женская. Мой шкафчик номер четыре. Я повертела ключик на пальце – нечего там смотреть, наверняка обычные вешалка и полка.

Из последней комнаты направо раздавались какие-то непонятные звуки. Я осторожно заглянула, а затем вошла. Здесь были душевые кабины более чем двухметровой высоты, с запирающимися изнутри дверями. Рядом с одной стояла озадаченная девушка в розовом спортивном костюме и, постукивая в дверь ключом, о чем-то громко спрашивала. Из кабины слышался мужской стон. Казалось, мужчина хотел закричать, но что-то ему мешало. Сверху из кабины валил густой пар. Девушка увидела, что вошел еще кто-то, и теперь уже начала спрашивать у меня какие-то глупости. Я даже и не вслушалась. Повернувшись, рысью вернулась в турнхалле, схватила блин с ближайшего ко мне тренажера – приятный такой блинчик, прямоугольный, килограмма на два – и вернулась в душевую.

Эта дуреха продолжала выстукивать свою никчемную морзянку. Отодвинув ее ладонью и повесив ей на плечо свою сумочку, я два раза ударила ребром блина по краю двери, где был замок. И полутора раз было бы достаточно. Дверь открывалась наружу, я ее и дернула.

Почти рядом с нею на полу лежал мужчина с окровавленной головой, голый и красный от кипятка, мощным дождем льющегося сверху. Отшвырнув блин в сторону, я подхватила раненого за плечи и выволокла из кабины. Оглянувшись, увидела, что девушка исчезла вместе с моей сумочкой. Я не успела еще ничего произнести, как она уже показалась в дверях с тем лысым дядькой, выдающим абонементы.

Обалденно проговорив:

– О, майн Готт! – дядька убежал.

Девушка, присев на корточки, начала причитать:

– Георг! Георг!

Моя сумочка, болтавшаяся у нее на плече, терлась по полу.

Я взяла ее. Девушка подняла на меня глаза и со слезами что-то сказала. Я пожала плечами, ответила по-английски:

– Мей би, – и пошла отсюда обратно к себе в номер. По дороге подобрала блин – когда я его кидала, то на полу разбила несколько плиток. Блин я положила на место. На выходе мимо меня пронеслась целая толпа во главе с лысым: двое в белых халатах, двое в униформе и еще двое – видом обыкновенные туристы – торопились на дармовое зрелище, наверное.

Я остановилась перед зеркалом. М-да! Юбка спереди помята, с двумя пятнами крови. На пиджаке справа тоже грязь какая-то. Короче: выход в свет не то чтоб не состоялся, а провалился к чертям собачьим. Лучше бы я в Ляповку поехала.

Гордо задрав нос, я твердым шагом промаршировала мимо портье по лестнице. Народ откуда-то высыпал, все смотрели на меня, мягко говоря, с очень большим удивлением. Когда я подошла к двери своего номера, сзади послышался топот и негромкий голос:

– Фройляйн! Фройляйн! – и дальше что-то непонятное. Я оглянулась.

Парень-носильщик несся ко мне с ключом. Ну что ж, и на том спасибо – не нужно возвращаться. Поблагодарив его кивком – потом дам денежку, сейчас не до этого, – я вошла и захлопнула дверь.

Туфли я швырнула вправо, сумку влево. Пиджак прямо.

Потом громко объяснила себе, что я думаю обо всем этом.

Походила по комнате, немного успокоилась и стала переодеваться. Стиль – спортивный, движения – резкие. Сегодня же перееду из этого Гармиша на озера. Здесь отдохнуть уже не получится.

Через полчасика, обретя уверенность и порывистость, я подумала, что было бы неплохо пообедать и чуть-чуть выпить. Заказала обед в номер.

Девушка-официант привезла целых две тележки всяких разностей, а когда я выбрала, начала мне что-то объяснять. Услышав в ее фразах слово «полицай», я злобно продекларировала:

– Ихь ферштее нихьт!

Пусть ищут переводчика. Если же у них такая же бодяга, как у нас, – кранты моим каникулам. И чего мне дома не сиделось?

Отобедав в угрюмом одиночестве, я подумала еще раз и, расставив по комнатам все, что могло пригодиться, отправилась гулять. Но все это было не то.

Ну посмотрела я на кирху в стиле барокко, ну съездила на автобусе к Цвитшпитце – не было уже праздничного настроения. В местной забегаловке попробовала апфельвайн – яблочное вино – местную достопримечательность. Без восторга, честно говоря.

Вечером уже я вернулась в «Альпенхоф-отель».

А вот в номере я заметила, что кто-то здесь уже пошатался. То, что горничная навела порядок, – прекрасно. Ей, конечно, за это данке шён, но в чемодане и так все лежало аккуратно, и лезть в него было незачем. Однако пошастали.

Я просмотрела свои вещи – пропадать было нечему, и ничего не пропало. Задумчиво прошлась вдоль стен. «Жучки» понатыкали, интересно? Я местной полиции на фиг не нужна, но сейчас вся Европа перепугана русской мафией, а я так засветилась своими способностями двери пинать!

Села в кресло, сняла трубку телефона и заказала ужин в номер. Еще не закончила говорить, как в дверь постучали. Я поморщилась в пространство, рукой проверила прическу, включила телевизор и гортанно произнесла:

– Херайн!

Дверь отворилась, и вошли двое. Сегодняшняя девушка, только была она уже не в спортивном костюме, а в строгом серо-голубом и в таких же туфлях. Телесные колготки, маленькое колечко на левой руке. Никакой косметики. Может, только дневной крем. Миленько. Но простовато.

Вторым был мужчина лет сорока, скучный и официальный. Местный мент, не иначе. Я встала и изобразила сдержанное любопытство.

Девушка шагнула вперед, а мент остался у дверей и начал оглядываться по сторонам, как бы от нечего делать.

– Прошу извинить, фройляйн Иванова, за визит. Меня зовут Зигрид фон Цвайхольц.

Она произнесла это по-русски, с акцентом, конечно, но понятно. Голос у нее был низкий, или даже с хрипотцой, что ли.

Я тоже представилась и стала ожидать продолжения.

– Я закончила университет Людвига Максимилиана в Гамбурге, я – магистр-литературовед. Правильно?

– Наверное, – согласилась я.

– Поэтому говорю немного по-русски. Извините за ошибки. Этот господин – полицайкомиссар. Как это? Полицейский руководитель…

– Я понимаю слово «комиссар».

– Как? – Зигрид посмотрела на меня задумчиво, пришлось улыбнуться и показать, что я так шучу.

Она тоже улыбнулась и продолжила:

– Господин Зонненкурт хочет поблагодарить вас за оказание помощи гражданину и немного спросить.

Я пригласила гостей присесть – ясно было, что все это не на пять минут. Герр Зонненкурт произнес речь обо мне, такой правильной и хорошей, и начал «немного спросить».

Я все рассказала, и про того рыжего тоже. Позадавав несколько уточняющих вопросов, он откланялся, попросив меня зайти завтра в управление подписать свои показания в любое удобное для меня время с десяти до шестнадцати. Вот и все. Зигрид осталась, тут и ужин подвезли. Я пригласила ее составить компанию, она очень прилично поломалась, а затем взяла с меня обещание, что я завтра буду обедать с ней и Георгом.

– Кто этот Георг? Ваш муж?

– Нет, жених. Мы собираемся пожениться через полгода, когда Георг – как это? – сделает еще карьеру.

– Как его здоровье, кстати? – вспомнила я наконец, о чем, собственно, идет речь.

– О, спасибо, хорошо. Не совсем хорошо, но не плохо совсем. Я правильно говорю?

– Да-да.

– Мы так вам благодарны, фройляйн Иванова. Я хочу сказать еще, что мы сказали передать нам счет за сломанную дверь и три разбитые плитки на полу. Вы же сделали нам добро.

Я воздержалась от комментариев и принялась смаковать кофе.

Пауза затянулась и продлилась на суп и шницели с морковным гарниром.

При выборе напитков возникла размолвка – Зигрид предложила апфельвайн или пиво, а я мартини или бренди. А что? С кофе очень неплохо сочетается.

Она вздохнула и согласилась – наверное, Георг не разрешал ей пить крепкие напитки.

– Скажите, Зигрид, Георг что-нибудь рассказал о том рыжем мужчине?

– Нет, Татьяна. Георг говорит, что ему показалось, будто дверь приоткрылась, а потом он просто поскользнулся.

– Или его подтолкнули?

– Нет. Его не подталкивали. Он поскользнулся. Бывает же так – падаешь, дергаешь за кран, один закрываешь, другой открываешь. Да?

Я разлила мартини по рюмочкам.

– Может, и бывает. Со мною еще не случалось. Прозит!

– Прозит!

* * *

С Зигрид мы расстались довольно-таки поздно – Георг ее вызванивал два раза, прежде чем она решилась покинуть такую чудную компанию – меня то есть.

Через посредничество Зигрид мы с Георгом познакомились и понравились друг другу. Он действительно оказался очень элегантным, хотя бы и по имени: граф Георг фон Циттенбург. Вот так! Не больше и не меньше. Родственник каких-то Гогенцоллернов-Зигмариненов и кузен в шестой степени родства с принцем Уэльским. В миру – инженер концерна «Дорнье».

На следующий день мы и познакомились лично.

Граф Георг восседал в кресле с квадратиками пластыря на лбу, с отставленной в сторону правой рукой. Ей здорово досталось – уже начала облезать. Одет он был в сиреневую футболку с надписью «Фазер» и блеклые джинсы. При моем появлении привстал и заулыбался.

Они с Зигрид жили на моем же этаже в двухместном номере, и пока ее обваренный жених приходил в форму, Зигрид тоже никуда не выходила. Скрашивала одиночество страдальца. Я зашла к ним в четыре часа, успев побывать на двух основных трамплинах. Прыжки с повизгиваниями я отложила на завтра, а сегодня только провела разведку на небольших горках.

Наш дружеский вечер проходил тихо, чинно и достойно.

Я наконец-то рассмотрела первого в собственной жизни настоящего графа. Худощавый высокий мужчина. Длинный нос. Немного близко посаженные глаза. Шатен, лысеющий и спереди, и сзади. Для тридцати пяти лет – нормальное начало.

После первой же рюмки мы перешли с ним на «ты» – при посредничестве Зигрид, конечно. Георг по-русски знал только: шпутник, Горбачев, Кремль. Он оказался страстным филателистом – чего я не понимаю – и рыбаком-любителем. Вот здесь мы и нащупали общую тему. Оказывается, он понятия не имел о рыбной ловле на мормышку. Целый час подробно и с зарисовками я втолковывала ему этот русский национальный метод. Кое-что приврала – не без того, потому что сама была специалистом в этом деле никаким, знала так, вприглядку.

Когда первый флакон у нас иссяк, щечки у Зигрид порозовели, Георг разрезвился, и было решено спуститься в ресторан. Вдвоем с кудахтающей невестой мы натянули на графа легкий пиджак и отправились углублять наше знакомство.

Ресторан был заполнен. Те, кто весь день вел здоровый образ жизни, сейчас восстанавливали гармонию, накачиваясь пивом.

Мы заняли столик с краю, почти у входа, попрепирались, кто за что будет платить, дружески решили – пополам, и беседа продолжилась.

На сцене фокусники сменялись певичками в национальных одеждах. Мои немцы с каждой новой рюмкой становились все более шумливыми. Зигрид переводила все хуже и хуже. Мне становилось скучно, я стала глазеть по сторонам. Один раз мне показалось, что я заметила того рыжеватого парня, которого видела в турнхалле. Я было дернулась, но вспомнила, что Георг не подтвердил моих подозрений, и вообще – «тетя Двойра, вы что же не на работе!».

Около девяти вечера Георг начал суетиться – новости по Си-эн-эн для него, видите ли, очень важны. Типичный мужик. Покачавшись над столом и определив направление движения, он ушел. После его ухода Зигрид стала еще скучнее. Причина оказалась в том, что завтра с утра они с Георгом уезжают в Мюнхен – в больницу и заодно навестить его тетушку. Вернутся под вечер. Зигрид не любила тетю своего жениха. А Георг был единственным наследником, поэтому тетю надо было очень… терпеть. Поболтав еще с полчасика, мы поднялись на свой второй этаж и расстались до завтрашнего вечера.

* * *

День пролетел быстро. Я освоила один трамплин – это оказалось проще, чем думалось. Затем очень успешно погоняла по сугробам. Было светло, тепло и здорово.

Под самый вечер я уединилась в своем номере, чувствуя замечательную усталость во всем теле. Это был первый полноценный день моих зарубежных каникул. Посмотрела на часы – уже девять. Интересно, вернулись ли мои немцы?

Поднялась с замедлением и пошла к ним в гости. Знала бы заранее, что произойдет, – сидела бы себе в кресле и радовалась жизни.

Прошла по коридору, постучалась. Внутри – никакого шевеления. Постучалась еще раз. Послышались быстрые шаги, дверь приоткрылась. Георг в домашней куртке, увидев меня, сказал:

– Хай! – и галантно отошел в сторону, пропуская. Работал телевизор, шла какая-то программа новостей.

Си-эн-эн! – вспомнила я, повернулась к Георгу, чтобы произнести какие-то слова извинения. Как же – побеспокоила не ко времени. Вдруг раздался легкий взрыв или громкий щелчок.

Под самым потолком, откуда брала свое начало цепь, поддерживающая люстру, вспыхнуло пламя, и секунду спустя трехрожковое металлическое сооружение рухнуло прямо на кресло, стоящее перед телевизором. В кресле лежали газета и очки. Георг как раз встал с него, чтобы открыть мне дверь.

Мы с ним переглянулись. Оба, наверное, подумали об одном и том же.

Хлопнула дверь ванной, из нее выскочила Зигрид – почти безо всего, в одной только шапочке на голове. Что-то прокричав, она бросилась к Георгу, они обнялись и начали успокаивать друг друга. Я подошла к креслу. Если бы я не видела вспышки, то, может быть, и отнеслась бы спокойно к этому происшествию. Одно звено цепи было разломано пополам, и края оплавились. Может ли замыкание создать такую температуру?

Входная дверь отворилась, и показалось лицо менеджера.

– О! – сказал он, вытаращившись на Зигрид.

Зигрид произнесла что-то односложное, развернулась и гордо ушла в ванную, шлепая босыми ногами.

Георг с менеджером начали ходить вокруг кресла, обсуждая эти чудеса.

Я вышла и направилась к себе. Если бы я была дома, то уже сейчас лазала бы под потолком, ощупывая огрызок металла, торчащий из него. Но здесь я в гостях, и это уже второе происшествие, случившееся в моем присутствии.

Пока можно предположить, что от Георга кто-то хочет избавиться. Две случайности подряд – это ни фига не случайности.

Зайдя в свой номер, я заперла дверь, пододвинула стол прямо под люстру, взгромоздилась на него и начала осматривать цепочку – люстра была такая же.

Цепь была миллиметров пять толщиной, обвивая ее, к патронам спускался провод.

Короткое замыкание такой металл разорвать не сможет. Если только сначала не подпилить, а потом не рассчитать точно, когда устроить это КЗ. Чушь! Тогда что? Я потопталась на столе и слезла.

Пластит! Вот что! Крошка этой взрывчатки, вставленный в него радиоуправляемый взрыватель… Если знаешь, что Георг сидит и смотрит телевизор именно в это время, остается только посмотреть на часы и нажать на кнопочку. Это можно сделать откуда угодно. Даже из ванной.

Я утащила стол на место. Взяла сигареты, подумала о приличиях, но все равно пошла обратно к своим немецким друзьям.

Дверь в их номер была приоткрыта. Зигрид стояла у окна, курила и вслушивалась в мужской разговор. Георг, менеджер и еще один служащий гостиницы стояли перед креслом и что-то громко обсуждали.

– Таня! – сказала Зигрид. – Извините, но здесь такое происшествие!

– Я помешала? – Я сделала вид, что собираюсь уходить.

– Нет, что вы! – Зигрид сделала приглашающий жест, а Георг подскочил ко мне и начал что-то говорить.

– Он говорит, что ты, Татьяна, второй раз спасаешь ему жизнь. Если бы ты не пришла – люстра упала бы прямо на него. Еще он говорит, что если бы был богат, то пригласил бы вас, как это? – сторожить?

– Телохранителем!

– Да!

Мы рассмеялись. Георг пожал мне руку и вернулся к креслу. Как объяснила Зигрид, «Альпенхоф-отель» должен выплатить Георгу компенсацию за это ужасное происшествие.

В комнату вошла горничная с носильщиком, носильщик унес люстру, горничная отодвинула кресло и начала прибираться.

Она была одета в короткое голубое платьице и белый фартук. Мужчины, глядя, как она, нагибаясь, орудует щеткой, заговорили медленнее и спокойнее. Мы с Зигрид переглянулись и рассмеялись. Собрав мусор в кучку, горничная вышла.

Георг, договорившись с представителями гостиницы, проводил их до двери, пнув по дороге эту кучку. Маленькая железочка откатилась в сторону в облаке пыли. Я подошла и щеткой сгребла мусор обратно, разглядев то, что нужно было.

– Не надо, Таня, – сказала Зигрид, – сейчас придет этот – служитель.

– Вы будете сообщать об этом в полицию? – спросила я.

– Зачем? Георг обо всем договорился. – Зигрид пожала плечами и перевела мой вопрос Георгу.

Тот отрицательно покачал головой. Я нагнулась и подняла заинтересовавший меня предмет.

Появилась горничная с совком. Через минуту она удалилась, сказав хозяевам что-то любезное.

Я села на диван. Георг с Зигрид смотрели на меня с недоумением. Ясно было, что они ожидали, когда я уйду. Но я не торопилась.

– Георг! Вы знаете, что это? – спросила я, протянув ему сплющенный кусочек металла.

Тот взял, посмотрел на него, подошел поближе к бра, висевшему на стене.

Инженер концерна «Дорнье» дураком не был. Он бросил на меня взгляд, в котором явно читалась озадаченность. Потом что-то спросил.

– Георг спрашивает тебя, Таня, – ты думаешь, что эта вещь была на люстре?

– Я думаю, да.

Георг закурил и сел со мной рядом. Они с Зигрид поговорили. Несколько раз Зигрид прикрывала рот ладонью, потом отрицательно покачала головой.

– Георг думает, что это случайность. Потому что этого не может быть. У него нет больших денег и врагов.

– Но мы же с ним подумали об одном и том же. Вы мне говорили, Зигрид, что Георг – наследник своей тети. Может, у него тоже есть наследники?

Зигрид перевела, Георг задумался и ответил, что, кроме своей невесты, родственников больше не имеет, и вообще тетя – дама не ахти какая богатая, да и штучка эта металлическая с большими допущениями похожа на взрыватель.

Больше я не стала задерживаться, попрощалась до завтра и ушла.

* * *

Следующий день принес новое событие, развеявшее все сомнения в том, что на графа фон Циттенберга идет охота.

С утра я умчалась покорять второй трамплин, но по дороге слишком уж увлеклась гонками на санях. Это когда четверо или пятеро взрослых людей усаживаются друг за другом, первый берет руль, и они мчатся, визжа, как дети, радуясь, когда упадут. А что? Я тоже радовалась. Здорово!

Я вернулась в отель даже позже, чем рассчитывала, наскоро переоделась и спустилась в ресторан к обеду. Георг и Зигрид издали помахали мне. Оказывается, они давно меня ждали. Зигрид, волнуясь, попросила меня о помощи.

Георг собрался на рыбалку с мормышкой. Он гордо показал мне свое произведение, сделанное из жести. Зигрид сопровождать его отказывалась по причине недомогания, да и ее навыки литературоведа вряд ли пригодились бы.

В незамерзающем Аммере рыба, может быть, и водилась, но я на всякий случай спросила Зигрид об этом.

– Да, конечно. В Аммере можно поймать рыбу, только я названия не знаю по-русски. По-немецки она называется форель.

– Поняла, по-русски так же. Когда пойдем?

Георг готов был хоть прямо сейчас, потому мы и не стали задерживаться. Только пообедали слегка.

Зигрид, стоя на высоком крыльце отеля, помахала нам руками и пожелала большого улова.

Мы шли пешком через весь город, оба в спортивных костюмах и в вязаных шапочках. Георг гордо тащил спиннинги и о чем-то увлеченно мне рассказывал, я поддакивала ему «я-я!» и просто радовалась этому турпоходу.

Чтобы добраться до берега Аммера, нужно было преодолеть заснеженные валуны, заросшие редкими деревьями и густыми кустами. Постепенно спускаясь к воде, мы шли вдоль берега, выбирая удобное место.

Наконец место было найдено. Георг уселся на камень, что-то спросил у меня.

– Прозит! – сказала я и кивнула головой. Он засмеялся и закинул спиннинг. Пока я собирала свой, он уже два раза выдергивал – не потому, что что-то поймал, – нетерпеливый был слишком.

С час мы скучно сидели и таращились на поплавки – если здесь и водилась форель, то на вражескую мормышку ей клевать не хотелось.

Наконец мне так все наскучило, что я, закрепив свой спиннинг между двумя камнями, на англо-немецком суржике-смеси объяснила Георгу, что скоро вернусь, и поднялась вверх. Осмотрелась по сторонам, подумала, что сходить по правому склону лучше, чем по левому, и пошла. Когда я проходила между двумя пихтами, мне еще показалось, что за левой что-то шевельнулось. Но тут же я подумала, что это ветка, нагнулась поправить липучку на кроссовке и – потеряла сознание.

Первой мыслью моей, когда я очнулась, было то, что в носу у меня что-то ползает. Дернула головой – не знаю, за что хвататься, – в носу щекотно и голове тяжко.

Все-таки сначала почесала нос, он оказался ближе. Потом попробовала сесть. Посмотрела вверх – ветка пихты покачивает своими иголками.

Помотала головой, приглашая мысли вернуться. Они и вернулись. Я сразу все вспомнила, вскочила на ноги, сориентировалась и побежала к тому месту, где ловил форель Георг.

Затылок болел сильно и как-то тупо. Я старалась бежать быстро, но из-за слегка нарушенной координации движений несколько раз упала. Ободрала руку, ушибла колено.

Наконец я выскочила как раз над тем местом, где должен был, по моим расчетам, находиться Георг. Он там действительно находился, и это успокаивало. Но только это!

Распластавшись на камнях, Георг лежал лицом вниз. Голова в воде. Чтобы он ее случайно не выдернул, сверху на него навалился здоровенный детина в красном костюме, двумя руками надавливавший Георгу на затылок. Тот уже почти не шевелился.

Мне было до него чуть больше метра. Но вступить в бой, когда я настолько не в форме! Опершись на обе руки, я постаралась тихонечко слезть с валуна, под которым и происходили все эти дела. Случайно задела какие-то маленькие камушки. Под левой рукой тоже зашевелился камень размером с хорошую пепельницу. Детина вздрогнул и оглянулся. Я узнала знакомую рыжую морду.

Соскочив с Георга, на котором он сидел до этого верхом, детина не успел даже распрямиться, как напоролся лбом на тот самый камешек, который так кстати очутился у меня под рукой. Сказав «ой», он закрыл лицо обеими руками и согнулся, присев на корточки.

Я с силой оттолкнула его ногой – он завалился на бок. Нагнувшись над Георгом, я схватилась за воротник его куртки и, приподняв его голову, потащила на берег. Если он и дышал, то очень незаметно и вообще вел себя, как очень качественный покойник. За правую руку я перевернула его на спину и вытащила из воды. Краем глаза заметила шевеление сзади. Детина оклемался и, согнув в локте руку, уже нагнулся надо мной. Упав на бок, я ударила его ногой в грудь. Он, как-то хмыкнув, закашлялся, лицо его потемнело. Камень свой я уже потеряла. Бросив взгляд на Георга, который вроде начал шевелить ртом, я, чтобы не упустить инициативу – это было бы печально, – вскочила на ноги и снова ударила рыжего ногой, целясь в голову, но поскользнулась на камне – опора оказалась ненадежной. Но чуть-чуть я его все-таки задела, он покачнулся и, не удержавшись, съехал в воду правой ногой. А я снова ударилась затылком, правда, обо что-то мягкое, наверное, о кроссовку Георга.

Резво вскочить не удалось – не в той спортивной форме вышла я на этот ринг!

Тут я заметила свой спиннинг, он торчал еще, зажатый в щели между камней. Детина, уже встав, подходил с очень многообещающим выражением на лице. Я схватила спиннинг и острым концом ткнула прямо в эту рожу. Куда попала, не видела, но детина сразу же прикрыл лицо левой рукой.

– Сука! – прошипел он.

Еще один земляк? Как действовать шпагой, я примерно знала, но эти игры не могли решить вопроса – нужно было что-то посущественней.

Не опуская левой руки – теперь он ею прикрывался, – землячок, держа другую руку перед собой, начал делать характерные движения телом, ставя ноги широко, чуть согнув их. Борец! Дзюдоист!

Вот тут-то, может, и прячется мой шанс. Я перехватила спиннинг посередине и завертела им. Землячок прикрывался уже обеими руками, держа их полусогнутыми и на одной линии. Теперь мне утащить бы тебя на площадку пошире, а там уж я с тобой сыграю, абортыш доктора Кано.

Я взмахнула спиннингом, целясь ему в морду, но он оказался быстрее и схватился за тонкий конец. Я рванула на себя, он на себя. Я отпустила. Детина зашатался, но сохранил равновесие, я же выиграла несколько секунд.

Повернувшись вправо, я вскарабкалась на валун, тут оказалось высоковато, пришлось сначала встать на колени, потом уже на ноги. Немного не успела – землячок схватил меня за левую кроссовку и попытался вывернуть ногу, крутанув ступню. Я оставила кроссовку в его руках, а сама рванула вперед. Три шага пробежала очень резво, потом опять заломило в затылке. Вот козел, неужели это он звезданул меня из-за той пихты?

Я оглянулась – карабкается! А, вот еще через несколько шагов будет полянка. Будто гирю двухпудовую вместо головы воткнули, и носочек мой от камней и веток не спасает.

Четыре следующих шага я проскакала на одной ноге – козочка подстреленная, – а попробуй-ка побегай по кустам и камням практически босиком!

Вот и полянка – размером не ахти, но почти то, что нужно.

Сзади – уже хриплое сопение. Я оглянулась и, рванув влево, еле успела не попасться на захват. Прижалась спиной к кустам. Опора – на правую ногу. Левая впереди и чуть подогнута – носком ноги повторяю его движение. У моего противника хорошая царапина от угла левого глаза спускается вниз. Дышит тяжело. На рту сопли и слюни. Вот он утерся ладонью и сплюнул.

– Слышь, ты! – крикнула я. – Если ты немец, то должен был сказать «ди сука». Что значит по-немецки «сука»?

Он промолчал, не сводя с меня глаз. Черт его знает, может быть, в немецком языке и есть слово «сука». Нужно будет у Зигрид спросить, если доживу.

Вот он начал приближаться, чуть ссутулившись, опять две руки вперед, на одной линии. Ноги – в полуприседе, колени – чуть вовнутрь.

Я мысленно перекрестилась. Как минимум – сдохнем оба, это уже точно, а насчет максимума – сейчас посмотрим.

Резко дернула левым коленом – он отшатнулся. Опуская ногу, я медленно приняла дзюдоистскую стойку – левостороннюю, потому что опереться на левую ногу не могла.

Чуть поработала пальцами левой руки, сделала несколько коротких движений, имитируя захват. Он откликнулся и синхронно отработал плечом назад.

Ну что, Танька, с богом!

Я шагнула вперед и схватила его за рукав правой руки. Он тут же перехватил мою руку, я, подавшись вправо, еще и наклонилась. Единственное, чего я очень опасалась, так это удара коленом в живот. Но куда там! Когда у человека есть возможность не думать, он радостно это делает. Этот рыжий валенок, видя, что и так все о’кейно получается, начал проводить свою заскорузлую «мельницу». Вот так мы и ловимся на стереотипы.

Я почувствовала, что отрываюсь от земли, и, когда была еще в первой трети запланированного им полета, великолепным коротким ударом кулака врезала ему прямо туда, где у мужчин сосредоточено все на свете. После чего захватила это, сжала и крутанула со всей дури.

Уже от моего удара он взревел, как океанский лайнер, и просто выронил меня себе под ноги, двумя руками запоздало пытаясь защитить свое сокровище. Я больно ударилась бедром и боком. Ударилась бы и локтем, но успела вовремя схватиться за супостата. Он получил еще и дополнительное удовольствие от того, что такая женщина на нем повисла. Его пальцы крепко сжали мою ладонь. Лежа на спине, я не могла разглядеть его лицо. Потом колени моего неудачливого земляка подкосились: левое стукнулось о камни рядышком с моим носом, а правое – так уж точно мне на бедро. Постояв так одно мгновение, он и весь рухнул поперек меня. Я только и успела, что подтянуть левое колено.

Лежать было очень неудобно: снизу – жестко, сверху – тяжко. Но все равно получше, чем носиться по горам, как антилопа гну. Однако меня ждал Георг – если не поздно еще. Я принялась выползать из-под туши, припечатавшей меня к очень неровному рельефу почвы.

Руками столкнуть с себя поверженного врага не удалось – только приподняла его левый бок и кое-как вывернулась, чуть не потеряв брюки. Заднице сразу же стало сыро. Зима ведь на улице.

Освободившись, села рядом и отдышалась. Протянула руку, пощупала у этого трупообразного пульс на шее – живой. Пока. Если не умрет в процессе возвращения в себя, то очухиваться будет долго-долго. Часа два, не меньше. А потом в течение многих месяцев мне еще будет икаться по непонятной причине. Надо было бы его проверить – что в карманах прячется у этого рыжего неудачника, но на берегу меня ждал Георг или то, что от него осталось.

Я приподнялась с трудом. Бок и правая нога болели так, что затылок уже забылся. Прихрамывая и морщась, поковыляла обратно. Дойдя до края обрывчика, увидела Георга. Он стоял на четвереньках, опустив голову на землю. Живой, слава богу! Сползла вниз. Осмотрелась. Кроссовка валялась далеко в стороне. Ну хоть нашлась – и то неплохо. Подошла к ней, не присела, а опустилась в изнеможении. Долго очищала драный носок от веточек, камешков. А был таким беленьким! И костюм загублен. Надела кроссовку. Оглянулась в сторону поля боя. Рукой попыталась поправить прическу. Совсем забыла, что на голове шапочка! Лучше ее и не снимать. Мне кажется, что этот рыжий дебил был не прав, называя меня сукой. Очнется – сам поймет, почему.

