Марина Серова

Аромат мести

Глава 1 Июльский джаз

Я попала на этот концерт случайно. Просто прогуливалась по парку, затем вышла к филармонии и, увидев афишу гастролирующей джаз-группы, купила билет.

Прошлая неделя вымотала меня до предела, поэтому на этот вечер был запланирован отдых во всех его проявлениях.

Побывав в нескольких закусочных и кафе, перепробовав гамбургеров, пицц, жареных цыплят и пирожных, я, оказавшись в филармонии, прежде всего стала интересоваться буфетом, а уж потом всем остальным.

Буфет был. Прохладное шампанское расслабило меня окончательно. Слушать в таком состоянии джаз — что может быть лучше? Вот если бы еще спинки кресел откидывались. Тогда можно было бы из одного кайфа попасть прямо в другой, то есть уснуть часов эдак на несколько.

Но раскладные кровати администрацией филармонии предусмотрены не были, поэтому я, потихоньку икая от выпитого шампанского, изо всех сил старалась не заснуть и хотя бы дождаться начала концерта.

Была середина июля. Мертвое время для города. Все расползлись по дачам или заграницам. Я бы тоже куда-нибудь улетела, если бы не предыдущее дело. Но это уже в прошлом. Теперь надо зализать раны, отдохнуть, а там — время покажет.

Так вот, в середине июля рассчитывать на полные залы не приходится. Может, оно и к лучшему: нет очереди в буфет.

Парочка, сидящая справа от меня, похоже, тоже меньше всего интересовалась джазом. Они сидели, взявшись за руки, и чувствовали только друг друга. Девушка была лет восемнадцати, в прозрачном коротком платье, со светлой косой, перекинутой через плечо. Щеки ее горели, а грудь вздымалась. «Любовь», — подумала я и закрыла глаза. Меня клонило в сон.

Парень чуть повзрослее, но какой-то нежный, во всем светлом, видно, из отличников и благородных. Только таким вот место в филармонии.

Когда на сцену вышли раскрепощенные музыканты и стали изгаляться над какой-то роскошной — явно украденной ими — темой, я впала в транс. Мне было хорошо.

Очнулась я, когда объявили антракт. Зрители высыпали в фойе, где в течение десяти минут должны были смести всю фанту и кремовые пирожные. Это у них ритуал такой.

Во втором отделении от парочки справа осталась только половина: девушки не было. А парень чуть себе шею не свернул, высматривая ее в проходе. Но погас свет — девушка не пришла.

— Что-нибудь случилось? — спросила я, уж больно растерянным выглядел мой сосед.

— Даня куда-то пропала. Девушка, с которой я только что был.

— Вы поссорились?

— Да нет же, выпили по фанте, она сказала, что сейчас придет, а сама исчезла…

— Характер сложный?

— Характер нормальный. Она не способна на такие фортели.

И он ушел.

Во мне проснулся охотничий инстинкт. Кроме того, меня замучила икота. Она так неприлично давала о себе знать, что мне тоже пришлось покинуть зал. Музыкант в клетчатом пиджаке, выколачивающий очередную порцию вариаций из готового рассыпаться на части рояля, как мне показалось, со злостью посмотрел мне в спину. Ну и пусть. Джаз — это прежде всего свобода. А для меня это оказалось свободой перемещения в пространстве.

Я спустилась в полуподвальное помещение, где располагались гардероб и туалеты. Хотела взяться за ручку двери дамской комнаты, как дверь сама открылась, и мне навстречу, чуть не сбив меня с ног, вылетел какой-то мужчина. Я была отброшена в сторону и, потеряв равновесие, даже упала на пол. Быстро поднялась, чтобы двинуть этому нахалу, но его уже не было. Почему-то запахло яблоками.

И только секундой позже, потирая ушибленный локоть, я задала себе вопрос: а что, собственно, делал этот мужик в женском туалете?

…Я вышла оттуда через четверть часа. Мне не требовалось смотреть на себя в зеркало, поскольку я и так знала, что лицо мое белее мела. В сумочке моей лежало нечто завернутое в целлофановый пакет.

Глава 2 Действующие лица

Я не была уверена, что он придет. Некоторые на его месте просто дернули бы из города и воспринимали случившееся как страшный сон. Действительно, кто она ему — просто знакомая, девушка, с которой он пару раз, быть может, поцеловался в подъезде или на дискотеке. Безусловно, красивая. У нее светлая коса и, кажется, голубые глаза. Нежная, хрупкая…

Если первый раз я увидела ее в зале филармонии, то последний — в женском туалете, прямо посередине его, лежащей с перерезанным горлом. Ее прозрачное, цвета майских голубых ирисов платье было искромсано и напиталось кровью.

Костя, так звали парня, который привел Даню Неустроеву на концерт, долгое время находился в шоке. Было тихо, и лишь ленивая до безобразия мелодия, выводимая саксофоном наверху, напоминала о том, что мы находимся в филармонии, а не на бойне или в морге.

Звук капающей воды, белый кафель, труп…

— Слушай, мой тебе совет. Возьми себя в руки, дождись милиции, а потом приезжай ко мне. Меня зовут Татьяна Иванова, можно просто — Таня. Я — частный детектив. Держи, — я протянула ему филармонический билет с нацарапанным на нем адресом и телефоном. — Словом, делай так, как считаешь нужным.

Я оставила его стоящим в коридоре с моим билетом в руках. Он был в шоке. Это несомненно.

А поздно вечером раздался телефонный звонок. Он проверял, дома ли я. А потом приехал.

Выглядел он неважно. Осунулся, вместо румянца на щеках был какой-то сероватый налет. Огромные черные глаза смотрели так, словно видели перед собой мертвую Даню. Они были широко раскрыты.

Я усадила его в кресло и налила коньяку. Меня-то он застал в расхристанном состоянии. В пижаме и халате, на котором еще оставались крошки орехового печенья. Я готовилась ко сну. Хотя мой мозг оставался в рабочем состоянии. И недоумении. Ведь я, по сути, столкнулась лоб в лоб с убийцей, но совершенно не запомнила его.

— А почему ты называл ее Даней? Какое у нее полное имя?

— Даша. Дарья.

Он выпил, я протянула ему дольку лимона в сахаре.

— Только не думай, что тот, кто это сделал, думал о Дане. Скорее всего это маньяк, и ему до лампочки — Даня это или Маша. Если бы убийца хотел убить именно твою Даню, ему понадобилось бы нанести ей всего один удар ножом. Но он, похоже, мясник. Это больной человек. Такие обычно «настроены» на определенный тип женщин. Возраст, цвет волос, телосложение. Я говорю, исходя из своего опыта. Возможно, что этот отбирает женщин или девушек по другим принципам. А вот по каким, надо выяснить.

Я перевела дух и посмотрела на молчаливого гостя. Он, казалось, был совершенно равнодушен к происходящему.

— Алло, Костя, ты меня слышишь?

— Я отлично слышу и вижу. И готов сделать все для того, чтобы отыскать этого ублюдка. Я задушу его вот этими руками.

— Для того чтобы это сделать, — отозвалась я, наливая себе чаю, — его прежде надо поймать. А как?

— Вы же детектив. Мне один приятель как-то рассказывал про Таню Иванову. Там было сложное дело — убили друга его отца…

— В Пицунде? — вспомнила я.

— Ну да. Значит, это вы! Короче. У меня риэлтерская фирма «Дрофа». Так вот, хотите — деньгами, хотите — можете получить квартирой. Мы все оформим документально. Я люблю порядок во всем. Стараюсь никого не обманывать.

Я подождала, пока он кончит лить воду, покивала для приличия головой. Договорились о квартире. Но я потребовала аванс. Без аванса работают только альтруисты. Я же всегда была полной противоположностью представителей этого редкого племени.

— А теперь к делу. Вот вам блокнот, запишите сюда все, что вы знаете о Дане. — Я незаметно для себя перешла на «вы», но тут же поправилась. — Напиши имена и фамилии ее близких, друзей, где учится, работает, адрес…

Он повертел блокнот в руках и посмотрел на меня с виноватым видом.

— Но я почти ничего о ней не знаю. Мы знакомы всего неделю. Встречались всегда у памятника Чернышевскому. Знаю только, что жила она где-то на Стрелке с родителями. Училась, вернее — поступала в консерваторию, на арфу.

Я даже присвистнула от удивления. Арфистка. Редкая специальность.

Он оставил мне сумму, вполне достаточную для того, чтобы я просто сдвинулась с места, записал свои координаты и ушел.

«Всю ночь будет плакать», — подумалось мне тогда.

А наутро я отправилась в филармонию. Предъявляя свой документ, я еще до приезда представителей закона принялась потрошить всех, кто находился там в этот час, на предмет адресов кассирш и билетеров. Мне необходимо было узнать, кто и каким образом покупал билеты в филармонию, не показался ли им странным кто-нибудь из входивших или покупавших билеты. Кроме того, меня интересовала сеть распространителей билетов. Кто эти люди и по какому принципу они работают.

Об убийце я знала следующее: он высок и силен (в чем я смогла убедиться, можно сказать, физически, когда он отшвырнул меня на пол), от него почему-то пахнет яблоками, он психически нездоров, у него есть нож, он любит убивать.

Не густо.

Я пыталась связать его выбор места убийства с музыкой, но у меня ничего не получалось. Хотя отказываться от этой версии было пока рано.

В одиннадцать утра я была на другом конце города и звонила в дверь билетерши.

Мне открыла серая невзрачная женщина в домашнем халате. Сожженные химией волосы торчали в разные стороны. Желтые водянистые глаза смотрели с недоверием.

— Частный детектив? А что случилось? Что-нибудь с Кириллом?

— А кто у нас будет Кирилл? — спросила я, следуя за хозяйкой в кухню.

— Это мой внук. Он что-нибудь натворил?

— Вполне вероятно. Но я надеюсь, что пришла все же не по его душу. Вы вчера во сколько ушли с работы?

— Знаете, рано… — Она заметно покраснела. Она была из тех вымуштрованных совдепией людей, которые старались находиться на работе от звонка до звонка и не представляли себе жизни вне заведенного порядка. — Понимаете, зрителей мало, я проверила билеты, послушала немного концерт, джаз я не люблю, мне больше нравятся романсы…

— Ну и?..

— Ну и пошла домой, — сдалась она. — Там оставалась еще Валентина Ивановна, наш администратор. Она, кстати, была не против моего ухода.

— У вас хорошая память?

— Нормальная. А что случилось?

— Сразу после антракта в женском туалете была зверски убита девушка. Убийца, разумеется, находился какое-то время в филармонии. Вот я бы хотела узнать у вас, не заметили ли вы среди зрителей высокого мужчину, одинокого, с лицом… как бы это вам сказать… Словом, такие люди, как правило, практически не ходят ни в филармонии, ни в музеи…

— Я поняла, вы имеете в виду, не видела ли я человека, похожего на преступника? — Билетерша прониклась задачей и теперь изо всех сил старалась помочь мне. — Видела. Я видела двух… нет, трех мужчин, которые были без женщин. Знаете, я человек наблюдательный, мне всегда интересно определить, кто что из себя представляет. Супружеские пары я вижу невооруженным глазом. Одиноких, случайно познакомившихся людей я тоже чувствую. У них взгляды особенные. Они словно присматриваются друг к другу, чуть ли не принюхиваются, а мужчины в таком положении очень сильно экономят в буфете. Боятся лишнее потратить, человека-то еще не знают…

— Значит, вы иногда остаетесь и до антракта?

— Иногда. Особенно когда Зоя, это наша буфетчица, приносит из ресторана мои любимые пирожные, эклеры. Вот я один ем прямо там, на работе, а еще два или три несу домой. Себе и Кириллу. Он их просто обожает…

— Ну и кто же были эти одинокие?

— Это наши постоянные посетители. Холостяки. Один, ему шестьдесят…

— Другой?

— Лет двадцать с небольшим. У него проблема, — она на какое-то мгновение превратилась в типичный образчик ханжи, даже губы надула, сложила руки на животе, и что-то непримиримое появилось в выражении ее лица, — он партнеров себе ищет. Мужчин. Вы понимаете меня?

— Понимаю. Судьба у них такая. А еще кто?

— Храмов. Я его знаю. Бывший режиссер. У него жена в прошлом году умерла. Вот он от тоски и скуки ходит к нам. Мы его без билета пускаем. Наталия Петровна его тоже уважает…

Наталия Петровна — я уже была осведомлена — была второй билетершей. Они работали по очереди. Но иногда, когда Наталии Петровне было скучно сидеть дома, она приходила не в свою смену и помогала Клавдии Михайловне (у которой я сейчас сидела) в гардеробе или даже в буфете. Это был свой мирок со своими простенькими радостями и привычками.

— В филармонию можно войти через другой вход?

— Можно. Если там открыто.

— А вчера, вы не знаете, там было открыто?

— Нет. Точно нет. У них что-то с замком случилось. Они звонили слесарю, вызывали…

— А как выглядит слесарь?

— Высокий, здоровый такой парень, живет рядом с филармонией.

— А как его зовут?

— Миша. Лавров. Он слегка ненормальный. Не в себе.

В моем блокноте было достаточно много имен и фамилий. Миша, хоть он по словам Клавдии Михайловны, был ненормальным, оказался в компании вполне нормальных людей. Две билетерши: Клавдия Михайловна, Наталия Петровна, внук Кирилл, Костя-риэлтер, Даня — несчастная жертва маньяка.

Да, еще Храмов — вдовец, который со скуки ходит в филармонию. А если прибавить к ним с десяток одиноких мужчин, которые просто не попали в поле зрения Клавдии Михайловны, то получается полный ноль. Убийца мог прийти с женщиной или, во всяком случае, сделать вид, что идет с женщиной. Хотя это не так просто изобразить, учитывая, что в зале было всего человек пятьдесят. Скорее всего убийца первое отделение концерта находился в зале, высматривал будущую жертву или просто изнывал от желания кого-нибудь убить, затем наступил антракт, он вышел со всеми в фойе, походил там немного, подождал, когда в женском туалете останется одна девушка, зашел туда — это каким же надо быть внимательным, чтобы вычислить, сколько женщин вошло в туалет, сколько вышло и кто остался! — и убил.

И он не боялся, что кто-нибудь войдет туда? Какая-нибудь заблудшая овца (в виде перепившей фанты студентки, к примеру).

Ведь ему потребовалось минимум несколько минут, чтобы так растерзать Даню.

Я поблагодарила Клавдию Михайловну и помчалась в злополучную филармонию.

Ворвавшись словно ураган в женский туалет — пришлось скорчить мину, при виде которой невозможно не впустить человека в подобное заведение, — я остановилась и начала осматривать помещение. В последней кабинке, где уборщицы обычно хранят швабры, ведра и прочую дребедень, я нашла наконец то, что искала.

Среди этого незатейливого инвентаря я обнаружила только одну швабру, палка от которой соответствовала бы расстоянию между дверной ручкой и самой дверью. Я вставила швабру и закрылась изнутри. А вот и вмятины в палке, свидетельствующие о том, что убийца, прежде чем наброситься на жертву, заперся шваброй, чтобы ему никто не помешал.

Ну и что с того?

Вечером я встретилась со второй билетершей, Наталией Петровной, поговорила с администраторшей, увидела слесаря Мишу. Они ничего не заметили. Публика была самая обычная, много знакомых, постоянных зрителей. Хотя все отметили Храмова и парня-гомосексуалиста, как очень запоминающихся.

Я решила поприсутствовать на вечернем концерте симфонической музыки, чтобы своими глазами увидеть некоторых действующих лиц моего расследования, но перед этим заехала в небольшой частный ресторан, где на убой кормили «новых русских».

Там я встретила своего знакомого, Сережу Климова, бизнесмена, занимающегося сыром. Я знала, что весь сыр, привозимый в наш город из Швейцарии, Голландии и Германии, проходит через его руки. Наверное, он на него уже и смотреть-то не может.

Он пригласил меня за свой столик и угостил… сыром. С плесенью. Я отказалась. Этот продукт я ем под настроение и хорошее красное, преимущественно испанское вино.

— Веришь, нет — кусок в горло не лезет, — говорил он мне с набитым ртом, в котором соседствовали рыба, профитроли с маслом и икра, — и я ему, конечно, не верила, — навещал своего друга в железнодорожной больнице, а там только что девицу зарезали. Как гусыню. Горло перерезали. В процедурной, недалеко от той палаты, где мой дружбан лежит. Кровищи — море. Я сам лично видел. Везде все белое, прикинь: кафель, шкафчики и — кровь… Брр… Тебя не тошнит?

Я хотела ему сказать, что меня тошнит от того, как некрасиво он ест, но воздержалась. Пусть человек наслаждается…

— А кто эта девушка?

— Как кто? Медсестра, конечно. Она моему Ромке укол в задницу сделала и пошла к себе… А тут нате вам! Говорят, что ее изнасиловали… по полной программе. А потом изрезали. И охота людям?! Хочешь, клубнику со сливками для тебя закажу?

— Закажи. Только без плесени.

— А как твои дела? Тебе уже пора свою контору открывать. Прикинь: частное детективное агентство «Иванова и K°».

— Считай, что я его уже открыла. — Я спросила Сергея, как продвигаются дела у его брата, которого я пару лет назад вытащила из одной передряги и который в порыве благодарности чуть было не сделал мне ребенка.

— Славик до сих пор не может понять, почему ты его тогда отшила. Такой видный парень, при бабках…

— Просто я по мере возможности стараюсь не смешивать работу с личной жизнью.

— А я вот смешиваю, — загоготал Сергей, — и каждый день. Прямо в своем офисе.

— А своих девушек чем, сыром кормишь? Он у них уже, наверное, из ушей лезет, — поддерживала я дежурный разговор, хотя мне не давала покоя информация об убитой в больнице девушке. Похоже, в нашем городе появился маньяк.

— Обижаешь, начальник. Я на девушек такие деньги трачу, тебе даже и не снилось. Сыром! Скажешь тоже! Да они у меня в январе свежую землянику ели, а летом вот в Африку с одной поеду.

— А как же жена? — спросила я, зная, что для Сергея семья — как любит он выражаться — святое.

— Семейство уже в Греции. У родственников гостят.

— А неизвестно, кто девушку в больнице убил? Никто никого не видел?

— Видели. Какой-то мужик выбежал из больницы, сел на белую «Ауди» — и поминай как звали…

Густой суп из моллюсков в сочетании с фаршированной индейкой подействовал на меня, как пишут в романах, умиротворяюще.

— Тебя подвезти? — спросил Сергей, расплачиваясь за два обеда.

Он подвез меня до филармонии.

— Музыкой интересуешься? — спросил он. — Или пасешь кого-нибудь?

Меня раздражала эта категория людей, воспринимающих меня вот так однобоко, как будто у меня больше нет дел, кроме слежки или нокаутирования беззащитных преступников.

— Ко мне тут на днях один человек приходил, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — так вот, он попросил, чтобы я присмотрела за тобой… И кучу баксов мне отвалил за это.

Сергей вытаращил глаза.

— Ты и в ресторан не случайно зашла?

— Разумеется.

— Кто же такой? И вообще, откуда ты могла знать, что я именно сюда приеду обедать?

Я только хмыкнула. Не буду же я ему объяснять, что этот ресторан расположен ближе всего к филармонии.

— Да, — протянул он, — ты, Танька, профессионал. А кто нанял тебя, я и так знаю. Я этому хмырю пять тысяч баксов должен, вот он и следит за мной, чтобы я не свинтил в Грецию, с концами в смысле… Так ты ему скажи, что я на следующей неделе ему долг верну. Пусть он на частных детективов не тратится.

Фортепьянный концерт № 2 Рахманинова сначала взбодрил меня, а потом мне стало грустно. И вообще, музыка делает с нами, людьми, что угодно. Но я пришла в филармонию не ради музыки. А скорее — ради антракта. В самом начале, почти не отходя от Наталии Петровны, я пыталась с ее помощью определить, кто из пришедших на концерт зрителей холостой, кто ищет себе здесь спутника жизни, кто партнера, а кто просто не может жить без музыки.

Парня-гомосексуалиста я вычислила быстро, когда находилась еще в зале. Он, этот парень в синем свитере, несмотря на жару, меньше всего интересовался музыкой. Судя по всему, ему достался билет рядом с двумя молоденькими девушками. Он раз пять подряд снял и снова надел этот несчастный свитер, хрустел целлофановым пакетом, из которого то и дело доставал поочередно то пряники, то яблоки. И так длилось до тех пор, пока девушки на него не цыкнули. Он сразу надел свитер, набил рот огромным яблоком и замер, пережевывая и глотая его. (Кстати, после антракта, когда он хотел вернуться на свое место, девушки сказали ему что-то такое, после чего он ретировался вообще на второй, почему-то пустой ряд.)

Гомосексуалист он был скорее всего (я в этом не очень-то разбираюсь) пассивный, поскольку вид имел какой-то женственный и беззащитный. Это явно не он сбил меня с ног вчера вечером возле женского туалета. Тот был покрупнее.

В антракте я присматривалась ко всем мужчинам. Зрителей так же, как на вчерашнем концерте, было маловато. И действительно, холостяков можно было заметить за версту. Особенно бросались в глаза профессиональные холостяки — прилизанные, причесанные, у которых на лбу написано: «Не кантовать». То есть они гордились своим холостяцким положением и сами, в одиночку, справлялись со всеми бытовыми проблемами.

Холостяки же не по своей вине выглядели, как брошенные домашние животные: неопрятный внешний вид, потерянный взгляд человека, которому родные посоветовали сходить «на концерт», чтобы присмотреть себе там «приличную женщину».

Среди мужчин, которые пришли в этот вечер без женщин, под облик убийцы по комплекции больше всего подходил Храмов, о котором мне рассказывала Клавдия Михайловна. Этот мужчина не был похож ни на холостяка со стажем, ни на брошенного мужа. Он был какой-то особенный.

Стараясь держаться нейтрально, независимо, он в то же время был очень любезен с дамами, с которыми был знаком. Но взгляд его почему-то выражал беспокойство. Казалось, что он постоянно кого-то выискивал.

В самом конце антракта, вдруг кому-то кивнув — я не заметила кому, — он неожиданно кинулся в буфет и взял себе стакан сока.

Я спряталась за бархатную портьеру, расположенную перед небольшой нишей. Мне были видны фойе с буфетом и Храмов — пятидесятилетний холеный светский лев в мягком вишневом джемпере и светлых брюках.

Оглянувшись, очевидно для того, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, он, глядя куда-то в пространство, достал из кармана брюк какой-то листок и сунул его зачем-то в пустой уже стакан. И отошел.

Откуда ни возьмись появился другой мужчина — во всем черном — и тоже взял себе стакан сока. Он стоял в двух метрах от Храмова. Выпив сок, он поменял местами стаканы, достал листок, сунул его в карман и пошел в зал, где уже постепенно гас свет. Следом зашел Храмов и сел — мне было видно — на пять рядов ближе к выходу. Конспираторы…

Рахманинов меня вдохновлял. Я решила проследить за мужчиной в черном после концерта. А пока я вспомнила вдруг про чудесные эклеры, которые так разрекламировала мне накануне билетерша, сказав, что их обожает и ее внук. Интересно, сколько ему лет?

Я взяла себе три эклера, пользуясь тем, что буфетчица Зоя еще не ушла, и два стакана апельсинового сока, которые так помогли двум подозрительным мужчинам обменяться какой-то информацией.

А что, если они тоже гомосексуалисты и таким вот образом объясняются друг другу в любви? Я чуть не поперхнулась, подумав об этом.

Неожиданно из зала вышел чем-то раздосадованный парень-гомик.

— Опять никого не нашел, — вздохнула буфетчица Зоя. Сердобольная женщина. Вошла, видать, в положение.

А эклеры действительно оказались вкусными, свежими и приготовленными на настоящем масле…

Я вышла на свежий воздух. Улицы были уже полупустынны, вокруг все приобрело оранжевый оттенок, словно город утонул в слегка разбавленном коньяке. Это включили электрическое освещение.

После концерта Храмов пошел в одну сторону, а черный мужчина в противоположную. Я — за ним, цокая каблучками. Поравнявшись с ним, я сделала вид, что оступилась. Ухватила его за локоть и, хохоча, повисла на нем.

— Извините, — произнесла я пьяным голосом. — Сейчас каблуки в моде.

— Что вы сказали? — спросил «черный» с недовольным видом. Очевидно, он презирал подвыпивших женщин.

— Я сказала, что вы классный мужчина и что я могла бы составить вам компанию.

Он ничего не ответил, а я делала вид, что никак не могу его догнать.

Он привел меня в гостиницу «Братислава». Высокое, стройное как кипарис здание светилось десятками окон.

Он вошел в просторный холл, я за ним.

Администраторша кинулась ко мне, чтобы обезвредить меня и спасти мужчину, но он вдруг взял меня за руку и сказал:

— Эта девушка со мной, — и мы направились к лифту. Оказывается, у него был сильный акцент, что выдавало в нем либо немца, либо эстонца. А может, и американца, в акцентах я не сильна. Но то, что он не принадлежал к желтой расе, было несомненным.

— Приятель, ты кто: эстонец или немец? — спрашивала я уже у него в номере.

— Немец. Меня зовут Клаус. А тебя? — Он показал кресло, куда можно сесть, и открыл бар. — Ты будешь еще пить?

Он обращался ко мне на «ты» — значит, клюнул.

— Меня зовут Маша, — сказала я и улыбнулась. Меня больше всего сейчас интересовало одно: как бы вытянуть у него из кармана листок, переданный ему Храмовым. Вряд ли это было связано как-то с убийством Дани Неустроевой. Но все равно, передача листка выглядела более чем странно. Я не могла пройти мимо этого и теперь вот сидела в гостиничном номере, изо всех сил изображая проститутку.

Он поинтересовался, сколько я стою. Я ответила. Он молча показал мне на дверь.

— Я думала, что только наши мужики такие прижимистые, а оказывается, что и на Диком Западе то же самое. — Я полезла к нему, обняла за шею, рука моя в это время незаметно скользнула в карман брюк. Не знаю, в какое уж такое чувствительное место я попала, но Клаус перестал сопротивляться и замер. Мне стало противно, и я, сжимая в руке украденный листок, оттолкнула незадачливого иностранца от себя и бросилась вон из номера.

— Насилуют! — принялась кричать я на весь этаж. Но на мои крики почему-то никто не реагировал.

Я спустилась на лифте вниз, вышла на улицу и глотнула свежего воздуха. Нет, какой все-таки был приятный вечер. И музыку послушала, и с иностранцем познакомилась. Теперь бы добраться до Храмова…

Я села на скамейке под фонарем, развернула листок и увидела несколько строк со сплошными цифрами. Вот только цифр-то мне на сон грядущий и не хватало.

Может быть, Даня была у них связной?

В конце тяжелого дня какие только мысли в голову не полезут…

Я приехала домой, набрала в ванную побольше теплой воды и собиралась уже лечь, как зазвонил телефон.

Я взяла трубку. Звонил Костя.

— Даню успели изнасиловать, — сказал он мне бесстрастным тоном, и я поняла, что его печаль по погибшей девушке уступила место глухой боли и ненависти. — Как продвигаются дела?

— Вполне нормальными темпами, если учесть, что мы с тобой расстались сегодня утром.

— Да нет, я не тороплю… Я все понимаю. Когда мне можно будет перезвонить, чтобы не показаться назойливым?

— Звони в любое время, если застанешь.

— Кстати, вы не слышали еще об одном убийстве?

И я подумала, что месяц июль будет горячим не только в прямом смысле…

Глава 3 Несостоявшееся свидание

В три часа у нее была назначена примерка. А в пять — встреча с женихом.

Ей оставалось сделать укол Роману Терехину, прибрать в процедурной, и все. Она была свободна до утра.

Роман — крупный волосатый мужчина, весельчак и задира, до смерти боялся уколов и всегда спрашивал Катю перед тем, как она его уколет, сколько будет стоить эта процедура с обезболиванием. Они постоянно шутили по этому поводу. Но после того, когда последний «кубик» растворялся в ягодичной мышце, Роман неизменно спрашивал: «Ну, скоро?» Он не чувствовал момента прокола и введения лекарства, поскольку у Кати была легкая рука и уколы она делала практически безболезненно.

Вот и в этот раз, когда все было закончено, Роман кивнул ей на гроздь бананов на столике:

— Это тебе, Катюша. Жаль, что ты уходишь, навестила бы меня ночью, а то здесь скука страшная…

Катя обычно отказывалась от подарков, но от бананов — не смогла. Они были такие свежие на вид, такие аппетитные, что она, поблагодарив Романа, взяла их со столика и уже в коридоре, не доходя до процедурной, съела один. С наслаждением.

И вообще — все вокруг было великолепно. День за прозрачным стеклом окна играл солнечными бликами, шумела листва, свежий ветерок, ворвавшийся в больничный коридор, заглушил специфический запах ароматом цветущих под окнами флоксов.

Она представляла себе, как прекрасно будет выглядеть в новом летнем платье, как удивится жених, увидев ее в этом открытом прозрачном наряде.

Она взялась за ручку процедурной и, сделав только первый шаг, поняла, что тут кто-то есть.

— Кто здесь? — спросила она наигранно строгим тоном.

— Это я, ты меня не узнала? — Навстречу ей двигался высокий крепкий мужчина с ножом в руке. Глаза его блестели, на лбу выступила испарина. — Раздевайся, — произнес он хриплым голосом, и Катя с ужасом увидела, что брюки мужчины уже расстегнуты. Похотливая физиономия его надвигалась все ближе и ближе. Он, не глядя, пнул ногой дверь, затем закрыл ее на ключ — Катя еще успела подумать, что он, пока дожидался ее, изучил расположение замка и, может быть, даже прорепетировал, как будет запираться, — и вплотную подошел к ней.

— Быстрее, я же сказал! — шепотом, от которого у нее мороз прошел по коже, процедил он, с размаху уложив ее лицом вниз на столик с лекарствами. Она чувствовала, что он, сорвав с нее последнее белье, всадил в нее что-то острое. Раздирающая боль парализовала ее, но она не смела пошевелиться. Нож насильника находился рядом с ее виском и дергался в такт совершаемому действию. Перед тем, как погрузиться в обморок, Катя услышала звук капающей в раковину воды и тяжелое дыхание мужчины. А еще она успела увидеть бананы, забрызганные ее кровью.

Потеряв сознание от болевого шока, она соскользнула со стола и, уже оказавшись на спине, не чувствовала, как мужчина, вывернув ей для удобства ноги, продолжил это чудовищное надругательство.

Она была еще жива, когда он полоснул ей лезвием ножа по горлу. Брызнула густая горячая кровь. Убийца принялся наносить ей удары ножом в живот. От вида крови, растекающейся по белому кафельному полу, мужчина вдруг замер и застонал от переполнявшего его сладострастного чувства. Все было кончено.

