Марина СЕРОВА

ВРАНЬЕ ВЫСШЕЙ ПРОБЫ

Глава 1

Меня мучили угрызения совести. Не то чтобы я была чересчур сознательной, но все же…

Все началось довольно банально, а именно, мне пришла в голову бредовая идея применить свои кулинарные способности, которых у меня, кстати говоря, никогда не наблюдалось. Просто до колик в печенках захотелось чего-нибудь вкусного, домашнего. Для этого я выбрала в томике «Кухня народов мира» блюдо под непроизносимым названием «Мантокалакетто», закупила необходимые продукты и, придя домой, решительным шагом направилась на кухню.

Рецепт, придуманный финнами, на первый взгляд был довольно прост. Рыбное филе требовалось нарезать ломтиками толщиной два сантиметра, посолить, уложить на смазанную жиром сковороду, залить молоком и тушить в духовке. Вначале я задумалась над тем, насколько соблюдение указанных размеров может повлиять на конечный результат, то есть на вкус приготавливаемого кулинарного изделия. Чтобы правильно ответить на этот вопрос, необходимо иметь хоть какой-то маломальский опыт в подобных делах. Верхом же моего поварского творчества, который за всю свою сознательную жизнь я сподобилась продемонстрировать, была лишь жареная картошка.

Решив все же строго придерживаться исходных данных, указанных в рецепте, я уже была на полпути за линейкой, но, поймав свое серьезно-сосредоточенное выражение лица в зеркале, вдруг представила себя с этим измерительным прибором в руках, наклонившейся над рыбным филе, и неожиданно расхохоталась. Кенар Муслим, певший, к слову сказать, ничуть не хуже Магомаева и мирно дремавший до этого в клетке, встрепенулся от неожиданности и нервно зачирикал. Если бы за данной процедурой меня увидел шеф-повар моего любимого ресторана «Тройка», то, тряся своим большим животом, он наверняка повеселился бы от души над такими поварскими ухищрениями.

Вернувшись на кухню, я стала резать рыбу, руководствуясь исключительно своим глазомером. Сделав все так, как было описано в книге, я засунула сковороду в духовку, включила огонь и с тоской в глазах взглянула на гору немытой посуды, образовавшуюся в раковине. Для приготовления финского блюда вроде и делать-то ничего особенного не пришлось, так откуда же взялось столько грязной посуды?

Пришлось мне собрать все свое терпение. С решительным видом я подошла к раковине. Я открыла кран с горячей водой, и… в этот момент раздался звонок в дверь. Кто-то, кого я вовсе не ждала, решил сбить мой настрой на виртуозное исполнение финского рецепта. От неудовольствия я нахмурила брови, но ничего не оставалось делать, как пойти и открыть непрошеному гостю дверь.

На пороге стоял Григорий. Только увидев его воочию, я поняла, как давно мы не виделись и как я соскучилась. Мельком взглянув в зеркало, я увидела сумасшедший взор своих зеленых глаз, растрепанные волосы, а также руки, испачканные в рыбе, и меня взяла досада, что я предстала перед своим старым другом — и не только, кстати, другом — в таком безобразном виде.

— Судя по твоему расстроенному личику, я не вовремя, — произнес Григорий, волшебным образом доставая из-за своей широкой спины бутылку шампанского, торт и разноцветный горшок с великолепным папоротником. Что и говорить, он большой оригинал! Мало того что, как всегда, не сподобился предупредить меня о своем визите, так еще притащил растение! Значит, кроме Муслима, мне придется обхаживать и этого, навязанного мне, зеленого. Но все же я улыбнулась.

К Григорию я отношусь снисходительно и готова простить ему даже внеурочный визит. Одним из его неоспоримых достоинств является великолепное умение готовить все, что угодно, из чего угодно и в каких угодно условиях. Даже если в моем холодильнике сиротливо лежали лишь две засохшие сырные корочки и позавчерашний кусок докторской колбасы, — он и тогда умудрялся сочинить пиццу, от которой так чудесно пахло, что уличные собаки выли от досады, втягивая носом воздух, струившийся из моей форточки. И вот сейчас у меня появилась чудесная возможность показать другу, что и я не лыком шита, и тем самым закрепить свой авторитет. Чрезвычайно довольная представившимся случаем блеснуть перед Григорием, я благосклонно на него взглянула.

— С какой-то страшной, непреодолимой силой захотелось тебя увидеть, — улыбнувшись мне в ответ, пытался оправдаться Григорий.

— Очень рада тебя видеть. Проходи, я сейчас.

Стремглав бросившись по коридору, я добежала до ванной комнаты, чтобы помыть рыбные руки, но горячей воды не оказалось в наличии. Пришлось отмывать холодной. Приглаживая непослушные волосы, я удивилась тому, что мне настолько небезразлично, как я выгляжу в глазах Григория. Вот эта моя суетливость и излишняя забота о внешности и сыграли со мной злую шутку, повлекшую за собой цепочку разных событий.

Гриша уже откупорил шампанское, нарезал тортик и ждал только моего сценического выхода. И тут началось!.. Оказывается, мы не виделись так долго! Так много нового произошло в моей и в Гришиной жизни! Бутылка быстро опустела, а к торту ни один из нас даже не притронулся, потому что нельзя забивать рот, когда скопилось столько невысказанного.

Первым насторожился Гриша.

— Тебе не кажется, — спросил он, поведя носом, — что в воздухе витает посторонний запах?

На слове «запах» еще до конца не осознанное чувство чего-то непоправимого подняло меня со стула и стремглав вынесло на кухню.

— Все это случилось потому, что я совсем не люблю готовить! — сделала я заявление, когда сковородка с обугленным, а совсем еще недавно многообещающим содержимым оказалась на столе.

Гриша сочувственно взирал на меня, потерпевшую полное фиаско, пытаясь скрыть улыбку, чтобы до конца меня не расстраивать. А я тем временем начала мысленно себя успокаивать, находя весомые аргументы в свою защиту. Начнем с того, что я не знала, сколько времени финское чудо-блюдо должно провести в духовке. В рецепте об этом не было сказано ни слова. Исходя из этого, можно предположить, что, даже если бы не заявился Гриша, я все равно не смогла бы точно определить, когда следует вынимать сковороду из духовки. И вообще, идея обнаружить у себя поварской талант с самого начала была сомнительной и авантюрной. Надо сказать, после таких рассуждений мне заметно полегчало.

— Что это было? — спросил Григорий, имея в виду, как я поняла, название продукта, лежавшего в основе блюда, которое я собиралась приготовить.

— Кажется, судак, — не очень уверенно ответила я, так как совершенно не разбираюсь в разновидностях рыбы.

— А я как раз хотел предложить тебе отужинать со мной в ресторане.

— В «Тройке»? — машинально спросила я, все еще не в силах оторвать взгляда от углей на сковороде.

— Если ты хочешь…

— Нет! — почти закричала я, так как навязчивый образ тамошнего шеф-повара снова возник перед моим внутренним взором. — Где угодно, только не там!

Несколько удивленный, Григорий поспешил заверить, что все будет так, как я захочу. Благосклонно кивнув в ответ головой, я взяла из шифоньера алый брючный костюм и с достоинством удалилась переодеваться, поймав довольно-таки насмешливый взгляд Гриши, который он безуспешно пытался скрыть.

На сегодняшний вечер я отвела себе роль женщины-вамп, для чего сделала соответствующий макияж. Проведя полчаса в уединении, лично я осталась весьма довольна полученными результатами, и взгляд Гриши превратился в одобрительный, что помогло мне успокоиться после кулинарного фиаско. Кто бы знал, что ожидало меня впереди!

Начало, однако, было впечатляющим. Вечер получился чудесным. Неторопливый и степенный Григорий забавлял меня смешными рассказами, каждый из которых, как он уверял, являлся былью.

Как и следовало ожидать, в корейском ресторане нас обслуживал официант-кореец. Как только я его увидела, то сразу же, пребывая в благостном настроении, задала не знаю как слетевший с языка нелепый вопрос, действительно ли собачье мясо — это вкусно? На что официант на ломаном русском ответил, почему-то гнусавя:

— Давайте, я не буду портить вам аппетит.

Мне нечего было возразить, я лишь рассмеялась, не подозревая, что в ближайшем будущем собачья тема станет для меня профилирующей.

Музыка в ресторане звучала отнюдь не корейская, а совсем восточноевропейская, даже иногда русская. С большим трудом, но я вытащила-таки Гришу из-за столика: мой старый знакомый не любил танцевать, потому что де-лал это весьма неуклюже. Давно зная это, я простила ему, когда он два раза весьма ощутимо придавил своей массивной ступней мою изящную ножку.

Близость Гриши напоминала мне веселые бесшабашные студенческие годы, и от этих воспоминаний на душе становилось тепло и уютно. Из ресторана мы вышли в обнимку. От выпитого «Каберне» слегка кружилась голова. Замечательная погода, аппетитный ужин — на сегодняшний день от этой жизни мне больше ничего уже не было нужно. Ну, разве что…

В моей родной двери торчала записка от соседки, живущей этажом ниже. Видимо, таким оригинальным способом Любовь Сергеевна решила пригласить меня к себе в гости. Правда, тон записки был почему-то скорее повелительным, чем просительным. Заглянув через мое плечо, Григорий с большим чувством шепнул мне на ухо:

— Может, отложишь визит до завтра?

Охваченная смутной тревогой, я ничего не ответила, а для начала отперла квартиру.

Весь пол в коридоре, на кухне и частично в зале был залит водой. Оторопело глядя на потоп, я никак не могла сообразить, от чего он произошол, и вначале подумала, что потекла батарея. Присвистывание, которым Гриша выразил свое удивление, привело меня в чувство, и я зашлепала по лужам.

По пути в кухню меня внезапно пронзило своим острием четкое воспоминание: я же открывала кран с горячей водой, чтобы помыть посуду! Воду отключили, а когда включили обратно, меня уже дома не было. Раковина была забита грязной посудой, поэтому быстро наполнилась, и вода выплеснулась в прямом смысле на голову соседей, а в переносном — и на мою тоже. Теперь, вместо того чтобы расслабиться и забыться в объятьях своего спутника, мне придется ликвидировать последствия потопа и выслушивать соседскую ругань. Но больше всего меня волновал даже не предстоящий скандал, а самый тривиальный вопрос: где я возьму деньги, чтобы оплатить соседям новый ремонт?

— Давай я пойду с тобой, — как истинный джентльмен предложил Гриша. — Или будет даже лучше, если ты останешься здесь, а с соседями я разберусь без тебя.

Оценив Гришино великодушие, я отказалась от его помощи, решив принять весь огонь на себя. И с каких это пор я стала такой забывчивой и рассеянной?

Вот теперь-то, спускаясь по лестнице, я и испытывала угрызения совести. Пыталась представить размеры нанесенного ущерба, и мне становилось все грустнее. Сегодняшний чудесный вечер должен был продолжиться совсем не так! Хорошо хоть выпитое шампанское, а затем и вино подействовали на мой организм благоприятным образом и немного поддерживали тонус.

Неприятно и досадно было еще потому, что вспомнилась мне Любовь Сергеевна, которая заглядывала ко мне два месяца назад, сразу после сделанного ею ремонта, и настоятельно просила следить за всеми водными системами в моей квартире, дабы не испоганить наведенную красоту. С моей стороны прецедента в этом отношении никогда не было, поэтому я только недоуменно повела плечами, но чтобы не вступать в длительные дискуссии, обещала усилить бдительность.

Лучше бы она ко мне не приходила! После того визита я все же стала осторожничать, а, как известно, то, чего боишься, непременно происходит! Так и случилось. Благодаря сильному желанию понравиться Григорию, из-за которого я помчалась прямиком в ванную комнату и не удосужилась закрыть кран с горячей водой на кухне, я должна расплачиваться госзнаками, которых у меня к тому же на данный момент в достаточном количестве в наличии не имелось.

Вся проблема состояла в том, что вот уже две недели у меня не было работы. То ли милиция повысила раскрываемость преступлений, то ли у населения просто не было денег, чтобы в случае необходимости прибегнуть к услугам частного детектива и оплатить мою работу. Так или иначе, но последние четыреста пятьдесят долларов я потратила на приобретение нового монитора на жидких кристаллах и теперь находилась в полнейшем экономическом кризисе. Безусловно, зеленые бумажки на так называемый черный день у меня отложены, но данная ситуация в моем сознании никак не подбивалась под критерий наступившего «черного дня». Хотя в случившемся целиком и полностью была виновата только я, все же мне совсем неинтересно оставлять себя без денежных тылов и средств к существованию. Кто знает, когда меня настигнет новая работа.

Уже нажимая на звонок соседской двери, я молила бога о том, чтобы потоп не принес соседям значительных разрушений.

Любовь Сергеевна, возникшая на пороге в фиолетовом халате, туго, как пеленка новорожденного, обтягивающем ее пышную фигуру, молча посторонилась, давая мне пройти. Ее грозный, насупленный взгляд не предвещал ничего хорошего.

К моему счастью, соседка не относилась к той многочисленной категории скандальных женщин, которые и при менее серьезных обстоятельствах, открыв пошире рот, гудят, словно десяток пожарных сирен, собранных в одном месте. Любовь Сергеевна принадлежала к прослойке, называемой интеллигенцией, и преподавала в экономическом институте философию. Поэтому где-то в глубине моей души теплилась надежда, что она отнесется к возникшей неприятной ситуации профессионально. То есть философски. На поверку моим надеждам не вполне было суждено сбыться. Философия в теории, преподносимая студентам на лекциях, — это одно, а практика, пардон, — совсем другое.

— Я же просила вас. . — скорее прошипела, чем сказала Любовь Сергеевна. На дальнейшее повествование ей просто не хватило дыхания, так сильно подействовало на нее произошедшее.

Обклеенный моющимися панелями потолок в коридоре, а также на кухне выглядел весьма плачевно. Я бы даже сказала — жалко. Во многих местах сцепление панелей с потолком было нарушено, и они сиротливо свисали. Шелковые коридорные обои также изрядно намокли и отошли от стены. Но больше всего, разумеется, пострадала кухня. В совсем недалеком прошлом прелестные голубые шкафчики выглядели более чем уныло. Как жаль, что они сделаны из ДСП, которые так быстро впитывают в себя влагу! Светло-коричневый дубовый паркет — и к чему только такое барство! — с любовью настеленный везде, в местах наибольшего скопления воды уже успел покоробиться. Что тогда с ним будет завтра утром… О своем вздутом линолеуме и мокрющем паласе, находящемся в зале, я старалась не думать.

Принося свои сожаления и извинения, я тем временем параллельно прикидывала, какой суммой, безвозвратно для меня потерянной, здесь пахнет. Цифра, нарисовавшаяся в моем кипящем воображении после всех подсчетов, привела меня в меланхолическое оцепенение, сопровождавшееся некоторой заторможенностью.

— …Пока я смогла найти кого-нибудь, чтобы перекрыть воду, бегая по этажам, будто ошпаренная курица, прошло много времени! — говорила в запальчивости соседка.

Ее сравнение собственной персоны с курицей было как нельзя точным. И хотя обычно курицами называют глупых женщин, что в данном случае не соответствовало действительности, но кудахтала Любовь Сергеевна и впрямь, как курица. Хорошо еще, что ее мужа до сих пор не было дома. Того же самого, но в исполнении дуэтом, я бы не вынесла.

— Вы должны за свой счет произвести в моей квартире повторный ремонт! — придав своему голосу как можно больше твердости и безапелляционности, произнесла соседка. — И как можно скорее! Я не собираюсь терпеть этот бедлам у себя в доме! Мне по горло хватило беспорядка и грязи, которые здесь царили при первом ремонте, поэтому будьте добры…

Она все говорила и говорила, на тот случай, если бы мне вздумалось открыть фронт противостояния, а я согласно кивала головой. Видя, что я без оговорок соглашаюсь со всем сказанным, Любовь Сергеевна несколько смягчилась.

— Я возьму у мужа телефон фирмы, которая делала нам ремонт. Договаривайтесь только с ними! Везде так много пьяниц и тунеядцев, а мне нужны исключительно проверенные люди, чтобы все было исполнено в кратчайшие сроки! И как можно так безалаберно относиться к своему и чужому имуществу! — опять вернулась она на круги своя, и опять одно восклицание сменялось другим, не менее насыщенным.

Потихоньку, плавно, я продвигалась к выходу, но тут в двери заскрипел замок, и на пороге показался хозяин дома. Выражение его лица отчего-то было еще мрачнее, чем у жены. Вероятно, Любовь Сергеевна уже успела предупредить о произошедшем наводнении своего супруга по телефону. Этого маленького, с непропорционально длинными конечностями человека я изредка встречала в подъезде и всегда при общении с ним отделывалась лишь вежливым приветствием. Кажется, на этот раз так легко мне отделаться не удастся. Но хозяин едва глянул в нашу сторону, поставил тяжелый портфель на пол и скрылся в комнате.

— Толя! — недоуменно возопила жена, двигаясь за ним вслед. — Ты что не видишь, что происходит в нашей квартире?

Более всего ее возмутило безразличие мужа, хотя элементы наступившей разрухи просто бросались в глаза. Любовь Сергеевна рьяно переключилась на своего благоверного, а я тем временем отперла дверь.

— Куда это вы? Подождите! — тут же преградила вездесущая женщина мне дорогу.

Анатолий, облик которого в сером джемпере и такого же цвета брюках, был слишком невыразительным, возник в дверном проеме и хриплым тусклым голосом проговорил:

— Мама умерла.

— Что? Кто? Чья мама? — увлеченная разрешением совсем другого рода проблемой, не поняла его вначале Любовь Сергеевна.

— Моя мама, — уже жестче повторил он, раздраженный непониманием жены. — Ксения Даниловна Делун.

На сей раз, ошеломленная новостью, соседка прикрыла рот рукой и округлила глаза.

— Я, пожалуй, пойду, — решила все-таки настоять я на своем уходе и благополучно ретировалась.

Да, вот так иногда чужое горе бывает кому-то на руку. А то неизвестно, сколько еще времени я проторчала бы в этой, затопленной мною, квартире.

— А я хотел уже идти тебе на подмогу, — произнес, увидев меня на пороге кухни, Григорий, заканчивавший мыть посуду.

— Где ты взял воду? — спросила я устало, присаживаясь на табуретку.

— У тебя полна ванная воды, — невозмутимо ответил он мне, ставя последнюю тарелку на место.

— Вода, вода, кругом вода… — вспомнились мне строчки из песни, и я, закрыв глаза, опустила голову на руки.

Несмотря на утомление, я все же успела заметить, что полы успешно вымыты, а палас из зала куда-то исчез. Как впоследствии оказалось, Григорий вывесил его сушиться на лоджию. Гришка являл собой образец мужчины во всех отношениях. Именно о таком грезили в своих мечтах большинство женщин. А я, ради его всевозможных достоинств, готова была простить ему медлительность и несколько флегматичное отношение к жизни.

— Пошли, — Гриша вытер руки о полотенце, и, повинуясь его мужскому началу, я поплелась за ним в комнату.

— Ложись, — далее скомандовал он, но меня и без его команды диван притягивал со страшной силой.

— Да, да, вот тот самый позвонок, называемый атлантом, — совсем разомлела я, когда своими сильными руками Гриша начал собирать мой рассыпавшийся позвоночник.

— Тебе нужны деньги? — вдруг спросил он, особенно сильно налегая на мои плечи.

— Нужны, — не стала я лукавить. — Но не вздумай их мне предлагать. Все равно не возьму.

Если бы меня сейчас кто-нибудь спросил, чем были продиктованы мои слова, я не смогла бы дать вразумительного ответа. Здесь переплелись и гордость, и независимость, и что-то еще, чего я не в состоянии сформулировать.

— Нет так нет, — не стал спорить Гриша, и мне стало даже обидно, что он не настаивает. Глаза мои закрывались, а когда я пыталась их приоткрыть, то все предметы, на которые я силилась смотреть, расплывались в одно светящееся пятно. Кажется, я засыпала…

* * *

Утром следующего дня, как часто бывает в моей жизни, меня разбудил телефонный звонок.

— Алло, Татьяна? Это Любовь Сергеевна. Не могли бы вы спуститься сейчас ко мне? Нужно поговорить.

Разве вчера она не все сказала, что хотела? Мне заранее стало себя жалко. Но делать нечего, придется подчиниться. «В следующий раз не будешь ловить ворон», — строго сказала я самой себе и вопреки принятому решению брякнулась опять на диван. Только сейчас, до конца распахнув глаза, я заметила, что валяюсь в постели одна. Гришу уже сдуло утренним попутным ветром.

Как это он вчера сказал? Посторонний запах? Вот этот самый посторонний запах и поднял меня второй раз с постели. Как пчела в предчувствии цветка, я двинулась вперед, пока не уткнулась на стоящую на плите сковороду, бережно укрытую подолом большой куклы-грелки, доставшейся мне еще от бабушки. Судя по очертаниям, внутри находилось то самое финское чудо-блюдо под названием «Мантокалакетто». Из остатков рыбы и молока, лежавших в холодильнике, заботливый Гриша без особого труда приготовил то, из-за чего мне до сих пор было так обидно и досадно. Желудок мгновенно откликнулся на раздражение обонятельных рецепторов и призывно заурчал. Я потянулась было за вилкой, но вовремя вспомнила об обещании, данном соседке. Пришлось отложить трапезу на неопределенное «потом». Только теперь я заметила на столе записку, оставленную Гришей.

«Вечером привезу деньги. Все имеющиеся претензии по этому поводу прошу отослать моему адвокату. Приятного аппетита!»

Вот так, сохранив в девственной неприкасаемости свою эмансипированность, я добилась желаемого. Вечером у меня будут деньги. Строптивость, которая вчера обуяла меня, когда Гриша предложил материальную помощь, после утреннего звонка соседки куда-то улетучилась: я уже была готова позаимствовать у него энное количество хрустящих купюр, лишь бы только от нее отвязаться.

Надев спортивный костюм и наспех причесавшись, я не утерпела и все же стянула со сковороды один кусочек рыбы в молоке. Сделав таким образом себе приятное, вздохнула и отправилась на экзекуцию.

Глава 2

Нажимая на кнопку звонка, я соображала, что скажу соседке, если она потребует от меня денег немедленно.

Сегодня, в отличие от вчерашнего вечера, Любовь Сергеевна имела весьма сосредоточенный, вдумчивый вид. Проводив меня все на ту же кухню — видимо, для лишнего напоминания о масштабах бедствия, случившегося по моей вине, — она пододвинула мне табурет. Взгляд мой уперся в Анатолия, стоящего у окна в строгом черном костюме. Сегодняшний стиль одежды делал его более солидным и внушительным. Даже его лоб, плавно переходящий в зеркально-гладкую лысину, окаймленную остатками жидких черных волос, не так бросался в глаза. Скрестив руки на груди, в глубокой задумчивости он смотрел поверх многоэтажных домов и, наверное, видел там нечто, доступное только ему.

— Меня зовут Анатолий Константинович. Моя жена сказала, что вы занимаетесь частным сыском, — тусклым голосом произнес он, не удосужив меня взглядом. Сама Любовь Сергеевна тихо опустилась на табуретку в углу кухни и скромно молчала на протяжении всего разговора.

— Если вам так угодно выразиться, то да, — ответила я, чувствуя себя не в своей тарелке, так как не понимала, куда клонит хозяин разоренного мной дома. Прикидывает, сколько с меня содрать?

— Насколько успешно идут ваши дела на этом поприще? — последовал второй вопрос.

И я вспомнила родную прокуратуру, в которой когда-то работала, и допросы следователей. Несмотря на тщедушное телосложение, Анатолий был напорист. Это чувствовалось по его тону, а я сидела перед ним, будто обвиняемая, и должна была удовлетворять его якобы законное любопытство.

— Довольно успешно, — сдержанно, и в то же время совершенно честно сообщила я.

— Каков процент неудач? — продолжал допытываться Анатолий Константинович, демонстрируя свое математическое, логически выверенное мышление.

— Не более одного, — послушно ответила и тут же поймала на себе заинтересованный взгляд собеседника, первый за все это время. Он внимательно оглядел меня, начиная с моих белокурых волос и заканчивая домашними тапочками. Видимо, прикидывал, насколько можно верить моим словам.

Вновь устремив глаза вдаль, хозяин квартиры, в которую я вот уже второй день наносила вынужденные визиты, перекинул руки за спину, сцепил их в замок и принялся плавно перекатываться с носков на пятки. Так грациозно и изящно у него это получалось, что я предположила: мужчина, вероятно, в свое время окончил хореографическое училище.

— Если все действительно так, как вы говорите, то у меня к вам деловое предложение. Я готов забыть о том ущербе, что вы причинили моему интерьеру, в обмен на вашу работу.

Глубоко недоумевая, я вскинула брови.

— О чем вы говорите?

Прежде чем ответить, Анатолий Константинович выдержал продолжительную паузу. Не обделенная наблюдательностью, я увидела, как он пытается справиться с нахлынувшими на него чувствами.

— Как вы уже слышали, у меня умерла мать. Случилось это при довольно странных обстоятельствах, которые я бы хотел, чтобы вы расследовали, так как уверен — дело пахнет убийством.

Я буквально физически ощутила, как внутри меня завелся моторчик, приводящий в движение мой профессиональный азарт. Теперь на табурете сидела уже не та Таня Иванова, что вошла в соседскую квартиру десять минут назад. Это была уже хищница, которая, напав на след добычи, не могла остановить преследование своей потенциальной жертвы.

— Внимательно вас слушаю, — пытаясь скрыть возбуждение, поощрила я собеседника на продолжение беседы. Только сейчас я осознала: две недели без работы — чудовищный срок для моего интеллектуального потенциала.

— Она возвращалась в девять часов утра домой из магазина. Во дворе ее собственного дома на нее напал ротвейлер. От полученных укусов и из-за стресса с ней случился инфаркт, она скончалась по дороге в больницу.

Анатолий Константинович замолчал, усилием воли подавляя растущее негодование.

— Где в это время был хозяин собаки? — уже полностью включилась я в работу.

Невидящим затуманенным взором стоящий возле окна мужчина посмотрел на меня, будто не понимая смысла вопроса.

— Женщина, приятельница матери, живущая на первом этаже в ее доме, видела всю эту сцену и сказала, что собака возникла между домами внезапно и стремительно двигалась как к намеченной цели. Она буквально порвала тело моей матери и скрылась там же, откуда появилась. Хозяина рядом с собакой никто не видел.

Голос Анатолия Константиновича сел настолько, что последние его слова я расслышала с трудом. На меня произвело впечатление услышанное. Одно непонятно: почему он так уверен, что произошло убийство, а не несчастный случай? Собеседник тем временем продолжал:

— Я опросил нескольких людей, живущих в этом доме, и все как один заявили: собак такой породы во дворе никто не выгуливает. Есть овчарка, пудель, даже такса, но ротвейлера коричневого окраса нет.

— Скажите, а почему вы сразу предположили, что совершено убийство? По городу бегают десятки бездомных собак, в том числе и породистых. Одна из них, страдающая бешенством или просто разозленная кем-то, могла напасть на вашу мать. Ксения Даниловна Делун могла стать нелепой жертвой несчастного случая.

Я заметила: сын покойной, услышав, что я произнесла полное имя его матери, по достоинству оценил мою великолепную память. Ведь знать фамилию и имя-отчество погибшей я могла только потому, что он сам вчера упомянул их в разговоре. И почему только вчера с этим проклятущим краном эта память так подло меня подвела?

— Я объясню. Нас у матери двое. У меня есть еще старший брат, Делун Евгений Константинович. Так вот, в его семье вот уже два года живет ротвейлер, внешний вид которого полностью совпадает с описаниями напавшей собаки.

Это уже становилось интересным.

— Каков, по-вашему, мотив, толкнувший брата на столь чудовищное преступление?

Анатолий Константинович протестующе замотал головой и в волнении стал прохаживаться взад-вперед.

— Нет, подозреваю я, разумеется, не самого Женю, а его старшего сына Геннадия. Он имеет все задатки настоящего уголовника, — поспешил он пояснить. — Что касается мотива, то он прост: после смерти матери ее двухкомнатная квартира в центре города по завещанию отходит моему старшему брату.

— У вас были настолько натянутые отношения с матерью, что она отказала вам в доле наследства? — удивилась я.

— Вовсе нет. Между нами существовала предварительная договоренность. Мне после смерти моей бабушки отошла вот эта квартира. С братом же мы условились, что за ним останется квартира матери. Я сам настоял, чтобы мама составила завещание в пользу Жени. Не хотел, чтобы он сомневался в моей порядочности и чтобы наши отношения испортились.

— Хорошо. Теперь расскажите мне о семье вашего брата.

Анатолий Константинович еще больше насупил брови.

— Здесь все сложно. И в его семейной жизни, и в на-ших с ним отношениях тоже. Случись все при других обстоятельствах, я непременно пошел бы в милицию. Но дело в том, что мой брат сам полковник милиции, поэтому я твердо уверен — в данном случае правоохранительные органы мне не помогут. Что касается его семьи, у Жени два сына от разных браков. Младший — Роман, часто заглядывал к нам, но вот уже полгода мы его не видели.

— Скорее всего родители настраивают мальчика против нас, — решила вставить свое слово сидевшая в углу Любовь Сергеевна.

— У вас с братом не сложились отношения? — обратилась я к Анатолию Константиновичу, затронув, по-видимому, больную тему.

— К сожалению, — быстро проговорил он, не захотев останавливаться на этом вопросе. — Жена брата — Инесса — работает в налоговой полиции. Женщина неприятная, желчная, с налетом стервозности.

«А мой сосед резок и прямолинеен в своих высказываниях», — отметила я про себя.

— Геннадий — молодой человек без определенных занятий. Отец много раз буквально спасал его от тюрьмы, но, как известно, вседозволенность порождает безнаказанность. Про таких, как он, говорят, что горбатого исправит только могила. Для него не существует никаких моральных норм. Возможно, Генка опять влип в какую-нибудь историю, и, чтобы откупиться, требуются деньги, я не знаю. Это только мои предположения, которые вам предстоит либо подтвердить, либо опровергнуть. Второй сын брата — Роман, сейчас учится в десятом классе. В отличие от старшего — мальчик неиспорченный, с покладистым характером. Меня всегда удивляло, в кого он такой?

— Скажите, кроме членов семьи Евгения Константиновича, кто еще мог желать смерти вашей матери?

Анатолий Константинович резко остановился, и его темно-синий галстук качнулся в мою сторону.

— Сами подумайте, кому еще может быть нужна смерть семидесятилетней женщины? По-моему, мотив здесь только один — квартира.

Я не стала с ним спорить, пропустив категоричность его высказывания мимо ушей. В моей практике существовало немало случаев, когда очевидное на поверку не оказывалось действительным.

Мой собеседник вскинул руку и посмотрел на часы.

— Извините, но мне нужно заняться организацией похорон, — вежливо дал он мне понять, что аудиенция закончена. — Как я понял, вы беретесь за дело?

— Да, — коротко подтвердила я.

— Возможно, у вас возникнут еще вопросы. Звоните мне вечером.

Прежде чем покинуть квартиру, я записала два адреса: первый — на одной из центральных городских улиц города, второй — в еще более престижном месте на набережной.

Вернувшись домой, первым делом сочла своим долгом отведать финского рыбного блюда, чтобы отдать дань Гришиному мастерству, а заодно утолить голод, одолевавший меня. Но если быть до конца честной, мне так хотелось есть, что порядок, пожалуй, был обратный: сначала мне хотелось испытать чувство насыщения и только потом произнести панегирик в Гришину честь.

Тут же вспомнив о своих дорогих двенадцатигранничках, магических «косточках», всегда помогающих мне в делах, — очень я верю в их предсказания — я в первую очередь бросила их на стол. Сейчас, как никогда, мне нужна была их подсказка.

Выпала комбинация: 34+9+18 — «Вы вспомните о том, что у вас есть старый верный друг, способный поддержать вас и даже преподнести сюрприз».

Ну вот. Как обычно, все странно и загадочно. При чем здесь Гришка? Может быть, стоит предложить ему заняться расследованием вместо меня?

Но я решила не отвлекаться сейчас на подобные глупости.

Только когда на сковороде осталась одна треть вкуснейшего блюда, я вновь обрела способность мыслить.

Самым главным выводом, сделанным мной из рассказанной Делуном истории, стала непреходящая уверенность в том, что если здесь не гостил несчастный случай, а существовало целенаправленное убийство, то для этой цели собака должна была пройти спецподготовку. Либо с ней поработал профессиональный кинолог, либо хорошо разбирающийся в методах дрессировки человек.

Способ, описанный еще Конан Дойлом в его «Собаке Баскервилей», где пса просто морили голодом, для того чтобы пробудить в нем худшие звериные инстинкты, в данном деле отпадал. В противном случае ротвейлер накинулся бы на первого встречного прохожего, что, конечно же, не входило в планы преступника.

Для того чтобы натравить собаку на конкретного человека, насколько я в этом разбираюсь, необходимы личные вещи потенциальной жертвы: предметы либо одежды, либо обуви. А это значит, что преступник имел доступ в квартиру умершей. И здесь действительно как нельзя лучше подходит кандидатура кого-либо из близких родственников. Одно меня смущало: предположим, на преступление решился племянник клиента, Геннадий. Тогда неужели у него не возникла мысль, что собака, с помощью которой совершено убийство, первым делом бросит подозрение на членов его семьи? Что это? Уверенность в отсутствии свидетелей, стопроцентная убежденность в защите отца? Либо я слишком хорошего мнения о преступнике, а он на самом деле не способен додуматься до элементарного?

И еще. По словам Анатолия Константиновича, его мать написала завещание в пользу старшего сына Евгения. Следовательно, все деньги от продажи квартиры достанутся ему. В чем же тогда состоит выгода его сына-уголовника? А если дело вовсе не в деньгах, которые можно выручить за квартиру, а в самой квартире? Я слишком многого еще не знаю. Необходимо будет выяснить, не изменен ли Ксенией Даниловной текст завещания. А то окажется, что я копаю совсем не в том месте.

В любом случае дело представлялось мне интересным. Уже сам факт участия в этой кровавой истории собаки делал ее, по меньшей мере, нетривиальной. Необычные дела, в которых мне приходилось на полную катушку раскручивать все свои способности, встречались не очень часто и поэтому привлекали меня особенно. Но еще больше в данный момент согревало душу осознание того, что не придется тратить деньги на ремонт соседской квартиры.

Полная самых радостных чувств, я допила кофе и стала собираться, для того чтобы практически приступить к делу.

* * *

Утро в семье Делун, как всегда, началось не лучшим образом. Находившаяся на кухне Инесса уже давно предостерегающе гремела посудой, что на языке звуков, установившихся в данном семействе, означало: следует быть крайне осторожным, дабы не попасть под горячую руку разъяренной фурии. Причины, из-за которых Инесса выходила из себя, как правило, не существовали в действительности. Она придумывала их для себя сама. Вот и на этот раз, стоило в дверях кухни возникнуть мужу, как кастрюли загремели с новой силой.

— Где опять мотается твой уголовник? — без обиняков приступила к нападкам Инесса.

Генка второй день не ночевал дома, и она сочла этот факт достаточным, чтобы снова выказать свое негативное отношение в адрес пасынка.

Евгений молча подошел к плите, положил в тарелку порцию яичницы с беконом и, не обращая внимания на реплику жены, сел за стол.

— Тебе хочется, чтобы он опять обчистил соседскую квартиру или изнасиловал кого-нибудь? — нагнетала Инесса обстановку. — Почему ты не принимаешь меры? Сколько можно, прикрывая его задницу, тянуть деньги из семьи?

— Он тоже твоя семья, — взглянув на жену исподлобья, угрожающе прорычал Евгений. Ни одно утро не обойдется без того, чтобы ему не испортили настроение! Он уже и забыл, когда последний раз улыбался.

— У меня здоровые гены, и мой сын не может быть бандитом! — взвилась Инесса. — Не путай своего сына с моим!

Евгений вдруг резко ударил кулаком по столу.

— Заткнешься ты или нет! — заорал он, вконец выведенный из себя. — Дай мне спокойно поесть, а со своим сыном я разберусь без тебя!

Выпад мужа ничуть не смутил Инессу. Она уже привыкла к его грубости, которую он проявлял по отношению к ней. Поэтому, решив высказать всю заранее приготовленную речь до конца, она продолжила.

— Он хотя бы к бабке на похороны явится? — слегка убавив децибелы, но не изменив недовольного тона, поинтересовалась Инесса.

В ответ — опять молчание. Евгений старательно пережевывал пищу. «Когда-то, — думал он, — она была мягкой и уступчивой, как пони в цирке. Это было в те времена, когда я еще не разучился улыбаться. Мне кажется, что с тех пор я живу слишком долго — так я устал от жизни».

Видя, что муж не реагирует, Инесса закричала со страшной силой:

— Ромка, вставай уже! Школу проспишь!

Но Ромка, сонный, уже мелькнул в коридоре своими черными плавками, бросив на ходу:

— Ма, не заводись. Все будет в горошек.

Пообещал и мило улыбнулся, закрывая за собой дверь в туалет.

— Что будет? — вопросила по инерции его мать, скосив глаза на Евгения, ради которого, собственно говоря, и сотрясала словами воздух. — В нашей семье уже ничего хорошего не будет!

В доме Ромка имел статус миротворца. Он был последним звеном в некогда длинной цепи, соединявшей Евгения с Инессой. И если в очередной раз полковнику милиции хотелось немедленно подать на развод, он твердил себе о том, что Ромке сейчас, как никогда, нужен отец. «Если я упущу второго сына, то никогда себе этого не прощу», — старался убедить он себя, и ему легчало. Но окончательную актуальность вопрос о разводе потерял тогда, когда Евгений узнал о своей болезни. Кроме него и его лечащего врача, о ней не знал никто.

Трещина в отношениях с женой образовалась давно, но в пропасть она превратилась после того, как Евгений отказался применить свои связи и влияние, чтобы жену повысили в должности. Он легко мог помочь ей, но не захотел. И она до сих пор оставалась лишь рядовым инспектором налоговой полиции. В последнее время он вынужден был периодически вытаскивать Генку из различных передряг, и Инессу это задевало больше всего. Полковник милиции помогал своему сыну, который того не заслуживал, и отказался помочь жене, когда освободилось место начальника. С тех самых пор она мстила ему постоянно, изводя мелочностью и язвительностью ежедневно.

«Даже то, что вторая жена значительно моложе меня по возрасту, не спасло», — с горечью думал Евгений, уловив в себе нарастающее желание никогда больше не видеть и не слышать эту женщину.

Инесса наконец решила позавтракать и демонстративно села на другой конец стола, подальше от мужа. Ее рыжие волосы, накрученные на бигуди, круглое лицо, с как будто навсегда прикрепившимся к нему злым выражением, вызывали у Евгения лишь ненависть и раздражение.

Ромка возник на кухне уже одетый, и, глядя на него, Евгений повеселел. Сын всегда разряжал накалившуюся обстановку, старался примирить родителей. Несмотря на то что у него редко это получалось, он не оставлял своих попыток никогда.

Вслед за сыном в кухне появился единственный питомец, живущий в этом неласковом доме — двухгодовалый светло-коричневый ротвейлер, по кличке Роф. С мощной, широкой грудью, которая вызывала невольное уважение и даже страх у всех, кто его видел. По обыкновению, пес подошел и лег рядом с Романом — его он считал за основного хозяина.

— У меня сегодня доклад по физике, — чтобы отвлечь родителей от мрачных мыслей, произнес Роман, составляя им компанию за столом.

— На какую тему? — поинтересовался отец. Он всегда старался использовать любую возможность, чтобы пообщаться с сыном, который рос, как в сказке, не по дням, а по часам, и ростом был уже выше его самого. С Генкой он всегда разговаривал крайне мало, считая нужным обращаться к нему только тогда, когда было необходимо прочитать очередную нотацию. За что теперь и расплачивается.

— Закон Бойля—Мариотта.

— Ну-ка, выдай его, — попросил Евгений, дожевывая последний тост.

Ромка бодро отчеканил формулировку закона, и Евгений ободряюще похлопал сына по плечу.

— Так держать.

Инесса, как удав, заглатывала пищу быстрее всех. Полковнику всегда хотелось, чтобы она научилась жевать медленно, с чувством. В этом случае ее рот был бы подольше занят и появилась бы лишняя возможность насладиться тишиной. Но армейская привычка Инессы глотать еду не прожевывая, видимо, умрет вместе с ней.

Инесса посмотрела на электронные часы на стене и торопливо вышла, не забыв дать ценное указание сыну:

— Придешь из школы, отведи Рофа в клинику. Пусть пропишут ему таблетки. Слишком он нервный последнее время.

«Разве в этом доме кто-нибудь может чувствовать себя спокойно?» — задал сам себе риторический вопрос Евгений.

— Кстати, — понизив голос, наклонился Ромка к отцу, стараясь говорить так, чтобы мать не слышала, — вчера у нас отменили два первых урока, и я забегал домой.

— Ну и что? — тревожно посмотрел на сына Евгений, и у него вдруг заныло где-то под ложечкой.

— А то, что Рофа не было дома.

Евгений опустил глаза. Худшие опасения, о которых он старался не думать, заталкивая их в дальние уголки сознания, сразу всплыли на поверхность. Он знал, что на его мать вчера напала собака, укусы которой привели к смерти. Все мысли, возникавшие в связи с этим обстоятельством, упрямо крутились вокруг Рофа. Последнее время пес стал вдруг необычно агрессивен, огрызался на всех членов семьи, даже на Ромку. Только теперь полковник окончательно осознал, почему, узнав о смерти матери, не поставил на уши всех своих подчиненных, чтобы расследовать до конца обстоятельства ее гибели, — где-то на уровне подсознания он уже ограждал Генку от ответственности за возможно совершенное им преступление. Ограждал только потому, что всю вину за то, что сын вырос уголовником, брал на себя.

В который раз за сутки вспомнив о матери, Евгений постарался подавить боль. Ксения Даниловна не любила старшего внука. Вообще она была категоричной женщиной и такими же вырастила своих сыновей. Правда, последние пять лет неприятностей с Генкой поубавили ультимативности в характере полковника, но его мать оставалась непреклонной. «Почему ты так защищаешь парня? — пеняла она сыну. — Каждый человек должен отвечать за свои поступки. Безнаказанность порождает вседозволенность!»

В целом мире никто не любил Генку, кроме Евгения. Но когда полковник признался себе, что любит сына, было уже поздно: тот был порочен, и этот факт не подлежал исправлению.

И вот теперь Ромка, сам не зная того, подтвердил самые страшные догадки отца. Две ночи Генка не ночевал дома, а теперь оказывается, в то время, когда мать Евгения, растерзанная напавшей на нее собакой, лежала во дворе своего дома в ожидании «Скорой помощи», Рофа не было дома. В душе полковника милиции случился обвал. Если бы кто-нибудь знал, как он устал жить!

— Я разберусь с этим, — стараясь не менять интонации голоса, пообещал он сыну.

«Нужно помириться с Анатолием, — решил Евгений, садясь в служебную машину, приехавшую за ним. — Все равно скоро конец».

* * *

Первым делом я решила навестить ценного свидетеля — приятельницу Ксении Даниловны, о которой говорил Анатолий Константинович. Судя по всему, она была такого же преклонного возраста, что и покойная, поэтому я должна застать ее на месте, дома.

Дверь мне открыла немощная старушка, опиравшаяся на лыжную палку. Выслушав мои объяснения по поводу визита, она предложила мне войти. Евдокия Васильевна — так звали старушку — жила одна. Квартира была обставлена очень бедно, если имевшие место предметы мебели вообще можно было назвать обстановкой. В воздухе пахло кошками, которых в доме насчитывалось четыре штуки.

