Марина Серова

Вперед и с песней

Глава 1 СПЛОШНАЯ ЗАРАЗА

Когда я училась в школе, то из всех школьных предметов почему-то особенно ненавидела химию. Ну просто терпеть не могла эти уроки!

То ли потому, что наша химичка от многих учителей отличалась особой зловредностью и требовала, чтобы мы знали назубок все основные химические формулы. То ли из-за того, что сами формулы соединений были слишком длинными и нудными — не знаю, врать не буду. Даже опыты со взрывами и окраской веществ в разные цвета, которые в другое время наверняка приводили бы меня в восторг, в присутствии нашей очкастой Таисии Петровны теряли всю свою прелесть.

Могу лишь точно сказать, что сразу же после школы я почти все эти химические уравнения, опыты и бесконечные цепочки аминокислот преспокойно забыла и с тех пор никогда об этом не жалела.

Но сегодня странный клиент заставил меня вспомнить не только об уроках химии. У меня даже снова возникло то состояние безнадежной скуки, которое охватывало, бывало, весь наш класс во время назойливого бормотания химички, изредка прерываемого ее же нервными выкриками.

Все, что ли, химики такие сдвинутые? Или просто мне с ними в жизни не везет?

Посетитель, пришедший утром ко мне домой и назвавшийся Адамом Егоровичем Одупейло, с первого взгляда производил впечатление человека, у которого немножко не все дома.

Вошел, сразу же доложил, что он — химик, чем совершенно меня не удивил. Но потом прибавил, что одновременно еще является микробиологом, медиком, бактериологом, историком, экологом, социологом, заведующим лабораторией и чуть-чуть — для души — писателем-фантастом.

Опасаясь, как бы я не усомнилась в его словах, он разложил передо мной на столе целый веер каких-то дипломов, сертификатов, справок и чьих-то рекомендаций, написанных от руки на клочках бумаги.

От нечего делать я все же пробежала глазами один из таких листочков: в нем говорилось о том, что некий профессор Владислав Матвеевич Горемыкин считает научные изыскания Адама Егоровича Одупейло на редкость ценными для всей мировой науки и в будущем рекомендует их опубликовать в научных, а также научно-популярных изданиях, но почему-то не раньше 2030 года.

В углу листа стоял штемпель, наподобие библиотечного, со словами «совершенно секретно», который затем был перечеркнут крест-накрест шариковой авторучкой.

Прочитав эту рекомендацию, я несколько усомнилась: может быть, всесторонне одаренный Адам пришел не по адресу и считает, что у меня тут находится редакция или издательство и я тут же опубликую его труды?

Как бы выпроводить чудика побыстрее по другому адресу? К тому же — до времени опубликования осталось еще больше тридцати лет. Стоит ли так торопиться?

— Нет, — твердо сказал на это Адам Егорович, продолжая вынимать из своего толстенного портфеля и раскладывать передо мной еще какие-то листки и удостоверения. — Я пришел именно и конкретно в частное детективное агентство. Насколько понимаю, ведь вы Татьяна Иванова? Можно, я буду называть вас просто Танечкой? Ведь вы такая милашка!

И Адам Егорович улыбнулся, деликатно прикрывая ладонью рот, чтобы не показывать нехватку переднего зуба.

— Называйте, пожалуйста, — разрешила я. — Но все же никак не пойму: чем могу вам помочь?

— А вот об этом, Танечка, я вам сейчас расскажу, но только все по порядку, — пообещал Адам Егорович торжественно. — Не скрою, я очень спешу и даже нервничаю, но в жизни случаются такие ситуации, когда излишняя торопливость способна помешать изложить тему должным образом и тем самым изначально перечеркнуть всю дальнейшую работу. Поверьте мне, Танечка, как ученому с почти тридцатилетним стажем.

Что тут оставалось делать? Я поудобнее откинулась на мягкую кожаную спинку вращающегося стула и невольно с тоской взглянула на настенные часы, к которым посетитель сидел спиной.

Судя по всему, в моем рабочем расписании уже с утра намечался тихий час, и я даже незаметно посильнее вытянула под столом ноги и приняла более удобную позу, чтобы провести этот час с пользой для себя.

Признаться, прошедшая ночь выдалась у меня достаточно бурной: неожиданно вечером пришел мой давний бойфренд и, естественно, остался до утра, напрочь лишив меня возможности как следует выспаться. Что ж, я об этом нисколько не пожалела! Зато теперь можно хоть немного отдохнуть.

Ведь не могу же я просто так вытурить клиента, у которого есть ко мне какое-то дело? Негласное правило частного детектива — сначала всех выслушай, а только потом делай выводы. А для себя я обычно к этому добавляю: будь, Танечка, вежлива, находчива и невозмутима одновременно. И умей сохранять по возможности непроницаемый вид при самых невероятных обстоятельствах.

Но, с другой стороны, я уже с первого взгляда поняла, что Адам Егорович — не мой клиент. Как говорится, не с моего поля ягодка. Да и ягодка, похоже, какая-то ядовитая, с подвохом. Во-первых, потому, что вряд ли у него есть возможность оплатить мои достаточно дорогостоящие услуги, а бесплатно я не работаю. Принципиально! И ни для кого не делаю исключения из правил.

Во-вторых, мелкими бытовыми делами, семейными и служебными склоками я тоже не занимаюсь — неинтересно. Это отнимает уйму времени, но ни денег, ни морального удовлетворения подобная канитель в конечном счете все равно не приносит. Для таких дел существуют отделения милиции, обязанные бесплатно защищать налогоплательщиков от всевозможных напастей и пакостей окружающих.

А этот Адам Егорович уже несколько раз произнес в своей сумбурной речи слова «недостаточно честный коллега» и «сбившийся с пути сотрудник» — значит, какие-то у него там имеются неурядицы на работе, в его медицинском, биологическом, экологическом, химическом или еще каком-то научном институте.

— Ну что же, теперь вы поняли, с кем имеете дело? — Адам Егорович поднял на меня глаза, которые за увеличительными стеклами очков казались на редкость огромными и неестественно голубыми. — Мне важно с самого начала задать нашему разговору серьезный уровень и не снижать этой планки. Вы должны сразу понять, что дело, о котором пойдет речь, — международного и, я бы даже сказал, вселенского масштаба…

— Постараюсь, — сказала я, ничуть не удивляясь размаху замыслов моего посетителя.

За время работы в своем частном детективном агентстве я сталкивалась с заявлениями и покруче, и особенно по весне и по осени — как известно, именно на это время приходится обострение активности всевозможных космическо-психопатических личностей. А сейчас на дворе как раз была весна.

— «И наведу на вас мстительный меч… и пошлю на вас моровое поветрие, и преданы будете в руки врага…» — громко произнес Адам Егорович, многозначительно поднимая вверх указательный палец. — Чуете? Моровое поветрие! Это слова из Моисеевых книг Ветхого завета. Они вам, Танечка, ни о чем не говорят?

«Наверное, все же историк», — подумала я, пожимая плечами, и постаралась набраться терпения не перебивать посетителя по возможности.

При этом я засекла время по часам: если минут через десять-пятнадцать многоуважаемый ученый муж все же не сформулирует более-менее внятно, что ему от меня нужно, надо будет быстренько под любым предлогом спровадить его.

Значит, случай клинический и совершенно безнадежный.

— «И накажу живущих в земле Египетской так, как Я наказал Иерусалим, мечом, голодом и мором», — это тоже из Ветхого завета. Заметьте, Танечка, — мором, всех мором. И ведь я говорю пока что о самых древнейших, так сказать, библейских временах и даже не подошел еще к известнейшим эпидемиям чумы или холеры, которые в свое время свели в могилу буквально половину населения Европы.

«Вот и хорошо, про Европу пока не будем, — решила я про себя, — а то наша встреча растянулась бы совсем уж до самого вечера. Я столько не просплю!»

— Я пришел к вам, потому что дело, о котором пойдет речь, не просто секретное. Оно — сверхсекретное! Я еще раз подчеркиваю, Танечка, — сверхсекретное!

«А я не просто человек, я — сверхчеловек! Пришелец из космоса! Сам Господь Бог, наславший мор, — никак уж не меньше», — мысленно продолжила я про себя супертаинственную фразу моего посетителя, тем временем с сонной улыбкой разглядывая воробья, который как раз сел на подоконник и бойко зачирикал о чем-то своем, весеннем. Слава богу — не великом.

Обычно, когда мне приходится заниматься утром делами слегка с похмелья и все еще под впечатлением от ночных ласк, вывести меня из себя бывает очень сложно. В такие минуты я бываю спокойной, как бронетранспортер, и испытываю приятное умиротворение — во всем теле и в голове.

Коньяк вчера был славный, а Сергей — тот на сей раз просто превзошел самого себя! Все время горячо шептал в ухо: «Танечка, Танечка…»

— Танечка, я пришел именно к вам, потому что через надежного человека получил сведения, что именно вам можно доверить столь секретное дело и не опасаться при этом за утечку информации. Но прежде всего вы должны пообещать, что никогда, ни под каким видом никому не расскажете о том, что сейчас услышите от меня, — произнес Адам Егорович, поправляя очки, съезжающие на нос.

«Могила», — чуть не ответила я своему патетически настроенному клиенту, которого слушала вполуха, вспоминая, как ни с того ни с сего Сергей вдруг начал брызгать на мое голое тело коньяком «Хенесси», приговаривая, что такой коньяк требует, чтоб его смаковали, а ему будет гораздо приятнее делать это таким образом. Забавный он все-таки парень, мой Сережа! Нестандартный парень!

— Да, конечно, — ответила я рассеянно не менее забавному человеку, который все еще продолжал сидеть напротив и глядеть на меня во все свои громадные, многократно увеличенные очками глаза. — Информация, полученная от клиента, — коммерческая тайна, и, следовательно, тайна для кого бы то ни было, кроме меня. Этот закон я никогда не нарушаю.

— Вот и славно! — обрадовался Адам Егорович. — Я не буду брать у вас письменного подтверждения ваших слов. Хотя, по идее, надо бы, но, с другой стороны, я даже не знаю как. Но все же хорошо бы…

«Вот еще, — подумала я сердито, — чего захотел! Ему теперь от меня еще и какие-то письменные обязательства понадобились? Мало у него, что ли, в портфеле других бумажек? Ходит по всем офисам, квартирам и собирает до кучи. Может, у него хобби такое — справки коллекционировать? Нет, точно чокнутый. Пора гнать…»

— Может быть, вы сразу возьмете с меня еще подписку о невыезде? Или даже о невыходе из собственного дома? — спросила я без особой любезности, решив больше не нянчиться с безумцем.

Но Адам Егорович словно что-то сам прочел уже на моем лице и сразу же замахал обеими руками, давая понять, что хотел бы отменить и поймать в воздухе последние свои слова, которые не должны были вырываться наружу.

— Нет-нет-нет, только не сердитесь, Танечка, — сказал он. — Давайте продолжим наше дело, так сказать, в сугубо устном порядке. Вы не возражаете?

«А разве мы его уже начали?» — хотелось переспросить мне, но, посмотрев на часы, я увидела, что время Адама Егоровича еще не истекло, и поэтому лишь коротко кивнула.

Адам Егорович, набрав побольше воздуха в легкие, начал в красочных подробностях рассказывать мне историю, случившуюся в семнадцатом веке, и о том, что уже в наши дни в найденной переписке губернатора Новой Шотландии Амхерста с подчиненным ему полковником Букэ, комендантом крепости Форт-Питт в Северной Америке, обнаружены совершенно точные доказательства умышленного заражения американских индейцев оспой. Оказывается, подлый полковник Букэ нарочно доставил индейским вождям два одеяла и платок, находившиеся до этого в госпитале для больных оспой, и тотчас же после вручения этих «данайских даров» среди индейских племен штата Огайо вспыхнула серьезная эпидемия оспы, выкосившая насмерть около трех миллионов туземцев.

— Ну и что? — спросила я удивленно, выслушав его рассказ.

Может, он пришел попросить, чтобы я разыскала и наказала по заслугам полковника Букэ, жившего в семнадцатом веке? Чего уж там мелочиться? А потом выдала бумагу, по которой его казнили бы за это, к примеру, в 2200 году? Что нам с Адамом плюс-минус несколько столетий? Сущие пустяки!

— Как это — что? Танечка? Неужели вы и теперь не понимаете масштабов нашего дела?

Произнеся это, Адам Егорович посмотрел на меня с таким торжеством, что было очень трудно удержаться от смеха.

Глядя на его бумажки, я подумала: может, он тоже заразил свою макулатуру какой-нибудь оспой или холерой и теперь взялся из каких-то собственных зловредных побуждений за истребление частных детективов города Тарасова? И при этом почему-то решил начать с меня?

Не знаю, как насчет чумы или оспы, но бациллами безумия речи и бумаги моего не в меру разговорчивого посетителя заражены были явно, и, взглянув на часы, я решила действовать более решительно.

— Интересная история, — сказала спокойно. — Даже поучительная. Я нисколько не сомневаюсь, что вы знаете множество не менее любопытных исторических фактов, но мне некогда сейчас их выслушивать. Много срочной работы. Извините, но я вынуждена с вами распрощаться.

— Но то, что я вам сейчас рассказал, имеет самое непосредственное отношение к нашему делу! — воскликнул Адам Егорович. — Ведь я пытаюсь нарисовать, так сказать, обобщенный портрет того, что вам… нам с вами теперь придется искать. Но если вы хотите несколько сузить, говоря научным языком, аспект…

— Как можно сильнее сузить, — ответила я и теперь уже выразительно посмотрела на свои наручные часы. — Желательно — до двух минут, но можно даже еще сильнее.

— До двух минут? До двух минут? Но как это возможно? — заерзал на стуле Адам Егорович. — Хорошо, тогда я скажу вам то, что должен был сказать только в самом конце. В нашей лаборатории, в нашей сверхсекретной лаборатории пропали три пробирки с этим. Ну, с этим самым.

— С чем — с этим? — повторила я нетерпеливо.

— Этой ночью исчезли сразу три пробирки, — помолчав, сказал Адам Егорович. — Извините, я забываю, что это наш лабораторный жаргон. Точнее, пропали три небольших специальных контейнера. В одном из них были микробы инфекционной летроспирозной желтухи. Во втором хранились палочки Bacillus anthracis — говоря простым языком, это возбудитель сибирской язвы. А в третьем — pestis…

— А это еще что?

— Чума, — просто объяснил Адам Егорович и замолчал.

— Как? Настоящая чума? — поразилась я, мигом забыв о своих наблюдениях за минутной стрелкой.

— Ну да, та самая, — кивнул Адам Егорович. — О которой я не стал вам подробно рассказывать, чтобы сэкономить драгоценное время. Хотя тема — интересная и обширная, в каком-то смысле — мой конек!

— Конек? Погодите… Вы хотите сказать, что работаете в лаборатории, которая как раз занимается всей этой заразой?

— О, не только этой! — мигом оживился Адам Егорович, словно я действительно затронула его излюбленную тему. — Не только, Танечка! У нас хранятся еще и вирусы малярии, так называемой трехдневной лихорадки, а также — отдельно — особой тропической малярии плюс вирусы так называемой лихорадки денге и прелюбопытнейшей желтой лихорадки. Лично я потратил несколько лет на подробное изучение лихорадки долины Рифт. Но это, так сказать, больше в порядке хобби, по личному побуждению и по зову сердца. Случаи этой интереснейшей лихорадки зафиксированы пока только в Кении. Но, заметьте, в России я был одним из немногих, кто переболел этой болезнью из-за неосторожного обращения с вирусом.

Он бросил на меня интригующий взгляд.

— Если вас интересует более подробно спектр деятельности нашей лаборатории, то должен обратить ваше внимание, что мы, Танечка, занимаемся также изучением бруцеллеза, высеваем палочки туляремии, вирусами кори, а особенно гриппом — отдельно вирусами А и Б… Да мало ли! Но исчезло только то, что я вам перечислил. Самые опасные в общепринятом значении вирусы. И мне понятно почему.

— Почему? — тупо спросила я.

После обзора Адама Егоровича о деятельности его лаборатории у меня вдруг почему-то резко зачесалось сразу во всех местах. Уж не лихорадка ли какая-нибудь на меня перескочила? И какое-то странное покраснение возникло на ладони… Вроде бы утром, до того как касаться бумаг на столе, его определенно не было.

— Потому что тот, кто украл наши пробирки, был осведомлен, что именно надо брать. И я точно знаю, что это сделал сотрудник нашей лаборатории Валентин Валентинович Лепесточкин. Он вчера ночью исчез с этими тремя контейнерами в неизвестном направлении. И я хотел бы, чтоб вы его разыскали. Его и, главное, то, что он похитил. И чем быстрее, тем лучше будет для всех нас.

— Да… Однако… — ляпнула я, потому что не знала пока, что еще сказать и как вообще вести себя дальше.

Вообще-то с чумой я как-то раньше дел не имела. Да и не больно-то хотелось!

— Помните, в семидесятые годы в Поволжье была сильная эпидемия холеры? — помолчав, задумчиво спросил Адам Егорович, но тут же сам поправился: — Ах, да, вы не можете этого помнить. Вы тогда, Танечка, еще не родились или лежали в пеленках. Но многие помнят, как повсюду было запрещено купаться в реке, продавать молоко из фляг, отпускать покупателям хлеб, если у них не было с собой целлофановых пакетов, которые в то время, заметьте, были еще дефицитом…

— Вы хотите сказать, что это дело рук вашей лаборатории?

— Отчасти, — скромно заметил Адам Егорович. — Сам я тогда еще здесь не работал, но в документах зафиксировано об утечке из лаборатории нашего материала, и именно такого, о котором я рассказываю. Как раз в это время. В общем, Танечка, страшное дело. Боюсь, как бы снова не началось…моровое поветрие.

— А грипп? — спросила я, вспоминая, как тяжело болела нынешней зимой моя подруга каким-то особым гонконгским гриппом, о котором прежде отродясь никто не слыхивал. — Может, эпидемия гриппа нынешней зимой — тоже ваши делишки?

— Ну что вы, Танечка, — укоризненно покачал головой Адам Егорович. — Никакой утечки материала последние десять — да что там! — двадцать лет из лаборатории не было. И потом, вы сразу должны понять четко: мы занимаемся исключительно научной деятельностью, выполняя специальные задания и программы, которые рекомендует нам руководство из центра, не более того. Ведь мы же не диверсанты какие-нибудь, мы просто ученые. Делаем чисто лабораторные исследования, которые представляют интерес только для специалистов, но затем используются в последующих разработках.

— Хорошенькое дело! А ваша чума? — спросила я удивленно. — Вы думаете, если пробирка разобьется где-нибудь, микробы будут выбирать только специалистов?

— Вот то-то и оно! — тяжело вздохнул он. — Поэтому то, что произошло этой ночью, — случай вопиющий! Кошмарный! Я даже не знаю, с чем его можно сравнить! За всю историю нашей лаборатории такого еще не бывало. Представляете, если в Тарасове вспыхнут эпидемии чумы, сибирской язвы и желтухи одновременно? Вы можете себе такое представить, а?

— Средневековье какое-то, — пробормотала я, смутно вспоминая про костры, на которых сжигали зачумленные трупы, какие-то особые телеги с колокольчиками, куда их собирали по городу, и еще что-то, прочитанное в книгах или увиденное когда-то по телевизору.

Но почему-то мне никак не удавалось перенести эти картины на улицы своего Тарасова, не хватало воображения.

И вообще — ужастик какой-то, причем с самого утра!

— Значит, вы хотите, чтобы я провела расследование дела о пропаже ваших пробирок вместе с вашим… товарищем?

Я чуть было не сказала — «сумасшедшим товарищем», но на ходу несколько сбавила обороты.

— Вот именно, — кивнул Адам Егорович. — Именно этого я и хочу от вас, дорогая Танечка. И еще — чтобы дело это от начала до конца осталось исключительно между нами.

— А вам известно, что у меня не районное отделение милиции и работаю я только за большой гонорар? — спросила я своего клиента напрямую.

Честно говоря, я приготовилась уже к тому, что сейчас Адам Егорович начнет громко и долго возмущаться и стыдить меня за то, что я не хочу бескорыстно спасти родной город от чумы, сибирской язвы и от какой-то еще не менее ужасной заразы. А потом он непременно толкнет речь про патриотизм, припугнет, что я сама, все мои родственники, знакомые, знакомые знакомых тоже в скором времени могут «зачумиться» или «заязвиться», или даже «зажелтиться…» И на этой ноте мы с ним преспокойно расстанемся.

Что-то не очень мне хотелось ввязываться в эту заразную историю — и других дел хватает!

Но Адам Егорович только торопливо запустил руку в свой бездонный портфель, выудил оттуда толстую пачку долларов и молча положил ее передо мной на стол среди своих бумажек.

— Вот, — сказал он. — Здесь должно хватить на все. Дело слишком серьезное, чтобы нам экономить сейчас и торговаться.

— Понятненько, — сказала я, с интересом разглядывая пачку купюр и пытаясь прикинуть, какая это примерно сумма. На первый взгляд — раза в три-четыре превышающая мои запросы. — А можно поинтересоваться: откуда у вас столько денег?

— О, не сомневайтесь! — улыбнулся Адам Егорович трогательной беззубой улыбкой. — Некраденые. В нашей лаборатории нам очень, я бы даже сказал, неестественно много в обычном понимании платят. Еженедельная оплата в валюте. Причем сумасшедшие надбавки за риск, за секретность, постоянные премии за удачные опыты. В смысле оплаты наши шефы точны, как часы.

— А вы уже сообщили… этим вашим шефам о случившемся? — поинтересовалась я.

— Что вы? Тише, тише! Не нужно так громко! В том-то и дело, что нет, — тут же перешел на шепот Адам Егорович и на всякий случай оглянулся по сторонам, словно боясь, как бы кто-нибудь из могущественных шефов не оказался случайно за его спиной. — В том-то все и дело! Если эта информация дойдет до Москвы, а оттуда — еще куда-то дальше, может произойти скандал международного масштаба. Я же вам с самого начала сказал, что дело, о котором пойдет речь, — международное и крайне деликатное. Говорил или нет?

— Ну да, говорили.

— Я даже представить боюсь, что сразу начнется! Ясное дело, что мне тогда в лаборатории больше ни в жизнь не работать, хотя мой контракт должен действовать еще больше года. Но дело сейчас даже не только во мне, хотя и в этом тоже, — я должен буду на себе как на ученом поставить крест. Но вот Валентин, мой Валечка! Вот он…

— О каком Валентине вы говорите? О человеке, который похитил из лаборатории эти ящички, то есть контейнеры? Об этом самом воре?

— Да, конечно. Но только не стоит отзываться о нем так резко. Валечка очень, очень хороший человек, на редкость замечательный мальчик. Его ведь тогда просто… сотрут с лица земли. Я нисколько не сомневаюсь, что благодаря всевозможным спецслужбам его смогли бы достаточно быстро разыскать и обезвредить… Возможно, буквально за несколько часов. О, насчет этого у меня ни малейших сомнений! Ведь вы просто пока не имеете представления, с какой могущественной силищей мы имеем дело. Но больше мы Лепесточкина после этого никогда в жизни не увидим. Это я гарантирую. И даже имени его не услышим. Нет, так я тоже не согласен, не хочу, совершенно, категорически против…

— Значит, вы сейчас готовы заплатить деньги, чтобы я нашла Лепесточкина до того, как информация о вашей ужасной пропаже докатится до шефов?

— Вот именно, вы очень хорошо меня поняли, Танечка, — быстро заговорил Адам Егорович. — Именно так. Бог с ними, с чумными палочками, мы новых сколько угодно вырастим, только бы Валечка не успел что-нибудь начудить, что-нибудь такое против наших шефов. По моим расчетам, дня три-четыре у нас в запасе все же есть. Ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, но пока приблизительно так. И мы должны успеть за это время найти Валечку… Он молод, горяч. На него просто что-то нашло, при замкнутом образе жизни такое может случиться с любым. Но я уверен: только стоит нам с ним увидеться и разок переговорить, Валентин сразу же опомнится, и мы тихонько вернемся к прежней жизни, и все у нас будет, как раньше, без глупостей и шума. В противном случае, если мы не сумеем найти его за три дня… Нет, об этом даже подумать страшно. Для меня это — тоже конец.

— Получается, что, скрывая от своих шефов важную информацию, вы идете на риск? — спросила я Адама Егоровича, внимательно выслушав его рассказ.

— Получается, так, — вздохнул он обреченно и поморгал своими огромными, увлажнившимися глазищами. — Если они узнают, что я три… или четыре дня… да что там — хоть час! — скрывал от них о пропаже пробирок из лаборатории и об исчезновении моего сотрудника и подчиненного Лепесточкина В.В., то… боюсь, меня тоже больше никто никогда не увидит. Это факт.

— Ничего себе! И где же вы будете?

— Наша работа считается службой сверхповышенного риска, — без особого энтузиазма пояснил Адам Егорович. — Уверяю вас, никого совершенно не удивит, если сотрудник какой-нибудь из подобных лабораторий внезапно скончается, покрывшись предварительно сыпью или просто даже без видимых внешних причин. В принципе это также входит в условия оплаты. Так что речь идет о моей жизни и смерти. Уже сейчас. Сколько мы тут с вами беседуем? Даже если отсчитать время от семи часов утра, когда я обнаружил исчезновение пробирочек и вместе с ними моего коллеги, получается, что уже более чем предостаточно для нарушения инструкции под грифом одиннадцать дробь три.

— И о чем же говорится в вашей инструкции одиннадцать дробь три?

— О том, что в подобных случаях сотрудник обязан в течение одной, максимум, пяти минут связаться с Москвой по специальному круглосуточному номеру и доложить о случившемся. Иначе — самые ужасные последствия, о которых я пока боюсь даже и думать.

— А если я не соглашусь заниматься вашим делом? Откажусь?

— Как? — переспросил он и схватился за сердце. — Как вы сказали? Но… это невозможно. Я потратил уже столько времени. И потом, вы единственный честный детектив, о котором я узнал, и то — совершенно случайно. Правда, я представлял вас совершенно иначе, несколько постарше, но не в этом дело. Если вы откажетесь, то тогда… тогда…

— Что — тогда? — переспросила я с несколько садистским любопытством, потому что чувствовала — эта история мне и самой становится до жути интересной, и теперь ни за что от возможности ею заняться я не откажусь. Ни за какие коврижки!

— Тогда мне ничего не останется делать, как подождать сутки в надежде, что Валечка все же одумается и вернется сам, а потом выпить содержимое какой-нибудь своей пробирочки. Впрочем, лучше сразу яда, чтобы долго не мучиться и не ждать, когда у вирусов пройдет инкубационный период. У меня на всякий случай припасена быстродействующая ампулка…

— Но-но-но, — сказала я строго. — Хотя бы не пугайте меня суицидом. И так уже застращали своей холерой и чумой. Хорошо, я возьмусь за ваше дело, но только у вас не должно быть от меня никаких секретов. Ни одного. И потом — вы должны пообещать, что будете мне помогать и консультировать во всех вопросах, касающихся содержимого ваших колбочек-пробирочек, и следить, чтобы я случайно не подхватила сама какую-нибудь… проказу.

— Танечка, я знал, что вы меня спасете! — возликовал Адам Егорович, как будто мы уже довели дело до конца, а не стояли едва в самом начале. И вдруг в порыве чувств странный клиент бросился ко мне обниматься и целоваться. — Как я счастлив! У меня появилась надежда! Ведь когда я шел сюда, тоже был риск, что вы не согласитесь… Ведь некоторые только услышат одно слово «чума», так трясутся от страха! А вы… А вы…

— Давайте все же ближе к делу, — сказала я, напустив на себя строгость и отстраняясь от экзальтированного клиента. Может, он после своей тропической лихорадки стал таким? Или какой-нибудь бешеный микроб на него все же перебрался?

— Итак, расскажите мне как можно больше о вашем компаньоне, Валентине Валентиновиче… Ведь я должна знать, кого нам предстоит искать.

— Это очень хороший, я вам даже больше скажу — исключительно хороший человек! — быстро заговорил Адам Егорович. — Но он молод, гораздо моложе меня. И еще — могу заявить это со всей определенностью! — гораздо, неизмеримо талантливее меня. Попасть в его возрасте в такую лабораторию, где мы с ним работаем, — для этого надо быть почти что гением. А как он рассказывает! А как по вечерам песни поет! Вы бы просто заслушались! Если бы вы только…

Я заметила, что глаза Адама Егоровича под очками снова увлажнились, и он, не скрываясь, зашмыгал носом.

— Про песни мы после поговорим, — перебила я странного клиента. — Лучше вот что скажите: может быть, вы в последнее время замечали за ним что-то странное? Не вполне обычное?

Адам Егорович задумался и выразительно поскреб ногтем по своей круглой, как шар, лысой голове, которая с первого взгляда показалась мне неестественно большой.

Вообще-то задавать ему сейчас такой вопрос было все равно что спрашивать слепого: видел ли он, что его товарищ тоже начал испытывать проблемы со зрением? Или спросить глухого, не кажется ли ему, что его дружок несколько туговат на ухо?

— О да! — наконец выдохнул Адам Егорович. — О да! В последнее время Валечка начал вдруг очень много говорить не только о том, что касается нашей работы. А все больше про жизнь — пересказывал все, что только слышал, даже взял с меня слово после восьми вечера ни слова не говорить о работе.

— О чем же вы разговаривали?

— Например, Валечка пересказывал, о чем в очередях говорят, разные жизненные истории. В том числе — и про любовь. Я даже узнал, что однажды он тайно сходил в кино — нашел у него в кармане билет с оторванным контролем. Старому дураку нужно было уже тогда серьезно поговорить с человеком, принять срочные меры безопасности в соответствии с инструкцией под грифом двадцать девять дробь пять. Но всему виной моя проклятая мягкотелость. И вот теперь приходится за нее расплачиваться.