– Георг! – крикнула я. Получилось хрипло.

Георг приподнял голову и посмотрел на меня. Я показала ему большой палец:

– Теперь аллес зер гут, граф. Сейчас пойдем в отель.

Георг слабо улыбнулся и что-то сказал. Я подошла к нему и помогла сесть, сама села рядом. Выглядел он скверно. Ссадины с прошлого раза еще не прошли, а к ним прибавились новые. На затылке у него вздулась очень впечатляющая шишка. Ощупала через шапку свою голову – похоже, и у меня не хуже.

Я пошарила в карманах своей куртки. Вынула помятую пачку сигарет и зажигалку. Вытаскивая сигареты по одной, тут же их выкидывала – все сломанные. Но повезло, удалось найти две целые. Протянула одну Георгу:

– Будешь?

– Данке.

Уже темнело. Идти в Гармиш было недалеко, но лучше было бы выбраться из этих зарослей, пока еще все хорошо видно. Я встала.

– Штеен зи, битте.

Георг кивнул и встал с небольшой моей помощью. Поддерживая друг друга, мы поплелись в город.

Я посмотрела на часы – разбиты. Не выдержала – выругалась. Что за отпуск я себе сочинила? Лучше бы поехала в Ляповку, ей-богу.

На окраине Гармиша нам повстречались первые люди. Глядя на нас, они вели себя весьма странно: улыбались и подмигивали.

Если они думают, что мы занимались любовью, то странные же у них понятия об этом деле. Хотя, может быть, из-за полумрака они не разглядели наших диких лиц. Я увела Георга с центральных улиц, и мы пошли закоулками. Увидав огни «Альпенхоф-отеля», мы остановились. Осмотрев Георга, я подняла ему шарф до носа, поправила свой гардероб насколько возможно – пройти через освещенный холл хотелось в максимально приличном виде, а то однажды я уже удивила местных обывателей. Вчера это было? Или позавчера? Я вздохнула: в Ляповке было бы спокойнее.

Мимо забалдевшего портье мы прошли спокойно. Я только протянула руку, он сразу же вложил в нее ключ.

В коридоре второго этажа нас встретила выбежавшая Зигрид. Портье потянулся к телефону, когда отдал мне ключ, – наверняка позвонил ей. Зигрид что-то вскрикивала и спрашивала, причем на двух языках одновременно.

Я ничего не поняла. Похоже, Георг тоже. Мы прошли мимо моего номера, ввалились в их, из последних сил добрались до дивана и рухнули на него. Георг начал что-то говорить. Зигрид, сев на корточки перед ним, поочередно прикладывала ладошки к щекам и ко рту – ужасалась.

Я почувствовала, что сидеть больше нельзя – усну. Встала со второй попытки и, покачнувшись, пошла к выходу.

– Таня, ты куда? – кинулась за мной Зигрид.

– Мне нужно к себе, пока силы остались.

– Я провожу.

Невзирая на легчайшее сопротивление, Зигрид взяла меня под руку, и мы вместе вышли. По коридору навстречу уже бежал знакомый нам менеджер. Он что-то спросил, Зигрид ответила и кивнула на свой номер. Я посмотрела ему в глаза, он как-то подобрался сразу и прижался к стене.

– Ди сука, – сказала я, проследив за реакцией.

Менеджер сглотнул слюну и кивнул.

Я открыла дверь своего номера и включила свет. Зигрид довела меня до дивана.

– Спасибо, дальше я сама.

– Может, еще чем-нибудь помочь, Таня? – Она встала, сложив руки на животе.

Я отрицательно покачала головой.

– Нет, спасибо. Иди к Георгу.

Зигрид отошла к двери, оглянулась и сказала:

– Извини, Таня, можно спросить?

– Конечно.

Зигрид помялась.

– Скажи, пожалуйста, зачем ты сказала менеджеру это слово?

– Какое слово? – Я уже почти дремала, и думать не получалось.

– Ди сука?

– Это какое-то ругательство, да?

– А ты разве не знаешь? Это слово означает жену кобеля, а кобель – это собака-мужчина.

– Это же по-русски!

– Конечно, а в немецком такого слова нет.

– Это все, что я хотела узнать. Спасибо, Зигрид. Гутен нахт.

– Гутен нахт, Таня.

* * *

Последующие два дня я отлеживалась или отдыхала – это как посмотреть. На затылке точно была шишка, на правом бедре синяк со спичечный коробок размером. Правый бок весь ободран. Георга я не видела. Зигрид забегала ко мне по нескольку раз на дню, приносила новости. Георг сообщил в полицию о нападении, поэтому господин Зонненкурт два раза пил кофе у меня в номере. Я не сказала ему, что этот рыжий был тем самым рыжим из турнхалле. Если они решили, что тогда произошел несчастный случай, не нужно разочаровывать людей. Все равно мне скоро уезжать, и пусть они сами тут разбираются и со своей мафией, и с нашей. Хотя любопытно, чем этот ничем не выдающийся граф так помешал? И, главное, – кому?

Все эти два дня я вспоминала наши разговоры с Георгом и Зигрид, свои впечатления – чего-то я не знаю. Или Георг хорошо маскируется, или сам не догадывается о причине столь пристального внимания и настойчивого ухаживания. Зигрид сказала, что он уверен, будто его с кем-то перепутали. Может, и так. Я залечивалась, ругала свою несчастную способность попадать в идиотские ситуации и постепенно настраивалась на отдых. Лыжи, тренажеры, диван – это я и в Тарасове найду. На Канары нужно было ехать – в прошлый раз там было здорово. На Канары или в Ляповку. Там тоже неплохо.

Кстати, рыжего не нашли, значит, оклемался. Мои немцы тоже собирались уезжать – оба живут в Мюнхене, поэтому полдороги проедем вместе.

В пятницу мы втроем вышли из «Альпенхоф-отеля». Радостный менеджер суетился вокруг и подгонял носильщиков. Не терпелось ему от нас избавиться.

Когда вещи были погружены, он с чувством пожал нам всем руки. Георг рассмеялся и что-то сказал Зигрид, она перевела:

– Георг говорит, что, когда будем проезжать мимо Аммера, можно бросить монетку – если хочешь сюда вернуться. Он говорит, что сам бросать не хочет.

– Я тоже.

Из Мюнхена я улетела в этот же день. Мюнхен тоже обошелся без моей монетки.

В понедельник я уже была в Тарасове и сразу же умчалась в Ляповку. И не разочаровалась в этом.

* * *

Зима вообще была какая-то бешеная. Температура так часто скакала через ноль, что, просыпаясь утром, я не сразу догадывалась, какой за окном сезон.

Так незаметно и весна наступила.

Когда позвонила Зигрид, я, в общем-то, отдыхала, а конкретно – лежала в ванне. Выскакивать, как дура, и, сверкая голой задницей, искать телефон я сразу же отказалась. Прослушав, как он прозвонил в десятый раз, отдохнул и начал снова, я все-таки вылезла, но только для того, чтобы разбить его о стенку. Когда я его нашла – он опять заткнулся. Но теперь я поступила гораздо хитрее – взяла его с собой. Ну нет у меня сегодня мужчины – приму ванну с телефоном. С ним тоже поговорить можно.

Я закурила, и когда эта дурацкая машинка чирикнула снова, вот на этом первом же чирике я ее и поймала.

– Да!

– Здравствуйте. Прошу извинить меня, пожалуйста, мне нужна госпожа Иванова Таня.

Голос был женским, низким, с легким иностранным акцентом.

Этот голос мне сразу что-то напомнил, но в первую минуту я подумала, что «слух обо мне прошел по всей Руси великой».

Ну вот, прибалты начали звонить. Если в Риге сперли орган из Домского собора, я откажусь от этого дела. На территории Латвии найти еврофуру с органом, конечно, невозможно.

Я спокойно откашлялась и произнесла:

– Она сейчас очень занята, скажите, в чем заключается ваше дело, и я ей передам. Алло!

– Это ее знакомая, фройляйн фон Цвайхольц, я приехала из Мюнхена на конгресс…

– Зигрид! Это ты?!

– Да, я Зигрид, а кто это?

– Да это же я, Татьяна! Ты где?

– Я не узнала тебя сразу, я в гостинице «Словакия», номер двести тридцать шесть.

– Ничего больше не говори… Зигрид, ты в течение часа будешь у себя?

– У себя? Да, я буду в номере.

– Еду! До встречи!

Я быстро положила трубку. Не люблю болтать по телефону перед встречей. Приедешь, а потом и сказать будет нечего – все уже сказано.

Собралась быстро. Часа не прошло, как я уже подъезжала к гостинице «Словакия» – это у нас на набережной. Место очень приличное – здесь даже с собаками не разрешают гулять, что я очень одобряю. Вид справляющего большую нужду кобеля способен убить любую романтику.

Пропустили меня без проблем – знаю пароль, а какой – не скажу.

Я остановилась перед двести тридцать шестым номером и перевела дыхание – надо же, даже запыхалась.

Зигрид открыла почти сразу, как я постучала, – она ждала меня.

Мы встретились, как старые подруги. Ну, еще бы, ведь было что вспомнить. Зигрид оказалась одета в тот же самый деловой костюмчик, что и тогда в «Альпенхофе», она немного похудела, ей это шло, а на лице – опять никакой косметики. Надо будет взять над нею шефство и научить кое-чему, здесь-то, в Тарасове, я думаю, мешать мне никто не будет. А кстати!..

– Где Георг? Он уже сделал нужную для женитьбы карьеру?

У Зигрид задрожали губы, она отвернулась и отошла к окну.

– Георг умер, Таня.

Я так и села в кресло. Е-мое, Таня, вот ведь как людям не везет.

– Как это случилось, Зигрид?

Она взяла себя в руки, закурила, отошла от окна и села на диван.

– Он много работал, Таня. Откладывал деньги нам на свадьбу. На маленький домик в Аллахе. Это пригород Мюнхена. – Зигрид затянулась, рука, держащая сигарету, задрожала.

Я положила ей руку на плечо.

– Он брал работу домой. А потом, наверно, перепутал. Ты не знаешь, но концерн «Дорнье» делает всякие заказы для НАТО. Он принес домой такой металл, порошок, таллий называется, и вместо сахара положил себе в кофе.

Я пересела к ней на диван, мы обнялись и заплакали обе. Иногда у меня так получается. Однако мысли тут же заработали в обычном режиме: инженер фирмы «Дорнье» пил кофе с таллием, и говорят, он это делал случайно! Хотя кто ж его знает? Пошел же он на рыбалку на этот Аммер, а там, похоже, кроме рыжих мужиков, ничего и не водится.

Кстати, о рыжих мужиках! Забыв, что я сочувствую горю, – профессия, будь она неладна, – я спросила:

– А Георг всегда пил кофе с сахаром?

Зигрид отрицательно покачала головой:

– Я никогда не видела. Он говорил, что это очень вредно и дорого.

Зигрид вздрогнула, чуть отстранилась и посмотрела на меня испуганно:

– Таня! Ты думаешь…

– Пока не знаю, Зигрид.

– Таня! – Зигрид чуть не кричала. – Неужели он меня обманывал?!

Я поджала губы и потянулась за сигаретой. Чувствовала я себя не очень уютно. Нужно было рассказать баварским ментам про рыжего землячка – задержали бы меня на недельку, ну и черт с ним. Зато Георг был бы жив.

Зигрид еще попереживала, потом вежливо поинтересовалась моими делами. Забыв, что не говорила ей о своей деятельности, я начала рассказывать ей о подмене акварелей Волошина, которые должны были привезти для Жорика Цеперухо. О том, как Жорик в оплату за работу хотел мне всучить путевку в Швейцарские Альпы – мало того, что не сезон, так еще при слове «Альпы» я начинаю чувствовать, как у меня болит давно затянувшаяся шишка на затылке.

– Вот такие у нас бизнесмены, Зигрид. Жорик еще не так противен – когда-то работал гинекологом, и у него до сих пор в глазах осталось что-то проникновенное. Умеет.

Зигрид смотрела на меня, удивленно приоткрыв рот. Когда я наконец обратила внимание на выражение ее лица, то тоже замолчала и уставилась на нее.

– Таня! – тихо спросила Зигрид. – Ты служишь в полиции?

Я почему-то даже застеснялась ее удивления.

– Нет-нет. Я не служу в полиции. Я – частный детектив. Приват. Поняла? Ты нанимаешь меня, я расследую, потом ты платишь мне гонорар.

– Поняла.

Потом мы еще немного пообщались о том и о сем. Зигрид приехала в Тарасов на конгресс немцев Поволжья.

Когда раскрылись окна и двери, наши немцы собрали чемоданы и уселись в очередь за фатерландом. Задача таких, как Зигрид, культурных работников заключалась в том, чтобы доказать нашим скорым на сборы землякам, что и на берегах Волги можно пить апфельвайн, петь «О, танненбаум!» и носить короткие брюки, прошитые разноцветной тесьмой. А те, кто согласится на это, может даже получить немного денег на развитие своего дела.

Особо упорствующих в отъезде далекий фатерланд очень любит и ждет в свое время, о котором вам сообщат особо.

Мы погуляли с Зигрид по городу и расстались до послезавтрашнего вечера. Завтра она была занята по делам конгресса, ну, а на послезавтра мы запланировали какое-нибудь культурное мероприятие. Организацию его я взяла на себя.

Вернувшись домой, я нервно покурила, глядя на небо.

За смерть Георга я чувствовала и свою вину. Ошибок было много: и карманы не изучила у того рыжего, и вообще, в живых его оставила – очень, очень неразумно это было с моей стороны.

Потом я отключила телефон, приняла таблетку снотворного и уснула.

* * *

Самым культурным из моей культурной программы оказался вечер в ночном клубе «Рондо». Заведение дорогое, программа – только для взрослых, праздничек был особо посвящен Тарасовской макаронной фабрике. А так как из-за спины директора этого ОАО явно просматривались толстые щеки нашего губернатора, то общество ожидалось самое приличное.

Шмыгающий носом курьер привез мне два пригласительных билета прямо к завтраку. Я попросила об этой услуге Гошу Абдулфаизова – нашего местного магната, торгующего аппаратурой. Шикарный парень, но, к сожалению, «голубой» и уже пять лет живет семьей с одним рок-музыкантом. Бесполезный случай!

В три часа я была у Зигрид и стала помогать ей облачаться для этого мероприятия. Хорошо, что догадалась захватить с собою несколько своих вечерних платьев. К шести Зигрид была уже похожа на что-то съедобное. Но только сзади. К восьми я сумела ее уговорить чуть-чуть накраситься – здесь вам не Мюнхен, здесь почти столица.

Так как сама я собиралась немного выпить, то вызвала такси.

Мы подъехали вовремя – через час после начала. Я не любительница слушать познавательные речи о макаронах и заслугах нашего губернатора в их производстве.

Зигрид перепугалась, вцепилась мне в руку и только стреляла глазками на наших местных дам, на грудастых телок, разносивших напитки, на развязных мальчиков, танцующих соответствующие данси на сцене.

Пока приятного роста брюнетистый официант вел нас к столику, я успела обняться с самим Гошей.

Как Зигрид вытаращилась на него!

– Какая у тебя приятная подружка, – шутливо прищурился он, – она приехала из Ляповки?

– Нет, из Мюнхена, – сказала я правду. А он подумал, что пошутила.

Два места за нашим столиком оставались пустыми, и я попросила Гошу подсадить к нам кого-нибудь из своих. Он пообещал Жорика Цеперухо с приятелем.

Приятель появился сразу, а Жорика все еще не было. Он появился часа через полтора, хорошо принявший и веселый сверх обычного.

Я к тому времени успела уже и натанцеваться, и даже один раз спихнуть Зигрид какому-то кавалеру. Вот глупышка – она никак не могла поверить, что здесь – самое приличное место в Тарасове.

Когда Жорик Цеперухо плюхнул свои сто двадцать кэгэ на стул, Зигрид уже не вздрогнула – похоже, только-только начала оттаивать.

Жорик сказал мне «привет», моей спутнице – «здравствуйте», потом задрал свой крючковатый нос и громко произнес:

– Дорогие дамы! Разрешите представиться, я – граф Георгий фон Циттенбург!

* * *

Какое выражение лица было у Зигрид – не знаю, но я со своим не сразу справилась. Очнулась лишь после того, как тщетно перерыла всю сумочку в поисках пистолета и, не найдя, высыпала содержимое на стол. Две резинки «Ванька-встанька» упали на пол.

Жорик сиял.

– Вот что значит быть графом! Девушки, как видно, готовы на все! А знаете ли вы, – гордо произнес он и поднял вверх два пальца – этот жест у него сохранился со времен первой профессии, – знаете ли вы, что графы фон Циттенбург – кузены шестой степени родства с самими принцами Уэльскими!

Зигрид схватилась руками за горло и тяжело задышала – ее начало тошнить.

– Жорик! – крикнула я. – Бери даму и помоги вывести на воздух.

– Нихт! – крикнула Зигрид.

Жорик тут же подскочил к ней и тихо спросил:

– Ду бист айдышке?

– Не еврейка она, а немка, веди скорее, – скомандовала я.

Зигрид сопротивлялась пассивно – слишком была ошарашена, меня саму-то озноб бил во всю ивановскую. Пока шла к выходу, я очень внимательно смотрела по сторонам – ожидание подвоха и провокации было очень сильным.

На улице Зигрид прижалась ко мне и разрыдалась. Жорик с непонимающим видом стоял рядом.

– С ней это часто? – спросил он, осторожно косясь на мою подругу.

– Почти, – ответила я невпопад, – Жорик, будь другом, подкинь нас до «Словакии».

Он замялся. Тогда я применила тактику травки-заманихи:

– Помнишь, ты приглашал меня посидеть и выпить?

– Ну? – Жорик напрягся.

– Уложу подругу и с удовольствием посижу с тобой.

* * *

Зигрид лежала на диване, уткнувшись носом в стену, и не шевелилась. Мы с Жориком сидели рядышком за столом. Перед нами – бутылка виски. Жорик пил, курил, говорил и гладил мою коленку. Я курила, слушала и, ссылаясь на головную боль, подливала ему.

– Да дерьмо все это! Вот была настоящая «Столичная» с Кремлем. Видала? Мне еще тогда дядя ее привозил.

– Тот самый дядя?

– Ну да, Макс Иванович. Он сейчас очень поднялся. Магазин антиквариата в Мюнхене, строительная фирма в Ганновере, что ли. Контора юридическая: «Зейдлин и Гальперин».

– Он у тебя Зейдлин или Гальперин?

– А что? Вообще-то он Найдлин.

– А этот титул ты ему давно заказал?

Жорик выпил еще рюмку и тяжело занюхал своим запястьем.

– Мы сюда пришли говорить о моем графском достоинстве или еще для чего-нибудь? Твоя немочка уже давно в осадке, Тань. Ты обещала.

– Тихо, тихо! Я помню все, что обещала. Доскажи наконец, и дело с концом.

– Или конец в деле! – Жорик заржал и бросился в наступление. Пришлось отстраниться, он, пролетев мимо, ткнулся носом в палас. Полежав немного, поднял голову и засопел шумно.

– У меня кровь из носа пошла.

– Граф, вас ждут великие дела! Комм цу мир!

– Щас.

Пошатываясь, Жорик встал и схватился за край стола. Помотал головой.

– А что это было?

Я пересела на его стул и похлопала ладонью по сиденью своего. Он тяжело вдавился в него.

– Жо-рик! Как мне стать баронессой?

Он поднял мутные глаза:

– Запросто, обратись к «Зейдлину и Гальперину». Дам адрес, если ты…

– А если сразу к твоему дяде?

– Можно и так, но только через меня.

Жорик еще пытался рыпаться, но уже осоловел.

– Дядя в Мюнхене живет?

– Что?

– Дядя живет в Мюнхене, в Нойхаузене?

– Нет. В Аллахе, у него там дом, как замок. И замок, как дом.

Я встала, а Жорик, уже щекой, припечатался к столу. Я подхватила его под плечи и поставила на пол.

– Мы уже? – Не знаю, что он имел в виду. Но сам-то он явно уже спал. Усосать геройски полтора флакона виски, не считая того, что раньше было, – это что-то.

Я утолкала его в ванну, вытребовав напоследок ответа на вопрос: сколько времени ему пришлось ожидать документов на этот титул и сколько это стоит. Четыре месяца и семьдесят тысяч баксов. О’кей.

Вернувшись в комнату, я закурила и села в кресло.

– Спишь, Зигрид? – спросила я.

Она медленно повернулась – лицо опухшее, глазки совсем заплыли. И тушь вся расползлась кругами.

– Я ни разу не спала, Таня, – сказала она.

– Знаю. Поехали ко мне домой?

– Да.

Всю дорогу Зигрид молчала и терла себе щеки. У меня дома она разговорилась. Мы не спали всю ночь. Под утро я уже вообще ни черта не соображала, может, поэтому и согласилась на столь гиблое дело.

Искать в Германии киллера русской мафии, убившего Георга фон Циттенбурга! Если бы я не чувствовала своей вины за его смерть – вины теоретической, разумеется, я бы ни за что не согласилась. Еще Жорик этот – угораздило его прийти хвастаться именно в этот вечер! Мог бы и на следующий…

Честно говоря, я очень жалела о своем опрометчивом решении. Но деваться было некуда. Гонорар обговорен. Зигрид оказалась девочкой не бедной и почти не торговалась. А зря.

* * *

Через неделю я вновь ступила на землю Мюнхена. Только на этот раз со стороны аэропорта в Эрдингер-Мосе. До квартиры Зигрид в районе Фрейман мы добирались целых два часа. Я брюзжала всю дорогу, настроение было хуже некуда.

Перед отъездом я нарочно попостилась – не курила целых полдня, долго перекатывала в руках кости и очень просила их дать мне совет и ответ. Попроще что-нибудь и поконкретнее. И что я получила?

Так иногда получается с мужчиной: ждешь от него определенности, а получаешь ребус. Вот я и получила: 4+20+25 – «В принципе нет ничего невозможного для человека с интеллектом».

Очень мило! Особенно если учесть, что человек с интеллектом на такое дело просто не поднимется. Интеллект и помешает. А Зигрид просто заболела от жажды мести. Баварцы – они ведь тоже горцы. Немецкие чеченцы, только в коротких штанишках. И в шляпах с петушиными перьями.

Квартира Зигрид была в старом доме на втором этаже. Нужно подняться по широкой импозантной лестнице до середины, и сразу же слева – огромная деревянная дверь. Больше квартир на втором этаже нет. Высоченная старинная деревянная дверь закрывалась на цифровой кодовый замок. Внутри квартира небольшая: холл, кухня, спальня, удобства. Два телевизора и три полки с книгами – это считается очень много и очень культурно.

Я отказалась от спальни и устроилась в холле. После душа сразу же начала советоваться с костями: что делать-то? 2+18+27 – «Если вас ничто не тревожит, готовьтесь к скорым волнениям». Отлично! Меня тревожит все, значит, волнений в ближайшее время не будет. Что еще? 18+4+34 – «Ваши мысли заняты одной почтенной особой, от которой многое зависит». Совершенно верно, и уже несколько дней, между прочим.

Обедать мы с Зигрид пошли в ближайшее кафе-бар. После колбасок с овощным гарниром подали кофе, и я стала потихоньку определяться:

– Зигрид! Если я правильно понимаю, сам Георг свой титул не продавал?

– Он даже не думал об этом, Таня. Это в Англии просто, а здесь – очень не принято.

Я откусила кусочек булочки, которую подали вместе с кофе. Ничего, съедобно.

– Нужно съездить к его тетке – помнишь, у него здесь есть какая-то пожилая родственница. Продать могла только она, если продажа вообще была. Как ее зовут?

Зигрид поджала губы – не любит она эту тетю, сразу видно, и неприязненно произнесла:

– Эва, принцесса фон дер Гау унд цу Шаубург.

– Круто! И где ее замок?

– Замок? Она живет в квартире в Богемхаузене – недалеко от центра. У нее еще есть шале в Зольне.

– Что есть шале?

– Это большой старый дом. Можно сказать, ферма.

Я выпила свой кофе и съела булочку. Оглянулась – да, здесь курят. Достала сигареты.

– Эта принцесса вдова или фройляйн?

Зигрид хихикнула и скривила рот.

– Она вдова, ее муж умер в прошлом, нет, уже в позапрошлом году.

– От чего? – Я закурила и подготовилась услышать что-нибудь вроде: случайно в душе сварился.

– Упал на ступеньках шале, ударился и умер.

– Звони и договаривайся, скажешь, что я литературовед из России.

После возвращения в квартиру Зигрид, пока она договаривалась, я, запершись в ванной, мудрила над своей внешностью, рисуя себе новый имидж.

– Таня, – постучала в дверь Зигрид, – я договорилась на сегодняшний вечер!

– Хорошо, зер гут, о’кей! Скоро выйду, – ответила я, подрисовывая себе левый глаз – тут главное размером не ошибиться.

Я гордо вышла из ванной, очень довольная своими трудами. Зигрид посмотрела на меня, сказала: «О!» – и присела на край дивана – до этого она тряпочкой протирала вазочки на этажерке – дрянь вазочки, легкие такие, тонкие, как пластмассовые. Тарасовский хрусталь пофункциональней будет – им и убить можно. Зеркало за спиной Зигрид отразило меня в полный рост: высокая блондинка с почти голубыми глазами (если не очень приглядываться), контуры губ я вывела сразу же за пределами самих губ. Короче говоря, получилось образцовое лицо голливудской симпатичной дурочки.

– Какая ты красивая! – тихо сказала Зигрид. – Но на себя очень не похожа, зачем это?

– Когда я не вижу себя в зеркале, у меня мысли быстрее работают, – загадочно ответила я.

* * *

Старая принцесса жила в семиэтажном доме постройки шестидесятых годов. Мы доложились швейцару – здесь он назывался «портье», – и, переговорив через домофон, он проводил нас до лифта. Нам нужен был пятый этаж.

Эва фон дер… ну, и так далее была сухощавой дамой лет пятидесяти, но молодилась она просто до утомления. Весело щебетала о чем-то – Зигрид не успевала даже переводить, весело смеялась. Вспомнив о Георге, она сразу же загрустила, почти всплакнула, потом быстро успокоилась.

В честь нашего визита на стол выставили кекс и бутылку белого вина. У нас с собою тоже было кое-что.

Когда первые ломтики кекса были откушаны, Зигрид начала разговор. Непосредственность с Эвы сдунуло в секунду, глазки ее стали острыми, и отвечала она очень осторожно. По сюжету, я была искусствоведкой, приехавшей для сбора материалов в старую пинакотеку. Язык я не понимала, поэтому просто сидела и глазела по сторонам во время серьезного разговора.

Меня заинтересовала дверь, ведущая из зала в другую комнату. За дверью явно кто-то был – она шевелилась, словно некто, прислонясь к ней ухом, стремится услышать все, о чем здесь говорится, но опасается распахнуть дверь пошире, чтобы его не застукали.

Заметив мой взгляд, фрау Эва оглянулась и предложила посмотреть картины и фотографии, висящие на стене. Я вспомнила, что я искусствовед, встала и начала разглядывать пейзажи и ангелочков в лепных рамках. Постепенно я подошла к интересующей меня двери. Она колыхалась уже явно. Не успела я придумать, что бы такое сотворить, чтоб открыть ее, якобы случайно, как, легко скрипнув, дверь сама распахнулась. Дамы, сидящие за столом, оглянулись и издали удивленный возглас. Дверь открылась в мою сторону, поэтому я не видела, кто вошел. Сделав шаг назад и в сторону, я заглянула в дверной проем.

В зал медленно вошел серый пушистый кот с бархатным бантиком на шее.

Я чуть не сплюнула с досады. Кот вышел из спальни. Видны были большая кровать, не заправленная покрывалом, и работающий телевизор. Фрау Эва встала, извинилась и закрыла дверь.

Наш визит к ней не затянулся, уже в восемь вечера на такси мы с Зигрид возвращались во Фрейман.

Зигрид отчитывалась о разговоре.

– Эва сама продала титул, к ней обратились из юридической конторы, она забыла название, но обещала поискать визитку. Все переговоры вел ее юрист, господин Маркельмайер. Полиция не препятствовала продаже, потому что суд признал смерть Георга результатом несчастного случая. Эва сказала, что ей очень нужны были деньги. Она правда небогата.

– У нее есть служанка?

– По утрам приходит одна женщина. Эва говорит, что так дешевле.

– А чем юристы объяснили свое предложение? И откуда они узнали, что титул продается?

– Таня, в газетах было напечатано про смерть Георга.

Я настояла, чтобы мы зашли в магазин перед возвращением в квартиру Зигрид. Мне точно было известно, что, кроме банки бобов, у нее в холодильнике нет ничего. А после этого пиршества у тетушки есть хотелось очень.

Примерно в половине десятого, после скудного ужина, когда я, выкуривая вторую сигарету, сидела в кресле, задрав ноги на его спинку, внезапно зазвонил телефон.

«Если у Георга уже появился заместитель, который может так поздно звонить, то в Зигрид я ошибалась по-крупному», – подумала я, и, прищурившись, стала следить за ней.

Пока Зигрид шла к телефону, всем своим видом она выражала недоумение. Взяв трубку и назвавшись, она позволила себе даже удивленно воскликнуть, да и сама я скинула ноги на пол и начала вслушиваться, хотя не понимала ничего.

– Звонила Эва!

Что же еще вспомнила эта тетка-бабка? Любопытно, даже очень.

Положив трубку, Зигрид доложила:

– Эва сейчас в шале, она просит нас срочно приехать, ей нужно сказать нам что-то важное.

– А где это шале?

– В Зольне, я же тебе говорила. Это на окраине Мюнхена.

– Мы сейчас на окраине.

Зигрид немного подумала:

– Нам придется ехать через весь город, это далеко.