Женщина пригласила меня в комнату, но, чтобы сесть, я предпочла принести из кухни табурет. Воспользоваться устланным кошачьими волосами диваном желания у меня не возникло.

— Меня интересует все, что вы можете рассказать о Ксении Даниловне, — заявила я, наблюдая за хозяйкой, которая, не успев усесться, уже взяла на руки упитанного серого кота.

— То, что произошло, ужасно…

Как обычно в подобных случаях, мне пришлось выслушать вводную часть, содержащую причитания и сожаления. Когда время, отпущенное мной на панихиду, закончилось, я мягко перебила женщину.

— Расскажите, что вы видели вчера из окна, — направила я ее мысли по нужному мне руслу.

— Встаю я рано, в шесть часов. А Ксения в магазин все время с утра ходит, ну, и мне то хлеба, то молока принесет — сама-то я с трудом передвигаюсь, артрит замучил. А вчера Мурзик приболел, так я попросила ее «Вискас» для него купить. Вот поэтому у окна и стояла, ждала, когда она обратно пойдет. Вот, смотрю, идет Ксения через детскую площадку, а вслед за ней собака мчится. Подбежала и с разбегу как на спину ей бросится…

Старушка перевела дыхание, утерла набежавшую слезу концом затянутого под подбородком платка, после чего продолжила:

— Ксения, конечно, сразу упала, а собака продолжала кусать ее куда попало. Я так растерялась, не знала, то ли на помощь звать, то ли бежать к телефону «Скорую» вызывать. Пока думала, собака уж назад бросилась, а я кинулась к аппарату.

— Ксения Даниловна ходила все время в один и тот же магазин?

Старушка явно не видела никакой связи между моим вопросом и фактом смерти ее приятельницы, но старалась отвечать добросовестно.

— Утром-то? Да. Тут меж соседних домов есть недорогой магазин, «Великан» называется. В нем она всегда и отоваривалась.

— Скажите, а какой породы была нападавшая собака? — задала я вопрос, понимая, насколько глупо звучит он, заданный этой старой, малообразованной женщине.

— Да не разбираюсь я… Толя, сын Ксении, меня о том же спрашивал. Помню, что цвет коричневый и средних размеров… Еще показалось, что щеки у нее отвисают.

— Что было дальше?

— «Скорая» приехала минут так через пятнадцать, я к тому времени уже на улицу вышла. Ксения только стонала, а крови сколько было…

Евдокия Васильевна всхлипнула, а я поспешила пойти в своих расспросах дальше.

— Ксения Даниловна купила вашему Рыжику «Вискас»?

— Да, — отвлеклась старушка, — только не Рыжику, а Мурзику. Я сумку с продуктами забрала, когда Ксению увезли.

— Что в ней было помимо «Вискаса»? — напирала я упрямо.

Женщина меня неправильно поняла, потому что вдруг принялась оправдываться:

— Вы не думайте! Все, что Ксения купила в магазине, я хотела отдать Анатолию, только он не взял, сказал, чтобы я себе оставила.

— Так что же она купила? — нетерпеливо повторила я вопрос.

— Булку хлеба, сметану, еще фарш говяжий… Полкило, кажется.

Так, так… Говяжий фарш, после нападения собаки оставшийся в целости и сохранности.

— А хозяина собаки вы не видели?

— Нет, милая, не видела. Только собака на бездомную совсем не похожа. Ухоженная уж очень и откормленная.

— Может, вы раньше ее видели?

— Нет, родная, не видела. Нет в нашей округе таких собак.

— Вспомните, когда вы подошли, Ксения Даниловна ничего не говорила?

— Нет, — покачала головой Евдокия Васильевна. — Не до разговоров ей было…

Теперь на коленях хозяйки сидело уже три кота, а меня постепенно начинала тяготить атмосфера несвежего воздуха в квартире.

Выяснив все, касающееся непосредственно происшествия, я зашла с другого края.

— Ксения Даниловна что-нибудь рассказывала вам о своих сыновьях?

— Делилась, конечно. Со старшим, Женей, она ругалась постоянно из-за внука. Особенно после того, как Генка родного дядьку обокрал.

— Анатолия? — уточнила я, и одним неизвестным стало меньше. Теперь становилась понятной причина натянутых отношений между братьями.

— Его самого. Ксения говорила Жене: «Пока Генка не отсидит, ничего не поймет». А тот сына выгораживал постоянно…

— А как же с кражей вопрос замялся? — держала я нить разговора в своих руках.

— Женька брату заплатил за все украденное, но Анатолий отказался забрать заявление, что в милиции написал. Как и мать, он считал, что Генке место в тюрьме. Весь сыр-бор из-за этого пошел… Отец помог Генке, а Толик сильно ругался. Из-за того, говорит, что ты полковник милиции, вся жизнь твоего сына наперекосяк пойдет.

Как ни косноязычна была Евдокия Васильевна, смысл сказанного я уловила правильно: единственным защитником Генки-уголовника был его отец. Все остальные родственники от него отказались.

— А сам Генка навещал бабушку?

— После той кражи совсем перестал ходить. А Ксения все боялась… У Жени были ключи от ее квартиры, и она все думала: Генка возьмет тайком у отца ключи и обворует ее. Она и гулять-то перестала, в магазин, на почту бегом бегала. Потом, правда, трястись-то надоело, и Ксения затребовала у Женьки свои ключи. Только после этого успокоилась.

— У Ксении Даниловны были сбережения?

— Об этом, милая, она мне не говорила. Пенсия у нее хорошая была, да и квартиранты исправно платили…

— Как давно она пускала квартирантов? — проявила я живой интерес.

— Да их всего двое было. Сначала жил парень, года два назад. А как он институт закончил, взамен себя девчушку прислал. Та пожила немного, потом сказала, что денег родители больше не высылают, и ушла жить в общежитие.

— А институт-то какой, помните?

— Ой, — схватилась за щеку старушка, — говорила что-то Ксюша… В голове почему-то вертится «рога и копыта»…

«Ветеринарный», — перевела я для себя, зная, что в народе этот институт кличут рогатно-копытным.

Однако как много вокруг бедной Ксении Даниловны собралось любителей животных. Хотя, если бы не роковой ротвейлер, ничего особенного я бы в этом не усмотрела…

— Ты, дочка, не могла бы мне за молоком сходить? — прервала мои размышления Евдокия Васильевна. — А то кошки мои есть хотят…

Я согласилась, тем более что уже выяснила все необходимое. Благородно отвергнув смятую купюру, которую старушка пыталась сунуть мне в руку, уже у входа спросила:

— Кто-нибудь еще был свидетелем того, как собака напала на вашу подругу, не знаете?

— Как же, как же, — закивала старушка. — Сосед-пенсионер из пятой квартиры с пуделем гулял. Он даже лучше, чем я, все видел. Только его сейчас дома нет, он в столярке подрабатывает.

Поблагодарив старушку, я отправилась в магазин за молоком. Но сначала решила на всякий случай позвонить в пятую квартиру. На мое счастье, сосед-пенсионер, хозяин пуделя, оказался дома. Придирчиво осмотрев мои документы, он откашлялся и впустил меня в прихожую.

— Приболел я что-то, — сообщил дедок и встал, загородив проход в комнату, давая понять, что на все вопросы готов ответить прямо здесь.

Честно говоря, от пенсионера я рассчитывала услышать лишь повторение истории, которую рассказала мне Евдокия Васильевна. Но все же узнала от него и кое-что новое. Во-первых, он отчетливо произнес название породы нападавшей собаки. Как и говорил Анатолий Константинович, порода эта — ротвейлер. В этом пенсионер нисколько не сомневался.

— У меня сестра в Заводском районе живет, так ее соседи точно такого же держат, — пояснил дедок. — От него все шарахаются, так боятся. А вот еще читали в прессе, был такой случай…

Далее последовала страшная история о том, как один пес такой же породы загрыз свою хозяйку.

— Скажите, а ваш питомец как реагировал на происходящее? — спросила я, глядя на черного карликового пуделя, вертевшегося возле моих ног.

— Да как обычно собаки реагируют? Лаял, конечно, поводок рвал. Я сам подойти не решался, этого ротвейлера ведь голыми руками не возьмешь. К тому же где гарантия, что этот монстр не перекинулся бы на меня? Кричал ему только «фу», но совершенно напрасно…

— А что же, ротвейлер совсем на вашего пса не реагировал?

— Абсолютно. Обученный кобель, сразу видно.

— Это был кобель, вы уверены?

— Разумеется, уверен, — обиженно отозвался пенсионер. — Так вот, потом мы с моим Степаном подошли, и он сразу в сумку, лежавшую рядом с пострадавшей, носом полез. Как потом оказалось, там мясной фарш был.

Дедок рассказывал все так, будто не человека при нем собака задрала насмерть, а дворовые мальчишки оторвали голову голубю. Как, однако, спокойно некоторые люди реагируют на смерть своих ближних! Да еще на такую страшную смерть!

— Кроме вас и Ксении Даниловны, на площадке был кто-нибудь? — продолжала я допрос, ведя свою, одной мне известную, сюжетную линию.

— Нет, не было. Погода вчера утром оставляла желать лучшего. Если помните, с утра дождь накрапывал.

Это я помнила.

— Потом-то, конечно, народ набежал. Первой Евдокия из четвертой квартиры прискакала, — усмехнулся пенсионер, намекая на то, как медленно передвигалась Евдокия Васильевна из-за болезни. Наверное, он считал себя остроумным.

— Покойная ничего не говорила, после того как вы к ней подошли?

— Лепетала что-то непонятное: то ли «руфь», то ли «рофь», — точнее сказать не могу. У нее болевой шок был, и она вскоре сознание потеряла.

Хозяина ротвейлера, как оказалось, пенсионер тоже не видел.

— А вот знаете, — сообщил мне доверительно дотошный дядька, — я читал, как одной овчарке вставили в ухо радиопередатчик, и она выполняла все команды хозяина, а он в то время был далеко. Может, существует некто, кто отрабатывает собачьи команды, натравливая их на людей?

Последнее предположение пенсионера мне показалось вовсе чудовищным.

— Почему же в таком случае напали не на вас, а именно на Ксению Даниловну? Вы же были первым на пути собаки-убийцы, или не так? — тут же задала я дядьке вопрос.

— Может, команда была нападать только на женщин? — ответил он сразу, и было заметно, что такой вариант он в уме уже прорабатывал.

Мне все это напоминало какую-то фантасмагорию. Хотя, с другой стороны, чего только в жизни не бывает!

— Наука дошла даже до такого… — не унимался пенсионер. — Предположим, вы поздно вечером гуляете с собакой. Она у вас в ошейнике, но без поводка. На вас нападают хулиганы, и вы лишаетесь возможности отдавать команды своей собаке. Но в руке у вас брелок, вы нажимаете кнопку, ошейник расстегивается, и тем самым ваша специально обученная собака получает команду к нападению.

— Вообще-то нормальная собака и без всякой команды должна в случае опасности суметь защитить хозяина, — возразила я любителю технических новинок.

На это он только неопределенно пожал плечами:

— Ну, если она отбежала от вас на сто метров, сколько времени пройдет, пока она сообразит, что с хозяином что-то неладное. Вообще-то я тоже считаю, что все это хорошо для богатых, способных оплатить подобные новшества.

— Кстати, — отвлекла я собеседника от темы разговора, которую он мне упрямо навязывал, — был ли на собаке ошейник?

— Если вы имеете в виду Степана, то был, — усмехнулся он, хотя прекрасно понимал, что мне до его Степана нет никакого дела. — А на том кобеле ничего такого не было.

— Откуда выбежал ротвейлер? Мне необходимо знать траекторию его движения, — спросила я последнее у остроумного пенсионера.

Дедок махнул рукой куда-то влево.

— Рядом два дома, стоящие под прямым углом друг к другу, корпуса «А» и «Б». Вот из прогала между этими домами пес и выбежал.

Попрощавшись с пенсионером, я вышла на улицу, на которой властвовал теплый тихий сентябрь. Мальчишки на площадке гоняли в футбол, молодые мамаши выгуливали своих чад, все дышало миром и спокойствием. И не верилось, что только вчера на этой самой площадке собака насмерть загрызла человека.

Я присела на давно не крашенную лавочку, и, не обращая внимания на то, что от недалеко расположенной мусорки распространялись малоприятные запахи, принялась суммировать полученную информацию.

Первый факт, казавшийся мне несомненным: преступник хорошо знал привычки Ксении Даниловны. В какое время та имеет обыкновение ходить в магазин и в какой магазин именно. Скорее всего там вчера преступник ее и караулил. После того как пожилая женщина вышла из магазина, он подождал, чтобы она отдалилась от него на определенное расстояние, после чего отдал команду собаке. Об этом говорит то обстоятельство, что ротвейлер напал на Ксению Даниловну сзади.

Второе. Нападавший ротвейлер — кобель. Не исключено также, что произнесенное Ксенией Даниловной незадолго до смерти слово, означало кличку собаки. А значит, кобеля она узнала. Можно, разумеется, предположить, что у женщины был не один знакомый ротвейлер, но вероятность этого слишком мала. Так что скорее всего речь идет о собаке, живущей в доме ее сына Евгения.

Третье. Собака настолько хорошо выдрессирована, что, получив команду от хозяина, не отвлекается ни на заманчивый запах говяжьего фарша, ни на других собак, пытающихся своим лаем спровоцировать драку. Вспомнив также слова Евдокии Васильевны о том, что собака была откормлена и ухожена, я напрочь отмела версию о случайном нападении бездомной собаки на первого попавшегося на ее пути человека.

Итак, преступник все хорошо спланировал. Кто же им мог быть? В первую очередь — кто-то из семьи полковника милиции Делуна. Если в основу обвинения положить один лишь мотив, то наиболее вероятной кандидатурой на роль преступника становится сам Евгений Константинович. Не исключено также, что его сын, влипнув в какую-нибудь историю, пытался таким чудовищным способом обеспечить своего отца деньгами, для того чтобы последний очередной раз смог откупить его от правосудия.

Хорошо знать привычки Ксении Даниловны могли и жившие у нее квартиранты и даже просто соседи. Но если всерьез подозревать эту категорию лиц, то дело оставалось за малым: обнаружить мотив убийства. Тут, усмехнувшись, я вспомнила, как на одном концерте клоун-мим ходил по авансцене, насупленно глядя в зал, а голос за кулисами восклицал: «Подозревайте! Всех подозревайте!»

Собственно, именно это было чуть ли не моим жизненным девизом. И сейчас под мое подозрение автоматически попали все, включая самого Анатолия Константиновича, нанявшего меня. Так всегда бывает в самом начале. Потом, в процессе следствия, проходящие по делу фигуранты начнут один за другим отпадать, пока не останется единственный. Убийца.

Встав с лавочки и отряхнув от пыли джинсы, я направилась в тот самый прогал между домами 1»А» и 1»Б», откуда выбежала собака. Выйдя меж домов, я сразу наткнулась на тот самый магазин «Великан». С пристрастием допрошенные мною продавщицы магазина положительных сдвигов в расследовании не произвели. Ротвейлера или человека с похожей собакой никто ни вчера, ни ранее возле магазина не видел. Это могло говорить только о том, что преступник был осторожен. Что ж, я уже начала составлять примерный образ преступника.

После чего я вернулась к Евдокии Васильевне с обещанным молоком для ее голодных питомцев кошачьего роду-племени. Счастливая старушка готова была прослезиться…

* * *

Поздним вечером я опять сидела в квартире моих соседей снизу, только на сей раз меня пригласили в гостиную.

— Постойте, дайте-ка вспомнить… — отреагировал хозяин дома на мой вопрос о том, как зовут собаку, живущую в доме его старшего брата. — Кажется, Рома называл ее кличку…

— Роф, — ответила за мужа Любовь Сергеевна. — Его зовут Роф. Я запомнила потому, что первые две буквы их имен совпадают. Младший сын Евгения Рома, а пес — Роф.

— А у меня это совсем не отложилось в памяти, — покачал головой Анатолий Константинович. — Но, вероятно, моя жена права. Вы узнали что-то новое?

Насколько я могла судить, кличку Роф могли дать лишь кобелю. Я рассказала о последних словах, произнесенных Ксенией Даниловной, и увидела, как Делун побледнел.

— Значит, мои подозрения не напрасны…

Он низко опустил голову и еще больше сгорбился. Сейчас, в домашней кофте и мягких тапочках, Анатолий Константинович выглядел совсем потерянным.

— Когда состоятся похороны? — вывела я его из задумчивости.

— Завтра в двенадцать.

— Послушайте, — обратилась я к Любови Сергеевне, — у вас имеются дальние родственники?

Удивленная моим вопросом, она посмотрела вначале на мужа, потом ответила:

— Да, разумеется.

— Я намерена присутствовать завтра на похоронах и хочу, чтобы вы выдали меня за свою… ну, скажем, двоюродную племянницу, проездом остановившуюся в вашем доме.

Растерявшись, Любовь Сергеевна молчала. За нее ответил муж:

— Если это необходимо, тогда не беспокойтесь. На все вопросы о том, кто вы такая, мы будем отвечать так, как вы сказали: двоюродная племянница.

— Это не так просто, как вы думаете, — предупредила я. — Вам необходимо будет следить за своей речью и называть меня только на «ты». Трудно вот так сразу переключиться, но это важно. Никто ничего не должен заподозрить.

— Хорошо, — вздохнул Анатолий Константинович. — Постараемся.

Мы обговорили детали завтрашнего мероприятия во всех подробностях, после чего я отправилась к себе. Надо выспаться. Завтрашний день обещал быть нелегким.

Глава 3

Стоя позади всех, я внимательно вглядывалась в фигуры, в скорбном молчании стоявшие вокруг могилы. Людей собралось немного. Никто не плакал и не рыдал, как это обычно бывает на кладбище. Церемония прощания проходила в спокойной обстановке. Правда, в воздухе витало хорошо уловимое напряжение. Семьи двух братьев, как две противоборствующие армии, стояли по разные стороны от могилы. И вовсе не потому, что так было удобнее. Казалось, что даже над гробом матери эти Монтекки и Капулетти не в состоянии примириться. Насупленные лица и плотно сжатые губы и тех, и других свидетельствовали не о скорби об утраченной родной душе, а лишь о затянувшейся изнурительной вражде.

Вчера вечером я попросила у Анатолия Константиновича фотографию его старшего брата и членов его семьи. Поэтому сейчас могла вычислить их среди соседей и остальных родственников, пришедших проститься с Ксенией Даниловной.

Снимок нашелся лишь пятнадцатилетней давности. На нем были запечатлены улыбавшийся Евгений Константинович с Инессой в обнимку и с годовалым Ромкой на руках. Геннадия на фотографии не было. Сравнивая теперь лица на снимке с оригиналами, я невольно поражалась, как беспощадно отнеслось к ним время. И дело даже не в том, что Евгений и Инесса постарели — они были просто другими. Само собой понятно: улыбаться на похоронах матери противоестественно, но мне почему-то показалось, что Евгений Константинович не делал этого уже довольно давно. Лицо Инессы на фотографии тоже было гораздо приятнее, чем сейчас. Та молодая женщина казалась значительно добрее и открытее, чем стоящая неподалеку от меня тетка со сведенными на переносице бровями и каким-то злобным взглядом.

Светловолосый юноша, стоявший подле Евгения Константиновича, тщетно пытался придать выражению своего лица трагическую сосредоточенность. Оптимизм и любопытство, свойственные его возрасту и натуре, то и дело прорывались наружу. Роман бросал беглые взгляды по сторонам, несколько раз он довольно пристально разглядывал и меня тоже, что в общем-то и не удивительно.

Когда сегодня Анатолий Константинович и его жена меня увидели, то некоторое время не могли вымолвить ни слова от удивления.

Мысль, которая возникла у Анатолия Константиновича, я прочла в его глазах отчетливо: по правильному ли адресу обратился он, когда решил расследовать обстоятельства смерти своей матери? «Почему эта женщина, именующая себя детективом, ведет себя столь странным, даже вызывающим образом?» — вот что сквозило в его взгляде. Но объяснять что-либо было поздно, поэтому ему и его жене не оставалось ничего другого, как смириться и продемонстрировать своим видом окружающим, что ничего странного в моем наряде нет.

Тактика выбранного мной на сегодняшний день имиджа была проста: я рассчитывала произвести впечатление на Геннадия. Сначала, правда, хотела нарядиться по типу серой мыши, чтобы быть наименее заметной. Но потом решила, что в таком случае ничего не выиграю, поэтому создала совсем иной. А моему заказчику и его жене пришлось принять все как есть.

Геннадий был младше меня на два года, но я совершенно справедливо полагала, что разницы в возрасте не будет заметно. Сама по себе я выгляжу моложе, чем зафиксировано в паспорте, а с помощью доступных мне средств макияжа постаралась свой «срок», намотанный от рождения, еще приуменьшить. Конечно, Геннадия я пока не видела и вкусов его не знала, поэтому действовала наобум, исходя лишь из того, что говорил клиент о наклонностях племянника.

Предположив, что, вероятнее всего, ему по сердцу девушки, не отягощенные моральными принципами, я легко вылепила из себя такую. И сейчас меня «украшали» короткая юбка и лимонно-желтый джемпер с оч-чень глубоким вырезом — наряд, более подходящий для ночных похождений с поиском приключений на одно место, нежели для погребальной церемонии. Про макияж вообще песня отдельная — на мне было столько штукатурки, и нанесена она была так вульгарно, что я самой себе казалась буффонадным клоуном. Да еще прическа состояла из сплошного жесткого начеса, сделавшего мою голову похожей на лимонную корку. А в довершение всего я придала своему взгляду выражение тупой бессмысленности, вполне благополучно сочетавшееся со всем остальным.

Еще дома, стоя перед зеркалом, я подумала, глядя на девицу, отражавшуюся в нем: «А не переборщила ли ты, девонька?» Но на тот случай, если в подобном виде я не найду общего языка с Геннадием, у меня был запасной, так сказать, парашютный вариант. Поэтому я решительно хлопнула за своей спиной дверью и вышла на тропу войны.

В данный момент Анатолий Константинович и его жена стояли передо мной, и я по их напряженным спинам чувствовала, как им неловко иметь в родственницах такую вот красавицу-племянницу. А глянув на небольшой рост полковника милиции, я похвалила себя за то, что не надела первоначально намеченные туфли на высоких каблуках. Сын полковника если и выше отца ростом, то ненамного. Следовательно, я и без каблуков буду возвышаться над ним, подобно Пизанской башне. Но больше всего меня сейчас беспокоило то, что Геннадий на похоронах не присутствовал. Неужели все мои гримерно-костюмерные старания напрасны?

Когда могильщик пригласил каждого из присутствующих кинуть горсть земли, возле моего уха вдруг раздался спокойный тихий голос:

— Привет. По-моему, здесь скучно, ты не находишь?

Рядом со мной стоял коренастый, невысокого роста брюнет, с лицом, сильно напомнившим мне облик Евгения Константиновича Делуна. Такой же прямой нос и жесткий рот. Такие же вьющиеся волосы. Глаза Геннадия, правда, в отличие от отца, были близко посаженными и бесцветными.

— Да, наверное, — поспешила ответить я, придав голосу оттенок легкомысленности. — Так не гулянка же.

Евгений Константинович, завидев старшего сына, да еще в моей компании, еще больше помрачнел и насупился.

— Ты кто? — задал Геннадий мне вопрос, с улыбочкой глядя на собравшихся вокруг родственников.

— Племянница Любови Сергеевны, — ответила я, бросив на молодого человека завлекательный взгляд. — Двоюродная.

— Давай на время поминок образуем союз, — предложил он мне то, чего я, собственно говоря, и добивалась. — Жрать охота, а разговаривать с пристающими родичами — нет. Если мы будем вдвоем, мне не придется отвечать на их дурацкие вопросы. Идет?

— Без проблем, — небрежно бросила я, пожав плечами.

Теперь-то я поняла, что он просто не мог на меня не клюнуть, в каком бы обличье я ни была. Все здесь стоящие — для Геннадия враги, а я — незнакомка, одного с ним возраста, да и к тому же из себя ничего… О том, что не далее как два часа назад, стоя в прихожей перед зеркалом, я была сама себе противна, я уже забыла.

Стоявшие впереди Анатолий Константинович с супругой, слышали наш разговор, но мой клиент предпочел никак не реагировать, а его жена позволила себе лишь покоситься в нашу сторону.

Геннадий, уловив косой взгляд тетки, сладко произнес улыбаясь:

— Не одобряете, Любовь Сергеевна?

Та, отвернувшись, промолчала.

Однако этот фрукт посложнее, чем я предполагала! Вовсе не примитивный уголовник, которого не составляет большого труда вычислить. Кажется, мне придется основательно потрудиться.

На кладбище я приехала на «Ниве» своего «дядюшки», но обратный путь проделала уже в компании своего нового знакомого. В автобусе Геннадий намеренно прошел в конец, чтобы затесаться в толпу соседей, подальше от родственников. Я, как шнурок, последовала за ним.

— А ты ничего, — сказал он, когда автобус тронулся. — Только косметики слишком много.

«Надо же, какой любитель меры нашелся!» — подумала я, а вслух жеманно сказала:

— Не нравится, не смотри.

Он пропустил мою реплику мимо ушей.

— Еще бы манеры попроще — и будет самое то!

Теперь я подумала, что надо было мне оставаться самой собой, а не придумывать этот проститутский антураж. Но кто же знал, что я встречу не примитивного уголовника, а нарвусь на хладнокровного, расчетливого и, самое главное, неглупого молодого человека. К тому же разбирающегося в женской красоте.

Всю дорогу до кафе, в котором должны были состояться поминки, мы с Геннадием непринужденно болтали. Не знаю, насколько мне удалась роль глупышки, которую я старательно изображала, но пронизывающий взгляд моего спутника внимательно изучал меня все те полчаса, что автобус тащился с кладбища до города.

— Тетка твоя тебе не сильно надоедает? — спросил он, когда мы уже сидели за длинным поминальным столом. — Мне кажется, она такая ужасная зануда.

— Есть немного, но я уже привыкла.

— Посмотри, какие замечательные кругом лица. — Геннадий пригласил меня оглядеться вокруг, не переставая пережевывать гуляш. — Обрати внимание, с какой любовью смотрит на меня вон та женщина.

Я посмотрела в сторону его небрежного кивка и увидела горящий ненавистью взгляд мачехи Геннадия, обращенный на него. М-да, не любит она своего пасынка. Мне, как и ей, известно, что он подонок, но к чему так обнажать свои чувства на людях, да к тому же на поминках?

— Помнишь сказку про царевну и семь богатырей? — задал неожиданный вопрос Геннадий. Я поперхнулась, и он заботливо похлопал меня по спине, поинтересовавшись: — Ты чего?

— Кусок не той стороной пошел, — попыталась оправдаться я, вытирая выступившие на глазах слезы.

— Так вот, мою мачеху как будто специально списали с этой сказки.

Он бы еще про «Аленький цветочек» вспомнил!

Меня все больше охватывало любопытство: неужели этот знаток русских сказок обокрал родного дядьку? Я смотрела на Геннадия и не верила, что он способен на убийство собственной бабки. Хотя пару раз выражение его глаз становилось ледяным и колючим, и в эти секунды я могла поклясться, что именно он угробил Ксению Даниловну. Но очень быстро облик жестокого преступника прятался за маской насмешливого безразличия. Наверное, это у него способ защиты от окружающей действительности.

Когда мы вышли из кафе, Евгений Константинович стоял рядом со своей служебной машиной, а завидев сына, решительной походкой двинулся к нам.

— Сейчас ты поедешь со мной, — отрывисто приказал он Геннадию.

— Бить будешь? — усмехнулся мой спутник.

— Не ерничай, а садись в машину.

— Итак, она звалась Татьяной, — продекламировал Гена, забрасывая себя на заднее сиденье казенной машины. Его красноречивый взгляд, нырнувший в самую глубину выреза моей кофточки, отчего-то заставил меня затрепетать.

Я опешила. Он цитировал «Онегина», или мне послышалось?

— Толя! — крикнул Евгений Константинович выходящему из кафе брату. — Я заеду к тебе вечером!

С этими словами он уселся рядом с водителем, и машина тронулась. Анатолий Делун ошарашенно глядел вслед удаляющейся машине. Он явно не ожидал, что его брат первый сделает шаг к примирению. А я стояла и думала, что мое общение с Геннадием требует продолжения, но каким образом его осуществить? Не мне же самой было предлагать Геннадию встречу! Однако осознав, в каком положении я сейчас оказалась, начала ругать себя за щепетильность. Ну, навязалась бы сама! В конце концов, это не вступило бы в противоречие с выбранным имиджем доступной дурочки.

От кафе до дома я опять ехала с «родственниками» на «Ниве». Анатолий Константинович вел машину и всю дорогу обсуждал с женой причину необычного поведения брата. После того как тема была исчерпана, он обратился ко мне:

— Какое впечатление произвел на вас мой племянник?

Совершенно не подумав о том, как могут быть восприняты мои слова, продолжая свои размышления, я брякнула первое, что пришло на язык:

— Если вы о старшем, то он душка.

Машина резко затормозила прямо на проезжей части.

— А вы знаете, что этот «душка» ограбил мою квартиру? — взвился Анатолий Константинович, обернувшись ко мне. — Общий ущерб составил тридцать тысяч рублей!

— Слышала, — посерьезнела я.

— А еще он изнасиловал пятнадцатилетнюю девчонку! И его отцу много усилий пришлось приложить, чтобы уговорить родителей девушки забрать заявление из милиции и взять деньги за нанесенный моральный ущерб и причиненные душевные страдания.

Анатолий Константинович накалился, как утюг, и я уже пожалела о сказанном.

Странно… Я нисколько не сомневалась, что Геннадий действительно совершил все только что перечисленное его дядей. Но последний почему-то напоминал мне мальчиша-плохиша, доносящего на своего товарища, а Геннадий, преступник, как говорится, со стажем, не вызывал у меня отвращения и неприязни. Почему Остап Бендер, мошенник с большой буквы, вызывает у всех только симпатию?

Машина опять тронулась.

— Простите, Анатолий Константинович, — сочла нужным извиниться я. — На самом деле я совсем иного мнения о вашем племяннике.

«Как бы не так! — съязвило мое ехидное второе „я“. — Этот молодой человек с вьющимися черными волосами тебя действительно очаровал!» Возмутившись такому откровению, я принялась убеждать себя, что нужно быть беспристрастной, объективной и не поддаваться обаянию преступных элементов.

— Советую вам не расслабляться, — строго предупредил меня Делун. — Иначе этот самый «душка» воткнет вам нож в спину тогда, когда вы менее всего будете этого ожидать.

Выражение, которое применил Анатолий Константинович, было образным, но мне пришлось признать, что он прав. На душе от этого легче не стало.

* * *

Когда я вошла в помещение, где располагался клуб собаководов, Леня, мой бывший одноклассник, меня уже ждал. С тех пор когда я видела его последний раз, он сильно изменился. Стал солидным, спокойным, уверенным в себе.

— Сколько лет, сколько зим! — воскликнул он, распахивая мне навстречу руки. — Ты, никак, лающий звонок решила завести?

— Нет, — запротестовала я, давая понять, что об этом и речи быть не может. — Достаточно того, что у меня в квартире кенар живет. Да и тот частенько голодный в клетке сидит, потому как его хозяйка домой редко заявляется.

— Ну, если я не угадал, тогда выкладывай, что у тебя.

Леонид внимательно выслушал историю о нападении ротвейлера на старушку, на протяжении моего повествования периодически кивая головой.

— Ты так киваешь, будто этот случай уже тебе известен.

— Нет, это я своим мыслям. Ну что я тебе могу сказать? Случай неприятный. Ротвейлер действительно имеет высокую дрессируемость, низкую реактивность. А еще он очень агрессивен.

— Поясни, что такое «низкая реактивность»? — попросила я, стремясь разобраться во всем досконально.

— Это значит, что собаку легко выдрессировать на то, чтобы она не пугалась резких звуков, вспышек света и тому подобных внешних раздражителей. У ротвейлера к тому же изначально устойчивое отношение к воздействиям окружающей среды. Скажем, у спрингер-спаниеля тоже высокая дрессируемость, но зато высокая реактивность, вследствие чего для различных служб, связанных с экстремальными ситуациями, эта порода не очень годится.

— То есть ты хочешь сказать, что хорошо выдрессированный ротвейлер может не реагировать ни на лай чужой собаки, ни на раздражители в виде мясного лакомства?

— Совершенно верно. Но для этого собака должна пройти курс специальной подготовки.

— Так я и думала. Скажи, а можно самому хозяину выдрессировать собаку на нападение?

— Понимаешь, в чем дело… Если даже приобрести специальное руководство по дрессировке собак, то обучить ее в домашних условиях вряд ли получится. Мне такое не представляется возможным.

— Почему?

С точки зрения Леонида, я, наверное, задавала глупые вопросы, но он был очень снисходителен.

— Во-первых, дрессировщику для того, чтобы обучить собаку для несения защитно-караульной службы, необходим помощник.

— Какая же здесь защитно-караульная служба, если собака нападает?

Леня откашлялся. Оценив степень моей «темноты» по данному вопросу, он принялся, что называется, разжевывать.

— Объясняю. В процессе дрессировки для защитно-караульной службы у собаки вырабатываются следующие навыки: недоверчивое, даже злобное отношение к посторонним людям, способность к задержанию человека…

— Достаточно, — перебила его я, — мне уже понятно.

— Так вот, — продолжал Леонид, — отвечаю на твой вопрос «почему». Для начала у собаки вырабатывается смелость. С этой целью помощник бьет собаку прутом, дразнит ее. Не буду вдаваться в тонкости, но тут без помощника обойтись никак нельзя. Я уже не говорю про необходимый инвентарь. К тому же к специальной дрессировке приступают только после прохождения собакой общей дрессуры. В общем, я думаю так: чтобы собака качественно выполняла все те действия, о которых ты мне рассказала, необходимы занятия со специальным инструктором. Даже с несколькими.

— А могла собака ошибиться? Ее, к примеру, натравливали на одного человека, а она покусала другого. В то утро накрапывал дождь, может, это сбило с толку собаку?

— Судя по тому, что ты мне рассказала, нет. Атмосферные осадки никак не могут помешать конечному результату, если собака идет вслед за человеком. Вот если бы она прорабатывала следы, то есть искала бы по следам человека, который прошел час назад, а в это время шел сильный дождь, тогда эффективность поиска сильно бы снизилась. А когда на улице морось, то, как утверждают некоторые специалисты, дальность «причуивания» даже увеличивается. Если же ротвейлера хозяин вел за этой бабушкой по пятам, след в след, то ошибки тем более быть не могло. Кстати ротвейлер — сучка или кобель?

— Кобель, — вздохнула я, будто подтверждая тот факт, что от кобелей ничего хорошего ожидать не приходится.

Леня понимающе кивнул, по всей видимости, утверждаясь в своем предположении.

— У самцов более развито чувство поиска полового партнера, что способствует развитию более верной ориентации на следе, — пояснил он. — Именно поэтому самцы лучше приспособлены для поиска передвигающегося источника запаха. Но в твоем случае и искать ничего не надо было.

Леонид посмотрел на меня заинтересованно, как бы раздумывая: какой еще каверзный вопрос я могу задать.

— Значит, для осуществления того, что сделал преступник, ему вовсе не нужна одежда потенциальной жертвы… — подумала я вслух, поняв всю ошибочность своей первоначальной теории. А ведь мнила себя хоть немного, но разбирающейся в вопросах дрессуры.

Услышав мои слова, Леонид рассмеялся:

— Детективов насмотрелась, сразу видно!

— Разумеется, насмотрелась! Вся моя жизнь один сплошной детектив, — не стала возражать я. А Леня продолжил пояснения:

— Ориентировка по запаху нужна, чтобы собака взяла след искомого человека. Активно сделать это она может, если след, как любят писать в детективах, — «горячий», то есть прошло не больше часа с того времени, как человек прошел. А в твоем случае не нужно было никого искать. Достаточно было идти за жертвой, а потом скомандовать «фас».

Что ж, если личные вещи не нужны, то это только облегчало задачу преступнику. Значит, проникать в квартиру Ксении Даниловны ему вовсе было не обязательно.

— Ты не мог бы мне дать адреса клубов, где проводят специальную дрессировку собак?

— Дам, конечно. Только у меня собрана информация об уже зарекомендовавших себя школах по дрессуре, а сейчас много частных развелось. Сама знаешь, на любом столбе можно объявление об их услугах прочесть. Поэтому я не вполне уверен, что тебе легко удастся найти того, кто с тем ротвейлером.

И я не была вполне уверена, но под лежачий камень вода не течет.

Бросив на своего бывшего одноклассника полный благодарности взгляд, я постаралась заглушить в себе щемящие воспоминания о школьной поре, где существовали отдельно ото всех только он и я. Это было так давно…

Леня оказался прав. Я объехала все названные им собаководческие школы, а также все адреса, которые смогла раздобыть сама, но нигде ротвейлера по кличке Роф зарегистрировано не было. На всякий случай я переписала клички всех ротвейлеров, имеющих коричневый окрас и прошедших обучение за последние два года.

И я вынуждена была сознаться, что в этом направлении на данный момент следствие зашло в тупик. Что ж, придется мне пока оставить собаку в покое и вплотную заняться ее хозяином.

* * *

Сидя на диване, я машинально отправляла в рот кукурузные хлопья и напряженно думала, каким бы образом мне опять встретиться с Геннадием Делуном. Необходимо было выяснить, где он был в то самое время, когда травили Ксению Даниловну. Да, он уголовник, но ведь презумпцию невиновности еще никто не отменял. Конечно, косвенно все улики ведут в квартиру полковника милиции. Но почему под подозрение должен попасть только Геннадий? Только потому, что его дядя Анатолий уверен в виновности племянника? Для меня это вовсе не повод. Может быть, преступление совершил Роман? Или, скажем, Инесса? Сегодня я лично видела, сколько злобы кипит в этой женщине.

Я пыталась сама перед собой оправдаться и доказать, что пытаюсь выгородить Геннадия вовсе не потому, что он мне понравился, а только из чувства справедливости. Но в любом случае начинать необходимо с него. Вопрос состоял в том, как это сделать, не привлекая подозрений. Конечно, имидж я себе состряпала такой, что теперь могу позволить себе все, что угодно. Позвонить и самой назначить ему свидание, например. Но как бы его не спугнуть… Геннадий не матерый рецидивист, но если преступление совершил действительно он, то моя навязчивость может его насторожить. Хотя, может, я перестраховываюсь?

Мои размышления прервал телефонный звонок.

— Татьяна, — сухо произнес знакомый голос, кажется, клиент вошел в роль начальника, — спуститесь ко мне. Для вас есть новая информация.

В надежде на то, что последующий визит поможет мне сдвинуть дело с мертвой точки, я буквально через минуту была уже у соседей.

— Только что от меня вышел Евгений, — хмуро произнес Анатолий Константинович и посмотрел на жену. Похоже, Евгений их сильно чем-то огорчил, так как даже на сегодняшних похоронах их лица не были столь мрачными.

— Брат сообщил мне, что врачи нашли у него рак легких. Это значит… — Делун покосился на жену, — это значит, что вскоре и он уйдет вслед за нашей матерью.

— Зачем же так сразу? — порицая, произнесла я, поняв, какое направление примет разговор, и опускаясь в кресло, готовая к долгой беседе. — Рак в наше время излечим, и тому имеется множество примеров.

— Излечим, но не в предпоследней стадии, — устало проговорил Анатолий Константинович, проводя ладонями по лицу.

— И с какой целью он вам рассказал об этом? — недоумевала я. Зачем полковнику милиции понадобилось сообщать брату о своей болезни именно в день похорон их матери?

— Он волнуется за Ромку. Боится, что тот, оставшись без положительного влияния отца, пойдет по стопам старшего брата. Просил меня, если диагноз приведет к летальному исходу, чтобы я был с Ромкой рядом и мужской рукой направлял его по жизни.

— Как же это возможно, если, по мнению вашей жены, Евгений настраивал Романа против вашей семьи? — спросила я, понимая, что мне нет до этого никакого дела, но все же предпочитая внести ясность.

— Женя утверждает, что ничего подобного он сыну не говорил. Наоборот, по его словам, всегда призывал сына не обращать внимания на распри взрослых и продолжать общаться с родственниками, — постукивая по столу карандашом, объяснил Анатолий Константинович. — Но не это главное. Надеюсь, вы догадываетесь, зачем я вам все это рассказал?

— Понимаю, — кивнула я неохотно. — Вы предположили, что из-за болезни отца у Геннадия появился прямой мотив для убийства собственной бабки. Вы это хотите сказать?

— Совершенно верно. Моя мать никогда серьезно не жаловалась на здоровье и, если бы не история с собакой, прожила бы еще долго. Теперь, убрав родную бабку с дороги, Генке остается лишь немного подождать смерти отца. Правда, Евгений сказал, что никому, кроме его врача, не известно о его болезни. Но я думаю, Генка мог разнюхать.

— И все же логика здесь отсутствует, — вмешалась сидящая рядом с мужем Любовь Сергеевна. — Откуда Генка может знать, что его отец болен смертельно? И если уж на то пошло, не проще ли было бы убрать с дороги бабушку, когда отца не станет, чтобы действовать наверняка?

— Проще, — согласилась я, но тут же возразила: — Только, во-первых, в этом случае у Геннадия просматривается мотив для убийства, и его не упустит из виду милиция, а во-вторых, когда отца не будет в живых, то некому будет спасать его от тюрьмы.

Любовь Сергеевна согласилась, что не подумала об этом.

— Сами того не замечая, в своих рассуждениях вы представляете Геннадия очень умным и опасным преступником, — сообщила я Анатолию Константиновичу свое мнение, которое для него тоже стало очевидным. — Ваш племянник на самом деле так умен?

— Вы же видели — все свои чувства и мысли он скрывает за маской насмешливости и пренебрежения. Трудно понять, что думает и что в следующую минуту сделает такой человек.

— Вы говорили о своих подозрениях брату? — отвела я разговор от Геннадия.

— Нет. Он сам далеко не глуп, хотя и принято думать, будто в милиции служат одни недоумки. Евгений все прекрасно понимает. Я не хочу снова с ним ссориться, доказывая, что, выгораживая сына, спасая от правосудия, он делает ему медвежью услугу. Тем более не хочу с ним спорить после того, как узнал о состоянии его здоровья. Если он опять вознамерился лечь за Генку грудью на амбразуру, то я не смогу его остановить. Для того и вас нанял, чтобы вы нашли доказательства Генкиной вины, которые я постараюсь передать в руки человека, который, вопреки влиянию и связям брата, все же заведет уголовное дело на моего непутевого племянника.

Я вовсе не была уверена, что в данном, расследуемом мною деле появятся улики, напрямую изобличающие преступника. Это же не кража или убийство, совершенное в квартире, когда можно, скажем, обнаружить отпечатки пальцев или найти свидетелей. Какие могут быть улики, если все случилось на улице, а исполнителем убийства являлась собака? Но обо всем этом я предпочла пока промолчать.

— Вы уверены, что ваша мать не изменяла текста завещания? — спросила я не ради самой информации, а только для того, чтобы услышать, что Анатолий Делун мне ответит.

— Нет, не изменяла, — глядя мне в глаза, проговорил он. — Я уже был у нотариуса.

«Ну, это я еще проверю», — пообещала я самой себе.

— Кстати. Наш непосаженный уголовник, я имею в виду Геннадия, набрался наглости позвонить сюда. Он просил позвать вас к телефону.

Хорошенькое у него, однако, «кстати». Не мог сказать об этом сразу! Поняв, что проблема, над которой я размышляла перед этим звонком клиента, решена, я почувствовала облегчение. Но, как у истинного профессионала, ничего не отразилось на моем лице.

