Марина Серова

Визит из преисподней

Пролог Двадцать лет назад

…Мужчина и женщина были поглощены друг другом. Времени у них оставалось немного — обеденный перерыв имеет свойство быстро кончаться, и они не хотели терять ни минуты.

Женщина, разумеется, не была женой этого мужчины. У него была другая жена — постарше и построже. Но сейчас она находилась в командировке.

Впрочем, и у этой женщины — более молодой и гораздо более эффектной — был, кажется, какой-то муж… Но для нашей истории это не имеет ровно никакого значения. А с этим мужчиной они не были даже постоянными любовниками. Скорее — как бы это выразиться? — периодическими партнерами, что ли… У нее были и другие, а у него — тем более. Он относился к тому типу мужчин, перед которыми женщины не могут устоять.

Правда, он никогда прежде не приводил своих женщин к себе домой. Но в этот раз — надо же! — случилось именно так. Жена-то была в командировке, значит, ее как бы временно вообще не существовало…

У него, однако, хватило совести не вводить любовницу в супружескую спальню. Устроились на софе в большой комнате, в которой спал сын и которая «по совместительству» служила семье из трех человек еще и гостиной. А что же прикажете делать, если в квартире было всего две комнаты?..

Процесс был, в общем-то, уже закончен, но они не спешили расставаться. Время позволяло понежиться еще немножко. Мужчина медленно, со знанием дела, покрывал ее шею, плечи и запрокинутый подбородок мелкими, благодарными поцелуями. Уж в этом-то он был неподражаем — умел завершить все красиво и эффектно. Потому-то все его женщины были от него без ума.

Эта женщина тоже была от него без ума. Ее темные влажные ресницы страстно подрагивали: она глубоко запустила пальцы в его густые волосы, шевелила их блестящие темно-русые волны и мурлыкала от удовольствия.

Ей захотелось не только чувствовать, но и видеть его. Она повернула голову: просвет между ресницами стал шире, влажный туман рассеялся, и…

О ужас! Ее глаза встретились с глазами мальчика, застывшего на пороге комнаты: широко распахнутыми, серыми, как у отца.

Женщина инстинктивно зажмурилась, отказываясь верить в случившееся. И правда, помогло: когда она снова приоткрыла веки, видение исчезло! Никакого мальчика, дверь по-прежнему была плотно закрыта…

— О Боже, мальчик! Олег, там был мальчик!

— Какой мальчик, что ты!

— Твой сын! Он был там, в дверях. Я видела…

— Брось, не может быть! Виталька в школе. Потом у него тренировка, репетиция… Да он домой вернется не раньше четырех!.. Ты перегрелась. — Мужчина положил ладонь ей на лоб, тихо засмеялся и поцеловал женщину. — Слишком много занимаешься любовью!

— Нет, Олег, нет! Я его ясно видела. Ты все же пойди посмотри. Я боюсь…

Он пошел и посмотрел. Нигде никого. Входная дверь заперта. Вот дурак — забыл наложить цепочку! Не ровен час и в самом деле… Тьфу-тьфу! Он вытер со лба холодный пот. Вот напугала, мышка-глупышка…

Вернулся в комнату и, картинно облокотившись о дверной косяк, наблюдал, как женщина торопливо застегивает блузку. Она смотрела на него испуганно-вопросительно. Он не выдержал и расхохотался.

— Эх ты, фантазерка моя! Придумать такое… «Да был ли мальчик-то?..» Помнишь, откуда это? Нет там никого! И не могло быть. Тебе померещилось!

— Ну, я не знаю…

Он притянул ее к себе и зажал ей рот поцелуем. На дорожку…

…А мальчик сидел на чердаке, на сломанном деревянном ящике, обхватив руками острые коленки и глядя прямо перед собой все так же широко раскрытыми, неподвижными глазами.

Мальчику было тринадцать лет, и он уже знал, чем могут заниматься мужчина и женщина в постели. В общих чертах, конечно. В те времена «это» еще нельзя было запросто увидеть во всех подробностях на телевизионных и киношных экранах, а про «видики» и говорить нечего: они у нас были еще впереди, так же как эпидемия СПИДа. Но папа и мама! Они, конечно, были совершенно особенными мужчиной и женщиной, и у них наверняка все происходило как-то не так. Иначе. Красивее… И вообще «это» было сладкой тайной, о которой мальчик всегда думал с замиранием сердца. И хотел узнать, и боялся…

Он видел все своими глазами. Никаких сомнений быть не могло. И этот голый мужчина, лежавший на его софе с незнакомой женщиной, был его отцом!

Мальчик не плакал, не бился в истерике. Но лучше бы это было так! В нем происходило гораздо более страшное: плакала и корчилась в судорогах его душа. Она умирала! И вместе с ней умирал в мучениях окружавший мальчика мир.

В этом мире, родном и привычном, он был, конечно, не самым лучшим мальчиком. Случалось, удирал с уроков, чтобы погонять в футбол, а то и просто помечтать в тиши чердака, хватал нелепые двойки (хотя дурачком вовсе не был), приходил домой с разбитым носом, дразнил девчонок… Но был и не самым плохим — это тоже надо признать! А главное, в этом мире он точно знал: это — хорошо, это — плохо, это — плохо, но простительно, а вот через это нельзя переступать ни в каком случае. Например, разбить мячом окно, конечно, нехорошо, но… с кем не бывает! А вот обидеть того, кто слабее, — это уж совершенно недопустимо! Это… это все равно что сомневаться, что твой папа — самый сильный, самый умный, самый красивый, самый добрый, самый честный и благородный человек на свете и что ты сам, когда вырастешь, непременно должен стать таким же.

Нельзя было говорить одно, а делать другое. Нельзя было нарушать данное слово. Нельзя было подглядывать в замочную скважину. «Это недостойно мужчины» — так всегда говорил отец. И для мальчишки эти слова были самым суровым приговором, страшнее самого страшного наказания…

И вот в один миг все несущие конструкции мироздания рассыпались в прах. И только потому, что заболела химичка и Виталик решил перед тренировкой по гимнастике забросить домой портфель!

Он сидел, обхватив руками колени, посреди этого хаоса. Посреди обломков своего мирка, еще час назад казавшегося надежным и уютным. Запретов больше не было. Все было позволено! Это не вызывало радости, но и страха больше не было — страха сделать что-то «недостойное мужчины». Зачем вообще быть достойным чего-то, если, оказывается, можно и так взять все, что хочется? Мир, который рушится от такого пустяка, не стоит ломаного гроша. И наплевать на его дурацкие условности, которыми этот мир, словно фиговым листком, пытается прикрыть свою подлость, глупость, ложь и несправедливость! Если этот мир и достоин чего-то — то только презрения и мести. Мести!

«Мяу!» — послышалось возле самой его ноги.

— Мурик! Ты откуда взялся? — Мальчик протянул руку и поднял на колени рыжего гладкошерстного котенка-подростка с янтарными глазами — любимца дворовой детворы.

Рука мальчика машинально сделала несколько поглаживающих движений… и остановилась. Мурик, играя, пытался поддеть носом человеческую ладонь…

Этот котенок — тоже часть его погибшего мира. В принципе все это одинаково никчемные, бесполезные вещи: и чердак с его тайнами и надеждами, и отцовские нравоучения о мужском достоинстве, и этот маленький комочек мяса, костей и рыжей шерсти… Так пусть все идет к черту! Если он только что похоронил свои детские иллюзии, так неужели станет жалеть какого-то котенка?!

Пальцы мальчика замкнулись под шерстью вокруг горла. Шея оказалась совсем-совсем тоненькой… Мурик смотрел на человека слегка удивленно: что это за новую странную игру ты придумал? Но рука давила все сильнее и сильнее… В какой-то момент она дрогнула, ослабела, но… вместо полных ужаса глаз котенка мальчик увидел глаза той женщины у него в комнате…

Через минуту все было кончено. Теперь уже мальчик удивленно смотрел на вытянувшееся у его ног тощее тельце, на страшную, оскаленную мертвую морду. Все еще не веря, протянул дрожащие руки, поднес труп котенка к лицу…

— Что я сделал… Что я сделал?!! Зачем?.. Мурик, прости меня! Прости меня-а-а…

Переполнявшая его боль наконец-то хлынула наружу в судорожных рыданиях. Рыжая тусклая шерстка мертвого котенка сразу стала мокрой от слез.

— Прости меня!.. Мурик… Про-сти!.. Прости…

Но было поздно. Он уже переступил черту.

Так мальчик совершил преступление. Первое в своей жизни…

Глава 1 Ночное знакомство

Полная июньская луна сияла за окном, словно лик томной восточной красавицы, вдохновлявшей моего любимого поэта Омара Хайяма.

А мне, глядя на эту луну, хотелось выть, словно одинокой волчице. Впрочем, может, волчицы вовсе и не воют на луну, только волки?.. А, все равно!

Если вы — женщина, если вам скоро двадцать семь, и в прекрасную летнюю ночь поблизости не находится еще одной пары любящих глаз, чтобы вместе смотреть на луну, — что вам остается? Выть от тоски! И то, что вы в полной мере обладаете всеми прелестями луноликих хайямовских красавиц… ну ладно — почти всеми, и что в придачу являетесь неплохим частным детективом, — вряд ли может служить вам утешением. Скорее — наоборот.

«Ах, я сама, наверно, виновата, что нет любви хорошей у меня…»

Вот-вот! Именно это и ответили мне пять минут назад мои заветные двенадцатисторонние гадальные косточки, когда я задала им — оракулам моей судьбы — конкретный, без обиняков, вопрос: в чем причина моей затянувшейся (на целых полчаса!) хандры? На трех костях выпала комбинация: 15+25+6. Что означает, если мне не изменяет память (а она мне не изменяет, можно сказать, никогда): «У вас нет единственно любимого. Внимательно пересмотрите свою жизнь и измените отношение к происходящему. Будьте доброй и любите Бога больше, чем материальные блага».

Господи, прости меня, грешную! Нам, сыщикам, больше подходит другой принцип: на Бога надейся, а сам не плошай! И вообще: слишком уж какой-то умозрительный путь к «единственно любимому» мне предлагается! Хотелось бы что-нибудь попонятней, а главное — покороче…

Кто знает: быть может, я в эту ночь и осталась бы до конца верной жанру «страдания одинокой женщины» и в духе этого жанра даже всплакнула бы на груди у подушки—«девичьей подружки». Но…

Зазвонил телефон.

Он затрезвонил резко, противно, нахально поправ мои философические раздумья. От возмущения я не сразу сняла трубку. Пусть тот, на другом конце провода, прочувствует всю глубину своего морального падения.

— Алло!!!

— Ради Бога, простите за столь поздний звонок. Добрый вечер. Вернее, уже глубокая ночь… — Слышавшийся в трубке баритон был бы, несомненно, приятен, если бы его обладатель не был так взволнован. Перед тем как набрать мой номер, этот мужчина уж точно не разглядывал луну. — Я говорю с частным детективом Ивановой?

— Верно, вы попали не в службу точного времени, но могу вам сообщить, что сейчас час ноль шесть. Не рановато ли для деловых звонков?

— Еще раз простите, я никогда не посмел бы, если б не чрезвычайные обстоятельства… Ради всего святого, прошу вас, не вешайте трубку, выслушайте меня!

Не вешать трубку? Да я и не собиралась! Кажется, пора простить беднягу — видать, у него и вправду крупные неприятности.

— Не волнуйтесь, я вас внимательно слушаю. — Мой голос заметно потеплел. — Я все равно не спала.

— Спасибо, я постараюсь не отнять у вас много времени. — Баритон на другом конце провода благодарно встрепенулся. — Моя фамилия Бутковский, Олег Николаевич Бутковский, но вряд ли вам что-то скажет мое имя. Я предприниматель, у меня собственное дело…

Скромный человек, это хорошо. Другой бы на его месте сказал: «Вам, конечно, знакомо мое имя» — и был бы, кстати, совершенно прав. Разве только какой-нибудь совсем безнадежный лох в Тарасове не слышал про Олега Бутковского и его дело. Свою производственно-коммерческую фирму «Бутон» — ныне процветающее предприятие со множеством филиалов и с миллиардными оборотами — он начинал лет семь-восемь назад с обычного ларька на окраине города. Всего, чего добился этот человек, он добился своими руками и своей же головой. Во всяком случае, так твердила молва. Не менее известна была его репутация честного бизнесмена. За его фирмой — опять же по утверждениям знающих людей — не стояли никакие теневые структуры. Генеральный директор «Бутона» не водил дружбы с мафией. (Я бы выразилась осторожнее: Бутковский ограничивал свои отношения с мафией необходимым минимумом, ибо еще классик сказал — нельзя жить в обществе и быть свободным от общества.)

Словом, Олег Николаевич Бутковский мог бы служить прекрасным примером настоящего — без всяких кавычек — нового русского. Если бы не одно маленькое «но»: явная принадлежность к другой — тоже, без сомнения, великой, но все же не русской — нации.

Еще я знала о нем следующее: ему под шестьдесят, но он в отличной форме, увлекается конным спортом, прекрасно образован, интеллигентен. Вдовец по первому браку, несколько лет назад снова женился на некой юной особе — говорят, сногсшибательной красоты. То ли бывшей фотомодели, то ли актрисе, словом, что-то в этом роде. Типичный случай… Правда, слышала я и то, что брак этот, вопреки досужим предсказаниям, получился во всех отношениях счастливым.

Всей этой информации с лихвой хватило мне, чтобы ответить:

— Я наслышана о вас, Олег Николаевич. Так какая же беда заставила вас обратиться ко мне?

Честно говоря, казалось совершенно невероятным, что у такого человека вообще может стрястить какая-либо беда, более крупная, чем, скажем, неожиданная поломка факса в офисе. Но с забарахлившими факсами не обращаются к частным детективам, да еще посреди ночи!

— Я… У меня пропал сын.

— Как — пропал?!

— Исчез сегодня днем… то есть теперь уже — вчера. Факты говорят о том, что это похищение. — Бутковский произнес эту фразу почти спокойно, но я услышала, каких неимоверных усилий ему это стоило.

— Какие факты, Олег Николаевич?

— Прежде всего записка. Антон — это мой сын, ему недавно исполнилось четыре годика — был с Гришей, нашим водителем. Григорий должен был… Ну, в общем, получилось так, что он оставил мальчика одного на несколько минут. В вестибюле детской поликлиники. А когда вернулся за ребенком, его там не оказалось. Конечно, никто ничего не видел. Григорий долго искал Антона повсюду, заглянул в каждую подворотню, в подъезды… Впрочем, Антоша никогда не ушел бы просто так, он послушный мальчик, а с Григорием они вообще друзья… Ну вот, а когда Гриша вернулся наконец к машине, на лобовом стекле, за «дворником», он нашел эту самую записку. Вот она, дословно: «Мальчик у нас. Если вам дорога его жизнь — не обращайтесь в милицию. В субботу ждите дальнейших указаний на даче, с вами свяжутся».

— На даче?

— Да, именно так там написано. Может быть, они хотят получить дополнительные гарантии моего молчания, не знаю. Хотя при желании я могу позвонить в милицию и с дачи… Но об этом, конечно, не может быть и речи. Я хочу получить своего сына живым! В общем, в семь утра мы с женой едем в Усть-Кушум. Вот почему, Татьяна Александровна, я рискнул побеспокоить вас среди ночи. Я хотел просить вас…

Голос его сорвался, и Бутковскому не сразу удалось с ним совладать. Я решила хоть немного помочь моему ночному собеседнику и вставила реплику:

— Мы сэкономим время, если будем обходиться без моего отчества. Просто Татьяна. Так о чем вы хотите просить меня, Олег Николаевич?

— Сам не знаю… О помощи. Хотя бы о вашем совете! Вы профессионал, вам должно быть виднее, что можно сделать в такой ситуации. Раньше мне приходилось слышать о вас от моих знакомых, которым вы помогли. Если надо, я могу назвать фамилии. Я даже записал тогда ваш телефон — на всякий случай. Ну, вот он мне и пригодился… Алло, вы меня слышите?

Теперь молчание наступило на моем конце провода. Я думала.

— Да, Олег Николаевич, я вас слышу. Боюсь, вы действительно попали в беду. И если это так, наша дальнейшая беседа по телефону становится небезопасной. Вы могли бы приехать ко мне прямо сейчас, желательно вместе с вашей супругой?

— Конечно! Мы сможем быть у вас минут через двадцать. Адрес я знаю.

— Вот и отлично, договорились. И не забудьте захватить ту самую записку. И фотографию малыша, конечно.

— Разумеется. Спасибо, Татьяна Алекс… Спасибо, Таня!

В трубке послышались короткие гудки. Я медленно положила ее на рычаг.

Странная история. Странная и — тревожная. Что это — банальный киднеппинг? Если только похищение ребенка можно назвать банальным… Сердце противно сжалось от какого-то смутного предчувствия. Что за черт, день сегодня, что ли, неблагоприятный? Или это полная луна виновата? Я вдруг отчетливо увидела одинокого маленького мальчика в больничном вестибюле. Невинный заложник каких-то страшных, грязных взрослых игр. Был мальчик — и нет мальчика. «Да был ли мальчик-то?..» — всплыло в памяти. Откуда это? Ах да, из «Клима Самгина»… Тьфу-тьфу, вспомнится же такое не к месту!

Скорее инстинктивно, чем осознанно, я потянулась к замшевому мешочку с костями. Вопрос, по которому я хотела проконсультироваться у судьбы, гнездился во мне где-то на уровне подсознания.

22+28+12. Так и есть! Поистине «черные» символы: страдания и бедствия…

Не завидую я вам, Олег Николаевич Бутковский. Или… или мне придется в корне менять свое отношение к гаданию как одному из способов нахождения истины.

* * *

В половине второго я услышала звук поднимающегося лифта и вышла на лестничную площадку встретить ночных визитеров.

Несмотря на более чем тридцатилетнюю разницу в возрасте, они были действительно красивой парой. Вот только счастливыми сейчас не выглядели. Мадам Бутковская, по имени Наталия (муж, представляя ее, сделал особое ударение на этом «аристократическом» окончании, что заставило меня фыркнуть про себя), была и вправду хороша собой. Но все же не настолько, чтобы слагать об этом легенды. (Это я отметила не без облегчения — тоже, естественно, про себя.) Яркая брюнетка с большими зелеными глазами, изящной линией носа и крупным чувственным ртом, она в этот час семейной печали не стала кощунствовать, употребляя косметику. Впрочем, следов пролитых слез на ее лице я тоже не увидела. Что касается фигуры, то пышная грудь, ноги «от зубов» и примерно мой рост — это все, что я смогла определить под джинсами (конечно, очень дорогими) и каким-то длинным свободным блузоном. А почему бы, в самом деле, и не джинсы? Ведь не на светский же раут она собиралась!

Справедливости ради должна заметить, что и гостья оценила хозяйку должным образом — уж на это у меня глаз наметанный. Как бы то ни было, владеть собой она умела: улыбнулась мне просто и мило. Если это была игра — то весьма искусная.

Даже несколько шагов от лифта до двери моего скромного жилища Наталия Бутковская прошла, опираясь на руку мужа. Но, черт возьми, я и сама была бы не прочь прогуляться под руку с этим джентльменом по нашему «тарасовскому Арбату», а еще лучше — по набережной какой-нибудь Ниццы! До сей минуты я никогда не видела Олега Бутковского (он, по моим сведениям, не любил позировать перед телекамерами), но именно таким его и представляла. Я поспорила бы на что угодно, что ему никак не больше, ну, скажем, сорока пяти. Высокий, статный, с выправкой гусарского полковника и манерами дипломата, с пышной шевелюрой, тронутой на висках благородным серебром, — он, однако, вовсе не был красавцем мужчиной в голливудском понимании этого термина. Но мужчиной — да, мужчиной он, безусловно, был!

Он произносил какие-то дежурные вежливые фразы, даже пытался улыбаться, но в глубине его умных серых глаз притаилась такая боль, что мне становилось жутковато всякий раз, когда я туда заглядывала.

Мы разместились в гостиной. От кофе мои гости отказались, за что я, признаться, была им благодарна: в это время суток я бы просто не выдержала «кофейного ритуала». Перво-наперво Бутковский вручил мне важнейшую улику — записку похитителей. С умным видом я крутила ее и так и эдак, как та мартышка из басни — очки. Только что не полизала. Увы! Никакой зацепки дать нам она скорее всего не сможет. Написана она была на самом обычном листке плохой бумаги, выдранном из блокнота, каких навалом в каждом киоске, самым обычным черным фломастером, каких миллионы. К тому же печатные буквы выведены по линеечке — на всякий случай: вдруг кому-то все же придет в голову провести почерковедческую экспертизу. Оно, конечно, можно было бы попробовать, будь в моем распоряжении все технические чудеса современной криминалистики, но… не дал Бог жабе хвоста — а то бы всю траву потолкла! Я с сожалением отложила записку и приступила к выяснению обстоятельств дела.

Обстоятельства эти — в общих чертах — выглядели так. Вчера в пятом часу дня Антоша Бутковский в сопровождении водителя по имени Григорий и по фамилии Орлов (любопытное сочетание — отметила я про себя) вышел из детской поликлиники номер девять. (Малыш стоит на учете у кардиолога, у которого и был на приеме.) Дальнейший их путь лежал на дачу в Усть-Кушум, где их ждал сам Олег Николаевич. Сели в машину, но она почему-то не завелась. Не зная, что случилось и сколько времени займет ремонт, Орлов решил, что мальчику будет лучше посидеть в прохладном вестибюле поликлиники. Тем более что ребенок и сам просился туда. Григорий купил ему мороженое, чтобы малыш не скучал, и попросил девушку в регистратуре присмотреть за ним. Дело, однако, оказалось пустяковое, и минут через десять можно было ехать. Орлов вернулся за мальчиком, но того в вестибюле не было. Регистраторша не смогла сказать ничего вразумительного, правда, к ней, как на грех, набежало много народу. Перепуганный шофер обыскал не только всю поликлинику, но и все близлежащие кварталы, скверы и дворы. Напрасно! Нигде не было и следа Антона, никто не видел мальчика. Отчаявшись, Григорий вернулся к машине, собираясь доехать до ближайшего отделения милиции. И вот тут-то, обнаружив записку, понял, что как раз с милицией торопиться не следует… Еще около часа он колесил по городу в какой-то безумной надежде, и только после этого повез свою повинную голову к хозяину в Усть-Кушум.

Вот и все, что они могли сообщить мне по делу. Между делом же я узнала массу дополнительной информации о семействе Бутковских. Но разрази меня гром, если мне было ведомо, что именно из этой «россыпи» может пригодиться в будущем!

Например, я узнала, что главе семьи уже почти пятьдесят семь, а его прекрасной половине — 25 лет. Что до своего блестящего замужества Наталия Корнюшкина (чем не аристократическая фамилия!) успела побывать и фотомоделью, и актрисой — играла в одной «подвальной» студенческой труппе. Кстати, именно там — в пыли ветхих декораций и костюмов, в густом сигаретном дыму — и откопал свой драгоценный алмаз незадолго перед тем овдовевший Олег Бутковский, которого друзья случайно затащили в модный в ту пору театральный подвальчик. Случилось это пять лет назад, а через год у молодоженов уже родился сын Антоша. Правда, счастье молодой семьи омрачило печальное известие: у мальчика обнаружили врожденный порок сердца с каким-то хитроумным названием. Но отец задействовал все доступные ему медицинские авторитеты и препараты (а для Олега Бутковского уже тогда практически не было ничего недоступного), и малыш развивался нормально, хотя и под постоянным наблюдением врачей, рос красивым, добрым, жизнерадостным ребенком.

В последнее легко было поверить, глядя на большое цветное фото сероглазого улыбающегося ангелочка, которое протянул мне его отец. (Рука Бутковского при этом предательски дрогнула, и он быстро отвернулся, чтобы скрыть блеснувшие в уголках глаз слезы.) В симпатичной мордашке Антона Бутковского, пожалуй, было больше материнского «наследства», но глаза, улыбка и — так мне показалось! — характер у него были, несомненно, папины.

Еще я узнала, что Бутковские живут в четырехкомнатной квартире монументального четырехэтажного дома «сталинской» постройки на Староказачьей улице — в самом центре города (и совсем недалеко от меня). Что с ними мирно сосуществуют в этой квартире теща Мария Тарасовна, мать Натальи Алексеевны — пардон, Наталии, — которая — я имею в виду тещу — моложе своего зятя на целых пять лет, а также королевский пудель Барри и матерый кот Тимофей Петрович. Что Глава семейства Олег Николаевич вот уже неделю как числится в отпуске, но дела фирмы никак его не отпускают; вот и в злосчастную эту пятницу, то есть вчера, он с утра пораньше уехал на дачу, надеясь в спокойной обстановке поработать с документами и дождаться приезда сына с бабушкой. Но дождался только ужасного известия о происшедшем, с которым в восьмом часу вечера прилетел к нему в Усть-Кушум верный вассал Григорий.

«…Или ловкий прохиндей», — мысленно закончила я фразу.

— Если я правильно вас поняла, — я обращалась к обоим супругам сразу, — то все происходившее с того момента, когда ребенок покинул вашу квартиру на Староказачьей, вам известно только со слов вашего шофера Орлова?

— Да, конечно, ведь больше с ними никого не было. Но Гриша, он…

— Минуточку, Олег Николаевич, к нему мы еще вернемся. Сейчас я хочу знать: как получилось, что с четырехлетним ребенком к врачу — к врачу! — отправились не мать, даже не бабушка, а простой водитель автомобиля, пусть даже личного? Простите, если вмешиваюсь в вашу семейную жизнь, но не кажется ли это вам немного… нелогичным? Да ведь и вы, по-моему, обмолвились, что ждали малыша на дачу вместе с бабушкой?

Бутковский открыл было рот, но первой отозвалась его жена:

— Олег, можно я объясню? — Она ласково тронула руку мужа, и он ответил ей таким же ласковым рукопожатием.

Когда Натали Бутковская заговорила со мной, в ее глубоком грудном меццо не было ни тени раздражения — напротив, ангельская доброжелательность:

— Вы правы, стороннему человеку все это может показаться странным. Человеку, который не знает истинных взаимоотношений в нашей семье. Но позвольте, я сначала расскажу вам, как было дело, а вы уж сами судите, логично это или нет. Действительно, Антоша должен был отправиться на дачу, а следовательно, и в больницу с бабушкой, моей мамой. Муж, как вы уже знаете, еще с утра был в Усть-Кушуме, а я рассчитывала приехать туда в субботу: накануне, до самого вечера, у меня были дела в городе. Если вас интересует, какие именно — пожалуйста, это не тайна. — Она едва заметно улыбнулась. — Я не люблю ничего тайного: все равно оно в конце концов становится явным. Так вот: днем у меня был «визит вежливости» к подруге. У нее я была до половины шестого. Затем — салон красоты, портниха… Вот и все. Но это все дела, сами понимаете, не минутные, так что до девяти вечера моей программы хватило.

— Ну а как же все-таки с бабушкой?

— А бабушка после обеда вдруг почувствовала себя нехорошо. Наверное, от жары подскочило давление, она ведь у нас гипертоник с большим стажем. В общем, когда приехал Гриша, она наглоталась таблеток и лежала в кресле с мокрым полотенцем на голове. А Антошка рвался на дачу, он ведь об этом мечтал целую неделю. Ну, Гриша и позвонил мне — я оставила телефон подруги на всякий случай, спросил, как быть. Я и подумала: пусть едут без бабушки, что тут такого? Спросила у Григория, справится ли он сам с визитом к врачу, он, конечно, сказал, что все сделает. Он ведь в этой поликлинике тысячу раз бывал. И вообще… знаете, Гриша Орлов — человек, на которого можно положиться абсолютно. Надежен на все сто. И Антошку любит страшно, все время его балует. Так что, когда Антон с ним, мы все спокойны. Кто же мог знать…

Ее плавная речь неожиданно пресеклась — словно споткнулась о некую невидимую «стену плача», которая на время сокрылась в тумане пустых речей, но вдруг возникла прямо на пути во всей своей неприкрытой трагичности. Муж встрепенулся, притянул к себе голову Натали, сунул ей под нос платок, который она прижала к лицу обеими руками.

Когда она, наконец, отняла руки, веки ее слегка припухли, длинные ресницы были помяты, но глаза сухи. Платок — тоже…

Я решила, что пауза закончилась. (Чуть было не сказала — рекламная. Господи, ну почему меня тянет думать всякие гадости об этой женщине? Грешна, грешна… Ведь у нее такое горе, в самом деле! И разве она виновата в том, что респектабельный миллионер влюбился в нее и выбрал в жены?!)

— Господа! — Я постаралась придать своему голосу как можно больше значительности, хотя в четвертом часу утра, если вы еще не ложились, это совсем не просто. — Я думаю, вы отдаете себе отчет в том, что при сложившихся обстоятельствах подозрение прежде всего падает на вашего водителя Орлова. Минутку, минутку! — остановила я готовые сорваться с их губ возмущенные реплики. — Это и есть тот важный вопрос, который я хочу вам задать. Можете ли вы, Олег Николаевич, и вы, Наталия Алексеевна, абсолютно честно и искренне, как говорится, положа руку на сердце, сказать: да, я доверяю этому человеку, Григорию Орлову, безоговорочно, целиком и полностью? Известны ли вам какие-либо обстоятельства, которые бросали бы тень на этого человека или давали бы хоть малый повод усомниться в его искренности? Конечно, если я возьмусь за ваше дело, то составлю о нем собственное мнение. Но если у вас есть такие сомнения, то лучше рассказать об этом сейчас. Итак, ваш ответ?

Олег Бутковский не медлил ни секунды:

— Да, я доверяю Григорию безоговорочно, и никаких причин сомневаться в нем у меня нет.

Он отчеканил это, глядя мне прямо в глаза.

— А вы, Наташа?

— Согласна с мужем полностью, я вам уже говорила. Вот только… — Она явно колебалась. — Олег, по-моему, мы должны рассказать Татьяне о Грише?

— Натуся, это явно не то обстоятельство, которое может, как выразилась Таня, бросить тень на Гришу. Но рассказать мы, конечно, должны. Видите ли, Таня, у Григория есть судимость. Он сидел.

— Час от часу не легче! Только не говорите мне, что за похищение людей с целью получения выкупа…

— Нет. За убийство.

— И вы серьезно считаете, что этот факт его биографии не бросает на него тень?!

— Конечно! Это ведь было непреднамеренное убийство с целью самообороны. Григорию было тогда, кажется, всего двадцать. Только-только пришел из армии. Дружил с девчонкой, подумывал даже жениться. Как-то вечером возвращались из клуба, ну и встретили их в темном переулке трое местных головорезов. Кажется, кто-то из них имел виды на его девицу. Гриша-то парень не промах: служил в десанте. Только вот немного не подрассчитал… Ну, словом, свернул он одному из тех подонков шею. И сам тут же пошел в милицию. Вот такой он, Григорий. А эта маленькая мерзавка, за которую он дрался, — представляете? — в суде свидетельствовала против него. Мол, эти трое хотели мирно поговорить (это с финками-то!), а Гришка сам затеял драку. Ну, слава Богу, нашлись еще какие-то свидетели, да и положительные характеристики сыграли свою роль. Гришу ведь многие знали в их маленьком городке. Родом он из Воронежской области, кстати, а корнями — из донских казаков. В общем, срок ему дали небольшой, но все равно это, сами понимаете, не курорт…

— Все это он рассказал вам сам?

— Сам. Но не сразу. И если бы вы знали, чего мне стоило вытянуть из него эту правду… Он не любит об этом говорить, хотя судимости своей не скрывает. И только потом, когда мы с ним по-настоящему подружились, как-то под настроение все выложил… Кстати, Таня, я вас попрошу: не говорите Григорию, что вам известно об этом. Я уверен, он сам вам расскажет.

— Посмотрим, посмотрим… А как вы с ним познакомились, Олег Николаевич?

— Так ведь Григорий сидел здесь, в Тарасове. В «зоне» завел кое-какие связи с местными, ребята обещали помочь устроиться на воле. А у него, пока сидел, мать умерла на родине, и больше на всем свете — никого… Вот и решил обосноваться здесь. Материнский домишко продал, здесь купил секцию в «малосемейке». Устроился охранником в одну фирму, в другую — благо этих вакансий всегда полно. Так и дошел до нашего «Бутона». Мне этот парень сразу понравился. Есть в нем — как бы это сказать? — какая-то цельность, здоровая, прочная основа. Другому разок по морде дадут — и он уже раскис, а этот… Сколько пришлось пережить, а вот — не сломался. Я быстро понял, что парень работы не боится, за легкими деньгами не гонится. А месяца через три после того, как Григорий к нам пришел, ему выпал случай показать себя в деле, да еще как! Мне не хотелось бы сейчас рассказывать подробности, думаю, это необязательно… Одним словом, я обязан Григорию не только большими деньгами, но, возможно, и жизнью.

Я присвистнула. Этот Григорий Орлов интересовал меня все больше и больше. И я не сказала бы, что интерес этот был чисто профессиональным…

— Да, именно так, — подтвердил Бутковский. — Вот почему я сказал, что доверяю ему целиком и полностью. Поверьте, я неплохо разбираюсь в людях, мне на своем веку приходилось сталкиваться и с подлостью, и с предательством, но и с кристальной человеческой порядочностью — тоже! Так вот: Гриша Орлов — как раз из этой последней категории. Я знаю его уже два с половиной года, два из них он работает у меня водителем, а это — ежедневный, ежечасный контакт. И ни единого раза за все это время он не дал мне повода изменить свое мнение о нем. У него сложный характер, что, в общем, неудивительно при его-то судьбе: может вспылить, и очень сильно… Да, он не ангел, разумеется. Но… — В голосе Бутковского появилась какая-то особенная, по-отцовски теплая интонация — Знаете, Таня, я бы очень хотел, чтобы у меня был такой сын, как Григорий. Старший сын…

Я заметила, что при этих последних словах какая-то темная тень пробежала по лицу Олега Бутковского. Или это мне только почудилось?..

— Ну вот, я рассказал вам о Грише. — Бутковский выпрямился в кресле, как бы давая понять, что его мнение окончательно и обжалованию не подлежит. — Это гораздо больше, чем просто хороший работник. Это — друг. Вот почему сама мысль о том, что Орлов может быть как-то замешан в исчезновении моего сына, кажется мне дикой.

На всем достаточно длинном протяжении мужниного монолога Натали не проронила ни слова. Она едва покачивала красивой головой, но не в знак согласия: казалось, она и не слышала ничего. Ее широко раскрытые изумрудные глаза остановившимся взглядом смотрели куда-то в пространство. Может, и верно, что глаза — зеркало души. Но в этом зеркале сейчас ничего не отражалось.

Голос снова заговорившего Бутковского отвлек меня от моих наблюдений.

— Да, я ведь забыл одну любопытную деталь. Можете себе представить: Григорий еще и учится в экономической академии имени Плеханова в Москве! Да-да, будет специалистом по маркетингу и менеджменту. Голова у него работает что надо, и деловая хватка, чувствую, есть. Так что не век ему баранку крутить, Танечка. Я уже начал понемногу вводить его в курс дел, мне ой как необходим надежный помощник! Так-то.

Это известие добило меня окончательно. На сегодня с меня хватит суперменов.

— Хорошо, Олег Николаевич! Вы меня почти убедили. Теперь я буду с нетерпением считать минуты до встречи с вашим уникальным Григорием. Но перед этой встречей неплохо было бы все-таки поспать. А потому постарайтесь ответить мне на последний — в настоящий момент! — вопрос: у кого могла возникнуть нужда оказать на вас давление? Партнеры, конкуренты, враги, а может, и друзья? Ну, хоть кого-нибудь хоть сколько-нибудь подозреваете?

— Никого. Ни в малейшей степени.

— Наташа, а вы?

Бутковскому пришлось вторично окликнуть жену, чтобы в ее глазах снова затеплилась жизнь:

— Что?.. Нет, конечно, нет. Никого. Что я могу знать об этом?

А в самом деле — что она может знать?..

Олег Бутковский снова взял Натали за руку, посмотрел мне прямо в глаза, как мне показалось, душераздирающим взглядом:

— Татьяна, вот мы перед вами. Мы рассказали все, что знали. Нет нужды повторять, что мы сейчас чувствуем. Мы провели несколько ужасных часов… Умоляю, помогите нам! Найдите нашего сына! Любые деньги, любая помощь, какая в моих силах… Не сомневайтесь! Я жду вашего ответа.

Вид у него был такой, словно он ждал не ответа, а приговора. Я устало потерла глаза, в которых словно было по сто граммов песка в каждом.

— Я берусь за ваше дело, Олег Николаевич (я услышала вздох облегчения). Я сделаю все, что смогу. Но вы должны понимать, что в таком деле стопроцентной гарантии успеха вам не сможет дать никто. Простите, мне тяжело вам это говорить, но надо быть готовыми к любому исходу. (Им это совсем не понравилось, но они все понимали.) Тем более что мы еще не знаем требований похитителей — если это все-таки похищение. Что касается гонорара, такса у меня твердая: двести долларов в день плюс накладные расходы. Надеюсь, это не слишком обременительно для вас?

— Боже мой, какой разговор! Торг здесь неуместен.

Я тоже так думала.

— Что ж, Олег Николаевич, с этой минуты вы мой клиент. Насколько я поняла, через несколько часов вы уезжаете за город. Ваша теща тоже едет с вами?

— Да, после всего, что случилось, мама наотрез отказалась оставаться на выходные одна в квартире, — ответила мне Натали.

— А мне необходимо встретиться с нею сегодня же. И, разумеется, с Орловым тоже. Только не в первой половине дня, конечно, — поспешно добавила я.

— А знаете что, Танечка? — заговорил Бутковский. — Я тут подумал… Почему бы вам не провести этот уик-энд с нами, в Усть-Кушуме? Если, конечно, у вас нет других планов. Правда, моральная обстановка сейчас не располагает к отдыху, но все же… Лето… Волга… Как раз и встретились бы со всеми сразу. И не забудьте, что именно там мы должны получить новую информацию, так что ваше присутствие может оказаться весьма полезным. Так как?

Признаться, я и сама об этом подумывала. «Других планов» у меня как раз не было. Зря, что ли, в начале этой ночи мне хотелось выть на луну?

— Я принимаю ваше приглашение, Олег Николаевич. Если, конечно, ваша супруга не против.

— Ну что вы, Таня! Я очень рада.

Натали подвердила свою радость ослепительной улыбкой.

Впрочем, радушие гостеприимной хозяйки было сыграно в этот раз слабовато. Я хотела даже, как Станиславский, крикнуть: «Не верю!» — но сдержалась.

— Ну вот и отлично! — Олег Бутковский, как всегда, не притворялся.

— Гриша заедет за вами, когда вы выспитесь. Он тоже будет с нами. Скажем, часика в четыре?

— В самый раз.

Я еще нашла в себе силы проводить чету Бутковских до входной двери и даже понаблюдать торжественное шествие Натали, не замедлившей, конечно, подцепить супруга под руку. Когда за ними захлопнулась дверь лифта — удивляюсь, как я не упала прямо на пороге, оставив свою квартиру нараспашку.

Последним проблеском моего гаснущего сознания была мысль о роли имени Григорий в отечественной истории. Гришка Отрепьев… Григорий Орлов… Гришка Распутин… Григорий Явлинский… И опять — Григорий Орлов!..

Глава 2 Судьба стучится в двери

Проснулась я вовсе не от того, что выспалась, а от потрясения. Мне часто снится всякая дребедень, особенно когда я отбываю в царство Морфея лишь под утро. Но чтобы такое!.. Самозванца Гришку Отрепьева разъяренная толпа тащила к проруби с криками: «А был ли мальчик-то, го-го-го, да был ли он?!!» Страшная, обросшая черной шерстью рожа Распутина бешено крутилась надо мной, выплевывая слова: «Грешна, грешна, матушка!!! В милицию не обращайся! Жди указаний на даче, с тобой свяжутся!!!» — и с диким хохотом проваливалась куда-то в бездну. Красавец граф Орлов объяснялся мне в любви у фонтана, называя почему-то великой государыней Екатериной, а Григорий Явлинский, посматривая на меня со значением, десантными приемчиками укладывал на лопатки своих оппонентов в Госдуме…

В довершение ко всему мне казалось, что я уже в аду и черти поджаривают меня на самой большой из своих сковородок. Пересилив страх, я приоткрыла глаза — проверить, так ли это на самом деле. Чертей поблизости не было, сковородки тоже, а я, благодарение Богу (да не оставит он меня своей великой милостью!), находилась в своей собственной постели. Но на том самом месте, где ровно двенадцать часов назад висела истязавшая меня луна, сейчас плавало раскаленное полуденное солнце. Оно-то меня и поджаривало.

Таким образом, альтернативы «вставать — не вставать» не было. С гримасой отвращения к жизни я сползла с влажной простыни и заковыляла в ванную. Состояние было то самое, для которого у меня существует краткое и точное определение: танк переехал. Однако кое-какие инстинкты в моем тяжело травмированном организме все же сохранились, и, проходя мимо большого зеркала, я, как обычно, бросила туда взгляд. Ах, лучше бы я этого не делала! То, что я там увидела, все-таки, безусловно, было женщиной, тому были слишком явные доказательства: но уж, конечно, никакому Омару Хайяму, случись он здесь, не пришло бы на ум назвать эту женщину луноликой или подобной розе.

Прохладный душ, кофе и питательная маска из грецкого ореха с медом сделали свое благое дело: я стала опять походить на человека — физически, духовно и умственно. И это было очень кстати, потому что маленькие стрелки всех моих часов неумолимо приближались к цифре 4. А с этого часа я, хоть разбейся, снова должна быть в полной форме — не только как детектив, но, и это главное, как достойная представительница прекрасной половины человечества.

Вместе со способностью соображать вернулись и мысли о деле, которое я так неосмотрительно взвалила себе на плечи этой ночью. Дело о пропавшем мальчике… С какого боку за тебя взяться? Какие сюрпризы ты мне приготовишь? И главное, главное — чем закончишься, каким финалом?.. Признаюсь, мое ночное гадание, насулившее моему клиенту цепь страшных страданий, не на шутку испугало меня. Впрочем, разве он и теперь уже не страдает? Ах, если бы знать, что имела в виду судьба… И ты, тарасовский Шерлок Холмс в юбке, берешь на себя такую ответственность?! Ведь это тебе не жуликов ловить и даже не убийц, которые свое мокрое дело уже сделали, и хуже никому не станет — разве тебе самой, если будешь дурой. А здесь… От самой маленькой, пустячной твоей ошибки зависит не то что слезинка ребенка — его жизнь! А уж ошибок ты можешь наделать запросто, никогда ведь ни с чем подобным не сталкивалась… Одно слово: дура! Дура и есть.

«Да, дура! — одернула я свое взбунтовавшееся „альтер эго“. — Больно ты умное — после драки языком чесать. Только, когда Бутковский заглядывал тебе в душу глазами раненой собаки, почему-то молчало. Так что теперь лучше заткнись и думай, что будем делать!»

Крыть «второму „я“» было нечем, и оно заткнулось. Правда, гениальных идей тоже не предлагало. Как и первое, впрочем. Так что я решила дальше не напрягать мою детективную сущность и отложить разработку стратегии и тактики будущего расследования до того момента, когда похитители выдвинут свои требования и у нас, по крайней мере, появится хоть какая-то ясность. Быть может, они их уже и выдвинули. Скоро узнаю.

А вот моя женская сущность — о! Она-то не желала никакой передышки — напротив, все настойчивее заявляла о себе. Как будто ей даже чудились впереди какие-то возможности самореализации, еще неопределенные, смутные…

Мне все это брожение и трепетание совсем не нравилось. Нет, сам по себе этот процесс весьма приятен, а его развитие — тем более, и в любом другом подходящем случае я, конечно, не имела бы ничего против, но… Беда была в том, что именно этот случай я считала совсем неподходящим. Мне было стыдно признаться себе, что мое все возрастающее волнение связано со скорым появлением Григория Орлова. Ну кто он такой? Пока для меня ответ на этот вопрос был ясен, что бы там мне ни наговорили Бутковские: подозреваемый номер один. Если не «мозговой центр» преступления (это вряд ли), то исполнитель — очень и очень вероятно. Разве не может быть, что вся эта его порядочность — хитрая игра и что совсем неспроста он так долго втирался в доверие к шефу и завоевывал популярность в его семействе? Кстати, неизвестно еще, какие у этого Рэмбо отношения с Натали…

Натали. Вот тоже еще та штучка! Бутковский от нее без ума — это видно каждому, кто имеет глаза. «Поверьте, я неплохо разбираюсь в людях», — сказал он. Дай-то Бог, дай-то Бог… Надо будет и к ней тоже присмотреться повнимательнее.

Да уж, пока в уравнении, которое мне предстоит решить, — одни неизвестные! Но главный «икс» — это, конечно, он, Гришка Орлов. Я ведь его еще и в глаза не видела, а только о нем и думаю — не много ли чести?! Кто — я, и кто — он? Какой-то водила, темная лошадка, кот в мешке! Супермен чертов… Может, на него и смотреть-то страшно, а я… И позволить, чтобы из-за какого-то сомнительного мужика — кстати, сколько ему может быть лет? — так колотилось и замирало мое драгоценное сердце? Вот еще напасть!

В общем, я с удовольствием приструнила бы мою женскую сущность так же, как приструнила «альтер эго», но… видимо, женская сущность нравом была покруче. Сдаваться она явно не собиралась.

«Ну, ей же хуже», — решила я.

К половине четвертого я была полностью экипирована к предстоящему «деловому уик-энду». Сумка с дачной амуницией стояла наготове в прихожей. Делать было больше нечего, оставалось только ждать.

Впрочем, почему же это — нечего? Пока еще есть время, попробую-ка я привлечь себе в союзницы саму судьбу. Сейчас вот брошу кости и ткну в них носом свое женское начало…

Так… Так… Ну же, ну!.. Нет!!! Только не это!

Я явственно услышала, как мое женское начало закатилось победным хохотом. Звезды, оказывается, специально для меня засветили ярче и предвещают начало пылкой страсти.

Я решительно встала, подошла к бару, рывком открыла дверцу, налила огромную рюмку коньяку и хлопнула ее одним махом. Раз уж все равно судьба стучится в двери — двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Судьба постучалась одновременно с четвертым ударом моих настенных часов. Вернее, она просто позвонила в прихожей, но на два этих звука наложился еще стук моего сердца, так что у меня создалось впечатление адского грохота. На нетвердых ногах (коньячок уже начал действовать) я продефилировала к входной двери.

Я распахнула ее во всю ширь… и подумала: если звезды выбрали для моей пылкой страсти такой объект — то лучше уж им было бы вообще не зажигаться.

За порогом, покачиваясь гораздо явственнее, чем я, стояло нечто невообразимое в драной майке, которая когда-то была голубой, и черном спортивном трико. Оба предмета одежды выглядели так, будто в течение нескольких лет исправно служили пижамой бомжу, ночующему в мусорных баках. Рост и телосложение посетителя — а он был, несомненно, мужского пола — в народе получили название «метр с кепкой». Кстати, кепка тоже присутствовала: нахлобученная до самых глаз, она была такого почтенного возраста, что наиболее сохранившимся ее фрагментом можно было считать обломок пластмассового козырька. Из-под кепки выбивались кудри неопределенного колера, бордовый нос типа «рубильник» и еще некоторая площадь, относящаяся, очевидно, к лицу и сплошь поросшая рыжеватой щетиной.

Чтобы сразу расположить меня к себе, посланец судьбы широко улыбнулся.

— Зд…асть, х…зяйка! — Меня чуть не сбил с ног причудливый букет ароматов, в котором — могу поклясться! — не было только моего пятизвездочного армянского коньяка. — К…упите клубничку! Недорого отдам, за п…терочку.

В руке у него действительно было грязное лукошко с какой-то красноватой кашицей, которая вполне могла иметь клубничное происхождение.

Видимо, на моем лице отразилась некая сложная гамма обуревавших меня чувств, и пьянчужка истолковал ее по-своему — как сомнение в выгодности предлагаемой сделки:

— Не сумлевайсь, х…зяйка: хорошая клуб…ника!

Для убедительности он протянул мне лукошко, из которого уже капали на пол капли ягодной крови.

— Дешево отдаю, всего п…терка, ну! Тут целых полтора кило, это ж даром, х…зяйка! Варенье сваришь детям. А?

— Да не нужна мне твоя клубника! — Я наконец обрела дар речи. — И детей у меня нет. Иди себе с Богом!

Я попыталась закрыть дверь, но он с неожиданной резвостью просунул в щель свое лукошко, а следом за лукошком показались плечо и голова. Остальное осталось за порогом, так как давление на дверь я не ослабила.

— Э, э, хозяйка! Зачем ты так, ну? Отличный товар! Давай п…терку и забирай… Ну хоть за трешку, слышь?

Его можно было понять: он пытался ухватить за хвост свою последнюю ускользающую надежду. В другой момент я без слов дала бы страждущему требуемую смехотворную сумму. Но сейчас я была слишком раздосадована на фортуну за подлый обман! Так что нахальство нежданного коммивояжера только подлило масла в огонь:

— Слушай, ты, сказано — вали отсюда!

Я решительно уперлась свободной рукой ему в плечо, он кряхтел, но не сдавался…

Ситуация явно принимала трагикомический характер. В принципе мне ничего не стоило бы спустить его с лестницы. Но останавливало одно соображение: в этом случае его клубника почти гарантированно размазалась бы не только по моей прихожей, но и по моему «отпадному» дачному прикиду. А это было бы уж совсем некстати…

— Что здесь происходит?

Голос за дверью раздался совершенно неожиданно: видимо, из-за нашей возни я не услышала, как подъехал лифт. От этого голоса сердце мое подпрыгнуло до самого горла — и безнадежно оборвалось куда-то вниз…

Одновременно с этой репликой нового персонажа объект, оказывавший давление на мою дверь, исчез с такой быстротой и легкостью, словно его выдернула могучая десница судьбы. Собственно, так оно и было на самом деле. От неожиданности я захлопнула дверь, навалившись на нее всей тяжестью, а когда снова распахнула — моему взору предстала картина, потрясшая меня своей аллегоричностью.

Могучий лев — нет, скорее орел! — держал за шиворот тощего пьяненького зайчишку, такого же поникшего, как и его клубника в лукошке (которое он, однако, крепко прижимал к себе).