Я подошла к окну и посмотрела на быстро наползающую ночь.

– Да, далеко и поздно. Зигрид! Позвони какой-нибудь своей подруге поумнее, скажи ей, куда мы идем, и, если ты ей завтра часов в десять не позвонишь, пусть сообщит в полицию.

Зигрид наморщила лобик.

– Я позвоню Эльзе, она – хороший математик.

Я хмыкнула – верное решение, в цифре «десять» математик ошибиться не должен.

* * *

Шале – здоровенный домина под двускатной крышей – темной громадой высился в темноте. В нем были освещены только два окна на самом верху.

Зигрид отворила калитку, и мы вошли во двор. Я огляделась – заборчик высотой в метр – не препятствие для боевой девушки вроде меня. Перед высоким крыльцом шале стояла красная машина.

– Это «БМВ» Эвы, – сказала Зигрид и прокричала что-то. Ей никто не ответил.

– Если судить по машине, то Эва очень нуждается в деньгах.

– Эта машина ее покойного мужа Иоахима, – почему-то шепотом сказала Зигрид.

Мы остановились перед крыльцом. Высокая деревянная дверь была полуоткрыта. За нею – темнота. Я огляделась по сторонам: темно и тихо. Черт бы побрал эту мерзкую старуху с ее экономией.

Я быстро поднялась на крыльцо и открыла дверь. Упавший на пол и стены сквозь окна лунный свет засиял мертвыми бликами.

– Таня, подожди меня! – застучала каблуками по ступеням Зигрид. Подойдя сзади, она взяла меня под руку.

– Где лестница наверх? – спокойно спросила я, чувствуя, что уже начинаю заводиться.

– Слева, – снова шепотом ответила Зигрид.

Я твердо повернула налево и, всматриваясь в искореженные контуры, медленно и решительно пошла вперед.

Перед нами в сумраке прояснился широкий проем, за ним лестница, уходящая вбок и вверх. Мы обе вошли. Я слегка задела правым плечом за косяк, сумка соскользнула, упала, и я нагнулась за ней. Слева послышался негромкий хлопок и приглушенное «О!». Что-то пронеслось надо мной и тяжело рухнуло мне на спину. Вовсе не от силы удара, а по наитию – потренируйтесь-ка, как я, – я прокатилась вперед, перевернувшись через спину. У самой лестницы вскочила на ноги и встала в стойку.

Две тени бросились ко мне. Та, что слева, оказалась ближе, ей первой и досталось. Этот парень кинулся на меня, как на трамвай, и согнулся пополам, схватившись руками за живот.

Второй, видя судьбу товарища, слегка пригнулся и замотал в воздухе каким-то большим предметом. Он задел им за перила, и они задрожали.

«Мешок с песком!» – догадалась я и, подгадывая под круговые движения, в прыжке ударила этого мешочника ногой в голову. Он рухнул, даже не хрюкнув.

Я побежала к Зигрид, все еще лежащей на полу. Тот, первый, очухался раньше, чем я предполагала, и сделал мне подсечку. Падая, я сгруппировалась, перекувырнулась через голову и вылетела из арки прямо к входной двери. А рядом с нею стояли еще двое.

– Толян, она круто машется! – крикнул оставшийся сзади бандит.

– Во, бля, какая! – пробасил стоящий слева монстр, который был на голову выше своего тоже немаленького товарища.

– За блядь ответишь! – процедила я сквозь зубы и, не вставая, ударила его ребром ступни по голени.

– А-у! – заорал он и сразу же присел, а я вскочила.

Второй отступил на шаг и достал из кармана пистолет. Пистолет – вещь, конечно, серьезная, хотя автомат взволновал бы меня больше. Пистолет – пукалка для дураков, к тому же если этот браток не выстрелил сразу, то шансы мои уменьшились ненамного.

Перенося вес с ноги на ногу, я начала раскачиваться.

– Не шевелись, – сказал он.

С пола на него негромко рявкнул Толян, обнимающий свою ногу:

– Спрячь ствол, мы ее и так сделаем!

Ха! Им не нужен шум! Четверо лобастых братков, которым нужно сработать тихо, на меня – одинокую и слабую девушку. Да и инициатива пока еще в моих руках!

– Это я вас сделаю, землячки, – так же негромко сказала я и, увидев, что пистолет опять вернулся в карман, прыгнула вперед.

Этот оказался самым проворным – он резво отскочил в сторону, в темный угол, вбок от двери. Я кинулась за ним и тут же – ой, как хорошо! – получила по левому плечу здоровенным дрыном. Хрен его знает, что это такое! Коромысло, оглобля или дубина, которой на ночь дверь запирают, но только рука у меня онемела, и я сразу сдала назад.

Прыжок получился очень изящный, если не считать, что не посмотрела я, куда прыгаю. Сзади навалился на меня поднявшийся Толян и крепко захватил руки. Левой и так досталось, а тут еще этот медведь! Нет у меня глаз на затылке, зато они есть впереди. Вправо я не могла – требовалось одновременное усилие и руки, и ноги, поэтому напряглась и, рванув правым плечом и оттолкнувшись ногой, дернулась влево.

– А ни х..! – довольно сказал Толян, развернувшись по инерции.

И тут же получил тем же, что и я, клевым карандашиком по балде – спортсмен с шестом из угла хорошо разогнался!

– Падла! – простонал Толян, а тут я еще пяткой прыгнула ему на ступню.

Хватка его ослабла. Я резко присела и вырвалась.

Отскочив в сторону, я оглядела поле битвы. Толян, выведенный из строя, пнул ногой своего прыткого дружка, тот быстро зашептал:

– Извини, братан, извини. Щас я ей сделаю!

– Делай, делай, сучара, потом я тебе сделаю!

Сучара пошел вперед, тыкая перед собой тупым своим оружием. От арки, ведущей к лестнице, шел тот, кто сделал мне подсечку. В руках у него – ничего. Мешочника видно не было. Я осмотрелась еще раз – точно нет. Пока – двое на одного.

Значит, так: прямо передо мною браток с дрыном, справа – браток без дрына. Вот сейчас и посмотрим, что делать нужно. Главное – ввязаться.

Тот, кто вооружен хотя бы рогаткой, всегда чувствует себя увереннее безоружного. А это неправильно.

Тыкающий дрыном приближался, я дернулась влево – конец дубины за мной. Присев, я отбила ее рукой вверх и, как макака, на четырех конечностях, почти полностью приседая, прыгнула вперед. Немного не рассчитала расстояние – дубиноноситель оказался ближе, чем думалось. Я с разбега и вбилась головой прямо ему под пупок.

Что значит – дисциплина! Он не заорал, как ему очень хотелось! Выронив дубину, он ткнул мне локтем по затылку и, прижав ладони к ширинке, закрутился на месте.

– На пяточках попрыгай, сынок, – не удержалась я от совета и тут же получила хороший хук по скуле – Толян подоспел.

Прокатившись через спину парочку оборотов, я вскочила на ноги у противоположной стены. Опять двое на одного. Причем они попеременно отдыхают, а я – одна.

Толян подхватил дубину и шел на меня. Держал он ее уже по-другому, не так, как его неудачливый браток, а обеими руками за середину. Это уже нехорошо – говорит об опыте. Недобиток из первой парочки крался слева вдоль стены, в руках – нож.

Ну что ж, хоть местность вокруг этой избушки и глухая, ну да нам терять нечего, можно и поорать. Хуже не будет.

– Ребята, стоять! Поднимаю шум! – громко сказала я. Позор, конечно, но угораздило же меня так глупо попасть под удар этой дубинкой – левая рука очень неуютно себя чувствует.

Только я сказала – они и застыли.

– А мне по х… – ори! – сказал Толян и закрутил мельницу. Эта дубинка летала у него в руках, как шест.

Не, это все неинтересно.

Я быстро осмотрелась: Толян передо мною, хмырь с ножом – слева, а входная дверь – справа. Бежать надо на улицу, а оттуда проще будет помочь Зигрид.

В это время бывший дубинный махатель – правильно Толян назвал его сучарой, сучара он и есть – мелкой трусцой пробежал за спиной своего шефа, подскочил к входной двери – она все это время оставалась приоткрытой – и дернул ее на себя. Дверь хлопнула. Толян на секунду отвлекся. Мне хватило. Я прыгнула влево, обеими ногами сумела одновременно ударить по рукам того, с ножом. Нож выпал. Я, упав на правую сторону, бросилась к окну, на ходу уже вскакивая на ноги. С разбега влетела на подоконник – собиралась прошибить окно, да не успела. Толян, как копье, метнул этот громадный дрын, и я почувствовала, как он буквально воткнулся мне в правую лопатку. Я так и распласталась по окну. Стекло задребезжало, в двух нижних переплетах осыпалось. Вслед за этими осколками рухнула и я. Назад, на пол.

* * *

Меня спеленали, как мумию Тутанхамона, заклеили рот скотчем и бросили на пол рядом с Зигрид. Между прочим, эти ребята оказались даже приличными: могли бы и попинать, но даже не пытались.

Я лежала и отдыхала. Глаза закрыла и чувствовала периодически, что пропадаю. Не каждый каратист имеет такой набитый кулак, как моя голова – чего только ей не доставалось! Да и не только ей. Вот и сегодня с высоты в метр пришлось грохнуться на пол сразу всем организмом! За что-то я сумела зацепиться во время полета – за ручку оконную? Не помню. Полы в шале – деревянные. А деревянные полы лучше бетонных, я это всегда говорила.

Толян докурил сигарету и затоптал ее носком ботинка.

– Ну что, пацаны, вечерок поработали – по пять штук в кармане.

– За такую работу можно и прибавить, – подал голос кто-то справа. Я с трудом приоткрыла глаза и не разглядела.

– А ты заткнись, понял? Если бы ты варежку не разевал, все прошло бы тихо. Будешь у меня на тараканах своим мешком дрочиться, точность удара развивать!

– Да она нагнулась за сумкой!

Все рассмеялись и начали хохмить.

– Кончай базар, – скомандовал Толян, – в машину их, только тихо. И так нашумели выше крыши.

Меня подхватили, и тут я улетела окончательно.

* * *

Полностью пришла в себя не знаю когда и не знаю где. Сначала все было мутное, а затем – белое. Когда мозги у меня прочистились, я поняла, что вроде бы меня лечат.

А потом лежала я одна на низкой кровати с панцирной сеткой. Шевельнешься – звякает. Окно в изголовье – с решеткой. Напротив – дверь, рядом шкаф. Левая рука у меня наручником пристегнута к раме кровати. Эх, ни фига себе! А как же пописать? Попробовала пошевелить всеми конечностями и головой тоже. Вроде все нормально. Только слегка поплохело и затошнило. Я захрипела. Дверь отворилась, лениво вошла толстая тетка. Постаравшись сделать взгляд помутнее, я жалобно прошептала:

– Пи-пи…

– Быстрее бы тебя забрали отсюда. Сейчас, подожди. Нассышь на постель – я тебя этой простынью по морде отстегаю. То пи-пи, то ка-ка. Нашли няньку.

Тетка, кряхтя, нагнулась и достала из-под кровати больничную утку. Получилось.

Через несколько дней я была уже практически в форме, но продолжала косить под инвалида и по головке, и по рукам. Обе руки действительно ныли, но уже терпимо. Начала вставать. Практически сразу, как я стала ходить, пришло полное понимание ситуации. Бордель. Безнадежный загон для пленных телок, в основном из России. На первом этаже – кабак и лазарет, выше – номера.

Стали появляться первые посетители – знакомые все хари.

– Ну чо, подруга, когда начнешь подмахивать?

Приходили всегда все четверо одновременно, но первым заговаривал всегда Толян.

– Кто вы? – в первый же раз спросила я.

Толян похлопал меня по щеке.

– Ничо-ничо. Вот мы тебя в роттердам через попенгаген – тогда и познакомишься.

Три жеребца у него за спиной заржали.

На ночь руки мне сковывали наручниками, но к кровати уже не прицепляли. В первую же ночь такой свободы я начала делать зарядку.

Голова кружилась, подташнивало. Я, прижавшись лбом к двери шкафа, пережидала дурноту и начинала снова.

Примерно через неделю, продолжая имитировать физическую слабость и разжижение мозгов, я почувствовала, что начинаю приходить в какое-то подобие нормы.

Тут и перевели меня на второй этаж.

* * *

Больше ничего не скажу.

* * *

Продолжая имитировать малахольность, карьеры я тут не сделала. На третьем этаже обслуживание бизнес-класса, на втором – попроще и для своих. То ли на халяву, то ли со скидками – не разобралась, да и неважно. Важно, что, прикидываясь овощем, я разработала четкий план – как бежать отсюда. Я жила на втором этаже. Подкоп невозможен – внизу ресторан гремит до утра. Бег по крыше с препятствиями – тоже, надо мною еще один этаж. Прыжки из окна – решеточки такие солидные, что на них можно удавить всех тех четверых бабуинов, которые сделали бабки на том, что сдали нас с Зигрид в этот бардак. А пятым подвесить неизвестного наводчика по имени Колян.

В том, что они все повиснут, я не сомневалась и ждала. Сумочку мою мне вернули – мелочиться не стали. И вот сегодня, спустя две или три, или не знаю сколько недель, я впервые начала катать на ладони кости. Если вырвусь, то Зигрид я точно вытащу. Однажды краем глаза я ее видела. Она, между прочим, на третьем этаже живет. Обскакала меня. А у меня вот способностев не хватаит.

Итак, что же нас ждет? 24+33+7 – «Вы найдете наиболее удачный выход из затруднительного положения». Йес! Я ударила кулаком по кровати и запрыгала по комнате.

Комнатенка три на три метра, большую часть ее занимает кровать – расхлябанное сооружение, помпезное и скрипучее. Что интересно: сядешь на нее, поерзаешь – не скрипит. Начинается процесс – пошло-поехало, постоянно присутствует музыкальное сопровождение.

Несмотря на мою явно выраженную тормознутость, подобрался постоянный круг клиентов. Мать их! Козлы. Сам Толян захаживает систематически, но он только смотрит телевизор, попивает винишко и дрыхнет, как пожарный. Однажды я лично слышала, как он расхваливал мои способности и скромно намекал на свою неутомимость. Со стороны посмотришь на него – небоскреб американский – и ожидаешь соответствующего поведения, а оказывается – пшик!

Сегодня на нашем этаже гуляет ферайн студентов-рыцарей святого Андреаса. Что это такое – не знаю, но догадываюсь. На прошлой неделе у нас сутки буйствовал ферайн местного хлебобулочного бизнеса. Разнокалиберные дядьки, все в белых фартуках, глотали пиво литровыми кружками, прыгали на столах, играли в паровозики друг с другом. Лариску – коротенькую татарочку из Казани – избрали королевой и обмазали тестом. Им всем было очень смешно. Наши девки откровенно зевали, я глупо улыбалась, и когда один сухой стручок начал угощать меня пивом, я тиснула у него перочинный ножик.

Эта развлекаловка игралась в коридоре. Все двери были открыты. У входа на лестницу сидел на стуле Фома. Это тот хмырь, который по шале с ножиком бегал. Ты у меня еще побегаешь, козел.

Под вечер нам поменяли постельное белье. Я покрутилась перед зеркалом: время идет, из-под блондинистых локонов выползает натуральная масть. Искусствоведка из Тарасова может здесь задержаться – по глупости исключительно, а я – нет. Надо дергать, время уже подпирает.

К девяти вечера послышался снизу нарастающий гул человеческой толпы. В коридоре раздались цокающие шаги, громкие голоса. Нас повыдергивали наружу.

В большом холле посреди коридора уж столпилось человек двадцать – двадцать пять. Молодые мальчишки в обтягивающих брюках, в коротких куртках, воротники – стоечка. Полусапожки с подковками, на головах что-то вроде узбекских тюбетеек, только надеты они на лоб. Некоторые в коротких плащах и со шпагами!

Один в плаще влез на стул и начал орать речь. Когда он закончил, свет выключили и стали зажигать свечи – по столам и по углам на полу. Привели еще одного мальчишку, одетого так же, но без тюбетейки, с завязанными глазами, поставили его в круг и принялись колоть шпагами в задницу. Он крутился и кричал: «Хох!»

После окончания обряда посвящения новому брату святого Андреаса разрешили вскочить на стул и проорать веселую песенку. Все, топая сапогами, ревели припев:

«О-ла-ла! О-ла-ла! Тринкен, обер, тринкен!»

Жавшихся по стенам девушек начали затаскивать в середину холла. Демонстрируя свою мужественность, студенты старались вести себя погрубее.

Спервоначала все мальчишки такие. Я бочком начала красться вдоль стены в направлении к своей комнате. Далеко уйти не удалось, ко мне ринулся один из обермайстеров этого шабаша, высокий и худой блондин. Низко подвешенная шпага болталась у него над левым коленом. Он мне что-то высказал так твердо и решительно, что я, прижав кулачки к груди, даже шарахнулась от него, опять-таки в сторону коридора.

Ничто так не заводит самоуверенного самца, как вид беззащитной жертвы, бегущей, кстати, не очень быстро.

Гогоча весьма придурочно, этот рыцарь, растопырив руки, бросился за мною следом. До моей двери оставалось несколько шагов, я успела добежать до нее и распахнуть, когда этот страшный вепрь догнал маленького поросенка.

Мы сжались друг с другом прямо на пороге, я чуть подогнула ноги, чтобы казаться поменьше ростом. Немного покачалась на месте, и тут скотина студентишка то ли нарочно начал щипаться, то ли не умел просто по-другому обращаться с девушками. Наконец я взвизгнула и дернула его внутрь комнаты.

Перед тем как захлопнуть дверь, я услышала довольный гогот Фомы:

– Счас он тебе вдует по самое не хочу!

Бревно с ушами!

«И за это ты ответишь!» – подумала я.

Рыцарь маршировал на месте, спиной к кровати, размахивал руками и что-то мне командовал.

Я кивнула головой, взяла со столика сигарету и закурила. Нужно было привести мысли в порядок. Немец посмотрел на меня, выкрикнул какое-то ругательство, взмахнул плащом и сел на кровать, широко расставив ноги.

– Ком цу мир! – проорал он и добавил еще несколько нехороших, судя по всему, слов.

Я кивнула, вынула сигарету изо рта и протянула ему. Он недоуменно посмотрел на меня и взял ее. Я схватила стул за спинку и с красивым дуговым размахом опустила ему на тюбетейку.

Он прошептал:

– О-ла-ла, – и растянулся на кровати.

Я забрала сигарету и подошла к двери: тихо. Вдали, из холла слышны визги и крики. Зер гут, геноссен, зер гут! Чувствовала я себя великолепно. Дыхание – ровное, решимости выше крыши. Прорвемся!

* * *

Я внимательно осмотрела себя в униформе студента-рыцаря. Чуть широковато, чуть длинновато, но смотрелось приятно. Сапожищи велики, размера на три больше моего. Пришлось напихать старых газет, а то еще свалятся.

Разорвала упаковку презервативов, оторвала резинку, забрала волосы сзади в хвост – эти студенты все коротко острижены, прямо солдаты какие-то.

Надела тюбетейку, как положено, на лоб – боже мой, ну разве же можно так носить! Нужно надевать ее выше и чуть набок – очень изящно получается. Но не буду выделяться из толпы народа: на лоб, значит, на лоб.

Ножны со сбруей бросила в сторону – мешать только будут. Плащ надела на левое плечо, шпагу взяла левой рукой и спрятала под плащ. Вид обнаженного клинка любого насторожит, а в моем положении бросать оружие, даже такое – неразумно. Плащ мне был почти до колен, поэтому шпагу я держала острием вверх, ее кончик чуть-чуть задевал шею через плащ.

Приоткрыла дверь. В щель видны силуэты в холле. Выход с Фомой – с другой стороны. Прищурившись при подрагивающем освещении, я всматривалась, что же там происходит. М-да, девочки, это вам не булочники, это – молодые козлики.

Подумала перед выходом: ничего не забыла? Гадательные кости – в кармане брюк, перочинный нож – в другом. Что еще лежит в карманах, оставшееся от предыдущего хозяина, – рассматривать некогда. Из моих вещей мне больше ничего не нужно. Вдохнула поглубже и, отворив дверь, покачиваясь, не торопясь, вышла в коридор. Захлопнула дверь движением ноги, наклонила голову вперед, выругалась низким и хриплым голосом:

– Шайзе!

Расставляя ноги, стараясь не сгибать их в коленях, – самая мужская походка, когда выпито достаточно, – двинула к выходу.

Фома сидел на стульчике, курил и пялился на действо в холле, как в телевизор.

Когда до него оставалось два-три шага, он, наклонив голову, глянул мне в лицо и спросил:

– Ты куда, хер, поперся? Какен и писен можно в номере… – и вдруг резко сунул правую руку за пазуху – узнал!

Откинув плащ, я перехватила рукоятку шпаги правой рукой, выдернула ее и приставила острие к его груди. Навалилась всем телом.

– Ты чо? Ты чо? – перепуганно зашептал он.

Я прижала его к стене. Шпага впивалась все глубже. Она же тонкая такая, куда хочешь войдет.

Фома левой рукой хватался за лезвие, правую из-за пазухи не вытаскивал.

– Что у тебя в правой руке? – тихо спросила я.

– Ничего! Правда-правда. – Он уже был на грани истерики.

– Ручку медленно вынь!

Он повиновался. Я уперлась в шпагу правым плечом и правой рукой, быстро повернувшись, выудила из его внутреннего кармана пистолет. Сняла с предохранителя. Перекинула шпагу и пистолет из руки в руку. Потом аккуратно поставила шпагу в угол.

Если раньше Фома испуганно пялился на меня, то теперь так же смотрел на ствол пистолета. Вот дурак! Пистолета боится, а меня – нет!

– Выбирай, Фома! – медленно сказала я. – Или сейчас пристрелю, или ты помогаешь мне выбраться отсюда, и расстанемся друзьями.

– Да! – быстро кивнул он головой.

– Что «да»?

– Расстанемся!

– Медленно вставай и иди впереди. Не дай бог чихнешь, сразу же раскинешь мозгами. По стене. Понял?

Он встал и медленно повернулся ко мне спиной, лицом к выходу. Я обняла его левой рукой за плечи. Правую ткнула ему в бок, сзади.

– Вперед, засранец!

* * *

Мы медленно спускались по лестнице. Я, раскачиваясь, изображала из себя немца и пьяно напевала:

Айн, цвай папирен,

Унтерофицирен.

Дейчланд зольдатен

Найн капитулирен.

– Здорово шпрехаешь! – попытался подлизнуться Фома.

– Форвертс, унтерменш! – рявкнула я ему в ухо. Это ругательство, не в пример прямо на месте сочиненной песенке, я подхватила у булочников. Оно означает: недочеловек – очень непонятно для русского уха, но очень обидно!

Мы спустились на первый этаж. Теперь нужно было или идти вперед, через ресторан, или налево – неизвестно куда.

– Что там слева? – спросила я у Фомы и ткнула стволом пистолета в почку.

Он скрючился.

– Кухня.

– А еще? Быстрее.

– Сортиры, склад, выход во двор.

– Идем во двор, да не кривляйся так.

Мы прошли коридором, ярко освещенным десятками потолочных светильников. Навстречу попался только один человек – парень в белом колпаке тащил поднос с закусками. Мы посторонились, пропуская его.

Тут Фома совершил то, чего я никак не ожидала. Хватку совсем потеряла в этом борделе. Когда поднос был уже почти напротив меня, Фома резко повернул влево, толкнул на меня этого парня и, оказавшись сзади него, еще наподдал. Я получила краем подноса по шее. Заорав, кухонный служитель навалился на меня. Фома бросился бежать к служебному выходу в конце коридора. Сквозь открытую дверь с пола я видела звездное небо. Может, и Фома его видел. Перекинув пистолет в левую руку, я два раза выстрелила. На первом выстреле парень в колпаке еще трепыхался, на втором – закрыл голову руками и присел.

Фома, получив обе пули в спину, сделал еще пару шагов вперед и упал лицом на порог. Я пнула ногой сидящего на корточках парня – а что он тут мешает! – и побежала вперед. Встав в дверном проеме так, что голова Фомы на полу оказалась у меня между ног, я прислушалась. Справа раздались голоса. Говорили по-русски.

– Слышал, вроде стреляли?

– Было что-то, но вряд ли… Это на втором гуляют.

Я скинула мешающий мне плащ и закрыла им голову Фомы. Справа вышли двое. Оба – мои знакомые еще по шале. Руки в карманах брюк оттопыривали полы пиджаков спортивного покроя. Коротко остриженные головы освещались лунным светом. Один – неудачный палочный боец, другой – специалист по размахиванию мешком с песком. Он был справа.

– Она! – взвизгнул мешочник и отпрыгнул назад.

Я успела провести мощный удар ногой. Его напарник рухнул, зажав в руке пистолет – успел только выхватить. Тот, второй, прижался к стенке и, вжимаясь в нее, медленно-медленно начал красться в сторону от меня.

– Нет, нет, – постанывал он.

– Вовик! – позвала я его. – Иди-ка сюда.

– Нет! – жалобно заскулил Вовик, но остановился.

– Иди сюда, а то точно убью! – тихо сказала я.

– Ты и так убьешь! – дрожаще проговорил он.

Ну что с ним будешь делать! А время терять уже нельзя – пошумела достаточно.

– Иди сюда, козел! – яростно прошипела я. – Быстро!

Он послушался.

– Мне нужна машина. Где?

– За углом. «Пежо». Серая. Двести пятая.

– Ключи?

– У него! – кивнул Вовик на лежащего товарища.

Я быстро присела, не опуская пистолета, пошарила по карманам: сигареты, блокнот, зажигалка, ага – ключи!

Встала, махнула пистолетом.

– Ведешь меня к машине, выезжаем отсюда, отпускаю.

– Нет! – замотал он головой.

– Да! Обещаю! Будешь жить!

Вместе с ключами подобрала и пистолет, сунула за пояс. В моем в лучшем случае осталось еще три патрона, а что там за углом – бог знает.

Я левой рукой сдернула резинку с волос, взмахнула головой, волосы рассыпались – теперь уже никого не обманешь. Прижалась к Вовику. Расстегнула пиджак. Правую руку с пистолетом сунула за полу пиджака и ткнула в Вовика. Левой рукой провела по его талии, по карманам, ища оружие. Нашла впереди, за поясом.

Теперь у меня – целый арсенал. Не вытаскивая пистолета у него из-за пояса, сняла с предохранителя и сунула поглубже. Вовик дернулся.

– Ты же обещала!

– А я еще и не стреляю. Запомни, Вовик, я шутить разучилась. Фома не понял меня – посмотри вверх – что видишь?

– Небо! – Вовик громко сплюнул.

– Вот там Фома сейчас летает. Хочешь к нему?

– Нет.

– Пошли.

Свой пистолет из правой руки я сунула в карман пиджака. Рука освободилась. Идя с Вовиком, я поправила волосы. Хотелось курить.

Мы вышли из-за угла. Перед фасадом была стоянка, на ней в нестройный ряд выстроились автомобили.

– И где наш? – спросила я у Вовика, счастливо улыбаясь ему.

– Там, – махнул он левой рукой вперед.

– Не дергайся, – пропела я ему на ухо.

Пройдя несколько машин, мы остановились перед серенькой машинкой. Нажав кнопку пульта ДУ, я отперла ее. Вынув у Вовика из-за пояса пистолет, я, прижавшись к нему спереди, сунула оружие себе под попу.

– Залезай с правой двери и ползи на место водителя.

– Ага. – Вовик повиновался.

Сзади от здания послышались голоса:

– Гляди, Вован какую телку снял!

– А ничего. Только великовата ему будет!

– А куда он ее потащил, интересно? Боится, что попросим поделиться?

Вовик сел на переднее правое сиденье и начал продвигаться на водительское. Садясь в машину, я оглянулась назад. По фасаду трехэтажного, освещенного роем огней здания располагалась волнистая разноцветная надпись «Нахтфогель» – «Ночная птица».

«Ну-ну, – подумала я, – запущу я вам еще сюда птичку, красный петушок называется».

– Э, Вован, погодь! – вдруг раздался грозный голос.

– Заводи, дубина! – сквозь зубы процедила я. – Быстрее. – И, размахнувшись, ударила его рукояткой по груди.

Вовик закашлялся и заработал наконец руками. В зеркало заднего вида я наблюдала, как высокий широкоплечий мужчина в плаще подошел к нашей машине. Вовик завел, и «Пежо» медленно двинулся вперед. Мужчина открыл правую заднюю дверь, бросил на сиденье «дипломат».

– Подожди, я сказал, – повторил он, при этом слегка нагнувшись и заглянув в салон. Это был Толян. – Ну куда ты, говорят тебе… Что?! – взревел он и, схватившись обеими руками за стойки, рванулся вовнутрь машины.

Не отводя поднятой в последний момент левой руки с пистолетом от уха Вовика, правой я выхватила второй пистолет и несколько раз выстрелила по этому мерзкому лицу, надвигавшемуся на меня сзади. Толян отпустил стойки.

«Пежо» уже вылетел на дорогу и мчался по ней. Я посмотрела вперед.

– Сбавь обороты. Не нарушай правил, – бросила Вовику и, снова убирая пистолет в карман, оглянулась.

Толян, постояв на коленях с руками, поднятыми к голове, покачался и упал назад. От «Нахтфогеля» к нему уже бежали люди. Я опустила другую руку и тоже сунула пистолет в карман. Третий вытащила из-за пояса и положила на сиденье, придавив ногой, – Вовику шансов оставлять не следует.

– Поверни направо, еще раз направо, – скомандовала я, – теперь встань здесь.

Машина приткнулась между двумя «БМВ» у старинного дома. Я открыла бардачок, нашла там пачку сигарет.

– Дай зажигалку.

Вовик протянул.

Я закурила наконец и кинула сигареты ему на колени.

– Ты подумай, Володя, вот о чем, – медленно произнесла я, – несколько человек видели, как ты посадил в машину девушку, а потом из этой машины застрелили Толяна. Еще два трупа будут найдены в здании. Ты – последний из тех, кто был в шале, никто уже не подтвердит, что я на что-то способна, поэтому скажут так. – Я развела пальцы и, гнусавя, подражая деловому базару, начала выводить: – Вован, падла, бля, из-за бабы трех пацанов подставил. Поймаем, мы ему, козлу, всю жопу свинцом забьем. Так будет?