— Не надо так реагировать, — пыталась я охладить пыл Анатолия Константиновича. — На это и был мой расчет, когда я выстраивала свой план. Что вы ему ответили?

Мой строгий, с оттенками угрозы тон должен был дать клиенту понять, что, если только он послал Геннадия «куда подальше», на него обрушится вся сила моего гнева. Еще бы! Ну держитесь, Анатолий Константинович! Мало вам не покажется, все мои старания вы обратили в ничто.

— Я сказал, что вы в душе и сами ему потом перезвоните.

— И как давно он звонил?

— Часа три назад. Но вслед за его звонком приехал брат, поэтому я не мог вам перезвонить сразу.

Три часа прошло! А я до сих пор не перезвонила. Как тщательно, однако, некоторые несерьезные барышни могут мыться… Я там у себя сидела на диване и думала, как быть, а ведь могла уже встретиться с Геннадием!

Последняя мысль меня немного испугала. Неужели, Иванова, ты успела втрескаться в столь неположительного героя? Поймав себя на мысли, что его разложившийся моральный облик не производит на меня должного отрицательного действия, я попыталась зайти с другой стороны. Он же на полголовы ниже меня, и глаза у него собраны в пучок на переносице… Прислушавшись к себе, я вдруг отчетливо поняла: ничто не действует! Геннадий Делун мне действительно нравился, и это было самым ужасным.

Мне вспомнился не один случай, в котором женщина-следователь, испытывая чувство любви к подследственному, освобождает последнего, и сама за это садится за решетку. В моем случае все было не настолько трагично, но почему-то по спине пробежали мурашки. Может, пока не поздно, сказать заказчику, что я отказываюсь вести дело? Черт с ними, с деньгами. Возьму у Григория, он же мне предлагал, и отдам Делунам за их загубленный мной ремонт. Сейчас самым лучшим выходом для себя я видела больше никогда не встречаться с подозреваемым по имени Геннадий Делун.

Но моя самонадеянность взяла верх. Неужели я не совладаю с собой? Неужели позволю, чтобы меня засосало в этой патологической страсти к вору и насильнику? А может быть, к тому же еще и убийце. Теперь я посчитала долгом профессиональной чести справиться с неожиданными чувствами. «Если не сможешь, — очень жестко сказала я себе, — то пойдешь работать вахтером в поликлинику».

— Он звонил из дома? — пытаясь продемонстрировать полное равнодушие, спросила я.

— Да. Сказал, что будет ждать вашего звонка.

«Будет ждать звонка… «— эхом отозвались слова соседа в моей голове, и мне почему-то представился Ниагарский водопад, который я имела счастье видеть не только на картинках, но и воочию, и молодая женщина, с огромной скоростью несущаяся в лодке прямо к обрыву. Этой женщиной была я.

Глава 4

Спустя пять минут я, чувствуя себя очень неспокойно, но твердя, что имею дело с насильником, вором и убийцей, набрала номер телефона, который мне дал Анатолий Константинович. Трубку сняла Инесса.

— Будьте добры, Геннадия, — вежливо попросила я, хотя с этой женщиной мне было тяжело разговаривать подобным образом. Мне ничего не ответили, только трубку громко ударили обо что-то.

— Я слушаю, — раздался в трубке голос Геннадия, и я услышала ненормальный ритм своего бьющегося сердца.

— Это Татьяна, — заставив себя войти в образ, непринужденным голосом произнесла я.

— Долго же ты мылась, старушка, — раздался смешок в трубке. — Давай, что ли, встретимся.

Мои настенные часы показывали двадцать два ноль-ноль.

— Прямо сейчас?

— А че тянуть? У меня отдельная комната, посидим, послушаем музыку.

Меня не покидало ощущение, что Геннадий стремится выглядеть примитивнее, чем есть на самом деле. Зачем он так делает? И интересно, зачем он меня приглашает? Я ему действительно понравилась, или за этим кроется что-то еще? Хотя какая разница? Мне важен сам факт.

Представив, насколько мой поздний визит «понравится» мачехе и отцу Геннадия, я задумалась. Нарываться на конфликт мне не хотелось, но, с другой стороны, ответить отказом на предложение Геннадия было в высшей мере глупо и неосмотрительно. Не оставляла также сомнений вся недвусмысленность сделанного мне предложения. Легко можно представить, на что надеялся мой сегодняшний знакомый, приглашая так поздно к себе домой ту девушку, которую я так старательно изображала. Что ж, придется лавировать, повернуть все таким образом, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Оценив мое молчание в трубке по-своему, Гена тут же предложил альтернативу.

— Если не хочешь ко мне, на этот случай у меня имеется запасной вариант. Запоминай адрес, куда нужно подъехать.

Услышав в трубке название уже знакомой мне улицы, номер дома и квартиры, я одновременно и обрадовалась, и пришла в ужас. Геннадий продиктовал адрес своей умершей бабушки. Только сегодня на мою просьбу дать мне ключи от квартиры своей матери Анатолий Константинович ответил, что все комплекты ключей находятся теперь в распоряжении его брата. Необходимо было произвести осмотр жилища покойной, и я надеялась, что там, возможно, найду какую-нибудь зацепку, с помощью которой удастся распутать данное мне дело. И вот теперь появлялась прекрасная возможность побывать на квартире старушки, но… это одновременно означало, что мне необходимо собрать все свои силы и смекалку, чтобы не очутиться в объятьях злого искусителя — подозреваемого всеми, и мною в том числе, в убийстве бабушки.

— Хорошо, — поспешила согласиться я, прикинув, что обо всем остальном успею подумать после. — Через полчаса буду на месте.

Положив трубку, я задумалась. «Ну и влипла ты, Иванова!» — это было первое, что пришло мне в голову. А вторым был вопрос:»Что же теперь делать?»

Стараясь отогнать мрачные мысли, я принялась одеваться, на сей раз отдав предпочтение более скромной одежде. Краску для лица также решила поэкономить, вспомнив пожелания Геннадия. Оставшись весьма довольной своим отражением в зеркале, я отправилась в путь.

К квартире бабки Геннадий жил ближе, чем я, поэтому к моему прибытию он был уже на месте. Представ передо мной на пороге квартиры все в том же темно-синем джемпере и такого же цвета джинсах, Геннадий, по-прежнему продолжая фиксировать на лице небрежную ухмылку, сделал приглашающий войти жест.

— Сейчас ты выглядишь значительно интересней, — одобрительно произнес он, закрывая за мной дверь, и этот звук почему-то напомнил мне лязг захлопывающейся мышеловки.

С одной стороны, я чувствовала себя круглой дурой — пошла у него на поводу и сделала все так, как он хотел. С другой стороны, мне была приятна его похвала, и с этим я ничего не могла поделать.

— Располагайся, — гостеприимно предложил Геннадий, провожая меня в комнату.

Я огляделась. Для пенсионерки Ксения Даниловна жила очень неплохо. Стенка-горка, новая мягкая мебель, телевизор «Панасоник», неплохие картины на стенах… Видимо, сыновья хорошо помогали матери материально. На столе стоял переносной магнитофон, откуда лились знакомые приятные звуки, исполняемые оркестром Поля Мориа. В моей голове никак не вязалось, что человек, цитирующий Пушкина и слушающий подобную музыку, мог совершить не одно противозаконное действие. Или же это чистый выпендреж?

Геннадий сел рядом со мной и небрежно коснулся пальцами завитка моих волос.

— Чем будем заниматься? — спросил он меня, демонстрируя наивную простодушность.

Первым делом в мои планы входило удалить его из квартиры под благовидным предлогом, чтобы я смогла все здесь осмотреть. На этот счет я уже разработала тактику.

— Ты знаешь, у меня есть одно навязчивое желание.

Перехватив красноречивый взгляд Геннадия, я поняла, что не очень удачно составила первую произнесенную фразу, поэтому поспешила добавить:

— Мне так хочется бананов… — глядя в потолок, томно сказала я, стараясь тщательно исполнять роль недалекой посредственности, чтобы мой визави ни в коем случае не догадался о наличии у меня развитого интеллекта. — Еще не помешало бы мороженого и бутылку «Каберне».

Я прикинула, что эти продукты Геннадий вряд ли догадался прихватить на рандеву. Близлежащий магазин «Великан» давно закрыт, поэтому ему придется, чтобы угодить даме, отправиться в мини-маркет, за два квартала отсюда. Так что за то время, пока Геннадий будет прочесывать окрестности в поисках заказанных продуктов, я вполне успею обернуться с обыском квартиры.

— А я взял с собой бутылку водки, — произнес Гена, надеясь, что я передумаю и довольствуюсь малым.

— К сожалению, я не употребляю пшеничного сока, — брякнула я с ходу и только потом подумала: не сказала ли я чего лишнего, что не вписывается в избранный мною образ? Кажется, я действительно просчиталась: судя по удивленному лицу Геннадия, мне полагалось хлестать водку канистрами.

— Ну, ладно, — не очень довольный, пожал он плечами. — Сделаю тебе приятное.

В подтексте, однако, слышалось: не могла, что ли, сама себе купить все перечисленное?

— И, пожалуйста, только «Каберне», ничего другого! Может, тебе денег дать?

Услышав последний вопрос, пригласивший меня в гости молодой человек явно оскорбился, хотя всячески постарался это скрыть.

— Купи себе на них губную помаду другого цвета, — съязвил он. — Эта тебе не идет.

Таким образом он решил уколоть меня за то, что я посмела заподозрить, будто у него нет денег или ему жалко их на меня потратить.

Как только за Геннадием закрылась дверь, я тут же начала осмотр содержимого ящиков, полок и шкафов стенки. Несмотря на современный антураж квартиры, на полках сосредоточилось много всякого хлама, который склонны хранить пожилые люди. Кое-что я ворошила, что-то просто бегло осматривала, но ничего интересного и нужного для дела не попадалось. Кто знает, может, Геннадий приехал сюда с целью, прямо противоположной моей, — скрыть подсказки, наводящие на него, как на убийцу, и уже успел это сделать, поскольку добрался сюда раньше меня.

Вторая комната, в которой, по всей видимости, жили квартиранты, была значительно беднее первой — здесь стояли потрескавшийся, некогда полированный шифоньер, старая облупившаяся кровать, висели выцветшие занавески. Наметанным взглядом я сразу определила, что ничего хозяйкиного в этой комнате не было. Помещение находилось в состоянии ожидания нового квартиранта и по этой причине интереса для меня не составляло.

На вешалке в коридоре я заметила куртку Геннадия. Вечер был прохладным, а ночь обещала быть просто холодной. Но, отправившись за продуктами, Геннадий рассчитывал быстро обернуться, поэтому не надел сейчас куртку.

Цепкими пальцами я пробежалась по карманам. Сигареты, зажигалка, деньги… Свернутый вчетверо тетрадный лист бумаги, попавшийся под руку, содержал текст, написанный шариковой ручкой. В записке, которую я, естественно, тут же пробежала глазами, значилось следующее:

«Ты не должен так со мной поступать после того, что между нами было! Прошу тебя, если я в чем-то перед тобой виновата, прости. Я больше не в состоянии жить без тебя! Нам теперь есть где встречаться, назначь только дату и время, и мы, как прежде, будем вместе!»

Внизу стояла подпись: «Твоя И.».

Вот это откровение! Что же это за «И.», которая так сохнет по Геннадию Делуну? Моему воображению представилась вчерашняя десятиклассница с круглой попкой и куриными мозгами. А что? Вполне подходящая кандидатура для подобного душещипательного послания. И все-таки что-то меня в таком варианте не устраивало, но я пока не могла понять, что именно. Еще раз прочитав текст, наткнулась на фразу «Нам теперь есть где встречаться… „и остановилась, пораженная догадкой. «Твоя И.“… Уж не Генкина ли мачеха автор записки? Ведь действительно, после того как Ксении Даниловны не стало, появилась жилплощадь, где мачехе и пасынку можно спокойно предаваться любовным радостям, если между ними существует тайная связь. Чего в жизни не бывает? Я лично по роду своей деятельности с подобными ситуациями не раз сталкивалась.

Положив записку на место, я вспомнила злобные взгляды Инессы, которыми она «одаривала» своего пасынка на кладбище и на поминках. Не зря же говорят, что от любви до ненависти — один шаг. Или же ненависть Инессы не что иное, как стратегия, выработанная ею с целью конспирации? Все вокруг смотрят и удивляются — мачеха так ненавидит своего пасынка! А на самом деле она, быть может, сгорает от страсти. Представляю тогда, что она чувствовала, ведь на похоронах Геннадий все время вертелся около меня.

«Нам теперь есть где встречаться…» Не это ли является основным мотивом совершенного преступления?

Обстановка кухни соответствовала мебели, находившейся в комнате Ксении Даниловны. Скользнув глазами по шкафам, отделанным под мрамор, я продолжила свои поиски здесь. И опять ничего интересного. Старая, отжившая свой век посуда вкупе с обычной кухонной утварью.

Мое внимание привлек отрывной календарь, одиноко висевший на пустой стене и так несовременно смотревшийся рядом с новой мебелью. Верхний листок относился к двадцать первому сентября текущего года — дню смерти Ксении Даниловны. Просмотрев последующие листки, мне не удалось, как я рассчитывала, обнаружить какие-нибудь записи, которые многие заносят в календари, не очень надеясь на свою память.

Зато открыв дверь в совмещенный санузел, на угловой полке я обнаружила целую кипу уже оторванных листков. Календарь назывался «Ваше здоровье», и содержащуюся на листках информацию Ксения Даниловна, видимо, использовала в качестве чтива, когда находилась в данном отделении своей квартиры. Перебирая листки, располагавшиеся в хаотичном порядке, я обнаружила, что покойная все же изредка делала записи в календаре. Напоминания самой себе заплатить за квартиру или отдать в химчистку пальто были мне малоинтересны. Однако листок за седьмое сентября содержал следующую запись: «Посетить Светлану Зуйко». Аналогичная строчка нетвердым почерком была нанесена и на листок за четырнадцатое сентября. Интересно: 7–14–21. От первого до последнего числа ровно неделя. А еще ровно через неделю — двадцать первого сентября Ксению Даниловну убили. Кто же такая Светлана Зуйко?

К появлению Геннадия я как ни в чем не бывало сидела на диване и слушала музыку, будто даже и с места не вставала. Надпись на календарном листке — не бог весть что, но все же это лучше, чем вообще ничего. Поэтому два календарных листочка, аккуратно сложенные, лежали у меня в сумочке.

Все было куплено по моему заказу. Накинувшись на бананы, словно век их не видала, хотя только днем сжевала их несколько штук, я старательно демонстрировала, как мне не хватает витаминов, содержащихся в этих южных фруктах. Мне показалось, Геннадий остался доволен моим аппетитом. Достав высокие фужеры из стенки, он откупорил вино и разлил его, не переставая держать насмешливую маску на лице.

— За приятное знакомство! — провозгласила я, тут же подумав: может, стоило сказать что-нибудь менее замысловатое? Реабилитироваться я решила, залпом осушив стакан, как будто относилась к категории сильно пьющих женщин.

— Теперь пора перейти к главному, — ошарашил меня Геннадий, пронзительно глядя в мои глаза и придвигаясь ко мне вплотную.

У меня не было большого выбора, передо мной стояла одна лишь цель: ни в коем случае не дать свершиться тому, на что явственно намекал дышащий над моим ухом Геннадий. Необходимо всячески тянуть время, чтобы выведать необходимую мне информацию — где он был во время убийства своей бабки? Однако как это сделать, прежде чем он «приступит к главному», причем не вызвав подозрений, я представляла довольно смутно. Одно знала, мне необходимо держаться подобно средневековой крепости, подвергшейся осаде неприятеля. При необходимости придется, наверное, воспользоваться приемами карате, но сделать это только после того, как выведаю то, ради чего и согласилась на эту авантюру. Но самым тяжелым для меня сейчас было не поддаться собственному желанию, которое я старательно стремилась в себе подавить. Я хотела и одновременно не хотела, чтобы Геннадий привлек меня к себе…

Как из всего этого выйти с честью? Задача казалась невыполнимой, и все же надо что-то быстренько придумать. И тут…

— Ну валяй, задавай свои вопросы, а я попытаюсь на них ответить, — внезапно сказал Геннадий, и я растерянно захлопала ресницами.

— О чем ты? — действительно не поняла я. — Мы вроде не договаривались играть в викторину.

Геннадий откинулся на спинку дивана и, запрокинув голову, громко рассмеялся.

— А все-таки стоило вначале затащить тебя в постель. Тем более что ты сама этого хочешь.

Указательным пальцем он слегка приподнял мой подбородок и еще раз заглянул мне в глаза.

— Твое желание просто выплескивается наружу, как ты ни стараешься его замаскировать.

В полном непонимании происходящего я приоткрыла рот и ждала дальнейших объяснений. Посмотрев на мои пухлые губы, Геннадий сделал рывок и быстро встал.

— Тебе ведь не терпится спросить, не я ли натравил собаку на свою бабку? — Он встал напротив меня, прислонившись к дверце стенного шкафа и засунув руки в карманы.

— Но… — только промямлила я.

— Как я узнал? Все получилось случайно. У бабки был квартирант, Виталий Скопцов. Ты должна его помнить. Так вот, фотография, на которой ты запечатлелась вместе с ним, висела у него над кроватью, и я ее видел.

Виталий Скопцов… Я помнила такого. Это было года три назад. Работала я тогда на его отца, который попал в переплет благодаря своему бухгалтеру. Тот скрылся, прихватив деньги фирмы, а обвинили Скопцова-старшего. Моей задачей было отыскать пропавшего вора и похищенные им деньги. Что я и сделала. Часть баксов предприимчивый бухгалтер уже успел потратить, но большую часть мне все же удалось вернуть законному владельцу. Тогда же, увидев меня в кабинете своего отца, Виталий, который был на четыре года младше меня, предложил мне с ним встречаться. Именно так — «встречаться». На столь консервативное предложение я ответила лишь смехом. Охи-вздохи на лавочках, прогулки при луне и прочая романтическая чушь, как я давно считаю, не для меня. Да, уже три года назад я имела твердое убеждение: мужчин я должна выбирать сама, и никогда наоборот.

Отчаявшийся Виталий Скопцов в качестве отступного предложил мне сфотографироваться с ним на фоне пышных каштанов, росших в парке, неподалеку от фирмы его отца. Чтобы побыстрее отделаться от парня, я согласилась. Потом он передал мне через отца получившийся снимок, но в моих архивах он не сохранился.

— Мы часто болтали со Скопцовым, и как-то раз он рассказал мне случай, произошедший с его отцом, который ты расследовала, — продолжал тем временем Геннадий. — Рассказал также, как познакомился с тобой. Неизгладимое впечатление ты произвела не только на бедного Виталю, но, должен признаться, и на меня также. Увидев тебя на кладбище, несмотря на твою размалеванность, я сразу тебя узнал. Остальное, многоуважаемая Таня Иванова, дело техники. Если бы я не держал в памяти твой умный взгляд, увиденный на фотографии, может быть, я и поверил бы, что ты круглая дура, коей хотела показаться.

Совершенно ошарашенно я смотрела на своего нового знакомого, не зная, что сказать. Каких только совпадений в жизни не бывает! Вот так стараешься, стараешься, а в итоге — все насмарку. Я выделывалась перед ним, как идиотка, а он тем временем тихонько надо мной посмеивался. И что теперь? Он предлагает задавать ему вопросы… С целью меня запутать? Или чтобы тем самым доказать, что в смерти бабки не принимал никакого участия?

— Не понимаю, — пробормотала я. — Скопцов же не иногородний, имеет вполне благополучного папу-бизнесмена. Зачем ему понадобилось снимать комнату?

— Он разругался с отцом и решил какое-то время пожить отдельно. Целый год он кантовался у моей бабки, а потом заключил с отцом перемирие и отчалил.

Обдумывая услышанное, я сидела, глядя в одну точку.

— Что же ты молчишь? Строишь тактику? — Геннадий глядел на меня насмешливыми глазами-щелочками, подспудно как бы спрашивая:»Сколько ты еще выдержишь, находясь от меня на таком расстоянии?» Страсти накалились настолько, что я действительно сдерживала себя из последних сил.

— Тебя ведь нанял мой «любящий» дядюшка? Он живет этажом ниже, не так ли? Ладно. Так вот, мне придется тебя разочаровать: на то время, когда было совершено убийство, у меня имеется железное алиби.

— И какое же? — с интересом спросила я, перекинув ногу на ногу и заговорив своим нормальным голосом. Одним словом — с удовольствием выходя из принятого для знакомства с Геннадием дурацкого образа раскрепощенной идиотки.

Явно довольный, что я наконец вывела сама себя на чистую воду, Геннадий невозмутимо сообщил:

— С двадцатого на двадцать первое сентября я ночевал у подружки. Около девяти утра я вышел из ее квартиры и вызвал лифт, чтобы спуститься с девятого этажа. Пока кабина ехала, ко мне присоединилась сначала молодая сексапильная женщина, живущая в квартире напротив, — выразительно посмотрев на меня и сделав особое ударение на слове «сексапильная», произнес Геннадий, — а затем старичок-боровичок с того же этажа.

Если Геннадий думал пробудить во мне ревность, то отчасти ему это удалось. Внутри меня от его слов что-то неприятно шевельнулось и задергалось. Что же касается его алиби…

— Это все, или есть продолжение? — холодно произнесла я, в который раз пытаясь подавить свои чувства.

— Нет. Это только первая серия. Во второй рассказывается о том, как мы на целый час втроем застряли в лифте.

— Где находится дом твоей подружки?

Геннадий с готовностью назвал адрес на другом конце города, на расстоянии сорока минут езды отсюда. Причем на хорошей машине и при отсутствии пробок. Я не знала, радоваться мне или огорчаться. Если все действительно происходило так, как говорит Геннадий, и свидетели смогут это подтвердить, то никакой речи о том, что именно он спустил с поводка собаку и сказал ей «фас», быть не может.

Мне хотелось петь, но я себя одергивала. Что, если это обычная уловка? Мол, расслабься, девонька, и иди ко мне! Я вовсе не убийца. Где-то в глубине души мне хотелось в это верить так же, как хотелось верить, что Геннадий не совершал насилия над пятнадцатилетней девочкой, и все это лишь наговоры невзлюбившего своего племянника Анатолия Константиновича.

Бежать! Сейчас же бежать от искушения, ибо спустя минуту будет слишком поздно!

Набрав в легкие побольше воздуха, я незаметно выдохнула, потом встала.

— Что ж, я обязательно все проверю, — отчеканила я, беря в руки сумку. Лежавшее в тарелке мороженое растаяло, а недоеденный банан сиротливо лежал на краешке стола. — От тебя в данный момент мне нужно лишь твое фотографическое изображение. Найдется такое?

— Если только в бабкиных альбомах сохранилось, — пренебрежительно сказал Геннадий, открыл нужный шкаф и уверенным жестом извлек оттуда альбом. Полистав его, он протянул мне снимок, который обычно делают на паспорт.

Я взглянула на изображение. Вторую фотографию положено было вклеивать в паспорт по достижении двадцати пяти лет. Как раз нынешний возраст Геннадия, так что сделан снимок недавно. Надо же, даже на нем он не смог сохранить серьезность. Но вышел на удивление хорошо. Даже лучше, чем в жизни.

— Фамилия твоей подружки, — в приказном тоне затребовала я.

— Шаймуразова Зофа Мобиновна.

Он что, издевается?

— Татарка? — вырвалось у меня.

— А татарка что, не женщина? — ответил Делун вопросом на вопрос, внимательно следя за моей реакцией.

Я предпочла промолчать. Так, так. Значит, записку, лежавшую сейчас снова в кармане куртки Геннадия, писала не эта его подружка. Версия, что автором послания является мачеха Делуна, приобретала большую достоверность.

— И последний вопрос. Ты не знаешь, кто такая Светлана Зуйко?

— Бывшая квартирантка бабки, — не задумываясь, ответил Геннадий.

Что ж, пожалуй, это все.

— Всего хорошего, — бросила я, отправляя фотографию в сумочку.

Находясь у двери, услышала его хриплый голос:

— Подумай, может, останешься.

Ответом ему была хлопнувшая дверь. Я перевела дыхание. Все. Путь к отступлению отрезан. Ты, Танечка, добилась того, чего хотела, поборола в честном бою свое искушение. Но почему-то легче от этого мне не стало, наоборот, бешено стучало в висках, и сердце было готово выпрыгнуть из груди. Быстро спустившись по лестнице, я вышла на свежий ночной воздух и зашагала по направлению к стоянке, на которой оставила свою машину.

Не давала покоя, свербила мое сознание одна лишь мысль: если он действительно меня хотел и видел, что меня тоже к нему тянуло, почему не попытался вначале сыграть на инстинктах, а уж потом открыть мне всю правду? Почему он этого не сделал? Почему?

Я так и не поняла себя. То ли досада во мне говорила, то ли простое любопытство.

* * *

На следующий день, невыспавшаяся и злая, я поехала по указанному вчера Геннадием адресу, чтобы убедиться в состоятельности его алиби.

Зофы Мобиновны не оказалось дома, поэтому свой опрос я начала с ее соседей, которые, как утверждал Геннадий, имели несчастье провести с ним целый час в лифте.

Молодая бизнес-вумен действительно оказалась ничего. Она сильно торопилась, поэтому заметно нервничала, пока я пытала ее вопросами, показав сначала фотографию Делуна.

Да, этого молодого человека она действительно встретила утром двадцать первого возле лифта. Во сколько точно? Из дома она всегда выходит без четверти девять, тот день не был исключением. Потом лифт застрял между этажами, и пришлось торчать в этой воняющей мочой кабине целый час, из-за чего она не попала на важную для нее встречу. Молодой человек оказался очень милым и развлекал ее анекдотами. Старик-сосед? Ну, этот-то брюзжал все время и надоел ей так, что хотелось его убить.

В этот момент за спиной женщины показался мужчина. Видимо, ее муж, разворот плеч которого полностью перекрывал дверной проем.

— В чем дело, дорогая? — басом-профундо спросил он, угрожающе глядя в мою сторону.

В целях безопасности я сочла нужным свернуть разговор, спросив лишь, где живет старик-сосед.

Позвонив в указанную дверь, долго ждала, пока с той стороны отодвинут все задвижки и откроют все замки. Наконец дверь приоткрылась и поверх дверной цепочки возникла пара маленьких старческих глазок.

После того как я объяснила деду, зачем его побеспокоила, и снова показала фотографию Делуна, услышала в ответ скрипящим голосом выданную дружелюбную тираду:

— Провалиться бы твоему дружку в преисподнюю! Охальник и похабник! Целый час я слушал его непотребщину!

На мой вопрос, во сколько это было, старик грубо ответил:

— А я почем знаю? Утренние местные новости закончились, я из дому и вышел. Лучше бы не выходил, ети вашу мать!

Я помнила, что утренние новости заканчиваются без двадцати девять. Таким образом, время, названное бизнес-вумен и агрессивным дедком, совпадало.

Далее мне довелось прослушать длинную тираду по поводу технической аварийной службы, которая должна была, по мнению старика, в считанные минуты приехать и вызволить их, ни в чем не повинных людей, из душной и тесной кабины лифта. Поняв, что деда понесло, как локомотив без тормозов, я попрощалась, и, предусмотрительно решив не пользоваться местным коварным лифтом, пошла вниз пешком. Долго до меня еще доносились проклятия и ругательства озлобленного деда, который никак не мог успокоиться.

Нашла я и аварийную бригаду, вызванную в тот день к застрявшему лифту. Два угрюмых, небритых мужика все в точности подтвердили и опознали по фотографии Геннадия. Теперь сам он вне подозрений. Но, может быть, у него был сообщник, который, собственно, и натравил собаку на несчастную старушку? Этим сообщником, вернее сообщницей, запросто могла быть его мачеха. Если, как я предполагала, записку действительно писала она, то этот факт еще более очевиден. А Геннадий Делун, предусмотрительный молодой человек, опасавшийся, что подозрения падут на него, специально создал себе алиби на это время. Имея прямой мотив для убийства своей бабки, таким образом он фактически оставался в стороне.

А что, если лифт остановился не в связи с технической неисправностью, а с чьей-то дружественной помощью? Может, у Делуна был еще один сообщник? Со стороны Геннадия, будь он преступником, это выглядело бы более чем разумно.

С кем же из хозяев могла быть собака в то злополучное утро? Если не с Геннадием, значит, либо с Инессой, либо с Романом.

И тут я удивилась самой себе. А почему, собственно, под мое подозрение не попадает сам Евгений Константинович? Вдруг история с его болезнью лишь уловка, фарс, разыгранный перед собственным братом для того, чтобы снять с себя подозрения? Или не так: болезнь имеется, но не смертельная. Да, собственно, при любом заболевании для лечения нужны деньги. С медиками одним статусом полковника милиции не расплатишься.

Итак, с кого начать проверку? Полковника, пожалуй, оставлю «на сладкое» — это самый трудный вариант. Самым легким мне представлялся Роман. С него и начну. Чем быстрее сузится круг подозреваемых, тем легче будет работать.

* * *

В одну из типовых городских школ города я вошла уже через двадцать минут и по времени попала к звонку на перемену. Оголтелая толпа школьников понеслась по коридорам, создавая вокруг себя неимоверный шум и гвалт.

Первым делом я посетила учительскую. Представилась старшей сестрой одного из учеников десятого «А» класса и сказала, что родители попросили разобраться, почему их сын гуляет во время уроков.

— Фамилия вашего брата? — строго спросила седая учительница. Я назвала фамилию, которую увидела в стенгазете, висевшей на стене. Редактором этого средства школьной информации являлся некто Андрей Тимофеев из десятого «А» класса. Произносить фамилию Делун я не решилась, подумав, что состав семьи полковника в школе, может быть, хорошо известен. Оставалось надеяться, что глава семьи Тимофеевых не столь значимое в городе лицо и учительница, решившая мне помочь, не знает всех членов этой семьи.

— Какое число вас интересует? — спросила она, подойдя к огромному листу с расписанием, висевшему на стене.

— Двадцать первое. Андрей утверждает, что у них не было первого и второго уроков.

Говоря наобум, я, оказывается, угадала.

— Он вам не соврал, — доложила седовласая женщина. — Заболел учитель литературы, и у десятого «А» не было сдвоенного урока.

Ну и что получается? Я начала прикидывать, рассчитывая время. Уроки начинаются с восьми утра. Полутора часов вполне достаточно для того, чтобы зайти домой, взять собаку, добежать до дома бабки, живущей от дома полковника не столь далеко, натравить пса, отправив последнюю на тот свет, и проделать обратный путь. И быть в школе на следующей «паре».

— Какой урок сейчас будет у десятого «А»? — спросила я.

— Алгебра, — отчеканила учительница, — тридцать второй кабинет.

Я поняла, что вести этот урок будет она сама. Пока переменка не закончилась, я заглянула в указанный кабинет и сразу обнаружила Романа Делуна. Он стоял у доски и писал какие-то иероглифы, одновременно споря о чем-то с одноклассником. Как ни странно, иероглифы никакого отношения к алгебре не имели. Встретившись со мной взглядом, Роман замолчал и замер. Я поманила его пальцем, и мальчишка вышел в коридор, неся на челе печать удивления.

— Вы, кажется, племянница Любови Сергеевны… — начал он, сопоставляя виденный им образ размалеванной девицы с моим нынешним культурно-эстетическим обликом.

— Совершенно верно, — не стала я его разубеждать. — А по совместительству еще и детектив. Отойдем в сторонку, мне нужно с тобой поговорить.

Брови Романа взлетели вверх, и пока он переваривал информацию, я отвела его за угол, чтобы появившаяся математичка не смогла нас увидеть, и задала парню вопрос в лоб:

— Где ты был двадцать первого сентября в девять утра?

— Я что-то не понял… — начал он. — Дядя Толя поручил тебе спросить это у меня? Почему у меня?

Возникшее в голове Романа предположение, что родной дядя подозревает его черт знает в чем, повергло парня в легкое оцепенение.

— Отвечай, пожалуйста, — настойчиво потребовала я. — Догадки будешь строить потом.

Вся семейка Делунов вызывала у меня странное чувство. Вроде не хотела мальчишке грубить, а получилось. Или сегодня я просто не в настроении? Да еще вчерашняя встреча с Геннадием растравила мне душу…

— У нас отменили два первых урока, и я пошел домой, — послушно ответил Роман.

— И все полтора часа сидел дома? — саркастически спросила я.

— Нет. Забросил сумку, а потом направился в Интернет-кафе, где и просидел все время.

— Ты пошел туда один? — продолжала допрос я.

— Да, один. Но свидетели найдутся, не сомневайся. Один из них — Виталий Скопцов, бывший квартирант моей бабушки. Он там работает, спроси у него.

Опять этот Скопцов! Опять его угораздило встретиться на моем пути!

Освоившись с ситуацией, Роман принял вид незаслуженно обиженного и теперь смотрел в окно, демонстративно не удостаивая меня взглядом.

— Хорошо. Ты пришел домой… Собака была там?

— Какое это имеет значение? — еще больше ощетинился парень.

— Ты сам прекрасно понимаешь, что большое, — наступала я, так как знать это было для меня очень важно.

Роман медлил. Что-то не давало ему покоя. Вероятно, он чувствовал: если скажет правду, то тем самым подтвердит виновность кого-то из членов семьи. Наконец он решился.

— Нет, Рофа не было, когда я пришел домой. Но он уже был, когда я вернулся за сумкой, чтобы пойти в школу.

— Утром все члены семьи присутствовали дома? — продолжала я расспрашивать парня.

— Генки не было. Он вообще не ночевал дома. А мать с отцом, как обычно, ушли на работу еще раньше меня.

— Так кто же из них брал собаку?

Роман вышел из себя.

— Откуда я знаю! Вам надо, вы и вынюхивайте! — почти крикнул он.

А я вдруг поняла, что злости в нем на самом деле ничуть не меньше, чем в его мамаше. От беззаботного пай-мальчика, каким парнишка мне показался во время похорон, не осталось и следа. Если он сам не участвовал в убийстве, то определенно кого-то подозревает.

— Мне пора на урок, — бросил Роман, удаляясь.

Звонок действительно уже прозвенел, и мы находились в коридоре одни.

— Адрес Интернет-кафе! — крикнула я ему вслед.

Он ответил, уже стоя возле класса, после чего исчез за дверью.

Так, но придется все же пообщаться со Скопцовым, хоть мне и не хотелось. Надо ведь проверить алиби Романа Делуна.

* * *

Застекленное Интернет-кафе пестрело красочными рекламными вывесками, утверждавшими, что только здесь и нигде больше вы сможете получить доступ в Интернет по самым низким расценкам.

Скопцова я увидела сразу. Он что-то терпеливо объяснял сидящему за компьютером тинейджеру. Характерными и неизменными чертами Виталия были худоба, высокий рост, гладко зачесанные назад волосы и большая родинка на мочке правого уха. С тех пор как я последний раз его видела, он стал больше сутулиться. Стоя рядом с посетителем, Виталий согнулся чуть ли не в три погибели.

Я остановилась неподалеку, и когда Скопцов выпрямился, наши взгляды встретились. По его лицу стало заметно, что Виталий растерялся. Попытался было изобразить беспечность, но плохо с этим справился. Вместо этого на его лице появилась жалкая гримаса. Неужели он был мной увлечен так серьезно, а я этого не заметила?

— Не могу поверить, — как-то потерянно проговорил он, совершенно не реагируя на очередную просьбу тинейджера. — Это ты?

В мою задачу сейчас входило не позволить ему удариться в сентиментальные воспоминания и сразу же отмести все заигрывания, если таковые появятся. Я была настроена решительно, поэтому сразу приступила к главному, заговорив коротко и слегка отстраненно:

— Привет. У меня мало времени, я к тебе по делу.

Скопцов буквально пожирал меня глазами, чего я старалась не замечать.

— Да, конечно, — покивал он головой и пригласил за стойку, где продавались напитки.

— Это правда, что Роман Делун двадцать первого сентября утром, то есть два дня назад, сидел здесь, в кафе?

— Дай-ка вспомнить, — произнес он. Кажется, я озадачила растерявшегося Виталия. — Ну как же, отлично помню. Кафе вообще-то открывается в девять, но он пришел минут двадцать девятого. Я тут часто с восьми часов бываю, поэтому на правах старого знакомого его и впустил.

— Сколько он просидел за компьютером?

— Ушел где-то в половине десятого.

— И на протяжении этого времени никуда не отлучались ни ты, ни он?

— Да нет.

— Вы были вдвоем?

— Нет. В половине девятого подошел мой напарник. Он тоже Ромку хорошо знает, только сегодня его нет, заболел. А что случилось?

— Ксению Даниловну убили.

— Как? — пришел Скопцов в крайнее изумление. — Кому такое могло понадобиться?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. А ты же вроде ветеринарный институт закончил, — резко перевела я тему. — Если я и надеялась тебя где-нибудь встретить, так только в ветлечебнице.

— А ты надеялась? — сразу среагировал Виталий, свернув разговор на свое, как видно, наболевшее.

«Похоже, мне самое время удалиться», — подумала я, отхлебывая кока-колу, но не встала. Моя теория «подозревать всех» подмяла под себя и Скопцова. Хотел он того или нет, но оказался замешанным в эту историю, потому что был квартирантом Ксении Даниловны Делун и являлся свидетелем алиби Делуна Романа. Так что стоило прощупать и его тоже.

— Ну, хотелось, конечно, встретиться, поболтать на правах старых знакомых, — дипломатично ответила я, соврав, чтобы не обидеть Виталия. И почему в этом деле число подозреваемых выходит за разумные пределы?

Скопцов был несмел от природы. Перед женщинами вообще терялся и робел, хотя виду всячески старался не подавать. Как только он тогда решился предложить мне с ним «встречаться», до сих пор не пойму.

— Компьютерами я давно занимаюсь. А рогатно-копытный институт был мне нужен лишь для корочки. Сама понимаешь, без высшего образования сейчас никуда.

Виталий немного помялся, потом, покосившись в зал, произнес:

— Ты извини, я не могу уделить тебе много времени, мне нужно работать. Давай встретимся вечером. Я знаю хороший бар, где можно посидеть. Как ты на это смотришь?

Его просительный взгляд вызвал во мне жалость. Я соображала, нужна мне или нет еще одна встреча с ним. Допив до конца газированный напиток, утвердительно кивнула.

— Только не сегодня. Когда смогу — не знаю. Дай мне свой телефон, я позвоню.

Глаза Виталия потухли. Он расценил мои слова как вежливый отказ, но тем не менее достал из нагрудного кармана листок, ручку и начеркал два телефонных номера: рабочий и домашний.

— Ты уже кого-то подозреваешь в убийстве Ксении Даниловны? — спросил Скопцов, проводив меня до двери.

— Профессия у меня такая — подозревать. Поэтому подозреваю я практически всех, — открыто ответила я, улыбнувшись. — Вот и на тебя пало подозрение в том, что ты очень редко… стираешь свои сорочки.

Перехватив мой взгляд, брошенный на грязный ворот его рубашки, Скопцов смутился.

— Смотри, — предупредила его я, — как бы тебя за неопрятность с работы не выгнали.

Эту нетактичность я допустила только для того, чтобы сгладить остроту его последнего вопроса. Помахав Скопцову ручкой, я скрылась за дверью.

У двоих Делунов уже есть проверенное алиби, теперь на очереди Инесса. С ней разговор состоится вечером, а пока… прежде всего следовало положить в свой отощавший желудок что-нибудь съестное.

* * *

Невесть откуда взявшийся холодный ветер змеей заполз мне под свитер и пробрал насквозь. Сидеть в салоне я устала, поэтому продолжала ожидание стоя, облокотившись локтем на крышу своей «девятки». Наблюдать за тем, как бомжи, готовые от жадности набить друг другу морду, копались в мусорных баках, было неприятно, но больше ничего на глаза не попадалось.

Наконец я ее увидела. Инесса Делун несуразной походкой вышагивала на высоких каблуках, раскачиваясь из стороны в сторону, словно лодка в шторм. Меня всегда удивляло стремление некоторых женщин, совершенно не умеющих плавно и грациозно двигаться, напяливать на ноги туфли с высокими каблуками. От этого они смотрелись еще более неуклюжими.

Увидев перед собой знакомое лицо, Инесса смерила меня долгим взглядом и уже готова была пройти мимо, но я преградила ей дорогу.

— Уделите мне немного времени, — довольно вежливо обратилась я к ней, разглядывая ее растрепавшуюся на ветру прическу.

Инесса остановилась, и ее лицо тут же приняло выражение неприступного высокомерия.

— Я вас слушаю, — холодно произнесла она. — Только побыстрее, если можно.

На лавочке перед подъездом, несмотря на пронизывающий ветер, отдыхали местные бабушки-старушки, поэтому нам пришлось отойти в сторону.

— Где вы были в девять часов утра двадцать первого сентября? — не стала я подготавливать почву, а задала вопрос сразу, так же, как поступила и с ее сыном.

Мне показалось, что мои слова оказались равносильными красной тряпке, которой тореадор размахивает перед носом разъяренного быка. Инесса завелась с пол-оборота.

— Кто вы такая, чтобы задавать мне подобные вопросы? — Она злобно сузила глазки и зачем-то оголила свои некрасивые желтые зубы.

— Я — детектив, расследую дело об убийстве вашей свекрови.

— Убийство? — скривила она лицо. — Первый раз слышу. Это Толе пришла в голову такая замечательная мысль? Вы ведь с ним на похоронах тусовались.

Последнее слово покоробило мой слух. В устах этой женщины оно прозвучало как матерное ругательство. Разве можно «тусоваться» на похоронах?

— Так что вы мне скажете? — настаивала я.

— Отвяжитесь от меня! — потребовала Инесса таким резким тоном, что головы всех сидящих на скамейке разом обратились в нашу сторону. — Будете еще приставать, скажу мужу, и он по-другому с вами разберется!

С этими словами мадам Делун, гордо вскинув голову, проследовала в подъезд.

Проводив ее взглядом, я думала. Что явилось причиной столь негативной реакции на мои слова? Поговорить со мной нормально ей не давал скверный характер или сознание того, что у нее рыльце в пушку? Кстати, есть и другой вариант: Инесса знает, кто из их семьи совершил убийство, но говорить об этом не желает.

Жаль, что простым и быстрым путем общий язык с этой женщиной установить не удалось, придется последить за ней, чтобы узнать, чем она живет. А пока… Рабочий день на сегодня я считала законченным, можно было отправляться домой.

* * *

При появлении хозяина пес заворчал, и было совершенно непонятно, радуется он или недоволен. Евгений Константинович Делун медленно расшнуровывал ботинки, присев на маленькую складную табуретку в прихожей.

Сегодня у него выдался трудный день. Нескончаемый поток звонков от начальствующих персон, которым срочно зачем-то понадобилась статистика дорожно-транспортных происшествий и прочие цифры и данные за этот год, замучил его вконец. Но, несмотря на это, домой идти не хотелось. Он бы с удовольствием и ночевал в управлении, если бы это было возможно.

Полковнику не давали покоя мысли о Ромке. Каким он вырастет? Что будет с ним, если не удастся победить болезнь? Хорошо, что получилось помириться с Анатолием. Он уже думал, что брат никогда не забудет ту историю с украденным у него барахлом и отказ его, Евгения, посадить за кражу собственного сына в тюрьму. Но разве он был не прав? Анатолию никогда его не понять, ведь у него нет собственных детей. Вот если бы были… Тогда Евгений посмотрел бы, что стало бы с ультимативностью брата, если бы его ребенок не оказался таким примерным, каким его воспитывали. Все-таки в качестве замены ему, Евгению, Анатолий подходил плохо. Но лучше так, чем вообще никак.