Он поднялся с пола с трясущимися коленями, привел в порядок свое белье, надел брюки, предварительно вымыв руки и нож и промокнув носовым платком мокрое лицо и шею, подошел к двери. Он был вполне удовлетворен.

Прислушался. Никого.

Пока он быстрыми шагами шел по коридору от процедурной до лестницы, ему не повстречалась ни одна живая душа. В больнице был тихий час.

Глава 4 Дом артистов

Маньяк в городе — это как эпидемия. Я позвонила своему приятелю, следователю прокуратуры Владику Цусимову, и напросилась на чашку чая. Что означало — балык мой, пиво его. Он жил на соседней улице, и мы иногда обменивались с ним визитами и информацией. Вернее, он пытался что-то вытянуть у меня, когда наши интересы пересекались, а я, соответственно, у него. Это была своеобразная игра, полезная нам обоим.

— Как выглядела погибшая девушка? — спросила я, когда мы с ним уединились на кухне, а его жена, зная, что это ненадолго, пошла погулять с собакой.

— Обычная девушка, каких тысячи. Короткая стрижка с химией, приятное симпатичное лицо, средняя, ничем не выделяющаяся фигура. Я уже понял тебя: нет, она не похожа на Дашу Неустроеву. Даша — слишком юная и породистая, что ли, по сравнению с Катей Хлебниковой. Их объединяет лишь то, что они одного пола. Ты меня поняла?

— Поняла, конечно. Но без каких-либо закономерностей трудно искать.

— Это у тебя сейчас одно дело, а у меня таких, знаешь, сколько?

— Изнасилования с убийствами?

— Нет. Просто убийства, кражи в особо крупных размерах, да и вообще — люди пропадают. Балык — класс! Люблю, когда он такой мягкий и не надо рвать его зубами.

Он такой, этот Владик, из него слова лишнего не вытянешь.

Я поняла, что наш разговор закончен.

Мне бы в постель и поспать хорошенько, но вместо этого я, несмотря на ночь, поехала в железнодорожную больницу.

Понимая, что в такой час меня навряд ли кто туда пустит, я забралась в больничный сад и, сориентировавшись по окнам корпуса, в котором произошло убийство, присмотрела приоткрытое окно коридора.

Первый этаж, клумба под окном. Я осторожно вскарабкалась на подоконник и открыла окно чуть пошире. Протиснулась, спрыгнула на пол и крадучись пошла в сторону лестницы, чтобы подняться на второй этаж.

Толкнув первую попавшуюся дверь с табличкой «Душ», я увидела в этой крошечной, плохо освещенной кабинке висевшие на крючках белые халаты. Надев один из них, я уже более смело пошла по коридору.

Вот она — процедурная. Я постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла.

Там при свете небольшой настольной лампы сидели три женщины в белых халатах. Пахло луком и спиртным. Я поняла, что это коллеги поминают Катю Хлебникову.

— Я извиняюсь за столь позднее вторжение, но мне хотелось бы взглянуть на место трагедии. — Врать все равно было бессмысленно.

Женщины находились уже в таком состоянии, что готовы были простить всех и каждого, кто мог бы помочь найти убийцу. Но я для верности показала им свою лицензию.

— Тебя Саша, что ли, нанял? — спросила самая старшая. Глаза ее были заплаканы.

— А кто это? — спросила я.

— Жених ее. Саша Сквозников. Курсант военного училища. Они пожениться должны были в сентябре.

— Нет. Меня нанял другой человек, но тоже очень близкий Кате. Вы не покажете, где нашли труп?

Они показали.

— Вот тут она, голубушка, лежала, — запричитала старшая.

— А почему здесь у вас так странно пахнет?

— Водкой, что ли? Или салатом?

Я не могла описать им тот едва различимый запах, который так насторожил меня еще в филармонии. Я просто чувствовала, что убийца Дани и Кати — один и тот же человек. Конечно, если его можно назвать человеком.

Понятное дело, то, за чем я пришла в эту комнату, уже успели подобрать эксперты. Потом здесь тщательно помыли полы. И все равно этот запах, похожий на яблочный, не давал мне покоя.

— Неужели никто не видел убийцу? — спросила я, принимая приглашение поучаствовать в этом грустном застолье и пригубив немного водки.

— Кто-то из пациентов говорил, что какой-то мужчина почти бегом бежал из корпуса к воротам, где его ждала белая машина…

— «Ауди», — сказала другая женщина, очевидно, медсестра.

Про белую «Ауди» я уже слышала от Сережи Климова, друга того самого Романа, которому Катя сделала свой последний в жизни укол.

Я попрощалась с женщинами и ушла.

Дома я долго не могла уснуть, смотрела телевизор и думала о событиях прошедшего дня.

Мой блокнот пополнился еще двумя именами: Клаус — иностранец, у которого я стащила зашифрованную записку, и Саша Сквозников — жених Кати Хлебниковой.

Я достала из сумочки и еще кое-что, засунутое в целлофановый пакет. Это были засохшие кусочки чего-то очень похожего на тесто. Я обнаружила их на полу туалета в филармонии, возле убитой Дани. «Может быть, — сказала я себе, — эта ерунда поможет мне найти убийцу».

Наутро я, выпив кофе и выкурив сигарету, поехала в театр драмы и напросилась на чай к одной своей приятельнице, актрисе. До репетиции оставалось минут сорок, и Наташа была рада поболтать с человеком, которого давно не видела. То есть со мной.

Белокожая блондиночка с чуть припухшими глазами и большим ртом без грима выглядела довольно непрезентабельно.

— У меня есть одна знакомая, я хочу выдать ее замуж, — начала я врать прямо с ходу. — Ты не знаешь такого режиссера Храмова?

— Бесполезный номер, — сказала Наташа, намазывая джем на булочку с маслом, — ему, по-моему, никто не нужен.

— Говорят, он вдовец и очень тоскует по своей жене…

— Чепуха. Жена его болела лет десять и была для него страшной обузой. Валентин Георгиевич — страшный жизнелюб. Он, наоборот, насколько я знаю, прямо-таки воспрял духом после ее смерти. У него прекрасная квартира в центре города, полно любовниц, машина шикарная… Он живет в свое удовольствие.

— А чем он занимается?

— Не знаю. Раньше он какое-то время работал в нашем театре, потом в ТЮЗе, а сейчас, мне кажется, нигде. Живет не то чтобы на широкую ногу, по ресторанам-то не ходит, но все равно… чувствуется, что деньги у него есть.

— Как ты думаешь, согласится он познакомиться с моей подругой?

— Не знаю. Она молодая?

— Ну… в общем, да. Как я. Только очень застенчивая.

— Э… нет, застенчивые ему не нужны. Он бабник, как ты не поймешь?

— И все-таки я попытаюсь… Ты мне не скажешь, где он живет?

— Знаешь тот дом возле центрального парка? Там живут одни артисты. Второй этаж, первая дверь налево. Если мне не изменяет память, там даже есть табличка «Храмов В. Г.».

— Тебе тоже приходилось там бывать?

— Ну, приходилось, и что ж с того?

— Я его, кажется, видела в филармонии… Представительный брюнет с проседью. На нем был еще такой красивый джемпер вишневого цвета и…

— Это он. Даже говорить нечего. Этот свитер ему привезла одна моя знакомая из Франции.

Продолжать дальше разговор о Храмове уже не имело смысла: я узнала, где он живет, а это, собственно, было все, что мне требовалось.

— Но его на мякине не проведешь, — неожиданно сказала Наташа. — Он гусь еще тот.

— В каком смысле?

— В том смысле, что палец ему в рот не клади.

— Ты проще выражаться умеешь? Популярнее, пожалуйста.

— Просто хитрый мужик, вот и все. Больше ничего тут не скажешь. По-моему, он занимается каким-то бизнесом. Чуть ли не девочек поставляет кому-то, но, возможно, это только разговоры.

— Какой интересный мужчина, — присвистнула я, — а я-то, дура, хотела познакомить его с приличной девушкой для создания, так сказать, семьи. Вот бы влипла.

И, обменявшись двумя-тремя ничего не значащими фразами, мы с Наташей расстались.

— Приходи на спектакль, — предложила она мне напоследок.

— Обязательно, — соврала я.

Уже в машине я подумала о том, что раз Храмов нигде не работает, то в этот утренний час он наверняка дома.

Я понимала, что Храмов — не убийца, но он заинтриговал меня своей запиской настолько, что я отложила визит к Саше Сквозникову.

Дом стоял в тихом зеленом переулке, и все живущие поблизости завидовали его жильцам. Всем было известно, что в этом доме шикарные, сделанные по индивидуальным проектам двухэтажные квартиры, с высокими потолками и прочими атрибутами комфорта. Говорили, что там в прихожих можно ездить на велосипеде.

Когда я звонила в дверь с табличкой «Храмов В. Г.», я и сама еще не знала, что скажу и как объясню свой визит.

Дверь открыл худощавый мужчина лет сорока.

— Вы — Храмов? — спросила я, хотя прекрасно видела, что это совсем другой человек.

— Нет. Но он дома, проходите, пожалуйста. — И мужчина впустил меня в квартиру.

Не знаю, как кого, а меня роскошь никогда не угнетает. Больше того, в подобной обстановке, находясь среди красивых и дорогих вещей, я словно оживаю. Вот и тогда, чуть не задев напольную китайскую вазу — всю розовую в птичках, — я спокойно прошла в просторную гостиную, села в предложенное мне кресло и стала ждать появления хозяина.

Он вошел стремительно — так обычно не ходят дома, — и комната тотчас наполнилась каким-то цитрусовым ароматом. Очевидно, Валентин Георгиевич только закончил свой утренний туалет.

— А я ждал вас, — сказал он, усаживаясь напротив меня в кресло, положив ногу на ногу. Он был в красном бархатном халате и черных бархатных домашних брюках. Гладко выбритое до синевы лицо, холодные голубые глаза, полные чувственные губы и аккуратный прямой нос. — Вас предупредили, что это произойдет здесь, у меня?

Я неопределенно кивнула головой.

— Да вы не бойтесь. Рано или поздно, но это должно было случиться. Вам сколько лет? Во всяком случае, не шестнадцать. А потому, голубушка, пора. Пора. — И он, потрепав меня по щеке, улыбнулся одними губами. Какой же у него все-таки жесткий взгляд!

Похоже, у Храмова на это время была назначена встреча с какой-то женщиной. Смутная догадка удивила меня. Но я прогнала ее прочь. Что такое должно произойти со мной сейчас? И что будет, если раздастся звонок и придет та девушка, за которую он меня принял?

— Некоторые мужчины предпочитают заниматься этим только по утрам, некоторые в ночные часы. Но, учитывая ваше состояние, я хочу предложить вам немного выпить. Разумеется, охлажденное вино ждет вас в спальне, и вы будете его пить с тем, кому предназначены, но все же…

— Нет, я не хочу пить.

— Тогда получите аванс, — и с этими словами Валентин Георгиевич достал из внутреннего кармана халата — очень интересное портновское нововведение — пачку долларов. На первый взгляд там было около тысячи баксов или даже чуть больше.

Я взяла деньги и спрятала их в сумочку. Конечно, его огромная квартира могла бы запросто сойти за публичный дом, но действовать вот так открыто, рано утром, да еще таким странным образом! Здесь крылась какая-то тайна.

В это время раздался звонок. Храмов сам пошел открывать. Меня разбирало любопытство. Что-то сейчас будет?

Он вошел не один. Рядом с ним стоял невысокий лысоватый человек в костюме и при галстуке. Типичный образчик чиновника областного масштаба.

— Вам туда, — сказал Храмов и указал на дверь. Человек взял меня за руку и потянул за собой.

Я была в некоторой растерянности. Что он собирается со мной делать за те деньги, которые мне только что вручили? Заниматься сексом? Это слишком тривиально. К тому же — за такие деньги! Быть может, девица, которая должна была сейчас находиться в этой спальне вместо меня, обладала какими-нибудь особенными физическими данными?

— Можете называть меня просто Аркадий, — сказал человек в костюме и принялся тут же освобождаться от него. Мы были одни в просторной, очень уютной спальне с большой кроватью, с зашторенным окном и маленьким ночником под розовым шелковым абажуром. — Я должен сразу оговориться, что сильно волнуюсь. Но я плачу за свои удовольствия.

Я заметила, как дрожат его руки, пытающиеся расстегнуть пуговицы рубашки. У него было белое, в рыжих веснушках, пухлое тело с небольшим животиком, какой вырастает у мужчин обычно к шестидесяти годам.

— Присядьте вот тут, возле меня, я никуда не тороплюсь… Давайте выпьем вина. — Он протянул руку к столику, на котором стояла бутылка темного стекла с яркой наклейкой, и я заметила, что Аркадий весь покрыт рыжеватым пухом. — Скажите, а почему такая приятная девушка, как вы, все еще… девственница?

Вот теперь все стало на свои места. Храмов торгует девственностью.

— Я ее берегла для вас, — сказала я, придвигаясь к нему поближе. Он был совершенно голый, и никаких признаков возбуждения пока не наблюдалось. Так что я была в безопасности.

Он выпил вина и закусил лимоном. Я отказалась. Он сам походил на небольшой кислый лимон.

— Вам надо радоваться, — сказал потенциальный дефлоратор и потерся щекой о мое плечо.

Пора было заканчивать спектакль.

— И часто вы бываете тут… с этой целью? — спросила я.

— Это зависит от моего финансового состояния, — честно признался он.

— А вот я здесь уже седьмой раз. — Я опустила глаза. — Вот так.

— Не понял. Вы хотите сказать, что бывали здесь, в этой спальне, семь раз и никому не удалось лишить вас девственности?

— Почему же. Очень даже удалось. Но потом одному хорошему врачу удалось так же хорошо восстановить ее. Я вам говорю это потому, что вы — самый мерзкий из всех мужиков, которых мне пришлось… Ну, неважно, что…

Я стремительно вышла из спальни и, столкнувшись в гостиной с Храмовым, молча пронеслась мимо него, ломая ногти, открыла все замки и буквально вылетела на свежий воздух. Меня прямо-таки трясло от чувства гадливости. Старые сладострастники! Какая мерзость!

Вспомнив о деньгах, которые лежали у меня в сумочке, я подумала, что вполне отработала их, наслаждаясь мужским стриптизом. И чего только люди не придумают, чтобы развлечься на фоне серого и беспросветного существования.

Теперь понятно, откуда у «несчастного вдовца» деньги. Вот только при его роде деятельности совершенно необязательно пользоваться шифрованными записками. Чертовщина какая-то.

И тут я увидела девушку. Она входила в подъезд, из которого только что выбежала я. Примерно такого же возраста, как я. Стройная. Как же ей нужны деньги, если она идет на такое! Вспомнив, что я все-таки занята поисками маньяка-убийцы, я решила проследить, выйдет девушка из этой страшной квартиры или нет. Сейчас, после моего внезапного ухода, Храмов с Аркадием, должно быть, уже разобрались, что к чему. И Аркадий наверняка вздохнет с облегчением, увидев эту овечку на закланье. Зато Храмов лишился доверенных ему авансовых денег.

Я села в свою машину и подъехала к «артистическому дому» на максимально близкое расстояние, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств успеть убраться отсюда как можно скорее.

Я искурила полпачки сигарет, прежде чем увидела выходящую из подъезда девушку. То, что именно она должна была встретиться с Аркадием, стало явным после первого же взгляда на нее.

Во-первых, у нее было совершенно красное лицо, во-вторых, растрепанные волосы, которые еще часа полтора назад были аккуратно заплетены в косу, в-третьих, изменилась ее походка. И вообще, она почти бежала, ничего не видя перед собой, поскольку плакала.

Эти старые скоты довели ее до слез и, наверное, заплатили только часть обещанных денег.

Я двинулась потихоньку вслед за девушкой. Теперь я, во всяком случае, была уверена, что Храмов если и сексуальный маньяк, то решает свои физиологические (и финансовые заодно) проблемы без ножа и крови. Что называется, по обоюдному согласию.

Девушка села в автобус, я поехала следом. Так я проводила ее до самого дома. Оставила машину у подъезда обычной пятиэтажки и без труда определила по звукам шагов и открываемой двери, где находится ее квартира. Навещать ее сегодня смысла не было — она явно находилась в шоке. Я решила оставить этот визит на потом.

Теперь мне предстояло встретиться с женихом Кати Хлебниковой. И я поехала в военное училище.

Глава 5 Шоколадные пирожные

Агент ЦРУ Клаус Круль (он же Дитрих Вайниц, Мартин Кох и др.) приехал в Тарасов с секретным заданием, связанным с разработанной на местном авиазаводе космической ракетой стратегического значения. Работа, проводимая им в течение двух долгих лет, подходила к концу. Было отснято на микропленку почти восемьдесят процентов всего материала. Оставались лишь расчеты и список российских заводов-смежников, а также имена главных конструкторов. Но это уже его не касалось.

Последняя шифровка, которую передал ему агент № 2 и которая должна была содержать сведения о местонахождении пленок, исчезла. Он хорошо помнил, как сунул ее в карман и как чувствовал ее рукой все время, пока шел от филармонии к гостинице. Он вынул руку из кармана только в номере, куда притащилась и эта скандальная девица. Валюты ей, видите ли, захотелось. Она бы ее и заработала, если бы не вела себя как последняя идиотка. Заорала зачем-то, а потом исчезла.

Клаус метался по номеру, силясь вспомнить, куда он мог деть листок с шифром. Проанализировав каждое свое движение, он пришел к выводу, что его украла эта шлюха. Быть может, она собиралась обчистить его карман, но вместо марок и долларов стащила листок? Иного объяснения он найти не мог. Оставалось найти ее во что бы то ни стало. Хотя, рассуждал он, она могла запросто выбросить ненужную бумажку в первую попавшуюся урну или просто разорвать на клочки и пустить по ветру. Навряд ли такая шальная девица будет искать урну. Не то воспитание. Поэтому после ее ухода он внимательнейшим образом осмотрел оба лифта, в которых она могла спускаться вниз, весь холл на первом этаже и даже прошел несколько кварталов по разным направлениям, выискивая в полной темноте обрывки листка. Но все было тщетным. Девица испарилась вместе с секретной шифровкой.

Был только один выход. С помощью условного знака дать понять агенту № 2, что им необходимо встретиться. Правда, это было очень опасно, поскольку в доме агента бывало очень много случайных людей. Бизнес, которым промышлял Храмов, а это именно он был агентом № 2, раздражал Клауса отсутствием вкуса. «Жадность до добра не доведет», — подумал он, припарковывая скромную вишневую «Вольво» к дому агента на следующее утро и наблюдая, как из подъезда выходит один из постоянных клиентов Храмова: чиновник Министерства культуры, рыжий таракан с повадками похотливого маразматика. Кажется, Аркадий.

Клаус заметил, что лицо у Аркадия злое, а походка неровная. Он еще и пьет вдобавок ко всему. Что-то они там, видимо, не поделили.

Интересно, выглянет Храмов в окно — как должен он делать каждое утро в половине двенадцатого — или нет. Если Клаус приезжал к нему на вишневой машине, то они должны были встретиться в этот же день в кафе «Белая лошадь» и обменяться пустыми бокалами из-под пива, в одном из которых будет информация. Если же приедет на белой, то встреча должна состояться на следующий день в филармонии, в антракте.

Клаус простоял положенные двадцать минут и вернулся в гостиницу. Для всех он являлся представителем германской фирмы по производству стирального порошка, об этом же свидетельствовала пластиковая карточка на лацкане его пиджака. Поэтому, наверное, в ресторане, где он обычно обедал, ему всегда старались угодить. Все-таки иностранец.

Когда подошло время десерта, он, подозвав к себе знакомого официанта, спросил, не привезли ли его любимые шоколадные пирожные.

— Привезли. Вам, как всегда, два и кофе с ликером?

Пока он ждал, когда ему принесут сладкое, он наблюдал за сценкой, разыгравшейся на улице как раз напротив его столика. Сквозь стеклянную стену, отделявшую гостиничный ресторан от набережной, он видел целующихся парня с девушкой, и в нем проснулся инстинкт. На девушке было желтое, в красный горох, платье и смешные белые сабо. Длинные рыжие кудрявые волосы ее блестели на солнце. В тот момент, когда парень обнял ее, платье девушки поднялось, оголив стройные загорелые бедра, и Клаус зажмурил глаза.

Ему принесли заказ, но он не слышал официанта. Увидев, что парень убегает в сторону автобусной остановки и девушка стоит одна в какой-то нерешительности, он быстро вышел из ресторана и направился к ней.

Глава 6 Немецкий гость

Сашу Сквозникова я увидела еще издали. Опустив голову, он шел по территории военного училища, больше походившей на ухоженный парк при какой-нибудь дворянской усадьбе. Стриженые газоны, подметенные асфальтовые дорожки, казармы красного кирпича, часовые у ворот.

— Вы меня звали? — спросил он, с удивлением рассматривая мой затрапезный джинсовый костюм и растрепанные волосы.

— Меня зовут Татьяна Иванова. Я частный детектив и расследую убийство девушки, которая погибла при таких же обстоятельствах, что и Катя. Может, слышали про случай в филармонии?..

Теперь он смотрел уже с интересом.

Я показала ему свою лицензию. Но он махнул на это рукой. Я понимала его — смерть невесты выхолостила его душу, все — или почти все — на какое-то время утратило для него свое значение. Зато он явно почувствовал горьковатый аромат мести, исходивший от меня, а точнее — от моей профессии. Ему представлялась возможность докопаться до сути.

— Я бы хотела спросить вас, когда вы в последний раз видели Катю?

— Сегодня, — сказал он и моментально стал белым как бумага.

— До этого.

— Позавчера вечером. Мы договорились встретиться в пять, а в три у нее намечалась примерка. Она хотела меня удивить… И удивила.

— Она не казалась вам чем-то расстроенной, не говорила о каком-нибудь знакомом или просто мужчине, который, скажем, домогался ее?

— Нет. У нее до меня был один парень, скромный такой инженер, но она не любила его.

— Какой он из себя, вы его видели?

— Видел. Он приходил к Кате за кассетами и книгами. Высокий, худой, бледный какой-то.

— Я просто хотела узнать, он мог это сделать? Отомстить?

— Нет. Он тихий и забитый. Он из тех мужчин, которых не интересуют ни деньги, ни карьера, он весь сдвинутый на работе. Катя рассказывала, что он постоянно опаздывал на свидания и оправдывался тем, что была срочная работа. Никогда не дарил цветов, не водил в кафе. Хотя, вполне возможно, что Катю он любил. Словом, он из тех, о ком говорят — не от мира сего.

— А как его зовут?

— Сергей. Белоцерковский.

— А как они расстались с Катей?

— Просто она встретила меня, поговорила с Сергеем и все объяснила. Мирно, без скандалов и оскорблений. Как цивилизованные люди.

— А где он живет, не знаете?

— Раньше жил с матерью, а недавно она умерла, и он переехал, кажется, к родственникам. Я точно не знаю.

— А где он работает?

— На каком-то заводе. Скажите, неужели можно найти в таком большом городе человека, который… словом, этого зверя?

— Можно. Спасибо вам, Саша. Вот вам мой телефон, если вспомните что-нибудь особенное или узнаете — позвоните.

Он кивнул головой и ушел. Я посмотрела ему вслед, и мне показалось, что он за время нашего разговора стал ниже ростом.

Вернувшись домой, я сделала себе бутерброды, сварила кофе и, устроившись с подносом на кровати, стала думать.

Какой смысл встречаться с инженером Белоцерковским, когда я чувствовала, что он здесь ни при чем. Что надо искать психически больного человека, сексуального маньяка, садиста.

Помыв посуду, я вернулась на кровать, достала из-под подушки «Книгу перемен», или «Гадание по ИЦЗИНУ» и принялась подбрасывать монетки. А что еще мне оставалось делать?

Пунктир, две линии, пунктир, линия, пунктир: «Одна из наихудших гексаграмм. Это не тот период, когда стоит приниматься за что-либо. Затаитесь и ждите. Мысли ваши недостаточно ясны. Некто из вашего окружения, занимающий высокое положение, протянет вам руку помощи. Прислушайтесь к советам этого человека…»

Затаитесь и ждите. Ничего себе, а в это время в городе погибнет еще какая-нибудь девушка?

Я достала листок с шифровкой и переместилась за письменный стол. Сняла с полки два тома тщательно изученных мною шифров и принципов подбора ключей.

Я сидела часа три, сопоставляя цифры и их последовательность, пока не прочитала примитивную и совершенно непонятную фразу. «Хлеб. Буква „б“. Контейнер».

Ничего себе задачка. В слове «хлеб» есть, конечно, буква «б», но что дальше? Какой контейнер?

От всего этого у меня разболелась голова.

Иностранец, шифр, контейнер, филармония, два трупа и море крови — да от такой солянки у кого угодно голова разболится.

Позвонили в дверь. Пришел Костя.

— Ну как дела? — спросил он, морща лоб, словно от боли.

— Продвигаются. — На него было больно смотреть.

— Я вспомнил одного парня, которого видел в филармонии.

— Проходи, — сказала я. — Будешь кофе?

Он прошел, и я налила ему кофе.

— Он постоянно крутился около буфета. У него красное лицо, и вообще он выглядел так, словно оказался в этом месте совершенно случайно. Я бы, может, и не запомнил его, но еще в самом начале, перед первым отделением, когда я зашел в мужской туалет, я заметил, что он стоит лицом к стене и гладит кафель. Он что-то шептал при этом. Странно, правда?

— Опиши его.

— Высокий, я бы даже сказал здоровенный. Мощный. Ужасно неприятный. Одет во что-то обычное, чуть ли не в футболку и какие-то серые штаны… Хотя постой… После антракта я видел его уже в куртке. Точно. Зеленая дешевая куртка, такие носят подростки, отстроченная, тонкая…

— А он был на втором отделении?

— Не знаю. Я встретил его снова возле буфета, он что-то ел, и такая гнусная у него была рожа…

Я вспомнила день, проведенный в филармонии, когда мне пришлось расспрашивать работающих там людей обо всех мужчинах, которых они запомнили в тот вечер. Я разговаривала даже с кассиршей, но та с уверенностью сказала, что контингент был обычный, все «интеллигентные, порядочные люди». Тип, которого мне только что описал Костя, действительно не вписывался в обстановку филармонии. Быть может, это был Миша Лавров — слесарь?

— Если хочешь, мы сейчас съездим туда и найдем одного человека, который очень подходит под описание твоего «гнусного», как ты выражаешься, типа.

Я переоделась, мы вышли и сели в машину.

Теперь слово «филармония» будет у Кости долго ассоциироваться с гибелью Дани.

Парадный вход был заперт. Очевидно, здесь такие порядки. Был полдень, и я решила, что стоит поискать служебный вход. Обойдя красивое, с колоннами, здание, мы увидели невысокое крыльцо и дверь, выкрашенную в зеленый цвет. Я нажала на кнопку звонка. За дверью произошло какое-то движение, после чего она открылась.

— Я ищу Михаила Лаврова, — обратилась я к незнакомому мужчине.

— Миш, тебя! — крикнул он, не впуская нас внутрь. Вскоре показался молодой мужчина с явно выраженными признаками алкоголизма на лице. Я бросила взгляд на Костю — он чуть заметно покачал головой: не тот.

— Вы кто? — спросил слесарь.

— Извините, мы ошиблись. Тот, кого мы ищем, старше вас на сто пятьдесят лет, — вздохнула я.

— Я был в милиции, — рассказывал Костя уже в машине. — Этот гад не оставил ни одного отпечатка, ни одного следа… Ведь после всего, что он совершил, он должен был весь перемазаться кровью, и кто-нибудь да заметил бы это…

Я не стала говорить ему, что столкнулась с убийцей лицом к лицу, но не успела рассмотреть его. «Одна из наихудших гексаграмм, — вспомнила я текст китайского гороскопа, — это не тот период, когда стоит приниматься за что-либо».

Затаиться и ждать. Но чего?

Я отвезла Костю домой и вернулась к себе. Выходя из машины, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянулась. Никого. В нескольких метрах от меня стояла вишневая «Вольво». С тонированными стеклами.

Я вошла к себе в подъезд и, поднявшись на несколько ступеней, спряталась за угол стены. Замерла.

Так и есть. Кто-то вошел следом. И тоже остановился — прислушивался.

Я чуть наклонила голову и вдруг увидела знакомое лицо. Это же мой иностранец! Но только если в филармонии, а затем и в гостинице он был во всем черном, то теперь на нем были белые стильные брюки и голубая рубашка. Светлые волосы, спадающие на лоб, намокли от пота.

Я вышла из своего укрытия.

— Добрый вечер, господин Клаус, — сказала я, доставая из сумочки сигареты и закуривая. Немец, резко повернувшись, чуть не коснулся меня — настолько близко мы стояли друг от друга.

— Вы что же, охотитесь за мной? Вы накопили денег, чтобы провести со мной часок-другой? — Я старалась вести себя как можно более развязно. Судя по всему, этот белобрысый вычислил, кто свистнул у него шифровку. Но он еще побегает за ней.

— Это ты украла у меня из кармана записку? — спросил он и больно схватил меня за руку.

— Я ничего не крала. Пустите мою руку, иначе я закричу.

И тут я увидела нацеленный мне в висок пистолет. Вот этого я ну никак не ожидала. Такой спокойный, лощеный и приличный с виду человек и вдруг — дуло в висок! А еще иностранец.

Мне не составило труда ударить его по руке, затем коленом между ног, а когда он согнулся пополам, я с размаху опустила ему на шею сложенные вместе, переплетенные руки. Он рухнул на пол и отключился.

Дотащив его до своей квартиры, я стянула ему ремнем руки за спиной, связала ноги и брызнула в лицо водой. Он лежал на моем ковре и пытался прийти в себя.

— Добрый вечер, господин Клаус, — снова поздоровалась я с гостем из дружественной Германии и села возле него, действуя скорее из соображений удобства общения, чем из демократических побуждений. — Что же вы мне не отвечаете?

— Может, для вас он и добрый, а для меня нет. Вы можете мне объяснить, где я и что со мной? — Он сделал попытку подняться, но я ее очень быстро пресекла. Пусть отдыхает.

— Вероятно, вы забыли, что направили на меня вашу пушку? С минуты на минуту сюда прибудет милиция. Я отдам им ваш пистолет, и вы в двадцать четыре часа будете высланы из страны. Вооруженный грабеж. Взгляните, из кармана ваших брюк выглядывают мои золотые часы.

Он чуть себе шею не свернул, пытаясь увидеть часы. Придурок, он совершенно не понимал шуток.