Вовик молчал, глядя перед собой.

– Пусть не так. Пусть по-другому. Скажут, что эта боевая сука убила Фому и еще одного, а потом взяла в оборот Вована. Толян хотел их остановить, его убили. Какая разница тебе, из-за троих тебя убьют или из-за одного? Пусть не убьют, пусть поверят во весь тот бред, что ты сможешь рассказать. Неужели после всего этого ты останешься работать в Мюнхене? Вряд ли. Если только ассенизатором.

Вовик сидел, все так же не шевелясь. По вискам его стекали струйки пота.

* * *

– Скоро перекроют все дороги в аэропорт. Да и туда людей пошлют. На вокзал – тоже, – наконец хрипло сказал он. Потом попытался откашляться. Не получилось.

– Я не поняла: мне тебя высаживать или вместе поедем? В общем-то, ты мне не нужен – обузой будешь. Я, когда одна, спокойнее себя чувствую.

Вовик молчал.

Я докурила сигарету, сунула окурок в пепельницу.

– Ты мне скажи: где Зигрид?

Он, как будто очнувшись, повернул ко мне лицо. Выглядел Вовик неважно: морда потная, перекосившаяся, глаза – насмерть перепуганного человека.

– Кто это: Зигрид?

– Зигрид – та девушка, которая была со мною в шале, – монотонно объяснила я.

– А… На третьем этаже в массажном кабинете.

– Туда немцы ходят. Как же вы не боитесь, что она попросит кого-нибудь в полицию позвонить? – Мне нужны были подробности, чтобы знать, как планировать ее освобождение.

– Там они по трое работают на одном столе. За главную у них Нинка Шарова. У нее лишнего не скажешь – изувечит.

– А где девушки спят?

– В конце две общие спальни, там и душ с туалетом.

Вовик достал сигарету, начал прикуривать, руки у него дрожали.

– Последний вопрос, и можешь выметаться. Кто такой Колян? Который на нас навел?

Он пожал плечами:

– Как кто? Человек. Его еще Клаусом зовут.

– Он в «Нахтфогеле» работает? – Я начала раздражаться Вовиной замедленной реакцией.

– Нет, он больше с юристами связан.

– С Зейдлиным и Гальпериным?

Вовик посмотрел на меня удивленно:

– Да.

– Про то, что мы будем в это время в шале, ему сказала Эва. – Я не спрашивала, для меня это было очевидно.

– Евы я не знаю, – ответил Вовик.

Вдали показалась машина, идущая по нашей улице.

– Полиция! – шепотом закричал Вовик и задергался, заводя «Пежо».

– Тихо! – пшикнула я и стукнула его ладонью по затылку.

Полицейская машина шла без сирены – возможно, обычное патрулирование. Очень маловероятно, что администрация «Нахтфогеля» обратилась в полицию.

– У меня нет документов на эту машину, – сказал Вовик.

– А у меня вообще никаких нет, – ответила я.

Мы посмотрели друг на друга. Машина приближалась, скоро она осветит нас своими фарами.

– Иди сюда, дорогой! – прошептала я.

Вовик шарахнулся в противоположную сторону. Пришлось показать ему ствол – вынула из-под бедра. Он медленно начал пододвигаться ко мне. Я обняла Вовика левой рукой за шею и с силой притянула. Подняла ладонь выше, пальцами крепко сжала ему затылок и прикоснулась губами к его губам. Тут же на нас задрожал желтый свет фар, затем он укрепился, шум двигателя приблизился, стал стихать. Затем снова заурчал с прежним ритмом, и полиция проехала мимо.

Я опустила руку и, отстранившись, тыльной стороной ладони шлепнула Вовика по губам:

– Я сказала: иди сюда. Я не говорила: давай целоваться.

Вытерла губы. Вовик, похоже, засмущался. Мы снова закурили, но оба почувствовали себя свободнее.

– Как выглядит Клаус? – спросила я.

– Обычно. Высокий, плечи широкие. Бывший борец. Светло-русый.

– Или рыжеватый? – уточнила я.

– Можно и так сказать. Только он этого не любит. – Вовик быстро выкурил сигарету и взял вторую.

– Плевать я хотела на то, что он не любит. – Я снова сунула пистолет под бедро. – Где его можно найти?

Вовик пожал плечами:

– Не знаю. Иногда он звонит. Иногда приезжает. Толян знает его телефон. Знал… – поправился он. – Клаус в последнее время совсем психом стал, – вдруг горячо продолжил Вовик. – Говорят, что у него на полшестого. Девок наших на минете изводит, а все бесполезняк.

– Да-да, – рассеянно поддержала я разговор и, повернувшись назад, взяла с заднего сиденья «дипломат», оставленный Толяном.

В это время Вовик выдернул у меня с сиденья пистолет.

– Руки вверх!

Я спокойно села на место и положила «дипломат» на колени.

– А почему не ноги? – наивно поинтересовалась.

– Что? – Вовик растерянно поглядел на меня.

– Много хочешь. Посмотри сначала, что ты взял, – спокойно парировала я.

Он взглянул на пистолет. Мне хватило. «Дипломатом» снизу вверх я ударила его по руке, отбила ее в сторону. Потом угол «дипломата» крепко приложился Вовику в подбородок. Пистолет выстрелил и пробил крышу. Локтем левой руки я двинула Вовику в живот. Вовик закашлялся, ствол пистолета опустился вниз, я схватилась за него и направила в пол. Снова выстрел.

Пистолет я отобрала, «дипломат» снова положила себе на колени.

Вовик кашлял, зажавшись руками. Из уголка рта текла кровь. Переложив пистолет в левую руку, я два раза ударила его по лицу рукояткой. Вовик застонал.

Откинувшись вправо, я нахмурилась:

– Зачем же так по-свински? А я почти помогла тебе. Мы ведь уже целовались.

Он осторожно взглянул на меня.

– Заводи, поехали.

Избавиться бы от него, да я не знала города. Пришлось бы ждать до утра, а потом на перекладных, не зная языка, – нет, такая глупость не по мне.

– Едем в Зольн, – скомандовала я.

В этой ситуации шале – это то место, где меня будут искать в последнюю очередь. Оккупирую этот дом, Вовика посажу где-нибудь на цепь, спокойно высплюсь. А там видно будет.

* * *

Примерно в полночь мы подъехали к шале. На третьем этаже его все так же горели два окна.

– Это дежурное освещение? – спросила я Вовика.

– Не знаю, я здесь был тогда в первый раз, – ответил он.

– Почему у тебя дикция испортилась – шепелявить начал?

Вовик промолчал. Я задумчиво посмотрела на освещенные окна. Постучала пальцами по «дипломату». Кстати! «Дипломат».

– Ну-ка, сверни куда-нибудь, чтобы из шале нас видно не было.

Мы свернули за угол и встали перед церковью. Я включила свет в салоне. «Дипломат» был с кодовым замком.

– Ты кода не знаешь, конечно?

Вовик отрицательно помотал головой. Он весь как-то ссутулился и сжался, робко кося глазами в мою сторону. Я достала из кармана знаменитый уворованный перочинный нож и начала ломать замки. Вовика я уже не выпускала из поля зрения, но, похоже, тот его порыв был последним. Сейчас он пассивно сидит и просто ждет пули.

Замки сопротивлялись недолго, я открыла «дипломат» и присвистнула – весь он был забит прозрачными пакетиками с белым порошком. Попробовала на язык, сплюнула.

– Тань! – зашептал вдруг Вовик. – Это ж такие бабки! Можно уйти по деревенским дорогам…

Я выключила свет в салоне, закрыла «дипломат».

– С тобой я никуда не поеду: ты целоваться не умеешь, – ответила я на его лестное предложение.

С юмором у Вовика было туго – задумался.

– Откуда Толян это взял? В «Нахтфогеле» склад? – спросила я.

– Ну да, в подвале. Вход за барменом, – ответил Вовик и снова повернулся ко мне: – Поймают – убьют! – убежденно сказал он.

– Обоих! – уточнила я.

Где-то вдали раздался звук, похожий на тот, с которым наш воин-интернационалист разрывает свою портянку.

– Что это? – спросила, прислушиваясь.

– Рокеры. Они по ночам здесь гоняют иногда. Потом их гоняет полиция. Здесь может быть опасно.

Щелчком я выбила себе сигарету из пачки.

– Не спи, Вован! Заводи телегу, мне нужна – как его? – Абокирхе, Ебекирхе, короче, то место, где кучкуются эти рокеры. Где-то здесь недалеко. Ищи. Фас. Вперед!

Мы покрутились по Зольну и нашли полуразрушенную или недостроенную кирху. Рядом с ней прожектором высвечивал в ночь своей раскрытой дверью какой-то подвал. На площадке перед ним стояли и лежали разнокалиберные мотоциклы. Двое парнишек маялись тут же, курили и зевали в пространство. Судя по их прикиду и давно не мытым головам – рокеры. А кто же еще? Мы подъехали поближе. Я ткнула ствол Вовику в бок – вышел он у меня из доверия, засранец, опустила стекло и помахала парнишкам рукой.

– Хай, камераден! Ихь виль Тео Баумгарт, эр ист майн кент!

Они переглянулись и заржали. Может, я что-то не то ляпнула? Один из них лениво поднялся, потянулся и пошел в подвал.

– Что ты им сказала? – нервно спросил Вовик.

– Уже не знаю. А собиралась попросить позвать одного моего знакомого.

– Откуда у тебя знакомцы среди рокеров?

– А у меня и среди бандитов есть знакомые. Одного Вовой зовут.

Из подвала высыпала целая толпа – парни и девушки. Все в коже, с кольцами в мочках ушей, в козелках ушей. У кого-то – в бровях и в носу. Один из них – явный вожак. Он имел на голове хайр «я у мамы вместо швабры» и авангардистскую наколку на фейсе, прямо над левой бровью – кружочки какие-то. К нему жалась девушка вообще без хайра, с тремя кольцами в ухе, правая грудь обнажена, в соске – тоже кольцо.

Рокеры окружили машину и стояли, молча рассматривая нас. Их было примерно человек двадцать. Я внимательно посмотрела на вожака. Если я ошиблась адресом – может быть жарковато. Но мне повезло, я не ошиблась. Один из парней с синими патлами, с цепью на шее, подошел ближе.

– Танька! – радостно крикнул он. – А ребята сказали, что девка приехала и сказала, что хочет меня. Так это ты?!

Я медленно вышла из машины, держа «дипломат» в левой руке, пальцами фиксируя крышку. Пистолет я держала в правой руке.

– Привет, Тео. Извини, сегодня я тебя не хочу. Может, завтра.

Я положила «дипломат» на землю, сверху – пистолет. Выпрямилась.

Тео заговорил, обращаясь к своим друзьям. Потом повернулся ко мне:

– Тань! А что все это значит: пистолет и прочее?

Я посмотрела в глаза вожаку и сказала:

– Мне нужна помощь. Нужно наказать нехороших ребят.

Тео перевел, вожак ответил.

– Герберт говорит, что он не любит русских. Тань! Зачем же так сразу в лоб. Встретились бы днем. – Тео чувствовал себя очень неуютно.

– Правильно, что Герберт не любит русских. Если бы он полюбил меня, его подружке это не понравилось бы, я думаю.

Когда рокеры услышали мой ответ, лед был сломан – заулыбались.

Девушка Герберта посмотрела на меня пристально и облизнула губы. Мне было предложено высказаться, и я сказала речь.

* * *

Сутки назад… да какие там сутки! – еще шести часов не прошло, как все мои перспективы в жизни были как у жертвенного животного, а сейчас я имела свою армию и вместе с нею мчалась на приступ крепости по имени «Нахтфогель».

С ребятами я столковалась быстро, в мою пользу сыграли все обстоятельства: и бордель с рабынями, принадлежащий русской мафии, и куртка ненавистных студентов на мне – я рассказала, как ее добыла, под одобрительные выкрики рокеров, – и полный чемодан порошочка, и обещание добыть еще в подвале того же «Нахтфогеля». Да и просто уже несколько дней ребятам было очень скучно жить на свете, а никакой хохмочки не придумывалось.

А тут я – и с таким деликатесом! Через час после моей встречи с их немецкой братвой мы уже выехали на трассу, ведущую в правильном направлении.

Герберт оказался парнем не только с хайром, но и с головой. Его первой мыслью при обсуждении плана кампании было влететь на ревущих мотоциклах прямо через зеркальные окна «Нахтфогеля» и устроить веселый погромчик. Выслушав меня, он согласился, что лучше проникнуть всей массой через служебный вход и, не привлекая внимания снаружи, вовсю почудачить внутри.

Правильно оценив осторожные советы, он и сам решил не уступать мне в осторожности.

К «Нахтфогелю» решено было подъехать с разных сторон небольшими группами, чтобы полиция очень уж не заволновалась.

Я уселась за спину Тео, которому было растолковано, что при моем исчезновении он лишается кое-чего существенного. Вовика отдали под опеку толстой рокерше по имени Берта, а по кличке Пылесос. Они мило смотрелись вместе. Один пистолет я отдала в котел, а два оставила при себе. Ну да проблем с оружием у ребят не было. Некоторые из принципа не желали заводить ничего огнестрельного, предпочитая благородные бейсбольные биты.

Минут через пятнадцать после начала движения вся орава распалась веером и группами по три-четыре мотоцикла помчалась своими маршрутами.

Мне нормально сиделось за Тео, единственное неудобство доставляли только сапожищи сорок третьего, наверное, размера – никак не получалось почувствовать их реальную длину. Тео часто оглядывался, думал, что я его зову. Наконец, поняв из моих объяснений, в чем дело, кивнул головой и, вырвавшись вперед, сам повел группу слегка в обход обговоренного маршрута. Мы покрутились по нешироким улочкам и резко затормозили около небольшого магазинчика с витринами, забранными металлическими жалюзи.

– Смотри, Тань, – сказал Тео, – не могу привыкнуть: железо на окнах, а двери – стеклянные. И все у них так.

– У кого у них?

– У нас, у немцев, – ответил Тео и сделал мне странное предложение: – Снимай сапог.

– Какой? – задала я естественный вопрос.

– Плевать! Давай левый.

Я сняла и подала ему.

Трое наших спутников как остановили свои мотоциклы, так и стояли, не шевелясь, спокойно наблюдая за нами. А может, они просто догадывались, что сейчас будет.

Я, правда, не догадывалась, но подозревала. Тео с моим ужасным сапогом подошел к застекленной двери, секунду помедлил, затем разбил каблуком стекло, отворил дверь изнутри и заскочил в магазин. По тихой улице засвистела сигнализация. Я продвинулась к рулю и завела мотоцикл. Тео выскочил, держа у груди что-то красное – хорошо был виден цвет при свете фар. Заревели моторы, и мы все помчались, поворачивая в разных направлениях. Ребятки были уже опытные и знали, с какой стороны скорее всего должна была появиться полиция. Тео прыгнул сзади меня, и я получила возможность порулить.

Покрутившись еще немного, мы остановились в маленьком скверике. Ездить на мотоцикле с одной босой ногой – очень необычное ощущение. Но я справилась.

Тео соскочил с сиденья и, подойдя ко мне, протянул две красные туфли. Тупой носок, средний каблук. Все хорошо, кроме цвета. Я поцеловала его в нос.

– Как ты сумел так быстро найти нужный размер? – спросила я, отползая на заднее сиденье.

– Секрет фирмы, – загадочно ответил Тео, но долго темнить не стал. – Я подрабатывал в этом магазине. Хозяин – сволочь, остался должен мне пять марок.

Когда мы подъехали к «Нахтфогелю», почти все уже были в сборе. Мы заглушили мотоциклы и прислушались.

– Герберт говорит, чтоб мы с тобою ехали первыми, – сказал Тео.

Я оглядела ландскнехтов – зрелище многообещающее: внезапно увидеть такие рожи, когда все располагает к лирике, – удовольствие то еще. Я прижалась к спине Тео, вынула пистолет.

– Вперед!

– Но пасаран! – почему-то заорал Тео и рванул так, что мы чуть не встали на дыбы.

Плавно перепрыгнув через порог, где трупа Фомы уже не было, мы помчались по коридору. Знакомая дорога: склад, кухня, а вот и выход в зал.

Маленькая официанточка, спешащая на кухню, увидев нас, завизжала и шарахнулась в сторону. Мы пронеслись мимо двух столиков, где тепло хихикали парочки. Слева на сцене под резкие звуки латиноамериканской музыки очень спортивная девушка порывисто освобождалась от излишков гардероба.

Мы свернули направо, к центральному выходу. Хотелось добраться до него без происшествий, но очень некстати один из служителей оказался у нас на пути. Взмахнув руками, он рухнул на столик, получив хороший удар колесом по ноге. У выхода выскочили двое вышибал. Первого я успокоила сразу же, второй, спрятавшись за колонну, открыл стрельбу в ответ. Завизжали женщины, заорали мужчины.

В зал врывалась вся наша банда. Тео, неудачно повернув мотоцикл, уронил его на мраморный пол. Мы успели соскочить. Вышибала из-за столба сумел достать ехавшую прямо за нами Берту, но она, то ли случайно, то ли в порыве, въехала прямо в него – не успел он заскочить обратно. Вовик, свалившись с мотоцикла, пополз под столами. Держа пистолет в поднятой руке, я бросилась к лестнице. Двое наших, добравшись до выхода, перекрыли его, как и планировалось.

Стриптизерка со сцены, пытаясь удрать от одного рокера – он въехал к ней по пандусу, – побежала в противоположную сторону и попала прямо в лапы к другому, с лицом, выкрашенным в зеленый цвет, и с хайром, напоминающим тайгу после падения Тунгусского метеорита. Она визжала ровно секунду, после этого замолчала: или потеряла сознание, или смирилась.

Эльза, подруга Герберта, прыгнув через стойку прямо на бармена, схватила его за бабочку и, плотоядно улыбаясь, тыкала ему в лицо шейкером. Бедный парень настолько ошалел от происходящего, что даже забыл про пистолет, который торчал у него из-за пазухи. Он раскинул руки в стороны и только открывал и закрывал рот.

Сам Герберт, как вождь апачей, вскочил на один из столов и, не обращая внимания ни на что, принялся вытанцовывать какие-то странные движения. Уже с полчаса ему было и так хорошо. Оркестранты в своем углу сбились в кучу, прикрылись инструментами и притворились деталью интерьера.

В зал въезжали опоздавшие, и так как здесь уже все сливки почти были смазаны, побросав мотоциклы, они устремились на лестницу. Так что добралась я до нее не первая. Тео не отставал. Второй этаж мне был неинтересен – я там даже жила, к тому же, заглянув в дверь коридора, я увидела, что шабаш там находился уже на стадии разложения. Студенты из братства святого Андреаса кто в чем, а кто и без всего вываливали из комнат, очевидно понукаемые любопытством, и тут же попадали к своим традиционным врагам на упражнения по рукопашному бою. Смотреть на это было бы скучно. Девчонки визжали, не понимая, что под видом страшных размалеванных рож к ним пришло освобождение. Скоро поймут.

Тео все было интересно, но он не отставал от меня – то ли Герберт так запугал его, то ли у него были какие-то свои соображения. Что касается меня, то мне хотелось побыстрее найти Зигрид и удрать до появления помощи. То, что сейчас ее вызовут, было уже несомненно.

На третий этаж мы с Тео добрались первыми. А там все было тихо. Мы, тыкаясь во все двери, шли вперед. Помещения были открыты, но людей мы обнаружили лишь в одном из соляриев. Там проходил сеанс массажа, весьма необходимый после порции искусственного загара. На низкой широкой кушетке, очень похожей на двуспальную кровать, раскинувшись, лежал толстый немец, седобородый, как Санта-Клаус, вокруг него ползали три девчонки и с приклеенными улыбками пробовали его на вкус в разных местах. Увидев нас, все трое остолбенели, Санта-Клаус, закинув голову, посмотрел, а кто это там пришел, и замахал рукой, объясняя, что этот аттракцион он не заказывал. Нет так нет. Зигрид среди этих троих не было, и мы вышли. Я не любительница портить удовольствие незнакомым мне людям – пусть это сделают другие.

Последняя дверь в конце коридора, по объяснению Вовика, была спальней. Туда мы вломились без стука и попали в полную темноту. Я в поисках выключателя принялась шарить по левой стене, а Тео – по правой. Выключатель не нашелся, но свет вспыхнул сам собою. Спальня для девочек представляла собой помещение метров в тридцать площадью, в котором стояло около двух десятков кроватей. Почти все были заняты. Что удивительно: щурясь от внезапного света, никто из работниц этого злачного места даже не высказал ни удивления, ни негодования. Просто посмотрели на нас и вновь накрылись одеялами.

Прямо напротив двери, через которую мы вошли, была еще одна. Сейчас около нее стояла дама лет тридцати, в розовой ночнушке с совершенно гадкими кружевными цветочками на ней. Прическа на даме – благородное каре. Никогда не думала, что так может быть – это каре смотрелось так вульгарно и не к месту, как сбившийся набок клоунский парик. Выключатель находился на стене рядом с дамой, она свет и включила.

– Вам что нужно, молодые люди? – спросила она у нас голосом недовольным и требовательным.

– Мне нужна Зигрид фон Цвайхольц. Где она? – сказала я.

– А кто вы? Как сюда прошли? – Эта церберша вышла на середину помещения. Ростом ниже меня на две головы, глазки крысиные, смотрит пристально, а мысли в них нет. Косолапая! Тьфу!

Из-за той же двери, откуда вышло это розовое позорище, показалась еще одна дама, имевшая быть гораздо шире во всех направлениях. А вот ее я знала: врачиха!

– Нинка! Да это та сучка со второго, помнишь, побитую всю привезли?! – заорала она.

Оказывается, передо мной стояла та самая Нина Шарова, о которой Вовик мне уже кое-что рассказал.

Нина так и набросилась на меня:

– Ты, тварь, как посмела сюда прийти?! А это что за гнойник с тобою? Щас я вам устрою!

Подбежала ко мне, вытянулась и попыталась влепить мне пощечину и одновременно ударить коленом в живот. Я перехватила ее руку и, сделав элементарную подсечку, услала ее вправо, прямо в спинку ближайшей кровати. Ткнувшись в нее мордой, Нина немного успокоилась, по крайней мере, вставать она начала не резко.

Никто из девочек уже не закрывался одеялами, все, вытянув шеи, смотрели на чудо, которое творилось у них перед глазами. Врачиха не бросилась на помощь своей товарке, она подскочила к пульту, висящему на стене, и начала нажимать на нем кнопки. Повернула к нам радостное личико:

– Щас-щас… Вам обоим так накостыляют, что пять раз под себя сходите, щас-щас.

Нина встала и, подозрительно глядя на меня, спиной не поворачиваясь, стала двигаться к своей толстой напарнице.

– Пожалеешь, курва, ой пожалеешь, – шипела она, показывая мелкие, торчащие в разные стороны зубки.

– Тетка, ты не тявкай, – это Тео не выдержал колоритности женского разговора, – слышишь: наши уже громят два нижних этажа. Хочешь остаться целой, говори, что спрашивают. А будешь ругаться, я тебе на язык наступлю, а за уши дерну. Ферштеен зи?

Словно по заказу, роялем в кустах, снизу раздался затяжной вой. Как я узнала впоследствии, один из студентов, вооружившись стулом, во время драки с противником огрел сам себя по причинному месту – опыта обращения с оружием маловато оказалось у парня. Словно эхом звуку снизу прозвучал единый вопль двадцати глоток. Все девушки, соскочив с коек, бросились на своих мучительниц. О, майн либер Гот! Шеи вытянуты, жилы напряжены, глаза горят, пальцы скрючены. Фурии, мегеры, кошмар, апокалипсис.

Врачиха, показав чудеса сообразительности, нырнула в свою комнатушку и захлопнула дверь. Розовая рубашка Нины совсем исчезла под грудой визжащих тел.

Тео вытаращил перепуганные глаза и попятился, у меня озноб пробежал по спине – действительно, зрелище было жутким. Я подняла обе руки – в каждой по пистолету – и давай палить в потолок.

Через минуту толпа схлынула. Нина сидела на полу в состоянии почти невменяемом, вся в обрывках рубашки и собственных волос.

Я подошла и наклонилась над нею:

– Где Зигрид фон Цвайхольц?

В ее взгляде ничего не отразилось.

– Зигрид увезли сегодня после обеда, – раздался голос справа.

Я оглянулась – рыженькая девушка, вся в веснушках, стояла босиком на полу, держа в руке туфлю за носок. К каблуку-шпильке прилипло что-то грязного цвета – свежее и мокрое.

– Куда ее увезли и кто? – спросила я медленно и тихо.

– Не знаю куда. Клаус увез, – ответила она.

– Не Клаус, а Колька, – поправил ее кто-то с другой стороны.

– Он себя называет Клаусом. Хотя он наш, русский, – сказала девушка.

– Он высокий и рыжеватый? – уточнила я, хотя поражение мое было очевидным – опоздала!

– Да! – подтвердила она.

– Не рыжеватый он, а русый, – опять поправили ее из толпы.

– Да какой он русый – рыжий, – вмешался третий голос.

– Это Катька – рыжая, а он – блондин, – раздалось четвертое мнение.

– Тихо! – крикнула я.

Все замолчали.

– Кто мне скажет: куда он обычно возит девушек?

После некоторой паузы мне начали перечислять:

– У него квартира в центре…

– Он уже от нее отказался, мы были в мотеле в Аллахе…

– А мы в гаштетте в Аубинге…

– А мы – на яхте на Шпейхерзее…

Все был ясно: Зигрид пропала неизвестно куда.

Сзади раздались шаги, я оглянулась, приготовившись ко всему. В комнату влетел синерожий рокер и что-то прокричал.

– Тань, пойдем, – заторопил Тео, – наши уходят, скоро здесь будет полиция.

– Пока, девки, до встречи дома, в России.

Я махнула рукой и поспешила на выход: полиции и так здесь предстоит много работы, зачем отягощать жизнь людей еще и выяснением моей личности?

Пока мы пробрались к ресторану, пришлось много через чего и кого перешагивать: побоище получилось качественное. Удалось.

Тео подобрал свой мотоцикл, вывел его через разгромленный зал, в коридоре мы вскочили на сиденья, уже в привычном порядке, и медленно вырулили во двор.

Нас ждали. Я удивилась, увидя Вовика, который вез Берту. Герберт, прижав к животу большой полиэтиленовый мешок – такие же я заметила еще у двоих или троих, – кивнул мне. Дружно зарычав, наша армада ринулась на улицу.

Откуда-то сзади я услышала далекий вой полицейских сирен. Мы снова разорвались на группы. Уже светало. Мне хотелось спать, есть, вымыться. Получу ли я все это в подвале, у своих неожиданных помощников? Может быть. Но если нас не накроет полиция, то скорее всего начнется веселый сабантуй, переходящий в дурь.

Я подумала: нет, не хочется. Что же делать? По инерции я погладила себя по левому бедру, где в кармане брюк прятался у меня мешочек с гадальными костями. Попросить у Тео остановиться, чтобы погадать? Да уж, такие идеи могут возникнуть только после очень утомительного дня, а он таким и был – очень насыщенным.

Внезапно я вспомнила кое-что.

– Тео! – крикнула я ему в ухо и придвинулась ближе.

– Что?

– Есть идея. Давай изменим маршрут! Езжай во Фрейман.

Тео, затормозив, медленно подкатил к краю дороги и остановился, поставив ногу на бордюр. Оглянулся на меня.

– Зачем нам Фрейман, Таня? Это же противоположный конец, а потом опять ехать обратно?

Я пожала плечами:

– За сегодняшнюю ночь мы таких дел наворочали, что поездка через весь город остановить нас не сможет. Ведь верно, земляк?

Тео почесал кончик носа, подумал:

– Не хочется, конечно. Но, я думаю, ты знаешь, что предлагаешь. А мне так хочется сегодня покайфовать, – закончил он жалобно.

– У тебя что, ломка будет?

– Нет, упаси бог, я так – балуюсь.

Я погладила его по щеке.

– Тео, во Фреймане у Зигрид квартира. Я смогу открыть дверь. Если там никого не будет, хоть выспимся как люди.

– А если засада?

– Для полиции там куча доказательств того, что мы с Зигрид хорошие приятельницы. А если там посторонние – наш визит будет неожиданным сюрпризом.

* * *

Мы удачно прорычали сквозь весь город. Тео, знавший его очень неплохо, сумел найти безопасные, пустые от патрульных машин асфальтные тропы, и примерно к семи утра мы подкатили к дому, где жила Зигрид. Когда-то жила. Где она сейчас – об этом знал только неуловимый Клаус. Неуловимым он был, кстати, только потому, что не получалось у меня пока начать за ним охоту. Оставив Тео на противоположной стороне улицы, но в виду окон квартиры, я медленно подошла к дому. Все было тихо, подозрений не внушало ничего.

Я легко поднялась по замечательной лестнице и, чуть-чуть послушав, а что там делается за дверью, набрала код. Замок открылся сразу. В квартире было тихо. Я немного постояла на пороге и, не прикрывая дверь, медленно прошла в холл. Устоявшаяся пыльная нетронутость с первого же взгляда доказала мне, что здесь давно уже никого не было. Просто для успокоения совести я заглянула во все помещения, вернулась к входной двери. Похоже, действительно безопасно.

Закрыла дверь, пройдя в спальню, выглянула в окно.

Тео ежился и зевал во все стороны. Уже появившиеся на улице первые пешеходы старались не смотреть на него, но обходили стороной. Это был не тот район, где привыкли видеть подобных мальчиков.

Я открыла окно, Тео сразу же это заметил, поднял голову и всем своим видом изобразил вопрос. Я махнула рукой, он взял свой мотоцикл за руль и повел его через дорогу.

Я постояла в коридоре, дождалась, когда он войдет, и тщательно заперла дверь.

– Где оставил своего мустанга?

– Во дворе, – ответил он и зевнул.