Евгений разогнул больную спину, и тут возникла она. Как ему не хотелось ее видеть! Когда Инесса вот так встречала его в прихожей, это вовсе не свидетельствовало о том, что любящая жена за день успела соскучиться по мужу. Нависшая сейчас над полковником костлявая фигура Инессы предвещала лишь одно: жена опять начнет загружать его своими немыслимыми проблемами, в неисчислимом множестве роящимися у нее в голове.

— Что на ужин? — спросил он в надежде перекрыть поток того неприятного, что готово было уже сорваться с ее уст.

— Пельмени, — скрестив руки на груди, недовольно ответила она. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

Неужели покой ему будет только на том свете?

Тяжелой походкой Евгений проследовал в спальню, чтобы снять начавший на нем болтаться мундир. За последнее время, проведенное в тревогах и волнениях, он сильно похудел. Синие круги под глазами, сильно осунувшееся лицо… Да, теперь он совсем не тот, что прежде.

Инесса следовала за мужем по пятам, дыша в затылок.

— Твой братец совсем спятил, — доложила она ему, когда Евгений начал натягивать толстовку, которую носил дома.

Он молчал. По большому счету ему было все равно, что она скажет.

— Ты просто не представляешь… — готовила Инесса мужа к сенсации, — он подозревает нашу семью в убийстве твоей матери!

Ее слова прозвучали как ругательство. Откуда она выкопала такие сведения? Но задавать вопросов Евгений не стал. Сама все расскажет, ведь это ее гвоздь программы на сегодняшний вечер. Полковник переоделся и прошел на кухню.

— Сегодня ко мне подошла та фифа, что была рядом с Толькой на кладбище. Помнишь, он представил ее как племянницу жены? Так вот: она пытала меня, где я находилась утром двадцать первого сентября.

Внутри у полковника все заныло и ухнуло куда-то вниз. Он рукой вытер выступивший на лбу холодный пот и, снедаемый гнетущим чувством, опустился на стул.

— Что ты ей сказала? — не глядя на жену, хриплым голосом произнес Евгений.

— Ничего. Послала подальше. Я тебя предупреждала, что Толик когда-нибудь подложит тебе такую свинью.

Дальше, как водится, ее понесло. Полковник рассеянно ковырял вилкой в тарелке с пельменями, которые поставила перед ним жена. Он ее совсем не слушал и думал о своем.

Услышав, о чем идет разговор между родителями, на кухне появился Ромка. Евгений Константинович взглянул сначала на жену, потом на сына, затем в памяти его всплыло ухмыляющееся лицо Геннадия, и он с тревогой подумал: «Кто из них троих?»

В длинной зеленой футболке Ромка казался худым и нескладным. Несмотря на это, Евгений знал, что по нему сохнут многие девчонки из его класса. В свои пятнадцать сын был очень начитанным, сообразительным и шел на золотую медаль. Усевшись напротив отца, он виноватым голосом произнес:

— Пап, она приходила сегодня ко мне в школу.

Евгений не стал уточнять, кто «она». И так все понял.

— Что хотела? — отрывисто спросил он так, как обычно общался с подчиненными.

— Хотела знать, где я был утром двадцать первого числа.

— И где ты был? — поднял отец на сына тяжелый взгляд.

Ромке пришлось пересказать отцу все, о чем сегодня он сообщил приходившей в школу длинноногой блондинке. Не сказал лишь, что блондинка теперь знает то, что знают они, — Рофа в момент смерти бабушки не было дома. Ему не хотелось, чтобы отец думал, будто он, Ромка, доносчик. Если он и подозревает Генку в совершении убийства бабушки Ксении, то все должно остаться внутрисемейным делом и не выходить за пределы их дома. Это Ромка отчетливо осознавал. Все-таки Генка ему брат, пусть и непутевый. И зачем только он проболтался про Рофа блондинке? Кто его за язык тянул? Если отец вдруг узнает, он ему не простит.

Ромка пытался разобраться, зачем он рассказал незнакомой женщине то, чего не следовало рассказывать. В глубине души парень чувствовал: несмотря на то что Генка его брат, ему давно хотелось, чтобы тот наконец ответил за все свои ужасные поступки и оставил хотя бы на время их семью в покое. Мать постоянно на Генку злится, из-за этого на всех срывается, а тому все нипочем. Отец тоже с ним измучился. Если Генка исчезнет из дома, то некому будет приводить в квартиру сомнительного толка дружков, обзывать его балбесом и надевать его вещи.

Ромка понимал: отец никогда сам, добровольно не сдаст своего старшего сына, поэтому, боясь самому себе в этом признаться, Ромка решил ему помочь. Теперь, если Генка действительно виноват в смерти бабушки, он должен ответить за содеянное.

Ромка давно знал заветную мечту брата уйти из семьи, где ему все опостылело. Несмотря на то что Генка нигде не работал, деньги у него водились, и если он поселился бы в бабушкиной квартире, то зажил бы, как король. Только в создавшейся ситуации имелось одно «но». Ромке было жалко бабушку Ксению, убранную кем-то с дороги таким зверским способом. Этим «кем-то», Ромка не сомневался, был его брат.

Инесса пребывала в своем обычном состоянии — на взводе.

— Не нужно было держать перед ней отчет! — выговаривала она сыну. — Пусть катится со своими расспросами и подозрениями!

Аппетит у полковника пропал. Он сидел и ждал. Вот сейчас жена опять заговорит про Генку и обвинит его во всех смертных грехах. В том числе и в убийстве его матери. Но Инесса почему-то не затрагивала эту тему.

— Где Генка? — спросил полковник, так как действительно хотел знать, где находится его сын.

Вопрос прозвучал довольно глупо, потому что никто обычно не знал, где тот проводит свое время. Генка не имел привычки докладываться, вопреки стремлению отца контролировать передвижения сына. Но как ни странно, на этот раз Инесса знала, где ее пасынок.

— Собрал свои вещи и ушел жить в освободившуюся бабкину квартиру, — сообщила она со всем присущим ей ехидством.

Евгений нахмурился.

— Я ему не позволял.

— Ну, послушай, — начала канючить Инесса, — всем будет лучше. Сколько этому уголовнику можно сидеть на твоей шее? Пусть живет своей жизнью, отстань от него!

Полковник покосился на жену. Трудно было ее понять. То она в бешенстве требовала засадить Генку за решетку, а теперь неожиданно предлагает оставить его в покое…

— Генке нечего делать в той квартире, — заявил Евгений Константинович. — Я ее продаю.

В кухне воцарилась тишина. Было лишь слышно, как Роф царапает когтями пол.

— Как? — охнула Инесса. — Ты же обещал…

— Да, я обещал, что, когда квартира матери освободится, Генка сможет в ней пожить, — ледяным тоном произнес полковник, требуя, чтобы ему не возражали. — Но обстоятельства изменились.

— Что случилось? — недоумевала Инесса, не понимая, почему муж так кардинально изменил свое предыдущее решение.

Полковник испытующе посмотрел на жену и сына и опять подумал: «Кто из них?»

Он вспомнил тот день, когда получил окончательное заключение от врача. Тогда он вернулся домой совершенно убитым. Бланки с результами анализов и диагнозом лежали во внутреннем кармане его пиджака. На следующий день Евгений Константинович намеревался оставить их на работе, подальше от глаз своих близких. Но он точно знал, что кто-то из домашних вынимал из пиджака и читал эти бумажки, сыгравшие в его жизни роковую роль. Этот «кто-то» теперь делал вид, что ничего не знает, и полковник, как ни старался, не мог его вычислить. Внешне отношение к нему всех троих — жены и сыновей — никак не изменилось. Инесса все так же не переставала скандалить, Генка сохранил пренебрежительные нотки во время их редких разговоров, а Ромка оставался ровным и спокойным.

И пока обнаружить, кому из домашних известно о его болезни, не удавалось.

На вопрос жены резко ответил:

— Ничего не случилось. Просто я так решил.

Ромка для себя мог объяснить это только одним: отец по-прежнему не желает отпускать от себя старшего сына, хочет контролировать каждый его шаг. А все предыдущие его разговоры о «вольной» для Генки, после того как не станет в живых бабушки, не больше, чем несбыточные обещания.

Инесса была сильно потрясена услышанной новостью, поэтому задалась целью во что бы то ни стало заставить мужа изменить свое решение.

— Да когда ж это кончится! — в истерике крикнула она, пуская в ход «тяжелую артиллерию». — Когда ты, наконец, освободишь меня от присутствия своего сынка-уголовника!

Воздух в кухне накалился до предела. Ситуация напоминала наполненное газом помещение, в котором достаточно чиркнуть спичкой, как все тут же взлетит на воздух.

Под вопли матери Ромка поднялся и пошел в свою комнату. Ему хотелось включить магнитофон, закрыть уши наушниками и ни о чем не думать.

* * *

Поставив машину в гараж, я не спеша двигалась в сторону своего подъезда, размышляя по пути, чем на данный момент богат мой холодильник. Как ни силилась, точно вспомнить, что же у меня там еще осталось, не удалось. Наверное, там ничего не осталось, потому и вспомнить не могу. Неожиданно меня окликнули.

Ого! Как это я могла не заметить Гришкин сорок первый «Москвич»? Посетившая меня рассеянность совсем мне не нравилась.

— И сколько ты здесь намеревался ждать? — с ласковым упреком спросила я друга. — Ты же знаешь, что у меня ненормированный рабочий день. Я ведь домой и под утро могла вернуться.

— Иногда ожидание распаляет, — парировал Гриша, довольный, что все-таки меня дождался.

— Ну почему ты никогда не звонишь мне на мобильник? Что за нигилизм?

— Должно же в твоей жизни быть место сюрпризам, — ответил Гриша, считая, что поступает правильно.

— А что это за огромный пакет в твоих руках? — несколько театрально обратилась я к своему другу-любовнику.

— Здесь еда, — сообщил он, и у меня отлегло от сердца. Заботливый Гриша! Сегодня я не останусь голодной.

Взяв приятеля под ручку, я покосилась на его новый буклированный пиджак, мужественное выражение лица, уверенную походку и подумала: что такого я отыскала в сомнительной персоне Геннадия Делуна? Скорее всего меня привлекли флюиды животного происхождения, которые он распространял в мою сторону. Больше ничем свою тягу к этому уголовному элементу я объяснить не могла.

Пока мы ехали в лифте, Григорий красочно расписывал, какие невероятные блюда сотворит из продуктов, имеющихся у него в сумке. Моего слуха коснулись такие волшебные названия, как «цыпленок, фаршированный по-трансильвански», «филе миньон с грибами» и «мусс шоколадный». После всего перечисленного я совсем размякла и тщетно пыталась уговорить свой взбунтовавшийся желудок подождать.

Гриша умел и любил готовить. Я искренне восхищалась этим его талантом. Тут в моей голове возникла совершенно крамольная мысль — почему бы не сделать так, чтобы меня каждый день кормили, как в Кремле? Для этого всего лишь нужно… Именно то, что для этого нужно, меня и не устраивало. Ни о какой регистрации отношений с кем бы то ни было и речи быть не может! Даже с Гришей, который подходил на роль мужа лучше всех. «Не позволяй чревоугодию задушить твою свободу!» — приказала я себе и перестала думать об этом.

Мы вышли из лифта. Доставая ключи из сумки, я бросила мимолетный взгляд вниз и остолбенела. Пролетом ниже, около подъездного окна, стоял Геннадий Делун и курил. Завидев меня, он затушил о подоконник сигарету и, прыгая через ступеньки, двинулся мне навстречу. Что он здесь делает? Об этом я могла только догадываться. Тем не менее ситуация складывалась неприятная.

— Привет, — сказал Геннадий насмешливо, нарочно не замечая моего провожатого. — Я пришел продолжить наш разговор.

Приказав себе набраться терпения, я уныло подумала: почему именно сегодня этим двоим приспичило меня ждать, да еще в одно и то же время?

Я передала Грише ключи от квартиры и попросила подождать меня там. Григорий не двинулся с места, всем своим видом давая понять, что, если мне не удастся разобраться с этим парнем, он выполнит эту миссию сам. И как, скажите, мне теперь все это разруливать? Кого из них начать убеждать первым?

Животные флюиды Геннадия, которые я буквально пару минут назад вспоминала, исходили из каждой его поры и опять пробудили во мне желание. Ну уж нет! Необходимо отделаться от этого наваждения раз и навсегда! Чувства должны — просто обязаны! — повиноваться разуму! Нельзя скатываться в доисторическое прошлое, где всем правили одни лишь инстинкты.

— Гриш, со мной все будет в порядке, уверяю тебя, — обернулась я к своему спутнику. — Мне нужно пять минут.

Мой просительный взгляд не оставил ему другого выбора.

— Хорошо, — согласился он, — через пять минут я выйду.

После того как за Гришей закрылась дверь моей квартиры, я выкатила из орбит глаза для большей острастки и принялась, наверное, не хуже, чем Инесса, шипеть на непрошеного гостя.

— Зачем ты сюда явился? Все, что я хотела знать о твоей причастности к убийству, я уже выяснила. Если что-нибудь понадобится еще, сама тебя найду. — Я старалась говорить отстраненным тоном, чтобы не сокращать дистанцию между нами.

— А твой бой-френд староват, — вдруг брякнул Геннадий, бросив недобрый взгляд в сторону скрывшегося за дверью Григория.

— Какое тебе дело? — возмутилась я. — Ты не мог бы оставить меня в покое?

— А ты уверена, что действительно этого хочешь? — испытующе глядя мне в глаза, произнес Геннадий. — Может, лучше попросим уйти перезревшего петуха, зашедшего в твою квартиру?

Шумно выдохнув, я потерла виски. Хамству этого парня, кажется, нет предела. Должен же быть какой-нибудь железный довод, после которого его отсюда ветром сдует!

— Как ты мне надоел! — пошла я на крайнюю меру. — Этих слов достаточно?

— Ладно… — Геннадий сплюнул сквозь зубы на ступеньку, и в его глазах появились колючки, холодные и злые. — Главное — потом не пожалеть.

Не говоря больше ни слова, он развернулся ко мне спиной и, вальяжно перебирая ногами, стал спускаться по лестнице.

В дверь просунулась голова Григория.

— Жива, как видишь, — грустно проговорила я, переступая порог. От Делуна отделалась, но радости мне это не прибавило.

Пока Гриша колдовал на кухне, я утопила свое тело в кресле, задрала ноги выше головы и включила на прослушивание автоответчик. Все сообщения, кроме последнего, были малозначительны и не относились к делу, которым я сейчас занималась. Одноклассники хотели видеть меня на очередную годовщину по случаю окончания школы, один бывший клиент просил дать ему консультацию, с телефонной станции напоминали о неоплаченных счетах. Последнее сообщение было от Анатолия Константиновича Делуна. Он просил зайти. Но я так уютно и комфортно устроилась в кресле, что предпочла вместо маршировки по лестнице просто набрать его телефонный номер.

Голос клиента был холодным, как могильная плита. Ну вот, после недавнего присутствия на похоронах мне на ум приходят сравнения, связанные с кладбищенской тематикой.

— Сегодня мне звонил мой брат, — начал Анатолий Константинович. — Евгений знает, что вы общались с его женой и младшим сыном. Объясните, зачем вы это сделали?

— Что именно? — спросила я, готовая к очередной атаке.

— Я просил вас вывести на чистую воду Генку, и ничего больше! — строго выговарил мне Анатолий Константинович, как учитель, который застал школьницу в туалете с сигаретой в зубах.

— У Геннадия Делуна алиби, — сообщила я официально, но моя новость не произвела ровным счетом никакого впечатления.

— У Генки не может быть алиби! — упрямо возразил заказчик, распаляясь все больше. — Я уверен, что именно он виноват в смерти моей матери!

— Послушайте, — собирая остатки хладнокровия, вклинилась я, — вам что нужно — чтобы я непременно доказала вину Геннадия или чтобы нашла настоящего убийцу?

Своим вопросом я поставила Делуна в тупик. Видимо, ему пришлось задуматься, чего он больше хочет. Но, так и не ответив напрямую, он продолжил:

— Вы испортили мои только что налаженные отношения с братом. Об этом я вас не просил.

Заведясь, как механическое пианино, я опустила ноги, встала и выдала такую тираду, что в тот миг клиент, вероятно, сильно пожалел, что связался со мной:

— Вы ничего не смыслите в моей работе! Почему же считаете себя вправе указывать, как мне поступать? А если вы думаете, что понимаете в розыскном деле больше меня, то и занимайтесь своим убийством сами!

В трубке повисло тягостное молчание, которое позволило мне надеяться, что до Делуна дошло кое-что из сказанного мною, поэтому закончила свою мысль:

— Я выполняю свою работу с одной целью: найти убийцу. Если вы так цепляетесь за ваши с братом налаженные отношения, могли бы меня предупредить об этом, и я отказалась бы от ведения дела. Только не рассчитывайте, что всю уже проделанную работу я произвела лишь с целью убить свободное время. Я пришлю вам счет. Потом мы посчитаем, что я вам осталась должна за ремонт квартиры, и разбежимся в разные стороны.

Швырнув трубку на стол, я вышла на кухню. На вопросительный взгляд Гриши ответила словами пирата из мультфильма:

— О, как я зол! Ух, как я зол!

— Если не можешь изменить обстоятельства, измени свое отношение к ним, — философски изрек Гриша-мудрец и не стал меня ни о чем расспрашивать. Пряный запах, который распространял томившийся на плите цыпленок, фаршированный по-трансильвански, вскоре произвел на меня расслабляющее и успокаивающее действие. Заглянув под крышку и убедившись, что цыпленок вовсе не похож на недоразвитый молодняк, а скорее смахивает на отъевшуюся курицу, я совсем успокоилась. Наемся до отвала. К черту всех Делунов с их покоробившимся паркетом и кобелями-ротвейлерами! Выплачу все, что осталась должна, и забуду эту историю как страшный сон!

Выклянчив у мага-кулинара бутерброд с грудинкой, я, как хомяк, запихала его за обе щеки и перевела разговор на Гришкину работу.

Поздно вечером, совершенно обессилевшие от объема безумно вкусной пищи, но чрезвычайно довольные, мы сидели за столом. Я начала сыто отдуваться, Гришка со смехом произнес:

— Вообще-то на ночь есть вредно.

На что я категорически возразила:

— Не согласна! Это даже необходимо для того, чтобы, как говорила моя бабушка, ночью нищие не снились.

В этот момент раздался телефонный звонок. Звонил Анатолий Константинович.

— Наверное, я погорячился, — не очень уверенно произнес он. — Думаю, вам следует делать все, что вы считаете нужным. Давайте забудем наш предыдущий разговор.

Что ж, меня вполне устроило его запоздалое раскаяние. Все же лучше поздно, чем никогда.

— Хорошо, — согласилась я. — Будем продолжать работать.

Близилась ночь, и я вдруг осознала, что сегодняшний день принес мне дикую усталость. Стоя у окна и глядя на огни дома напротив, которых становилось все меньше и меньше, я подумала: завтра будет новый день и мне предстоит перелопатить еще уйму работы. Но все это завтра, а на сегодня уже хватит негативных эмоций. Я обернулась к Грише и, поймав его хитрый лукавый взгляд, окончательно успокоилась. Тот небольшой остаток дня, что еще отпущен нам по времени, обещал быть интересным.

Глава 5

Дом, в котором жила семья полковника Делуна, имел всего два подъезда, и весь небольшой двор был как на ладони. Поэтому передо мной стояла непростая задача: установить слежку и в то же время остаться незамеченной. Сегодняшний день я решила посвятить целиком истеричной Инессе и попытаться пролить свет на все подводные камни, которые скрывались в ее жизни. Если таковые имелись, конечно.

Мою машину никто из членов семьи Евгения Делуна не видел, но все же я решила оставить ее на задах соседнего дома, чтобы не мозолила глаза подозреваемым. Сама же я примостилась у дома напротив, откуда хорошо просматривался первый подъезд, в котором они жили. Оделась я совершенно бесцветно, как и полагалось в таких случаях. Темно-серый объемный джемпер, больше похожий на мужской, чем на женский, и черные джинсы. На моей голове красовалась бейсболка, под которую я запрятала свои белокурые волосы. Кто я, мальчик или девочка, — догадаться было невозможно.

Первым из дома вышел полковник. За ним приехала служебная машина, посигналила, тогда он и спустился. Евгений Делун был довольно крупным мужчиной, но мне сейчас казалось, будто мундир ему велик.

Следом за полковником проследовала к автобусной остановке Инесса. Я дошла до своей машины и, следуя за автобусом, проводила ее на работу. В течение дня она отлучалась по служебным делам, производя плановые проверки различных ЧП и тому подобных организаций, и я моталась по городу вслед за ней. Никаких «левых» поездок и встреч мною замечено не было.

Я заметно приуныла. Значит ли это, что Инесса действительно чиста? Или под воздействием нашего с ней вчерашнего разговора она теперь осторожничает?

Прикинув, что перед тем как завершить рабочий день, Инесса должна будет заскочить в контору, оставив ее в ЧП «Бригантина», которое торговало колготками и к морю имело такое же отношение, как я к балету, я сама вернулась в налоговую инспекцию. Сняв бейсболку и достав из кармана «корочки», свидетельствующие о том, что я являюсь сотрудником прокуратуры, я проследовала в кабинет начальства Инессы Делун. Удостоверение я сохранила с тех пор, когда действительно работала в прокуратуре. Оно, конечно, просроченное, но мало кто из тех, кому я его демонстрирую, обращает внимание. Зато красные «корочки» открывают мне многие двери и очень помогают в работе.

Предварительный звонок, который я успела сделать майору налоговой полиции Селиверстову В. Г., должен был морально подготовить его к моему посещению.

Майор, оглядев мой странный наряд и просмотрев предложенное ему удостоверение, предложил мне присесть.

— Что же такого совершила Инесса Валентиновна Делун? В чем ее подозревают? — спросил он утомленно, глянув на меня исподлобья.

— В связи со смертью Ксении Даниловны Делун мы проверяем всех, в той или иной мере причастных к этому делу. В том числе и Инессу Валентиновну. Мне необходимо узнать, действительно ли во время наступления смерти Ксении Даниловны Инесса Валентиновна находилась на работе.

Майор как-то странно на меня глянул, обдумал что-то, отвернувшись к окну, потом, четко произнося слова, проговорил:

— Сегодня утром мне звонил полковник Делун и настоятельно просил отдать в руки милиции сомнительного вида женщину, которая, возможно, попытается с помощью фальшивых документов выяснить кое-какую информацию о его жене.

Селиверстов внимательно посмотрел на меня, ожидая, что я скажу. Мне стало нехорошо. Такого поворота событий я совсем не ожидала. Полковник опередил меня, сделав первый ход. Я, конечно, предполагала, что после моего разговора с членами его семьи он попытается сделать все, чтобы убрать меня с дороги, но не думала, что он отреагирует так быстро.

Мое удостоверение находилось еще в руках майора, но я видела — он не торопится выполнять просьбу полковника Делуна. У него, видимо, были на то свои причины. Может, Селиверстову доставляло особое удовольствие наблюдать за моим отчаянным трепыханием, и он хотел это удовольствие продлить?

— Я узнавал в прокуратуре… Вы, Татьяна Александровна, уже давно там не работаете. Не так ли? — подталкивал меня майор к ответу. — На данный момент вы выступаете в роли частного детектива.

Внешне я держалась спокойно, по моему лицу вряд ли можно было догадаться, что я обескуражена или испугана. Серьезным тоном я принялась рассказывать Селиверстову все, как есть на самом деле. Это казалось мне единственным выходом из создавшегося положения.

Майор молча слушал, кивал, о чем-то думал. Он был немолод, и, думаю, стремление выслужиться, чтобы угодить полковнику милиции Делуну, не стояло перед ним главной задачей.

После того как я закончила свои объяснения, в воздухе повисла пауза. Селиверстов все еще вертел в руке мое удостоверение, что сильно сказывалось на моей нервной системе, но никак не проявлялось внешне.

— Мне не нравится, когда меня пытаются обвести вокруг пальца, — сурово заметил майор. — Но во всей этой истории у меня есть своя корысть.

Удивленная и заинтригованная, я подалась вперед. В конце тоннеля для меня, кажется, забрезжил свет. Или я ошибаюсь?

— Инесса Валентиновна, с моей точки зрения, плохо соответствует занимаемой должности. Поэтому в данной ситуации я предоставлю вам необходимые данные и, если она действительно замешана в истории с убийством, буду рад от нее… — Майор запнулся и закончил фразу необычно: — отдохнуть.

Я облегченно вздохнула и приняла из рук майора обратно свое удостоверение. Кажется, пронесло.

Селиверстов, конечно, лукавил. Прежде всего он беспокоился за собственное место, которое стараниями и связями полковника милиции Делуна могла занять Инесса Валентиновна. Майору до пенсии оставалось всего ничего, и он наверняка хотел дожить до нее спокойно, не боясь, что его спишут на берег раньше времени.

Майор сам принес журнал, в котором отмечались работники налоговой полиции, и продиктовал список фирм, которые двадцать первого сентября посетила Инесса. Посетила ли? Вот что мне предстояло выяснить.

Поблагодарив майора, с которым неожиданно сошлись наши интересы, я вышла на улицу, размышляя о том, что теперь мне нужно быть особо осторожной. Полковник милиции Делун — это вам не шуточки.

Чтобы до конца завершить свою сегодняшнюю миссию, мне осталось проводить Инессу до дома, на том и успокоиться. Все проверки, касающиеся посещения ею фирм двадцать первого сентября, так или иначе придется отложить на завтра — рабочий день везде закончился.

Но Инесса, выйдя из здания налоговой полиции, свернула не к остановке, как я предполагала, а направилась в противоположную сторону. Черный строгий костюм, висевший на худой и высокой Инессе почти как на вешалке, придавал ее облику нечто зловещее, мрачное.

«Что-то странное происходит в семье Делунов, — думала я, следуя за своей подопечной на небольшом расстоянии. — Мундир мужа и костюм жены, по крайней мере, на два размера превышают их настоящую комплекцию. То, что полковник похудел, понятно — он болен. А вот с чего так исхудала его жена? Кстати, интересно, кто-нибудь из членов этой милой семейки знает о болезни полковника?»

На пути Инессы показался супермаркет, в который она решительным образом и направила свои стопы. Накупив всякой всячины, женщина села в троллейбус, маршрут которого пролегал в обход ее дома. Я рассчитывала вернуться к машине, посадив Инессу на автобус, на котором она добиралась на работу, но теперь об этом нечего было и думать. Пришлось и мне протиснуться в салон троллейбуса — надо же было узнать о конечном пункте ее путешествия.

Когда Инесса вышла на знакомой мне остановке, я уже догадалась, куда она направляется — впереди маячил дом ее умершей свекрови. Но даже в своих самых смелых ожиданиях я не могла предположить, свидетелем какого шоу стану.

Все произошло достаточно стремительно. Из пункта А в пункт Б с тяжелыми сумками в руках шла Инесса. А из неизвестного мне пункта С, но в тот же пункт Б не спеша двигалась воркующая парочка.

Для того чтобы до мелочей разглядеть впечатляющую сцену, которая грозила разыграться с минуты на минуту, я быстренько нашла небольшое возвышение, и теперь мне было все отлично видно.

Геннадий Делун шел под ручку с девушкой. Кажется, с той самой подружкой, о которой он однажды упоминал. Во всяком случае, имя Зофа Мобиновна Шаймуразова очень подходило его спутнице. Геннадий чуть снисходительно наклонился к девушке, а та с жаром ему что-то говорила. Эти двое были увлечены друг другом, поэтому первой их заметила Инесса.

Ею сразу овладело оцепенение. Женщина застыла на месте как вкопанная. То ли ошеломление было слишком велико, то ли Инесса раздумывала, что ей предпринять, — не знаю. Фактом остается то, что она стояла, не двигаясь, до тех пор, пока парочка не подошла ближе и не увидела ее. С лица Геннадия мгновенно сошла улыбка, и оно стало каменным. А на лице девушки, уловившей резкое изменение в настроении спутника, появилось рассеянно-испуганное выражение.

Инесса наконец сдвинулась с места, бросив на асфальт сумки там, где стояла. Пока она преодолевала расстояние, отделявшее ее от парочки, походка женщины из нетвердой и неуверенной превратилась в решительную и стремительную. Она еще не подошла вплотную к Геннадию, а я уже не сомневалась в ее дальнейших действиях.

— Сволочь! — закричала Инесса, схватив пасынка за грудки и тряся его, как копилку. — Ты обманывал меня!

Геннадий попытался оторвать от себя злую фурию, но не тут-то было. Не так просто отделаться от обманутой разъяренной женщины. Ярость прибавляла ей таких сил, которые и не снились оборонявшемуся Геннадию. Быстренько достав из сумки диктофон, я нажала на кнопку. Следом оттуда же извлекла фотоаппарат, и стала делать снимки. Придет время — они мне пригодятся.

Гнев Инессы достиг кульминации. Теперь она хлестала пасынка по лицу, и из ее груди вырывались звуки, напоминавшие хрип, плач и вой «в одном флаконе». Девушка отбежала в сторону и теперь, прикрыв лицо руками, стояла поодаль.

— Ради тебя я пожертвовала всем! А ты спишь еще и с ней! — продолжала метаться возле Геннадия Инесса, ослепляя периодически его подружку уничтожающими взглядами.

Тот, в свою очередь, бросал мачехе отдельные слова: «перестань», «прекрати себя позорить», «сколько можно меня преследовать». На распалившуюся женщину ничего не действовало. Из окон уже повысовывались любопытные жильцы. Некоторые даже открыли форточки, дабы не упустить ничего из разыгравшегося спектакля.

Теперь я окончательно удостоверилась, что называется — воочию: записку, найденную мной у Геннадия Делуна в куртке, писала Инесса. Мачеха имела любовную связь с пасынком!

В моей голове все известные мне факты быстро выстроились в версию: Инесса, готовая на все ради одного благосклонного взгляда, брошенного в ее сторону Геннадием, по указке последнего совершает с помощью собаки убийство, в то время как пасынок благополучно отсиживается в лифте. Теперь, когда Инесса выполнила функцию убийцы, она стала Геннадию не нужна. На самом деле, на кой ему сдалась эта костлявая злобная тетка? Гораздо приятней иметь дело с миловидной Зофой или с детективом Ивановой, имеющей впечатляющие внешние данные.

Спарринг, происходивший на авансцене предподъездной площадки, пока демонстрировал явное преимущество слабого пола над сильным. На протяжении всего поединка Геннадий отбивался слабо, в основном — словесно, короткими фразами. Но вдруг в его поведении наметился переломный момент. Видимо, мачеха разозлила его окончательно. Схватив Инессу за руки, он с силой швырнул ее об асфальт, и та осталась лежать в совершенно беспомощной позе.

— Старая корова, на что ты рассчитывала? — сплюнув, сквозь зубы процедил пасынок. — Думала, и вправду прельстила меня своими отвисшими прелестями?

После этих слов и презрительного взгляда, брошенного на распластанную на асфальте мачеху, Геннадий кивнул своей молодой подружке, и она засеменила вслед за ним. Парочка скрылась в подъезде, а Инесса, распростертую позу которой я успела запечатлеть на пленке, начала с трудом подниматься.

Она не издавала больше никаких звуков. Отряхнулась и, неуверенно шагая на мешавших ей высоких каблуках, вернулась к оставленным сумкам и подняла одну из них. Достала оттуда зеркальце, оттерла пальцами потекшую тушь, поправила свою несуразную, а сейчас еще и растрепанную прическу, после чего направилась к остановке.

В автобусе Инесса брякнулась на сиденье и всю дорогу не отрывала взгляда от окна. Поглядывая на нее из другого угла салона, я думала, как интересно, наверное, будет посмотреть полковнику на сделанные мной снимки. Он очень, должно быть, удивится столь нетрадиционным отношениям между своей женой и сыном.

Проводив Инессу до дома, я подытожила, что все-таки сегодняшний день провела с пользой и узнала много нового. Кроме того, я испытала значительное облегчение от сознания того, что не поддалась навязчивым порывам и не уступила напору Геннадия. Дорожки у нас с ним по жизни разные. Когда я увидела, с какой брезгливостью на лице он отшвырнул от себя мачеху, мне стало не по себе. Несомненно, Инесса являла собой один из худших женских образов, но наглый и циничный Геннадий хуже ее во много раз.

В тот момент мне показалось, что дело движется к развязке. Все действующие лица преступления были расставлены по своим местам. Осталось только установить, что в тот момент, когда было совершено убийство, Инессы не было там, где она должна была находиться. Потом попробовать с ее фотографией в руках допросить жителей этого микрорайона. Может, и найдется человек, который видел ее с собакой рядом с домом Ксении Даниловны. А затем можно смело «дожимать» преступницу, требуя чистосердечного признания.

Наметив план дальнейших своих действий, провожая взглядом Инессу до ее дома, я и предположить не могла, сколько неожиданностей ожидает меня впереди.

* * *

Вечером в моей квартире раздался звонок. Отрывистый низкий голос спросил:

— Квартира Ивановой?

— Да, — подтвердила я, гадая, кому могла понадобиться в столь поздний час.

— Говорит полковник Делун. Нам нужно встретиться, — произнес брат моего клиента на том конце провода тоном, не допускающим возражений или отказа.

«Тебе нужно, а мне нет до тебя никакого дела. Посмотрим, что ты на это ответишь, полковник Делун». В трубку я сказала:

— Не вижу никакого повода для встречи с вами.

Действительно, пытаться выяснить у него, где он был утром двадцать первого сентября, не имело смысла. Во-первых, потому, что он наверняка не пожелает мне отвечать. Во-вторых, потому, что истинные виновники трагедии, случившейся с Ксенией Даниловной, мною уже найдены.

— Я не собираюсь вас уговаривать, — раздалось снова на том конце провода. — Встретиться со мной — в ваших же интересах. Я хочу, чтобы вы знали, что вас ждет в дальнейшем, если вы не прекратите копать под мою семью.

Кажется, полковник ставил себе целью меня запугать. Не на такую напал! И все же… Вдруг встреча с ним не окажется столь бесполезной, как я думаю? Может, удастся выяснить какие-нибудь новые подробности в деле?

— Хорошо, — проговорила я медленно. — Где мы встретимся?

Сошлись мы на том, что вполне подходящим местом нашего рандеву будет городской парк. Конечным пунктом я обозначила избушку на курьих ножках, сооруженную для детей и возвышавшуюся рядом с прудом.

Через час я должна быть там. Поэтому я сразу приступила к сборам.

Вообще-то место, предложенное мной, больше подходило для романтического свидания, нежели для деловой встречи с полковником милиции. В этот час народу в парке практически не было. Да и погода стояла ветреная и сырая, что тоже не располагало к прогулкам.

Идя по аллее, я еще издали увидела, что рядом с избушкой никого нет. Полковник опаздывал. Привык начальствовать, зная, что его подчиненные будут послушно ждать его, даже если он позволит себе задержаться. Начальство, как известно, не опаздывает, а всего лишь задерживается.

Во мне нарастало раздражение. Я не собиралась стоять в одиночестве, изображая сиротливую березку возле избушки, и ждать, когда полковник соизволит наконец заявиться. Поэтому пошла прогуляться по парку, ежась от каждого порыва холодного ветра. Летом в пруд запустили лебедей. Наблюдение за этими благородными величавыми птицами подействовало на меня умиротворяющее. Но нынешний холодный сентябрь не нравится даже белкам, которые уже мало прыгали по веткам, а все больше отсиживались в дуплах. Скоро и лебедей переведут в теплые вольеры.

Прислонившись к тополю, я поглядывала на детскую площадку с избушкой и вскоре увидела полковника, торопливо шагавшего к пруду. Делун был в штатском — таким я его еще не видела. Даже на похоронах он был в форме, которая так же, как костюм его брату, придавала ему большую солидность. Сейчас, в кожаной куртке и тренировочных брюках, он выглядел почти как мужик с базара.

Я тоже двинулась по направлению к избушке, и вскоре мы встретились. Тогда, на похоронах, когда мы увидели друг друга первый раз, полковник едва удостоил меня взглядом, сочтя не стоящей его внимания. Теперь он смотрел иначе. Кажется, этому человеку не свойственно было проявлять живые эмоции, но все-таки некий проблеск интереса к моей персоне в его глазах наблюдался.

— Итак, я вас слушаю, — первой начала я, пока он привыкал ко мне такой: мало накрашенной и скромно одетой.

— Надеюсь, вы знаете, кем я являюсь и какую занимаю должность, — ледяным бесцветным тоном произнес Делун, направив свой взгляд на волнующуюся под резкими порывами ветра поверхность пруда. — Напрасно вы думаете, что вам удастся нарыть компромат на членов моей семьи. Быстрее я сотру вас в порошок.

— Не много ли вы на себя берете, полковник? Думаете, меня так же легко запугать, как провинившуюся малолетку? В таком случае могу вам сказать: вы плохо изучили мою биографию, — сказала я, нисколько не сомневаясь, что мое досье уже лежит у Делуна на рабочем столе.

Насмешливый тон разозлил его, но это можно было лишь почувствовать, а не увидеть. На его лице подвижными оставались лишь глаза, да и то эта подвижность была вызвана чисто физиологическим процессом, называемым морганием.

— Мой брат вам заплатил? Сколько? — Полковник будто вел допрос с пристрастием, отрывисто бросая слова на холодный ветер.

— Дела, которые я веду с вашим братом, вас не касаются, — ответила я коротко.

Разговор грозил обернуться сплошными препираниями. Я уже пожалела, что ради него вышла из дома вечером в такую мерзкую погоду. В конце концов, то же самое Делун мог сказать и по телефону. Одно ясно: полковник всполошился, а это уже выдает его с головой. Значит, я копаю в нужном месте. И скоро я докопаюсь-таки до истины.

— Я знаю, что Анатолий в убийстве нашей матери подозревает моего сына, Генку. Но в то трагическое утро он находился далеко от ее дома. И этому есть свидетели.

— Не могу сказать, что вы сообщили мне новость. Про алиби вашего старшего сына я уже знаю, — спокойно ответила я, наблюдая, как образуется и исчезает рябь на воде.

— Что же вам еще нужно? — нетерпеливо спросил Делун.

— Кроме Генки, ваша семья насчитывает еще троих членов. Включая вас.

Полковник оцепенел. Его, полковника милиции, какая-то незнакомая ему девица смеет подозревать в убийстве? Для него мои слова являлись неслыханной наглостью.

Не обращая внимания на его реакцию, я продолжила:

— Каждый из вас четверых является хозяином ротвейлера. Точно такой же кобель загрыз вашу мать. Что немаловажно и интересно: перед смертью она произнесла знакомое вам слово — Роф.

Я увидела, как полковник резко побледнел, и было заметно, как он старательно пытался унять охватившее его волнение. До того железная выдержка моего собеседника меня поражала, но, как теперь оказалось, и на старуху бывает проруха.

— Геннадия я могу пока оставить в покое — у него алиби. У вашего второго сына, Романа, алиби тоже имеется. А вот местопребывание вашей жены в интересующий меня час пока под большим вопросом. Как, впрочем, и ваше.

Зачем я открыла перед ним свои карты? Нельзя дразнить голодного крокодила — он очень опасен! Но тогда чувство самосохранения меня не посетило. Мне не пришло в голову, что полковник по сути своей похож на раненого зверя, которому терять уже нечего. А вот мне было что терять.

Не могу точно сказать, что в тот момент двигало мной. Рассказывая Делуну о его близких, я бравировала перед ним своей осведомленностью и информированностью. Наверное, мне было небезразлично, что он подумает обо мне как о профессионале. Мне также важно было продемонстрировать ему свою решимость довести дело до конца. Он не должен думать, будто я его боюсь. Только привычка смотреть опасности в лицо удерживала меня в рамках моей профессии. В противном случае я бы уже давно сошла с дистанции. Можно сказать, в какой-то мере я этим гордилась.

— Вы думаете, будто у меня поднялась рука на собственную мать? — хриплым, севшим голосом спросил полковник.

— То, что я думаю, я оставлю при себе, — твердо произнесла я, глядя в наполненные горечью глаза Делуна. Прошло совсем немного времени, и на лице полковника отразилась презрительная ненависть.

— Ты, — вдруг сказал он, — лишь козявка под моим каблуком. Я раздавлю тебя не задумываясь. Никому не позволю ломать мою семью.

С этими словами Делун развернулся и зашагал прочь. Глядя ему вслед, я поймала себя на мысли, что, несмотря на его слова, которыми он пытался меня обидеть, мне все же его жаль. Больной человек… О какой семье он говорит? От нее остались лишь руины! Когда будут готовы отснятые мной сегодня фотографии, непременно ему покажу. Да, полковник серьезно болен, но все же он мой противник. Причем нешуточный. С помощью снимков и необходимых комментариев к ним, я смогу дестабилизировать моральный дух полковника. Придется ему узнать, что за его спиной вытворяют его близкие, которых он так самоотверженно и рьяно пытается защитить.

* * *

Такой злой и агрессивной он ее никогда не видел. Что-то случилось, подумал, Ромка.

Сегодня мать вернулась с работы раньше обычного и напустилась на него, выбрав поводом разбросанные по квартире вещи. Действительно, он виноват. Придя из школы, он первым делом бросился к телевизору: там шла трансляция автогонок, а Ромка болел за Шумахера и поэтому не хотел просмотреть его очередной триумф. В перерывах на рекламу он раздевался, оставляя свои вещи в разных уголках квартиры, так как ходил на кухню, чтобы взять шматок колбасы, а также в туалет и в спальню родителей за зеркалом, которое ему понадобилось в связи с выскочившим на лице подростковым прыщиком.

Разумеется, к приходу матери он рассчитывал все убрать. Кто ж знал, что она заявится так рано!

— Мам, я все сейчас уберу, — начал суетиться Рома по квартире, не желая ругаться с матерью. Но Инесса находилась в таком настроении, что с ней невозможно было не поругаться.

Вчера, наоборот, она пришла поздно и выглядела совершенно разбитой и подавленной. Не стала готовить ужин и повалилась на кровать, сославшись на плохое самочувствие. Весь вечер пролежала в одной позе, пока не пришел отец. Только после его прихода она разделась, обвязала голову мокрым полотенцем и опять легла, не проронив ни звука. Отец, казалось, был только рад, что на сей раз ему удастся отдохнуть после работы как белому человеку, не выслушивая обычных злых выпадов жены. Правда, отдыхал он совсем недолго: посмотрел спортивные новости, потом кому-то позвонил и ушел. Когда Ромка после ухода отца неслышно прокрался мимо закрытой родительской спальни, то услышал, как мать сдавленно рыдает.

Сегодня же она будто с цепи сорвалась. Видно, вчерашний отдых и выход негативной энергии в виде слез помог ей скопить новые силы для борьбы с ветряными мельницами.

— Как вы мне все надоели! — вопила она, переходя из комнаты в комнату. — Может быть, хватит использовать мать как уборщицу!

Ромка быстренько все прибрал. Но это не способствовало тому, чтобы мать нажала на тормоза. Она сама себя накручивала, и это доставляло ей какое-то мазохистское удовольствие.

Сделав вид, что сидит за уроками, Ромка косился на происходящее в коридоре. Мать поела и переоделась в спортивный костюм. Это обстоятельство всегда странным образом воздействовало на Рофа. Два раза в неделю мать брала его и отправлялась в собаководческий клуб, где имелась особая спортивная площадка для собак. Там она занималась дрессировкой Рофа. Однако сам Роф, вместо того чтобы радоваться прогулкам с хозяйкой, где ему удавалось вдоволь побегать, как-то странно рычал и в целом был агрессивно настроен.

Вот и сейчас, когда мать цепляла Рофу ошейник, он издавал непонятные утробные звуки и вовсе не выражал радости по поводу своего выхода «в свет».