Моя судьба меня не обманула! Она просто опоздала на пять минут — и только…

— Здравствуйте, Татьяна, — спокойно повернулся ко мне Григорий, не выпуская из лап свою добычу. — Все в порядке? Он вас не обидел?

— Нет-нет, мы мирно беседовали! — Я уже с трудом сдерживала смех. — Клубничку вот предлагал…

— Только и всего-то? И почем клубника, дядя?

Орел понемногу разжал стальные когти, и зайчишка, почуяв свободу, встрепенулся, решил, что не все еще потеряно:

— Х…зяин, недорого! П…терка всего. Хозяин, друг, возьми, выручи! А красавица твоя — того… сурова больно. — Незадачливый торговец бросил на меня заискивающий взгляд, пытаясь угодить нам обоим.

Мы с Григорием опять переглянулись, его глаза тоже смеялись.

— Ну вот что, дядя…

Орлов не спеша извлек из кармана безукоризненных светло-серых шелковых брюк дорогой кожаный бумажник, а оттуда, тоже не торопясь, выудил новенькую десятирублевую бумажку. Пьянчуга зачарованно следил за его манипуляциями, как кролик за удавом.

— На-ка тебе за труды. Сдачи не надо. И ступай себе с Богом!

Алкаш схватил купюру свободной от лукошка рукой и несколько секунд обалдело смотрел на нее, потом поднял счастливые глаза на своего благодетеля:

— Ну хозяин! Ну человек! Выручил! Уважил! Клубничку-то возьмешь? — добавил он с некоторым сомнением, не отрывая, однако, от груди заветную корзинку.

— Нет, дядя, не надо. Это тебе на закусь. Мы сейчас с моей красавицей на дачу едем, там клубники полно.

Григорий говорил вполне серьезно, вежливо и даже с чувством, а сам, твердо придерживая собеседника под локоток, понемногу направлял его стопы восвояси:

— Ступай, друг, ступай. Мы спешим. Выпей за наше здоровье, если вспомнишь.

— Понял, х…зяин! Понял! Ушел, уже ушел… Ну, молоток парень, дай тебе Бог здоровья!

Он все быстрей и быстрей пятился мимо лифта к лестнице. На верхней ступеньке чуть было не потерял равновесие, стукнулся сначала об перила, потом об стену, чудом удержался на ногах, но лукошко все так же незыблемо покоилось у него на груди.

«Ну челове-е-ек!!!» — послышалось откуда-то уже с нижних пролетов.

Мы с Григорием одновременно посмотрели друг на друга — и наконец-то расхохотались. Хохотали мы долго, взрывами веселья подбадривая друг друга. Я, совсем обессилев, припала к своей открытой двери, а он — к косяку снаружи. И для него, и для меня это была долгожданная разрядка после огромного напряжения последних суток. Смеялся Григорий заразительно, потряхивая большой красивой головой, и несколько раз даже смахнул мизинцем выступившие на глазах слезы. Смех у него был чертовски приятный, как и голос с мягким южным выговором: мелодичный, бархатный и в то же время очень мужественный, а про его зубы я подумала, что он может неплохо зарабатывать, рекламируя зубную пасту. «Неужели же ему в тюрьме так-таки ни один не выбили?..» — пронеслась глупая, наверняка навеянная коньячными парами мысль…

— Простите… я… не представился… Орлов… Григорий.

— Я… поняла… Таня… Иванова.

Я протянула ему руку для пожатия и, не без удовольствия уступив мягкой силе его ладони, втащила затем Григория в прихожую и захлопнула дверь. Как раз вовремя: парочка соседских дверей наконец-то загремели запорами. Не прошло и часа… Вот люди! Меня запросто могли бы убить за это время, а они — ни гу-гу!

Моя рука все еще оставалась в его руке, а может, и наоборот… Сразу посерьезнев, Григорий осторожно высвободил свою — как бы для того, чтобы достать из кармана носовой платок. (Платок, к слову, тоже был такой, каким не стыдно воспользоваться при даме.)

— Чертова жарища… — Он промокнул глаза и лоб. — У вас тут еще терпимо.

— Это у меня-то — терпимо?!

— Н-да, приключение! — Григорий снова усмехнулся, вспомнив недавнюю сцену за дверью. — Вот уж правда: от трагического до смешного — один шаг…

Я не стала уточнять, какое «трагическое» он имеет в виду: это было и так понятно. Его большие темно-карие глаза с густыми ресницами были печальны. Но мне так не хотелось, чтобы он грустил! По крайней мере сейчас…

— «Трагическое» случилось бы, если бы вы задержались еще минут на пять, Григорий. Представляете, в каком виде вы меня обнаружили бы, если б в пылу борьбы этот тип невзначай вывернул на меня свое лукошко?

— Да, прошу меня простить, я чуть опоздал: остановил гаишник — посчитал меня лицом кавказской национальности. Проверил документы, так нет — еще к чему-то прицепился. Минут десять, подлец, продержал без всякой причины! Спасибо, знакомый лейтенант проезжал, выручил, а то бы мог застрять не знаю на сколько… А насчет клубничной маски… Не думаю, чтобы она вам навредила, Таня!

Я все-таки заставила его взглядом скользнуть по мне сверху вниз и обратно, но… взгляд этот нигде не задержался и остался, кажется, совершенно безучастным! Только едва заметная улыбка тронула его губы… Вот те раз! А я-то была уверена, что мой наряд для «делового», но все же уик-энда — короткие шорты и весьма пикантная, на грани пристойности, маечка — сработает безотказно…

Чего же ему надо, этому супермену? (Теперь, увидев Григория, я употребляла это определение вполне серьезно.) Мог бы, по крайней мере, из вежливости дать мне понять, что все оценил. Или у него действительно железная выдержка, как мне рассказывал Бутковский, или… Уж не сдерживает ли его то же самое, что и меня полчаса назад: что мы с ним — по разные стороны баррикады?.. Да нет, нелогично: в этом случае ему, наоборот, надо было бы стараться как можно быстрее меня соблазнить, чтобы выведать все мои карты…

А может, я зря все усложняю? Может, он просто… просто представитель сексуального меньшинства?.. «Нет, только не это! — Я с отвращением прогнала от себя ужасную мысль, более ужасную, чем та, что Григорий может оказаться преступником. — Он настоящий мужик, или я в этом ничего не смыслю! Судьба обещала мне пылкую страсть, и я ее получу… О да, конечно же, получу!!!»

Я обомлела: Григорий смотрел мне прямо в глаза долгим, внимательным, изучающим взглядом. Этот взгляд еще не был страстным, даже, пожалуй, и нежным — но он проникал в душу, будоражил ее, выворачивал ее наизнанку… О том же, что этот взгляд предвещает настоящую страсть, говорили только его чуть приоткрывшиеся губы — полные, красиво очерченные — да слегка участившееся дыхание. Кажется, я начинала его понимать! Григорий принадлежал к той вымирающей сегодня породе мужчин, которым незачем раздевать женщину взглядом в первые минуты знакомства. Они просто знают, что это от них никуда не уйдет! Для этих мужчин важнее заглянуть в душу, а не под одежду, узнать, что там, и понять. Обладание телом не дает им полного кайфа без единения душ, и потому они готовы оттягивать этот миг ради полноты ощущений…

Пожалуй, я считаю такой подход несколько старомодным, но… мне остается только принять его условия. Черт меня подери, они не так уж и плохи!

В моем ответном взгляде сквозили лишь дружеская теплота и женская снисходительность. (Один Бог знает, чего мне это стоило!) Пусть не воображает, что уже подцепил меня на крючок… «Терпение, детка! — сказала я своей женской сущности. — Считай, ты его уже получила. Но смотри не влюбись в него! Только не влюбись!»

— …Так вы готовы, Татьяна? — Григорий снова был просто вежливым водителем, которому предстояло выполнить поручение шефа, — не больше. — Машина у подъезда. Или вы предпочитаете допросить меня здесь?

Ого, как мы заговорили!

— Допрашивает, гражданин Орлов, следователь, а я — просто расспрашиваю. И у нас, думаю, еще будет время. Так что поехали. Наверное, радушные хозяева заждались.

Ах, язык мой, враг мой… От этого невольного намека Григорий потемнел, словно грозовое небо. Напрасно я перебрала весь арсенал своих обворожительных улыбок: кокетливые, соблазнительные, просительные, даже заискивающие… На всем пути от моего порога до автомобиля он не проронил ни слова. Молча взял у меня из рук сумку, молча вызвал лифт, молча распахнул передо мной дверь подъезда и дверцу машины…

Кстати, авто Бутковского меня приятно удивило. Это был не какой-нибудь там «Мерседес» или «БМВ» — ну кого нынче удивишь «Мерседесом»? — а серебристая «Лада» самой последней модели, которая только-только поступила в продажу. Надежный и современный отечественный автомобиль свидетельствовал не только об основательности и умеренности его хозяина, но и о патриотизме последнего. Значит, машина нужна человеку, чтобы ездить, а не для того, чтобы пускать пыль в глаза. И даже когда я со знанием дела рассыпалась в похвалах в адрес супер — «жигуленка» — верное средство расположить к себе любого водителя! — даже тогда Григорий ответил мне коротко и сухо, только чтобы не быть грубым.

Ну ладно, пусть подуется, если ему охота. В конце концов, что я такого сказала? Просто пошутила. Откуда же мне было предполагать, что шутка попадет точно в цель? Я же, по договоренности с Бутковским, ничего не знаю о том, что Григорий знаком и со следователями, и с методикой ведения допросов…

Глава 3 Заявление главного подозреваемого, или у меня появляется напарник

Мы медленно двигались по городским улицам в плотном потоке всевозможных транспортных средств, то и дело тормозя у светофоров и увязая в пробках. Снаружи царило знойное африканское лето, а в салоне машины благодаря кондиционеру — мягкая весенняя прохлада нашей средней полосы. Я слышала, что кондиционерами новые «Лады» оборудуются за дополнительную плату по спецзаказу. Что ж, мой клиент мог это себе позволить.

Я удобно откинулась на мягкое сиденье и сделала вид, что прикрыла глаза. Старый женский трюк: вы притворяетесь, что отключились, а сами сквозь просветы в длинных и густых ресницах наблюдаете за происходящим. Конечно, видно не очень хорошо, но главное усечь можно. Например, что ваш муж трогает за коленки вашу подругу. Или что человек, который вам небезразличен, с обожанием смотрит на вас… Главное — добиться, чтобы ресницы не дрожали.

Но сейчас мои глаза были дополнительно защищены темными очками, так что задача существенно облегчалась. Я просто чуть-чуть опустила веки. Да и задача-то у меня была примитивная: хотелось не очень откровенно поглазеть на Григория.

В профиль он был ничуть не хуже, чем анфас. Правда, тоже спрятал глаза под солнечными очками, но глаза его я уже видела. Смотреть в них опасно… Брови — густые, черные, «демонические»: сходятся на переносье почти прямыми линиями, взлетают к вискам и вдруг делают кокетливый изгиб книзу. Между ними — резкая складка, которая разглаживается на высоком лбу. На нем тоже уже обозначились две-три морщинки. Да, видно, хлебнул ты лиха, Гришка Орлов… А лет тебе, пожалуй, около тридцати. Ну, может, побольше на год-другой.

Уши просто великолепны. Нос классический, «греческий», но слишком тяжеловат для худощавого лица. Так же как нижняя челюсть. «И тяжелая нижняя челюсть говорит об отсутствии чувств…» — вспомнились мне строчки из какого-то гусарского романса. А рот — для контраста — очень даже чувственный. Так и хочется его чувствовать, чувствовать… Чему ж верить-то?.. Подбородок с ямочкой чуть выдается вперед, и на щеках тоже ямочки. Выбрит безукоризненно — впрочем, место обязывает. А с волосами он, наверное, мучается: темно-каштановые, почти черные, они у него, по-моему, очень густые и жесткие, как проволока. Такие волосы ведут себя как им заблагорассудится, единственный выход — коротко стричь. Что Григорий и делает. Мне нравится, когда мужчина коротко стрижен, особенно если у него череп такой красивой формы и такая мужественная шея…

В самом деле: этакий тарасовский Рэмбо. Но только… с русскою душой.

Увы: небезразличный мне человек не бросал на меня исподтишка влюбленных взглядов. Орлов, казалось, вовсе забыл обо мне. Он был сейчас в своей стихии, вел машину легко, без напряга. Большие загорелые руки, которые могли бы служить образцом развития мужской мускулатуры, свободно лежали на баранке. Впрочем, он вообще был сложен как бог — это я сразу оценила еще там, на моей лестничной площадке, когда впервые увидела его с «зайчишкой» в лапах. Чтобы это понять, женщине вовсе не обязательно долго разглядывать мужчину через полуприкрытые ресницы.

Пожалуй, хватит: надо просыпаться. А то ведь просто мазохизм какой-то получается!

Я пошевелилась. Мы уже почти миновали северный форпост Тарасова — поселок Праздничный (черт меня подери, если это название подходит к бесформенной россыпи чудовищных многоэтажек посреди чистого поля!) — и вот-вот должны были выскочить на Усть-Кушумский тракт. Почуяв свободу, пятискоростная «Лада» рванулась вперед как птица. В запасе у нас оставалось меньше чем полчаса «тет-а-тета».

Пора моей женской сущности взять тайм-аут. Коньяк из меня почти выветрился. Детективное начало жаждало деятельности.

Григорий опередил меня, заговорил первым:

— Шеф вам рассказал про меня?

— Смотря что именно.

— Ну, о моих тюремных университетах.

— Не-ет… — Я как могла изобразила крайнее изумление.

— Ну, нет так нет. — По его тону я поняла, что он поверил мне примерно так же, как если бы я сказала, что недавно летала на Луну.

— Значит, я расскажу. Так вот: перед вами бывший уголовник. Зек. Статья 108 УК РФ, часть 1: причинение смерти при превышении пределов необходимой обороны. Я не хотел его убивать — он сам хотел этого. Но это, как вы понимаете, мало меняет дело. И то, что, как говорится, искупил, — тоже дела не меняет. Бывших уголовников вообще-то не бывает. Это все равно что потерять невинность. Был человек — стал зек! Все! Стоит только ступить на скользкую дорожку, правда? Ну там блатная романтика, крутые дружки, все такое прочее… Разве у зека есть другой путь, разве ему позволительно снова стать человеком? Не-ет… Как волка ни корми — он все в лес норовит! Не так ли, уважаемый детектив?

Голос Григория звучал совершенно спокойно, даже лениво. Но чувствовалось, что этот выстраданный монолог стремительно раскручивает в нем какую-то невидимую эмоциональную пружину. И не дай Бог, если эта пружинка сорвет свои ограничители… Пока я хлопала глазами, озадаченная неожиданным поворотом разговора, Григорий закончил свою мысль:

— Таким образом, у вас имеется готовый главный подозреваемый. Не подозреваемый — конфетка! На такого что угодно повесь — все выдержит, не отвертится. Так что, если б делом занималась родная милиция, меня бы уже давно, как говорится, под белы ручки и — к следователю. Ну а у вас, Танечка, какая будет для меня мера пресечения?

— Для начала я бы хорошенько вас стукнула по макушке, чтобы вы перестали молоть ерунду. Да вот жалко такой умной головы: ишь как складно сам себе сочинил приговор!.. Никто вас ни в чем не обвиняет, зачем вы так, Гриша? — совсем другим тоном, почти ласково закончила я.

Моя реплика достигла цели: я сбила с него трагический пафос. Он ошеломленно уставился на меня.

— Не обвиняете? Да бросьте вы, Таня! — Пружинка снова начала плавно сжиматься. — А в общем, мне все равно, обвиняют меня или нет. Я сам себя обвиняю! И этой вины с себя не сниму, даже если все другие простят. Ведь это я Антошку проспал, я! Мне его доверили, я за него отвечал! По гроб жизни теперь не забуду, как я приехал вчера вечером к Олегу с этой вестью. Словно побитый пес. Его глаза… Чуть душу из меня не вытряс. Потом извинился, правда, а мне от этого еще тошней, понимаешь? — Я с удовлетворением отметила его первую фамильярность в мой адрес, хотя еще не осознанную. — Уж лучше бы убил… Я бы на его месте — убил гада, точно знаю!

Ну, кажется, теперь его понесло в другую сторону: началось самобичевание. Этак мы до Кушума доберемся раньше, чем до сути разговора.

Но Григорий не переставал меня удивлять. Неожиданно он резко сбросил скорость, свернул на зеленую обочину и остановил машину. В результате этого пируэта мой лоб едва не соприкоснулся с лобовым стеклом «Лады». Я даже позволила себе некое нелицеприятное замечание в адрес водителя, но Григорий и ухом не повел:

— Извините. Я хочу сделать заявление. Можно?

— Валяйте.

Он повернулся ко мне всем корпусом, левой рукой продолжая небрежно опираться на руль. Вынуждена признать: поза была эффектная, особенно для сцены «заявление главного подозреваемого».

— Я не замешан в этом деле, Татьяна. То есть я хочу сказать — не замешан с преступным умыслом. Я понимаю, что вы не обязаны мне верить — ну кто я вам? Понимаю, что обстоятельства этого дела говорят не в мою пользу. Шеф нанял вас, чтобы расследовать это дело и отыскать Антошку, и вы обязаны отработать все версии — это я тоже понимаю. Поэтому, что бы вы обо мне ни подумали, обижаться я не имею права. И не буду. Сам влип, чего уж там… — Он горько махнул рукой, лежащей на баранке, усмехнулся невесело. — Зачем я вам все это говорю? Да просто не хочу, чтобы вы теряли время, Таня! Эти подонки, которые Антошку украли, — они же могут что-нибудь с ним сделать, понимаете?! Ему ж четыре годика всего, и больное сердце… Да он слова грубого до сих пор не слышал, все его на ручках носили, а тут…

Мне на секунду показалось, что слова эти произносит Олег Бутковский. Ну, скажу я вам! Если все это можно сыграть — значит, передо мной сам дьявол, а не человек.

— Вы так любите его, Гриша?

— Антошку-то! Да разве можно его не любить?! Для меня Антошка и Олег… ну, это вроде как моя семья. Это все, что у меня есть. И думать, что это я… я Антошку… ну, я не знаю!

Он яростно тряхнул головой, быстро отвернулся и несколько мгновений молчал, глядя на пролетавшие мимо автомобили. Я тоже молчала. Мне хотелось бы сказать ему, что я так не думаю, но… врать ему я сейчас не могла. Если честно — правда заключалась в том, что я сама не знала, что я думаю.

Григорий снова повернулся ко мне, весь подался вперед. Я увидела близко-близко его глаза, они опять смотрели мне прямо в душу…

— Найдите их, Таня! Слышите? Найдите, очень прошу! Мне это нужно больше, чем вам. Вы получите только деньги, а я… Мне надо вернуть домой Антошку, но не только это. Мне нужно мое честное имя. Нужно уважение человека, которого я уважаю. Мне нужно вернуть себе право называться мужиком, черт возьми!

Забывшись, он что есть силы шарахнул кулаком по клаксону, и несчастная машина с воплем подскочила на месте. И я вместе с нею.

— Простите меня, что-то я совсем… — смешался Григорий. — Вот это и есть мое заявление. Найдите их, пожалуйста! И… отдайте мне. Они — мои!

— А вот этого не надо, — строго сказала я. — Вы что — хотите вторично отправиться за решетку из-за каких-то негодяев? О них будет кому позаботиться, Гриша. Давайте-ка сначала их отыщем!

— Вы правы. Там видно будет. Но… — он посмотрел на меня просительно, — Таня, я хочу быть с вами в этом деле! Если можно… Это ведь и мое дело тоже. Мне кажется… возможно, кто-то хочет сделать меня пешкой в своей поганой игре.

— Почему вы так думаете? — насторожилась я. — Есть что-то конкретное?

— Да вроде нет… — Он на минуту задумался. — Так… Скорее предчувствие. Я ж говорю — возможно…

— И все-таки?

— Ну вот, скажем, вопрос: почему Антошку похитили именно тогда, когда он был со мной? Зачем им было так рисковать? Я последние сутки только об этом и думаю. Куда проще было бы увести его, ну, например, когда он гулял с Марь-Тарасовной — таких возможностей было сколько угодно. Ведь это ж чистая случайность, что малыш остался без присмотра на десять минут… Вернее, даже не одна: случайным было и то, что мы выехали из дома без бабушки.

Григорий попал в точку: эти вопросы и мне не давали покоя.

— А не кажется ли вам, Гриша, что в этом деле вообще слишком много случайностей?

Он замер, пораженный неожиданной очевидностью этого факта:

— Что вы имеете в виду?

— Кто еще мог знать о том, что вы с Антоном будете вдвоем?

— Да никто! Конечно, кроме Марь-Тарасовны и Наташки… то есть Натальи. Я и сам-то узнал об этом за десять минут до того, как посадил Антошку в машину. Мы это решили с Натальей по телефону, вам же наверняка рассказали, как было дело. Так что до моего звонка не знала ни она, ни Марь-Тарасовна.

— По дороге вы не встретили никого из знакомых? Нигде не останавливались? Не случилось ничего примечательного?

— Нет и нет — на все вопросы. Да там и езды-то всего десять минут…

— А в самой поликлинике?

— Тоже нет. Прием был назначен на четыре, мы приехали минуты за три. Когда вышли от врача, я еще глянул на электронные часы в вестибюле: на них было почти половина пятого. Подумал — быстро управились. И тут — на тебе: машина не заводится!

— А что, кстати, с ней произошло?

— Да ерунда, клеммы отошли. Хотя странно: я только утром проверил аккумулятор, все было в норме. Потому-то я сразу про это не подумал. А тут Антошка: «Опять, — говорит, — дядя Гриша, у тебя что-то случилось, можно я пока пойду попугайчиков посмотрю?»

— Каких попугайчиков?

— Ну, там у них в поликлинике, у входа, устроено что-то вроде живого уголка — вольера с волнистыми попугайчиками. Антошка обожает на них глазеть. И правда красиво… Ну вот, мы купили эскимо и вернулись в вестибюль…

И Григорий самым подробным образом, но теперь от первого лица, рассказал мне все, что я уже знала. Лишь несколько новых деталей я взяла на заметку. Надо будет проверить на месте, что это нам дает…

Мой собеседник выпрямился:

— Так вы примете помощь бывшего уголовника, детектив? — Он сделал ударение на слове «бывшего». — С Олегом я поговорю. Думаю, он согласится временно прикомандировать меня к вам. Это было бы просто расчудесно!

Я протянула ему руку:

— Да будет так. Аминь! Так что — мир и дружба?

— Мир, дружба и… — Я надеялась, что он скажет «любовь», но он добавил: — И взаимопонимание!

Весь остаток пути мы беседовали на темы, не имеющие к расследованию никакого отношения.

Глава 4 Семейный ужин с сюрпризом

В Усть-Кушум — живописнейшее старинное село на высоком зеленом берегу Волги — мы въехали около шести часов вечера. Над ним царило солнце, петушиные крики и мощная какофония звуков, несущихся из десятков стереосистем, которую лишь при очень развитом воображении можно было назвать музыкой.

В последние годы традиционную архитектуру села существенно «разбавили» пышные дворцы тарасовской знати — политической, финансовой и криминальной. Все, как на подбор, из красного кирпича и крытые сверкающей металлочерепицей, они соревновались друг с другом только числом и вычурностью всевозможных каменных и металлических украшений: башенок, балкончиков, мезонинов, галереек, лесенок, портиков и прочей совершенно бесполезной дребедени. Впрочем, даже это назойливое вмешательство человека пока еще не испортило — пока! — великолепную природу Усть-Кушума.

Дача Бутковских на фоне этой архитектурной разнузданности казалась почти что бедненькой. Это значит, что она была оснащена всем необходимым для дачной жизни — и не больше.

Однако мне не пришлось долго разглядывать добротный белокаменный дом в два этажа, с открытой верандой и гаражом, отгороженный от внешнего мира солидным, но не лишенным изящества забором и тенистым палисадом. Хозяин уже поджидал нас на крыльце и поспешил мне навстречу, пока Григорий открывал ворота и загонял во двор машину.

Едва поприветствовав меня и махнув рукой водителю (они уже виделись утром), Бутковский на мой вопрошающий взгляд грустно покачал головой:

— Нет. Пока никаких новостей…

— А телефон в порядке?

— Да, в полном. Их даже два: обычный и мобильный.

— Что ж, подождем. Еще не вечер. Выше голову, Олег Николаевич!

Мне хотелось ободрить его, но, боюсь, это было не в моих силах. На него было больно смотреть.

— Гриша, отнеси, пожалуйста, вещи Татьяны в ее комнату, ты знаешь в какую. Скоро будем ужинать, Танечка, — вот вернется Наташа… Она пошла навестить тут кое-кого из знакомых. А пока, может быть, хотите искупаться? Тропинка через сад спускается прямо к Волге, тут десять минут ходу. Гриша может проводить.

— Да нет, я лучше попозже. Люблю плавать ночью.

— Ну, как знаете. Да, вот еще что… Надо было придумать какое-то объяснение насчет Антоши — ну, почему его не видно. На случай, если кто-то спросит. Так вот: он подхватил ветрянку и лежит у себя в комнате. Это ж такая штука, при которой надо несколько дней прятаться от солнца, пока сыпь не сойдет. Мы приехали рано утром, никто не видел, что его с нами нет…

Я согласилась, что это разумно.

— А насчет вас, Танечка… Вы, если не возражаете, — Натусина подруга. Тоже, как говорится, на всякий случай.

Я не возражала. К роли подруги Натали я решила отнестись с юмором.

Бутковский представил меня остальным членам семьи — то есть теще, пуделю и коту. С Барри — улыбчивым существом розового цвета, стриженным «под льва», — мы сразу подружились. Кот же отнесся ко мне не по-джентльменски: едва приподняв огромную сытую морду, два раза лениво хлопнул хвостом — и снова растекся по плетеному креслу на веранде.

Что касается бабушки, Марь-Тарасовны, как называл ее Григорий, то она напомнила мне обезьянку из известной притчи: ничего не видела, ничего не слышала, ничего никому не скажу. Когда-то она работала воспитательницей в детском саду, рано потеряла мужа, но жизненный практицизм ее юной дочери и более чем прочное положение пожилого зятя, казалось, совершенно отучили ее самостоятельно мыслить и принимать решения. Еще не старая, но преждевременно и как-то добровольно увядшая пухленькая особа с крашенными в огонь завитыми волосами, она замкнула свою жизнь на маленьком внуке, собственной гипертонической болезни, телевизионных «мыльных операх» и иллюстрированных журналах.

Сейчас, с неожиданным выпадением одного из четырех столпов, жизнь Марь-Тарасовны дала резкий крен в сторону гипертонии. Я нашла ее в той самой позе, которую описала мне сегодня ночью ее дочь: в фиолетовом атласном халате с желтыми драконами она полулежала в кресле с обвязанной чем-то огненно-рыжей головой в окружении несметного количества пузырьков, тюбиков и облаток с таблетками. Говорила Марь-Тарасовна слабым плаксивым голосом, поминутно переводя дух, закатывая глаза и хватаясь то за сердце, то за голову. Я чувствовала себя жутко виноватой, что не даю ей спокойно умереть, и при первой же возможности оставила ее в покое.

Но я все-таки занесла в свой «банк данных» некоторые сведения относительно того, как обитатели квартиры на Староказачьей улице провели первую половину вчерашнего рокового дня. Примерно часов в десять — после окончания очередной серии — Марь-Тарасовна отправилась по своим делам: в собес, в аптеку и на рынок. «Наташенька хотела, чтобы я взяла Антошеньку погулять, но я не согласилась: везде такая давка, такая давка… Ах, как подумаю, что его могли похитить во время нашей прогулки…» — и так далее, и так далее. Вернулась бабушка около часу. Натали уже нервничала: она торопилась упорхнуть к своей приятельнице Сонечке Карленко — не то на именины, не то на какую-то годовщину ее развода с мужем. Однако перед уходом заботливая дочка собственноручно разогрела мамочке ее любимый настой шиповника, который в обязательном порядке пьется перед едой, чмокнула в щеку, прощаясь до завтра, но наказала в случае чего звонить Сонечке, у которой она уж точно будет до четырех, а то и подоле.

«И вот, только Наташенька ушла, я Антошу накормила — и началось… Чувствую, умираю: сердце выскакивает… в висках стучит… Зарекалась ведь без шляпы ходить по солнцепеку — так нет!»

Мне показалось, что эта красноголовая носительница драконов не столько опечалена исчезновением внука, сколько напугана. И еще — что она знает больше, чем говорит. Слишком уж она старалась отделаться от моих вопросов.

По резной деревянной лестнице, какие бывают в исторических фильмах, я поднялась на второй этаж — в свою комнату. Хотелось освежиться и переодеться. В дачном доме Бутковских, правда, не имелось отдельной ванной при каждой комнате для гостей, но две ванных все-таки были — на первом и втором этажах. Я с удовольствием воспользовалась ближайшей и вернулась к себе, обмотавшись большим пушистым полотенцем. Я бы не возражала, если б по пути мне попался Григорий (любопытно: как бы он отреагировал на меня в этой ситуации?), но его не было видно. Да и никого другого — тоже. Ладно, попробую соблазнить своего нового напарника ночным купанием в реке.

Отведенная мне комната была скромной, как и вся обстановка в доме, но очень славной. Довольно большая, почти квадратная, она заключала в себе широченную деревянную кровать с тумбочкой, двустворчатый платяной шкаф, письменный стол и два удобных кресла с низким журнальным столиком. Определенно эта комната была предназначена для того, чтобы поселившийся здесь гость, в свою очередь, принимал гостей! Разумеется, имелось в наличии и множество других предметов, делающих пребывание здесь удобным и приятным, — от огромного зеркала на стене до мягкого паласа на полу.

Большое окно выходило в великолепный старый сад, за которым — совсем близко! — просматривались сверкающая лента Волги и изумрудные купы деревьев на противоположном берегу. Красота была неописуемая, и я, засмотревшись, даже позабыла о голоде, который все настойчивей давал о себе знать. Где же, однако, черти носят эту Натали? Давно пора бы уж и за стол! Только сейчас я сообразила, что сегодня у меня во рту не было ни крошки — только чашка кофе да рюмка коньяку…

В этот предвечерний час в тени старых развесистых крон было уже почти темно. Но что это там забелело между деревьями? Движется в направлении дома. О, да это женщина в белом шарфе!

Я не сразу узнала Натали, потому что кроме сбившегося газового шарфа, покрывавшего голову и обмотанного вокруг шеи, на ней были непроницаемо черные узкие очки. И — странноватое, не в ее стиле, платье: какое-то бесформенное и безликое, очень длинное снизу и наглухо закрытое сверху.

Но более всего не походила на Натали… она сама. В лице ее было не намного больше краски, чем в белом шарфе. Она брела как слепая, цепляясь за корни трав, хватаясь руками за стволы. Губы ее шевелились, словно она читала молитву. Когда она прошла в нескольких шагах от моего раскрытого окна, до меня донесся даже едва слышный шепот, но из-за шума листвы слов я, конечно, не разобрала.

Я инстинктивно нырнула за штору, хотя в таком состоянии Натали вряд ли заметила бы даже несущийся на нее поезд. Вот это дела… Во мне проснулись угрызения совести. Как я могла усомниться в ее материнских чувствах! На каком основании? Наверное, ночью, у меня в квартире, бедняжка была еще в состоянии шока.

Я рассеяно вытряхнула на кровать содержимое своей сумки и в оставшиеся до ужина тридцать-сорок минут, все так же рассеяно наводя марафет, продолжала жалеть Натали. Пока наконец — то — уже почти в половине девятого! — ко мне постучал хозяин дома и пригласил к столу. Телефонного звонка от похитителя до сих пор не было.

Внизу, в столовой, все уже были в сборе. Хозяйка, предводительствовавшая за столом, выглядела, конечно, удрученно-взволнованной, как все в этой комнате, но, кажется, уже вполне оправилась от транса, невольным свидетелем которого я стала недавно. Вместо белого шарфа и глухого бесформенного платья на ней теперь был белый сарафан, радикально открытый со всех сторон. Должна признать, что она от этого не проиграла.

Григорий же, словно по контрасту, явился к ужину во всем черном. Нет нужды говорить, что черное ему было страсть как к лицу, но я и виду не подала, что заметила его. Говорил он мало, но я все чаще кожей чувствовала на себе его взгляды — уже не только задумчивые, но и пламенные. Однажды наши руки случайно столкнулись над салатом с крабами (клянусь, я тут совершенно ни при чем!), и меня словно подбросило током высокого напряжения. Держу пари, с Орловым произошло то же самое!

Для меня это было единственным светлым впечатлением от этой скорбной трапезы. Разговор за столом на клеился. Да и какой, черт возьми, может быть разговор, если все думали об одном и том же, но именно об этом все боялись говорить! Проклятый телефон держал людей в страшном напряжении. Олег Николаевич, не поддерживаемый почти никем, рюмка за рюмкой опустошал бутылку французского коньяка. Но не пьянел: наоборот — «гайки» внутри его, кажется, закручивались все туже и туже. Его жена изо всех сил старалась сохранить самообладание и видимость хозяйской заботы. Марья Тарасовна шумно вздыхала, то и дело вытирала платочком глаза и качала головой, отчего ее желтые драконы зловеще колыхались на фиолетовом поле.

Резкий телефонный звонок произвел эффект разорвавшейся бомбы. Кто-то подскочил на месте, кто-то что-то перевернул, сразу несколько голосов громко ахнули. Олег Николаевич схватил трубку:

— Алло!.. Что?.. Да нет здесь никакого Жоржика, вы ошиб… То есть как?! Я же вам сказал…

Стало ясно, что позвонивший положил трубку. Бутковскому не оставалось ничего другого, как сделать то же самое.

— Спросили какого-то Жоржика. Я говорю — нет такого, а он мне: скажи, мол, Жоржику, что мы обтяпали это дельце… Идиотизм какой-то!

В гробовом молчании домочадцев я подала голос первой:

— Звонил мужчина?

— Да. Голос хриплый, этакий блатной. И манера тоже.

— Что он сказал — дословно?

— Сначала: «Папаша, Жоржик там?» Без всяких предисловий. Я ответил, а он: «Передай Жоржику, что мы это дельце обтяпали без него, так что пусть не дрейфит». И положил трубку… Послушай! — Осененный внезапной догадкой, Олег Николаевич посмотрел на своего водителя: — А это, случайно, не ты — Жоржик? Ты не ждешь никакого звонка?

Все глаза в комнате повернулись в сторону Орлова. У того мгновенно напряглись и покрылись красными пятнами скулы, но он спокойно выдержал испытующий взгляд шефа:

— Нет. Я не жду звонка. И я никакой не Жоржик, вам это хорошо известно. А если б даже это было и так, то никто из моих знакомых не стал бы беседовать с вами в такой манере.

— Да, я знаю. Но мало ли что… Я знаю, Гриша. Извини.

Бутковский подошел и опустил руку на плечо Григорию. Будто не заметив дружеского жеста, Орлов встал из-за стола:

— Спасибо за ужин. Выйду покурю.

— Ты же бросил!

— Ну, значит, так пройдусь.

Мне очень хотелось составить ему компанию, но это, пожалуй, было бы уж слишком. Не поймут.

Когда за Григорием закрылась дверь, в столовой повисла еще более напряженная тишина, чем когда-либо.

— Странно! — вдруг многозначительно изрекла посреди этой тишины Марь-Тарасовна. — Все это очень странно…

В чем, в чем, а в этом я была с ней согласна.

— Ах, да оставьте вы, Мария Тарасовна! — взорвался Олег Николаевич. (Ну, на ком же еще сорваться, как не на теще!) — Что там «странно»! Чей-то идиотский розыгрыш, да и только. Глупо получилось с Гришей… «Жоржик»! Черт знает что! Вы-то что обо всем этом думаете, Таня?

— Возможно, вы и правы: идиотский розыгрыш. Возможно, самая обыкновенная шутка наших связистов, что, по-моему, наиболее вероятно. А может быть, и провокация.

— Что-то прохладно стало, — вмешался нервный голос Натали. — Пожалуй, закрою окно.

Она встала и двинулась в окну, ведущему в сад: только оно одно и было распахнуто настежь.

— …Провокация? То есть вы считаете, что этот дурацкий звонок может быть как-то связан с похищением моего сына?

Я не успела ответить. В комнате погас свет, и мы оказались в кромешной тьме. Оказывается, снаружи уже совсем стемнело!

Все, что случилось вслед за этим, уложилось, должно быть, в несколько секунд. Но в темноте нам показалось, что прошла целая вечность…

Сначала я услышала только обычные в таких случаях возгласы (среди которых был и мой собственный). Затем почти одновременно раздались два звука: пронзительно вскрикнула Натали — и что-то довольно увесистое глухо стукнулось о деревянную поверхность. Теща (истошно): «Ах, ах…» Муж (в смятении): «Натуся, что случилось?!» Жена (взволнованно): «Что-то бросили в окно! Камень…» Все (перебивая друг друга): «Где, где? Что такое?!»

По комнате заметались суматошные тени. А снаружи послышался топот бегущего человека, но он, как ни странно, не отдалялся, а приближался к нам. В тот момент, когда тяжелые шаги замерли за дверью на террасу, мы увидели, что это запыхавшийся Орлов:

— Что тут стряслось?!

— Гриша… Таня…

Бутковский, а вместе с ним и все остальные, не отрываясь смотрели на маленький бумажный сверток, лежащий на полу немного в стороне от окна — почти на уровне ножки стола. Он был перевязан ниткой с одной стороны и напоминал конфету-трюфельку.

Мгновенно я поняла все!

— Не трогать без меня! — приказала я «массовке», окружившей сюрприз, и развернулась к Григорию: — Скорее в сад! Он не мог далеко уйти! Я проверю улицу.

Ему не надо было повторять дважды. Мы разбежались со скоростью ветра.

Длинная деревенская улица была совершенно пуста. Я как могла обследовала ее в обоих направлениях. Ночь была ветреная, неспокойная: небо затянулось тучами, и не было видно не то что луны — ни единой звездочки. Ярко освещенные усадьбы проявляли бурные признаки жизни, но нигде я не заметила ничего подозрительного. Мне ничего не оставалось, как вернуться к нашему крылечку и подождать Орлова. Минуты через две он показался на садовой тропинке, вооруженный фонариком, — увы, с тем же результатом. Впрочем, я понимала, что наши шансы в такую ночь были равны нулю даже при наличии фонарика, зорких глаз и быстрых ног. Если наш метатель записок еще и не удрал на безопасное расстояние (что маловероятно), он мог спокойно отсиживаться за любым кустом или забором и посмеиваться над нами…

В столовой мы застали картину, которая напоминала мне известное полотно «Письмо с фронта». Только вместо голубого солдатского треугольника в руках у Олега Бутковского был измятый листок, вырванный из уже знакомого нам дешевого блокнота. И лица у читающих были ну совсем не радостные…

Разумеется, они ослушались меня и распечатали послание: в центре стола лежала небольшая аккуратная галька, послужившая грузом. Но я не сказала ни слова: сама на их месте не смогла бы ждать ни доли секунды.

Мой клиент потерянно протянул мне листок. Я прочитала:

«ЖИЗНЬ МАЛЬЧИКА СТОИТ 200 ТЫСЯЧ БАКСОВ. СРОК СДЕЛКИ — СЛЕДУЮЩЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ. ИНСТРУКЦИИ ПОЛУЧИТЕ НАКАНУНЕ НА ЭТОМ ЖЕ МЕСТЕ. БЕЗ ШУТОК! ВЫПОЛНИТЕ ВСЕ УСЛОВИЯ — МАЛЬЧИК ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ ЖИВЫМ».

Тот же черный фломастер, те же безликие буквы по линеечке. Нас всех почему-то «заклинило» на телефонном звонке. Но, как видно, похитителям больше по вкусу эпистолярный жанр. Интересно — что сие может означать?..

Да уж, ночное купание сегодня придется отменить. А жаль!

— Что вы скажете об этой сумме, Олег Николаевич?

Он остановил на мне свой и без этого остановившийся взгляд:

— Нам лучше поговорить об этом наедине. Пойдемте ко мне в кабинет.

— Этот человек хочет моей смерти, — спокойно объявил Бутковский, когда мы устроились в просторных кожаных креслах в его уютном кабинете под лестницей, служившем, как видно, одновременно и библиотекой.

— «Этот человек»? У вас что, появились конкретные соображения насчет его личности?

— Нет. Я уже говорил: не имею никакого представления, кто это может быть. Ну, пусть не «человек», пусть — люди. Если они вообще люди… Но они знают, что делают. Уверен: их цифра взята отнюдь не с потолка. Примерно в такую сумму я оцениваю все мое движимое и недвижимое — ну, исключая разве что нашу городскую квартиру и эту дачу. Как видите, Таня, я не такой уж богатый человек, как многие думают. Во всяком случае, до Потанина и Березовского мне далеко. — Он невесело улыбнулся.

— Для того чтобы заплатить им, — продолжал Олег Бутковский, — я должен буду обналичить все мои ценные бумаги, продать все имеющиеся у меня акции, в том числе и контрольный пакет «Бутона». Разумеется, для фирмы это не пройдет даром. Придется расторгнуть многие действующие договора, уже запущенные сделки, остановить текущие операции. Конечно, это потеря огромных денег по процентам и неустойкам, но в итоге двести тысяч я наскребу. И вот ведь что интересно: неделя — это тот минимальный, почти невероятный срок, за который со всем этим можно управиться. Это они тоже учли!

— И другого пути нет? — Глупый вопрос, я понимаю, но должна же я была хоть что-то сказать.

— Ну почему же! Есть. — Он опять усмехнулся. — Я могу попытаться занять эти деньги. Вы понимаете, конечно, какой «банк» сможет дать мне подобный кредит и на каких условиях. По этому пути я не пойду. Нет, не пойду! Этого удовольствия я им не доставлю. Они ведь уже давно стараются поглубже запустить в меня свои когти…

Он помолчал, чертя что-то на широком подлокотнике кресла ухоженным ногтем. Я отвлекла его от этого занятия уточняющим вопросом:

— «Они» — это кто?

Он замялся:

— Не думаю, что эта структура имеет какое-то отношение к похищению Антона. Это не их методы. Я уже сталкивался с ними. Давно это было — почти три года прошло. Тогда мы с ними сыграли вничью, и будь у них какие-то козыри, вряд ли они стали бы так долго выжидать.

— И все же, что за «структура»?

— Ну, если в двух словах — татарская мафия. Хотя я бы употреблял этот термин с осторожностью: там есть фигуры не только с исламскими корнями. Помните, Таня, я упомянул об одном эпизоде с участием Гриши Орлова? Ну, когда он вытащил фирму и лично меня из одной крупной передряги? Так вот это и был тот самый случай…

И Бутковский все так же «в двух словах» рассказал мне эту историю. Три года назад у производственно-коммерческой фирмы «Бутон» появились выгодные перспективы на рынке нефтепродуктов.

(Кстати. Как я уяснила для себя, фирма «Бутон» не занималась разве что подготовкой космических полетов, да и то только потому, что в Тарасове не было космодрома. Все остальное — от розничной торговли до компьютерных технологий — входило в сферу интересов фирмы.) Так вот, перспективы перспективами, но нужны были еще инвестиции. И как-то в воскресенье на этой самой даче объявился некий полномочный представитель «структуры» с пакетом предложений — разумеется, «взаимовыгодных». Разговор не получился. По нефтепродуктам Бутковскому все же удалось тогда продвинуться, зато ему тут же дали по рукам на зерновой бирже. Было еще несколько пакостей, так сказать, средней тяжести, Олег Николаевич понял, кому надо сказать за все это «спасибо».

А как-то ранней весной заварилась каша покруче. Орлов — он тогда уже работал у Бутковского — сидел за рулем бронированного джипа, который вез хозяина с еще одним парнем из охраны в какой-то районный филиал. Наличных денег при них было немного, зато были документы, за которые «структура» не пожалела бы отдать пару-тройку своих «щупальцев». Был месяц март и — ужасающее бездорожье. Ранним утром на пустынной трассе их остановил какой-то странный патруль ГАИ. Чем именно странный, Олег Николаевич понял только тогда, когда из милицейского «уазика» вышел тот самый эмиссар, что посетил его минувшим летом… В коротком взгляде шефа Григорий прочитал все, что ему было нужно, и джип, выкинув какой-то акробатический трюк, вырвался из оцепления.

Погоня была захватывающей, но недолгой: на мокрой обледенелой дороге с «уазиком» произошла какая-то неприятность. И, очевидно, то же не без участия водителя джипа — так, во всяком случае, мне показалось по тону Бутковского.

— Надеюсь, обошлось без жертв? — побеспокоилась я за бандитов.

— Ну что вы, Таня… Орали они, правда, громко, но отделались, думаю, разбитыми носами. Впрочем… — Бутковский слегка улыбнулся. — Первую помощь им оказывали не мы, так что точней сказать не могу.

После этого инцидента генеральный директор «Бутона» принял необходимые меры предосторожности в отношении фирмы, себя и своей семьи. Однако «наезды» больше не повторялись. И более того: у него состоялся короткий разговор с Батыровым — одной из ключевых вершин «структуры» — в том духе, что, мол, кто старое помянет, тому…

— И вы поверили?

— Ну, поверил — не поверил, но и возражать не стал. Это я сейчас могу даже улыбаться, рассказывая, а тогда… Не знаю, скольких лет жизни мне стоило это «приключение». Я ведь уже, грешным делом, и с жизнью попрощался! Да оно скорее всего так бы и произошло, если бы не Гриша Орлов…

— А того «эмиссара» вы больше не встречали?

— Нет, — голос Бутковского прозвучал как-то глухо. — Я и не мог. Тот человек вскоре умер.

— Как умер? Откуда вам это известно?

— Не важно, но я точно знаю. Кажется, автомобильная катастрофа… У таких людей всегда достаточно шансов умереть. Не будем больше об этом.

Бутковскому явно хотелось поскорее свернуть эту тему, и я не видела причин возражать. В самом деле — что возьмешь с мертвого мафиози? Тем более что кто-то в «Бутоне» явно работает на «структуру», Бутковский и сам это уже понял… И этот человек пока что в добром здравии!

— Итак, Олег Николаевич, я жду вашего окончательного решения. Вы уверены, что не хотите передать дело, как говорится, компетентным органам?

— Вот уж в этом я уверен абсолютно! — В его стальных глазах появилась решимость обреченного, а в голосе — сталь. — Эти люди не шутят, Таня. Кто бы они ни были… И я сделаю то, что они требуют. Я продам все, что можно продать, и заплачу им. Но… — стальной голос дрогнул, — они играют не по правилам! Они должны были позвонить и позволить мне поговорить с сыном, ведь так? Я должен знать, что с Антоном ничего не случилось! Зачем они пишут эти идиотские записки? Почему не телефон? Почему?!

Честно сказать, именно это меня больше всего и тревожило. Но у меня не хватило духу поделиться с Бутковским своими опасениями.

— Это еще ничего не значит, Олег Николаевич. О чем вы говорите, в самом деле? Это же преступники, они похитили вашего ребенка, а вы — «игра по правилам»… Может, у них стиль такой, только и всего. В общем, если я вас верно поняла, вы хотите, чтобы за эту неделю я нашла вам доказательства того, что они не причинили Антону никакого вреда.

— Да, Танечка, да! Именно так. Теперь — только это! Я должен убедиться, успокоиться, вот и все. Понимаю, это сложно, и согласен утроить ваш гонорар против обещанного. Но умоляю: никаких отчаянных операций! Не надо рисковать жизнью моего сына, да и своей тоже. Если вы узнаете, где они прячут Антона, просто удостоверьтесь, что с ним все в порядке. И больше ничего, слышите? Пожалуйста! Я могу на вас рассчитывать?

Я ответила, что сделаю все, что в моих силах.

— Ну вот и славно. — От откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Силы как-то вдруг оставили его, но меня удивляло лишь то, что это не случилось гораздо раньше. — Простите, я… очень устал. Завтра мы с вами еще кое-что обсудим, а теперь уже довольно поздно… Доброй ночи, Танечка! Извините, я вас не провожаю. Еще немного посижу здесь…

Несмотря на потрясение, способное вышибить из седла кого угодно, он все-таки не забывал о хороших манерах! Я тоже пожелала ему спокойной ночи (хотя прекрасно понимала, что мое благое пожелание скорее всего так и останется просто пожеланием) и бесшумно притворила дверь кабинета.

Я притворила ее как раз вовремя, чтобы захватить конец приглушенного разговора в гостиной:

— …Порешь чушь. Если на то пошло, так это у тебя есть повод мне мстить, и ты это прекрасно знаешь.

— Мерзавец! Ты мне за это ответишь…

Вот так дела! Оказывается, не только у нас с Бутковским был повод посекретничать!

Последняя реплика вообще была мало похожа на человеческие слова — скорее, на змеиное шипение… Я оказалась на пороге комнаты достаточно быстро, чтобы понаблюдать, как маска ненависти на красивом лице Натали сменяется маской усталой добродетели:

— А, наконец-то! Я просто вся извелась. И о чем же вы там договорились с моим мужем? Я ведь тоже имею право знать.

Что касается Григория, то его лицо было и осталось непроницаемым, как и подобает лицу супермена. Они все еще сидели за столом друг против друга (вернее, враг напротив врага!) — белое и черное, словно ангел и демон. Но знать бы мне, кто из них кто?..

Марь-Тарасовны, разумеется, с ними не было. Видимо, она давно «сошла с дистанции», и немудрено: первый час ночи! Я ответила Натали как ни в чем не бывало:

— Думаю, будет лучше, если Олег Николаевич сам вам об этом расскажет. Разрешите похитить у вас Григория, он мне нужен. Гриша, не забудьте прихватить свой фонарик.

Если Орлов думал, что я его приглашаю на ночное рандеву, то он сильно ошибся. После всего, что я только что слышала!.. Я просто хотела проверить, не наследил ли в саду наш метатель.

А он мог подобраться к окну только садом. Дело в том, что, когда раздался шум в доме, Григорий, по его словам, стоял у калитки, раздумывая — закурить или перетерпеть? Он ничего не видел и ничего не слышал. Так что оставался только сад.

Мы обшарили фонариком каждый клочок земли под окном и вблизи него, траву, прилегающие кусты — все! Но не нашли ровным счетом ничего, что указывало бы на недавнее присутствие здесь постороннего. Однако кое-что интересное я все-таки обнаружила. Даже очень интересное!