— Что-то не пойму: при чем здесь кино? Вам что, и в кино ходить разве нельзя? — удивилась я невольно.

— Что вы? Что вы? — снова замахал обеими руками Адам Егорович. — Ни за что! Ни в коем случае нельзя! Мы подписывали контракт, где все эти пункты очень строго оговорены.

— А в театр? В рестораны? В кафе?

— Да нет, о чем вы говорите! — удивился моей наивности Адам Егорович. — Никакой напрасной траты времени. Ни часа! Мы должны уметь полностью концентрироваться на своих исследованиях и не делать никаких отступлений. Это записано в условиях контракта. За это нам платят такие деньги, которые любой директор крупной фирмы может назвать зарплатой астрономической.

— Погодите, а… женщины? — никак не хотела я отставать от своего сверхсекретного клиента.

— Ах, женщины, женщины, — грустно улыбнулся Адам Егорович. — Этот деликатный вопрос мы с Валечкой старались всегда обходить, хотя в последнее время он все чаще после восьми вечера пытался вызвать меня на подобные разговоры. Но в условиях контракта есть четкий пункт, где сказано, что сотрудник лаборатории АБЖ-60 должен на три года отказаться от любых контактов с противоположным полом. Как на подводной лодке, понимаете? Как будто мы отправились в плавание и выполняем при этом важнейшее стратегическое задание. Что же тут непонятного?

— Но… это как-то дико. Жестоко, — пробормотала я, вспомнив, сколько удовольствия доставила мне нынешняя ночь, проведенная с Сергеем.

Как, добровольно отказаться еще и от таких радостей? Что же тогда вообще останется в жизни?

— Я так не думаю, — спокойно ответил Адам Егорович. — Ведь в нашу лабораторию никого не запихивают насильно. Мало того, есть масса желающих получить возможность в ней поработать, но отбор настолько жесток, что сюда попадают лишь единицы. В буквальном смысле — несколько человек в стране. Да и то максимальный срок работы в ней — три года.

Каждые три года состав лаборатории обновляется, и даже момента попробовать пройти конкурс на замещение вакантного места ждет множество ученых самых разных возрастов. Валентин сумел попасть в число счастливчиков благодаря своей молодости и репутации блестящего ученого.

А вы — женщины! При чем здесь это, когда речь идет о важнейших научных исследованиях? Тот, кто хочет иметь семью и все радости жизни, работает в обычных НИИ, типа института «Микроб», на кафедрах, да мало ли… Скорее всего, о существовании таких лабораторий, как наша, они просто и не догадываются…

— Да, действительно, — пробормотала я несколько озадаченно. — Хорошо, но тогда расскажите мне поподробнее про свою лабораторию. Где она находится? Сколько человек там работает?

— Про лабораторию? — переспросил меня Адам Егорович с видом человека, который на что-то решался. — Говорите, про лабораторию? Про нее невозможно рассказать в двух словах. Ее нужно видеть своими глазами.

— Тогда пойдемте!

— Что же делать, придется, — кивнул Адам Егорович. — Вам же все равно нужно осмотреть место преступления, так? И потом, у меня постоянно не выходит из головы: вдруг Валечка все же одумается сам и вот-вот вернется? А может быть, он уже вернулся?

— Не будем терять времени, — первой встала я из-за стола.

Не скрою, меня одолевало дикое любопытство своими глазами увидеть место, о существовании которого в Тарасове я никогда даже не подозревала.

Уж не разыгрывает ли меня странный клиент?

Но, глядя, с каким серьезным и озабоченным видом он торопливо стал собирать со стола свои бумаги, я поняла, что впереди меня ждет одно из самых необычных дел, которые когда-либо мне приходилось распутывать.

Глава 2 В КАМЕННОМ БУНКЕРЕ

Такси удалось поймать довольно быстро. Адам Егорович плюхнулся на заднее сиденье и радостно воскликнул:

— Какое же это неземное удовольствие — промчаться с ветерком по городу на машине! Вы даже не представляете, дети мои, какое это удовольствие!

Я обратила внимание, что таксист при этих словах удивленно покосился в сторону моего спутника.

Впрочем, потом он кособочился и пожимал плечами неоднократно, потому что всю дорогу Адам Егорович почти не закрывал рта и громко радовался, как малое дитя, всему, что видел в окне автомобиля.

Удивлялся красоте шагающих по тротуарам женщин, шумно завидовал людям, которые сидели в кафе под разноцветными зонтиками и ели мороженое, детям, плескавшимся прямо в городском фонтане, вслух комментировал рекламные вывески и читал надписи на витринах магазинов. Создавалось такое ощущение, что Адама Егоровича только что выпустили из тюрьмы строгого режима, где он просидел в одиночной камере примерно лет двадцать пять—тридцать, и теперь заново открывает для себя мир, не уставая поражаться его краскам и звукам. Неужто и за два безвылазных года в лаборатории можно так сильно одичать?

— …А в следующей жизни я хотел бы родиться вон той собачкой, видите, вон той, рыженькой, — вдруг заявил Адам Егорович, показывая пальцем на огромную беспородную дворнягу, которая с довольным видом развалилась на солнышке возле скамейки, так что прохожим приходилось ее деликатно со всех сторон обходить.

После этих слов водитель больше не выдержал и громко, не скрываясь, загоготал, так что я стала опасаться, как бы он не врезался ненароком в какой-нибудь столб.

Ну а когда Адам Егорович назвал таксисту адрес — ехать следовало в психоневрологический диспансер, расположенный в Заводском районе, — тот уже больше не задавал никаких вопросов, а только всю дорогу посмеивался и слушал Адама Егоровича так внимательно, словно ему рассказывают анекдоты про психов, которые следует запомнить, чтобы потом пересказать в своем кругу.

Диспансер находился где-то на самой окраине Тарасова, так что ехать нам пришлось изрядно долго.

Говорить по дороге о сверхсекретном деле и о своей лаборатории Адаму Егоровичу, разумеется, было нельзя, хотя теперь мне не терпелось узнать некоторые подробности. Но Адам Егорович и так не давал нам скучать, развлекая все новыми и новыми рассказами «международного» масштаба.

Он так и сыпал случаями применения бактериологического оружия против людей во время больших и маленьких войн, описывая их во всех подробностях. Одупейло пытался даже мимикой изображать то зараженных чумой крыс, то тропических комаров.

Чем сильнее хохотал водитель, тем больше горячился Адам Егорович, доказывая, что он говорит чистую правду. К примеру, американские источники приводят неоспоримые доказательства того, что в 1915 году немецкие агенты заразили болезнетворными микробами лошадей и прочий скот, отправляемый из американских портов для войск союзников в Европе. Или о том, как верховное командование французской армии 26 марта 1917 года издало специальный приказ, в котором сообщался факт задержания вражеского агента, снабженного стеклянными ампулами с живыми болезнетворными бактериями и инструкциями по применению.

— Впрочем, — особенно подчеркивал Адам Егорович, — в ряде приказов вермахта того времени содержались рекомендации «колодцев не отравлять», из чего следует, что в начале века даже во время войны бактериологическое оружие вражеские стороны все же старались применять исключительно на животных, и поэтому оно лишь косвенно затронуло людей. Недаром в 1925 году на Ассамблее Лиги Наций в Женеве было вынесено осуждающее бактериологическую войну постановление, которое подписали сорок восемь государств.

— Мой пассажир, случаем, не агент ЦРУ? — со смехом спросил водитель.

— Агент, агент, вы только получше смотрите на дорогу, — заверила я его.

— Агент — это что-то новенькое, — кивнул таксист. — Вы поверить не можете: я тут в связи с юбилеем Пушкина сразу двух пушкиных в эту больницу подвозил. Так и сыпали: «Я помню чудное мгновенье» и другими стихами тоже, говоря, что это они сами написали. Но вот чтобы бактериологическая война… Ха-ха…

— Ну нет, я вовсе не агент, — смутился Адам Егорович и сразу же замолчал, не зная, как лучше представиться. — Просто я в некотором смысле ученый… Специалист-историк. Я пишу книгу… А она мне помогает.

— Это точно. Вписываем в нее новые страницы, — добавила я спокойно.

— А Пушкин — хороший был поэт, — продолжал мой словоохотливый клиент. — Хотя и у него были большие ошибки.

— Это какие же, например?

— Помните, он написал, что не хочет сойти с ума, что лучше посох и чума. Но я вам должен сказать совершенно авторитетно, Танечка, как специалист, что чума ничем не лучше, нисколько…

Лично меня из дорожных историй Адама Егоровича особенно впечатлил его рассказ об экспериментальной японской лаборатории, созданной в тридцатые годы по приказу императора Хирохито, работавшей на острове в условиях полной изоляции от всего внешнего мира. А также история о других законспирированных в Маньчжурии лабораториях под командованием известного японского бактериолога генерала Исии Сиро — создателя целых «фабрик заразы», о которых стало известно после знаменитого процесса в Хабаровске в 1949 году. На этом процессе были осуждены двенадцать бывших японских военных чинов, виновных в подготовке бактериологической войны, причем главным «кудесникам» вместе с хитроумным Исией удалось выскользнуть из рук правосудия.

Почему-то чем больше Адам Егорович рассказывал про эти самые фабрики и японские лаборатории, тем меньше мне хотелось посещать его «сверхсекретную» лабораторию, но пути назад у меня уже не было.

— Вы только представьте себе размах генерала: четыре с половиной тысячи инкубаторов, где разводились блохи, которых культивировали на живых грызунах! За короткое время там можно было вырастить многие килограммы блох, то есть десятки миллионов насекомых, предназначенных для переноса чумы! Только один отдел, оборудованный специальными котлами, в которых приготовлялась питательная среда для бактерий, и холодильными установками, мог за месяц произвести триста килограммов бацилл чумы, восемьсот килограммов бацилл брюшного тифа, тысячу килограммов бацилл холеры, я уж не говорю про деятельность филиалов…

Даже наш веселый водитель от подобной статистики на время притих и присвистнул, а я так и вовсе припухла и подумала: «Куда это ты, Танечка, ввязываешься? Подумай, пока не поздно: а нужно ли тебе все это?»

Но оказалось, что думать уже некогда, потому что машина остановилась возле ничем не примечательного двухэтажного здания больницы, стоящего буквой «п», и водитель с видимым облегчением выгрузил словоохотливого Адама Егоровича, проговорив:

— Ну и чума!

— Сдачи не нужно, — сказал Адам Егорович, нетерпеливо поглядывая в сторону диспансера, когда шофер принялся отсчитывать десятки.

— Как хотите, — подмигнул весело водитель. — Эх, чумная наша жизнь! Но вы еще ничего, бывает хуже! Я как-то одного сюда вез, так он всю дорогу мне свою поэму читал, которую написал задом наперед. Представляете: все слова правильные, складные, только задом наперед? А потом еще деньги платить отказался. Начал требовать, чтобы, наоборот, я ему заплатил за то, что он меня со своим шедевром познакомил. С вами, братцы, на этом маршруте точно не соскучишься!

— Нам сюда? — удивленно спросила я Адама Егоровича, показывая на здание психоневрологического диспансера, которое своим запущенным видом ничем не отличалось от обычных городских больниц, разве что толстыми решетками на окнах.

— Нет, не совсем, — сказал тот. — Только знаете, Танечка, я должен вас все же предупредить со всей серьезностью… Ну, даже не знаю, как вам лучше сказать. Наша лаборатория в целях повышенной конспиративности располагается в несколько необычных условиях, и я не знаю, как вам лучше… Как бы вы все же не испугались…

— Я? Вы меня обижаете! — воскликнула я и впрямь несколько обиженно. — Мне клиенты тоже платят большие деньги за то, чтобы я ничего и никого не боялась.

— И все же давайте тогда договоримся заранее, что вы не будете ничему удивляться, просто пойдете следом…

— Хорошо, я ничему не буду удивляться, — пообещала я Адаму Егоровичу.

— Вот именно, совсем, совсем ничему. Как же вы хорошо меня понимаете, буквально с полуслова! — воскликнул ученый. — Сам я ко всему давно привык, но с непривычки возможны некоторые стрессы…

— Не надо напрасно терять времени, ведите, — сказала я. — Меня трудно чем-либо удивить. И потом, вы думаете, я никогда не была в сумасшедшем доме?

— Да, вы правы, конечно, — пробормотал Адам Егорович. — Все, тогда больше ни слова. Я и так слишком много разговариваю, верно? Вы меня все же порой останавливайте…

Но в диспансер мы с Адамом Егоровичем заходить почему-то не стали, а, обогнув здание, оказались в его заросшем бурьяном заднем дворе, где стояли какие-то деревянные сарайчики, валялись доски и строительный мусор. Среди густых деревьев виднелся также маленький одноэтажный домишко, что-то наподобие хатки-мазанки, которая тоже, вероятно, служила в диспансере каким-то подсобным помещением.

К моему удивлению, Адам Егорович повел меня именно к этому облупившемуся домику. Одупейло очень быстро отомкнул своим ключом железную дверь, закрытую на амбарный замок, и мы оказались в небольшой темной каморке, пропитанной сладковатым больничным запахом, отвратительным до тошноты.

— И это ваша лабо…? — начала было я.

— Т-с-с… Прошу вас, только тихо, — прошептал Адам Егорович, но мне показалось, что у него самого голос испуганно дрогнул. — Черт побери, кого-то, кажется, уже подложили. Утром было пусто. Вообще-то здесь такое редко случается…

— Ой, что это? — перешла я тоже на шепот, разглядев в темноте стол, на котором лежало что-то белое.

— Покойничек, вы же видите, — ответил Адам Егорович. — Не шумите.

Неужели и правда мертвец, накрытый простыней? Но почему-то мне показалось, что в какой-то момент тело чуть заметно пошевелилось. Да нет, я могла бы поклясться, что своими глазами видела волну, прошедшую по белой ткани, которая тут же застыла, обрисовывая контуры человеческого тела.

Честно признаться, мне сразу сделалось как-то не по себе. Но Адам Егорович теперь молчал, слишком не вовремя решив избавиться от своей привычки к многоговорению, и мне нужно было самой лихорадочно соображать, что к чему.

На сверхсекретную лабораторию эта комнатка определенно похожа не была. Хотя в ней сейчас можно было разглядеть лишь встроенный в стену стеллаж с какими-то большими банками и два железных стола посередине, на одном из которых сейчас кто-то зловеще притаился.

Какое все же счастье, что мои зеленые глаза, помимо кошачьего цвета, обладают еще и кошачьим зрением, и я неплохо вижу в темноте. Я пригляделась — один стол был пустым, на другом под простыней кто-то лежал. Может, мне лишь показалось, что ткань пошевелилась?

Ну конечно же! Похоже, сейчас мы пришли не куда-нибудь еще, а в морг. И еще мне было понятно, что сейчас за нами накрепко закрылась входная дверь и Адам Егорович остановился посреди помещения, молча и тяжело дыша в нескольких шагах от меня. Создавалось ощущение, что он задумал что-то недоброе.

Мысли в голове замельтешили с бешеным ускорением. Уж не маньячок ли пожаловал, случаем, по мою душу под видом говорливого клиента? Может, этот странный ученый занимается вовсе не исследованием микробов, а, к примеру, изучением человеческих внутренностей, и ему постоянно необходим свеженький материальчик? Или, допустим, устраивает опыты со своей холерой и чумой на живых людях?

Не зря же он с таким вдохновением рассказывал про японского генерала, который проводил всевозможные эксперименты над военнопленными, заставляя их глотать палочки всевозможной заразы? Или про Геринга, которому Гитлер, оказывается, тоже поручал как можно скорее проверить на людях эффективность бактериологического оружия, чтобы использовать в войне?

А чего хочет конкретно от меня этот чудик? Может быть, его задача — заманить в эту так называемую лабораторию очередного человечка, чтобы было с кем работать, экспериментировать с новым увлечением?..

Но в таком случае Адам Егорович Одупейло на этот раз выбрал для своих опытов крайне неудачную кандидатуру. Не зря же я, в конце-то концов, имею черный пояс по карате?

И потом — он наверняка думает, что я сейчас ничего не вижу и не понимаю, где нахожусь, и даже не замечаю его сообщника. Надеясь, что я невольно растеряюсь в темноте, он, наверное, собирался взять меня голыми руками вместе с помощником, который затаился под простыней.

Не тут-то было! Почувствовав, как Адам Егорович вдруг цепко сжал мой локоть в темноте, я резко схватила его за руку и заломила назад. Таким образом великий ученый попал в тиски, из которых ему выбраться в одиночку было совершенно невозможно. При этом я держала в поле зрения того, кто прятался под простыней. Маловероятно, что своими черными делишками этот подслеповатый доходяга занимался в полном одиночестве, так что нужно быть готовой к серьезному бою.

— Ой-ой-ой, — взвыл в темноте Адам Егорович. — Что вы, Танечка, больно же! Ой-ой-ой, отпустите…

— Зачем вы привели меня сюда? — спросила я сквозь зубы.

— Ну вот, я же говорил, надо было все объяснить заранее. Но я не думал, что вы меня так… Отпустите же, в конце концов…

— Зачем вы привели меня в морг?

— Но что делать? — быстро зашептал в темноте Адам Егорович. — Наша лаборатория специально размещена здесь же, под землей, другим путем в нее никак не попадешь. И потом — здесь крайне редко кто-нибудь появляется из… неживых, всего несколько раз в год.

— Ничего не понимаю. Чушь какая-то…

— Понимаете, подобное размещение секретного объекта является дополнительной гарантией того, что никто лишний раз не будет любопытствовать и залезать сюда. Насколько я знаю, так устроено не только в нашем городе, но и в ряде других мест: руководство пришло к выводу, что устраивать лаборатории таким образом целесообразно по многим соображениям. Конечно, это несет некоторые неудобства для сотрудников, но они не столь уж значительны, если учесть, что свою, образно говоря, подводную лодку мы покидаем нечасто. Я лично — от силы раз в году, Лепесточкин — пару раз в месяц. Честно признаться, я даже и не предполагал, что на дворе бушует такая весна, на каждом углу сиренью торгуют и еще вот эта, беленькая и душистая, везде расцвела.

— Черемуха, — подсказала я Адаму Егоровичу, немного успокаиваясь, хотя это слово сейчас у меня ассоциировалось только со знаменитым отравляющим газом.

— А вы вон какая сильная и ловкая девушка, оказывается! Кто бы мог подумать! Мне даже как-то немного приятно, что вы меня сейчас так держите, особенно вот теперь, когда стало совсем не больно… — пробормотал Адам Егорович, смущенно хихикнув в темноте.

Я несколько устыдилась своей подозрительности, которая, впрочем, как показывает практика, никогда не бывает излишней, и отпустила бедного старичка из своих невольных, сильных объятий. А то еще возомнит что-нибудь не то! Представляю, какая великолепная получилась бы сексуальная сцена на столе в морге с полусумасшедшим старым ученым, переболевшим к тому же всеми ужасными болезнями, которые только бывают на свете, включая все виды тропической лихорадки. Наверное, картина бы получилась «сверхэкзотической», ну просто готовый сценарий для Голливуда.

— Ну, вы все же теперь потише, — сказал Адам Егорович, подводя меня к стеллажам, которые вдруг сами как в сказке отодвинулись в сторону, открывая замаскированную железную дверь в стене. — Предупреждаю, вниз ведет крутая лестница, вы уж все-таки за меня потихоньку придерживайтесь, не стесняйтесь. Договорились? Я буду светить фонариком.

Дверь бесшумно открылась, и мы оказались на маленькой площадке, обложенной голубым «туалетным» кафелем, по которому Адам Егорович быстро скользнул фонариком.

Но при свете луча я успела заметить, что под ногами у нас была глубокая шахта, настоящая черная бездна.

— Вы не удивляйтесь, — шепотом сказал Адам Егорович, быстро захлопывая за собой дверь. — Мировой опыт показывает, что мини-лаборатории, подобные нашей, удобнее всего устраивать под землей. Максимальный срок эксплуатации — тридцать лет, за которые как раз сменяется десять команд ученых. Потом бункер засыпается землей, и новую лабораторию устраивают совсем в другом месте.

— А… сколько работает уже ваша… подводная лодка? — спросила я, осторожно спускаясь вслед за Адамом Егоровичем и боясь скатиться с лестницы кубарем, пересчитав головой все железные ступеньки. Похоже, что считать бы мне пришлось очень даже долго.

— По идее, нынешний год должен для мини-лаборатории АБЖ-60 стать последним, так сказать, завершающим, — ответил Адам Егорович. — Но пока точно ничего не известно. В связи с мировым экономическим кризисом и особенно положением в нашей стране вполне возможно, что руководство пересмотрит некоторые позиции, не будет столь расточительно и продлит сроки эксплуатации. И потом, опять-таки война в Югославии, необходимость повышенной боевой готовности…

— Вы хотите сказать, что ваша лаборатория все же к этому имеет какое-то отношение? — переспросила я. — Вы что, тоже выращиваете тут килограммами всякую заразу, как японцы?

— Ну что вы! Я нарочно рассказал вам про японских империалистов, чтобы вы нас с ними ни в коем случае не путали. Мы занимаемся чистой наукой, Танечка. Наукой в чистом виде, — помолчав, уточнил Адам Егорович. — Но в связи с тем, с какой интенсивностью к нам в последнее время стали приходить по Интернету новые особые задания и программы, некоторые выводы напрашиваются сами собой. Но мы лишь служители науки — не более того, и я хочу, чтобы вы это поняли четко, раз и навсегда.

— И долго еще спускаться? На какой же глубине находится ваша лаборатория? — спросила я, когда фонарик Адама Егоровича в очередной раз скользнул по стене, аккуратно обложенной кафельной плиткой, и снова уперся впереди в кромешную темноту.

— Вообще-то можно было бы на лифте, — сказал он. — Здесь есть скоростной лифт. Но я с детства опасаюсь лифтов, ничего не могу с собой поделать. Когда-то я застрял дома в лифте со своей соседкой по дому, Лилечкой, и просидел там почти два часа.

— Ну надо же! И с тех пор испугались на всю жизнь?

— Боюсь… воспоминаний, — тихо сказал Адам Егорович, и голос его сделался каким-то особенным. — Исключительно ненужных воспоминаний, вот и все. Ведь мы с этой соседкой потом чуть было не поженились, но я все же выбрал науку, Танечка. Мне никак нельзя было связывать себя семейными обязательствами. И потом — ей моя фамилия почему-то сильно не нравилась. Но память, память… Это такая противная штука…

И все же наконец-то наступила заветная минута, когда наш спуск, почище альпинистского, был завершен без потерь и травм. Адам Егорович снова открыл какую-то невидимую дверь, и меня буквально ослепил свет, ударивший в глаза из возникшего перед нами помещения.

— Это гостиная, — пояснил Адам Егорович. — Здесь мы можем остановиться, передохнуть и все обговорить. Как видите, все комнатки у нас небольшие по размеру, но неплохо оборудованные. Отдельно имеются лаборатория, рабочий компьютеризированный кабинет, спальная, столовая, душ — я вам их тоже покажу. Но пока лучше присесть здесь. Признаться, меня сильно утомила сегодняшняя вылазка.

И Адам Егорович буквально упал в мягкое кожаное кресло, снял очки и со страдальческим видом потер глаза, показывая, что ему требуется хотя бы несколько минут отдыха.

Я не возражала, потому что мне тоже требовалось время, чтобы как следует осмотреться вокруг и перестать чересчур сильно всему удивляться.

Хотя в первую минуту сделать это было очень трудно.

Гостиная в этом каменном бункере на глубине ста с лишним метров (на всякий случай я пыталась считать про себя шаги) представляла собой небольшую комнату, со вкусом обставленную шикарной мебелью, ярко освещенную красивейшей люстрой и оснащенную множеством приятных глазу мелочей, вплоть до букета цветов в высокой восточной вазе и картинок на стенах в резных рамочках.

Но больше всего меня поразило, что в комнате было три окна на разные стороны и из каждого открывался совершенно великолепный вид.

Из первого окошка был виден морской пейзаж с закатным розоватым солнцем и уходящим за горизонт белым корабликом, в другом проглядывала могучая горная вершина, а из третьего обозревалась как бы с высокой горы бескрайняя равнина с маленькими, словно игрушечными, домиками и деревьями. От всего этого буквально захватывало дух.

Подойдя к одному из окон вплотную, я разглядела тончайшую, в мелких дырочках ткань экрана, на которой сияли сейчас в лучах солнца горные вершины — но как же искусно все было сделано!

— Что, нравится? — устало приподняв веки, заметил мой интерес Адам Егорович. — Мне первые два месяца тоже нравилось, а сейчас я уже не обращаю на эту игрушку ни малейшего внимания. Мало того, она даже раздражает меня. Кстати, картинки можно менять…

Он взял с журнального столика пульт, и на каждом из трех окон с бешеной скоростью закружились всевозможные пейзажи: степи, джунгли, пустыни, горы, льдины, улицы городов.

— Японская игрушка, — пояснил, закончив демонстрацию, Адам Егорович. — Здесь многое сделано по японской модели. Но учтите — только внешний антураж, не более того, об остальном мы с вами договорились.

— А… воздух? — спросила я озадаченно.

С самой первой минуты меня особенно поразило, что из распахнутых ненастоящих окон действительно доносился вполне ощутимый свежий ветерок, настоящий морской бриз. И это в каменном-то мешке!

— Тем более, — улыбнулся Адам Егорович. — В этом отношении японцы давно всех превзошли. Воздух, кстати, тоже можно настраивать по своему вкусу: хочешь, горный, хочешь, морской или степной. Но он всегда будет безупречно чистым, насыщенным кислородом, это гарантировано. Честно признаться, меня сегодня наверху особенно убило, как там у вас сильно загазовано. Я думал, даже в обморок упаду с непривычки. И теперь голова ужасно болит. Ну, ничего, не обращайте внимания, я сейчас приму какое-нибудь лекарство, и мы вернемся к нашему делу.

Адам Егорович взял со стола стакан, не вставая с места нажал в дверце шкафа какую-то кнопку, и оттуда журчащей струйкой полилась вода.

— Минералка, — пояснил Адам Егорович. — Здесь всякая есть, но я все равно предпочитаю наш нарзан. Есть также шампанское, голландское пиво, чтобы в выходные дни устраивать организму допустимую релаксацию. Хотите?

— Нет, спасибо, — сказала я, помня, что нахожусь все же не в стране чудес, а в странной лаборатории, где дружат с чумой, холерой и прочей гадостью. — Я уж лучше наверху своей родной попью, хлорированной…

Ну кто бы мог подумать, что на самой задрипанной окраине Тарасова, под каким-то сараем, оборудованным под больничный морг, могут быть такие чудеса! Честно говоря, я все еще плохо верила своим глазам, ушам, а также осязанию и обонянию, настолько все вокруг казалось маловероятным.

Но Адам Егорович уже налил мне в высокий бокал шампанского, которое действительно на вид было искристым и на редкость ароматным, а ногой подтолкнул в мою сторону журнальный столик, на нижней полке которого лежали всевозможные фрукты и сладости. Это еще больше напомнило сказку, где невидимые руки накрывали гостям скатерти-самобранки, постилали мягкие постельки, а тихие голоса пели колыбельные песенки.

Но при этом я хорошо помнила, что где-то рядом, за стеной, в пробирочках таились и невидимые «чудища» — все эти палочки чумы, холеры и прочие «прелести жизни», и потому угощаться яствами с «волшебного столика» все же не рискнула.

Еще раз оглядевшись вокруг, я вдруг вспомнила рассказ Адама Егоровича: как, и такую роскошь должны будут скоро засыпать землей? Поистине непостижимо.

Но, с другой стороны, мне-то какое до этого дело?

Мне нужно найти похитителя пробирок, который сегодня утром сбежал с ужасным грузом из своего искусственного рая, скрылся в неизвестном направлении.

— Самое печальное, что Валечка не вернулся, — тяжело вздохнул Адам Егорович. — А я в глубине души так на это надеялся, так надеялся… И теперь я просто снова поражен в самое сердце.

— Не надо опускать руки раньше времени, — сказала я строго, видя, что Адам Егорович начал снова безжизненно закатывать глаза к потолку. — Давайте перейдем к делу. Существует ли у вас какая-нибудь собственная версия по поводу того, почему исчез Лепесточкин? Пусть даже совсем условная?

— Я так думаю — женщина, — потирая виски и морщась от головной боли, пробормотал Адам Егорович. — Но предупреждаю — это не больше чем просто мое личное предположение. И виной всему — опять-таки мое возмутительное попустительство.

— Ну, я думаю, вы тут ни при чем…

— Нет, при чем, еще как при чем, — быстро закивал головой Адам Егорович. — Я совершенно не придал значения, когда Валентин рассказал мне, что подружился с какой-то дурочкой из здешней больницы — тут некоторых, наверное, самых неопасных пациентов выпускают погулять.

Так вот, некая Лилия… Или нет — это моя соседка звалась Лилией. Но я точно помню, что он тоже называл какое-то цветочное имя — Роза или Лилия, Розалия, Ромашка… Нет, Ромашка — это уже мужское. В общем, я тогда еще подумал: надо же — имя, как цветок, и вроде как у той моей соседки. И сама, наверное, как цветочек. Про себя, разумеется, подумал. Насколько я понял, пару раз они разговаривали, но не думаю, что часто. Валечка даже угостил ее ананасом, виноградом, авокадо и прочей чепухой, которой у нас тут заморожено до скончания века. Хотя, если так задуматься, до скончания осталось всего-то меньше года, извиняюсь за невольный каламбур. Но я не думал, что эта безобидная, так сказать, благотворительность может привести к таким последствиям. Ужасно!