Недавно Ромка побывал с Рофом у ветеринара, тот прописал ему какие-то успокаивающие таблетки, после приема которых пес стал ровнее себя вести. И вот опять возобновились прежние тревожные проявления в его поведении. Ромка вздохнул и уткнулся в учебник истории. Что-то ненормальное происходит в их семье в последнее время.

Глава 6

Из раскрытого окна на втором этаже по всему двору и даже за его пределами распространялась музыка многими любимого жанра шансон. Хриплый немолодой певец, совершенно не имеющий голоса, слезливо жаловался на нелегкую жизнь в «зоне». Стоя в тени деревьев, я ждала выхода Инессы из дома. Сегодня в разговоре с одной из коллег она предупредила последнюю, чтобы та вечером ей не звонила — ее не будет дома. Неужели она опять планирует посетить своего пасынка?

Как я и ожидала, проведенная мной проверка показала, что двадцать первого сентября Инесса хлопотала по рабочим делам не все предписанное ей время. Появившись утром в офисе, она согласно записям должна была отправиться с проверкой в ЧП «Спортивный мир», занимавшийся торговлей товарами для спорта. Однако, как весьма охотно сообщил мне директор этой фирмы, Инесса появилась там лишь в четыре часа. Не посетила она вовремя и автомойку, визит в которую запланировала на десять часов. Все сходилось.

Напоследок я решила понаблюдать, куда Инесса направится сегодня вечером, после чего прекратить за ней слежку и заняться, как и хотела, опросом возможных свидетелей появления Инессы возле дома Ксении Даниловны.

Жена полковника вышла из дома в спортивном костюме, ведя на поводке ротвейлера коричневого окраса. Это был тот самый Роф, имя которого перед смертью произнесла Ксения Даниловна. Я перестала сливаться с деревом и пристроилась позади. По моим наблюдениям, собака вела себя неспокойно — реагировала на прохожих, часто останавливалась, лаяла на кошек. С недоумением я наблюдала за происходящим. Разве это та самая собака, что хладнокровно напала на старую женщину? Кобель, по моим понятиям, вел себя вовсе не умно, откровенно трусливо. Честно говоря, не такое поведение я рассчитывала увидеть у беспощадного ротвейлера-убийцы.

Инесса все шла и шла, удаляясь не только от своего дома, но и от дома покойной свекрови, находящегося невдалеке, но совсем в другой стороне. Значит, вопреки моим ожиданиям, встреча мачехи с пасынком сегодня не состоится. «Дама с собачкой» прошла мимо собаководческого клуба, в который уж точно, по моим прикидкам, должна была бы свернуть.

Теперь мы вошли в частный сектор города. Народу вокруг значительно поубавилось, и мне становилось труднее оставаться незамеченной. На мое счастье, Инессе было вовсе не до того, чтобы оглядываться по сторонам. Как только хозяйка с Рофом прошла мимо первой калитки, оттуда послышался заливистый лай, на который ротвейлер не смог не среагировать. Роф тормознул и, глядя сквозь забор, принялся басить в ответ. Весь поселок тут же погрузился в беспрерывное тявканье, гавканье и подвывание. Здесь практически каждый домовладелец держал собаку, поэтому Роф останавливался чуть ли не у каждого забора, чтобы побраниться. Инесса упорно тащила его за поводок, прилагая для этого максимум усилий.

Как ни странно, Инесса была не единственной, кто вышагивал по кочкам, никогда не знавшим асфальта, вместе со своим питомцем. Меня обогнал кривоногий мужчина с усами, ведущий на поводке бультерьера. Хозяин собаки поприветствовал Инессу и торопливо прошел вперед, так как бультерьер принялся кидаться на Рофа и мужчине пришлось взяться за поводок почти у самого ошейника, чтобы усмирить собаку. Роф в ответ на такой выпад весьма вяло отбрыкивался. Казалось, что он морально подавлен.

Впереди я увидела еще двух собачников, шедших навстречу нам. Один вел тигрово-пегого бультерьера, другой — питбуля. Они вошли в калитку большого кирпичного дома. Там же скрылись обогнавший нас кривоногий мужик со своим псом, а чуть позже — Инесса.

Все это было мне чрезвычайно интересно. Передо мной встала новая задача: необходимо если не зайти внутрь, то хотя бы подсмотреть, что там делается. Я прошла вдоль кирпичного же, высокого забора, не имевшего ни одной щелочки. За ним во дворе были слышны людские голоса и лай собак. Дойдя до конца забора, я обнаружила прогал, образованный между нужным мне и соседним дворами. В углублении росла вишня, которую при строительстве нового кирпичного забора решили не трогать и поэтому в этой, торцовой части, ограждение оставили старое, деревянное. Втиснувшись между заборами, я в который раз воспела хвалу своим изящным формам.

Теперь, загороженная ветками вишни, прильнув к щели между досками, я беспрепятственно могла наблюдать за происходящим во дворе.

А предстало моему любопытному взору следующее. В передней части двора не росли ни помидоры, ни огурцы, ни прочие обычно культивируемые в частном секторе растения. Совсем недалеко от того места, где я стояла, был сооружен невысокий загон, огражденный сеткой-рабицей. В тот момент, когда я устроилась на своем наблюдательном пункте, кривоногий мужичок, держа за ошейник своего бультерьера, стоял по одну сторону загона, а владелец тигрово-пегого — по другую. Для меня не оставалось сомнений, что я стану свидетелем собачьих боев.

В общей сложности во дворе находилось человек десять. Не все были с собаками. Заправлял действом крупный седой мужчина в костюме «Рибок» и таких же кроссовках. Мне показалось, что именно он хозяин дома. Седой предложил делать ставки. Люди подходили по очереди и клали на стол деньги. Я разглядела сотенные и пятисотенные купюры, которые седой пересчитывал. После того как владелец денег сообщал, на кого он делает ставку, седой записывал сумму в первую или вторую графу тетради.

Инесса стояла со своей собакой поодаль, похлопывая кобеля по спине. Но эта уловка плохо помогала, так как ротвейлер беспокойно метался у ее ног. Когда начали делать ставки, она тоже подошла к столу и положила деньги, после чего вернулась на прежнее место.

Собаки давно учуяли бы мое присутствие, если бы не были так заняты и возбуждены. Им было явно не до посторонних гражданок, притаившихся за забором и с интересом подглядывающих за ними в щелку. Те, которые должны были участвовать в бое, рычали, скалились, лаяли друг на друга и рвали ошейники. Все остальные псы тоже находились в, так сказать, форсированном состоянии.

Наконец все ставки были приняты, и народ, столпившись вокруг импровизированного ринга, приготовился наблюдать за схваткой.

Хозяева псов освободили своих питомцев от ошейников, и два бультерьера ринулись друг другу навстречу. Толпа одобрительно загудела, делая по ходу схватки замечания, подначивая сцепившихся собак выкриками.

— Рви его, Зверь, давай!

— Перекуси ему шейный хрящ, Блонд!

Собаки впились друг в друга зубами и некоторое время так стояли, издавая устрашающие звуки. Кого из них звали Зверь, а кого Блонд, я могла только догадываться. Скорее всего белый бультерьер кривоногого мужичка и носил кличку Блонд, производную от «блондин». Два агрессивно настроенных бойца начали кидаться друг на друга уже нешуточно. Седой посмотрел на часы, после чего дал отбой. Первый раунд, по всей видимости, был окончен, так как хозяева принялись разнимать вошедших в раж псов. С трудом растащив собак в разные стороны, хозяева ждали начала следующей схватки.

Инесса поставила на Зверя. Я слышала, как она несколько раз выкрикивала его имя. Одного я не понимала, зачем она притащила сюда своего трусливого ротвейлера? Неужели хочет, чтобы он принял участие в драке? Насколько я знала, ротвейлер вовсе не бойцовая собака. Но даже если пренебречь последним обстоятельством, то Роф по своему характеру, на мой взгляд, никак не подходил на роль бойца. Возможно, об увлечении мадам Делун боями не знает никто из домашних, поэтому Роф ей нужен для отвода глаз. Каждый раз, собираясь сюда, Инесса делает вид, что идет на прогулку с собакой, и таким образом ей удается избежать ненужных вопросов по поводу того, где она была. Других предположений у меня пока не имелось.

По команде седого собак свели второй раз. Напористость Зверя поражала, он явно лидировал. Его хозяин не зря дал ему такую кличку, она полностью соответствовала характеру пса. Блонд вел себя несколько более пассивно, он чаще защищался, чем нападал. Болельщики гудели, переживая за свои вложенные деньги. Инесса аж побелела от напряжения.

Прошел третий раунд, но ни одна из собак не сдавалась. Оба пса были в потеках крови, но особенно заметными раны были у Блонда. На его белой шерсти кровь смотрелась более подчеркнуто. До каких пор будут драться собаки? И кто, в конце концов, будет засчитан победителем?

Исход четвертого раунда все прояснил. Причем неожиданным для многих образом. Занявший глухую оборону, Блонд готов был защищаться и в четвертом раунде тоже. Но Зверь внезапно отказался от сражения. После того как хозяин в очередной раз его отпустил, он почему-то направился совсем не в сторону противника, а в находящийся рядом угол. Блонд, видя, что его неприятель спасовал, сделал рывок, после чего оказался поверх Зверя, а последний лишь неохотно отбивался лапами.

«Вот что бывает при неправильном расходе сил, — подумалось мне, когда победа Блонда стала очевидна и его хозяин победоносно поднял руку вверх. — Зверь начал так хорошо, но слишком быстро исчерпался». Должна признаться, что меня собачий бой захватил больше, чем я ожидала. Азартность — одна из доминирующих черт моего характера, которая и напомнила сейчас о себе.

Инесса находилась в трауре. Вытирая выступивший на лбу пот, она косилась на меньшинство, которое выстроилось за деньгами. Проигравших, делавших ставки на Зверя, было больше, чем выигравших.

Стоя в своем укрытии, я думала, что надежно спряталась от взглядов, но не тут-то было. Мелкая шавка, пробегавшая по улице, сначала отчаянно лаяла перед кирпичным забором. После тщетности всех попыток привлечь к себе хоть сколько-нибудь внимания, она добралась до меня. Сначала эта Моська просто тявкала в мою сторону, не решаясь забежать в отверстие, в котором я пряталась. Но в какой-то миг ее пробрало отчаяние, что никто, даже я, не хочет замечать ее. Выбрав момент, когда я смотрела в заборную щель, она набралась наглости, подбежала и попыталась тяпнуть меня за лодыжку. Я вовремя среагировала, и удар ее зубов пришелся по моему ботинку, поэтому я не испытала боли. Но меня разобрала досада, что этой шавке приспичило наткнуться на меня в совсем неподходящий момент. Под ногами у меня лежало несколько увесистых булыжников, но, начни я кидать ими в Моську, и ненужное внимание мне обеспечено. Как же быть?

Пока я находилась в поисках верного решения, Моську, которую на самом деле звали совершенно банально — Шариком, окликнула с улицы хозяйка, после чего я смогла вздохнуть спокойно — от меня отстали.

На улице стемнело. Народ, собравшийся во дворе дома, начал расходиться. Мимо меня прошел хозяин Зверя вместе с мужчиной, который вел питбуля.

— Если б знал, что он так быстро сдохнет, не ставил бы на него последние деньги, — с отчаянием в голосе говорил хозяин питбуля.

— Ничего, — не унывал его спутник, — в следующий раз он им покажет. Ему поднатореть нужно.

— А по-моему, он просто пасует, и никакие тренировки ему уже не помогут.

Проигравшая сторона продолжала еще возражать, но я уже не слышала ее аргументов. Инесса вышла из калитки вместе с победителями: Блондом и его хозяином, а также в сопровождении еще одного мужчины, головы которого давно не касались ножницы парикмахера. Все сочащиеся раны пса были бережно перевязаны. Теперь он еле плелся, поэтому не обращал никакого внимания на Рофа, старавшегося идти как можно дальше от бультерьера.

В сумерках мне гораздо проще было пристроиться этой компании в хвост, и я даже вполне отчетливо различала их разговор. Пока народ расходился, на улице царило оживление. Каждый делился с другим впечатлениями от увиденного: кто-то пребывал в возбужденном состоянии от выигрыша, а кто-то попросту ругался. Хозяин Блонда шел не спеша, стараясь не подгонять уставшую собаку. Инесса и другой спутник плелись рядом с ними, поэтому все остальные болельщики очень быстро их обогнали. В результате на улице остались лишь мы вчетвером.

Мое настойчивое преследование могло вызвать справедливое подозрение идущей компании. Но Инесса, так же, как и победитель, не обращали на меня никакого внимания. Первая была убита проигрышем, второй находился в эйфории от выигрыша. Их спутник с непослушными и нерасчесанными вихрами на голове пару раз косился в мою сторону, и я опасалась, что он таки привлечет ко мне внимание остальных. Но вскоре он попрощался, отделился от компании и свернул в какой-то переулок.

— На мой взгляд, твое натаскивание Рофа так ничем и не закончится, — насмешливо сказал кривоногий Инессе.

Та, услышав его слова, очнулась от временной задумчивости.

— О чем ты? — не поняла она.

— Ну как же… Ты говорила, что кто-то тебе посоветовал водить своего ротвейлера на подобные мероприятия, чтобы вырабатывать у него чувство злости и агрессии. Якобы глядя на других активных собак, он сможет у них этому научиться.

— Да, — нехотя отозвалась Инесса. — Но, похоже, на эту псину ничего не действует. Нужно было покупать чистокровного, с хорошей родословной. А этот так, отрыжка. Сегодня он меня особенно достал своей трусливостью.

Инесса в сердцах пнула Рофа ногой, отчего тот заскулил.

— Не нужно так, — пожалел не свою собаку кривоногий, — побоями невозможно добиться смелости, а вот бояться он будет еще больше.

Какое-то время они шли молча, но победителя так и подмывало поговорить.

— Не расстраивайся уж слишком, — великодушно сказал он Инессе. — Не всегда можно быть в выигрыше. Ты вот прошлый раз поставила на Бакса и выиграла, а я проиграл. Так что держи хвост пистолетом.

Инесса лишь тяжело вздохнула. Блонду опять чем-то не понравился Роф, и он рыкнул на ротвейлера, а тот отпрянул и натянул поводок.

Частный сектор кончился, и кривоногий свернул к ближней многоэтажке.

— Счастливо, — бросил он Инессе, а та, в свою очередь, лишь что-то пробурчала в ответ.

Я не пошла по стопам налогового инспектора, а догнала хозяина бультерьера.

— Извините, — обратилась я к нему, — я слышала, что ваш пес участвует в собачьих боях?

Кривоногий оценивающе оглядел меня с ног до головы.

— Предположим, а что?

— Я владелица стаффордширского терьера и хотела бы испытать его бойцовские качества, — невинно глядя мужичку в глаза, врала я.

— В нашем клубе существует первоначальный взнос.

— Очень хорошо, я согласна заплатить сколько нужно.

— К тому же, вы понимаете, что для успешного участия в бое вашей собаке нужна предварительная подготовка. Но даже после этого никто не даст вам гарантии, что ваша собака выйдет победителем, — горделиво поглядывая на Блонда, объяснял мне кривоногий мужичок.

— Я все это понимаю, — кивнула я головой. — Когда можно будет подойти?

Еще раз прикинув, стоит ли сообщать мне место их дислокации, мужчина сказал:

— Приходите через неделю, по адресу… — далее последовал адрес дома, за которым я только что вела наблюдение.

— Вы собираетесь раз в неделю? — сделав простодушное выражение лица, спросила я.

— Необязательно. Например, прошлый раз мы встречались в этот понедельник, утром.

Я замерла, стараясь не обнаружить волнения, охватившего меня.

— Утром как-то не очень удобно… А во сколько?

Видимо, выражение моего лица стало слишком озабоченным, потому что мой собеседник снисходительно улыбнулся и поспешил меня успокоить:

— В этот понедельник все началось ровно в девять. Но вообще утром сборы бывают редко. Просто хозяева двух участвовавших в бое собак — они, кстати, родные братья — уезжали в командировку на долгий срок. А так как многие планировали поставить на их питомцев деньги, то и пришлось встречаться в столь неурочное время. Я, например, под благовидным предлогом сбежал с работы. Азарт, знаете ли, захватывает.

Чувствуя, что все обвинение, выстроенное мной против Инессы, рушится у меня на глазах, я судорожно сглотнула, что со стороны можно было принять за еле сдерживаемое стремление как можно скорее стать свидетелем собачьей схватки. Меня заботило одно: под каким предлогом выспросить у словоохотливого мужичка, присутствовала ли на том сборище в понедельник Инесса? Судя по разговору, который я услышала, пока шагала позади нее и этого словоохотливого кривоногого собаковода, Делун была на бое, проходившем в понедельник. Но мне необходимо было услышать тому четкое подтверждение.

— Извините, займу вас еще на минуту, — вежливо проговорила я. — В вашем клубе случайно нет Инессы Делун? Дело в том, что она — подруга моей матери, и я знаю, что она принимает участие в подобных мероприятиях, но почему-то не хочет в этом сознаться. А мне так хочется расспросить ее побольше о специфике боев.

Неподдельная искренность, звучавшая сейчас в моем голосе, а также горящий взгляд не позволили моему собеседнику усомниться в правдивости моих слов.

— Есть такая, — кивнул головой мужичок. — Только ей не говорите, что это я ее выдал.

Клятвенно пообещав этого не делать, я принялась выспрашивать дальше.

— И что? — загорелась я. — Она выигрывает?

— Сегодня проиграла. Сама виновата. Надо было ставить на моего Блонда, а не на этого пугливого Зверя. Мой Блонд победил, — кривоногий сверкал от удовольствия, словно начищенный медный тазик. Его распирала такая гордость за своего питомца, что он готов был делиться ею со всеми, даже с первым встречным вроде меня.

— Как жаль, что Инессе не удалось выиграть, — искренне огорчилась я за «подругу своей матери».

Мужичок был незлобивый, поэтому великодушно сказал:

— Зато Инесса получила выигрыш в этот понедельник. Она так была уверена в Баксе и так хотела на него поставить, что прибежала раньше всех. Я из окна смотрю — чешет по улице быстрее своего Рофа. А я еще даже чаю не выпил… А несколько удач подряд бывает лишь у тех, кто очень хорошо разбирается в собаках, умеет к ним приглядываться, анализировать их поведение. У подружки твоей матери чутья на собак нет.

Находись я на его месте, давно бы уже просекла, что вопросы задавались слишком уж целенаправленно и с подтекстом, но мужичку было невдомек. Он искренне проникся заинтересованностью, которую я старательно изображала, поэтому совершенно ни о чем не подозревал. Или на него эйфория от победы подействовала. Да ведь к тому же я — неплохая актриса. Глядя на мое расстроенное лицо, можно было подумать, будто это не Инесса потеряла свои деньги, а я.

Получив необходимые мне сведения, я поблагодарила мужичка и попрощалась. Наверное, я сделала это слишком резко и невпопад, потому что его лицо стало очень уж недоуменным. Но мне было уже не до него, я в раздумье направилась по дороге вслед за недавно прошедшей здесь Инессой.

Моя версия рухнула. Нет сомнений, что Инесса во время нападения собаки на Ксению Даниловну вместе с Рофом находилась от дома свекрови на расстоянии сорока минут ходьбы. Учитывая, что, по свидетельству хозяина Блонда, она пришла «на ринг» раньше времени, то ее участие в убийстве свекрови, произошедшем в девять часов утра, просто невозможно. Автоматически отпадает и ее муж, полковник Делун, раз Роф в это время был вместе с хозяйкой. Даже если бы полковник и захотел воспользоваться услугами какой-нибудь чужой собачки для убийства матери, то, разумеется, не стал бы подбирать точную копию своего домашнего питомца, а выбрал бы что-нибудь кардинально противоположное. Например, белого бультерьера, которого я сегодня видела. Белый цвет на фоне осенней грязи хорошо запомнился бы свидетелям. В этом случае на семью полковника не упало бы подозрение в совершенном преступлении.

Но почему перед смертью Ксения Даниловна произнесла именно это слово — Роф? На это у меня имелся лишь один ответ: преступник, дабы отвести от себя подозрения, сделал все возможное, чтобы они пали на семью полковника. Для этого продуманного шага — а я теперь не сомневалась, что шаг был тщательно продуман задолго до совершения преступления — злоумышленник и воспользовался похожей на Рофа собакой. Но кто являлся злоумышленником и каков его мотив убийства? Сие пока является для меня тайной за семью печатями. Как ни грустно признать, в расследовании я пришла к тому, с чего начала, — к загадке.

Выходит, полковник зря так волновался. В расследовании всякое, конечно, может быть. Иногда, казалось бы, самое прочное алиби разлетается на куски, подобно фрегату, натолкнувшемуся на морские рифы. Но пока к алиби всех подозреваемых из семьи Евгения Делуна у меня претензий не было. Хочу я или нет, но мне придется заняться другими подозреваемыми.

Я задумалась. Людей, у которых явно бы наличествовал повод для убийства Ксении Даниловны, если из их числа исключить семью полковника, я сейчас не видела. Придется «чесать» и проверять всех, кто имел хоть какое-то отношение к старушке. Теперь пришел черед вспомнить про Зуйко Светлану. Я уж думала, она мне не пригодится, но ведь в жизни, как известно, ничего наверняка предугадать нельзя.

Глава 7

На следующий день я разузнала в ректорате ветеринарного института, на каком факультете учится интересующая меня девица и где она может находиться в данный момент. Мне не очень вежливо ответили, даже, можно сказать, послали. Правда, к счастью, не очень далеко.

Со свежим номером «Тарасовских новостей» я провела у окошка целых полчаса, дожидаясь окончания первой «пары». По сигналу надрывного и неприятного для слуха звонка, совсем как у Павлова в его эксперименте над собаками, толпа студентов высыпала из аудитории. А я тут же поймала себя на мысли, что теперь все мои думы вращаются исключительно вокруг собачьей тематики. Даже академика Павлова не преминула вспомнить.

Выбрав наиболее симпатичную девушку с открытым, доброжелательным лицом, я спросила у нее, где мне найти Светлану Зуйко.

— Да вон же она идет, — не очень приветливо, слегка сморщившись, когда я произнесла имя, ответила девушка. Видно, Зуйко однокурсницы не очень жалуют.

— Это та, в красном? — переспросила я на всякий случай.

— Совершенно верно, — подтвердила незнакомка, выразительно на меня посмотрела и пошла дальше.

В глубоком недоумении я уставилась на Зуйко, стараясь определить, за что же она себя так изуродовала. Расклад, начиная с ее головы и кончая ногами, был следующий: малиновые волосы, сильно начесанные и собранные наверху в растрепанный хвост, короткая красная юбка и такого же цвета пиджак, на ногах башмаки, которые язык не повернется назвать туфлями, — на высочайшей платформе. Дополняли этот «чудный» образ ажурные чулки, которые заканчивались у края юбки, и два огромных, явно тяжелых «колеса» серег, сильно оттягивающих мочки ушей девушки. Как я ни старалась, но не могла определить, какого же стиля придерживается эта красотка. Тем временем помесь хиппи с секс-бомбой двигалась мне навстречу.

— Вы Светлана Зуйко? — обратилась я к ней и почувствовала, что на ее фоне выгляжу просто серой бесцветной мышкой.

— Да, — бросила она на меня небрежный взгляд, перемалывая челюстями жевательную резинку. — А что?

Она остановилась. Препарируя меня взглядом, не спеша разглядела все части моего тела, прикрытые одеждой. То, что она увидела, сделало ее тон еще более пренебрежительным. На мое приглашение поговорить она нехотя отошла в сторону, продолжая буравить меня своим бессмысленным взглядом. Столь откровенного примера человеческой тупости я давно уже не наблюдала. Да еще в институтских стенах. Как только Ксения Даниловна не захлопнула перед носом вычурной девицы дверь? Бабулькам ведь нравятся скромно одетые девушки с потупленным взором.

— Ну, знала я Ксению, и что? — ответила на мой вопрос Зуйко и снова посмотрела на меня презрительно, не переставая жевать. Воинственная раскраска ее лица наводила меня на воспоминания о нетленных произведениях Фенимора Купера.

— Двадцать первого сентября Ксении Даниловны не стало. А я знаю, что она должна была встретиться с вами незадолго до своей смерти. Встреча состоялась? — спросила я, немного преувеличив свои знания, — в календаре старушки ведь стояло только имя и ничего больше. А заодно подумала, что для такой особы, как эта девица, нужно выбирать выражения поприземленней, чтобы смысл вопроса не потерялся, дошел до ее мозгов.

— Если тебя так интересует, — придвинулась Зуйко ко мне чуть ли не вплотную, — то твою Ксению я не видела с июня месяца. Сессию летнюю сдала и свалила из ее квартиры. Все?

Толпа однокурсников Зуйко уже спустилась этажом ниже, только одна девушка, бочком присев на стул возле аудитории, что-то сосредоточенно строчила в тетради.

— Может быть, она тебе звонила? — огорченная тупостью Светланы, так откровенно написанной на ее лице, предположила я.

— Ну как же! У нас ведь в общаге в каждой конуре по телефону! — издевательски бросила она мне. — Спроси че полегче.

— С Ксенией ты была в хороших отношениях? — соображала я, каким по степени трудности окажется этот вопрос для Зуйко.

— Старуха как старуха. Они все одинаковые. Зануды и доставалы. Все?

Что еще можно узнать от столь редкого по понятливости «экземпляра»? Мои вопросы сразу иссякли.

— Пока все, — на всякий случай не стала я обнадеживать Зуйко, сделав ударение на слове «пока».

Причмокнув губами, девица, ступая, будто только что народившийся слон, пошла прочь.

На моем лице наверняка отчетливо прочитывалось недоумение, когда я смотрела ей вслед. Неожиданно рядом со мной возникла та девушка, однокурсница Зуйко, которая сидела недалеко у входа в аудиторию и писала что-то в тетради.

— Извините, — начала она вежливо, — я слышала ваш разговор и думаю, что смогу вам помочь.

С удивлением я воззрилась на аккуратно причесанную, скромно одетую девушку, являвшуюся такой же противоположностью Зуйко, как Северный полюс Южному. В том, что передо мной стоит типичная отличница, не было никаких сомнений.

— Может быть, сядем? — предложила она мне, и я последовала за ней.

Стулья, стоявшие возле стены, оказались ободранными и страшно неудобными. Я попыталась устроиться покомфортнее, закинула ногу на ногу и приготовилась слушать.

— Меня зовут Виолетта. Со Светой Зуйко мы живем в одной комнате, — спокойным, ровным голосом произнесла девушка, — но у меня с ней не очень хорошие отношения.

Об этом могла бы и не говорить. Это можно было определить невооруженным взглядом: слишком большой контраст существовал между вычурной Зуйко и Виолеттой, похожей на монастырскую послушницу. Однако как бедной Виолетте не повезло с соседкой по комнате!

— Так вот, Зуйко вам соврала. Ксения Даниловна ее навещала. Она приходила к нам в общежитие.

Я напряглась и подалась вперед.

— Когда это было?

— Число я не помню, но вы без труда его вычислите. По понедельникам с утра у нас «окно». Но Ксения Даниловна приходила не в этот, а в прошлый понедельник.

Конечно. В этот понедельник утром старушка погибла.

— А первый раз она появилась в позапрошлый понедельник, — продолжала повествовать Виолетта.

— Теперь расскажите все, что знаете.

Девушка сосредоточила свой взгляд на стенде, висевшем на стене напротив, после чего не спеша продолжила:

— Первый раз, когда эта пожилая женщина пришла и постучала к нам в комнату, дверь открыла я. Зуйко увидела ее на пороге и, мне показалось, испугалась. Пробормотав имя посетительницы, она тут же сориентировалась и попросила меня выйти, чтобы остаться с гостьей наедине. Я вышла, но осталась стоять рядом с дверью, возле окна.

— Вы слышали разговор? — с надеждой спросила я.

— Только обрывки. Когда Ксения Даниловна повышала голос. Одну фразу, произнесенную ею особенно громко, я хорошо расслышала. Она звучала так: «Или ты возвращаешь мне все, или я иду в милицию». Что Ксения Даниловна имела в виду, я не поняла.

— Сколько времени они оставались наедине?

— Минут двадцать, не больше.

— Что было потом?

— Старушка вышла из нашей комнаты с раскрасневшимся лицом, в явном возбуждении. Зуйко тоже была взвинчена. На мой вопрос она лишь огрызнулась в своей обычной манере, просила не приставать. И все последующее время находилась в паршивом настроении.

— Насколько я смогла понять, неудовлетворенность — обычное состояние Зуйко, — заметила я.

— Да, — со вздохом подтвердила Виолетта, — с ней очень тяжело.

— Вернемся к Ксении Даниловне. Что было, когда она пришла во второй раз?

— Практически тот же сценарий. Меня опять попросили выйти. На этот раз я ничего не слышала. Скажу только, что мне показалось, будто Зуйко в чем-то оправдывалась. Я раньше не слышала, чтобы она когда-нибудь таким извиняющимся тоном разговаривала. Потом, когда старушка стояла в дверях, она сказала Свете: «Двадцать первого — последний срок».

В день «последнего срока» Ксении Даниловны не стало… В чем же тут дело? Употребленный старушкой глагол «вернуть» отчетливо давал понять, что от Зуйко Ксения Даниловна требовала какие-то свои вещи.

Итак, передо мной возникла новая ветвь в расследовании этого странного и запутанного преступления.

— Где Зуйко была двадцать первого сентября, в этот понедельник, утром?

Звонок, оповещавший о начале лекции, уже давно прозвенел, и мне было довольно удивительно видеть, что Виолетта, которой я присвоила статус отличницы, вовсе не спешит меня покинуть. Видимо, желание избавиться от соседки по комнате превалировало в данный момент над желанием скрупулезно стенографировать лекцию, дабы не выпасть из рядов отличников. Впрочем, кто мне сказал, что девчонка — передовик в плане учебы? Я могла и ошибиться.

— К сожалению, ничего не могу сказать, — спокойно начала отвечать на вопрос Виолетта. — Я встала рано, чтобы к девяти попасть на почту. Родители прислали посылку, а там всегда такие очереди… Хоть я и пришла на почту за полчаса до открытия, но там уже собралась приличная толпа, поэтому мне пришлось отстоять больше часа. Когда подошел мой черед, я обнаружила, что посылка неподъемная. Пришлось бежать за подмогой в общежитие. В итоге в свою комнату я вернулась лишь в половине одиннадцатого. Зуйко попалась мне навстречу в коридоре — она шла на лекции.

— Утром, когда вы уходили, Зуйко находилась в комнате?

— Да. Она была уже одета, позавтракала и чего-то ждала. Тогда я подумала, что, наверное, должна опять прийти Ксения Даниловна и Зуйко готовится к ее визиту, но сейчас…

— А что сейчас? — моментально отреагировала я.

— Я же сказала, что слышала ваш с Зуйко разговор. Если Ксения Даниловна мертва, то не исключено, что ее могла убить Светка, вы же к этому клоните?

— Я никуда не клоню, — поправила я Виолетту. — Единственное, что мне нужно, — знать правду.

Пристально вглядевшись в свою собеседницу, я задала ей новый вопрос.

— Скажите, вы ведь не зря не пошли со всеми, а остались возле аудитории, как только увидели, что с Зуйко кто-то хочет поговорить. Почему?

Вопрос, безусловно, был слишком прямолинеен, но меня это не остановило. Зачем милая отличница, пренебрегая начавшейся лекцией, сидит рядом со мной и в открытую «заваливает» свою соседку по комнате? Только потому, что у нее с ней плохие отношения? Или за ее откровенностью стоит что-то еще?

Виолетта сжала плотно губы и взялась за сумку.

— А вам захотелось бы жить с такой в одной комнате? — спросила она, слегка поморщившись. — У Зуйко и так репутация — хуже некуда, а тут еще странные визиты настойчивой старушки… Я сразу поняла — пахнет жареным. Так и оказалось.

Девушка немного помолчала, обвела взглядом пустой коридор, встала и подытожила:

— Вообще, я следую принципу: если чего-то хочешь, то обязательно добьешься. А не добьешься — значит, не очень хотелось. Я твердо решила избавиться от соседства, и рано или поздно мне это удастся.

Целеустремленная девушка, ничего не скажешь. Ее длинная пуританская юбка прошелестела мимо меня, и вскоре Виолетта скрылась за углом.

Достав мобильник, я набрала рабочий номер Анатолия Константиновича Делуна. После того как его пригласили к телефону, задала неожиданный для него вопрос.

— При жизни Ксении Даниловны, за последний месяц, из ее вещей ничего не пропадало?

Повисла долгая пауза, после чего мой клиент неуверенно проговорил:

— В каком смысле?

— Вашу мать не обворовывали? — уже прямым текстом спросила я.

— Если б такое случилось, я наверняка об этом бы знал. А почему у вас возник подобный вопрос?

Мне не очень хотелось отвечать, поэтому вместо ответа я собралась было задать следующий заготовленный вопрос, но Анатолий Константинович, словно опомнившись, скороговоркой пояснил:

— Если вы подозреваете, что Генка мог стянуть что-то у матери, то могу вам сказать определенно — об этом я знал бы в первую очередь. К тому же, насколько я смог оценить после смерти матери, все более или менее ценные предметы, находившиеся в ее квартире, на месте.

— Ксения Даниловна не хранила в доме денег? — задала я свой второй вопрос.

— Ну, тысяча или две, может, и была в запасе…

— А больше?

— Помилуйте! Откуда у пенсионерки больше? Чтобы облегчить матери ее существование, мы с Евгением постоянно подбрасывали ей денег. Их как раз хватало ей на жизнь. К тому же, зачем ей было откладывать? Все необходимое в ее доме имелось, на похороны, как другие старушки, мать не откладывала.

— Хорошо, — не удовлетворенная услышанным сказала я сухо. — Это пока все.

Положив мобильник в сумку, я последовала вслед за Виолеттой. Не прошла и трех шагов, как сотовый настойчиво заверещал, как маленький ребенок, требуя внимания.

— Ну, здравствуй, это я, — раздалось в трубке.

На том конце замолчали, видимо, рассчитывая на узнавание. Единственное, что я смогла узнать, — это реплику из песни Высоцкого, произнесенную с характерной для барда интонацией и хрипотцой.

— Алло, кто это? — недовольно проговорила я в трубку.

— Это Геннадий, — несколько разочарованно произнес хриплый голос.

— Что тебе нужно? — еще более резко спросила я. — И как ты узнал номер моего сотового?

— Твой домашний автоответчик дает сбои. И я этим воспользовался, — чистосердечно признался Делун. — Некто, звонивший передо мной, доверительно сообщил, что звонил тебе на сотовый по такому-то номеру, но не дозвонился. А вот я дозвонился.

— Что дальше? — уже злилась я.

— Нужно поговорить.

— Если так нужно, позвони мне вечером домой. Так и быть, я уделю тебе несколько минут. А сейчас не занимай телефон.

Нажав на кнопку «отбой», я вышла из фойе института и села в машину. Мобильник опять запиликал.

— То, что я хочу тебе сказать, не только в моих, но и в твоих интересах, — снова раздался в трубке тот же голос Геннадия. — Не бойся, это не касается секса.

Успокоил!

— Нельзя ли побыстрее изъясняться? — поторопила я Делуна.

— У моей бабки кое-что пропало. Я перерыл всю квартиру, но так и не нашел того, что искал. Ты можешь мне помочь в поисках, — не спрашивая, а утверждая произнес Геннадий. — Заодно, думаю, и убийцу найдешь.

Слишком уж сказанное Делуном перекликалось с тем, что я только что узнала от Виолетты. Поэтому я не могла не отреагировать.

— Так что конкретно пропало? — настаивала я на ответе.

— Приезжай, — предложил Геннадий. — На месте все узнаешь.

— Буду через полчаса, — отрывисто произнесла я и в раздражении бросила трубку на сиденье.

Не слишком ли все одно к одному складывается? Не успела я узнать, что Ксения Даниловна настойчиво требовала от Зуйко что-то ей вернуть, как тут же в доме старушки обнаруживается пропажа. И почему-то об исчезнувшей вещи знает лишь непутевый и нелюбимый внук покойной. Не странно ли? Что ж, придется разбираться.

Как мне не хотелось вновь оказаться с Делуном с глазу на глаз, кто бы знал! Однако на этот раз я была за себя спокойна. После стычки Геннадия с мачехой на улице его рейтинг сильно упал в моих глазах. Дымка некоторой загадочности, которой я сама же и окутала молодого человека, мгновенно улетучилась. Геннадий предстал передо мной самым обычным волокитой и бабником, хамом и подлецом, такие, как он, использовав очередную жертву в своих целях, спокойно переступали через нее, беззаботно шагая по жизни дальше. Геннадий именно так обошелся с мачехой и наверняка со многими другими женщинами, которых я не знала.

Теперь я была во всеоружии. Этим оружием являлась обыкновенная человеческая брезгливость, возникавшая у меня при одной мысли о Геннадии Делуне. И через нее он не заставит меня перешагнуть, сколько бы ни упражнялся в своих методах обольщения, в этом я была стопроцентно уверена.

Резко затормозив перед светофором, я щелкнула китайского болванчика, висевшего в качестве украшения в моей машине, по носу. Расследуемое преступление оказалось столь запутанным и долгоиграющим, что, похоже, Анатолию Делуну придется еще мне платить, моего долга за ремонт будет недостаточно, чтобы нам разойтись. Меня не устраивало одно: поиск убийцы затягивается. Вообще-то дело не стоит на месте, оно все время двигается вперед, и кажется, вот-вот я обнаружу убийцу, но — как бы не так! За одним поворотом следует другой, потом еще и еще, а конца этой истории пока не видно. А я не люблю затянутых дел.

Надо же было такому случиться, чтобы каждый член семьи Евгения Делуна оказался под подозрением в убийстве! Причем подозрения-то были справедливыми и достаточно обоснованными. Сколько времени я потеряла, пока проверила алиби каждого из них!

Опасаясь, что моя самокритичность постепенно превратится в самоедство, я перевела мысли на другое. А вскоре припарковала машину к дому, в котором жила Ксения Даниловна. Навстречу мне попался пенсионер, у которого я брала показания на следующий день после убийства.

— Ну как, нашли преступника? — весело заговорил он, как будто речь шла о совершенно будничном деле, а не о жестоком и хитром убийстве.

— Почти, — деловито отрезала я, не желая вступать в разговор с пенсионером.

— Может, поделитесь? — не особо надеясь на успех, спросил дедок.

— Позже из газет все узнаете, — бросила я и скрылась в подъезде.

* * *

Геннадий Делун встречал меня при параде. Было заметно, что он тщательно подготовился к моему прибытию. Волосы его, аккуратно зачесанные назад, открывали высокий лоб. И кто только придумал, что высокий лоб — признак большого ума и отличительная черта интеллектуалов? Серый свободный джемпер и неизменные джинсы — все с иголочки, свежевыстиранное и свежевыглаженное. Аромат недешевого мужского одеколона овеял меня, как только открылась дверь.

— Проходи, — буравя меня взглядом, пригласил Геннадий.

Зайдя в комнату, я, заранее решительно настроенная, выложила все условия, которых Делун должен придерживаться. Этим самым я как бы запихнула его в строгие поведенческие рамки.

— Быстренько излагай суть дела, так как мне некогда. И оставь при себе все подкаты в мою сторону.

— Твой способ защиты мне ясен, — не изменяя своему извечно насмешливому тону, проговорил Геннадий. — Сядь хотя бы.

«Действительно, чего я так дергаюсь?» — подумала, задетая его словами, и села. На этот раз старший сын полковника не стал садиться рядом со мной на диван, а уселся на стул, который поставил напротив меня.

— Так что пропало из вещей твоей бабки? — решила я первой начать разговор, подумав, что наводящими вопросами быстрее сдвину этот айсберг с места. Хотя нет. Геннадий Делун больше похож на раскаленную печь, хоть он и старался придавать своему виду как можно больше пренебрежительности.

— Из вещей ничего. Пропали деньги.

Сообщив это, он внимательно проследил за моей реакцией — за вскинутыми в изумлении бровями и непроизвольно вытянувшимся лицом.

— Сколько? — бесцеремонно задала я вопрос, услышав который в приличном обществе на меня косо бы посмотрели. Да, собственно, в приличном обществе я и не стала бы задавать такой вопрос.

— Точно не знаю, но, по моим подсчетам, не менее двадцати тысяч рублей, — сразу четко ответил Геннадий.

Вот уж интересная складывается картина! Родной сын Клавдии Даниловны утверждает, что у его матери не может быть сбережений, разве что не больше пары тысяч, тогда как отвергнутый ею внук говорит совсем противоположное. По словам приятельницы и соседки умершей Евдокии Васильевны, Геннадий не появлялся у своей бабки с тех самых пор, как обокрал ее. Откуда же он знает про деньги?

— Тогда, два года назад, из этой самой квартиры ты вытащил деньги? — вперилась я взглядом в Геннадия, ожидая после своих слов хотя бы замешательства с его стороны. Наивная! Он посмотрел на меня снисходительно — так смотрят умудренные опытом люди на зеленых юнцов, которые что называется еще не нюхали пороха, — будто в самом факте кражи не содержалось ничего предосудительного.

— И деньги тоже, — развязно произнес Геннадий. — Только тогда их было всего семь тысяч. Но, зная свою жадную бабку, могу предположить: за эти два года она скопила раза в три больше, чем я взял.

— Понятно, — вздохнула я, убедившись лишний раз, насколько циничен старший сын полковника. Каким же образом надо воспитывать мальчика, чтобы из него получилось вот такое чудовище?

— На какие нужды копила Ксения Даниловна? Не хочешь ли ты сказать, что просто из жадности?

— Именно это я и хочу сказать. Если бы ты ее знала, сама в этом убедилась бы.

Действительно, есть разряд стариков, которые отказывают себе во всем, для того чтобы отложить пару лишних рублей в кубышку. Спроси их, зачем они это делают, вразумительного ответа не последует. На моей памяти была одна милая старушка, которая в перестроечные времена дефицита и очередей за всем вставала в очередь за селедкой, как в той песне: эх, раз, еще раз, еще много-много раз. Можно было предположить, что она делает закупки для своих детей и внуков, но, к сожалению, это было не так. Старушка складировала селедку у себя в квартире, и так как съесть она была в состоянии лишь десятую часть того, что приобрела, все остальное благополучно тухло и нестерпимо воняло. Что это? Старческий маразм или отзвук голодных военных лет?

Вот и Ксения Даниловна, по словам Геннадия, занималась бесцельным накопительством. Сыновья ее — при деньгах, на ногах стоят твердо. Непонятно, кому предназначались накопленные деньги. Но на этот вопрос в состоянии была ответить лишь сама Ксения Даниловна. А так как ее уже нет, придется докапываться до всего самой.

— Почему ты думаешь, что твоя бабушка не могла потратить накопленные деньги? — допрашивала я Геннадия, хотя сама сразу связала пропавший капитал с именем Светы Зуйко.

— Потратить?

Впервые я увидела, как Геннадий расхохотался. Впрочем, смех его почему-то звучал неестественно, внатяжку. Запрокинутая назад голова дала мне возможность рассмотреть его ровные белые зубы. И почему только матушка-природа награждает своими дарами тех, кто этого меньше всего заслуживает?

— Ладно, — снисходительно проговорил Геннадий, — просвещу тебя, незнайку.

Еще больше развалившись на стуле и широко расставив прямо передо мной ноги, он рассказал следующее:

— Два сына уважаемой Ксении Даниловны помогали ей материально. То есть ежемесячно давали денег. Причем каждый стремился дать больше другого. Выпендривались, в общем, друг перед другом. Точнее — брат перед братом. Не столько о матери заботились, сколько стремились доказать, что каждый из них лучше другого. Это соперничество у них с самых соплей началось. Запоминай, это — во-первых. Во-вторых, бабка получала хорошую пенсию. В-третьих, все из-за той же жадности она пустила квартирантов. Смогла хоть примерно прикинуть доходы моей бабули?