Я отлично помнила, где лежал обернутый запиской камешек, когда загорелся свет. У меня еще тогда мелькнула мысль, что бросавший находился не прямо перед окном, а справа от него. Но справа от этого окна, простирая к нему свою буйную зелень, громоздился роскошный куст сирени! Он был огромен и непроходим. Значит, чтобы бросить камень, злоумышленник должен был пробраться в самую сердцевину куста, раздвинуть ветки, размахнуться (причем с силой!), сделать бросок, а затем быстро ретироваться, не напоровшись при этом на сучок… Абсурд какой-то! Мне приходилось, конечно, встречать злоумышленников с весьма оригинальным мышлением, но не до такой же степени…

Была, правда, еще одна возможность: можно было подкрасться к самому окошку и перебросить послание через подоконник, целя влево. Но тогда на свежеполитом газоне наверняка остались бы следы, а Натали, стоявшая у окна, заметила бы хоть какое-то движение за ним, хотя бы тень. Но газонная травка была в неприкосновенности, а Натали ничего не видела…

Делиться своими наблюдениями с Григорием я не стала. Он добросовестно исполнял обязанности подручного следопыта, но откровенно скучал. Когда я нырнула в сиреневые заросли, чтобы провести следственный эксперимент, он равнодушно спросил, что именно я хочу там найти.

— Ниточку, Григорий, ни-точ-ку!

— Какую еще ниточку?

— Ту самую, потянув за которую я смогу вытащить всю веревочку.

— Тьфу!..

…Был момент, когда он окончательно созрел для первого поцелуя: его лицо со сверкающими во тьме глазами качнулось ко мне, но… я сделала вид, что меня куда больше интересует какая-то заломленная веточка.

У меня, как и у Натали, был теперь повод ему мстить.

И все-таки я не стала запирать дверь своей комнаты на ночь. Но он не пришел.

Глава 5 «Иксы» и «игреки»

Утром я проснулась на удивление рано: еще не было и восьми. Что значит — стрессы: человек перестает быть похожим на самого себя! А уж, казалось бы, отчего б не поспать еще часок-другой: воскресенье, дача, чудесное утро… К тому же моя кровать, на которую я вчера лишь мельком бросила взгляд, оказалась роскошным ложем из натуральной губки. На таком чувствуешь себя шамаханской царицей и жалеешь только об одном: что нет рядом покорных, но прелестных рабов, готовых исполнить любую прихоть госпожи…

Я упрямо перевернулась на другой бок, пытаясь бороться со стрессом. Но сна не было. Пришлось вставать. Гостеприимный матрац с сожалением выпустил меня из своих объятий.

Утро и в самом деле было чудесным: просто не верилось, что такое может наступить после мрачной, тревожной ночи. Пожалуй, стоит обновить мой шикарный купальник, который я, правда, рассчитывала использовать с большим эффектом, но… Не пропадать же совсем уж бездарно моему уик-энду!

Через пятнадцать минут, вооружившись махровым полотенцем, я уже бежала к Волге по садовой тропинке, которую вчера указал мне хозяин. В доме, покинутом мною, царила мертвая тишина. И во дворе, и в саду я тоже никого не встретила — если не считать кота, который лежал в той же позе на том же месте, как будто и не вставал со вчерашнего дня. Было похоже, что на всех домочадцев переживания подействовали прямо противоположным образом, нежели на меня.

Настроившись на единение с природой, я не забывала, однако, смотреть в оба, помня о том, что этой же дорогой ночью мог пройти связной преступников. Только мог, ибо теперь я совсем не была уверена в том, что он тут действительно проходил. Но, как и следовало ожидать, следов я заметила не больше, чем в темноте при помощи фонарика.

Вскоре дорожка, петлявшая между яблоневыми и грушевыми деревьями и смородиновыми кустами, привела меня к калитке в хлипкой штакетной ограде, означающей границу землевладения Бутковских. Калиточка была заперта изнутри на засов, но одинаково легко открывалась с обеих сторон. Я не поленилась в этом убедиться. Оставив позади эту рукотворную преграду, я оказалась на восхитительной лужайке, которая плавно спускалась к песчаному берегу. В мягкой зеленой мураве колыхались, приветствуя меня, глазастые наивные ромашки, сине-лиловые метелочки мышиного горошка, розовые зонтики тысячелистника… Пейзаж был настолько сказочный, что я немедленно вообразила себя прекрасной пастушкой. При моем появлении воображаемые козы перестали щипать травку и уставились на меня своими желтыми стервозными глазами, а одна из них — по виду наиболее умудренная жизнью — вопросительно мекнула.

— «Мой миленький дружок, любезный пастушок…» — умильно пропела я им. И тут же пожалела об этом, потому что сразу вспомнила коварное вероломство моего несостоявшегося «пастушка».

Да уж… Яснее ясного, что «миленький дружок» Гриша верно служит своей прекрасной хозяйке не только за рулем личного автомобиля ее мужа, но и в постели. Правда, неясно, за что же тогда она так обозлилась на него. Покинул? Испугался, что тайное станет явным? Похоже на то… Что верно, то верно: чужая душа — потемки! Вот и Олег Николаевич тоже считает, что разбирается в людях, а пригрел даже не одну змею — сразу двух! Да и я вроде не вчера родилась, готова была поверить ему! И ведь почти поверила…

Я вспомнила красивые, полные искренности глаза Григория.

«Мне нужно мое честное имя… уважение человека, которого я уважаю…» А что оказалось на поверку? Обычный жиголо и к тому же предатель.

Я убеждала себя, что меня взбесило вовсе не то, что у Григория есть или была другая женщина, а именно его двуличие. В самом деле, ситуация банальна до примитива: богатый муж в годах, молодая жена и красавец лакей… Да, лакей! Ну а кто же ты еще, если пакостишь за спиной облагодетельствовавшего тебя человека? Хорошо же ты его «уважаешь», нечего сказать! После этой открывшейся лжи остается пойти дальше и задать вопрос: а что еще ты скрываешь? Где еще врешь?..

Ах какая досада, что сегодня ночью я не выскользнула из кабинета на несколько секунд раньше! Голову даю на отсечение: услышала бы массу чего поинтереснее.

Но хуже всего другое. Сколько я ни уговаривала себя, что Орлов мне глубоко противен, — от этого меня не стало меньше тянуть к нему! Сколько ни гнала сладкие видения — роковой и милый образ все время стоял перед моим взором, улыбка, плечи, руки, сильное гибкое тело… Вот негодяй, околдовал он меня, что ли?

В общем, в самый раз немного остудить пламенную натуру. В этот ранний час на пляже не было никого, кроме нескольких местных ребятишек, которые плескались в отдалении, и я отвела душу, наплававшись вволю.

Перед тем как отправиться в обратный путь, я не отказала себе в удовольствии немного посидеть на берегу, любуясь окрестностями. Внимание мое привлекла большая и ровная, покрытая сплошным зеленым ковром площадка, раскинувшаяся примерно в километре слева. Она была гораздо обширнее, чем лужок, на котором я недавно разыгрывала свою пастораль. С одной стороны лужайку лизали пенистые языки речного прибоя, а с другой — подпирал довольно крутой холм, поросший растительностью явно не садового, а лесного происхождения. По краям площадки расположились несколько строений, которые я издали приняла за склады или сараи, а на самой лужайке я заметила что-то вроде деревянной эстрады, какую-то мачту и приспособления, похожие на спортивную «полосу препятствий».

Я сообразила, что это, должно быть, и есть так называемый майдан: место, где вот уже несколько лет в июне проходит сабантуй — татарский национальный праздник урожая, на который стекается самая разношерстная публика не только из нашей области, но и из соседних земель. Каждый год я наблюдаю это колоритное зрелище по телевизору, а однажды даже посетила майдан лично: друзья пригласили. Правда, тогда сабантуи проходили еще не в Кушуме, а в областном центре.

Стоп, стоп… Так ведь очередной сабантуй — как раз в следующее воскресенье! Реклама все уши прожужжала… Как же это я сразу не сообразила! «Срок сделки…» Выходит, теперь мы можем с максимальной вероятностью установить и место сделки: скорее всего это будет праздничный Усть-Кушум. Вот и инструкций велено ждать «накануне на этом же месте»…

А они не дураки! Да тут уже в субботу будет такая толчея, что затеряться в ней без труда сможет даже Шварценеггер. Что уж говорить о ребятах, которым только того и надо… Нет, они определенно не дураки! Вмешательства «компетентных органов» они вряд ли опасаются: наверняка у них есть свои каналы информации, которые тут же заработают, если несчастный отец вздумает ослушаться и привлечь к делу милицию или ФСБ. А людей самого Бутковского преступники наверняка знают в лицо… Так что расклад получается как нельзя более благоприятный для похитителей. Я бы на их месте выбрала какую-нибудь точку, максимально приближенную к эпицентру событий. Может быть, они заставят нас закопать деньги под главной ареной, а ребенка засунут в мешок, привязанный к верхушке праздничного шеста?

Этот неожиданный поворот дела вновь активизировал мое разомлевшее было детективное начало. Скорбящей женской сущности пришлось сокрыться в тень и тихо сопеть там в тряпочку. Чтобы собраться с мыслями, я решила вернуться к дому в обход — селом. Заодно и получше разгляжу Усть-Кушум.

После получасового неспешного путешествия я вышла наконец на «пятачок» — сельскую площадь, на которой господствовали продмаг и автобусная остановка. На остановке в ожидании автобуса томились человек десять-пятнадцать — местные жители и дачники. Воскресным утром из Кушума в Тарасов уезжает не так уж много народу. Я миновала остановку и приблизилась к магазину, рассеянно соображая, не забрести ли туда — просто так, от нечего делать. В этот момент до моих ушей долетело:

— …Очки нацепила, белым шарфом повязалась — ну прямо Софи Лорен! Чтоб, значит, не узнали. А сама все равно по сторонам так и зыркает — не видит ли кто…

Мое лицо стало еще более рассеянным: посмотреть со стороны — девушка мучительно вспоминает, за какой надобностью ей необходимо посетить торговую точку. Метрах в трех от меня, прямехонько перед входом в магазин, болтали две девицы лет по тридцать с гаком и примерно средней крутизны. Мосластая крашеная блондинка в пестром сарафане, мало чем отличающемся от обычного купальника, задала вопрос, который, видимо, очень интересовал ее, но совершенно не интересовал меня:

— А ты-то сама в тех краях что делала?

Рыжая толстуха в шортах хихикнула:

— Что, что… Ну вопросы у тебя! Не знаешь разве, че в лесу можно делать? Гуляли мы там с Саньком! В кустах…

— Вот козел! Мало ему коттеджа с садом…

— Ну ты че, Санька моего не знаешь? У него ж все фантазии… Хочу, говорит, на свободе. Ну вот мы и почапали в тот лесок, что за майданом. Только устроились, и тут рядом — гур-гур-гур… Тихо так, чуть не шепотом. Ну, я высунулась осторожненько, глядь — а она с какой-то татарвой за деревом, Наташка-то.

— За тем же самым пришли, что и вы с Саньком, что ли?

— Ну, скажешь! Татарчонок-то — так, шушера. И в годах уже. Я видела, он на складах все трется, что за майданом, знаешь? Не то грузчик, не то сторож… Прихрамывает он еще. Не, я думаю, он ей просто весточку передал от настоящего хахаля. «Давай, — говорит, — скорей, — это Наташка, — а то могут нас увидеть». Что-то вроде того, больше я не расслышала.

— Ну, уж сразу — от хахаля!

— А то! С ее-то дедули много ли проку?

— Не скажи. Я бы к этому дедуле совсем не прочь ночной сиделкой устроиться…

— Сиделкой… Скажи лучше — лежалкой! — Рыжая опять заржала. — В общем, весь кайф нам с Саньком сломали. Чуть на нас не наступили! А тут еще комары, падлы… Мы-то второпях забыли «Раптором» намазаться. Представляешь?

Теперь заржали обе. «Чтоб они тебя в следующий раз насмерть заели, коза! — выругалась я про себя. — Давай говори по делу!»

— Ну а что Наташка-то с татарчонком? — пришла мне на помощь мосластая.

— Да ниче. Разбежались быстро. Только весточка-то ей не понравилась. Пошла белая вся как мел. Видать, с хахалем нелады. А ну ее к… Ты знаешь, к нам ведь сегодня Колян грозился нагрянуть.

— Да ну! Колян? Он сейчас один или как?..

Я наконец вспомнила, что в магазине мне ничего не требуется, и повернула на свою улицу.

Так-так-так… Вот, значит, откуда она шла вчера вечером, будто пьяная или наколотая! Что же за известие так ее доконало? От кого?..

Все смешалось в доме Бутковских! И чем дальше — тем больше. Ах вы, мои «иксы» — «игреки»! Знакомые вы мои незнакомцы! Что за головоломку вы закрутили? Да тут в пору проводить внутрисемейное расследование…

Приближаясь к дому, я постаралась систематизировать все подозрительные факты, имеющиеся в моем распоряжении на настоящий момент.

Итак, первое: Григорий («икс»).

1. Судимость. Как следствие — возможность рецидива.

2. Был с Антоном в момент исчезновения мальчика. Как минимум — халатное отношение к обязанностям.

3. Телефонный звонок «Жоржику». Возможно, ложный след, а может, и нет.

4. Отсутствовал в комнате в момент заброса послания. Отсюда — вероятный метатель.

5. Наконец, попытка сближения со мной: предлагал «помощь». Способ быть в курсе всего и влиять на расследование? Не исключено.

Вздохнув, я не стала выделять в отдельный пункт мощное воздействие «икса» на мое женское начало. Но и этот момент нельзя сбрасывать со счетов. Может, это тоже входит в его дьявольский план — полностью парализовать мою детективную волю и подчинить себе женскую сущность? Если так пойдет дальше, то, возможно, никакого расследования вообще не будет! Нет, надо срочно «разряжаться»…

Второе: Натали («игрек»).

1. Ее, наоборот, не было с сыном во время похищения. А следовало бы: все-таки мать. «Дела» — не оправдание. На всякий случай надо проверить ее алиби.

2. Тайная встреча с «татарчонком» и полученное от него — тайное же — известие. Пункт особо серьезный и требует тщательной проверки. Хромой татарин — это уже ни-точ-ка.

Правда, одному дьяволу известно, что я вытащу, потянув за нее…

Наконец, третье: «общий знаменатель» «икса» и «игрека».

1. Разговор по телефону (в пятницу) о том, что Антон может ехать с Орловым: «икс» спросил разрешения, а «игрек» его дал. Случайное стечение обстоятельств или сговор?

2. Тайная связь (любовная?), ставшая причиной ссоры. Вопрос: за что «игрек» может мстить «иксу»?

К этому надо присовокупить еще и Марь-Тарасовну, обнаружившую явное желание остаться в стороне… Но от чего именно?

Приложив минимум индуктивных усилий, из всего этого можно слепить ошеломляющую, но все же достаточно стройную версию. Но… не слишком ли все это просто? И в то же время — очень сложно: ведь подступиться к «иксу» и «игреку» трудновато! Одна — любезная супруга моего клиента, другой ему — милый друг, тут нужна особая осторожность… Нет, вряд ли мне удастся в ближайшие часы расколоть их, а времени-то в обрез!

Я решила не спешить с разоблачениями «икса» и «игрека». Пожалуй, стоит попробовать распутать уравнение с другого конца. Ведь в нем есть еще неизвестные: может, с ними мне повезет больше?

Уже издали я увидела у калитки единственную «постоянную и неизменную величину» в моей задаче — Олега Бутковского. Он прогуливал пуделя.

— А, Танечка! Утро доброе. Уже с Волги? А мы вас тут разыскивали, хотели узнать, какие у вас планы. Гриша срочно уехал в город с моими поручениями, вернется к обеду, а то и позже. Так что, если очень уж спешите назад к цивилизации, придется теперь на автобусе, не взыщите. — Он понизил голос: — Мы поедем поздно вечером, когда стемнеет. А то соседи уже спрашивали про Антошу, пришлось врать…

Прошедшая ночь пошла ему на пользу: Олег Николаевич принял снотворное и ему удалось немного поспать. Я сказала, что обо мне можно не беспокоиться: 243-й автобус ходит исправно. Что до моих планов, то мне необходимо еще до отъезда переговорить с ним самим.

На самом деле я очень рассчитывала дождаться Орлова, но Бутковскому об этом не обмолвилась.

Барри тоже вежливо поздоровался со мной, но выглядел встревоженным и грустным. Он беспокойно глядел куда-то вдаль и тихо поскуливал.

— Тоскует по Антошке, — кивнул на него хозяин. — Даже выл утром, бедняга…

Завтрак, в отличие от ужина, прошел в более нормальной обстановке. Женщины тоже заметно успокоились и посвежели. Ни к чему не обязывающий разговор о погоде и политике создавал обманчивое впечатление полного благополучия. О деле, которое привело меня в Усть-Кушум, не было сказано ни полслова. Как будто в этой семье никогда и не было маленького мальчика!

А ведь о нем молчаливо напоминали многие предметы. Качели во дворе, трехколесный велосипед на веранде, роскошная игрушечная «Волга», огромный розовый плюшевый слоненок… Когда мой взгляд случайно останавливался на каком-нибудь из этих немых свидетелей, мне всякий раз становилось не по себе.

Никак не обсуждалось и вчерашнее судьбоносное решение главы семейства, о котором он мне сообщил за закрытыми дверями своего кабинета. Я так и не смогла понять, известно об этом Натали или нет.

После завтрака мы с Бутковским снова провели больше часа в кабинете. Разговор был неприятный, но неизбежный: разбирали кандидатуры возможных предателей общего «бутоновского» дела. Ох и намучилась же я с ним! Послушать генерального директора, так ни один из его соратников не годился на роль Иуды. Этого он «сто лет знает», тот — «прекрасный специалист и умница», а третий вообще «честнейший человек»… Признаться, меня начала уже утомлять подобная интеллигентщина — за двое-то суток!

После тщательного анализа мы ограничили круг «соискателей» шестью управленцами высшего звена. Только эти шестеро — исключая, разумеется, самого Бутковского — имели полный доступ ко всей информации по фирме, в том числе наиболее секретной. А имея такой доступ, совсем несложно было оценить и личные финансовые возможности держателя шестидесяти пяти процентов акций АО «Бутон». Таким образом, если даже Григорий Орлов и был виновен во всех смертных грехах, то уж этого, во всяком случае, на его совести не было: простой охранник-водитель — пусть даже с «экономическим уклоном» — никак не мог служить каналом утечки коммерческих тайн. Пустячок, как говорится, а приятно. Я занесла в свой мозговой «компьютер», помимо имен и фамилий, массу самых разнообразных данных и к концу нашей беседы располагала довольно подробным досье на каждого из шестерых управленцев. Должна отметить: «компьютер» Бутковского тоже имел неслабую память — во всяком случае, в отношении собственных сотрудников. А внутри шестерки я, пораскинув мозгами, присвоила первый номер сорокапятилетнему заместителю генерального директора по экономике Семену Яковлевичу Пфайферману. Почему именно ему? А черт его знает! Может быть, потому, что Семен Пфайферман был тем человеком, который три года назад очень осторожно, но настойчиво намекал генеральному на необходимость сближения с некой могущественной «структурой». (А ведь Бутковский никому из своих соратников даже не заикнулся о предложении мафиозного эмиссара, да и домашним не сказал ни слова по существу того визита). А может, потому, что у Семена Яковлевича, третьего по количеству акций держателя (после самого «генерала» и престарелого главбуха), были жена (как я уяснила, отменная стерва) и две взрослые дочери-погодки; стало быть, в деньгах он нуждался. Может быть, потому, что Бутковский был знаком с Пфайферманом двадцать лет (они долгое время работали вместе в одном «почтовом ящике»), и последний был, как никто другой из «бутоновцев», в курсе сильных черт своего теперешнего шефа и его слабостей, его привычек, привязанностей, наконец, его доходов и расходов тоже. Кстати, именно Пфайферману — в первую очередь — Олег Николаевич был обязан знакомством со своей Натали: не кто иной, как Семен, уговорил в тот памятный вечер Олега Николаевича посетить студенческий театрик, где блистала его будущая жена.

Может быть… А скорее всего — по совокупности всех этих показателей. И еще потому, что в таких случаях чутье редко меня подводит. Поскорей бы встретиться в этим Семой, посмотреть ему в глаза…

Олег Бутковский ни разу не назвал Пфайфермана своим другом. Наверное, для этого они были слишком разными людьми. Да и двенадцатилетний разрыв в возрасте имел какое-то значение. Но я поняла: долгое общение связало их настолько, что врозь им было уже скучно, хотя и вместе — частенько тесно… Именно Пфайферман был первым, кого Бутковский восемь лет назад пригласил в команду своего нового корабля, уходящего в опасное плавание по бурным волнам рынка. Тем более что, по утверждению шефа, экономистом Сема был первоклассным.

Как бы там ни было, я не стала доводить до своего клиента мои соображения насчет нумерации и мотивации. Мы просто договорились, что он поможет мне встретиться со всей «шестеркой», представив как корреспондентку, исследующую опыт «маяка» капиталистической экономики. Кажется, ни у кого из «избранных», включая Пфайфермана, не будет повода в этом усомниться. Мои фото пока еще не появляются в газетах, и слава Богу: я ведь не американский лежебока Ниро Вульф, и у меня нет своего Арчи Гудвина, который делал бы за шефа грязную работенку. Правда, сейчас тут как раз набивается в напарники один… мистер Икс…

— Да, Таня, вот еще что… Гриша говорил со мной о том, что хочет помогать вам… в нашем деле. Конечно, я мог бы и сам догадаться: он может вам пригодиться. Ну, могут возникнуть всякие ситуации… когда он незаменим… не дай Бог, конечно. Так вот: я не только не возражаю, но даже очень приветствую вашу договоренность. Я ему за это благодарен. Особенно сейчас… Вы меня понимаете. Ведь я уже запустил машину собственного разорения… — Его усмешка была улыбкой смертника. — Но в любой момент, когда Гриша вам понадобится, — он ваш. Разумеется, вместе с автомобилем.

«Мой? Хорошо бы!.. Только, Олег Николаевич, я в этом вовсе не уверена… Но все равно спасибо тебе, добрый человек! Если бы не твоя возлюбленная Натали и не твой маленький Антоша, я бы, пожалуй, тоже не возражала несколько ночек побыть твоей „сиделкой“, как заявила та тощая швабра у магазина… Ты ведь еще очень ничего, хотя годы уже не те, конечно. Но могу себе представить, каким ты был лет двадцать назад… И если бы не твой чертов Гришка Орлов, чтоб ему… полгода зарплату не платили!»

Должно быть, рукопожатие, которым я обменялась со своим клиентом на прощание, было отчасти согрето этими мыслями, потому что его глаза чуть расширились, в них появилось какое-то новое выражение. Поздно, Олег Николаевич! Поздно…

Он сказал еще, что его дом всегда открыт для меня, и эта дача тоже, и его рабочий кабинет в «Бутоне» («Пока еще он мой!»). Мог бы этого и не говорить: я и так войду, когда будет нужно. Но все равно мне было приятно.

Я медленно поднималась на второй этаж по поскрипывающей лестнице, размышляя обо всем, что случилось, и о том, что еще должно было случиться. Из кухни до меня донесся голос Натали, отдающей мамочке распоряжения насчет обеда. Ступив на верхнюю ступеньку, я, повинуясь какому-то шестому чувству, повернула не направо, к своей комнате, а налево — к комнатам хозяев. Не знаю уж, как обходились супруги в своей городской, всего-навсего четырехкомнатной квартире, а здесь, на кушумской даче, у них были разные спальни. Дамы в кухне, Олег у себя в кабинете, стало быть, наверху никого…

Шестое чувство продолжало мною руководить, и я осторожно повернула бронзовую ручку Натальиной двери. Дверь мягко подалась, я незаметно для себя самой оказалась в комнате. Для приличного обыска времени нет, но чем черт не шутит… В подобных ситуациях надо уметь сосредоточиться на главном. Мой наметанный профессиональный взгляд, пропустив, может быть, тысячу назначительных деталей, сразу остановился на этом главном: на роскошном старинном комоде красного дерева стояла маленькая сумочка из крокодиловой кожи. В два прыжка я достигла комода и запустила в нее руку. Так… пудреница… помада… И то и другое явно из магазина «Ив Роша», но это-то как раз подозрений не вызывает. Пузырек аспирина, полупустой… Носовой платочек, расшитый китайским шелком и благоухающий «Шанелью»… Прозрачная одноразовая ручка с черным стержнем: фу, какой примитив, могла бы обзавестись чем-нибудь более классным. Ага, вот! Если и в этом крокодиловом кошельке ничего интересного — значит, все впустую.

— …Ах, мама, подожди, я сама! Только поднимусь за таблеткой…

Она уже на пороге кухни! Живей, живей… Несколько сторублевок, небольшая пачка десяти — и пятидесятидолларовых купюр — негусто. Какая-то мелочь… Телефонные жетоны? Зачем они ей, у нее же повсюду телефоны… А это что тут, в потайном кармашке — визитка? Нет, просто белая карточка, чистая — только какой-то городской номер телефона. Записан от руки, красивым округлым почерком. И, похоже, этой самой примитивной ручкой… Ну, хоть что-то!

Обидно было бы сматываться с пустыми руками.

Смоталась я как раз вовремя: лестница скрипела уже самыми верхними ступеньками. На мое счастье, туалет с ванной размещались в этом же левом крыле. Я бесшумно нырнула за дверку с изображением писающего малыша и, чтобы у хозяйки не осталось никаких сомнений, мурлыча какой-то мотивчик, нажала кнопку сливного бачка.

Если до сих пор у меня оставались еще сомнения — вернуться в город пораньше или подождать Григория, а заодно и прогуляться к майдану, — то теперь они отпали. Мне не терпелось позвонить по телефону, записанному скорее всего рукой Натали. Это где-то в центре. Может быть, всего-навсего ее портниха или парикмахерша, но такой номер давно следовало бы занести в записную книжку и даже знать наизусть. Словом, хромой татарчонок пока подождет. Что-то подсказывало мне, что я обязательно вернусь в Усть-Кушум, и очень скоро.

Собственно, а почему бы не бросить напоследок мои кости? Что-то давно я не гадала за всеми этими событиями, а вопросов накопилось — ой-ой-ой…

12+21+25.

Превосходно! «Наказание лжецу не в том, что ему больше не верят, а в том, что он сам не может никому верить…»

Хотелось бы еще получить хоть ма-аленький намек, кто же у нас тут лжец. Но, наверное, я прошу слишком многого.

Через полчаса я окончательно простилась на крылечке с хозяевами — теперь уже со всеми сразу. Улыбка Натали была на этот раз вполне искренней, а Марь-Тарасовна, подвязавшая своих драконов клетчатым фартуком, даже посетовала, что же это я не остаюсь к обеду. Единственный из двуногих, кто был опечален моим отбытием, просто сказал: «До свиданья, Танечка!» — и грустно улыбнулся. Наверное, он чувствовал, что вместе со мной от него отдаляется последняя отчаянная надежда, его «соломинка утопающего».

Пудель Барри тоже грустно улыбнулся мне, но ничего не сказал — только ткнулся сухим и горячим носом в мою ладонь, когда я опустила ее на розовую кудрявую голову пса…

Конечно же, у Бутковских не было расписания дачных автобусов — этот вид транспорта не для них, мне пришлось больше получаса проторчать на остановке. Если не брать в расчет эту маленькую неприятность, то добралась я до города тихо и спокойно: мне только два раза наступили на ногу, один раз пихнули локтем в живот, один раз стукнули сумкой по голове и чуть не сорвали с меня майку концом рыболовной удочки. Впрочем, я все равно заняла место у окна с теневой стороны, а дальше — оставалось только смотреть в окно. И думать…

В начале третьего я ввалилась в свою квартиру, где в потоках солнечного света плясали пылинки, и первым делом, отдышавшись, подсела к телефону.

— Фотоателье «Бриз», — ответил женский голос после третьего или четвертого гудка.

Пожалуй, меньше всего я ожидала этого. На всякий случай я изменила голос:

— Добрый день, девушка, я хотела узнать — вы сегодня работаете?

— Работаем. До девяти.

— Спасибо! — Я быстро дала отбой.

Вот что значит борьба за клиента: воскресенье — и до девяти вечера! Выходит, времени у меня хоть отбавляй, можно немного расслабиться.

Адрес «Бриза» мне узнавать не требовалось: я частенько хожу мимо этой забегаловки. И каждый раз — с одной и той же мыслью: ну где они выкапывают такие названия? Фотоателье — и вдруг «Бриз»! Намекают на качество своей продукции, что ли? В общем, это на Вольской — почти на пересечении с «Арбатом». Бойкое место! На всякий случай я проверила адрес по телефонному справочнику: так и есть. Только номер другой — наверное, недавно сменился, у нас это мигом…

Расслаблялась я, однако, недолго: лучше уж было покончить с «Бризом» пораньше, не дожидаясь девяти. Да и разве о таком «расслаблении» мечтало мое измученное тело!.. Короче, было всего-навсего около шести, когда я толкнула застекленную дверь под четырьмя массивными золоченными буквами, обозначающими легкий ветерок. Перед этим я не отказала себе в удовольствии понаблюдать, какое впечатление произвела на группу низкорослых лиц кавказской национальности, болтавших на своем наречии в двух шагах от означенной двери. У одного из них вывалилась из-под усов сигарета, но он этого не заметил… В общем, они готовы были последовать за мной, словно крысы за волшебной дудочкой. Но волшебство было недолгим, потому что дверь с приятным перезвоном закрылась за моей спиной, и я оказалась в маленьком помещении, сплошь увешанном образцами здешней продукции, — типичной приемной типичного фотоателье.

Из-за светонепроницаемых штор в противоположном конце комнаты доносились тихая музыка, мужское воркованье и женский смех. Да, похоже, здесь борются за клиента всеми доступными способами!

— Чего вы хотели?

Я не сразу заметила девушку за высокой стойкой-барьером: ее лицо показалось мне одним из фотопортретов, украшающих стену за ее спиной. Оно было таким неживым и таким же ненатурально ярким от избытка косметики.

— Здравствуйте! — Я небрежно оперлась о барьер и улыбнулась холодно, но вежливо — так, как улыбается светская дама, разговаривая с прислугой. — Девушка, я хочу спросить у вас кое-что. Это касается одной моей старой знакомой. Мне сказали, что она ваша постоянная клиентка, часто здесь бывает. Я ее давно не видела и хочу разыскать. Натали Бутковская. Знаете такую?

— Не припомню.

Она смотрела на меня ничего не выражающим взглядом. Я порылась в сумочке и показала ей из-за барьера уголок пятидолларовой купюры. В ее бесцветных глазах появился зеленоватый отблеск баксов.

— Постойте… Бутковская? Кажется, я знаю, о ком вы говорите.

Купюра исчезла за барьером.

— Она не наша клиентка… теперь. Но она была здесь на днях. По другому делу.

— По какому же?

Девица выжидательно смотрела на мои руки. В них появилась еще одна пятерка, которую постигла та же участь.

— Она сказала, что на наш адрес для нее должно прийти письмо. Очень важное.

— Это она так сказала?

— Да.

— Она говорила об этом с вами?

— Да.

— Сказала, что…

Я профинансировала ожидаемую информацию с особой щедростью — десятью баксами.

— Она сказала, что это условия контракта, который она должна подписать. Очень выгодного. Она ведь бывшая фотомодель и собирается опять работать.

— Вот как?

— Она так сказала.

— Откуда придет письмо? Это она вам говорила?

— Нет. Просто сказала: «Придет конверт на мое имя». И все.

— Когда это было?

— Что? — Она сделала вид, что не поняла. Затем попыталась опять поиграть в молчанку, но нервишки не выдержали:

— В пятницу…

Мое сердце застучало сильнее, но я уточнила совершенно спокойно:

— В прошедшую пятницу? Шестого июня?

— Да.

— В котором часу это было? — Я помахала перед ее носом еще одной десяткой.

Неужели повезет еще раз?..

— Подождите… Это было после обеда. Но во сколько?.. — На ее низком лобике отразились мучительные усилия.

— Да, точно! Она пришла прямо перед пятью часами.

Мне стоило большого труда не вытрясти из девицы всю душу!

— Перед пятью? Вы в этом уверены?

— Теперь — да. Через минуту или две после того, как она ушла, пропищало радио — у нас приемник был настроен на «Маяк». Потом началась какая-то мусульманская программа, и Рафик унес транзистор к себе.

— Как долго Бутковская была у вас?

— Минут пять, не больше. Поговорила со мной и ушла.

Так, значит, Натали покинула Сонечку Карленко не в половине шестого, как заявила, а по крайней мере на час раньше!..

Я выяснила также, что одета мадам Бутковская была в шикарный красный с черным костюм. Моя собеседница сообщила, что нечто подобное она видела в какой-то витрине на проспекте с ценником полторы тысячи долларов.

— Кто-нибудь еще слышал ваш разговор? Этот ваш Рафик, например?

— Нет, он как раз занимался с клиентом. Никто не слышал.

— Бутковская предупреждала вас, что вы никому не должны говорить о вашем разговоре?

Она смешалась.

— Так предупреждала или нет? Живее!

— Да…

Ну, хватит. Пора брать быка за рога. Вернее, телку, ну да все равно!

— Как тебя зовут, милая?

— Ольга.

— Идем, Оля, сядем здесь. — Я махнула в сторону двух кресел, стоящих в углу, по бокам заваленного журналами столика. — Нам надо поговорить.

Усевшись в кресло, я с сомнением покосилась на черные шторы. Но оттуда, кроме музыки, слышалось теперь уже только сдавленное пыхтение, и я поняла, что с той стороны шпионы нам не угрожают.

— Там ничего не слышно, — подтвердила Ольга, заметив мой взгляд.

— Так вот, Оленька. Ты вляпалась в скверную историю. И втянула тебя в нее Натали Бутковская.

Ее водянистые глаза расширились. Я продолжала:

— Никакая я не ее подруга, слава Богу. Я частный детектив, зовут меня Татьяна. Но ты забудешь об этом сразу же, как только выполнишь мою просьбу, ты поняла? Это в твоих же интересах, детка. Если у тебя ненароком опять развяжется язык, как сегодня со мной, то следующим заходом к тебе придут из ФСБ. И спрашивать они будут не так вежливо, как я, и баксов тебе не дадут. Ты все поняла? — снова с нажимом спросила я.

Она смотрела на меня не мигая, язык у нее, как видно, прилип к гортани, но головой она все же кивнула.

— Надеюсь, ты понятливая девочка. Теперь слушай внимательно. Как только придет это письмо, ты отдашь его Бутковской, как вы и договорились. Но сначала его прочту я.

— Но как же…

— Тихо! Ты позвонишь мне вот по этому телефону, — я дала ей свою карточку, — я заберу письмо на полчаса, не больше, и верну его тебе в лучшем виде. Комар носа не подточит! После этого можешь смело отдавать конверт адресату. Сколько она обещала тебе за услугу?

— Пятьдесят долларов…

Я усмехнулась. Маленькая лгунья! Вряд ли больше двадцатки.

— Пусть так. Если сделаешь все, как я сказала, получишь от меня еще сотню. Но если я не заполучу это письмо — пеняй на себя! Я уже сказала, что тебя тогда ждет. Не будь дурой, Оленька. Мой телефон запомнишь и визитку уничтожишь или спрячешь в такое место, где ее никто не найдет. Словом, ни одна живая душа не должна знать, что я здесь была и о чем мы говорили. Тебе все ясно?

— Да…

— Все сделаешь?

— Да. Я сразу позвоню.

— Ну вот и лады. Да, еще… Этот Рафик — он кто?

— Фотограф… — Она посмотрела на меня удивленно.

— А я думала, каскадер! Я не про это. Кто по национальности? Татарин, что ли?

— Нет, азербайджанец.

— С Натали он знаком? С Бутковской то есть.

— Не знаю… Нет, наверное. Рафик тут недавно, всего год. Здесь раньше был другой фотограф, Женя Шпак. С ним Наташка и работала, пока не отхватила миллионера. Давно — лет пять-шесть назад.

— И куда этот Шпак подевался?

— Уехал в Израиль. А контору продал Рафику.

— И что же, ты, стало быть, тут уже давно обретаешься?

— Седьмой год…

— Значит, ты помнишь Наталью еще с той поры?

— А то! Когда я пришла, она у Женьки была лучшей моделью.

— Небось порнушку снимали втихаря, а?

— Ну-у… Почем мне знать? Меня туда не больно приглашали, за шторы-то. Наше дело маленькое: сиди да квитанции выписывай.

— Ясненько. А после Натали часто сюда заходила? Ну, уже когда стала Бутковской?

— Нет. Один раз только, в самом начале. Прошла сразу к Женьке, и они заперлись. По-моему, они там поцапались тогда.

— Откуда знаешь?

— Да уж догадаться было нетрудно. Орали друг на друга еще как…

— Что орали-то? Неужто не подслушала?

— Они музыку включили громко… Ну вот, а минут через двадцать Наташка пулей вылетела оттуда, вся в красных пятнах. И больше я ее никогда не видела. Ну, я имею в виду, до самой этой пятницы.

— А Шпак не рассказывал после, в чем было дело?

— Ну! Разве он скажет. Женька был тот еще фрукт…

— А вы с Натали разве не дружили в то время? Я гляжу, ты ее не очень-то любишь…

— А за что мне ее любить? Скажешь тоже: дружили… Да она со мной еле-еле здоровалась! Всегда нос драла. Нет, у нее своя компашка была — разные крутые… — Ольга произнесла это с плохо скрываемой завистью.

— Что за компания? Помнишь кого-нибудь?

— Нет, правда не помню. Эти ребята сюда почти и не заходили. Я только видела, как иномарки подкатывали. Наташка садилась, да и другие девчонки, которых Женька снимал. Один, правда, заходил раза два или три… К Шпаку.

— Что он собой представлял, этот тип?

— Ну маленький такой, щуплый. На вид — лет двадцать пять — двадцать семь. Волосы светлые, остроносый, остроглазый. Родинка на щеке, большая. Ехидный такой… У нас про него еще болтали, что это какой-то крупный блатной авторитет. А по виду я б не сказала… Ну вот, Наташка тогда была с ним. Это все знали.

— А как его звали?

— Как звали? А черт его знает… А, вспомнила: Артистом его называли.

— Артистом? Что — на самом деле был артист?

— Да почем я знаю! Кликуха была такая, а кто он, что он… Наташку свою спроси! Может, она помнит. А то такая дама стала — фу-ты ну-ты…

Я поняла, что девица выложила мне все, что знала. И так было слишком много — для маленькой-то бумажки с номером телефона… В качестве компенсации за моральный ущерб я подарила ей еще десять баксов и на прощание опять пожелала быть умницей. Она заверила меня, что не подкачает. Уже в дверях я остановилась:

— Слушай! А этот твой теперешний Рафик — он, часом, не хромает?

— Не-ет… А что — должен?

Наверное, она решила, что у меня окончательно поехала крыша.

Ну, нет так нет. И дай ему Бог здоровья! Судя по звукам, доносившимся из мастерской, здоровья Рафику требовалось много.

Да, тут было о чем подумать. Но что, если я и в самом деле щедро расплачусь денежками Бутковского всего лишь за предложение его жене сниматься для какого-нибудь мужского журнала?.. Вот будет здорово! Только ведь он-то просил меня раздобыть совсем другие доказательства.

Я вернулась домой и весь остаток вечера готовилась к завтрашнему понедельнику, который обещал быть особенно тяжелым. И ждала…

Он позвонил почти в одиннадцать, когда я совсем было отчаялась.

— Татьяна! Что же вы убежали так быстро? Я вернулся, а вы уже — фьють…

Ну наха-ал! Он даже не назвался: уверен, что я его узнала!

— Я только что привез их из Кушума, — продолжал Григорий. — Мне очень надо с вами поговорить. Я сейчас приеду… Можно?

Несмотря на это «можно», он не спрашивал, а утверждал. Да он просто смеется надо мной! Да чтоб я впустила такого!.. Предатель! Плейбой!

— Приезжай…

Не прошло и десяти минут, как в прихожей раздались два коротких звонка. Так звонит, возвращаясь домой, муж или старый друг.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, как и вчера. И, как вчера, пристально смотрел мне в глаза. Но теперь в этом взгляде я прочитала все, что сейчас произойдет…

— Ты что, собираешься говорить со мной через порог?

Он усмехнулся:

— Да нет, не получится. Разговор будет до-олгим…

С этими словами он извлек из-за спины роскошный букет. Красные розы — эмблема любви — были окутаны романтической бледно-розовой дымкой каких-то мелких нежных цветочков… Боже мой! Я уже забыла, когда мне последний раз дарили цветы в качестве прелюдии к сексу. Как-то без этого обходимся… Ну, Орлов, ты даешь!

Я, однако, и бровью не повела: пусть думает, что меня этим не удивишь.

Вслед за розами явился пакет, из которого торчали две серебряных шампанских головки, хвост ананаса, огромная коробка «ассорти» и что-то там еще… Значит, когда он мне звонил, он уже полностью экипировался для свидания и был где-то рядом с моим домом. Он нисколько не сомневался, что я на месте и жду его! Ну и тип…

А «тип» скромно потупил глаза:

— Я тут подумал, что неплохо было бы отметить начало нашей совместной профессиональной деятельности. Что скажете, детектив? По-моему, нам просто необходимо выпить за удачу общего дела!

— Всему свое время. Кажется, ты хотел поговорить?

— Почему — «хотел»? И хочу… — он выдохнул это уже у самого моего уха. — Если б ты знала, как хочу!..

— Ну так говори…

В течение нескольких последующих минут он был очень красноречив. Правда, без единого слова. Я слегка опомнилась только тогда, когда к концу этого страстного «монолога» на мне не осталось почти никакой одежды.

— Ах ты!.. Да как ты?.. — Его губы мешали мне говорить. — Да подожди ты! Ты спал с Натали? Отвечай, плейбой несчастный!

— С Натали? — Он отстранился, крепко держа меня за плечи, посмотрел серьезно: — С чего ты взяла?

— Да или нет? Отвечай как на духу?

— Ах, так это допрос!.. Нет, мой дорогой детектив. Не был, не состоял, порочащих связей не имел. Слово даю.

— Поклянись!

— Зачем? Тебе мало моего слова?

— Говорю, поклянись — самым дорогим!

— Ну хорошо, если ты хочешь — клянусь. Клянусь тебе… жизнью Антошки, что я не спал с его матерью. Никогда. Теперь веришь?

— Теперь верю. Но почему тогда Натали…

— К черту Натали! — зарычал Григорий. — Ни слова больше о ней! Она — приличная стерва, но об этом после. Все, что ты хочешь знать, я расскажу тебе потом. Не сейчас… Сейчас я хочу тебя!.. Понимаешь?..

Он подхватил меня на руки и безошибочно понес к дверям спальни, как будто всю жизнь ходил этой дорогой.

— Гришка, забрось шампанское в холодильник… — пропищали остатки моего жизненного практицизма…

…До шампанского очередь дошла лишь во втором часу ночи, когда мы решили наконец взять небольшой тайм-аут в нашей «совместной профессиональной деятельности». Гриня лежал рядом со мной, медленно, с наслаждением потягивая вино из запотевшего бокала. А я посматривала то на него, то на холодное серебряное око, глазевшее на нас из-за окна со своей высоты. Ага… Вот же тебе, «луноликая»! Сегодня ты мне не опасна. Смотри и завидуй! Вот он какой у меня… Орел!

— Слушай, — неожиданно сказал мой напарник, — этот мужик… Ну, который в субботу к тебе затесался, с клубникой… Ты его знаешь?

— Первый раз видела. И, надеюсь, последний. А что это ты вдруг про него вспомнил?

— Да так. Чудно… С чего бы это вдруг его занесло именно к тебе? Я думал — может, сосед или просто знакомый какой… Смотри: допустим, забрел алкаш с улицы в первый попавшийся дом, надо ему на сто грамм заработать. Куда от ткнется? Да, конечно, на первый этаж, от силы до второго дойдет. А там — его или вытолкают в шею, или кто-нибудь сжалится, даст на опохмелку. А твоя квартира аж на шестом этаже!

— В самом деле… Я об этом и не подумала.

— Так ты его никогда раньше не видела?

— Да нет же, говорю тебе! Вот пристал! Про Натали говорить нельзя, а сам про какого-то алкаша заладил…

— А вот у меня такое чувство, что я с ним где-то встречался. Что-то смутно знакомое… Странно, да?

— Господи! Да ты мог встретиться с ним у любого гастронома, в любой подворотне! Их таких — как собак нерезаных, и все на одно лицо… Гринь, а Гринь! Что-то ты дело забыл… Или притомился, казак?

— Проверь.

Я просунула руку ему под живот, он приподнялся на локтях, чтобы мне было удобнее:

— Ну как?

— Да вроде все о\'кей…

— А ты сомневалась? Нет, детектив, Гришку Орлова крокодил не съест!

— Какой крокодил?

— Ты не знаешь? Тост есть такой старый.

— Что-то не припомню. Наливай.

— Значит, так. Поймал крокодил в Африке одного белого охотника. Но сразу есть не стал — был сыт и в игривом настроении. Говорит: «Видишь, сюда идет девушка? Ты должен выполнить три ее желания. Если выполнишь — отпущу, а нет — не обессудь, съем». Вот прекрасная туземка приблизилась к ним, и охотник спросил ее, чего она хочет. «Я хочу тебя!» — ответила девушка. Это желание было тут же исполнено. «А твое второе желание?» — «Я хочу тебя!» И это желание было исполнено, хотя и без прежнего блеска. Но третье желание девушки — а о нем легко догадаться! — исполнено не было, и конец у этой истории был печальный… Так выпьем же за мужчин, которых не едят крокодилы!

Я расхохоталась. Старье, конечно, но он это так здорово рассказал! Да уж, язык у него подвешен так же неплохо, как и… все прочее…

— За это — всегда с удовольствием! Ай!.. Гришка, что ты делаешь?! Не порти продукт!

— Не пищи. Сейчас натру тебя ананасом, полью шампанским и всю ночь буду медленно облизывать.

Глава 6 Полосатый понедельник

Проснулась я от треска будильника. И с мыслью: какого черта?!

У меня не было сил, чтобы протянуть руку и утихомирить мою «sistem nippel» (как написал когда-то на часовом стекле один мой старый приятель); поэтому я лишь поморщилась и навалила на ухо подушку. Согласитесь: трудно обрадоваться будильнику в девять утра, когда спишь сладким сном на плече настоящего супермена?.. Ага: кажется, выдохся… Ой, это я про будильник, конечно! Что касается Грини, то он способен начисто уморить голодом всех крокодилов Африки.

Гриня… Я провела рукой по соседней подушке, но она была пуста. Ах да, он исчез уже, наверное, больше часа назад — у него сегодня своя напряженная программа. Он-то и завел, по моей просьбе, этот чертов будильник. Совсем не спал, бедняга… Ну ничего, выдержит — на то он и супермен. А я слабая женщина, мне бы теперь покайфовать денек в постели, в ванной, на кухне, за чашечкой кофе, да подождать тихо-спокойно, когда мой орел опять прилетит ко мне в гнездышко…

Все правильно. Но для этого вовсе не обязательно обзаводиться лицензией частного детектива. Ну а поскольку она у меня все-таки имеется — хочешь не хочешь, а надо осознать: понедельник уже наступил.

Ах, если б я только могла предположить, что такой восхительной ночью началась одна из самых тревожных и опасных недель в моей жизни… А собственно, что изменилось бы? Да ровным счетом ничего.

О прошедшей ночи напоминали только блаженное изнеможение во всем теле, красные розы у постели (они все еще источали тонкий страстный аромат) и записка на тумбочке: «Люблю, целую! Задание не забыл». Просто, как все гениальное. И гениально, как все простое.

Если по первым двум пунктам возражений у меня, естественно, не возникало, то с последним все было не так просто. Задания, которое он «не забыл», я Григорию не давала — он сам вызвался. А я-то как раз была против. Дело в том, что для этого ему требовалось войти в контакт кое с кем из своих прежних знакомцев по криминальному миру. А про подобные контакты никогда не знаешь, чем они кончатся: там ведь такие «кадры», что против них мой Гришка с его сто восьмой статьей — просто нашаливший бойскаут!

Однако при всем при том мой новый напарник вовсе не производил впечатление человека, которого можно взять голыми руками. Поэтому, чтобы сохранить свое реноме «старшего партнера», я скрепя сердце согласилась: иначе он все равно туда полез бы, но уже без моего согласия.

Надо признаться, что после этой ночи с моей души словно огромная скала свалилась. Остается только где-то в самой глубине маленький «камешек» — размером, может быть, с ту гальку, которая влетела субботним вечером в дачное окно… Не то чтобы я перечеркнула жирной чертой весь параграф моих рассуждений, посвященный «мистеру Икс», — нет, но только потому, что профессионально не имею права отвергать ту или иную версию, пока не получу исчерпывающих доказательств ее ошибочности. Пока же такие доказательства получила только моя женская сущность, но не детективная. А для женщины-детектива, согласитесь, это значит не так уж мало! Во всяком случае, вся моя натура противилась теперь всем пунктам обвинения против Григория, мною же выдвинутым.

Но, по крайней мере, один из этих пунктов — к моей великой радости! — можно было вымарать окончательно и бесповоротно! Я ведь все-таки вытянула из Орлова правду о той его ссоре с Натали. Пришлось пойти на всяческие ухищрения, использовать и кнут и пряник, и в конце концов он сдался: «Ладно, пусть женщина заткнет уши, а слушает только детектив!» И детектив выслушал историю о том, как молодая чужая жена однажды действительно бросилась на шею красавцу лакею, только лакей-то оказался вовсе не лакеем, снял ее ручки со своей могучей шеи и сказал: «Иди-ка ты с этим, милая, к своему мужу, а о твоей минутной слабости от меня ни одна живая душа не узнает».