— Значит, Валентин Валентинович, насколько я поняла, все же покидал время от времени вашу «подводную лодку» в степях Поволжья? — заинтересовалась я подробностями жизни этих странненьких ученых.

— Да, разумеется. Разве я вам еще не сказал? Два раза в месяц мой ассистент — а Лепесточкин числится здесь именно в таком качестве — по контракту имеет законное право подняться на землю, для того чтобы сделать необходимые покупки — опыт показывает, что невозможно на три года обеспечить лабораторию абсолютно всем, вплоть до мелочей. Особенно это касается корма и витаминов для мелких подопытных зверушек и насекомых. Кроме того, ассистенту положено проверять, как происходит накопление банковского счета, чтобы таким образом осуществлять некий контроль за нашими шефами, так сказать, в чисто демократическом духе. Газеты, журналы, письма мы получаем по компьютерной сети, но все же некоторые местные новости территории, на которой размещена лаборатория, приходится отслеживать самим.

Так вот, вчера был день как раз такого выхода. Валентин, как обычно, через два часа вернулся домой — я обратил внимание, что он был чем-то взволнован, но ничего мне рассказывать не стал, а я и не настаивал, решил деликатно подождать, когда он сам захочет поговорить. Но он ничего не говорил. А ночью — исчез.

— Когда вы это обнаружили?

— Я обнаружил его исчезновение, а также пропажу некоторых живых вирусов только в шесть часов утра, когда мы обычно встаем и приступаем к зарядке.

— А вашего ассистента не могли, допустим, похитить?

— Исключено, — вздохнул Адам Егорович. — Система запоров такова, что сюда может войти и выйти отсюда только тот, кто знает код и сложную систему шифров. Это всего три человека.

— Три? Вы сказали — трое? — удивилась я. — Но до сих пор я думала, что вы работали здесь только вдвоем?

— Последние две недели так и было, — ответил Адам Егорович. — Вообще-то бактериологическая лаборатория типа «мини», как наша, всегда рассчитана на трех человек. Психологи считают, что это оптимально-минимальное количество сотрудников, которое способно нормально просуществовать в условиях полной изоляции в течение трех лет.

Но две недели назад наш многоуважаемый Владислав Матвеевич Горемыкин серьезно заболел, и центру пришлось срочно отозвать его. Как показывает опыт, подобрать человека на совместимость в уже сложившуюся группу бывает очень непросто, и сейчас над нашей проблемой работает целый отряд специалистов. Нам обещали в течение двух недель прислать третьего, но нам с Валечкой и вдвоем, честно говоря, было хорошо.

— Владислав Матвеевич — тот, кто написал вам рекомендацию? — припомнила я зрительно листок, с которого, собственно, и началось знакомство с моим необычным клиентом.

За несколько лет работы частным детективом я постаралась как следует натренировать свою зрительную память.

— Да, он самый, — подтвердил Адам Егорович. — Все же профессор, а во внешнем мире это звучит более авторитетно, чем заведующий какой-то лабораторией. Хотя в нашей системе ценностей моя должность оценивается неизмеримо выше как в денежном эквиваленте, так и во всех остальных. Владислав Матвеевич уверен, что мои труды непременно будут востребованы потомками. Да вы ведь читали его высокие отзывы о моей работе.

— И что, ваш Горемыкин тоже заразился какой-то лихорадкой? — поинтересовалась я с опаской. — Что с ним приключилось?

— Банальный радикулит. Как у Примакова, — сказал Адам Егорович, видимо, заодно желая продемонстрировать мне, что не живет полностью оторванно от внешнего мира. — Его, как я слышал, ведь тоже отправили в отставку? Вот и наш Владислав Матвеевич однажды утром просто не смог встать с койки и разогнуться. Все же он у нас уже в возрасте. Семьдесят девять лет. Но при этом — какая золотая голова!

— Семьдесят девять? — удивилась я. — Значит, при отборе в вашу лабораторию возрастной ценз значения не имеет?

— Совершенно никакого. Вот Валечке, например, было… — то есть, что я такое говорю — есть двадцать пять годков, можно сказать, он совсем еще ребенок. Но какой! Вундеркинд! Никто, признаться, кроме самого высшего руководства, не знает определенно, по какому принципу происходит набор сотрудников в лаборатории. Множество тестов — это да, было. Какие-то длинные опросники, анкеты… Нет, не буду врать, мне самому в этой системе совершенно ничего не понятно.

— Хорошо, тогда давайте вернемся снова к женщине, к той самой Лилии, о которой мы с вами начали было говорить…

— О, если бы! Мне про нее совершенно ничего не известно! Валечка лишь сказал, что это настоящий цветок. Как он выразился — цветок в грязи. Ведь он настоящий романтик. И потом — так называется его любимый концерт Пола Маккартни, который частенько вечерами мы любили с ним слушать… Мне известно только, что она, по всей видимости, пациентка здешней больницы, и думаю, что ее нужно разыскать в первую очередь. Но у меня самого ничего не получилось…

— А вы пробовали?

— Да, конечно, утром я первым делом пошел на ее поиски в диспансер, но со мной в регистратуре так грубо разговаривали, так на редкость невежливо! А главный врач, с которым мы знакомы, — кстати говоря, это единственный человек, кого я знаю в вашем городе, ведь сам я родом из Новосибирска, — как назло, находится в командировке.

— Понятно. Но, может быть, вы все-таки покажете мне лабораторию? — напомнила я Адаму Егоровичу, который по-прежнему с совершенно безжизненным видом лежал в кресле и ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Морской пейзаж за искусственным окном, огромные очки на носу моего клиента невольно придавали ему сходство с морской глубоководной рыбой, которую можно встретить только черт знает на какой глубине. Например, в таком вот бункере.

— Да, мне уже немного лучше. Только мы должны договориться, Танечка, — руками там ничего трогать нельзя! Лучше всего вообще держите их за спиной, хорошо?

Я встала с мягкого кресла, заложила руки за спину и сразу же почувствовала себя арестантом. Причем несколько захмелевшим арестантом — наверное, от насыщенного кислородом воздуха (от которого любой житель Тарасова с непривычки запросто может окочуриться) у меня сильно закружилась голова.

Но Адам Егорович продолжал лежать в кресле.

— Сейчас, сейчас, Танечка, мне уже будет лучше, — пробормотал он тихо. — Что-то с сердцем.

И тут я перепугалась не на шутку. Ничего себе, а вдруг мой глубокоуважаемый клиент именно сейчас надумает добровольно отойти в мир иной? И что я тут буду делать в полном одиночестве со всеми его насекомыми и холерными палочками? Я ведь даже выйти из этого бункера с закодированными дверями вряд ли смогу. И вынуждена буду жить в заточении Бог знает сколько времени. Нет уж, не пойдет.

А если к тому же приедут полумифические шефы из центра? Интересно, что они скажут и сделают, обнаружив в своей сверхсекретной лаборатории частного детектива и труп главного сотрудника?

— Адам Егорович, эй, что с вами? — затрясла я его за плечо.

— Нет, все в порядке, — открыл он глаза, но при этом лицо его в ослепительно-ярком свете показалось мне неестественно бледным, какого-то трупного цвета.

Неожиданно я вспомнила, что как раз над нами расположен морг, и там сейчас лежит покойник… Впрочем, какой-то подозрительно шевелящийся покойник.

— Адам Егорович, так вы сказали, что в морге наверху редко появляются… законные обитатели? — спросила я ученого.

— Я сам не знаю, но Валечка говорил, что никогда никого не видел, это нам не повезло. Ведь больничка все же не хирургического профиля, здесь редко что-нибудь такое случается, с летальным исходом…

— А вам не кажется странным совпадением, что именно сегодня случилось? Хорошо бы выяснить, кто у них скоропостижно скончался…

— Вы так думаете? — Адам Егорович быстро вскинул свои глаза, которые и без очков все равно казались большими и беззащитными, небесно-голубого цвета. — Я об этом как-то и не подумал…

— И вообще, мне показалось, что это был вовсе не покойник… — решила я окончательно пробудить от спячки своего клиента. — Вполне возможно, за нами сейчас кто-то следил…

— Да? Как? Что? Почему вы так думаете? — мигом вскочил Адам Егорович, забыв про свою немощь. — А вы не ошиблись?

— Вряд ли. Такие вещи я чувствую обычно на уровне энергетики и не могу объяснить…

— Но что вообще происходит? Впрочем, это можно попробовать проверить…

И мой клиент быстро побежал к двери, проявив невероятную расторопность.

— Куда вы? Нет уж, я с вами…

— Подождите всего одну минуту, я на лифте… Да-да, я только через глазок. Но это все же как-то невероятно! Ничего не понима…

За дверью что-то невнятно зажужжало, и мне ничего не оставалось делать, как замереть в ожидании, с тоской уставясь на освещенные солнцем горные вершины.

Господи, да когда же я теперь вылезу отсюда наружу, в самый любимый, замечательный, родной, загазованный, заплеванный, замусоренный Тарасов? На заросший бурьяном клочок земли с видом на диспансер? Поскорее бы, в самом деле…

— Вы… вы знаете, но там действительно уже никого нет, — с озадаченным видом появился на пороге Адам Егорович. — Что здесь вообще происходит?

— Вот это нам с вами и предстоит понять, — сказала я, стараясь придать голосу как можно больше бодрости. — И скоро мы это сделаем.

Глава 3 ШОКОЛАДНЫЙ ПАПОЧКА

— Скажите, я тут у вас ищу свою любимую подружку, — обратилась я в окошко регистратуры, где сидела маленькая востроносая тетенька, живое воплощение бдительности и подозрительности. — Вообще-то мы познакомились совсем недавно. Ее зовут Лиля… Лилия.

— Нет таких, — отрезала женщина, даже не подумав хоть заглянуть в какие-нибудь бумаги и не отрывая глаз от книги. — Нет и никогда не было.

— Ну как же нет? — удивилась я подобной категоричности. — Ведь я точно знаю, что она здесь. А ваша работа — подсказать мне, как ее найти.

— Фамилия? — спросила женщина, нехотя откладывая книгу в сторону.

— Дело в том, что я не знаю ее фамилии, мы общались только так, по именам. Ее зовут — Лилия, и она такая хорошенькая, очень симпатичная.

— … Я ведь уже сказала — нет таких, — перебила меня регистраторша и снова уставила свои пронзительные глазки в книгу, от которой только что их еле-еле оторвала.

— А вы что, всех здешних больных знаете?

— А вы что, в этом сомневаетесь? — пробормотала женщина, недовольная тем, что ей мешают как следует погрузиться в чтение. — Поработай здесь двадцать лет, и девичьи фамилии всех дурочек наизусть выучишь. Никакой Лилии у нас точно не имеется.

Пока книга лежала, раскрытая обложкой кверху, я успела прочитать ее название: «Страстный поцелуй Розалинды».

На обложке была нарисована сидящая на кровати златокудрая красавица с шарообразными грудями, выпирающими из кружевного бюстгальтера, у которой вместо губ было нарисовано красное сердечко. На заднем плане в несколько размытом виде был изображен мужчина, которого, по-видимому, Розалинда только что одарила своим страстным поцелуем, — его голая плоская фигура, лежащая на койке лицом вниз, была сильно похожа на свежеобструганный полуфабрикат будущего Буратино.

Вот какой волнительной литературой, оказывается, интересуются сотрудники, а точнее, сотрудницы психоневрологического диспансера.

Поняв, что упорством от этой каменной дамы все равно ничего не добьешься, я решила на ходу сменить тактику.

— Ой, и вы тоже читаете про Розалинду! Это моя самая любимая на свете книжка! — воскликнула я так звонко и радостно, что мне и самой показалось, что с восторгом от встречи с грудастой красавицей на обложке я явно переиграла. Но женщина в окошке регистратуры тут же снова оторвалась от чтения и уставила на меня глаза, в которых теперь теплился неподдельный интерес.

— Помните, как он ее обманул, да? Вот скотина, правда? А она такая доверчивая, так его полюбила, отдалась… А ведь он только сыграл на ее чувствах, и только…

Моя неразговорчивая собеседница кивнула, и я поняла, что надо продолжать в том же духе.

— А помните, когда он украл все ее драгоценности и спрятал в матрац в маленькой спальне, на котором они… — набрасывала я на ходу сюжет любовного сериала.

— Ну нет, — тут же недовольно скривилось лицо в окошке. — Какой еще матрац? У Розалинды кровать три на три метра с этим… как его… кружевным балдахином и перинами на лебяжьем пуху. И потом в ее фамильном замке три огромные спальные комнаты, пять бассейнов, а в парке пятнадцать беседок в античном стиле, и она, в зависимости от настроения, назначает любовникам встречи то в одной, то в другой.

«Зачем ей три спальные комнаты? — удивилась я про себя. — Эта Розалинда что, перед сном растрояется?»

Но возражать не стала — пусть спит сразу на трех кроватях, если у нее есть на то охота.

— Конечно, разумеется, — сказала я. — Но я сейчас имела в виду матрац в охотничьей гостинице, куда любовник ее привез после того, как похитил из замка, якобы на королевскую охоту, помните? Там, где ястреб его еще потом случайно клюнул в глаз, и он ослеп, а Розалинда потом его спасла, вставила ему алмазный глаз…

«Ой, мамочка, куда это меня занесло?» — ужаснулась я сама собственной дикой фантазии, но остановиться уже не могла.

— Да? А как называется эта книжка? — живо заинтересовалась любительница женских романов. — Я такую еще не читала.

— А у меня есть, только не с собой. Могу дать почитать, — пообещала я. — Но я вот все думаю: как мне все же найти свою знакомую? Лилия, кажется. Или нет. Может быть, Роза? Я только помню, что у нее тоже имя такое… цветочное, почти что как у Розалинды.

Но вот этого говорить, наверное, было не надо, потому что последние слова привели мою собеседницу в сильное раздражение.

— Ну ты и сравнила! — фыркнула она. — Нашла с кем сравнивать! Розалинда вон какая умная была, а здесь у нас все только с приветом! Поголовно! А никакой Лилии вообще в помине нет. Розка одна, идиотка, есть, так ее никто терпеть не может, а я тем более, потому что она только имя красивое позорит…

— Ну да, как же я забыла — мне нужна как раз Роза! — быстренько сориентировалась я на ходу. — Именно ее я и ищу! Где ее найти?

Почему-то мою собеседницу нисколько не удивило, что я, разыскивая свою «любимую подружку», спрашиваю то Розу, то Лилю и сама, похоже, не ведаю, чего и кого хочу. Но сам факт, что мне нужна Роза, а точнее — Розка, как-то задел за живое.

— Вот это да! Всем она нужна, только ей одной передачки носят. Смотри, как устроилась! Как царица! — проговорила она озадаченно. — Но все равно я разрешения на посещения не даю. Нужно у главного врача спрашивать, а тот у нас в командировке, снова где-то за границей гуляет.

— Но ведь его кто-нибудь должен замещать?

— Есть заместитель, только не знаю, как он…

— Кто такой? Как его найти? Я сама попробую разобраться и договориться.

— Третий кабинет по коридору. Бредихин Виктор Петрович. Только к Розке все равно вряд ли удастся доступ получить. Она слишком тяжелая, и ей только главный врач самолично заведует.

— А что с ней? Совсем плохая? — решила я хоть что-нибудь узнать о человеке, с которым страстно желала встретиться. — Заговаривается?

— Не то слово, — вздохнула регистраторша. — Ничего не помнит. Хуже, чем в Санта-Барбаре. И вообще… Погоди, как хоть та книжка называется, о которой ты мне сейчас говорила?

— «Алмазный глаз любимого», — брякнула я первое, что пришло в голову, и увидела, что женщина в регистратуре торопливо взяла ручку и старательно записала эту ахинею на листке бумаги.

Вот она, волшебная сила искусства художественного вранья и вымысла! Что же, придется оттачивать ее дальше на Бредихине Викторе Петровиче!

Заместитель главного врача по лечебной части Виктор Петрович Бредихин оказался темноволосым человеком средних лет, с несколько сонным выражением лица. Признаться, я не так уж часто встречала в жизни людей, у которых лицо постоянно сохраняло бы такое безучастное выражение и по нему совершенно невозможно было догадаться, о чем человек думает в данный момент или чего он хочет.

— К сожалению, пациентка, о которой вы говорите, в настоящее время находится в таком состоянии, что контакт с ней совершенно не представляется возможным, — сказал он, лишь мельком скользнув по мне взглядом. — Это исключено. И дальнейшему обсуждению не подлежит.

— А если я получу разрешение главного врача?

— Пожалуйста, — нисколько не удивился Виктор Петрович. — Любые контакты с данной пациенткой возможны только с личного разрешения главного врача. Но вы сможете сделать это не раньше чем через неделю. В настоящий момент Семен Алексеевич находится на международном симпозиуме в Стокгольме, но через неделю должен быть на месте, и вы можете к нему обратиться.

Черт возьми, наверное, не случайно странные события вокруг лаборатории разыгрались в тот момент, когда главный врач диспансера — единственный человек, который, как я поняла со слов Адама Егоровича, был в курсе существования на его территории секретного объекта и получал за молчание зарплату больше министерской, находился в командировке!

Или простое совпадение?

Пришлось мне ни с чем выйти из кабинета заместителя главного врача по лечебной части, совершенно не зная, что делать дальше.

Врываться в больницу силой? Вряд ли такое возможно. Маленький коридорчик, в котором располагались регистратура, приемная и кабинет главного врача, где сейчас сидел заместитель, заканчивался дверью с цифровым замком, охранявшей лестницу, ведущую на второй этаж. На всех окнах диспансера толстые решетки.

Такую крепость нужно брать приступом с применением огнеметов, да и то неизвестно, удастся ли взять ее с первого штурма.

Как назло, во дворе тоже было сейчас совершенно пустынно — ни прогуливающихся по двору больных, ни нянечек, с которыми можно было бы поговорить на интересующую меня тему. Здание диспансера казалось сегодняшним утром абсолютно мертвым.

Пришлось мне ни с чем отправляться в близлежащее кафе «Заводской огонек», где я договорилась встретиться с Адамом Егоровичем Одупейло после моего визита в диспансер.

Эту кафешку под разноцветными зонтиками я на всякий случай приметила утром из окна автомобиля и, назначая это место встречи, могла быть более-менее уверенной, что Адам Егорович не затеряется где-нибудь по дороге в незнакомом городе.

Слава богу, он уже сидел на условленном месте, закрывшись от окружающих газетой «Тарасовский садовод». При этом я обратила внимание, что руки его заметно дрожали.

Интересно, что так могло взволновать клиента? Уж, наверное, не три различных способа посадки картофеля, которые были анонсированы на первой странице газеты.

— Занято. Девушка, милая, здесь занято… — проскрипел Адам Егорович, отрываясь от газетной страницы и глядя на меня поверх очков. — Пожалуйста, если вам не очень сложно, выберите себе другой столик…

Я заметила, что глаза у Адама Егоровича опять были влажными, точнее сказать — сильно на мокром месте.

— А мне здесь нравится, где хочу, там и сижу, — сказала я развязно и уселась напротив него, положив ногу на ногу, чтобы проверить, как начнет срабатывать мой новый план. — Может, меня такие мужчинки, как ты, возбуждают?

Дело в том, что идея, которая возникла у меня в голове сразу же после выхода из унылого здания диспансера, требовала хотя бы частичного изменения внешности. Поэтому, прежде чем отправиться на условленную встречу с Адамом Егоровичем, я по дороге зашла в парикмахерскую и за какие-то сорок минут выкрасила свои волосы в жгуче-черный цвет, а также сменила макияж, нарисовав на глазах восточные стрелки и покрасив губы алой, весьма вызывающего цвета, помадой.

Бедный Адам Егорович думал, что все это время я вызнавала в диспансере какую-нибудь ценную информацию, а тем временем частный детектив Татьяна Иванова сидела в тесной парикмахерской под феном с тюрбаном на голове и поглядывала на часы.

То ли от радости, что в цирюльню наконец-то заглянул клиент, то ли с непривычки, но парикмахерша так суетилась во время работы, что из рук у нее то и дело выпадали ножницы. Плошка с разведенной краской один раз опрокинулась на пол, а потом она стала допытываться про каждую волосинку, стоит ли ее подстригать или оставить так, как было. Поэтому час, проведенный в ее обществе, оказался для меня настоящей пыткой.

Глядя на нее, я смирилась и морально подготовилась к самому худшему результату ее священнодейства. В который раз пришли мысли о том, что все же служба частного детектива и опасна, и трудна, хоть на первый взгляд особо не видна. И потому пора бы подумать о повышении ставки ежедневного гонорара.

А главное — рискованна! Ну неужто я по доброй воле когда-нибудь доверила бы свой внешний вид этой клушке? Но ничего не поделаешь — надо, а времени, чтобы ехать к своему проверенному мастеру в дорогой элитный салон, у меня сейчас было в обрез.

И вот я сидела перед своим клиентом в преображенном виде и наслаждалась тем, что он упорно меня не узнавал. Одупейло лишь растерянно хлопал глазами, не зная, как реагировать на нахальное поведение усевшейся напротив девицы. Отвык, наверное, за два года в своем каменном бункере от человеческой наглости! Нужно сделать ему на всякий случай небольшую прививочку.

— Но у меня тут назначено, — пробормотал Адам Егорович растерянно.

— А у меня тоже, может быть, назначено, а? — ответила я визгливым голосом, который научилась копировать у торговок на лотках. — А ты, мужик, дуй отсюда, пока цел! Ну-ка, шементом!

Мне было интересно, как будет вести себя Адам Егорович в ситуации, в наше время достаточно распространенной.

— Это вы… мне… мне? — даже начал заикаться от неожиданности Адам Егорович. — Да как вы… вы… вы… так можете?

— Запросто, — сказала я развязно, хотя, честно говоря, мне уже становилось немного жалко моего перепуганного и растерянного клиента.

Но такое уж это дело — профилактика. Сначала больно, сначала — ой-ой-ой, зато потом имеешь шанс не заболеть и в более серьезной ситуации за себя постоять.

Пока, правда, мой медико-профилактический труд не давал должных результатов. Адам Егорович, весь красный от гнева, дрожащими руками уже сворачивал свою садоводческую газету, бормоча себе под нос что-то обиженное и неразборчивое. Как я поняла, он на полном серьезе собрался уходить.

— Эй, Адам Егорович, куда это вы собрались? — остановила я его. — Что-то я вас за газеткой сразу не узнала. Ведь встреча-то у меня назначена — с вами! Вы случайно не забыли?

— Вы… вы… погодите? — пробормотал Адам Егорович, мигом окаменев и уставившись на меня своими застекленными глазами. — Погодите, так это вы, Танечка, или не вы?

— Да как же это не я? Я — Таня Иванова, — сказала я своему оторопевшему клиенту. — Будем знакомы еще раз. Мне просто в интересах дела пришлось немного сменить свой имидж. Вот и все. Вам как — нравится?

— Нет, — решительно замотал головой Адам Егорович. — Не нравится. Нисколько не нравится. Та девушка была лучше, нежнее, что ли, а вы какая-то… грубоватая и слишком уж черная.

— Ну ничего, как только с вашей чумой покончим, сразу же вернемся к прежней, это дело нехитрое, — заверила я Адама Егоровича.

Теперь Одупейло, глядя на меня, расстроенно щелкал языком и смешно крутил в разные стороны головой, словно все еще надеясь отыскать во мне следы прежнего облика.

— Нежность мы вернем. Но пока нам прежде всего надо найти и вернуть на место Лепесточкина. А для этого — отыскать Лилю. Хотя, вы уверены, что девушку зовут именно так? Может быть, все же — Роза? В больнице нет никакой Лилии, но есть Роза… Тоже, говорят, цветочек еще тот…

— Может, и Роза, — сразу же согласился Адам Егорович, который по-прежнему выглядел каким-то потерянным. — Я просто помню, что цветочек. Цветок в грязи… Да, вполне возможно, что имя я не запомнил. Мою девушку из лифта — помните, я рассказывал? Вот ее как раз звали Лилечкой. Как вы думаете, у нее уже есть внуки? Неужели за то время, пока я занимался бациллами, она успела стать бабушкой? Поверить невозможно.

Насколько я поняла, вынужденная вылазка в город полностью сбила моего клиента с наезженной колеи и навеяла на Адама Егоровича ностальгические воспоминания, которые порой начинают трясти человека почище любой желтой лихорадки.

Неужели он из-за этого расстроился? Или так волнуется о пропавшем товарище?

— Извините, но когда я подошла, мне показалось, что вы чем-то сильно расстроены. Вы не должны от меня ничего скрывать, мы договорились. Неужели так переживаете из-за Лепесточкина? Не горюйте слишком сильно, мы непременно его найдем… — попыталась я, насколько это возможно, ободрить этого сверхчувствительного человека со странной фамилией Одупейло.

Конечно, я-то была в курсе, что он только что вылез на землю из своей «подводной лодки» после двухлетнего перерыва, но при этом постоянно забывала, что он наверняка воспринимает окружающее, думает и чувствует совершенно иначе, чем остальные люди.

— Нет-нет, не обращайте внимания, — сказал Адам Егорович, шумно сморкаясь в платок, и я поняла, что он все же окончательно признал меня и в новом обличье. — Просто пока я ждал вас тут, за соседним столиком беседовали две женщины — тут, оказывается, в округе целый больничный городок! — которые дожидались, когда в палатах пройдет обход. Так вот, у одной из них ребеночек тяжело болеет пневмонией, и врачи пока даже не дают гарантии, что смогут мальчика спасти… А я подумал… Я подумал… Нет, впрочем, это сплошные глупости, то, что я подумал. Не слушайте меня совсем…

— Ну? И все же? — нетерпеливо переспросила я. — Что же вы подумали?

— Я подумал на минуту: а вдруг у этого ребенка… у этого мальчика вовсе не пневмония, а… легочная чума? Но врачи об этом не знают, и даже не догадываются, и потому не смогут его спасти. Вы можете себе такое представить? Ведь пока они распознают, сделают лабораторные анализы, могут заболеть и умереть уже десятки и даже сотни людей…

— Господи, ну что у вас за мысли, Адам Егорович, — попыталась я попридержать ни на шутку разыгравшееся воображение моего клиента. — Давайте разберемся, есть ли какие-нибудь реальные основания для ваших предположений, а потом уж будем паниковать. Наверное, вы просто плохо спали.

— Нет, эту ночь, как ни странно, я почему-то, наоборот, спал как убитый, — грустно заметил Адам Егорович. — Как мертвый. Хотя обычно, хочу вам заметить, сплю очень тяжело, засыпаю только со снотворным, а среди ночи, как правило, несколько раз просыпаюсь. В связи с этим, Танечка, я могу даже высказать предположение, что кто-нибудь, а так как никого рядом больше не было, значит, это все-таки был Валечка, хотя до конца поверить в такое я тоже не могу… Так вот, кто-то подсыпал мне в стакан крепкого снотворного, двойную или тройную дозу. И я действительно заснул как убитый, поэтому ничего не помню из того, что происходило в лаборатории прошедшей ночью. Буквально — ничегошеньки! Закрывались ли двери, открывались ли, ходил ли кто-то…

Вообще-то с моей сверхчувствительностью к подобным вещам, о которой Лепесточкин был прекрасно осведомлен, незамеченным покинуть лабораторию было просто невозможно… Значит… И потом, когда вы сейчас ушли, я проверил свой стакан — там на дне видны следы какого-то порошка. У меня не было времени на подробную экспертизу, но мне кажется, что меня таким образом просто кто-то на ночь устранил, буквально — вычеркнул из жизни.

— Хорошо, это мы проверим, — сказала я, выслушав длинный, сбивчивый рассказ Адама Егоровича и сделав из него некоторые выводы для себя. — Но все же я не поняла, почему вам в голову пришло, что у мальчика может быть легочная чума? Вы же обещали посвящать меня во все нюансы вашей лабораторной кухни…

«Кухни, где варится всякая зараза», — добавила я про себя.

— Да это я так, в порядке бурной фантазии. Вы можете себе представить, что всего один микроб так называемой палочки вида Bacterium Pasteurella pestis, или то, что в народе называется просто чумой, проникнувший через кожу, способен убить морскую свинку, особенно если инфекция проникла в живой организм через дыхательные пути. И это только всего один микроб, один-единственный!

Вы просто представить себе не можете, сколько их помещается в одном контейнере! Ведь первичные признаки легочной чумы те же самые — что-то наподобие тяжелого крупозного воспаления легких с высокой температурой и тяжелым состоянием психического возбуждения. Конечно, если кто-то догадается все же сделать анализ кровавой мокроты, то сразу же обнаружит множество чумных микробов, но ведь врачам просто может не прийти сразу в голову, с чем они имеют дело.

Кстати, смертельный исход легочной чумы наступает примерно в 98 процентах случаев, причем вокруг больного, даже вокруг трупа тут же вспыхивает эпидемический очаг, так как палочки чумы — одни из самых живучих среди изученных на сегодняшний день микробов, и нужно быть специалистом, чтобы знать, как возможно уничтожить их при помощи формалина или сулемы. Господи, ну за что ты на нас наслал такое испытание? Что мы такого сделали?

— Погодите… и что же делать? — уставилась я на Адама Егоровича, а потом вскочила с места. — Ведь тогда нельзя сидеть сложа руки, надо что-то предпринимать… Разве не так?

— Так, так, — быстро закивал Адам Егорович. — Именно так. Но потом я подумал, что все же у этого несчастного мальчика пока не может быть чумы, я имею в виду — нашей чумы…

— Не может?