– Я иду в ванную, – ответила я перспективно, – и не спорь, я – дама.

– Да е-мое… – Тео даже спорить не стал.

– Если хочешь, можешь посмотреть, что прячется в холодильнике.

– А в баре?

– Е-мое, – ответила я на его родном языке и, забрав из шкафа свой родной, любимый, замечательный халатик, ушла смывать с себя усталость и воспоминания.

Было так здорово наконец вымыться по-человечески, не торопясь и наслаждаясь всем, чем только можно, что я едва не уснула. И в противоположность начальной неторопливости под конец пришлось поспешить – спать я желала в постели.

Тео я обнаружила на кухне – он уплетал поджаренную колбасу и запивал ее шампанским. На сковородке шипела вторая порция.

– Кроме шампанского, здесь нет ни хрена, – доложил он, – еще пару бутылок я сунул в холодильник. Есть будешь?

– Я не отвечаю на идиотские вопросы.

Пока я ужинала – плевать, что на улице утро, по-моему личному женскому календарю все еще продолжался бесконечный вечер вчерашнего дня, – Тео успел сбегать в ванную.

Когда он, довольный, в халате Зигрид появился в дверях, я, взглянув на него, чуть не захлебнулась вином.

– Тео! Ты чем красил волосы? Гуашью?

– Нет, а что? – спросил он, провел ладонью по голове и посмотрел на руку. – Понял! – И тут же снова убежал в ванную.

Когда он вышел из нее, я уже расстилала постель в спальне. Тео задумчиво помолчал надо мною.

– Если хочешь, можешь ложиться здесь, – я показала пальцем на кровать, – хочешь – можешь там, – я ткнула в сторону холла. – Если здесь, то поворачиваешься носом вон туда и спишь спокойно, не тревожа честных девушек. Вопросы есть?

Тео по-ученически поднял руку:

– А…

– Тогда там!

– Я все понял, я все понял. Я только хотел спросить: не храпишь ли ты?

Я внимательно посмотрела на этого нахала.

– Что же ты сразу не сказал, что привык спать с теми, кто храпит? Я бы не стала и условия ставить.

* * *

Когда мы подъехали к знакомому подвалу, я увидела известную уже картину: отдыхающее стадо мотоциклов и двух отдыхающих же пастухов при них. Тео несколько раз прокричал им приветствие, но бесполезно – дрыхли.

Спустившись по скользкой лестнице, мы попали в большую, освещенную с разных сторон комнату – нечто среднее между мастерской по ремонту автотехники и баром.

Почти сразу у входа стоял бильярд. На нем, улегшись в разных направлениях, валялись трое мальчиков, по крайней мере, мне так показалось.

Кто-то застыл на полу, кто-то зафиксировался неясно как – на тренажерах, станках. Уткнувшись лбами друг в друга, на стойке бара отлетели в кайф Герберт и Эльза.

Ребята дорвались до большого и сладкого и выдержали количество.

Среди трансцендентных неподвижных жертв, как ни странно, еще шевелилось одно тело. Это был Вовик. Когда я подошла к нему, он приподнял голову, улыбнулся или скривился – я не поняла – и отлетел уже капитально.

Мы с Тео переглянулись.

– Что нам делать здесь, среди этого кладбища? – спросил он. Потом забегал, полазил по известным ему «нычкам» и, подойдя ко мне снова, показал пакетик: – Прибалдеем, а?

Я помолчала, обдумывая перспективы.

Будь все нормально с Зигрид, вполне возможно, что сейчас я бы уже листала журнальчик с картинками, запивая впечатления апельсиновым соком, где-нибудь в воздушном коридоре над горами и долами, летя домой. Вряд ли бы Зигрид согласилась продолжать расследование – перепугалась бы, выплатила мне гонорар, и мы расстались бы друзьями. Дельце это не нравилось мне с самого начала. Но Зигрид сейчас была неизвестно где, нужно было все сделать, чтобы вызволить ее от этого Клауса. Куда он мог ее девать после, пардон, использования? Отправить в другой бардак, принадлежащий мафии. Где он находится, этот бардак, – мог бы сказать Вовик, когда очухается.

Второй вариант: Клаус мог оставить ее у себя – уже никто не узнает, что он забрал ее перед налетом. Ведь полиции о Зигрид неизвестно, а начальство Клауса вполне обоснованно может думать, что и Зигрид вместе с другими сейчас именно в полиции.

Может ли он ее убить? С одной стороны, вряд ли: она денег стоит. С другой – говорили же, что Клаус имеет проблемы, а мужчина, страдающий импотенцией, становится непредсказуем.

Задача остается прежней: поиск Клауса. Правда, задачка эта отягчилась сопутствующими новообразованиями. Следовательно?

– Та-ань! Уснула? – Тео потеребил меня за плечо.

Я очнулась и по-новому осмотрела валяющихся героев.

– Тео, у всех такие разнообразные прически… Кто ваш парикмахер?

– Есть у нас парочка специалистов, я тоже чуть-чуть умею.

Я полазила по своим денежным запасам: жить здесь еще неизвестно сколько и неясно как, а деньги тают.

А мне еще нужно будет потратиться на представительские расходы. На салон я замахнуться не могу. Может, здесь, в Зольне, есть приличная парикмахерская, чтоб недорого?

Тео в это время опять отошел от меня – он бродил по помещению, внимательно вглядываясь в валявшихся рокеров, и бормотал негромко:

– Ну где же? Где же?

Наконец, нагнувшись, он рассмотрел что-то на полу и крикнул:

– Тань! Подойди!

Гордо выпрямившись, Тео стоял над двумя поверженными в мечты рокерами. Один был усатым, голым по пояс, весь торс его украшали разноцветные татуировки с международными мотивами, больше ничего привлекательного в нем не было. Второй, затянутый в блестящую кожу, был слишком хорош, чтобы валяться здесь на нечистом полу. Как минимум, ему бы работать жиголо: высокий брюнет с латиноамериканским лицом.

– Что ты мне хочешь сказать или показать?

Я достала сигарету, нужно было обдумать план на сегодняшний вечер.

Тео нагнулся, схватил брюнета за уши и начал вертеть его голову из стороны в сторону под разными углами.

– Мой шедевр! – прямо-таки любовно произнес он. – Я создал, смотри!

– Ты слишком молод, чтобы быть папой этого шедевра, – усомнилась я.

Тео обиженно взглянул на меня снизу.

– Я про стрижку! – Настроение у него упало, он выпустил из рук голову брюнета – она упала на пол со стуком.

Я пригляделась: стрижка была великолепна, разумеется, с поправками на стиль и бурно проведенную ночь. Но голова у разрисованного соседа этого латиноамериканца мне понравилась больше: было в ней что-то от космических бурь. Так я и сказала Тео.

– Между прочим – тоже моя работа!

– Эксклюзив?

– Еще бы! Нормальный человек может волосья зачесывать или спереду назад или сзаду наперед, а Фриц – с боков.

Тео снова куда-то умчался. Через минуту я услышала его радостный вопль:

– Хох! Ура!

Он возвращался, с трудом неся целую кучу банок с пивом.

– Вчера перед твоим приездом решили попить пивка, а тут такое дело – отложили, а сейчас уже не до него. – Он обвел взглядом все помещение. – Я думаю – пацаны от пива откажутся.

– Не поддержат, – согласилась я.

Мы вскрыли по банке. Попивая этот фирменный баварский напиток, я сделала Тео предложение. Он сначала удивился, а потом, осмотрев меня профессиональным взглядом, задумчиво кивнул головой.

Когда мы распивали вторую банку, то в общем уже обсудили концепцию и перешли к деталям. Перед третьей банкой Тео организовал небольшое сооружение и, достаточно выматерившись, отыскал необходимый инструмент. Посвятив третий заход по пиву богине удачи, я, швырнув банку в стену, сняла с себя верхнюю одежду – ну не было в этом подвале всех необходимых условий! – и села в импровизированное кресло. Тео, посерьзнев взглядом, заработал надо мною расческой и ножницами.

Почти через час он закончил с моей стрижкой, потупил взор и доложил:

– Готово, майн фрау!

Я взглянула на него: хотелось сразу же, до зеркала определить качество работы хотя бы по глазам маэстро. Не получилось: спрятал взгляд, зараза.

Я встала и подошла к зеркалу, висевшему на стене.

В зеркале отразилась высокая девушка с замечательной фигурой – это вам не Клаудиа Шиффер: нет профессиональной скованности в движении плеча, шея смотрится гораздо лучше, живот, бюст – о чем вообще говорить?!

Венчала все это великолепное изящество очень короткая стрижка, не скрывающая красивых линий головы. Удлиненные виски придавали необходимую изюминку всему образу. Последний штрих, так сказать.

А Тео уже колдовал над пакетиками с краской.

– Ты уж мне дай такую, чтоб не слизнулась после первого же душа, – немного обеспокоенно сказала я, вспомнив, как сам он сменил окрас после ванной у Зигрид.

– Не боись, все будет тип-топ, – ответил он, – вот эту возьми и еще… – он внимательно перечитал аннотацию, – вот эти тоже нормальные.

В грязном умывальнике с условной дверью я занялась прикладной живописью.

Предыдущие занятия ею сделали меня блондинкой, но прошло уже какое-то время, волосы отросли, и масть моя стала пегой. Я же поставила себе целью не просто исправить положение, а полностью сменить имидж.

После часа творческих мук и кратких припадков малодушных сожалений я завершила превращение: волосы мои приобрели интенсивный морковный цвет.

Тео я обнаружила не сразу: он сидел на полу, прислонившись к ножке бильярда. Не сдержав душевных порывов, он посчитал для себя желательным немножко прибалдеть. Чем и занялся влегкую. Заметив меня, счастливо улыбнулся и мечтательно произнес:

– Я вижу, волосы твои такие красные-красные. У тебя на голове пожар или осень?

– Что ты имеешь в виду, намекая на осень? – Я заподозрила в его словах какую-то глупую шутку. – Я действительно покрасилась в красный цвет. Тебе нравится?

Тео улыбнулся и не ответил.

– Между прочим, я это сделала из-за тебя: подарил бы мне туфли приличного цвета, и я сейчас выглядела бы по-другому.

Тео кивнул.

– Ганц алляйн! Все равно. Красная, желтая, зеленая.

Он хотел, наверное, сказать что-то еще, но опустил голову, и я почувствовала, что он уже где-то не здесь.

Я вновь оделась и отправилась гулять по этому району. Собирать впечатления.

* * *

До самого вечера я бродила по Зольну, отдыхала на лавочках, раз посидела даже в маленьком кафе. На его вывеске был изображен веселый поросенок. Больше часа пробродила я по закоулкам вокруг шале. Очень незаметно было, что в нем кто-то сейчас проживал. Когда, уставшая, я вернулась в подвал, добрая половина моих боевых товарищей уже находилась в почти ясном сознании. Вот только они совсем не были похожи своим поведением на резвых рокеров – слишком плавные.

Сперва меня не узнали и даже проявили некоторое неудовольствие, почти незаметное. Очень милые ребята. Тео и Вовик обнаружились за игрой в карты, вместо стола они использовали живот симпатичного латиноамериканца – тот еще и не думал приходить в сознание. Оба игрока ругали и Россию, и Германию. Причем играли в крап, а запивали его пивом.

– А, это ты, Тань! – кивнул мне Тео и снова уткнулся в карты.

Вовик растерянно посмотрел на меня, затем на Тео, потом снова на меня.

– Я это, я – не сомневайся. А ты, я вижу, здесь прижился? – Я погладила его по коротко стриженной голове. Прически у нас были почти одинаковыми, но в его – не было изюминки.

– А мне теперь деваться некуда, – хмуро ответил Вовик, – принес тебя черт на мою голову.

Я присела с ними рядом на корточки и в следующий расклад приняла участие в игре.

Вовик ничего нового добавить про Клауса мне не смог.

Мы играли до глубокой ночи, Тео проиграл мне десять тысяч марок, которых у него не было, а Вовик – двадцать пять.

Когда игра уже осточертела всем, я предложила им небольшой турпоходик. Парни переглянулись и согласились.

Перед выходом возник небольшой спор. Тео начал канючить, что нужно взять мотоциклы, мол, это повышает мобильность и возможности для маневра. Короче говоря: лень ему было идти пешком.

Вовик – тоже мне рокер! – несколько часов только покатавшийся, тоже успел вдруг облениться и поддержал Тео очень активно. Сначала мне захотелось разругаться, потом я подумала, что, возможно, причина такого упорства Тео всего-навсего в том, что ему снова хочется почувствовать меня у себя за спиною, и я смягчилась.

Ребята приготовились твердо защищать свое мнение, а увидев, что я махнула рукой, застеснялись и стали мне предлагаться в пешеходные попутчики. Но теперь уже я была непреклонна. Взобравшись на два мотоцикла: Тео подогнал мне свой, а Вовик схватил с земли первый же попавшийся, мы выехали на дорогу и покатили в сторону шале. Фары не включали.

Два ярко освещенных окна маячили нам уже издали – надо было еще решить: везение это или неудача. Будущее покажет.

Мы объехали вокруг шале и оставили своих рыкающих зверей сзади, где через десяток метров от заборчика темнела то ли редкая поросль сада, то ли сохранившийся островок погибшего леса.

Перемахнув через ограду, мы подошли к дому. С этой стороны все его окна были темными. Огромные ворота, распахивающие необозримое нутро здания, были заколочены и не открывались очень давно.

Когда-то через них загоняли скот.

На жилые второй и третий этажи можно было попасть и через них, и через парадную дверь, находящуюся с противоположной стороны.

Проходя вдоль стены, повернув за угол, я старалась осматривать высоко сделанные над землей окна, но, похоже, все они были закрыты.

Перед высоким крыльцом шале стояли две машины. Вокруг – тишина.

Мы подошли ближе. Один автомобиль оказался знакомым мне красным «БМВ», другой – той же модели, но темно-зеленым.

– Ну что, парни, – шепотом сказал Тео, – ловить нечего, хозяева дома, нужно сваливать.

Вовик кивнул.

– Я хочу знать, кому принадлежит темный «БМВ», – твердо сказала я.

– А кому красный – знаешь? – Тео не хотелось лезть в обитаемое помещение.

– Красный – хозяйкин. Принцесса Эва фон дер… а дальше я забыла. Она приложила руку к тому, чтобы на нас с Зигрид здесь напали четверо… – Я помялась.

– Не знаю такой бабы, – хмуро высказался Вовик, – Толян сказал, что Клаус дает возможность бабки заработать. А эта твоя принцесса – молоденькая? – вдруг заинтересовался он.

– Лет пятидесяти, но очень хорошо сохранилась.

– Тогда вообще не вижу смысла идти. – Вовик сплюнул себе под ноги и засунул руки в карманы. Очевидно, эта позиция означала абсолютную непреклонность.

– Как хотите, ребята.

Я пожала плечами, легко поднявшись по ступенькам, подошла к входной двери и, приложив к ней ухо, прислушалась. Тихо. Попыталась дверь приотворить – она подалась. Я тянула ее на себя осторожно и медленно, чтобы не скрипнула. Когда щель образовалась достаточная для того, чтобы мне проскользнуть вовнутрь, я это и сделала.

Сзади послышались шаркающие шаги и недовольное сопение: оба мои кавалера, наверно, испугавшись остаться на темной улице, решили, что со мною им будет безопаснее.

Я оглянулась и приложила палец к губам: понятно, что они мною недовольны, но зачем же так по-детски себя вести?

Вокруг было не темно, а сумеречно, как и в прошлый мой визит сюда. Блики лунного света так же лежали на стенах и полу.

Уверенно пошла я по направлению к лестнице, положив руку на перила, оглянулась и – неприятно накатили воспоминания.

Мы встретились глазами с Вовиком, и оба отвернулись – было от чего.

Стараясь наступать на края ступенек – так тише шаги и выше шанс, что не будет скрипа, мы поднялись на второй этаж.

Я поманила Вовика рукой. Он подошел.

– Здесь должна быть вторая лестница. Правильно?

Пожав плечами, Вовик нехотя прошептал:

– А я откуда знаю? Я и не поднимался в прошлый раз. Должна быть, наверное. Или лифт, – попытался пошутить он.

Мы с Тео даже не улыбнулись.

В шале было тихо. Один раз послышался какой-то звук из темных коридоров, но здесь, вполне возможно, могли быть и крысы.

Мы прислушивались: звуки больше не повторились. Начали подниматься на третий этаж. Выше – только чердак. Я достала пистолет. Второй я отдала Тео еще в подвале. Он давно держал его в руке и хмуро поглядывал по сторонам. Честно говоря, неприятно было. Упадет какая-нибудь мерзость с потолка на голову, и терпи тут ее ползанья.

На площадке третьего этажа дверь была открыта, и мы спокойно прошли в коридор.

Тут же слева увидели полоску света, выливавшуюся из-под двери нужного нам помещения. Я прислушалась: ни звука. Посмотрела на своих спутников: они сейчас явно предпочли бы ворваться в эту дверь с криком и стрельбой, чем стоять здесь и ждать неизвестно чего.

Тео толкнул Вовика в бок локтем.

– Чего тебе? – недовольно спросил тот.

– Ты знаешь, – Тео зашептал нарочито испуганно и стал озираться по сторонам, – говорят, что, если привидение давно живет в каком-то доме, оно бывает очень недовольно, когда приходят чужие…

– Да пошел ты!.. – Вовик отошел на шаг, задел ногой за слегка приподнятую доску пола и, протанцевав с пару секунд на месте, рухнул на пол. Тео, бросившийся ему на помощь, схватил Вовика за рукав, но тоже не удержался – слишком уж резко тот пошел вниз.

Я оставила их разбираться, как сами знают, распахнула дверь и влетела туда, задрав к потолку пистолет.

– Хенде хох! – проорала я известнейшее с детства выражение, упала на пол на правый бок, перекатилась на диван, снова вскочила.

Этот эквилибр длился совсем недолго, но глаза мои успели привыкнуть к яркому свету. Я стояла у стены, рядом с окном, второе было дальше справа. Комната оказалась почти квадратной, с высоким потолком. С потолка свисала современная люстра на пять рожков. Посередине на ковре стоял журнальный столик, на нем открытая бутылка коньяка и два бокала.

Телевизор на тумбе у соседней стены, три дивана, выстроившиеся буквой П вокруг ковра, сервант и рядом с ним – еще одна дверь.

Вот и весь интерьер этого гнездышка. Я в три прыжка пересекла комнату и, пнув ту, вторую, дверь, ткнулась пистолетом в ее темень. Туалет.

Я снова оглянулась. Никого нет. В комнату ввалились Тео с Вовиком, оба имели многообещающий вид.

Я убрала пистолет и, подойдя к столу, нагнулась над ним.

Очень недавно ушли те, кто был здесь. Разминуться мы не могли… Дверь в комнату с треском захлопнулась, и за нею послышались чьи-то быстрые шаги.

Я подбежала и ударила ее плечом.

Ага, сейчас… Дверь была старой, как и весь дом, высокой и толстой – я заметила это, когда распахивала ее.

– Вот козлы, – выругался Вовик, – как они нас?

Я почувствовала себя посрамленной. Рядом с домом послышался звук работающего двигателя.

– Свет! – крикнула я и подбежала к окну. Кто-то выключил свет, и я увидела, как от шале отъезжает один из «БМВ». Вскочив на подоконник и прижавшись лицом к стеклу, я заметила хвост второй машины, стоящей у крыльца.

– Значит, уехала темная, а красная осталась, – пробормотала я.

Сзади раздался грохот.

– Что там? – Я не обернулась, следя за отъезжающим «БМВ». Салон был темным – никак не разглядеть, кто там за рулем и сколько их. Но я стояла, надеясь… Может, встречный автомобиль фарами осветит.

– Это я споткнулся об диван, – послышался сконфуженный голос Тео.

«БМВ» скрылся из поля зрения, я, присев на подоконнике, повернулась спиной к окну и спрыгнула на пол.

– Может быть, включите свет? – спросила я.

Кто-то зашлепал ладонями по стене, свет зажегся.

Вовик стоял у двери и щурился на меня. Тео видно не было.

Я сделала шаг вперед и обнаружила его. Он лежал на животе рядом с диваном, что-то шептал и гладил двумя руками…

– Э! У тебя крыша съехала? – заботливо поинтересовалась я.

Тео вздрогнул, поднял голову и посмотрел на меня с изумлением, затем медленно опустил глаза. Двумя ладонями он держал женскую руку, гладя ее тонкие пальчики. Рука высовывалась из-под дивана.

Дико заорав, Тео вскочил, матерясь и отплевываясь. Я схватила диван за боковинку и дернула его в сторону.

* * *

На полу лежал труп фрау Эвы фон дер… уже не важно, как там дальше. Она была одета в строгий деловой костюм темно-синего цвета. Голова неудобно повернута набок. На шее – несколько темных пятен. Изящная туфля с правой ноги слетела и валялась рядом.

– Ребята, нужно бежать, у нас – секунды!

Я смахнула с журнального столика все, что на нем стояло.

– Помогите! Что же вы?!

Подбежали ребята, вместе мы, схватив стол, как таран, разбежавшись, ударили им в дверь. Где там! Даже не шелохнулась.

– Давайте, давайте! – Я оставила их и осмотрелась. Что же делать?

Выключила свет и подскочила к окну. Пока Тео с Вовиком безуспешно бились, я, дергая за ручки, сумела отворить огромное окно. Стекла дребезжали, когда створки открылись и, тяжело раскачиваясь, разошлись в стороны.

Выглянула наружу и присвистнула: метров десять-двенадцать.

– Что там у вас?

– А ничего! – Голос у Тео был злым, запыхавшимся. – Поленом, что ли, припер, сука.

– Открой, падла! – Вовик озверел и колотил в дверь отломанной ножкой от стола.

Я высунулась в окно. Справа, из наружной стены, торчал, вделанный в брус фахверка, мощный металлический крюк. Я вспомнила рассказы Зигрид о том, что еще в прошлом веке с помощью таких крюков и системы блоков было принято затаскивать мебель в здания.

– Тихо, ребятки! Слушай меня! – Идея была очевидной, но как ее воплотить? Я мысленно обвела взглядом всю комнату.

– Что еще, Тань? – Тео подошел ближе.

– Ты как раз рядом с буфетом, посмотри, у него в нижних ящиках должно быть постельное белье.

Послышался тихий звон посуды и стук дверок.

– Есть!

Тео выдернул аккуратно свернутые простыни, одну, встряхнув, раскинул, дернул. Раздался легкий треск. Тео рванул вторую.

– Одноразовые, мать их!.. – Он принялся ругаться на двух языках.

– Ну что, повяжут, братва. Возьмут тепленькими при готовом трупе и по пятерке припаяют. – Вовик начал прикуривать.

– В унитаз ее смыть! Порезать и смыть! – Тео просто перестал соображать от неожиданной пиковости ситуации.

– Не успеешь замести все следы. Лучше снимай штаны. И ты, Вовик, тоже. Быстрее! – Я резким движением дернула свою одежду.

Секундную тишину нарушила последовавшая реакция парней.

– А что, в натуре! Когда еще дадут потрахаться! – одобрил Вовик, взвизгнул «молнией» на гульфике и потащил свои брюки вниз.

– Таня, – тихо сказал Тео, – ты сошла с ума?

Он подошел ближе и стал всматриваться в меня, стараясь разглядеть выражение лица.

– Это вы оба сошли! Сейчас приедет полиция, а у вас все мысли только о трахе, идиоты. Мы из одежды сделаем веревку и спустимся. Давайте же быстрее!

* * *

Намоченные под краном брюки, куртки, майки и мой славненький гардероб были связаны крепкими узлами – мочили именно для крепости. Я, не доверяя никому, сама подтянула и накинула на кованый крюк начало нашего смешного каната. Внешний вид наш, разумеется, заставлял думать о цирке или о сумасшедшем доме: два парня и дама, все в обуви и в белье. У меня и у Тео – пистолеты, у Вовика – все наши сигареты, зажигалки и два ключа от мотоциклов. Я полезла первой, отдав приказ вытереть простынями все ручки на дверях и окнах и крышку стола.

– Ножку не забудьте протереть, Вовик, слышишь? – шепотом крикнула я напоследок и, уцепившись за крюк, обхватила ногами узлы каната и начала спускаться вниз. И ткань, и узлы – держали. Миновав окно второго этажа, я услышала вдали вой полицейской сирены. Канат заканчивался примерно на середине первого этажа, качнувшись в раздумье один раз – время дорого, я прыгнула.

Повезло: земля оказалась мягкой. Я очень удачно приземлилась на ноги, упала на руки, быстро вскочила и негромко скомандовала:

– Кто следующий? Э! Лезьте!

Кто-то полез. Через несколько секунд на землю рядом со мною свалился Тео, ему повезло меньше – подвернул ногу. Хромая, он отковылял в сторону. Полез Вовик. Ну а ему-то повезло меньше всех. Когда он был примерно на середине каната, какой-то из узлов, устав держать на себе такие грузы, ослаб и развязался. Даже не вскрикнув – расстояние-то небольшое, не успел просто, – Вовик рухнул к нашим ногам. Сверху на него упали и наши тряпочки. Откинув их в сторону, я позвала:

– Володя! Жив?

– Похоже, все, Тань, абзац! – прошептал Тео, он держал Вовика за запястье – слушал пульс.

Я приложила пальцы к артерии на шее – пульса не было.

– Тео, дай зажигалку!

– А у него все в трусах.

– Мы все так спускались. У меня, например, пистолет все время, пока я слезала, угрожал спустить трусы – я сунула его сзади, чтоб не мешался, вот он и отвисал.

Делать нечего, зажигалку я достала, кстати, и ключи от мотоциклов тоже, кинула Тео:

– Держи!

Звук полицейской сирены был совсем рядом. Только подъезжали они с фасада шале, смотревшего на улицу. Мы-то были с другой стороны, но все равно давно пора было дергать. Тут за одно проникновение на частную территорию могут дать на всю катушку. А, как я слышала, катушка эта может растягиваться до нескольких пожизненных сроков.

Нагнувшись над лицом Вовика, я осветила его зажигалкой. Все было ясно практически с первого раза: сломана шея.

– Он мертв, – сказала я Тео и начала быстро дергать наш канат. Он бросился мне на помощь.

– Ты ствол не потерял?

– Нет, здесь он. – Тео хромал, но держался достойно.

Оглядев в последний раз все, что было видно вокруг – ничего не забыли, мы понеслись к забору. Я тащила тряпки. Тео не отставал.

Очутившись среди деревьев, начали искать наши мотоциклы. Хорошо еще, что Тео запомнил какие-то ориентиры; пошарившись и пообдиравшись, мы нашли их почти что сразу.

Я посмотрела в сторону шале. Людей видно не было, но лучики фонариков уже начали обшаривать стены дома и с тыльной стороны.

Взяв мотоциклы за рули, мы углубились в заросли. Конечно, это были не джунгли, но ночью они вполне скрывали нас с расстояния даже в пять шагов.

– Идем как можно дальше по прямой, – сказала я, – в каком направлении лучше?

Тео махнул рукой, и мы потащились. Обоим нам было нелегко. Я удерживала ком мокрого тряпья, чтобы не потерять и не навести на след, хотя следов вокруг шале сейчас – на любой вкус. Тео хромал и шел с трудом.

Мы пересекли дорогу, проходящую сквозь эти насаждения, и опять пошли через кусты.

Вторая дорога, попавшаяся нам, напоминала мне о доме – она была грунтовой.

– Поехали, хватит шагать! – сказала я.

Сейчас нам нужно было как можно дальше уйти от того места и в принципе в любом направлении, но, чтобы не пугать честных бюргеров своим видом, мы уходили также и подальше от Мюнхена. Мы завели мотоциклы и, не включая фар, поехали по этой плавно извивающейся дороге, готовясь, как только услышим впереди или сзади движущийся автомобиль, сразу же опять нырнуть в кусты. Но пока все было тихо.

Я старалась не уронить ничего из того куля, что мотался прямо передо мною, и в общем-то по сторонам смотрела не очень внимательно, положившись на Тео.

Заросли, посадки, насаждения или черт знает что стали густеть, превращаясь в настоящий лес. По крайней мере, так нам казалось – темно, а луна – это хоть и прожектор, но слабоватый для достаточного освещения.

После примерно двадцати минут движения мы выехали на берег какого-то водоема. Слева вырисовывался мост.

Мы остановились.

– Тео! Это река? – спросила я своего спутника.

– А я знаю? Ни разу тут не был, – хриплым голосом ответил он.

Мы бросили мотоциклы на землю, сели рядом и закурили.

Я почувствовала подкрадывающееся расслабление: после всех этих встрясок – реакция вполне естественная.

– Тео, как нога? – спросила негромко.

– Болит и опухла, по-моему, – ответил он, ощупывая повязку.

Я вздохнула и задумалась.

Вдруг, как мне показалось, рядом, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, послышался женский голос, молодой и беззаботный. Женщина что-то сказала, и вслед за этим я услышала всплески воды.

Мы с Тео переглянулись. Не знаю, как он, а я почувствовала себя не очень уютно. Мне сразу же вспомнилась его дурацкая шутка про привидения в шале.

Судя по вытаращенным глазам, у Тео на душе тоже стало не очень весело.

Наше замешательство длилось несколько секунд, не больше.

– Тео! – прошептала я. – А в Баварии русалки водятся?

– Сколько хочешь. А еще феи, тролли, гномы и все остальное.

Женщина заговорила снова, ей ответил вялый мужской голос. Тео дернулся, затушил сигарету о землю.

– Подожди-ка, – сказал он и, хромая, осторожно пошел на голос. Потом присел и крадучись почти пополз вперед – исчез в темноте. Я закурила вторую сигарету, закрыв огонек кулаком: раз пошли такие дела – будем маскироваться.

Зашуршали ветки – Тео вернулся.

– Там парочка, похоже, оба поддатые, у них машина, – зашептал он мне. Его рука, погуляв в стороне, легла мне на бедро.

– Чем занимаются? – Я предпочла не замечать его маневр.

– Она ему делает минет! – Тео придвинулся ближе. – Можно угнать у них машину, я посмотрел – ключи вроде на месте.