Я бы, наверное, никогда не поверила в то, что герой этой истории не воспользовался «минутной слабостью», если бы речь шла о любом другом мужике. Но Гриню я знала уже достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: так оно все и было. Не удивилась я и тому, что он ни в какую не хотел об этом говорить: мужское достоинство не позволяло болтать о своих победах, тем более — над замужней женщиной. Правда, он и не скрывал, что искушение было ну о-очень велико…

Да, я снова и снова убеждалась: мне достался прямо-таки редкостный, «реликтовый» экземпляр мужчины! Что-то среднее между Д\'Артаньяном и Дон Кихотом. Я думала, что таких давно уже нет…

Но теперь я хорошо понимала праведный гнев Натали. Бедняжка! Да я б, наверное, глаза выцарапала мерзавцу, который рискнул бы отвергнуть меня! Правда, такого позора со мной еще никогда не случалось, и надеюсь, меня минет чаша сия…

В общем, повторюсь: хотя эта история и предназначалась для ушей детектива, однако ублажила она прежде всего женщину. Впрочем, в ней оказалось кое-что интересное и для сыщика.

Во-первых. Около двух месяцев назад, когда мог бы иметь место этот адюльтер, Натали не просто пыталась соблазнить водителя своего мужа, а приступила к нему со словами: «Гриша, помоги мне, я боюсь!» Чего или кого боится — она не сказала, но, по словам Григория, действительно выглядела испуганной и встревоженной. Поэтому он постарался обойтись с ней помягче. Спросил: если ей что-то угрожает, то почему она не обратится за помощью к мужу? «Нет, нет, в этом Олег не сможет помочь! Он не должен ничего знать! Только не он…» Тогда Гриша сказал, что сделает все, что может, если она ему доверится, но… только без интима. Вот тут-то Натали и взбесилась! Просто превратилась в разъяренную фурию, выпустила когти, и Григорию пришлось даже слегка скрутить ее, чтобы уберечь свои глаза. Потом, немного успокоившись, она сказала, чтобы он все забыл, никакого разговора, мол, не было. С тех пор Григорий каждую секудну «шкурой ощущал» ее ненависть. При посторонних она по-прежнему была с ним холодно-вежлива, а наедине они почти никогда не оставались.

Во-вторых. Вечером в минувшую субботу, перед тем, как финал их перебранки достиг моих ушей, Натали прямо обвинила Григория в похищении ее сына. На это он ей и ответил — «порешь чушь».

Одним словом, моя романтическая ночь оказалась далеко не бесполезной и для расследования. Что могли означать эти откровения моего напарника? (Если, конечно, принять их на веру — а я, как уже сказала, склонна была сделать именно это.) Только одно: моя полубезумная версия, смутно оформившаяся во время дачного уик-энда, подкрепляется новыми фактами — в той ее части, которая относится к «игреку». А что касается «икса», то… его мы, по-моему, уже достаточно «прояснили». Во всяком случае, я очень надеюсь, что те его тайны, которые мне еще неведомы, не имеют никакого отношения к нашему криминальному уравнению…

Так размышляла я, наскоро приводя себя в полную боевую форму. К девяти сорока пяти — рекордно короткий срок! — я была уже готова распахнуть мою скрипучую детективную дверь.

Дрожащей рукой я набрала номер городского Управления внутренних дел, который мне даже пришлось вспомнить — так давно я им не пользовалась. Если этого шалопая нет на месте — что всего вероятнее, — это может сильно замедлить дело.

Как ни странно, понедельник начался с удачи: мне ответили, что старший лейтенант Папазян, кажется, где-то здесь и сейчас его поищут. Когда в милиции не знают, что позвонившая им молодая женщина является частным детективом, они могут иногда отвечать вполне вежливо. Я услышала, как голос на том конце провода, оторвавшись от трубки, крикнул кому-то: «Миша, посмотри там Кобеляна! Кажется, он ошивался в машбюро. Скажи, что девушка с красивым голосом просит его к телефону, а то не подойдет».

В течение семи минут, пока Папазяна вытаскивали из машбюро или откуда там еще, у меня было время по достоинству оценить ментовский юмор. Дело в том, что за Гариком Папазяном давно закрепилась слава одного из самых отъявленных бабников всего многотысячного отряда городской и областной милиции. И это была главная причина, по которой он к своим двадцати девяти годам все ходил в лейтенантах. Кроме того, имелись и другие причины, по совокупности которых Гарику было скорее всего не видать капитанских погон как собственной задницы. В частности, в отношениях со своими «подопечными» лейтенант милиции Папазян был не слишком-то разборчив в средствах.

Все это до сей поры сходило ему с рук только потому, что сотрудником он действительно был незаменимым. Многие, однако, считали, что рано или поздно Гарик плохо кончит. Пока же, судя по всему, с этим у него все было в порядке, ибо прекрасный пол щедро платил Папазяну взаимностью.

Мы познакомились с ним года три назад на какой-то вечеринке, и в первые же минуты мне пришлось выдержать бешеную атаку его мужского шарма. Когда же пассивной обороны оказалось недостаточно, мне пришлось принять более крутые меры. И только после этого Гарик не без труда осознал, что ему, видимо, придется записать меня в категорию друзей-приятельниц, минуя первую — и главную! — ступеньку. Впрочем, надо отдать ему должное: на такие великодушные поступки он тоже был способен. И для своих друзей Папазян-Кобелян мог сделать очень многое. С тех пор нам случалось два-три раза оказывать друг другу мелкие профессиональные услуги и остаться при этом вполне довольными друг другом.

Наконец до моего слуха долетели характерные реплики, которыми всегда и всюду сопровождается появление Гарика, я уловила приближение тайфуна страстей, и трубка промурлыкала:

— Папазян слушает…

— Уголовному розыску — он частного сыска! — приветствовала я его. — Порядочный опер обязан узнавать собеседника с полуслова, а собеседницу — с полувздоха… Так как?

— Вай-вай-вай… Татьяна! Помнишь дни златые?.. — Это явно было сказано не столько для меня, сколько для посторонних ушей.

— Врешь, Папазянчик: «златые дни» у нас с тобой наступят не раньше чем ты дослужишься до полковника!

— Помилуй, Таня-джан! Я еще на знаю, на что я буду способен в царстве теней! Может, там и вовсе никакого секса нет, как в безвоздушном пространстве нет силы тяготения… Ты хочешь, чтобы я лишился последней надежды в моей безрадостной ментовской жизни?! Соглашайся хоть на капитана, я капитаном совсем скоро буду, слушай!

Трубка приглушенно заржала сразу несколькими мужскими голосами. Я не имела ничего против: в «безрадостной ментовской жизни» и вправду не так уж много развлечений.

— Ну ладно, в крайнем случае согласна на медаль, — отшутилась я.

После довольно продолжительного обмена витиеватыми любезностями я приступила к выяснению того, сможет ли Гарик сегодня выделить для общения со мной пятнадцать минут своего «оперативного» времени, и чем раньше, тем лучше. Он немедленно ответил, что за пятнадцать минут мы вряд ли управимся, чем вызвал новый приступ веселья в своем окружении. В общем, мне стоило немалых усилий договориться с ним, что в половине первого он будет ждать меня «под вторым зонтиком слева в третьем ряду» в летнем кафе на углу Московской и Астраханской — неподалеку от его «офиса». На мое счастье, кто-то там рявкнул на него: «Кобелян, освободи аппарат!» — а то бы я сегодня вообще ничего не успела.

Едва я положила трубку, как мне пришлось снова ее поднимать, на этот раз чтобы ответить на звонок.

— Танечка? Доброе утро. Это Бутковский. Еле пробился к вам. Уже трудитесь?

— А как же, Олег Николаевич. Чуть свет уж на ногах… — Интересно, догадывается ли он, где провел эту ночь его водитель?.. — Вы меня чудом застали дома: уже убегаю!

— Вот и хорошо, что застал! Я хотел сказать вам, что все устроил. В половине третьего мы вас ждем в офисе, если вам удобно.

Я ответила, что вполне. Мы уточнили с ним, какое печатное издание я буду представлять сегодня в «Бутоне», и порешили на том, что имя я могу оставить свое собственное: в конце концов, Татьян Ивановых на свете много, и почему бы в московском «Деловом мире» не работать одной из них?

— Вот только… — в голосе Олега появились извиняющиеся нотки, — с Семой Пфайферманом вам сегодня вряд ли удастся встретиться. Он позвонил мне только что, сказал, что приболел, и просил день-другой — отлежаться. Сердце прихватило. Надо же, какая незадача! И мне он просто ой как нужен сейчас, но что поделать…

— Вы мне вроде бы не говорили, что он сердечник.

— Да никогда он им не был, сам удивляюсь… Впрочем, что тут удивляться: у мужчин после сорока наступает критический возраст. Да и жизнь сейчас — сами знаете… Тут не то что болячки цепляются — здоровые молодые мужики мрут как мухи! Господи, тьфу-тьфу — чтоб не сглазить…

Я была откровенно раздосадована. Еще одно совпадение! Если, конечно, Сема Пфайферман во всем этом деле ни при чем. А если «при чем» — тогда его внезапная болезнь может быть очень даже легко объяснима… Но как же мне теперь, черт возьми, это выяснить?! Разумеется, я могла бы нагрянуть к болящему Семену домой, но под каким предлогом? Не могу же просто заявиться и сказать: «Здрасьте, позвольте полюбопытствовать, а не вы ли снабдили информацией подонков, похитивших сына вашего шефа?»

Ну да ладно. Мы, как говорится, предполагаем, а Бог — располагает. А пока — в полном соответствии с главным принципом профессии — надо, надеясь на Всевышнего, не оплошать и самой.

Для начала я направила свои стопы в девятую детскую поликлинику, с которой все и началось. Послонялась немного вокруг, «пристреливаясь» к местности и болтая с бесчисленными лоточниками и продавцами мороженого. На этом пятачке у детского парка с самого утра до позднего вечера толчется чертова уйма народу. Трудно было ожидать, что кто-нибудь из здешних сидельцев вспомнит что-то толковое.

Так оно и оказалось — примерно на четыре пятых. Но, наверное, сегодняшний понедельник выдался полосатым, как зебра, и после прокола с Семой Пфайферманом опять решил побаловать меня везением. Старушка мороженщица припомнила, как в пятницу под вечер высокий темноволосый молодой мужчина с маленьким мальчиком в матросском костюмчике купили у нее эскимо. Она еще заметила, что сынок совсем непохож на папу, на что малыш бойко ответил: «Это не мой папа, это дядя Гриша, мой папа на даче, и мы сейчас к нему поедем». Некоторое время спустя этот самый дядя Гриша («На нем лица не было!») снова подбежал и спросил, не видела ли она его мальчика. Но ребенка она больше не видела — ни одного, ни с кем-нибудь.

Сидящий на другой стороне тротуара торговец косметикой видел, как в тот же день и примерно в тот же час в двух шагах от него высокий парень, «накачанный неслабо», возился с мотором серебристой «Лады» последней модели. «Вот так стояла эта „Лада“, а вот так — черная „Вольво“», — показал он. Юный коммерсант запомнил это, потому что в тот момент, когда водитель закрыл капот, вытер руки и стал взбегать по ступенькам поликлиники, его лоток чуть не сшибла «скорая» — она выезжала с больничного двора на скорости, которая полностью соответствовала названию машины.

«Скорая»? Со двора?!. Нетвердым голосом я спросила у парня, не запомнил ли он, случайно, номер, но… Это было бы, конечно, уже слишком хорошо. Где ему было запоминать: он вдогонку поливал «козла» как Бог на душу положил. Но успел все же рассмотреть, что рядом с водителем «скорой» сидел мужик в белом халате.

Ни на что особенно не надеясь, я завернула за угол поликлиники, потом еще раз — и оказалась в небольшом замкнутом дворике. С трех сторон его ограничивали: само лечебное учреждение (вернее, высотный жилой дом, в котором оно занимало два первых этажа), основательный бетонный забор и торец пятиэтажки — «хрущевки». С четвертой стороны сюда примыкал зеленый тенистый дворик еще одного жилого дома, отгороженный шлагбаумом из стальной трубы. Таким образом, единственным въездом-выездом был тот, по которому я только что прошла и которым в пятницу выскочила та самая «скорая».

В самой середке дворика красовались несколько ржавых мусорных баков. В них уныло рылась большая желтая дворняга.

— Ты что тут, дочка?

Я обернулась на голос и увидела невысокого согнутого старичка, видимо, только что вышедшего на заднее крылечко поликлиники. На нем был засаленный белый халат и, невзирая на жару, серые валенки с галошами.

— Ищешь кого? — В его слезящихся добрых глазах за толстыми стеклами роговых очков явственно прочитывалось желание помочь или хоть пообщаться. Это было очень кстати.

— Ищу, дедушка. Мальчик у меня потерялся, сынок. Темненький такой, в синем костюмчике. Может, видели?

— Да ну?! Нет, дочка, такого не видал. И что это за напасть такая — ребятишки то и дело теряются… Тут вот давеча — в пятницу то есть, на той неделе — у одного парня тоже мальчонка пропал. Привел к дохтуру, оставил одного внизу на минутку, вернулся — ан мальчонки-то и нет! Уж как убивался, сердешный… Женщины наши сказывали. Я, дочка, здесь работаю в полуклинике. Сторож я… Ну так вот, значит, в пятницу. Я как раз, грешным делом, к Петровичу забежал по-соседски: супруга его, покойница, год как преставилась, Царство ей Небесное… Так вот в пятницу, почитай, годовщина-то и была Матрене Тимофевне. Сидим мы, стало быть, с Петровичем на кухоньке… Да вот оно, окошко-то, гляди. — Он махнул рукой в сторону «хрущобы». — На первом этаже, аккурат сюда глядит. Квартирки-то наши рядом: у Петровича первая, у меня — номер два…

— Так, значит, вы перед самым окошком сидели, дедушка? — осторожно вставила я. — И что же — не видели того мальчика?

— Да ты, дочка, слушай! Я ж тебе про это и толкую. Сидим, значит, и все у нас как положено: поллитра — самогонка, стало быть, — картошечка, огурчики соленые… Тут как раз и в картишки решили перекинуться. Вдруг глядь — вкатывает во двор «скорая». Батюшки, что ж это стряслось, думаю? У нас, знаешь, редко, чтоб «скорая» — полуклиника ведь, не больница. Да если и случается, так к парадному-то удобнее… Ну вот, думаю себе, не побежать ли разузнать. Да не успел: только «скорая» подкатила, как вот из нашей дверки, вот отсюдова… — дедок указал себе за спину, — выскакивает краля с ребеночком на руках — и шасть в машину! А из кабины, рядом с шофером, мужик выскочил, дохтур, стало быть, — в белом халате. А лицом навроде как татарин, плотный такой. Дверку им открыл, посадил в машину-то, захлопнул, сам на место запрыгнул — и поминай как звали… Чуть бачки не сшибли! Уж больно скоро все случилось, дочка. Честно тебе скажу: не понравилось мне все это, ой как не понравилось… Подозрительно потому! Очень уж они спешили, краля все оглядывалась, будто боялась, что гонится кто за ней. Знать, дело тут нечисто, вот что я тебе скажу!

Старичок многозначительно уставился на слушательницу, ожидая соответствующей реакции. Реакция на заставила себя ждать:

— Вот это да! А дальше-то что было, дедушка?

— А вот и дальше! Дальше, минут этак через пяток, выскакивает отсюдова же парень. Мужчина то есть, — уточнил мой собеседник. — Видный такой, все при нем. Да только на самом лица нету! Выбежал, по сторонам глянул — ищет, значит, мальчонку, — да и побег: сперва вон к сто пятьдесят шестому дому, апосля вот здеся на улицу выскочил. Видать, у старушек на лавочке расспросил, что мальчонка там не пробегал, да и дальше… Я, значит, опять подхватился, хотел побежать, обсказать ему, сердешному, что да как, — да куда там! Умчался что твой ветер, ноги-то молодые, длинные. Петрович говорит: сиди уж, старый, куды тебе… А опосля уже женщины в полуклинике сказывали: искал он, бедолага, сыночка-то, искал, да так и не нашел. А как найдешь, если краля-то — фьють… Сбежала с полюбовником! — Открыв мне эту страшную тайну, дед назидательно поднял скрюченный указательный палец.

— А как выглядела эта краля, дедушка?

— Как выглядела? Ну, как выглядела — так и выглядела… Я ее толком-то и не разглядел. Говорю ж тебе, быстро она в машину сиганула, да и ребеночек на руках… Навроде девка справная. Во, вспомнил! Волос рыжий у нее был, точно! И очки черные. И одежа тоже — платье то есть. А ты ее знаешь, что ли? — Старик заподозрил неладное.

— Может быть, может быть… — Я уже почти не скрывала свою заинтересованность. — А ребеночек — его вы разглядели?

Видя, что мой добровольный информатор в замешательстве, я достала из сумочки фотографию Антоши и показала ему:

— Этот ребенок, дедуля, родненький вы мой?..

Старик принял снимок дрожащей рукой, сдвинул очки на кончик носа и долго разглядывал, склоняя голову то на один бок, то на другой. Я уже потеряла всякую надежду.

— Ангелочек! Чистый ангелочек… Похож. Да. Похоже, он! Головка светленькая, это точно. Только… он ведь навроде как спал у нее на руках, дочка. Личико-то я, считай, и не видел.

— Дедушка! — Я почти молитвенно протянула к нему руки. — Конечно, номер машины вы не разглядели…

Мое детективное начало не верило своим ушам!

— Правда, не весь, — продолжал старик, — только цифирьки. А все Петрович, черт глазастый, — даром что восьмой десяток разменял! Смотри, говорит, Ваня — меня Иван Иванычем зовут, — у меня на руках три шестерки, и номер на «скорой» — тоже три шестерки!

Чудно, говорит. Нехороший, говорит, номерок, «диавольский»… Ой, дочка, что-то я тебя заболтал совсем, а у тебя тоже сынок убег, искать надо, поди, а?

— Иван Иваныч, миленький, спасибо вам! Найду, обязательно найду! — Я от всего сердца чмокнула старика в сморщенную щеку, пахнущую старостью, и шмыгнула мимо него в помещение, оставив наблюдательного сторожа в состоянии столбняка.

Мне понадобилось еще полчаса, чтобы осмотреть единственную достопримечательность «полуклинического» вестибюля — отгороженную тонкой металлической сеткой и утыканную неживой растительностью вольеру, в которой порхали две пары волнистых попугайчиков (слава Богу, натуральных), и убедиться, что Антошу могли отсюда вывести (или вынести) только через черный ход. И, конечно, я успела познакомиться с девушкой Светой, хозяйничающей в регистратуре.

Света оказалась полной противоположностью девушке Оле, с которой я познакомилась накануне. Мне стало это ясно с одного взгляда. Поэтому я не стала ни «наезжать» на нее, ни предлагать деньги, а просто рассказала правду… Ну, почти правду. Я сказала, что мальчика шутки ради увезли друзья семьи, а мой возлюбленный жених-водитель из-за этой «шуточки» теперь может лишиться работы. И я хочу помочь своему суженому и доказать, что он ни в чем не виноват, и только от ее, Светочкиной, правдивости зависит, удастся ли восстановить справедливость.

К концу моей прочувствованной речи в глазах Светочки стояли слезы, а губы дрожали. И она выложила мне все как на духу. Собственно, выкладывать-то было почти нечего. Что она разбилась бы в лепешку, лишь бы угодить такому парню, как Григорий, — этого она мне не сказала. Но этого ей и не надо было говорить: а какая девятнадцатилетняя девчонка не разбилась бы, спрашиваю я вас?.. Но тут как на грех ввалилась целая толпища подростков, явившихся на какой-то там медосмотр. (Мой «женишок» о них упоминал.) Галдя, они встали посреди вестибюля, загородив от Светланы малыша, который сидел возле попугайчиков. А к окошку регистратуры тем временем подошел один занудный посетитель и пристал с дурацкими разговорами.

— Какой посетитель? — насторожилась я. — Как выглядел? Что говорил?

Как будто это могло иметь какое-то значение для реабилитации моего любимого… Но Света, разумеется, об этом не думала:

— Мужчина, нестарый. Ну, я бы сказала, между тридцатью и сорока. Невысокий, худощавый — по крайней мере, мне так показалось, хотя на нем был свободный костюм, бежевый в полоску. Волосы черные, прямые. Крупная родинка на щеке… да, на левой. Он был в темных очках, так что глаз я не видела, но… Что-то было в нем неприятное, я даже не знаю, что. Может быть, тонкие губы? Большой нос, заостренный, как клюв…

— И что он говорил? Пожалуйста, Света, вспомни, это важно!

— Да я очень хорошо помню. Сначала долго «подъезжал»: девушка, извините, мол, я вас оторву на минутку, хочу спросить… и так далее. Уж давно бы за это время выложил, что надо! Потом спросил, когда принимает кардиолог. Я ответила и еще сказала, что вся информация есть на стенде. А он начал длинно рассказывать, что его маленький братишка переехал к нему из другого города, потому что умер их отец, а матери малыш совсем не нужен. Я еще подумала: странно, у такого взрослого человека — и маленький брат… У мальчика, говорит, врожденный порок сердца, и его надо срочно ставить на учет…

Мое собственное сердце при этих словах екнуло.

— …Честно говоря, я его слушала вполуха: все время старалась выглянуть — как там малыш, но этот человек мне все время мешал. Под конец мне даже жалко его стало. «Так давайте, — говорю, — сразу карточку заведем, скажите адрес». А он тут как-то стушевался: «Да нет, — говорит, — лучше я потом приду с братишкой, мне еще надо кое-что утрясти». А сам все поглядывает на улицу через стекло, будто поджидает кого-то. И вдруг говорит: «Спасибо вам, девушка, я зайду в другой раз», — и быстро так отошел…

— Он сразу вышел на улицу?

— В том-то и дело, что нет. Прошел во-он туда, к попугайчикам, и стал их рассматривать.

— Ты не заметила — к нему кто-нибудь подходил? Женщина с рыжими волосами, например?

Я задала этот вопрос только для проформы: ясно же, что этого быть не могло!

— Да нет вроде бы… Мне плохо было видно тот угол: эти пацаны все еще болтали здесь. Я даже прикрикнула на них.

— Когда вошел Гриша, этот тип все еще стоял там?

— Да, тут как раз и вошел ваш… Григорий. А дальше я уже и не видела, куда делся этот человек, потому что ваш жених… накричал на меня, и я очень расстроилась. Он побежал сразу вот по тому коридорчику к черному ходу — Григорий, я имею в виду, а я… расплакалась. Ой, вы извините меня, пожалуйста! Из-за меня у вас такие неприятности…

Она опять готова была разрыдаться. Я сказала совершенно искренне:

— Что ты, Светочка, успокойся! Это ты извини его, он у меня такой… горячий. Ты ни в чем не виновата. Сам должен был смотреть в оба, супермен хренов!

Света провожала меня удивленными глазами. Наверное, таких слов в адрес любимого жениха она не могла себе вообразить.

Я почти вприпрыжку бежала по широкой аллее в сторону Московской — на свидание к Папазяну. Моя жажда встречи с ним выросла многократно против утренней, но причиной тому было, конечно же, не мужское обаяние Гарика. Опять он, этот тип! Маленький, щуплый, остроносый, остроглазый, с родинкой на роже… И ехидный. Разночтение в цвете волос меня не смущало: нынче при желании легко сменить и форму носа, и разрез глаз, и даже, пардон, гениталии. Я почти не сомневалась, что в минувшую пятницу со Светочкой беседовал сам Артист собственной персоной. Значит, он лично контролировал операцию по похищению Антона Бутковского! И его, судя по всему, вовсе не заботило, что он выглядит странно, может вызвать подозрения… Каков наглец! Эта циничная выдумка о маленьком больном братишке… Это же просто вызов! Но кому? Милиции он не боится… Значит, мне?!.

…Длинные ноги Папазяна, вытянутые поперек тротуара, я увидела чуть ли не за квартал. В этот полуденный час в маленькой кафешке не было больше никого (здесь вам не проспект Кирова!), единственный посетитель смог выбрать зонтик по своему вкусу. Орудовал тут бармен мужского пола, именно поэтому, я думаю, Гарик не висел на стойке, а позволил себе вальяжно развалиться в пластиковом кресле.

Еще издали его характерная армянская физиономия расплылась в широчайшей улыбке, отчего утиный нос, занимающий примерно треть площади лица, стал еще шире. В белых хипповых штанах, в свободной шелковой рубахе, сочетающей цвета всех волнистых попугайчиков тропических джунглей, в крутейших черных очках, с сигаретой, небрежно зажатой между средним и указательным пальцами, — он походил скорее на колумбийского наркобарона на отдыхе, чем на непримиримого борца с российской преступностью. «Вот клоун, — подумала я. — И как его только на службу пускают…» И тут же вспомнила, что службу Папазяна этим не удивишь: там его видали еще и не такого. Спасибо, что хоть не в шортах явился! А в общем-то, должна признать: выглядел Кобелян довольно эффектно.

На столике перед ним красовались откупоренная бутылка «Киндзмараули», плитка шоколада и ваза с виноградом. Дополняли натюрморт два бокала. Что ж, для опера, не срастившегося с криминальными структурами, — совсем не плохо.

Когда я оказалась в пределах его досягаемости, Гарик оторвал свою тощую задницу от кресла и смачно приложился к моей ручке, после чего безапелляционно постучал пальцем по своей щеке. Пришлось приложиться и мне. Щека Папазяна была пока еще в полном порядке и пахла так, как и положено мужской щеке в соответствии с французскими канонами: немного хорошим табаком, немного хорошим вином и немного хорошей парфюмерией. (Курил он, кстати, исключительно «Мальборо», а пил вообще мало, отдавая предпочтение сухому вину.) Немедленно его жилистые лапы, славившиеся огромной силой, оказались за моей спиной, и поцелуй этот грозил уже перерасти рамки дружеского приветствия, так что… Мне пришлось напомнить Гарику о совести. Этих напоминаний он не любил, но они на него действовали.

Первые полчаса нашего неформального общения я могу смело опустить как совершенно не относящиеся к делу. Я только благодарила Бога, что нас не слышит Орлов: а то бы у него неминуемо возник новый конфликт с правоохранительными органами. Наконец, после второго бокала и после десятого рукопожатия, с каждым из которых пальцы Кобеляна забирались все выше, я решила, что пора.

— Друг мой Гарик, говорит ли тебе что-нибудь имя «Артист»?

Судя по тому, что он чуть не откусил кусок своего бокала, это имя ему кое-что говорило!

— Почему ты спрашиваешь про эту сволочь, Таня?

В том, как заиграли у него желваки и раздулись ноздри, мне почудилась какая-то звериная жажда крови… Думаю, если бы Артист ненароком оказался здесь в эту минуту, мои проблемы с ним были бы разом решены. Но увы…

— Папазянчик, я же не спрашиваю тебя, почему ты не пропускаешь ни одной юбки. Давай уж уважать профессиональные секреты друг друга! Мне нужен этот парень, и я прошу тебя помочь. Это все.

— Нужен? — Он криво усмехнулся. — Ну, в таком случае тебе придется отправиться за ним в ад! А мне не хотелось бы отпускать тебя туда одну.

— Как?!.

На этот раз уже я чуть не закусила своим бокалом. Моя безумная, но теперь почти осязаемая версия без Артиста рассыпалась в прах!

— Тебя это как будто даже расстроило? — Гарик продолжал усмехаться, показывая клыки. — Дорогая, если бы ты знала, что такое был Артист при жизни, думаю, ты бы специально разыскала его поганую могилу, чтобы поплясать на ней. Надеюсь, сейчас черти не жалеют для него кипящего масла.

— Так он на том свете… Вот чертовщина! Когда же это случилось?

— Подожди-ка… Года два назад. Да, летом 95-го. Я мечтал лично перегрызть горло этой твари, но Батыр меня опередил.

— Батыр? Татарский авторитет?

Гарик кивнул:

— Он. А ты, я вижу, неплохо осведомлена. Так тебя все еще интересует эта падаль?

— Да, Гарик-джан, расскажи мне о нем все, что можешь. Пожалуйста!

Он еще раз плеснул в наши бокалы и повел длинной шеей наподобие штабс-капитана Овечкина из «Неуловимых мстителей». Кстати, и в лице у него было какое-то неуловимое сходство с Джигарханяном. Но шея Гарика почему-то так и осталась в свернутом состоянии. Проследив за направлением его зеркальных линз, я мгновенно поняла, в чем дело: по аллее мимо нас дефилировали, виляя задницами, две сопливые девицы. Обе были радикально обнажены, хотя, строго говоря, обнажать было совершенно нечего. Наверное, мой армянский донжуан пришел к такому же выводу, ибо, вернув свою шею в нормальное положение, печально произнес:

— Нет, это не Рио-де-Жанейро… — Вслед за чем обворожительно улыбнулся мне, давая понять, где находится настоящий Рио, и приблизил свой бокал к моему, манерно отставив мизинец:

— Господа гусары, за баб-с!

Ах, Гарик! Все-таки ты неподражаем…

— Так вот, дорогая. Не об этом бы надо говорить с красивой женщиной за бокалом хорошего вина, но раз ты просишь… Теперь я, пожалуй, могу рассказать тебе все, что знаю. Потому что, как ты понимаешь, никакая это уже не «оперативка», а так — дела давно минувших дней. Но в том-то и фикус-пикус, что… что знаю я об этом с гулькин хрен, извини меня! И никто никогда толком ничего не знал про Артиста.

— Но я слышала, он был крупным авторитетом?

— Кто — Артист? Брось. Никаким авторитетом Артист никогда не был. — Гарик поудобнее развалился в кресле, словно готовясь прочесть небольшую лекцию стажеру школы милиции. — Что такое авторитет, Таня? Авторитет — это прежде всего организация, которую создает вор в законе. Организация, основанная на строгом единоначалии, на соблюдении воровской дисциплины, криминальных законов. Пусть их законов, — Гарик сделал особое ударение на слове «их», — преступных, воровских, паскудных, но все же — законов! И, конечно, на безусловном авторитете того, кто эту организацию создал. Отсюда и термин. А Артист…

Он не удержался и сплюнул.

— Артист никогда не признавал никаких законов. Ни этих, ни тех, — Папазян снова расставил ударения. — И, строго говоря, не имел никакого авторитета в криминальной среде. Его боялись — да, с ним считались — да, ему завидовали — конечно! Завидовали его преступным талантам, его дьявольской удачливости, дьявольской способности выходить сухим из воды. Но его люто ненавидели — все, всегда и всюду. Не раз его пытались убрать свои же, но подонок всегда выворачивался. Артисту не могли простить и то, что у него не было никаких воровских корней. То есть вообще никаких! Никто не знал, кто он, откуда, какого роду-племени… Его настоящее имя неизвестно. Ты не поверишь, Таня, но у нас даже нет ни одной его фотографии!

В это и правда трудно верилось. Я удивилась:

— Он что же — ни разу не был задержан?

— Да нет же! В том-то и фикус-пикус, что — нет… Случай, невероятнейший в истории криминалистики, просто позор на нашу голову, иначе не скажешь! И это при том, что за ним числилось по меньшей мере десяток убийств, а еще — наркота, притоны, порнобизнес… Букет моей бабушки! Кстати, его еще называли Галантерейщиком, и знаешь почему? Обожал душить своих жертв их же собственными галстуками! Если они у них были, конечно. Для женщин шли в ход колготки, чулки, шарфы — в общем, всякая бытовая дребедень. Ты помнишь наших ребят? Так называемое «галстучное дело»… — Его кулачищи непроизвольно сжались. — Так это тоже был Артист!

Я, разумеется, помнила это дерзкое убийство, потрясшее в свое время весь город. Я тогда еще училась в юридическом. Трое оперативников, находившихся в засаде где-то на явочной квартире, были усыплены каким-то газом, а потом задушены своими же галстуками. Боже мой!.. Я уже сама не знала, на что мне надеяться: то ли на то, что Артист жив, то ли на то, что он покойник…

— А киднеппинг? — осторожно ввернула я.

— Что? — Гарик даже приподнял свои очки, и меня просверлили острые буравчики его черных глаз. — Нет, такого я за Артистом не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Да так… — Я искренне пожалела, что распустила язык!

— Ох, смотри у меня, Татьяна! Я к тебе со всей душой, а ты… Папазян не тот человек, чтобы держать его за лоха!

Дело могло принять серьезный оборот. Пришлось подольститься к Кобелянчику невинной лаской. Как я и думала, подействовало безотказно: он снова отмяк и даже заказал еще одну бутылочку красненького.

— Теперь ты понимаешь, дорогая, почему существование этого козла Гарик Папазян всегда воспринимал как личное оскорбление. Пять лет я гонялся за ним… — В подтверждение он показал свою левую ладонь с растопыренными пальцами, так как правая была занята бокалом. — Пять лет! Не один я, конечно… И — ничего. Ни-че-го! Ни свидетелей, ни улик — одни трупы. Да словесный портрет…

На этот раз я не спешила проявлять свою осведомленность. Но Гарик не заставил меня долго ждать:

— Рост — не больше ста шестидесяти пяти, худой… Соплей перешибешь! Но в руках у него, говорили, была страшная сила: подковы гнул… Черты лица правильные, нос крупный, заостренный, губы тонкие. Глаза серые или серо-голубые. Волосы прямые — он обожал менять их цвет. И вообще обожал всяческие мистификации, переодевания, трюки, эффекты — словом, актерские штучки. Из особых примет — только родинка на левой щеке. Можешь себе представить, Таня-джан: этот гад до сих пор мне снится! А ведь даже не довелось встретиться с ним нос к носу… — В усмешке Гарика опять блеснул волчий оскал: — Нет, не прощу Батыру, что отнял у меня Артиста! Хотя, если по совести, одно это следовало бы ему зачесть, когда придет его черед…

— А что у него было с Батыровым?

— Ну, я ведь тебе сказал, что Артиста все ненавидели. Он, считай, каким-то чудом столько лет держался на плаву в криминальной параше. И потому просто вынужден был то и дело пристраиваться под «крышу» к какому-нибудь настоящему авторитету. Как рыба-прилипала… Использовал их, ну а они — его, конечно. До тех пор пока «крыша» не протекала, его не трогали. Только ведь этот подонок ни с кем не мог долго ужиться! И очень скоро начинал кусать руку, которая его пригрела… Ну так вот: Батыр стал последним из покровителей Артиста. У него этот фраер был чем-то вроде советника по экономическим вопросам. Отвечал за связи с крупным бизнесом…

С крупным бизнесом?.. Внезапная догадка поразила меня будто молния. Все сходилось… Но как ни велико было искушение произнести название фирмы «Бутон» — я сдержалась. Папазяну только палец протяни — он всю руку оттяпает!

— …Только вскоре, как и следовало ожидать, вышел у них развод. Подробностей я не знаю. Известно только, что под «крышей» хозяина он организовал собственный «кооператив». Имелась информация, что у Артиста был какой-то прихват в ГАИ. Может, и был, только связь эту так и не раскрыли. Не успели… Ну, словом, за все эти художества Батыр и загасил Артиста, с помощью Аллаха. Вернее, совсем наоборот! — Гарик довольно ухмыльнулся своей волчьей ухмылкой.

— В каком смысле?

— В прямом. Не загасил. «БМВ» Артиста рванул так, что Волга вышла из берегов. На усть-кушумской дороге дело было.

— На усть-кушумской?

— Ну да. Чему ты удивляешься? Батыр ведь в Кушуме обретается. От него Артист и ехал.

Ну дела… Похоже, нынче все дороги ведут в Усть-Кушум!

Я взглянула на часы. Пора было трогаться, а то опоздаю в «Бутон». Гарик между тем разлил остатки. Под это дело я отважилась на подвиг:

— Папазянчик, а что ты сказал бы, если б, к примеру, я тебе заявила, что Артист вполне может оказаться жив-здоров?

— Я сказал бы тебе одно из двух: либо у тебя не все дома, либо ты — самый классный сыщик нашего времени. Ну а так как второе невозможно, потому что самый классный сыщик нашего времени это я, значит, остается первое.

— Ну Гарик, а серьезно! Есть хоть какая-нибудь вероятность? Ведь труп, как я поняла, опознать было невозможно…

Он уже ощутимо начинал беситься: ставить под сомнение информированность Папазяна было опаснее, чем шутить с огнем.

— Послушай, Татьяна. — Он приблизил ко мне свои черные непроницаемые стекла. — По меньшей мере десять человек видели, как он садился в ту машину. По меньшей мере двадцать человек видели, как машина взлетела на воздух. Опознать головешки, разумеется, нельзя, но все же было очевидно, что это останки человека, а не динозавра! Совпали многие параметры. И все знали, что в этой чертовой машине он был один. Правда, кое-кто считал его оборотнем, но не до такой же степени! Это — первое. А кроме того, если б даже Артист каким-то чудом уцелел — неужели ты думаешь, что эта сволочь до сих пор, за два-то года, нигде и никак не проявилась бы? А если б он проявился — то я бы об этом знал! Уж поверь мне! Я тебя уважаю, и даже больше, но… давай покончим с этой темой, ладно?

— Ладно, — покорно согласилась я и ослепительно улыбнулась ему: — Гарик Хачатурович, раз уж вы сегодня ко мне такой добренький, то у меня есть еще одна ма-аленькая просьбишка…

Добренький Гарик Хачатурович снисходительно пожал плечами: пользуйтесь, мол, куда ж вы без меня!

— «Скорая помощь», в номере три шестерки, больше ничего не известно. Она у меня в прошлую пятницу вечером в одном деле наследила. Я с этим могу несколько дней провозиться, а для тебя — шуточное дело. Будешь другом?

— А что мне остается? Ничего другого от тебя не дождешься… В течение дня звякну. Но ты готовься: мои капитанские погоны мы с тобой все равно отпразднуем!

— Плох тот лейтенант, который не мечтает! — отрезала я.

Следующие два с лишком часа, проведенные мною в самом сердце АО «Бутон», можно было бы смело назвать потерянными напрасно, если б не мимолетная встреча с моим «женихом». Признаться, я надеялась увидеть у подъезда АО знакомую «Ладу» — и я ее увидела. Сам Гриня сидел в приемной шефа, ожидая какую-то бумагу, которую должен был отвезти в Министерство экономики правительства области. (Звучит-то каково!) А секретарша моего клиента — бесформенная блондинистая кадушка лет тридцати восьми — просто выпрыгивала из платья в его присутствии. Я оторвала ее от этого приятного занятия и тем самым приобрела в ее лице откровенную недоброжелательницу. Почему-то у меня редко находятся доброжелательницы из числа секретарш…

Пока хозяйка приемной с видом оскорбленной добродетели уплыла докладывать о прибытии «московского спецкора», губы Орлова живо напомнили мне о впечатлениях прошедшей ночи. А между поцелуями он успел еще доложить, что сегодня вечером встречается кое с кем в ресторане гостиницы «Столичная». Я шепнула, что если он ввяжется в историю — пусть домой не возвращается.

— «Ночью я тебе, змея, все-все-все припомню…» — ответил он мне цитатой из своего любимого Кучина.

Центральный офис производственно-коммерческой фирмы «Бутон» — двухэтажное здание из розового кирпича, элегантное, но без излишней роскоши, как и все принадлежащее Бутковскому, — занимает господствующее положение на огромной, почти трехгектарной, территории знаменитого «Славянского базара». Этот популярный рынок на Третьей Дачной, куда сегодня приезжают за барахлом и снедью люди даже с противоположного конца города (потому как цены выгодно отличаются), тоже, естественно, является, детищем АО. И одной из его «золотоносных жил», понятное дело.

По киоску, по рядочку, по квадратному метру отвоевывали «бутоновцы» свое место под рыночным солнцем. Отвоевывали у пустыря, захламленного могучим соседом — универмагом «Торговый дом»; у районных властей, не умеющих распорядиться своим добром; у рэкета, с давних пор тянувшего жилы из здешних неорганизованных торговцев.

Первым сдалось районное начальство: оно быстренько сообразило, что Бутковский для Ленинского района — тоже «золотая жила» и куда выгоднее не вставлять ему палки в колеса, а наоборот — дать зеленый свет. Олег и его команда отстраивали не только свой собственный офис, не только рынок, не только поистрепавшиеся в «свободном плавании» и наконец прибившиеся к «Бутону» мелкие предприятия, магазины, ремонтные мастерские, ателье и кооперативы. Они асфальтировали дороги, вывозили мусор, сажали деревья и цветы, приводили в божеский вид остановки транспорта, открывали кафе, детские площадки, общественные туалеты. Даже фонтаны строили! И все это — не только на «собственной» территории. Наконец, они дали работу сотням людей. Я узнала, что сегодня во всех подразделениях и филиалах АО «Бутон» работают около 800 человек. По нынешним временам массовых сокращений — огромный коллектив! И что характерно: все эти люди не просто работают, но и получают зарплату. Вообще фантастика!

Вот почему рекламу фирмы можно увидеть сегодня не только на территории рынка, но и повсюду в районе. А ее эмблему — полураскрывшийся розовый бутон, символизирующий расцвет честного предпринимательства, — местные жители знают не хуже, чем обертку «Сникерса» или буквы О.В., которые наше телевидение тычет нам в нос каждые пять минут.

Дольше всех держался на своих позициях рэкет. Бутковскому пришлось сменить целую армию охранников, прежде чем он получил то, что хотел: немногочисленный, но боеспособный и вездесущий отряд профессионалов, этакий собственный ОМОН. Еще два года назад на территории «Славянского» случались такие разборки, что в пору было снимать документальный боевик! Кое-что об этом мне успел уже порассказать Гриша Орлов, на долю которого тоже выпала толика подвигов. (Думаю, немалая, просто он, как всегда, скромничал.) А вот нынче «быки» уже почти не рискуют соваться во владения «Бутона».

Короче говоря, я начинала подумывать, не написать ли мне и в самом деле корреспонденцию под рубрикой «Люди и рынок», или «Герои нашего времени», или что-нибудь столь же оригинальное. Ну, не в «Деловой мир», так в газету «Тарасов», скажем? Честное слово, жалко было моей добросовестной журналистской работы, да и собранных фактов — тоже!

Тем более что при всем желании никакого детективного проку я из них извлечь не могла. «Великолепная пятерка», в которую превратилась шестерка главных специалистов за вычетом болящего Семена, добросовестно ответила на все мои вопросы, дала все разъяснения. Меня, понятное дело, интересовала не столько сама информация, сколько возможный подтекст: реакция собеседников, стиль поведения, выражение глаз и так далее. Промучив их битых два часа, я поставила точку: среди этих людей предателя не было. В какой-то мере они пытались от меня скрыть только одно: в «бутоновском королевстве» вдруг стало что-то неладно…

Я прекрасно знала, что именно. Но они-то не знали! Спецы, наверное, терялись в догадках: что случилось с их генеральным? Почему всегда уравновешенный, спокойный человек, талантливый стратег и безошибочный тактик, не принявший на их памяти ни одного безответственного или просто легковесного решения, — почему этот человек сегодня с самого утра совершает… ну, попросту глупости, если называть вещи своими именами? И… ломает карандаши на своем рабочем столе. (От моего внимания не ускользнули их бренные останки в мусорной корзине Бутковского.)

Почему он вдруг без всяких видимых причин тормознул выгоднейшее многостороннее соглашение по поводу участия «Бутона» в международном проекте «Джип-Галлопер»? Ведь производство популярных автомобилей новейших модификаций в нашей области через год-другой дало бы прибыль в миллионы долларов, и еще на прошлой неделе все было окончательно решено и согласовано… Почему распорядился заморозить реконструкцию колбасного цеха в товариществе «Верный путь»? Почему совершенно равнодушно отнесся к сообщению, что у «Бутона» появились серьезные конкуренты в сотрудничестве с корпорацией «AGA» — российским дистрибьютором лучших американских автофирм? Вроде даже обрадовался… Почему отказался спонсировать поездку юных талантов района на международный конкурс — ну, это уж вовсе невероятный случай?! И почему, наконец, загрузил бухгалтерию срочной и странной работой, затребовал всю отчетную документацию, вплотную заинтересовался биржевым курсом различных ценных бумаг, затеял какие-то подозрительные переговоры?..

Ладно, положим, что-то стряслось, чего пока еще никто не знает. Но зачем тогда Олег Николаевич как раз сегодня навязал им эту ни черта не смыслящую, но прилипчивую корреспондентку? Вроде бы и в лучшие времена особой любви к этим щелкоперам не питал… Не мог отшить, что ли? И без того тошно и смутно, а тут еще эта в душу лезет!..

Словом, люди ничего не понимали. А Бутковский не мог им ничего объяснить. И странные, тревожные, невероятные слухи ползли из штаба АО во все концы…

Бедный Олег Николаевич! Бр-р… Мне было жутко даже представить себя на его месте. Впервые я задумалась о том, что личное разорение Бутковского почти автоматически означает крах для десятков и сотен «бутоновцев» — акционеров и простых служащих. Но ведь он-то сам знает и думает об этом с самого начала! Боже, что он должен сейчас чувствовать…

И к тому же Олег Николаевич сейчас совершенно один со своим горем. Если не считать, конечно, Орлова и меня. Он даже не представляет еще, насколько он одинок… Была ли Натали в курсе его производственных и финансовых дел? Не думаю. По крайней мере мне так не показалось. Наверное, он ее всегда берег, а она не больно-то и стремилась вникать — просто тратила его деньги. Но он, во всяком случае, уверен, что у него прочные семейные тылы: вот только бы вернуть домой сына! А она… приличная стерва, как сказал Григорий. А может быть, и неприличная.

Правда, у меня нет никаких доказательств. Пока нет… Я яростно жаждала их получить… и боялась. Ну как я представлю эти доказательства ее мужу? Как?!.

Нет уж, нынче, пожалуй, неподходящее время, чтобы писать о «бутоновских» делах… И я отказалась от грешной мысли вытрясти гонорар из какой-нибудь газетной редакции. Тут бы свой, детективный, отработать! Но как порядочный корреспондент, на прощание я снова заглянула к шефу — поблагодарить за гостеприимство и заверить, что все будет в порядке. У Бутковского были люди, и это избавило меня от необходимости представлять ему немедленный отчет о моих наблюдениях и впечатлениях. Я просто улыбнулась ему дружески и ободряюще.

…Закрывая дверь приемной, я явственно услышала, как сто килограммов живого веса фыркнули мне вслед. Бедный, бедный!.. Наверное, это Натали не разрешает ему завести себе нормальную секретаршу.

Дома — а туда я добралась только к шести часам — меня ожидали еще два сюрприза из разряда «черно-белых полосок». И оба они были записаны на ленте моего автоответчика.

Сначала шла светлая полоса. Я услышала незнакомый мне грассирующий мужской голос:

— Здравствуйте, Татьяна! Моя фамилия Пфайферман, Семен Яковлевич Пфайферман…

«Здравствуйте» у него вышло как «здгавствуйте», а собственное имя — как «Пфайфегман», но мне было на это наплевать: его голосок звучал для меня сладчайшей музыкой!

— Думаю, вы догадываетесь о мотивах моего звонка, — продолжал между тем болящий Семен. — Мне необходимо срочно встретиться с вами. Повторяю: это очень срочно и очень важно, не только для меня, но и для вас! У меня есть информация по делу, которое вас интересует. По некоторым причинам я не могу приехать к вам, но буду ждать вас на своей квартире сегодня с восьми часов вечера. Мои домашние в отъезде, жена вернется только завтра, так что нам никто не помешает. Пожалуйста, постарайтесь не привлекать к себе внимания… — Он торопливо продиктовал адрес, который был мне известен, и отключился.

Не успела я, однако, возликовать душой, как следующий телефонный звонок снова поставил мои ушки на макушку. Голос с едва уловимым южным акцентом источал ехидство:

— Где тебя черти носят, Таня-джан? Небось развлекаешься с одним из моих соперников, чтоб у него… — Тут Гарик высказал столь откровенное пожелание Орлову, что я просто не рискую его цитировать. — Ладно, слушай, хоть ты этого и не заслужила. Номер твоей «скорой» — Е 666 СА. Других вариантов нет, с тремя шестерками она одна на весь город. «Скорая» как «скорая», приписана к городской станции номер два. Ты там что-то говорила про прошлую пятницу… Так вот: в пятницу, шестого июня, водитель Гилязов Василь… черт! язык сломаешь… Хабибуллович, семьдесят второго года рождения, отпросился у своего начальства, чтобы отвезти к отцу на дачу какое-то там барахло. Отпросился на часок, а отсутствовал на работе все два: с шестнадцати десяти до восемнадцати. Не знаю: это то самое, что тебе нужно, или нет? Ты же мне ничего толком не сказала…

Я безмолвно посылала магнитофонной ленте воздушные поцелуи. Словно получив их, Папазянчик оттаял, заговорил даже как бы извиняясь:

— Но ты можешь себе представить такую подлянку, дорогая! Сегодня утром этот Вася укатил в командировку в Пензу. На другой машине, правда. Вернется не раньше четверга. А чтобы я мог достать его прямо в Пензе, мне нужны аргументы посерьезнее твоих прекрасных глаз. То есть для меня, конечно, этого хватило бы, чтоб лететь хоть на край света, но моему руководству, боюсь, этих оснований покажется недостаточно. Я нахал, это все знают, но не до такой же степени… Так что извиняй! Да, чуть не забыл: машину я на всякий случай осмотрел, вроде ничего подозрительного, и с папашей Гилязовым побеседовал осторожненько. На дачу его сынок действительно ездил в тот день — кстати, вместе со стариком, — но вместо половины пятого, как обещал, появился дома только в шестом часу, так что папа с мамой стали уже поминать шайтана… Вот теперь все. Целую, звони! Но лучше — по другому дельцу, более приятному… — Папазян звучно чмокнул меня через пространство и время и дал отбой.

Ай да Гарик, ай да сукин сын! Ты и правда классный сыщик! Видно, придется и впрямь однажды отблагодарить тебя за все сразу… Но — не сейчас. Потом, когда-а-нибудь…

Было еще несколько звонков, но абсолютно несущественных — от родственников, старых друзей и подружек. Сообщения от девушки Оли из «Бриза» не было.

Я еще раз прослушала обе записи — просто чтобы убедиться, что ничего не пропустила. Судя по отзвукам характерных уличных шумов, оба звонка были сделаны из автоматов. Что касается Папазяна, тут все понятно, он сам и объяснил: нахал, конечно, но не до такой же степени. А вот болящий Семен? У того-то дома телефон, и семейство в отъезде… Значит, он не доверяет даже собственному аппарату? Пожалуй… В голосе Семена Яковлевича звучала плохо скрываемая паника, хотя он изо всех сил пытался говорить спокойно. «Постарайтесь не привлекать внимания…» Одно это говорит о многом. Вот дурак! Если за ним и вправду кто-то следит, то пробежка к автомату — при наличии домашнего телефона! — наверняка «привлечет внимание», да еще как. Уж лучше сходил бы позвонить к соседям.