— Развяжите меня! — пыхтел он, изворачиваясь всем телом.

— Я развяжу вас, если вы расскажете мне все, что знаете об убийстве девушки. Кто ее убил? Зачем?

Мне на миг показалось, что он умер. Тело его как-то сразу обмякло, глаза закрылись. И только увидев его вздымающуюся грудь, я успокоилась.

— Я просто захотел познакомиться с ней, — проронил он, тяжело дыша, — я увидел ее, и она мне понравилась. Я же нормальный здоровый мужчина, у меня могут возникнуть желания…

— Вы считаете, что желание убивать — нормально? — Я прекрасно знала, что убийца не он, и скорее из любопытства да еще из желания вести разговор, чтобы поймать его на связи с Храмовым, задавала эти дурацкие вопросы. А тут вдруг такие странные признания. Час от часу не легче. — Вы подошли к ней и что сказали? — Мне становилось все удивительнее и удивительнее. Как сказала бы Алиса из «Страны Чудес»: «Все чудесачее и чудесачее». Оказывается, господин Клаус хотел познакомиться с Даней?! Вот это новости.

— Я предложил ей поужинать вместе.

— И что она?

— Она сказала, что готова пойти со мной хоть сейчас.

Не может такого быть!

— И что же было дальше?

— Там был другой вход в ресторан. Она зашла туда. Я за ней. Там было жарко, душно, нехорошо пахло. Горелым жиром. Я шел за нею до самой кухни. Там никого не было. Кругом кастрюли, сковородки. Она позвала кого-то, а потом, подсмеиваясь надо мной, свернула в какую-то комнату и захлопнула дверь перед моим носом. И больше я ее не видел.

Мне показалось, что он сошел с ума. Какая кухня? Что он несет?!

— Дальше, — потребовала я, хотя этот спектакль стал мне порядком надоедать. — Что случилось дальше?

— Я вернулся в ресторан, за свой столик. Кофе уже остыл. И вдруг откуда-то из глубины зала я услышал вскрик. Я подумал, что мне это показалось. Я хотел заказать еще кофе, но ресторан в этот час был совершенно пустой. Я заплатил вперед, поэтому официант куда-то ушел. Я хотел спросить у кого-нибудь минеральной воды, звал официанта, но мне никто не ответил. Тогда я пошел на кухню. В самом ее конце, за дверью подсобки, была слышна музыка, и я понял, что там, очевидно, обедают. И тут я увидел кровь. Полы в кухне из кафеля, а на нем кровь. Следы вели в ту самую комнатку, куда накануне свернула девушка.

Я не понимала: он что, загипнотизировать меня хочет, что ли? Или у него крыша поехала?

— Я не убивал ее. Развяжите меня! Когда я заглянул в эту комнату, то все было уже кончено.

Клаус меньше всего походил на сумасшедшего. Судя по его довольно-таки связному рассказу, ему понравилась какая-то девушка, с которой что-то случилось в подсобке. И случилось это совсем недавно, поскольку на мой вопрос, что он знает об убийстве девушки, он стал рассказывать о каком-то ресторане, но не о филармонии, не о Дане. И еще. Я поняла, что у него просто панический страх перед милицией. Понятное дело, когда он мне приставлял к виску пистолет, то меньше всего ожидал каких-то ответных действий с моей стороны. Быть может, поэтому он так быстро оказался на полу. У него не было времени и возможности подготовиться к сопротивлению. Да и чисто психологически сейчас он чувствовал себя раздавленным.

— Как же я вас развяжу, если сюда едет милиция? Вы могли убить меня и спокойно выйти из подъезда, не так ли? Вот и объясните мне, что такого могла совершить обыкновенная девушка, за что ее следовало бы пристрелить? Ну не сошлись в цене — там, в гостинице, — так это же не преступление. И о какой такой краже вы болтали? Какая, к черту, записка? За кого вы меня принимаете?

— В моем кармане, — процедил сквозь зубы мой пленник, — была очень важная для меня записка. Она была до того, как ты вошла в мой номер. И исчезла вместе с тобой. Что еще я мог подумать?

— А что было в этой вашей дурацкой записке?

Он помолчал немного.

— Номера телефонов.

— Это не смертельно. Номера всегда можно узнать через справочную или спросить там, где вам их дали. Это не секретная информация, чтобы за нее убивать. Поэтому лежите смирненько и ждите появления представителей закона. Заодно и познакомитесь с ними. Для расширения кругозора, так сказать…

— У меня сейчас должна состояться важная встреча. Развяжите меня, я дам вам денег, — проговорил он наконец, и я поняла, что расстаться с деньгами для него почти то же, что умереть.

— Я беру только в долларах.

— По-моему, сейчас не до капризов. Разве вы не понимаете, что в настоящий момент я располагаю лишь тем, что находится у меня в карманах?

Поскольку руки у него были связаны, я сама достала из его карманов всю наличность. Там оказалось чуть больше двух тысяч немецких марок да в придачу три миллиона рублей. На карманные расходы хватит.

— И это все мне? — Я понимала, что мне теперь на некоторое время придется съехать с квартиры, поскольку в покое меня вряд ли оставят. Деньги мне не помешают.

Забрав всю наличность, я скрылась в другой комнате, переоделась, собрала дорожную сумку и вышла к Клаусу в полном боевом снаряжении. На мне была короткая джинсовая юбка, куртка с безрукавкой на голое тело, мягкие кожаные сандалии. В одной руке — дорожная сумка, в другой — пистолет моего немецкого друга.

Я помогла ему освободить руки и ноги и под прицелом вывела из квартиры. Стоя в подъезде и продолжая в него целиться, я подождала, пока уедет его шикарная «Вольво», затем села в свою машину и помчалась в противоположную сторону.

Глава 7 Эротические забавы в подсобке

Оксана Чернова, расставшись со своим дружком прямо на глазах обалдевшего иностранца, который наблюдал за ней сквозь ресторанное стекло, помедлила немного, давая понять, что свободна. Она прекрасно разбиралась в мужчинах и практически всегда точно угадывала, что кому нужно. Вот этому блондину за столиком хочется пригласить ее в номер и, не тратя времени на ухаживания, заняться с нею сексом. Это будет, конечно, не так приятно, как с Андреем, с которым она только что рассталась, но зато принесет материальную пользу. Кроме того, ей вообще нравилось заниматься любовью, и мужчины, чувствуя это, платили больше.

Вообще-то Оксана работала в ресторанной кухне, чистила овощи и была, что называется, девочкой на побегушках. Чтобы как-то скрасить свое существование, она время от времени принимала приглашения мужчин, живущих в гостинице. Шеф-повар молчал, поскольку тоже получал свое, время от времени уединяясь в подсобке со своей молоденькой рыжеволосой подчиненной.

…Она, увидев, что блондин из ресторана идет ей навстречу, изогнулась всем телом, сладко потягиваясь и жмурясь на солнышке.

— Я хочу пригласить вас поужинать со мной…

— Хотите, так приглашайте.

— Когда мы могли бы встретиться? — У него был приятный акцент, да и сам мужчина был очень даже ничего. Она попробовала представить себе его голым, и на какое-то время ее охватила приятная истома. Быть может, виной этому были незабытые еще поцелуи Андрея, которые распалили ее, или же просто жара…

— Прямо здесь и прямо сейчас. — Она призывно улыбнулась. И ей показалось, что он все понял: зачем долго ждать?

В ресторане все равно посетителей не будет до вечера. Вся ресторанная обслуга на складе играет в бридж, а кое-кто развлекается на мешках с мукой и рисом. Самое благодатное время.

И она, покачивая бедрами, неторопливо двинулась к служебному входу. Она чувствовала кожей спины, что этот богатенький ягненочек идет за ней. Она прибавила ходу, он тоже. Не поворачивая головы, она прошла длинный, выложенный кафелем коридор, потом свернула в разделочную, а оттуда к двери, ведущей в маленькую комнатку, которую отдал в ее распоряжение шеф-повар. Там, кроме низкого топчана да тусклой лампочки, ничего не было. Кругом только бело-голубой кафель.

Если бы она повернула голову, то очень удивилась бы.

Отперев дверь ключиком, она открыла ее, и вдруг кто-то сильно толкнул ее в спину. В комнате горел свет. Она повернулась и увидела мужчину. Она знала его и поэтому сделала попытку улыбнуться. Она находилась в том состоянии, когда любой мужчина хорош.

— Ты как-то странно смотришь на меня, — проговорила она, глядя, как он, раздеваясь на ходу, приближается к ней.

Он схватил ее за длинные волосы и, намотав их на кулак, приблизил ее голову к своему животу…

Ее чуть не стошнило от отвращения. И не потому, что она была непривычна к такому, просто он был слишком груб. Но, с другой стороны, в этом было что-то свое, пусть и животное, пусть даже звериное…

Она вскрикнула, когда он наотмашь ударил ее по лицу.

Спустя какое-то время она лежала, глядя в белый потолок остекленевшими глазами. Волосы ее тонули в густой кровавой жиже. Когда в дверном проеме появился человек, она даже не смогла повернуть голову, поскольку та была практически отрезана от тела и держалась лишь на шейных позвонках…

Глава 8 Кафельщик

Я поехала к девушке, которая еще недавно была девственницей. Мне надо было отдать ей заработанную ее честным трудом часть денег.

Я довольно быстро нашла дом, поднялась на третий этаж и позвонила.

Дверь открыла она.

— Мне надо с вами поговорить, — сказала я. — Если вы не можете сейчас, то я приду попозже или мы где-нибудь встретимся…

— А в чем дело? — Выглядела она неважно, глаза опухли от слез, некогда девственное тело ее скрывалось под просторным розовым халатом. — Я вас не знаю.

Я протянула ей свидетельство.

— Мне надо расспросить вас об одном человеке. В нашем городе появился маньяк, который насилует и убивает женщин.

— Но при чем тут я?

Я понимала, что действую жестоко, заявляясь в самый мрачный день ее жизни, но только сегодня она будет так незащищена и растеряна. Кто знает, что она за человек. Вполне возможно, что уже завтра она превратится в неприступную Брестскую крепость и из нее не вытянешь ни словечка. А сейчас передо мной стояло слабое, подавленное создание, готовое с кем угодно поделиться своим несчастьем. Я почему-то сразу определила, что она очень одинока. Только одинокие люди так долго сохраняют девственность. Им просто некому подарить свою невинность. Очевидно, поэтому некоторые предпочитают ее продавать. Что ж, это, во всяком случае, лучше, чем быть изнасилованной.

Она впустила меня в квартиру. Я пошла за ней в комнату, где стояли журнальный стол и пара кресел. Ковер, напольные вазы и множество цветочных горшков с бегониями, фиалками, кактусами… Я моментально поставила диагноз хозяйке этого зимнего сада: синий чулок. Но ошиблась.

Она принесла из кухни электрическую кофеварку и приготовила мне кофе.

Я в двух словах рассказала ей о своем сегодняшнем визите к Храмову и о том, как меня приняли за нее.

Вместо испуганных глаз и слез я вдруг увидела умный ироничный взгляд. И вообще она расхохоталась.

— Представляю, что вам пришлось испытать!

Я предложила ей перейти на «ты». Ее звали Люда. Ей было двадцать пять лет. Я спросила ее, какая нужда заставила ее пойти на такое.

— Да какая там нужда! Обычный комплекс. Боязнь мужчин. И еще… не знаю даже, как сказать… Словом, стоит мне только познакомиться с мужчиной, он непременно начинает рассуждать о том, как смешны и глупы девственницы. Что этого надо стыдиться, а не гордиться этим… Все в таком духе. И я прекращала всякие отношения с таким мужчиной. А поговорив с Храмовым по телефону, ему мой номер дала подруга, я поняла, что могу избавиться и от осточертевшей мне девственности, и от вызванного ею комплекса неполноценности, а заодно и заработать деньги. Храмов объяснил мне, что это все равно что сходить на прием к врачу. И пообещал, что мужчина будет «приличный».

— И ты так сразу и согласилась?

— Нет, конечно. Он постоянно названивал. Уговаривал меня месяца два, наверное. — Люда немного повеселела, принесла коньяк и шоколадные конфеты. — Странный разговор у нас с вами… вернее, с тобой, — сказала она после первой выпитой рюмки. — И я как дура все рассказала. Но теперь с этим покончено. А опыт придет. Я правильно говорю?

Я достала из сумочки деньги, которые дал мне Храмов. Аванс.

— Что это? — испугалась Люда и расплескала коньяк себе на розовый халат. — Не понимаю.

Я объяснила.

Она снова расхохоталась.

— Ну надо же! А я не пойму никак, о чем они там шептались… И еще, если бы я не выпила немного вина, ничего бы не получилось… Ты же видела его раздетым?! Умора. Но я, как и инструктировал меня Валентин Георгиевич, представила себе, что нахожусь на приеме у врача…

Потом взгляд ее погрустнел. У женщин бывает такая реакция на алкоголь — сначала смеются, а потом почему-то собираются плакать.

— Я только не поняла, при чем здесь маньяк.

— Когда ты зашла в подъезд к Храмову, я почему-то подумала, что ты оттуда уже не выйдешь.

— Почему?

— Потому что твой приятель Храмов находился в вечер убийства девушки в филармонии…

— Я ничего не слышала. А что случилось?

Я рассказала.

— Но Валентин Георгиевич здесь ни при чем. Правда, он мог что-нибудь заметить.

— Понимаешь, — сказала я, закуривая сигарету, — я его видела. И в филармонии тоже была в тот вечер. Храмов подходит по комплекции… Человек, который сбил меня с ног, тоже был таким высоким и крепким… Зрителей было очень мало, все были как на ладони. Теперь ты понимаешь, почему я подумала про Храмова?

— Но это не он. У него и так женщин хватает. Кроме того, он носит светлые вещи… На них обязательно остались бы следы крови. Ведь, судя по тому, что ты сейчас рассказала — уф! даже мороз по коже! — там вообще все было забрызгано кровью.

За время нашего общения щеки Люды порозовели. Она успокоилась и даже похорошела.

— Заходи, — сказала она мне на прощание. — Знаешь, если бы мне кто-нибудь сказал о том, что со мной произойдет такое, — ни за что бы не поверила. Мало того, что отдалась какому-то толстому рыжему мужику, так еще разоткровенничалась с совершенно незнакомым мне человеком. Но в тебе есть что-то такое, что заставляет по-другому смотреть на вещи… Ты обаятельная, с тобой хочется говорить, советоваться…

Я понимала, конечно, что все дело в выпитом коньяке, который она наверняка купила вчера вечером, чтобы как следует приготовиться к «мероприятию». Люда, по-моему, раньше и спиртного-то в рот не брала. А вот сегодня решила раз и навсегда покончить и с девственностью, и с трезвым образом жизни.

— Заходи, — повторила она, когда я стояла уже в подъезде, — по вечерам я дома.

— Добрый вечер, — раздалось у меня за спиной. Я повернула голову. Храмов, собственной персоной! Только этого мне и не хватало.

— Подождите, куда же вы? — крикнул он мне вслед, потому что я, увидев его, ринулась вниз по лестнице. Что ему надо было от этой девушки? Свои проценты он получил. Навряд ли он пришел извиняться за то, что заплатил ей вдвое меньше. Дело сделано, расплатились — разбежались. Значит, он пришел по мою душу.

Я выбежала из подъезда. Совесть моя была чиста, поскольку деньги, которые Храмов дал мне сегодня утром в качестве аванса, я вернула Людмиле.

Уже сев в машину и проехав несколько метров, я притормозила и внимательно посмотрела в зеркало: у подъезда стояла белая «Ауди». Где-то я уже слышала о такой машине. Но где?

Я рванула с места и покатила в сторону старой церкви, оттуда к мосту, за которым стоял старенький «сталинский» дом. Там, в большой трехкомнатной квартире, до недавнего времени жила одна семья. Это были мои друзья, которые в настоящий момент находились в отъезде. Мне было поручено поливать цветы и вообще присматривать за квартирой. И, надо сказать, как нельзя кстати.

Я въехала под арку, свернула направо и, чуть не коснувшись капотом крыльца, встала. Выключила мотор. Я очень надеялась, что в этом тихом и уютном месте, в этом зеленом старом дворе меня не отыщет ни одна собака.

Я поднялась на лифте, открыла дверь ключами, которые мне в течение полутора лет помогали выходить из самых опасных ситуаций, и оказалась в полутемной прохладной прихожей.

Что мне больше всего нравилось в этой квартире, так это высокие потолки. Здесь словно дышалось легче.

Первым делом я протерла пыль с черного кабинетного рояля, затем полила цветы, сполоснула чашки и поставила на плиту чайник.

В буфете на кухне хранились запасы кофе, чая, консервов, печенья и сигарет. Что еще нужно человеку для того, чтобы погрузиться с головой в работу?

Я достала из сумки блокнот, ручку и принялась чертить схему своего расследования.

Итак. Убийство в филармонии. Даня. Костя. Неинтеллигентного вида мужчина, который, судя по всему, и сбил меня с ног в тот момент, когда я заходила в женский туалет. И который, вероятнее всего, и является убийцей. Почему он пришел именно в филармонию? Почему он выбрал из двух десятков девушек, присутствующих на концерте, именно светловолосую, нежную Даню?

Дальше. Убийство в больнице. Катя. То же самое: изнасилование и многочисленные ножевые раны, перерезанное горло. Зачем было наносить эти страшные удары, когда девушка была уже мертва? От чего он получал удовлетворение: от полового акта как такового или от вида кровоточащих ран? Эти вопросы следовало бы адресовать специалисту в области психиатрии.

Я взяла телефон на колени и позвонила Владику Цусимову.

— Ты куда пропала? — закричал он в трубку, да так громко, что мне пришлось отвести ее от уха. — С тобой все в порядке?

— Ну да. А что случилось?

— Да ничего особенного, просто звоню тебе как идиот, а у тебя никто не берет трубку. Ты что-нибудь раскопала?

— Владик, это на тебя не похоже.

— У нас еще один труп. Почерк все тот же. Совершенно зверское убийство…

— В ресторане? — вдруг поняла я и одновременно поняла, что проговорилась.

— Ну да. Об этом уже знает весь город. Мы составили фоторобот, но пока все безрезультатно.

— Мне бы хотелось осмотреть место происшествия. Это реально?

— Вполне. Подъезжай, там сейчас мои люди работают, я им сообщу о твоем приезде. Таня, у меня такое впечатление, словно ты меня не слушаешь. С тобой все в порядке?

— Да, у меня все в полном порядке. А ты-то сам не сможешь подъехать к ресторану?.. Да, кстати, а что за ресторан?

— «Чайка», на набережной.

— Так я и знала.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что еду.

Значит, Клаус говорил правду. Он предложил поужинать девушке, затем пошел за ней, а она возьми и улизни в какую-то подсобную каморку. Мышеловку…

— Послушай, если нетрудно, скажи, откуда у тебя фоторобот?

— По набережной гуляли люди, они видели, как к девушке с рыжими волосами и в желтом платье подошел мужчина, они о чем-то поговорили, а потом она направилась к служебному входу в ресторан, а он пошел за ней…

— Это высокий стройный блондин, хорошо одетый, респектабельный и похож на иностранца?

На другом конце провода воцарилось молчание. Затем там вздохнули.

— Ты что, видела фоторобот?

— Нет. Я видела этого мужчину своими глазами.

Я повесила трубку. Захлопнула блокнот, застегнула пряжки на сандалиях, прихватила сигареты и вышла из квартиры. Недолго длилось мое спокойствие.

Через полчаса я подъезжала к ярко освещенному ресторану. Переливающаяся огнями набережная ярко контрастировала своим прогулочно-отдыхающим видом с тем, что происходило у дверей ресторана, вокруг которого столпилось большое количество зевак. Канареечного цвета милицейские машины, «Скорая помощь», молчаливые люди с такими бесстрастными лицами, которые могут быть только у следователей прокуратуры и инспекторов уголовного розыска. Я вышла из машины и подошла к охраняемым дверям с надписью «Служебный вход». Где-то здесь часов в двенадцать немец по имени Клаус воспылал животной страстью к девушке, которую увидел на улице… Быть может, он и в самом деле в это время обедал и находился в ресторане. Какое это теперь имело значение? Хотя для него — имело. Уже потому, что по словесному описанию составлен фоторобот и его разыскивают с обеда. Или нет. Кто сказал, что с обеда? Надо спросить у Владика, когда обнаружили труп. Скорее всего час-полтора назад. Иначе бы эта милицейская карусель у дверей ресторана давно закончилась.

Да, у этого подозрительного иностранца, крупного специалиста по стиральному порошку, намечаются большие неприятности. Как он объяснит, когда его поймают, что в момент убийства Дани он тоже находился где-то поблизости?

И тут я вспомнила, кто говорил мне про белую «Ауди». Сережа Климов, сырный воротила, который первым рассказал мне об убийстве медсестры Кати и о том, как кто-то из медперсонала или пациентов видел отъезжающую от ворот больницы белую «Ауди».

У Храмова тоже белая «Ауди». А Храмов и Клаус связаны какой-то тайной.

Кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнула. Это был Владик.

— Что, не пускают? — спросил он и, взяв меня за руку, провел через служебный вход.

Внутренности ресторана, мрачные и зловещие, напоминали мне внутренности какого-нибудь огромного больного зверя. Какие-то лабиринты, выложенные тусклым, растрескавшимся кафелем, закоулки, каморки, склады, набитые всякой всячиной, множество огромных плоских сковородок с шипящим жиром, кастрюльки с булькающим варевом, огромные столы с розово-красными грудами сырого мяса, котлы с чищеной картошкой, мощная, размером с пятилетнего ребенка, электрическая мясорубка…

Мы приблизились к двери, возле которой стояли несколько мужчин. Один — я его знала — фотограф, другие — эксперт и врач.

Я подошла поближе и увидела мерцающий в свете тусклой лампы голубоватый кафель, забрызганный кровью, а на полу — нечто, прикрытое белой простыней, которая уже успела напитаться красным.

Владик Цусимов сделал знак одному из врачей, тот поднял простыню и показал мне бездыханное, исколотое ножом тело молоденькой рыжеволосой девушки с почти отрезанной головой. Платье едва прикрывало бедра, которые тоже были вымазаны бурой кровью.

«Кафельщик», — произнес кто-то внутри меня.

Владик вытащил меня на свежий воздух.

Усадил на скамейку возле цветочной клумбы. Он был профессионалом. Он чувствовал, что я сейчас выдам ему на-гора информацию.

— Влад, я все поняла. Его возбуждает кафель.

— Ты что? Какой еще кафель?

— Больше я тебе ничего не скажу.

— Стой! Ты куда?

Я молча шла к своей машине. Нити, которыми были опутаны мои мозги последние два дня, привели наконец к ощутимому результату. Теперь я хотя бы знала, кого мне надо искать.

— Ты можешь мне объяснить? — не унимался шедший рядом со мной Влад. — Что такое ты несешь про кафель?

— Запоминай. Кафель — это наш козырь. Убийца пускает кровь лишь там, где есть светлый кафель. Вспомни — туалет, процедурная, подсобка… Там везде кафель. Наш убийца — кафельщик. Я искала закономерности во внешности жертв, в местах совершения преступления, а дело оказывается в антураже. «Кафельщик».

Влад остановился.

— Но послушай, кафель есть почти везде. И почему тогда эта скотина проснулась лишь теперь? Я уверен, это сильный мужчина, потому что вот так располосовать горло, да и вообще… Он же насилует их, а потом убивает. Наш эксперт говорит, что у этого маньяка такой громадный член, что девушки могли умереть уже во время насилия. От болевого шока.

Я мысленно поблагодарила его за информацию, но внешне ничем не выдала свою заинтересованность его словами.

— Запиши номер. — Я продиктовала ему телефон моей временной квартиры. — А что касается вашего фоторобота… Кстати, покажи мне его.

Он достал из кармана смятый лист с изображенным на нем очень узнаваемым Клаусом.

— Слушай, Влад, скажи мне такую вещь. Какие ассоциации вызывает у тебя слово «хлеб»?

— Очень просто. Я сразу представляю себе вывеску на хлебном магазине. А что?

— А как ты думаешь, сколько таких вывесок в нашем городе?

— Думаю, что много. Очень много, а что? У тебя дома хлеб кончился?

— Кончился, — ответила я рассеянно.

Мы попрощались с Владом, и я поехала домой. Вернее, почти домой.

«Кафельщик» — какое неприятное слово.

Перед тем как войти в темный подъезд, я, обращаясь к сверкающему за мостом ночному городу, спросила: «Кафельщик, где ты?»

И мне показалось, что я услышала: «Зде-е-есь…»

Глава 9 «Белая лошадь»

Клаус не мог понять, зачем прятать пленки в контейнер, когда их можно отдать прямо ему в руки. Неужели в Тарасов приедет сам Юзич? Может быть, они просто не доверяют ему, заставляют делать самую грязную работу, а пленочки положат в свой карман? Клаус и представить себе не мог даже приблизительную стоимость добываемой им с таким трудом информации. Наверное, сумма исчислялась миллионами долларов.

Тщательно соблюдая все принципы конспирации, Клаус думал, глядя на то, что творилось вокруг него — полный развал экономики России, нищие, полуголодные пенсионеры, оголтелая молодежь, посаженная на иглу, — что конспирация — это мартышкин труд. Неужели кто-нибудь в этой чехарде заметит момент передачи информации от Храмова к Клаусу или наоборот? Люди живут своей жизнью, им совершенно все равно, что происходит вокруг них. Но инструкция есть инструкция. Надо подчиняться. Только вот Храмов что-то распустился совсем. В условленное время в окно не смотрит, на место встречи не приходит.

Постыдно сбежав от этой русской шлюхи, которая похитила у него теперь не только записку с шифром, но и пистолет, Клаус целый вечер просидел в кафе «Белая лошадь». Он видеть уже не мог ни пиво, ни салат из креветок, ни соленые орешки. Переполненный этой гремучей смесью, он вышел на свежий воздух и вздохнул.

Как ему хотелось вернуться домой, увидеть родных и обнять их! Он ждал этого дня долгие годы, пока работал то в Китае, то в Чехии, то в Югославии. И всегда впереди него маячила долговязая фигура Юзича. Этот проныра постоянно оказывался впереди него. Вот и теперь он прилетит сюда в тот день, когда Клаус получит от Храмова последнюю пленку. Вернее, теперь не получит. Храмов поместит ее в контейнер. Юзич знает, что Храмов мелкая сошка. Агент № 2 даже и представить не может, какое сокровище попало к нему в руки. А вот Клаус прекрасно знает цену пленкам. Знает он и то, что Юзич решил не рисковать, а передать напрямую Храмову текст шифровки, где будет указано место, куда тот должен поместить контейнер. То есть Юзич решил действовать в обход Клауса. По чисто профессиональным меркам это понять можно. Но по этическим…

Храмов сам проболтался о шифровке. И тогда Клаус предложил ему сделку. Пять тысяч долларов за шифровку и информацию о дне закладки контейнера.

Деньги Клаус передал агенту на концерте Кубанского казачьего хора в той же филармонии. Все было очень просто. Билеты с соседними местами. Деньги были в книге, разрезанной особым образом. Одно движение, и Храмов обогатился на пять тысяч баксов, а за это он должен был на концерте джазовой музыки передать шифровку. Он и передал, да только…

…У Клауса разболелись голова и живот. Может быть, даже и душа. А ведь у него уже была предварительная договоренность с французским агентом, своим в доску человеком, который ему за эти микропленки заплатил бы столько, что Клаусу хватило бы на всю жизнь. Больше того, Клаус нашел в Тарасове человека, который мог бы за один час сделать с них копии. Тогда бы и Юзичу досталось, и французу. А Клаус бы поимел и с того, и с другого. А в случае, если пленки окажутся в Париже раньше, чем в ЦРУ, свалил бы все на Храмова. Его подставить — это как сварить яйцо: просто и без затей.

Садиться за руль в таком пивном состоянии было нельзя, поэтому Клаус остановил такси и велел везти себя в гостиницу. Но, увидев там толпу людей и вспомнив все, что произошло с ним сегодня, попросил отвезти себя обратно в кафе.

Конечно, ему нельзя было там появляться хотя бы потому, что девушка за несколько минут до гибели болтала с ним на виду у всех.

Клаус многое повидал в своей жизни, но вид этой несчастной потряс его. И вот только теперь, спустя несколько часов, он вдруг представил себе, а что было бы, если бы он не вернулся в ресторан, а вошел следом за ней в подсобку? Ведь убийца наверняка прятался там. Он бы убил и Клауса.

От этих мыслей еще сильнее заболела голова. Он устал и хотел спать.

И в эту минуту в кафе стремительно вошел Храмов. Увидев Клауса, он сделал вид, что совершенно случайно сел рядом с ним за столик.

Принесли пиво. Храмов отпил, вытер белые пенные усы и прокашлялся.

— Похоже, господин Клаус, вы вляпались в дерьмо.

Клаус поднял на него свои прозрачные голубые глаза.

— Смотрите. — Храмов достал из кармана листок и поднес его прямо к лицу Клауса. — Это фоторобот. Вас разыскивает милиция по подозрению в убийстве какой-то поварихи. Ресторан-то рядом с гостиницей, вот я и подумал… Зачем вам это понадобилось?

— Вы идиот, Храмов. Скажите мне лучше, не сохранилась ли у вас копия шифровки? Ко мне в номер влетела какая-то девица и обчистила мои карманы. Мне трудно, вы понимаете, работать в вашей стране. Я не имею возможности спрогнозировать ни один свой шаг. Постоянно нарываюсь на какие-то нелепые неожиданности. Я не могу вовремя попасть в назначенное место, потому что бастуют водители городского транспорта или вышли на проезжую часть полумертвые от голода пенсионеры. Меня так и норовят обокрасть. Все, начиная от горничной и официантки и кончая кондукторами, этими зубастыми и крикастыми бабами с сумкой через плечо…

— Господин Клаус, по-моему, вы увлеклись. Вы же не на оппозиционном митинге. Я повторяю: вы в дерьме. Вам надо побеспокоиться о собственной безопасности и переехать, пока не поздно, в какую-нибудь другую гостиницу. И затаиться. Спрятаться.

— Храмов, вы должны мне помочь. У вас большие связи. Мне надо добраться до одной девицы. Я знаю, где она живет, это облегчит вашу задачу. Но если она не законченная дура, то некоторое время она на своей квартире не покажется. Словом, отвезите меня к ней…

Валентин Георгиевич только хмыкнул.

— Если вы сейчас думаете о деньгах (а вы больше не в состоянии думать ни о чем другом), то можете не беспокоиться. Как только я окажусь в своем гостиничном номере, вам сразу же будет выплачен аванс. — Клаус пальцем написал на столе цифру, и Храмов сразу оживился.