— Ну да, пока совершенно не может, — подтвердил Адам Егорович. — Инкубационный период микробов достаточно короток — от двух до пяти дней, но пока ведь еще и дня не прошло. Даже если предположить, что бактерии существуют теперь вне пробирки, но все равно в живой питательной среде, и даже успели попасть на кого-либо из вирусоносителей, например на крысу, то должен пройти некоторый период времени…

— Черт бы вас побрал! — не выдержала я и набросилась на Адама Егоровича чуть ли не с кулаками. — Вы меня снова напугали! Ну что за несносный человек!

Во время его рассказа у меня самой начали дрожать руки, но оказалось, что вся ужасная картина была всего лишь игрой болезненного воображения, не более того.

— У меня от ваших постоянных разговоров кровь в жилах застыла. Я только не пойму, что же вы уже заранее плачете, когда нужно просто как можно скорее действовать? — ни на шутку разозлилась я на своего не в меру сентиментального, расхлюпавшегося клиента.

— Ах вы, новое поколение, — вздохнул невесело Адам Егорович. — Взгрустнулось, что поделаешь. Боюсь, вам этого не понять. Просто одна из этих женщин, которая с подругой ждала, когда можно будет отнести в больницу передачку, была немного похожа на ту, мою Лили… Помните, которая из лифта? Ну, я вам сегодня рассказывал. И я представил, что вдруг это ее внучек в больнице сейчас борется за жизнь? А точнее — наш с ней общий внучек? И так далее, Танечка, и все такое прочее. И я вдруг как представил, как только представил в красках…

— С этим все понятно, — безжалостно прервала я патетически-сентиментальные вздохи Адама Егоровича, которые, судя по всему, могли бы продолжаться бесконечно. — Но давайте все же переходить ближе к делу. У меня есть небольшой план. Но, для того чтобы он осуществился, вы должны мне помочь. Готовы?

— Конечно, все что скажете, — с готовностью заявил Адам Егорович. — Слушаю вас очень внимательно.

Но как только я шепотом пояснила, чего именно от него хочу, мой клиент, как козлик, испуганно затряс своей жиденькой бороденкой.

— Нет, погодите, как это? — удивился он. — Я точно не смогу. И вообще… Нет…

— В данном случае я даже не спрашиваю вас — сможете вы или нет, хотите или не очень, — отрезала я как можно строже, зная по опыту, что в некоторых ситуациях миндальничать особенно противопоказано. — Будете сейчас делать все, что я сказала, тем более ваше дело маленькое, основное я беру на себя…

— Вы знаете, наверное, я полный идиот, — вдруг сказал Адам Егорович. — Но я на всякий случай с этой женщиной познакомился, у которой мальчик болеет, взял ее домашний телефон. Вдруг нам это все же пригодится для дела? Точно?

— Возможно, — приободрила я Адама Егоровича. — Вы начинаете действовать правильно, предусмотрительно, и это хорошо. Но теперь вам надо как следует собраться для выполнения следующей задачи. Вы должны представить, к примеру, что вы мой супруг…

— Ой, нет, — сразу замахал обеими руками Адам Егорович. — Это невозможно. Никто не поверит. Ведь я такой старый! А вы вон какая!

В очередной раз мне пришлось убедиться, как сильно Адам Егорович отстал от современной жизни — ведь престарелые новые русские берут себе в жены девочек и помоложе!

— Ну хорошо, хорошо, — продолжала я разговаривать с ним, как с ребенком, заранее запасаясь терпением. — Не хотите, не надо…

— Да я не в том смысле, что не хочу, — снова засуетился Адам Егорович. — Вы не подумайте… Я, наоборот, как бы не против, но просто, что подумают люди…

— Ладно, тогда вы мой папочка, а я дочка — так лучше? — признаться, терпение все же начинало меня медленно, но верно покидать. — Вот деньги. И принесите сейчас сюда, папочка, как можно больше самого вкусного, что только есть в этом кафе, чтобы непременно был заставлен весь стол…

— Да? А чего именно? — с серьезным видом поправил очки на носу Адам Егорович, и я подумала, что даже в таком нехитром деле на него надежды мало. — Я посмотрел. Там на витрине одна гадость. Неужели это можно есть? Меня от горелой сосиски прямо затошнило.

— Черт возьми, тут для вас ананасов не приготовили. Ладно, пойдемте, уж я сама, папочка…

К сожалению, летняя кафешка на окраине Заводского района была не из тех, которые обслуживают официанты, так что нам самим пришлось подходить к стойке.

Ассортимент «Заводского огонька», признаться, оказался крайне скуден. Впрочем, здесь все же была витрина с холодильником, на которой стояли скромные тарелочки с нарезанной ветчиной и сморщенным зеленым горошком, а рядом шипел аппарат, где поджаривались сосиски. Из спиртных напитков продавалось почему-то только бутылочное пиво «Родная речка», действительно сильно напоминавшее вкусом речную воду, и шампанское. Тут же, в тени дерева, стояла тележка с мороженым, обклеенная со всех сторон красочными этикетками. Особенно не пошикуешь, что и говорить.

— Чего, неужто надумали? — без особой любезности поинтересовалась продавщица. — Я думала, так и будете телиться, место только занимать…

— В каком смысле? — переспросил Адам Егорович, поправляя очки на носу и желая вникнуть в смысл речей собеседницы.

Напрасно он все же так усердствовал, совсем напрасно!

— Ну, и чего будете брать? — обратила буфетчица к нам свое сильно помятое, похмельное лицо, которое, как говорится, с головой выдавало, каким конкретно образом эта дама предпочитает проводить вечерний досуг. — Я давно за вами наблюдаю: чего вы просто так полдня ошиваетесь? У меня тут что, парк отдыха, что ли? Берите продукцию — тогда и сидите сколько влезет, а так нечего зря место занимать… А коль денег нет — так не фига здесь делать, я лично так понимаю это дело. Чем тут зря штаны просиживать, папаша, лучше бы не ленился, а бутылочки по кустам пособирал…

Насколько я поняла, продавщица приняла моего бедного, растрепанного «папочку» за кого-то из своего сомнительного контингента, что весь день тусуется в забегаловке, подлечиваясь пивом.

Адам Егорович даже покраснел от обиды и сразу потянул меня за руку, чтобы уйти, но я ему подмигнула, давая знать, что все, наоборот, складывается как нельзя лучше.

Тогда мой спутник надулся, как пузырь, и с гордым видом, демонстративно вытащил из кармана пачку денег.

— Так что ты, дочка, тут хотела? Попить, что ли, водички? — спросил он, обращаясь ко мне.

Увидев, что покупатель «при капусте», продавщица сразу же развернулась в нашу сторону всем своим пиратским форштевнем и постаралась изобразить на пропитом и проштукатуренном фасаде что-то наподобие заискивающей улыбки.

Признаться, все кушанья, даже просто нарезанный сыр, которого касались руки этой женщины, почему-то не вызывали у меня ни малейшего аппетита. А про Адама Егоровича, который старался вообще не смотреть на витрину, и говорить было нечего.

— Значит, так, — начала я перечислять, пробежавшись глазами по витрине. — Во-первых, шампанское. Нет, сразу две бутылки шампанского. Торт из мороженого. Нет, два торта из мороженого. А есть разные? Тогда три разных торта из мороженого, и обязательно вон тот — с орехами. Потом шоколада плиток пять. А пирожные приличные есть?

— Тортик есть бисквитно-кремовый, с безе, — залебезила продавщица, мысленно ругая себя за то, что чуть было не выгнала взашей клиентов, которые делали ей сейчас дневную выручку. — В холодильничке стоит. Достать?

— Доставайте, — разрешила я. — И сами принесите все вон на тот столик. А также бананов и апельсинов, только выберите получше… На витрине все, что у вас есть? Тогда все несите…

— У дочурки праздник? — поинтересовалась продавщица, улыбаясь жуткой улыбочкой. — Сдала какие-нибудь экзамены?

— Да нет, я всегда привыкла так завтракать, — ответила я совершенно спокойно и прибавила, капризно выпятив нижнюю губу: — Папка, да не ту шоколадку, другую, я хочу, чтобы была хоть одна с какой-нибудь повидлой!

Мои слова про завтрак произвели на продавщицу сильнейший эффект, и она застыла, держа на вытянутых руках банановые связки — ну, прямо-таки аллегорическая фигура плодородия, если не вглядываться слишком в детали лица.

На витрине стояла карточка, где можно было прочитать, что представителя социалистического сервиса зовут Белобокова Татьяна Сергеевна, и потому про себя я прозвала ее «белобокой», хотя белый передничек тетеньке не мешало бы давно заменить, а этот постирать.

— Как это завтракать? — переспросила она, глупо улыбаясь.

— Да мы только что вчера с папкой вон в тот дом переехали, — сказала я, махнув рукой в сторону близлежащих домов.

Но когда обернулась, то увидела, что мой выбор оказался для переезда крайне неудачным — по левую сторону от кафе стоял ряд двухэтажных развалюх, которые давно надо было бы по-хорошему снести до основания. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь.

— Товарищ детектив, может, не надо? — вдруг жалобно спросил меня Адам Егорович, когда мы снова присели за стол, на этот раз заставленный уже всякой всячиной. — Я не могу. Точно не смогу.

— Сможете.

— Нет, сейчас не смогу. Она снова пришла, — прошептал Адам Егорович трагическим шепотом, и глаза его опять начали затуманиваться слезой.

— Кто — она?

— Ну, та женщина, которая на мою Лилю похожа… Я только что говорил про мальчика в больнице.

Я быстро оглянулась — у прилавка рядом с «белобокой» теперь действительно стояла, разговаривая о чем-то, женщина примерно сорока с копейками лет, умоляюще сложив на груди руки, а продавщица со своим нагло-победным видом почему-то тыкала пальцем в нашу сторону.

— Ну, может быть, хотя бы один апельсинчик? — донеслось до меня, когда я как следует поднапрягла слух. — Он три дня ничего не ел, и вдруг апельсин попросил. Неужели придется из-за этого в центр ехать?

— Адам Егорович, у вас есть шанс показать себя рыцарем-спасителем, — тихо сказала я сидящему напротив «папочке», который глядел на меня с перепуганным и каким-то заранее пристыженным видом, хотя я пока просто ела мороженое. — Давайте-ка угостите свою знакомую фруктами…

Адам Егорович понял меня с полуслова, кивнул и с решительным видом ринулся к прилавку. Было видно, как его дама сердца сначала замахала обеими руками, потом начала совать Адаму Егоровичу деньги, затем растерянно оглянулась на наш заваленный снедью столик, затрясла моему клиенту руку, а потом чмокнула в щеку и тут же побежала назад.

Когда Адам Егорович вернулся к столику, на его лице блуждала мечтательная улыбка, которую даже не слишком портил отсутствующий передний зуб. Я несколько усомнилась — уж не забыл ли он про наше общее дело?

Тем временем я расправилась почти с половиной торта из мороженого и для куража выпила бокал шампанского, стремясь настроиться на нужный лад.

— Все, убежала, слава богу, — сказал Адам Егорович. — Ну и что, теперь за дело? Теперь я на все готов.

— Давайте, времени у нас в обрез, — ответила я.

И чтобы не терять больше драгоценные секунды, тут же запустила в лицо Адама Егоровича кусок мороженого, желая немного охладить его лирический пыл.

— Ты что? — вскочил он со своего места, вытирая со щеки розовые разводы. — С ума сошла?

Но тут же вспомнил про нашу договоренность:

— Что ты, дочка? Успокойся, доченька, ну чего ты так рассердилась?

— А на фиг ты отдал ей мой апельсин? — прогнусавила я, так как мне надо было найти хотя бы минимальную мотивировку предстоящему представлению. — Кто тебя просил?

— Да вот же, у тебя еще есть…

— А я, может, тот хотела? Он самый крупный…

Сидящие за соседними столиками люди с интересом смотрели в нашу сторону, еще когда мы сервировали стол для «завтрака», а теперь стали еще и прислушиваться.

Я сосчитала — всего семь зрителей, вместе с «белобокой». Не слишком густо, но на двоих усатых толстяков я возлагала особые надежды.

— Вот дура, — не очень громко высказалась в мой адрес сидящая за соседним столиком девушка, обращаясь к подружке. — Таких поискать.

— Я тебе дам дуру! — закричала я, расслышав реплику и тигрицей бросаясь в ее сторону. — А ну давай повтори, что ты сказала? А ну-ка, повтори?

— Ой, убивают! Да ты что? Отпусти же, ненормальная! — закричала девушка и забилась у меня под руками, когда я не очень сильно, но все же ощутимо схватила ее за тонкую шею. — Что я такого сказала? Помогите!

Но на помощь ей пока пришла только подружка, которая начала барабанить меня по спине хлипким кулачком.

Да, девчонки, хорошо бы вам на всякий случай выучить приемы самообороны, в жизни это никогда не помешает! Может быть, хотя бы мой случай вас чему-нибудь научит и наконец-то откроет глаза на то, как противно чувствовать себя беспомощной в подобных критических ситуациях.

— Доченька, ну не надо, ну успокойся, — появился где-то рядом Адам Егорович, который все больше входил в роль папочки, но сейчас, похоже, сильно жалел мою жертву. — Отпусти ее скорее, пойдем кушать…

— Папаша, что у вас с дочкой? Да усмирите вы ее, в конце концов! — звонко закричала «белобока». — Я сейчас милицию вызову.

— Не надо милицию, нет, не надо, — принялся уговаривать Адам Егорович. — Ее надо в больницу, у нее снова приступ. А ведь только что выпустили. Ну кто бы мог подумать? Пожалуйста, вызовите кто-нибудь «Скорую», тут диспансер за углом, где она год пробыла, а мы пока попробуем связать ее…

Я слышала, как Адам Егорович уговаривал одного из усачей дойти до психоневрологического диспансера за подмогой, и тот нехотя встал со своего места.

Чтобы немного поддать ускорения этому неповоротливому тюфяку, я схватила со стола девчонок недоеденную сосиску с кетчупом и прямиком запулила ему в спину, оставив на белой рубашке кровавый след от кетчупа.

Усач ругнулся, но зато, сразу же прибавив хода, перешел на легкий бег.

Черт побери, оказывается, буянить — это так приятно! Кто бы мог подумать, что можно испытывать такой восторг, кидаясь направо и налево мороженым и сосисками?

Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы, —

вдруг вспомнила я и прокричала вслух знакомые с детства пушкинские строчки, которые показались мне на редкость уместными сейчас, да просто гениальными. Особенно — про чуму, да еще в юбилейный год, во время настоящего пушкинского помешательства, когда Александр Сергеевич по чьему-то велению, по чьему-то хотению сделался даже сочинителем рекламного ролика про женские прокладки.

Но теперь главное — не переборщить, а то люди и впрямь подумают, что я собираюсь убить девушку, и вызовут милицию. И второе — не слишком сопротивляться, когда меня начнут вязать.

— Доченька, перестань, остынь, — снова начал зудеть рядом мой новоявленный «папочка», и я решила перекинуться на него, чтобы не возбуждать против себя чересчур сильной агрессии окружающих.

— Ты сам остынь, понял? — оглянулась я на него, сжав кулаки. — И вы все тут остыньте, пока не поздно.

И чтобы проиллюстрировать свою мысль, я схватила со стола початую бутылку шампанского, как следует встряхнула, зажала горлышко пальцами, наподобие распылителя, и направила Адаму Егоровичу в лицо.

Эх, кто бы меня тоже в такую жару, к полудню набиравшую обороты, искупал в шампанском!

Чтобы незабываемое ощущение от омовения в шампанском запомнили и скромные девицы, я как следует побрызгала и на них, вызвав новый всплеск визга, после чего они, наконец, решили все же дать деру и бросились из злополучного кафе вон.

Быстрым движением, вроде того, каким передергивают затвор у ружья, я тем временем схватила вторую бутылку шампанского, открыла ее с громким хлопком и продолжила необычные водные, а точнее, бесплатные шампанские процедуры, сама получая от этого невероятное удовольствие, так как пенных брызг хватало и на мою долю.

— Безобразница! Сумасшедшая! Шизофреничка! Они, эти двое, мне с первого взгляда не понравились, вызовите милицию! — снова закричала выскочившая из-за прилавка «белобока».

Проделывая свои «безобразия», я все это время боковым зрением следила, когда же, наконец, подъедет долгожданная «карета», чтобы доставить меня на нужный объект, где я смогу все же разыскать «цветочную» незнакомку? Какой все же этот толстяк оказался неповоротливый!

— Да ты мне сейчас всю точку разгромишь! — продолжала набрасываться на меня разъяренная «белобока». — Будете ущерб возмещать, точно говорю!

А вот это она «вешала» на меня совершенно напрасно! С самого начала я внимательно за собой следила, чтобы ни в коем случае не ломать в казенном заведении стульев, не опрокидывать столов и, вообще, не причинять кафе никакого материального ущерба, а действовать только своими, пусть весьма дорогостоящими боеприпасами, которые нарочно для этого были закуплены в достаточном количестве.

— А что я такого делаю, а? Я, наоборот, всех хочу накормить! — закричала я, пытаясь теперь, как самая настоящая сумасшедшая, изобразить вторую крайность, словно на меня вдруг внезапно напал приступ альтруизма. — Ешьте, ешьте, мне не жалко, кушай, дорогой папочка, тебе же надо поправляться…

И с этими словами я принялась запихивать в рот моего «папочки» целиком наспех развернутую шоколадку, которая в моих горячих руках тут же превратилась в липкое месиво.

Смотреть на «шоколадного» Адама Егоровича, у которого даже все очки теперь оказались перепачканными в шоколаде и мороженом, было на редкость смешно.

Собрав в охапку все, что еще оставалось после побоища на моем столе, я старательно обходила столики и уговаривала взять у меня совершенно безвозмездно бананы, шоколадки и все прочее, хотя народу в кафе на глазах осталось всего ничего — только с ног до головы вымазанный в шоколаде и мороженом Адам Егорович, усатый дядька, который дожидался своего друга, побежавшего в психушку за подмогой, разъяренная «белобока», которая не могла уйти со своего поста и грудью защищала витрину, да снова… та женщина, перед которой бедный Адам Егорович только что предстал в самом благородном виде.

— Ешьте на доброе здоровье, мне не жалко, — повторяла я заунывным голосом, пытаясь засунуть в руки удивленной женщины банан. Один бананчик мне все же удалось эффектно запихнуть прямо в вырез ее летней блузки с маковыми цветками.

Но откуда-то неожиданно вывернулась продавщица и влепила безумной дочке такую пощечину, что на мгновение у меня потемнело в глазах.

«Ну, берегись, „белобока“, — злой молнией пронеслось у меня в голове. — Сейчас я так тебе врежу, не обрадуешься. От твоего драного хвоста и помятой рожи точно ничего не останется…»

— Успокойся, доченька, перестань, — услышала я рядом голос Адама Егоровича и тут же вспомнила, что при всем желании не должна ни в коем случае сейчас перегибать палку, чтобы не угодить в милицию. — Не обращайте внимания, она просто больна…

Он прав — если я дам сейчас волю рукам, то наше дело может затормозиться на неопределенное время, а тут дороги каждый час, каждая минута.

Поэтому я ограничилась лишь тем, что схватила со своего стола бисквитно-кремовый торт с цветками из безе и с размаху напялила его Белобоковой на голову, так что на какое-то время та определенно утратила дар речи.

Ничего не скажешь, получился очень эффектный «гвоздь» сегодняшней программы!

Нет, все же не зря я люблю смотреть французские кинокомедии, где любимое занятие героев — покидаться чем-нибудь вкусненьким друг в друга за обедом! Торт так ровно напялился продавщице на голову, как будто я занималась этим делом всю свою сознательную жизнь.

Получилось даже красиво — розовый крем на белой, вытравленной перекисью водорода голове, так что я засмеялась вполне удовлетворенно, глядя на удачно подобравшуюся цветовую гамму. Разумеется — засмеялась вполне безумным, громким смехом, как и полагается ржать настоящим сумасшедшим.

В этот момент усатый толстяк номер два все же не выдержал и заломил мне за спиной руки. Я не очень сопротивлялась, потому что слышала, что к нам уже как раз подъезжает санитарная машина, издавая характерное противное завывание.

Два дюжих молодца с совершенно непроницаемыми лицами («Видимо, у них это профессиональное», — успела подумать я, вспоминая выражение лица заместителя главного врача, с которым мне, наверное, вновь предстоит скоро встретиться.) быстренько перехватили дело, начатое усатым, крайне нерасторопным товарищем, в свои руки. Другими словами, очень быстро зафиксировали мне конечности и чуть ли не пинками затолкали в машину «Скорой помощи».

Так как обращение мне не понравилось, я извернулась и мстительно укусила одного из санитаров в плечо, чувствуя себя в этот момент настоящей змеей, которой непременно нужно выпустить наружу скопившийся годами яд.

— Доченька, моя доченька, извините ее, она сильно не здорова…

Последнее, что я увидела, было лицо Адама Егоровича, рот которого был перепачкан шоколадом и издали казался клоунским. Незнакомка пыталась платочком оттереть его щеку.

Наше представление удалось на славу. Браво, Танечка! Бис! Впереди тебя ждет новая арена, а также благодарные, на редкость впечатлительные зрители.

Глава 4 ЦВЕТЫ БЕЗУМНЫЕ

…Когда я с трудом все же сумела разлепить глаза, вокруг меня царила полнейшая темнота.

Что за чертовщина! Но самое главное, я совершенно ничего не могла вспомнить — что со мной было и что сейчас происходит, где я нахожусь, почему лежу на такой непривычно жесткой кровати. Словно провалилась в глубокую пропасть и там, кое-как свернувшись калачиком, застыла на самом дне.

То ли заснула, то ли умерла — неясно. Я и лежала бы таким образом до сих пор, если бы мне не начал мешать чей-то взгляд сверху.

Ужас! Кто-то уставился и смотрит, смотрит не отрываясь. А я с раннего детства на редкость восприимчива к чужим взглядам, ощущаю их на себе даже спиной, каждой косточкой позвонка.

Это свойство потом, кстати, не раз помогало мне избежать неминуемой беды, не исключено даже, что и возможной гибели.

Например, вроде бы совершенно ничего не говорит о том, что во-о-он за тем деревом может прятаться вооруженный человек, который держит меня на прицеле — ведь он там и не пошевелится, и не чихнет, не дыхнет даже. А я вдруг позвонками начинаю чувствовать: кто-то смотрит, следит, гад, поджидает. И когда неожиданно шарахаюсь от этого взгляда в кусты, кто-нибудь из моих спутников долго может потом удивляться: мол, чего это ты, Татьяна, вдруг ни с того ни с сего рванула как бешеная? Какая муха цеце тебя укусила?

Не буду же я каждому объяснять, что не выношу, когда на меня пристально смотрят, просто с ума начинаю сходить от этого.

Вот и теперь чей-то взгляд поднял меня даже со дна бездонной пропасти, в которую я провалилась сразу после не очень болезненного, но все же ощутимого укольчика в руку.

Поморгав в темноте, я увидела обращенное в мою сторону лицо женщины, которое на глазах делалось отчетливее, словно медленно проступало из кромешной мглы и придвигалось ко мне все ближе и ближе. Зрелище это было достаточно жуткое, если учесть, что женщина была, мягко говоря, не красавицей: довольно молодой, но со впалыми щеками, большими черными глазами и глубокой, сосредоточенной морщиной во весь лоб. Я сразу подумала: вот кто в фильме «Вий» мог бы так сыграть панночку, что многие зрители от страха бы обмочились.

У меня даже, грешным делом, мелькнуло в голове: уж не так ли именно выглядит та самая дама с косой, которая когда-нибудь приходит за каждым? Ведь никто точных описаний так до сих пор и не сумел оставить!

Впрочем, к моей радости, никакой косы в руках у женщины не было, лишь жидкая косица из волос, обернутая вокруг головы старомодной корзиночкой. Да к тому же, приглядевшись, я увидела, что она ко мне вовсе не приближается, а сидит на одном месте и просто тихо раскачивается на стуле у моей кровати, что-то монотонно напевая себе под нос и не спуская с меня своих неподвижных глазищ.

И как только я огляделась вокруг, увидела больничные койки, решетки на окнах, а главное, ноздрями почувствовала тошнотворный запах, по которому даже слепой сможет сразу угадать российское медицинское учреждение, то сразу же все вспомнила… И Адама Егоровича, и «сверхсекретное» задание, и свое упоение в бою, особенно когда снарядами служат апельсины и пирожные, и задачу-минимум — поиск Розы, а точнее — пропавшего Лепесточкина. Значит, я нахожусь внутри неврологического диспансера, что и требовалось доказать.

Первым делом я пошевелила под одеялом руками и ногами — отлично, несвязанные. Покрутила головой — отвратительно! После укола она продолжала гудеть, как колокол, и соображала слишком туго. Но ведь начала же немного кумекать, и то хорошо!

Говорят, после электрошока совсем можно забыть, как тебя зовут, не то что подробности детективного дела, так что нечего зря хныкать — пока все складывается как нельзя лучше!

— Ты кто? — спросила я женщину, с трудом узнавая свой осипший голос.

Наверное, после того, как я от всей души поорала и побуянила в кафе, он сделался таким грубым.

— Светлана, — ответила женщина. — Светлана Лунина. Но меня здесь все называют Светланой Лунной.

А помолчав, вдруг грустно добавила:

— Я — Светлана-неспана. Говорят, лунатик я. Я ведь никогда теперь ночами не сплю.

— Почему?

— Никак не получается. Не хочу. Мне спать не интересно.

— Но…как так? — удивилась я. — Не может быть! А как же сны? И давно это с тобой?

— Да лет пять уж, наверное. Или не пять? Я не считала. Днем еще подремать могу, да и то непонятно — сплю или просто сижу с открытыми глазами, а вот ночью совсем не выходит. Лечат меня, лечат, и пока никак. Не спится, хоть убей. А ты во сне стихи какие-то читала. Или молитву. Я тут слушала. Интересно.

— Я? Стихи? — поразилась я еще больше. — Нет, ты что-то путаешь.

Я стихи, между нами говоря, не очень люблю, у меня не такой склад характера. А про молитвы и говорить нечего.

— Да как же, ты вот это читала: «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох иль чума», — нараспев прочитала Светлана-неспана. — Хорошие слова. Ведь лучше и не скажешь.

Ну надо же! Привязался теперь ко мне еще и Пушкин со своей чумой! Сначала Адам Егорович, а теперь вот и классик русской литературы в придачу.

Стишки, конечно, дело неплохое, но ведь время-то идет, и пробирочки искать-то надо! Незаметно целый день прошел впустую, если учесть, что за окнами уже такая темнотища, а я в своих поисках еще даже не сдвинулась с мертвой точки.

— Сейчас как, уже ночь? — спросила я Светлану. — А то у меня все перепуталось.

— Ночь, — подтвердила она невесело. — Ты же видишь, я одна не сплю, а все остальные спят.

И правда, в нашей палате, кроме моей, было еще пять или шесть коек, на которых похрапывали, вздыхали, подрагивали во сне чьи-то тела. Значит, времени у меня осталось не так уж и много — нужно до утреннего обхода успеть отыскать Розу и постараться смыться, пока меня тут вконец не залечили до полной невменяемости.

Уж лучше посох — и в путь! А там, глядишь, и чума найдется до полного комплекта.

Кстати, вот что самое интересное: я подумала, что если вдруг теперь решусь во всем честно признаться и начну рассказывать правду про все наши пропавшие холерные или какие-то еще палочки, лифт под моргом, про шампанское, которое льется прямо из дверцы шкафа, то меня точно признают самой настоящей сумасшедшей и припишут интенсивное лечение с лошадиными дозами успокоительных уколов и таблеток.

А если не скажу и притворюсь, что забыла, кто я такая и как здесь оказалась — тем более.

Да, положение мое сейчас было не слишком завидным — это я начинала понимать все более отчетливо.

— А Розалинда, случаем, находится, не в нашей палате? — спросила я Светлану с надеждой.

Может, мне и ходить-то никуда не надо? Вот вышло бы везение.

— Какая еще Розалинда? — не поняла меня бессонная соседка.

— Ну, Роза…

— Ах, Розка! — поправила она меня с ходу. — Ты имеешь в виду Розку-притвору? Нет, у нас она в отдельной комнатке живет, как королевна. Вроде как слишком буйная. А на самом деле — тихая, как хитрая крыса. Знаем, как же. Там в конце коридора из бывшей душевой ей отдельный кабинет сделали. Некоторые даже завидуют. А по мне, наоборот, ничего хорошего. Как камера-одиночка, со скуки одной помереть можно.

— Значит, последняя дверь по коридору? Пойдем, покажешь…

— Да ты что? Не сейчас же. Мне не разрешают бродить. Покажу, конечно, но только утром, когда на завтрак мимо пойдем, — сказала Светлана. — У нас на ночь палаты закрывают, ни за что не выйдешь.

— Зачем?

— Чтобы не бродили, — пояснила с готовностью обитательница этого интересного заведения. — Я сама знаешь как побродить иногда при луне люблю? Но тут режим. Лишнего нельзя. А то даже кашу на завтрак не дадут.

— Ничего себе! А если я, к примеру, в туалет сейчас захочу?

— У тебя горшок стоит. Под кроватью.

— К черту горшок, — сказала я, вставая со своей койки и обнаруживая, что уже заботливо наряжена кем-то в полосатую, застиранную пижаму. — Сейчас мы посмотрим, что там у нас за замок.

Как я и предполагала, замок был самый что ни на есть простенький, английский. Станут разве в казенном, государственном заведении тратиться на дорогое оснащение?

Открыть такой замок лично для меня не составляло никакой трудности — это делается любым острым предметом.

— Есть ножичек? Или хотя бы какая-нибудь вилка? — обернулась я к Светлане, которая, стоя за моей спиной, следила за всеми манипуляциями с огромным интересом. — Мне нужен любой острый предмет.

— Нет, нам не дают вилок…

— Господи, да чем же вы тут едите второе?