– Угнать, говоришь? – Я задумалась. – Угонять не будем – не получится.

– Почему это? – Тео возмущенно зашипел. – Ни хрена они не заметят, а когда чухнутся, уже поздно будет – тю-тю!

– Давай-ка сделаем по-другому, – сказала я и объяснила, что имею в виду.

* * *

Тео уполз снова, я, подождав от него условного сигнала, занялась нашим транспортом.

По очереди я вывела оба наших мотоцикла на мост. Сначала один, а за ним второй, сказав мне напоследок «буль-буль», нырнули в баварские воды. Я со вздохом пожалела себя: если, бросив всего лишь монетку, получаешь хороший шанс опять вернуться на это место, то, приняв в жертву двух таких мустангов, все местные боги уж постараются, чтобы я приезжала сюда снова и снова.

А мне это надо?

Вместе с мотоциклами я утопила и нашу одежду – все равно уже носить нельзя будет: повытянулось все до полнейшего безобразия.

Идя к Тео, я держала в руках лишь пистолет, мешочек с костями да разные мелочи.

Вот такой Дианой-охотницей я и вышла на полянку, где, сидя по-турецки на теплом пледе, Тео выкуривал очередную сигарету в ожидании меня.

На меня сразу уставились две пары перепуганных глаз. Еще бы! Появилось чудо из тьмы лесной: в красных туфлях, трусах, с пистолетом в руках. Тьфу!

Парень с девушкой – похожие друг на друга: оба светленькие, крепенькие, почти безо всего, со связанными за спиной руками – ерзали, стоя на земле, на коленках – муравьи и прочие гады-насекомые перли напролом по своим делам через них.

Перед неудачливой парочкой сидел Тео с пистолетом в правой руке и, сильно двигая челюстями, жевал сосиску.

– Цур цайт! – сказал он, увидев меня. – А то я уж подумал тебя искать. Кушать будешь?

Я посмотрела на дрожащих немчиков. Нет уж, на такой соблазн я не способна: помешать сексу, связать, а потом еще на их глазах слопать всю их еду!

– Ты разобрался с машиной? – спросила я.

– А чего там разбираться? Ключи торчат, все шмотки на заднем сиденье аккуратно сложены. Бензин есть, деньги – тоже.

– Ты хоть выяснил, где мы находимся?

– Это я и без них примерно знал. – Тео догрыз сосиску, тихо рыгнул и открыл банку с пивом. – Будешь?

– Нет. У них нож есть?

Тео посмотрел на меня недоуменно, затем, не сводя глаз, медленно кивнул:

– Ты думаешь – надо? Да, наверное, ты права.

Он взял левой рукой простой кухонный нож, лежащий перед ним вместе со съедобными соблазнами, и, повернув рукояткой в мою сторону, протянул.

Я внезапно обернулась: и так выглядишь дура дурой и чувствуешь себя соответственно, да еще этот фокусник заигрался в Рэмбо.

– Собирайся! – резко сказала я. – Оставишь им нож, чтобы они смогли освободиться со временем, денег на дорогу, из одежды что-нибудь.

Я подошла к машине. «Фольксваген» – не «Кадиллак», конечно, но получше мопеда будет.

Одежды было на удивление достаточно: создавалось впечатление, что наши влюбленные приехали сюда на несколько дней.

Я натянула на себя спортивный костюм, остальное – юбку, блузку и прочее – оставила для девушки.

Тео вырядился в короткие брюки, гольфы и в белую рубашку.

Я села за руль, закурила и стала его ждать.

Хромая, он подошел к парочке с ножом в руках – они застонали. Нож Тео хотел воткнуть в ствол дерева – чуть не согнул в дугу; почесал затылок и швырнул это жуткое оружие в сторону. Накрыл наших пленников пледом и начал им что-то объяснять. У меня уже и сигарета кончилась, а он все еще рассусоливал.

– Поехали, Цицерон! – позвала я его.

– Салям аллейкум, – ответил он мне, погладил девушку по щеке, убедительно взмахнул рукой, произнес: «Но пасаран!» – и заковылял к машине.

Когда он наконец сел, я завела двигатель, вырулила на грунтовку и спросила:

– Куда?

– Направо.

– И куда мы попадем? – Ну, не могу излечиться от любопытства, и все тут!

– По прямой уходим в южном направлении, на Гармиш, – деловито объяснял Тео.

Я еле сдержалась, чтобы не ударить по тормозам. Гармиш! Ну уж нет! Я там уже была!

– Здесь есть что-то вроде объездной дороги? – с ненавистью спросила я.

– Конечно! – Тео удивился моему вопросу.

– Нам нельзя удаляться от Мюнхена, мы наследили немножко. Нужно его объехать и вернуться во Фрейман. Зачем нам скитаться где-то, когда у нас здесь квартира? Правильно я говорю?

Тео пожал плечами:

– Наверно.

– Кстати, что ты так долго говорил этим ребятам?

Он тихо засмеялся, взвесил на ладони пистолет, сунул его в бардачок и объяснил:

– Я сказал, что мы – известные ливийские террористы, нас сам Каддафи послал строить в Германии исламское государство. Ты – мой командир.

– У мусульман женщина не может быть командиром, – усомнилась я.

– Правильно! – радостно подхватил Тео. – Я им сказал, что ты не настоящая женщина, а трансвестит. И зовут тебя Абдулла.

Я прямо зашипела от такого оскорбления – самое обидное, что наверняка те двое поверили в этот бред.

Не зажигая фар, на максимально допустимой скорости я вела машину на север – подальше от Гармиша и поближе к квартире Зигрид.

Хорошо бы мы приехали, а она уже дома.

* * *

Опять добрались мы до квартиры Зигрид к утру. Если судить по моим привычкам – дико рано, если по местным традициям – нормально. Короче говоря – к восьми.

«Фольксваген» нам пришлось «забыть» в Фельдмохинге. Тео очень возмущался. Он припомнил мне «Пежо», на котором я приехала в бар рокеров, – разобранный на запчасти, этот автомобиль просочился сквозь пальцы своими узлами и деталями и осел по магазинчикам в разных концах Мюнхена.

– И все с этого поимели барашка в бумажке. А ты хочешь подарить такие бабки!!!

– Я нанесла ущерб людям действиями – пусть утешатся!

Тео, схватясь за голову, ворчал и рычал всю дорогу на такси до дома Зигрид. Даже выходя из машины, он продолжал заниматься этой бесполезностью, попутно заметив, что я вообще аккуратна – зачем-то занавески на окнах спальни задернула, хотя это никому и не нужно.

Сказав, он резко замолчал. Мы уставились друг на друга, затем медленно повернулись лицами к тому окну.

Нежненького оттенка розовые шторы были плотно сдвинуты друг к другу, так что, если за ними и горел свет, определить – невозможно.

– Что делать будем? – тихо спросил Тео и забегал глазами по сторонам. – Пока угроз не вижу.

– Поздно спохватились, – сказала я, обругав себя за расслабленность, – кому нужно, нас уже сосчитал и оценил. Пошли, если хочешь, но имей в виду: может быть жарковато.

– Это хорошо, – бодро поддержал он мое предложение, – если на нас нападут, то полиция не поверит в нашу причастность к убийству этой бабки.

– Почему же? – Меня заинтересовал ход его мыслей.

– Как же мы можем быть убийцами, если нас самих чуть не убили?

Я внимательно посмотрела на него: перенапрягся, что ли?

По лестнице мы поднимались медленно и осторожно, прислушиваясь к каждому тишайшему шороху. Я была спокойна, но сосредоточенна: в одно из мгновений чуть не пристрелила обычную серую кошку, вынырнувшую бог весть откуда и громко мяукнувшую. Повернувшись в ее сторону, я только в самую последнюю секунду сумела как-то не нажать на спусковой крючок – вздохнула и опустила пистолет, пережидая сердцебиение. Не поспи всю ночь, проведи ее бурно, а потом с утра ожидай нападения с неизвестной стороны – так и кондратий обнимет.

Тео, подрассчитав, пнул кошку, подцепив ее носком кроссовки снизу вверх. Ударившись о перила, она, сделав сальто-мортале, исчезла где-то внизу.

– Вот поганка! – обозвал Тео невинную животину. – Ей трахаться приспичило, а нам с тобою – сплошная нервотрепка.

Дверь в квартиру Зигрид была заперта. До ближайших соседей на третьем этаже – два лестничных пролета.

– Стой здесь и звони в дверь, – прошептала я на ухо Тео, – если откроют, придумай что-нибудь. Например, скажи, что ты таксист, приехал по вызову.

– Это ты зря, – так же шепотом ответил он. – А если им такси нужно?

Я посмотрела вдоль по лестнице вверх. Не хочется открывать спину неизвестно кому.

– Придумай что-нибудь, – отмахнулась я, – скажи, макулатуру собираешь.

Прижимаясь к стене, стараясь чуть ли не ползти по ней, я, ступая на носочках, легкими прыжками понеслась вверх. Вплоть до самого входа на чердак лестница была пуста.

Быстро возвратилась назад.

Тео у двери не оказалось. Распахнутая полностью дверь открывала вид на всю квартиру сразу.

Может, кому и нравятся сюрпризы – мне нет.

Я еще раз огляделась. Перехватила пистолет удобнее: оперлась кистью правой руки, держащей рукоятку, в ладонь левой руки и резкими зигзагами заскочила в квартиру.

В коридоре и холле не было никого. На кухне послышалось шевеление. Влетев туда двумя прыжками, я чуть не сплюнула от досады: Тео, присев на корточки у холодильника, доставал оттуда банки.

– Ты как вошел? – спросила я.

Он встал, прижимая к груди французские равиоли. Ногой закрыл дверцу холодильника.

– Набрал код и вошел – ты же в прошлый раз не закрывалась, я видел и запомнил. Эти равиоли – жалкое подобие наших пельменей, – перешел он на другую тему, – но, когда жрать хочется…

Я, не дослушав его, вышла и заглянула в спальню. Квартира до нашего прихода была пуста, но в ней явно кто-то побывал и даже не позаботился о том, чтобы скрыть следы. Это могла быть Зигрид, при условии, что ей удалось вырваться от Клауса, тогда сейчас она может находиться только в полиции и давать показания, потому что следов паники в квартире не видно. А если Клаус жив, то она не паниковать никак не может. Значит, чувствует себя под защитой. Или это может быть сам Клаус, что более вероятно. Ему-то опасаться точно нечего – Зигрид живет одна, гости у нее очень редки, кроме меня, такой уставшей и немытой.

Я встала перед зеркалом. Милый морковный цвет волос и длинные височки требовали огромных колец в уши и зеленого цвета глаз. Сделаем.

Вернулась в коридор, заперла входную дверь. Тео, напевая что-то знакомое, уже раскладывал вилки на столе.

– Планы будут такие… – начала я.

– Жрать! – резко ответил он.

Я присела за стол.

– Устроим засаду. Если до завтрашнего утра сюда никто не сунется, то я пойду в самое логово.

Тео раскладывал еду и кивал.

– Это опасно, Тео, кивать не надо. Придется все делать по очереди, чтобы нас не застали врасплох. Если не хочешь меня оставлять, то придется подчиниться этим правилам.

Он сунул мне вилку в руку, пододвинул тарелку, посмотрел как на дурочку.

– Все я понял. Все. – Тео подцепил равиоли, сунул в рот и начал жевать. – В туалет – по очереди, в ванную – по очереди. Слушай, а спать тоже по очереди? Ночью вряд ли сюда полезут: слишком уж по-хозяйски тут они себя вели – те же равиоли, занавески. Или ты просто боишься со мною спать? В прошлый раз вроде не пугалась.

Я посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь сосредоточиться, потом хмыкнула и рассмеялась:

– Глупости говоришь. Я заметила, что энуреза у тебя нет, а больше ничем ты меня напугать не сможешь.

* * *

Гостей бог не послал. Поэтому удалось и отдохнуть, и подготовиться к другим подвигам. Вечером, посадив Тео за телефон, я сумела вычислить номер герра Найдлина, живущего в Аллахе – приятном пригороде Мюнхена.

Позвонила ему сама в приличное время – около десяти вечера – и договорилась о встрече на завтра в десять.

Макс Иванович очень любезно согласился принять привет от любимого племянника Жорика Цеперухо и поговорить о моих затруднениях.

Утром я со вкусом сделала зарядку, пока Тео хозяйничал, затем с особым художественным рвением сотворила макияж.

Тео стал проситься со мною – но как, скажите, пожалуйста, я смогу объяснить наличие у себя такого хорошего знакомого, который меня везде сопровождает? Я же в Мюнхене в первый раз.

– Скажешь, что я русский и приехал вместе с тобою! Брат!

– Жорик знает, что у меня братьев нет, а с ним наверняка уже созвонились.

– Жених!

– Еще чего!

Тео присел на колени рядом со мною, жалобно заглянул в глаза.

– Студент-практикант, – тихо протянул он, сложив ладошки, как буддист.

В эти ладошки я сунула ему косметичку, встала и пошла на кухню:

– Студент! Что у нас на завтрак? Опять равиоли?

– Яичница с салатом из свеклы. Полезно для здоровья.

После завтрака мы договорились о том, что к Найдлину я иду одна, а потом Тео будет прикрывать меня на расстоянии, заодно и посмотрит, нет ли слежки.

Прослушав по радио новости, в том числе одну особенно жуткую – о нападении исламских террористов на молодую пару, отдыхающую на природе, мы вышли из квартиры, тщательно заметя свои следы.

Гадальные кости, брошенные на дорожку, дружески посоветовали не ловить ворон ртом: 8+18+27 – «Существует опасность обмануться в своих ожиданиях».

Пока я еще могла предполагать, что Макс Иванович окажется честным предпринимателем, никак не связанным ни с мафией, ни с «Нахтфогелем».

Однако, пока мы ехали в Аллах на такси, я заглянула все-таки в пару мест – в одном из них с помощью контактных линз я сменила цвет глаз, в другом приобрела вот такенные подвесы на уши!

Самым сложным оказалось сменить походку и не вертеть быстро головой, а то мои украшения начинали раскачиваться в разных направлениях и в противофазе. Очень странное ощущение. Кажется, что голова остается на месте, а все, что ниже ее, начинает кружиться. Головокружение наоборот.

Остановив такси за два квартала до дома Найдлина, мы вышли, и я дала своему студенту-практиканту последние указания. Он приземлился в кафе, а я отправилась дальше пешком.

Макс Иванович жил в двухэтажном белом доме с красной черепичной крышей. Гараж на два автомобиля располагался слева.

Дом стоял метров за тридцать в глубь от высокого решетчатого забора. В общем, он был почти таким же, как и все остальные на этой улице. За исключением нескольких мелочей. Мелочь первая: у калитки с той стороны маялся от скуки детина с детским лицом и плечами Шварценеггера.

– Хай! – произнесла я, подходя ближе.

Парень сфокусировал на мне бесцветные глаза и промолчал. Он старательно жевал резинку, и это ну никак не могло отвлечь его на беседу.

Такого фокуса я не ожидала. Мне почему-то казалось, что после ответа на мое приветствие я сразу же определю земляка и попрошу передать о моем прибытии хозяину. А если этот охранник – немец?

Тут подбежала мелочь под вторым номером. Точнее, их подбежали две – две мерзкие суки-доберманши. Выкатив темные глазищи, они застыли на месте, расставив тонкие, несоразмерно широким туловищам, лапы.

Охранник продолжал смотреть на меня без всякого выражения и механически жевать.

Я откашлялась и неожиданно произнесла:

– Их вилль герр Найдлин. Майне наме ист Татьяна Иванова.

Охранник медленно кивнул, посмотрел на собак и рявкнул:

– Зитц!

Суки сели и открыли рты, вывалив языки.

«Все-таки немец», – подумала я.

Невозмутимое жвачное открыло мне калитку и сказало:

– Проходи, если Иванова.

Я вздохнула: все-таки – русский, вот я и обманулась в своих ожиданиях.

С этими костями всегда так: сначала они предупредят, потом лоханешься и только после этого уже понимаешь, о чем, собственно, речь.

Я прошла за калитку, она за мной закрылась. Собачки повели носами в мою сторону, и пасти у них стали слюнявыми.

– Вон дверь, видишь? Туда иди, – медленно сказал мне охранник и зевнул.

Майн Гот! Неужели старею? Мужики смотрят на меня и зевают!

В нелирическом расположении духа по мощеной дорожке я прошла к дому.

Застекленная дверь подалась сразу, и я вошла через небольшую прихожую в зал с потолком, идущим до стропил крыши.

В центре зала из стены выступал высокий камин со всеми атрибутами: часами, щипцами, решеткой и мраморной плитой на полу. Слева и справа от него к стенам жались кожаные диванчики. В углу – телевизор на тумбе. В центре зеркальный стол со стеклянной столешницей. Вокруг него – стулья.

Я остановилась при входе в зал, ожидая продолжения. Со второго этажа по лестнице, идущей через стену напротив камина, спустился мужчина лет пятидесяти. Очень среднего роста, местами плешивый, с крючковатым носом.

Темно-синий костюм и перстень с бриллиантом на мизинце.

– Здравствуйте, вы ко мне? – улыбаясь, спросил Найдлин голосом, не выражающим никаких эмоций.

Я счастливо улыбнулась и нежно ответила:

– Здравствуйте, если вы господин Найдлин, то я к вам. Меня зовут Таня Иванова. – И я протянула руку.

Мгновение помедлив, Макс Иванович пожал ее.

Мы присели к столу. Горничная – высокая блондинка в очень короткой юбке – принесла кофе и печенье.

Макс Иванович разговаривал со мной, почти не поднимая глаз. Он выглядел слишком солидно, чтобы я заподозрила его в желании внимательно рассмотреть мои колени сквозь толстое стекло, лежащее на лакированных столбах. Хотя мог бы посадить меня и рядом с собой, а не так – почти напротив.

Я рассказала о жизни в России, в Тарасове, в частности, о Жорике Цеперухо – его племяннике и моем хорошем приятеле, и о том, как Жорик просто потряс меня тем, что стал графом – как его? – Цуппельман, что ли? Не помню.

– Макс Иванович! Я как услышала про это, мне так самой захотелось стать графиней!

На этой фразе герр Найдлин поднял глаза. Поняв, что он подумал, я тут же пояснила самым сюсюкающим голосом, на который была только способна:

– Или хотя бы баронессой!

– А вы, Таня, чем занимаетесь в этой жизни? – спросил Макс Иванович.

– Вы про деньги? – занедоумевала я. – Жорик мне примерно сказал, сколько это стоит. Деньги я найду, мне бы титул, а, Макс Иванович?

Снова появилась горничная, неся в руках радиотелефон. Что-то пошептав своему шефу, она передала ему трубку.

– На ловца и зверь бежит, – опять улыбнулся Найдлин. – Георгий звонит, соскучился по дяде, малыш. Не хотите его удивить, Таня?

– Давайте, конечно! – обрадовалась я.

Из сюсюкающей девочки я моментально превратилась в стервозную фурию. Во-первых, без моего обычного командно-требовательного тона Жорик меня попросту не узнал бы, а во-вторых, ничто так не подтверждает хороших личных отношений между мужчиной и женщиной (с точки зрения постороннего слушателя), как громкий женский голос и тихий мужской во время общего разговора.

– Жорик! Это ты? – спросила я трубку с тайной угрозой в интонации, и трубка в ответ растерянно ойкнула:

– Танька? А ты… А куда… Ты где?

– Да вот, в гостях у твоего дяди, в его чудном доме. Ты мне лучше скажи: разве я заслужила такое отношение к себе? А еще друг называется! Просто швайн, вот ты кто после этого.

А все равно он был пьян тогда до потери соображанса, и если что и и помнит, то только бессвязными сценами. Удар, конечно, ниже пояса, но если я ему подливала, то пить-то уж он был совершенно не обязан. Сам захотел.

– Ты про «Словакию»? – неуверенно спросил Жорик.

Ага! Сомнения остались! Разовьем их сейчас до масштабов космических.

– А про что же еще? Помнишь подружку мою из Ляповки? Она теперь из своего подворья нос высунуть боится. Я ее видела после того пару раз – сидит, прячется и говорит, что в городе все охальники окаянные. Разве так можно, Жорик?

Последнюю фразу я почти проворковала. Как и ожидалось, Жорик начал распускать хвост.

– Хе-хе-хе! А она-то что хотела? Ты же меня знаешь, любой… мне проще дать, чем объяснить, почему это делать не хочется. А раз дала – раскручу на полную программу. Никуда не денешься. Одна ты все выскальзываешь, – закончил он осторожно.

– Просто ты меня боишься, – засмеялась я, – ну ладно: вернусь, поговорим.

– Договоримся? Ты сказала: договоримся? – Зная, что между нами несколько дней пути, Жорик решился пошутить с намеком.

Чуть-чуть.

– Я сказала: поговорим, – отрезала я. – Передаю трубку Максу Ивановичу.

Найдлин взял, извинился и отошел с трубкой в другой конец зала. Сделал знак горничной, она включила телевизор и подошла к столу – подлить кофе. После чего отошла к лестнице и встала там, спрятав руки под фартук. Я быстро оглядела ее. На телохранителя не похожа: совершенно негибкая, просто телка для пользования. Причем непродолжительного. Скучная.

Макс Иванович недолго побубнил по телефону. Не успела я насладиться досыта каким-то красивым фильмом про любовь на экзотическом острове, он отдал трубку горничной и снова подсел к столу. Я сидела, положив ногу на ногу, качала туфлей и кушала печенье. Интересно, нравится ему моя прическа?

Макс Иванович заговорил, и в его голосе впервые мелькнуло что-то человеческое:

– Что ж, Танечка, ничего, что я называю вас так? По-стариковски, уж…

– Что вы, что вы, Макс Иванович! – Я сделала ладонями движение, как экстрасенс, джуновское такое, успокаивающее. – Не надо себя старить, прыткие сопляки нравятся только девочкам и бабушкам…

Мы рассмеялись.

– Спасибо. Я дам вам сейчас визитку, съездите по этому адресу в одну фирму. Я предварительно им позвоню. Они помогут решить ваш вопрос. Вы где остановились?

– У подружки, во Фреймане. Она – литературовед, мы с ней познакомились в Тарасове на конгрессе поволжских немцев.

Найдлин встал. Я тоже.

– Если у вас возникнут проблемы любого плана и уровня – обращайтесь.

– Спасибо, Макс Иванович! Но так хочется жить без проблем!

Он развел руками, затем вынул из кармана блокнот, порылся в нем и протянул мне бумажку. Немецкого языка я не знаю, но читаю почти свободно.

«Зейдлин и Гальперин» – вот что там было написано.

* * *

Тео, по его словам, выхлебал десять чашек кофе, пока ждал меня. Не потому, что я долго отсутствовала, а потому, что он очень нервничал.

– Теперь домой? – спросил он с надеждой, и в животе у него громко заурчало.

– Не-а, – бодро ответила я, – едем к Фрауэнкирхе.

Он скорчил недовольную рожу.

– Потянуло на достопримечательности? Хочешь, я тебе набор открыток куплю? Поехали домой, а?

– Я сейчас еду в адвокатскую фирму, где мне будут предлагать интересные вещи: щиты, гербы и короны, девизы и титулы. Здорово?

– Утильсырье, – мрачно отозвался Тео. – Ну, поехали, чего уж там.

Адвокатская контора «Зейдлин и Гальперин» располагалась на третьем этаже очень приличного делового здания тридцатых годов.

Девушке-секретарше я на своем изысканном немецком языке объяснила, что мне нужен господин Гальперин – как было указано в карточке. Девушка этим не удовлетворилась и задала какой-то вопрос – вот так из-за абстрактного любопытства страдают конкретные люди. Я с тоской посмотрела на потолок и стала объяснять, что вот только что гостила я у герра Найдлина… докончить мне не дали.

На слово «Найдлин» моментально отворилась дверь справа от секретарши, и из-за нее бодренько так выскочил сухонький старичок.

– Ай-яй-яй! Вы – госпожа Иванова? Очень-очень рад. Макс Иванович звонил, очень вас рекомендовал. Машенька! Сделай же нам чайку!

Фройляйн секретарша, оказавшаяся всего лишь Машенькой, а не Марихен, лениво встала, нагло посмотрела на меня и пошла, независимо поигрывая попой.

– Гальперин Степан Семеныч, – представился старичок, – а вы, простите – Татьяна, э…

– Что вы, Степан Семенович! – Я глубоко глянула ему в глаза. – Просто Таня, просто.

– Хорошо, хорошо! – Гальперин заволновался и, неуклюже помахав рукой в сторону кабинета, неуверенно пригласил: – Прошу, прошу, э… Таня? Где же чай? Где же чай?!! Проходите же, пожалуйста. Ну, вот и хорошо. Присаживайтесь вот сюда, вот. Удобно? Ну и хорошо. Ну и… Нет, я лучше вот здесь сяду, а то там – как на лестнице, у вас настолько короткая юбка, пардон, платье. Да-с! Итак: чем мы можем быть вам полезны, многоуважаемая мадемуазель Иванова?

Я утонула в мягчайшем кресле. Колени задрались почти к носу, а нос – как рубль: упал и застыл на бывшем уровне пупка или чуть ниже.

В соседнем кресле справа устроился господин Гальперин.

Появилась Машенька, везя перед собою сервировочный столик. Кроме двух чашек чая, на столике стояло еще блюдце с двумя дольками лимона. Я поняла, что сахар вреден, и не стала задавать лишних вопросов.

– В общих чертах мне примерно известен ваш вопрос, но не могли бы вы поподробнее изложить его? Будьте любезны. – Несмотря на возраст, в Степане Семеновиче напрочь отсутствовала солидность. Сидел в кресле на самом краешке, ежеминутно менял положение ног, дергая головой, а руками делал движения, будто играл на гармошке.

Я изложила свою скромную просьбу. А что такого, если такая великолепная мадемуазель, как я, захотела вдруг стать баронессой? Я же не королевство себе заказываю с подданными, дворцом, гимном и почетным караулом! А ждать, когда в жизни появится настоящий барон, влюбится, предложит руку и сердце, – жизни не хватит. К тому же такой барон мне не понравится.

Господин Гальперин отнесся с большим пониманием к моим запросам, покивал головой и нажал кнопку селектора.

Вошедшей Машеньке Степан Семенович поручил поискать зеленую папку. Машенька искать не стала, просто протянула руку, вынула из шкафа и дала ему.

Гальперин отпустил ее кивком головы и начал предлагать мне различные варианты моих возможных имен.

– Бароны у нас вот где спрятаны. Слушайте, Таня, и представляйте: фон Альтенштадт, фон Дилен, фон Райзенау…

Прослушав весь список до конца, я отрицательно покачала головой.

– Вам не понравилось?

Степан Семенович взволновался, вскочил с кресла и самолично достал розовую папку.

– А вот здесь у нас прочая Европа: барон Кендал оф Хойтон, барон Пюи д’Эрмон, де Вальдес-и-Авала…

Мне не понравилось ничего. Капризная я.

Гальперин снова сел в кресло и развел руками в очередной раз.

– Голубушка, не знаю даже, что и показать вам еще. Есть родовые прозвища восточных шейхов из очень хороших кланов, есть один титул из Японии – безумно дорого, безумно! Было два, но на прошлой неделе продали бизнесмену из Казани. Сам он казах, но живет в Казани. Есть несколько хороших китайских фамилий, одна маньчжурская, но вам это вообще никак. Не знаю. Не знаю. Может, еще раз посмотрите.

Посмотрели еще раз, и опять я не сумела выбрать.

Суетливый Степан Семенович вдруг перестал суетиться, сел за стол и начал пальцами выбивать аккорды на его поверхности.

Потом решился.

– Ай, Таня, Таня, озадачили вы меня. Такая приятная девушка, и так трудно на вас угодить. Просто всю голову сломал. Вы извините меня – я вас покину ненадолго. А чтобы вам не скучно было… Маша! Развлеки, пожалуйста, нашу гостью.

Гальперин выскочил. Маша подошла, спросила подчеркнуто независимо:

– Чай еще будете?

– Нет, спасибо. – Я отвернулась в сторону и принялась рассматривать свои ногти.

Гальперин вернулся, взглянул на меня с интересом, прокашлялся:

– Выйди, Маша, выйди.

Проследив за ней и убедившись, что входная дверь заперта, он снял со стены картину. Загородив спиной стальную дверку сейфа, шесть раз проиграл простенькой мелодией кода и открыл ее.

Когда он повернулся ко мне, в руках у него был лист бумаги.

– Вот, Танечка, для вас – как для родной. Достаю из личной своей заначки, берег для особых людей. Если выберете что-нибудь из этого списка, то с оформлением вам придется подождать – не больше месяца, не волнуйтесь. У нас – гарантия. Максимум через месяц после того, как вы укажете пальчиком, получите на руки контракт.

Степан Семенович подошел и протянул мне этот лист. Там было написано:

...

«Перспективные для разработки номинации:

1. Барон фон Штейнхауфен;

2. Барон фон Левенвальд;

3. Граф фон Берляйн-Хохвиц;

4. Граф фон Сакемарк;

5. Граф фон Траубе-Остенхаузен;

6. Граф фон Орихштейн».

Я достала сигарету, Гальперин заказал пепельницу, и Маша, презрительно оттопыривая задницу, внесла небольшую пластмассовую ерундовину. Я повертела список в руках, закурила, посмотрела в потолок, по сторонам, задумчиво попускала дым вверх.

Степан Семенович молчал, но сидел в напряженной позе.

– Красивые варианты, – наконец сказала я, – а почему бы и нет? – продолжила медленнее и тише.

– Нашли что-нибудь? – Гальперин сделал движение, словно хотел вырвать список у меня из рук.

– Подождите, подождите, Степан Семенович! Здесь все так интересно, сразу и не сообразишь. А графиней стать дороже, чем баронессой?

Мало меня все это интересовало: я тянула время, заучивая фамилии наизусть. С моей-то памятью это не столь уж сложно.

– Подороже, тысяч на пятнадцать-семнадцать, но разве это существенно? Вот вы, Таня, обязательно должны стать графиней, и только графиней! – убедительно сказал Гальперин.

– Почему? – рассеянно поинтересовалась я.