— Какая она из себя?

— Пойдемте отсюда, я вам по дороге все объясню.

На улице шел мелкий дождь. Было темно и прохладно.

— Храмов, вы не знаете, что за гадость я пил сегодня весь вечер?

— Вы мне лучше девушку опишите, — сказал Валентин Георгиевич, усаживая Клауса в свою машину. Он хоть и выпил пива, но знал, что его за это не оштрафуют. Ему в городской администрации такие документы нарисовали — можно с закрытыми глазами ездить, никто и пикнуть не посмеет.

Клаус как мог описал девушку.

— Интересно, она девственница или нет? — вслух зачем-то произнес Храмов, но тут же осекся и включил музыку на всю громкость.

— Проститутки не бывают девственницами, — назидательно произнес Клаус и уснул.

Глава 10 Музей пациентов

Мне показалось, что я из этого ада, из этой обагренной кровью подсобки принесла домой неистребимый запах яблок. Яблок или чего-то такого, что как-то связано с яблоками.

Я легла в ванну, наполненную до краев горячей водой, и решила продолжить свои рассуждения. Правда, уже без блокнота. В принципе, все становилось ясным. В городе живет больной человек. Его надо найти. В прошлый раз я, кажется, остановилась на специалисте в области психиатрии.

Горячая вода подействовала на меня как снотворное. Мысли мои путались; когда я закрывала глаза, я видела за веками какие-то красноватые джунгли.

Не помню, как добралась до постели. А наутро первым делом отправилась в клинику нервных болезней. Навестить старую знакомую, Валентину Михайловну Маслову.

Она приняла меня в своем светлом чистом кабинете. Строгая, даже чопорная. Когда я вошла, она сидела за столом, а ноги ее покоились поверх черных замшевых туфель.

— Что случилось, Танечка? Какие проблемы?

— Климакс, маразм и маниакально-депрессивный синдром с элементами идиотизма одновременно, Валентина Михайловна. Вашими молитвами.

— Будешь кофе?

— Конечно, буду. Я ищу одного человека. Если он из ваших пациентов, то вы должны его знать. Он подвинут на кафеле.

— На кафеле? Как интересно! Ничего подобного не слышала. И сколько ему (или ей) лет?

— Не старый. Это крепкий молодой мужчина. У него большие, очень большие проблемы с женщинами. Он их сначала насилует, причем страшно, у него инструмент огромных размеров, а потом режет ножом, причем таким образом, чтобы вокруг было побольше крови. И чтобы эта кровь была на кафеле. Вот такая закономерность.

— Я все поняла. У меня были вчера из милиции. Они мне, правда, ничего про кафель не сказали. Их интересовал просто сексуальный маньяк. Но таких много. Они обретаются не в психушке, а у себя дома и считаются нормальными людьми. Мне надо поговорить кое с кем, подумать. Но, честно, если бы я тебя не знала и не видела результаты твоей работы, я бы подумала, что ты просто фантазерка. Надо же такое придумать — кафель. Он может быть везде, где угодно. На мой взгляд, это просто совпадение, что на месте убийств был кафель. Просто это тихие места… Не знаю.

В это время зазвонил телефон. Валентина Михайловна взяла трубку.

— Подожди меня немножко, хорошо? — Она вскочила из-за стола. — У нас парень бритвой порезался… Я сейчас…

И она, по привычке заперев меня на своеобразный ключ, выбежала из кабинета, оставив меня наедине со своими мыслями.

Вот и ей кажется нелепой моя мысль о кафеле.

Я обошла кабинет. Ничего интересного. И вдруг заметила дверь. Толкнула ее и оказалась в большом светлом зале, напоминающем музейные. Картины на стенах, какие-то поделки на стендах. Мне повезло: я очутилась в музее пациентов этого грустного заведения.

Боже мой, каких только картин не рисует воспаленное воображение! Здесь были и чудовища, совершенно невероятные существа в красно-коричневых тонах, и люди, очень странные, глазастые, удивляющиеся… и пейзажи, и графика. Какой человек, точнее, какая болезнь — такой и рисунок.

И вдруг я увидела очень странную картину. На клетчатом фоне силуэт совокупляющейся пары. Издали это смотрелось, как красная клякса на белом тетрадном листе, увеличенная раз в двадцать.

Я долго всматривалась в рисунок. Он был выполнен обычной гуашью. Я старалась запомнить все, до последней детали.

Музей был настолько удивителен, что я даже не заметила, как в зал вошла Валентина Михайловна.

Вздрогнув, я повернула голову и встретилась с холодным взглядом зеленых глаз. По-моему, ей не очень-то понравилось, что я без спросу вторглась в ее владения.

— Это и есть знаменитый музей пациентов? — спросила я.

— Да. Тебя здесь что-то заинтересовало?

Мне показалось, что она нервничает. Хотя ее можно было понять. Для нее пациенты — как дети. Она не может отвечать за их поступки после того, как они покинули это заведение. Она отвечает сейчас за того больного, который порезал себя бритвой. Это да. Еще я подумала, что она, быть может, кого-то подозревает в причастности к этим страшным убийствам, потрясшим город, но, следуя каким-то своим — чисто профессиональным или, наоборот, человеческим принципам, — будет молчать до конца. Их не поймешь, этих психиатров. Я где-то слышала — неоднократно, — что профессия накладывает неизгладимый отпечаток на личность. Что психиатры постепенно по характеру восприятия окружающего мира приближаются к своим пациентам. Они уже не могут адекватно относиться к нормальным людям. Возможно даже, что этот процесс сближения необратим. Называйте это как хотите, но это все равно одно из проявлений патологии.

Масловой было за сорок, но выглядела она моложаво. Белая ухоженная кожа почти без морщин, красиво уложенные на затылке темные вьющиеся волосы, выразительные зеленые глаза и ярко-красные губы. Для своих лет она выглядела прекрасно. Ей очень шел белый халат, сшитый, конечно же, специально на ее фигуру.

Я попрощалась с ней, поблагодарила, извинилась — словом, сделала все, чтобы она как можно скорее забыла о моем визите. Но беспокойный взгляд, который она то и дело бросала на меня, я сама еще долго не могла забыть.

Нет, все-таки лучше работать с нормальными людьми!

Вернувшись домой, я позвонила Владику Цусимову.

— Влад, мне нужна информация.

— Мне тоже.

— Я серьезно. Ты не мог бы узнать, за последние десять-пятнадцать лет много ли убийств происходило в бане или душе? Бассейне или…

— …или там, где кафель? Какая ты все-таки упрямая. Я поручу своим девчонкам, они поищут. Позвони завтра утром.

— А если сегодня вечером, а еще лучше — днем?

— Тогда в пять, — согласился Влад. — Положусь на твою интуицию. Кстати, как там твои гороскопы? Что они говорят?

— Ты не поверишь, но они говорят, что я должна сидеть на месте и чего-то ждать. И еще, что кто-то из моих знакомых, занимающий высокое положение, протянет мне руку помощи. Мне вроде бы следует прислушаться к советам этого человека. Вот бы узнать, кто этот человек.

— Этот человек — я. Здесь даже думать не надо. Во-первых, меня в прошлом месяце повысили в звании, а во-вторых, я всегда даю тебе полезные советы.

— Например?

— Сейчас вот я тебе советую выложить все о том блондине, которого мы изобразили на фотороботе. Ты тогда буркнула что-то невразумительное, а потом повесила трубку. Помнишь? Ты сказала, что видела его воочию?

— Это не телефонный разговор, — усмехнулась я. Какой он внимательный, этот Влад. Своего не упустит. Может, и правда рассказать ему о шифровке? Все равно мои дела шли хуже некуда. Вычислить Кафельщика представлялось мне нелегким делом.

— Я приеду к тебе в пять, и мы обо всем потолкуем, хорошо?

Если бы я могла тогда знать, что увижу его не скоро…

Глава 11 Тяжелый день

В два часа я подъезжала к немецкому представительству, хотя заранее знала, что ничего хорошего из моей затеи не выйдет. Но ведь должен же кто-нибудь рассказать мне о Клаусе. В гостинице мне удалось узнать его фамилию: Круль. Итак, Клаус Круль.

В представительство меня, конечно же, не пускали. Какой-то человек в строгом костюме, которому, наверное, доставляло огромное удовольствие заниматься именно тем, что не пускать, за прозрачным стеклом двери делал мне какие-то дурацкие знаки. Судя по всему, он посылал меня куда подальше.

Тогда я отошла немного от крыльца, нашла в траве камень и пригрозила этому глухонемому за дверью, что сейчас вдребезги разобью стекло.

Этот жест произвел на него впечатление, потому что он тут же распахнул дверь и заорал:

— Дура! Это же немецкое представительство.

— Если вы сейчас же не извинитесь, я буду вынуждена подать на вас в суд, — сказала я, доставая из-за выреза блузки кулон на цепочке, в котором был вмонтирован магнитофон, нажала на кнопку и воспроизвела все вариации этого чистоплюя на тему «дуры».

— А вот этого не надо. Уберите вашу игрушку. Ничего особенного я и не сказал. Что вам здесь нужно?

— Я же не спрашиваю вас ни о чем, так и вы помолчите. Мне нужно к вашему шефу, и как можно скорее. Иначе будет ни больше, ни меньше как международный скандал. Учтите, наша беседа записывается, и если это случится по вашей вине, из-за того, что вы держите меня у двери, то из вас сделают паштет, вы и пикнуть не успеете.

Он провел меня вдоль коридора до приемной, где стояло несколько кресел, и, не проронив ни слова, ушел. Испугался, наверное.

Я присела, достала сигареты и закурила. Я слышала голоса, они доносились из приоткрытой двери. И хотя здесь всем по штату полагалось говорить на немецком, я слышала чистую английскую речь. Вот только смысла уловить не могла, слишком уж толстые были двери.

Наконец из кабинета вылетел молодой мужчина. Не обращая внимания на мое присутствие, он, промокая лоб носовым платком, вышел из приемной, и я услышала, как вдалеке громко хлопнула входная дверь.

«Интересно, что он здесь делает?» — подумала я, поднимаясь с кресла.

Представитель Германии в Тарасове выглядел намного спокойнее, чем вышедший только что от него посетитель. Это был маленький человечек в белом хлопковом костюме, с хронически недовольным лицом. Почему хронически? Потому что маска недовольства застыла на его лице сетью глубоких морщин. Словно у бульдога.

— Кто вы и как сюда прошли? — спросил он, закуривая толстую сигару, предварительно откусив ее конец специальным приспособлением, напоминающим гильотину. — И вообще, кто вы такая?

— Я по поводу одного человека, проживающего в гостинице «Братислава». Его зовут Клаус Круль.

Реакция моего собеседника на это имя была нулевой.

— Это крупный специалист по стиральному порошку, может быть, вы все-таки слышали?

— И что же? У меня мало времени.

— У меня тоже. Видите ли, Клаус очень милый человек, и мы решили с ним пожениться. Встречаемся мы преимущественно в гостинице или у меня на квартире, когда мамы нет. Так вот, мне приходится иногда стирать его вещи. Доля у нас, у женщин, такая. В тот день я сообщила Клаусу о том, что жду от него ребенка… Да-да, это было именно в тот день, он дал мне постирать свою рубашку.

Имя сидящего напротив меня было Питер Вагнер — так, во всяком случае, было написано на табличке, украшавшей его дверь. Вагнер, очевидно, едва сдерживался, чтобы не покрутить толстым указательным пальцем (похожим, кстати, на зальцбургскую колбаску) у своего надушенного виска — настолько выразительной оказалась его мимика. Я прекрасно понимала его. Пришла какая-то умалишенная и принялась рассказывать о бытовой стороне явно интимных отношений его соотечественника.

— Вы, очевидно, хотите рассказать мне о том, что порошок, который выпускает его фирма, не отличается качеством, или как?

Это «или как» было сказано настолько смачно, что я сразу же зауважала толстяка.

— Вот только не надо делать из меня дуру. Ваш Клаус Круль — агент ЦРУ. В кармане его рубашки я обнаружила листок с какими-то цифрами. И это не телефонные номера. Это шифр. Любому младенцу понятно. Вот я и пришла, чтобы навести справку о своем женихе. Если он действительно агент ЦРУ, то у него должна быть приличная зарплата. Я не против такой работы. В конце-то концов, это престижно. Но если он и впредь будет так неосторожен, как был в ту ночь, когда я забеременела, и тогда, когда оставил в кармане рубашки шифровку, то его, пожалуй, лишат премиальных.

— Вы сумасшедшая или только прикидываетесь? Что вы несете? Вы взрослая женщина. Какой еще агент ЦРУ? И где эта ваша шифровка?

Клюнул!

Я принялась рыться в карманах, в сумочке, вытряхнула содержимое ее прямо на стол, заваленный бумагами, конвертами и какими-то журналами. Из сумочки посыпались презервативы, сигареты и фишки из казино «Плаза», марки, доллары и рубли вперемешку с помадой, мозольным пластырем, средством от тараканов и бигуди. Все это я по крупицам собирала всю свою жизнь, заимствуя, где придется. Мелкое воровство во имя достижения великих целей.

Даже сама сумка из клеенки, сделанной под змеиную кожу, была не моя. Ей было сто лет в обед.

— Черт, — выругалась я, в досаде морща лоб, — потеряла.

— Потеряли? — вырвалось у Вагнера, но он сразу же взял себя в руки. — Потеряли то, чего и не было?

— Не надо, — жестко осадила его я. — Уж я-то смогу отличить квитанцию из химчистки от шифрограммы из Нью-Йорка.

Я сгребла в кучу содержимое сумки, прихватывая ненароком, конечно, кое-какую мелочь из канцелярских принадлежностей.

— Скорее всего я перепутала ее с салфеткой в кафе, знаете, такое летнее кафе возле банка «Дрофа», там поблизости находится риэлтерская фирма с таким же названием… Так вот, в том кафе продают марципаны и цыплят… Я видела контейнер…

Вагнер выронил из рук пепельницу, которую, очевидно, хотел запустить в меня, теряя терпение и время.

— …контейнер для мусора, куда девушка, убирающая со столиков, бросает пластиковые стаканчики, тарелки, салфетки… Там же, наверное, очутилась и шифровка. Вы можете мне не поверить, конечно, дело ваше. Так вы расскажете мне что-нибудь о Клаусе?

— Я постараюсь навести справки о вашем Клаусе, но заранее предупреждаю — никому об этом ни слова. Иначе вас примут за умалишенную и упекут куда надо. Вы очень странная девушка. Но я попытаюсь вам помочь.

— Спасибо, — улыбнулась я во весь рот, наслаждаясь зрелищем изнемогающего от нетерпения Вагнера. Я была уверена в том, что не успею я выйти из здания представительства, как он позвонит Клаусу в гостиницу и все расскажет. Разные там посольства, представительства — разве это не колыбель шпионажа?

Мне эта история становилась все менее интересной.

Я села в машину и поехала искать Кафельщика.

Размышлять под музыку в машине — всегда было моим любимым занятием. Обрывки мыслей, сталкиваясь с музыкальными фразами, давали иногда потрясающий эффект. Вот и на этот раз… Словом, я ЗАслушалась, ЗАсмотрелась, ЗАдумалась и не увидела летящий мне навстречу джип «Чероки». За мгновение до столкновения — предполагаемого, хотя и неизбежного — я прикинула стоимость ремонта этого зверского автомобиля и решила, что лучше уж влеплюсь в столб и буду тратить деньги на лечение своего собственного организма, чем платить этим бритоголовым. Решила — сделала.

Очнулась я в больнице. Той самой, в которой убили Катю Хлебникову. Я определила это по виду из окна. Надо мной склонилась медсестра.

— Только не надо говорить, что я находилась в коме семь долгих лет. Я не тот экземпляр, — попробовала я пошутить, чувствуя, как разламывается от боли моя челюсть и трещит голова. Своего тела я не чувствовала вовсе, потому что, если честно, боялась пошевелиться. А вдруг меня со всех сторон проампутировали?

— Нет, не семь лет, а всего четыре с половиной, — в свою очередь, пошутила сестра.

— Ну и как? Что там с Россией?

— Какая Россия! — усмехнулась сестра, делая мне укол — слава тебе господи! — в руку: значит, хоть одна рука у меня осталась. — России нет вот уже два года. Ее разрезали на несколько жирных кусков словно пирог и раздали странам НАТО. Я с вами разговариваю сейчас на русском, а вообще-то это запрещено. Наш городок обязан говорить только на французском. — И она, улыбаясь, произнесла что-то парижское о любви.

— Хорошо, что не на китайском, — вздохнула я с облегчением. — Послушайте, вы можете мне сказать, какие части тела при мне, а какие вы по донорскому принципу пришили другим пациентам?

— Все не так. Это вам мы пришили новые руки и ноги…

Я, тотчас потеряв вкус ко всяким шуточкам, чуть подняла голову и взглянула наконец на свою руку, лежащую на груди. Женщина, от которой отрезали руку, чтобы пришить мне, пользовалась таким же оранжевым лаком для ногтей, как и я. Я сказала об этом невозмутимой и очень красивой сестре.

— А голова-то — моя?

— Вот чего не помню, того не помню, — расхохоталась она и поднялась с моего смертного ложа. — Я тут заболталась с вами, а ведь к вам пришли.

Вообще-то я никого не ждала.

Но вошел он.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросила я, страдая от того, что лежу перед ним в таком жутком виде — с забинтованной головой и перетянутой жгутами челюстью.

Костя положил на тумбочку букет роз и присел рядом со мной.

— Я ехал мимо и увидел, как ты врезалась в столб.

— Когда это было?

— Сегодня! Ты что, ничего не помнишь?

Какая милая мне досталась медсестра — знает, что сказать человеку, неуверенному в том, что он вообще находится на этом свете… Я почему-то считала, что прошло ну хотя бы два дня. Плохо я, оказывается, думаю о своем организме. Но как оперативно действовал Костя! Значит, он из представительства — а это именно он разговаривал на английском в «немецком доме» и именно он, взволнованный, вылетел из кабинета Вагнера — поехал в центр, провел там каких-нибудь полчаса, а потом случайно увидел, как я врезаюсь в столб. Может, у него дар — угадывать место будущих аварий? Тогда он мог бы на этом заработать кучу денег, работая, скажем, на НТВ в криминальных новостях. Или в «Дорожном патруле». Но я отвлеклась. И все из-за роз. Он даже успел определить больницу, куда меня отвезут. Просто прорицатель какой-то. И откуда вдруг эта любовь к ближнему? Может быть, он влюбился?

В тот момент, когда он опускал розы на стол, я заметила выглядывающий из его кармана сотовый телефон. Уж не мусорный ли контейнер он обыскивал, поговорив с Вагнером после моего ухода? Кафе-то находилось в двух шагах от того места, где я чуть не сыграла в ящик.

И придет же такое в голову!

Вот, пожалуйста, возможность лишний раз убедиться в правильности того, что работа влияет на психику. Разве, будь я, допустим, портнихой, заподозрила бы я Костю, этого примерного молодого человека, в связи с какими-то аферистами или даже шпионами?

Вдыхая аромат роз, я ждала, когда Костя скажет еще что-нибудь, но он, казалось, ждал каких-то слов от меня. Быть может, он предполагал, что я начну прямо сейчас признаваться ему в любви?

— Костя, — начала я трогательным голосом и с обязательным в таких случаях придыханием, — я… люблю… желтые розы.

— Но почему? — удивился он.

— Потому что они напоминают мне дешевые пирожные с кремом из кулинарии, которая находится возле ветеринарного института.

Он понял. Он все понял.

— Ты не подумай, я не забыл Даню, но, понимаешь, жизнь продолжается… Когда я увидел тебя…

Он ушел, а я так и не поняла, что ему от меня было нужно.

И еще. Он не спросил самого главного: как продвигается следствие? Быть может, он не сделал этого в силу того, что я все-таки находилась в больнице, а может, у него в голове было что-то поважнее, чем месть за погибшую Даню?

Все это мне предстояло выяснить.

Вечером, когда с меня сняли бинты — оказалось, что у меня легкое сотрясение мозга, несколько довольно-таки глубоких ссадин на лбу (но кость не задета) и сильно ушибленная, но целая челюсть, — принесли ужин, и я почувствовала себя значительно увереннее.

Я находилась в том крыле больницы, где еще пару дней назад разыгралась страшная трагедия. Поэтому, когда моя красивая медсестра, которая обладала завидным чувством юмора, пришла, чтобы помочь мне устроить поднос с едой на постели, я подумала о том, что на месте Кати могла оказаться и она.

— Скажите, неужели в тот день никто не видел постороннего в коридоре? Ведь существуют же какие-то вахтеры внизу, медсестры, няни и еще бог знает кто. Может, кто-нибудь из больных видел этого человека?

Лицо медсестры сразу погрустнело.

— Разве это человек? Вы просто не видели, что он сделал с Катей. Это какой-то зверь. Когда я узнала о случившемся и увидела Катю, а вернее то, что от нее осталось, я сразу поседела. — Она отогнула накрахмаленный бортик чепчика и показала мне совершенно белую прядь. — Ведь это могла быть и я!

— А милиция… кто-нибудь расспрашивал вас или кого-то еще обо всех, кто навещал в тот день больных? Тех же вахтерш снизу?

— Да, конечно. Но никто ничего не видел. Знали бы вы, как переживает Роман. Тот самый пациент, которому она перед своей страшной гибелью сделала укол. Он, смешной, говорит, что если бы задержал ее подольше, рассказал анекдот или еще что-нибудь в этом роде, то ничего бы не случилось.

— Вы предлагаете мне это съесть? — Я кивнула на жидкую кашу, размазанную по тарелке, и кусочек серого хлеба с кубиком масла.

— Завтра, если хотите, я куплю вам что-нибудь посущественнее. У нас внизу продается хорошая выпечка, а за больницей есть базарчик, где можно купить фрукты. — Она помедлила немного, думая, стоит ли вмешиваться, но потом все-таки не выдержала: — А что же этот ваш молодой человек ничего не принес вам, кроме роз? Вы же не насекомое какое-нибудь, вам нужно питание.

— А это вовсе и не мой молодой человек. Совсем недавно у него была девушка, которую звали Дашей. Он называл ее Даней. Ее убили в филармонии точно так же, как вашу Катю.

— Да вы что? — Медсестра широко раскрыла и без того большие глаза.

— А я ищу того, кто это сделал.

— Вы? Вы кто — следователь?

— Почти. Я частный детектив. И этот, как вы выразились, «ваш молодой человек» нанял меня, чтобы я нашла убийцу. Вас как зовут?

— Тамара, а что?

— А то, Тамара, что убийца хорошо знаком с расположением палат и кабинетов на вашем этаже. Он бывал здесь и, быть может, сейчас тоже находится где-то рядом. Все, что я могу сказать вам о нем, так это то, что его привлекает эта обстановка, эта хирургическая чистота и особенно — кафель. Вы наверняка уже слышали об убийстве в ресторане?

— Ну и напугали же вы меня. Прямо хоть из дома не выходи.

— Да нет, просто надо быть осторожнее. Я вот что хотела спросить у вас: вы дежурили с утра? Потом ушли в час. За весь тот день, за все утро вы не встречали высокого крепкого мужчину? Быть может, он приходил кого-нибудь навестить?

— Встречала, — покраснела Тамара. — Ко мне приезжал один человек, который вполне может сойти за высокого крепкого мужчину. К этому можно прибавить, что он красив, элегантен и все такое прочее.

— У него есть красный бархатный халат и черные бархатные брюки?

— Да, а вы откуда знаете? — Она покраснела еще больше. Похоже, Храмов успел объять необъятное. Все красивые женщины города были осведомлены о его домашнем гардеробе.

— Тогда, может быть, вы объясните мне, почему, если этот человек приезжал к вам, он уехал не в час — когда вы заканчивали дежурство, а в половине третьего, как раз тогда, когда убийца должен был выйти из этого здания?

— Не знаю, честное слово, не знаю. Он приехал, чтобы предупредить меня о том, что мы не сможем с ним встретиться вечером. Мы поговорили еще немного, он угостил меня шоколадом, купил здесь внизу шампанского и сказал, чтобы я отнесла бутылку домой. Ну, в общем, до нашей с ним встречи. Понимаете?

— И что, уехал?

— Ну да, мы с ним попрощались в ординаторской, и он ушел.

— Так, может, он просто зашел в какое-нибудь другое отделение?

— Нет. Я сама видела, как он вышел из больницы, сел в свою белую «Ауди» и поехал вон по той улице к светофору.

— Но ведь он мог вернуться.

— Я освободилась через полчаса, мне надо было заполнить кое-какие журналы — у нас скоро проверка, — и тоже поехала домой.

— А почему же он не предложил подвезти вас? Ведь это было бы так естественно. Ну подождал бы полчаса, что ж с того?

— Так ведь не предложил… — грустно улыбнулась Тамара.

— Скажите, Тамара…

— Татьяна, вы еще ничего не съели, так не годится…

— А у него был белый халат или какая-нибудь другая одежда, куртка, к примеру, или что-нибудь еще?..

— Я понимаю, многие видели его… Но вы не спрашиваете, почему эти самые многие обратили внимание именно на эту машину, хотя возле ворот их стояло что-то около пяти или шести? — Глаза Тамары заблестели.

— Действительно, почему?

— А потому, что якобы у Храмова в больнице была еще одна женщина… любовница. И они, все эти няньки, врачи, сестры, знали, к кому еще он ездил, но мне не говорили, чтобы не расстроить, во-первых, а во-вторых, это же для них развлечение… Кругом скука полнейшая, а здесь такие страсти-мордасти.

— И вы до сих пор не знаете, кто же ваша соперница? Да ведь здесь все как на ладошке просматривается. И хотя здание большое, все равно невозможно не увидеть… Или я что-то не так говорю?

Она опустила голову.

— Ну и что с того, что он к ней приезжал. У них все равно ничего не было.

— Значит, он приезжал к Кате? — прямо спросила я, потому что разговор становился тягостным и для Тамары, которая еще не оправилась после смерти подруги, и для меня, потому что я не могла больше смотреть на холодную, покрывшуюся желтой коркой пшенную кашу.

— Да. Но она собиралась замуж, и ухаживания перезрелого мужчины не имели для нее никакого значения. Но не мог он ее за это убить. Он не такой человек.

— Но ведь, судя по тому, что вы мне сейчас рассказали, он сделал вид, что уехал, а сам, будучи уверенным в том, что вы уже ушли домой, вернулся. Он вернулся, чтобы встретиться с Катей. И встретился. Но вот застал он ее в живых или увидел уже на полу процедурной — надо выяснить.

Тамара поднялась и взяла у меня поднос с едой, до которой я даже не дотронулась.

— Вы не знаете, у него не было каких-нибудь психических отклонений? Ну, скажем, взрывов эмоциональных, может, он бывал иногда агрессивен, проявлял ли он по отношению к женщинам что-нибудь похожее на садизм?

Мне неприятно было задавать эти вопросы. Но что поделать — судьба у меня такая.

Тамара снова опустила поднос, только теперь уже на тумбочку.

— Понимаете, мне кажется, что женщины к нему тянулись — да и тянутся, — потому, что он… необыкновенный мужчина. Да, вы правы. Он любил что-то изощренное, но в пределах допустимого.

— Какого цвета его постель?

— Он любит черные простыни и подушки, но вот в последний раз он показывал мне очень красивое велюровое покрывало красного цвета, а к нему — две круглые китайские подушки из пунцового шелка, гофрированные…

Живут же люди! Пока ты тут лежишь с разбитой башкой и ищешь одного извращенца, другой в это время тратит миллионы на постель, чтобы затащить туда очередную жертву. Я не ханжа, но нельзя все же из физической любви делать культ.

Хотя каждый живет так, как хочет.

— Тамара, мне нужно выйти отсюда. Вы мне скажите, какие лекарства принимать и чем колоться, а я уж как-нибудь сама. Понимаете, я не имею права лежать здесь, пока убийца на свободе.

— Вы запомнили номер ящика, куда отдали свою одежду?

— Нет. Очевидно, я была в таком состоянии…

— Ой… Извините. Я заговорилась. — Тамара ушла и вернулась с полотняным мешком, в котором лежала моя одежда.

Я достала ее и поняла, что в таком виде показываться на людях нельзя.

— Вы не все вытряхнули, там что-то осталось на дне, — сказала Тамара, помогая мне вывернуть длинный полосатый мешок.

Из него выпало что-то серое и тоже выпачканное в крови. Но если моя одежда была испачкана моей кровью, поскольку я была ранена в голову, то это что-то, оказавшееся мужской рабочей курткой, было забрызгано кровью чужой.

Тамара расстелила куртку на полу.

— Большой размер. Неужели это его куртка?

Я наклонилась и потянула носом. Вот он, специфический запах, который так напоминает мне яблоки. Куртка грязная, засаленная. Какой подарок для Влада!

И тут, вспомнив, что мне надо было срочно позвонить ему, чтобы справиться обо всех убийствах, которые произошли на кафельном ландшафте, я попросила Тамару провести меня к телефону.

— Это-то пожалуйста, но как же вы выйдете отсюда в таком виде? Хотите, я одолжу вам что-нибудь из своей одежды? У меня здесь есть джинсовый сарафан и блузка. Я в этом пропалываю цветы на клумбах или подметаю больничный двор, когда дворник уходит в запой. Вы не обидитесь?

— Нет. Несите сюда.

Спустя четверть часа я выходила из больницы, так и не позвонив Владу. Телефон не работал.

На мое счастье, в мешке с одеждой я, кроме важной улики (куртку я спрятала в целлофановый пакет), нашла и свою сумку. Как ни странно, все было на месте. Даже пистолет и деньги.

Перед тем как отправиться на такси домой, я попыталась дозвониться до Влада из телефона-автомата. Но мне ответили, что Влад ушел домой. Жетонов у меня больше не было, и я решила, что позвоню ему из дома. Так я называла теперь квартиру, где пряталась.

И вдруг я увидела приближающуюся ко мне высокую фигуру. Это был Клаус. Он вычислил меня.

На улице было уже темно. Вокруг — ни души. Моя голова звенела, как церковный колокол. От голода подкашивались ноги.

Раздался выстрел. Прямо около моего уха обломилась ветка дерева.

Я бежала. Бежала что есть силы. Я понимала, что он хочет отомстить мне за причиненные мной унижения. Кроме того, очевидно, в листке с шифровкой заключались весьма ценные сведения.

Продираясь сквозь густой кустарник, я выбралась на небольшую улочку и, увидев в самом ее конце арку, добежала и нырнула в нее. В полной темноте, вздрагивая от эха собственных шагов, я вышла на слабо освещенный заасфальтированный пятачок и поняла, что оказалась в глухом маленьком дворике. Подъезды с кодированными замками. Помощи просить не у кого.