Ну, Семен Яковлевич, голубчик ты мой… Значит, это все-таки ты! Еще бы мне не догадываться о твоих «мотивах», иудушка Пфайферман… Интересно: почему ты все же решил расколоться? Кто наступил тебе на хвост?.. Посмотрим, посмотрим, что ты мне напоешь… «По делу, которое вас интересует…» Что же это получается: он все знает о похищении сына Бутковского? Если так, то… Ладно, что гадать! В одном ты прав: мне тоже ой как необходимо с тобой встретиться, и теперь хоть не надо, слава Богу, выдумывать собственный мотив! А шофер Вася Гилязов пусть пока погуляет по Пензе…

Я взглянула на часы. Однако! Едва успею принять душ и что-нибудь жевнуть. Потому как вряд ли Сема Пфайферман угостит меня дружеским ужином в своей временно холостяцкой квартире.

Был еще великий соблазн кинуть кости перед этой встречей, но я решила не искушать судьбу: гадание не терпит суеты. А времени у меня оставалось в обрез.

Возиться со своей капризной машиной под вечер, раз уж я с успехом обходилась без нее целый день, у меня не было никакого желания. К тому же в старом и относительно тихом районе полиграфического комбината, где жил Пфайферман, мой драндулет вряд ли сможет остаться незамеченным. И без пятнадцати восемь я запрыгнула на подножку трамвая с таким чувством, словно это не старая рельсовая колымага, а мое расследование набирает скорость…

Но увы! Чувство это покинуло меня очень и очень быстро — как только после третьей или четвертой остановки моя рельсовая колымага стала как вкопанная в хвосте длиннющей вереницы таких же колымаг. Минут пять я еще переминалась с ноги на ногу в дурацкой надежде, что, может быть, пробка скоро рассосется. Затем плотные ряды моих товарищей по несчастью начали редеть, и я поняла, что мне тоже пора — если, конечно, я не хочу провести в компании Семена Пфайфермана всю ночь. Пока я пробежала три квартала до остановки автобуса-экспресса, пока я его дождалась, а потом поняла, что придется дождаться второго, ибо лезть в первый было равносильно самоубийству; пока вытряхнулась из этой «Ходынки на колесах» в нужном мне месте и разыскала нужный мне дом… Одним словом, когда я стояла на четвертом этаже перед стальной дверью с номером 48, но почему-то без глазка, мои часы показывали уже 20.35.

Тем не менее я испытывала некоторое удовлетворение: кажется, мне удалось не привлечь к себе ничьего внимания. Я не стала приклеивать себе в кустах фальшивую бороду и усы, так как в этом случае, думаю, результат был бы прямо противоположным желаемому. Но лавочки перед всеми четырьмя подъездами оказались, как ни странно, пусты. (Должно быть, в это время шла какая-нибудь «Санта-Барбара», я в этом не спец.) Только в отдалении, на спортплощадке, ребята лупили в футбол, но им я была глубоко до фени. И в самом подъезде, и на огромных лестничных пролетах (лифта здесь не было) я тоже никого не встретила.

Мой звонок остался без ответа. Обождав, я повторила его — и с тем же результатом. Мне это совсем не понравилось: не хватало еще, чтобы Сему Пфайфермана тоже похитили прямо у меня из-под носа! Я решительно взялась за металлическую ручку, и… дверь легко приоткрылась: она была незаперта! Я толкнула вторую, обитую черным дерматином, но с ней мне повезло меньше — закрыта. Ну, Семен Яковлевич! Уснул, что ли, дожидаясь меня?

Я дала подряд три коротких, но настойчивых звонка, однако и после этого за черной дверью не послышалось никакого шевеления. Но мне показалось, что я улавливаю негромкую музыку, а через щели на темную лестничную клетку пробивался приглушенный свет. Должно быть, Пфайферман крепко спал.

Мне понадобилось минуты три, чтобы с помощью пилки для ногтей отжать «собачку» примитивного английского замка. Хорошо, что это была только «собачка», а то пришлось бы шарить в темном подъезде в поисках подручных средств: я была настолько окрылена предстоящей удачей, что даже не захватила ровно ничего из моего «набора начинающего взломщика».

В просторную прихожую с высоким потолком свет и музыка лились из распахнутой двери справа. В поле моего зрения попали еще одна закрытая дверь, прямо по курсу, и коридорчик, уходящий влево — должно быть, к кухне и санузлу.

— Семен Яковлевич! — обратилась я к раскрытой двери, не забыв сначала плотно притворить наружную, металлическую. (Привлекать внимание нам ни к чему.)

Ответом мне был лишь задушевный голос Фрэнка Синатры…

Прикрыв и вторую дверь — так, что «собачка» снова защелкнулась, — я сделала несколько неуверенных шагов вправо и остановилась на пороге комнаты. Это была, судя по всему, приличных размеров гостиная. Обстановка же, насколько позволял судить мой моментальный, «фотографический» взгляд, была не просто приличной — она была почти роскошной. Более неспешный обзор я решила отложить на потом, так как сразу от порога увидела объект моих устремлений: метрах в трех от меня, рядом со своим «старшим братом» — диваном, спинкой к двери стояло итальянское велюровое кресло. А над спинкой виднелась блестящая лысина, окаймленная некоторой толикой темновато-седоватых волос. Согласно моим сведениям относительно внешности хозяина этой квартиры, эта лысина могла принадлежать именно ему. Поэтому я решительно двинулась вперед:

— Семен Яковлевич! А Семен Як…

Остаток его отчества застрял у меня в горле. И было от чего! Семен Яковлевич не мог ответить мне, а тем более — открыть дверь. Он был мертв.

Он был не просто мертв. Он был ужасен! В детективах любят описывать трупы задушенных людей: синее лицо, вывалившийся язык… и все такое прочее. Но уверяю вас: реальная картина во много раз красочнее! Настолько, что даже в нашем «великом и могучем» вряд ли найдутся достаточно сильные слова для описания этого кошмара… Я в таких делах не новичок, но в тот момент была просто уверена, что отныне через мое горло ничто не сможет попасть внутрь меня — только в обратном направлении!

Пфайферман сидел в кресле, вцепившись скрюченными пальцами в мягкие подлокотники, уронив голову на грудь и набок. На нем была белая легкая рубашка с короткими рукавами, светлые летние брюки и домашние шлепанцы. Ожидая незнакомую женщину, то есть меня, бедняга даже повязал галстук — бежевый с золотистой «искоркой»… Надо ли говорить, что именно он и захлестнул шею жертвы смертельной петлей? Удавка врезалась так глубоко, что я даже не сразу заметила ее. Верхняя пуговица рубашки была выдрана «с мясом» и валялась на ковре рядом с трупом.

На низком журнальном столике перед убитым стояла бутылка «Наполеона», опустошенная примерно на треть, и единственная рюмка с остатками янтарной жидкости. Наверное, Семен Яковлевич решил подкрепиться перед трудным разговором. Это с больным-то сердцем! Но «разговор» оказался труднее, чем он мог предполагать…

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я окончательно вспомнила, что я не выпускница института благородных девиц, а частный детектив с лицензией. И следовательно, должна относиться к возможным встречам с трупами как к неизбежным издержкам профессии. Надеюсь, что я уложилась в две-три секунды, как и положено детективу.

Убеждаться в том, что хозяин квартиры действительно скончался, мне не требовалось: это было слишком очевидно. Я только удостоверилась, что это произошло недавно — тело было совсем еще теплым… Внезапно я поняла, что вот уже несколько мгновений стоит тишина: музыка больше не звучала. Музыка!!! Я тут же обнаружила ее источник: в нише какого-то изысканного модуля из мореного дуба стоял музыкальный центр «Сони». Ну, так и есть: кассета Синатры только что закончилась. Значит…

Это могло означать только одно: не более получаса назад в этой комнате был живой человек, который и поставил эту кассету. Либо сам Пфайферман, либо его убийца. Я быстро взглянула на свои часы. Восемь сорок восемь, и тринадцать минут назад я уже стояла перед дверью. Боже мой!

Не буду описывать чувства, с которыми я кралась по темным коридорам, заглядывала в шкафы и под кровати, распахивала двери ванной, кухни, кладовки… Каждую секунду я ожидала, что на меня прыгнет Галантерейщик со своим любимым «товаром»! А ведь порядочный детектив — да просто нормальный человек! — в первую очередь должен был бы убедиться, что убийца не находится где-нибудь в квартире! Ай-ай-ай… Что-то я с этим «делом о пропавшем мальчике» совсем перестала быть похожа на себя!

Пусто. Нигде не было не только преступника (честное слово, я об этом не пожалела!), но и каких-либо доказательств его недавнего присутствия. Ни следов борьбы — если не считать оторванную пуговицу жертвы, — ни беспорядка, который указывал бы на возможность ограбления. Разумеется, я этого и не ждала. Я знала, что Артист приходил сюда только за жизнью Пфайфермана.

Все точно так, как рассказывал Гарик: «ни-че-го… одни трупы».

Пора было сматываться, однако. А то не ровен час соседка зайдет за солью или случайный приятель заглянет на огонек… Носовым платком я тщательно протерла все, к чему прикасалась до тех пор, пока не узнала, что Сема Пфайферман расстался с жизнью. Не поленилась убедиться и в том, что мои пыльные туфли не оставили следов в прихожей. Прежде чем выбраться из квартиры, я долго прислушивалась — сначала через две двери, потом через одну. Все было тихо. Мне удалось без свидетелей миновать лестницу, выскользнуть из подъезда и оказаться на нейтральной территории. Нет, положительно в этом доме обитали люди, умеющие входить в положение убийц и частных сыщиков!

Английский замок в квартире номер сорок восемь я захлопывать не стала. Авось несчастный Семен Яковлевич понадобится кому-нибудь прежде, чем его обнаружит завтра вернувшаяся домой супруга. Ну а если не понадобится… Прости меня, убиенный Семен! В конце концов, ты не был моим клиентом и перед тобой у меня нет никаких обязательств. Это Арчи Гудвин, правая рука знаменитого Ниро Вульфа, мог позволить себе сутками загорать в нью-йоркской полиции по поводу каждого обнаруженного им трупа: за него думал патрон, а на подхвате была еще тройка крепких ребят. А я все свое детективное бюро ношу с собой, и мне надо искать похищенного малыша.

…Уже почти от трамвайной остановки я обернулась и бросила прощальный взгляд на освещенное окошко на четвертом этаже серокаменного пятиэтажного дома. Нам все-таки помешали поговорить с хозяином этой квартиры. Но и мертвый Сема Пфайферман умудрился сказать мне вполне достаточно.

Глава 7 За «серой кошкой»

Следующие двое суток прошли как в дурном сне — дурном и тревожном.

На Бутковского свалилось еще и убийство его первого зама. По «Бутону» толпами ходили следователи, лезли во все дыры, усиленно копали, пытаясь связать удушение Пфайфермана с его деятельностью в фирме. Если б они могли знать, насколько эта версия была недалека от истины! Но Олег Николаевич не собирался, разумеется, просвещать их насчет настоящих мотивов преступления. Он страшно боялся, что ему начнут задавать вопросы по поводу его собственной, мягко говоря, странной руководящей деятельности в последние дни. И сделают далеко идущие выводы. Бутковскому казалось, что следователь прокуратуры, ведущий это дело, что-то пронюхал и вот-вот начнет затягивать петлю теперь уже на его шее — не в прямом смысле, конечно.

Я дала своему клиенту инструкции на тот случай, если следственные органы все-таки попытаются это сделать; однако в душе горячо надеялась, что мои наставления ему не понадобятся. Несчастный Олег Николаевич и без того стал похож на тень, на него было страшно смотреть. Правду сказать, мы с ним в эти дни практически не виделись, и я была втайне этому рада: в его страдальческих глазах, когда они были обращены ко мне, всякий раз читался немой вопрос. А ответа у меня все еще не было.

Семена Пфайфермана обнаружила утром следующего дня почтальонша, которая принесла его жене письмо с уведомлением. Насколько я поняла, следствие до сих пор не располагало ни единой уликой и ни единым свидетельским показанием, способным пролить хоть какой-то свет на это дело. Соседи убитого никого не видели и ничего не слышали. (Даже моих настойчивых звонков в Семину дверь!) А я, прилетев в тот вечер домой, первым делом уничтожила запись его звонка на пленке автоответчика. Так что последнюю волю покойного — остаться незамеченной — я выполнила целиком и полностью.

Дома я почти не показывалась; спала урывками по три-четыре часа в сутки, но, увы, совсем по другим причинам, чем в начале этой недели. Признаться, нам с Григорием редко теперь удавалось выкроить полчаса для плотских радостей. Другое общее дело поглотило нас с головой: мы искали Артиста.

Ужин Орлова в ресторане «Столичный» был лишь первым шагом к цели, казавшейся тем более призрачной и далекой, чем дольше и упорнее мы к ней стремились. Бывший вор-домушник Валя Шпынь, он же бывший сосед Гриши по нарам, которому мой супермен в те стародавние времена оказал некую услугу (о ее характере я могла только догадываться), как выяснилось, ничего не знал об Артисте. Но дал «рекомендательное письмо» к своему «коллеге» Тарану, который в свою очередь был обязан чем-то Вале и знавал когда-то одного фраера, водившего дела с Артистом. Таран обрадовал нас известием, что нужный нам фраер давным-давно «накрылся», и якобы не без содействия все того же Артиста, но можно попробовать через его, Таранова, дружка Борьку Шмона выйти на вора в законе Кенаря, у которого есть старый «зуб» на Галантерейщика…

И так далее, и тому подобное. Если кто-то думает, что все эти знакомства относились к разряду приятных, то он сильно ошибается. Пару раз мы с напарником оказывались в весьма щекотливых ситуациях, а однажды пришлось даже пустить в ход руки, чтобы успокоить не в меру ретивых «шестерок». До ног дело не дошло, слава Богу, все закончилось миром. Григорий будто знал какой-то таинственный пароль, который открывал нам все двери и остужал самые горячие головы. Он меня сразу и категорически предупредил, что разговаривать со всей этой публикой будет только сам, и я почитала за благо не вмешиваться. От меня Орлов терпел лишь, так сказать, наводящие вопросы. Словом, я открывала в нем все новые таланты.

Шпыни, Шмоны, Тараны, Барханы, Кенари и Снегири; темные крысиные норы, воровские «малины» и «хазы», сомнительные кабаки — и вполне приличные квартиры, респектабельные клубы, дорогие рестораны… Меня начинало уже мутить от всего этого, напомнившего мне персонажей и атрибутику популярного романа «Парижские тайны». А главное — начинало казаться, что мы пытается поймать серую кошку в темной комнате, даже не будучи уверенными, что она там вообще есть!

Но при всем при том я кожей, нюхом и шестым чувством ощущала реальную угрозу, близость опасности — какой-то почти мистической, потусторонней. Будто «серая кошка», которую мы ловим, затаилась в углу, следит всевидящими глазами за каждым нашим движением и беззвучно смеется над нами. А когти и клыки у этой «кисы» — тигриные, и вместо хвоста… удавка!

Он был где-то рядом. И ему был известен каждый наш шаг. Я в этом не сомневалась.

В паузах между нашими «Тарасовскими тайнами» Орлов занимался еще, по просьбе Олега, организацией похорон Пфайфермана, а я… О, у меня дел тоже хватало!

Во-первых, за два дня я чуть ли не до дыр истерла свои любимые гадальные кости, пытаясь получить хоть какую-нибудь подсказку. Судьба вознаградила мое упорство и веру множеством полезнейших советов и предупреждений. Вот некоторые из них:

26+11+14. «Вам придется иметь дело с неприятными людьми». Спасибо, это я уже заметила.

2+20+27. «У вас сильные и смелые партнеры в работе». Мне очень приятно, что мое мнение полностью совпадает с мнением звезд.

22+28+11. «Рядом с вами коварные враги!»

7+36+17. «Пока вы медлите, будущие удачи могут пострадать, а тайные замыслы врагов возмужают».

12+20+25. «Ваша предприимчивость больше проявляется в вашем воображении, чем в реальных делах»…

О Господи, да от этого просто с ума можно сойти! Знаю я, знаю, зачем же сыпать соль на раны? Что делать? Вот в чем вопрос? Ага, кажется, вот:

8+20+27. «Осторожнее со спиртными напитками». Здорово живешь! Это как же понимать?.. Конкретных рекомендаций эти символы не дают — стало быть, понимай как хочешь.

26+9+14. «Люди, обладающие властью, захотят с вами побеседовать». Так-так, это уже кое-что…

16+26+8. «Ведите себя так, чтобы свое достоинство сохранить, и на разумный компромисс пойти, и быть оцененной по достоинству». Это — с людьми, обладающими властью, что ли? Ну, попытаюсь… Хотя это будет, пожалуй, потруднее, чем соблюдать меру со спиртными напитками.

4+18+27. «И все-таки все тайное рано или поздно становится явным».

Ну, хоть не напрасно бьюсь! И то, как говорится, слава Богу…

Немного успокоенная таким образом, я — это во-вторых, побывала в квартире Бутковских на Староказачьей улице и ненавязчиво познакомилась с коллекцией париков Натали и с коллекцией лекарственных препаратов Марь-Тарасовны. Среди экспонатов первой рыжего не оказалось, но это ведь ни о чем не говорило: не настолько же она глупа, чтобы держать дома парик, в котором похитила собственного сына! Зато во второй коллекции я обнаружила кое-что интересное. А именно — настойку лимонника китайского. Я не слишком сильна в медицине, но что лимонник не способствует снижению кровяного давления, а как раз наоборот — это знаю даже я. На мой наивный вопрос бабушка дала разъяснения, что лимонник принимает Наташенька: у нее-то, в отличие от матери, гипотония.

Не очень доверяя своим познаниям, я проконсультировалась у друзей-медиков и получила подтверждение: несколько капель настойки лимонника, особенно в сочетании с алкоголем, способны спровоцировать сильнейший гипертонический криз у человека, страдающего повышенным артериальным давлением. Не знаю, позволили ли мадам Бутковской дочерние чувства подлить мамочке в лимонник еще и алкоголь, но если ей требовалось вывести Марь-Тарасовну из строя и удержать дома в минувшую пятницу — то более надежного и простого средства, чем китайский лимонник, не придумать.

Кроме того, я добросовестно проверила пятничное «алиби» Натали — салон красоты и портниху, хотя в этом не было особой необходимости. Да, строго говоря, никакое это и не алиби: я ведь знала, что она сэкономила время на свои тайные дела за счет визита к Сонечке Карленко. Как я и ожидала, здесь все было чисто: на массаж Натали явилась около половины шестого, пробыла в салоне часа два, затем проехала — видимо, на трамвае, — три остановки до портнихи, живущей на улице Чапаева, и перед девятью вернулась домой. По времени все сходилось.

Оставался, правда, маленький вопросик: где была Натали в те тридцать или тридцать пять минут, которые разделяли ее уход из «Бриза» и приход в салон красоты? Ведь там ходьбы-то всего две минуты… Но на него я ответила достаточно просто: сидела в каком-нибудь кафе или бродила по городу, размышляя о содеянном.

Я тоже, признаться, почти не переставая думала о содеянном ею. А что она и в самом деле все это сотворила — я уже не сомневалась. Слишком уж точно совпадали все фрагменты этой головоломки. Старая связь Натали с Артистом; наверняка в его руках осталась куча компромата на нынешнюю респектабельную мадам Бутковскую, так что возможностей для шантажа — хоть отбавляй! Далее: неуклюжая попытка Натали привлечь себе в союзники Григория, ее испуг и смятение только подтверждают эту версию. Может быть, уже тогда Артист склонял бедную мать подстроить похищение ребенка? С другой стороны, этот подонок давно заинтересовался и самим Олегом Бутковским, и его фирмой. И даже пытался реализовать свой интерес, но получил по носу от Бутковского и Орлова. А подобные «долги» Артист всегда платит исправно, будьте уверены! Олега Николаевича он уже подрезал под корень, осталось отомстить моему Гришке…

От всех этих мыслей настроение мое, прямо скажем, не поднималось. Было бы просто смешно надеяться, что, даже сполна получив назначенный выкуп, такой монстр, как Артист, вернет мальчика живым и здоровым. Не просто смешно — это было бы верхом наивности и глупости! Но я пока не решалась на серьезный разговор с моим клиентом. И я не сказала Бутковскому, что тот самый эмиссар татарской мафии, которого он в свое время так лихо «прокатил» и которого считает мертвым, и матерый убийца Артист-Галантерейщик, в чьих руках, по всей видимости, сейчас находится Антошка, — одно и то же лицо! Думаю, бедного Олега тут же хватил бы удар, и я не гарантирую, что он не отправился бы вдогонку за Семой Пфайферманом…

Да и что за «серьезный разговор» мог бы у меня получиться с Олегом Николаевичем — это без единого-то доказательства! Одни версии, догадки, предположения… Я никак не могла ухватиться за конец моей путеводной «ниточки». Может быть, его увез в Пензу шофер «скорой помощи» Вася Гилязов? А может, он — в том таинственном конверте, который должен прийти на адрес «Бриза» и который никак ни получит Натали (и я тоже)?..

Кстати, я не постеснялась напомнить о нашем договоре девушке Оле — специалистке по выписыванию квитанций и выбалтыванию чужих секретов. Она успокоила меня, что договор в силе, но долгожданного послания до сих пор нет. А еще сообщила, что с тем же вопросом ей уже несколько раз звонила Бутковская и очень нервничала.

Я понимала Натали: занервничаешь тут… У меня была мысль установить за ней наблюдение, но я очень скоро отказалась от этого, и не потому, что мысль была плохая — просто она была невыполнима.

По той самой причине, что единственным сыщиком, находившимся в моем распоряжении, была я сама. (Орлов не в счет: он напарник, но не сыщик.) А у меня в этот момент были более неотложные задачи.

Впрочем, во вторник, после обеда, Олег Николаевич сообщил мне конфиденциально, что после всего случившегося — а особенно после гибели Семы Пфайфермана — он категорически запретил жене и теще выходить из дома без сопровождения одного из самых надежных его людей. И что два охранника уже приступили к несению службы на Староказачьей: на случай, если одной даме понадобится отлучиться, а другой — остаться в квартире. Так что вопрос о наружном наблюдении отпал сам собой. Умница все-таки у меня клиент! Могла бы, между прочим, и я догадаться попросить его об этом…

Но если честно, я сомневалась, что Натали могла бы привести меня к Артисту или хотя бы к искомым доказательствам. Судя по ее подавленному, потерянному виду, она сама ничего не знала. Чутье подсказывало мне, что эта несчастная — больше жертва, чем преступница. Хотя, конечно, оправдывать ее я тоже не собиралась!

Загнанная в тупик собственной версией, я съездила еще раз в Усть-Кушум, опять воспользовавшись для этого рейсовым автобусом, это в — третьих. В пустую запертую дачу Бутковских я даже на зашла, хотя ключ у меня имелся. Сразу направила свои стопы на Волгу, к майдану. Пора было наконец познакомиться с хромым «татарчонком», передавшим в субботу Натали какую-то весточку… Уж не от Артиста ли?! А если повезет, то и чем-нибудь поживиться на его территории.

Однако мне не повезло. То есть сначала все шло нормально. На зеленом майдане было многолюдно, здесь вовсю кипела подготовка к предстоящему воскресному празднику. В одном месте тренировались молчаливые, сосредоточенные витязи-батыры. Я даже немного полюбовалась их могучими оливковыми торсами, размеренной точностью движений. Чуть поодаль была натянута волейбольная сетка, через которую довольно вяло перекидывали мяч две подростковые команды. Еще дальше — на деревянной эстраде — детишки в ярких национальных костюмах кружились в танце под аккордеон. И всюду было полным-полно зрителей, так что я под шумок смогла неплохо изучить здешний рельеф местности и незатейливую архитектуру.

Две низкие дощатые хибарки в северной части майдана не представляли особого интереса. Вида они были довольно хлипкого, едва не просвечивались насквозь. На одной из них красовался допотопный висячий замок, который, казалось, мог рассыпаться от одного прикосновения. Другая и вовсе была сейчас открыта настежь, я видела, как оттуда выносили спортивные маты и какие-то снаряды. Нет, вряд ли в этих хилых строениях может содержаться что-то стоящее. А тем более — похищенный мальчик!

А вот третья постройка — кирпичная — была совсем непохожа на эти. Тоже невысокая, но гораздо более длинная — не то склад, не то гараж, не то ангар, — она стояла совсем на отшибе, прислонясь «спиной» к лесистому темному холму. По всей видимости, именно там, на этом склоне, Бутковская и встречалась с посланцем своего «хахаля».

Массивная стальная дверь, маленькие окошки с решетками… И вроде бы — никаких признаков жизни.

Но я ошиблась! Едва только я, покинув майдан, поднялась на склон гораздо южнее ангара и, продираясь по густому мелколесью, приблизилась к интересующему меня строению сзади (что отняло у меня изрядное количество времени!) — как в двух шагах передо мною из-за какого-то ствола шагнул высокий худой субъект в мешковатом костюме и потертой шляпе, сдвинутой на гладко выбритый затылок. Я могла бы поклясться, что он, как леший, вырос из-под земли или вышел из древесного дупла! Я успела, однако, заметить, что он немного подволакивает правую ногу.

От неожиданности я даже ойкнула:

— Как вы меня напугали!

«Татарчонку» — а это был именно он, — по всей видимости, перевалило за пятьдесят. Он осклабился, отчего седые усы, которые подковой спускались на скулы, обтянутые темным пергаментом, разъехались в разные стороны. Но его маленькие, глубоко посаженные глазки не улыбались.

— Нэ нада пугай! Щто тут ходышь, дэвушка?

— А что, нельзя? Просто гуляю.

— Ты там гуляй. Майдан! — Татарин махнул рукой туда, откуда из-за деревьев доносились веселые голоса и музыка. — Тут лэс, тэмно. Волки кусай, р-р-р!

Он как умел изобразил свирепого волка. Получилось и вправду страшновато…

— Я волков не боюсь. А вы что — охотник?

— И охотник, когда нада…

— А это что у вас тут за дворец? — Я показала на кирпичное строение, вытянувшееся у подножия холма чуть пониже нас.

— Склад. Матерьялна ценност. Тут нэлза гуляй, дэвушка!

— Почему это нельзя? Что там такого особенного на складе — оружие, что ли? — Я продолжала разыгрывать болтливую дурочку.

Хромой захихикал, показывая, что оценил шутку.

— Матерьялна ценност! — значительно повторил он, повысив голос. — Для сабантуй! Понял, дэушка? Поговорка знаешь: любопытнай Варвара на базар нос отрывай! Хе-хе-хе…

— Да ладно, больно нужен мне ваш склад! — Не стоит проявлять чрезмерное любопытство, а то он может что-то заподозрить… — Здесь можно спуститься вниз?

— Иды, иды, дэушка, можна! Майдан иды… Сабантуй приходы гуляй! — крикнул он уже мне вслед.

И пока я спускалась по петляющей между кустов едва заметной тропке туда, где деревья, расступившись, открывали путнику огромную лужайку, залитую солнцем и обжитую людьми, — он все стоял на одном месте и пялился вслед своими маленькими неприятными глазками…

Уже в самом низу я обернулась, будто провожая взглядом пролетевшую птичку. Хромого татарина не было! Только ветка рядом с примеченным мною стволом едва колыхалась… Ну точно — леший!

О том, чтобы незаметно побродить вокруг склада и рассмотреть его получше, теперь не могло быть и речи. Но я успела разглядеть, что на единственном окошке, выходящем на лесистый склон, нет решеток. Кто знает? Может, это нам пригодится…

Однако уезжать я не торопилась. Я разыскала еще главу Усть-Кушумской сельской администрации — бедовую деревенскую женщину средних лет, и взяла у нее небольшое интервью о подготовке к сабантую. Кажется, я начинаю входить во вкус журналистской работы. На этот раз я обнаглела настолько, что представилась корреспондентом «Тарасовских вестей». (Извинением мне может служить только то, что проделываю я это далеко не впервые.) Впрочем, для сельской местности риска практически никакого: это в прежние времена сотрудников единственной областной газеты в глубинке знали в лицо, а уж по фамилиям — и говорить нечего. А теперь, насколько я знала, штат «Вестей» обновляется чуть ли не полностью каждый год. (Правда, газета от этого лучше не становится — но это так, к слову…) Что касается такой мелочи, как служебные удостоверения, то у меня их имеется штук шесть — на выбор.

Кушумской администраторше Ольге Николаевне не пришло в голову поинтересоваться моим удостоверением. Она приняла меня доверчиво и хлебосольно, как в добрые старые времена. Пыталась угостить домашней наливочкой, но я, помня об осторожности, стояла насмерть. Даже начала опасаться, что она сейчас позвонит редактору «Тарасовских вестей» и попеняет ему, почему не предупредили о приезде корреспондентки — кушумцы смогли бы лучше подготовиться.

Мне еле удалось вырваться из цепких объятий Ольги Николаевны, пожелавшей лично познакомить корреспондентку с каждым местным талантом, которому предстояло блеснуть на сабантуе. Она выпустила меня только под клятву написать «большой и красочный» репортаж с самого события.

Главным для меня моментом в беседе с ней было то, что кирпичный склад на майдане арендует оргкомитет сабантуя, находящийся в областном центре. Договор аренды действует уже две недели, условия самые выгодные, и… «подписано — так с плеч долой». Ольга Николаевна понятия не имела о том, что там сейчас хранится и кто там работает. Вроде бы охраняют двое — татарин и русский, но оба они не местные.

С тем я и вернулась в город. Вообще-то не с пустыми руками, если считать, что отсутствие результата — тоже результат. Только почему-то все мои результаты за последние два дня были похожи на этот, как близнецы-братья! Или уж тайным замыслам моих врагов суждено «возмужать» окончательно?

Наконец, в довершение ко всему, во вторник поздно вечером ко мне нагрянул незваный гость — Гарик Папазян. И учинил форменный «допрос с пристрастием»: что-де мне известно о воскрешении Артиста из мертвых? Убийство Пфайфермана, от которого за версту несло Галантерейщиком, поставило на уши весь наш уголовный розыск. Конечно, Гарик тут же припомнил мой интерес к Артисту и прозрачный намек, что тот, возможно, и не сыграл в ящик. Тогда это показалось всеведущему старшему лейтенанту Папазяну не более чем бабской болтовней, но вот проходит всего несколько часов — и что же?! Его собственная хваленая информированность оказывается блефом, а бабская болтовня — очень похожей на настоящую информированность! И уж совсем невыносимо, что «какая-то баба и к тому же частный детектив» (надо было слышать, с каким презрением он это произнес!) пытается скрыть от него, мужчины и офицера милиции, важнейшую информацию, которая попала к ней не иначе как «дуром».

В общем, Гарик раскалился втрое против обычного. Естественно, он хотел знать все и немедленно: кто мой клиент, что за дело я веду и, главное, каким боком все это связано с Артистом. Я лепетала что-то насчет профессиональной этики и немужского поведения, но когда Папазян чуял «запах крови», такие пустяки сдерживали его не более, чем шелковые нитки — разъяренного быка. Он просто припер меня к стенке — кстати, и в самом буквальном смысле тоже. Да, теперь мне легко было представить себе, как Гарик в своих ментовских застенках выбивает признания из бедных уголовничков…

Я видела только одно средство, с помощью которого можно было бы попробовать настроить его на более лирический лад. Но об этом не могло быть и речи! Тем более что с минуты на минуту должен был появиться Гриня: мы собирались с ним наведаться в очередную «малину».

И он действительно появился — как раз вовремя, чтобы уберечь Папазяна от возможного рукоприкладства, а меня — от оказания сопротивления сотруднику милиции. После того как я представила их друг другу, они несколько секунд молча пожирали друг друга пламенными взорами, а потом — видимо, решив, что в этой «битве народов» победителя не будет, — одновременно протянули друг другу руки. Григорий только строго спросил у меня, все ли в порядке. Я ответила, что — в полном, просто у нас вышел небольшой профессиональный спор с коллегой. Гарик изрек, что хорошее воспитание требует от него сейчас удалиться, но наш спор еще далеко не закончен. Я подтвердила, что имела случай убедиться в его хорошем воспитании.

Когда я попыталась окончательно закрыть за ним дверь, он в последний момент сунул ногу в щель и промурлыкал мне в самое ухо:

— Прости, Таня-джан, погорячился! Временно уступаю тебя ему, — он кивнул в глубь квартиры, — но не отступаю! Беспокойной тебе ночи, дорогая…

По всей видимости, он уже снова был тем самым Кобелянчиком, которого я знала. Поэтому я смело и с чувством пожелала ему, чтобы он отправлялся в задницу.

Ночка и в самом деле выдалась беспокойная. Как, впрочем, и следующая. У меня появилось чувство, что мы уже дышим в затылок Галантерейщику!

Нам удалось установить — с большей или меньшей степенью точности — следующее: Артист неожиданно всплыл из небытия примерно месяца три-четыре назад. Пронюхал об этом уголовный мир совершенно случайно: одна мелкая сошка узнала его не то в Салехарде, не то в Нарьян-Маре, а по другим сведениям — вообще в Нижнеколымске. И оказалась настолько глупа, что дала Артисту это понять. Вскорости «сошка» сгинула бесследно на великих просторах нашей родины, но перед этим все-таки успела шепнуть кое-кому о своем открытии. А спустя еще некоторое время поползли слухи, что Галантерейщик объявился на «родной» Тарасовской земле. (На самом деле никто, кроме самого Артиста, не знал, какая земля ему родная; а может, и сам он об этом забыл…) Слухи опять-таки были очень и очень противоречивыми. Одни уверяли, что Артист в «завязке» и занялся бизнесом, другие — что он живет легально, имеет несколько паспортов, в том числе и заграничных, но плетет паутину какого-то грандиозного дела.

Не было разночтений, пожалуй, только по двум пунктам: во-первых, по-прежнему никто не ведал, где обитает Артист, и во-вторых, он оборвал все старые связи. Поговаривали, что Галантерейщик привез с собой двух никому не известных фраеров, только им, мол, и доверяет. И можете себе представить, как я подскочила, когда услышала, что один из них — хромой татарин! Но где они обретаются — этого тоже никто не знал.

Зато теперь это, кажется, знала я!

…И вот мы с Григорием сидели в отдельном кабинете казино «Братислава», а напротив нас уютно расположился, потягивая мартини, миловидный молодой человек с гладко зачесанными назад длинными напомаженными волосами, в костюме от Валентино. И этот симпатичный малыш, который отзывался на имя Киллер (впрочем, может, это было вовсе и не имя, а профессия — он не уточнил), выкладывал нам на прекрасном литературном языке, что в команде Галантерейщика, оказывается, есть еще и третий! И он, в отличие от первых двух, — личность хорошо известная. Это Визирь, в прошлом человек Батыра, который кинул хозяина так же, как в свое время Артист, и которого Батыр тоже приговорил к смерти. И главное, главное: завтра, в четверг, между двенадцатью и часом дня этот Визирь будет один в квартире номер шесть дома номер 143 по улице Малой Холмистой. И он согласен встретиться — сугубо конфиденциально, конечно.

— Но есть один нюанс… — Киллер вперился в меня своими холодными рыбьими глазами. — Женщина должна пойти одна.

— Как — одна?! — взвился Орлов. — Почему это?

— Не шуми, Казак. Одна — это значит одна. «Почему» тут быть не может. Таково условие Визиря.

— Но я не могу на это согласиться! Что он, за идиотов нас держит?

— Это твое дело, Казак. Ты сказал, тебе нужен Артист… Но Визирь не будет говорить, если увидит с нею мужчину. А он тебя обязательно увидит, если ты подойдешь к дому ближе, чем за три квартала.

Я заметила, как мой «Казак» сжал под столом кулачище, и поняла, что мне пора сказать свое решительное слово:

— Я согласна, Киллер. Я приду одна.

Малая Холмистая располагалась в самом сердце печально известного в нашем городе Гремячьего оврага. А дом 143 оказался одной из самых мрачных и зловонных трущоб, которые я когда-либо видела. Так что когда я с улицы — пыльной, кривой и заросшей бурьяном — взирала на его мутные подслеповатые окошки, на душе у меня тоже было мутновато. Я припомнила истерику, которую сегодня утром устроил мне Орлов по поводу моего «непробиваемого авантюризма», и тоскливо подумала, что было бы совсем неплохо при жизни еще раз услышать его ругань… «Ведь он же придушит тебя, как кутенка, со всем твоим карате! — орал мой напарник, тряся меня при этом как грушу. — Понимаешь ты это, дурища чертова?..» Я вынуждена была сказать ему, что если он не перестанет меня трясти, душа вылетит из меня гораздо раньше.

Наконец мы нашли решение, которое в данной ситуации казалось единственно разумным: в своем лифчике я укрепила миниатюрный «жучок». Я часто пользуюсь им, когда возникает производственная необходимость проникнуть в чужие секреты. Но на сей раз объектом слежки должна была стать я сама. А Григорий сидел в моей машине с прослушивающей аппаратурой и держал ухо востро. Машина была припаркована в районе двенадцатой школы, то есть как раз в трех кварталах от интересующего меня дома — если считать от угла до угла. А если напрямую, дворами — то расстояние было всего метров двести, не больше, так что мощности моего радиомикрофона хватало с лихвой.

Конечно, если, к примеру, на меня накинут удавку, то это мне вряд ли поможет. Мы оба это понимали, но… о таком варианте развития событий старались не думать. А что нам еще оставалось?

Прежде чем толкнуть зеленую калитку, я еще раз окинула взглядом пустынную улицу. Единственным признаком цивилизации была вишневая «девятка», стоящая на приколе через два дома отсюда.

На шоферском месте, откинувшись на сиденье и прикрыв ладонью глаза, дремал какой-то тип. Ко мне он не проявил никакого интереса, даже, по-моему, не пробудился. По этой самой причине и я не увидела в нем ничего подозрительного. Ну, приехали ребятки потрясти какую-нибудь татарскую подпольную фирму — их в этом райончике что репьев на собаках… Дело, как говорится, житейское.

— Возле дома все чисто, прием! — сказала я себе в декольте. — Углубляюсь во двор.

Шагнув за калитку, я обнаружила шаткую деревянную лестницу, на каждой ступеньке которой я могла бы стоять на одной ноге, да и то лишь боком. Лесенка заканчивалась обшарпанной дверью, на которой мелом было намалевано: «кв. 1, 2, 3, 4». Так что мне пришлось углубиться во двор еще на некоторое расстояние. За углом полутораэтажного дома я увидела еще одну лестницу, но уже ведущую не вверх, а вниз — в полуподвал. На этой двери, тоже мелом, была выведена искомая мною цифра 6. Где находится пятая квартира дома 143, я так и не узнала.

Вокруг стояла звенящая тишина, лишь изредка прорезаемая отдаленными петушиными криками и ленивым собачьим лаем. Поэтому я поопасалась сообщить Григорию свою дислокацию: за дверью могли меня услышать. Тем более что она была явно незаперта: между дверным косяком и обшарпанным краем двери зияла неширокая черная щель.

Поскольку никакой кнопки звонка в пределах моей видимости не было, я увесисто постучала, отчего щель стала шире, но не стала светлей. Зато мне почудился за дверью какой-то шорох, а в нос шибанул причудливый букет ароматов, в котором преобладали плесень, застарелый табачный перегар и крутой мужской пот. Я даже инстинктивно задержала дыхание, но выбора у меня не было…

Нажав на дверь посильнее, я распахнула ее почти во всю ширину, прищурила глаза, чтобы они лучше видели скозь сплошную темень, и негромко позвала:

— Визирь!

Ответа не было, и вся эта ситуация как-то странно напомнила мне мой визит к Семе Пфайферману в понедельник вечером…

Глаза понемногу начинали привыкать к темноте; чтобы процесс адаптации шел быстрее, я просунула голову под низкую дверную притолоку, а там уже просто вынуждена была сделать несколько шагов по тесному коридорчику. Прямо передо мной находился дверной проем, ведущий, по всей видимости, в комнату, и что-то в очертаниях сгустившегося там сумрака показалось мне необычным…

Снова окликнув Визиря, я сделала еще один шаг вперед — и в ту же секунду, споткнувшись обо что-то очень крупное, растянулась на полу.

— О Боже! — вырвалось у меня…

Прямо перед собственным лицом — нос к носу! — я увидела мертвое лицо мужчины. Оно было иссиня-черным даже во мраке этой зловонной комнаты; глаза вылезли из орбит, язык вывалился…

Нет, это уж слишком! Кажется, обнаружение трупов становится моей узкой специализацией!

Я вскочила на ноги со всей прытью, на какую была способна. И тут за моей спиной опять послышался легкий шорох…

Повернуться я уже не успела. В тот же миг меня подбросило к самому потолку этой хибары, волосы мои встали дыбом, все вокруг озарилось мертвенным светом внезапно полыхнувшей молнии, причем я находилась в самом эпицентре электрического разряда! Наступившая вслед за этим темнота — перед глазами и в мозгу — была уже совсем непроглядной и спокойной.

Последней ускользающей от меня мыслью была даже и не мысль, а риторический вопрос: интересно, сколько же еще трупов надо обнаружить, чтобы научиться наконец осторожности?..

Глава 8 В логове кушумского «Хана»

Не могу сказать, что пробуждение мое было очень уж неприятным. Скорее даже наоборот. Все вокруг едва заметно пружинисто покачивалось, шины мягко шуршали по асфальту (видимо, скорость была приличная!), а моя голова удобно покоилась на чем-то теплом, твердом, но упругом. Уже потом я поняла, что это, наверное, мужское плечо. Перед глазами у меня было по-прежнему темно, однако теперь эта темнота не была непроницаемой: в ней плавали какие-то смутные образы и красивые радужные круги — малиновые, зеленые, синие… Только вот почему-то очень болело под правой лопаткой, а так — все было совсем неплохо, и мне, убаюканной, хотелось ехать и ехать в этой машине, и сладко подремывать, и видеть радужные сны…

Но моя занудная детективная сущность упорно пыталась вернуть свою хозяйку к активной жизни. Поэтому мне волей-неволей пришлось сообразить, что меня везут с завязанными глазами в легковой машине — по-видимому, в той самой «девятке», ибо других машин поблизости не было, на заднем сиденье, зажатую между двумя особями мужского пола. То, что везли с завязанными глазами, было хорошим знаком: другой из известных способов заставить молчать об увиденном нравился мне гораздо меньше.

Тут я вспомнила о микрофончике, спрятанном на моей трепетной груди. Мне не составило труда незаметно убедиться, что он на месте. Ага, значит, не обыскивали — совсем хорошо. Значит, мой напарник все слышал, все понял и уж, конечно, что-нибудь предпримет. Может быть, уже и предпринял.

После всего, что я вспомнила и сообразила, мне оставалось только пошевелиться и подать голос — не для того, чтобы получить ответ на вопрос, а просто чтобы услышать их голоса. Может, удастся еще что-нибудь сообразить.

— Куда вы меня везете?

Молодой голос с чуть заметным акцентом ответил мне не сразу, но вполне вежливо и даже на «вы»:

— Узнаете. Вам не сделают ничего плохого.

Хм, приятно это слышать. Хотя, с другой стороны, если они считают, что электрошок — это «ничего плохого», то…

Я решила, что продолжать беседу бессмысленно, и попробовала соображать дальше. Вопрос номер один — тот, который я уже задала вслух: куда меня везут? Судя по акценту, ответивший мне парень вполне может оказаться татарином; можно предположить, что и другие — тоже. Учитывая криминальную «родословную» убитого Визиря (а я склонна думать, что убитым был именно он), а также то, что едем мы уже довольно долго и явно не по городу, можно сделать логический вывод: везут меня скорее всего в ставший уже родным моему сердцу Усть-Кушум. Вероятно, это тот самый случай, когда люди, обладающие властью — пусть даже весьма своеобразной, — захотели со мной побеседовать.

Догадка эта не вызвала у меня большого энтузиазма. Но и паники тоже: оказаться в логове Батыра, которому я пока еще ни разу не перешла дорогу, было для меня, безусловно, лучшим вариантом, чем попасть в лапы Галантерейщика. Впрочем, у Батыра могло быть на этот счет свое мнение — я имею в виду «переход дороги». А потому гораздо большую актуальность, на мой взгляд, приобретал вопрос номер два: зачем меня туда везут?

Между тем, кажется, меня уже почти привезли. Я усекла знакомый спуск-подъем перед самым Кушумом, гомон людей на автобусной остановке, характерные звуки жизни на деревенских подворьях. Перед этим на меня нахлобучили какую-то соломенную шляпу — наверное, чтобы повязка на глазах не вызвала подозрений у чрезмерно любопытных. Машина сбросила скорость, повернула налево — но, по-моему, не на ту улицу, где находилась дача Бутковских, потом направо, потом «еще много-много раз», так что мне начало уже казаться, что мы спускаемся по кругам ада. Наконец мы остановились, водитель посигналил, я услышала звук, который, по моему мнению, могли производить раздвигающиеся металлические ворота. Мы продвинулись еще немного вперед, снова остановились, кто-то открыл заднюю дверцу, и новоприбывшие обменялись со здешними караульными несколькими короткими репликами на своем наречии. Я уловила только два или три раза произнесенную — на восточный манер — кличку «Визирь». С меня сняли шляпу — очевидно, чтобы похвастаться уловом, и возгласы встречавших выразили живейшее одобрение.

«Вот ишаки вонючие!» — мысленно выругалась я. И неожиданно для самой себя рявкнула вслух:

— Хватит трепаться, поехали! Шеф ждет!

Они проглотили остатки своих восторгов — возможно, вместе с языками. Я ожидала, что мне сейчас врежут за наглость, но ничего подобного не случилось. Кто-то, очевидно, «старшой», отдал короткую команду, дверца захлопнулась, и машина резво взяла с места при гробовом молчании пассажиров. Наверное, шеф действительно ждал!

Должно быть, еще добрых пять минут мы ехали от КПП к дому по ровненькой подъездной дороге со скоростью никак не меньше 60 кэмэ в час! И вот водитель заглушил двигатель, а мой сосед слева, на плече которого я мирно дремала добрую половину пути, заботливо придержал меня за локоть:

— Выходите, приехали.

— Может, развяжете глаза-то? Я у вас тут шею сломаю!

— Ничего, я помогу. — В чем он мне поможет, я так и не поняла: шею сломать, что ли?.. — Осторожнее, здесь ступенька…

Таким манером — то ползком, то волоком — мы преодолели бесчисленное количество ступенек, лестниц, коридоров и коридорчиков — одним словом, погонных метров вражеской территории. Навстречу нам бесконечно попадались новые люди — почему-то исключительно мужского пола, мой провожатый обменивался с ними какими-то фразами, но, судя по тону, уже в сугубо деловом ключе. И не раз я пожалела, что ничего не смыслю в татарском, кроме «бар» да «йок»… Надо будет подзаняться. Если, конечно, во всей передряге мне не выйдет полный «йок»…

Наконец, открыв какую-то дверь, мой сопровождающий сказал: «Подождите здесь». С этими словами он снял пелену с моих глаз и бесшумно исчез прежде, чем я смогла его увидеть. Мне показалось, что в мою бедную сетчатку ударили разом сто миллионов фотонов, и я зажмурилась от резкой боли. А когда вновь смогла приоткрыть глаза, то поняла: хотя света в этом помещении не так уж много, но зажмуриться тут есть от чего!

Судя по всему, меня привели в кабинет шефа. Площадью он был никак не меньше, чем малый зал заседаний нашего областного правительства. И вся эта площадь — от стенки до стенки! — была укрыта золотистым персидским ковром, о стоимости которого я не берусь даже делать предположения. (А ведь кое-что в этих делах смыслю!) Мои ноги, обутые, по случаю рискового мероприятия, в простенькие и удобные матерчатые тапочки, утонули в этом произведении коврового искусства по самые щиколотки. В противоположном от меня конце «зала заседаний», близ окон, задрапированных зелеными парчовыми шторами с золотыми кистями (точно такие же зеленые покрывала украшали оттоманку в углу и несколько кресел, разбросанных по всей комнате) расположился резной с инкрустациями письменный стол — тоже произведение искусства. За ним смело могло бы уместиться все наше правительство. Сбоку от этого «полигона» красовалась китайская фарфоровая напольная ваза гигантских размеров: небесно-голубая, расписанная тончайшим причудливым орнаментом, с ручками в виде огнедышащих драконов… Все губернское правительство в ней, конечно, не поместилось бы, но уж один губернатор — это как пить дать!

Слева, над зеленой оттоманкой, на зеленом же ковре (правда, размером поменьше, чем на полу) расположилась потрясающая коллекция старинного холодного оружия. Благородные дамасские клинки, кривые турецкие ятаганы, казачьи шашки, кинжалы, усыпанные драгоценными каменьями, доведенные до совершенства причудливой фантазией древних оружейников… Ничего подобного я никогда не видела!

Довершил же мой моральный разгром камин, который занимал почти всю противоположную стену — по правую руку от меня. В нем могло бы… ладно, оставим в покое наше несчастное правительство, ему и так уже досталось. В этом камине спокойно могла бы припарковаться та вишневая «девятка», которая меня сюда доставила. Готова поспорить: такому камину позавидовал бы даже «Президент-отель»! А впрочем, я понятия не имею, что там есть, в этом «Президент-отеле», да и наплевать: мне на всю оставшуюся жизнь хватило бы этой комнаты! Я уж не говорю о каминной решетке, о люстре, канделябрах, подсвечниках, зеркалах, вазах, статуэтках, письменных приборах, о шелковых обоях на стенах и даже — о Господи! — о золоченой клетке с «райской птичкой»… Боже правый! Аллах всемилостивый!

В этой комнате, похоже, не было ни одной даже самой малой вещицы, которая не являлась бы произведением искусства, музейным экспонатом. Впечатление создавалось такое, что всю свою обстановку хозяин этого кабинета приобрел на распродаже у какого-нибудь внезапно обедневшего арабского эмира, но… как иначе объяснить, что все эти вещи оказались здесь?!

Совершенно позабыв о времени и пространстве, я завершила беглый осмотр по первому разу и по второму дошла опять до коврика с клинками, когда голос, прозвучавший, казалось, у самого моего уха, заставил меня вздрогнуть:

— Приветствую тебя в моем доме, уважаемая дочь моя!