– В моем понимании, а опыт у меня разносторонний, скажем, так: для баронессы вы слишком высоковаты ростом и движения у вас внешне мягкие, но с внутренней силой. Типичная графиня. Баронесса должна быть более мягкой, что ли.

– Спасибо, Степан Семенович. Вы, наверное, поэт?

– Что вы, что вы, Таня! Строчки не сочинил за всю жизнь. Я, если хотите знать, кинолог-любитель. Моя страсть – псовые борзые, я вам сейчас…

– Майн Гот! – воскликнула я, взглянув на часы. – Опять, опять опоздала! – Не было у меня желания слушать про собачек.

Я встала и протянула листок Гальперину.

– Мне это понравилось больше. Можно сделать копию? Я бы подумала на досуге, попривыкала бы к своей будущей фамилии?

Взяв в руки список, Гальперин дернул головой и всем своим видом показал, что больше не выпустит его ни за какие коврижки.

– К сожалению, к сожалению, к сожалению, моя дорогая Таня – ну, никак не могу! Увы! Так свинячат конкуренты – просто до неприличия. У одного нашего клиента подобный списочек украли – поверите ли! – украли прямо из номера гостиницы! Так теряют совесть! Так не соблюдают приличия! Увы! Не могу!

– Степан Семенович! Дайте хоть я еще раз перечитаю.

Я просмотрела снова, хотя необходимости в этом не было – уже запомнила, но нужно было убедительно показать сомнения.

– Сколько у меня есть времени для окончательного решения? – уточнила я.

– О! Сколько угодно! Скажем так: неделя. Сами понимаете – все быстро меняется, одна информация устаревает, другая появляется.

– Мне нужно будет позвонить и назвать имя, да?

Гильперин смял лицо в непередаваемое выражение.

– Лучше – лично! – медленно, с ударением произнес он и проводил меня до двери кабинета. Когда я выходила, Машенька нарочно уронила со стола ручку и доставала ее до тех пор, пока я не вышла из приемной.

Пора было возвращаться на базу, что мы с Тео и совершили. К квартире подходили, соблюдая все меры безопасности. Саперной лопаткой голову не прикрывали – врать не буду. Я заставила Тео зайти в парикмахерскую и то, что развевалось у него на голове, превратить в прическу. Затем с букетом в руках он звонил в дверь и изображал курьера, однако зрителей не оказалось, и мы просто вошли. Как обычно.

Никто не навещал эту квартиру в наше отсутствие. Я тут же отобрала у Тео цветы и направила его в магазин за едой.

Пока он шлялся, я решила посоветоваться с костями.

Они и на этот раз не удержались от совета: 35+9+22 – «Если он молчит, это, конечно, не говорит о присутствии ума, но явно доказывает отсутствие глупости».

Хлопнула дверь, вернулся Тео.

– Что купил? – крикнула я из холла.

– Консервированную свеклу с соевым соусом…

Он пустился в подробные перечисления, но я уже не слушала: расклад указывал явно не на него.

* * *

Через два дня на третий мы вместе с Тео вылетели в Гармиш. Самое интересное, что я буквально предчувствовала приступ ностальгии, что ли. Было бы с чего! Однако я с большим удовольствием снова увидела эту знакомую роковую кирху, красивейшие улочки, знакомые гостиницы и, конечно, «Альпенхоф-отель».

Мы поселились в нем, любимом, на третьем этаже в двухместном номере под именем герра и фрау Баумгарт. Тео был мною особо предупрежден, что все это ни фига не значит.

– Кстати! Насчет фига-ни-фига есть выражение в немецком языке, – тут же встрепенулся он.

– Какое же? – вяло поинтересовалась я, разглядывая себя в зеркало. Этот морковкин колер уже начинал меня бесить. Если бы не существование Клауса, знавшего меня в лицо, а сейчас дышащего где-то рядом, – давно бы сменила авангард на классику.

Тео зашел ко мне сзади и, глядя через зеркало мне в глаза, отпарировал:

– Их виль фик-фик махен зи!

– Вас ист дас?

– Это пожелание секса, высказанное в повелительном наклонении.

– У вас юношеская гиперсексуальность, но это со временем пройдет. Иди лучше поработай языком – выясни, на месте ли господин Зонненкурт.

Дорогу в полицейское управление я помнила еще с прошлого своего приезда. Тогда я не захотела рассказать этому полицейскому про рыжего русского, покушавшегося на Георга, сегодня я собиралась исправить ту давнюю ошибку и предложить за нее некоторое возмещение.

Вчерашний и позавчерашний дни были заполнены бесконечными бормотаниями Тео по телефону, а затем нашей совместной беготней по Мюнхену. Еще месяц такой галопирующей жизни, и я буду знать этот город не хуже Тарасова. Но будем надеяться, что на месяц я здесь не останусь. Хочу домой!

Только двое из списка Гальперина жили в Баварии, и лишь один из них – в Мюнхене: граф фон дер Берляйн-Хохвиц.

Чисто внешне – гадкий, мерзкий старикашка. Лицо – разморщиненное во всех направлениях. Вставная челюсть постоянно вылетает – он ее пальцем ставит на место. Граф работал управляющим в отеле «Либих» – дешевые номера, сомнительная публика. И место неприятное, и управляющий – такой же. Как выяснил Тео, этот дядя по имени Карл-Алоиз был женат пять раз, имел сына двадцати трех лет от второго брака и насмерть озлобленную против него мамашу этого сына.

Выбора у меня не было: слишком в разных местах Германии жили остальные члены упомянутой номинации – не кататься же по всему фатерланду, выбирая симпатичного дедушку!

Пришлось остановиться на Карле Алоизовиче, что я и сделала, зайдя вчера к Гальперину и пожелав стать графиней фон дер Берляйн-Хохвиц.

В результате всего этого я и сидела сейчас на металлическом стульчике перед кабинетом, в котором был чем-то очень занят герр Зонненкурт. Тео слонялся по коридору и заглядывал за каждую стеклянную перегородку – он признался, что странно чувствует себя в таком месте в роли обыкновенного посетителя.

Когда нас наконец пригласили, Тео настолько намозолил всем глаза, что на него уже нехорошими взглядами начали коситься местные обитатели. Один даже подошел и что-то спросил. По ответу Тео я поняла, что он представился переводчиком при иностранке, которой очень нужен инспектор Зонненкурт. Внимание сразу же переключилось на меня. Захотелось закурить, но в этой стране в общественных местах весьма трудно с местами для курения, к тому же очередь моя скоро подошла. Я кивнула Тео, и мы зашли в кабинет.

Господин Зонненкурт узнал меня не сразу, а может быть, и вообще не узнал, но согласился, что я – та самая русская дама, которая приходила к нему подписывать протокол минувшей зимой. Когда же я начала излагать свое дело, он довольно долго категорически отказывался соображать, о чем идет речь. Прикидывался. Хотел вытрясти из меня побольше информации, но я здорово уперлась. Мы пободались с ним с полчаса, затем устроили антракт: закурили втроем.

Покурив и подумав, он сменил тактику, сказал, что заподозрил во мне либо журналистку, либо не знает что – намекал, очевидно, на шпионаж, и стал угрожать, что откажется играть моими картами. Пришлось прибегнуть к шантажу, что очень аморально, но иногда – чертовски действенно. Я довела его до той кондиции, когда он явственно почувствовал, что с ним хотят сыграть непонятную шутку, и, потеряв терпение в общении с такой упорной обольстительницей, нажал на кнопку и вызвал помощь.

В дверях вырос молодой парень в форме. Я встала и, щелкая замочком сумочки, со вздохом сказала:

– Господин Зонненкурт! Вот уже битый час я прошу вас защитить жизнь германского гражданина от неминуемой опасности. Я не имею возможности раскрыть источник своей информации, поэтому у вас есть полное право считать меня фантазеркой или даже психически больной с маниакальным синдромом. Но давайте предположим на одну секунду, что я права, не дай бог, конечно! Я ухожу, вы выкидываете меня из памяти, а через пару недель, самое большое через месяц, в ваших сводках вы читаете о смерти Карла Берляйн-Хохвица от несчастного случая. Вы же не сможете не подумать о том, что, возможно, эта сумасшедшая иностранка была права, и мало того что вы, полицейский офицер, допустили убийство соотечественника, имеющего все права на вашу защиту, вы еще пренебрегли своим долгом и добровольно отказались от раскрытия целой цепи преступлений, которые происходят на вашей земле. Пусть этот полицейский, – я указала на забалдевшего у двери парня, – будет свидетелем моих слов. Я возвращаюсь в «Альпенхоф-отель» и пробуду там еще сутки. До свидания. Пошли, Тео.

Самое смешное, что мне действительно дали уйти. Я бы на месте этого инспектора, если меня нельзя задержать, попыталась хотя бы лишить меня Тео. Впрочем, о чем я говорю?! Я бы просто не оказалась в такой ситуации.

Обидевшись на этих крючкотворов – источники информации им подавай! – я, используя Тео проводником, взяла да и затерялась на берегах Аммера. Никуда же не денутся эти господа: придут – а нэту, будут искать – опять нэту, вот тут-то они и почешутся.

Мы плотно приземлились в плавучем ресторанчике, где под маленький оркестрик: скрипка, пианино, аккордеон, было очень здорово сидеть и пить апфельвайн. Тео развлекал меня рассказами о местных обычаях.

– Видишь вон того мужика? – Он тыкал пальцем в сторону толстого дяденьки, одиноко сидящего за столом на лавке. Дяденька был одет странно и не по сезону. На голове – дурацкая бейсбольная кепка. Зеленая футболка натянута на огромный круглый живот. Этот живот лежал впереди него, как что-то чужеродное, засунутое для маскировки, вроде надувного мяча для водных игр. Брюки у дяденьки были кожаные, черные и блестящие. На ногах – сандалеты. Все можно понять, кроме этих брюк. Чувствовалось, что они толстые и грубые. Дяденька сидел посередине своей скамейки монументально, шевелил только головой и руками.

Перед ним на столе стояли стаканы с пивом, и девочка в фартуке следила, чтобы количество пива не уменьшалось.

Дяденька пил пиво, чуть-чуть закусывал орешками, запуская в пакетик пухлую ладонь, и переговаривался с соседями, весело отвечая на их шутки. Меня озадачили его брюки и та механичность, с которой он глотал содержимое стаканов, будто выполнял работу.

– Он на спор решил выпить бочку пива? – спросила я. – А зачем такие штаны напялил?

– Это пивовар, и сейчас он прилюдно испытывает качество пива, которое сварил, – ответил Тео.

– Поняла: если он сумеет выпить его бочку, значит, пиво хорошее, если нет – плохое. Судя по его прессу, который лежит отдельно, бочку он сделает. – Я попробовала первый салат – с репой и мясом.

– Количество пива значение имеет, конечно, но самое главное – брюки. – Последнее слово Тео произнес, наклонившись к самому моему уху, будто это было секретом самой большой важности.

Я еще раз внимательно посмотрела на брюки и увидела все то же самое. Ну, может, еще где-нибудь шланг подведен для своевременного освобождения объема – иначе не знаю, как он справляется с таким количеством пива.

– Ты видишь: он не шевелит своей задницей. Вся суть в том, что, когда он напьется наконец, он должен будет встать. Лавка облита тем же пивом и должна приклеиться к штанам и подняться вместе с ним. Тогда считается, что пиво удачное.

Я стала наблюдать за этим спектаклем. Между прочим – зрелище захватывающее. По проявляющемуся сперва легкому беспокойству, а потом все более нарастающему, от которого у пузатого испытателя начали бегать глазки, стало понятно, что отводного шланга нигде у него не спрятано. Когда на лице толстяка отметилась первая гримаса, зрители разразились дружным смехом и начали торопить его с опустошением очередного стакана. После следующего стакана терпение его начало доходить до самого своего пика, дальше уже чувствовался обвал.

Последний стакан он пил, уже нетерпеливо постукивая ногами по полу. Все присутствующие смеялись в полный голос и начали заключать пари, выдержит ли он еще один или нет. Оркестр заиграл вальс, несколько пар поднялись со своих мест и начали танцевать.

Толстяк поставил стакан и обвел всех присутствующих напряженным взглядом. Вальс заиграл громче и быстрее. Теперь уже со своих мест повскакали все присутствующие, кроме нас с Тео. Толстяк медленно взял в руки следующий стакан, посмотрел на него и поставил на место. Потом вздохнул. Лицо его побагровело. Двумя руками оперся он в край стола и оттолкнул его. Подбежали два обера и оттащили стол к стене.

Уперев кулачищи в колени, пивовар медленно начал вставать. Возбужденная толпа почти загородила его от нас. Тео поднялся, чтобы было виднее. Мне вставать показалось очень обременительным, я просто вытягивала шею, стараясь не упустить из виду: что же будет дальше.

Толстяк встал, и лавка, на которой он сидел, поднялась вместе с ним.

Толпа взревела. Наклонившись слегка вперед, он пошел к выходу, по-нелепому убыстряя свой шаг. Пройдя шагов пять – не больше, не выдержал и побежал. Оркестрик наяривал уже во всю свою скромную мощь. Через шаг лавка уже с грохотом упала, а пивовар, выскочив на край площади, не затормаживаясь, прыгнул в воду.

Там было неглубоко – ему доходило до середины груди. По инерции пройдя еще немного, но уже медленно, он остановился и, не поворачиваясь, постоял в задумчивости. Потом не торопясь повернулся. По его широкому, блестевшему от пота и сала лицу растянулась улыбка удовольствия.

Зрители захлопали, засвистели, закричали. Загребая руками, довольный пивовар пошел к мостику, идущему от берега.

Там было мельче. Взобравшись на него – для этого пришлось пару раз подпрыгнуть, а потом пузом лечь на доски и только после этого подняться, – он пошел обратно в ресторан.

Его встречали как героя. Пиво, судя по результатам теста, оказалось качественным. Я проследила взглядом, как он вернулся к своему столу, уже поставленному на место. Сел, ему подали второе и снова пиво.

– Тань! – позвал меня Тео.

Я оглянулась. Напротив меня за столом сидел герр Зонненкурт с очень недовольным лицом. Он курил и не сводил с меня глаз.

* * *

Отель «Либих» – место злачное. Произрастают здесь такие злаки, что – плюнуть хочется. Вот уже седьмой день, как свечусь я здесь новенькой проституткой. Девочки удивляются моей работе – отшиваю случайных клиентов, набивая себе цену. Бруно – лысый, пахнущий по?том сутенер – взял меня под свою защиту. Я не спрашивала, и так было ясно, что у полицейских он на хорошем крючке сидит и если и трепыхается, то исключительно из чувства приличия. Иногда я уходила с Тео, одетым прилично; когда темнело, я уходила с ним же, затянутым в рокерскую шкуру – приезжал за мной на мотоцикле.

Мы обедали и ужинали в тихой забегаловке на берегу мощеной улочки. Арцуглюдвигштрассе помнила еще лучшие времена, когда она считалась улицей широкой и красивой. У?же с тех пор она не стала, просто состарилась, и более размашистые и молодые соседи сжали ее со всех сторон; она и стушевалась. Ее изящные изгибы стали называть кривизной, интимную близость зданий, тянущихся друг к другу через мостовую, – зажатостью.

Но она еще была жива и сохранила романтическую атмосферу канувших времен. Мне эта улица нравилась. Я жевала прозаические сосиски, запивала каким-то дерьмом, хотя это называли здесь «кофе», и думала, думала, думала. О том думала, что предпримет Клаус. Какой ход нужно ловить. Пока я расслаблялась, господин Зонненкурт из своего затемнелого окна напротив «Либиха» тянул лямку без меня.

За эти дни Карл Алоизович онастобрыдел мне хуже местного кофе. Он жил по часам и вел себя как робот. В то время, когда мы обедали, он по своему расписанию занимался кое-чем иным – Зонненкурт по рации подтверждал, что сейчас старый перечник с кем-то трахается в своем номере. Если это не задолженницы из отеля, то девушки из моей компании. Как объяснил мне Бруно, старому козленку нужно немного уступать в цене, потому что тротуар перед гостиницей оккупируется девочками с его ведома. Запретить он не может, но натравить полицейских – запросто.

Я выслушала разъяснения Бруно, кивнула и перешла на противоположную сторону улицы. Отсюда и обзор получше будет.

После вечернего траха Карл Алоизович совершает обычно моцион – торчит перед входом в отель, пьет кровь должников и договаривается на завтра с приглянувшейся девчонкой.

После часика, проведенного на улице, он шлепает спать.

Днем за ним бдят швейцар и простой немецкий алкоголик Петер Браун, живущий с ним на одном этаже. За эту любезность Петеру простили какую-то мелкую кражу в соседнем магазине электротоваров.

Скорбно отжевав свой ужин, я закурила и принялась брюзжать на Тео. Хуже нет – ждать у моря погоды. Самое главное – все построено на расчетах, а вдруг Карл-Алоиз фон Берляйн-Хохвиц сам давно уже собирается продать свой звучный титул? Просто под мой заказ приедут и уломают его в цене, и Клаус даже не понадобится?

Я затушила сигарету в большой черной пепельнице, стоящей на столе.

– Будешь провожать, жених? Или, может быть, тебе эти приключения уже так же, как и мне?..

Тео отставил в сторону недопитый кофе и бодро поднялся:

– Не знаю, как тебе со мной, но мне с тобою очень даже интересно. Не волнуйся.

Я неопределенно хмыкнула, взяла его за руку, и мы вышли. Если его во мне что-то привлекает, то пусть хоть за руку подержится.

За пару кварталов до «Либиха» пути наши разошлись. Тео остался скучать на мотоцикле, слушая радио, я пошла скучать на свою стоянку.

За неделю постоянные работницы уже примелькались, я кивнула некоторым, помахивая сумочкой, подошла и встала на свое место.

Правее меня метров на пятнадцать уже «работала» высокая брюнетка в черном платье. Типичная фермерша на внешний вид – крупная девка с почти мужскими ухватками. Нужно будет как следует поинтересоваться у нее: на какой ниве хлеб легче; Бруно сказал, что она из «ости» – бывшей ГДР, – может, и помнит еще русский язык.

Передо мной разворачивалась панорама обычного вечера. Прошвыривались поддатые посетители скверненького кабачка «Либиха», гоготали компашки парней, ищущих веселого отдыха после хлопотного дня. Кто-то из девушек уходил с клиентами, кто-то переругивался с соседкой, лениво выкрикивая через улицу литературные ругательства. Вот и маленькая Ингрид тоже пропищала что-то полненькой Анне.

В ответ заржали парни, проходящие мимо, и затормозили рядом с Анной, выясняя, понравилось ли ей, что ее назвали беременной свиньей. Дело шло к тому, что Анна точно получала клиента. Ингрид даже подпрыгивала от злости: туповатая Анна работала лучше ее, а соперничество у них зародилось еще в детстве – они были сестрами.

Карл Алоизович уже выгуливался, щурясь по сторонам выцветшими глазенками. Первые полчаса его променада были как бы бесцельными, но сейчас он направлялся, кажется, в мою сторону. Я непроизвольно состроила рожу в пространство: за неделю мне так надоело видеть этого гадкого старикашку, что возможность пообщаться с ним настроения не прибавляла.

Он действительно остановился около меня и что-то сказал. Я отрицательно покачала головой и сказала, что занята: Тео снабдил меня словарным минимумом на такие случаи. Мерзкий граф, однако, очень хотел со мною поговорить – не уходил и продолжал негромко шпрехать. Пришлось отойти мне. По его улыбочке и без словаря было видно – уговаривает, а мужики способны это делать очень долго и настойчиво. Это же не работать.

Когда через пять шагов я оглянулась – старый ветреник уже кружил вокруг той крупноватой «ости». Она оказалась точно из колхоза: стоит, болтает с этим старым сластолюбцем и даже начала уже кокетничать.

Я закурила. Всем своим видом показывала, что скучаю, но не теряла из виду свой объект наблюдения. Еще пару недель, и я буду точно знать, что на него совершат покушение, а на третью неделю стану на это надеяться.

Карл Алоизович всерьез увлекся беседой с «ости», причем дело у них пошло гораздо дальше обычного разговора. Неинтересно было смотреть на ужимки этого устаревшего ловеласа, но приходилось. Странно: неужели эта дочь полей думает, что прилично на нем заработает? Скорее всего у нее давно не было клиентов.

Взявшись за руки, карикатурная парочка – иначе не скажешь – направилась ко входу в «Либих». Через пять минут мне уже делать было нечего на улице, но я достояла до того момента, как в комнате Берляйна зажегся свет. Только я подумала, что вахта теперь перешла к Зонненкурту, как свет потух. Старый пень трахается всегда при свете – иначе он не умеет; значит, у них сейчас другое дело. Не занимается ли он еще наркотой? В таком случае это будет утешительным призом Зонненкурту.

Я решила подождать: вдруг граф опять выйдет, но вместо него из отеля вышла «ости» и закурила, встав в стороне. Постояв несколько секунд, она не торопясь отправилась вдоль по улице, в направлении Гертнерплатцтеатра.

С другой стороны показался медленно ехавший мотоциклист. Казалось, он кого-то разыскивает – постоянно вертит головой. Что-то в нем мне показалось знакомым, но это был не Тео. Такая прихотливая прическа и эксклюзивная манера сидеть на мотоцикле скорее напоминала…

Не успела я додумать до конца эту мысль, как сверху раздался крик. Я подняла голову. Окна квартиры Карла-Алоиза были снова освещены, из одного высовывался на улицу почти трезвый Петер, махал руками и указывал рукой вниз.

Мотоциклист поравнялся со входом в «Либих» и покатил дальше.

– Герберт! – узнала я. – Ищет или меня, или Тео… – Но не эта мысль была основной сейчас. Люди снизу стали обращать внимание на Петера, который продолжал вопить.

Тут произошло неожиданное. Решив, что это не просто так, я вышла на проезжую часть и, убыстряя шаги, начала догонять «ости».

Герберт почти уже поравнялся с нею, когда она, проходя мимо Ингрид, вдруг схватила ее за плечи и с силой толкнула под мотоцикл.

Визг девушки и скрежет по асфальту упавшей машины слились в один режущий слух звук.

«Ости» подскочила к мотоциклу, ударом ноги в голову успокоила Герберта, упавшего под своего мустанга, придавившего себе ногу. Подхватив мотоцикл за руль, она рывком поставила его на колеса, причем заднее вновь наехало на Ингрид и та закричала.

«Ости» оглянулась на меня и сделала движение рукой, подняв ее к голове.

Парик! – как током уколола меня эта мысль. Я, продолжая идти, была уже шагах в пяти от мотоцикла. «Ости» перекинула ногу и рванула вперед – зарычал мотор.

* * *

– Клаус! – заорала я.

Клаус – конечно, это был он – оглянулся назад, но не понял, кто кричит. Из-за угла справа выбежал полицейский в гражданском и выхватил пистолет.

Если в него не попадут с двух выстрелов, он уйдет – подумала я. Так и получилось.

Полицейский промахнулся, Клаус, завернув за угол, исчез.

Сзади послышался топот. Я оглянулась. Запыхавшийся Зонненкурт, размахивая пистолетом, прибежал как раз вовремя. Мы посмотрели друг на друга. Я промолчала, потому что была ограничена в выражениях своих эмоций. Он же молчать не стал. Поглядев на его перекошенную физиономию, я отвернулась.

Подкатила полицейская машина, и почти сразу же Тео на своем ревущем звере.

– Прыгай давай! – крикнул он.

Опытным движением – сколько миль накатано! – я пристроилась сзади, и мы рванули.

Через матюгальник Зонненкурт проорал нам из машины какую-то фразу.

– Что это он сердится? – крикнула я в ухо Тео.

– А я не слышал, – ответил он.

Заложив крутой вираж, мы вписались в поворот. Клауса уже и здесь видно не было – начал петлять.

Промчавшись вперед, Тео встал у перекрестка.

– Куда дальше? – спросил он меня.

– Если бы я знала!

Мимо нас пролетела машина Зонненкурта и свернула направо.

– Едем? – Тео, не дожидаясь ответа, повернул руль, и тут перед нами вырос полицейский.

После недолгих объяснений – поспорь с полицейским в Германии! – Тео закивал согласно головой, развернул мотоцикл, и мы медленно поехали в обратную сторону.

– Зонненкурт приказал нас задержать? – спросила я у него.

– Нет, не задержать. Нас велено не пущать.

Мы вернулись к «Либиху». В машину «Скорой помощи» уже погрузили Ингрид, а теперь вкатывали на носилках Герберта.

У входа в отель стоял полицейский и твердо смотрел перед собою.

Тео сошел с мотоцикла и пошел в быстро увеличивающуюся толпу – за новостями.

Вернувшись довольно скоро, он доложил:

– А Берляйн-то умер! Этот киллер, наверное, по затылку ударил его чем-нибудь. Труп в комнате, никого не пускают. Петер-алкаш услышал крик и, допив стаканчик, пошел посмотреть. Ему платили за охрану.

Тео достал рацию и вызвонил Зонненкурта.

– Они потеряли его, – сказал он мне через несколько минут.

Мы с ним посмотрели друг на друга, оба сплюнули.

– Поехали на нашу квартиру, – предложила я.

– Равиолей купим, – поддержал меня Тео.

* * *

Нагруженные полуфабрикатами, мы стояли перед квартирой Зигрид.

– Звони! – приказала я шепотом.

– Да брось ты, – огрызнулся Тео, – никого не будет, это и так ясно.

Однако позвонил, и действительно никто нам не отпер.

Может быть, и зря я так перестраховываюсь, но в каше всех предыдущих событий разобраться пока сложно, поэтому приходится ожидать сюрпризов со всех сторон.

Тео сразу же прошел на кухню и начал хозяйничать. На такие дела меня не тянуло, поэтому оставалось только метаться по холлу, придумывая новую западню для Клауса. Зонненкурт – дубина! При воспоминании об этом неловком полицейском меня просто начинало трясти.

Вдруг я застыла на месте: мне послышался какой-то звук у входной двери.

Бог услышал мои молитвы, и беглый Клаус пришел в самое неожиданное для преследователей место!

Я, стараясь беззвучно двигаться, пронеслась на кухню – хорошо еще, что по русской привычке была без обуви, и ладонью зажала рот Тео.

Мы оба встали по обе стороны кухонной двери. Она была открыта, почти сразу напротив нее – входная дверь. Я подняла пистолет. Тео свой никак не мог вытащить. Я глазами сделала ему знак не дергаться, он и застыл в неудобной позе, изобразив всем своим телом знак вопроса.

Входная дверь отворилась, и кто-то вошел, тяжело дыша. Я слышала шаги одного только человека. Щелкнул замок, сказав этим, что пути отступления отрезаны. Тяжелые шаги человека зазвучали ближе, он шел на кухню. Если войдет – сразу заметит присутствие посторонних. Кивнув Тео, я перехватила пистолет двумя руками и резко выскочила в дверной проем.

– Хенде хох!

Тео запоздал только на какую-то секунду и, встав чуть сзади меня, проорал мне прямо в ухо:

– Руки вверх!

На пол упал пакет, из него выкатилась банка паштета. Зигрид, испуганно вытаращившись на нас, прижала руки к груди.

– Вот тебе и хенде хох, – произнесла я, убирая оружие.

Приятный на ней костюмчик – юбка темная, блузка светлее, в белую полоску, все это на глубоком синем фоне. Туфли – черные, галстук на блузке – тоже черный.

Скромненько, но со вкусом.

* * *

Тео посмотрел на меня и, видя, что я перестала махать стволом, убрал свой тоже.

– Ты откуда взялась? – спросила я Зигрид.

Она недоуменно посмотрела на меня и с усилием спросила по-русски:

– Вы кто?

Я вспомнила про свой морковный имидж – маскировалась от врагов, а теперь и свои не узнают.

– Я – Таня! Ты что, Зигрид, совсем растерялась?

Она посмотрела на меня внимательно и начала расслабляться.

– Таня! – вскрикнула она наконец и бросилась мне на шею.

Поэзия! Встреча на пороге кухни двух насильственно разлученных подруг. Тео ушел заваривать кофе, а мы с Зигрид, взявшись за руки, устроились в холле.

Она хотела поднять пакет.

– Брось! Тео заберет.

– Как это: брось? – не поняла она.

Я махнула рукой и объяснять не стала.

Почти с силой усадила ее на диван.

– Рассказывай! Я знаю, что в тот день, когда разгромили «Нахтфогель», тебя увезли оттуда. Куда?

– На яхту, – сказала Зигрид и покраснела.

– Ясно, это можешь опустить, а что дальше?

Зигрид рассказала свою историю. После нашего захвата в шале она быстрее пришла в себя и быстрее меня начала свою трудовую деятельность. В массажном салоне на третьем этаже делали не только массаж, но и кое-что другое, – затронув эту тему, Зигрид снова покраснела. Цербершу Нинку она вспомнила с негодованием. Приятно было описать ей, какое возмездие постигло эту суку.

– А потом пришел постоянный клиент – Клаус и увез меня на Шпейхерзее. Я долго не знала, что «Нахтфогеля» больше нет. Наверно, неделю. Удивлялась немного – почему не возвращают обратно. Яхта стояла далеко от берега. Клаус часто уезжал на катере. Сначала он – как это? – приковывать наручниками, но потом понял, что бежать я не могу – кругом вода. Так и жила. Сегодня утром он уехал, я вышла на палубу, смотрю – прогулочный катамаран, помахала рукой, они остановились, меня взяли, приехала домой, а здесь ты! А кто этот юноша?

Как раз в это время из кухни вышел Тео:

– Дамы! Кушать подано! Подавать в зал не буду – идите сюда!

– Мне прислали из России личного повара – не могу больше есть баварскую капусту, – шепнула я Зигрид, пока мы шли.

Понятно, громко я сказать такие вещи не могла: Тео – парень непредсказуемый и послать может.

На столе дымились кофе и знаменитые равиоли.

– А как ты? Рассказывай, – попросила Зигрид, когда все мы сели вокруг стола.

Она поправила салфеточки и посмотрела на часы.