Я встала по левую сторону от арки и стала ждать Клауса.

По звуку шагов я определила, что он не один. И тут я услышала голоса. И без труда узнала их. Клаус и Храмов. На ловца и зверь бежит.

— Я точно видел, что она вбежала в эту арку, — говорил Клаус.

— Я знаю этот двор, отсюда нет выхода, — ответил Храмов. — Если ты хочешь, чтобы она отдала тебе листок, будь осторожнее. Она где-то здесь, поблизости. Стреляй в ноги.

Услышав это, я поняла, что одной разбитой головой этот день не обойдется. Они хотят превратить меня в калеку.

Я достала пистолет Клауса — трофейное оружие — и зарядила его.

Высунув голову, увидела приближающихся в мою сторону двух мужчин. За их спинами светился бирюзовый овал арки, что делало мое положение более выигрышным. Ведь они-то шли в полную темноту.

— Я последую вашему совету, Валентин Георгиевич, старая вы сладострастная скотина! — загремела я на всю арку — эхо разнесло мой разгневанный голос по всему двору. — Прикройте руками ваш жизненно важный орган, без которого вы не сможете прожить и дня, чем-нибудь пуленепробиваемым! Ну! Живо! — крикнула я и пальнула прямо ему под ноги. Раздался стон, переходящий в хриплое рычание.

— Ну что, режиссер, хорошая получилась сцена?

Я видела, как он корчился, зажимая руками пробитую пулей щиколотку или что-то в этом роде.

Клаус вжался в стену.

— Если ответите мне, господин Клаус Круль, правду, то я оставлю ваши чистые немецкие ноги в целости и сохранности. Ну?!

— Что ты хочешь узнать, маленькая дрянь, которая сует нос не в свои дела?

— Джип «Чероки» — твоя работа?

— Нет.

Я выстрелила ему в ноги. Попала. Он вскрикнул и присел.

— Повторяю. Джип «Чероки» — твоя работа?

— Не стреляй, я все равно скажу, что нет. Зачем ты взяла мою записку?

— Это не вопрос. Ты должен спросить: сколько ты хочешь, девочка, за секретную информацию? Вот тогда это будет разговор, — говорила я громко, в надежде, что кто-нибудь в доме, услышав перестрелку, хотя бы вызовет милицию.

Но послышался один выстрел, затем еще и еще. Это стрелял Клаус. И целился он уже не в ноги, как я, а в голову. Пули свистели возле моего виска. Если эта парочка доберется до конца арки, во двор, то я пропала.

Я с силой швырнула сумку на землю. Это было похоже на звук падающего тела. Я застонала и выругалась.

— Слышь, ты ее ранил. Или убил, — сказал Храмов.

— Мало ей. Ты знаешь, сколько денег я ей отвалил, чтобы она только развязала меня?! Эта волчица добегается.

— Похоже, уже добегалась.

И в это время в двух шагах от меня открылась дверь.

— Девушка, — раздался женский старческий голос. — Идите сюда. Я давно наблюдаю за вами из окна. Мне, знаете ли, все равно скучно…

Я почти внесла старушку в подъезд. Сработал автоматический замок. Мы были в безопасности.

— Шесть ступенек и дверь налево, — проронила бесстрашная бабуля, держась за мою руку и поднимаясь на первый этаж.

В подъезде было темно, свет горел только на втором этаже или даже выше.

Уже в квартире, пока старушка запирала двери, я прошла на кухню, окна которой выходили во двор. Да, это был прекрасный наблюдательный пункт. Почти что экран приключенческого фильма. Свет был погашен, и двор, несмотря на темноту, просматривался до мельчайших деталей. Присутствовал лишь естественный источник света: яркая луна, висевшая над домами.

— Я так думаю, что, если бы я не открыла дверь, вас убили бы. Я слышала столько выстрелов. Кто эти люди? Что им надо было от вас?

— Я и сама не знаю. По-моему, они меня с кем-то спутали. Вас как зовут, бабушка?

— Елизаветой Петровной. А тебя, деточка?

— А у вас случайно в доме бензина не найдется?

— А что, у вас руки в краске?

Разговор происходил в темном коридоре. Мы даже не видели друг друга.

— Да, я вся в краске. Так есть?

— Да. Целых два литра. Мне сосед отлил. Я к ремонту готовлюсь.

Она не спеша пошла в сторону ванной или кладовой. Я — за ней. Увидев в ее руках что-то большое, очевидно двухлитровую пластиковую бутылку из-под фанты, я почти вырвала ее из рук старушки.

— Вы извините, но мне придется воспользоваться вашим окном.

С этими словами я, словно ураган, ворвалась в комнату, где тоже не горел свет, зато она вся переливалась янтарными бликами от городских фонарей. Открыла окно, благо, что находилась я на первом этаже, забралась на подоконник и, увидев стоящие друг за дружкой белую «Ауди» и вишневую «Вольво», спрыгнула на землю.

— Это куда же ты?

— Бабуля, закрывай скорее окно и ложись на пол. Сейчас будет фейерверк.

Я пробежала квартал, остановилась сначала у белой машины, затем у вишневой. Как раз по литру бензина на каждую. Чиркнула зажигалкой один раз, затем второй. И со всех ног помчалась подальше от разгорающегося огня. Потом бросилась на землю: раздался оглушительный взрыв, вся улица осветилась ослепительным желто-белым светом. Затем взорвалась вторая машина. Фейерверк удался. Я подняла от асфальта голову и оглянулась. К гигантскому костру бежали, сильно прихрамывая, двое. Жаль, что их не отбросило взрывной волной.

Я быстро достала из сумочки носовой платок, зеркальце, протерла лицо, лоб, расчесала волосы руками — на войне как на войне — и даже подкрасила губы.

Остановила такси и назвала свой адрес.

И только заперев за собой двери, я почувствовала, как же я устала.

Но прежде чем заснуть, мне необходимо было сделать все для того, чтобы восстановить силы.

Во-первых, я наполнила ванну водой и плеснула туда полпузырька ароматического масла, снимающего стресс. Что-то персиково-ванильное, от чего поднимается жизненный тонус.

Полежав в этом душистом сиропе и хорошенько стерев с себя въевшийся больничный запах, я, завернувшись в белый махровый халат, достала из аптечки все необходимое для перевязки. Смазав лоб йодом и заклеив особенно глубокие ссадины пластырем, я направилась на кухню.

В морозилке я обнаружила замороженную насмерть маленькую утку. Как могла привела ее в чувство, то есть помыла и смазала маслом, сунула в микроволновку. Пока она готовилась, открыла баночки с майонезом, огурчиками и маринованными грибами.

Вот только хлеба не было. Подумав про хлеб, я сразу же представила себе вывеску с крупными буквами «ХЛЕБ». Да, прав был Влад. Это первое, что лезет в голову.

Я позвонила ему. Он, конечно же, спал. Я слышала, как выругалась его жена. Разумеется, всякому терпению когда-нибудь приходит конец.

— Слушай, это уже третий звонок за ночь.

— И это была я? Все три раза?

— Нет. Первый раз мне позвонил один приятель и сказал, что к нему на стоянку пригнали разбитую машину с какими-то знаками. Я тебе не назову этого человека, но он очень хорошо тебя знает. Мы с ним уже решили, что тебе конец. Пока я не позвонил в диспетчерскую «Скорой помощи» и не узнал по своим каналам, куда тебя отвезли. Неужели ты живая? Климов… Тьфу, проговорился.

— А откуда у Климова стоянка?

— Ну, не его это стоянка, а его друга, какая разница. Так вот, Климов сказал, что после такой аварии водителя, как правило, из машины по кусочкам пинцетом достают. Слушай, а может, это вовсе и не ты, а твой дух?

Опять вмешалась жена и снова назвала вещи своими именами.

— А второй звонок?

— Сорвался. Не успели сказать. Слушай, ты же просила узнать… Убийств в таких местах, о каких мы с тобой говорили, не было больше десяти лет. Были самоубийства. Вены вскрывали в теплой ванне, передозировка наркотиков… А убийств, да чтоб с такой кровью, — не было. А что у тебя нового?

— По телефону не могу. Но день выдался тяжелый. Спасибо, Влад. Я перезвоню тебе утром на работу и кое-что расскажу.

— А потом опять исчезнешь?

— Привет жене. — Я повесила трубку. Мои глаза слипались.

Глава 12 Улики в утреннем свете

Наутро мне было стыдно некоторых моих поступков. И черт меня дернул потащиться в немецкое представительство. Изображала там из себя дуру, аж самой тошно стало. А в результате?

Чего я добивалась? Надеясь на то, что Вагнер знает Клауса и, следовательно, заинтересуется информацией о шифровке, я рассчитывала направить их по ложному следу. Ведь какой нормальный человек придет в иностранное представительство с подобным, явно бредовым заявлением? Если Клаус работает вместе с Вагнером, то навряд ли он расскажет Вагнеру о том, каким образом у него пропала шифровка. Он непременно постарается выставить себя в более приемлемом свете. Может быть, он и расскажет о существовании девушки, но какого рода отношения у него с ней, Вагнер так и не узнает. И тут вдруг заявляется молодая особа, называющая себя невестой Клауса, и говорит что-то о шифровке. Если Вагнер заодно с Клаусом или хотя бы в курсе каких-то темных его дел, то любая информация о шифровке должна подействовать на него, словно удар током.

И я поняла это, когда увидела его лицо. Создавалось впечатление, что он нарочно окаменел, чтобы не выдать своего волнения.

А если Вагнер работает с Клаусом, это может означать только одно: в городе проводится секретная операция. Им нужны какие-то сведения о наших заводах, которые на сегодняшний день буквально начинены ценнейшей научной информацией. Купив ее у какого-нибудь нищего инженера за бесценок, они смогут перепродать свою добычу за миллионы долларов.

Больше им в Тарасове делать нечего. Для чего еще могут понадобиться шифровки? Для игры в покер за ликером в германском представительстве, куда иногда приглашаются избранные?

Только все это как-то не увязывается с убийствами девушек.

Скорее всего Храмов и Клаус в тех местах, где были совершены преступления, появлялись случайно. Придется вести параллельно два расследования. Вот бы еще найти заинтересованное лицо, которое оплатило бы мои расходы. Вообще-то играми в шпионов занимается государство…

После контрастного душа и плотного завтрака, заглянув в китайский гороскоп, который сулил мне на сегодняшний день колоссальный успех в… шоу-бизнесе, я поехала искать мусорный контейнер, в который — по моей же собственной легенде — могла попасть шифровка.

Кафе только открылось. Бледные солнечные лучи скользили по желтому пластику столов и каменным плиткам пола. Девушка за стойкой пила горячий кофе, то и дело дуя на него, сложив бантиком блестящие розовые губы. Городской пейзаж. Это утро. И это не ночной фейерверк.

Я села за столик. Благо сегодня я выглядела довольно-таки сносно. Белый легкий костюмчик от Версаче и белые же сабо от Карло Пазолини. В ушах золотые обручи, на пальцах — платина с золотом. Еще парик: белые стриженые волосы.

Просто мне хотелось отдохнуть и не вздрагивать каждый раз от резких звуков.

Опять же — выпить чашку кофе, съесть теплый круассан.

— Тихо здесь у вас, — заметила я, отпивая глоток. — И кофе чудесный.

— Зато вчера целое цирковое представление было. Приехали какие-то люди на шикарных машинах и стали искать что-то в мусорном контейнере.

— Да что вы говорите! — Разговорчивый у нас народ. Сейчас дальше рассказывать начнет.

— Мой муж считает, что это были ребята из спецназа. Замаскировались вроде бы. Сказали, что какое-то письмо ищут, а на самом деле пластиковую бомбу искали. Все перевернули вверх дном.

— Ну и как, нашли? — Я принялась слизывать ореховую помадку с булочки.

— Нашли. Банку из-под оливкового масла. А в ней — бомба.

Круассан выпал из моих рук и покатился под стол.

— Вы это серьезно?

Она засмеялась:

— Вот никто не верит. А она даже тикала.

«Скажи мне спасибо, — подумала я про себя, — а то бы твой белый фартучек висел сейчас на антенне „Европа-плюс“ и ловил спортивные передачи».

Бывают же такие совпадения…

Но скорее всего она преувеличила. Бомба наверняка была сделана детьми и нафарширована деталями от будильника, которые и тикали.

— И куда же дели эту бомбу?

— Вы, наверно, подумаете, что я сочиняю на ходу, но они просто позвонили по сотовому и вызвали милицию. Приехала машина с саперами, погрузили банку, то есть бомбу, и увезли. За городом, как положено, и взорвали.

Ну, просто невероятная история. Из кафе я направилась в магазин «Канцтовары». Купила коробку с гуашью, несколько больших листов ватмана и черный маркер.

Дома я нарисовала несколько увеличенных копий того кафельно-красного шедевра, который увидела в музее пациентов психиатрической клиники.

Пока высыхала гуашь, я приготовила себе пару горячих бутербродов. Мне же надо было как-то восстанавливаться.

Закусив, я достала целлофановый пакет с засохшими кусочками теста, найденными мною в туалете филармонии возле мертвой Дани, а из другого пакета вытащила на свет божий серую мужскую куртку со следами крови. Села и стала думать.

Глава 13 Оля

Месяц изнурительной гимнастики сделал свое дело. Оля похудела на пять килограммов.

Для своих двадцати пяти она была чуть крупновата, но смотрелась достаточно стройной.

Она сидела на коврике, одна в пустом зале с зеркальными стенами, где каких-нибудь полчаса назад звучала громкая моторная музыка, под которую синхронно выполняли сложные движения двенадцать девушек. Для них час занятий — час удовольствия.

Для Оли же — тяжкий труд. Она пропотела и теперь ждала, когда освободится душ.

Наконец в раздевалке все стихло, девушки ушли. Оля поднялась с коврика и вышла в раздевалку.

Сняла эластичный зеленый костюм, повязку с головы — чтобы пот не попадал в глаза — и голая двинулась в направлении душевой кабины.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, прикрыв грудь руками, когда увидела стоящего с каким-то инструментом в руках высокого крепкого парня. — Неужели опять душ сломался?

— Ну, здравствуйте, — сказал он, нервно посмеиваясь. — Не узнаете меня?

У него были совершенно безумные глаза.

Оля вспомнила статью в газете о сексуальном маньяке, который жестоко расправляется со своими жертвами, и у нее от ужаса закружилась голова.

Шаг назад — и она спасена. Ну конечно же, он держал в руке нож. Огромный нож.

— Я узнала тебя, — сказала она. — Как же, конечно, узнала.

Она, стараясь, чтобы это выглядело незаметно, стала пятиться к двери, которая пока еще была не заперта.

— Я, когда ушел от вас, очень скучал, — говорил он, обращаясь словно к воздуху, настолько неопределенный и бегающий у него был взгляд.

— Я тоже, тоже очень скучала. — Она едва выдавливала из себя слова, горло пересохло, ей показалось, что она даже разучилась дышать.

— Давайте включим воду, хотите? — И он, не поворачивая головы, протянул руку и отвинтил кран душа. Напор был сильный, шла холодная вода.

— Я, когда стою под душем, всегда вспоминаю вас. Вэм, вы еще любите меня?

— Люблю.

Он стал раздеваться.

И вот когда он одной ногой был в брючине, а другая запуталась в валявшейся на мокром полу куртке, Ольга метнулась к выходу и выбежала голая в коридор.

— Там маньяк! — закричала она, бросаясь к лестнице. Ни души. Куда же они все делись?!

Оля спустилась вниз, где за столиком сидела вахтерша и что-то вязала. Увидев бегущую к ней голую женщину, она выронила вязанье.

— Наберите милицию, скорее! — крикнула Ольга.

— Ты что в таком виде-то? Какая еще милиция, а ну пошла-пошла, совсем уж с ума посходили на своих аэробиках…

И тут она снова увидела его.

Рука ее схватила телефон. Нож в руках — здесь уже не до шуток. Но телефон молчал. Мужчина стоял на лестнице. Видно было, как тяжело он дышит.

Ольга кинулась к стеклянным дверям. Вырвалась наружу и побежала, прячась в тени деревьев, по пустынной в этот полуденный час улице к остановке. Вот и телефон-автомат. Она судорожно схватила трубку и прижала к уху. Набрала «02».

— Милиция! Спортивный комплекс «Спартак». Там совершено нападение маньяка. Как на кого? На меня! У него большой нож, он очень опасен. Я была в душе, вернее, зашла в душ, а он там…

— Адрес.

— Рабочая улица, возле бани. Быстрее!

Но тут острая горячая боль пронзила ей грудь. Лицо исказила судорога, и Оля рухнула на горячий асфальт. Сердце девушки не выдержало утомительной тренировки и нервного потрясения.

— Смотрите, женщина голая, наверно, ее из окна выбросили…

Глава 14 Храмов

Клаус пришел в себя и долго не мог уяснить, где он находится. И только припомнив ночь со всеми ее кошмарами и потерями, выругался и понял, что проиграл. Он, человек, всю жизнь просчитывающий каждый свой шаг, спасовал перед женщиной. Он понял, что ошибался, недооценивая столь сильного противника. Конечно, она пристала к нему у филармонии вовсе не для того, чтобы провести с ним пару часов за деньги. Она обвела его вокруг пальца.

И теперь получается, что он, Клаус Круль — агент ЦРУ, которому удалось путем кропотливой работы завербовать русского инженера и добиться того, что проект секретной космической ракеты почти полностью находится в руках американцев, — упустил свой последний шанс развязаться со службой и уйти на покой.

Драгоценная шифровка, полученная Храмовым от Юзича, испарилась.

И вдруг его осенило. Ведь если эта шифровка предназначалась агенту № 3, то есть инженеру, который должен был сам, своими руками, заложить пленку в контейнер, так почему бы не найти общего языка и с ним?

От этой мысли Клаус сразу приободрился.

Он тряхнул головой, прогоняя остатки сна и мрачных мыслей, и оглянулся.

Ну конечно, это гнездышко Храмова. Повсюду бархат, шелковые обои, кондиционер, ковры… Тьфу!

Он хотел подняться, но на это движение резкой болью отозвалась раненая нога.

Клаус откинул шелковое покрывало и увидел, что нога перевязана. На столике бинты, ампулы с лекарством, одноразовые шприцы. И вдруг он похолодел: а что, если Храмову пришло в голову пригласить врача?

Дверь открылась. Прихрамывая, вошел Валентин Георгиевич. В руках у него был небольшой поднос, на котором стояли две чашки с дымящимся кофе.

— Вы осел, господин Храмов. Два года жесткой конспирации, и в результате я — на вашей квартире. Можно сказать, в публичном доме.

— А что мне еще оставалось делать? — с невозмутимым видом возразил Храмов. — Не оставлять же вас на тротуаре? Или вы хотели бы сейчас оказаться в городской больнице?

— Это вы все твердили, чтобы я стрелял ей по ногам… Надо было убрать эту девицу, и концы в воду.

— Так вы, насколько мне помнится, стреляли ей и в голову, да только промахнулись.

— Кто еще у вас дома?

— Так, один знакомый.

— Кто такой?

— Никто. Безработный. Служит у меня. Совершенно безопасный тип.

— Он знает, что я здесь?

— Да, он вас и перевязывал.

Идиот, что еще сказать.

— У меня к вам разговор. Только прежде принесите что-нибудь посущественнее.

— Сережа! — позвал Храмов, и в комнату тут же вошел высокий худой мужчина в джинсах и голубой майке. Он вкатил столик.

— Вот, пожалуйста, ваш завтрак.

Клаус накинулся на еду. Никогда еще он не был так голоден. И каша, и яйца, и мясо — все было приготовлено отменным образом. Вот русские — из всего могут сделать культ.

Храмов поймал его взгляд, и Сережа ушел.

— Вы не могли бы связаться со своим инженером и попросить его встретиться со мной? — проговорил Клаус приглушенным голосом.

— Как? Вы не должны его даже видеть! Если вы встретитесь, то меня уберут, неужели вам не понятно?

— Но войдите в мое положение. Работа идет к завершению… Вы же сами видели, что я все сделал для того, чтобы достать эту чертову шифровку. Но она исчезла!

— А вам не кажется, что кто-то в городе дублирует операцию? — неожиданно сказал Храмов. — Ну посудите сами. Просто так эта девица вас бы не обокрала. Очевидно, шифровка была ей так же необходима, как вам.

— Да, но ведь, кроме вас и меня, никто не знал об этой злосчастной бумажке! Вы же собственной рукой делали копию.

— А вдруг шифровка оказалась у нее случайно, и девочка просто решила подзаработать? Может быть, она и представления не имеет, что там нацарапано. Но рассудила, что вы — иностранец, а раз так, то вас можно и подоить.

— Что сделать? — не понял Клаус.

— Подоить. Вытрясти из вас деньги. Это же так по-нашему.

— Это и по-нашему. Скажите, Храмов, разве вы не допускаете возможность, что я просто передам в центр об утечке информации, и все — вам крышка. Я скажу, что эта девица является вашей любовницей, что вы заодно и все такое…

— Шантаж, — сладко улыбнулся Храмов. — Я этого ждал. А поэтому подстраховался. Я записал на пленку наш с вами разговор, в котором вы просили меня сделать копию шифровки. Если вы хорошенько вспомните все его детали, то убедитесь, что я все время молчал и согласился уже после того, как отключил диктофон. А потом наговорил текст с решительным отказом. Хотите прослушать?

— Значит, вы и сейчас меня записываете?

— Значит. Да вы ешьте. Все будет хорошо. На днях работа будет закончена и сдана в архив. Мы получим вознаграждение и разъедемся: я — в Крым, а вы — к себе, не знаю уж куда… Вы вот все меня в жадности упрекаете, а сами разве не больны ею? Ведь вам хочется сорвать сразу два букета, не так ли?

— Мы с вами можем сорвать хоть три, хоть четыре, покупатели всегда найдутся. Не хотите в долю?

— Не хочу. Я уже в доле. И давно.

Клаус пролил кофе на стеклянную поверхность столика.

Глава 15 «Дрофа»

О смерти Оли Соколовой я узнала от Влада, когда приехала к нему со своими вещдоками.

— Какая ужасная смерть! И что говорит вахтерша?

— Она подтверждает, что видела мужчину, который стоял на лестнице с ножом. И что лицо его ей знакомо.

— И он оставил ее в живых? Невероятно!

— Думаю, что у него большие проблемы с головой. Он что-то кричал вслед девушке. Какое-то слово, похожее на «вэм». Старушка мне несколько раз повторила.

— Может, это сокращенное имя или кличка?

— Наверно.

— Экспертизы еще не было?

— Нет. Муж Соколовой утверждает, что она в последнее время жаловалась на сердце, но продолжала ходить на тренировки. Я разговаривал с руководительницей курса, и она сказала, что Оля поставила перед собой цель похудеть и, несмотря на то, что она занимается недавно, брала на себя все нагрузки полностью.

— Бедные женщины, — вздохнула я. Когда же кончится этот кровавый марафон?

Я пришла рассказать ему о Клаусе и Храмове, но, увидев, как он занят, не стала отвлекать. Быть может, все это только мои домыслы.

— Кстати, тот иностранец, который как две капли воды похож на нашего фоторобота, куда-то исчез. Похоже, с ним тоже не все в порядке. Некий Клаус Круль, представитель фирмы, занимающейся стиральным порошком.

Теперь была моя очередь слушать.

— Его машину и машину бывшего режиссера Храмова кто-то сжег ночью. Живем как в Чикаго 20-х годов. Работы невпроворот. Кстати, ты по-прежнему верна своей «кафельной» версии?

— Да. Я по-прежнему ищу Кафельщика. И, будь уверен, я его найду.

У меня не было времени даже на то, чтобы пристроить мою машину в мастерскую. Еще этот джип «Чероки». Звучит красиво. Но и бьет сильно. С кого мне теперь содрать за ремонт? Да и за моральный ущерб? Или лучше оставить все как есть — а что, если и джип пострадал?

Вопросы зависали в воздухе и, не находя ответа, падали в мою больную голову. Там они превращались в один и самый важный вопрос: а что сделала ты, Таня Иванова — детектив, для того, чтобы найти убийцу Дани?

Но где же Костя? И как объяснить его странное поведение?

За розы спасибо, конечно, но куда он делся?

Если мне не изменяет память, он работает в «Дрофе», риэлтерской фирме.

Я взяла такси и отправилась в центр. В «Дрофу».

Недавно выстроенное из розового кирпича здание с матовыми стеклами, в которых играл нежными бликами утренний свет, вмещало в себя десятки различных фирм. «Дрофа», известная своей мощной компьютерной базой, занимала весь второй этаж. Сначала меня не пускали, но когда я назвала Костю, это прозвучало как пароль.

— Он сейчас занят, — заявила тщательно накрашенная секретарша в кожаной юбке и прозрачной блузке. Хорошая секретарша — преданная как собака. И очень сексуальная. Прямо-таки создана для работы.

— Скажите, что пришла Иванова, — сказала я в надежде, что, услышав обо мне, Костя тотчас прервет начатую беседу с посетителем и все свое внимание обратит на меня.

Секретарша вернулась с озабоченным лицом.

— Но он не знает никакой Ивановой.

Я отстранила ее рукой, взялась за ручку двери и решительно вошла в кабинет.

Там за столом сидел высокий плотный парень в ослепительно белой рубашке с короткими рукавами. Прижимая к уху плечом телефонную трубку, он что-то торопливо записывал. Увидев меня, жестом пригласил сесть.

Закончив с разговором, уставился на меня. Затем хлопнул себя по лбу.

— Все! Вспомнил! Татьяна Иванова — частный детектив. Слышал о вас, мне Бобриков рассказывал. Тогда убили друга его отца, в Пицунде, и вы отыскали убийцу. Приятно видеть перед собой такого симпатичного сыщика. Это ничего, что я так запросто?

Мое лицо не знало, какое ему принять выражение. Я была в некоторой растерянности.

— Вас интересует какая-то информация? Хотите кофе?

— Вы Костя?

— Конечно. Константин Филькин. Держите, вот только что принесли новые визитки. От них еще пахнет типографской краской.

Я вертела в руках ярко-синюю лаковую с позолотой визитку.

— А в вашей фирме есть еще мужчины с таким именем?

— Нет. А что?

— У вас не работает мужчина лет тридцати пяти — хотя он выглядит лет на десять моложе, витамины, наверное, пьет, — очень красивый, знаете, похож на отличника… Есть такой тип…

— Самый красивый на этом этаже — это я.

Я рассказала ему про Даню.

Он ничего не знал.

Через час я была у Даниных родителей. Расспрашивала о парне, с которым встречалась их дочь.

— Да, она говорила, что встречается с мужчиной, что он старше ее, но выглядит молодо и очень красивый. Кажется, он преподает где-то, то ли в университете, то ли в Академии права. Даня была от него без ума. Судя по ее разговорам, этот Костя — очень интеллигентный и воспитанный человек, — рассказывала еще совсем молодая мама Дани. — Он дарил ей цветы, игрушки, знаете, такие мягкие, слоников там розовых, пушистую панду, щенков разных. Колечко тонкое золотое подарил. Даня сказала, что они всего несколько раз поцеловались, и все. Не нахальный в общем. Да, он знает английский, даже Киплинга ей в подлиннике читал.

— И еще он, оказывается, любит джаз, — произнесла я нечаянно вслух.

— Я-то его не видела, хотя Даня собиралась привести его к нам на ужин.

— А где она с ним познакомилась, не говорила?

— Говорила. В филармонии же и познакомилась. Она ходила на Чайковского, он подошел к ней в антракте, заговорил… Как это обычно бывает.

— А фотографии у вас не осталось, где они были бы вместе?

— По-моему, нет. Даниных много, она же арфистка, мы с отцом часто фотографировали ее. А потом мы купили ей на день рождения «Полароид», так она все деньги тратила на кассеты. Подождите минуточку, я сейчас посмотрю в ее сумочке…

Данина мама вернулась с записной книжкой. Из нее выскользнул снимок, где Даня была с Костей. Это был единственный снимок с ним. И, судя по всему, он этого не знал. Наверное, их засняла какая-нибудь подружка Дани.

— А он не дарил Дане фотоаппарата? — неожиданно спросила я.

Она покраснела.

— Да. Но откуда вы знаете об этом? Подарил. За день до…

На глаза ее выступили слезы.

— Я ничего не знаю, я просто спрашиваю. Но она же не успела им воспользоваться?

— Нет. Не успела.

Просто Костя не хотел, чтобы она фотографировала его. Говорил, что «Полароид» — ерунда, что лучше купить что-нибудь стоящее… Судя по всему, он собирался либо расстаться с ней и потому купил ей подарок, либо уехать на время…

Мама Дани рассматривала фотоснимок.

— Вот в записную книжку-то я и не заглянула. Какой интересный молодой человек!

— Неужели он ни разу за все это время к вам не зашел?

— Нет.

— Значит, его не было и на похоронах?

— Знаете, трудно сказать. Людей было столько… Да только я, кроме Даниного лица, ничего не видела… Извините.

Кто же такой этот Костя? Если это залетная птица, то зачем ему искать убийцу Дани? Ведь девушки уже нет.

Что могло связывать Даню и его? Даня из простой семьи. Занималась музыкой. Пусть он даже какой-нибудь прохвост, аферист, вор, наконец, убийца… Но что могло его заставить держаться за руки с Даней целый час? Ему это было нужно. Он хотел этого. Он любил Даню, вот и весь разговор. А ко мне он пришел, чтобы с моей помощью отомстить. Судя по всему, этот темный тип был не из местных. Что же касается похорон, то он наверняка был там и мысленно попрощался с девушкой. А не трогал он ее, потому что у него к ней были серьезные чувства.

Но зачем он приехал сюда? И почему мне все время кажется, что он приезжий?

Это было какое-то внутреннее чутье. Он был одет как-то особенно изысканно. Да, в Тарасове сейчас открыли несколько дорогих бутиков, но покупка дорогого костюма еще не гарантирует умения носить его. И прическа, и взгляд, и разговор выдавали в этом псевдо-Косте приезжего.

Когда я вернулась домой, я даже не удивилась, увидев на лестнице у моей двери, да, именно его.

— Салют, — сказал он.

— Салют, — ответила я. — Проходи. Есть разговор.

Глава 16 Вэм

…Он развивался не так, как обычные дети. Было явным, что физический рост опережает умственный. В тринадцать лет он выглядел вполне сформировавшимся парнем. Только детское выражение лица — веселые любопытные глаза, слегка удивленный взгляд и несмелая улыбка — выдавали его возраст.

Учился он плохо. Стеснялся выходить к доске, комплексуя по поводу того, что на две головы выше учительницы. Немного заикался.