Получив в ответ мой еле заметный кивок, Геннадий продолжил:

— Теперь расскажу тебе, как она жила. Все, что ты видишь из обстановки, в расчет не принимай. Это куплено сыночками. Сама бы она ни за что не раскошелилась на телевизор «Панасоник» или на новую кухонную мебель. Теперь иди сюда.

Делун подвел меня к одному из шкафов стенки и раскрыл его. На старых деревянных плечиках висели выцветшие шерстяные платья, покушанные молью пальто и шапки.

— Ну как, впечатляет?

— Неужели она все это носила? — с подозрением спросила я. В моем сознании современная обстановка квартиры никак не увязывалась с ветхой одеждой времен, кажется, Октябрьской революции.

— Да, она это все носила, — еще раз рассмеялся Геннадий, проведя рукой по тряпью, висевшему в стенном шкафу.

— Рассказываю дальше.

Делун вернулся на свой стул, а я на свое место — на новый, еще пахнущий мебельной фабрикой, диван.

— Знаешь, чем покойная питалась?

— Сушеными кузнечиками, — невесело проговорила я, демонстрируя свою догадливость.

— Приблизительно. Хлеб, макароны, килька. Сильно, правда?

— Между прочим, в день убийства твоя бабушка шла из магазина, неся в сумке говяжий фарш, — не удержавшись, возразила я Геннадию, обливавшему свою покойную бабулю помоями.

Внучок нисколько не смутился.

— Значит, в тот день намечались показательные выступления.

— Как это? — не поняла я.

— Ожидался приход одного из сыночков с денежными приношениями. Для того чтобы пустить пыль в глаза, готовился достойный ужин.

— Откуда тебе все это известно? — Мое удивление выплеснулось наружу. — Как будто ты при сем присутствовал! Насколько я знаю, последние два года бабка тебя на порог не пускала.

Делун скривил рот в ухмылке.

— Я поддерживал хорошие отношения со Скопцовым, а он целых два года здесь жил.

— А после того, как ты грабанул бабку, дружба со Скопцовым стала не нужна? — съязвила я.

— Дружба должна быть взаимовыгодной, — даже не пытаясь скрыть правду, сказал Геннадий. — Зачем поддерживать отношения с тем, кем нельзя больше пользоваться?

Действительно, зачем? Какая железная логика! И он после этого, словно проститутка, расставляет передо мной ноги, надеясь, что я не смогу устоять перед его красноречиво выделявшимися мужскими прелестями? Грубое животное! Я, к счастью, не настолько примитивно организована, чтобы меня можно было поймать на столь дешевую уловку. Одно хорошо: Геннадий не прикидывается гладким и пушистым, а о своих чувствах говорит напрямую, откровенно. Оказывается, существует хоть одно качество, за которое его можно уважать.

— Ладно. Если ты все настолько хорошо знаешь, тогда ответь: где Ксения Даниловна держала деньги?

— Пойдем, покажу.

Геннадий вышел из комнаты и направился в кухню. Достал с самой верхней полки старинный самовар и поставил передо мной.

— Вот, пожалуйста.

Приподняв тяжелую крышку, я, как и полагается, ничего внутри не обнаружила. Самовар явно не использовали по прямому назначению, однако пыли внутри не было, значит, им все же пользовались.

— Это место тебе тоже Скопцов показал? — подпустила я новую шпильку Делуну.

— Нет. Это укрытие для своих доходов бабка использовала давно. Я видел как-то раз, что она доставала оттуда деньги.

Мой скептицизм не позволял принять версию, предложенную Геннадием, до конца.

— И твоя бабка хранила сумму в двадцать тысяч рублей вот так спокойно, на кухне, на виду у квартирантов? И за те два года, что ты не появлялся здесь, она не сменила мес-то дислокации своих сбережений?

Насмешка в моем тоне слышалась отчетливо. Но так уж сложилось, что на каждый мой каверзный вопрос Делун мог ответить вполне убедительно.

— Допустим, ты — воровка, — довольно нагло предположил Делун. — Где ты будешь искать деньги у старухи в квартире в первую очередь?

— Только не надо меня экзаменовать, — запротестовала я. — Знаю, что в этом ремесле ты поднаторел, но и я с уголовниками не первый день связана.

Пропустив мое возражение мимо ушей, Геннадий продолжал:

— Первым делом осматривают белье, в стопке которого обыватели, особенно женского пола, часто прячут деньги, а также карманы одежды, висящей в шкафу. Можно заглянуть в морозильник или в унитазный бачок. А то, что на самом виду, как правило, не подвергается обыску. Это что касается воров, которые могли прийти извне. Теперь относительно квартирантов.

Что у этого парня было по русскому языку? Наверняка пятерка. Он так правильно и разнообразно пользовался нашим великим и могучим, что этот факт никак не хотел вязаться в моем сознании с уголовной биографией Геннадия.

Кроме того, он был прав. Я же в свой первый визит в эту квартиру тоже небольшой обыск устраивала. А ведь в самовар заглянуть не удосужилась.

— Тот же самый принцип действует и в отношении квартирантов, — продолжал Геннадий свою лекцию. — Во-первых, самовар до этого стоял у бабки в комнате, на стенке. Не очень для нее удобно, зато, как она считала, надежно. Ксюша, бабка моя, была проворной, в свое время занималась в школе циркового мастерства, поэтому даже в старости с вестибулярным аппаратом у нее было все в порядке. Могла одолеть любую высоту. Во-вторых, она всегда находилась дома и имела возможность наблюдать за своими деньгами. Наверняка бабуля каждый день их пересчитывала. Перепрятать сбережения она, конечно, могла. Но я перерыл все, что возможно, в этой квартире, — денег нигде нет.

Задумавшись, я присела на кухонный подоконник. Предположим, Зуйко узнала про деньги и стащила их. Ксения Даниловна, уверенная в том, что ее сбережения взяла квартирантка, решила сначала попробовать уладить конфликт мирным путем. Для этого она и приходила два раза к Зуйко в общежитие. Двадцать первое сентября Ксения Даниловна определила как последний срок возврата украденного. В тот день ее и убили. Мотив для убийства бывшей квартирной хозяйки у Зуйко просматривался отчетливо.

— Ты так рассчитывал поживиться, а денег, увы, не оказалось… — продолжала я насмехаться над Геннадием, приняв на вооружение в общении с ним такой же издевательский тон, каким он сам меня потчевал. — Так ты рассчитываешь, что я найду эти деньги и верну их тебе?

— Найди того, кто их взял. Обо всем остальном я позабочусь сам, — жестко произнес мой собеседник.

— И сделать это я должна по доброте душевной, ради симпатии к тебе.

Геннадий сделал вид, что не заметил моего откровенного ерничанья.

— Наверняка тот, кто взял деньги, убил мою бабку. Теперь нужно вычислить убийцу и, прежде чем сдавать его ментам, вытрясти из него украденные деньги. Если ты мне поможешь, я с тобой поделюсь.

— Неужели? Возьмешь меня в долю? — все в том же духе продолжала я, непринужденно болтая ногами в воздухе.

— Называй это как хочешь.

В глазах Делуна появились злые огоньки, и я поняла, что уже достала его своими подковырками. Пожалуй, я действительно сильно заболталась с ним. Пора сворачиваться.

— Ничего конкретного обещать тебе не могу. Буду действовать по обстоятельствам, — довольно расплывчато подвела я итог нашей встречи. Еще мне не хватало иметь общие дела с таким, как он! Однако информация, которую он мне сообщил, оказалась как нельзя кстати.

— Держи меня хотя бы в курсе событий, — попросил Делун, и это получилось у него довольно неуклюже. Чего он не научился за свою жизнь, так это просить.

— Там будет видно, — туманно заключила я, накидывая на плечо сумку и направляясь к выходу.

Не добившись от меня вразумительного ответа, Геннадий перешел ко второй части нашего свидания. Перегородив мне выход, он предложил:

— Тебе не надоело все время работать? Давай выпьем чего-нибудь. Расслабимся.

Мне стало тоскливо, это мы уже проходили. Опять начинать все с начала? Так и знала, что без донжуанских выпадов встреча не обойдется. Ладно, получит он у меня… Но начнем с легкого, пустим в ход первое предупреждение.

— Не задерживай меня и не нервируй, — усилив для устрашения металлические нотки в голосе, сказала я. — Это опасно.

Геннадий прекрасно понимал, что после его просьбы, обращенной ко мне, как к детективу, и в связи с тем, что он во мне заинтересован гораздо больше, чем я в нем, для него же самого лучше со мной не ссориться. Может быть, он и предпринял бы более смелые попытки завоевать мое тело, но, видимо, рассудил — еще не время. Видя мое настойчивое сопротивление, Делун нехотя отошел в сторону.

— Передавай привет Зофе Мобиновне, — зачем-то ляпнула я перед самым уходом, чем возродила на лице Геннадия его неизменную усмешку.

Выйдя на улицу, я начала ругать себя последними словами. «Ну зачем тебе понадобилось вспоминать про эту Зофу? Ведь получилось так, будто я его ревную!» Одна только мысль, что обо мне кто-то может подумать, будто я способна ревновать вора и насильника, привела меня в ужас. Лучше бы мне с этим парнем вообще не видеться, а то рядом с ним постоянно какие-то глупости в голову лезут…

Распрощавшись с мыслями о Делуне Геннадии, я решительно направилась к своей машине. Находясь в борьбе с собой, я даже предположить не могла, что не успею доехать до первого перекрестка, как для меня начнется новый виток развития событий, касающихся «собачьего дела«, которое я пыталась распутать.

Глава 8

Патрульная машина ГИБДД, припаркованная к обочине, всегда вызывает у водителей проезжающих автомобилей такую же реакцию, какая бывает у кота, съевшего без спросу сметану, при появлении на пороге хозяина. Тишайше, низехонько и вкрадчиво двигались автомобили мимо инспектора, имевшего неумолимый вид и жезл в руках. Втиснутая в толпу еле двигавшихся автомобилей, я была вынуждена плестись с такой же скоростью.

На мою скромную бежевую «девятку» мент, кажется, нацелился заранее, еще издалека. Он пропустил много машин, которые при других обстоятельствах подверглись бы его придирчивому контролю, но именно меня почему-то счел своим долгом остановить. А я так надеялась прошмыгнуть мимо!

Строго указав мне жезлом в сторону обочины, капитан вразвалку подошел и стал свидетелем досады, проступившей на моем лице. Довольно невнятно представившись, грозный страж дорог попросил у меня документы. Точно зная, что никаких правил я не нарушала, и надеясь поэтому по-быстренькому отделаться от представителя доблестных органов охраны правопорядка, я спокойно протянула капитану документы. Последний долго сверял фотографию на правах с оригиналом, то есть с моим лицом, потом достал из кармана какой-то листок. Пробежав по нему глазами, он еще минут пять сверял что-то, потом засунул листок обратно в карман и, откашлявшись, сказал:

— Вы должны сейчас проехать с нами.

После этих слов капитан махнул своему помощнику, и тот быстро подошел.

— С какой стати, капитан? Разве я что-нибудь нарушила? — недоумевая, вскинула я брови.

— Вы очень похожи на женщину, находящуюся в федеральном розыске за совершение двойного убийства, — выпалил он и тут же, не давая мне опомниться, приказал: — Отдайте ключи от машины лейтенанту, он потом поставит ее на стоянку, а сами садитесь вон туда, — капитан показал на милицейский «Хендэ».

Спорить и возмущаться было бесполезно. Этим только хуже себе сделаешь. Понимая, что крупно влипла, я, вытащив из замка зажигания ключи, отдала их лейтенанту. После чего, прихватив сумку, захлопнула дверь моей верной «девятки» и последовала за капитаном.

Вместе с лейтенантом мы сели на заднее сиденье прокуренного «Хендэ», и машина тронулась. В дороге никто не проронил ни слова. Капитан включил «Русское радио» и в такт музыке качал головой не хуже, чем китайский болванчик, висевший в моей «девятке». Сухопарый лейтенант с выдвинутой вперед нижней челюстью, как зомби, смотрел все время прямо перед собой и не шевелился.

В отделении у меня отобрали сумку, описали ее содержимое — хорошо хоть, что я сегодня не брала с собой свои сыщицкие приспособления! — и заставили меня эту бумажку подписать. Сделав росчерк, я повернулась к капитану и спросила, долго ли меня здесь собираются держать.

— До выяснения, — буркнул капитан, но прежде чем он скрылся за дверью, я успела выяснить еще кое-что.

— Не могли бы вы мне показать фотографию или фоторобот той женщины, за которую меня принимают? — в упор глядя на капитана, попросила я.

— Не положено, — проговорил он, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Сделайте для меня исключение, капитан. Ну пожалуйста…

Мой заигрывающий тон и вежливые, вполне, кстати, обоснованные просьбы и вопросы злили мента. И мне хорошо было понятно почему. Не было у него никакого фоторобота, а тем более фотографии. Ему приказали меня задержать — вот он и повиновался, назвав заезженную причину, будто я похожа на какую-то преступницу. После моих слов капитан быстро ретировался — ему неприятно было выслушивать вопросы, на которые он не мог дать ответов.

Меня препроводили в конуру размером не больше чем три на три метра, после чего за мной задвинули решетку. Так я оказалась в клетке.

В камере, на облезлой, имевшей некогда зеленый цвет лавочке уже сидели две проститутки, которые при моем появлении оживились.

— Какая цыпочка… — произнесла та, что была помладше, и томно взглянула на меня своими намалеванными глазками. — Кто твой сутенер?

Сама для себя я решила, что буду вести себя тихо и мирно до тех пор, пока это будет возможно. Больше трех суток меня не имеют права задерживать. Если же я устрою драку в камере, то мое заточение обязательно продлится. Менты, получив приказ от полковника Делуна изолировать меня от общества, — а я ведь быстро сообразила, откуда и куда ветер дует, — будут только рады, если появится дополнительный повод подержать меня за решеткой.

— Не поднимай шума, — приказала подружке более опытная жрица любви, затянутая в облегающую кожаную юбку, почти целиком оголявшую ее стройные ноги, и в столь же обтягивающую кожаную куртку.

Молодая фыркнула и села обратно на лавочку.

— Уж и поговорить нельзя! — протянула она недовольно.

Я не стала, как разъяренная львица, метаться по камере, хотя сделать это от злости и обиды очень хотелось, а спокойно села на свободный край лавочки, вытянула ноги и подперла головой стену.

— Владимирский централ-л… — под нос замурлыкала молодая проститутка, отличавшаяся эпатажной внешностью: сильно вытравленными волосами, постриженными очень коротко, почти под «ежик», а также немыслимым количеством бижутерии на колбасках-пальцах, в ушах и на пышной груди.

— Хватит каркать, — опять цыкнула на нее старшая товарка. — Если хочешь голосить, спой чего-нибудь повеселее.

У «ночных бабочек» между собой согласия не наблюдалось. У той, что была постарше, не возникало желания лезть на рожон в отличие от ее юной «коллеги по цеху». Молодую просто распирало от безделья, но, несмотря на желание прицепиться ко мне, она все же прислушивалась к авторитетному мнению своей напарницы. Правда, время от времени косилась в мою сторону, но невозмутимость Тани Ивановой ей не удалось поколебать — мне было не до нее.

Я сейчас думала о том, что полковник сдержал свои угрозы и решил мне показать, кто из нас альфа-лидер. А самое для меня обидное, что я ведь, за отсутствием состава преступления, как он и хотел, уже оставила его семью в покое. Не уверена, что насовсем, но, по крайней мере, сейчас у меня не было причин подозревать кого-то из членов его семьи. Жаль только, что полковник этого еще не знал.

Неформалка — так я окрестила молодую проститутку — перестала мурлыкать себе под нос мотивы популярных шансонов, громко зевнула и принялась укладываться на скамейке. Голову она положила со стороны своей товарки, а вытянуть ноги у нее не получилось — мешала я. Больно лягнув меня в бедро острым каблуком, девица развязно проговорила:

— Встань, что ль, ты! Не видишь — мешаешь!

Я встала. Но только затем, чтобы, схватив нахалку за ноги, резко дернуть. Ее пышнотелая фигура последовала за ногами, и, больно ударившись головой о бетонный пол, она заголосила.

— Лярва-а-а…

В тот момент, когда привлеченный шумом дежурный подошел к решетке, я, как ни в чем не бывало, сидела на скамейке, полуприкрыв веки, но не переставая следить за обиженной Неформалкой, сидевшей на полу. Дежурный, окинув нас троих взглядом, рявкнул на воющую ночную бабочку.

— Заткнись! А не то обещаю, будешь сидеть здесь трое суток!

— Убери отсюда эту нервнобольную-ю! Она мне все мозги отбила-а! — продолжала вопить девица.

Зыркнув на меня хищным взглядом, дежурный несколько секунд размышлял, какую позицию ему занять. Я уже была готова ко всему. Не я первая начала, но здесь не детский садик, никто особо разбираться не будет, кто начал, а кто продолжил.

— Твои куриные мозги отобьешь, пожалуй! Закрой хлебало, последний раз говорю!

Под воздействием угрозы дежурного пергидролевая блондинка убавила громкость, но продолжала сидеть на полу, массируя ушибленный затылок. Я же, как индеец, была молчалива, безмятежна и спокойна, не забывая тем временем держать ситуацию под контролем.

Дежурный скрылся с глаз, так и не встав на защиту оскорбленного достоинства проститутки. Неформалка, несмотря на боль и обиду, поостереглась делать новые резкие выпады в мою сторону. Тем более что ее товарка сидела, отвернувшись к стене, и не вмешивалась.

Тяжело подняв с пола свое упитанное тело, Неформалка отряхнулась и села на прежнее место. Больше попыток прилечь она не делала.

Воздух в камере был спертый. Когда здесь убирали в последний раз — неизвестно. На крашеных стенах красовались грязные разводы. То тут, то там виднелись следы плевков и обуви. От тусклого света мигающей лампочки быстро устали глаза. «Нужно выбираться из этого гадюшника, — крутилось у меня в голове. — Только как это сделать? Необходимо позвонить полковнику, но где раздобыть телефон? Мобильник, лежавший в сумке, у меня изъяли, а договориться с дежурным о том, чтобы он принес мне „трубу“, вряд ли удастся. Слишком уж он агрессивно настроен. Ладно, подождем пересменки».

Чтобы скоротать время, пергидролевая блондинка завела разговор.

— Когда этот Сурок наконец почешет свою волосатую задницу и заберет нас отсюда? — бросила она на воздух. — Столько часов простоя в работе!

Вторая жрица любви молчала. Как я успела заметить, она отличалась большей рассудительностью и трезвостью мышления по сравнению со своей товаркой.

— Слышь, Татка, — не унималась молодая, — ты компанию Мохнатого отказалась обслужить, что теперь с тобой Сурок сделает?

Сурком, вероятно, обзывался сутенер. Татка ответила, и ее ответ заставил меня насторожиться.

— Буду, как Зуйка, выплачивать долг.

— Да ты что? — охнула впечатлительная Неформалка. — Он же ее на проценты посадил! Она ему одиннадцать штук в итоге стала должна, ты что, забыла?

— Все я помню, — сдержанно проговорила Татка. — У меня есть в заначке деньги, я выплачу ему сразу.

— Ха! Зуйка тоже думала, что отдаст сразу, только он такую сумму загнул! — продолжала горячиться Неформалка. — Не знаешь, кстати, где она столько денег раздобыла?

Татка равнодушно пожала плечами.

— Кто-то из девчонок говорил, не помню кто, что она свою бывшую квартирную хозяйку обчистила.

— Класс! И что, ей так все с рук и сошло? — брызжа слюной, продолжала расспрашивать свою «коллегу» пергидролевая блондинка.

— А ты что, тоже попробовать хочешь? — Голос Татки был бесцветен и тих. По возрасту она перегоняла Неформалку лет на семь, но этого временного отрезка ей хватило, чтобы начисто лишиться оптимизма, свойственного сидящей с ней рядом соратнице.

— А почему нет? — завелась та. — Если без последствий, то почему б не попробовать? Лишние деньги никому еще не мешали.

— Да, не мешали… — эхом повторила Татка. — Только эту квартирную хозяйку потом кто-то грохнул.

— Что, неужели Зуйка?! — Молодая аж привстала, так ее удивило услышанное. А уж как меня все это занимало, говорить даже не стоит!

— Я почем знаю? Может, и она. Только держи язык за зубами, ясно?

— Угу, — выдавила из себя потрясенная Неформалка.

Меня эта парочка всерьез не воспринимала. Кто такая Зуйка, по их мнению, я знать не могла, поэтому говорилось все открыто. Зуйка, квартирная хозяйка, которую она обокрала и которую убили… Сомнений быть не могло, речь шла о Светлане Зуйко. Значит, она была проституткой! Хорошую квартирантку порекомендовал взамен себя Ксении Даниловне Скопцов! Из разговора сокамерниц мне стало понятно, зачем Зуйко понадобились деньги. Попав в безвыходное положение, она пошла на неоправданный риск: ограбила бывшую квартирную хозяйку, хотя прекрасно знала, что подозрение падет на нее одной из первых. Надо же, каких только совпадений в жизни не бывает! Мне нужно было оказаться в этом клоповнике, чтобы узнать подробности из жизни Зуйко, о которых она не захотела со мной говорить.

Теперь осталось прояснить вопрос с ротвейлером, с помощью которого Зуйко совершила преступление. Если в ее окружении таковой обнаружится, то мне можно будет вздохнуть спокойно.

Разговор моих сокамерниц перешел на обсуждение темной личности их сутенера, в результате чего я много нового узнала о жизни «ночных бабочек». Диалог прервался с появлением все того же дежурного милиционера, гремевшего ключами.

— Вы двое, — обратился он к проституткам, — выходите.

— Наконец-то! — вырвалось у молодой. — Неужто наш очухался?

Пропустив вперед Татку, пергидролевая блондинка, лихо виляя бедрами дошла до спасительной черты, за которой начиналась свобода, и остановилась. Глядя на меня, она зло прошипела:

— А ты, сука… Что б тебе статью пришили!

— Иди, иди, давай! — подтолкнул ее в спину мент и опять захлопнул решетку.

Я осталась одна, но ненадолго. Вскоре ко мне подсадили особу, совершенно синюю, которая, как оказалось, каким-то образом умудрилась расколошматить витрину в магазине. И это в ее-то полувменяемом состоянии! Она же еле ворочала конечностями! От тетки несло, как от сточной канавы, она сотрясала воздух руками и конструировала этажи из непечатных выражений. При всем при этом окрики и угрозы дежурного, требующего замолчать, не произвели на нее никакого действия. Я видела: он был так зол, что пару раз порывался ударить асоциальную гражданку, но при одной мысли, что ему придется до нее дотронуться, его передергивало. В итоге, махнув на все рукой, он ушел.

«Приятная» во всех отношениях соседка села впритык со мной. Еле связывая слова, она продолжала ругать всю милицию на чем свет стоит и требовала в этом моего участия. Не в силах вынести зловония, исходившего от тетки, я вспорхнула со скамейки и отошла в другой угол камеры. Когда же наконец будет пересменка?

Постепенно невыносимый запах расползся по всей камере, и я была вынуждена подойти к решетке, чтобы вдыхать поток коридорного воздуха, который постоянно освежался за счет открываемой на улицу двери.

Я стояла и думала о том, что с удовольствием пережала бы этой забулдыге сонную артерию, чтобы она наконец замолчала, но чувство брезгливости было сильнее меня. Мыть руки здесь было негде, а ощущать еще и от них удушливое зловоние было выше моих сил. Поэтому я уговаривала себя потерпеть еще немного, надеясь, что вечером мне повезет и я смогу уговорить сменившегося дежурного принести мне в камеру сотовый.

Синюха тем временем, устав вещать в пустоту, положила свою немытую и нечесаную голову на лавочку и с чувством захрапела.

Мои ожидания оправдались. Вечером мимо клетки продефилировал молоденький лейтенант. Оглядевшись, насколько это было возможно, вокруг, и не заметив посторонних ушей, я окликнула его, когда он шел обратно. Внимательно оглядев меня с ног до головы, он уделил особое внимание сначала моему дорогому брючному костюму, затем милому и открытому выражению моих прелестных глаз. По выражению его лица можно было судить, как он удивлен тем, что я каким-то образом оказалась в милицейской «клетке».

— Молодой человек, — обратилась я к нему, стараясь перекрыть голосом храп отдыхавшей пьянчужки, но в то же время чтобы мои слова не долетали до чужих ушей. — Мне необходимо срочно позвонить полковнику милиции Делуну Евгению Константиновичу.

Я боялась, что лейтенант по молодости мог не знать, кто такой Делун Евгений Константинович. Но имя полковника, похоже, было на слуху у каждого милиционера. И юный лейтенант не оказался исключением. При названном мной имени он еще более уважительно на меня посмотрел.

— Понимаете, я сижу здесь по большому недоразумению. Мне нужно позвонить Евгению Константиновичу, чтобы он отдал распоряжение меня выпустить.

Хоть лейтенант был совсем «зеленым», но все же не был дураком. Понимая, что именем полковника может прикрываться практически каждый, он в раздумье смотрел на меня, прикидывая, насколько мои слова могут соответствовать действительности. Чтобы он не очень долго думал, я решила тут же подкрепить свою просьбу материальной поддержкой.

— В моей сумке лежат двести долларов. Принесите мне мой сотовый и возьмите деньги.

Настроение лейтенанта заметно улучшилось. Глазки забегали по сторонам.

— Содержимое сумки описано, — с сомнением в голосе проговорил он.

— Ну, так составьте новую бумажку, я все подпишу.

Я видела, как он колебался и от волнения кусал губы. Двести долларов — это же больше, чем две его месячные зарплаты!

— Ладно. Я все сделаю. Только телефон дам на пять минут. И чтоб разговаривали тихо!

После того как я пообещала выполнить в точности его условия, лейтенант отошел. Через десять минут мне просунули через отверстие в решетке листок бумаги и ручку. Поставив на казенном бланке еще один свой автограф, я схватилась за протянутый мне мобильник как утопающий за соломинку. Только бы Делун был дома!

— Стойте здесь, — предупредил меня спаситель, желая, чтобы я не отходила от решетки и он мог меня контролировать. Мне пришлось повиноваться.

— Алло, — услышала я в трубке звонкий голос Ромки, после того как, волнуясь, набрала домашний номер полковника.

— Евгения Константиновича, пожалуйста, — проговорила я, стараясь изменить голос. Лейтенант стоял рядом и при упоминании знакомого имени согласно кивнул, довольный, что я его не обманула. Хотя какая ему разница, кому я буду звонить? За двести долларов я могу дозваниваться хоть до преисподней! Жаль, конечно, денег, взятых мной из заначки на «черный день». Но другого пути у меня нет. Да и разве другим цветом, не черным, обозначишь время пребывания в этой гнусной камере?

На том конце провода на какое-то время все затихло, и я облегченно вздохнула, значит, Ромка пошел звать отца, он дома.

— Вы знаете, — услышала я через минуту снова Ромкин голос, — он спит. Перезвоните через час.

Вопреки просьбе лейтенанта разговаривать тихо, я буквально заорала в трубку.

— Мне нужно срочно с ним поговорить! Это вопрос жизни и смерти!

Последнее книжное выражение вызвало легкое замешательство у десятиклассника.

— Кто его спрашивает? — вкрадчиво спросил он, видимо, что-то заподозрив.

Лейтенант смотрел на часы и все оглядывался кругом. Хорошо, если он даст мне поговорить обещанные пять минут, а то вдруг и это минимальное время решит сократить из-за боязни быть застуканным. И чего только трясется? Все его начальство давно уже дома, отдыхает у телевизоров.

Последний Ромкин вопрос вывел меня из себя. И как теперь быть? Время — половина девятого, а полковник уже завалился спать, нарушив этим все мои планы!

— Молодой человек, — бросила я последний козырь, — я звоню Евгению Константиновичу из Ленинского РОВД. Дело срочное и серьезное. Разбудите полковника!

Деловитость и напор, с которым я произнесла последнюю фразу, заставила Романа задуматься еще на секунду, потом он произнес:

— Ладно, сейчас попробую.

Время тянулось неимоверно долго. Пока Ромке удастся разбудить отца, пока тот поймет, в чем дело, и опустит ноги с дивана, пока обует тапки и дойдет до телефона…

— Еще две минуты, — предупредил меня лейтенант, в данный момент исправно работавший таймером.

— Слушаю, — раздался в трубке хриплый заспанный голос полковника, и я вздохнула: наконец-то!

— Говорит Татьяна Иванова, — сухо, четко и быстро заговорила я. — Предлагаю вам освободить меня из Ленинского РОВД взамен на информацию и улики, подтверждающие тот факт, что ваша жена вам изменяет. И еще…

Я торопилась все сказать, чтобы как можно быстрее услышать ответ полковника.

— Как вы и просили, я оставила вашу семью в покое, но не потому, что испугалась вас, а потому, что выяснила: никто из вашей семьи не причастен к убийству Ксении Даниловны.

«Могла бы оставить свою браваду при себе! — раздраженно подумалось мне. — Так нет же, даже сейчас вылезла со своим дурацким „я“!»

Лицо молоденького лейтенанта заметно вытянулось. Еще бы! Не каждый день можно услышать подробности из семейной жизни высокопоставленных лиц. Да еще каких подробностей! Полковник-рогоносец — это так ласкало слух его подчиненных! Лейтенант не был исключением. Разрешив мне позвонить, он получил от этого не только материальное, но и моральное удовлетворение.

Зловещая тишина зависла возле моего уха. Вот сейчас наступил тот момент, когда либо пан, либо пропал. Полковник может спокойно послать меня к черту. Если мои слова вызвали у него хоть сколько-нибудь доверия, он может сам установить за женой слежку и добыть интересующие его сведения. Правда, здесь было одно «но». Воспользовавшись для этой цели своими подчиненными, он обеспечит себе стойкую славу рогоносца. В том же случае, если полковник воспользуется добытыми мною данными, информация не выйдет за допустимые пределы.

Но самое большое опасение, гнездящееся в данный момент в моей голове, вызвал вопрос: вдруг полковник уже знает о связи своей жены и сына? И вообще, насколько ему, больному человеку, есть до этого дело? Может быть, в создавшемся положении он готов смириться со всем? В любом случае — решать только ему. И мою судьбу на ближайшее время — тоже. Даст ли Делун распоряжение освободить меня, или мне придется остаться здесь в грязи и вони?

И тут лейтенант, завидев своим чересчур зорким оком кого-то в конце коридора, выхватил у меня трубку и быстро ретировался. А я, так и не услышав никакого ответа от полковника, осталась стоять в совершенной растерянности. Выпустят меня или будут продолжать держать здесь, а потом пришьют статью, как того страстно пожелала мне недавно вышедшая отсюда проститутка? А сделать это проще простого. Мне в работе частенько приходится пользоваться не совсем законными методами. Правда, и раскрываемость дел у меня, в сравнении с милицейской, значительно выше. Только кто об этом будет вспоминать…

Рисковала я страшно, причем с какой бы стороны ни смотреть. Если бы не стала «рыпаться» и осталась сидеть в камере и спокойно ждать своей участи, полковник смог бы повесить на меня двойное убийство или еще что-нибудь в этом роде. И сейчас я предлагала передать ему в руки улики, подтверждающие незаконную слежку, которую вела. В каком случае я бы выиграла, а в каком проиграла? Не знаю. Я сделала ставку на второе, зная, что тогда мне хотя бы удастся выйти на свободу, а там будет видно.

Шло время, а освобождать меня никто не торопился. Лейтенанта не было видно. Синюха проснулась и теперь ныла, терзаемая головными болями. Сидя на полу и раскачиваясь из стороны в сторону, она, похоже, вошла в транс. Глаза ее стали совершенно стеклянными, а черные, как у енота, круги вокруг глаз, делали ее похожей на древнеегипетскую мумию, не очень хорошо сохранившуюся, но восставшую из гробницы.

Глядя в коридор сквозь прутья решетки, я думала о том, что, наверное, недооценила серьезные намерения полковника в отношении себя. Тогда, в городском парке, мне доставляло удовольствие сознание того, что полковник узнал о моей осведомленности в делах его семьи. Узнал о том, что не все может сойти с рук, даже если ты большой милицейский начальник. Теперь я расплачиваюсь за тогдашнее торжество. Надо было вести себя сдержаннее!

Прошло полтора часа, и я окончательно похоронила все свои надежды. Только сейчас я почувствовала, что смертельно устала. Теперь стоило задуматься, как в нынешних условиях мне лучше провести ночь. Подойдя к Синюхе, продолжавшей сидеть на полу, я командным голосом приказала:

— Сядь туда и прекрати скулить.

Вяло проследив за перстом моей руки, указывающим на дальний угол, пьянчужка продолжала бормотать нечто бессвязное и не двинулась с места.

Преодолев брезгливость, так как желание дать отдых своему телу взяло верх, я схватила опустившуюся женщину за одежду и потащила ее в угол. В конце концов, ей все равно, в какой части камеры сидеть на полу, а мне же необходимо отодвинуть ее обмякшее тело подальше от лавочки.

Выполнив это отвратительное действие, я обтерла запачканные руки о заднюю половину своих роскошных брюк, после чего опустилась на жесткую лавочку. Синюха, находясь в углу, почувствовала себя даже комфортнее. Теперь можно было облокачиваться сразу на две стены, что она и сделала.

Мне сильно хотелось спать, но моя сокамерница, успев уже выспаться, никак не хотела угомониться. И все же я уснула, несмотря на ее постоянные выкрики, содержащие угрозы и тошнотворный запах, которым пропиталась теперь вся моя одежда. В забытьи мне привиделась моя квартира и мягкий диван, всегда нежно принимавший меня в свои объятья. Всегда, но только не на этот раз.

Потом меня мучили кошмары. Колония строгого режима, злые собаки и конвоиры — все это было почти как наяву. Мне снилось, будто я в зоне, на прогулке, и охранник с вышки держит меня все время на мушке своего автомата. Каждый раз, когда я оборачивалась к нему спиной, обреченно думала — все, сейчас он выстрелит. Я проходила еще полкруга и видела, как он продолжает ухмыляться и зло смотреть мне вслед. Лицо его вдруг видоизменяется, и теперь на месте охранника я вижу полковника Делуна. Он хохочет. Издевательски машет мне рукой, в которой держит пистолет, я зажмуриваюсь, потом гремит выстрел…

Проснулась я от грохота отодвигаемой решетки.

— Иванова, на выход, — услышала я голос лейтенанта, еще окончательно не проснувшись.

После его слов я торопливо вскочила и бросилась в коридор, споткнувшись о тело сокамерницы. Несмотря на мои усилия определить ее подальше от себя, она все же подползла ночью к лавочке и доверчиво положила свою голову рядом с моими коленками.

— Э, не так быстро, — протянул чем-то довольный лейтенант, проследив за моей прыткостью. Закрыв клетку, он, подойдя ко мне, тихо шепнул — Твой полковник за тобой приехал.

Неужели? Мне с трудом в это верилось. Поежившись от непроходящего ужаса, который принес мне кошмарный сон, я проглотила ком, застрявший в пересохшем горле, и последовала за лейтенантом.

Под мою роспись он вернул мне сумку, уже ждущую меня на столе.

— Что от меня еще требуется? — нетерпеливо спросила я, готовая при команде «марш» сорваться со старта.

— Пойдемте со мной, — улыбнулся лейтенант и повел меня в сторону выхода из помещения.

Каким же свежим и ароматным показался мне утренний воздух! Почувствовав легкое головокружение от навалившегося на меня кислородного изобилия, я приостановилась и тут увидела служебную машину полковника Делуна и его самого, восседавшего на переднем сиденье. Лейтенант подвел меня к машине, открыл заднюю дверь и после того, как я уселась, захлопнул ее. «Козлик» тронулся, а лейтенант все продолжал стоять и смотреть нам вслед.

* * *

— Где находятся доказательства? — хмуро и отрывисто спросил меня полковник, не поворачивая головы, когда мы уже отъехали от Ленинского РОВД на приличное расстояние.

— У меня дома, — проговорила я. Все-таки я не ошиблась и попала в точку! Делуну было небезразлично поведение его жены, и раз ему потребовались доказательства, значит, он ни в чем подобном свою жену не подозревал.

Полковник назвал мой адрес водителю, и тот, согласно кивнув головой, свернул в сторону моего района. Делун лишний раз продемонстрировал свою отличную осведомленность, касающуюся детектива Татьяны Ивановой, а также прекрасную память.

Я чувствовала себя совершенно разбитой. Жесткие доски лавочки изрядно намяли мне бока, и теперь каждый вздох отзывался болями в грудной клетке. Только сейчас я сообразила, что не спросила, на какую стоянку была отогнана моя «девятка». Ладно, позвоню лейтенанту, когда доберусь до дома.

Жутко хотелось спать, но сначала необходимо расплатиться по долгам с полковником. Веки мои смыкались, и только ценой невероятных усилий мне удалось не заснуть. Я заставляла себя вглядываться в прохожих, спешащих на работу, и определять, насколько наряд того или иного гражданина ему к лицу.

«Козлик» затормозил у моего дома, и мы с полковником вышли наружу. Он предпочел идти сзади меня, совсем как конвоир. Не зря он сегодня приснился мне в этой ипостаси. Спиной чувствуя его взгляд, я напряженно думала: после того, как он получит доказательства измены его жены, пусть и не прямые, оставит он меня в покое или продолжит крутить мясорубку правосудия? Хоть я и вышла на свободу, но нет никаких гарантий, что вновь стараниями полковника не угожу за решетку.

Нужная кассета с диктофонной записью вместе с фотографиями лежала приготовленной на журнальном столике. Негативы и копия аудиозаписи находились в моем мини-сейфе. Они могут мне понадобиться, если Делун нарушит правила игры и даст ход делу о незаконной слежке за его женой.

И не подумав последовать моему примеру и разуться, полковник прошел вслед за мной в комнату и без приглашения сел в кресло.

Протянув ему стопку фотографий, я вставила кассету в магнитофон и нажала на кнопку. Теперь мне оставалось лишь следить за выражением лица полковника, которое никогда не отличалось богатством красок. Суровый взгляд и плотно сжатые челюсти — вот и все, что можно было увидеть.

И все же обнаружить в качестве любовника своей жены собственного сына Делун не ожидал. Лицо его окаменело. Он долго смотрел на первый снимок, застыв в кресле, словно изваяние. Я даже сомневалась, слышал ли он голоса, воспроизводимые магнитофоном. После того как Инесса произнесла сакраментальную фразу: «А ты спишь еще и с ней!», полковник вздрогнул. Он все прекрасно слышал. Инессой было произнесено всего несколько фраз, но все они носили печать отчаявшейся оставленной любовником женщины. Несмотря на то что тогда, при встрече Инессы и Геннадия на улице, я стояла не очень близко, все слова обоих героев этой душераздирающей сцены были отчетливо слышны, и сейчас они действовали на полковника, словно удары хлыста.

После слов сына, когда он назвал мачеху «старой коровой», а ее прелести «отвисшими», Делун закрыл лицо ладонью. Запись кончилась. Я перемотала ее на начало и включила снова, чтобы закрепить эффект. Это выглядело довольно безжалостно, но полковник меня не останавливал.

Прослушав запись второй раз, полковник хрипло и еле слышно произнес:

— Достаточно.

После того как щелкнула кнопка, он дрожащими руками стал просматривать один снимок за другим. Я стояла справа от его кресла, и мне все было прекрасно видно. Вот Инесса трясет пасынка за грудки. Вот она отвешивает ему пощечину. А теперь уже лежит на асфальте, и ее лицо искажено ненавистью, перемешанной с отчаяньем. Обычно невозмутимый лик ее пасынка в этот момент перекосила злоба.

Конечно, гораздо убедительнее смотрелись бы фотографии, на которых мачеха и пасынок были бы запечатлены в постельных сценах. Но, на мой взгляд, и при этой встрече они оба сказали достаточно для того, чтобы полковник смог сделать соответствующие выводы.

Особенно долго Делун задержался на последней, финальной фотографии. Он смотрел на свою униженную, распластанную на асфальте жену будто в последний раз. Во мне шевельнулось что-то, очень похожее на жалость, но, вспомнив о моральных и физических мучениях, которые я перенесла, сидя в клетке по милости этого человека, мое сострадание улетучилось. Так получается, что каждый в жизни борется за себя. И полковник, и я были тому красноречивыми примерами.

Делун протянул мне ладонь.

— Кассету.

Я извлекла ее из магнитофона и протянула полковнику. Лицо его было настолько бледным, что, когда он стал тяжело подниматься с кресла, я подумала о том, как бы он не потерял сознание и мне не пришлось вызывать ему «Скорую». Но Делун относился к разряду настоящих вояк. Он справился с собой, даже смог развернуть плечи. Молча дойдя до двери, напоследок обернулся.

— Если хотите жить спокойно, держитесь подальше от моей семьи.

Слово «семья» он выговорил твердо, как бы по привычке, не позволяя себе задуматься, а есть ли она теперь у него. Мол, пусть и никудышная, но все равно моя. А раз так, значит, не смей никто трогать. Да, полковник был настоящим мужиком, и, несмотря на то, что он мне сделал, я прониклась к нему уважением.

Дверь захлопнулась, и я, превозмогая желание тут же упасть на диван, поплелась в ванную. Стоя под душем, драила себя так, будто я Изабелла испанская, не мывшаяся тринадцать лет. Через двадцать минут орудования мочалкой мне показалось, что вся вонь, въевшаяся в мою кожу, наконец смыта. После этого я с чистым телом и спокойной душой повалилась на вожделенный диван, обняла подушку и забылась крепким сном.

Глава 9

Боль последнее время давала знать о себе все больше, а теперь и вовсе захватила полковника целиком. Так плохо ему не было никогда. Дыхание участилось, все тело покрылось потом. Появиться на работе он сегодня не сможет. На вопрос водителя «куда?», Евгений, стараясь дышать ровнее, ответил:

— Домой.

Он изо всех сил старался не думать о том, что увидел и услышал, сидя на кресле в квартире Ивановой. Теперь, разобравшись с детективом, как себе и обещал, он ляжет в больницу. Теперь он был почти уверен, что Иванова не будет продолжать преследовать членов его семьи. Ночь, проведенная в кутузке, ни для кого бесследно не проходит. Но если все же эта настырная девица не оставит своих намерений, то в его силах устроить ей такую жизнь, при которой пропадет всякая охота поступать против его воли. Больше цацкаться он с ней не будет.

Для всех на работе его болезнь будет называться язвой желудка. Дома он скажет то же самое, с врачом уже договорился. И только один член семьи будет знать истинную причину помещения полковника в клинику. Но кто именно, он так до сих пор и не узнал.

И все же необходимо решить, как поступать дальше. Машинально провожая взглядом мелькавшие мимо автомобили, человек в милицейской форме невольно обратился мыслями в прошлое.

Как-то раз, выкидывая дома мусор и произведя неловкое движение, полковник опрокинул мусорную корзину. Подняв ее, взглядом зацепился за использованный презерватив, оказавшийся на самом верху перевернутой мусорной кучи. Тогда он задумался: кто из его сыновей водит в дом девчонок, Генка или уже Ромка? Сам полковник уже много месяцев не прикасался к жене и спал в кровати, исключительно повернувшись к Инессе спиной.