– Как я, как я! Когда начали громить «Нахтфогель», я пыталась тебя найти, мне так и сказали, что тебя забрал Клаус, вот с тех пор живу в твоей квартире и пытаюсь что-то сделать, да все не получается. Тео, – позвала я, – пойдем, я тебе кое-что скажу.

Мы вышли с ним в зал, через полминуты он начал собираться.

Я уже вернулась за стол, когда Тео хлопнул входной дверью.

– Куда он пошел? – спросила Зигрид.

– Вернется через час. Есть одно дельце – не очень большое.

Мы сидели, пили кофе и болтали. Первое какое-то чувство удивления прошло, и мы снова превратились в старинных подруг, которым есть что рассказать друг другу.

Снова защелкал кодовый замок на входной двери. Я сделала Зигрид знак молчать и, выхватив пистолет, заняла прежнюю позицию за дверным проемом кухни. Жестами я указала Зигрид встать напротив меня.

Входная дверь отворилась, послышались тяжелые шаги. Дверь снова захлопнулась.

Кто-то, тяжело сопя, скинул обувь сразу же в коридоре и зашлепал к кухне. Снова я выдернулась из-за угла с криком:

– Хенде хох!

Зигрид осторожно выглянула следом.

Передо мной стояла «ости». Поглядев на нас, она подняла голову и стянула с головы парик.

– Привет, Клаус! Или Коля! Как правильно? – спросила я, направив ствол ему прямо в лоб.

Вздохнув, он ответил:

– А плевать! Значит, и ты здесь, – констатировал Клаус, взглянув на Зигрид. Она стояла, зажав рот руками – очень ей хотелось вскрикнуть, но боялась.

– Братишка! – сказала я. – Ты сейчас ляжешь на пол, на пузо, ноги расставишь, руки за спину. Понял?

– Ага! – подтвердил Клаус. – А потом ты вызовешь полицию?

– Конечно!

Смотря мне прямо в глаза, он сделал шаг вперед.

– У тебя кишка тонка против меня, разве забыл? Я напомню!

Я опустила пистолет ниже, теперь он смотрел Клаусу в живот. Он вроде задумался.

Лицо его побагровело – он действительно вспомнил кое-какой эпизод из наших прошлых встреч. Вообще-то смотрелся Клаус на редкость глупо: нормальный широкоплечий мужик с короткой стрижкой. Легкая рыжеватость делала его немного сексапильным.

Но – накрашенные губы, подведенные ресницы, черное платье, сидящее на нем очень несолидно, колготки…

Нет, такой мужчина в моем вкусе быть не может!

– Ты будешь ложиться или как? – спросила я, поведя стволом пистолета.

Завизжав, как циркулярка, Зигрид всем своим весом навалилась мне на руку, держащую пистолет.

Клаус, прыгнув вперед, ударил мне два раза под дых. Что было дальше – неинтересно. Поэтому и не помню.

* * *

Очнулась я лежащей на полу, носом в угол. Похоже, меня за что-то наказали. Руки связаны за спиной. Пошевелила ногами – ноги свободны.

Услышала голоса: Клаус и Зигрид сидели на кухне и пили кофе, который для меня сварил Тео. Мерзавцы.

– Она будет заложницей, пока все не уляжется, а потом – по плану.

– Мы уедем, правда? – Голос у Зигрид был тихий.

Дела творятся непонятные.

Как-то Клаус заметил, что я пришла в себя; он выглянул с кухни.

– Очнулась, сучка?

Одет он уже был в серые брюки и черную рубашку. Всю косметику с лица смыл.

Я не ответила, он, взяв меня за связанные за спиной руки, приподнял и посадил. Затылком я грохнулась об угол во время этой процедуры – в голове просветлело немного.

Клаус присел передо мною на корточки, весело посмотрел, поплевал себе на ладонь и пригладил мне волосы на голове:

– А то они у тебя дыбом встали. Да ты не бойся – поживешь еще.

Послышались осторожные шаги – из кухни вышла Зигрид. Постояв несколько мгновений, она опустилась на колени.

Я с интересом посмотрела на нее, но так как в затылке все еще было тяжко, а в шее слабо, то взгляд у меня получился исподлобья, как будто я чем-то обижена. Очевидно, Зигрид это так и расценила, потому что она осторожно, одними кончиками пальцев дотронулась мне до плеча и тихо сказала:

– Таня, извини меня, пожалуйста.

Я подняла брови и улыбнулась одними губами. Что получилось – не знаю, не видела, но задумывалось легкое недоумение.

– О чем ты, Зигрид, дорогая?

Зигрид покраснела, умеют же люди так искренне смущаться!

Клаус засмеялся, похлопав ее по плечу, опершись ладонями рук в колени, нажал ими – встал на ноги.

– Пойду пожую маленько, а вы тут, девочки, почирикайте.

Зевнув на ходу, ушел в кухню.

– Таня! Я виновата, но ты поймешь меня, ты же женщина. Я плохая, но мне сейчас и плохо, и хорошо, – с причитающими интонациями завела она речитатив.

Теперь я удивилась по-настоящему, ведь услышала я несколько не то, о чем думала. «Нужно думать о людях лучше, Таня, – пожурила я себя, – видишь, Зигрид о чем-то там переживает».

А Зигрид с затуманенным взглядом для себя, не для меня начала пересказывать повесть волшебной любви, которая огрела ее своим крылом вот уж недели три тому назад.

– …безысходность, потому что – рабство. Ты мне рассказала про эту ужасную Нину, я не обрадовалась даже, я ее почти пожалела. Мне ее жалко, да. Ты про Георга хочешь спросить, я знаю – хочешь…

Я вздохнула и набралась терпения.

– …совсем-совсем другое, и любила я его по-другому. Не так. Я все вижу. Жизнь заставила Клауса делать эти дела, жизнь у него повернулась такой стороной. Ты послушай – он мне рассказывал. У него в России была любовь. Понимаешь? А потом она изменила ему с его лучшим другом. Это очень жестоко. Вот он и ожесточился. Но, если посмотреть хорошо, он внутри совсем другой, он море любит, путешествия…

Я не выдержала и зевнула. Зигрид, не видевшая в это время ничего, кроме ярких картин из своих фантазий, поняла по-другому.

– Тебе больно? Я сейчас!

Она вскочила на ноги и прошла на кухню. Я прекрасно слышала весь разговор, нас же разделяли несколько шагов. Хороший Клаус наотрез отказался развязать мне руки и очень резко заявил Зигрид, чтобы она больше и не заикалась об этом.

– Ты посиди там еще пару часиков, не больше. Если нужно будет в сортир, например, сходить, скажи – провожу! И вообще!

Затопав, Клаус вышел из кухни. В руке бутерброд с холодным мясом.

– Ты тут не прибедняйся! Я хорошо помню, как ты машешься, волчица! – Он ткнул меня ногой в бок. Нагнулся, поднял свободной рукой мне голову за подбородок:

– Притихла? Попалась бы ты мне хотя бы месяц назад – раскрошил бы. Поняла, за что? За тот удар на берегу. Я дотемна провалялся без сознания, чуть не умер. А потом?

Он снова присел передо мною на корточки.

– Я потом жил, как не человек, не мужик… Меня, сука, ни одно лекарство не брало.

Он ладонью смазал меня по лицу.

– Через раз только получалось, да и то, – он состроил рожу и потряс головой, – не сравнить с тем, что было. Спасибо вот Зигрид сумела расшевелить…

Клаус откусил кусок бутерброда и начал жевать, но говорить не перестал:

– Вы же, бабы, не понимаете ни хрена. Вот то, что ты мне так по яйцам врезала, это все равно, что тебе…

Он замолчал и продолжал жевать, но, судя по бегающему взгляду, мысль работала.

– Все равно, что тебе…

– Клитор откусить, – подсказала я.

Клаус поперхнулся, закашлялся, вскочил на ноги.

– Убью!

Выбежала Зигрид и засуетилась вокруг него.

– Пусти, дура! – орал Клаус, изо рта у него вылетали жеваные куски.

Зигрид удалось его слегка успокоить.

– Все равно я тебя убью. Но не сразу. Ты меня еще повеселишь!

Клаус дрожащими руками выбил сигарету из пачки, добытой из кармана. Что-то в его поведении навело меня на мысль…

– Ты на игле сидишь? – спросила я, видя, что буря пролетела.

– Много знать хочешь? На том свете тебе это не понадобится.

Он уже почти успокоился, такие перепады настроения – шутка очень опасная, но меня слишком уж подмывало.

– А Эву ты макнул, потому что она тебя с Зигрид застала?

Клаус внимательно посмотрел на меня и наконец ухмыльнулся.

– Все расследуешь? Одной ногой уже в ямке топчешься, а все туда же.

Выскочила Зигрид:

– Она права стала предъявлять! Как будто он ей принадлежит!

Прижалась к Клаусу:

– Мой! Только мой.

Тот ее оттолкнул.

– Ну ладно. Говорят, приговоренному можно заказывать одно желание. Почему же ты думаешь, что это я? А другой никто не может, что ли?

Я села поудобнее: похоже, пока бить не будут.

– Это же ты был в спальне у Эвы, когда мы с Зигрид пришли к ней. Верно?

Клаус посмотрел на Зигрид, Зигрид – на Клауса. Он кашлянул и еще раз посмотрел на нее:

– Ты уверена?

– Конечно. Я видела, что там был включен телевизор. При ее-то хозяйственности. А то, что мы будем в шале, знала только она, потому что сама звонила.

– Да, скупа была старушка и оборзела… Под конец почему-то думала, что на ней весь белый свет клином сошелся. Загулял я с Зигрид и повез ее в эту халабуду, и только настроились на любовь – черт принес эту ведьму. Не иначе. Стала орать, что вложит и прочий бред. Как будто мы деньги не поделили поровну.

– За титул, что ли?

Я уже забыла про неудобства, но, видно, давненько не сидела на жестком полу. Спина заныла, очевидно, не отошла еще окончательно после той эпопеи в шале.

Клаус почесал кончик носа, махнул рукой:

– Хотя бы да! Племянничек ее попил кофейку с порошочком, и у него животик заболел. Вообще, моя работа редкая, требует особых способностей. Стрелять каждый дурак может, а вот сделать так, чтобы все выглядело естественно! С этим старым козлом тоже чисто получилось, хоть ты и помешала. Он думал, что девочка ему сейчас минет делать будет! А девочка его за ножки вперед – дерг! Он головенкой об асфальт – бряк. Со всего роста-то! Прием испытанный, я старого мужа Эвы так послал в лучший мир, а то она бояться начала, что он с ней разведется.

Я поджала ноги, пододвинув колени к груди. Взгляд у Клауса опустился, и он замолчал.

– Значит, старого козлика Берляйн-Хохвица, как его, – Карла-Алоиза, ты тоже убил? А я и не знала!

– Теперь знать будешь. Когда твои часики оттикают, я и тебе что-нибудь оригинальное придумаю. Ты же баба любопытная, ты и в печку СВЧ можешь голову засунуть от большого ума-то. А печка возьми да сработай. Или еще что-нибудь такое же, невзначай.

Я начала медленно вставать, опираясь сзади о стену. Клаус подался назад и захохотал.

– Начались спектакли!

Подбежала Зигрид:

– Клаус, пошли, пошли отдохнем.

– Сейчас, подожди, каракатица эта встанет наконец. Ты в сортир, что ли? А если не пущу?!

Ему стало совсем весело. Зигрид уже заволновалась всерьез, бросая на меня недовольные взгляды, – будто я нарочно здесь представление устраиваю, вставая в коротенькой юбке с пола без помощи рук.

– Ну ладно, сейчас я первый схожу, а ты – после. Я поухаживаю за тобой.

Клаус развернулся и застыл. Сзади него, шагах в пяти в глубине холла, стоял Тео с пистолетом в руках. Я пнула Клауса сзади в подколенную ямку, он рухнул на пол. Зигрид с криком бросилась его поднимать.

Тео сказал ей что-то резкое по-немецки, она и застыла. Я обошла эту скульптурную группу слева и пошла к Тео.

– Ты кто? – тихо спросил Клаус, и его рука метнулась в карман.

Тео выстрелил. Пуля впилась в пол не слишком близко от Клауса, того проняло. Он застыл в позиции низкого старта, Зигрид, полуобняв его за шею, – рядом.

Я подошла к Тео и встала к нему спиной; не опуская пистолет, он ножом несколькими резкими движениями перерезал веревки, стягивающие мне запястье.

Вдруг он снова выстрелил, я даже вздрогнула – для самой это было неожиданностью. Клаус, теперь уже оставив попытки дергаться, только пялился ненавидящим взглядом на нас обоих.

Я освободила руки, потерла их, приложила ладонь к затылку – таблетку нужно принять, а то чем больше в лес, тем больше будет болеть.

– Это мой друг, Тео, – представила я сладкой парочке своего освободителя.

Клаус и Зигрид переглянулись.

– Ты же сказала, сука, что он ушел! – зарычал Клаус на свою подругу.

– Он ушел, я сама видела! – заплакала та.

Клаус задумался.

– Через окно? – тихо спросил он сам себя.

– Нет, Тео просто никуда не выходил. Он хлопнул дверью и на цыпочках ушел в туалет.

Поведение Зигрид с самого начала показалось мне очень подозрительным.

– Клаус! – резко сказала я. – Руки за голову и медленно вставай.

Неохотно, с гримасой ненависти он поднялся. Зигрид заметалась. Она порывалась встать, но, глядя на ствол пистолета Тео, снова садилась, затем опять дернулась и опять села.

– К стене! – скомандовала я.

Подойдя к нему сзади, я ребром ступни ударила несильно изнутри по обеим его ногам – он их расставил шире. Пробежав по карманам, я выудила из одного пистолет. Отошла.

– Иди на место, герой-любовник.

Злобно шепча бесполезные ругательства, Клаус вернулся и устроился рядом с Зигрид. Она сразу же успокоилась, обняла его за шею. Клаус оттолкнул ее с проклятием. Зигрид чуть отстранилась и, положив ему руку на бедро, начала тихо гладить.

Внезапно с улицы раздался шум. Кто-то, четко выговаривая слова, отдавал команды по мегафону.

– Что это? – совершенно ошарашенно спросил Клаус, вслушиваясь, но до конца не понимая, что происходит.

До Зигрид дошло быстрее. Она, прижав кулачок ко рту, завыла негромко, но безысходно.

– Заткнись! – рявкнул на нее Клаус. – Полицию привела, сучка?! Когда же ты успела?!

– Тео, дай сигарету, – попросила я.

Он перекинул мне пачку. Я закурила. Сразу же почувствовала приятное расслабление.

– Мы пасли тебя у «Либиха», Клаус. В полиции Тео выдали рацию, знаешь – это такие маленькие хреновинки, но с их помощью очень хорошо слышно, что делается. Я еще в прошлый свой приезд на квартиру заподозрила неладное. Здесь явно были люди, но все очень аккуратно убрано. Если бы ты приезжал сюда один, ты не стал бы возиться с уборкой. Следовательно, ты был с женщиной. В «Нахтфогеле» девочки говорили, что ты постоянно берешь кого-нибудь, здесь могла бы быть одна из них. Для начала я просто запомнила, что ты бываешь здесь не один. Мне было известно, что ты уехал с Зигрид, и она пропала. Мозаика сложилась, когда Зигрид пришла сюда с продуктами, в новом костюме – аккуратном и чистом, и попыталась убедить меня, что все это время прожила на яхте, а потом сбежала.

Голос с улицы, будто в пустое ведро, начал что-то вещать. Я подошла к окну и осторожно выглянула – окружили со всех сторон.

– Что им нужно, Тео?

– Они говорят нам, что знают, что нам удалось вырваться, и просят от нас сигнала, чтобы войти сюда.

– Они все слышат! – воскликнула Зигрид.

– Конечно, они все слышат и все слышали, – подтвердила я. – Они слышали, как Клаус признался в двух убийствах.

Зигрид снова прижалась к своему мужчине. Клаус был похож на загнанного хищника, да и был им, пожалуй.

Я подошла к Тео и запустила руку ему в карман – вынула рацию. Оглядев присутствующих зрителей, я нагнулась, положила ее на пол и ударила несколько раз рукояткой пистолета.

Все изумленно воззрились на меня:

– Вот теперь – поговорим. Мне ни фига не нравятся мои баварские каникулы, моя работа здесь и все, что тут происходит. Мало того что мой клиент сошелся с преступником, которого я нашла и заставила признаться, теперь мне придется отдать его полиции. После смешного суда, если денег хватит и Найдлин захочет, Клаус получит лет двадцать, а через год выйдет за хорошее поведение. В дураках останусь я. А как же моя стажировка в «Нахтфогеле» на лежачей должности? Может быть, Зигрид это на пользу и пошло, а у меня от этого характер ухудшился. А сеанс одновременной игры в шале, где я отбивалась от четырех мужиков одновременно? Я могла уйти, но не хотела бросать Зигрид, которая меня потом и предала. А чудная подстава в том же шале? То, как я в одних трусах каталась ночью на мотоцикле? А грипп не жалеет никого. Сами знаете. У меня появился помощник, которому я кое-чем обязана и должна, если по-человечески, отблагодарить его. И вообще, я очень давно хочу домой. Где мой гонорар, Зигрид?

Во время всего моего спича Клаус и Зигрид не сводили с меня изумленных взглядов. Может, и Тео тоже, не знаю, не смотрела.

Когда я закончила, Клаус выругался и отвернулся, Зигрид пожала плечами:

– Я не имею денег. Лишних. Мне нужно будет много помогать Клаусу. Извини.

– Тебе еще и себе придется помогать, – бросил Тео, – явное соучастие.

– Как? – не поняла Зигрид.

– Вы оба преступники! – сказал он по-русски и пустился в объяснение на немецком языке.

С улицы проорал мегафон:

– Что им? – спросила я у Тео.

– Спрашивают у нас с тобою, что случилось?

Я задумалась, медленно подняла руку вверх и выстрелила в потолок прямо над двумя влюбленными. На них чуть осыпалась белая пыль.

Клаус даже отшатнулся:

– Ты прекрати свои шутки! Вокруг полно полиции! – заорал он.

– Да! Но ты же опасный преступник, дерзкий, неожиданный. Ты сумеешь найти выход из этого положения и попробуешь бежать.

– Нет! – завопил Клаус и отполз к стене, заскулив. Зигрид на четвереньках пошла за ним.

Я снова закурила.

– Самое смешное, – произнесла я негромко, – что мне даже не на что вернуться домой. А сувениры купить?

Клаус прищурился и взглянул на меня остро, уголком глаза. Опасен, очень опасен – быстро восстанавливается.

– Я не имею обязательств перед здешним государством, и вообще мне здесь не понравилось. И уезжать отсюда на гуманитарную помощь от бундесполицайпрезидента – ниже моего достоинства. Зигрид повела себя по-свински, но она моя клиентка. Я могу вас вывести отсюда. За деньги. Предлагаю сделку.

Несколько секунд длилось молчание. Потом заорал Тео:

– У тебя крыша съехала? Какие деньги? По чеку ты хрен получишь – тебя арестуют прямо в банке! Знаешь, какие здесь законы?

– Клаус! – Я опустила пистолет и заговорила тоном деловым, голосом резким: – Если у тебя есть приличная наличность, например, в персональном сейфе, я меняю ее на твою свободу.

Клаус молчал. Зигрид не сводила с меня непонимающего взгляда. Я взяла пачку сигарет и кинула ее Клаусу – поймал на лету. Так же и зажигалку.

Первой заговорила Зигрид:

– В серванте в нижнем ящике у меня есть тысяча марок.

Я рассмеялась. Клаус прикурил.

– Как ты это собираешься сделать?

* * *

Интересный спектакль получили сегодня жители окрестных кварталов. Забесплатно увидели сцены из настоящего боевика – и стерео, и квадро, и воочию.

Старый дом, окруженный со всех сторон полицейскими машинами, выглядел как осажденная крепость. Полицейские с пистолетами, автоматами, винтовками заняли посты на улице вокруг дома и на лестнице внутри его. Воробей не пролетит. Три телевизионные службы новостей вели прямые репортажи. Это вам не где-нибудь за тридевять земель, в чужих странах, это в родном и красивом Мюнхене разбушевалась русская мафия.

Совсем наступил конец света, когда иностранные преступники творят свои черные дела на земле бундесрепублик, и иностранные детективы изобличают их. Совсем бы в позоре быть полиции Германии, но у фройляйн Иванофф не хватило опыта – вырвался зверь наружу. А все потому, что нужно вовремя обращаться в полицию – там работают настоящие профессионалы в крепко сбитой команде, а не кустари-одиночки из разрушенного реформами российского захолустья.

Сирены смолкли. Чуть подались в стороны и разъехались полицейские машины, впустив в центр своей стаи серенький «БМВ». Из него вышел мужчина в гражданском, открыл все четыре двери автомобиля и отошел в сторону.

Вооруженные автоматами полицейские начали пятиться вниз и скоро освободили весь дом от своего надежного присутствия. Отщелкал кодовый замок, и из квартиры на втором этаже показалась процессия. Если это была выставка костюмов, то не по сезону.

Первой шла Зигрид. Руки связаны за спиной, на рту – скотч. Вторым был Тео – на плечах женский плащ глупого желтого цвета, руки – под плащом, на рту – тоже скотч. Затем – я. Все то же – и скотч, и плащ, только красный – ну и вкусы у Зигрид! Сзади со зверской рожей размахивал пистолетом Клаус. У меня в кармане – ключик от его сейфа, а там – трудовые сбережения за несколько лет непосильного труда.

Опасный бандюга сумел вырваться из ловушки и взял охотников в заложники.

Медленно мы спустились с лестницы и вышли во двор.

Отхлынувшие полицейские освободили достаточно места для безопасного прохода к «БМВ».

Клаус орал, что, если его требования не выполнят, он начнет убивать заложников. Для наглядности ткнул мне в спину пистолетом – больно, сволочь!

Полиция всем своим поведением показала активное желание выполнить все приказы террориста.

Ключи в машине оказались на месте. Затолкав нас вовнутрь, причем действуя как договаривались – меня на заднее сиденье, сразу за местом водителя, а остальных – куда сядут, – Клаус плюхнулся к рулю и, захлопнув дверь, выматерился и отбросил пистолет. Ведь он без обоймы, так – игрушка для дебилов. Нам освободили проход.

«БМВ» рванул с места и помчался на север по улицам, предварительно очищенным полицией. Министерство внутренних дел Баварии честно выполняло условия сделки. Ночь давно уже накрыла город. В тех районах, которые мы пролетали на максимальной скорости, может, никто и не знал о кошмаре со взятием заложников во Фреймане. Люди спали.

Погони видно не было. На выезде из города в Хахбрюкском направлении темнел лес. Именно там преступник обещал оставить своих заложников связанных, но живых, и ехать дальше без них.

Если он нарушит свое обещание, за ним начнется охота по всей Баварии сразу же, с утра, если найдут – все равно начнут охотиться, но позже.

Мы влетели в лес, и Клаус чуть сбавил скорость – здесь не город, фонари не светят, и луну выключили.

Тео, скинув плащ, указывал рукой, в каком направлении ехать.

– Налево сейчас!

– Зачем? Можно срезать угол, выиграешь время.

Я курила и молчала. О Зигрид позаботиться было некому, так и сидела связанная, со скотчем на лице.

Я свой отлепила сразу же, как выехали из города. Блин! Правильно говорят, что искусство требует жертв – теперь раздражение пойдет по всей физиономии.

– Теперь опять налево, – скомандовал Тео, и машина запрыгала по неровной дороге.

С ума сойти! В Германии удалось найти неровную дорогу! А может быть, мы уже в Россию въехали?

Шутка.

Покружив по лесу еще с полчаса, мы въехали на большую поляну и остановились.

Хлопнув дверью, Клаус вышел. Огляделся – хоть глаз коли.

– И куда теперь, Сусанин, мать твою? – заорал он на Тео.

Тот промолчал. Я тоже вышла и закурила.

– Так куда же? – спросила я у Тео.

– Все. Приехали, – ответил он.

Клаус замолчал и стал вглядываться в нас. От света фар видимость была не та, конечно, полумрак-с, но явно видно, что он боится.

– Как лоха провели! – вновь заорал Клаус.

Зигрид замычала в машине – никому она не была нужна.

– Заткнись! – сказала я.

Клаус замолчал и стоял, тяжело дыша, ждал продолжения.

– Мы не нарушим обещания. За твои деньги мы увезли тебя от полиции. Машина у тебя есть. Стрелять в тебя мы не станем. Ни я, ни Тео. И вообще не сделаем ничего против тебя. Можешь забирать свою пассию и уезжать на все четыре стороны. Пути открыты.

– Если сможешь, – добавил Тео.

– Как это: если смогу? – Клаус резко обернулся и начал вглядываться и вслушиваться в тишину. – Стрелять не будете? – недоверчиво повторил он.

Я взяла свой пистолет, тщательно стерла с него все свои отпечатки и отбросила его в сторону.

– Он мне больше не нужен. Утром я улетаю отсюда. Надоела мне Бавария, хочу в Ляповку.

Тео, взяв плащ, постелил его на землю. Я села, он – рядом.

Клаус еще раз оглянулся по сторонам.

– Ну, что же. Пока, что ли?

– Давай-давай.

Клаус, слегка пригнувшись, побежал к машине. Вдруг раздался выстрел. Работающий двигатель «БМВ» обиженно чихнул. Снова послышался выстрел. Клаус упал на землю и пополз в сторону. Двигатель замолчал. Клаус поднял голову:

– Суки!

Мы с Тео сидели на плаще и спокойно курили. То, что у нас в руках не было оружия, – это точно.

– А? – озадаченный Клаус встал на четвереньки и стал оглядываться. – Кто? Кто? Менты? Выходи!!!

С противоположной стороны поляны зажглось маленькое солнце. Рядом с ним еще одно. И вот вся поляна оказалась окруженной как бы зажженными светильниками. Заурчали моторы. Глаза привыкли быстро – двадцать или тридцать мотоциклов медленно начали съезжаться к центру, где стоял «БМВ», сидели мы с Тео на плаще и крутился Клаус.

Два мотоцикла разъехались, освобождая проход, и на носилках вынесли вперед Герберта. Он полусидел. Одна нога и рука в гипсе, а так все то же, и на голове знакомый кошмар.

Я помахала ему рукой:

– Салют, Герберт!

Он, видно, снова был под кайфом, но не чересчур, а слегка, для разгона. Из темноты позади него вынырнуло лицо его подруги.

Клаус заорал и забил кулаками в землю. Потом заозирался и бросился в узкое пространство между двумя мотоциклами. Они с рыком двинулись на него, он отпрянул, сзади наехали еще двое. Клаус побежал в другую сторону.

– Ну вот – футбольчик начался! – откомментировал Тео и потянулся: – Спать хочу!

– А я домой хочу!

Через полчаса, когда рокеры еще гоняли по лесу – Клауса они таки выпустили из кольца, – мы с Тео выходили на трассу. Тишина. Покой. Ночь. Прохлада.

– Ваши баварские полицейские – самые лоховые лохи, каких я только видела, – бормотала я, ежась от свежести воздуха.

Мы вялым шагом возвращались в Мюнхен.

– Могли бы хоть одну машину запустить на всякий случай.

– Это ты зря, – начал заступаться за своих Тео. – Если бы это был настоящий террорист – он начал бы убивать заложников. А этого допустить нельзя.

– Ну да, конечно! Пусть лучше эти заложники простудятся и крякнут от воспаления легких. За это ваша честная полиция отвечать не будет!

– Не будет! – подтвердил Тео.

Сзади нас осветила фарами случайная машина. Я замахала руками. Даже не притормозив, она проехала мимо.

– И никто не остановит, – монотонно продолжал Тео, – насчет этого полиция специально предупреждает: ночью в лесу нельзя подсаживать даже очень хорошо знакомых людей.

– Почему это?

– А вдруг у него за спиной террорист стоит с пистолетом?

* * *

Трудно поверить, но до города мы добрались. В квартире у Зигрид нас встретила целая толпа полицейских. Поспать не дали. Только под утро я немного подремала в кресле.

Утром Тео проводил меня в Риеме. Там и поймали меня журналисты. Отмахнуться не удалось – пришлось дать интервью в развернутом виде. От этих речей я чуть не забыла передать Тео ключ.

– Зачем? Это же твой гонорар!

– Передай его Герберту на лечение! – Не могла же я взять эти поганые деньги.

– Зачем они ему? Он все на наркоту спустит!

– Оставь часть себе, приезжай в Тарасов и организуй рок-фестиваль. Вместе с Гербертом.

Я уезжала с чувством облегчения. Не знаю, как у других, а у меня ни с каникулами не удалось, ни с работой по контракту за границей – на этот раз, по крайней мере.

Создается крепкое впечатление, что к лыжам я получила стойкую аллергию – они теперь мне всегда будут напоминать и Георга, и Зигрид, и Клауса.

Через пару дней я выходила из аэропорта родного Тарасова. Приятно было вернуться домой и думать, что все кончилось.

Думать-то можно, но оказалось, что продолжение следует!

Навстречу мне кинулся маленький толстенький шарик с развевающимися кучерявыми патлами:

– Привет! Я тебя жду! – глотая слова, закричал Жорик Цеперухо.

Я удивленно посмотрела на него:

– Зачем я тебе, солнышко?

– Приехал дядя! Очень! Хочет! Тебя! Видеть!

Это было очень неприятно.

Я села в Жориков драндулет, и мы поехали в ту же «Словакию», где я и нащупала тропку в «Нахтфогель», мать его, тьфу!

Макс Иванович ждал меня, сидя за столом уже с непрозрачной крышкой. Он курил и мелкими глотками цедил «Смирнофф».

– Здравствуйте, Макс Иванович! – приветливо сказала я.

Он в ответ что-то пробормотал и махнул Жорику. Тот выскочил из номера и прикрыл за собою дверь.

Скучно все это. Мне предлагалось региональное руководство бизнесом господина Найдлина, с долей в прибылях с последующим карьерным ростом.

Тяжкий выбор встал передо мною.

Не знаю, чего от меня ожидал господин Найдлин, но я выбрала Ляповку…

Не хвалите при мне альпийский туризм.

Тоже мне – бордель на горных лыжах!

Content

Марина Серова
Альпийские каникулы