— Какое второе?

— Ну, там мясо, рыбу.

— Мы этого никогда не едим, мы только кашу едим. Ложками. Мы же, ну, эти самые, сумасшедшие, — сказала Светлана совершенно спокойно, видимо, давно примирившись с таким печальным фактом. — Нам даже говорят обычно: дурочки, идите на завтрак! Что тут поделаешь? Вот Розке — той из кухни по ночам приносят всякое мясо и пирожки, наши видели. А мы — дурочки же.

— Попробовал бы только кто-нибудь мне так сказать, — зло проскрипела я зубами. — Они бы меня тут на всю жизнь запомнили. Слушай, а что у тебя в голове?

— Эти… мозги, наверное, — прошептала вконец сбитая с толку Светлана. — Они говорят — глупые мозги…

— Да нет, я имею в виду: на чем у тебя на макушке косичка держится?

— На шпилечке, — ощупала свою бедную голову Светлана. — Только ты никому не говори. Это страшный секрет. У нас не разрешается.

— Дай-ка на минутку, — попросила я ее, и уже через несколько секунд в замке что-то тихо щелкнуло, давая нам возможность запросто выйти в коридор.

— Пошли, покажешь, где тут ваша Роз-Мари обитает, — попросила я свою новую лунную знакомую.

— Но как же… Не велено, не положено… — сразу заволновалась Светлана.

— Пошли. Я тебе велю, — сказала я, поняв, что с этой женщиной нужно действовать исключительно в приказном порядке — раз человек привык, чтобы им вовсю манипулировали, не стоит от этого отклоняться.

Тихими шагами, крадучись, мы вышли в освещенный луной коридор, и за нами сразу же начали красться две женские фигуры в пижамах — наши тени на стене.

— Вот здесь она проживает, — показала Светлана на одну из дверей. — Только я сама к ней не пойду. А на что она тебе, Розка?

Вот этого я и сама толком пока не могла объяснить, только знала, что именно с ней мне нужно зачем-то встретиться, чтобы выйти хоть на какой-то след Лепесточкина. Почему-то я была уверена, что эта самая Розка — вовсе никакая не сумасшедшая и здесь скрыта какая-то тайна. Недаром же ее держат на особом положении, в отдельном «кабинете». И при этом выпускают гулять! И вообще, все говорят об этой особе что-то крайне неопределенное, слишком уж туманное.

То, что происходило дальше, лишь еще больше подтверждало мою версию. Стоило мне тихонько, костяшкой указательного пальца постучать в дверь, как та изнутри открылась, как будто Роза каждую ночь только и делала, что принимала у себя прошеных и непрошеных гостей. Я даже подумала: а может, заодно я здесь встречу и Лепесточкина? Ведь где-нибудь он должен скрываться? А тут для пряток место идеальное.

— Чего тебе? — спросил из темноты низкий женский голос. — Ты кто такая?

В комнате у Розки было еще темнее, чем в нашей палате, потому что на окнах висели плотные портьеры, создавая в помещении вполне человеческий уют.

— Не удивляйтесь, но я к вам по делу. Меня зовут Татьяна Иванова. Я разыскиваю человека, которого зовут Валентин Валентинович Лепесточкин. Как стало известно органам правопорядка, вы имели с этим человеком какие-то контакты и поэтому в интересах следствия, не поднимая лишнего шума, должны прямо сейчас дать необходимые показания. Поймите, дело на редкость важное и срочное, иначе я не стала бы беспокоить вас глубокой ночью…

— Наводить порядок, говоришь, будешь? — переспросила еле слышно женщина — мне было смутно видно лишь ее коротенький силуэт. — Все же добрались до меня, решили порядок свой навести…

— Мне известно, что вчера вы разговаривали с Валентином Валентиновичем Лепесточкиным в больничном дворе. И что он вам сооб…

Но продолжить свою речь я не смогла, потому что почувствовала, как кто-то вдруг метнулся из угла в мою сторону, схватил за горло и стал сжимать его что есть силы, словно сдавливать железными тисками. Не было никаких сомнений — Розка намерена задушить меня сейчас по-настоящему и делала это с такой неистовой силой, которой обладали лишь сильно натренированные мужики, да еще разве что сумасшедшие.

— Вы что… зачем… — попробовала я хоть что-то вымолвить, но почувствовала, что уже перехожу на булькающий хрип.

Если я потеряю сознание, она задушит меня по-настоящему — это я поняла совершенно определенно. Собрав всю волю, схватила Розку за плечи и сумела оторвать ее от себя, приподнять в воздухе и резким движением отшвырнуть к стене.

К моему великому удивлению, эта силачка оказалась на вес легонькой, как пушинка. Падая, Розка, по всей видимости, схватилась обеими руками за портьеру, которая еле держалась на каких-то креплениях, и при свете луны я впервые увидела ее лицо.

Господи, что же это? Розка оказалась на вид настоящей уродливой старухой лет восьмидесяти, если не ста с лишним! Какой уж тут цветочек — передо мной было давно уже абсолютно высохшее, скрюченное дерево. Баба-яга!

Нет, похоже, я что-то перепутала. Вряд ли Лепесточкин мог иметь с ней какие-то дела, а уж тем более амурные.

Но уйти «по-джентльменски» я теперь все равно не могла, потому что Розка, кое-как выбравшись из-за занавески, вдруг снова набросилась на меня из своего угла, бормоча какие-то странные проклятия в адрес милиции, налоговой полиции, пожарников и приговаривая, что всех «проверщиков поганых» она самолично будет душить голыми руками.

Пришлось мне все же применить один из приемов карате: не слишком сильно нажать бабушке на особую точку в районе солнечного сплетения, чтобы резко снизить ее активность, и повалить на кровать — так сказать, отправить на заслуженный отдых. Для ее же пользы, разумеется.

Все же человеку в ее возрасте по ночам гораздо полезнее спать, чем бросаться на людей.

Тяжело дыша, я выскочила за дверь комнатки сумасшедшей внутри сумасшедшего же дома и чуть не сбила с ног Светлану, которая, оказывается, все это время находилась за дверью и меланхолично, без каких-либо эмоций наблюдала за нашей тихой яростной схваткой, не думая возвращаться в свою палату.

Последняя дверь по коридору явно вела в туалет — это было ясно по запаху, и, к счастью, он был открыт тут круглосуточно.

Поэтому я на всякий случай нырнула туда, опасаясь, что на шум нашей возни может прибежать кто-нибудь из персонала, типа санитара или медбрата с железными бицепсами.

Вообще-то сегодня я слишком сильно рисковала и непонятно, какого черта! Если бы санитары обнаружили сейчас, что я сумела выбраться из палаты, да еще «обезвредила» бабушку, у меня был бы шанс остаток своих дней провести в этих стенах, да еще в смирительной рубашке.

Кажется, я несколько переборщила в своем рвении помочь Адаму Егоровичу, и теперь мне хотелось только одного — выбраться отсюда как можно скорее живой и невредимой и продолжать расследование снаружи, по ту сторону решетки. Но как теперь осуществить эту мечту на деле?

Дверь скрипнула, и в туалет прошмыгнула Светлана, которая тянулась за мной повсюду, как тень. Ее движения и речь по-прежнему были странно замедленными, словно она спала наяву, с открытыми глазами.

— Видела, какая она? — спросила Светлана шепотом. — Убить может запросто. Или притворяется? Но ты сама виновата. Зачем сказала, что ты с проверкой?

— Да нет, я вроде бы ни про какую проверку и не говорила. А что особенного?

— А то, что Розка больше всего на свете боится, что однажды придут какие-нибудь проверяющие и ее отсюда выселят. Она же какая-то там древняя тетка нашего главного врача и живет здесь уже несколько лет на полном гособеспечении. Вот только никто уже не поймет — то ли она здоровой была, когда сюда поселилась, то ли и правда больной? А теперь уж и вовсе понять невозможно. Наш Семен Алексеевич, главный-то, говорят, иногда припугивает ее, что вышвырнет отсюда, а она не хочет, боится…

— Кошмар какой-то! — поразилась я непроизвольно. — Да как же здесь может нравиться?

— А что такого? — несколько даже обиделась Светлана на мои слова. — Здесь у нас общение как-никак, общие интересы. Я думаю, сейчас на место Розки многие из одиноких пенсионерок-старушек хотели бы попасть, да не все рождаются родственниками главного врача, это все-таки суметь надо.

— Это уж точно! — улыбнулась я, слушая ее медленные, плавные рассуждения, которые все равно казались мне совершенно безумными. — А на улицу эта Розка, точнее — баба Роза, хоть выходит?

— Да нет! Она только по служебным помещениям, на кухню или на склад шныряет, а на улицу даже ногой ступить боится. Боится, что ее потом назад не впустят, дверь закроют. Да ей чего зря ходить? Ей и так по распоряжению главного сроду самые лучшие кусочки приносят, она только заказывает, а Семен Алексеевич еще и по ночам ее порой навещает. Поэтому Розку здесь все у нас и ненавидят.

— Со здешними цветками мне теперь более-менее понятно, — сказала я задумчиво. — Непонятно вот только, как теперь отсюда выбираться…

— А что тут непонятного? — в свою очередь удивилась моей тупости Светлана. — Тут решетка изнутри открывается. Вылезай, если хочешь.

— Где?

— Да прямо здесь же, в туалете… — и она подняла решетку, которая действительно спокойно открывалась, давая выход на улицу.

На свободу, на свежий воздух!

— Правда, здесь второй этаж, высоко! Но девчонка одна у нас лежала как-то лихая, так та по водосточной трубе ночью туда-обратно лазила, в коммерческий ларек за сигаретами — так приперло. Говорила, что без курева совсем помрет.

— И вы все знаете, как отсюда можно удрать? Так почему же не сбегаете? — что-то совсем никак не могла понять я загадочной логики Светланы.

Или после укола я все еще плоховато соображала?

— А к чему нам сбегать? Больные мы, разве непонятно? Значит, тут нам и место. Я когда дома бываю, так порой даже днем спать перестаю, а тут мне все же получше. Да и другим тоже. Про эту дырку врачи тоже знают, да только все равно держат открытой. Надеются, вдруг кто сам убежит, место освободит? Да только дураков нету. А тебе если надо — ты и лезь, — сказала Светлана недовольно.

— Адью! Мне — точно надо, — ответила я ей убежденно, примеряясь к трубе.

Да что там труба! Чтобы сбежать из этого заведения, я не то что со второго этажа, но и с крыши смогла бы сигануть — не зря ж я в свое время заставила себя научиться прыгать с парашютом, чтобы преодолеть страх высоты! И научилась прыгать с верхотуры так, чтобы как можно меньше шансов было подвернуть при этом ногу, отбить внутренности или копчик.

Но, к моей великой радости, цирковых трюков или кульбитов в воздухе мне делать на этот раз не пришлось — водосточная труба держалась на стене достаточно крепко, и спускаться по ней было гораздо удобнее, чем кувыркаться в воздухе.

— Спасибо тебе, — тихо сказала на прощание Светлана.

— Это за что же? — удивилась я. — Наоборот, тебе…

— Хоть одну ночь не очень скучно было. А то я все сижу, все сижу, в окно гляжу…Может, ты к нам еще как-нибудь придешь?

— Не обещаю, — ответила я ей честно.

Признаться, я немного все же побаивалась, что вот-вот меня кто-нибудь заметит из больничного персонала, вот-вот окликнет, и тогда придется снова драпать со всех ног…

Но спуск прошел совершенно благополучно, без приключений. Уже стоя на земле, я увидела, как Светлана старательно поставила решетку на место, махнула мне рукой и тенью плавно исчезла из оконного проема — отправилась в одиночестве коротать бессонную ночь.

Прощай, странный желтый домик! Нет, какого черта меня сюда занесло? Или — не напрасно, и этот эпизод все же понадобится мне в дальнейшем расследовании?

Но сейчас думать о подобных вещах было некогда.

Больше всего на свете теперь мне хотелось попасть домой, принять душ, чтобы отмыться от больничного запаха, хотя бы немного поспать в своей замечательной белой постельке и прийти в себя.

Сейчас на заднем дворе психоневрологического диспансера мне и самой казалось совершенно нереальным, что еще предыдущую ночь я провела не только в условиях идеального комфорта, но еще к тому же в страстных ласках и объятиях мужчины, как какая-то… Розалинда, черт бы ее побрал!

«Ну уж хватит, цветочная тема закрыта, — сказала я сама себе, пробираясь задним двором поближе к проезжей части улицы. — Никаких пока больше цветочков — ни роз, ни лилий, ни даже лепесточков. Завтра утром нужно будет как следует сосредоточиться и постараться придумать какой-нибудь здравый ключ к расследованию. А то куда это меня занесло под впечатлением от знакомства с чокнутым Адамом Егоровичем? Но все будет только завтра. Ради бога, дайте мне немного времени очухаться…»

И все же… И все же… Что-то мне не слишком улыбалась перспектива бежать по ночному Тарасову в больничной робе, да еще по направлению от психушки к центру. Девяносто процентов, что по дороге меня может подхватить какая-нибудь милицейская машина, с ветерком отправить обратно, и тогда уже, возможно, надолго. Вот Светлана-то обрадуется, снова увидев на койке мое бесчувственное тело!

Можно было, конечно, попытаться остановить такси или какого-нибудь частного ночного извозчика, но остановится ли он, увидев на дороге девушку в больничной пижаме?

Невооруженным взглядом видно, что в кармане у этой девушки нет ни копейки денег, а рассчитывать на доброго дядю как-то не приходится.

Не знаю, кому как, но почему-то мне такие дядечки попадаются крайне редко. Некоторые делают, разумеется, вид, что они представители бескорыстной части человечества, но только до поры до времени, а потом все равно требуют другой платы — лезут под юбку и искренне удивляются или даже обижаются, что не получают вознаграждения.

Нет, новых ночных приключений почему-то мне сейчас совсем не хотелось.

Неожиданно мне показалось, что я слышу чьи-то тихие голоса, причем совсем близко, буквально во дворе, и я поскорее спряталась за кусты, продолжая мучительно раздумывать о родной своей кровати.

Про «бомбоубежище», где наверняка находился в это время Адам Егорович, похрапывая в компании чумных и холерных палочек, я старалась сейчас не вспоминать совсем, а даже, наоборот, напрочь забыть о его существовании. То есть приказала себе хотя бы некоторое время, до семи часов утра, не думать про это сумасшедшее, запутанное дело, чтоб окончательно не спятить самой. Не зря же народная мудрость гласит, что утро вечера все же мудренее.

Поэтому я упорно не смотрела в тот угол двора, где в темноте белел домик морга — эта своеобразная «уютненькая» прихожая к сверхсекретной лаборатории, которая сейчас казалась мне плодом больного воображения — и Адама Егоровича, и моего тоже. Нет-нет, я ничего про это не знаю, не помню, не слышу…

Но сейчас я как раз слышала, что шепот и голоса доносились именно оттуда, из того самого уголка двора, где находился морг.

Делать было нечего — пришлось крадучись, стараясь держаться в тени кустов, пробираться на звук голосов.

Из-за приоткрытой двери помещения, в которое у меня не было ни малейшей охоты входить, доносились два голоса — очень властный, мужской и женский — тоненький, принадлежащий, как видно, совсем молодой девушке.

— Я клянусь, я клянусь, что у меня ничего нет… Все куда-то пропало, я и сама не имею ни малейшего представления… — взволнованно объясняла девушка своему спутнику.

Она слегка картавила, и последнее слово у нее получилось выговорить, как «пъедставления».

— Куда все дела, идиотка? — грубо оборвал ее мужской голос. — И перестань болтать всякую чушь, оставь свои сказки для кого-нибудь другого! Давай будем говорить как деловые люди, поняла? Или мне придется разговаривать с тобой совсем иначе, ты знаешь — как.

— Ах вот ты как! Да как ты смеешь? Кто тебе дал право так со мной обращаться? — задрожал от гнева женский голосок.

По всей видимости, такое раскрепощенное обращение мужчины было для дамочки полной неожиданностью.

— Вот ты как, оказывается, можешь… В таком случае, я не собираюсь с тобой вообще разговаривать ни в таком, ни в каком-то еще тоне. И не смотри на меня, не смотри так… Прощай…

— Ну уж нет, а я с тобой пока прощаться не собираюсь! — заявил мужчина и, по всей видимости, с силой схватил свою собеседницу за руку так, что та от неожиданности вскрикнула. — И буду разговаривать очень подробно. У меня тоже есть теперь серьезные обязательства перед людьми, и я не хочу выглядеть перед ними полным дураком. Ты меня подвела — надеюсь, хоть это тебе понятно?

— А передо мной у тебя разве нет никаких обязательств, Лева? — спросила женщина с горечью. — И вообще, я думала, что эта чепуха не является главным в наших с тобой отношениях. Ты же видишь, я и так готова все для тебя сделать. Притащилась сюда по первому твоему звонку, среди ночи… Но учти, я вовсе не обязана давать тебе ни в чем отчет. И вообще — глядя на твое невозможное, хамское поведение, я передумала…

— Я тебе дам — передумала она!..

— Отпусти меня, слышишь! — зашипела женщина. — Сейчас же отпусти мою руку! Я сейчас буду кричать, звать на помощь… Что ты себе позволяешь? Я никогда не видела тебя таким, Лева, ты меня… пугаешь… Нет, я сейчас правда буду кричать…

По голосу было слышно, что женщина всерьез напугана поведением своего приятеля и теперь уже не чает, как выбраться из этой переделки.

Разговор у них был настолько туманный — совершенно непонятно о чем! — что я вообще не была уверена, имеет ли он хоть какое-то отношение к моей истории с пробирками. Что там у них пропало? Кто пропал? Куда пропал?

Но, с другой стороны, почему эта разборка происходит в таком странном месте, как раз над головой Адама Егоровича? Господи, да что все это значит? Может быть, мужчина просто какой-нибудь здешний дежурный медбрат, который выясняет отношения с медсестричкой?

Я уже собралась потихоньку пробраться ближе, чтобы как-нибудь заглянуть за дверь и разглядеть лица говорящих, но в этот момент женщина заверещала еще громче, призывнее:

— Ай-ай-ай, да ты же меня совсем задушишь!

— Говори, где? Иначе ты отсюда не уйдешь.

— На помощь! — пропищала женщина. — Хоть кто-нибудь…

— Ха, можно подумать, тебя кто-нибудь услышит!

— Уже услышал, — сказала я отчетливо из темноты, стараясь подражать мужскому басу, дабы мой осипший голосок этому способствовал. — Всем стоять на месте! Руки вверх!

Признаться, в этот момент мне стало просто жаль женщину, которую запросто мог ни за что ни про что задушить негодяй. И вообще, какое-то меня вдруг зло разобрало, обида за весь женский род! И это мигом смешало все мои первоначальные планы — даже подслушивать стало неинтересно.

Понятно, что никакого оружия и даже намека на оружие у меня и близко не было. Какого черта я зачем-то высунулась? И вообще — что это еще за милиционер в пижаме выискался?

Вспомнив про свой внешний вид, я не очень-то обрадовалась перспективе показываться на свету перед дравшимися во всей своей красе.

Но этого делать не пришлось, потому что мои слова произвели на незнакомцев буквально ошеломительное впечатление.

— Бежим! ФСБ! Вычислили, гады! — воскликнул мужчина, и, схватив за руку свою собеседницу, ногой с размаха открыл дверь и бросился в темноту.

Было слышно, как они побежали куда-то, не разбирая дороги и ломая на ходу кусты. Не бежать же мне было за ними, держа перед собой палец в виде пистолета и выкрикивая: «Стой! Я — ФСБ! Стрелять буду?»

Да, сцена получилась бы вполне достойной площадки дурдомовского двора.

Но все же напрасно я поддалась внезапной жалости и не рассмотрела говорящих как следует! Так, на всякий случай. Ведь я знаю, что теперь у меня из головы не будет выходить: кто они такие? Почему выясняли свои отношения в таком странном месте?

Я растерянно огляделась и неожиданно увидела, что совсем неподалеку от меня, в укромном уголке больничного двора стоял легковой автомобиль. По всей видимости, «жигуленок» принадлежал кому-либо из дежурного персонала, но сейчас меня меньше всего интересовал его владелец.

Разумеется, машина была заперта на ключ, и в ней никого не было. Но сигнализации на ней тоже не было видно — а это уже неплохо.

Я поняла, что мне сейчас предстояло вспомнить секретные уроки, которые как-то преподавал Володька — мой бессменный помощник и друг, работающий в милиции. Однажды мы с ним вместе распутывали дело об угонщиках автомашин, и он самолично показал несколько способов, каким настоящий профессионал может без шума проникнуть практически в любой закрытый автомобильный салон, чтобы при необходимости угнать «тачку». Например, нужно знать, в какие конкретно места на стекле нужно нажимать, чтобы его выдавить. Или про манипуляции с замком.

Первый способ мне сейчас подходил особенно, потому что подходящей отмычки под рукой не было. Пришлось немного потрудиться, попыхтеть, но зато через каких-то минут десять я спокойно уже нашаривала рукой ручку на внутренней стороне автомобильной дверцы, а еще через пару минут — выруливала со двора психоневрологического диспансера в таком приподнятом настроении, что хоть песни пой во все горло от радости!

Впрочем, слишком активных проявлений эмоций я себе сейчас позволить не могла и даже сбавила на шоссе скорость, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Наконец, я подъехала к своему дому, но прежде, чем покинуть автомобиль, как следует обыскала бардачок — там нашлись какие-то ключи, несколько скомканных десяток, раскрытая пачка сигарет «Парламент», чья-то студенческая зачетка. С интересом заглянула в зачетную книжку — должна же я была знать, кому благодарна за долгожданный домашний отдых?

«Костюченко Лилия Семеновна, Тарасовский медицинский университет», — разобрала я при свете фонаря мелкие буквы. Зачетка была заполнена только до третьего курса, тут же была приклеена небольшая фотография на редкость симпатичной глазастой девушки.

Погодите — как Лилия Семеновна? Лилия? Еще один цветочек? Вот это дела! Странное все же какое-то совпадение…

Пошатываясь, я добрела по лестнице до дверей своей квартиры… Спать, только спать.

Очень быстро я приняла душ и поставила будильник на половину седьмого утра, предчувствуя, что с этого времени у меня начнется страшная кутерьма.

До звонка будильника оставалось всего каких-то три часа.

Глава 5 УЖАСНО УЖАСНАЯ ИСТОРИЯ

Наутро я проснулась совершенно бодрой и довольной жизнью. Ведь я была дома, на свободе. А главное — впереди меня ждало нераскрытое, захватывающее дело, тем более столь необычное. Сверхсекретное.

Первым делом я позвонила Володьке и на всякий случай попросила его через своих дежурных стражей порядка срочно выяснить как можно подробнее, кто такая Костюченко Лилия Семеновна — ее место жительства и так далее. Все как полагается.

Практика научила меня тому, что подобные совпадения с именами что-нибудь да значат.

Володька, конечно, для порядка немного поворчал — я отлично знаю, как он не любит, когда кто-нибудь беспокоит его с раннего утра, а особенно поднимают с постели телефонным звонком, но мне он прощал и не такие выкрутасы. Бывали случаи, когда я его и среди ночи по нескольку раз вытаскивала из постели — и ничего, остался жив, даже за последнее время потолстел еще больше.

— Погоди, как это машину у нее угнали? — ничего не мог понять мой друг спросонья. — Кто? Ты? Кому сказать, чтоб отогнали на прежнее место? Куда? Слушай, Толян, что это значит? При чем тут психушка? Ты меня пугаешь…

По тому, что Володька по телефону назвал меня «Толяном», я поняла, что он снова на время помирился со своей ревнивой женой и она находится где-то под боком, вслушиваясь в каждое слово.

Да, мой Володька был конспиратором с солидным стажем, почище Штирлица. И хотя лично нам с ним было совершенно нечего скрывать от жены, но его профессиональные навыки я все равно уважала.

Признаться, тонкие психологические детали разговора меня обычно мало задевали — с Володькой у нас были давние, чисто деловые отношения. И даже если быть еще точнее — финансово-деловые. Когда он реально помогал мне в каком-нибудь хорошо оплачиваемом деле, я не забывала делиться с ним гонораром, что для штатного сотрудника милиции было совсем не лишним. При этом мой друг — а он был им еще со студенческой скамьи — нередко выручал меня из всевозможных серьезных переделок, а моя деятельность, в свою очередь, временами помогала ему подниматься по служебной лестнице, что доставляло Володьке немало детской, искренней радости.

Таким образом, мы с моим институтским товарищем без лишних слов, на деле осуществляли мечту о незаметном слиянии государственных и коммерческих структур, о чем в последнее время все чаще стали высказываться с телевизионных экранов наиболее видные экономисты и политики.

— Делай, что тебе говорят, Вован. Все остальное Толян тебе потом объяснит, — хмыкнула я в телефонную трубку. — Жду твоего звонка. И как можно оперативнее, хватит там дрыхнуть. Учти, друг: нас ждут великие валютные дела!

— Понял, — мгновенно отреагировал Вован, как я полагаю, особенно на последние слова.

Дожидаясь ответного звонка, я с удовольствием приняла душ, сварила себе ароматный кофе, сделала несколько аппетитных бутербродов с ветчиной и зеленью.

Нет, сколько все-таки в жизни существует маленьких радостей, которые мы не всегда ценим в должной мере! А ведь я могла бы сейчас в весьма своеобразной компании шаркать по коридору в тапочках и потом давиться в столовой перловой кашей! И то — если бы мне ее еще дали!

Ну уж нет! Под конец завтрака я даже для полного кайфа с чувством выкурила хорошую сигаретку, комфортно развалившись в мягком кресле.

Но не подумайте: пока я наслаждалась маленькими дарами свободы, в моей голове по-прежнему крутились неотвязные мысли, причем относительно не самых приятных на свете тем. Например, про чуму и холеру. Плюс еще, кажется, сибирскую язву и какую-то особенную желтуху.

Что все-таки задумал натворить Валентин Валентинович Лепесточкин? Зачем, с какой целью выкрал из лаборатории эти злополучные пробирки? Решил кого-нибудь припугнуть? Действовал по секретному заданию? Ведь он прекрасно понимал, что имеет дело с настоящим бактериологическим оружием, и знал, чем ему грозит подобная выходка! Почему все же пошел на риск?

А время между тем стремительно шло, буквально бежало вприпрыжку — вон как торопливо тикал у меня на столе будильник, пока я валялась в кресле. Каждый день, да что там — каждый час, — все реальнее ставили жизнь того же Лепесточкина, а теперь заодно и добросердечного Адама Егоровича под угрозу.

Как мой клиент вчера сказал? Если бы в «центре» стало известно об исчезновении сотрудника вместе с материалами, то его и на краю света разыскали бы всего за несколько часов.

Ничего себе! А я пока что лишь спокойно покуриваю…

Но я не просто покуривала, а как раз в этот момент вспомнила про свои магические кости, которые сейчас могли бы сослужить мне добрую службу.

Кое-кто вполне может посчитать веру в гадание по магическим костям моим «задвигом», личным сумасшествием — ну и пусть это останется на его совести!

На самом деле еще с самых древнейших времен наиболее мудрые люди умели при помощи цифровых «костей» черпать информацию из будущего и сумели передать эти навыки следующим поколениям, и в том числе — лично мне.

Ведь казалось бы, что тут особенно хитрого? Три двенадцатисторонних кубика с цифрами, которые можно сделать даже самому из любого имеющегося материала, хотя бы даже из простой бумаги. Подбрасывай себе их в тот момент, когда особенно терзают вопросы и сомнения, считывай информацию из будущего! Задавай вопросы — и получай ответы.

Всего три броска — и можно без особого труда задать правильный ориентир в очередном запутанном деле, особенно если поточнее сформулируешь вопросы. А как мне он сейчас был необходим, этот самый ориентир!

Казалось бы — любой может таким гаданием воспользоваться. Но, оказывается, вовсе не любой, а лишь тот, кто в него по-настоящему верит, вот в чем состоит главный магический секрет костей.

Как следует сосредоточившись, я задала первый вопрос: «Что представляет из себя человек, у которого в настоящий момент находятся пробирки?»

Честно признаться, ответ магических костей, полученный при помощи трех цифр, меня несколько удивил.

«Никогда не следует осуждать голодного, особенно если сам ты сейчас купаешься в благополучии», — поучала меня зачем-то комбинация из цифр девять, два и восемнадцать.

Как будто бы мои «дружки», как иногда называла я свои двенадцатигранники, за мной подглядывали и высмотрели, что в данный момент я как раз наслаждаюсь благополучием.

Но интересно, с каких это таких пор Валентин Валентинович Лепесточкин вдруг резко заголодал? Насколько я могла понять, в их сверхсекретном бункере запасено отборной жратвы столько, что может хватить до начала нового ледникового периода на целый полк новобранцев, особенно если учесть, что сейчас наших солдатиков в армии так кормят, что многие начали болеть цингой! Уж кем-кем, но голодным Лепесточкина, который угощал понравившуюся ему девушку ананасами и авокадо, я никак представить себе не могла.

Может быть, правда, голодным в смысле любви? Но это уже звучит чересчур аллегорически.

Например, судя по рассказам Светланы, в их психоневрологическом диспансере — почти все голодные, не считая врачей и их родственников, но это же вовсе не значит, что у кого-нибудь из больных непременно находятся пробирки?

Во время второго броска мои магические кости дали дельный совет о том, что в нынешнем деле я должна больше всего слушаться собственной интуиции и действовать по подсказке внутреннего голоса. А ведь я как раз и привыкла работать именно так!

Некоторые, глядя на меня, например, в такой момент, как сейчас, запросто могут подумать, что я просто «дурака валяю» — кофе, мол, у нее на уме, гадания, сигаретки… И это в такое время, когда нельзя ни минуты терять даром!