У старшего сына, который давно нигде не работал, было больше возможностей привести в дом женщину. Все утро до обеда квартира пустовала — отец с мачехой на работе, Ромка в школе. Ромке же было сложнее. Он никогда не знал, в какой момент домой заявится его старший братец. Ни одну из комнат нельзя было закрыть изнутри, да и Ромка не тот человек, чтобы развлекаться у себя дома с девочками, а потом бесцеремонно выкинуть «изделие номер два» в общее мусорное ведро. Евгений был убежден — это Генка.

Да. Его старший сын развлекался с женщинами дома, и одной из этих женщин была его, полковника, жена и Генкина мачеха. Они занимались сексом у него под носом, а он ничего не замечал. Их открытая неприязнь, которую они постоянно демонстрировали окружающим, была не больше, чем прикрытием и маскировкой от таких тупых ослов, как он. Ему казалось, что Инесса, не требующая от него интимной близости, действительно в ней не нуждалась. Как он ошибался!

К жене ничего, кроме отвращения, полковник давно уже не чувствовал. Разумеется, и сейчас никакой ревности по отношению к ней он не ощущал. Он думал о том, что его предали два испорченных, но все же близких ему человека. Один из которых — сын, которого он несколько раз спасал от тюрьмы.

И все же ему есть для чего жить и продолжать бороться с болезнью. Ромка. Младший сын. Он совсем не такой, как его развращенный, распущенный брат. Настанет день, когда он, Евгений, будет им, Ромкой, гордиться.

Просматривая фотографии, сделанные Ивановой, полковник узнал дом и подъезд, в котором жила его мать. Сразу после того, как ее не стало, квартира превратилась в место свиданий его жены и сына. Действительно, как ни крути, у них обоих было достаточно мотивов, чтобы желать смерти Ксении Даниловны. У полковника не было причин не доверять Ивановой. Несмотря на настроенность против его семьи, детектив она хороший. Он также видел — Иванова его не боялась, значит, ее результатам можно верить. Выходит, что ни Инесса, ни Генка не повинны в смерти его матери.

Судя по поведению Генки, он не намерен больше связываться с мачехой, но все же полковник был уверен: стоит старшему сыну только поманить Инессу пальцем, и она прибежит к нему, виляя хвостом. Никогда она не боролась за его, Евгения, любовь так же рьяно, как делала это в стычке с Генкой, которую он просмотрел на фотографиях и прослушал на кассете. Вот это действительно была любовь. Однобокая, корявая, но все же любовь — не мачехи к пасынку, но женщины к мужчине.

На фотографии также была проставлена дата, когда сие действо происходило. Полковник прекрасно помнил, как в тот день Инесса пластом лежала на кровати, а ее подушка была орошена слезами. Тогда она сослалась на плохое самочувствие, и он ей поверил. Но истинную причину тех слез и вселенской скорби, овладевшей его женой, Евгений понял только сейчас.

Первой навязчивой мыслью, возникшей в голове полковника, как только он осознал случившееся, было: развод, и немедленно. Но потом, сидя в машине и немного поостыв, он изменил свое решение. При разводе Инесса заберет Ромку, непременно будет настраивать его против отца, и он потеряет с ним контакт. А встать на суде и сказать о том, что его жена — морально разложившаяся женщина, которая недостойна воспитывать его сына, он не сможет. Инесса — мать Ромки, и парень не должен думать хуже о своей матери, чем думает сейчас.

Евгений поторопит риэлтора и как можно скорее продаст квартиру. А пока врежет новые замки. Пусть эти двое живут под одной крышей и жрут друг друга. Ему уже все равно. Для него отныне существует только один сын — Ромка. Ни жены, ни старшего сына у него больше нет.

Вырученные от квартиры деньги полковник рассчитывал потратить на лечение, а еще купить Ромке компьютер, о котором тот давно мечтает.

Внешне все останется как есть, и ему придется с этим жить. Сколько еще ему осталось? Вот в чем вопрос…

Вечером, как обычно, дома их было трое. Инесса исступленно терла руками белье, не понимая причину, по которой муж смотрит на нее, словно на пустое место, и совсем не разговаривает. Ромка делал уроки, а Евгений сидел перед телевизором. Но, спроси его, о чем шла речь, он не смог бы ответить. Глядя на экран, он ничего там не видел и ничего не слышал. Полковник находился как будто в оцепенении, из которого его вывела фигура, неожиданно возникшая в дверном проеме. От неожиданности Евгений дернулся.

— Надо поговорить, — без вступления обратился Геннадий к отцу, по своей старой привычке небрежно подпирая косяк плечом.

Полковник не мог смотреть на сына без содрогания. Сейчас он представил, как Генка обнимает в постели Инессу, и его затошнило.

Сын тем временем прикрыл дверь и убрал звук у телевизора. Евгений молчал, борясь с подступившей дурнотой и всеми силами пытаясь скрыть свои настоящие эмоции.

Генка поставил напротив отца стул и сел, оперевшись локтями на коленки и подав корпус вперед.

— Я пришел тебя просить, чтобы ты не продавал бабкину квартиру, — произнес он таким тоном, что стало ясно — он вовсе не просил. Он требовал.

У полковника возникло непреодолимое желание избить сына до полусмерти. Бить жестоко, куда попало и чем попало. Бить до тех пор, пока этот зажравшийся подонок не взмолится о пощаде. Но он понимал — уже слишком поздно. Лет пятнадцать назад это, может, и возымело бы действие, но сейчас… Теперь уже ничего не изменить.

— Квартира уже продается и будет продана, — сказал Евгений и не узнал собственного голоса: таким он был низким и хриплым.

Генка сморщился оттого, что ему приходится терять драгоценное время на препирательства с отцом. Полковник был с ним обычно строг, но сын знал — это только оболочка. На самом деле отец всегда его выгораживал, вытаскивал из различных передряг, внешне хоть и сердился, но, по большому счету, шел у него на поводу. Генка знал — отец чувствовал за собой вину. После смерти первой жены полковника, Генкиной матери, отец считал себя полностью ответственным за воспитание сына. Но ведь никакого воспитания не существовало!

У отца никогда не было времени им заниматься, он полностью отдавался лишь работе. Инессе до пасынка вообще не было никакого дела. Правда, до определенного времени. После того как Генка перешагнул подростковый рубеж, мачеха стала кидать на него вожделенные взгляды. Особенное удовольствие ей доставляло как бы невзначай оголять некоторые части своего тела и потом наблюдать, как у Генки вздуваются штаны. Теперь он сполна отомстил этой стерве за то, что она так долго мучила его и играла на его повышенной возбудимости. Пусть теперь воет на луну, когда ей захочется мужика.

Виной отца, которую тот чувствовал по отношению к нему, Генка все время пользовался. На этой струне он играл основной лейтмотив своей жизни. Вот и сейчас Генка был уверен — отец сдастся, надо только как следует поднажать.

— Я хочу жить отдельно, — твердил он свое. — Все равно мое присутствие в этом доме для всех обременительно.

В комнату заглянула Инесса, чтобы посмотреть, с кем это разговаривает ее муж, и увидела пасынка. Полковник наблюдал за ними, стараясь смотреть как бы со стороны, не принимая близко к сердцу. И, конечно, у него это не очень получалось.

Генка адресовал мачехе милую невозмутимую улыбку. Та, в свою очередь, сильно покраснела и сузила глаза. Раньше такую реакцию жены полковник списал бы на банальную нелюбовь мачехи к пасынку. Ему казалось, что Инесса невзлюбила Генку с тех самых пор, как они познакомились. Но теперь Евгений знал, какие чувства на самом деле владеют его женой. В ее глазах сверкала ненависть обманутой женщины.

— Опять ты… уголовник, — произнесла Инесса обычную маскировочную фразу, не подозревая, что она уже не имеет никакого значения.

— Так точно, — кривляясь, как паяц, откликнулся Генка.

Дверь с шумом захлопнулась, и Генка опять обратил свой наглый взор на отца. Он ждал, что тот скажет.

— Нет, — голос полковника был неумолим. — Ты соберешь свои вещи и вернешься сюда. Этот вопрос больше обсуждению не подлежит.

Что-то новое появилось в интонациях отца. Что — Генка пока разобрать не мог.

— Ты не выпихнешь меня оттуда даже силой, — проговорил Генка, и полковник прочел в его взгляде ту самую злость, что исказила его лицо на фотографии, когда он стоял, возвышаясь над упавшей мачехой.

Полковник не сомневался, что выиграет этот поединок. Генке придется смириться с его решением.

— Если будет нужно — выпихну, — заявил он сыну, глядя прямо в его налившиеся жестокостью глаза. — Так что лучше выметайся по-хорошему.

Генка набрал в легкие побольше воздуха, показывая этим, как надоел ему его предок.

И потом полковник вдруг услышал:

— Давай по-честному. Жить тебе осталось немного, я знаю. Квартиру ты на себя переоформил, теперь зачем-то хочешь ее продать. Если думаешь подсуетиться насчет лечения, то, по-моему, зря. Судя по заключениям врачей — делать это уже поздновато. Не лучше ли тебе оформить ее на меня? Мне кажется — это справедливо. И не забывай: только в таком случае вы все наконец от меня отделаетесь.

Внутри у полковника все опустилось. Теперь ему стало ясно, кто залез в карман его мундира и прочел медицинское заключение. На миг у Евгения помутилось в глазах, и сын представился ему с маленькими рожками на голове и виляющим сзади хвостом. Боясь за свой рассудок, полковник прикрыл глаза и попытался глубоким дыханием замедлить бешеный ритм своего сердца. Но помогало плохо.

Деньги. У его сына на уме только удовольствия и деньги. Генка прекрасно понимал, что если отцу удастся продать квартиру бабки, то в случае смерти своего родителя он останется ни с чем. Если же ему удастся настоять на том, чтобы отец квартиру не продавал, то по наследству одна треть отойдет ему. А тот факт, что с помощью вырученных от продажи квартиры денег его отец смог бы вылечится, Генку не трогал. Полковник всегда служил сыну прикрытием во всех его мерзких делах, но, видимо, наступил момент, когда без него, отца, Генке будет лучше. А еще лучше ему будет, если полковник не успеет продать квартиру, которую Генка уже считал своей.

Сердце Евгения сжалось от боли, и он закусил нижнюю губу так, что выступила кровь. С трудом он встал, дошел до двери, открыл ее и, как ему казалось, крикнул:

— Ромка, вызови «Скорую»!

На самом деле он смог выдавить из себя лишь сдавленный хрип, после чего стал медленно оседать на пол.

* * *

— Можешь даже не упрашивать меня, это бесполезно! — ощетинился Григорий, как только услышал заранее приготовленные для него слова. — Ты сама не понимаешь, о чем говоришь!

За соседними столиками кафе, расположенного на одной из центральных улиц города, посетители отреагировали на громкие возгласы Григория дружным поворотом голов в нашу сторону. Я тяжело вздохнула, представляя, скольких усилий мне будет стоить уломать своего старого друга. Но это было необходимо.

— Так и скажи, что ты хочешь мне помочь! — встала я в позу крайне обиженной женщины. — Как ты не поймешь, это ведь требуется для дела! Не нужно с ней спать, нужно просто раскрутить ее на откровенный разговор!

Григорий сильно нервничал. Он никогда мне не отказывал, но сейчас моя просьба вошла в противоречие с его принципами. Нервно двигая туда-сюда солонку, стоящую на столе, он упрямо смотрел вниз, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Казалось бы, ну что особенного? Я всего-то просила его «снять» Светлану Зуйко, напоить ее как следует и задушевно с ней побеседовать. Для дела ведь нужно! Не ожидала я, что Гриша начнет комплексовать по таким пустякам. Какой-то он сегодня особо зажатый…

Я уже начала сомневаться в правильности возложенных на него надежд. Пожалуй, с таким настроем он не сможет не возбудить подозрений у намеченного объекта, то есть у гражданки Зуйко. Для того чтобы усыпить ее бдительность — а я была уверена, что Светлана постоянно начеку, — требуется полная раскрепощенность и непосредственность. Григорию этих качеств, по крайней мере сейчас, явно не хватало.

Его нервозность передалась и мне.

— Эта рубашка тебе очень идет, — произнесла я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

Ультрасовременная клетка и свободный покрой действительно были Григорию к лицу, здесь я нисколько не лукавила. Однако мой собеседник, вместо того чтобы схватиться за отвлеченный предмет разговора, пропустил мои слова мимо ушей.

— Хорошо, — вдруг резко сказал он, — я согласен. Поехали.

Он что, вдруг согласился, только благодаря сделанному комплименту? Не понять мне этих мужчин…

— Еще рано, — вздохнула я с облегчением, подумав тем не менее, что одного согласия маловато. Теперь необходимо настроить Григория соответствующим образом, иначе от моей затеи не будет ровным счетом никакого толку.

— Почему ты такой хмурый? — ласково пропела я, взяв друга за руку. — Проблемы на работе?

Долгий, пронизывающий взгляд, устремившийся на меня после этих слов, остановил на какое-то время мою дыхательную функцию.

— У меня проблемы в личной жизни, — медленно произнес Григорий, внимательно наблюдая за моей реакцией на свои слова. — Почему ты звонишь мне только тогда, когда я необходим для поимки очередного преступника?

Несколько опешив от такой постановки вопроса, я судорожно сглотнула. Григорий, всегда такой мягкий и покладистый, сегодня своим поведением меня просто шокировал. Как я не хотела разговора в подобном русле! Терпеть не могу выяснения отношений! Но, видно, у человека накипело. Придется выкручиваться.

— Гришенька, ты же знаешь — я такая, и меня уже не переделаешь… — начала я вкрадчиво, про себя понимая, что на самом деле использую Григория в корыстных целях, все время пренебрегая теми чувствами, которые он ко мне испытывает. — Я очень дорожу нашей дружбой, но если тебе неприятны мои просьбы…

Далее само собой просилась фраза: «… то я больше так не буду». А это означало бы, что не будет вообще никак. Действительно, я звонила Грише только тогда, когда требовалась его помощь в каком-либо деле. И только он желал меня слышать и видеть из-за меня самой, а не по каким-то другим причинам. В глубине души меня уже терзали угрызения совести, ведь я и правда самым наглым образом им пользовалась.

Плотно сжатые губы Григория не оставляли мне никакой надежды. Будет очень жаль потерять такого друга. И не только, кстати, друга.

— Ладно, — внезапно смягчился он и попытался воссоздать на лице подобие улыбки. — Время от времени на меня находит, я взрываюсь, но потом понимаю, что наши отношения могут существовать либо так, либо вообще никак. Иногда мне хочется крикнуть: отпусти меня, Таня! Но ты все держишь и держишь… Временами это просто невыносимо…

Он не был пьян. Всего две рюмки коньяку и такие откровения. Черт с ней, с этой Зуйко, когда тут такой обвал в личных делах! Рвать дружбу с Гришей я не хотела. Необходимо спасать ситуацию.

— Давай поедем ко мне, — предложила я, не задумываясь, — все будет хорошо, вот увидишь.

Мои слова прозвучали почему-то малоубедительно. К сожалению, они оставляли ситуацию на том же уровне и не решали главного.

— Не надо меня жалеть, — огрызнулся Григорий, расстегнув верхнюю пуговицу на своей красивой, так шедшей ему рубашке. — Говорил я все это вовсе не затем, чтобы напроситься к тебе в постель. Это просто так, крик души. Поехали уже искать твою Зуйко, а то ее кто-нибудь другой «снимет».

— Может, не нужно? — вяло возразила я, уже жалея, что вообще затеяла все это.

— Если не нужно, тогда зачем просила?

Григорий был резок и сух. Таким я его никогда не видела.

Мне нечего было ответить. Я молча встала и пошла вслед за ним к машине. Привыкнув все время быть на коне и в авангарде, сегодня я уступила это место своему спутнику и неожиданно для себя почувствовала облегчение. Быть все время сильной и независимой, оказывается, утомительное занятие.

Григорий сам сел за руль моей «девятки», чему я была не очень рада. В его раздраженном состоянии лучше не брать на себя ответственность управления транспортным средством. Но я промолчала.

Огни большого города маячили повсюду. Ветер врывался тугой струей в приоткрытое окно: мы мчались по улицам на слишком большой скорости, и мне это не нравилось.

— Не стоит так рисковать, — наконец решилась произнести я. Что-то случилось сегодня с нами обоими — я вдруг почувствовала неуверенность в себе, а Григорий — напротив, из спокойного меланхолика превратился в суперволевого героя.

— Ты не заметила, — парировал он, как будто ждал моего замечания, — что общение с тобой — один лишь сплошной риск и есть?

Он опять был прав. Значит, притормозит теперь только на той улице, где, как я предполагала, ищет себе клиентов Зуйко. А пока мне придется мириться с установленным им скоростным режимом.

— Вот она, — обрадовалась я, увидев Светлану, ярким пятном одежды выделявшуюся среди и так пестрой стайки профессиональных проституток. — В ядовито-зеленом, видишь?

Я почувствовала себя так, будто хочу подсунуть Григорию вместо себя некий суррогат в лице этой размалеванной девицы, лишенной всякого вкуса и, что немаловажно, сообразительности. Но ведь это не было правдой, почему же я себя так паршиво чувствую?

— Запомнил, — небрежно бросил мне Гриша. — Формы впечатляющие.

Конечно, это он мне назло. Теперь в нем говорит уязвленная гордость и ничего больше, поэтому следует пропустить его оценку Зуйко мимо ушей.

Завернув за угол ближайшего дома, Гриша резко затормозил.

— Итак, по сценарию, я заядлый собачник, способный говорить исключительно о четвероногих, и ни о чем больше. Я правильно тебя понял?

— Совершенно верно, — быстро подтвердила я.

— Но я предупреждал тебя, что в собаках разбираюсь не больше, чем свинья в апельсинах. Это ничего?

Язвительность его тона и откровенное ерничанье меня задели и «достали» одновременно.

— Хватит строить из себя жертву, — психанула я. — Не нужно мне твоих одолжений. Давай я сяду за руль и отвезу тебя домой. Хочу, чтобы мы сохранили хорошие отношения и не ссорились из-за ерунды.

На самом-то деле причина как раз была не ерундовая, а достаточно серьезная. Я всегда держала себя в режиме независимости и не позволяла, чтобы мне кто-нибудь из мужчин стал совершенно необходимым в жизни. Поэтому предпочитала лишь кратковременные связи, полезные, если не для физического здоровья, то для внутреннего спокойствия безусловно.

— Вытряхивайся, — уже более благосклонно проговорил Гриша. — Сиди дома и завари чай покрепче. Хоть раз в жизни утешусь иллюзией, что ты меня ждешь.

— Я действительно буду тебя ждать, — торопливо пообещала ему, успокоившись.

— Да не меня ты будешь ждать, — вздохнул Григорий, глядя прямо перед собой, — а новости о Зуйко, которые мне удастся, я надеюсь, раздобыть.

В который раз мне нечего было сказать. Закусив нижнюю губу, совсем как лошадь удила, я, безмолвная, вышла из машины. Гриша рванул с места, лихо развернулся и скрылся в вечерней мгле.

* * *

Схема, составленная мной, была исключительно проста. В центре ее находилась покойная Ксения Даниловна, а от нее расходились многочисленные ветви. Сначала, как и полагается, шли ее дети, жены детей, затем внуки, потом все остальные люди, так или иначе причастные к истории убийства старушки.

Детей Ксении, а также их жен легким движением руки я перечеркнула. Может, потом мне и придется восстановить схему в первозданном виде, но пока у меня нет достаточных оснований и далее их подозревать. Таким же образом пришлось перечеркнуть и внуков убиенной старушки. Теперь в очереди подозреваемых первой стояла Светлана Зуйко. Слишком многое указывало на то, что убийство совершила именно она. Напротив ее фамилии я поставила жирный и преувеличенно большой знак вопроса.

Сейчас, сидя перед компьютером, я уже машинально смотрела на составленную схему, а сама только и поглядывала на часы. Прошло уже три часа, как я вышла из своей машины, а Григорий все не дает о себе знать. О чем он может так долго разговаривать с этой недоразвитой Зуйко? Неужели и в самом деле о собаках? Чувство собственничества ширилось во мне со страшной силой. Человек, душой и помыслами которого владела до сих пор я одна, сидит теперь и ведет задушевные разговоры с дешевой проституткой.

Мне приходилось себя одергивать. Сама же послала его, просила все выяснить, вот он и старается. К тому же эта не блистающая умственными способностями девица легкого поведения никак не может составить мне конкуренцию. Все же некоторым капризным особам, вроде Тани Ивановой, вообще невозможно угодить.

От нечего делать я залезла в Интернет. Давно хотела скачать оттуда последний альбом Стинга, он на меня действовал расслабляюще. Осуществив задуманное, залезла заодно просмотреть криминальные газетенки, чтобы пополнить свой опыт новыми изощрениями, придуманными преступниками. Вскоре и это занятие мне порядком надоело.

Взяв со стола чипсы, я принялась смачно ими хрустеть. Был бы дома Григорий, на столе бы уже стоял полноценный ужин, а не эта химия.

Сидя в удобном кресле, я пыталась и не могла в себе разобраться. Чего я больше хочу? Чтобы Гриша наконец привез мне известия о Зуйко или чтобы он наконец от этой Зуйко оторвался?

Звонок в дверь раздался после того, как я, совершенно истомленная ожиданием, дошла до того, что включила телевизор и начала следить за ходом футбольного матча. Как и полагалось, на пороге стоял Григорий. Правда, почему-то чрезвычайно довольный и к тому же прилично накачанный градусами.

— Твоя Зуйко — клевая матрешка, — довольно бессвязно произнес он, сдобрив свои слова причмокиванием губ. Опустившись на диван, Григорий посмотрел на меня мутным взглядом и рассмеялся. Натянуто и неестественно. В этот момент я четко осознала, что довела мужика до ручки.

— Я шикарно на нее потратился, о чем нисколько не жалею, — добавил он и накрыл ладонью мою коленку.

— Что ты узнал? — недовольно спросила я, желая опустить ненужные подробности.

Мой собеседник надул щеки, после чего шумно выдохнул.

— Оказывается, Светуля панически боится собак! Мне даже не пришлось особо распространяться на эту тему.

Григорий опять рассмеялся. Теперь уже более открыто и непринужденно.

— В детстве ее до полусмерти напугала овчарка. Она даже заикалась после этого какое-то время. С тех пор всех собак Светочка обходит за коломенскую версту. Следовательно, копаешь ты не в том месте. Похоже, что она в убийстве старушенции участия не принимала.

Я не стала вслух высказывать свои предположения. С пьяным мужчиной разговаривать нужно по минимуму.

— О чем же вы разговаривали все это время, если все оказалось настолько просто? — тем не менее вырвалось у меня.

— А мы и не разговаривали. Мы в основном занимались делом.

Нет. Я не позволю ему вывести меня из себя. Его изучающий мою реакцию взгляд останется без удовлетворения. Он просто хочет меня позлить, вызвать во мне ревность. Но невозможно вытянуть на поверхность то, чего не существует. Любви ведь нет, откуда тогда взяться ревности?

Да, любви нет. Но едкое чувство, которому я не смогла дать точного определения, все же поселилось у меня в груди.

— Ляжешь спать здесь, — ледяным тоном произнесла я, давая понять, что разговор закончен.

— Танюш, ты что, обиделась? — невинным голосом прошелестел Григорий.

По его тону я прекрасно поняла, он добился, чего хотел, — задел меня за живое. Только поэтому, придав своему лицу безмятежное выражение, сочла нужным ответить.

— Мою обиду нужно заслужить.

На этом наша пикировка закончилась.

Мне сильно захотелось выйти на балкон, подышать свежим воздухом. Облокотившись на перила, я думала о том, что порой очень непросто разобраться в человеческих взаимоотношениях. А еще сложнее понять, чего же ты хочешь на самом деле. Занятая подобными мыслями, я простояла на ветру чуть ли не час. Когда же переступила порог комнаты, Григорий, разумеется, уже спал, даже не удосужившись застелить себе постель, приготовленную мной. Выключив ночник, я тоже отправилась спать.

Глава 10

Джульетта оказалась совсем не капризной и очень быстро ко мне привыкла. Я гладила ее по шерстке и размышляла, насколько будет оправдан мой творческий подход к своей работе. Нестандартное мышление в начале двадцать первого века только приветствуется, а я им пользуюсь сколько себя помню.

Пообещав своей знакомой вернуть ее коккер-спаниеля через несколько часов, я села в машину, милостиво разрешив Джульетте забраться на переднее сиденье, рядом со мной. Высунув от удовольствия язык, она доверчиво посмотрела мне в глаза, после чего сладко зевнула. Непроизвольно повторив ее зевок, я завела машину и направила колеса в сторону рогатно-копытного института.

Разумеется, Зуйко на самом деле могла панически бояться собак. Не очень часто, но такое все же встречается. Но нельзя относить это обстоятельство к истине, пока оно не будет должным образом проверено. Что, собственно говоря, я и собиралась сделать с помощью Джульетты. В половине третьего у Зуйко должен закончиться семинар по экономической теории, после которого я и рассчитывала провести свое тестирование. А пока, как чеховская дама с собачкой, я прогуливалась вдоль парадного институтского входа, ласково увещевая Джульетту не лаять на кошек.

Девица, с которой Григорий провел вчера весь вечер, появилась в дверях довольно скоро. Вид она имела еще более эпатажный, чем в тот раз, когда я лицезрела ее впервые. На сей раз сильно декольтированная блузка обнажала две округлости, которые грозили вывалиться из формы при каждом шаге ее владелицы. Кожаная юбка еле прикрывала ее мощную заднюю часть. Начес, который был сейчас совсем не в моде, по-прежнему украшал ее малиновые волосы. Думая о Зуйко, я поймала себя на мысли, что более чем неприязненно отношусь к этой особе не слишком тяжелого поведения и что Григорий сыграл в этом не последнюю роль. Вообще-то ханжой я никогда не была и считаю, что все профессии нужны и важны, но к студентке ветеринарного института Светлане Зуйко я испытывала чувство стойкого отвращения. Наверняка Зуйко с легкостью сдавала экзамены преподавателям мужского пола. А вот преподаватели-женщины, я была уверена, ее просто переваривать не могли.

Студентки, как обычно, стайками выпархивали на улицу, тут и там был слышен заливистый смех и бурное обсуждение молодого и, как я поняла, смазливого преподавателя. В одной из таких компаний я увидела Виолетту. Только Зуйко двигалась в гордом одиночестве, все так же интенсивно работая челюстями, как будто со времени нашей первой встречи она так и не выплюнула жевательную резинку изо рта.

Стоя в тени раскидистой липы, я постаралась не быть замеченной сразу. После того как Зуйко отошла на некоторое расстояние, я неторопливо проследовала за ней и пристроилась сзади, чуть ли не дыша девице в затылок. Джульетта была послушной, поэтому вела себя тихо, не привлекая ненужного внимания, что мне и требовалось. Зуйко обернулась только тогда, когда собака, с моего молчаливого согласия, уткнулась ей в малиновые, под стать ее волосам, туфли на высоченных каблуках.

Джульетта была вполне безобидна. Имела миролюбивую внешность и небольшие размеры. Именно поэтому мой выбор и пал на нее. Испугаться кавказской овчарки или добермана может любой нервно не закаленный обыватель. Но шарахнуться от такой лапочки, как Джульетта, может только человек, у которого боязнь собак переросла в комплекс. Здесь самое главное не перепутать элемент неожиданности и испуга от внезапного появления собаки с действительно патологической боязнью наших четвероногих друзей.

Зуйко шарахнулась. Причем не только шарахнулась, но и завизжала так, как взвизгнула бы я, если бы по мне прополз паук. Этот вид насекомых я не воспринимала не то что визуально или осязательно, но даже на слух. Мне бывает плохо при одном их упоминании. Так вот Светлана посмотрела на хозяйку Джульетты, то есть на меня, не сразу, а только после того, как отбежала на достаточное расстояние, сопровождая свой бег истошным криком: «Уберите собаку».

Джульетта как будто поняла весь негативизм отношения посторонней девицы к своей персоне, потому как обиженно затявкала. Я перестала двигаться по направлению к потенциальной жертве, коей являлась Светлана, чтобы дать ей очухаться. Когда Зуйко немного пришла в себя и ее пышная грудь перестала бешено вздыматься, она посмотрела на меня, готовясь в любой момент дать деру, если понадобится.

— Что тебе от меня нужно? — зло крикнула она, несомненно меня узнав. — Я не переношу собак, поэтому иди со своей шавкой куда подальше!

Но поворачиваться ко мне спиной все же не рискнула, желая до конца выяснить мои намерения.

После того как я убедилась в правдивости добытой Григорием информации, касающейся взаимоотношений Зуйко с собаками, мне все же необходимо было выяснить вопрос ее причастности к убийству до конца. Что, если у нее был сообщник? Процент вероятности этого я допускала незначительный. Слишком уж невелика сумма, насильственно изъятая Зуйко у Ксении Даниловны. Если делиться с сообщником, то самой мало достанется. Хотя Раскольников вообще старушку за рупь угробил. И в наше время — какие только дегенераты не попадаются. На откровенного дегенерата Зуйко походила с большой натяжкой, но, может быть, я недостаточно пригляделась.

— Я привяжу сейчас собаку вон к тому суку, и мы поговорим, — предложила я Светлане, не очень рассчитывая на сердечный отклик с ее стороны.

Проходящие мимо студенты замедляли шаг, чтобы полюбоваться на свою сокурсницу, имеющую отчего-то бледный цвет лица, и молодую женщину с собачкой, ведущую странный разговор на расстоянии с бледнолицей Зуйко.

Не зная, что я в следующий момент могу ляпнуть в присутствии ее однокурсников, Светлана дала свое согласие на разговор.

Я привязала Джульетту к ближайшему дереву, как обещала, и подошла к размалеванной красотке. Теперь мы могли разговаривать достаточно тихо, не донося содержание беседы до посторонних ушей.

— Что еще? — сразу же ощетинилась девица с малиновыми волосами, заняв оборонительную позицию. Я предпочла не ходить вокруг да около, а сразу припереть ее к стенке.

— Мне известно о том, что ты своровала у Ксении Даниловны приличную сумму денег. Старушка вычислила, кто это сделал, и грозилась сдать тебя милиции. Именно поэтому у тебя были веские основания для ее убийства.

Теперь скуластое лицо Зуйко стало медленно покрываться красными пятнами. Она боялась и одновременно ждала, что ее обвинят в убийстве своей бывшей квартирной хозяйки. Это было заметно невооруженным глазом.

— Я не делала этого, — пролепетала она. Тон ее голоса резко изменился. Из нагло-уверенного превратился в просяще-умоляющий. — Я не убивала Ксению!

— Как правило, в убийстве никто сразу и не сознается, — невозмутимо парировала я, на сей раз просто упиваясь своей ролью обвинителя.

— Ты не понимаешь. Я могу доказать, что я ее не убивала! — выпалила Зуйко, державшая, оказывается, за пазухой не камень, а припасенный заранее козырь.

— Каким образом? — съехидничала я, почему-то вдруг зримо представив, как она кувыркается в постели с Григорием, и от этого настроившись по отношению к ней еще более жестко и бескомпромиссно.

— Я давно набрала эти двадцать две тысячи и хотела Ксении тогда, двадцать первого числа, отдать. Они у меня до сих пор лежат, я могу показать.

Так, так. Значит, Геннадий Делун был недалек от истины, когда предположил, что украденные у его бабки деньги составляли приблизительно эту сумму.

— Шикарное доказательство, нечего сказать, — продолжала язвить я. — В милиции узнают — обхихикаются. Тем не менее я бы не отказалась взглянуть на деньги.

Общежитие находилось за углом, поэтому, оставив Джульетту ненадолго прикованной к дереву, я последовала за Зуйко.

Еще не видя воочию той суммы, которую назвала мне Светлана, я уже была уверена в непричастности девчонки к убийству Ксении Даниловны Делун.

Свое вызывающее поведение Зуйко сейчас сменила на неоправданную суетливость. Ей как можно быстрее хотелось от меня отделаться, сумев доказать, что в убийстве своей бывшей квартирной хозяйки она не принимала никакого участия.

Виолетта уже находилась в комнате, когда мы, преодолев восемь этажей, добрались до жилища Зуйко. Каморка имела настолько малогабаритные размеры, что здесь помещались лишь две кровати и небольшой шкаф, слишком, на мой взгляд, плоский, чтобы вместить в себя достаточное количество вещей, необходимое для двух человек.

— Выйди на минутку, — с порога выпалила Виолетте Светлана.

И я не хотела бы жить в одной комнате со столь бесцеремонной особой.

Виолетта многозначительно на меня посмотрела и возражать не стала, просто молча вышла. К такому поведению своей соседки по общежитию она, видимо, давно привыкла.

Закрыв поплотнее дверь, Зуйко подошла к кровати, что стояла справа и имела более неопрятный и взъерошенный вид. Приподняв матрац, она извлекла из-под него небольшой сверток, завернутый в бумагу, предназначенную для факсов.

— Всегда ношу их с собой, но сегодня физкультура была, поэтому пришлось здесь оставить, — как бы извиняясь, произнесла Зуйко.

Развернув сверток, Светлана протянула его мне, искренне при этом надеясь, что я тут же поверю в то, что она не может быть убийцей. Деньги я пересчитала. Ровно двадцать две тысячи пятисотенными купюрами.

— Надеюсь, ты понимаешь, что эти деньги тебе придется вернуть родственникам умершей? — задала я вопрос, ответ на который, по-моему, был очевиден.

— Конечно, я все это верну. Хотела Анатолию, сыну Ксении отдать…

— Но что-то тебя остановило, — встряла я опять со своей язвительностью. — Если о деньгах, накопленных старушкой, никто бы не узнал, то можно было бы с чистой совестью их присвоить себе, не так ли?

Держать в нервном напряжении эту Мальвину доставляло мне какое-то садистское удовольствие. Я чувствовала себя приблизительно как оракул, все знающий наперед. Хотя основная причина, почему Зуйко не вернула деньги сразу, была, конечно, в другом. Вернуть деньги — значит, добровольно признаться в краже. Никто ведь не сможет даже предположить, что такую сумму денег старушка дала Зуйко взаймы.

— Не собиралась я их присваивать, — настаивала на своем Светлана. — Скажи, кому мне их вернуть, и я сегодня же отдам.

Ее вопрос застал меня врасплох. Я еще раз взглянула на деньги, которые Зуйко положила на кровать. Если я верну их Геннадию, то часть из них достанется мне. Можно смело запрашивать пятьдесят процентов. Но ему-то как раз мне и не хотелось их вручать. Не хотелось иметь с этим уголовником ничего общего. С другой стороны, если деньги перейдут в руки Анатолия или Евгения Делунов, то никаких процентов мне не видать.

Вопрошающий взгляд Зуйко требовал от меня ответа.

— И ты не боишься, что тебя привлекут к ответственности? — ответила я вопросом на вопрос.

— Пусть сначала докажут, что я их украла, — с вызовом произнесла Мальвина. — Вычислить меня можно, так как это сделала ты, но доказать, что бабка отдала мне их не по доброй воле… Пусть попробуют.

Зуйко на моих глазах завернула деньги и положила их на прежнее место — под матрац. Она вовремя это сделала, потому что в комнату следом за этим влетела рассерженная Виолетта.

— Ну, хватит! Сколько можно! Мне доклад на завтра нужно писать.

С этими словами она глубже запахнула свой пестрый халат до пят и вызывающе на нас двоих посмотрела.

— Ладно тебе! — довольно грубо отозвалась Зуйко. — Ради красного диплома скоро совсем из штанов выпрыгнешь.

— Я-то, может, и выпрыгну, а кое-кому ради шаткой тройки приходится, наоборот, в чьи-то штаны залезать.

От Виолетты я подобных заявлений не ожидала. Она казалась мне слишком воспитанной для таких нападок интимного характера. Зуйко с ненавистью посмотрела в сторону своей соседки по комнате, но в моем присутствии сочла нужным воздержаться от ответных реплик.

Не желая быть свидетелем перепалки, я быстро начеркала на листочке адрес, который протянула Светлане.

— Сюда ты принесешь деньги, — сказала я ей, после чего направилась к выходу. По написанному на листке адресу проживала Татьяна Иванова собственной персоной.

* * *

Если и Зуйко не виновата, то кто? Я ломала себе голову над этим, казалось, неразрешимым вопросом всю дорогу до дома. Анатолий Делун совершенно справедливо хочет знать, кто убийца его матери. А я, к сожалению, не очень-то далеко продвинулась в своем расследовании. Пока только могу указать пальцем на тех из окружения Ксении Даниловны, кто убийства не совершал. Но вряд ли ему это нужно.

Следуя логике, что мы имеем? Раз Зуйко приготовила деньги для того, чтобы вернуть их Ксении Даниловне, то, значит, она не собиралась ее убивать. Можно сказать и по-другому: если бы Зуйко убила свою бывшую квартирную хозяйку, то сделала бы она это из-за того, что ей нечем было вернуть украденную сумму. А сейчас стало ясно: старушка предлагала Светлане вернуть деньги по-хорошему, Зуйко собрала нужную сумму, только не успела отдать.

И собак, как оказалось, эта девица действительно панически боится. Я взглянула на свою помощницу Джульетту, которая шуршала в данный момент печеньем у меня на сиденье, уплетая его и активно потрясывая при этом головой.

— Скоро ты вернешься к хозяйке, — пообещала я ей, потрепав по голове.

Кто же еще мог убить? Подозреваемые, у которых были явные причины для убийства, уже закончились. Проверять их по второму кругу или искать новых? Этот вопрос не давал мне покоя. Нужен прорыв, чтобы приблизить наконец это запутанное дело к логическому завершению.

Вернув Джульетту хозяйке и поставив машину в гараж, я возвращалась домой. Открывая свою металлическую дверь, я увидела, как из соседней квартиры высунулось круглое лицо моей соседки.

— Татьяна, тебе письмо, — сообщила она мне и протянула конверт.

Взяв конверт, я повертела его в руках. Адреса на нем не было, лишь моя фамилия и инициалы красовались на строчке, обозначенной графой «кому».

— Откуда это? — задалась я резонным вопросом, который обратила к соседке.

— Часа два назад ко мне в дверь позвонили. Я открыла, а на полу вот это письмо лежит. Кто принес, не видела.

— Надеюсь, в нем нет спор сибирской язвы, — невесело пошутила я.

— Что ты, Танечка! — воскликнула впечатлительная женщина. — Типун тебе на язык!

— Спасибо на добром слове, — улыбаясь, откликнулась я.

Моя соседка обладала чувством юмора, поэтому улыбнулась мне в ответ.

В конверте находился отпечатанный на компьютере и выведенный струйным принтером текст следующего содержания:

«Я знаю, кто убил Делун Ксению Даниловну. Могу сообщить вам имя этого человека, если вы подъедете сегодня к девяти вечера по адресу: улица Павлова, 39».

Вспомнив дедуктивные методы расследования великого Холмса, я еще раз повертела в руках конверт и листок. К сожалению, я лично о хозяине этого письма могла сказать лишь одно: он вставил в свой принтер совсем новый картридж. В остальном — абсолютно ничего особенного. Кто же этот незнакомец, почему он скрывает свое имя и с чего вдруг вознамерился мне помочь? Или это все же банальная ловушка, которую кто-то хочет за моей спиной захлопнуть?

Хотела толчка в расследовании? Вот и получай. Так или иначе, но придется сегодня ехать на встречу. Странно, что в адресе содержится номер дома, но нет номера квартиры. И где расположена эта самая улица Павлова? Я о ней слышала в первый раз. Нужно будет открыть карту города, которая находится под одним из файлов в моем компьютере, и посмотреть, частный или многоэтажный дом прячется за номером тридцать девять по этой самой улице.

До вечера у меня времени предостаточно, поэтому я сначала приготовила себе ранний ужин — или поздний обед — а затем села за компьютер. Раскрыв и увеличив карту города в нужном месте, я обнаружила, что, во-первых, улица Павлова — это просто конец географии. Самая периферия одного из нецентральных районов города. Сие обстоятельство усилило мою подозрительность. Зачем назначать свидание в столь отдаленном от цивилизации месте, если не замышляешь ничего плохого? Во-вторых, на карте под номером тридцать девять красовалось вполне благополучное строение, не похожее, судя по чертежу, на частный дом. Значит, мне назначили свидание около дома? Интересно, на этой улице Павлова хотя бы есть фонари? Иначе как я смогу этот самый номер тридцать девять отыскать?

Тут мне в голову пришла неприятная ассоциация: я вспомнила разрушенный дом Павлова в городе-герое Волгограде. С чего бы вдруг? Может быть, подсознание посылает мне сигналы предупреждения? Дом номер тридцать девять по улице Павлова… Чушь все это. Просто разыгравшееся воображение. Если все время рассуждать таким образом, то можно и в безобидной улице Мира найти угрожающие признаки.

Я открыла свой файл под рабочим названием «убийца», стерла жирный знак вопроса напротив фамилии Зуйко и перечеркнула ее. Вгляделась в оставшиеся незапятнанными имена людей, так или иначе связанных с Ксенией Даниловной.

Вот дядька-пенсионер, выгуливавший в то роковое утро пуделя. Рядом с ним приятельница и соседка убитой Евдокия Васильевна. Вот Скопцов… Стоп. Как я могла про него забыть? Но какая у него могла быть причина для убийства? О ней я пока не знаю, но, пожалуй, он станет моим следующим подозреваемым. Если, конечно, незнакомец, назначивший мне свидание, не предоставит веские доказательства и улики в пользу кого-нибудь другого.

Так-так, дайте-ка вспомнить… Скопцов утверждал, что в момент убийства находился в Интернет-кафе, но кто может еще подтвердить? Правильно, Ромка. И еще напарник Скопцова, который якобы пришел в половине девятого. Но с напарником я не встречалась и не проверяла, правду ли говорил Виталий или нет. Если Скопцов отлучался, Ромке невыгодно об этом говорить, поскольку в таком случае его собственное алиби окажется под сильным сомнением. Остается основательно побеседовать с напарником Скопцова. Может, удастся узнать что-то интересное.

Теперь жирный знак вопроса перебрался к фамилии консультанта Интернет-кафе. Когда же мне посчастливится выйти на настоящего убийцу?

Примерно в семь вечера в моей квартире раздался звонок. Я уже знала, кто это мог быть. Растерянное лицо Светланы Зуйко, когда она увидела меня перед собой, вызвало у меня подобие улыбки.

— Ты дала мне свой адрес? — изумилась она. — Но зачем?

— Сейчас объясню.

Взяв с собой ключи, я вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь.

— Пойдем.

Справедливо решив, что с моей подачи Зуйко будет легче вернуть деньги одному из законных наследников Ксении Даниловны, я решила помочь ей. Но, дойдя до квартиры Анатолия Константиновича, приостановилась. Безусловно, ему сейчас нужны деньги на ремонт, но кое-кому эти купюры принесут гораздо больше пользы. Спустившись вниз, я вывела машину из гаража. Зуйко ничего не понимала, а я не торопилась ей объяснять.

Дверь мне открыла Инесса, которая немедленно, увидев меня, состроила гримасу отвращения.

— И ты осмелилась сюда явиться? — завопила она на радость любопытным соседям. — Это твоими стараниями Женя теперь лежит в больнице! Если с ним что-то случится, я тебя придушу вот этими руками!

Инесса продемонстрировала мне свои костлявые руки, угрожающе потрясла ими в воздухе и даже сплюнула мне под ноги. Надо же, интересно у нее проявляется забота о муже. А ведь она действительно была готова вцепиться мне в горло. Увидев перед собой ненавистного ей человека, Инесса тут же сделала из меня козла отпущения. Вот, оказывается, кто виноват во всех неприятностях, случившихся в ее жизни, — детектив Иванова! Ату ее!

Но что же случилось с полковником Делуном?