Мне показалось, что голос этот принадлежит еще достаточно молодому человеку, но я ошиблась. Главный смотритель этого музея, он же его директор, имел все основания называть меня не только своей дочерью, но и внучкой: он был, по крайней мере, в два с половиной раза старше меня. Невысокого росточка, сухонький, с белоснежной бородкой «клинышком» и увенчанный такой же белой чалмой, в очках в золотой оправе, Батыр был похож на кого угодно — на мулу, на учителя воскресной школы, просто на доброго мусульманского дедушку, — но уж никак не на могущественного «крестного отца» мафии, одно имя которого заставляет людей цепенеть от ужаса. Аккуратненький серый костюмчик, идеально отутюженный, и белейшая рубашка с черным галстуком довершали впечатление полного благочиния и благолепия.

Что ж, по крайней мере начало обнадеживало. Я постараюсь ответить именно так, чтобы и свое достоинство сохранить, и быть оцененной по достоинству:

— Здравствуйте, уважаемый.

Видимо, он меня и оценил, потому что радушная улыбка не слетела с его лица. Широким жестом хозяин показал на пару зеленых кресел:

— Присядем, дочь моя. В ногах, говорят, правды нет, так? А еще говорят, хороший гость — это подарок Аллаха.

По-русски он изъяснялся не хуже какого-нибудь профессора словесности.

— Ваша правда, уважаемый. Только разве гостя приглашают в дом с помощью электрошока?

— Вах, вах! — Он скорбно покачал чалмой, словно мудрый учитель, которому доложили о шалостях его питомцев. — Глупые мальчики! Неразумные дети Аллаха! Я примерно накажу их, дочь моя. Они не должны были применять силу. Они должны были просто привезти тебя ко мне. Прости их, во имя Всевышнего!

Это уже интересно: как бы они привезли меня, если б не применили силу?

— Ну что вы, пустяки. — Я махнула рукой. — Как бы там ни было, они меня все-таки привезли. Зачем я вам понадобилась, уважаемый… Кстати, как мне вас называть?

С минуту он пристально смотрел на меня своими выцветшими, но полными живого блеска глазами — словно раздумывал, до каких пределов стоит со мной церемониться.

— Зови Батыр-ханом.

Хм, не слабо! Хозяин этого дворца-музея, очевидно, ждал, какое впечатление на меня произведет его имя, но я, казалось, не придала этому никакого значения. Я тоже ждала — ждала от него ответа на другой вопрос. Вместо этого он задал мне свой:

— Ты знаешь, кто я, дочь моя?

— Догадываюсь… — Я ответила уклончиво, но опять-таки с достоинством. — Вы, уважаемый Батыр-хан, человек известный.

Он удовлетворенно кивнул:

— Это хорошо. Легче будет разговаривать. Так вот, дочь моя… — Он придвинулся ко мне ближе и присверлил меня взглядом к спинке кресла. — Беда в том, что я не знаю, кто ты. Ты-то пока еще не такая знаменитость, как Батыр-хан, хи-хи-хи… А узнать мне это очень надо, дочь моя. Просто необходимо!

Выбора у меня не было. Он все меньше и меньше напоминал доброго аксакала.

— И только-то, уважаемый Батыр-хан? Так это легко устроить. Зовут меня Татьяна Иванова, и я — частный детектив.

— Частный… кто? — По-моему, он был на самом деле поражен. — Аллах всемогущий… Да что же это? Значит, и до нас уже докатилось… Ах, проклятые янки, дети шайтана! Ишаки поганые! Мерзкие гяуры!..

Минут пять Батыр, распаляясь все сильнее, костерил соотечественников Ниро Вульфа, по-видимому, виновных в том, что поветрие детективного бизнеса доползло до наших благословенных мест. Потом он высказал массу красноречивых эпитетов в адрес самих представителей этой презренной профессии. Все это не предвещало мне ничего хорошего. Наконец хозяин кабинета вспомнил, что в непосредственной близости от него как раз и находится один из экземпляров «шакальей породы», и сразу как-то зловеще успокоился.

— Плохо, дочь моя! — Он печально смотрел на меня, искренне сожалея о моем грехопадении. — Это очень плохо. Для тебя… Я не люблю ищеек. Но об этом мы поговорим потом. Сначала Батыр-хан хочет узнать, зачем тебе понадобился Артист? Этот проклятый гяур, этот сын шайтана…

Оценочная лексика в адрес Артиста оставляла мне хоть маленькую, но все же лазейку. Надо постараться ее расширить. В течение нескольких мгновений я взвесила все «за» и «против». Старый лис недвусмысленно дал понять, что меня ожидает. Если я буду продолжать темнить — тогда тем более: с Батыром такие шутки не пройдут. С другой стороны, если сказать ему правду… ну, хотя бы в основном… то кто знает? Во всяком случае, Артиста он люто ненавидит, и я тоже…

— Уважаемый Батыр-хан, я скажу вам правду. Но не потому, что я в вашей власти. Я расскажу вам все потому, что вы человек мудрый и справедливый. И я уверена: вы разберетесь, кого надо наказать, а кого — помиловать.

По-моему, Батыру мое вступительное слово понравилось. Он довольно прикрыл глаза и кивнул головой в знак согласия. Я выждала немного — и сразу выложила главный козырь:

— Уважаемый Батыр-хан, Артист похитил ребенка.

Голова в белой чалме замерла на месте, колючие глаза за стеклами золотых очков открылись и вонзились в меня:

— Ты не шутишь, дочь моя? Это очень серьезное обвинение!

— Это чистая правда, уважаемый. Артист требует за мальчика огромный выкуп и убьет малыша, если отец не заплатит или если он обратится в милицию. Этот человек готов заплатить, но он хочет получить доказательства, что его сын еще жив. Вот почему он нанял меня. Я должна найти ребенка, а значит, я должна найти Артиста. Мальчик совсем маленький, и у него больное сердце. Без врачебной помощи он может умереть в любую минуту.

Скрюченные подагрой пальцы старика вцепились в зеленую парчу кресла, белая чалма опять закачалась — но теперь не вверх-вниз, а справа налево. «Шайтан! Гяур!..» — долетел до меня свистящий шепот…

— Кто этот человек, отец мальчика?

Вот этого я и боялась больше всего! Я постаралась, чтобы мой ответ прозвучал поуважительнее, но и потверже:

— Простите меня, уважаемый Батыр-хан, но этого я вам сказать не могу. Это не моя тайна. Этот человек — мой клиент, я связана с ним договором, а уговор, как вы знаете, дороже… — я запнулась, — дороже жизни.

На мое удивление, Батыр-хан воспринял дерзкий отказ спокойно, даже как будто был удовлетворен:

— Ты права, дочь моя. Я вижу, ты достойная девушка. Старому Батыр-хану не надо знать, кто отец мальчика. Если бы даже это был ребенок моего злейшего врага, то и тогда Батыр-хан сказал бы, что Артист — самая презренная собака на свете! Украсть у отца больного ребенка… Вах! Аллах всемилостивый и милосердный, покарай этого паршивого ублюдка! А старый Батыр поможет тебе, — неожиданно закончил он, и блеск в его глазах теперь не предвещал ничего хорошего нашему общему «другу» Галантерейщику…

Я ждала.

— Дочь моя! — Голос Батыра зазвучал значительно, даже торжественно. — Да, я вижу теперь, что проклятые янки — да покарает их Аллах! — не зря придумали частных сыщиков. Хоть вы и дети шайтана, но иногда бывает трудно обойтись без вас! Плохо, что старый Батыр раньше не догадался об этом. Мои мальчики мозгами работать не умеют, они у них ослиные. А иметь дело с ментами хлопотно, там своя политика… Ну да ладно. Ты была откровенна со мной, дочь моя, и я отвечу тебе тем же. Батыр строг, но справедлив. Я тебе помогу, Татьяна Иванова.

Фу, ну наконец-то меня оценили по достоинству… А то я уж боялась, что придется умирать с гордо поднятой головой!

— Я не могу помочь тебе заполучить Артиста, — продолжал «крестный отец». — Если б Батыр знал, где найти эту собаку, то Галантерейщик давно беседовал бы в аду со своим отцом шайтаном! Но я могу дать тебе доказательства, которые ты ищешь. Мальчик жив, дочь моя! И Артист не станет его убивать, даже если отец не заплатит выкуп. Наоборот — он будет сдувать пылинки с ребенка!

Я не верила своим ушам!

— Но… откуда вам это известно, уважаемый?!

— Батыр-хан живет на свете не один десяток лет, дочь моя. У него много врагов, но достаточно и друзей, хороших друзей! И от моих друзей мне стало известно, что в Одессу прибыл из Турции один шакал… известный торговец детьми… тоже мой старый знакомец. Тебе не надо знать его имя… Прибыл он за партией живого «товара». И еще мне стало известно, что Артист ведет с ним дела. А какие дела могут быть у двух таких собак? Один поставляет «товар», а другой платит! Теперь ты знаешь, Татьяна Иванова, что Артист не собирается возвращать мальчика отцу. Грязный ублюдок просто хочет дважды продать одного и того же ребенка!

Мне все еще казалось, что не мои уши слышат все эти слова. Так вот какую дьявольскую комбинацию задумал этот подонок! Значит, он уже решил судьбу Антоши! Малышу суждено закончить жизнь в грязном притоне где-нибудь в Стамбуле или Бангкоке…

Батыр немного переждал, пока я осмыслю эту информацию.

— Дочь моя, я давно иду по следу Артиста. Иду, как гончий пес. Человек, которого он убил сегодня, Визирь, не был подлым гяуром-предателем. Это был мой человек, верный человек. Надежный! Это большая потеря для меня… Визирь приблизился к Артисту по моему приказу. Приблизился настолько, что тот доверил ему операцию по похищению мальчика.

Я ахнула.

— Видишь, я знал, что Артист украл ребенка. Но — только это! Визирю не было известно ничего: как имя мальчика, кто была та женщина, которая вынесла его из больницы, и где они потом спрятали малыша… Ничего! Визирь только сговорился с водителем «скорой», подогнал машину и посадил женщину с ребенком. Женщину он никогда раньше не видел, а ребенок был усыплен хлороформом. Они проехали три-четыре улицы и отпустили «скорую». Женщина ушла, а Визирь с ребенком сел в другую машину, где были верные псы Артиста — Чайханщик и Акула. Машину эту они специально угнали, так что не ищи ее… Потом они высадили и Визиря — наверно, они просто хотели, чтобы он проследил за женщиной. Куда они поехали дальше, Визирь не знал. Я думаю, этот хитрый шакал Артист так и не доверял ему до конца. А когда Визирь сделал свое дело, он стал ему ненужен и опасен. Но Визирь еще надеялся выведать, где скрывается Артист и где прячут мальчика. Когда ему передали, что какой-то парень, не из блатных, которого называют Казаком, и его женщина «копают» против Артиста, Визирь решил встретиться с тобой. Казака он опасался: темная лошадка, кто знает?.. Вот так ты и попала в ту квартиру, дочь моя. Визирь всегда встречался там с Артистом. Я узнал, что шакал что-то пронюхал и собирается убрать Визиря, как убрал того жида, который прикармливал его в «Бутоне»… Ну, этого тебе знать не надо, Татьяна Иванова. Я послал своих ребят предупредить Визиря, но они пришли слишком поздно. А тут и ты появилась… Ну вот, дочь моя, теперь ты знаешь все, что тебе требуется знать, — подвел черту Батыр. — Ты умная девушка, тебя не надо предупреждать: кто много болтает, тот мало живет…

Я совершенно искренне ответила, что собираюсь еще пожить.

— А теперь главное: пароход с этим вонючим турком, сыном шайтана, отплывает из Одессы в воскресенье вечером.

Как он называется, для тебя тоже не важно. Об этом турке будет кому позаботиться… Главное, что мальчик должен быть на борту уже рано утром. Значит, увезет его Артист из Тарасова не позже субботнего вечера. А может быть, и раньше. Так что времени у нас с тобой почти не осталось. Но ты сначала ответь мне…

Я рассеянно слушала Батыра, потрясенная новым открытием: в тот момент, когда несчастный отец должен передать преступникам деньги, его сын будет уже за сотни километров отсюда, на турецком теплоходе — в лапах современного работорговца! Чудовищно… Но я не могла не обратить внимание на слова «у нас с тобой». Что это задумал старый лис?..

— …Скажи мне сначала: кто такой этот Казак?

Я не успела ему ответить. Где-то в недрах ханского дворца стремительно нарастал непонятный гул, словно к нам со скоростью звука приближался эпицентр стихийного бедствия. Уже было отчетливо слышно, как вылетают стекла, трещат двери и стены, вопят от ужаса и боли покалеченные люди… Толпа обитателей дворца с тревожным гомоном протопала за окном, призашторенным зеленой парчой…

— Что за шайтан?! — Хозяин кабинета обернулся к двери, откуда приближалась гроза, и несколько раз нервно нажал золоченую кнопку звонка на своем столе.

В отличие от Батыр-хана мне давно стало ясно, что это никакое не землетрясение и не тайфун, а неприятельское вторжение. Я похолодела от ужаса…

Когда через несколько секунд сражение достигло «предбанника» кабинета-музея, мы с Батыр-ханом одновременно вскочили на ноги. И в тот же миг створки дубовой двери разлетелись от громового удара, будто картонные…

Вы, конечно же, не раз видели в крутых боевиках, как это происходит. Герой — какой-нибудь Сталлоне, Шварценеггер, Ван Дамм или, на худой конец, Брюс Уиллис, — преодолев невероятные катаклизмы, порубав в капусту бесчисленное количество негодяев, эффектно появляется на сцене в самый нужный момент, чтобы спасти возлюбленную, друга или просто свершить правое дело. Появляется израненный, но живой и готовый к новым подвигам. Мускулы играют, глаза горят, весь в крови и славе… Ну так вот, могу поклясться: появление тарасовского Рэмбо в логове Батыра выглядело ничуть не хуже!

Возникший в дверном проеме бог войны с «калашниковым» на животе развернулся к преследователям и с истошным криком «ложись!» замахнулся гранатой. «Национальных гвардейцев» отмело от двери волной еще не грохнувшего взрыва, а вслед им полетела… черная пластмассовая баночка из-под крема. Герой-освободитель мгновенно захлопнул двери и задвинул тяжелый бронзовый засов.

— Руки за голову! К стене! — скомандовал от потерявшему дар речи «крестному отцу».

Одним прыжком я поравнялась с моим героем и повисла на его трофейном «калашникове».

— Что это значит? Кто ты такой, сын шайтана?! — От ярости Батыр стал белым, как его чалма, и в праведном гневе воздел руки к Аллаху.

— Уважаемый Батыр-хан, это тот человек, о котором вы меня спрашивали. Мой друг Григорий Орлов. Кое-кто называет его Казаком.

— Как ты сюда попал?!

Поскольку мой друг собирался ответить, мне пришлось зажать ладонью его окровавленные губы. Не хватало еще, чтобы Батыр узнал о микрофоне!

— Он ждал меня в машине неподалеку от того дома. Наверное, поехал за нами и выследил. Не мог же он знать, что вы просто пригласили меня в гости! А о том, как он сюда попал, вам лучше спросить у своей охраны.

С минуту старый мусульманский мафиози пристально смотрел на нас, и на его хитрой физиономии гнев боролся с другими чувствами.

И вдруг — клянусь! — он присел, хлопнул себя по коленкам и… захохотал. В эту минуту, думаю, судьба в третий раз за один день подарила мне мою собственную жизнь. Вернее, теперь — нам обоим…

— Ненормальный! — влюбленно прошептала я человеку с автоматом…

Между тем «национальная гвардия» — в который уж раз! — шла на приступ своей оскверненной святыни. Дубовая дверь трещала, но пока не сдавалась. Отсмеявшись, Батыр кивнул Григорию:

— Открой им, сынок. А то мне придется много платить докторам, которые будут их собирать…

Первая группа охранников, влетевших в распахнувшуюся дверь, образовала на золотистом хозяйском ковре бесформенную груду тел, вторая — ощетинилась стволами на пороге кабинета. По внешнему виду «гвардейцев», однако, легко угадывалось, что доктора выставят-таки Батыру счет на кругленькую сумму. Самые смелые дернулись было в сторону Григория, но хан остановил их коротким отрывистым приказом — чем-то вроде боксерского «брэк!» или собачьего «фу!».

«Крестный ата» поманил пальцем стройного отрока с фигурой атлета полусреднего веса и лицом, украшенным темной шелковистой растительностью. Наверное, еще четверть часа назад он был настоящим красавчиком; но сейчас его левое миндалевидное око прямо на наших глазах заплывало чудовищным багровым фингалом, а правое, дико вращаясь, пыталось просверлить дырку во лбу Орлова.

— Фахри, сынок, во имя Аллаха, убери отсюда своих никчемных ишаков. И попроси нашего гостя отдать тебе твою пушку, если она ему больше не нужна. Не то я сам продырявлю из нее ваши безмозглые головы, клянусь Всевышним! — Голос Батыра, и поначалу не предвещавший «ишакам» особых милостей, сорвался на истерический визг: — И одним из этих благородных клинков отрежу ваши трусливо поджатые хвосты! Вон!!!

Оконфузившееся войско Батыр-хана мгновенно очистило помещение.

— Ну, сынок, — обратился хозяин к своему новому гостю, когда за «ишаками» закрылась дубовая дверь, — ты зашел ко мне очень кстати, хоть я тебя и не приглашал. Садитесь, дети мои, наш разговор еще не закончен…

* * *

…Спустя полтора часа мы с напарником вернулись в город на моей машине, которую он оставил на безопасном расстоянии от поместья Батыра. Ввиду того, что инкогнито этого гнездышка было раскрыто самым неожиданным и бесцеремонным образом, нас отпустили домой своим ходом. Да и глупо, в самом деле, было бы завязывать нам глаза, в то время как сам хозяин здешних мест стал теперь моим клиентом и величал меня «своей уважаемой дочерью»!

Не хочу сказать, чтобы меня распирало от гордости. Даже совсем наоборот! Но не могу же я идти наперекор гаданию и отказываться от разумных компромиссов… Особенно — стоимостью в 50 тысяч долларов. Тем более что требовался от меня пустяк: найти Артиста. Я ведь и без того собиралась это сделать для Бутковского, к тому же за гораздо более скромную сумму…

Григорий, которого я развлекала в дороге записью моей содержательной беседы с Батыром, метался сейчас по моей квартире как раненый лев. Будучи верной подругой, я обмыла и перевязала «горячие раны его», но он жаждал отметиться новыми в смертельной схватке с Артистом-Галантерейщиком. На этот раз герой отделался сущими пустяками: рассеченная бровь, разодранная губа, десятка два мелких порезов, ссадин и ушибов. Маловато будет — для такого-то приключения! Правда, мы опасались, что охранники на КПП Батыра выпустят нам в спину по полному магазину каждый, но они, видимо, не хотели потерять работу.

Наконец мне удалось загнать Григория в угол. Встретившись взглядами, мы одновременно подумали об одном и том же: что могли бы больше никогда не увидеть этих глаз. Да и ничего другого тоже. И исступленно припали друг к другу. Бедный, что он пережил, когда там, в машине, услышал мой возглас, непонятную возню, треск электрического разряда и падение моего бездыханного тела! Да то же самое, что переживала я, когда он прорывался ко мне сквозь кордоны вооруженных до зубов батыровских головорезов…

— Гришка, ты, наверное, подумал, что они увезли мой труп?

— Дурочка… Я же все время слышал, как бьется твое сердце! Да и на кой ляд им сдался бы твой труп? Я сам, пожалуй, не знал бы, что с ним делать! Не то что сейчас…

На этой многообещающей фразе, естественно, зазвонил телефон.

— Пр-роклятье! Я его р-р-разобью…

— Только после того, как я закончу это дело. Алло!..

Старший лейтенант милиции Папазян все еще чувствовал себя несколько не в своей тарелке после нашей последней встречи, хотя, разумеется, никогда бы в этом не признался. Но я-то прекрасно поняла, что его беглый отчет о несанкционированном допросе вернувшегося из Пензы Василия Гилязова, шофера «скорой помощи», был не столько данью нашей дружбе, сколько способом загладить «немужское поведение». Поэтому, несмотря на красноречивую мимику Григория, я терпеливо выслушала все детали, которые не добавляли ничего нового к общей картине. Кроме последней:

— Садилась, говорит, в машину рыжая в черном платье, а вышла — шикарная брюнетка в красном костюме, и без ребенка!.. Слушай, дорогая, познакомила бы с шикарной брюнеткой, а?

— Может быть, Гарик, скоро и познакомишься, — пообещала я. — Спасибо, ты и в самом деле самый классный сыщик нашего времени! Хотя иногда бываешь гадом. А теперь чао, я жутко спешу!

— Да-а?.. Это от чего ж такого я тебя оторвал?

— От любовника, — честно ответила я и положила трубку.

Итак, это была все-таки Натали. Ну и черт с ней! В конце концов, как сказал Аллах, изречений которого я сегодня наслушалась достаточно, «человек — заложник своих вершений».

Если бы я получала почасовую оплату, то следующие три часа Бутковский смело мог бы вычесть из моего гонорара. Впрочем, думаю, он не стал бы так мелочиться. Тем более что я и мой лев, то есть орел, честно заслужили этот короткий привал перед последним и решительным марш-броском. Я даже позволила Григорию выключить телефон.

В десятом часу вечера я, наконец, набрала мобильный номер моего клиента. Я имею в виду первого и главного. Конечно, это надо было бы сделать раньше, но…

— Танечка, ну наконец-то! Я вас с Гришей разыскиваю целый день, уже не знал, что и думать!.. Он не у вас?

В этот час Олег Николаевич был еще в своем кабинете в «Бутоне»!

— Да, мы оба здесь. Нас неожиданно пригласили в гости, и мы только что вернулись. Подробности — при встрече. Олег Николаевич, кажется, сегодня ночь будет безлунной…

— Таня… Да-да, похоже на это! Неужели?!

Эта была условная фраза, которая означала: у меня есть доказательства, что с Антоном в порядке, но деньги для выкупа потребуются. А он подтвердил, что понял меня правильно.

— Именно так, Олег Николаевич. Как можно быстрее приезжайте ко мне. Но чтобы ни одна живая душа не знала! Ни одна — вы поняли?

— О Господи!.. Ладно, все понял. Уже еду.

Нет, Олег Николаевич. Пока ты еще ничего не понял…

Лев неслышно подкрался ко мне сзади и отобрал онемевшую трубку.

— Хватить дурить, Гришка. Облачайся в доспехи, Бутковский сейчас будет здесь! Поговорим с ним — и вперед!

Я подошла к окну. А ведь и в самом деле ночка сегодня будет — хоть глаз выколи… Весьма кстати.

Глава 9 Тайное становится явным

Была глубокая ночь, когда мы с Гриней, проигнорировав левый поворот к даче Бутковского, спустились от автобусной остановки прямиком к Волге. Я была просто уверена, что по окончании этого головоломного спуска две глинистые колеи, в которых мы едва доставали колесами дна, были сплошь засыпаны отвалившимися деталями моей старушки. Но проверить это в кромешной темноте не было никакой возможности, да и времени — тоже. Оставалось лишь надеяться, что Орлов как водитель сделал все возможное.

Метрах в пятидесяти справа на пятачке песчаного берега неорганизованные автолюбители давно облюбовали место для стоянки. Как это ни удивительно, сюда еще не добрались капиталистические «пираньи», которые мигом огородили бы это место под солнцем, посадили в будку своего цербера и стали бы драть три шкуры с автовладельцев, привезших детишек искупаться. Мы знали, что летом машины часто остаются здесь и на ночь, так что парковка моего неопознанного объекта ни у кого не вызовет подозрений.

Я, конечно, не была уверена, что за дачей Бутковского следят. Но это было весьма вероятно, если учесть, что в Кушуме обосновалась «бригада» Артиста в составе Чайханщика и Акулы (это было мне известно наверняка) и что здесь же они, возможно, прячут мальчика. (Эти предположения не были лишены оснований.) Поэтому лучше было не рисковать. И уж тем более мы не собирались пользоваться традиционными подъездными путями к майдану: асфальтовая дорога проходила по верху лесистого холма (который и был конечной целью нашего путешествия) и спускалась к Волге к северу от лужайки. Там же располагалась и автостоянка — кстати, прекрасно обозреваемая от интересовавшего нас склада.

Даже сейчас, среди недели, на пятачке, изутюженном колесами, стоял чей-то видавший виды «жигуленок». Но он был пуст. Это нас тоже не опечалило: для случайных свидетелей наши манипуляции с прослушивающей аппаратурой, которую надо было размонтировать, не зажигая света, и выгрузить из машины, могли бы показаться подозрительными. Да и выглядели мы с напарником, признаться, как парочка диверсантов: это в два-то часа ночи — и на пикничок с рюкзачком… А впрочем, это дело вкуса.

Мы двинулись в путь, стараясь держаться прибрежных кустов. Идти было трудно: на каждом шагу ноги чуть ли не по щиколотку проваливались в сыпучий речной песок, в темноте то и дело подворачивались камни, ветки, битые бутылки, жестянки и прочие отходы цивилизации. Кое-где в окошках краснокирпичных дворцов — тех немногих, которые просматривались с нашей позиции, — еще горел свет; откуда-то еле слышно долетела музыка. Но в пределах нашей видимости не было ни души. Правда, минут через десять нам навстречу попалась компания пацанов-подростков, морд этак двадцать, но они прошли мимо, даже не пикнув: с заклееными пластырем губой и бровью Орлов выглядел устрашающе. Не для меня, конечно…

Далеко впереди, на майдане, горел мощный прожектор, освещавший большую часть площадки. Но подножие холма с притулившимся к нему складом тонуло в густой тени.

Не доходя метров триста до южного края лужайки, мы врезались в чащу кустарника и начали осторожный подъем в гору — так же, как я во время предыдущей разведки, когда напоролась на Чайханщика. Только теперь крюк мы сделали больший и поднялись по склону гораздо выше. Во-первых, в наши планы совсем не входила случайная встреча со «сладкой парочкой» Артиста. А во-вторых, и задача теперь стояла другая: найти подходящее место, откуда можно было бы, затаившись, незаметно прослушивать склад не только ночью, но и днем. Это — для начала. Ну а потом… Потом нам предстояло и вовсе ерундовое дельце: каким-то непостижимым образом установить внутри помещения «жучок».

Топать по незнакомому лесу так, чтобы не лишиться глаз и не оставить на сучках клочья своей экипировки, а главное — чтобы тебя не могли засечь, — это, скажу я вам, искусство! Предыдущее наше продвижение по зыбучим пескам показалось мне теперь приятной прогулкой. Но Гриня, по-моему, не ощущал никакого дискомфорта. Здоровенный детина с увесистым рюкзаком за плечами, он двигался быстро, легко и бесшумно, словно дух леса. Однако неплохо натаскивали наших десантничков в застойные времена! Уж как теперь — не ведаю…

Я совсем потеряла счет времени, мне казалось, что скоро взойдет солнце; и тем не менее, когда мы вышли на заданную позицию примерно в сотне метров от объекта выше по склону, Гринины часы со светящимся циферблатом показывали только четверть второго. С этого момента осторожность нашей экспедиции надо было утроить. Поэтому мы затаились и в течение десяти минут слушали в четыре уха и смотрели в четыре глаза. И только после этого продолжили поиски подходящего укрытия.

Минут через пятнадцать мы его нашли. Это было как раз то, что надо: небольшая естественная пещерка под корнями какого-то огромного дерева — кажется, дуба, сплошь закрытая от внешнего мира кустарником и сухостоем. Внутри она была — будто по нашему заказу! — выстлана шелковистой травкой. Я спокойно могла лежать здесь, вытянувшись в полный рост. Гришкины длинные ноги, конечно, торчали наружу, но для него это было ничтожнейшим из неудобств.

Оказавшись с ним в этом уютном гнездышке, я невольно подумала о том, сколькими приятными мгновениями жизни приходится иногда жертвовать ради работы… А может быть, не жертвовать?

— Даже и не думай, — прошептал мой напарник. — Мы здесь не для этого, детектив.

— Вот еще, очень ты мне нужен…

Я занялась установкой своего высокочувствительного направленного микрофона. Как могла навела его на цель, которая сквозь листву едва мерцала далеко внизу тускло освещенным окошком. Теперь пора было подумать о главном. Освободившись от лишнего груза, мы бесшумно двинулись вниз по склону, готовые к любым неожиданностям. По крайней мере так нам казалось.

Внутри склада стояла мертвая тишина. С полчаса, наверное, мы ползали вокруг да около, прислушиваясь, приглядываясь и принюхиваясь. Кажется, все спокойно, и это, конечно, хорошо. Но нет положительно никакой отдушины, через которую можно было бы назаметно пробраться внутрь или хотя бы постараться просунуть туда «жучок». И это плохо, прямо-таки скверно! А ведь скоро уж точно начнет светать…

Посовещавшись, мы не придумали ничего лучше, как обследовать трубу вентиляционного отверстия на крыше. Конечно, это было крайне рискованно, но… выбора у нас, похоже, не оставалось.

Гриня уже подставил мне свои мощные плечи, и тут метрах в трех от нас, за углом склада, что-то отчетливо хрустнуло, и мы одновременно заметили, как там качнулась веточка… Толкнув меня в тень, мой напарник метнулся на звук и растворился в темноте. И в этот миг… чья-то железная лапа зажала мне рот, а другая обхватила поперек туловища!

Никогда мне не забыть чувств, переполнивших меня в ту секунду. Боже, так глупо попасться! Я попыталась провести захват и бросок через голову, но не тут-то было: нападавший принял меры предосторожности. Его объятия стали только крепче, но мне вдруг почудилось, что мои ноздри уловили знакомый запах… Наверное, я схожу с ума!

— Таня-джан, если будешь кусаться, я заору и бездарно провалю вашу диверсионную миссию! — промурлыкал мой супостат мне в ухо. — А твой супермен дешево купился! Это ж золотое правило: слышишь шорох сбоку — жди нападения из-за спины…

— Гарик, негодяй!!! У меня же чуть сердце не выскочило…

— О, дорогая, это было так приятно… Может, попробуем еще, а?

— Вот я тебе сейчас попробую, гад!

Еще одна железная рука оторвала от меня Гарика и развернула его на сто восемьдесят градусов, так что я со всею резвостью нырнула под эту руку и оказалась между представителями сильного пола:

— Мальчики, тише, умоляю! Только не устраивайте здесь свару! Давайте отступим на базу и поговорим спокойно…

— …Хм, да у вас тут премило! — одобрил Кобелян, которого мы, как порядочного гостя, пропустили на нашу «базу» первым. — Ого, какая штукенция! С чем ее едят? Так-так, кажется, дошло… Любопытно, любопытно! Хорошенькими делами вы тут балуетесь…

Бегло ознакомившись с оптической системой прицельного прослушивания, «порядочный гость» бесцеремонно развалился посреди пещерки. Григорий так же бесцеремонно подвинул его, чтобы сесть рядом со мной.

— Ну ладно, братья-разбойнички! — Гарик прикрыл глаза, приготовившись слушать. — Раз уж попались — давайте колитесь. Чистосердечное признание, как говорится… и все такое прочее.

— Нет, Папазянчик, так не пойдет. Колоться будем оба. Или ты станешь мне рассказывать сказки, что тебя послало сюда твое начальство?

Гарик открыл глаза, тряхнул черной лохматой башкой:

— Ну, Татьяна!.. Признаю: я тебя сильно недооценил. Ладно, ничья: один — один! Можете считать, ребятки, что сейчас я не мент, а друг. Но предупреждаю: если вы что-то натворили или собираетесь натворить — не надейтесь, что Гарик Папазян закроет на это глаза!

Гриня посмотрел на меня, и я едва заметно кивнула: этим словам можно было доверять на все сто и даже больше. Все, что будет здесь сказано, в этой пещере и останется.

И мы рассказали ему все, умолчав только о наших приключениях в логове Батыра и об информации, полученной от «крестного отца». И еще о том, что именно мне принадлежит «честь» обнаружения трупов Пфайфермана и Визиря. Гарик узнал о страданиях Бутковского, о той роли, которую сыграла в этой истории его жена — «шикарная брюнетка с зелеными глазами»; узнал о старых счетах Артиста с хозяином «Бутона» и его охранником-водителем, о мотивах убийства респектабельного замдиректора фирмы Семена Яковлевича и о том, что в этом самом складе в ста метрах от нашего убежища головорезы Артиста скорее всего сторожат похищенного мальчика…

По ходу нашего рассказа старший лейтенант милиции Папазян, временно уволивший себя из органов, приходил то в ужас, то в ярость, то в изумление, то в восхищение; раза три порывался надеть на нас с Григорием «браслеты», но вовремя вспоминал, что обещал быть другом. И в конце концов признал, что мы вели себя «по-идиотски, но правильно» и сам бы он тоже на нашем месте «ни хрена в нашу поганую ментовку не заявил».

Потом наступил наш черед слушать, хотя на это ушло гораздо меньше времени. Гарик рассказал, что вышел на усть-кушумский склад через оргкомитет сабантуя. Уже после того, как в минувший понедельник Галантерейщик неожиданно заявил о себе убийством Семы Пфайфермана, информаторы сообщили, что, кажется, Артист сблизился кое с кем в татарских «верхах», в обход некогда всесильного, но нынче пошатнувшегося Батыра. Но «этот козел майор Тимошенко» и слышать ничего не хочет о сабантуйном следе в деле Артиста и по-прежнему посылает Папазяна и его товарищей искать старого приятеля по воровским «малинам». Вот Гарик и решил на свой страх и риск проверить один адресок… По этому-то адресу мы с ним и встретились.

— Ну вот, Папазянчик, и теперь мы тут сидим втроем за пять минут до рассвета и не знаем, как подступиться к этой проклятой хибаре, — печально подытожила я. — Похоже, остается один выход: лезть туда внаглую, открыто. Но меня Чайханщик засек, и Гришу они наверняка знают со слов Артиста, а может, он им его и показал уже… Что делать?

— Снять штаны и бегать, как говорил один мой кореш, Царство ему Небесное… Только, боюсь, в нашей ситуации и это не поможет. Ладно, Таня-джан!.. — «Третий в дуэте» встряхнулся, размял шею и плечи, будто собираясь на дело. — Я понял, куда ты клонишь. Вы с Гришкой хотите сделать из Гарика Папазяна живца. Гони свой «жучок»!

— Гарик!..

— Что — Гарик? Я скоро тридцать лет Гарик… Хоть бы благословила на дорожку по русскому обычаю, так ведь и этого нельзя — твой монстр того и гляди шею свернет! Ишь как смотрит…

— Ладно уж, пугливый какой нашелся… — Орлову идея «благословения» не очень понравилась, и все же Гарик был ему явно симпатичен. — Вернешься живым — я тебя сам за нее поцелую!

— А вот этого не надо, премного благодарен! Ты не в моем вкусе, старина. Держи лучше пушку. — Гарик отстегнул кобуру, пристроенную под мышкой, похлопал себя по карманам, вспоминая, не осталось ли там чего-нибудь изобличающего. — Только не вздумай здесь стрелять по птичкам, я этого не люблю. Если не вернусь, ребята, — считайте меня капитаном!

— Вернешься, Гарик. Я в тебя верю! — Я вручила ему «жучок» и получила взамен воздушный поцелуй.

— Я пойду с тобой на всякий случай, а? — Григорий удержал его за руку.

— Сиди уж в своей берлоге, медведь, ты мне всех овечек распугаешь!

Через минуту его широкая спина в черной ветровке растворилась в предутренней мгле. Я взглянула на часы:

— Вот ведь… А тоже мент! — озадаченно протянул Гриня вслед ушедшему герою.

Как бывший зек он был абсолютно убежден, что если среди ментов теоретически и встречаются порядочные люди, то — не чаще, чем вегетарианцы в племени людоедов.

Мы бросились к прослушивающему устройству и вскоре засекли Гарика, бодро спускающегося по склону. Он не таясь насвистывал «Тореадор, смелее в бой!», а вскоре начал вовсю горланить что-то протяжно-восточное — очевидно, из национального фольклора. Свое исполнение он щедро пересыпал междометиями, фразеологизмами и замечаниями, с которыми, по его мнению, пьяный русско-армянский гуляка может возвращаться домой в темноте по пересеченной местности. Папазянчик великолепно входил в образ. Если б не серьезность момента, мы с Гришкой надорвали бы животики.

Наконец, по моим расчетам, «живец» достиг пределов видимости складской охраны. Он немедленно подтвердил это радостным восклицанием:

— Вай-вай-вай, избушка! Гарик-джан, куда это тебя нелегкий занес, а? Е-мое, вот так фикус-пикус… Лю-ди!!!

Не переставая взывать к роду человеческому, Гарик через несколько нетвердых шагов загрохотал кулаком в железную дверь. Мы с напарником затаили дыхание…

Перед безмолвной запертой дверью Папазяну пришлось бесчинствовать, наверное, минут пять, так что мы наверху уже начали терять надежду, а бедный Гарик, должно быть, отбил себе все руки. Наконец до нас долетело смутное шевеление, и вслед за этим — глухой голос, заспанный и грубый:

— Чего надо, козел?

Это не был мой знакомец Чайханщик — значит, Акула.

— Мужик, друг! — с воодушевлением завопил Гарик, не выходя из образа. — Открой, ара! Потерялся я, слушай! Гости был, вино пил… Как деревня найти — не знаю!

— Пошел на…!

Слышимость была не ахти, но лучшей в данном случае и не требовалось.

— Зачем ругаешься, ара?! Я к тебе как человек, а ты как собак… Открой, говорю! Лю-ди! — Пришелец затарабанил в дверь с новой силой.

— Ну, е-б-х-ц-ч… я те щас открою!

Григорий вскочил было на ноги, но я удержала его: «Не надо, он сам справится».

Между тем в наушниках звучало лязганье спешно отпираемых запоров, которое не предвещало ничего доброго незваному гостю. Гарик что-то пьяно бубнил себе под нос, по-видимому, он совсем «раскис»…

— Ну, козел?.. — Теперь этот милый голосок слышался вполне отчетливо, хотя Акула старался кричать шепотом!

— Э, э, мужик!..

Холостой свист кулака показал, что первый раз Гарик увернулся; но проделать то же самое и во второй он не мог: для субъекта, едва державшегося на ногах, это было бы уже слишком! Тяжелое орудие Акулы достигло цели — нас буквально оглушили потоки разноголосого русско-армянского сквернословия и шум потасовки. Причем я могла бы поклясться, что вопреки все законам динамики Гарик свалился не наружу, а внутрь распахнутой двери. Ну что с пьяного возьмешь?

— Э, ты что бьешься, козел, а?! — верещал Гарик.

— Да я тебе, сучий потрох, щас кишки выпущу! — хрипел Акула.

— Эй, Акула, стой… — а вот это уже мой друг Чайханщик! — Ты што, в сам дело, как собак какой? Человек кусай! Нэ видышь — человек устал, человек домой нада… Куда тэбэ нада, сынок? Гдэ дом?

Акула пыхтел, но, судя по всему, оставил свою жертву в покое.

— Деревня! Курдюм! — скулил Гарик, шмыгая носом. — Гости был, лес… Шашлик ел, вино пил… Потерялся Гарик-джан, слушай! Два часа иду — ни одной живой душа не встретил, холодный, голодный… А тут твой шакал бьется, чистый акул!

— Да я тебе!..

— Цыц! — рявкнул хриплый тенорок Чайханщика так, что мы испугались за свои барабанные перепонки. — Иды, парень! Туда иды — вдоль Волга, а там дорога вверх найдешь. Там Курдюм. Иды, быстра!

— Спасибо, дядя. Ты человек, ара, слушай! Ушел Гарик-джан, уже ушел. Только свой бешеный козел подержи…

Судя по шлепанью шагов и рыку Акулы, Гарик ретировался с такой скоростью, на какую вряд ли был способен пьяный и избитый гуляка. Наконец-то мы с облегчением перевели дух.

Опять послышался лязг запираемой двери… но микрофон продолжал жить звуками. Только теперь это были звуки внутренней жизни склада! Мы с Гриней победно ударили по рукам и заключили друг друга в объятия.

— Дурак ты, Акула! — Это был, естественно, голос Чайханщика. — Зачем драка устроил?

— Зачем, зачем?.. «Замочить» надо было этого козла, ясно? Удивляюсь я на тебя, Чайханщик, в натуре! Старый вор, авторитетный… е-п-р-с-т… а как все равно дите малое. Заложит он нас!

— Што — «заложит»? Да што он знает? Ништо! Кабы ты ему морда не дать — ушел бы тиха-спокойна и еще бы сказать: какой карош, вежливай человек сторож на склад…

— Вот я и говорю: «замочить» бы, а, Чайханщик? Чудной он какой-то: вроде под градусом, а не пахнет, в натуре… Заложит ведь, заложит, сука!

— Цыц! «Замочить»… А труп куда, умнык? Тэбэ нужен тут куча крикливый армяшка, што ыскать прыдет? Мнэ — нэт! Тэбэ мала мокруха, што Артыст разводыть? А мнэ — во! Мала тэбэ малчик?.. Ты малчик смотреть, Акула?

Я услышала, как Гришкино сердце чуть не выпрыгнуло из груди, не говоря уж о моем собственном. Напарник вцепился в мою руку.

— Да смотрел я, смотрел! Что ему сделается? Спит он, как всегда. Ты ж его накачиваешь этим дерьмом.

Мои пальцы отчетливо хрустнули, и я чуть не завыла от боли, но Орлов этого даже на заметил. Мне снова пришлось повиснуть на нем, чтобы он не сорвался вниз по склону и не разметал по кирпичику Антошкину тюрьму. Святые угодники, что за бешеный напарник мне достался!..

Между тем слышимость в наушниках стала похуже: видимо, «сладкая парочка» отвалила от порога в глубь склада. Но откровения Чайханщика все еще можно было разобрать:

— Акула, я нэ трус, но я боюсь! Если б я нэ колоть малчишка барбитурат, нас бы давно засекай шакалы Батыр! Вах, вах! Ты, Акула, издалека, не знай, што есть Батыр, а я — харашо знай! Во всем Поволжье нэт другой такой волк! Зачем эта сука Артыст притащить нас Кушум — пряма в пасть к Батыр? Мала мэста Тарасов?.. Нэт, Акула, Чайханщик нэ знай, как доживать до завтрашней ночь, когда он забирать малчик! Если Батыр кишка нэ выпускай, то Казак нас доставать с эта дэвка-сыщик, вах! Шея ломать!

Должно быть, при этих словах Чайханщик постучал ладонью себе по шее. Мы с Гриней переглянулись. Какие же мы молодцы, что не полезли туда сами…

— Жоржик-то? — Акула сплюнул. — Ты что, боишься этого м…? Да если б они знали, где мы… е-к-л-м-н… Давно бы здесь были. Только не сунутся они, из-за мальчишки-то. Раскошелится папаша, куда он денется! Брось выть, Чайханщик, не играй на нервах! Подумай о бабках. По пятьдесят штук «зеленью» на брата!

— Нэ забывай клеить их на свой гроб, когда Артыст отправлять тибя вслэд за Визир!

— Да ты… что ты поешь, гнида, придурок обрезанный?! Прикуси свой г… язык, а то я тебе его…

Я убрала громкость в наушниках: вряд ли там в ближайшее время произвучит что-нибудь интересное. Зато снаружи, где уже, оказывается, совсем рассвело и осторожно пробовали голоса самые ранние пташки, послышалось долгожданное легкое шуршание. И тут же в пещеру бесшумно прыгнул наш «третий не лишний». Теперь мы бросились обниматься втроем; правда, мой напарник бдительно следил, чтобы мы с Кобелянчиком вели себя пристойно.

— Тише вы, черти! — Гарик высвободился и осторожно потрогал нижнюю челюсть. — Вы сейчас доломаете то, чего не успел этот козел! Здоровый, гад… молотит, как кувалдами…

Только теперь я заметила, что утиный нос Гарика, прежде не блиставший классической формой, как бы подвергся некоторой коррекции, но отнюдь не в сторону улучшения. Скула тоже распухла и съехала набок, но в глазах у Папазянчика прыгали черти, и в настроении он пребывал самом преотличнейшем. Подобные авантюры были для Гарика Папазяна родной стихией. «Дорогая, гони зеркальце!» — скомандовал он и несколько минут с деланным прискорбием изучал свою физиономию.

— Вай-вай-вай… Бедные мои девочки, мне вас жаль! Подумать только, в какого Квазимодо превратился ваш Гарик… Зато теперь, Татьяна, мы с твоим суперменом на равных. Кстати, где это тебя так разрисовали? — как бы между прочим спросил он Орлова…

— Да так, серая кошка царапнула. В темной комнате…

— А, ну-ну… Вот я еще слышал, — все так же между прочим продолжал Папазян, — сегодня, то есть уже вчера, Батыровых ребяток тоже какой-то котик поцарапал. Да не в темной комнате, а прямо посреди дня в хозяйских хоромах… Не знаешь, часом, что это за зверь был?

— Ну что вы, товарищ экс-лейтенант милиции! — супермен вернул Гарику его пронзительно-насмешливый взгляд. — Если б я зашел к Батыру в гости, да еще и когти выпустил, то мы бы с вами теперь так мило не беседовали.

— Да это я так, к слову! — Гарик беззвучно расхохотался и хлопнул Орлова по плечу. (Вопреки его собственному утверждению, Григорий тоже пришелся ему по вкусу.) — Так как вам моя работенка?

Мы в один голос признали, что работа была просто великолепная — и по форме, и по содержанию. Папазян чуть не лопнул от самодовольства.

— Куда пристроил? — поинтересовалась я. — Не наткнутся?

— Пф… Будут еще жалкие любители учить профессионала! Слева от двери, под плинтусом. Пришлось ради этого лишний раз морду Акуле подставить, так что с вас причитается! — Гарик кивнул на наушники: — Ну, что они там?

Я прислушалась. Со склада теперь доносился лишь приглушенный расстоянием богатырский храп. Акула с Чайханщиком, наверное, пересказали друг другу весь алфавит и взяли передышку.

— Дрыхнут. Но они уже наболтали достаточно, пока ты улепетывал от Акулы. Кстати, он порывался тебя «замочить», Гарик, а Чайханщик не дал…

— Им обоим это зачтется!

— Антошка здесь. Пичкают его наркотой, чтоб не плакал! Сегодня ночью Артист увезет его отсюда…

— С-суки…

— Слушай, друг! — Гриня вцепился в нового партнера, как черт в грешную душу. — Их там всего двое, так? И нас с тобой двое…

— Как это — вас двое! А я, значит, уже никто?! — Я захлебнулась праведным возмущением, но мужское большинство только отмахнулось от меня. Да это бунт на корабле!..

— Может… того, а? Пошумим тихонько? Один раз тебе открыли, откроют и второй… Что-нибудь придумаем. Ну, старик!!!

— Да не тряси ты меня, черт! Положим, нас действительно не двое, а трое, хотя ты, может, об этом и не догадываешься, но… дело не в этом. Ты думаешь, ты один такой умный, да? Думаешь, никому больше это в голову не пришло, да? Может, ты думаешь, что Гарик Папазян трус, и у него руки не чесались сейчас вломиться туда и оторвать кое-что Акуле и этому, второму?.. Да? Ты так думаешь?!

Теперь они трясли друг друга, так что у меня даже зарябило в глазах.

— Ничего я не думаю! Пошли сейчас!!!

— Оно и видно, что не думаешь! А ты подумай! Да нельзя нам сейчас шуметь, дурак, пойми ты… Вот смотри: предположим даже, что у нас все получится как по нотам. Пойдем на них, вооруженных до зубов, с одной моей пушкой и всех порубаем, и никто из них при этом не продырявит ваши с Татьяной красивые шкуры…

— Татьяна с нами не пойдет.

— Ага, держи карман шире! Значит, ты ее знаешь хуже меня, дорогой, несмотря на ваш амур… Молчи, когда с тобой говорит старший по званию! Так вот, предположим, все это у нас получилось и мальчика мы освободили. А Артист? Ведь эта сволочь опять улизнет и опять начнет все сначала!

Конечно же, Гарик был прав.

— И если ты думаешь, Гришка, что он простит вам с Татьяной, что вы увели у него добычу, и позволит наслаждаться жизнью, то… то ты так не думай. И этого вашего Бутковского с сыном он тоже не оставит в покое, не надейся… Нет, старик, нам нужна эта гадина — Галантерейщик! А он вернется сюда за мальчиком, обязательно вернется! И кроме того…

— Ладно, все! Я понял…

— Кроме того, я сказал — предположим, что вас не продырявят. А если все-таки продырявят, что гораздо вероятнее? Что я буду тогда делать с вашими симпатичными трупами? На погоны мне, в конце концов, наплевать, но неужели ты думаешь, что Гарик после этого сможет спокойно жить, слушать птичек и любить девочек?..

— Понял, говорю, не трепись!

— Ну и классно, что понял. Я ведь тоже понимаю, как тебе тошно, старик… Но сегодня мы эту «малину» накроем. Потерпите до вечера, ребятки! Я вот что предлагаю…

План Гарика был прост и толков. Был в нем, конечно, риск, были спорные моменты, но… разве вообще возможен план операции по задержанию банды преступников, свободный от риска и спорных моментов? Меньше всего мне понравилось, что в этом плане мне самой отводилась весьма скромная роль. Но выбирать не приходилось, раз уж у нас неожиданно появилась мощная поддержка в лице правоохранительных органов, хотя и действующих неофициально… Кстати, теперь мне еще надо придумать, как без риска для жизни отделаться от моего второго клиента — Батыра… Я немного пошумела, удалось отвоевать у уголовного розыска и примкнувшего к нему Гришки Орлова несколько мелких уступок, но в главном Гарик был непреклонен. Что поделаешь? Даже будучи самым верным другом, он все-таки оставался ментом… В сердцах я теперь уже назвала их с Гришкой гадами.