Отец и мать работали на заводе. Семья, каких тысячи. Завтрак втроем, затем школа, возвращение с занятий после обеда и тишина в квартире до шести. Благостная тишина. Он очень любил быть дома один. Затем ужин втроем. Телевизор и сон.

Вэм жила по соседству. Высокая, стройная, с черными волнистыми волосами, она часто заходила к ним, чтобы позвонить по телефону.

Она садилась на маленький пуфик в прихожей, спиной к нему и, думая, что ее никто не слышит, подолгу разговаривала с каким-то мужчиной. Конечно, она старалась говорить тихо, но он все слышал. Он ненавидел этого мужчину, он завидовал ему, он ревновал. Вэм говорила со своим избранником о любви, она целовала его по телефону, хохотала, отпуская захватывающие дух шуточки. Ее привычка во время разговора накручивать блестящий локон на палец или, отогнув в непроизвольном жесте ворот шелкового халата, поглаживать свою грудь, которую он увидеть, к сожалению, не мог, — волновала.

Иногда она садилась вполоборота к нему, закидывала ногу на ногу, и при этом полы халата распахивались. Он видел ослепительно белое бедро, округлые колени и что-то затуманенно-темное, складчато-сладкое, скрывающее какую-то тайну в полуоткрытости тела.

Он стоял в спальне, а голова его крепкой шее тянулась к щели между косяком и дверью, в которую он и мог видеть эту страшную, заставляющую бешено биться его сердце женщину.

Как хотелось ему подойти к ней и потрогать ее затылок, коснуться теплых волос, прохладного шелка халата — так он представлял их себе на ощупь, — погладить гладкую, непристойно белую ногу и добраться до груди, которая рисовалась в его воображении чем-то студенисто-сливочным, мягким и вязким, как и то чувство, которое он испытывал к ней.

Но она не замечала его. Она любила другого мужчину, она говорила ему такие вещи, от которых с мальчиком происходило странное. Он потел, начинал дрожать, его даже тошнило от нахлынувших непонятных чувств. Низ живота наполнялся какой-то приятно-болезненной тяжестью. Он не знал, что с этим делать, и просто стоял, прислонясь к стене и обливаясь потом. Страдая при этом невероятно.

После ухода Вэм он подходил к зеркалу, раздевался и разглядывал себя, не понимая, что же с ним делается.

Однажды, подслушав полностью весь разговор, он понял, что Вэм не может встретиться со своим мужчиной, потому что у него дома какие-то гости.

— Ты подожди, я тебе перезвоню минут через пять, — сказала она своему любовнику и положила трубку. Затем повернулась к двери, за которой стоял, затаившись, он, и громко произнесла:

— Я знаю, что ты подслушиваешь все мои разговоры. Не прячься. Лучше поди сюда, мне надо кое о чем с тобой поговорить.

Он, красный и мокрый, вышел из спальни. Его трясло.

— Послушай, ты не мог бы погулять часика два на улице, а я со своим другом побуду здесь, а? А за это я дам тебе лупу и клетку для птиц, ты же хочешь купить кенара, я знаю… Или дам денег на мороженое?

Он согласился. Она перезвонила. Ее друг пришел минут через двадцать. Это был высокий худой мужчина в джинсах и свитере.

Мальчик вышел на улицу и ходил под мелким дождем ровно два часа. Потом поднялся и позвонил.

Дверь открыли не сразу. Вэм выглядела счастливой. Волосы ее были растрепаны, глаза блестели, губы улыбались. Мужчина же много курил.

— Проветрить надо, а то твои родители подумают, что это ты курил, — рассмеялась она и потрепала его по плечу. — Я занесу тебе вечером то, что обещала. Только клетку надо почистить, мой попугай как подох, так я к ней ни разу не притрагивалась.

Такие свидания происходили еще несколько раз. А потом она поссорилась с этим мужчиной.

Зашла как-то утром, спросила спички. Мальчик дал. Она достала из кармана халата сигарету, и он впервые увидел, как Вэм курит. Они сидели за столом на кухне. Она посмотрела на него.

— Я тебе нравлюсь, да? — спросила она, выпуская дым из уголка губ. — Не красней. Ты такой большой. Не прячь глаза, смотри на меня…

Он, чувствуя, как горят его уши и напрягается все внизу, поднял голову и встретился глазами с ее любопытным взглядом.

— Смотрю я на тебя и не пойму. Вроде ты взрослый. У тебя такие плечи, усы вон растут, а ведь тебе всего тринадцать? Ты еще ни разу ни с кем не целовался?

Он покачал головой.

— Если не станешь никому рассказывать, я поцелую тебя.

— Обещаю, — проговорил он хриплым голосом. — Никогда и никому.

— Это будет наша маленькая тайна, хорошо?

Она встала, обошла стол, склонилась перед сидящим мальчиком и, взяв его за голову, поцеловала. Затем еще раз. И еще.

— Пойдем ко мне, — шепотом сказала она, и он увидел, что она слегка дрожит.

Он поднялся и как заколдованный пошел за ней. Если бы она подвела его к краю крыши и полетела, он полетел бы следом.

Он никогда не был у нее дома раньше, хотя она жила в квартире напротив.

— Черт, муж пришел, — сказала она в прихожей. Приложив палец к губам, она осторожно открыла дверь ванной, предварительно включив там свет, впустила его, вошла сама и заперлась.

Там, присев на маленький белый стул, она сама расстегнула ему ремень на джинсах, спустила их, затем трусы.

Он зажмурился. Он уже не помнил, где находится. До него доносились какие-то влажные звуки, которые перемешивались со звуком воды, капающей из крана.

Он открыл глаза, боясь, что с ним произойдет сейчас нечто ужасное. Он вдруг исторг какой-то звериный рык, дернулся всем телом и испытал такое наслаждение, о котором и не подозревал.

Вэм поднялась и, вытирая рот рукавом халата, улыбнулась.

— Ну как, полегчало? — И ущипнула его за щеку. — А теперь тебе надо уходить.

Она выглянула в прихожую и, убедившись в том, что все спокойно, почти вытолкала его из квартиры.

Он вернулся домой, лег на диван и моментально уснул.

Глава 17 Генеральная уборка

— Костя, куда же ты исчез? — спросила я его как ни в чем не бывало.

Мы вошли в квартиру.

— Я был занят, — ответил он мне спокойным тоном. — Как дела, Таня?

Я рассказала ему вкратце о том, что мне удалось узнать за последние несколько часов.

— Значит, он убил еще одну девушку?

— Конечно. Он спровоцировал сердечный приступ.

Я отвернулась, чтобы достать банку с кофе, и получила неожиданный удар по голове. Полетела в пропасть.

Когда я очнулась, в квартире уже никого не было. И только теперь я поняла, что нахожусь именно у себя дома, куда я притащилась по инерции, забыв, что вот уже пару дней живу на квартире друзей. Это означало, что «Костя» не знал моего нынешнего адреса. Он поджидал меня на моей квартире, поджидал, чтобы ударить по голове.

— У меня голова не железная, — твердила я, сидя на полу и обводя взглядом разгромленную комнату. Вот это клиент! Теперь уж ему со мной никогда не расплатиться. А мне, соответственно, можно прекратить расследование и бросить всю энергию на то, чтобы отомстить этому Отличнику.

Что он искал, вытряхивая содержимое всех ящиков и банок, коробок и пакетов на ковер? Неужели он тоже связан с Храмовым и Клаусом?

И вдруг я подумала: а что, если он искал вещдоки? Что, если он заодно с Кафельщиком? Отличник и Кафельщик — неслабая компания.

Я еле поднялась. А как же я оказалась в комнате? Ведь он оглушил меня на кухне, я это, как ни странно, помнила. Я полезла за банкой с кофе, чтобы напоить эту неблагодарную скотину.

Держась за голову, я доплелась до кухни и тут, к своему величайшему удивлению, увидела лежащего в беспамятстве Костю. Руки и ноги его были связаны.

Я опустилась перед ним на колени и похлопала его по щекам.

— Э-эй! Хватит изображать из себя тяжелобольного. Вставай! — тормошила я его изо всех сил.

Наконец он открыл глаза. Пробормотал что-то на чистом английском.

— Лайф не в кайф, хоть фэйсом об тэйбл, — ответила я ему на грязном английском. — Подымайся.

Я подтянула его за плечи, усадила, прислонив к стене.

— Кто это был, не знаешь?

Он посмотрел на меня помутневшим взглядом. И в этом взгляде я уловила какую-то тоску и злость. Самую настоящую злость.

— Ну что ты смотришь на меня как волк? Это ведь ты наверняка не запер за собой дверь, и ко мне кто-то ворвался… Что они искали? Может, они — или он, она, не знаю, — приходили по твою душу?

— Нет. Я ничего не знаю.

— Ах, вот как! А я знаю. Знаю, что ты обманывал меня с самого начала, как только пришел ко мне. Я была в «Дрофе»…

Он хмыкнул.

— Зачем тебе было врать? Какой в этом смысл? И вообще, разве тебе не все равно, кто убил Даню? Я не верю, что ты действительно хочешь найти убийцу. Ты ведешь какую-то двойную игру. И откуда ты знаешь о Пицунде?

И он назвал одно имя. У меня даже волосы на голове зашевелились.

— Но ведь он погиб! — воскликнула я, поскольку речь шла о моем клиенте, который не без моей помощи доказал на суде свою непричастность к крупному политическому скандалу — я добывала ему доказательства, — а потом, спустя полгода, при невыясненных обстоятельствах погиб.

— Он жив. Он много рассказывал о тебе.

— И где же он?

— Далеко. Очень далеко.

— И ты пришел ко мне действительно для того, чтобы…

— Да. Я любил эту девочку. Она же была совсем малышкой. Ты найдешь этого гада, а я его убью.

Я опустила голову.

Так я и знала. Любовь. Я вспомнила Даню, ее светлую косу, перекинутую через плечо, и сердце мое сжалось.

— Ну ладно, у меня мало времени. Кофе попьешь где-нибудь в другом месте. А у меня дела.

И мы, полуинвалиды, вышли на улицу. Он пошел в одну сторону, я — в другую.

Очень странный человек. Скрытный. Умный. Неопределенный во всем, начиная с возраста и кончая внешним обликом вообще.

Я, петляя по улицам, остановилась возле припаркованной в одном тихом дворе машины с пивным названием «Жигули», оглянувшись, открыла ее специально приспособленной для таких вещей отмычкой, села за руль и рванула с места.

Отъехав на приличное расстояние, я остановилась у ближайшей аптеки, купила сильное германское болеутоляющее, чтобы не трещала голова, запила купленной рядом в ларьке минеральной водой, прихватила еще пару бананов и блок сигарет и поехала в гости к Храмову.

Поднялась на этаж и позвонила.

Понимая, что хозяин не преминет посмотреть в глазок, я расстегнула шелковую кофточку и выставила на обозрение обнаженную грудь. Я надеялась, что такой недвусмысленный пароль позволит мне беспрепятственно проникнуть в это осиное гнездо.

Сначала открылась первая, внутренняя дверь, и я услышала голос кого угодно, но только не Храмова:

— Что-то с глазком, лица не разберу.

Затем шаги и щелканье открываемых замков.

Увидев радостную физиономию Храмова — который был далеко не в халате, что лишний раз доказывало его причастность к моему избиению, — я, приставив к его горлу большущий кухонный нож, который я предусмотрительно взяла из дому, схватила его за руку и, приказав молчать, потащила за собой вниз.

— Если тебя, сволочь ты приторная, окликнет твой высокооплачиваемый евнух, то крикнешь ему, что у тебя все в порядке, понял?

Он кивнул головой.

Следуя моим инструкциям, Храмов на улице вел себя безукоризненно, поскольку понимал, что эта сцена предназначена для того, кто может его сейчас увидеть из окна. Тот же евнух, к примеру.

Однако, когда он оказался в машине, рядом со мной, я первым делом ударила его наотмашь по физиономии. Из носа сразу же хлынул алый ручеек.

Серая рубашка в полосочку стала напитываться кровью. А я в это время надела на Храмова наручники.

Я поняла, что неожиданность делает этого человека уязвимым в психологическом плане. Он не ожидал от меня такого. Я тоже не ожидала от них — Храмова с Клаусом — того, что произошло. А в том, что это именно они ворвались в мою квартиру, я нисколько не сомневалась.

— Куда мы едем? — затравленным голосом спросил Храмов.

— Туда, подонок, где тебе придется объяснить все, что я потребую. Иначе нафарширую тебя битым стеклом. Понял?

Я привезла его в свою разгромленную квартиру. Пока мы выходили из машины и поднимались по лестнице, Храмов был без наручников. Более того, чтобы скрыть от посторонних глаз вымазанную в крови рубашку, пришлось накинуть на него мою джинсовую куртку.

В квартире, запершись на все замки, я втолкнула его в ванную и заставила сменить рубашку. Дала ему свою футболку, которую мне подарили, что называется, «на вырост» — на пять размеров больше.

— Приведешь себя в порядок, тогда поговорим.

Он вернулся из ванной с распухшим, но чистым носом. Да, надо признать, что даже в таком виде этот мужчина смотрелся на все сто.

— Кому из вас больше нужна эта шифровка: тебе или Клаусу?

— Я не могу сказать. Меня убьют.

— Понимаешь, когда еще тебя убьют те, — я кивнула головой в сторону окна, подразумевая всех замешанных в этой истории людей, — но ты еще поживешь немного… А вот если сейчас случайно тебя убью я, то последнее, что ты увидишь в своей жизни, это унитазный пейзаж, который тебе придется отдраивать перед тем, как ты предстанешь перед Господом. Или ты думаешь, что я такая добренькая и готова простить вам все, что вы со мной проделали?

Храмов молчал как партизан.

— Хорошо.

Я уже знала, как мне действовать.

— Значит, так. Приводишь мою квартиру в порядок. Все до последнего карандаша, до последней рисинки, пуговицы и фасолины, что вы просыпали здесь… Понял?

И Храмов принялся за уборку.

Он ползал на коленях по полу, собирая в банки крупу, укладывая в письменный стол бумаги, расставляя книги на полках, затем взялся за пылесос.

Я же, достав из холодильника банку с консервированными персиками, открыла ее, улеглась на диван и принялась есть, одновременно читая Агату Кристи. Она вообще хорошо идет с персиками.

Когда уборка в комнате была закончена, он перешел на кухню, где я заставила его чистить и без того чистые плиту, раковину, мебель.

Страдая от унижения, весь вымотанный и обессилевший, Храмов с помощью химического средства выдраил до блеска мои окна, затем добрался до ванны и унитаза. Все, как я ему обещала.

Помыл везде полы, выполоскал, отжал и расстелил в прихожей коврик для ног.

И опустился в кресло — как раз напротив меня.

— Зачем вам эта дурацкая шифровка? — проронил он устало. — Вам нужны деньги? Так он вам заплатит. Ему позарез нужен этот листок. А вы сможете заработать.

— А потом вы меня убьете? Я в такие игры не играю. Кроме того, известно ли вам, что вас разыскивают по подозрению в убийстве медсестры Кати Хлебниковой?

— Но я ее не убивал.

— Не знаю, не знаю. Вас видели как раз в тот момент, когда предполагаемый убийца должен был покинуть здание больницы.

— Я никогда не смог бы убить женщину, — произнес он грустно.

— Но вы домогались Кати, а она вам отказала, потому что у нее был жених. Вот вы и решили ей отомстить.

— Вы сами не знаете, что несете. Зачем мне было ее убивать? Да если бы я был убийцей, то уж сделал бы все по уму. Не стал бы светиться в больнице. Я бы подкараулил ее в более безлюдном и спокойном месте и убил бы более гуманно, чем это сделал этот маньяк. Я слышал, что ее всю изрезали… Посмотрите на меня, разве я способен на такое?

Я достала миниатюрный магнитофон и нажала на кнопку. «Я знаю этот двор, отсюда нет выхода. Если хочешь, чтобы она отдала тебе листок, будь осторожнее. Она где-то здесь, поблизости. Стреляй в ноги!»

— Стреляй в ноги. Как вам это нравится? Узнаете свой голос?

— Я же не сказал: давай порежем ее на кусочки и сделаем из нее рагу.

Он еще и шутит.

— Мне стоит только позвонить, и вас схватят. Вы хоть понимаете это?

— Чего вы хотите за то, чтобы отпустить меня?

— Информацию. Кем и кому была передана шифровка? И, разумеется, когда?

— Этого я сказать вам не могу.

Я придвинула к себе телефон.

Храмов закрыл лицо ладонями.

— Эту шифровку, а вернее, просто закодированное письмо мне прислала одна женщина. Она — жена высокопоставленного чиновника. Клаус любит ее, они тайно встречаются на моей квартире. Вы, на своей шкуре испытавшая то, чем я занимаюсь, должны были сами догадаться.

Он врал мне, этот сивый мерин. Он не верил, что я способна на радикальные меры. И методы.

— Где сейчас находится Клаус?

— Не знаю. — Он развел руками, и по его довольной роже я поняла, что Храмов упивается своей ложью. Он думает, что я поверила ему.

— Ваши руки, — сказала я жестоко, направляя на него пистолет Клауса.

— Он где-то скрывается, — глупо добавил Валентин Георгиевич.

Я щелкнула наручниками и вдруг заметила, как сквозь джинсы на его ноге проступает кровь.

Скрепя сердце я сделала ему перевязку.

— А вы кто вообще-то? — вдруг спросил он меня.

— Частный детектив. Иванова. Татьяна. Можно — Таня.

— Да? Я слышал о вас, но представлял себе здоровенную тетку почему-то в милицейской форме.

— Вы — старый осел, Храмов. Я ищу убийцу Кати и остальных девушек, этого ненормального Кафельщика…

— Какого еще Кафельщика? — насторожился Храмов и нахмурил брови. — Вы что, знаете, кто их убил?

— Не перебивайте, а слушайте и делайте выводы. Так вот, в ваших же интересах помогать мне, а не вставлять палки в колеса. Чем скорее я найду этого ублюдка, тем скорее с вас снимут подозрения…

— Да я не верю вам! — в сердцах воскликнул Храмов. — Я сижу дома, никуда — почти — не выхожу. Если бы меня подозревали, то уже давно бы пришли за мной.

Я взяла телефонную трубку.

— А вы позвоните домой и спросите своего евнуха, один он или нет. И не пришли ли к вам гости-опера. Пожалуйста.

Он смотрел на меня с недоверием. Неглупый, в общем, человек. Но я тоже четко вела свою линию. Пусть боится. В конце-то концов, это только я чувствовала, что он здесь ни при чем. А люди Влада Цусимова уже наверняка занялись поисками хозяина белой «Ауди». Просто у них там свои методы, а у меня свои.

— Значит, вы утверждаете, что это было зашифрованное любовное послание?

Мне хотелось бы произнести кое-что вслух, но было еще рано.

— Садитесь, — приказала я, приподняв ствол пистолета. — Вот на этот стул.

Он сел, а я принялась крепко-накрепко привязывать его. В ход пошли все имеющиеся в доме ремни и веревки из синтетического волокна, которые я специально держу для подобных целей. Профессия у меня такая. Ничего не поделаешь.

— Я приеду вечерком. А у вас еще будет время обо всем хорошенько подумать.

И тут я увидела, как в его глазах загорелся огонек ненависти.

— Мне очень жаль, — сказал он, и лицо его при этом посерело, — что Клаус не попал вам в голову.

— Не советую вам разговаривать со мной в таком тоне. Вы все-таки в моих руках.

Я вышла из квартиры и направилась в свой гараж. Там я сменила номера на угнанной мною машине и уже более спокойно поехала к моей новой знакомой.

Люда обрадовалась, увидев меня.

— Ой, проходи! Если честно, то я не верила, что ты придешь. Знаешь, как бывает: из вежливости кто-нибудь пообещает и не придет… Правда, я не одна. — Она мгновенно покраснела.

— Тогда, может быть, в другой раз?

— Нет-нет, никаких других раз… — Она схватила меня за руку и втянула в квартиру. — Я познакомлю тебя сейчас с одним человеком. Ты знаешь, — она перешла на шепот, — так смешно все получилось… Представь, это тот самый мужчина, который был в тот день у Валентина Георгиевича. Высокий такой, худой…

Она привела меня в комнату, где был накрыт стол: водочка, селедочка, картошка, огурчики…

За столом, прячась за букетом красных гладиолусов, сидел мужчина. Действительно, тот самый, которого я про себя назвала «евнухом». Может, я ошиблась, давая ему такую безапелляционную характеристику?

— Знакомьтесь, это Сережа. А это, — она прыснула в кулак, и я поняла, что рюмочки две-три она уже приняла на душу, — Таня Иванова. Частный детектив.

— Очень приятно, — сказал, поднимаясь из-за стола, долговязый Сережа и сделал вид, что целует мою руку. — Мы, кажется, виделись?

У него было лицо, смахивающее на морду бассет-хаунда, проглотившего по просьбе хозяина нафталин.

— Вы что, улыбку оставили дома? — попробовала пошутить я. Безрезультатно. Сережа был настолько неэмоциональным типом, что я не удивилась бы, если бы он достал пистолет и приставил его к моему многострадальному виску. Вот в Люде я была почему-то уверена. Может, в ней и таилось немного дурости, но она вся, как человек, была прозрачная. Ее поведение можно было предугадать. А от Сережи можно было ожидать чего угодно.

Когда я вошла в прихожую, я сразу же заметила желтый — еще бы не заметить такой цвет! — пиджак. Как он, должно быть, не подходил по стилю к этому совершенно аморфному, бесцветному существу. Но сейчас он очень подходил мне. Пиджак весьма удачно висел, и, моментально оценив это, я, сославшись на то, что мне необходимо вымыть руки — я же с улицы! — пошла в ванную, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы скрыть от взгляда сидящих за столом ту часть прихожей, где находилась вешалка.

Быстро проверив карманы желтого воплощения безвкусицы, я отыскала наконец то, что искала. Пропуск. С фотографией. «Белоцерковский Сергей Владимирович».

Потом вымыла руки.

Парень, которого оставила Катя! Неужели это он?

Глава 18 Уроки вэм

Затем все это повторилось через два дня.

Теперь он думал только о Вэм. Но она вдруг познакомилась с другим мужчиной. Его звали Ефим. Он был старше ее и очень высокий.

Так же, как в прошлый раз, она попросила мальчика предоставить им на пару часов квартиру.

Мальчик сделал вид, что ушел. Он вышел в прихожую, хлопнул входной дверью и затаился, спрятавшись среди висевшей на вешалке одежды.

Сначала они разговаривали. Затем он услышал ее смех.

И осмелился выйти из своего укрытия. Подошел к двери, ведущей в комнату. Сквозь щель было видно все. И худого, волосатого, похожего на обезьяну, мужчину. И Вэм, которую это животное терзало.

Мальчик не мог понять, что происходит. Почему она стонет. Пока волосатый не оторвался от нее. Тяжело дыша, волосатый, очевидно, решил сделать перерыв и сел на кресло, широко расставив ноги. Закурил. Мужчина был устроен почти так же, как мальчик. Только Вэм вела себя с ним иначе.

Он увидел ее совершенно обнаженную. Она лежала на спине, и теперь мальчик мог разглядеть все то, что она скрывала от него под халатом. Ему было и страшно, и хорошо.

Потом, когда мужчина как-то особенно грубо схватил Вэм за бедра и придвинул к самому краю дивана, мальчик почувствовал, как и тогда в ванной, сильное волнение. Он закрыл глаза. Тело его дрожало.

Он смотрел на диван, на двигающихся людей до тех пор, пока не испытал той степени возбуждения, после которой наступает извержение.

Мокрый с головы до ног, от пота и всего остального, что так долго находилось в нем и мучительно искало выхода, он осторожно вышел из квартиры, едва прикрыв за собой дверь. Поднялся на чердак и долго стоял возле открытого окна, разглядывая развевающуюся на старой раме паутину и испытывая желание раз и навсегда покончить с зависимостью от Вэм.

Он и любил эту женщину, и боялся, и ненавидел ее…

Он стал пропускать занятия. Он следил за Вэм, незаметно провожал ее на работу, встречал ее. Он смотрел, как она идет, покачивая бедрами, представляя ее себе без юбки. Однажды ему повезло. Поднялся ветер, и он увидел, как юбка Вэм взлетела вверх, его взгляду открылись чудесные прозрачные чулки с темным кружевом наверху, с тонкими подвязками. Он мог бы часами любоваться ее длинной красивой шеей, руками, затылком, всем-всем, чем обладала эта необыкновенная женщина.

А потом он заболел. В нем оборвалась какая-то внутренняя, невидимая нить. Иногда он не слышал собственного голоса. Он перестал ходить в школу. И вот тогда у него появилась возможность часто видеть Вэм. Только она постоянно делала вид, что не узнает его.

Ему делали уколы, лечили. Говорили, что он идет на поправку.

И тогда это случилось впервые. В душе. Большая, очень большая комната, выложенная холодным черно-белым кафелем.

Вэм бросила на пол халат и легла на спину. И он понял, что она хочет, чтобы он сделал с ней то, что вытворял тот, волосатый мужчина.

Так было почти каждый день. Он чувствовал, что силы возвращаются к нему.

А потом Вэм уехала. Все спрашивали: где Вэм? А она уехала в Москву, на какие-то курсы.

Когда она приехала, все изменилось. Им пришлось расстаться. Больше того, она поменяла квартиру.

Мальчик, который за это время повзрослел, вернулся домой.

— Ты должен чем-то заняться, — сказала ему мама.

Глава 19 Коктейль из ароматов

Все то время, что я сидела за столом, мне не давал покоя взгляд Сергея.

— Послушайте, а что вы делаете у Храмова? — спросила я его. Он зацепил вилкой розоватое кольцо лука и отправил в рот.

— Прислуживаю ему, — невозмутимо ответил он.

— Разве вы не работаете?

— Именно работаю. Мне так удобно. Он хорошо платит, кормит, да и работа эта — непыльная. Готовить я умею и люблю. Подать-принести-отнести — все то, что многие считают для себя унизительным, для меня — нормально. Есть люди, которые родились для того, чтобы приказывать, а есть такие — которым нужно приказывать. Они несамостоятельны, несамодостаточны. Вот это все — про меня.

Я смотрела на него и не могла понять: иронизирует он или нет?

— Вы шутите? — попыталась уточнить я.

— Ничуть. — Казалось, он даже бравировал этим.

— А для чего вам деньги?

— Коплю на черный день.

— А потом, как в анекдоте, будете с нетерпением ждать, когда же этот день настанет?

— Наверно. — Он наконец улыбнулся.

Саша Сквозников — жених медсестры Кати Хлебниковой говорил о Белоцерковском: «скромный инженер».

Не этот ли человек сбил меня с ног в филармонии? Быть может, я сама внушила себе, что предполагаемый убийца был крупным и сильным? Ведь могло же все это показаться?

— Мне пора идти, — неожиданно сказала я. Люда обиженно поджала губы.

— Дела? — спросила она меня со вздохом.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала я, поднимаясь со своего места.

Мы пошли на кухню.

— Что-нибудь случилось? — встревоженно спросила она. — Ты нашла убийцу?

— Нет. Но хочу тебя предупредить. Ты совершенно не знаешь этого человека. Да и водка не лучшее средство для сближения людей.

— Но без водки я бы и слова не смогла сказать, — прошептала она.

— Он сам напросился к тебе в гости?

— Нет. — Она опустила глаза. — Мы с ним случайно встретились. Я шла мимо дома артистов, а он — навстречу. Мне бы не надо было, конечно, здороваться, ведь при таких обстоятельствах познакомились, но я всегда здороваюсь со знакомыми людьми. И он ответил. Предложил прогуляться. Мы ходили часа три, а потом подошли к моему дому, ну я и пригласила.

— Смотри сама, конечно. Но он какой-то странноватый.

— А что, если это моя судьба?

Я лишь развела руками.

— Это все, о чем ты хотела поговорить?

— Нет, конечно, мне надо попасть в квартиру Храмова. Я ищу одного человека. И подозреваю, что он находится именно там.

— И что я должна сделать?

— Зайти туда — придумать какую-нибудь причину для визита — и проверить, кто находится в квартире. Сможешь?

— Конечно. Без проблем.

Я дала ей два своих телефона — я же теперь, можно сказать, жила на две квартиры, — и мы вернулись в комнату.

— Женские секреты? — хмыкнул Сергей. На фоне красных гладиолусов он выглядел очень бледным.

— Вы не могли бы меня немного проводить? — спросила я его. Я почувствовала щекой недоуменный взгляд Люды, словно у нее собирались отбить мужчину.

Я повернулась к ней и подмигнула. Но это не помогло. Я явно ломала ей все планы. Но я не могла поступить иначе. Когда-нибудь мне придется ей все объяснить. Но не сейчас.

Сережа с готовностью поднялся из-за стола.

В прихожей надел свой желтый пиджак.

— Я еще вернусь, — проронил он фразу, которая сразу все поставила на свои места. Люда прямо на глазах успокоилась и повеселела.

Мы обменялись с ней многозначительными взглядами. И я ушла.

— Представляю, что вы наговорили ей обо мне, — сказал Сергей, едва мы вышли на улицу. — Я не такой, как Храмов.

— А вы что, подслушивали? — Я сделала испуганное лицо, словно действительно допускала такую возможность. Главное — правильно расставить акценты. Пусть он думает, что уличил меня.

— Да это же было написано на вашем лице.

— Вы знали Катю Хлебникову?

Он вздрогнул и остановился.

— Зачем это вам? Кати нет, и теперь все уже не имеет смысла.

— Почему вы расстались с ней?

— Она полюбила другого.

— Вы расстались врагами?

— Прекратите!

— Не впадайте в истерику, а отвечайте на вопрос. Меня наняли, чтобы я нашла убийцу. Если вы хотите помочь мне, то ведите себя нормально. Вы не на сцене.

— Мы никогда не были с нею врагами. Я любил ее, а она меня нет. Разве из-за этого может возникнуть вражда?

— Врагами становятся даже любящие друг друга люди, — назидательным тоном сказала я. — Если то, что утверждаете вы, правда, может быть, вы знаете, кто мог ее убить?

Я понимала, что задаю дурацкие вопросы, но мне необходимо было подольше поговорить с ним, чтобы понять этого человека.

— Нет. Все знают, что в городе появился маньяк. Ее убили просто так.

— Ну хорошо, возвращайтесь к Людмиле. Спасибо, что проводили.

Я села в машину и поехала домой. Позвонила Владу.

— Похоже, у твоего Кафельщика сто курток. Он в душе на полу оставил такую же.

— Экспертиза готова? Что за куртки? Чья кровь? Влад, ты почему молчишь?