Но я-то хорошо знаю, что именно в такие моменты внешнего «ничегонеделанья» во мне как никогда активно происходит концентрация внимания на начатом деле и начинает говорить тот самый внутренний голос, про который доподлинно знаю лишь я одна. Да еще догадываются мои магические кости, искусно вырезанные из красного дерева, которые бережно хранятся до поры до времени от любопытных глаз в специальном мешочке.

«Радуйтесь, если ваши взгляды не совпадают», — прочитала я глазами значение, выпавшее во время последнего броска. И только потом сообразила, что так задумалась про свой внутренний голос, что не успела как следует сформулировать вопрос. Какие именно взгляды? С кем они не должны совпадать? Загадка какая-то…

Телефонный звонок резко прервал мои абстрактные размышления и заставил думать о вещах более конкретных.

— Докладываю обстановку, — услышала я бодрый, совершенно проснувшийся голос Володьки. — Костюченко Лилия Семеновна, 20 лет, студентка Тарасовского медицинского института, заметь — единственная дочь главного врача психоневрологического диспансера Семена Алексеевича Костюченко, который в настоящее время находится в служебной командировке в городе Стокгольме. Живет отдельно от родителей, ни в каких криминальных делах никогда замешана не была, учится хорошо…

Но, продиктовав адрес и номер телефона Лилии Семеновны, Володька все же не удержался и спросил еще раз:

— Да ты хоть объясни, в чем дело, ты же знаешь — я никому…

— Не могу, Вован. Дело на этот раз — сверхсекретное. Может, потом как-нибудь. Но помощь твоя может понадобиться еще, будь наготове.

— Обижаешь, Танюша. С этим у меня нет проблем, я всегда готов, — несколько обиженно проговорил Володька, давая понять, что его супруга исчезла из поля слышимости и теперь он может говорить совершенно свободно.

А любимая тема моего друга — это разного рода эротические приколы и намеки.

Но мне сейчас балагурить с Володькой было совершенно некогда. Наверное, он хотел добавить что-нибудь еще, но я тем временем положила трубку и уже набирала номер домашнего телефона Лили.

Как же я могла вчера пропустить мимо ушей фамилию главного врача? Любопытная складывается вокруг имени его дочки комбинация из цветков, морга и сотрудников ФСБ, от которых она припустилась, разом забыв про своего обидчика!

Длинные гудки — значит, дома никого. Может, Лилия проходит какую-нибудь практику в больнице у отца? Недаром же ее машина стояла ночью во дворе диспансера.

Позвонив в регистратуру, я сразу же узнала в трубке голос любительницы дамского чтения.

— Алло, здравствуйте! Не могли бы вы позвать к телефону Лилю Костюченко — это дочь вашего главного врача. У меня к ней очень важное дело, отец просил ее срочно разыскать…

На том конце телефонного провода возникла долгая пауза — видимо, женщина не сразу могла из апартаментов Розалинды переместиться в реальный мир и сообразить, чего от нее в этом самом мире хотят.

— Лилю? — удивилась регистраторша. — Но ее здесь нет. И сроду никогда не бывает. Это какая-то ошибка. Семен Алексеевич не мог вас просить…

Продолжения речи я слушать не стала, а, быстренько собравшись, решила все же отправиться по адресу, который продиктовал мне Володька.

Интуиция — да-да, этот самый внутренний голос подсказывал, что мне зачем-то нужно разобраться во всем на месте и любыми способами первым делом разыскать мой «цветочек» — Лилию, которая, в свою очередь, поможет отыскать запропавшего Лепесточкина.

Выбежав во двор, я обратила внимание, что «краденого» автомобиля на месте уже не было — молодец, Володька, неплохо работают все же иногда его ребята!

Моя же собственная машина стояла неподалеку от дома, на автомобильной стоянке, и уже совсем скоро я ласково гладила руками ее руль. Я всегда выполняла этот ритуал, прежде чем тронуться с места, потому что привыкла считать мою «девяточку» живым и даже мыслящим существом. С каким покорным видом она умеет дожидаться меня за углом! Как понятливо и безотказно порой действует, когда нужно улепетывать от погони! А как умеет поддавать жару, когда я уговариваю ее кого-нибудь догнать! Все люди были бы такими понятливыми, как она, моя красавица.

Вот и сейчас — я прямо-таки чувствовала, как автомобильчик по мне соскучился и радостно гудел, пока я мчалась на нем по городу, вычисляя самый быстрый путь к дому Лили — неведомой дочки главного врача — и обдумывая по дороге, как нам наилучшим образом построить знакомство, чтобы сразу же, без лишних предисловий перейти к основному делу.

Но на мои призывные звонки в дверь никто не отвечал — дома никого не оказалось. Насколько я поняла, у этой Лили телефон с автоответчиком, так что благодаря этой нехитрой штучке можно сразу было бы узнать много интересного, даже без очной встречи.

Но кто мне мешает проверить, раз путь в квартиру открыт?

На сей раз я чувствовала себя в роли взломщика не так беспомощно, как стоя вчера ночью во дворе диспансера в больничной робе. Во-первых, я была одета сейчас в красивые универсальные джинсы — а хорошая одежда всегда придавала мне уверенности в себе. Во-вторых, на плече у меня была моя любимая сумка, в которой лежало множество полезных вещей: мотки веревки, «липовые» удостоверения, ножики, отмычки… Сейчас меня больше всего интересовала универсальная отмычка, позволяющая без труда открыть любую запертую дверь, чтобы войти в чужую квартиру.

Немного повозившись с замком, я осторожно открыла входную дверь и вдруг… отчетливо услышала стон, который доносился из комнаты.

Нет, ошибки быть не могло — там кто-то явно беспомощно мычал, стонал, и вообще, кажется, происходило что-то странное.

На всякий случай я достала из сумочки свой газовый пистолет и осторожно прокралась в комнату.

В углу на ковре со связанными руками и ногами, а также с крепко завязанным ртом, лежала девушка. Увидев меня и особенно направленное на нее оружие, она протестующе затрясла головой, и в ее больших, широко раскрытых глазах появился ужас.

Настоящий страх смерти, который невозможно спутать с чем-либо другим.

Заглянув во все уголки квартиры и убедившись, что в ней больше никого нет, я подошла к незнакомке и первым делом развязала ей рот.

Впрочем, теперь я узнала девушку по фотографии на зачетке — это была как раз Костюченко Лилия Семеновна собственной персоной, хозяйка квартиры — «студентка, комсомолка, отличница», правда, в весьма странном, неожиданном для меня виде.

— Прошу вас, только не убивайте меня, умоляю, — быстро заговорила Лиля, когда я освободила ей рот. — Я знаю, он вас послал, он монстр, но ведь потом это будет все равно на вашей совести, не слушайте его, прошу вас, я знаю, это трудно…

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказала я как можно спокойнее. Услышав эти слова, девушка вдруг почему-то беспомощно заревела в три ручья — наверное, после сильного, только что пережитого стресса. — Наоборот, я пришла тебя освободить, только перестань так реветь. А то… точно убью.

— Кто ты? — посмотрела на меня Лиля с подозрением, когда я начала развязывать ей руки. — Погоди, как ты сюда попала? Кто тебя послал?

— Не важно…

— Нет, важно. У тебя что — есть ключ от моего дома? — продолжала допытываться Лиля. — Но кто тебе его дал? Он тебе его дал, да? Когда? Я не понимаю — что снова происходит?

— Теперь вопросы буду задавать я, — пришлось мне несколько охладить любознательность девушки.

На всякий случай я решила не торопиться развязывать пленнице руки — кто знает, что у этой красавицы на уме?

— Кто тебя связал? Кого ты назвала сейчас монстром? Вообще, что тут произошло?

Кстати, надо сказать, что Лилия Костюченко действительно обладала красивой, на редкость выдающейся внешностью. У нее были большие голубые глаза, очень черные, смоляные волосы, спускающиеся до плеч пышными волнами. Эдакий тип еврейской красавицы из тех, что способны сводить мужчин с ума. Особенно сюда следует отнести тонкую талию и при этом роскошную грудь, какую вряд ли можно сформировать в каком-либо центре пластической хирургии. Лишь природа-мать способна создавать столь совершенные формы.

— Итак, ты будешь отвечать на мои вопросы?

— Но кто вы?

— Частный детектив Татьяна Иванова. Тебе этого достаточно?

— Нет. То есть — да, достаточно, — сказала Лиля, которая по характеру, как я начинала понимать, была особой на редкость упрямой. — Мне не о чем с вами разговаривать. И ни на какие вопросы отвечать я тоже не собираюсь. С какой еще стати?

— Хорошо, как знаешь, — сказала я невозмутимо, убирая руки за спину и показывая тем самым, что тоже не собираюсь продолжать заниматься ее спасением. — Тогда я сейчас уйду и оставлю тебя здесь связанной. Но учти — в следующий раз сюда может прийти настоящий киллер, за которого ты меня как раз сначала приняла. О, в этом деле бывают настоящие профессионалы, я с их работой хорошо знакома! Одни умеют так точно засадить нож в сердце, что возле трупа почти совсем не бывает крови. Другие предпочитают душить свою жертву шелковым шнурком, чтобы не тратить зря пуль и не создавать лишнего шума. Третьи…

— Ну хватит же! Перестаньте! — воскликнула Лиля, которая все же оказалась девицей хоть и норовистой, но на поверку слабонервной. — Я все расскажу. Вы меня только развяжите.

— Начинай, — приказала я ей, не слишком торопясь выполнять ее просьбу. — Итак, кто, а главное, за что тебя тут… так наказал?

— Это один мой хороший друг, — начала девушка, но, поймав мой ироничный взгляд (мол, хорош друг!), тут же поправилась. — Ну да, любовник, мой любовник, если быть точнее. Мы повздорили. Из-за какой-то ерунды, честное слово! А он вдруг решил меня наказать. Да, такое с ним случается, он у меня очень вспыльчивый. И вообще — у нас с ним это что-то вроде игры, не стоит обращать внимания…

— Игры?

— Ну, вы знаете: кого-то привлекают ласки, разные там сюсюканья, а другие, например, наоборот, возбуждаются от разных садистских штучек — да что вам рассказывать? Сами, наверное, знаете, вы ведь такая молодая и симпатичная. Знаете, что мужчины очень странный народ, особенно в интимных вещах. Вот, собственно, и вся ужасная история, — подвела итог Лиля и впервые за время нашего знакомства еле заметно улыбнулась — у нее были маленькие, аккуратные губки, а на щеках, когда она улыбалась, появлялись ямочки.

Было видно невооруженным взглядом, что сейчас девушка нещадно врет — и про друга, и про какие-то мифические ласки. Потому что мечтает, чтобы я ее поскорее освободила и сразу же отстала. Смотрит на меня своими честными голубыми глазами — и врет, не моргая и не краснея.

Но сейчас меня больше насторожило и удивило совсем другое: в речи Лили я вдруг расслышала чуть заметную картавость. Нечто похожее я недавно где-то слышала и мысленно автоматически взяла на заметку.

Ну как же, ночная сцена в больничном дворе! Он что-то требовал, выламывал ей руки, а она отнекивалась. Ведь тогда получается, что и машина во дворе появилась не случайно — Лиля подкатила на ней глубокой ночью к психоневрологическому диспансеру, но потом вынуждена была срочно убегать своим ходом, оставив машину в тени деревьев.

Интересно, очень интересно. Вот только не ослышалась ли я насчет дефекта речи?

— Скажи: «Я сейчас говорю правду», — потребовала я от Лили, и она улыбнулась снова — наверное, моя просьба напомнила ей какую-то детскую игру.

— Я говорю правду.

Но у нее получилось больше похоже на «говою пьявду».

— Хорошо, — сказала я тогда холодно. — Будем считать, что на первый вопрос ты мне ответила, хотя и сказала неправду, соврала. Но теперь все равно перейдем ко второму вопросу. Что ты делала вчера ночью в одном из вспомогательных помещений психоневрологического диспансера? Скажешь, вчера вы с другом там тоже играли в садистов? Прямо ночью в больничном морге?

Лиля посмотрела на меня, испуганно моргая, и с ее миловидного лица медленно сползла улыбка.

— Но, прежде чем врать дальше, имей в виду, что я все и так знаю, — продолжила я тоном, который про себя называю «металл в голосе» — он особенно хорошо действует на людей слабохарактерных. — Сейчас мне просто важно тебя проверить. Вчера весь ваш разговор не только был подслушан, но и записан на пленку. Неужели ты такая наивная, чтобы полагать, что сейчас я оказалась здесь совершенно случайно?

— Значит, вы — все знаете? Вы — ФСБ? — прошептала Лиля, словно произнося заветное заклинание из трех букв. — Что же мне теперь делать?

— Говорить правду.

— Но все это получилось ненарочно, я вам клянусь, — заговорила Лиля. — Я же не знала, что он окажется таким ужасным, совершенно ужасным человеком… Ведь он был для меня учителем, чем-то вроде Бога, самым любимым человеком на свете…

— Конкретнее — кто он?

— Ну он, Лева, вы же сами все знаете. Лев Грымский. Он преподает у нас в институте психиатрию, а еще занимается парапсихологией, спецсеминар ведет. Но я его не знала, нет, точнее, знала, но совсем с другой стороны, и все же не знала, а потому…

— Так, давай все по порядку, с самого начала, — устала я слушать, как Лиля лишь напрасно захлебывается в словах и слезах и тянет время, которое было так дорого. — Как ты вообще узнала о существовании лаборатории? Ведь это большая тайна, можно сказать — государственного масштаба…

— Ой, это папочка. Он однажды проговорился. Выпил слишком много и рассказал мне о том, что только он один во всем городе знает, что на территории его больницы расположена такая штука. Он даже подписывал какие-то секретные бумаги, что будет об этом молчать, я так поняла. А потом, они же платят ему каждый месяц, так сказать, за территориальную принадлежность, только это тоже очень большая тайна…

— Кто-нибудь еще слышал ваш разговор?

— Нет, — покачала головой Лиля. — Мы были вдвоем. Как раз от нас только ушла мать — решила жить с другим человеком, и он очень переживал, был в настоящем трансе. И напился, как никогда в жизни. А потом вдруг сказал мне, что, пока эта «штука» — так назвал отец лабораторию — будет здесь работать, мы с ним сможем существовать безбедно, и нам никто не нужен, и все такое прочее.

— И он рассказал тебе тогда точно, чем занимается лаборатория?

— Ну нет, только в самых общих чертах. Он сильно тогда пьяненький был, мой папка. Может, он и сам толком не знает? Сказал только, что всякими микробами, бактериями и прочей заразой. И не разрешал мне к больнице своей лишний раз подходить, он за меня сроду слишком трясется… Вообще-то я на маму очень похожа, наверное, поэтому.

— Теперь меня интересует, как эта информация просочилась дальше. К этому самому… Льву.

— Мне не хотелось бы говорить на эту тему, — потупилась Лиля.

— Про твои желания я не спрашиваю, — резко осадила я. — Мы с тобой не на пикнике. Ты арестована. Разве ты этого еще не поняла?

Лиля растерянно посмотрела на свои до сих пор связанные руки, вспомнила про ФСБ или еще про кого-то, кто никак не давал ей покоя.

Я думала, что девушка после моих слов вновь разразится слезами, но она только один раз жалостно всхлипнула и с усилием заговорила:

— Я сама виновата, потому что влюбилась в своего учителя. Как последняя девчонка. Но в него все влюбляются. Стоит вам только увидеть его, вы бы тоже, я знаю… Но тогда я думала, что все дело в особом обаянии — ну, как у настоящего Казановы, хотя сейчас я точно знаю, что другое…

— Что ты имеешь в виду?

— Гипноз. Этот ужасный человек все что угодно может заставить сделать. Правда. И вы этого даже сами не заметите. Вы когда-нибудь видели, как уж притягивает к себе лягушку?

— Погоди, у нас мало времени, давай не отвлекаться…

— А я и не отвлекаюсь! Так вот: он совершенно ничего не делает, а только на нее смотрит. А лягушка кричит изо всех сил, прыгает, дрыгается, а все равно сантиметр за сантиметром приближается к ужу, хотя знает, что для нее это гибель. Я когда маленькой была, однажды на пруду такую сцену видела, до сих пор помню. Правда, я в ужа камень бросила, и он сразу уполз, а тут никто…

— Итак, при каких обстоятельствах вы сообщили Льву Грымскому про лабораторию? Зачем?

— Я же говорю — по глупости! Он ведь совершенно не обращал на меня никакого внимания, вот я и решила ему доказать, что у меня тоже за душой кое-что есть, всякие серьезные секреты. Мы как-то оказались в одной компании — там был папин заместитель, Виктор Петрович Бредихин, а Лев — его институтский друг. И вот когда мы с моим учителем остались наедине, я ему выдала…

— И что же? После этого он переменил к тебе свое отношение?

— В том-то и дело, что после этого, — тяжело вздохнула Лиля. — Только я теперь это понимаю, а тогда… Точь-в-точь как та лягушка на пруду.

— С какой целью он решил похитить пробирки, этот твой уж ползучий?

— Ой, не знаю. Он про это ничего не говорил. И вообще — я до последнего момента не знала, что он замыслил. Даже и сейчас в голове не укладывается.

— Хорошо, но как же удалось осуществить похищение?

— А вы сами разве не знаете? — спросила Лиля с тайной надеждой. — Может, не надо?

— Мы уже договорились о том, кто и как должен отвечать на мои вопросы, — одернула я ее снова строго. — И это не подлежит обсуждению.

— Конечно, я просто очень волнуюсь, — сразу засуетилась Лиля. — Так вот, Лев каким-то образом, наверное, через своего друга Бредихина — я уже сказала, это папин заместитель по лечебной части — сумел выследить, когда из лаборатории два раза в месяц, кажется, выходит какой-то человек, сотрудник. Я даже сама удивилась — он такой хорошенький, совсем молодой, на амурчика чем-то похож. И Лев попросил меня с ним познакомиться, как бы ненароком. Вообще-то это было нелегко, потому что папа не любил, чтоб я появлялась в диспансере, но мы все равно выбирали время, когда отца не было, и я этого парня встречала, будто ненароком.

— Поймала на свою удочку? Но как ты вообще согласилась выступить в виде приманки?

— Но я хотела у Льва научиться гипнозу! И он сказал, что у меня есть хорошие данные, что это будет первой моей серьезной проверкой, как я смогу воздействовать на другого человека, ну, на того мальчика из лаборатории…

— И как же?

— Да нет, я пока просто учусь. А на третий раз, когда мы с Валентином уже познакомились и спокойно беседовали, подошел Лев, вроде бы как случайно, и как-то его по-своему загрузил, задал определенную программу. Я не знаю, правда, как он это делает. Фантастика какая-то!

— И что же, Грымский внушил Лепесточкину при помощи гипноза, чтобы тот стащил и передал ему пробирки?

— Как я поняла, он внушил ему, чтобы тот вернулся к себе, а среди ночи взял пробирки и под утро сам принес и отдал мне в руки. Точнее, нам в руки. Валентин так и сделал. Но вчера ночью Лев разыскал меня — он был в совершенной ярости! — и сказал, что пробирки куда-то исчезли, и стал меня обвинять. Но я ничего не знаю.

— Он тебя бил?

— Да, он меня бил, — кивнула Лиля, и по ее щекам снова безостановочно потекли слезы. — Бил, угрожал. А вчера, когда мы убежали от ФСБ, ну, от кого-то из ваших, он привез меня домой и пытался что-то узнать при помощи гипноза. А когда ничего не получилось — я же действительно не имею ни малейшего представления, куда подевались эти проклятые микробы! — этот ужасный человек, которого я считала своим учителем и на кого почти что молилась, еще сильнее меня избил, связал и сказал, что, если я не вспомню, куда делись пробирки, он меня убьет. А я не зна-а-аю, правда. Я думала, меня уже убивать пришли, а я ничего не зна-а-аю…

— Стоп, только не реви, — приказала я Лиле и начала ее развязывать.

Да, сейчас она говорила мне правду и, по всей видимости, выложила все, что знала. Но для меня этой информации было совсем недостаточно. Наоборот, получалось, что внутри одной тайны скрывалась еще одна.

Теперь мне известно, кто первый раз украл злополучные микробы, но, как оказалось, был еще какой-то вор, о котором не знали сами преступники.

Как в матрешках, которых в избытке продают на московском Арбате: открываешь одну, в виде Ельцина, а внутри еще какой-нибудь Чубайс сидит, а дальше — более мелкие личности, с ноготок, вроде Жириновского или Бабурина. Ну надо же, и чего это меня потянуло на политику? Никак «сверхсекретный» клиент что-то и впрямь сделал с моими мозгами, повернул в новую сторону.

— Где сейчас Лепесточкин? Тот парень, из лаборатории?

— Не знаю, — пожала плечами Лиля. Но я уже могла различать по выражению ее лица, когда девушка врет, а когда говорит правду. Похоже, что сейчас дочка главного врача снова зачем-то врала. Может быть, хотела скрыть свое соучастие хотя бы в деле похищения человека?

— И все же я советую тебе припомнить и сказать мне правду. Это в твоих интересах.

— Наверное, Лев отвез его к себе на дачу, я так поняла. Он там обычно работает. Сказал, что скоро Валентина отпустит. Но теперь, когда пробирки пропали… Понимаете, ведь Лев сам решил их на короткое время оставить в больнице, чтобы сразу потом передать нужным людям. А они куда-то подевались.

— Ты опять что-то не договариваешь, крутишь, — сказала я задумчиво. — Не понимаю, зачем Грымскому было выпускать из своих рук то, чего он так долго добивался?

— Да он, наоборот, хотел, чтобы пробирки вообще ни разу не коснулись его рук! — воскликнула Лиля. — Он же знаете какой осторожный, гад! До смерти трясется за свою шкуру. Вы забыли? Там же внутри всякая чума и прочая гадость. Он поэтому их сразу мне отдал, а потом за ними кто-то должен был прийти. Я до сих пор понять не могу, зачем они ему понадобились, эти микробы? Ведь Грымский из той породы людей, кто руки моет через каждые полчаса, а не только перед едой! Вы бы видели только, какие у него холеные, белые руки! Даже с маникюром. Сволочь! Сволочь!..

Гневная тирада Лили на этот раз показалась мне убедительной.

Действительно, зачем Грымскому самому пачкаться даже не в дерьме, а кое в чем похуже! Осторожному гипнотизеру для полного счастья только заболеть какой-нибудь бубонной чумой не хватало!

Нет, насколько я могла понять, Грымский был не из таких, не из смертников.

— Я вот что подумала… — вдруг сказала Лиля. — Теперь, когда пробирки пропали, он может заставить Валентина снова украсть что-нибудь из лаборатории. Ведь он вчера, когда меня бил, все время говорил, что я каких-то очень нужных людей сильно подвожу, и буквально места себе не находил.

— Ты знаешь, где находится дача Грымского? Ты там была?

— Была. Мы там…

— Что?

— Ну, делали. То. Я ведь думала, что он меня по правде полюбил. И даже не просто как свою ученицу.

— Ладно, вставай. Поехали на дачу. Покажешь.

— Нет, я не поеду, я ни за что туда не поеду, — испуганно запричитала Лиля и в этот момент правда сделалась похожей на затрепыхавшуюся лягушку. — Нет, лучше сразу меня убивайте. Прямо здесь. Пускай кто хочет, тот и убивает. Но я этого гада больше видеть не могу. Никогда. Ни за что!

Похоже было, что девица не шутила, но лично мне от этого было не легче.

Тогда я решила зайти с другого края.

— Как хочешь. А ты знаешь, что, когда твой папа приедет из командировки, скорее всего его сразу же снимут с работы? — сказала я задумчиво, вроде как бы между делом.

— Как? За что? При чем тут папка? Он вообще про этот случай ничего не знает, и никто знать не должен. Нет, это невозможно! Для него теперь работа — это вся жизнь.

— Я одно знаю точно, что если мы не сумеем за этот день распутать нашу чумовую историю и информация о ней просочится куда не следует, то больше главврачом твоему папке точно не быть, — сказала я спокойно. — Конечно, ему никто и слова не скажет про лабораторию, но найдутся и другие грехи. Например, станет известно, что он уже несколько лет, пользуясь своим положением, содержит в диспансере престарелую родственницу, или некоторые факты недобросовестного питания больных, не говоря уже про грубость медицинского персонала… Честно говоря, все эти и многие другие факты против Семена Алексеевича Костюченко нашими людьми уже давно собраны. Сейчас лишь ждут момента, чтобы их обнародовать. Разве ты не хочешь помочь своему папке, раз сама заварила такую кашу? Сейчас его судьба зависит от тебя.

— Все понятно, — сказала Лиля и сразу с готовностью встала. — Поехали. Я только быстро умоюсь и переоденусь. Дача Грымского находится не слишком далеко, за городом, по елисеевскому направлению.

— Скорее приводи себя в порядок, а мне пока нужно сделать два звонка.

Первый звонок был к Володьке на работу — я попросила его выделить мне на всякий случай на подмогу хотя бы трех человек. Кто знает, сколько у Грымского помощников? С такими способностями он может завербовать себе целую армию зомбированных сторонников. Какое все-таки облегчение, что сейчас пробирки находятся вовсе не в руках этого человека!

Володька вызвался сопровождать группу самолично — у него был хороший нюх на интересные, необычные дела, и, по всей видимости, мой утренний звонок до сих пор не давал ему покоя.

Второй телефонный разговор был еще более коротким.

— Танечка, это вы? — услышала я в трубке дрожащий голос Адама Егоровича. — Куда же вы подевались, почему не звоните? Я думал, что уже все, и даже с жизнью простился. Я, Танечка, даже загадал, что если вы сегодня до вечера не появитесь, то выпью одну ампулку. Ну, из тех, что я вам говорил, чтобы уж сразу…

— Перестаньте страдать ерундой, — сказала я Адаму Егоровичу строго. — Все идет по плану. Я занимаюсь вашим делом. Обнаружили местонахождение Лепесточкина, едем туда.

— Как? Вы нашли Валечку? Что с ним? Умоляю вас, я просто умоляю, Танечка, — можно я поеду с вами? Ведь если Валечка вдруг заупрямится и не захочет отдавать сразу рабочий материал, только я смогу его убедить. А то как бы не нажить беды…

— Ладно, так уж и быть. Если вы сами хотите принять участие в операции, стойте через десять минут возле ворот диспансера, мы прихватим вас по дороге. А ампулки свои вы лучше выбросьте, пока я до них не добралась.

Глава 6 ИСПЕПЕЛЯЮЩИЙ ВЗГЛЯДОМ

Когда я подрулила к воротам диспансера, Адам Егорович уже стоял в условленном месте с неприкаянным видом.

После бессонной ночи ученый выглядел еще более взлохмаченным и бледным.

Признаться, я подумала, что надо было бы мне все же позвонить утром старику или хотя бы на худой конец дать номер моего домашнего телефона, чтобы тот так не терзался от неизвестности. Но, как говорит один мой знакомый, «умная мысля приходит опосля». И потом, я ведь на самом деле все это время не бездельничала!

Но все же, если бы у Адама Егоровича сдали нервишки и он проглотил свою «ампулку», наверное, мне бы сейчас сильно было не по себе.

— Куда мы едем, Танечка? — спросил Адам Егорович оживленно, неловко плюхаясь на заднее сиденье. — Неужели мы все увидим сейчас Валечку?

— Предположительно, — ответила я сдержанно. — Кстати, эта очаровательная девушка была последней, кто его видел, и теперь тоже будет нам помогать.

— Спасибо, большое спасибо… И как он себя чувствовал, когда вы его видели?

Адам Егорович уставился на Лилю, молитвенно сложив на груди руки, словно перед ним была не юная аферистка, а Святая дева, так что девушка от его взгляда покраснела и отвернулась.

— Он себя чувствовал нормально, — проговорила она тихо. — Скорее всего.

— Да, а вот я что-то совсем ненормально, — вздохнул Адам Егорович. — Сильно ненормально. С утра до вечера читаю газеты и слушаю местное радио, даже нашел, как подключиться по системе Интернет к одному тарасовскому информационному агентству.

— Зачем?

— Ну как же! Ведь в любой момент откуда-нибудь может всплыть информация об эпидемии, которая может быть подана как массовое отравление или еще что-нибудь в этом роде. Но я-то сразу пойму, в чем дело. Особенно опасно, когда микробы лептоспирозной желтухи попадают в воду, допустим, в какой-нибудь пруд или бассейн для купания. А в условиях теплого лета сохранение вирулентности лептоспиры в воде возможно даже в течение месяца, причем они неуклонно будут размножаться и служить опаснейшим очагом заражения…

Крутя баранку руля, я нарочно помалкивала и давала возможность Адаму Егоровичу поговорить в его любимом «сугубо научном аспекте», чтобы Лиля как следует поняла, что дело, в котором она стала невольной соучастницей, — вовсе не такие уж шуточки.

— Насколько я помню, в ваших, как вы их называете, «пробирочках» были также микробы чумы и сибирской язвы, — подлила я на ходу масла в огонь. — По-моему, язва людям не грозит, ею болеют только животные…

— Если бы так! — патетически воскликнул Адам Егорович. — Тогда моя душа хотя бы уже на тридцать процентов была бы спокойнее. А то я вот смотрю сейчас на эту очаровательную девушку… Как вас, кстати, зовут?

— Лиля, — буркнула девушка, с тоской глядя в окно.