Расстались эти двое как старые товарищи по оружию. Мне вдруг пришло в голову, что они в принципе очень похожи, эти такие разные парни. И даже почти тезки! Оба — самоуверенные до нахальства, всегда правы, во всем привыкли быть первыми. Оба — бешеные, лихие рубаки, признающие право силы; и оба служат своей силушкой добру и справедливости — разумеется, так, как сами это понимают. И оба — мужики, рядом с которыми мое женское начало не может безмятежно дремать…

Чудесное летнее утро было в самом разгаре, когда Гарик пристегнул кобуру с табельным оружием, тщательно причесался, бросил прощальный взгляд в мое зеркальце и, убедившись, что из наушников по-прежнему доносится стабильный храп, сказал: «Ну, до вечера, братья-разбойнички!» После чего молниеносно чмокнул меня куда-то между ухом и шеей — и, очень ловко увернувшись от Гришиной оплеухи, со смехом выскочил из укрытия.

Я посмотрела на своего насупившегося напарника. Нет, все-таки мне досталось лучшее! Мужчин на свете много, а супермен — только один…

Я удобно пристроила голову на его упругом животе.

…Проснулись мы от игривых лучей солнца, пробравшихся в нашу пещеру, и от многоголосого шума, долетевшего снизу, с майдана, и сверху — с дороги. Раза два ребятня с воплями пронеслась сверху вниз по тропинке невдалеке от нашего убежища. Оказывается, днем здесь довольно оживленно! Не хватало еще, чтобы мы заняли насиженное место каких-нибудь других «братьев-разбойников» возрастом от шести до шестнадцати! Рассекретят наш «секрет» — тогда хлопот не оберешься…

На утреннем совете нашего «тройственного союза» было решено не снимать объект с прослушивания до самого вечернего «часа Х»: мало ли что… А раз так, то в пещере кому-то надо было постоянно дежурить.

Мы услышали, как Чайханщик покормил Антошу и снова сделал ему инъекцию. Эти действия бандит сопровождал собственными комментариями: судя по всему, он любил поговорить. Только однажды до нас долетел слабый голос малыша: Антон произнес слово «дядя». Грине пришлось отвернуться, чтобы скрыть намокшие глаза, а я ободряюще погладила его по плечу. Нас хотя бы чуть-чуть успокоило то, что Чайханщик обращался с маленьким пленником по-своему ласково.

Удостоверившись, что все идет нормально и «сладкая парочка» у себя в норе (Акула, натрудив ночью кулаки о бедного Гарика, все еще храпел), я дала своему напарнику увольнительную на полчаса — освежиться и привести себя в порядок. Теперь мы могли не опасаться, что за дачей Бутковского следят преступники: «дуэт» Артиста со склада почти не высовывается — они как огня боятся ищеек Батыра. Но все-таки осторожность надо соблюдать.

Вместо получаса Гришка провозился полный, зато результат того стоил: он предстал передо мной таким ослепительным, что теперь уже мне не захотелось уходить… Но я ограничилась прощальным поцелуем — и на сей раз безжалостно подавила свое женское начало.

Мне предстояла дорога более дальняя — в Тарасов. Беспокоило меня — и уже не на шутку — фотоателье «Бриз». Почему до сих пор нет этого таинственного послания, которое Натали ждет уже целую неделю? И что это за послание, в конце концов? Чутье подсказывало мне, что оно должно быть как-то связано с преступлением: ведь Натали очень волнуется из-за этого конверта, а что сейчас может по-настоящему волновать мать, кроме судьбы ее ребенка?

Я ведь так и не рискнула во время вчерашнего разговора открыть глаза Олегу. Отчасти потому, что у меня все еще не было зримых и осязаемых доказательств вины его женушки. (Почему-то я очень надеялась на этот полумифический конверт!) Впрочем, нет… нет, конечно: это был только предлог. Просто не смогла рассказать — и все! Духу не хватило. Олег и без того был так потрясен известием, что его старый знакомец — бывший батыровский «советник по экономическим вопросам» — не только жив-живехонек, но и является похитителем его сына… И что наш единственный шанс — это выручить Антошу силой. Мой несчастный клиент, при всей его обычной выдержке, минуты три сидел будто громом пораженный, белый, как воротничок его рубашки. Потом засунул под язык нитроглицерин… Да мне и самой едва не понадобилась таблетка: я ожидала от Олега Николаевича сильной реакции, но — не до такой же степени! И тут еще вывалить на него причастность его обожаемой супруги?! Ну нет, увольте! И Гришкины глаза из-за ссутулившейся спины Бутковского умоляли: не надо…

Ну, в общем, я не сказала. Просто попросила Бутковского хранить все в строжайшей тайне от всех. И теперь в своей благополучно переночевавшей машине я стремилась навстречу очередному тайному, которое в конце концов все равно станет явным. Теперь уже очень скоро…

Дома моим первым желанием было погрузиться в ванну, но я заставила себя броситься к телефону. Сообщения на автоответчике не было; вернее, их было много, но «разнообразные не те». Мне пришлось убить еще минут пятнадцать, чтобы дозвониться до девушки Оли. Сначала была бесконечно занята линия (как же — разгар трудового дня!), потом трубку все время брал любвеобильный фотограф Рафик. Наконец, не знаю с какого захода, я услышала знакомый гнусавый голосок. Увы, она сообщила мне такой же печально знакомый ответ: послания для Бутковской пока нет. Но — но! — утром в «Бриз» звонила она сама и сказала, что сегодня конверт для нее принесут обязательно. И что она дома и ждет звонка немедленно, как только послание прибудет. Я напомнила, что это я — дома и я жду от Ольги немедленного звонка.

Так. Значит, придется задержаться в городе. Но как долго? Ведь уже час дня, а «большой сбор» в Усть-Кушуме назначен на десять тридцать вечера. Впрочем, времени еще полно, вот только Гриня совсем одичает один в берлоге…

Размышляя о непредвиденном повороте событий, я с наслаждением приняла ванну. Романтика природы, конечно, хорошее дело, но она имеет свою оборотную сторону… Спешить мне было пока некуда. В теплой воде меня разморило, безумно захотелось спать: мы ведь подремали всего часа три, да и то — разве это сон, на голой земле… Наверное, мой бедный напарник тоже изо всех сил борется с собой: я-то сейчас завалюсь, пожалуй, а он на посту!

Ба! Я вспомнила, что в нашем «секрете» остался Гришкин мобильный телефон — подарок Олега Николаевича. Правда, только сам он на него и звонит, когда ищет своего незаменимого Гришу. Орлов пользуется этой штуковиной редко: не его стиль. Но всегда и всюду таскает с собой.

Я набрала номер, но связи не было. Мой сигнал затерялся где-то в пространстве и времени. Попыталась еще разок — тот же результат. Ох уж эти мне мобильные телефоны!..

Я позвонила Олегу Николаевичу — он ответил сразу же. Спросила, как он себя чувствует, он сказал — вполне сносно.

— Вы где, Танечка?

— В городе. Возникла необходимость… Гриша на месте. Вы ему не звонили?

— Пробовал, но почему-то нет связи. Это иногда бывает. Что у нас… там, Таня?

— Все в порядке, Олег Николаевич. Ночь опять будет безлунной, но звездочка взойдет. Сегодня, — подчеркнула я. — У нас все по плану. Просто звоню узнать, как вы.

— Спасибо. Таня, я хотел…

— Что, Олег Николаевич?

— Нет-нет, ничего… Спасибо вам, Танечка! До встречи…

Я положила трубку — и сразу же провалилась в глубокий сон. Даже ноги не подтянула на диван…

Пробудилась я стараниями все того же телефона. Кажется, он надрывался довольно долго, потому что в последних кадрах моего сна все время звучала какая-то назойливая стрельба очередями…

— Спишь, что ли? — Девушка Оля говорила приглушенной скороговоркой. — Только что принесли! Посыльный. Большой желтый конверт, толстый… Без всяких штемпелей и без обратного адреса.

— Бегу!

— Деньги не забудь!

Какие еще деньги? Ах да! Я уже и позабыла, что подобные девушки мыслят только о баксах.

Лихорадочно метнувшись к шкафу с одеждой, взглянула на часы. Е-мое!.. Я чуть было не заговорила «алфавитом», как Акула: без двадцати шесть! Не помню, что и как я на себя напялила — возможно, вообще ничего, но на такой скорости этого все равно никто не заметил. Факт тот, что через сорок минут я уже опять была дома, но с большим желтым конвертом.

Конверт — и в самом деле толстый и тяжелый — был заклеен слабенько, так что никаких дополнительных ухищрений не потребуется. Но сначала я хорошенько осмотрела его снаружи. Это ничего не дало, кроме предположения: весьма вероятно, что адрес фотоателье «Бриз» с фамилией Натали на этом конверте и записки похитителей ребенка написаны тем же орудием и одной и той же рукой.

Я достала записки и сравнила. Ну да! Очень-очень вероятно… Правда, на конверте не печатные буквы — обычный размашистый почерк, скорее всего мужской, но… Впрочем, что гадать? Открою да посмотрю: может, содержимое мне все и расскажет.

Первыми из конверта выпали негативы, причем в большом количестве. Все до единого они оказались негативами порнографических шедевров с Натали в главной роли. Должна признать: Натали достигла в сем высоком искусстве степеней известных. Да и фотограф Женя Шпак знал свое дело. Интересно: на «земле обетованной» он тоже промышляет этим бизнесом?

Ну, мне такое ни к чему, а моему клиенту и подавно. Я бросила негативы обратно в конверт. Там был еще один большой черно-белый снимок, но совершенно другого рода. Должно быть, у каждого из нас есть в семейном архиве нечто подобное, потому что каждый среднестатистический советский гражданин хотя бы раз в жизни отдыхал на юге. В нижнем левом углу стояла фигурная надпись: «Евпатория, 1988 год». Фланги фотоколлажа украшали виды этого рая земного, а в центре… В центре снимка, на фоне моря и лохматой пальмы, юная Натали в соломенном сомбреро обнимала какого-то загорелого смеющегося парня, развалившегося на скамейке. Он был в темных очках, которые сидели на крупном заостренном носу, широкая улыбка открывала мелкие ровные зубы; голову с красиво рассыпавшимися светлыми волосами он слегка повернул к своей девушке так, что отчетливо была видна большая темная родинка на его левой щеке…

Это был он! В 88-м году в Евпатории шестнадцатилетняя деревенская девочка Наташа отдыхала с матерым уголовником Артистом-Галантерейщиком! Вообще-то, может, и не с ним, а может, он еще не был тогда матерым (хотя мне казалось, что он был таким всегда!); но верно одно: девять лет назад они уже были знакомы. Надо будет, между прочим, поинтересоваться у Марь-Тарасовны ее методами воспитания дочери…

На этом снимке Артист выглядел, пожалуй, лет на двадцать пять, не больше. Правда, определение возраста сильно затрудняли черные очки, скрывающие глаза. Чем больше я смотрела на него, тем больше мне казалось, что глядит от оттуда, из Евпатории-88, на меня и смеется надо мной! Насколько я могла судить, атлетом он действительно не был, но руки у него и вправду были примечательные — вот их-то было прекрасно видно. Отлично развитые, с худощавыми запястьями, но широкими, крупными кистями, они нежно придерживали маленькие лапки подруги, обхватившей его шею… Руки, затянувшие столько смертельных удавок!

Похоже, однако, что эти двое были вполне счастливы тогда, девять лет назад, в безмятежной солнечной Евпатории… Пути Господни неисповедимы!

Он смотрел на меня и смеялся, а я никак не могла понять: кого же он мне так отчетливо напоминает? Ну кого?.. Я никогда не видела этого лица, это однозначно, и все же было в нем что-то мучительно знакомое; причем «знакомость» эта была не из глубин памяти, а совсем-совсем свежая…

Тут я, наконец, обратила внимание, что на оборотной стороне фотографии что-то написано. Надпись, сделанная все тем же черным фломастером и тем же почерком, что и на конверте, шла по диагонали из угла в угол: «Женщине, подарившей мне сына».

Час от часу не легче! Что же это — у Натали был еще и ребенок от этого?.. Но где же он тогда, что с ним?.. Нет, тут что-то не сходится! Да и надпись непохожа на обычную дарственную, и сделана она, кажется, только что… А что, если он имел в виду… О Господи! Ну что же, во всяком случае, такой цинизм вполне в духе Артиста. Я припомнила жалостливую историю о больном братишке, рассказанную им в поликлинике.

Однако что это я? Времени на созерцание и размышления совсем нет! Скорее, скорее… Я быстро перефотографировала снимок (благо аппаратура всегда наготове), аккуратно уложила в конверт все его содержимое и заклеила. Это и вправду оказалось несложно. В шесть пятьдесят семь я швырнула конверт на стойку девушке Оле — в лучшем виде, как и обещала. Она просто ерзала на месте от любопытства, но спросить все-таки не решилась — и правильно сделала! Вздохнув, девушка за стойкой схватилась за телефон…

— Свободна! — на прощание бросила я ей через барьер.

Оля вряд ли меня поняла. Ей очень хотелось урвать еще пятьдесят зелененьких.

Я припустила по Вольской во весь опор: не хватало еще встретиться здесь с адресаткой желтого конверта!

Десять минут до дома. Десять минут на сборы. Скорее!.. Пятнадцать минут по городу (черт бы побрал эти светофоры!) и еще двадцать — до Кушума, на полном газе. Давай, старушка, давай! Вот и автобус 243, встречный… Мимо, мимо!.. Эх, черт, в спешке забыла еще раз набрать номер Григория; наверно, извелся, бедняга, не знает, что и думать…

Ну, наконец-то! Мимо остановки, по спуску, на песчаный бережок, на знакомый пятачок. Ага, здесь и встанем. Теперь — ноги в руки и вперед! По бережку, мимо дачников-купальщиков, в июне в девятом часу вечера их тут еще полно. А сейчас забираем влево, в лесочек, и — вверх по склону… Никто нами не интересуется? Вроде нет, ну и славно… Десять минут обычным ходом, потом — осторожненько, крадучись, с оглядкой, чтобы не напороться ненароком на какого-нибудь дозорного…

Вон и знакомое до боли кирпичное строение внизу. Все тихо? Все тихо. А вот и примеченный дубок с разлапистыми корнями, скрытыми кустарником. Как ловко: ну ничегошеньки снаружи не видно!

Какие мы с напарником молодцы!

— Гриня-я! Это я вернулась, ау!

Ответом мне был лишь шепот листвы, потревоженной ветерком, прошелестевшим по сумеречному предвечернему подлеску…

В нашем тайном убежище было пусто. И мне сразу стало как-то одиноко и неуютно на белом свете…

Глава 10 Последняя роль

Куда же подевался мой напарник?

Я согласна: тоскливо торчать целый день одному в этой дыре да еще в двух шагах от темницы, которую так и тянет взять штурмом, но чтобы бросить пост… Взять штурмом? Батюшки, да уж не наделал ли он без меня глупостей?! Правда, клятвенно обещал не геройствовать, но ведь это же Гришка Орлов…

С упавшим сердцем я бросилась к наушникам (они, слава Богу, были на месте). Уж не знаю, что я там боялась услышать — звуки пыток или разговоры о том, как лучше припрятать мертвое тело, — но определенно чего-то такого боялась!

В первый миг мне показалось, что «жучок» вымели с мусором на улицу и я слышу завывание ветра между сухих стебельков на каком-нибудь пригорке. Пожалуй, не будь я частным детективом, могла бы и не сообразить, что это всего-навсего молитва Чайханщика, возносимая Аллаху. Ах да: сегодня же пятница, святой день… Интересно, о чем он молится? Хотя знаю: наверняка о том, чтобы не угодить ни в пасть к Батыру, ни в «галстук» к Галантерейщику. Бедный Аллах, куда его только не впутывают! После того как «неверный» Акула отпустил по адресу «мусульманского ишака» очередную порцию согласных, я поняла, что у них все в порядке.

Ну а у нас? Я внимательно осмотрелась. Прослушивающая аппаратура в полном порядке, моя сумка с амуницией тоже, никаких следов борьбы нет; значит, никакого вторжения не было. Да и пещерка еще хранила пряный запах Гришкиного дезодоранта — запах моего мужчины, который я не спутаю ни с каким другим… Может, Орлов, заметив мое приближение, просто решил меня разыграть, как Гарик этой ночью? Ой, а это что такое?..

Из-за зеленого, покрытого шелковистым мхом корешка, высунувшегося с потолка нашего грота, я извлекла сложенный вчетверо маленький листок розовой бумаги. Листок из Грининого фирменного блокнота — у всех «бутоновцев» есть такие (и у меня теперь тоже). Записка! Ну да, его почерк: бисерный, головоломный, но с крутыми росчерками-вензелями — прямо какой-то средневековый. Попробуем разобраться. «Танюша!» (Это я догадалась по смыслу). «Должен срочно уехат в…» Куда? Ах, «в город». «Автобусом». Ага, «уехать в город автобусом» он должен; ну конечно, автобусом: машина-то здесь была только моя, и на ней уехала я! Только вот зачем? «У Олега ин…» А это что за закорючка? О Боже! «Инфаркт»?! «У Олега инфаркт…» Как же так, я ведь только что с ним разговаривала?! Ну, правда, уже несколько часов назад, так что… «Мне дозвонилис с фирмы. Он в болнице…» Господи, ну и дела! «Сейчас 18.45. Я…» Что? А, «я мигом, только узнаю, как там он. Обратно возьму машину. К сроку успею…» Надеюсь! «На объекте все спокойно, новостей нет». А вот и про меня: «Куда ты пропала, золотко?» Ой, Гришка! Я волнуюсь. «Пытался с тобой связаться, не получилось. Целую, до скорого!»

Гриня, Гриня… За всех-то волнуешься. И весь ты — в этой записке: нежное слово тебе легче написать, чем выговорить! Почему-то меня разволновал этот маленький розовый листочек, на котором твердая рука моего милого в спешке пропускала мягкие знаки; аккуратно свернув, я спрятала записку в потайное место. А ведь вроде никогда не замечала в себе особой сентиментальности…

Что же это стряслось с Олегом Николаевичем?.. В общем-то, неудивительно: разве может человеческое сердце выдержать столько несчастий и страданий, и всего-то за одну неделю?! За что ему все это, за какие грехи?..

Но интересно, как с фирмы дозвонились Григорию? И я пыталась сегодня, и сам Бутковский, но ничего не вышло… Впрочем, он написал «18.45». Вполне возможно, что к этому часу связь уже наладилась, я ведь вечером Грише не звонила. Вспомнив о телефоне, я заодно убедилась в том, что он тоже исчез вместе с хозяином. Ну, ясное дело.

Эх, а времени-то — без двадцати девять! Только бы с Олегом Николаевичем все было в порядке, и мой супермен успел к «часу Х»! Гарик с двумя надежными ребятами обещал появиться к половине одиннадцатого, позже нельзя: мы ведь не знаем точного времени, когда Артист на склад прибудет, «ночью» — понятие растяжимое… Подождать — подождем, лишь бы не опоздать!

Папазянчик в порыве дружбы даже пообещал нам с Гриней подобрать в своем арсенале какие-нибудь «пукалки». Мой собственный пистолетик, маленький, но надежный, некстати забарахлил, пришлось отнести его знакомому мастеру.

Но что это? В наушниках, которые я все это время не снимала, отчетливо послышалось нечто похожее на телефонный зуммер. Новое дело! Что, у них тут и связь есть? Сомнения мои рассеялись очень скоро, потому что Чайханщик мгновенно ответил на вызов:

— Слушаю!.. Да, шеф… Мальчик? Да, в порядка… Што? Рвать когты?.. Готов, шеф, канешна, готов!.. Карош! Да, отбой!

Весь разговор продолжался не более полуминуты. Я слышала, конечно, только «свою» половину, но сомнений не оставалось: звонил Артист и приказал «рвать когти!»

А Чайханщик уже возбужденно частил своему подельнику:

— Собирай все, Акула! Когты рвать, щас! Полчаса! Артыст будет тут! Смотри малчик, Акула!

Я сняла наушники. Все отменяется: наш толковый план со всеми его плюсами и минусами, Папазян с ребятами и стволами, даже мой напарник, мой герой и супермен… Может быть, и наша встреча — тоже! Потому что я пойду туда сейчас. Одна и без оружия… Артиста уж пусть они ловят сами, а ребенка я должна вытащить.

Что ж, это, наверное, справедливо. Это ведь мое дело, и судьба дает мне шанс завершить его самостоятельно. Судьба… Жалко, так и не нашлось минутки, чтобы бросить мои гадальные кости. А впрочем… Чего мне еще? Все, что мне надо знать, я уже знаю. Пусть наконец моя предприимчивость проявится в реальном деле. И пусть тайное станет явным, как было предсказано!

Вот только насчет цены там не было никакого намека… Ладно, за ценой не постоим! Придется… По крайней мере теперь уж Гарик со своими ментами не отнимут у меня мою славу! Ха, неплохая шутка…

Я мрачно усмехнулась и гордо выпрямилась, как партизан перед расстрелом. Ну уж дудки, господа бандиты! Просто так поработать вашей мишенью я тоже не собираюсь. Я еще раз осмотрелась по сторонам. Ага, вот это, пожалуй, подойдет. Очень мило со стороны моего напарника, что он позаботился о прохладительных напитках именно в баночном исполнении. Попробуем его же собственный трюк. У Грини сработало — будем надеяться, что «сладкая парочка» за свои шкуры трясется не меньше, чем Батыровы ребятки.

В пустую баночку из-под кока-колы я насыпала земли, чтобы было потяжелее и понатуральнее, добавила зеленый проводок, который кстати нашелся в моей сумке, — получилась славная «бомбочка». Даже мне самой стало не очень уютно, когда я спрятала ее у себя на груди, под свободный батник…

Ну вот. Кажется, все. Я с моей детективной сущностью были вполне готовы к подвигу; а «альтер эго» с женским началом, которые, причитая, повисли у нас на плечах, надлежало стряхнуть и временно замуровать в этой пещере.

Только бы парочка пустила меня за железную дверь! К сожалению, уловка Гарика сейчас явно не годится. Стоп, стоп… Да неужто сама судьба хочет мне посодействовать?..

— Акула, иды смотры вокруг склад, штоб тиха-спокойна.

— Сам иди, старый козел! Я уже пять раз ходил сегодня…

Я не стала дослушивать, кто у них там возьмет верх — мне это было безразлично. Я уже летела вниз по склону, стараясь не выворотить с корнем попадающиеся на пути деревца. Главное — сейчас кто-то из них откроет дверь, и мне надо успеть! Хоть бы они подольше собачились!

Уже почти достигнув последнего рубежа деревьев и кустарника, я резко рванула влево и по-пластунски выскользнула из тени прямо под задним окошком склада, чтобы меня не могли увидеть из него. Ведь прежде чем открыть дверь, они обязательно понаблюдают из окон, если они не полные кретины. Поворачивая за угол кирпичной постройки, я уже слышала лязг отпираемых замков. Под окном — опять пригнуться… скорей, скорей! И все же боковым зрением я успела заметить, что на майдане пусто — только в самом отдаленном конце лужайки бегали несколько ребятишек.

Поспела секунда в секунду. Правда, я очень боялась, что за дверью, которая уже начала приоткрываться, услышат бешеный стук моего сердца: после такой спринтерской дистанции оно просто выпрыгивало из груди, грозя вытолкнуть «бомбу» наружу. Дверь между тем приоткрылась порядочно, я увидела, как за нее схватилась огромная красная лапища с синей наколкой… Это удача, что дверца у них открывается наружу. А вот для тебя, Акула, сегодня, неудачный денек!

Буря и натиск! В удар, обрушенный на дверь, я вложила всю мою надежду на то, что цена, которую я плачу, не окажется слишком уж высокой. Дикий рев и хруст бандитской плоти были сигналом, что мои усилия не пропали даром. Поскольку туша Акулы застряла между дверью и косяком (кстати, тоже обшитым сталью), дверь отлетела в исходное положение, и у меня появилась прекрасная возможность повторить. Закрепив таким образом успех, я, без промедлений и уже не таясь, предстала пред закатившиеся очи Акулы и направила его падение серией весьма неплохих ударов в шею и солнечное сплетение. Последнюю точку поставила моя левая пятка — где-то в районе акульего носа, и без того уже залитого кровью. Он рухнул, словно мешок цемента, сброшенный с пятого этажа, отчего весь кирпичный склад сотрясся до последней содержащейся в нем «матерьялна ценност».

В этом же прыжке, повергнувшем Акулу, я перекатилась за металлический стеллаж с каким-то скарбом. (Его заприметил еще ночью наш «живец»). И очень вовремя. Ибо откуда-то из глубин полутемного затихшего помещения до меня долетел звук, который профессионал не спутает ни с каким другим. Милейший Чайханщик взвел курок и изготовился продырявить мою красивую шкуру.

Что ж, настала пора тряхнуть «козырной картой». Либо пан — либо пропал!

— Слушай сюда, Чайханщик! Брось пушку, если не хочешь прямо сейчас предстать перед Аллахом…

— Почему Аллах будет принымать Чайханщик?

— Потому что у меня тут бомба, дружище. Симпатичная маленькая бомбочка, всего полкило тротила, но этого вполне хватит, чтобы поднять на воздух всю эту каменную берлогу вместе с тобой и этой дохлой акульей тушей.

«Дохлая акулья туша» пока и вправду не подавала признаков жизни.

— И с тобой тоже, дэушка?

— Хороший вопрос. Да, риск есть, старина, но это моя работа. К тому же мне заплатили вперед, и хорошо заплатили, так что наследники в обиде не будут. Но я могу и не составить вам компанию, Чайханщик! Ты ведь можешь не попасть прямо в бомбу, а дверь рядом со мной, ноги у меня в порядке в отличие от твоих, и невдалеке здесь есть очень уютный овражек… Ты, конечно, можешь мне не верить, а то я вроде как тебя уговариваю… Пожалуйста, проверь, если охота! — Я издала короткий демонический смешок.

— Ты обманшик, дэушка. Нэт бомба! Ты нэ взрывать склад, тэбэ нужен малчик, хе-хе-хе…

Ах ты, старая бестия! Соображает… Но я была к этому готова:

— Кто тебе это сказал, Чайханщик? Мальчик нужен Казаку, это его дело. А я работаю на Батыра, ты меня понял?

Судя по воцарившейся мертвой тишине, он понял меня отлично. Моя «бомба» попала точнехонько в цель!

— Што нужно Батыр? — Даже голос его изменился, никаких там больше «хе-хе-хе»…

— Батыру нужен Артист, тебе это хорошо известно. И Батыр знает, что Артист сейчас будет здесь…

Из недр склада до моих ушей донеслось отчетливое «вах, вах, вах».

— Но твоя шкура Батыру не нужна, Чайханщик. И если ты меня понимаешь, то сейчас ты — слушай сюда! — выбросишь к двери оружие, поднимешь руки вверх и выйдешь на середину комнаты. А потом мы поговорим, что я могу для тебя сделать. Но имей в виду; долго думать тебе некогда: люди Батыра будут здесь с минуты на минуту.

Секунда тишины, вторая, третья… шестая… Дозревай же ты скорее, старая трусливая гиена! Не то вместо «людей Батыра» (которые были, конечно же, чистейшим вымыслом) мне самой придется общаться с твоим патроном, а это в мои планы совсем не входит!

Я уже потеряла счет мгновениям, «спрессованным в столетья», когда на цементный пол в проходе между стеллажами с лязгом шлепнулся пистолет. Повернувшись несколько раз вокруг собственного центра тяжести, он замер неподалеку от белобрысой головы Акулы, который начинал меня не на шутку тревожить. Так что оружие подоспело как раз вовремя, чтобы я смогла успокоить клиента — с помощью рукоятки, конечно. Стволом «ТТ» я отвернула оттопыренную полу акульей джинсовой жилетки, напяленной на разрисованный наколками жирный торс, и извлекла еще один ствол. Вооруженная наподобие заправского гангстера — по пушке в каждой руке, — я предстала перед Чайханщиком, который в точности выполнил все мои указания.

— Прекрасно, Чайханщик! Если ты и дальше будешь хорошо себя вести, мы с тобой договоримся. А ну-ка тащи сюда веревку попрочнее да вяжи как следует своего друга Акулу, а то он может испортить нам весь пасьянс.

Не знаю, понял ли Чайханщик, что такое «испортить пасьянс», но через пять минут бездыханный Акула был обездвижен по всем правилам и лежал посреди обширной складской дежурки, наподобие скатанного ковра или большого рулона линолеума.

— Долго возишься, Чайханщик! — с совершенно ненаигранным беспокойством попеняла я ему и отдала последнее распоряжение: — Неси сюда мальчика, быстро!

— Не спеши, Чайханщик. Мы еще побеседуем с леди.

О, я сразу узнала этот голос, хотя никогда в жизни его не слышала! Зря все-таки я сегодня не погадала на результат нашей операции. И зря выпустила из виду входную дверь, проверяя прочность акульих пут…

Чайханщик замер на месте и только глядел через мое плечо маленькими шакальими глазками, в которых застыл ужас.

— Бросьте оружие, леди! Вперед, к стене! Вы понимаете, что я никогда не вошел бы сюда с голыми руками. Дуло «стечкина» направлено вам в голову. Я, признаться, скверный стрелок, но при таком раскладе, согласитесь, шансов у вас мало. Бросайте, бросайте!

Он говорил тоном школьного наставника, который застукал своих подопечных с поличным и уверен, что они прячут в карманах сигареты. Я знала, что это не блеф; выходит, сон в руку — это я насчет автоматического пистолета… Мне оставалось только подчиниться. Два моих ствола, добытые с таким трудом, один за другим полетели на пол.

— Отлично, леди. А теперь… — Голос стал приближаться ко мне…

— Нэ стреляй! — истошно заверещал Чайханщик. — У девка бомба, шеф!

— Да ну? Это правда, леди?

— Истинная!

— Оч-чень интересно! Посмотрим. Возьми ее на мушку, Чайханщик. Да подбери ты оружие, кретин! Вот так.

Чайханщик исполнил приказ, и в тот же миг холодный ствол «стечкина» уперся мне в затылок.

— Мой искренний совет, леди: не дергайтесь! Эта штука снесет вам череп, а я не люблю крови. Так где она?

— За пазухой, — выдавила я.

Меня просто замутило от страха, когда его рука скользнула в нескольких миллиметрах от моей шеи. Я едва сдержалась, чтобы не зажмурить глаза… Но, видимо, время смертельного «объятия» еще не пришло. Должна признать: «бомбу» он извлек виртуозно, как настоящий джентльмен.

— Ха-ха-ха!.. — Если бы я не знала, что это смех безжалостного убийцы, он мог бы показаться мне даже приятным. — Милая вещица. Ложись!

С этим возгласом он швырнул мою «игрушку» под ноги Чайханщику. То, что произошло с несчастным «татарчонком», не поддается никакому описанию. В мгновение ока он с воплем распластался на полу рядом с Акулой, закрыв руками лысую голову, моля о милости Аллаха, пророка Мухаммеда и всех своих святых. Артист же веселился вовсю, и от его смеха у меня в жилах холодела кровь. Мучая людей, этот монстр ловил кайф! Но как ни был он увлечен зрелищем, а давление холодного ствола на мой затылок нисколько не ослабело.

— Ну, хватит! Вставай, трусливый дурак, это была всего лишь дырявая банка. Она же просто кинула вас, придурки! Нет, Чайханщик, мне надо было оставить тебя догнивать в твоей родной «зоне» на Колыме: в моих делах от тебя проку как от безногого ишака. А этот-то… «Гроза испанских морей», единоборец хренов…

Поскольку участие Акулы в делах шефа в данный момент вообще было ниже самого нижнего предела, патрон ограничился тем, что пнул распростертое на полу связанное тело, к которому, кстати, медленно, но верно возвращались первичные реакции и простейшие инстинкты. Чайханщик тоже слегка оклемался от пережитого ужаса, но бурный поток его эмоций ринулся в другое русло: теперь он осыпал причудливыми восточными проклятиями, щедро разбавленными блатным жаргоном, меня — виновницу своего унижения. Если бы не присутствие шефа, он, наверное, перегрыз бы мне горло.

— Но что же мы, однако, стоим? Чайханщик… да заткнись ты наконец! Стул даме! И развяжи этого кретина… Прошу, леди. — Он слегка подтолкнул мою голову стволом «АПСа», показывая, что я могу сесть.

Я села — и тут впервые увидела обладателя этого голоса. И сразу поняла, почему его прозвали Артистом. Поскольку сам он не спешил начинать беседу, с улыбкой разглядывая гостью, то и у меня было время получше рассмотреть эту достопримечательность преступного мира. И еще у меня была причина это время потянуть…

Существуют настолько яркие типажи, что образ человека раз и навсегда ассоциируется с определенным занятием, и никакой другой данности сознание принимать не хочет. Этому человеку надо было стать актером, художником, музыкантом. Я легко представила, как его прямые длинные волосы — темные или светлые, все равно — падают на высокий лоб, когда он под овацию зала склоняется в поклоне над своей скрипкой, отыграв какой-нибудь концерт Сарасате; как его большие серые глаза горят праведным гневом, а тонкие губы кривит горькая усмешка, когда он произносит со сцены знаменитое: «А судьи кто?..»; как эти крупные красивые руки, испачканные красками, вдохновенно порхают над холстом и мольбертом… И даже эта его жеманная родинка на щеке всюду была бы кстати.

Он не стал ни художником, ни актером, ни музыкантом — он стал преступником. Но он так и не смог, а скорее всего не захотел, пожертвовать артистичностью своей натуры, даром вдохновения. И потому он стал артистично совершать преступления, вдохновенно творить зло! Не знаю, почему это классику пришло в голову, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». А как же гений самого злодейства — ведь это тоже гений?.. Только вот обладатель этого «дара» получает его не от Бога, а от дьявола.

Он был мне ужасен, отвратителен — и притягивал меня; я смотрела в его горящие холодные глаза, на которых сейчас не было темных очков, и не могла оторваться… Наверное, это и есть та сатанинская притягательная сила, то дьявольское искушение, о которых пишут поэты и спорят философы со дня основания мира. И которые — с того же дня по нынешний — смущают и соблазняют людей. Теперь мне легко было понять, почему Натали потянулась за ним без оглядки — и девять лет назад, и сейчас, отважившись даже на черное преступление. Теперь мне стало ясно, как дошел до жизни такой (и до смерти тоже!) Семен Яковлевич Пфайферман. И почему — черт бы его побрал! — не я его сейчас держу на мушке, а он — меня!

Он стоял передо мной — на безопасном, правда, расстоянии, небрежно поигрывая пистолетом, и улыбался мне почти дружески. Он был в роли! Каждое его движение и слово, каждый жест и ужимка были инструментарием актера, привыкшего производить впечатление. Эта его церемонная манера, и «леди», и «стул даме»… И одет-то он был будто для бенефиса: серый костюм-тройка, галстук-бабочка, начищенные до блеска штиблеты явно не Тарасовской обувной фабрики… Одним словом, «галантерейный» прикид! И от всего этого — если учесть, что передо мной стоял маньяк-душитель, а я его потенциальная жертва — можно было свихнуться.

Но терять голову я пока не спешила. Я все пыталась сообразить: ну на кого все-таки походит этот «печальный Пьеро» с характером Карабаса-Барабаса?

— Ну что, леди, похож я на плохого мальчика, о котором вам нарассказывали столько ужасов?.. Ну полно, Танечка, вы меня разочаровываете: неужели не припоминаете, что мы с вами уже встречались? К…упи клубнику, х…зяйка, — вдруг произнес совсем другой голос, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности.

Не может быть!

А Артист уже снова хохотал артистическим красивым смехом…

Мгновенно я припомнила комичный эпизод, сопутствовавший моему знакомству с Орловым, эпизод, давным-давно выброшенный из головы. Алкаш с лукошком, которого Гриня щедро ссудил десяткой… Но как же, черт побери… А главное — зачем?

Мой глупый вид, должно быть, послужил Артисту лучшим комплиментом.

— Уверяю вас, леди, это была далеко не самая блестящая из моих мистификаций! Так, разминка, небольшой этюд… Впрочем, маленьких ролей не бывает, это сказал еще великий Станиславский. Эта же роль и подавно не была «маленькой»: она могла стать кульминацией всего спектакля! Если б не досадная ошибка статиста… Зря вы тогда не купили у меня клубнику, Танечка! Это избавило бы вас всех от стольких дополнительных хлопот, ведь конец-то все равно один… Правда, тогда вы не познакомились бы с этим вашим суперменом, Гришкой Орловым, но… Может, так оно было бы и лучше… для вас обоих.

Что-то мне все меньше нравились его полуоткровения-полузагадки…

— Вы хотели меня убить? Но зачем?!

— Помилуйте, Танечка! Хотел? Нет, конечно! Разве вообще можно хотеть совершить убийство? Для этого надо быть по меньшей мере маньяком, по большей — дьяволом, а я… нет, я нормальный человек, леди. Хотя иногда искренне сожалею об этом. И я не хотел вашей смерти! Скажу даже больше: вы мне нравитесь. Я преклоняюсь перед вами!

Ха-ха, вот и опять меня оценили по достоинству! Польщена, польщена…

— Вы мужественный человек, умеющий добиваться своей цели, и… очень красивая женщина. Впрочем, тогда я еще этого не знал… Нет-нет, я не хотел и не хочу вас убивать! Но ваша смерть есть прискорбная необходимость, Танечка. Тогда, в нашу первую встречу, она была бы просто частью хорошо продуманного замысла, сейчас… О, приветствую тебя, Акула, моя правая, ударная рука! С пробуждением!

«Ударная рука» шефа, изрядно побитая, давно уже сидевшая на полу и что-то неопределенно мычавшая, наконец обрела способность отражать действительность. И как только его сетчатка отразила — с достаточной степенью достоверности — мой образ, Акула изрыгнул на свет Божий примерно треть отечественного алфавита в весьма причудливых сочетаниях и сделал попытку дотянуться до меня, не поднимаясь на ноги. Дальнейшие попытки патрон пресек коротким приказом:

— В угол, дубина! Будешь рыпаться без моего слова — первым получишь порцию свинца в мозги, понятно? Вернее, в то место, где они должны быть, — уточнил Артист.

Тут опять встрял Чайханщик.

— Шеф, уходыть нада, вах! Когты рвать! — «Татарчонок» снова пал духом. — Девка работать на Батыр, вах! Батыр все знай, сюда ходыть!

У Артиста эта информация вызвала новый приступ веселья. Похоже, он вообще был веселым малым. Или это предвкушение очередного трупа приводило его в хорошее настроение?

— Это она тебе сказала? Ну, Чайханщик… Ну, леди! Браво, браво! Нет, это действительно великолепно придумано… Сиди спокойно, дурак: это такой же блеф, как ее бомба, ха-ха!

— А может быть, это как раз правда, Артист! — Мне стало обидно, что этот дьявол с родинкой «щелкает» мои хитроумные трюки как орешки.

— Ой, бросьте, Танечка… Это Чайханщика можно заклинать именем Батыра, словно старую облезлую гадюку, но не меня! Я-то знаю своего бывшего патрона как… как свои десять пальцев, леди! — Он выдержал многозначительную паузу. — Чтоб Батыр связался с частным сыщиком, да еще, как выражается наш друг Чайханщик, с дэвкой? Не смешите меня! Да он скорее начнет тереть старые лампы и вызывать джиннов, если ему не хватит его головорезов вроде Фахри и Визиря… да упокоит Аллах его душу! Нет, Батыр — замшелый ретроград, Танечка, кондовый консерватор, которого можно вычислить на сто ходов вперед. Он готов с корнем выдрать пробившийся росток нового, да еще и огнем прижечь, ха-ха-ха! А вы говорите — правда… Нет, Танечка, я прекрасно знаю, что вы работаете на моего… «клиента», Олега Николаевича!

Почему-то конец этой фразы Артист произнес с особым нажимом. Чем, интересно, ему не по вкусу имя-отчество Бутковского?

— Ладно, Аллах с ним, с Батыром! Хотите — верьте, хотите — проверьте… — Я старалась говорить как можно беспечнее: надо, в конце концов, поддержать приятную беседу, а то что-то мой напарник задерживается… — Вы, кажется, рассказывали мне о своей режиссерской задумке? Право же, очень любопытно!

— О конечно, прошу меня простить, леди! Вечно эти рабочие сцены шумят некстати… — Он бросил уничтожающий взгляд на «сладкую парочку» «рабочих сцены», ощетинившуюся в углу дежурки. — Так вот, Танечка: в том спектакле, где и вам суждено было стать далеко не последним персонажем… ну, правда, без текста, не обессудьте… в том спектакле концы с концами сходились просто великолепно. Ну а если и не сошлись бы, так наша славная милиция живо стянула бы их, не сомневайтесь!

— Милиция?!

— Ну конечно. Вы думаете, я на самом деле боялся, что о похищении мальчика пронюхают компетентные органы? Да нисколько! Просто их вмешательством надо пользоваться умеючи, что я и собирался сделать. Смотрите сами: Гришка Орлов является к вам не ровно в четыре часа, а, скажем, в четыре двадцать — и вместо живой и прекрасной женщины находит ваш совсем еще теплый труп…

Я почувствовала, как на голове у меня зашевелились волосы. Так вот почему Гриню тогда задержал «гаишник»…

— …Что делает Гришка? Ну конечно, бросается звонить в милицию, в этом никаких сомнений. А милиция тут как тут, встречает радостно у входа! И она, заметьте, уже располагает достоверной информацией о том, что у почтенного гражданина нашего города Олега Николаевича Бутковского похитили сына. Что же мы имеем, вернее — она, милиция? Она имеет великолепного подозреваемого, лучше и мечтать не надо: Орлов Григорий Васильевич, год рождения 1964-й, русский, прежде судимый… и так далее. Это — раз. Мотив — это два: частный детектив Татьяна Иванова располагала неопровержимыми доказательствами его причастности к похищению ребенка. Признайтесь, Танечка: ведь вы его в самом деле подозревали сначала, правда? Ну, пока он не доказал вам лично свою, скажем так, лояльность, ха-ха…

— Ты грязное животное! Нет, хуже…

— Фу, как вульгарно! Нет, леди, я просто человек, который старается профессионально делать свою работу, только и всего. А вдохновение — это, по-моему, составляющая профессионализма вообще, идет ли речь о сапожнике, артисте или о… джентльмене удачи. Вот видите: даже вы подозревали Гришку! А для верности обыск обнаружил бы у него дома одежду пропавшего малыша, блокнотик, на страничке которого была написана оставленная преступниками записка и карандашик… ну, правда, без Гришкиных драгоценных «пальчиков», но ведь это такая мелочь… И пока доблестные органы выколачивали бы из Гришки Орлова чистосердечное признание, мы с моим… «клиентом» тихо и мирно завершили бы наше дельце. И уж тогда никому не пришло бы в голову связывать похищение ребенка с именем бедного Артиста, к тому же, как всем известно, давно обретающегося в аду!

Он снова расхохотался, не спуская с меня трех холодных глаз: двух своих и третьего — черного, пистолетного.

— Ну, как вам спектакль, моя прекрасная леди?

— Скверный спектакль, Артист! Замысел грандиозный, не спорю, но воплощение слабовато, а детали и вовсе не выдерживают критики. Во-первых, они никогда не доказали бы, что меня убил Григорий, потому что он этого не делал. Во-вторых, где же те «неопровержимые улики», которыми я, по-вашему мнению, располагала? В-третьих, очевидно же, что Орлов не смог бы провернуть это дело без помощи кого-то из членов семьи, они начали бы копать, и заподозрили бы Натали, и обнаружили бы вашу старую связь, и…

— Браво, леди! Еще раз браво! Я снова и снова убеждаюсь, что я в вас не ошибся. Значит, вам это известно. Ну конечно: а как бы иначе вы вышли на меня, ведь я официально считался мертвым… Я так и думал, что за это надо благодарить мою Натали. Только здесь у вас неувязочка, леди. Вы не учли, что Натали… Вы тоже ее так называете, да? Ей идет это имя, не правда ли… Вы не учли, что Натали никогда не выдала бы своего старого друга. Нет, как женщина она давным-давно предала меня, но ведь она знала, что ее ребенок в моих руках! И она смертельно боялась, что ее любимый муженек узнает, кем и чем она была до него. Откуда мне было знать, что эта дуреха втюрится в него, когда Сема Пфайферман — Царство ему Небесное! — по моей нижайшей просьбе устроил их знакомство? Она даже сына ему родила! Она хотела освободиться от меня, видите ли… И поэтому показала бы что угодно, хоть бы даже и то, что вступила в преступный сговор со своим любовником Гришкой Орловым, ха-ха-ха… здорово, да? Гришку супруг, может, и простил бы, но меня — никогда! И неужели вы думаете, леди, что этим показаниям не поверили бы — если б, конечно, дело дошло до них? И все «неопровержимые улики» менты собрали бы за вас сами и доказали бы все, что хотели доказать. Уж будьте покойны!

В глубине души я была вынуждена признать, что подонок тысячу раз прав. Он оказался гораздо большим чудовищем, чем я предполагала. Но вслух я этого говорить не стала: не хотелось делать ему очередной комплимент. Поэтому он продолжал как ни в чем не бывало:

— Нет, леди, режиссура была превосходная, говорю это без ложной скромности! И исполнено все было бы тоже как по нотам, если б не подвел мой друг гаишник. Подумать только: от этакой малости порой рушатся такие великие замыслы! Вот и пришлось импровизировать на ходу… Впрочем, значит, так было угодно судьбе. Вы верите в судьбу, Танечка? Я очень верю! Я, например, знал, что мне не суждено поджариться в той тачке, которую поднял на воздух мой друг Батыр. Вам ведь наверняка известна эта история, правда? Хотя пришлось немного «помочь» провидению, не без этого… Может быть, и вправду мой удел — адское пламя, геенна огненная, но… Нет, нет! Умру я не так. И уж во всяком случае не тогда, когда это будет угодно Батыру или кому-то еще.

— А как вы умрете, Артист?

— О, леди… Боюсь, эта информация вам уже не пригодится. Вы и так знаете достаточно, чтобы умереть самой, ха-ха-ха! Зато я могу выступить в роли оракула и предсказать вам вашу судьбу, Танечка! Увы, ее приговор остался без изменений, лишь срок исполнения немного сдвинулся, как видите…

Он склонил голову набок, наблюдая, какое впечатление на меня произвели его слова. По-моему, остался несколько разочарован: ничего нового для себя я не услышала. Я незаметно скосила глаза на будильник, тикающий на канцелярском столе. Всего-то девять тридцать семь, святые угодники! А мне казалось, я уже целую вечность назад ворвалась в эту обитель греха… Да уж, до «часа Х» еще надо постараться дожить! Гарик раньше срока вряд ли появится, но где же этот Гришка? Неужели с Олегом Николаевичем что-то серьезное?..

Нет, ну все-таки! Что мне так знакомо в этом сероглазом негодяе, что? Его «мистификация» тут ни при чем: тогда он настолько изменил свою внешность, что я, пожалуй, его не узнала бы, если б он сам не подсказал. Нет, он мне кого-то напоминает именно этот, такой…

— Я же говорил, что вы мужественная женщина. Но рискну сделать одно предположение: ваше мужество в данный момент во многом поддерживается стрелками вот этих часов, которые неуклонно движутся по кругу… Я угадал?

— С чего вы взяли?

— Вижу, угадал. И вы наверняка думаете: «Пусть себе болтает Артист, это дешевое трепло, время работает на меня! Сейчас появится мой супермен, думаете вы, и оторвет головы всем этим нехорошим дядям, и наступит полный хеппи-энд, как в настоящем детективе…» Не правда ли?

Куда это он клонит? Я почувствовала, как мое сердце забилось, оборвалось и укатилось в тартарары, откуда его уже не вернуть никому и никогда. И я сидела совсем пустая, без сердца, без мыслей и без чувств, не ощущая ни рук, ни ног, и только один безмолвный крик гулко стучал в пустой голове: «Не может быть!!! Не может… Не может…»

Сквозь туман, застилавший глаза, я увидела, что Артист весь подался вперед и внимательно наблюдает за мной. Теперь он напоминал ученого-экспериментатора, который ввел белой мышке смертельную дозу какой-то заразы и ждет, когда же она начнет корчиться в судорогах.

— Наступает кульминация, леди! — торжественно возгласил он. — Сейчас мы с вами играем свой маленький «спектакль в спектакле». Свет на сцену! Вы, жалкая публика! Склоните головы перед величием истинной человеческой трагедии! Леди, соберите все свое мужество, оно вам сейчас понадобится. Хеппи-энд отменяется! Ваш герой не придет. Этот телефонный звонок из «Бутона»…

— Ты паршивый ублюдок!!!

Не отдавая себе отчета, я вскочила с места, совершенно уверенная, что сейчас получу пулю в лоб. Но выстрела не последовало: Артист лишь отпрыгнул к двери и поднял пистолет на уровень глаз. Он не хотел идти против судьбы, предписавшей мне быть повешенной. Зато на меня с рыком навалился Акула, про которого я совсем забыла, и чудовищным ударом в живот буквально перерубил меня пополам.

Когда надвинувшаяся на меня тьма понемногу рассеялась, я увидела, что сижу на том же самом стуле, актеры на своих местах — словом, мизансцена та же. Но во мне самой стремительно нарастает нестерпимая боль — только почему-то не в отбитом животе, а на том месте, где еще недавно было сердце…

Гриня… Нет, этого не может быть!!!

— Я понимаю, как вам сейчас тяжело, Танечка. — Подонок смотрел на меня сочувственно, улыбался с дружеским участием! — Мне самому приходилось терять близких людей. Но что поделать! Это судьба, а перед судьбой мы бессильны. Значит, его судьба была — не загнуться в следственном изоляторе, не сгнить в тюряге, а… Судьба уготовила Гришке Орлову лучшую участь, леди! Пусть вас утешит то, что его смерть была мгновенной и… яркой!

— Была?..

— Да, леди! Это случилось двадцать пять… — он взглянул на свои наручные часы, — нет, уже двадцать шесть с половиной минут назад. Моя маленькая бомбочка, в отличие от вашей, была совершенно натуральной! Прямо под сиденьем водителя… Ведь в это время ваш Гриня должен был находиться на пути сюда, верно? Я чувствовал, что сегодня мы с вами здесь встретимся, но встречаться с ним в мои планы совсем не входило! Я рассчитал время так, чтобы не было слишком рано или поздно… Хотел было предупредить вас о приближении этого «момента истины» — мы тогда с вами только начинали нашу беседу, но… но я решил, что это будет слишком тяжело для вас. Теперь-то все уже кончено, а тогда… Представить, что именно в этот миг душа покидает любимое тело и оно превращается в черный прах! Бр-р… Даже для меня это слишком сильные ощущения, Танечка!