— Да ну их к дьяволу! Ничего еще не готово. Им же, пока не поставишь или… извини, не вставишь пропеллер, они и не пошевелятся.

— Но ведь мы ищем маньяка, который ходит и убивает женщин!

— Что у тебя нового?

— Ничего. Устала.

Я повесила трубку. Вот почему я не хочу работать в чьей-то упряжке. Лучше уж самой до всего докапываться и самой разбираться. Знаешь хоть, с кого спрашивать.

После селедки с луком захотелось чего-нибудь сладкого.

Я остановилась возле кондитерской.

Моих любимых пирожных не было.

— А чем это так вкусно пахнет?

— Не знаю. У нас все вкусное.

— Нет, вы не поняли, здесь стоит какой-то специфический запах.

— Кофе, чего же еще? Или яблоками, или ромом. Горячим тестом, в общем…

Но это был другой запах. Возможно, продавщица его и не чувствовала.

Я, как пес на охоте, обошла весь зал, ко всему принюхиваясь.

— Будьте добры, два пирожка с яблоками и чай.

— Какой чай, говорю же — кофе.

Я согласилась и на кофе.

Откусив кусочек пирожка, я снова принюхалась. Где-то здесь находился источник запаха. Но даже не в самой кондитерской, а там, где делают эти пирожки.

После того как были съедены пирожки и выпит кофе, я, выбрав подходящий момент, когда продавщица отвернулась, быстро прошла в подсобку. Я знала, что за подсобкой располагался небольшой двор, за которым приютился непосредственно кондитерский цех — одноэтажное, красного кирпича здание, словно пропитанное жиром — все в пятнах, с облупившейся штукатуркой. Из трубы в небо шел сильнейший аромат горячей выпечки. Одним запахом можно было насытиться.

Я открыла дверь и вошла. Здесь было горячо. Свернула налево, прошла несколько метров, толкнула еще одну дверь, откуда шел тот запах, и оказалась на складе. Там, среди стеллажей, заложенных белыми мешками с мукой и сахаром, особняком стояли картонные коробки. Запах исходил от них. Я открыла одну из коробок. Ну, конечно! Какая же я идиотка! Это была корица, расфасованная в маленькие пакетики.

Я повернула голову и вздрогнула. Рядом со мной стоял Сергей Белоцерковский.

Глава 20 Эклеры

— Вы? Вы что, следили за мной? — спросила я, испугавшись. Я понимала, что от этого человека можно было ожидать чего угодно.

— А я думал, что это вы следите за мной, — произнес он настороженно, и глаза его забегали.

— И все же? Положим, я нахожусь здесь по своим детективным делам. А вот что вы делаете в кондитерском цеху?

— А я здесь по делам любовным. Хотите покажу?

Я пожалела, что пистолет находится на дне сумки, а не у меня в руке.

Он поманил меня, и я двинулась следом за ним. Мы вышли из склада и оказались в коридоре, заставленном деревянными ящиками со стеклянными банками повидла и джема. Очевидно, здесь он хранит свой большой нож или тесак…

Он повернулся к одному из этих ящиков, и я быстро и бесшумно достала пистолет. Спрятала за спину.

— Вот смотрите. Меня подозревать не в чем, — сказал Белоцерковский и взял в руки картонную коробку. Раскрыл ее. Но там была не отрезанная голова очередной жертвы. Нет. Там лежали покрытые блестящей, почти горячей глазурью эклеры.

— После селедки нам захотелось чего-то сладкого, — заявил невозмутимый Белоцерковский, — и я сказал Людмиле, что могу сбегать к знакомому в кондитерскую…

— У вас тут знакомый?

— Да. Рабочий. Был инженером в нашем КБ. Угощайтесь.

Эклеры выглядели превосходно.

— Они не отравленные, — пошутил Сергей.

— Не успели? — вырвалось у меня.

— Что поделаешь, вы не оставили мне времени для этого.

Я взяла пирожное. Вот что значит — знакомый в кондитерском цехе: эклер был свеж как роза. Я сказала об этом Сергею.

Мы вышли на улицу через лаз в заборе, отряхнулись. Я предложила подвезти его.

— Нет, спасибо, я дворами, так быстрее.

На том и расстались.

Я поехала домой.

Мне просто необходимо было побыть одной и обмозговать дальнейший ход действий.

Последнюю свою жертву убийца назвал «Вэм». Так, во всяком случае, сказала вахтерша из «Спартака». Но она могла и не расслышать. А еще она сказала, что видела его где-то раньше, но где — не помнит. Высокий, крепкий, даже крупный.

Из этого я сделала вывод: Кафельщика я больше не встречала. Только тогда, в филармонии. Его описание не подходит ни под Храмова, ни под Белоцерковского… И все-таки он где-то рядом. Я чувствовала его. Но пока еще не видела.

Что касается «Вэм», то это могло быть производным от «ЭВМ». Но мало вероятно.

Еще этот шифр… «Хлеб. Буква „б“. Контейнер».

Я достала сумку, ту самую, с которой была в кабинете германского представительства у Вагнера. Я вдруг вспомнила, что, сгребая в нее все со стола, я прихватила кое-какие канцелярские принадлежности.

Я вытряхнула содержимое сумки на стол и принялась искать трофеи. И нашла. Пару шариковых ручек, резинку, крохотную коробочку со скрепками. Одна из ручек не писала. Я решила разобрать ее, чтобы посмотреть, в чем дело. Посмотрела. Там и стержня-то не было. Просто полая внутри, даже без отверстия для стержня, ручка. В ней явно что-то должно храниться. Но что? Наркотики. Кокаин? Я понюхала. Да запросто.

И тут мой взгляд упал на лежащий перед моими глазами блокнот с текстом шифра. «Контейнер». А ведь это, возможно, и есть контейнер, в который поместится записка (даже несколько) или микропленка. Ай да Вагнер! Нашел что держать на столе.

Зазвонил телефон.

— Таня? Это я, Люда. У меня столько новостей, что аж дух захватывает. Ты можешь меня сейчас слушать?

— Конечно. Говори. Ты уже побывала у Храмова?

— Нет. Я не могла. У меня все это время был Сергей. Мне надо посоветоваться. Я не знаю, что мне делать. Решается моя судьба. Я вот уже два раза ущипнула себя — мне все это не приснилось…

— Да говори толком, что случилось! — не выдержала я.

— Это не телефонный разговор.

— Тогда сделаем так. Ты сейчас одна?

— В том-то и дело. Он ушел, а у меня голова идет кругом.

— Постарайся взять себя в руки. Поспи немного, ты же все-таки выпила. Затем сходи к Храмову, выясни то, о чем я тебя просила, а к шести часам — можешь и попозже — приходи в филармонию. С билетами там проблем не будет.

— В какую еще филармонию? Зачем?

— У нас всего одна филармония в городе. Встретимся в антракте возле буфета.

— Как интересно! — прыснула Люда. — Обязательно приду. Все, до встречи.

Что ж там такого могло произойти, что она позвонила? Забеременеть, конечно, за это время можно успеть, но узнать об этом так скоро — просто невозможно. Может, он женат? Но тогда Люда не казалась бы такой счастливой. Я хоть и не видела ее сейчас, но по голосу поняла, что она находится в радостном возбуждении.

Я закрыла блокнот, потом вновь открыла.

«Ну что ж, — подумала я, вставая и направляясь к двери, — пришло время послужить государству…»

Глава 21 Встреча в парке

Об убийствах ей было хорошо известно. И она страдала. Она чувствовала себя виноватой в смерти этих девушек. Надо что-то сделать, чтобы заставить его остановиться. А ведь он был таким тихим, спокойным мальчиком.

Он называл ее Вэм. И ей поначалу даже нравилось это. Ей много чего нравилось в этом парне. Во-первых, он был чрезмерно развит. Природа щедро наделила его мужскими достоинствами. Вэм, испытав на себе всю силу этого полумужчины-полумальчика, уже не могла остановиться. У нее были проблемы в личной жизни. Кроме того, она находилась в том возрасте, когда женщину интересует только определенная сторона отношений между мужчиной и женщиной.

Только с этим неутомимым подростком она испытывала удовлетворение. Она словно предчувствовала, что больше в ее жизни таких физических потрясений не будет. И, не обращая внимания на свое воспитание, образование, принципы, — словом, на все, что могло бы хоть как-то остановить ее, продолжала встречаться с ним. Условий для встреч практически не было. Просторная душевая являлась единственным местом, более или менее пригодным для этого. Да, все было грубо, по-животному, но женщина далеко не всегда хочет ласки и нежности. В жизни Вэм было три периода: нежный, грубый и снова нежный. Так, должно быть, устроено женское естество.

Как профессионал, она отдавала себе отчет в том, что ее возбуждают в этом парне не только физические достоинства, но и тот факт, что он ненормален. У него были явные отклонения в психике. Но она понимала также, что это может быть временным, связанным именно с несоответствием бурного физического роста и интеллектуального развития. Чисто подростковые дела, которые надо только переждать. Но ей не хотелось, чтобы он стал нормальным. В этом и заключался ее самый большой грех. Она боялась, что когда он выздоровеет и войдет в норму, повзрослеет, то поймет к своему стыду и ужасу, что сделала с ним зрелая, опытная женщина. Возможно, ей было стыдно.

А потом она познакомилась с Ефимом. Сначала она не поняла, что значил для нее этот человек. На какое-то время она променяла его на мальчика, но потом, после возвращения из Москвы, с ней что-то случилось. В психологическом плане. Увидев мальчика в привычной для него обстановке и поймав его страдающий взгляд, выдававший его — а значит, и ее — с головой, она наконец-то почувствовала к нему нормальное для здорового человека отвращение. Неужели она, изысканная, интеллигентная, образованная женщина занимается сексом на полу в душевой, подстелив под спину халат, вот с этим больным ребенком?

Боясь уподобиться ему, она резко прекратила их встречи. Она все сделала для того, чтобы больше не провоцировать ни его, ни себя (а вдруг?..). Поменяла квартиру и место работы. А потом вышла замуж за Ефима.

«Я вовремя остановилась», — сказала она себе после свадьбы. Он, конечно, ничего не понял. А она обрела статус жены ученого-физика, родила ребенка и успокоилась. Теперь ей не нужно было замазывать йодом ссадины на теле, которые оставлял после душевой ее мальчик.

И только иногда, в какие-то сложные психологические периоды, он являлся ей во сне, она хотела его. Но, проснувшись, чувствовала подступающую к горлу тошноту. Нет, все-таки с прежней жизнью было покончено навсегда!

Она не видела его целых десять лет.

И вдруг они встретились в парке. В аллее никого, кроме них, не было. Он пошел рядом.

— Вы помните меня? — спросил он. Он вырос, превратился в настоящего мужчину и был вполне прилично одет. Осмысленный взгляд, слабая улыбка.

Вэм почувствовала, что краснеет. Но не от стыда. С ней стало происходить нечто похожее на чувство, возникавшее при встрече с ним прежде.

— Вы любили меня? — спросил он.

— Да, — сказала она. Потому что, если бы она ответила иначе, то оскорбила бы все его подростковые, сильные и яркие чувства.

— А вы хотели бы встретиться со мной снова?

Она остановилась. Стал накрапывать дождь. Деревья в парке зашумели. Запахло тиной из пруда, в котором горланили, оглашая пространство вокруг себя фарфоровым гортанным кваканьем, лягушки.

Они зашли в шахматный павильон. Вернее, это раньше было шахматным павильоном, а теперь — просто сарай с облупившейся краской. Они укрылись в нем от дождя.

Спрятавшись за полуразломанной стеной, они устроились на какой-то доске. Вэм села к нему на колени и поцеловала его так же, как тогда, давно…

Она понимала — то, что она сейчас делает, — безумие. Но ей было так приятно чувствовать на своей талии его сильные большие руки… Ефим до глубокой ночи сидел за компьютером, а потом засыпал в своем кабинете на диване. Вэм спала одна на широкой кровати.

Они договорились встретиться на следующий день в гостинице, где работала родная сестра Вэм. Это было самое безопасное место в городе. Она не боялась встретить там ни своих знакомых, ни знакомых мужа. Сестра же будет молчать.

Он пришел, они заперлись в гостиничном номере.

Вэм принесла вина и сыра.

Он сказал, что хочет, чтобы они пошли в ванную комнату. Она улыбнулась. Мальчик решил реанимировать прежние чувства. Прежнюю страсть.

Она разделась и вошла в ванную. Следом вошел он. В руках он держал свою куртку. Очевидно, чтобы постелить ее на пол.

Затем он сделал так, чтобы вода из крана лишь капала.

Все выглядело эротично, сексуально до тех пор, пока она не скользнула взглядом чуть ниже его живота.

Горловой, жирный звук вырвался у нее невольно, когда она увидела, каких размеров достигло то, ради чего она и встречалась с этим парнем. Она не на шутку испугалась. Она поняла, что столкнулась с аномалией, с явным отклонением от нормы. Он же разорвет ей все внутренности. И в эту минуту у нее промелькнула мысль: а ведь он все это время наверняка не мог найти себе партнершу. Может, он и не испытывал желаний, пока они не встретились в парке? А сейчас, увидев ее, он возбудился и теперь не отстанет от нее, пока не получит своего.

Она метнулась от него, выбежала из ванной, быстро оделась.

Перед тем как убежать совсем, она увидела его растерянный взгляд. Он ничего не понимал.

Она, распаленная, выбежала на улицу, остановила такси и приехала домой.

— Ефим, — заявила она с порога, обращаясь к сидящему к ней спиной перед ненавистным компьютером мужу. — Больше ты не станешь спать в кабинете. Ты меня понял? Или я буду вынуждена уйти от тебя.

Он повернулся к ней, снял очки, протер глаза.

— Как скажешь, — пожал он плечами и вновь уставился на экран.

Она схватила с пола кожаную домашнюю туфлю и запустила мужу в спину.

— Вот теперь окончательно понял. — Он вскочил, схватил ее за руку. — Все-все, пошли…

Спустя какое-то время, когда он уже вышел из спальни, оставив ее наедине со своими мыслями, но в то же время какую-то опустошенную, Вэм позвонила своей приятельнице.

— Послушай, Лора, мне надо с тобой встретиться…

Лора — патологоанатом, руки по локоть в мертвой крови, в зубах сигарета, жесткий взгляд и мужской склад ума.

Лора-то и рассказала ей об изнасиловании в филармонии. Во всех анатомических подробностях.

После разговора с подругой Вэм стошнило прямо на подушку.

Глава 22 На благо государства

Возле моего подъезда стоял похожий на жука черный «БМВ». С тонированными стеклами.

За рулем — мой знакомый, а сейчас потенциальный клиент, но скорее всего представитель КЛИЕНТА — пресс-секретарь губернатора, Иван.

Мы прошли в приемную губернатора. Мне уже приходилось встречаться с ним: я выполняла заказанную мне, прямо скажем, не очень приятную работу, связанную с его женой и дочерью.

— Садитесь, Танечка, — приветливо улыбнулся губернатор и подвинул ко мне чашку с кофе. — У нас большие неприятности. Мы очень надеемся на вас. В вашем распоряжении будет и транспорт, и люди, и все, что скажете. Речь идет о безопасности государства.

— Не переоцениваете ли вы меня? — спросила я, немного нервничая.

— Нет. Суть дела заключается в следующем: сегодня из одного секретного конструкторского бюро были похищены документы. Расчеты. Кодированный сейф был открыт самым естественным образом. То есть открыл кто-то из своих.

— Мне надо их найти?

— Нет. Документы мы нашли сразу же. Они были просто разложены на столах и на полу…

— Понятно. Пленка, конечно, удобнее.

— Вот видите. Это вы себя недооцениваете. Но самое ужасное заключается в том, что эти документы являются как бы приложением к одному очень важному стратегическому проекту…

— Значит, все остальное на протяжении какого-то времени тоже переснимали? И если раньше хватало времени на то, чтобы убрать бумаги на место, в сейф, то сегодня вору помешали это сделать. Так?

— Вы все ловите на лету… Без этих расчетов проект не имеет смысла. Преступник был в курсе всех дел КБ. Позавчера закончилась очередная, заключительная проверка расчетов. Завершилась титаническая, кропотливая работа… Нельзя допустить, чтобы проект соединился с этими последними цифрами. Это очень опасно. Конечно, люди уже работают, спецотдел занимается выявлением лиц, которые имели доступ к сейфу. Нам надо спешить.

У меня даже ноздри затрепетали, когда я услышала все это. Я ощутила профессиональный зуд, появляющийся, когда чувствуешь, что напала на верный след.

А ведь я ждала, ждала, что наступит день, когда появится недостающее звено в цепи не связанных на первый взгляд событий. Практически почти все нити находились теперь у меня в руках. Это была большая удача.

Я едва сдержалась, чтобы не выдать охватившую меня радость.

— В вашем подчинении будет сорок человек. Этого достаточно?

О подобном я даже и не мечтала.

Губернатор взял трубку и пригласил какого-то Селиванова.

— Знакомьтесь, Борис Васильевич Селиванов, сотрудник ФСБ.

Мужчина, каких много. Невзрачный, из молчунов. Одет в штатское.

— Каким образом я буду связываться с вами? — спросила я, когда нас с Селивановым провели в маленькую комнатку, находящуюся позади кабинета губернатора, где нам никто не смог бы помешать.

Он достал миниатюрную рацию, способную уместиться на моей ладони. Я уже работала с такой. Она была просто прелесть. Очень удобная в обращении.

Рация исчезла в моей сумочке.

— У вас уже есть какие-нибудь мысли на этот счет? — спросил меня Селиванов. И хотя лицо его было на первый взгляд непроницаемым, чувствовалось, что он напуган и что просто-таки сгибается под тяжестью свалившейся на него ответственности.

— Вы будете записывать или так запомните?

— Запомню, — отрывисто, как солдат, ответил он.

— Значит, так. Мне нужна карта города с отмеченными на ней булочными и пекарнями. Но важно, чтобы на вывеске было именно слово «ХЛЕБ», а не «БУЛОЧНАЯ» или «КОНДИТЕРСКИЕ ИЗДЕЛИЯ». Это действительно очень важно. Далее. Список фирм, которые занимаются изготовлением рекламных щитов и вывесок. Только нужно действовать очень быстро. Иначе микропленки будут потеряны навсегда.

Селиванов смотрел на меня как на сумасшедшую.

— Булочные? Но почему?

— У нас с вами нет времени на то, чтобы объясняться друг с другом. Случилось так, что параллельно со своим следствием я вела еще одно. Оно пересекается с заданием, которое вы мне поручили. Это просто стечение обстоятельств. Поэтому я пришла к вам, можно сказать, подготовленной. А теперь мне срочно нужна машина. — Я встала, давая понять, что разговор закончен.

— С водителем?

— Ни в коем случае. Я привыкла работать самостоятельно. — Я помедлила немного, а потом добавила: — Но, естественно, в разумных пределах. Если мне понадобится ваша помощь, я сразу же сообщу вам при помощи этой чудесной вещицы. — Я похлопала по своей сумочке, имея в виду рацию. — Я не буду изображать из себя героиню, которая из принципа действует только в одиночку. Я нормальный человек, и, соответственно, мне хочется пожить подольше. — Я улыбнулась и направилась к выходу.

Селиванов отдал мне ключи от своей служебной машины, новенькой «Волги», сам пересел в скромные голубые «Жигули», и мы с ним разъехались в разные стороны.

Мне пора было навестить хромого Храмова. ХРОМОГО ХРАМОВА. Какая-то скороговорка для учащихся хоровой студии.

Я открыла дверь.

— Мне нужно в туалет! — заорал он, едва заслышав звон ключей. — Бы-ыстро!

— Как это пошло, — поморщилась я, заходя в комнату и развязывая его. — Говорить с девушкой о таких пустяках.

Он ринулся в туалет. Вышел оттуда, рухнул на диван и принялся растирать натертые до крови ремнями и веревками запястья и щиколотки.

— Ты — садистка, — сказал он, бросив на меня презрительный взгляд.

— А я, между прочим, утром делала вам перевязку, — напомнила я ему, ставя чайник на плиту.

Пока чайник грелся, я переоделась в удобные шорты, майку, джинсовый жилет с множеством карманчиков для всякого рода огнестрельного оружия, раций, магнитофонов, диктофонов, фотоаппаратов, духов и помады. Затем укомплектовала жилет самым необходимым, не забыв о сигаретах и зажигалке, и в таком вот обмундировании принялась за приготовление зверского салата. Я называла его «зверским», потому что готовила этот салат исключительно в тех случаях, когда бывала зверски голодна. Как сейчас. У меня было мало времени. Я ведь собиралась в филармонию…

Говядина и майонез — салат готов. Благо, что кусок отварного мяса я успела купить в кулинарии возле дома.

Поставив салатницу прямо перед носом злого, как черт, Храмова, я от души повеселилась, глядя на то, как набросился он на еду.

Затем мы попили кофе.

— Вы по-прежнему собираетесь пристрелить меня при первом удобном случае? — спросила я его, угощая клубникой.

— То же самое я хотел спросить у вас, — ответил мне Валентин Георгиевич с набитым ртом. — Я лично — нет. Вы прекрасно готовите. Если бы вы еще не совали свой хорошенький носик в мужские дела, так вам вообще цены бы не было.

— Вы можете идти домой, — сказала я, посмотрев на часы. Люда уже наверняка справилась со своим заданием и дома наряжается перед зеркалом, чтобы идти в филармонию.

Мне же показываться на концерте в шортах и жилете было хоть и не очень прилично, но обязательно, поскольку после антракта я намеревалась с помощью оперативных сведений, добытых людьми Селиванова, развернуть активную деятельность в поисках микропленок.

Поэтому я достала из шкафа длинный черный балахон в блестках, привезенный мне одним приятелем из Парижа, черный тюрбан на голову, такие носят миллиардерши на Западе, отправляясь на светский прием (кстати, мне кажется, что они надевают эти шикарные тюрбаны — с перьями или стразами — только потому, что редко моют голову или экономят на парикмахерах). Накладные ресницы, румяна, красная блестящая помада и пол-литра туалетной воды «10-я Авеню». Вот и весь, собственно, прикид.

Я заглянула в рекламную газетенку, которую доставляют всем жителям города бесплатно — за красивые глаза, и просмотрела репертуар. Лучше уж я сходила бы в кино на какой-нибудь боевик с Синтией Ротрок, чем на предстоящий концерт старинной музыки. «Главное, Таня, — проинструктировала я сама себя, — не засни на Вивальди и Куперене».

Я достала ножницы и скрепя сердце сделала незаметный разрез на черном балахоне, чтобы в случае опасности было удобно доставать из жилета пистолет. Балахон был многослойным, широким, поэтому я даже порепетировала перед зеркалом — под каким углом просовывать руку в прорезь, а точнее, в прорези, чтобы без промедлений выхватить оружие.

Храмов все это время крепко спал на диване, подложив под щеку руку. Ну прямо детсадовский ребенок из младшей группы.

— Господин Храмов, подъем! Кто спит, того — сами понимаете — убивают.

Он открыл глаза и сел.

— Между прочим, я вас давно отпустила домой, а вы уснули как сурок. Вам что, понравилось у меня?

Он похлопал себя по животу.

— Я чревоугодник, — признался он сонным голосом.

— Это я заметила. Поедемте. Всему рано или поздно приходит конец.

— Какой еще конец? — встревожился он, на ходу застегивая рубашку и еле поспевая за мной на лифт.

— С Клаусом все покончено. Он сдался.

Храмов молчал. Хороший человек. А самое главное — верный своему слову.

Я же болтала просто так, чтобы окончательно запутать его, сбить с толку. Я произносила какие-то общие фразы, смысл которым могло придать лишь воображение самого Валентина Георгиевича. Тем более что рыльце его было в пуху.

— Он с вами делиться не будет, — бросила я фразу, которая, ударившись о мыслительный аппарат Храмова, проникла в него и, судя по его лицу, прочно там укрепилась.

— Вы же только что сказали, что он сдался. Не вижу логики.

— Это Клаус сдался… а ОН (я намеренно сделала ударение на таинственном незнакомце, очень влиятельном, от которого, быть может, и зависит дальнейшая судьба Валентина Георгиевича) с вами делиться не будет.

Мой расчет был предельно простым. В любом деле существуют заказчик и исполнитель. Заказчик платит деньги. Это основной рычаг. Заказчик может заплатить больше, а может и меньше, а может и вообще ограничиться авансом, в зависимости от того, как выполнена работа. Если же Заказчик намерен сотрудничать с Исполнителем и дальше, то он заинтересован в том, чтобы удержать его, а этого можно добиться лишь с помощью денег. Все так просто.

Храмов отправился к себе домой — зализывать раны. Я же, завернув за угол, села в селивановскую машину, доехала до гаража и там снова поменяла номера — благо у меня была их целая коллекция. Я понимала, что фээсбэвские номера знает любой гаишник и шпион, да и вообще каждый мальчишка в городе. А вот мои — личные, так сказать, — номера знаю только я.

Я ехала медленно, наслаждаясь ездой и глядя по сторонам на зеленые бульвары и фонтаны, на красивых, загорелых людей… На заднем сиденье лежал шедевр моего собственного исполнения: копия «кафельного» пейзажа. Я бы назвала его «Кровь на кафеле». Зловещее, с фрейдистским запашком название.

Я с позволения администраторши прикрепила это антихудожественное, явно сюрреалистическое произведение на центральную стену фойе и подошла к буфету, чтобы выпить холодного апельсинового сока. Что-то меня ждет сегодня?

В рукаве запищала рация.

Я отошла в сторону, спряталась за колонну и поднесла руку к уху.

— Мы потеряли вас из виду, — услышала я беспокойный голос Селиванова.

— Я поменяла номера. Мне это было необходимо.

— Интересно… Как вам передать информацию по булочным и пекарням?

— Подъезжайте к семи к филармонии. Я выйду — на мне будет черный балахон, вы можете меня узнать только по нему, — подойду к вам и попрошу прикурить.

— Добро.

Сеанс связи был окончен. Я вышла в фойе и стала жадно рассматривать зрителей. Некоторые подходили к моему «пейзажу» и подолгу рассматривали его. Я отыскала глазами Наталию Петровну, билетершу, спросила у нее про Клавдию Михайловну.

— У нее внук заболел, — сказала она. — Родители в Тюмени живут, так она сама его воспитывает… Правда, они деньги высылают.

— Что нового? Ничего не вспомнилось?

— Ходят в основном постоянные зрители, вот только Храмова что-то давно не вижу… О нем некоторые мои знакомые спрашивают, — она улыбнулась, — а я откуда знаю, почему его нет? К нам из Чехии такой знаменитый саксофонист приезжал, Храмов любит саксофон, он его слушает, закрыв глаза… А вот чего-то не появляется. Может, заболел…

«Еще как заболел», — подумала я и отошла от билетерши.

И вдруг я почувствовала взгляд. Затылком. Я повернулась и увидела совершенно белое лицо. Оно принадлежало женщине. Белое лицо и красные губы. Огромные глаза пожирали «кафельный» пейзаж.

Я знала эту женщину. Но она узнать меня в такой одежде и гриме не могла.

Я подошла к ней.

— Нравится? — спросила я. И она вздрогнула, как если бы я нечаянно коснулась чувствительного места на ее локте.

— Что за мазня! — процедила она сквозь зубы. — И кому пришло в голову повесить это на центральной стене, на виду у всех!

— А по-моему, очень даже мило…

— У вас дурной вкус, — заметила она и отошла от стены.

Клавесин, лютня, гитара, флейта — все это, конечно, замечательно, но мне не давала покоя эта женщина. Я нарочно села таким образом, чтобы видеть ее.

И я дождалась. Минут через десять после начала концерта она поспешно вышла из зала. Я за ней.

Спрятавшись за колонну, я наблюдала. Вот она подошла к картине, если можно так назвать это творение, подняла руки и коснулась ее ладонями. Затем резко повернулась, и я услышала стук ее каблучков на лестнице, ведущей в гардероб и туалеты.

Пока она подкрашивала губы у зеркальной стены гардероба, я незаметно проскользнула в туалет и заперлась в кабинке. В щель мне было видно все кафельное пространство. Здесь несколько дней назад убили Даню.

Женщина вошла в туалет и замерла, скрестив руки на груди. Глаза ее горели. Она опустилась на корточки и обхватила руками голову. Ее странное поведение заинтриговывало меня все больше и больше.

«Простите меня», — услышала я и почувствовала, как моя кожа покрывается мурашками.

Она все знала. Она знала Кафельщика. Она просила за него прощения.

Она ушла. Многое за эти последние полчаса стало ясным.

Я посмотрела на часы: пора было встретиться с Людой и Селивановым.

С Людой я столкнулась возле кассы. Увидев меня, она вернула только что купленный билет обратно. Бросилась ко мне.

— Я была там. И встретилась с Храмовым, который как раз откуда-то вернулся. Я сказала, что у меня возникли проблемы. Сочинила про беременность. Даже инсценировала полуобморочное состояние и, пока Валентин Георгиевич бегал за водой на кухню, заглянула во все комнаты. В одной из них лежал мужчина. Он бинтовал ногу. Я едва успела вернуться в гостиную. Мы поговорили с Храмовым об Аркадии, я просила, чтобы Храмов организовал мне еще одну встречу с ним… В общем, это уже неинтересно и не имеет никакого смысла… — Она замолчала и, раскрасневшись, добавила: — Мы скоро уезжаем.

— Кто это мы и куда? — спросила я, хотя уже догадывалась обо всем, что она собиралась мне сказать.

— С Сережей. Сначала в Москву, а оттуда… за границу! — Глаза ее блестели.

— Ты рано радуешься. Нельзя доверять человеку, которого почти не знаешь…

— Он хороший… Ему только надо закончить в Тарасове какие-то очень важные денежные дела, и все!.. Он вовсе не лакей, как тебе могло показаться. Просто он ждал удобного случая. Ты себе не представляешь, как я рада…

Мы вышли с нею на улицу.

— Подожди, мне надо найти кого-нибудь, чтобы прикурить. — Я достала сигарету и подошла к стоявшему возле машины Селиванову.

— Дом артистов, квартира шесть. Там находятся Клаус Круль и Валентин Храмов. Вот с них не спускайте глаз. Установите слежку. Давайте сюда… — Я взяла у него из рук пачку «Мальборо», в которой сейчас обретались все булочные и пекарни города.

Я вернулась к Люде.

— Какой джентльмен, — сказала она, — надо же, всю пачку отдал.

Я не могла ей сказать тогда, что в этой пачке, кроме булочных, находилась бомба, способная разрушить ее и без того эфемерное счастье.

— Решай, конечно, сама. — Я с грустью посмотрела на ее восторженное лицо и попрощалась с Людой.