— Ну да, тем более… Так я смотрю сейчас на красивое женское лицо и, помимо своей воли, представляю, как бы оно выглядело, если бы Лилечка, не дай бог, заболела кожной формой сибирской язвы, которая, кстати говоря, до сих пор дает высочайший процент смертности… Между прочим, к нашему разговору, японцы в Маньчжурии инфицировали одежду военнопленных, которых затем выпускали на свободу, именно сибирской язвой. Правда, они отдавали предпочтение другой, быстро текущей легочной форме сибирской язвы, которая дает почти стопроцентную смертность… Впрочем, существует еще также и ее кишечная разновидность, которая сопровождается мучительными болями в брюшине — правда, при этой форме смерть инфицированного наступает не сразу, а примерно на четвертый-шестой день болезни…

— Хватит об этом, — не выдержала Лиля. — Я больше не могу! Нельзя ли сменить тему?

— А у нас теперь одна, общая тема, — сказала я спокойно. — Ты ведь знала, когда участвовала в похищении пробирок, с какой разрушительной силой имеешь дело.

— Да нет, я толком и не знала…

— Тогда тем более полезно узнать.

— Как? Погодите, не так быстро! Неужели ты хочешь сказать, что эта милая, красивая девушка участвовала в похищении опытных образцов? Милая девушка, дорогая, я вас умоляю, скажите мне, где они?

— Откуда я знаю? Пробирки куда-то исчезли, — со всхлипом проговорила Лиля.

— Дорогая Лиля, вы действительно хорошенькая, как цветочек, но я вас умоляю всем, что только возможно, — отдайте мне пробирки, отдайте, а не то я не знаю что с вами сделаю… Честное слово, я за себя не ручаюсь, вы должны мне пообещать вернуть образчики, — и с этими словами Адам Егорович схватил Лилю в охапку и начал трясти, причем вовсе не собирался отпускать.

— Ой-ой-ой, что вы делаете? — заверещала девушка громко, наверняка жалея о том, что села на заднее сиденье и оказалась в соседстве с Адамом Егоровичем. — Отцепите от меня этого сумасшедшего, его лечить надо. Я папе скажу! Да отцепитесь же вы, в конце концов…

— Отдайте, отдайте мне мои контейнеры, — причитал за моей спиной Адам Егорович, у которого за прошедшую бессонную ночь в лице и правда появилось что-то безумное. — Скажите, ну зачем они вам? Только я один знаю — там есть совершенно новые, экспериментальные формы. Я полгода работал, чтобы добиться такого результата.

— Адам Егорович, прекратите балаган, а то я сдам вас в милицию, — пришлось мне припугнуть не на шутку разбуянившегося клиента.

Тот оглянулся по сторонам и сразу затих, потому что в этот момент мы как раз подъехали к горотделу милиции, возле которого меня уже поджидал Володька.

— Ничего себе, ты опять изменила внешность… Товарищ полковник, какие будут указания? — пошутил он привычно, прикладывая руку к своей голове, но на Лилю эта шутка произвела некоторое впечатление.

Она по-прежнему никак не могла понять, кем же я являюсь на самом деле — сотрудником ФСБ, частным детективом, следователем или просто не совсем нормальной девицей, которая тоже зачем-то ввязалась в грязное, я бы даже сказала — заразное, дело, и поэтому глядела на меня во все глаза.

Но ничего ей объяснять я не собиралась. Пусть сама учится разбираться в людях — это ей будет полезно.

— На всякий случай нужно подстраховать нашу «группу захвата», — ответила я, кивнув на своих спутников, сидящих в машине.

Посмотрев на Адама Егоровича и на молодую девушку с фингалом под глазом, Володька с пониманием кивнул: мол, лучше быть совсем одному, чем с такой подмогой.

— Похищен человек и еще… кое-что. Есть соображения, что его прячут на даче. Остальное — по смыслу. Вам нужно будет спрятаться в засаде, просто подстраховать меня.

— Ясно, не маленькие, — проворчал Володька. — Ты, конечно, как всегда, сама. Ну-ну, полковник, не быть тебе генералом, раз сама везде стараешься на рожон лезть…

— Не обижайся, тут случай особый: преступник владеет гипнозом и, как я понимаю, способен на разные неожиданные штучки. Вот только неизвестно — действует в одиночку или там сейчас целая группа…

— Поехали, — просто сказал Володька.

Благодаря тому, что Лиля все время показывала нам дорогу, всего через каких-нибудь сорок минут мы подъехали к дачному массиву.

— Пойду посмотрю — что там интересного, — сказала я, выбираясь из машины. — Ждите меня все пока здесь.

— Пятый домик по тропинке, — сказала Лиля. — Вы сразу увидите, там рядом с домом береза растет, а прямо у калитки — куст жасмина и вяз.

— Вяз?

— Ну да, Грымский здесь не фрукты выращивает, а только те деревья и растения, которые обладают какой-то особой энергетикой, у него на этот счет своя теория, но я точно еще не разобралась. И вообще — летом здесь его главное рабочее место, насколько я понимаю, он любит уединяться.

— Проверим, над чем и кем он там сейчас работает в тиши, твой Грымский.

— Не мой, — покраснела Лиля. — И еще — вы только не смотрите ему в глаза. Самое главное — никогда не смотреть этому человеку в глаза, это я точно теперь знаю…

— Скажите, а у вас есть в машине радио? Вдруг что-нибудь передают в новостях? Я имею в виду — по нашей общей теме, про какую-нибудь массовую лихорадку, — пояснил Адам Егорович и вдруг жалобно спросил: — Как вы думаете, Танечка, я еще не сошел окончательно с ума из-за всей этой истории? Со стороны как-то виднее…

— Пока мы все с вашей чумой немножечко не в себе, — ответила я ученому честно. — Но надеюсь, что скоро все кончится.

Дачный домик, принадлежащий Льву Грымскому, был двухэтажным, но по размеру — не слишком большим. Скромное место отдыха и труда медицинского работника.

Правда, в отличие от соседних участков, на даче крестьянским трудом и не пахло. Здесь действительно не было никаких плодовых деревьев, ни тем более огородных съедобных растений.

Возле калитки виднелся огромный куст жасмина, сплошь покрытый мелкими цветочками и распространяющий на полверсты вокруг тонкий сладкий аромат. Территория возле дома, которая у образцовых граждан была засажена огурцами, луком, укропом и прочей полезной снедью, здесь представляла из себя настоящее дикое поле, покрытое какими-то спутанными травами и цветами. Было ощущение, что владелец участка задался целью создать на своих восьми сотках заповедную зону, где он мог бы постоянно ощущать себя частью дикой природы, и у него это неплохо получилось.

Стараясь двигаться бесшумно и держаться в тени лесных деревьев, еще совсем молодых, я пробралась к дому и притаилась у стены, пытаясь заглянуть в окно. Но не тут-то было: на окнах висели толстые шторы, через которые невозможно было ничего разглядеть.

Тогда я начала потихоньку двигаться вдоль стены, заглядывая по очереди во все окна и стараясь отыскать хоть какую-нибудь маленькую лазейку для взгляда. Да, хозяин этого дома сумел сделать его совершенно недоступным для чужих взглядов. Его дом был настоящей крепостью для всех любопытных, включая и меня тоже.

— Вы кого-то ищете? — вдруг услышала я за своей спиной мужской голос и вздрогнула от неожиданности.

В этот момент я как раз припала к боковому окну, пытаясь сквозь маленькую дырочку в гардине, проеденную молью, разглядеть хоть что-нибудь внутри дома.

Я оглянулась — передо мной стоял высокий молодой мужчина с правильными чертами лица.

В черной бородке его слегка проблескивала ранняя проседь, которая еще больше придавала его облику какое-то нездешнее благородство. Одет мужчина был вполне по-демократически — в обыкновенные джинсы и летнюю белую футболку, но даже простейшая одежда выглядела на нем как-то значительно и очень красиво. Признаться, я невольно засмотрелась на это притягательное лицо.

Скорее всего это и был Лев Грымский собственной персоной.

«Да, в такого запросто можно влюбиться, — быстро прокрутилось у меня в голове. — В каком-то смысле Лилю можно понять».

— Да, ищу, — сказала я, быстро распрямляясь. — Друзья пригласили меня на дачу, на шашлыки, а я никак не могу найти, где они тут…

— Ну, здесь шашлыков вы точно не найдете, — улыбнулся Грымский, показывая целый ряд ослепительно белых зубов и собираясь снова исчезнуть за дверью.

— Но, может быть, вы мне подскажете… их зовут Дима и Катя, у них тоже дача где-то здесь, — проговорила я, думая лишь о том, как бы мне его теперь подольше задержать и хоть что-то выяснить из разговора.

— Нет, девушка, я из соседей никого, к счастью, не знаю, — ответил Грымский. — И они меня тоже не знают.

Но вдруг нахмурился и посмотрел на меня строго:

— Но все же: почему вы не постучались в дверь, а лазаете по чужим окнам, девушка? Кстати, кого вы на самом деле тут ищете?

Теперь Грымский смотрел на меня в упор, и я почувствовала, что стою перед ним как школьница, вытянув руки по швам.

— Я ищу Валентина Валентиновича Лепесточкина, — произнесла я и сама поразилась тому, что вдруг, помимо моей воли, начал говорить язык мой — враг мой.

— А, вот это уже больше похоже на правду, — как-то странно прищурился Грымский. — Это уже интересно. И почему же вы ищете его здесь, девушка?

— Потому что вы его похитили. А Лилю Костюченко жестоко избили. Вы преступник. Если пробирки попадут в ваши руки, они принесут зло всем людям.

— Очень хорошо. Но, может быть, вы, девушка, знаете и скажете мне, где сейчас находятся эти пробирки? Очень, очень интересно было бы послушать.

Грымский теперь смотрел таким взглядом, от которого, казалось, волосы на моей голове вот-вот могли вспыхнуть, как факел, хотя все мое тело почему-то от дикого напряжения, наоборот, покрылось холодным, липким потом.

Ничего себе, теперь я на собственной шкуре чувствовала неодолимую силу воздействия этого странного человека и почему-то действительно неотрывно смотрела ему в глаза. Как та самая лягушка.

А ведь Лиля меня предупреждала! Хотя, кажется, что в глазах Грымского такого особенного? Маленькие, черные, похожие на горячие угольки.

Но почему-то действительно прожигают, прожигают до самых мозгов, и совершенно некуда деться от его испепеляющего взгляда.

— Знаю, — сказала я покорно, хотя только что собиралась с духом сказать нечто совсем другое, противоположное. Да что там — я чувствовала, знала, что этого человека нужно сейчас просто схватить и связать, и основания для этого есть — он же сам недавно до полусмерти избил Лилю, да и вообще с таким типом шутки плохи.

— Знаю, — сказала я вместо этого. — Пробирки… у голодного.

— У голодного? — переспросил Грымский, по-прежнему глядя на меня, не моргая. — Это что же — фамилия такая? Знаете что, а пройдемте-ка, девушка, в дом, вы сядете напротив в удобное кресло, и мы спокойно обо всем поговорим, а потом вместе решим, как действовать дальше. Может быть, вы даже сходите к этому голодному и все принесете…

Я чувствовала, что мне ни в коем случае не надо сейчас идти в дом с мрачными шторами, что-то надо сделать, чтобы не идти за Грымским… как лягушка. Но для того, чтобы я смогла стряхнуть свое оцепенение, он должен хотя бы на минуту отвести от меня свои ужасные горящие глаза, как-нибудь отвлечься.

Но Грымский по-прежнему глядел на меня со странной задумчивой усмешкой, и я в ответ ему только послушно кивнула.

Господи, да что это со мной? Да и я ли это вообще или какой-то совсем другой человек? Непонятно, почему у меня так мелко дрожат руки и ноги, словно я сейчас несу на своей голове бетонную плиту? Теперь ясно, что имели в виду магические кости, когда выдали непонятную для меня фразу: «Радуйтесь, что ваши взгляды не совпадают».

Черт возьми, но они теперь как назло совпали, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова.

— У-у-у! — вдруг взвыл кто-то рядом так громко, что у меня еще больше задрожали поджилки.

— Ага, попался наконец-то! Ах ты сволочь такая! Клубники моей захотел! — раздался за моей спиной противный, женский визг. — Я тебе покажу мою клубничку, гадюка ползучая, вот тебе, вот тебе! Я тебя мотыгой по спине быстро отхожу!

От неожиданности Грымский вздрогнул и перевел взгляд в ту сторону, откуда доносились крики.

— Да не нужна мне ваша клубника, гражданочка, в данной вылазке я преследовал совсем иные цели, — ответил ей жалобно мужчина. — Ой, да больно же! Прекратите, гражданочка! Уберите свой рабочий инвентарь! Ой, как мне ножку больно!

Это был голос Адама Егоровича, который сейчас, по всей видимости, вступил в отчаянную схватку с какой-то разъяренной огородницей.

— Знаем мы ваши цели! — заливалась женщина. — Своровать хоть что-нибудь — вот и все цели, а потом продать за бутылку. Признавайся, это ты по весне у меня провода все со столба срезал, а потом в пункт приема цветных металлов сдал? А рассаду помидорную я из-за кого три раза сажала? Говори: из-за тебя? Получай, получай!

Услышав знакомый голос Адама Егоровича, который явно попал в какую-то переделку, и пользуясь тем, что Грымский сейчас отвернулся в другую сторону и настороженно прислушивался к крикам, я разом стряхнула с себя оцепенение и набросилась на него одним сильным прыжком.

Тоже мне, уж! Ищи себе других лягушек, на свете бывают звери и посильнее.

Грымский явно не ожидал в этот момент нападения, и мне удалось сильно врезать ему в солнечное сплетение, чтобы на время отключить все его гипнотические таланты. Человек, который только что казался вершиной могущества и непобедимости, свалился от простого приема карате в траву как подкошенный.

Быстренько сев на него верхом, я вытащила из своей сумочки-выручалочки веревку и скрутила ему за спиной руки, а потом также накрепко связала ноги. Впрочем, этому типу важнее всего было бы глаза завязать — но пока они и так были закрыты и никакой опасности для окружающих не представляли.

Я опасалась, как бы на шум голосов из дома не выскочил кто-нибудь из помощников Грымского, но в дверях пока никто не появлялся.

— Убивают! Совсем убивают! Танечка, на помощь! — отчаянно взвыл где-то рядом голос Адама Егоровича, и я, поняв, что медлить нельзя ни минуты, бросилась на зов.

Но Володька меня опередил — еще перескакивая через грядки соседского сада, я услышала его знакомый окрик:

— Милиция! Всем оставаться на своих местах!

Но бедный, разнесчастный Адам Егорович! Вот кто в переделке пострадал больше всех: очки ученого на одном глазу треснули, последние волосы на ученой голове совершенно вздыбились, но самое главное, что на его ноге висел волчий капкан.

Рядом с Адамом Егоровичем стояла крошечная женщина, поставив руки в боки.

— Вот и хорошо, что милиция! — выкрикнула она злорадно. — Таких как раз надо в тюрьму сажать, а лучше сразу расстреливать на месте.

— Володька, пошли кого-нибудь — там в соседнем саду связанный преступник. И надо обыскать дом. Адам Егорович, ну как же вас сюда угораздило? — бросилась я скорее освобождать старика. — Я же сказала — ждите меня пока в машине!

— Но я подумал, что тоже должен спасать Валечку, — сказал Адам Егорович. — Как же я мог сидеть, я вот и пополз потихоньку, ползком, ползком…

— Ага, и как раз к моей клубнике, у меня тут в парнике ранняя растет, — подхватила женщина. — Но я не дурочка, я давно уже везде капканы расставила, чтобы вора изловить…

— Какой же это вор? Это сотрудник… милиции!

— Как сотрудник? А чего он у меня ползал тут?

— Особо важное задание выполнял, а вы помешали. Сейчас мы вас саму арестуем за срыв спецзадания, — разозлилась я не на шутку на маленькую садистку.

— Ах ты, батюшки! — всплеснула женщина своими крошечными руками и сразу принялась освобождать несчастного Адама Егоровича из капкана. — Как же он попался тогда, раз сотрудник? Вон как я его тяпкой по спине-то отходила.

— Понимаете, у меня зрение не того: все зеленое, сливается, вот я и не заметил… — оправдывался Адам Егорович, глядя на меня своими огромными, беззащитными глазами. — Я и не заметил никаких капканов…

— Ты бы еще мины подложила, дура, — рассердился Володька, глядя на израненную ногу моего клиента. — И колючей проволокой под током участок оцепила. Вообще — я имею полное право сейчас тебя арестовать за членовредительство нашего сотрудника.

— А чего он на мой личный участок полез без спроса?

— Какой он твой? — гаркнул Володька так, что женщина сразу заткнулась и только испуганно заморгала глазками. — Он государственный, дура! А мы являемся официальными представителями правопорядка, тебе ясно?

Конечно, с одной стороны, я сердилась на Адама Егоровича, что он в прямом смысле полез не в свой огород, хотя мы точно договорились, что он будет действовать исключительно по моему указанию, а пока я устраиваю вылазку — находиться в машине. Но получалось так, что сейчас Адам Егорович серьезно выручил меня, пусть и ценой своего сильного испуга и израненной ноги. Ведь неизвестно, как бы дальше развернулись события, если бы под воздействием огненных глазок Грымского я потащилась бы в его дом, а там стала выкладывать все начистоту — и про лабораторию, и про теперешнюю засаду.

Лишь благодаря воплям Адама и его злобной обидчицы мне удалось ускользнуть от прожигающего взглядом человека, и это уже было неплохо.

Впрочем, теперь, когда Грымский лежал на траве, как связанный сноп, и растерянно озирался на окруживших его людей, часть из которых была вооружена, он был совершенно не похож на страшного гипнотизера-экстрасенса.

— Где Лепесточкин? — спросила я его, и Грымский вяло кивнул в сторону своего дачного дома.

— В доме еще кто-нибудь есть?

Грымский отрицательно покачал головой.

Признаться, на всякий случай я старалась стоять теперь к нему боком и не больно-то внимательно на него глядеть — хватит уж, насмотрелась!

Вместе с Володькой мы зашли в дом, который изнутри совершенно не был похож на дачу, а скорее на офис какого-то учреждения — в комнате стояли компьютер, шкафы с литературой, письменный стол. Почему-то я была уверена, что в дальней комнате или даже на чердаке увижу связанного измордованного Лепесточкина, и потому несколько удивилась, когда заметила на маленьком диванчике мирно спавшего юношу.

Юноша во сне разрумянился, его курчавые волосы в беспорядке разметались по подушке, и во всем его облике проглядывало прямо-таки ангельское умиротворение.

Я в нерешительности остановилась возле дивана — уж не Лепесточкин ли это и есть? — но меня снова опередил Адам Егорович.

— Валечка! Дорогой друг! — бросился он к дивану, протягивая руки. — Наконец-то! Какое счастье, что ты жив и здоров. Где, где пробирки? Где наши контейнеры?

— Какие контейнеры? — Валечка открыл сонные очи и уставился на моего клиента, словно с трудом его узнавая, но тут же воскликнул: — Адам Егорович! Что с вами? Вы не больны? У вас не очень хороший вид!

— А ты не болен?

— Да нет, это вы больны, я же вижу — вон какие синяки под глазами. Что случилось, Адам Егорович?

— Да нет, мой друг, это ты расскажи сначала, что случилось?

— Да у меня-то ничего, все нормально.

— Как это — ничего? Ты же исчез и украл при этом наши… образцы.

— Кто исчез? Никуда я не исчезал…

Володька тем временем закурил сигарету и глядел на встречу старого и малого с таким видом, как порой разглядывают взрослые сильно нашкодивших детей.

— Танюх, а чего это они, а? — повернулся он в мою сторону. — Что-то я никак не врублюсь, кого мы вообще ищем. Мужика того, бородатого, зачем-то связали. Кто хоть из них — преступник-то? Может, ту бабку хотя бы взять на пропесочку, чтобы капканы не расставляла?

— Понимаешь, я пока тебе не могу всего объяснить, Володенька, — прошептала я на ухо своему товарищу. — Потому что это секретное дело. Я бы даже сказала — сверхсекретное…

Почувствовав, что начала говорить языком Адама Егоровича, я несколько смутилась, но потом все же продолжила:

— Обещаю, что скоро я тебе все расскажу, конечно, если ты обещаешь держать язык за зубами…

— Таня, ты меня обижаешь, — удивленно посмотрел на меня Володька. — Кажется, мы с тобой не первый год…

— Ну да это я так, на всякий случай. А сейчас пусть твои ребята притащат сюда того бородача и позовут из моей машины девушку — я должна быстренько провести допрос в присутствии всех свидетелей. Потом бородача отвезешь в отделение — пока за драку, чтобы да окончания моего дела он побыл в надежном месте. Договорились?

— А, с тобой сроду ничего без бутылки не разберешь, — махнул рукой Володька. — Вот за что я не люблю частных сыщиков, вечно с ними сплошная путаница.

И Володька хотел было затеять наш извечный спор: что лучше — быть официальным сотрудником милиции или «кошкой, которая гуляет сама по себе», но, увидев, что я отвернулась к Адаму Егоровичу, отправился выполнять задание. Что и говорить, эта черта у официальных служивых «котов на цепи» мне очень даже нравилась: получают задание — и сразу приступают к выполнению, без лишней трепотни.

Как только Лиля появилась в комнате и увидела полулежащего на диване связанного Грымского, она первым делом подошла к нему вплотную и влепила звонкую пощечину. Конечно, лежачих и связанных бить не очень хорошо, но в данном конкретном случае вполне допустимо, если учесть, что до этого Грымский тоже как следует поизмывался над девушкой. Тем более — над своей ученицей. И втройне обидно, что к тому же и любовницей.

Я невольно обратила внимание, каким любовным взглядом провожал каждое движение девушки Лепесточкин, тут же забывший про Адама Егоровича. Но она совсем не глядела в его сторону, как будто больше не узнавала.

— Вот что, ребята, разборки надо отложить на потом, — сказала я, усаживаясь в центре зала на крутящийся стул и поворачиваясь в разные стороны, чтобы обозревать одновременно всю честную компанию. — Сейчас надо понять, куда девались контейнеры. Ведь каждый из вас теперь имеет представление об их жутком содержимом. Начнем с вас, Валентин Валентинович. Ведь вы своими руками ночью взяли их со стола, покинули лабораторию и затем кому-то отдали. Скажите, кому?

— Я? — поразился Лепесточкин. — Я ничего не брал.

— Мало того: чтобы усыпить бдительность Адама Егоровича, вы дали ему той ночью тройную дозу снотворного.

— Я? Да разве я мог? Чтобы я… своими руками? Адаму?

— Вот что, — разозлившись, я крутанулась в сторону Грымского. — Вы должны немедленно вывести этого человека из состояния транса, а то я вам такой срок закатаю — мало не покажется! И вообще — передам в руки… международной разведки.

— Вот именно, международной, не меньше, — поддакнул Адам Егорович.

— Ладно, — нехотя кивнул Грымский, у которого до сих пор на одной щеке полыхало красное пятно, как от ожога. — Жить будет.

— Итак, вы видели, как Лепесточкин отдал в руки Грымского контейнеры. Точнее, он отдал их тебе, — повернулась я теперь к Лиле. — И куда же они подевались дальше?

— Не знаю, дальше я пошла домой, — пожала девушка плечами.

— Да хоть к черту на кулички! Но куда ты поставила пробирки? Ведь они были в твоих руках?

— Да, вот в этих, — сказала Лиля и удивленно посмотрела на свои руки, как будто бы видела их в первый раз. — Вот в этих самых. Лев сказал, чтобы я на пару часов отнесла их в кабинет отца, к Бредихину, а там за ними должны были прийти какие-то люди.

— Значит, контейнеры сейчас могут находиться у Бредихина, я так понимаю? Или он сам их кому-то уже отдал?

— Нет, не отдал, — подал голос с дивана Грымский. — Виктор тоже ничего не знает.

— А может быть, знает? Так он вам и скажет! — встрял Адам Егорович.

— Я его не просто спрашивал. Я его испытал. Когда я испытываю — все говорят правду.

— В жизни не поверю! Чушь, полнейшая чушь! Правда ведь, Танечка? — отчего-то взъерепенился Адам Егорович.

— Как ваша фамилия? — вдруг спросил Грымский каким-то отчетливым металлическим голосом и, не моргая, уставился Адаму Егоровичу в глаза.

— О! — сказал Адам Егорович. — Ду…

Я уже подумала, что сейчас Адам Егорович послушно выдохнет свою странную фамилию «Одупейло», но не тут-то было.

— О, дурень вы, молодой человек, если думаете, что всех людей можно взять такими игрушками, — сказал мой клиент с чувством. — Такие опыты на людях я считаю совершенно недопустимыми, непростительными — это ничем не лучше, чем эксперименты, например, с вирусами. Не думайте, что ваша вирулентность безгранична…

И с этими словами Адам Егорович тоже укоризненно уставился на клиента своими многократно увеличенными глазищами, и — браво! — Грымский первый отвел глаза.

Ай да мой тихий старичок! Не ожидала, что он тоже умеет при желании испепелять людей взглядом.

— Но зачем вам самому понадобились эти микробы? — спросила я Грымского, пользуясь моментом его замешательства. — Учтите, вам теперь выгодно говорить только правду. За окном вас ждет «карета», и теперь многое зависит от вашей искренности.

— Мне самому они не нужны, — помолчав, сказал Грымский. — Но вот одни мои знакомые — американцы — очень заинтересовались. Сказали, что эта информация может пригодиться какому-то очень известному западному журналисту, тем более если будет сделано фактическое подтверждение. Но сегодня они уже должны уехать…

— Они предложили вам большие деньги?

— Нет, обещали устроить на работу на кафедре в Бостонском университете, организовать приглашение, а в моем конкретном случае это дороже любых денег. Это очень влиятельные ученые, но вместе с тем бизнесмены. Я их подвел — и теперь путь в университет, по крайней мере в Бостон, для меня закрыт.

— Твой путь открыт в тюрьму за покушение на убийство вот этой девушки, — сказала я, показывая на Лилю. — Если она, конечно, захочет дать официальные показания.

— Захочу, — кивнула Лиля. — Не хочу больше быть лягушкой!

— Какой еще лягушкой? Ты, деточка, и не похожа на лягушку, — удивился Адам Егорович.

Но Лиля взглянула на меня и убедилась, что сейчас я ее поняла отлично.

— Значит, последний раз контейнеры ты видела в кабинете Бредихина?

— Но оттуда они тоже исчезли, — подсказала Лиля. — Он, этот человек, позвонил мне вчера ночью, кричал. Ну, когда мы встречались во дворе диспансера.

— …Предположим, что Бредихин действительно не знает, куда они подевались из кабинета, раз господин экстрасенс тоже успел допросить его с пристрастием. Но есть вероятность, что все-таки знает. Вы, Лепесточкин, тоже про них больше ничего не слышали, так?

Лепесточкин замахал головой так интенсивно, что мне показалось: еще минута, и с его головы посыплются светлые, цвета спелой пшеницы, кудри.

— Остается узнать только одно: куда же все-таки подевалась эта ваша… чума? Получается, что мы снова оказались в самом начале.

— Боюсь, что завтра — все, последний день, — проговорил Адам Егорович и с тоской поглядел на Лепесточкина. — Придется подключать центр.

— Да вы что? Это — невозможно! Это — конец! — затрепетал Лепесточкин, и стало понятно, что он начинает возвращаться к реальности.

Хотя реальное положение дел пока было таково, что лучше бы Лепесточкину об этом не знать.

— Тук-тук-тук, — проговорил кто-то, стучась в дверь, и в комнату, протискиваясь бочком, вошла огородница, держа в руках тарелку с первой клубникой. — А я вот тут моему милиционеру пострадавшему клубнички принесла, тому, который в мой капкан угодил. Думаю, уже ведь в годах человек, а все служит, по грядкам ползает по-пластунски. Наверное, ему тоже пенсии не хватает. Но я больше не буду вам мешать, пойду теперь…

— Ничего не понимаю, — проговорил Адам Егорович, снимая свои треснутые очки и устало протирая глаза. — И как вы здесь живете на земле? Ничего непонятно. Под землей все же как-то спокойнее…

— Не торопись, в могилу мы всегда успеем, — по-своему истолковала его слова соседка. — Так и так какая-нибудь холера в гроб сведет, никому не удавалось еще увернуться.

— Или язва. Сибирская, — прошептал Адам Егорович.

— Ну вот, я с повинной пришла, а он обзывается, — обиделась соседка и так хлопнула дверью, что со стен посыпалась штукатурка.

Все же домик, построенный когда-то родителями Грымского, был дачным и первоначально рассчитан был на то, чтобы укрываться в нем от непогоды.

Глава 7 ПРОШЕНИЕ ГОЛОДНОГО

— А, это снова вы, — сразу же узнал меня Виктор Петрович Бредихин, как только я вошла к нему в кабинет. — Сами пришли, своими ногами…

— Как видите, своими, — ответила, усаживаясь напротив него и закидывая ногу на ногу.

Уж что-что, но свои стройные ножки я бы ни за что не поменяла на любые чужие — и всякий мужчина мог бы подтвердить, что это совершенно правильно.

— Так бывает, — сказал заместитель главного врача по лечебной части. — Сначала пациент сбегает из нашего диспансера, но потом сам же приходит проситься обратно. Но — уже поздно.

— Что значит — поздно? — удивилась и даже обиделась я, как будто и правда позарез нуждалась в услугах здешних психиатров.

— Мест нет, — пояснил Бредихин бесцветным голосом. — К нам сюда живая очередь — на полгода вперед. Половина города хотела бы сюда попасть, но наше заведение, сами понимаете, не безразмерное. Конечно, в острых клинических случаях, когда больных привозит «Скорая помощь» — например, как тогда произошло с вами, — мы обязаны оформлять, особенно если речь идет о буйных. Но так — извините…

— А если я прямо здесь начну буянить? — заинтересовалась я на всякий случай местными порядками. Как говорится, от сумы и от тюрьмы не зарекайся. «От чумы, и за это — от тюрьмы», — тут же переиначила я про себя известную фразу на новый лад.