— Спасибо… за заботу. Я тронута.

Последним усилием воли я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. Только не показать этому садисту, как мне больно. Только не корчиться в судорогах! «Ну псих…» — отчетливо выдохнул у меня за спиной Акула.

Умирающая белая мышка глядела на своего мучителя, а видела… глаза погибшего друга. Темно-карие, такие глубокие-глубокие, в обрамлении пушистых ресниц, они менялись: смотрели то печально, то насмешливо-влюбленно, то страстно… Теперь они живут только в моей памяти, и я должна вспомнить о них все. Пока еще у меня самой есть время… И я вспомнила Гринины глаза, последнее прикосновение его губ и рук сегодня утром, вспомнила все-все, что было за эту неделю… Подумать только: всего неделя! Еще каких-то семь дней назад я и не подозревала о его существовании, потом вдруг приобрела целый мир — и вот разом потеряла все…

«Этого не может быть!!!» — сопротивлялось все мое существо. Но это случилось. Мы с напарником выбрали противника себе не по зубам. И проиграли. Я вспомнила маленький розовый листочек, спрятанный у меня на груди. «Куда ты пропала, золотко? Я волнуюсь… До скорого!»

Не сметь, не показывать этому подонку то, чем он жаждет насладиться…

Главное — я даже не смогу поплакать над телом любимого… О Боже, что ты несешь, глупая баба! Над тобой-то кто поплачет?

До скорого, Гриня. Нас с тобой разлучили ненадолго…

— Кончай ты комедию, Артист, е-б-х…! — прорвало Акулу. — Решай бабу скорей, не ночевать же здесь! Прав Чайханщик: заметут нас тут, в натуре!

— Заткнись, Акула…

Но что это случилось с бесстрастным экспериментатором? Манерный облик Артиста менялся на глазах. Пистолет Стечкина плясал в его руке, тонкие губы передергивала усмешка, похожая на конвульсию, и все его аристократические, богемные черты исказились до неузнаваемости. Словно сквозь личину «человека, который старается профессионально делать свою работу», пробивался наружу сам дьявол!

— Я не сказал тебе еще кое-что, моя маленькая героиня! В той взлетевшей на воздух «Ладе» вместе с дерьмом, которое осталось от твоего возлюбленного Гришки, менты найдут обгоревшую одежду и сандалики Антоши Бутковского. К сожалению, труп малыша я им представить не могу, мне он нужен живым, но они сами его «дорисуют», не сомневайся! И на квартире у почившего героя им будет чем поживиться, это я тебе уже говорил. И окажется, что любимый друг и наперсник моего па… «подопечного», Олега Николаевича, — никакой вовсе не герой, а подонок, похититель и убийца! Ха-ха-ха… Славный финальчик для дерьмового рыцаря, не правда ли, моя прекрасная леди? Сегодня я придумал инфаркт своему «клиенту», завтра его сердечко, боюсь, откажет вовсе! Вы с Гришкой не дали мне пустить его по миру, но я сделаю лучше! Свой спектакль я доиграю до конца. Но ты этого уже не увидишь, детка…

Я во все глаза смотрела на него, злобно пританцовывающего передо мной с пистолетом в трясущейся руке. Да это же… быть того не может!

— Ты… его сын!!!

За спиной у меня прозвучал двойной возглас крайнего изумления — каждый из «парочки» выразил его на свой манер.

— Заткнись! — истерично заверещал Бутковский-средний. — Акула, веревку! Чайханщик, взять ее на прицел!

— Послушайте, вы, Чайханщик, Акула! — обратилась я через плечо к «сладкой парочке». — Меня порешить вы всегда успеете. Но пораскиньте мозгами: неужели вы не видите, что сами уже покойники? Теперь вы знаете, кто такой Артист…

Рука с автоматическим пистолетом Стечкина медленно выравнивалась на цель, которой был мой лоб… Но терять мне было уже нечего… почти, так почему не попробовать последнее средство?

— …И жить вам осталось недолго, если будете дураками. Баксов вам уже не видать как своих ушей, вы же слышали, что Артист отказался от сделки с клиентом. Он хочет теперь, чтобы все поверили, будто ребенок мертв…

— Заткнись, стерва!!!

Но я прекрасно видела, что мои слова уже посеяли смуту в двух преступных умах — трусливом и примитивном, поэтому затыкаться не собиралась:

— …На самом деле у Артиста есть другой покупатель на мальчика, но делиться с вами он не собирается!

Смута в стане врага достигла точки кипения, но было поздно. «Стечкин», сжимаемый теперь уже двумя руками, быстро переместился в направлении «сладкой парочки»:

— Назад, придурки! Стволы на пол, к моим ногам, живо!

Первым швырнул свой «ТТ», конечно, Чайханщик, затем — нехотя — примеру старшего товарища последовал Акула. Рискнуть?.. Нет, он слишком далеко от меня, не успею. К тому же против меня они уж точно выступят единым фронтом…

— Отлично, ребятки, я знал, что вы не разочаруете шефа!

Отблагодарив свои кадры волчьей улыбкой, Артист носком лощеного башмака пододвинул к себе пистолеты и наступил на оба сразу. После этого черное дуло плавно повернулось градусов на шестьдесят и опять нацелилось в меня.

Номер не прошел. Что ж, значит, придется потерять последнее, что осталось. Гриня, я иду к тебе!

— А теперь, милая леди, сначала я убью тебя. К сожалению, вынужден воспользоваться непривычным для себя способом, так что извини, если будешь долго мучиться…

— Нет, Виталий, больше ты никого не убьешь. Повернись ко мне!

Я обмерла. На пороге дежурки стоял Бутковский-старший с маленьким спортивным пистолетом в руке. На фоне распахнутой входной двери и отдаленного прожектора, освещающего майдан, его высокая фигура была прекрасной мишенью…

В конце концов, долг частного детектива — защищать интересы клиента до последнего вздоха, а я свой последний еще не испустила. В тот момент, когда сцепленные на рукоятке «стечкина» руки Артиста метнулись к двери, сама я метнулась к нему и врезала ногой по его рукам одновременно с нажатием курка. Оглушительная очередь полоснула по бетонным перекрытиям потолка, тусклая лампочка, освещавшая комнату, погасла, и в кромешной тьме, наполнившейся воплями, срикошетившие пули засвистели по всей дежурке… Рухнув на ногу Артиста, придавившую к полу пистолеты Акулы и Чайханщика, я была в полной уверенности, что список жертв Галантерейщика пополнился по крайней мере еще одним человеком.

Описанный конец света уложился в кратчайший миг. И в этот же самый миг произошло еще кое-что, а именно: в окошко без решеток, выходящее на склон холма, с ужасающим грохотом, звоном разбитого стекла и с боевым кличем влетело нечто подобное тайфуну или лавине, но, по-видимому, все же одушевленное. Всецело поглощенная схваткой отца и сына Бутковских, пытающихся завладеть «стечкиным», я успела заметить, что на пути нового бойца встал Акула, и между ними тоже завязалась кровавая битва. Ну, по крайней мере, новенький — наш человек, и то ладно!

Решив, что это подоспели органы защиты правопорядка, я промямлила что-то вроде «ну наконец-то, Гарик!» и попыталась встать на ноги, чтобы помочь Олегу Николаевичу, которого считала более уязвимым. Но не тут-то было! Падая, я подвернула левую ногу и теперь, чуть приподнявшись, вскрикнула от боли.

Трудно представить себе более глупое положение: ты сидишь в полной темноте на двух пистолетах и не можешь двинуться с места, а вокруг тебя две пары людей, дерущихся не на жизнь, а на смерть, и ты не в состоянии помочь своим!

Акула и его противник лупили друг друга молча и страшно; было слышно только, как сопровождаемые глухими стонами удары врубаются в тела. Так, здесь мне делать нечего. Только сейчас я сообразила, что почему-то не видно и не слышно моего друга Чайханщика. Честно сказать, меня это не опечалило: составить ему пару мне в данный момент не хотелось бы.

Ползком я приблизилась к двойке Бутковский-Бутковский, не забыв прихватить с собой оружие. Отец и сын катались по полу уже за пределами дежурки. Присмотревшись в темноте, я выждала момент, когда рука Артиста, все еще удерживающая пистолет, но уже за ствол, оказалась поблизости от меня, — и что есть мочи рубанула по его запястью ребром ладони. (Левая рука Виталия Бутковского, как я успела заметить, в это время пыталась сдавить горло родителя.) Так в моем распоряжении оказался еще и третий трофей — автоматический пистолет Стечкина.

Галантерейщик взвыл от боли и обиды и ослабил свой смертельный захват. Надежнее было бы, разумеется, стукнуть его по голове рукояткой одного из пистолетов, которые у меня имелись в широком ассортименте, но его голова находилась в проходе между стеллажами, и я не могла дотянуться до нее.

Видимо, осознав, что аплодисментов ему уже не сорвать и пора сматываться со сцены, Артист неожиданным отчаянным усилием выскользнул из отцовских объятий и, сделав изумительный кувырок через голову, оказался на ногах и исчез за дверью. Я даже присвистнула от удивления.

— Гимнаст, — выдохнул Бутковский-старший, — бывший… Таня, это…

— Я знаю, Олег Николаевич. Теперь это уже не важно. Он уходит…

С трудом переводя дух после трудной борьбы, мы лежали перед дверью и смотрели вслед Артисту, который быстро, как заяц, бежал по майдану к автостоянке, то исчезая в тени, то выскакивая на освещенные участки.

— Гарик, он уходит!!!

Ответа не последовало. Гарик был еще занят. Ну, в конце концов, с Акулой у него свои счеты.

На стоянке я увидела всего два автомобиля — темный и светлый. Олег Николаевич проследил за моим взглядом:

— Наверное, черная «Вольво» — его машина! Там только она и стояла. Белая — моя «Волга».

Вот наглец, он даже машину открыто поставил на стоянку! Как бы в подтверждение, до нас долетел далекий шум заводимого двигателя, и черная элегантная машина, рванув с места, описала полукруг и скрылась из виду.

Уходит…

— Олег Николаевич, давайте телефон! Я звоню Батыру…

Мне было наплевать, что Гарик может меня услышать. Оставался последний шанс.

Не говоря ни слова, мой клиент пошарил в кармане куртки, протянул мне чудом уцелевший в потасовке аппарат и… затрясся, уронив голову на руки. Он плакал…

Я набрала многоканальный контактный номер резиденции хозяина здешних мест. Ответили мне мгновенно.

— Привет от Казака! Встречайте черную «Вольво», едет от майдана к трассе…

Этот пароль придумал сам Батыр-хан в назидание своим оскандалившимся вчера «национальным гвардейцам». Но как же мне больно было произносить его сейчас!

Голос с татарским акцентом сказал, что информация принята, и тут же отключился.

— Антоша! — вскричал Олег Николаевич и, вскочив на ноги с резвостью шестнадцатилетнего мальчика, понесся по отсекам склада разыскивать сына. Я прислонилась спиной к железному стеллажу и закрыла глаза. Внутри меня по-прежнему была тоскливая пустота. Ну, вот и все. Дело о похищенном мальчике можно считать закрытым. А дальше что?…

— Фу… — Дверной проем дежурки заслонила фигура победителя Акулы. — И правда здоровый, сволочь… Кому это ты передаешь от меня приветы? И объясни наконец, золотко, какого дьявола ты все время называешь меня Гариком? Ты что — уже дала мне отставку?

— Гриня!!!

— Ну конечно, я, золотко. Чему ты удивляешься?

— Чему я удивляюсь?!

Все дальнейшее я видела словно сквозь туман. Кажется, я припала к нему и, смеясь и плача, билась об него головой, чем привела своего супермена в полное смятение. Кажется, наставила ему немало дополнительных синяков и царапин, пытаясь убедиться, что он сделан не из протоплазмы, как пришелец с того света. Он все сносил безропотно, только ловил мои руки и прижимал к своим истерзанным губам: «Ну что ты, что ты? Испугалась, золотко? Что же ты наделала, а? Зачем ты сюда полезла одна, дурища ты чертова! Золотко мое…»

Сквозь истерику моей женской сущности с трудом удалось пробиться детективному началу:

— Как там Акула, Гриша? Не оклемается?

— Исключено. Лежит тихо. Я нашел хорошую веревку… Ну, это — судьба! Быть Акуле сегодня повязанному.

— А Чайханщик?

— Этот лежит еще тише. С пулей в горле… Должно быть, рикошетом, когда этот псих пальнул в потолок. Я думал, что и тебя…

— Ой, Гришка…

Стало быть, Аллах не услышал молитву бедного «татарчонка».

Тут я вспомнила наконец о главном — и, вцепившись в напарника с новой силой, оторвала еще какой-то клок от его «доспехов».

— Но как ты приехал? С Олегом Николаевичем? На какой машине?

— На «Волге». Эх, Танюшка, там такая была канитель! Прилетаю я как идиот в первую горбольницу, в кардиологию, весь в мыле… А там — ни сном ни духом, представляешь? Нет, говорят, у нас такого пациента, не поступал. Я звоню на фирму, а Олег сам берет трубку. Ты же знаешь, он всегда допоздна на работе. Ну, тут до нас мигом дошло, в чем дело, сердце в пятки… Все, говорю, я за машиной в гараж и лечу обратно. А он мне — подожди, я с тобой, сейчас подъеду. А уж времени — девятый час! В общем, к гаражу мы с ним подскочили одновременно, открываем — мать честная! «Лады» нет, а Вовик Редькин — ну, охранник, которого Олег приставил к жене, — сидит у стенки и стонет, башка в крови, весь такой скорбный… И рассказывает нам несусветную историю. В начале восьмого Наталья говорит ему: «Пойдем прогуляемся, тут недалеко, у меня небольшое дельце, надо фотки на паспорт получить». И сходили они не куда-нибудь, а в фотоателье «Бриз», представляешь?

— Знаю, я там побывала раньше ее. Ну, дальше! — Собственно, я уже знала, что он мне расскажет дальше…

— Ну вот. Вовик-то с ней туда не заходил, болтался перед входом. Наталья там была не больше минуты, и вернулись они оттуда прямехонько домой. Только через пять минут она опять выскакивает из комнаты, сама не своя — так Вовке показалось. «Володя, — говорит, — мне тут срочно надо к подружке, но ты со мной не ходи, пожалуй, я возьму машину». Ну, Вовик, естественно, ни в какую, у него строгий приказ! «Ладно, — говорит Натали, — поехали со мной». Спустились они в гараж, и там она его — представляешь? — шарахнула монтировкой! Кто ж мог ожидать такое?! Когда очухался — ни Натали, ни «Лады», и гараж заперт. Ну а тут вскоре и мы с Олегом Николаевичем подоспели. Олег взбесился, даже верить не хотел ни в какую. Потом решил, что это у нее стресс, и она, может быть, вправду поехала куда-нибудь — развеяться. А тут еще, пока я «Волгу» проверил, то да се, опять время…

— Ой, Гриня… А когда вы ехали сюда — ничего такого на дороге…

— Да в том-то и дело! Машина горела на обочине, недалеко от поворота на «Сокол». Ужас! Народу набежало, мы еле пробились. Но откуда ты… Е-мое!!! — Он тоже все понял. — Наташка?..

— Да, Гриня. Получилось так, что она спасла вас с Олегом Николаевичем. Этот подарочек Артист приготовил для тебя.

— Господи… Как теперь ему сказать?..

Потрясенные, мы с моим воскресшим героем сидели обнявшись перед распахнутой дверью склада. В этой позе нас и застал настоящий Гарик Папазян. Он бесшумно возник в дверном проеме и был искренне возмущен увиденным:

— Ну, братья-разбойнички! Нашли место и время!

— А ты поспел как раз вовремя, чтобы собрать трупы своих друзей с продырявленными красивыми шкурами, которыми усыпан весь склад! — ответила я.

— Ну, по крайней мере, два «трупа», которые я вижу в данный момент, в моей помощи не нуждаются! Есть еще? — поинтересовался Гарик.

— Имеются. Чайханщика подстрелил Артист, а Акула — труп только наполовину…

— Мне совесть не позволила лишить тебя этого удовольствия, старик! — вставил Орлов.

— Спасибо, с меня причитается. А Артиста упустили, конечно?

— Конечно! Мы только жалкие любители, где уж нам… Надеюсь, правда, что далеко он не ушел. Скажи, среди горящих на дороге тачек нет ли, случайно, черной «Вольво»?

— Насколько я мог судить, одна из них недавно и в самом деле была черной «Вольво». Артист?.. Но как?!

— Думаю, его опять загасил Батыр. Вернее, наоборот… Зажег. Они тут весь вечер только об этом и толковали.

Гарик выругался по-армянски — длинно и с душою…

— Братцы, мне правда очень стыдно, что я не успел к вам, — признался он, немного успокоившись. — Но что было делать? Едем — на дороге сплошные происшествия, и ни патрульных, ни ГАИ… И все это, по закону подлости, валится на нас с ребятами. Пришлось даже оставить там своих мужиков. Да, а с малышом-то все в порядке? И где, Татьяна, твой клиент Бутковский? Боюсь, у меня плохие новости: эта машина там, у «Сокола»… это ведь его «Лада»! Я уж боялся, Гришка, что это ты там…

— В машине была моя жена.

За спиной у нас стоял Олег Николаевич с Антошкой на руках, и он все слышал…

И вот тут мы увидели, как Бутковский начал медленно оседать, хватая ртом воздух. Гришка еле успел подхватить его и Антошу, завернутого в какую-то грязную простыню, а Гарик — меня, потому что я тоже вскочила, совершенно позабыв о своей ноге…

Помню еще, как Гришка прорычал: «Старик, позаботься о Татьяне! Если что — до капитана не доживешь!» И нежно притянул меня к себе: «Золотко, я должен ехать. Этот наглый тип отвезет тебя в город, будь с ним начеку!». «С превеликим удовольствием…» — промурлыкал у меня за спиной «этот наглый тип».

Помню, что после отъезда Григория с Бутковскими Гарик первым делом вполне профессионально поставил меня на ноги. Не исключаю, что «вторым делом» Кобелянчик попытался бы зализывать мои воображаемые раны, но тут подоспели его друзья — Миша и Саша. Убедившись, что снова могу ходить, я хотела было улизнуть, но Гарик и слушать не стал: он изрек, что обещал супермену обо мне позаботиться и поэтому доставит меня «до самой постельки». Не знаю, что там подумали Миша с Сашей, мне было на это наплевать. На прощание Папазян ласково потрепал по щеке Акулу, который уже сменил Гришкину веревку на наручники:

— До скорого, Акульчик-джан!

— Я ж говорил: надо было «замочить» тебя, суку… — процедил тот.

— Ну, теперь поздно сокрушаться, ара! — философски ответствовал Гарик.

Помню, как к моей машине, одиноко скучающей на берегу, мы шли теперь не таясь — по самой середине ярко освещенного майдана. Всю дорогу до города Гарик развлекал меня армянскими анекдотами. Только вблизи поворота на «Сокол» стал серьезным и сказал: «Лучше отвернись…»

Я не стала отворачиваться и проводила взглядом обугленные останки красавицы «Лады», которые уже едва дымились. Вряд ли там можно будет найти «обгоревшую одежду и сандалики Антоши Бутковского»… У дороги еще стояли несколько машин — милиция и ГАИ, ходили какие-то люди, но труповозки уже не было. Значит, и трупа тоже.

Мимо расстрелянной батыровцами «Вольво» мы не проезжали: Артист не дотянул даже до трассы, его перехватили совсем недалеко от майдана. Быстро сработали ребятки, ничего не скажешь…

— Товарищ старлей, — обратилась я к своему водителю, — хочу тебя просить как друга… Как бы это… ну, словом, поменьше шума вокруг этого дела? Кроме Акулы и нас никто не знает о мальчике…

Гарик снисходительно взглянул на меня:

— Опять ты учишь профессионала, Таня-джан! Я же, кажется, обещал быть другом. Поэтому и как мент сделаю все, что смогу.

— Ты умница, Гарик!

— И, заметь, приятный мужчина. С тебя причитается…

Он, как и обещал, доставил меня до самой квартиры и даже настоял на осмотре помещения, дабы убедиться, что призрак Галантерейщика не притаился где-нибудь в темном углу. Призрака не было, и Гарик повернулся ко мне:

— Ну, дорогая, заодно могу сделать тебе горячую ванну и уложить в кроватку. Приказывай!

— Да пошел ты, ара!

— Иду, иду. Я же хочу хоть немножко побыть еще и капитаном.

Все-таки сорвав с моих губ прощальный дружеский поцелуй, он поскакал вниз по лестнице, насвистывая своего любимого «тореадора»…

Дальше не помню совсем ничего. До самого момента, когда уже при свете дня меня разбудило ощущение, приятней которого я не знаю: мой милый был рядом со мной и нас ничто не разъединяло. Вспомнив свой вчерашний кошмар, я опять дала волю рукам; но то, что они находили, было слишком реальным, живым и горячим, чтобы беспокоиться из-за каких-то глупых снов…

— Прекрати, хулиганка…

— Гриня… Который час?

— Восемь. А тебе это зачем?

— Просто… Не могу поверить, что никуда не надо бежать. Как там Олег?

— Инфаркт. Но могло быть хуже. Врачи говорят, опасности для жизни нет.

Проклятый сероглазый дьявол: накаркал все-таки!

— А Антошка?

— Тоже в больнице. Слабенький, конечно, нужна реабилитация, но в общем — порядок.

— А тебе нужна? Реабилитация?..

— Мне-то? Ну, поспать минут шестьсот не мешало бы, но учитывая опасность, исходящую от крокодилов…

— Иди ко мне!

— А к кому я пришел?..

…Когда мы с напарником прошли полный курс реабилитации, суббота уже клонилась к вечеру. Мы собирались проведать отца и сына Бутковских, а потом устроить себе ужин при свечах на две персоны — конечно, с шампанским и ананасами. Пока Гриня плескался в ванной, я решила попытать судьбу насчет ближайшего будущего.

Ничто не предвещало беды, и вдруг…

25+3+17. «Смотрите не лишитесь того, что недавно приобрели».

Что? Опять — лишаться?! Нет, я этого не вынесу…

И тут мой взгляд упал на перекидной календарь: пятница, 13 июня. На календаре был вчерашний день! Так вот в чем дело: я не перевернула листок, как бы не закрыла в своей памяти события этой чертовой пятницы, и судьба выбросила мне ее черные символы! Это мое вчерашнее несостоявшееся гадание…

Ну уж дудки! Больше я не собираюсь никого терять! Я протянула руку и, трижды плюнув через левое плечо, перевернула листок. Все! Чур меня!

А ну-ка попробуем еще разок… Ага, вот это мне нравится гораздо больше!

35+11+22. «Непредвиденные, но весьма благоприятные перемены…» Немного туманно, но раз «благоприятные» — опасаться нечего.

Через час, усаживаясь в свою машину, я обнаружила первую благоприятную перемену. Могу поклясться, она произошла уже после того, как мы с Гариком ночью вернулись в город. Из-под сиденья я вытащила маленький черный «дипломат», в котором обнаружились 50 тысяч долларов и видеокассета. «Крестный ата» держал свое слово!

Вообще-то в «дипломате» вполне могла оказаться и бомба, но это пришло мне в голову только после того, как я его открыла. Впрочем, бомбу-то уж никак не отнесешь к «благоприятным переменам»!

Пришлось вернуться домой: с таким багажом не очень вольготно путешествовать по больницам и супермаркетам. Но главной причиной была, конечно, кассета, возбудившая наше любопытство.

Я вставила ее в щель «видика» и… невольно прижалась к супермену. Это была записанная на пленку сцена расстрела машины Артиста.

Зрелище, которое заняло всего три минуты экранного времени, потрясло каким-то мистическим ужасом, роковой неотвратимостью возмездия. Это было даже не убийство — исполнение приговора. Вот черная роскошная машина мчится по темной пустой дороге навстречу камере, снимающей откуда-то сбоку… Вот из тьмы — кажется, со всех сторон! — вырываются столбы сплошного огня, скрещиваются на автомобиле, в одно мгновение обвивают его… Всего долю секунды в ярком свете отчетливо видно бледное лицо человека, сидящего за рулем, — но зрители успевают его различить… Вот уже не машина, а огромный факел становится вертикально на передний бампер, падает на крышу, потом, перевернувшись еще пять или шесть раз, скатывается с дороги далеко на обочину, в поле… И наконец — взрыв! Громадный язык адского пламени взлетает высоко-высоко в чернильное небо… И еще минуту или полторы на экране безмолвно пылает погребальный костер, и на землю сыплется дождь огненных обломков и сверкающих искр.

— Господи, расстреляли из огнеметов! — прошептал мой напарник.

В его широко раскрытых глазах плясали отсветы огня, пожиравшего того, кто приготовил такой же костер для него, моего Гришки Орлова…

Вот и все. Финита ля комедия! Артист сыграл свою последнюю роль.

Может, ты, Галантерейщик, и был гением злодейства, но оракулом оказался никудышным. Вот он, финал твоего спектакля… Занавес!

Экран погас. Орлов первым обрел дар речи:

— Что, твой Батыр совсем из ума выжил? Дать нам в руки такую улику… Или надо ожидать, что и с нами случится то же самое?

— В принципе не исключено. Но зачем бы ему тогда отваливать столько деньжищ?

Ответом нам был острый запах какой-то химии, исходящий от видеомагнитофона. Переглянувшись, мы бросились к нему и вытряхнули на пол дымящуюся кассету. Из нее посыпался серый прах: пленки больше не было… Она самоуничтожилась!

— Фантастика! — в один голос сказали мы с Григорием Васильевичем. Однако не такой уж он кондовый консерватор, этот кушумский «хан» Батыр…

Впечатления этого видеопросмотра не испортили нам ни планов, ни аппетита, и субботний ужин (плавно перешедший в воскресный завтрак) прошел в теплой и дружественной обстановке. И тут я дождалась второй благоприятной перемены.

— Слушай, золотко, — вспомнил Гриня, — а у меня ведь со вторника начинается сессия! За делами как-то недосуг было тебе сказать. Как ты смотришь на то, чтобы махнуть со мной в столицу? Если, конечно, не боишься общества скучного провинциального студента, корпящего над учебниками. Правда, на «Президент-отель» у меня бабок не хватит, но хорошенькую уютную квартирку на Кутузовском я тебе обещаю. Идет?

— Ах ты жмот! Это с двадцатью пятью тысячами баксов у тебя нет бабок на отель?!

— Знаешь что… — Он прищурился и даже поставил бокал. — Ты как хочешь, а мне грязных мафиозных денег не надо!

Вот чертов донкихот! А еще туда же — в бизнес метит… Но вслух я произнесла другое:

— Во-первых, нам их заплатили за святое дело, а какая разница — кто? Во-вторых, ты берешь их не у мафии, а у меня, значит, эти деньги уже «отмыты» и ваше благородие могут их тратить с чистой совестью. Так как?

— Ладно, уговорила. Только с условием: на тебя же их и потрачу!

— А это сколько угодно!

— Значит, решено — насчет Москвы? За Олега я теперь спокоен: завтра приезжает его сестра из Киева. С похоронами вроде бы тоже все улажено… Но в отелях все равно жить не будешь: я хочу быть только вдвоем и без всей этой мишуры!

— Ну, не знаю, не знаю… Со скучным провинциальным студентом, да еще и на скучной квартире…

— Зато по ночам обещаю веселую жизнь!

— Ну, так бы сразу и сказал! Когда едем?

— В понедельник, золотко. У тебя уйма времени, чтобы собраться. Кстати, насчет веселой жизни: не желаешь ли завтра прогуляться на сабантуй? Классное зрелище!

— Нет! Хватит с меня татарского колорита! Куда угодно, хоть в деревню Простоквашино, но в этом Кушуме ноги моей больше не будет!

— Ладно-ладно, пошутил… Пойду принесу лед.

Я взглянула в большое зеркало на свою самодовольную женскую сущность. И показала ей язык:

— А ведь я же предупреждала: только не влюбись!..

Эпилог Два месяца спустя

Мне не пришлось сожалеть о своих «московских каникулах». Конечно, разгар жаркого лета — не лучшее время для отдыха в Первопрестольной, и я, пожалуй, предпочла бы для отпуска что-нибудь более экзотическое и менее отечественное. Но Григорий Васильевич Орлов оказался убежденным патриотом своей родины, и о том, чтобы в ближайшее время вытащить его куда-нибудь подальше ближнего зарубежья, не могло быть и речи. И уж тем более не могло быть речи о том, чтобы поехать куда-то без него.

В уютной двухъярусной квартирке — правда, не на Кутузовском, а на Калининском проспекте — имелись кондиционеры, бассейн, который назывался тут ванной, и точно такая же широченная кровать с губковым матрацем, как на даче Бутковского. Так что у меня крайне редко возникало желание поискать веселой ночной жизни где-то за пределами этой квартиры. Тем более что Гриня был чертовски занят в своей академии, и мы только ночью и бывали вместе. А в том, чтобы иногда стирать своему супермену рубашки и варить для разнообразия щи, я неожиданно для себя даже нашла удовольствие. Плохо, когда это превращается в обязанность, в ежедневную каторгу.

Должно быть, поэтому я не торопила особенно еще одну — и главную — «благоприятную перемену» в своей жизни. Но чувствовала, что такой махровый собственник, как Гриня, очень скоро поставит вопрос ребром.

А впрочем… Пусть ставит, пожалуй! Этот парень не переставал меня удивлять и восхищать, и каждый день рядом с ним был — как первый. С этим человеком я чувствовала себя будто юная принцесса. Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская, встретившая свою большую любовь, которую звали так же — Григорий Орлов. Только тот в своем восемнадцатом веке был блестящим графом и императорским гвардейцем, а мой — казак и «аристократ духа», и время сейчас другое — вот и вся разница. Да и я, конечно, не будущая великая императрица — но оно и к лучшему! Никакие условности и ранжиры не предопределяют нашу жизнь, все зависит только от нас. И если я очень захочу быть с ним до конца дней своих — может, и соглашусь отдать свою свободу в обмен на счастье каждый день стирать ему рубашки и варить щи. Женская сущность уж точно не будет возражать, это я уже поняла. А вот детективная… Ну, с нею мы тоже как-нибудь договоримся.

Пару раз за это время мы прилетали на выходные в Тарасов — навестить Олега Николаевича и Антошку, которые быстро шли на поправку. Впрочем, с таким здоровьем и такими средствами, какими располагал Бутковский-старший, не оправиться от первого инфаркта было бы просто верхом глупости. Слава Богу, «машину разорения», которую он запустил, чтобы собрать наличность для выкупа, удалось остановить, когда она еще не сотворила необратимых разрушений. И даже в отсутствие самого Олега Николаевича, которое не должно было продлиться долго, и Семы Пфайфермана (который так и не «отлежался» после своей мнимой болезни) прекрасно отлаженный механизм «Бутона» действовал без сбоев, хотя и с большой нагрузкой на все колесики и винтики.

Олег Николаевич казался бодрым, шутил, много думал о работе, строил планы (хотя врачи отчаянно боролись за полный покой пациента). Но его красивая голова стала почти седой, а в глубине серых глаз печаль поселилась теперь уже, наверное, навсегда. И выглядел он сейчас именно на свои пятьдесят семь. Так что из счастливого моложавого папы он превратился в «дедушку» своего собственного сына. Это было очень грустно.

Гарик Папазян как мент оказался на высоте так же, как друг. Не знаю, что они там сделали с Акулой (да мне это совсем и неинтересно), но в его показаниях не фигурировали ни Олег Бутковский, ни его жена, ни Казак, ни девка-сыщик. И даже не упоминался похищенный мальчик, которого он целую неделю сторожил на кушумском складе. Акула (кстати, он оказался весьма опасным рецидивистом, «гастролером» аж из Якутии) показал только, что он сам и его «коллеги» Чайханщик и Визирь под руководством Артиста готовили ограбление какого-то банка, но этим планам помешала вспыхнувшая между ними ссора из-за доли, в результате чего Галантерейщик убрал Визиря и Чайханщика, а его, Акулу, просто не успел: самому прищемили хвост. Акула же и опознал труп Артиста, хотя одному Богу известно, как это можно было сделать. Судя по кадрам, которые видели мы с Гришей, там мало что осталось от машины, не то что от человека… Но о том, что ему известна тайна этого «вдохновенного убийцы», Акула, разумеется, даже не пикнул. Повторяю: ни единого намека на «дело о похищенном мальчике», которым мы с напарником занимались целую неделю и которое едва не стоило нам жизни, следствие не получило. Правда, Григория, а потом, после выздоровления, и Олега Николаевича вызывали в прокуратуру по другому делу — об убийстве Натали Бутковской. Следствие доподлинно установило, что в машину была подложена бомба, а стало быть, так просто отправить папку в архив уже не могли. И Грише с его шефом пришлось дать объяснения по поводу давних «взаимоотношений» Артиста с фирмой «Бутон». Следствие с готовностью приняло версию о том, что Галантерейщик из мести пытался ликвидировать либо Бутковского, либо Орлова, либо обоих сразу, а Наталия Бутковская погибла по нелепой случайности. Собственно, версия эта была чистой правдой, вернее — чистой полуправдой. Ну и, конечно, ни тот ни другой ничего не ведали о личности опаснейшего преступника по кличке Артист.

С тех пор я часто думаю: если бы следователи могли предполагать, сколько фактов от них было скрыто в связи с делом этого негодяя, то не поздоровилось бы всем действующим лицам этой истории. Я бы скорее всего лишилась своей лицензии, а старший лейтенант милиции Гарик Хачатурович Папазян — своих погон. Но это был именно тот случай, когда раскрытие этих фактов уже никому не помогло бы, а наоборот — добавило страданий хорошему человеку, который и без того хлебнул их через край. И все «лжесвидетели» это прекрасно понимали.

После ареста Акулы Папазянчик развил бурную деятельность. Во-первых, он не простил Батыру, что тот во второй раз лишил его законной добычи — горла Артиста, которое Гарик мечтал перегрызть лично. В отместку он — под разными предлогами — лишил кушумского «хана» доброй половины его «национальных гвардейцев», в том числе начальника личной охраны Фахри, хорошо знакомого нам с Григорием. И я уже втайне начинаю опасаться, как бы Батыр-хан не предложил вакантное местечко своему «другу и сыну» Казаку: отказаться от этой «чести» будет трудновато… Впрочем, Гарик клянется и божится, что «старому лису Батыру скоро отрежут облезлый хвост». Что именно он имеет в виду — одному Богу известно. Во-вторых, при самом непосредственном участии Папазяна были разоблачены сержант и лейтенант ГАИ — давний «прихват» Артиста.

Забегая вперед, скажу, что вскоре Папазянчику присвоили-таки долгожданного капитана. По этому поводу он устроил грандиозную гулянку, где, против своего обыкновения, напился и чуть не подрался с Орловым. Но это уже другая история…

Итак, нам удалось увести следствие в сторону. (Представляете, чем приходится иногда гордиться частному детективу!) Впрочем, обманывать пришлось не только официальные органы.

В день похорон Натали (на которых ее муж, конечно, не присутствовал) у меня была возможность убедиться в том, что злополучного желтого конверта, который стал причиной ее гибели (и чудесного спасения моего друга и моего клиента) в квартире на Староказачьей улице нет. Возможно, Натали успела его уничтожить. Но скорее всего она прихватила его с собой, когда, прочитав издевательскую надпись на снимке, бросилась в Кушум в порыве отчаяния и в безумной надежде… на что? Что этот профессиональный злодей сжалится над ней и вернет ей сына, своего маленького брата, и отстанет от их семьи? Бедная запутавшаяся дурочка, уж лучше б с самого начала рассказала все мужу…

Во всяком случае, конверт с компроматом, которым негодяй шантажировал свою бывшую любовницу, исчез. И мы надеялись, что исчез навсегда. Олег Николаевич не мог его видеть: ведь он так и не заходил домой перед тем, как загремел в больницу.

И я решила: пусть он и не знает! Ничего. Ни того, чем зарабатывала на жизнь Натали до тех пор, как стала его женой. Ни того, что она была подругой его сына-преступника и что даже ее знакомство с ним, Олегом Бутковским, было частью дьявольского плана. Ни — тем более! — того, что она была сообщницей Артиста в похищении. Антоша совсем не помнил, кто и как его увел из поликлиники: шок, а может, и наркотики сделали свое дело. Гриша и Гарик поддержали меня целиком и полностью и никогда не проболтаются. А все остальные свидетели мертвы…

Я придумала правдоподобное объяснение каждой сомнительной детали — на случай, если мой клиент начнет задавать вопросы. В конце концов, заплатив мне приличный гонорар, он имел право знать подробности. Но он вопросов не задавал. Не думаю, чтобы Олег Николаевич о чем-то догадался, просто ему было слишком тяжело, он хотел все это забыть. Но ему предстояло еще одно испытание: объяснить поправляющемуся сыну, куда «ушла» его мама и как теперь жить без нее.

Марь-Тарасовна, похоронив дочь, решила перебраться к старшему сыну в деревню, хотя зять ее из дома не гнал. Она тоже сильно сдала. После похорон она отозвала меня в сторонку и, рыдая, запоздало исповедалась.

Она рассказала, что, еще учась в школе и отдыхая в пионерском лагере в Евпатории, Наташа познакомилась с уголовником, который буквально околдовал ее и сломал девочке жизнь. Разумеется, о том, что он уголовник, сама Натали узнала не сразу. Вернувшись с юга, она не скрывала бурного романа с молодым артистом по имени Виталий и даже продемонстрировала снимок влюбленной пары на фоне пальм и моря. (Значит, у Натали, как и следовало предполагать, был свой экземпляр.) Конечно, домашние были в шоке, но поделать ничего не могли: Наташа удирала из дома и уезжала на свидания к своему милому — в Тарасов и еще Бог знает куда… А когда девчонка разобралась, в чем дело, было уже поздно. К тому же чары злодея не ослабевали.

Марь-Тарасовна знала, что именно этот тип перетащил Наташу в город, помог устроиться там и всячески опекал до самого замужества. Правда, о характере этой опеки мать не имела никакого представления, и еще меньше — о том, кем приходился Артист «прекраснейшему человеку» Олегу Николаевичу Бутковскому. (Правда, этой клички Марь-Тарасовна не слышала никогда, она вообще не знала ничего, кроме того, что подонка звали Виталием и что он выдавал себя за артиста.) Она «так радовалась» удачному браку дочери и в особенности тому, что девочке удалось избавиться от «того негодяя». Перед свадьбой Натали поклялась матери, что с прошлым покончено, и в свою очередь взяла с нее клятву, что она ничего не расскажет Олегу.

И вдруг в ту самую ужасную пятницу, когда похитили Антошу, Марь-Тарасовна, возвращаясь домой из своего утреннего вояжа по аптекам, увидела Артиста выходящим из их собственного подъезда! Сама она разговаривала во дворе с соседкой и стояла так, что Галантерейщик ее видеть не мог, если б даже и знал в лицо, допустим, по фотографии. Они никогда не встречались, но Марь-Тарасовна сразу узнала его по тому старому снимку из Евпатории, несмотря на другой цвет волос и прошедшие годы. Впрочем, я и сама могла бы подтвердить, что Виталий Бутковский мало изменился.

Вот даже как: он не постеснялся заявиться в дом отца! Но зачем? Чтобы лично «подбодрить» Натали, дать ей последние «ценные указания»? Теперь мы этого никогда не узнаем…

— Наташе я ничего не сказала. Испугалась очень. А когда Антоша пропал — и подавно! Неспроста он приходил, этот… Так казню себя, что не рассказала все Олегу Николаевичу и вам, Танечка! Может, Наташа была бы жива… — Марь-Тарасовна снова безутешно заплакала, тряся своей поблекшей рыжей головой.

Я ответила ей (не совсем искренне), что от нее ничего не зависело и пусть она успокоится на этот счет. И во всяком случае, теперь уж точно не надо ничего рассказывать Олегу Николаевичу. Она обещала мне это.

В общем, жизнь постепенно входила в нормальное русло. Артист-Галантерейщик отправился в ад, из которого он, надеюсь, никогда не восстанет. Жертв его похоронили и оплакали. Тяжелое развеялось, страшное забылось. А живые, согласно закону мудрой природы, думали о живом.

В конце июля мы с Орловым, блестяще сдав сессию (только с одной четверкой!), вернулись домой. Я тоже чувствовала себя теперь крупным специалистом в области маркетинга и менеджмента. Григорий знал уже, что водилой ему больше не быть: в отделе маркетинга освободилось место менеджера, и шеф сказал, что больше не нуждается в его шоферских услугах. Так что Грине предстояло начать стремительное восхождение к управленческим вершинам. А в том, что оно будет стремительным, не сомневались ни я, ни Олег Николаевич. Я даже шутила: вот лопнет мой детективный бизнес — пойду, мол, к тебе в младшие партнеры…

Генеральный директор «Бутона» к этому времени уже выписался из больницы и теперь продолжал лечение и отдых в кардиологическом санатории «Ущелье». Прекрасный санаторий и прекрасный район — самый чистый и зеленый в нашем городе, не блещущем, увы, экологическим состоянием. В этом же районе, совсем недалеко, находится и Гришкина крошечная холостяцкая квартирка. Так что с Бутковским они видятся теперь каждый день подолгу, чему оба очень рады. Гришка чувствует себя немного не в своей тарелке из-за того, что в самое трудное время не был рядом с другом, и теперь наверстывает упущенное. Мне тоже нужно разобраться со своими делами, которых накопилось — будь здоров, и я к нему не в претензии.

Сестра Олега Николаевича — этакая киевская «тетя Соня» — оказалась особой весьма оборотистой и практичной. Поставив брата и племянника на ноги, она перед отъездом домой нашла им няню-домоправительницу — женщину чуть-чуть за сорок, миловидную, доброжелательную и компетентную. Во всяком случае, Орлову она понравилась, а это о многом говорит. Гриня сразу решил, что сделано все было «с дальним прицелом», и воспрянул духом:

— Вот и хорошо, может, Олег не будет закисать. Он же еще мужик что надо, да и Антошке мать нужна. По-моему, она с ними обоими прекрасно ладит. И Олег все время: «Наша Ирочка, наша Ирочка…»

— Ты сам-то с ней не собираешься поладить? Смотри у меня!

— Ну, золотко, она же старше меня! Чего-чего, а эдипова комплекса у меня никогда не было.

Вот скажите мне: многие ли водилы знают, что такое эдипов комплекс?

12 августа — ровно через два месяца после той «чертовой пятницы» — мы с Григорием навестили Олега Николаевича вдвоем. Дело было под вечер, и Ирина с Антошкой, которые бывали у папы каждый день, распрощались и оставили нас одних. Няня-домоправительница и в самом деле оказалась милой дамой, и они с Олегом явно симпатизировали друг другу. Но глаза его по-прежнему оставались печальными.

Мы втроем гуляли по живописной тропинке вокруг зеленого холма, с которого открывался чудесный вид на наш город, сверкающую Волгу и голубые дали Левобережья. Денек был славный, природа тоже, и причин для плохого настроения вроде бы никаких. Бутковский был искренне рад нас видеть, и тем для разговора накопилось сколько угодно, но… что-то его угнетало. Он часто замолкал на полуслове и уходил в себя.

Остановившись у парапета смотровой площадки, Олег Николаевич долго смотрел вдаль невидящими глазами. Мы с Гришей стояли рядом. Внезапно он глухо сказал:

— Сегодня день его рождения…

Мы сразу поняли, о ком он говорит. Хотя за эти два месяца Бутковский ни единым словом не упомянул о своем старшем сыне.

Гриня положил руку ему на плечо:

— Расскажи, Олег. Надо выговориться.

Впервые Орлов при посторонних обратился к патрону так фамильярно, хотя наедине давно говорил ему «ты». Но это получилось непроизвольно, да и меня вряд ли можно было теперь считать посторонней.

И он заговорил. Боль, копившаяся в этом сильном человеке двадцать лет, наконец прорвала плотину.

Это была история о том, как в самого обыкновенного еврейского мальчика (вернее, наполовину еврейского — Олег пошел против своей семьи и женился на русской) вселился бес. Это был сюжет для трагедии. Которая в конце концов и разыгралась…

До тринадцати лет Виталька рос нормальным мальчишкой. Был в меру хулиганистым, но выше средней мерки — способным и деятельным. На отличника в школе не тянул из-за своего непоседливого характера и взрывного темперамента, но и скатиться ниже четверок ему не позволяло бешеное самолюбие. Серьезно занимался гимнастикой, хотя физическими данными не блистал, и буквально бредил драмкружком в районном Доме пионеров: вот в этой области у него признавали явный талант. В любой компании быстро становился лидером. Несмотря на ловкость, развитую тренировками, у него было мало шансов выйти первым в серьезной драке, но до драк дело доходило редко: перед Виталькой Бутковским почему-то пасовали самые отпетые хулиганы.

Словом, родители не знали с ним особых хлопот: все свои детские проблемы мальчишка привык решать самостоятельно. А главное — у парня были прекрасные отношения с отцом. Ну просто замечательные! Олегу казалось, что сын пошел в него — во всем…

И вдруг… Мальчишка изменился в одночасье. Нет, учебу не забросил, и спорт с театром тоже: самолюбие-то в нем осталось, и даже возросло многократно. Но родителей, учителей, вообще взрослых — перестал воспринимать вовсе. Стал хамовитым, циничным, его живой ум изощрялся теперь в изобретении всевозможных пакостей.

Пошли нехорошие компании, правонарушения — мелкие и покрупнее, приводы в милицию. Однажды его с дружками даже поймали на наркотиках: в те времена в школах это было событием из ряда вон! Все знали, что вдохновитель и организатор этих художеств — Виталька Бутковский, но… «истинному герою» всегда удавалось оставаться в тени. Несколько его дружков загремели в колонию, а он — окончил школу с вполне приличным аттестатом и с ходу поступил в экономический институт (почему-то стать актером даже не порывался). Доучился до четвертого курса, оставаясь звездой вузовской самодеятельности. Пока, наконец, все-таки не влип по-крупному — все с той же наркотой, которую продавал своим друзьям и подружкам. Олегу Николаевичу, а он тогда уже занимал видный пост, удалось замять дело, но из института его сынок все же вылетел.

В тот день Виталий пришел домой, собрал свои вещички, встал в одну из своих театральных поз и произнес примерно такой монолог: «Дорогие родители, спасибо за отчий кров и за хлеб-соль — правда, я уже давно не ем вашего — и разрешите откланяться! Намерен отныне жить отдельно. И давайте для нашего взаимного удобства считать, что у вас нет сына, а у меня родителей. Больше вы меня не увидите, но услышать обо мне вам еще придется!»

И ушел. Навсегда. Насчет «хлеба-соли» — тут он был абсолютно прав: с самого совершеннолетия не брал у отца ни копейки, хотя всегда роскошно одевался и вообще вел богемный образ жизни. Так что отказаться еще и от отчего крова было чистой формальностью.

Конечно, отец пытался его искать — в основном из-за матери, но безрезультатно. Бывшие приятели и подружки тоже ничего о нем не знали, и даже милиция не смогла помочь. Друзья семьи постепенно перестали спрашивать Бутковских о сыне, чтобы не бередить рану. Виталий как в воду канул! Будто умер, сгинул…

Так оно и было. Виталий Бутковский умер. Родился Артист.

Родители и в самом деле больше его не увидели. Но очень долго о нем ничего и не слышали. До самого того момента, когда — уже в «бутоновские» времена — Сема Пфайферман как-то в приватной беседе сказал: «Мужайся, Олег…» — и поведал, что, по имеющимся у него сведениям, Виталий стал крупной фигурой в уголовном мире.

— Я ответил, что ничего не хочу об этом знать: у меня больше нет сына. Супруге, конечно, не сказал ни слова, но я уверен, что именно Виталий свел ее в могилу так рано… Через год после этого разговора ее не стало. Он не явился даже на похороны. Но среди венков был один, роскошный, с надписью: «Милой мамочке». И все… Наверное, хотел, чтобы люди подумали, будто венок от меня, ведь это я ее так называл. Конечно, это он прислал… А еще через полтора года я встретил Наташу. Я даже не сказал ей, что у меня есть сын. Зачем?..

И вот три года назад блудный сын предстал перед отцом с полномочиями посланца мафиозной структуры, предлагающей Олегу Бутковскому «взаимовыгодное сотрудничество»… Все остальное мы уже знаем.

Артист сдержал свое слово: семья о нем услышала, да еще как!

— Ты понимаешь, Гриша, почему я ничего не сказал тебе тогда: стыдно было… Ведь он твой ровесник. Сегодня ему исполнилось бы тридцать три. Возраст Христа… А он стал сущим дьяволом! И вам, Таня, не сказал, потому что считал его мертвым. Только от вас узнал правду — тогда, накануне… Простите меня, вы оба!

Он взял нас за руки, и я дружеским пожатием дала ему понять, что все в порядке. Гриня обнял его за плечи и молча прижался к нему лбом, всем своим видом говоря: «Я твой сын, батя!» Я не очень люблю такие душещипательные сцены, но это было очень трогательно…

Наконец Олег Николаевич легонько оттолкнул от себя Гришку — хватит, мол, телячьих нежностей, сынок, — и как бы невзначай соединил наши руки на каменном парапете. Это как же понимать? Благословляет, что ли?..

— Я только одного не могу взять в толк… — Олег Николаевич все так же смотрел вдаль — в даль прожитых лет. — В чем была моя вина? Где я оступился? Да, я не был идеальным мужем, это признаю… вы понимаете, о чем я. Но отцом! Отцом я старался быть таким, чтобы парню не было стыдно за меня. И не делал ничего недостойного мужчины. Так что же случилось? За что мне эта Божья кара?..

Я тоже смотрела вдаль, держа за руку своего супермена и героя, и думала: в самом деле — за что?

Content

Марина Серова
Визит из преисподней

Пролог Двадцать лет назад

Глава 1 Ночное знакомство

Глава 2 Судьба стучится в двери

Глава 3 Заявление главного подозреваемого, или у меня появляется напарник

Глава 4 Семейный ужин с сюрпризом

Глава 5 «Иксы» и «игреки»

Глава 6 Полосатый понедельник

Глава 7 За «серой кошкой»

Глава 8 В логове кушумского «Хана»

Глава 9 Тайное становится явным

Глава 10 Последняя роль

Эпилог Два месяца спустя