В филармонию возвращаться было незачем. Я видела, как женщина, которая упрекнула меня в дурном вкусе, удаляется от филармонии быстрыми шагами, держа в руках рулон ватмана — копию бессмертного шедевра Кафельщика.

Я села в машину и поехала искать какое-нибудь тихое место. Этим местом оказалось маленькое кафе неподалеку от сквера. Я села, достала тонкие листочки с компьютерным шрифтом и принялась разглядывать найденный в пачке «Мальборо» план города с помеченными на нем крестиками булочными.

Я понимала, что нужная мне булочная должна находиться где-то в центре города. Поэтому сразу же очертила круг радиусом пять километров от гостиницы. Он почти совпал с таким же кругом, в центре которого был дом артистов.

Булочных с вывеской «ХЛЕБ» было всего двадцать.

И я, вернувшись в машину и сняв там с себя черный балахон, поехала по первому адресу.

На все у меня ушло часа полтора. Вывеска должна находиться на досягаемом уровне, иначе как в нее спрятать контейнер? Таких вывесок я не обнаружила.

Очевидно, я просчиталась.

Ну не могли столь достойные люди, как Клаус Круль, Валентин Храмов или Вагнер (а в его причастности к этому делу я нисколько не сомневалась), носиться по городу с лестницей в руках, чтобы достать контейнер.

Я остановила машину возле единственного, открытого в столь поздний час магазинчика с фотопринадлежностями и вдруг увидела стоящий прямо перед моим носом рекламный щит, а если быть точнее, то просто фанерный щит, информирующий о том, что в этом магазине, очевидно где-то в его недрах, можно приобрести «ГОРЯЧИЙ ХЛЕБ».

Буквы были сделаны из полого пластика.

Я вышла из машины, подошла к щиту и запустила руку под букву «б»…

Глава 23 Охота началась

— Храмов, я говорил вам, что вы идиот! — выкрикнул Клаус, когда женщина вышла из квартиры. — Вы что, больной? Не можете и сутки прожить без бабы? Тысячу раз говорил вам… Тьфу! Сегодня самый важный день, а вы неизвестно где шляетесь!

— Да заткнись ты! — Храмов достал коньяк и налил себе прямо в стакан. Выпил. — Меня по твоей милости чуть не отправили на тот свет. И вообще — я был в плену. Это же была твоя идея — обыскать квартиру Ивановой. Нашли, что искали? Нет. То-то и оно. А она из меня чуть весь ливер не выпустила. Зверь, а не баба. Хотя готовит неплохо.

— Так вы были у нее в плену? — расхохотался Клаус.

— Разумеется.

— И что — бежали оттуда?

— Нет. Она сама меня отпустила. Теперь, конечно, станет следить.

— Вы же знаете, что именно на сегодня, на девять часов назначена закладка контейнера. Помогите мне найти его, и я озолочу вас. Мы продадим пленки французам, и нам этих денег хватит на две жизни. Ну же?

Храмов с презрением посмотрел на Клауса.

— Никаких денег ты не получишь, понял? Я не такой дурак, как ты думаешь. Неужели ты так ничего и не понял?

— А что я должен был понять? Свяжись с инженером, я уверен, мы обо всем договоримся. Иначе мне придется убрать тебя.

— Ты не сможешь этого сделать, потому что я знаю, где этот контейнер. Подумай сам, зачем ты нам с инженером нужен, если у нас есть прямой выход на Юзича?

— На Юзича? — Клаус побледнел. — Значит, я не ошибся. Значит, он в городе?

— Уже давно. Но мы играем честно. Ни у меня, ни у инженера нет таких связей, с помощью которых мы смогли бы найти покупателя. Юзич нужен нам так же, как мы ему.

— Да он вас обманет. Возьмет контейнер и улетит этой же ночью. Я его знаю.

— Я тоже. Как только пленки окажутся у него, он сразу же отдаст нам деньги.

— А зачем тогда контейнер? — усмехнулся Клаус. — Почему бы вам просто не встретиться и не обменять пленки на деньги.

— Дурак, а конспирация? Вдруг за нами следят? Или за ним?

— Юзич неуловим. Он профессионал. Но он вас обманет. Покажите мне, где находится контейнер, и вам ни о чем не придется сожалеть…

Храмов между тем обошел квартиру. Лицо его помрачнело.

— А где Сергей? — спросил он.

— Ушел, еще в обед. А что?

— А то, что именно он и есть тот самый инженер, который будет закладывать контейнер.

Клаус рухнул в кресло.

— Майн Готт! — воскликнул он. — Я был все это время рядом с ним и ничего не знал? Но ведь он нигде не работал!

— Работал. Три дня в неделю. У них в КБ проблемы с выплатой заработной платы. Но, похоже, он не такой дурак. Я его недооценил. Он сейчас заложит пленки, встретится с Юзичем и огребет все денежки. А я тут с тобой, кретином, дурака валяю!

Клаус достал пистолет.

Храмов вздохнул.

— Ладно. Поехали вместе. Черт с тобой.

— Это далеко?

— Тут, за углом, — спокойно ответил Храмов. — Представляешь, он даже все вещи свои забрал. Вот тебе и тихоня.

Глава 24 Операция «Контейнер»

После звонка Селиванову мне стало скучно. Я уже знала, что магазин со всех сторон окружен его людьми, которые только ждут команды.

Включили ночное освещение. Было тепло и хорошо. Пахло розами. По тротуару прогуливались ни о чем не подозревающие прохожие. Они и не знали, что в двух метрах от них лежит стратегическая информация. Они мечтали об ужине, о любви, об очередной серии «мыльной оперы».

И вот показался Белоцерковский. Без десяти девять. Он остановился возле щита и стал кого-то ждать. Судя по всему, он был здесь уже часа два-три назад и собственноручно уложил в букву «б» контейнер. Предатель, что с него взять. Кроме секретной информации, конечно. Я щелкнула фотоаппаратом. Думаю, что в этот летний вечер в нескольких метрах от меня это же сделали еще несколько человек.

Затем я увидела того, кого меньше всего ожидала увидеть. Костю.

Представляю, как потрудились сотрудники ФСБ, монтируя микрофоны и видеокамеру на щите. Селиванову, наверное, весь мундир продырявят, чтобы звездочки аж до гульфика навешать.

Мне все было слышно и без микрофонов.

— Я же сказал, — проронил Костя недовольным тоном, — чтобы вы не торчали здесь, а ждали меня в квартире поблизости отсюда.

— Я приду туда, а вы уже будете подниматься по трапу самолета, летящего в Москву? Рейс 22.00?

— Где контейнер?

— Все в соответствии с инструкцией, — ответил Белоцерковский. — В «ХЛЕБЕ».

Костя сунул руку под букву «б» и достал оттуда шариковую ручку.

— А деньги? — Белоцерковский походил сейчас на Кису Воробьянинова: «Мосье, же не манеж па сис жур. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы».

— Деньги за углом дома, все по инструкции, — ответил Костя, удаляясь с контейнером в сторону сквера.

«Молодец, — про себя похвалила я его, — профессионал. За что деньги? За микропленку с отрывком из „Семнадцати мгновений весны“, которую я предусмотрительно засунула вместо настоящей».

Они скрылись за углом. По звукам, донесшимся оттуда, я поняла, что их схватили селивановские ребята.

Через некоторое время показалась уморительная пара. Два прихрамывающих Жоффрея де Пейрака. Подстреленные мной птички. Ну очень низкого полета.

Они стали отдирать все буквы со щита, но искомый контейнер так и не нашли.

Услышав шум подъезжающего автомобиля, они бросились в кусты, где их тоже благополучно повязали.

В автомобиле сидел Вагнер. Увидев разломанный щит, он резко развернулся, но у него тут же были прострелены шины автомобиля. Творчески работает товарищ Селиванов. Возможно, в душе уже видящий себя генералом…

Мне стало еще тоскливее. Если мне удастся все-таки найти Кафельщика, кто заплатит мне за это? Ведь моего клиента арестовали?

Ко мне подошел Селиванов. Я отдала ему микропленки.

— У меня нет слов, — проронил он. — Но скажи, а при чем здесь пекарни?

— При мне.

Он хотел отвезти меня на дачу к губернатору, чтобы отметить такое значительное событие, как спасение чести города. Но я отказалась.

— Скажите, Борис Васильевич, а кто этот высокий симпатичный мужчина? — спросила я, имея в виду Костю.

— Некто Юзич. Мы давно за ним наблюдаем.

«Да, конечно, добавьте еще, что это вы сами спланировали и разработали всю операцию», — подумала я.

— Мне надо бы с ним потолковать.

Селиванов привез меня к себе. Оставил одну в кабинете, куда вскоре привели и Костю.

— Ты? Здесь? — спросил он.

— Как видишь. Тружусь на благо Родины. Ты мне скажи, зачем ты нанял меня?

Он выглядел уставшим.

— Я любил ее. Ты ищешь убийцу?

— У меня нет стимула, — мрачно заметила я.

— Запоминай. 438754. Запомнила?

— Ну, запомнила, дальше-то что?

— Железнодорожный вокзал. Автоматическая камера хранения. Там лежит твой гонорар.

— Хорошо.

Его увели.

А я поехала, вернее, меня отвезли домой.

Уподобляясь толстовской норвежской семге в молоке, я долго лежала в ванне, вдыхая аромат каких-то полезных для восстановления нервной системы солей, и размышляла о женщине, которая сорвала «кафельный» пейзаж.

Значит, она все знала? И ничего не сделала для того, чтобы предотвратить преступления? Да ее убить мало за это.

Раздался звонок. Хорошо иметь телефон даже в ванной комнате.

Это был Влад. Помощничек, ничего не скажешь.

— Тебя еще интересуют результаты экспертизы? — спросил он.

— Да.

Я постаралась запомнить информацию, которую он мне сообщил. Хотя почти все это я уже знала сама.

— А что нового у тебя? — спросил он. — Дело продвигается?

— Когда продвинется, ты узнаешь об этом первым, — сказала я. И повесила трубку. Мне это начинало уже надоедать. Ты работай, а я тебя потом покормлю. Так, что ли? Хороший принцип. Ничего не скажешь.

Добравшись до постели, я почти сразу же уснула.

Глава 25 Лечебница

Утром я первым делом поехала в психиатрическую клинику. Спросила Маслову.

— Она не пришла, — сказали мне. — Заболела, наверное.

— А можно поговорить с кем-нибудь из врачей?

— А что вы хотите?

Я бы могла сказать, что не отказалась бы от путевки на Филиппины, где бы мне заменили сердце на железное да заодно предложили отдохнуть на одном из целительных озер, но здесь меня бы не поняли. А если бы и поняли, то определили бы в одну из своих палат.

Я представилась. Сказала, что речь идет о поимке опасного преступника.

И вот я снова оказалась в святая святых — кабинете, соседствующем с музеем пациентов.

Со мной разговаривал доктор Солодовников Виктор Сергеевич.

— Вы ищете того самого маньяка? Это ужасные преступления. Явно на сексуальной почве.

— Я догадалась, — вяло ответила я. — Можно мне взглянуть на ваш музей?

Он любезно вызвался побыть экскурсоводом.

Но едва я перешагнула порог музея, как поняла, что пейзаж Кафельщика исчез. На его месте висел какой-то странный натюрморт с пуговицами.

Я с трудом вытерпела эту вынужденную экскурсию, поблагодарила Солодовникова и как бы невзначай спросила:

— Скажите, а Маслова давно работает в вашей клинике?

— Чуть больше десяти лет.

— А где она работала раньше?

Он назвал адрес другой психиатрической лечебницы.

Она находилась почти на окраине города. Я еще не знала, зачем туда еду.

Территория лечебницы со всеми служебными пристройками занимала огромную площадь. Это был почти лес. Курортное место. Сразу за воротами гигантский щит коммунистических времен «ТАК ДЕРЖАТЬ!». Очевидно, это относилось в первую очередь к больным. Не бойтесь, мол, родина вам поможет. Но не помог им даже Запад. Я подумала, прогуливаясь между высокими соснами и елями, за стволами которых играло в прятки янтарное солнце, что территорию лечебницы можно было бы смело расширить до самых границ нашего многострадального государства. Все наши люди в той или иной мере больны.

Я села на скамью и задумалась.

Прочитав много литературы на тему сексопатологии, я уяснила для себя нечто очень важное: истоки преступлений, подобных тем, что происходили сегодня в нашем городе, надо искать в детстве.

То, что ВЭМ — Валентина Михайловна, я начала догадываться задолго до того, как встретила Валентину Михайловну Маслову в филармонии. В. М. — сокращенное имя-отчество врача. Что может быть проще?

Ее пациент, мальчик или подросток, воспылал к ней страстью. Она красивая, зеленоглазая. Стройная. Быть может, она и допустила что-то такое. Все мы живые люди. А потом одумалась и прервала отношения. Может быть, даже в грубой форме. И сразу же перешла в другую клинику.

Мне уже во время визита к ней показалось, что она совершенно не заинтересована в том, чтобы я покопалась в ее архиве. Она испугалась ответственности. Хотя архив клиники, где она сейчас работает, — не тот, который находится вот в этой лечебнице, где растут сосны и где она работала десять лет назад. Почему она не захотела мне помочь? Вполне понятно.

Даже если мне сейчас позволят переворошить бумаги десятилетней давности, что мне это даст? Откуда я знаю, чем был болен этот мальчик? Быть может, он вылечился, и его прежняя болезнь ничего общего с сексуальными проблемами не имеет?

Я даже не знаю его имени. Ничего.

Но кафель.

Я принялась исследовать территорию. Заходила в корпуса, разговаривала с какими-то полоумными нянечками, очевидно, из бывших пациенток. Так, задавая вопросы, я добралась до душевой. Какой-то старушке с затравленными глазами я представилась корреспондентом местной молодежной газеты (и даже предъявила ей удостоверение, а если быть точной, то пропуск в бассейн) для важности и попросила ее показать мне, в каком состоянии находится душевая и не пора ли там заменить трубы?

Проходя через грязные вонючие коридоры, за стенами которых раздавались крики и дикий хохот, я добралась наконец до этого источника телесной чистоты душевнобольных.

Просторно. Звук капающей воды. Ну и что? Это еще ни о чем не говорит.

— Когда последний раз делали ремонт?

— В прошлом году, — гордо ответила старушка. — Вот кафель заменили.

— А раньше какой был?

— Страшный. Плесень, да еще пятно такое красное, от которого некоторые больные плакали, а другие пытались слизать его.

— Это что же за пятно?

— Один больной красной краской нарисовал не поймешь что… А стирать-то краску кому больно надо…

— А кто нарисовал, не помните?

— Нет. Да и никто не помнит.

— А вы не знали ВЭМ?

— Как же, знала. Она иногда приходит сюда, она же теперь в другой больнице работает. Хорошая врачиха.

— А вы не знаете, где она живет?

— Раньше жила возле почтамта, такой желтый дом, первый подъезд, квартира на третьем этаже налево. Я бывала у нее, когда ее срочно вызывали или когда продукты выдавали… А потом она переехала. Вышла замуж.

— Второй раз?

— Да первый муж у нее был ни рыба, ни мясо. Она с ним месяца два, что ли, прожила…

Я села в машину и помчалась прочь от этого места. Не нужны мне ни сосны, ни ели, только бы не видеть больше эти корпуса и не вдыхать этот спертый, животный воздух…

Я остановила машину в тихом зеленом месте, на бульваре Рахова, вышла и закурила.

Почему Кафельщик не убил Маслову, а стал удовлетворяться таким зверским способом?

Чтобы подтвердить свою смутную догадку, я поехала в морг. Там меня хорошо знали.

Я хотела поговорить с патологоанатомом, который вскрывал девушек: Даню, Катю, Оксану и Олю.

Разговор получился тяжелым. Но одно было несомненным: Кафельщик обладал таким половым органом, что совокупление с нормальной женщиной все равно привело бы если не к ее гибели, то уж к инвалидности точно.

«Возможно, — думала я, направляясь в сторону главпочтамта, — Маслова, встретив спустя много лет своего молодого любовника и увидев его раздетым, просто сбежала от него. Это и послужило толчком к его дальнейшим действиям».

Я поднялась на этаж. Квартира налево. Позвонила.

— Вы бывший муж Масловой? — спросила я у мужчины, который открыл мне дверь. Худой, в очках. Из квартиры шел кисловатый запах немытой посуды и прокуренных стен.

— Ну я. Чем могу быть полезен? Если вы к Вале, то она здесь не живет уже сто лет.

— Ну, положим не сто, а всего лишь десять.

Он впустил меня в квартиру.

Стараясь не дотрагиваться ни до чего в этой грязной холостяцкой берлоге, я прошла за ним в комнату. Синие спортивные штаны пузырились на его отвислом заду. Пренеприятный тип. Безработный, наверное.

— Хотите пива? — спросил он.

Я, содрогаясь от отвращения, отказалась.

— Вы кто?

— Никто. Просто ищу одного знакомого. Ее пациента, кажется. Не знаю точно. Но это связано с событиями десятилетней давности…

Он хмыкнул. Похоже, он давно ждал случая, чтобы выплеснуть на голову бывшей супруги ушат грязи.

— Да она же законченная шлюха. У нее этих знакомых, то есть мужиков, как собак нерезаных. Она встречалась с ними прямо у меня под носом. Бешеная баба. Но я ее любил…

И только тогда я поняла, что он пьян.

— Был у нее один хмырь, так она с ним встречалась прямо у соседей. Совсем обнаглела. Соседи на работе, а ихний сынок за мороженое или шоколадку гулять на это время уходил. Но она и с сынком тем тоже такими вещами в ванной занималась…

— Прямо здесь, у вас дома?

— Да. Вон в той самой ванной. Я как-то пошел руки помыть, сетку на балконной двери — как сейчас помню — ставил. Перепачкался весь. Она-то думала, что я на балконе и ничего не услышу. А я дернул ручку. Заперто. Ну я в щель все и подсмотрел.

— И вы разошлись?

— Не сразу. Говорю же, любил я ее. Красивая.

— А сейчас эта семья здесь живет?

— Нет. Уехали куда-то.

Я нашла в соседнем доме жэк и попросила у них справку, кто жил в квартире напротив Масловой десять лет назад.

— Да я и так вам скажу. Они и сейчас там прописаны, просто уехали на заработки. Скворцовы.

— Сын тоже уехал с ними?

— Нет. Он, кажется, к какой-то родственнице переехал.

Я вышла из жэка. Неужели я на верном пути? Неужели я знаю теперь фамилию Кафельщика?

Оставалось только одно: найти его.

Глава 26 В кондитерской

После бессонной ночи она поняла, что больше не может бездействовать. Что если его не остановить, то последует новое преступление.

«Бедный мальчик, — думала она, собираясь перед зеркалом и с дрожью во всем теле вспоминая его. — Может быть, он все это время жил без женщины. Какая женщина сможет лечь с ним? Ему надо помочь. В крайнем случае сделать операцию, чтобы он наконец успокоился»…

Его расстреляют, если найдут. И виновата в этом будет только она.

Она поехала к знакомому, который помог ей найти его адрес.

Но, сколько она ни стучала, ни звонила, дверь никто не открывал.

На шум вышла соседка и сказала, где он работает.

Она отправилась туда.

— Он куда-то поехал. Может, в больницу, или в филармонию, или в «Спартак», или в ресторан, — ответила ей какая-то женщина. — Если хотите, подождите его здесь. Посидите вон там. Я дам вам почитать программу на следующую неделю.

Она сидела в полутемном помещении на каких-то ящиках и читала. Буквы перескакивали со строчки на строчку.

Поймет ли он ее? В состоянии ли он вообще что-либо понимать?

Тяжелый сладковато-пряный дух дурманил ее. Она волновалась. Заготовила убедительные, на ее взгляд, доводы. Продумала все до мельчайших подробностей, стараясь подойти к этому как профессионал.

И вдруг почувствовала себя совсем слабой и беспомощной.

Что она натворила!

Когда нервы были уже на пределе, она вдруг услышала шаги.

Он вошел, увидел ее и словно поник, даже плечи его опустились.

— Вэм, ты пришла? Ко мне? Сама?

Она внимательно всматривалась в его лицо, глаза. Вполне осмысленный взгляд, спокойное лицо. И глаза блестят, как ей показалось, от радости.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала она, поднимаясь с ящика и чувствуя, что ноги уже не держат ее. — Это очень важно.

— Ну поговори со мной, поговори. — Он заставил ее вновь опуститься на ящик, сел рядом на пол и положил ей голову на колени. У него были русые густые волосы. Неужели их скоро обреют? Ей стало страшно.

— Послушай, я виновата перед тобой. Сейчас ты взрослый мужчина, ты можешь понять меня. Мне было хорошо с тобой. Ты мне очень нравился…

— А сейчас? Посмотри, я стал еще больше. Я уже здоров. Ты любила меня? — Он взял ее руку и поцеловал. Такой неожиданный жест.

— Да, любила, наверно. Но все уже прошло. Мы с тобой изменились. У меня семья. Мы с тобой не можем встречаться. И тебе надо сделать операцию…

— Операцию? Какую? Ты хочешь посмотреть, что у меня в голове?

— Нет! — воскликнула она в испуге, боясь, что он подумает о трепанации черепа или о чем-нибудь в этом роде. — Речь идет о том, что ты не можешь любить женщину. Или операцию, или принимать гормональные препараты, чтобы не испытывать влечения к женщине. Ты устроен не так, как остальные мужчины. Ты как великан, который в своих объятиях может задушить женщину. Ведь это ты убил их?

Она закрыла глаза, боясь услышать правду.

— Я, — сказал он и вновь поцеловал ее руку. — Я представлял себе, что это ты. Все было так похоже. Но когда они начинали кричать, я вспоминал то, как ты сбежала от меня там, в гостинице, и меня охватывала такая злость, что я убивал их, чтобы только не слышать эти вопли. Они замолкали очень быстро.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ведь тебя могут поймать!

— Не поймают. Я сильный. Я убегу. Вэм, ты только скажи, что любишь меня…

Он обнял ее и взял на руки.

— Какая ты маленькая и легкая.

— Не трогай меня, ты убьешь меня… Я прошу…

Она уже поняла, что пришла сюда напрасно. Ее криков теперь никто не услышит. Она пропала. Она попала в лапы к зверю.

— Вэм, я очень скучал без тебя…

Она собрала все силы, оттолкнула его и побежала к выходу. Протискиваясь между ящиками и мешками с мукой, она открыла первую попавшуюся дверь и оказалась в просторном кондитерском цехе. Повсюду стояли столы, заставленные подносами с тортами и пирожными.

— Тебе не повезло, Вэм, — сказал он, неторопливо приближаясь к ней. — Здесь тупик. Хочешь попробовать пирожные? Ты же любишь все пробовать на вкус.

Почему никого нет? Куда они все делись? Где женщины в белых халатах, от которых пахнет горячим тестом и ванилью? Где? Он уже совсем рядом.

Он подошел к ней, схватил ее за волосы и потащил в подсобку.

— Если ты будешь кричать, я сделаю с тобой то же, что сделал с музыкантшей, потом сделаю то, что сделал с медсестрой и рыжей шлюхой из ресторана…

Спазма страха перехватила ее горло. Кажется, она и не смогла бы закричать, даже если бы захотела…

Глава 27 Аромат мести

Когда я ворвалась в подсобку, то поняла, что опоздала.

Эту кондитерскую я вычислила с помощью карты, которую мне дал Селиванов.

Проанализировав расположение мест, где происходили убийства, и сопоставив их с расстоянием от всех кондитерских, я поняла, где работает Кафельщик.

Ведь и в филармонии, и в больнице, и в «Спартаке», и даже в ресторане, где есть своя кухня, продаются пирожные и разная выпечка, которые привозят на грузовом «Москвиче». Кафельщик был и за водителя, и за экспедитора, и за грузчика. Очень ценный кадр. Я сомневалась все это время в том, что ему, находившемуся на учете в психдиспансере, могли выдать водительские права. Но я успела заехать туда, и мне за деньги выдали справку о том, что Скворцов Кирилл Львович на учете не стоит. Это означало, что я была права.

Он везде был своим человеком. Простой парень, примелькавшийся настолько, что его просто не замечали.

Правильно, это он постоянно околачивался возле буфета в филармонии. А потом убил Даню.

Очевидно, у него наступил кризис, вызванный неожиданной встречей с Масловой.

Он был, безусловно, болен.

В больнице, где работала медсестра Катя Хлебникова, внизу тоже стоял лоток с выпечкой, мне об этом говорила ее коллега Тамара.

И в ресторане он тоже был своим человеком. Там он убил Оксану.

И в спортивном комплексе «Спартак», где из-за него погибла Оля Соколова.

В подсобке была рассыпана мука, на полу валялся ящик с вывалившимися пакетами с корицей. Теперь я просто ненавидела этот запах. А ведь корицу всегда добавляют в яблоки, когда запекают их или делают начинку для пирожков. Вот почему этот запах, который повсюду сопровождал Кафельщика, ассоциировался у меня с яблоками.

На одном из мешков были следы крови. В луже какой-то фруктовой эссенции, от которой просто невозможно было дышать, лежала дамская сумочка.

Я открыла ее. Документы Масловой.

Может, она еще жива?

Я бежала, глядя себе под ноги, на ходу ориентируясь по белым следам, оставленным обувью, испачканной в муке.

Я выбежала во двор. На земле виднелись следы протектора.

Он уехал на своем «Москвиче». Но куда?

Я добежала до машины, села за руль и, вспомнив о том, что в моем кармане находится рация, связалась с Селивановым.

— Борис Васильевич, — говорила я, мчась на бешеной скорости в сторону почтамта, — я знаю, кто убил всех этих девушек. Понимаю, что это не по вашей части, но речь идет о маньяке. Сейчас у него в руках очередная жертва. Вы должны мне помочь. Вы слышите меня?

— Таня? Что случилось?

Я сказала ему о «Москвиче», закрепленном за кондитерской.

— Всем постам ГАИ, — кричала я что есть силы, — передайте всем постам ГАИ приказ задержать опасного преступника, Скворцова Кирилла, он недавно выехал с Немецкой улицы и движется предположительно в сторону почтамта. Узнайте номер. Я даже не знаю цвета машины.

— Хорошо, я все понял. Ну и размах у тебя, Танечка.

Я отключилась и поехала на старую квартиру Скворцова. Я почему-то была уверена, что он повез Вэм именно туда.

Но мне не повезло. Впереди образовался затор. Мне хотелось плакать. Этот мерзавец убьет Маслову…

И тогда я рискнула выехать на тротуар. Мне свистели вслед, но я оторвалась на приличное расстояние и свернула в проулок, затем на параллельную улицу. Еще квартал — и вот он, дом, где десять лет назад началась эта страшная история.

Когда я увидела грузовой «Москвич», меня охватил панический страх. Я чувствовала и запах. Аромат корицы. Аромат МЕСТИ! Он мстил Вэм за свою отвергнутую любовь, за свою зависимость. За то, что он не состоялся как нормальный мужчина.

Я вбежала в подъезд.

В руке у меня был пистолет.

Запах привел меня на чердак.

Я распахнула дверь и крикнула: «Ни с места!»

Но Вэм, лежащая на полу, похоже, не собиралась двигаться. Кафельщика не было.

Я взяла Маслову за руку. Вэм была без сознания, но еще жива. Платье на ней было разорвано, но следов порезов я не увидела. Только подол был мокрым от крови.

И тогда я подошла к чердачному окну. И выглянула.

Он лежал на асфальте, раскинув руки. Вокруг головы образовалась темная лужа.

Я слушала вой сирены. Во дворе появились милицейские машины. Выбежали из подъездов какие-то люди.

Я покинула чердак и позвонила в первую попавшуюся дверь.

— У вас есть телефон? — спросила я, с трудом выговаривая слова. — Вызовите срочно «Скорую».

Я вернулась на чердак и попыталась поднять Маслову на руки. Едва передвигая ноги, я принялась спускаться вниз.

Когда я показалась на крыльце со своей страшной ношей, ко мне подбежали, взяли Вэм и понесли ее на скамейку.

Вскоре подъехала «Скорая».

Врач, осматривавший Вэм, сказал, что она выживет, если ее успеют довезти до больницы.

И тут я увидела Влада. Он подошел ко мне.

— Я говорила тебе, что отыщу Кафельщика, — из последних сил произнесла я и почувствовала, что теряю сознание.

* * *

Я навестила ее через два дня.

Она выглядела намного лучше.

— Вы спасли мне жизнь, — горестно выдохнула Валентина, — а я поступила ужасно. Это я во всем виновата. И в смерти девушек, и в его смерти. Только я так и не поняла, почему он оставил меня в живых? И зачем затащил меня на чердак?

— Я думаю, что он уже знал, зачем поднимется на чердак. Он ушел не от наказания — он меньше всего думал об этом, если вообще его действия подчинялись разуму, — он ушел и не от себя.

— А от кого? — Глаза ее наполнились слезами.

— От вас. Я, наверное, не должна была говорить это, но вам следует это знать. Я уверена, что пройдет какое-то время, и вы поправитесь…

Она закрыла лицо руками, а я тихонько вышла и прикрыла за собой дверь.

За эти дни я тоже пришла в себя, отдохнула.

Пора было встретиться с Костей.

Селиванов организовал нам встречу.

Костя, он же Юзич, выглядел неважно. Увидев меня, удивился.

— Я нашла убийцу Дани.

— Нашла? Ну и кто же это?

Я рассказала.

Потом приоткрыла свою сумочку и показала ему пачку долларов.

— Надеюсь, — сказала я, прощаясь, — что я их заработала.

Я вышла на улицу. В глаза мне бросилась афиша: Гершвин. «Порги и Бесс». Но в филармонию идти почему-то не хотелось.

Content

Марина Серова
Аромат мести

Глава 1 Июльский джаз

Глава 2 Действующие лица

Глава 3 Несостоявшееся свидание

Глава 4 Дом артистов

Глава 5 Шоколадные пирожные

Глава 6 Немецкий гость

Глава 7 Эротические забавы в подсобке

Глава 8 Кафельщик

Глава 9 «Белая лошадь»

Глава 10 Музей пациентов

Глава 11 Тяжелый день

Глава 12 Улики в утреннем свете

Глава 13 Оля

Глава 14 Храмов

Глава 15 «Дрофа»

Глава 16 Вэм

Глава 17 Генеральная уборка

Глава 18 Уроки вэм

Глава 19 Коктейль из ароматов

Глава 20 Эклеры

Глава 21 Встреча в парке

Глава 22 На благо государства

Глава 23 Охота началась

Глава 24 Операция «Контейнер»

Глава 25 Лечебница

Глава 26 В кондитерской

Глава 27 Аромат мести