— Здесь? — спокойно спросил Виктор Петрович. — Такое тоже уже было. И не раз, и не два. Тогда я просто вызываю милицию, вот и все. Путь проверенный.

— Да, вы совершенно правы, — заметила я удовлетворенно. — Там места пока всем хватает. Вот, например, вашего друга Льва Грымского только что посадили в следственный изолятор, отыскалось-таки ему местечко на нарах. Я так думаю, что и для вас тоже скоро найдется.

— Вы что, с ума сошли? — удивленно уставился на меня Виктор Петрович. — Я что-то не вполне понимаю…

— Да нет, не мечтайте, я абсолютно здорова. И пришла к вам — как, кстати говоря, и первый раз — для того, чтобы распутать дело о пропавших из вашего кабинета… образцах.

Я на всякий случай не стала говорить про пробирки, желая проверить, поймет ли меня Бредихин без пояснений.

Но он явно ничего не понимал.

— Каких образцах? — переспросил он.

— Нет, сейчас это вы будете мне все рассказывать, — ответила я. — Грымский будет рассказывать там, а вы — здесь. Пока. Конечно, если вас это не устраивает…

— Устраивает, — оборвал меня Бредихин. — Но пока я действительно не понимаю, что вы имеете в виду. Впрочем, да, у нас со Львом действительно вышла какая-то неприятная, странная история. Вчера он попросил на несколько часов поставить в кабинете какие-то металлические коробочки, и я самолично убрал их вот в этот самый шкаф. Я даже не стал спрашивать, что там.

— Почему?

— У медиков постоянно полно различных анализов, всяких опытов — мало ли, — пожал плечами Виктор Петрович. — А я по своей природе человек не слишком любопытный. Но потом я вдруг обнаружил, что эти штуковины куда-то пропали, как сквозь землю провалились. Я сам позвонил Льву на работу, и он тут же приехал, неожиданно стал на меня кричать и чуть ли не набрасываться с кулаками. Да, я его выпроводил, посоветовал попить некоторые успокоительные средства. Вот, собственно, и все, что я могу рассказать.

— Значит, вы даже не знаете, что было в этих, как вы говорите, коробочках?

— Нет, но интересно — а что же там было? — спросил Бредихин без малейшего интереса.

Лицо заместителя главного врача по-прежнему хранило застывшее, непроницаемое выражение, которое меня начинало раздражать.

— Молитесь, чтобы они не оказались спрятаны в вашем диспансере, — сказала я. — И чтобы в них никто не залез, не открыл, не вылил в водопровод. Представляете, если бы среди ваших пациентов внезапно вспыхнула эпидемия холеры, сибирской язвы или чумы? Ваше заведение прославилось бы на весь город, и вы как человек, ответственный за лечебный процесс, — особенно.

— Что вы говорите? — воскликнул Виктор Петрович, и я впервые увидела, что он побледнел как полотно. — Вы хотите сказать, что там были активные микробы? Ну, знаете ли…

А немного помолчав, вдруг сказал:

— Вообще-то я всегда знал, что Грымский мечтал сделать мне какую-нибудь гадость, но не до такой же степени! Мы с ним однокурсники в прошлом, и он завидует моей карьере — никак не может простить, что именно меня в свое время Семен Алексеевич пригласил на эту должность. Причем чувства свои Лев не всегда даже скрывает. Но устроить против меня целую бактериологическую войну — это слишком! Даже для Грымского слишком!

— Нет, я думаю, он не специально. Но… всякая война начинается случайно, это всем хорошо известно. Давайте сейчас вместе подумаем, куда все же могли подеваться из вашего кабинета контейнеры? Кто мог зайти сюда в ваше отсутствие? Может, кто-нибудь подслушал ваш разговор?

— Но я еще раз говорю — мы не говорили с Грымским на эту тему. А зайти в кабинет могли многие — он специально предназначен для приема посетителей и почти всегда бывает открыт.

— Да, вот еще что, — неожиданно вспомнила я про свой визит в каменный бункер Адама Егоровича. — Скажите, а кто в вашей больнице на днях скончался?

— Что? — переспросил Бредихин удивленно. — Никто. У нас последний год не было случаев с летальным исходом, это я могу сказать вам со всей ответственностью как лечащий врач.

— Но… Кто же тогда находился вчера в больничном морге?

— Там никого не могло быть. Я имею в виду — покойных из нашего диспансера.

— Погодите, но хоть кто-нибудь имеет туда доступ из обслуживающего персонала?

— Странный вопрос. Зачем вам это знать? — спросил Виктор Петрович. — По-моему, это не имеет отношения к делу.

— И все же…

— Вообще-то это помещение закреплено за дядей Мишей — он оформлен на полставки, зимой работает как истопник. Когда-то он у нас лечился, да как-то прижился.

— И давно вы этого дядю Мишу видели последний раз?

— Вчера, — вздохнул Бредихин. — Снова ворвался ко мне в кабинет, стал требовать повышения зарплаты. Потом сказал, что не уйдет из кабинета, пока я не соглашусь. Я сказал — сиди, если тебе делать нечего, а мы все равно собираемся тебя за пьянство уволить. Потом он снова куда-то исчез. Это у него уже не первый раз, мы тут все к этому привыкли.

— Интересно, — сказала я. — Очень любопытно. Но вдруг…

Вдруг запиликал мой пейджер, и я быстро отцепила его от ремня, чтобы прочитать сообщение.

«Срочно! — было написано на крохотном экране. — Пробирки нашлись. Они в центре главной площади имени Ленина. Танечка, сделайте что-нибудь!»

И подпись — «Адам».

Я растерянно еще раз перечитала глазами сообщение. Что все это значит? Как это — в центре главной площади города?

Что и говорить, господин Одупейло был в своем репертуаре, на редкость сумбурном.

Но как бы то ни было — неужели пропащие микробы действительно обнаружились?

— Мне надо срочно ехать, — вскочила я с места как ужаленная. — Надеюсь, этот разговор останется между нами? Вы понимаете, что он — секретного, я бы даже сказала — сверхсекретного свойства.

Виктор Петрович кивнул, но потом сказал:

— Знаете, я бы вам все же посоветовал попить некоторое время легкие успокоительные средства. Снимает некоторую излишнюю нервозность, взвинченность. Вы когда освободитесь, загляните ко мне, я выпишу вам несколько рецептов, мы вместе подберем небольшой курс лечения. Но если вы все же предпочитаете лечиться в стационаре…

— Нет, нисколько, — только и сказала я врачу, пулей выскакивая из его кабинета.

До главной площади города я домчалась всего за пятнадцать минут — и как это меня не остановили по дороге гаишники?

Естественно, заезжать на транспорте на площадь было нельзя, поэтому я оставила свой автомобиль недалеко от пиццерии, а сама побежала к площади, посредине которой стоял огромный памятник Ленину.

Одно время по нашему Тарасову прокатилась настоящая мини-война между теми, кто считал, что памятник вождю пролетариата нужно непременно снести и даже сменить его на какой-нибудь царский, другие также твердо были убеждены, что не стоит таким топорным способом вычеркивать из истории написанные кровью страницы.

Как бы то ни было, но памятник Ленину до сих пор стоял в центре города целым и невредимым, указывая перстом в туманную даль.

На площади между тем сейчас не наблюдалось совершенно ничего необычного — спокойно ходили какие-то люди, в небольшом фонтане возле сквера купались дети, слышался ребячий визг и музыка из радиоприемника, который держал на коленях совсем молоденький мальчишка, обнимающий свободной рукой девушку.

Что за бред? Где здесь могут быть пробирки?

Я решила не торопясь обойти всю площадь со скверами, которые по краям служили ей обрамлением, и площадками для отдыха праздных горожан.

Чтобы не привлекать внимания прохожих своим, как выразился Виктор Петрович, взвинченным видом, я купила большое эскимо и неторопливо влилась в армию гуляющих.

Первым делом я подошла поближе к зданию областной администрации, но ничего необычного возле него тоже не увидела.

Не успела я сделать вокруг памятника первый круг почета, как меня кто-то схватил сзади за локоть.

Это была Лиля.

— Скорее, скорее, мы тебя ждем, — горячо прошептала она и потянула меня куда-то за собой. — Адам Егорович не может отойти, он все время наблюдает. Представляешь, как только ты поехала в диспансер, он открыл одну газету, какую-то маленькую, а там как раз все написано. Мы сразу побежали сюда. А потом я тебе сообщение передала… Скорее… Там эта самая — площадка гласности…

Она тянула меня в один из скверов, где действительно было такое историческое место.

Когда-то в начале девяностых годов здесь несколько недель подряд стояла так называемая «палатка демократии», оклеенная листовками. Именно на этом месте, напротив окон администрации, привычно объявлялись голодовки и проводились всевозможные митинги и акции протеста.

Теперь подобные мероприятия устраивались в Тарасове все реже и реже, но порой на «площадке гласности» появлялся какой-нибудь городской сумасшедший, на которого никто, даже журналисты, не обращал ни малейшего внимания.

Как же я могла забыть про это место на площади? Да, впрочем, и многие другие тарасовцы подзабыли, что один клочок асфальта имеет здесь особое назначение.

И потому с совершенно равнодушным видом поглядывали на странного человека, заросшего дикой щетиной, который сидел посередине «площадки гласности» прямо на асфальте, в очерченном возле себя круге, положив перед собой криво исписанный лист ватмана.

— Он за круг никого не пропускает. Говорит, что будет разговаривать только с губернатором области, — показала на забастовщика Лиля.

Напротив забастовщика с несчастным видом сидел Адам Егорович, который не отрывал от этого типа своих воспаленных глаз. Точнее, он безотрывно смотрел на его руки.

— Вон они, — завороженно прошептал Адам Егорович, когда я подсела к нему рядом на скамейку. — Он держит их в руках, Танечка. Вон видите? Как машет, как машет! Хорошо, что они неплохо закрыты, но ведь контейнеры можно открыть, и он это уже один раз демонстрировал…

— И что вы на него теперь любуетесь? Надо его взять — и дело с концом…

— Да в том-то и дело, Танечка, что опасно, — заволновался Адам Егорович. — Он кричит, что если кто-нибудь зайдет за круг, то он выльет содержимое пробирок в фонтан. Видите, где как раз ребятишки плещутся. И такой может, Танечка, он находится в таком ужасном положении и состоянии… Я даже не знаю, что делать. А потом — ведь это фонтан, и, значит, палочки сразу попадут в канализацию, в самую благоприятную для себя среду.

Признаться, у меня тоже еще не было никакого решения, и пока я просто подошла поближе, чтобы прочитать, что же написано в воззвании.

«Я, Михаил Иванович Егоркин, — разобрала я буквы, размашисто начертанные синим фломастером, — 1940 года рождения, русский, десять лет лечился, а потом еще четыре года работал в психиатрической лечебнице, имею хороший трудовой стаж. Но в настоящее время руководители задерживают мне зарплату на четыре месяца, мотивируя тем, что летом печи топить не надо и трупов в мое распоряжение тоже не поступает. Я требую, чтобы губернатор удовлетворил все мои требования, а в противном случае я заражу весь Тарасов чумой и другой холерой. Буду разговаривать только с губернатором и…»

Дальше запись обрывалась — возможно, переходила на следующую страницу. Но в целом с Михаилом Ивановичем Егоркиным все было ясно и так.

— Почему не обезвредите? — поинтересовалась я у молоденького милиционера с веселыми глазами, который стоял тут же, в тенечке.

— Не положено, — сказал он. — Существует распоряжение, что на этой площадке всем можно сутки что хочешь болтать. Демократия все-таки. И потом — жалко, что ли? Все равно никто внимания не обращает.

— Братья и сестры! — вдруг послышался глуховатый голос с площадки — его подал Егоркин. — Я требую личной встречи с губернатором. Если до наступления темноты он не подойдет ко мне лично и не удовлетворит всех моих требований, я заражу весь город страшными болезнями, и вы еще не один раз вспомните Егоркина…

— И егоркину мать, — добавил со смехом кто-то из проходящих как раз мимо него студентов.

А какой-то малыш, высунувшись из фонтана, выразительно покрутил пальцем у виска, по-видимому, выражая коллективное мнение по этому поводу, и снова с визгом подставил плечи под струи воды.

Да, такой ситуации я представить точно не могла! Никто вокруг, кроме троих человек — меня, Адама Егоровича и Лили, совершенно не верил, что в настоящий момент дядя Миша держит в своих руках страшное бактериологическое оружие, и все воспринимали его угрозы исключительно как бред сумасшедшего.

Как же мне лучше всего в такой ситуации поступить?

Я снова села на лавочку возле Адама Егоровича, стараясь как следует собраться с мыслями, и принялась с сосредоточенным видом есть мороженое.

— Ну, что будем делать? — с надеждой посмотрел на меня Адам Егорович.

— Сейчас, погодите, я должна подумать…

Проговорив это, я уставилась на струи воды в фонтане и увидела… интересное кино.

Я знала за собой эту особенность — в определенные минуты у меня получалось в таких красках увидеть перед собой картину возможных дальнейших событий, вплоть до конкретных жестов и диалогов, что мне и самой это порой казалось несколько удивительным, но в то же время и необыкновенно интересным.

Итак, сейчас я встану с места и направлюсь к зданию областной администрации. С моими пробивными способностями и кучей удостоверений я без труда смогу добиться срочной встречи если не с губернатором, то с кем-либо из его главных советников.

Я уверена, что у меня хватит красноречия, чтобы объяснить, насколько не шутейное дело разворачивается прямо под окнами правительственного дома. Главное — убедить очкастого «сухаря» (почему-то чиновник представлялся мне лысым, в очках, белой рубашке и с коричневым галстуком в полосочку, абсолютно сомлевшим от жары), что дядя Миша не настолько шизик, как они все думают, прочитав его письмена. И дать понять, по крайней мере, что микробы в его коробках — самые что ни на есть настоящие, живучие. И представляют реальную опасность для жизни тарасовцев.

Конечно, чиновник сначала придет в ужас, и, возможно, его последние волоски на лысине встанут дыбом от моих рассказов про чуму и про лабораторию. Он поймет, что ради такого экстраординарного случая и самого губернатора потревожить будет не лишним.

И вот хозяин области вскоре выйдет из здания в окружении своей свиты, почти сплошь состоящей из дюжих молодцев-телохранителей, и поговорит несколько минут ласково с дядей Мишей, обещая выполнить все его требования. А помощник губернатора будет тоже присутствовать и сиять при этом, как медная кастрюля на солнце, потому что, скорее всего, получит орден за геройство или премию в особо крупных размерах за оперативность.

Да, но что же тогда будет с моим клиентом Адамом Егоровичем? То-то и оно, что ничего хорошего. Ведь тогда на всю область, да что там — на всю страну, в одночасье станет известно и о существовании в Тарасове лаборатории, и об утечке из нее «материалов», и вся наша безумная история. Вот радости-то будет местным журналистам! Такое разоблачение, настоящая сенсация!

Но самого Адама Егоровича и его молодого компаньона Лепесточкина, которого он так хотел спасти, после этого, скорее всего, больше никто не увидит.

Я покосилась на Адама Егоровича. Он по-прежнему смотрел на Егоркина своими огромными глазами, в которых в этот момент отражалась вся мировая скорбь. Потом я выбросила палочку от мороженого и закурила.

Адам Егорович только молча посмотрел на меня и кротко вздохнул, не осуждая мою бездеятельность — похоже, он морально готовился в душе к самому худшему.

Ладно, допустим, я не пойду сейчас ни в какую администрацию, а позвоню снова Володьке и попрошу его организовать группу захвата. Они профессионалы — и смогут так быстро скрутить Михаила Егоркина, что тот и не пикнет. В крайнем случае — слегка подстрелить.

Конечно, Володька будет сильно не в восторге от моего предложения. Ведь для того, чтобы устраивать трах-ба-бах на главной площади города под окнами здания правительства, нужно получить специальное разрешение, а чтобы получить его — опять-таки выкладывать кому-то чумовую историю начистоту.

Но можно предположить, что я объясню только Володьке, насколько предстоит секретное и важное дело, и он возьмет на себя всю ответственность за проведение операции, даже если получит потом за свою самодеятельность выговор от начальства.

Конечно, что касается своей службы, тут Володька — тот еще карьерист, но если придется положить на чашу весов втык от начальства или же спасение тех ребятишек, купающихся в фонтане, он, несомненно, выберет второе. И потом наверняка будет держать язык за зубами, за что я ценю своего друга особенно еще со студенческих лет.

Но вот операция захвата завершится благополучно, и Егоркина, само собой разумеется, поведут в милицейский участок, чтобы оформить протокол. И тут он начнет рассказывать изумленному следователю и про лабораторию, и про разговор, который случайно где-то подслушал, и про то, как следил в морге за Адамом Егоровичем…

Кстати, только сейчас мне пришло в голову, что лишь мое присутствие спасло тогда бедного Адама от нападения истопника — может быть, дядя Миша решил расширить свою «коллекцию» микробов, чтобы его акция выглядела еще более убедительной?

Ведь зачем-то он затаился под простыней, выжидая, когда ученый снова будет возвращаться в свой бункер, и не предполагал, что тот будет не один, а с очень воинственной особой.

Итак, Егоркин начнет все рассказывать, кто-то из официальных лиц — записывать его показания. Потом отправятся проверять.

Стоп! Конец, конечно, счастливый, настоящий хеппи-энд, но только опять-таки не для Адама Егоровича. Для его деятельности такая развязка точно означает конец, только такой, о котором каждому из нас лишний раз и думать не хочется.

Утечка секретной информации, соответствующая реакция «центра», их незамедлительные меры… В общем, все ясно без лишних объяснений.

Но ведь на то я и частный детектив, чтоб прежде всего думать об интересах клиента. Даже в таких неординарных случаях, как сейчас.

Что же придумать?

Мимо меня с чрезвычайно важным видом прогуливался пожилой дядечка с большим пятнистым догом на поводке, и я никак не могла как следует сосредоточиться, все время зачем-то провожая их глазами.

Вот и у моего соседа по лестничной площадке дяди Толи тоже есть собака из породы «мраморных» догов, и мы иногда разговариваем с ним возле подъезда о собаках, ценах и особенно — о политике.

Меня это всякий раз сильно веселит, потому что внешне дядя Толя очень похож на нашего губернатора — то же круглое лицо, вздернутый нос, живот над ремнем, и частенько он начинает комментировать те или иные политические события в области с таким деловым видом, будто сам лично их и вершит…

Стоп! В этом что-то есть!

— Вы меня уже покидаете? — спросил Адам Егорович с видом страдальца, когда я поднялась со скамейки.

— Только на одну минуту, позвонить нужно срочно. Никуда не уходите.

К моему счастью, дядя Толя оказался дома — я так и представляла, как он стоит сейчас с телефонной трубкой в своем неизменном синтетическом трико и черной футболке, которую он всегда носил, «потому что грязи не видно».

— Дядя Толя, это Таня Иванова, ваша соседка. Узнали? Скажите, у вас есть приличный костюм, белая рубашка и галстук?

— Ты меня обижаешь, соседка, — сказал дядя Толя. — Думаешь, если я сейчас какое-то время живу без женщины…

— Про это после. Дядя Толя, мне срочно нужна ваша помощь, только вы можете сейчас меня спасти. И не только меня одну. Объяснять слишком долго, но вам нужно подойти в своем парадном костюме на площадь Ленина, прямо под памятник. Без собаки.

— Туда, где молодожены цветы возлагают? — спросил дядя Толя, который женился уже четыре раза и все время неудачно. — Женится, что ли, кто? Свидетеля не хватает?

— Дядя Толя, умоляю, потом! Жду вас! Срочно!

Прошло совсем немного времени, когда я увидела у подножия памятника Ленина импозантного, пожилого мужчину. Он был одет в светлый костюм-тройку, держал в руках красную розу на длинной ножке, и на шее у него была повязана бабочка, как у дирижера симфонического оркестра.

Пришлось немного подкорректировать его образ — бабочку спрятать в карман, цветок в срочном порядке возложить к памятнику.

В первую минуту, узнав, что ему нужно сыграть роль губернатора, дядя Толя сделал очень настороженное лицо — ну точь-в-точь как его пес Лорд, когда за спиной у него пробегает кошка. Но потом неожиданно быстро согласился. Признаться, я так и не поняла, что сыграло в этом решающую роль — то ли мои посулы денежного вознаграждения, то ли возможность покрасоваться перед народом в виде важной персоны, но дядя Толя мигом вошел в роль и сделал такое многозначительное лицо, что мне и самой пришлось подтянуться как следует.

Впрочем, слова для предстоящего выступления новому губернатору учить было не надо — это я брала на себя.

Твердыми шагами, по которым издалека можно без труда узнать лиц, облеченных государственной властью, даже во время прогулки не теряющих осанки, мы направились к забастовщику.

— Здравствуйте, господин Егоркин, — сказала я официальным тоном. — Как видите, администрация идет вам навстречу и готова удовлетворить все ваши требования. Сам господин губернатор отвлекся от своих весьма важных дел и нашел время, чтобы встретиться с вами. В настоящий момент с вами разговаривает начальник управления социальной защиты Тарасовской области Семенова Татьяна Николаевна. Итак, какие у вас претензии? Проблемы?

— Претензии? — переспросил Егоркин, который, видать, уже потерял всякую надежду быть услышанным и теперь растерянно переводил взгляд то на меня, то на фальшивого губернатора. — Есть у меня претензии! Жрать хочу, как бобик — вот мои претензии. И выпить тоже. А зарплату мне не дают уже почти полгода, говорят, не заслужил. А как же я не заработал…

— Одну минуточку, какую сумму на сегодняшний день задолжало вам руководство диспансера?

— Сумму? — снова тупо переспросил дядя Миша. — А вы сами посчитайте — какую сумму! Три месяца по двести рублей, а до зимы еще вон сколько! Когда еще отопительный сезон начнется… А мне жрать каждый день, между прочим, нужно.

— Погодите, значит, шестьсот рублей уже задержали, а если считать до ноября, то впереди еще пять месяцев. Итого — одна тысяча шестьсот деноминированных рублей. Скажите, если администрация найдет возможным выплатить вам эту сумму, вы прекратите забастовку и отдадите нам свои пробирки?

— Да, разумеется! Но разве от кого-нибудь дождешься?

— Вот вам деньги, — проговорила я, вынимая из кармана купюры. — Считайте, что ваша акция увенчалась успехом.

Дядя Миша обалдевшим взглядом посмотрел на сотенные бумажки в моей руке, а потом с некоторым недоверием на «губернатора».

— Берите, господин Егоркин, — прокашлявшись, изрек дядя Толя. — В том и заключается наша работа, чтобы жители Тарасова ни в чем не нуждались и были счастливы.

Я и глазом моргнуть не успела, как Михаил Иванович Егоркин выхватил у меня из рук деньги и протянул мне злополучные металлические ящички.

Еще минута — и уже след его простыл в сквере, только плакат на газоне все еще напоминал, что только сейчас здесь восседал забастовщик из психушки.

— Вот это да! — сказал кто-то за моей спиной. — А мне тоже уже три месяца зарплату не платят. Тоже, что ли, здесь присесть?

— Какой добрый и справедливый у нас губернатор, — прошептал другой женский голос. — И простой, и народ любит. Даже гуляет без охраны.

— Послушай, Тоня, а у меня крыша течет — может, мне поговорить с ним, пока он тут прогуливается…

Я почувствовала, как вокруг нас незаметно начинает нарастать невнятный гул — это жужжали страждущие очередных проявлений губернаторской доброты.

— Быстро уходим, — сквозь зубы сказала я дяде Толе и, не глядя ни на кого, мы с ним чеканными шагами пошли к зданию администрации.

— А у меня тоже одна просьба небольшая есть, — попыталась перерезать нам дорогу какая-то осмелевшая просительница.

— Прием по личным вопросам по средам, мы всегда ждем вас, — сказала я на ходу, не оборачиваясь, и тут же попросила милиционера: — Проследи, чтобы за нами никто не шел. Сам и так уже потратил десять минут — у него срочное совещание!

Веселый милиционер с пониманием кивнул и встал за нами, как крепость, обеспечивая поспешное отступление.

— Молодец, дядя Толя, — вечером вас также ждет денежное вознаграждение за работу, — сказала я, сажая «губернатора» на такси, чтобы он как можно быстрее исчез от греха подальше.

— Какая там работа? Мне даже понравилось, — улыбнулся дядя Толя. — Да я, может, и был бы губернатором, просто неправильное случилось стечение обстоятельств. А тебе, соседка, пошло бы в собесе работать — хорошо деньгами соришь. Чего ты до сих пор эти гири в руках держишь? Выбрось ты их, вон урна стоит!

— Спасибо за совет, — засмеялась я, видя, как ко мне своей характерной суетливой походкой уже летит со всех ног Адам Егорович и за ним едва поспевает длинноногая Лиля.

Вместо эпилога АДАМ И ЕВА

Я сидела дома за компьютером, когда в дверь кто-то осторожно постучал, и перед моими глазами предстал Адам Егорович Одупейло.

— Что-нибудь опять случилось? — спросила я, мигом убирая руки с клавиатуры.

Вид у Адама Егоровича снова был на редкость взволнованным, но при этом несколько торжественным.

— Нет, Танечка, наоборот, все отлично, — сказал мой знакомый, усаживаясь напротив и улыбаясь во весь свой рот с частоколом зубов. — Все сложилось настолько удачно, что наше руководство ничего не узнало о том, какая тут была кутерьма. Вот только Валечка теперь отказался выходить наружу, но это даже лучше, я теперь сам. И все обошлось только благодаря вам, Танечка. Я пришел еще раз поблагодарить вас и заодно отдать долг…

— Какой еще долг?

— Ну, деньги. Ведь вы же потратились. Я видел, что вам пришлось расплатиться с тем сумасшедшим беднягой из своих средств, и я посчитал необходимым эту сумму возместить.

— Но здесь гораздо больше, — пересчитала я протянутые купюры.

— Правильно, так и должно быть. Надбавка за риск. И за вашу смекалку, в конце концов… И за все такое прочее.

— Кстати, Адам Егорович, я все время забываю вас спросить — как вы все-таки тогда нашли меня, раз все время безвылазно сидели в своей лаборатории? Как узнали мой домашний адрес? — задала я вопрос, с улыбкой глядя на счастливую до неприличия физиономию моего клиента.

— Я же говорил — мне Валечка в последнее время, ну, до нашего ужасного происшествия, вдруг стал буквально все подряд пересказывать, что только слышал в очередях или где-нибудь на улице. Вот кто-то там и говорил между собой про частного детектива Татьяну Иванову и даже адрес собеседнику сообщил. Так что ждите еще клиентов.

— Ну, в этом у меня недостатка нет! — засмеялась я и предложила Адаму Егоровичу выпить со мной чашечку кофе.

К удивлению, он не отказался. И вообще, у меня создалось впечатление, что Адам Егорович хочет рассказать мне что-то еще очень важное, но никак не может решиться.

Скорее всего что-нибудь новенькое из военной истории по поводу распространения заразы.

— Знаете что, — вдруг сказал Адам Егорович. — Я хочу вас особо поблагодарить за то, что вы сделали меня совершенно счастливым человеком. Именно вы, и никто другой.

— Понятное дело: все улеглось, теперь вы можете спокойно работать дальше в своей секретной лаборатории…

— Не в этом смысле! — воскликнул Адам Егорович и при этом слегка покраснел. — Помните ту женщину? Ну, в кафе? Только благодаря вам, Танечка, мне с ней удалось познакомиться тогда как следует, я помог ей правильно подобрать лекарства для мальчика, а она пригласила меня в гости, и вообще…

— Погодите, но я-то тут при чем? Убейте, ничего не понимаю!

— Ну как же, вы тогда ведь назвались моей дочкой, когда еще в кафе буянили, помните? У нее мальчик болеет, и у меня дочка, то есть вы — тоже… сильно нездоровая, вот у нас и нашлось с ней сразу много общих тем. Я даже подумал, Танечка, что, когда закончится срок моей работы в лаборатории, я не обязательно сразу же уеду из Тарасова, вовсе даже не обязательно. Я и сейчас, между нами говоря, оказываю ей некоторую материальную поддержку, ведь у меня есть такая возможность — верно? И навещаю ее раз в две недели, тем более — она живет совсем близко от нашей лаборатории.

— А как ее зовут? — поинтересовалась я с улыбкой. — Наверное, Лилия? Или Роза? Неужели Розалинда?

— Не угадали! Ева! — сказал Адам Егорович и торжественно поднял палец к потолку.

— Ну и дела! — только и сказала я, разглядывая на редкость оживленное лицо Адама Егоровича — человека, который во время первого своего визита показался мне почти старичком, а сейчас был просто интеллигентного вида мужчиной в годах, у которого и морщин-то на лице совсем мало, и взгляд — совсем как у большого ребенка.

А потом посмотрела на часы, показывая, что уже тороплюсь — сегодня ко мне должен был снова прийти Сережа, который наконец-то вернулся из своей командировки, и мне хотелось успеть сходить в супермаркет, чтобы как следует подготовиться к нашей встрече.

Content

Марина Серова
Вперед и с песней

Глава 1 СПЛОШНАЯ ЗАРАЗА

Глава 2 В КАМЕННОМ БУНКЕРЕ

Глава 3 ШОКОЛАДНЫЙ ПАПОЧКА

Глава 4 ЦВЕТЫ БЕЗУМНЫЕ

Глава 5 УЖАСНО УЖАСНАЯ ИСТОРИЯ

Глава 6 ИСПЕПЕЛЯЮЩИЙ ВЗГЛЯДОМ

Глава 7 ПРОШЕНИЕ ГОЛОДНОГО

Вместо эпилога АДАМ И ЕВА