В любом случае от этой женщины мне ничего не добиться. Я посмотрела на совершенно растерянную Зуйко. Она морально приготовила себя к волнующему для нее моменту вручения денег, а тут такое… Наверняка ею была заготовлена оправдательная речь, но при сложившихся обстоятельствах она не понадобилась.

Сделав легкий кивок головой, предназначенный для Светланы, я в крайнем раздражении вышла из подъезда. И почему мне всегда больше всех надо? Почему не предоставить Зуйко самой расхлебывать кашу, которую она заварила? Нет же, Ивановой обязательно нужно влезть со своей благотворительностью! Сильно она, видите ли, зауважала полковника, который рьяно защищал свою семью, несмотря на то, что семья совершенно этого не заслуживала. Жалко ей, Ивановой, стало больного Евгения Делуна, захотелось, чтобы он непременно получил деньги, скопленные его матерью, и использовал их на лечение. А то, что этот самый Делун засадил Иванову за решетку с бомжами и проститутками, благополучно забылось…

Я кипела, как разогретый самовар. От волнения Зуйко так часто начала жевать свою вечную резинку, что желваки ее заходили ходуном.

Зная рабочий телефон полковника, я достала свой сотовый и набрала несложный номер. Представилась дежурному дальней родственницей Делуна, объяснила, что по домашнему телефону Евгения Константиновича никто не отвечает и попросила назвать больницу, где находится полковник.

Информацию я получила сразу, без лишних вопросов со стороны дежурного. Еще бы, ведь мой голос по телефону дрожал, был таким взволнованным. Актерские способности всегда выручали меня в сложных ситуациях.

— Объясни мне наконец, к кому мы приходили? Кто эта женщина? — прерывистым голосом спросила меня Зуйко, как только я закончила разговаривать по телефону.

— Жена полковника милиции Евгения Константиновича Делуна, — быстро ответила я, убирая телефон.

Зуйко сделала страшные глаза и прикрыла рот ладонью.

— Сын Ксении — полковник милиции?! — вырвалось у нее.

— Только не говори, что ты этого не знала! — зло бросила я.

— Честное слово. Разве я пошла бы на это, если бы знала…

Я смотрела на Зуйко как на глупенькую. Неужели на самом деле не знала? Хотя неудивительно. Учеба, а по вечерам изнурительная работа… К бабке домой она приходила лишь ночевать. Пришедшее в голову словосочетание «изнурительная работа» вызвало на моем лице язвительную усмешку. Но опять представила Григория в объятьях этой раскрашенной девицы, и мне стало не до смеха. Но несмотря на мое личное неприязненное отношение к Зуйко, придется доводить дело до конца, коль уж решила.

А у моей спутницы началась вторая стадия приступа страха.

— И что, теперь ты хочешь сдать меня полковнику?! — осенила ее догадка, которую нужно было срочно развенчать, а то девица, чего доброго, даст сейчас деру.

— Ты просто вернешь ему деньги, — жестко отчеканила я, надеясь, что на этом тема исчерпается.

— Ты что, меня за дуру держишь? — взвизгнула Зуйко, совсем как истеричная Инесса. — Он же сразу все поймет, а потом начнет копать. Я не хочу за решетку!

— Об этом раньше надо было думать, — все так же сухо ответила я, буквально пригвоздив презрительным взглядом свою собеседницу к виртуальной стене.

— Я никуда не поеду! — вдруг заявила Зуйко, и я поняла, что пришло время принимать контрмеры. Медленно и не без труда уцепив девицу легкого поведения за пышные грудки, я притянула ее лицо к своему и тихо сказала:

— Если ты сейчас со мной не поедешь, то учти — больше я с тобой нянчиться не буду. Лично найду доказательства того, что ты сперла у бабки деньги, и упеку тебя за решетку.

Как она мне надоела! И как только мне могло в голову прийти взвалить на себя такое ярмо.

Моя тихая угроза подействовала на Зуйко отрезвляюще. Еще вчера девица хвасталась тем, будто никто не в состоянии доказать, что она воровка. А сегодня она с легкостью купилась на дешевую уловку — поверила, что я смогу раздобыть эти доказательства. Страх перед тюрьмой затмил ей остатки разума.

Совершенно скиснув и ссутулившись, Зуйко молчала. Не собираясь больше читать ей нравоучения, я села в машину, подождала, пока она последует моему примеру, после чего включила зажигание и тронулась.

Проникнуть в палату без белого халата и тапочек, но самое главное — в неурочное для посетителей время, было лишь делом техники. Зуйко следовала за мной как тень, наконец-то решив для себя, что так для нее будет спокойнее — во всем меня слушаться. Вид Светлана имела преувеличенно обреченный, но я решила помучить ее до конца. Может быть, в следующий раз она сообразит сначала головой подумать, прежде чем прятать чужие деньги себе в карман.

Делун лежал не в онкологическом отделении, как я ожидала, а в кардиологическом. Сердечко, значит, прихватило. Волноваться ему нельзя, с сомнением подумала я, представляя нашу с ним незапланированную встречу. Плохим предзнаменованием казалось и то, что полковник лежит в тринадцатой палате.

Зуйко я не взяла с собой в палату, а приказала дожидаться возле окна, в конце коридора. Она обрадовалась, как ребенок, возможности не «светиться» перед полковником, после чего торопливо отдала мне сверток с деньгами и на всех парах припустила подальше от палаты, где лежал Делун.

Вид полковник действительно имел весьма болезненный. Желтый цвет лица, одышка, ввалившиеся глаза. Когда я вошла, Евгений Константинович лежал под системой. Кроме него, в палате никого не было, остальные «постояльцы» ушли, видимо, на ужин или смотреть телевизор. При виде меня взгляд полковника стал совершенно стеклянным. Делун приготовился к обороне, а может быть, и к нападению, если понадобится.

— Нашлось время, чтобы прийти и позлорадствовать? — адресовал он мне язвительный вопрос.

— Вы слишком плохо обо мне думаете, — проговорила я тихо и спокойно, чтобы не давать ему лишнего повода подозревать меня в чем-то. Зачем лишний раз волновать больного?

Остановившись у него в ногах, я поймала себя на мысли, что негативных чувств у меня к этому человеку не осталось. Мне было откровенно жаль его.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я не просто из вежливости, а действительно желая знать о его состоянии.

— Приблизительно как рыба на суше, — невесело проговорил полковник и покосился на систему. На его правой руке виднелись следы от уколов.

— Что говорят врачи?

Делун проигнорировал мой вопрос и задал тот, который крутился у него на языке:

— Пришла мне сообщить, кто настоящий убийца? И это, конечно, кто-то из моей семьи?

— Нет. Убийцу я еще не нашла, — честно призналась я, после чего услышала его вердикт:

— Плохо работаешь. Вяло.

Однако ему удалось задеть мое самолюбие. С другой стороны, я и сама понимала, что расследование продвигается недостаточно быстро. А если говорить совсем откровенно — просто черепашьим шагом.

— Я пришла сюда не для того, чтобы препираться с вами.

Сверток, который я держала в руке, положила на тумбочку, рядом с бутылкой минеральной воды и пакетом с апельсинами.

— Здесь двадцать две тысячи, принадлежавшие вашей матери.

Делун скосил глаза на сверток, потом посмотрел на меня. На его лице была заметна активная работа мысли. Удивления полковник не обнаружил. Видимо, этого человека, видевшего в жизни многое в силу своей профессии, очень непросто было удивить.

— Как они оказались у тебя?

Вопрос прозвучал жестко, как на допросе. Но я его ждала.

— Один не очень чистоплотный человек стянул их у Ксении Даниловны, а теперь вот решил вернуть.

— Генка? — с хрипотцой и большим сомнением в голосе спросил полковник.

— Нет. У Генки сознательности маловато. Для того чтобы вернуть деньги, я имею в виду. Я не хочу называть имя этого человека. Поверьте, к убийству вашей матери он не имеет отношения.

Неподвижный взгляд Делуна остановился на дверном проеме. Несколько минут он молчал. Я тоже не нарушала тишину.

— У меня к тебе одна просьба, — заговорил наконец Евгений Константинович. — Видимо, коптить землю осталось мне недолго, поэтому я хочу, чтобы до того… — он запнулся, но через секунду продолжил: — …как меня не станет, ты назвала мне имя убийцы.

Полковник сжал челюсти и прикрыл веки.

— Ты должна мне назвать его даже в том случае, если обнаружится, что это все-таки кто-то из членов моей семьи.

Я молчала, думая о том, что если вдруг так и окажется, то мне не хочется «добивать» полковника подобными известиями. Ему ведь совсем нельзя волноваться. Разве недостаточно того, что его жена и сын утоптали ему дорожку к могиле? И у меня совершенно не было желания им уподобляться.

Евгений Константинович будто прочел мои мысли, поэтому повторил еще более властно:

— Ты должна мне сказать, слышишь? Обещаю, что этот человек понесет заслуженное наказание. Даю тебе слово офицера.

— Даже если это Ромка? — вырвалось у меня.

Его рука под капельницей дернулась. Игла выскочила, и капли лекарства стали орошать пол.

— Даже если это Ромка, — эхом повторил полковник за мной. — Убери это.

Он опустил рукав пижамы и отвернулся.

Я закрепила иглу рядом с лекарственным флаконом и всерьез начала опасаться, как бы полковнику не стало хуже.

— Давайте я позову сестру, — предложила ему я и направилась было к выходу.

— Стой, — приказал он таким тоном, что ослушаться оказалось невозможно.

— Сначала обещай мне то, о чем я тебя просил.

Это была его победа над собой. Столько лет он выгораживал Генку и теперь наконец осознал, что сам же вырастил того морального урода, коим Генка являлся. Как престарелый Авраам, полковник готов был принести на алтарь справедливости и другого своего сына. Если потребуется. Если тот действительно виноват. Растить уродов он больше не хотел.

Я колебалась. Дверь внезапно открылась, и в палату в буквальном смысле слова влетел врач.

— Что вы делаете возле больного? — принялся кричать он на меня. — Ему нужен абсолютный покой. Шагайте к выходу, и побыстрее! И будете приходить в следующий раз только в положенное время и только с моего разрешения!

Тут же шустрый доктор переключился на пациента.

— Почему не дали лекарству докапать до конца? Будете нарушать режим лечения, положу под нож, имейте в виду!

Воспользовавшись ситуацией, я так и не дала никаких обещаний полковнику. И посчитала, что правильно сделала. Оказавшись за дверью, облегченно вздохнула. Теперь я и сама с ужасом думала: а что, если убийца Ромка? Если это так и полковник об этом узнает, его сердце не выдержит.

Зуйко на месте не оказалось. Видимо, строгий врач выгнал ее на улицу. Светлана ждала меня около машины.

— Ну как, все нормально? — с надеждой в голосе спросила она.

— Для тебя — может быть, — устало ответила я, проведя рукой по волосам.

А разве ей нужно что-либо иное? Она тут же окрылилась, как страус, размечтавшийся полетать.

— Ну тогда я пошла, — оскалилась она обрадованно, продемонстрировав ровные зубы, и еще более выпятила вперед два колеса, еле сдерживаемые блузкой.

Зуйко уже повернулась ко мне спиной, когда мой окрик остановил ее.

— Стой!

Прозвучало это совсем так же, как из уст полковника. Резко и безапелляционно. На лице, которое Светлана ко мне повернула, я прочла недоумение.

— Вчера вечером у тебя был клиент, любитель собак. Ты с ним спала?

Глаза Зуйко превратились в две большие плошки, а лицо вытянулось.

— Но как ты…

— Отвечай быстро! Спала или нет?

— Мне даже напрягаться с ним не пришлось. Три часа трепались. Побольше бы таких клиентов.

У меня на сердце потеплело.

— Свободна.

Облокотившись на машину и уронив голову на руки, я стояла некоторое время в неподвижности.

— Девушка, вам плохо? — обратился ко мне проходивший мимо светловолосый парень, остановившись.

— Мне хорошо, — успокоила я его. — Все в порядке.

Он еще долго оборачивался в мою сторону, уходя, а я стояла и отдыхала душой и телом.

Глава 11

Улица Павлова, 39. Как я и ожидала, ничего хорошего эта улица мне не предвещала. Все дома какие-то неказистые, будто вросшие в землю. Последнего прохожего я видела еще до того, как въехала на разбитый временем и машинами асфальт улицы Павлова. Честное слово, будто в другой мир попала. Место казалось мне зловещим, несмотря на то что я пыталась себя убедить, будто у меня просто разыгралась фантазия. И света в грязных окнах однотипных двухэтажных домов практически не видно. Возникало стойкое ощущение, что район заброшен.

Поежившись, я сделала заключение — пора останавливаться. Мужичонка, у которого я спросила о местонахождении нужного мне строения, махнул рукой вдаль и не очень внятно из-за не вполне трезвого состояния сказал, что номер тридцать девять находится в самом конце улицы.

К моему большому неудовольствию, никому не пришло в голову повесить таблички, обозначающие номера домов. Как мне показалось, конца улицы я достигла, поэтому самое время выйти из машины и попытаться обнаружить злосчастный тридцать девятый.

Только я открыла дверцу, как, откуда ни возьмись, с громким визгом и лаем появилась настоящая собачья свадьба, состоящая, по моим несмелым подсчетам, особей этак из двадцати. Все это собачье месиво неслось прямо на меня. Со вступлением на путь, ведущий меня к разгадке тайны убийства Ксении Даниловны, пришлось повременить, и я быстренько юркнула в салон.

Только когда лай самого громкого пса перестал достигать моего слуха, я решилась снова выйти из машины… Собаки, собаки, кругом одни собаки! Сколько можно! Заставив себя успокоиться, я приняла решение ни на что больше не обращать внимания и отправиться на поиски места встречи с автором анонимного письма.

По логике, нечетные номера домов должны располагаться слева от меня, по этой стороне улицы я и двинулась. И без того редких фонарей становилось все меньше и меньше. Теперь, для того чтобы хоть что-то увидеть, мне пришлось достать из сумочки фонарик и включить его. Погодные условия мне благоприятствовали — небо было чистым и ясным, к тому же светила полная луна. Но все равно, для того чтобы разглядеть цифры на домах, если таковые все же окажутся, этого было недостаточно.

Где же искомый дом? Может, я его давно миновала? Мои часы показывали уже десять минут десятого, а я все еще не нашла места свидания. И хоть бы одна живая душа встретилась мне на пути! Так нет же, будто все сидят в бомбоубежище, как при газовой атаке. Мрачная улица.

При создавшейся ситуации, наверное, просто пора зайти в любой подъезд, позвонить в первую попавшуюся дверь и выяснить наконец, где стоит тщательно скрываемый от глаз посторонних прохожих «павловский дом», как я его для себя окрестила. Но в этот момент на одном из строений я заметила табличку с цифрой тридцать один, висевшую на одном гвозде и грозившую вот-вот упасть. Я была недалеко от цели. Но самое интересное ждало меня впереди.

Этот самый тридцать первый дом оказался последним жилым домом. Далее следовала череда полуразрушенных зданий все того же двухэтажного типа, без оконных стекол и дверей, имеющих настолько угрюмый и зловещий вид, что я невольно остановилась. Идти дальше или нет? Засунув руку в сумочку, я нащупала пистолет, а рядом с ним газовый баллончик, и мне стало немного легче. Оглянувшись и посмотрев на свою одиноко стоявшую у обочины и казавшуюся такой далекой «девятку», я с опаской подумала, что могу уже к ней не вернуться.

И все же двинулась дальше, просто подсчитывая строения, потому что табличек на них, естественно, никаких не наблюдалось.

Теперь у меня не было сомнений: убийца, почувствовав, что я подобралась к нему слишком близко, решил меня устранить. И выбрал для своих преступных целей вполне подходящее место.

А вот и тридцать девятый номер. Предпоследний дом. За ним последний, такой же, как и все строения напротив, нежилой и заброшенный. Дальше простирались посадки. И никого вокруг. Хотя нет. На противоположной стороне вдалеке я увидела огонь. Но свет происходил не от электрической лампочки, а от разожженного костра.

У павловского дома не наблюдалось кого бы то ни было, желающего со мной встретиться. Чтобы прозондировать обстановку и знать, на что рассчитывать при необходимости срочного отступления, я тихонько двинулась на свет, предварительно выключив свой фонарь. Освещенные языками пламени, вокруг костра сидели трое бомжей и трапезничали. Буханка хлеба, ходившая по рукам, и составляла предмет их ужина. И, конечно, не обошлось без пшеничного сока крепостью в сорок градусов, который они хлебали прямо из горлышка бутылки. Приятная компания, ничего не скажешь. Моя задача — не привлекать к себе внимания, иначе придется отстреливаться.

Вернувшись к дому тридцать девять, я прислушалась. Никаких признаков человеческого присутствия. Только облезлая кошка прошмыгнула мимо моих ног, что заставило меня крепче сжать рукоять пистолета. Я не знала, как мне встать, чтобы не оказаться жертвой нападения сзади. Слух у меня отменный, поэтому незамеченным ко мне подойти непросто, но… Стоять спиной к дому тоже небезопасно. Преступнику легче всего сбросить на меня из черного оконного проема предмет настолько тяжелый, чтобы размозжить мою голову. Нет, определенно, стоять без движения опасно, гораздо продуктивнее в данной ситуации двигаться. Может, тогда мне удастся застать преступника врасплох.

Стараясь производить как можно меньше шума, я двинулась вдоль дома. Единственный подъезд, зияющий как черная пропасть, не сулил вошедшему в него ничего хорошего. Как знать, может, там, в темноте, уже притаился убийца? Вынув пистолет наружу и сняв его с предохранителя, я услышала шум. Как будто под ногами идущего скрипнула половица. Хотя откуда половицы в этом разрушенном доме? Все, что можно, в том числе более или менее пригодную древесину, отсюда наверняка давно вынесли.

Звук шел сверху, со второго этажа. И я смело ступила во мрак подъезда. Необходимо быстрее покончить с неизвестностью и напряженностью ситуации. Чтобы не провалиться в какую-нибудь дыру, пришлось все-таки зажечь фонарь, хотя свет и привлекал ко мне внимание. Переступая через обломки кирпичей, клочки старых обоев и пригорки осыпавшейся штукатурки, я искала лестницу на второй этаж. Но, завернув за угол, увидела, что добраться до второго этажа практически невозможно — примерно половина лестницы, начиная с основания, была разрушена.

Кто-то когда-то сказал, что безвыходных ситуаций не бывает. Подсказал бы теперь мне этот умник, как забраться на второй этаж. Первая сохранившаяся ступенька лестницы находилась в двух метрах от моей головы. Тем временем шаги наверху слышались все отчетливее. Если человек, топтавший пол на втором этаже, задался целью меня уничтожить, то почему он не спускается? Или он устроил мне ловушку здесь, под собой, и теперь выжидает, когда я в нее угожу?

Как-то же он туда забрался… Значит, и я смогу. Нужно только найти как. Я вышла на улицу и пошла осматривать здание со всех сторон. Пожарную лестницу у этого двухэтажного строения я вряд ли обнаружу, но не на крыльях же ходивший поверху залетел, в самом деле!

Подойдя к торцу дома, я поняла, как злоумышленник пробрался на второй этаж. Вся торцовая стена была настолько выщерблена временем, что, ставя ноги в уступы, можно добраться чуть ли не до крыши.

Обойдя дом кругом, я не нашла никаких вспомогательных приспособлений для восхождения. Неужели придется лезть по стене? У меня было еще время одуматься и вернуться к машине, пока ее, одинокую сиротинушку, брошенную хозяйкой, не угнали бы те же бомжи. Но с моим упрямством тягаться бесполезно.

Прикинув на взгляд траекторию движения вверх, я осталась вполне удовлетворенной. Каждый раз, поставив в углубление ногу, я смогу держаться руками за кирпичные выступы, торчавшие на стене в изобилии. Оставалось последнее. Сделать так, чтобы не попасть преступнику прямо в руки. Скорее всего именно этого он и ожидает.

Для меня до сих пор оставалось непонятным, почему человек, назначивший мне свидание, рассчитывает, что я непременно буду добиваться встречи с ним? Я вполне могла вообще никак не отреагировать на анонимное письмо, приглашавшее меня прокатиться поздно вечером к черту на кулички. Или же сейчас, обнаружив, в каком подозрительном месте назначено свидание, я могла сразу же «сделать ноги». Может быть, он просто действует по наитию? Или… Или он хорошо знает мой характер. Второе наиболее вероятно. Значит, и я этого субъекта знаю неплохо. Остается выяснить, кто же он. Интересно, он уже догадался, что я явилась на свидание, или до сих пор пребывает в неведении?

Пора приступать к маневрам. Прежде чем заниматься альпинизмом, попробую выкурить этого антигероя из помещения. Пройдя к противоположной стене, я начала монолог со строчки из известной песни Пугачевой, правда, без разрешения автора заменив местоимение «вы» на «ты».

— Эй, ты там, наверху! Нехорошо так долго заставлять даму ждать!

Я стояла, прижавшись спиной к стене и напряженно вглядываясь, не появится ли в проеме второго этажа человеческая голова или фигура. Мои возгласы скоро привлекут сюда трапезничающих бомжей. При них преступнику гораздо сложнее будет осуществить свои коварные замыслы.

Ответом на мой призыв была тишина. Но, чутко прислушавшись, я таки уловила какое-то движение в мою сторону.

— Может, поговоришь все же со мной? — продолжила я вызывать второй этаж на разговор. — Мне так тоскливо здесь одной, ты не представляешь! Спустился бы, я жду.

«А почему я уверена, что наверху именно мужчина?» — задала я себе тут вопрос. Но никто — ни мужчина, ни женщина — не хотел показывать мне своего дивного личика. Этот «кто-то» своим упрямством не уступал мне.

— Как хочешь! — зевнув, небрежно произнесла я. — Тогда я, пожалуй, пойду.

Напомнив себе волка из сказки про трех поросят, который с помощью такого же обмана хотел пробраться в дом, я обежала строение, после чего стала карабкаться по уступам. И у меня это получилось довольно бесшумно. Пистолет, лежавший в сумке, я рассчитывала выхватить, добравшись до верха.

Но как только я достигла провала окна на втором этаже, откуда-то сбоку ко мне метнулась тень и костлявая ладонь накрыла мне рот. Затем меня втащили внутрь. Кто-то, кто был явно выше меня ростом, проговорил мне в ухо знакомым голосом: «Тише», хотя это было абсолютно излишне, после чего прижал меня к себе.

Только он переоценил свои силы. Несколько правильных и четких движений с моей стороны помогли мне освободиться от захвата. Скорчившись от боли, неизвестный прислонился к стене рядом и замычал. Делом секунды было достать и включить фонарик и направить его на стонущий объект.

Скопцов. Это был он. Неужели наконец развязка? Долговязая фигура моего давнего, несостоявшегося ухажера сложилась вдвое. Странно, но в руках у него ничего не было. Он что, хотел задушить меня, как Отелло?

— Жестоко… — выдавил Виталий, когда оправился от боли. А я стояла напротив и размышляла. Он в самом деле собирался меня убить? И это после того, как бросал на меня вожделенные взгляды, говорящие красноречивее всяких слов? После того, как предлагал мне быть его девушкой?

— Говори теперь, умник, зачем грохнул бабку? — с превосходством человека, раскрывшего страшное преступление, спросила я.

Взгляд изумленных глаз Скопцова распахнулся мне навстречу.

— Ты о Ксении Даниловне? — как бы не веря своим ушам, спросил Скопцов.

— Не строй из себя идиота и не заставляй меня думать о тебе совсем плохо!

Никаких активных действий, направленных против меня, вопреки моим опасениям, Виталий производить не пытался. Сел на корточки и, обхватив голову руками, тоскливо произнес:

— Как ты догадалась, что это я?

— Большого ума тут не нужно. Ты завлек меня в эту дыру, чтобы заставить замолчать? Я понимаю твое расстройство после того, как у тебя ничего не вышло.

Ответ Скопцова меня поразил.

— Какая же ты глупая! — Сокрушенно покачав головой, он театрально возвел очи к небу. — Можешь мне не верить, но я назначил тебе здесь свидание. Просто очень захотел тебя видеть. Я так ждал твоего звонка, но напрасно. А потом решил устроить романтическую встречу. Для тебя ведь романтика — не вздохи под луной, как ты сама мне объясняла, а рисковые ситуации вроде этой. Так, может, еще не все потеряно? Давай забудем про удар под дых, который ты так мастерски на мне продемонстрировала, и просто пообщаемся, а?

Как красиво поет! Просто соловей какой-то!

— Единственное, что я хочу сейчас знать, так это причину, по которой ты совершил убийство.

Голос мой звучал низко, и каждое слово, словно трехпудовая гиря, ударялось о стены.

— У меня не было никакой причины, чтобы убивать Ксению Даниловну. Глупо с твоей стороны обвинять меня в убийстве, даже не сочинив причины, по которой я мог его совершить.

— Ты мог быть сообщником Ромки. А потом вы создали друг другу алиби, — тут же парировала я.

Мое предположение выглядело довольно нелепо. Какая Скопцову выгода помогать Ромке? А теперь еще брать на себя устранение детектива Ивановой? Нет, если у Виталия и была причина для убийства бабки, то мне она неизвестна. Пока неизвестна. Но я еще до тебя доберусь, компьютерный гений…

— Совсем ты рехнулась, Татьяна! — воскликнул до глубины души обиженный Скопцов. Он, похоже, уже устал меня переубеждать. — Я же тебе говорил, и ты могла бы спросить у моего напарника: мы с Ромкой не отлучались из Интернет-кафе.

Да, действительно, мое упущение, что я не побеседовала до сих пор с напарником Скопцова. Сначала семейкой Делун занималась, потом Зуйко…

— Ладно, я вижу, моя затея потерпела полное фиаско, — разочарованно произнес Скопцов. — Мои доводы для тебя неубедительны, поэтому предлагаю выбираться отсюда.

Я оказалась в интересном положении. Тревога меня не покидала. Скопцов мог просто и откровенно заговаривать мне зубы, чтобы, улучив подходящий момент, избавиться от меня. С другой стороны, одолевали большие сомнения. Астеничный, не знающий, что такое физический труд и занятия спортом, Виталий никак не мог рассчитывать голыми руками со мной справиться. Он прекрасно знал, что я владею приемами карате, да к тому же имею немалый опыт как в защите, так и в нападении. Самое главное, я не могла постигнуть логическую суть его комбинации. Хотел меня запугать? Тоже бред. Как я и предполагала, аноним, которым оказался Скопцов, слишком хорошо знал мой характер. Поэтому наивно предполагать, что я испугаюсь его угроз, он бы не стал.

Так чего же он хотел? Как ни странно, но на фоне всего произошедшего, сообщение Виталия о том, что он просто таким идиотским образом назначил мне свидание, выглядело наиболее правдоподобно. И я не в состоянии, по крайней мере, в данный момент вычислить его мотив убийства. И хоть какие-то доказательства представить тоже не в состоянии.

Как дальше вести себя со Скопцовым, я еще не решила. Его алиби я, конечно, тщательно проверю, но это будет завтра.

Виталий перегнулся через оконный проем, привлеченный шумом, доносившимся снизу. Я присоединилась к нему и увидела тех самых бомжей, шныряюших вокруг дома, привлеченных скорее всего моими выкриками. Мне они напомнили падальщиков, которые рыскали в предвкушении скорой добычи. Хотя скорее всего ими двигало простое любопытство. Еще раз отметив про себя, что сегодня мое воображение заносит меня слишком далеко, я отодвинулась в глубь разрушенного дома, чтобы не привлекать внимания бомжей. Скопцов последовал моему примеру.

— Если эта троица воинственно настроена, нам не слезть отсюда, — сказала я шепотом. — Подождем, пока они уйдут.

— Откуда ты знаешь, что их трое? — так же тихо спросил Скопцов, но я приложила палец к губам, так как услышала окрик.

— Идите к нам! — раздалось снизу. Скрипучий голос говорившего еле связывал буквы в слова. — Будем меняться одеждой!

Так вот что им нужно! Вспомнив, какое тряпье покрывало тела этих асоциальных элементов, я не очень удивилась, услышав, что им захотелось переодеться.

— Скидывайте вещи вниз! — приказал другой голос. Его обладатель находился, кажется, в еще более тяжелом состоянии, чем первый.

Вот уж попали, так попали! И как теперь отсюда выбираться? Путь-то, собственно говоря, был один — по торцовой стене. Но теперь получается, что этот путь ведет прямо в объятия любителей легкой наживы. Хочешь или не хочешь, но оставалось только одно — ждать. Не думаю, что в таком состоянии кто-либо из бомжей рискнет лезть по стене.

Я ошиблась. Тот, который кричал первым, уже карабкался по кирпичам, чертыхаясь и вспоминая своих маму и папу. На что он надеется? Долезь он доверху — столкнуть его не составит большого труда. Но пьяному, как известно, море по колено, да к тому же у подобных личностей вообще соображения мало.

Я встала сбоку от оконного проема, чтобы иметь возможность наблюдать за поползновениями бомжа. Скопцов устроился напротив меня.

Бомж громко кряхтел, а товарищи подбадривали его одобрительными возгласами.

— Давай, давай! Покажи им, Колян, как нас нужно уважать!

Но Колян не рассчитал свои силы. Не одолев и половины стены, он как подкошенный рухнул на землю. Дернул рукой, потом ногой и совсем притих. Как дружки ни пытались растормошить его — все тщетно. Колян окончательно обессилел и заснул прямо тут же, где упал, под кустом одичавшего шиповника. Ему еще повезло, что он спланировал не на сам куст. В этом случае неизвестно, какой была бы развязка моего вечернего свидания.

Собутыльники Коляна были не столь активными, как он, поэтому оставили друга отдыхать на земле, а сами направились к месту своей последней дислокации. Путь был свободен.

Убедившись, что бомжи достигли пределов дома напротив, я заявила Скопцову:

— Ты будешь спускаться первым.

Он не противился, а сразу, лишь пожав плечами, перекинул ногу через выступ оконного проема.

Надо отдать должное Виталию — по стене он лез, как муха, уверенно и быстро передвигая длинными конечностями. Как только он оказался в центре стены, я тоже приступила к спуску, стараясь выбирать выщербленные места в стороне от своего нежеланного спутника. Время от времени я также не забывала поглядывать в сторону спящего бомжа. Если Колян не вовремя проснется, надеюсь, Скопцов сумеет его нейтрализовать. Хотя надежда была слабой, ведь полчаса назад от пары моих резких движений его скрючило, как засохший стебелек.

К моей радости, бомж и не думал просыпаться, даже, наоборот, судя по заливистому храпу, еще больше погрузился в сон. Теперь, когда Скопцов уже достиг твердой почвы, а я еще была на полпути, мне приходилось контролировать каждое его движение.

— Встань рядом с этим хануриком и не двигайся, — приказала я ему.

— Ты что, меня боишься? — опешил или просто сделал такой вид Виталий.

— Встань куда сказала, — повторила я приказ, прекратив спуск.

— Пожалуйста, — нехотя ответил Скопцов, после чего подчинился, остановившись у изголовья спящего бомжа.

Я подозрительно покосилась на Виталия. Слишком уж смирно он себя ведет! Может быть, действительно я имею дело лишь с неуклюжей попыткой старого знакомого привлечь к своей скромной персоне мое внимание? Что я давно ему нравлюсь, в этом не было никаких сомнений. Но какая же, однако, глупость — заставлять меня лазать по отвесным стенам в заброшенной и всеми забытой части нашего города! Просто бредовая идея!

Спуск прошел нормально.

— Пойдешь впереди меня, — все так же продолжала командовать я, кивнув в сторону дороги и давая тем самым понять, что Скопцову пора передвигать ногами.

Засунув руки в карманы, он неторопливо зашагал впереди. Пройдя не более двадцати шагов, он вдруг резко остановился и, не оборачиваясь, произнес:

— Ты знаешь, а ведь я тебя люблю.

Что-то запершило у меня в горле, и я закашлялась. Опять возник вопрос: что это? Ловкий ход, чтобы меня умилить и разжалобить, или откровенное признание? И тут вдруг, передо мной как будто кто-то написал большими красными буквами два слова: «компьютерный гений». Статус, который я присвоила Скопцову. Как же я сразу не догадалась! Мой файл, носящий название «убийца», и мой недавний выход в Интернет!

— Ты хакнул мой файл, когда я выходила в Интернет! — выплеснула я свое возмущение совершенно неожиданно для Виталия. — Ты видел, что я вычеркнула большинство подозреваемых и добралась до тебя!

После этого я была готова уже на все. А ведь чуть ему не поверила!

— Да, я ознакомился с тем файлом, о котором ты говоришь, — спокойно произнес Виталий. — Но…

— И ты решил усыпить мою бдительность лживыми признаниями в любви, — бесцеремонно перебила я его.

— Неправда, они вовсе не лживые… — вяло защищался мой спутник, но мне теперь бесполезно было что-либо говорить, так как моя уверенность в его виновности достигла апогея.

Всю дорогу до машины я молчала, а Скопцов пытался внушить мне, как я не права. Но, наталкиваясь на мой холодный презрительный взгляд, он все больше сникал, пока его доводы совсем не иссякли.

После того как я села в машину, сказала ему напоследок:

— Очень скоро я за тобой приду. Уже с готовыми доказательствами твоей вины. Посмотрим, что ты тогда запоешь.

Резко стартанула с места и рванула на полной скорости вперед, оставив Скопцова, совершенно потерянного, стоять посреди дороги.

Глава 12

Насколько надежен Алексей Еременко как свидетель, мне оставалось только догадываться. Разумеется, существует множество способов для того, чтобы вывести человека на чистую воду в том случае, если он сильно завирается. В делах подобного рода я поднаторела, еще работая в прокуратуре. Умело поставленные, часто взаимоисключающие, вопросы, незаметное давление на психику и множество других рабочих приемов находились в полном моем распоряжении. В процессе общения, на уровне подсознания, я легко чувствовала, врет мне человек или нет. Внутри меня как будто переключался тумблер, срабатывало нечто, очень напоминающее рефлекс. И тогда я четко осознавала: мой собеседник говорит неправду, после чего стремилась поставить его на праведный путь.

Алексей Еременко оказался «вещью в себе». Я бы сказала — «человеком в футляре», только не чеховским, а вполне современным, адаптированным к двадцать первому веку. Передо мной предстал грузный, страдающий одышкой молодой человек, имеющий задумчивый вид. Целиком погруженный в себя, он откликался на окружающую действительность только после долгого и настойчивого требования со стороны.

Скопцова я сейчас в Интернет-кафе не наблюдала. И это несмотря на его уверения, будто он приходит на работу к восьми часам. Вполне возможно, что Виталя уже «сделал ноги», но я, к сожалению, ничего с этим поделать не могла. Пока нет хотя бы косвенных доказательств вины Скопцова, я не имела права его преследовать и тем более задерживать. А вот как только «расколю» его напарника — замороженного субъекта, сидящего напротив меня, то сразу же приступлю к поимке «любителя ночной романтики», то бишь гражданина Скопцова.

— Да, я действительно пришел в тот день на работу в половине девятого, — немигающим взглядом глядя на стойку бара, проговорил Еременко.

Когда я зашла, Алексей готовил для себя молочный коктейль. Поняв, что ожидается серьезный разговор, он благородно намешал того же коктейля и для нежданной посетительницы. Теперь мы не спеша потягивали из высоких бокалов белую жидкость, а я пыталась достучаться до непробиваемого Еременко, имевшего совершенно отсутствующий вид.

— И ты так точно помнишь время своего прибытия на работу? Ведь прошел не один день!

Еременко посмотрел на меня сочувствующе. Так смотрят на умственно неполноценных. Мне стало неуютно.

— У меня отличная память, — отчеканил он, захватывая соломинку губами и делая несколько глотков. — В тот день еще моросил дождь. Вообще погода была скверной.

— Кто находился в то время в кафе?

— Скопцов и Ромка Делун, его старый знакомый.

— С Делуном ты знаком?

— Он здесь часто бывает, поэтому, естественно, знаком.

Нелегко разговаривать с человеком, который, как казалось, недоволен абсолютно всем. Но мне не было никакого дела до его дурной наследственности, обусловившей тяжелый характер парня, а также до его левой ноги, с которой он, видимо, встал сегодня с постели.

— Во сколько Делун ушел? — Твердыми интонациями своего голоса я демонстрировала настойчивость. Пусть не рассчитывает от меня так просто отделаться.

— Около половины десятого. Он торопился в школу.

— Вспомни хорошенько, из них двоих никто не отлучался за это время? Я имею в виду промежуток времени с половины девятого до половины десятого.

Как-то странно прищелкнув языком, Алексей поднялся и бросил в мою сторону:

— Пошли со мной.

Я повиновалась и проследовала за Еременко в компьютерный зал, надеясь, что за этим последует рассказ о нетривиальном развитии сюжетной линии, произошедшей двадцать первого сентября.

— За этим компом сидел я, вот здесь — Делун, — водил пальцем в пространстве мой собеседник, указывая на рабочие места, в настоящий момент пустующие. — А вот здесь лазил в Интернете Скопцов. Он посетил сайт «Европы-плюс» и любовался фотографиями диджеев. Его сильно забавляло, что милые голоса радиоведущих не стыкуются с их весьма потертым и посредственным внешним видом.

— Этот момент вы почему-то тоже хорошо запомнили, — саркастически заметила я. Создавалось впечатление, что Еременко будто специально толкает подготовленную речь относительно безукоризненного алиби Скопцова. Хотя я не делала акцента на том, кто меня интересует больше — он или Делун. Тем не менее мой задумчивый визави с особой тщательностью разрисовывал предо мной в деталях, чем занимался в интересующий меня период времени Скопцов. У Алексея что, на самом деле такая незаурядная память?

— Запомнил, потому что Виталя своими постоянными выкриками и комментариями мешал нам с Ромкой работать. На одну фотографию — это был особо редкий экземпляр — я даже подошел посмотреть. Вместо очков — две лупы, на вид — не больше пятнадцати лет, а взгляд, как у перекормленного ежика, — осоловелый.

В этот момент на лице Алексея возникло нечто, отдаленно напоминающее оскал питекантропа, но им выдаваемое за улыбку.

— Впрочем, — добавил он, когда его «милая» улыбка погасла, — творческие люди, как правило, всегда со сдвигами в ту или иную сторону.

Я пыталась выкристаллизовать свои ощущения относительно честности этого человека. Тревожный сигнал был один: наличие у Алексея слишком незаурядной памяти. Самое прискорбное, что я не могла никак проверить, действительно ли его память настолько хороша, или же он просто заучил все то, что продиктовал ему Скопцов.

Думаю, выгораживать друга из чувства солидарности можно, но не в таком серьезном случае. Значит, придется просветить Еременко, сказать, по какому такому поводу я задаю ему столь нестандартные вопросы. До сих пор Алексей, видимо, из-за полного отсутствия любопытства даже не пытался это выяснить.

Вкратце я посвятила его в суть дела. Рассказала про ужасную смерть Ксении Даниловны и про возможность участия в убийстве тех двоих, которые утром двадцать первого сентября якобы никуда не отлучались из Интернет-кафе. В лице Еременко ничего не изменилось. Не дрогнул ни один мускул, не возникло даже вялого интереса к произошедшему. Никакого осознания последствий за дачу ложных показаний. Ни-че-го.

— Все было так, как я сказал. Мне нечего добавить.

Он начал раздражаться. Как такого бирюка допустили работать с людьми? Видимо, Еременко знает столько, что его работодатели сочли нужным закрыть глаза на трудное детство и непростой характер своего работника.

— Где сейчас находится поклонник радио «Европа-плюс»? Он, кажется, обычно приходит на работу к восьми?

— Да вот он, — кивнул Алексей в сторону входной двери, где возникла согбенная фигура Скопцова. Сутулясь больше обычного, незадачливый герой-любовник направлялся в нашу сторону. Мое присутствие, как я могла догадаться по его кислой физиономии, Виталия совсем не обрадовало.

Я обязана подозревать всех. Даже несмотря на жалкий и поникший вид подозреваемых. Но, глядя на Скопцова, я осознала, что мои вчерашние злость и раздражение по поводу его дурацкой выходки куда-то улетучились. Я вдруг поняла, что относилась к нему слишком пристрастно. Сейчас, глядя на потухший взгляд Виталия и совершенно серый цвет лица, я решила взвесить все известное еще раз.

Итак, предположим, что Скопцов — убийца. Каков его мотив? Ничего более или менее вразумительного на эту тему я не придумала. Далее. Вчера у него была прекрасная возможность огреть меня кирпичом по голове как раз в тот момент, когда я ползла вверх по стене. Но он этого не сделал. Никаких угроз и запугиваний с его стороны также не последовало. А значит, что как бы нелепо ни выглядело наше вчерашнее свидание, оно на самом деле таковым и являлось. Виталию так сильно хотелось покорить мое воображение, что он придумал анекдотичную встречу возле заброшенного дома на краю географии.

Вчера мне было не до смеха, а сейчас так и хотелось рассмеяться в голос. Как я только могла подозревать этого тщедушного, субтильного парня в покушении на мою жизнь? Сейчас мои подозрения выглядели несуразно и дико.

Следующее. Какой смысл Еременко выгораживать своего коллегу по работе? Смысла я не видела. Скорее всего он говорил правду. Что же тогда получается? Что Скопцов на самом деле — белый одуванчик и я слишком плохо о нем подумала?

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, пока Виталий шагал в нашу с Еременко сторону. Он сразу понял, что речь между мной и его напарником шла о его персоне, поэтому, подойдя, спросил:

— Ты по-прежнему думаешь, будто старушку прикончил я?

Отсутствие энтузиазма в голосе и полная обреченность. Человек полностью смирился со статусом преступника, который я ему присвоила, и даже не хотел ничего опротестовывать.

Переведя взгляд с Еременко на Скопцова, я благосклонно ответила:

— У тебя появился шанс сохранить незапятнанной свою репутацию. Твой напарник подтвердил твое алиби.

Я ожидала, что после моих слов лицо Виталия прояснится, но ошиблась. Видимо, мое вчерашнее поведение оставило на его челе неизгладимый отпечаток. Передо мной стояли два угрюмых, безрадостных компьютерщика, и мне захотелось побыстрее покинуть помещение.

— Теперь твоим основным желанием должно стать мое невозвращение сюда, — сказала я Скопцову напоследок.

— Все равно я буду ждать тебя, даже если ты придешь с наручниками, — грустно ответил Виталий, нисколько не смущаясь присутствия Алексея.

Где-то внутри меня закопошились угрызения совести, но я поспешила их подавить. Любовь я воспринимала лишь теоретически, и то тогда, когда меня она не касалась. Мне нечего было ответить Виталию, поэтому я развернулась и спокойно вышла на улицу. На душе скребли кошки.

* * *

Заказав в одной из забегаловок по пути чашку кофе и пиццу с грибами, я неторопливо пережевывала пищу, когда мой мобильник напомнил о себе.

— Привет, это Геннадий, — раздался в трубке взволнованный голос.

Надо же. А я ведь и не предполагала, что человек по имени Геннадий Делун может быть настолько взволнован, поэтому даже перестала жевать.

— Что у тебя опять? — не очень довольно спросила я.

— Я такое обнаружил — ты не поверишь!

— Интриган! — обозвала я его, прихлебывая кофе. — Чего тебе от меня нужно?

— Ты не поверишь! — взахлеб повторил Делун и продолжил: — Я тут откопал бумажку, на которой моя бабка пыталась изобразить свое генеалогическое древо, и здесь такое…

До меня потихоньку стал доходить смысл того, что мне хотел сказать Делун. Отставив чашку с недопитым кофе в сторону — все равно это бурда какая-то! — я в возбуждении буквально прокричала в трубку:

— Да, говори же ты скорей! Не тяни кота за хвост!

— Не знаю, насколько написанному можно верить, но, судя по записям, у меня, оказывается, есть родная тетка!

Я выдохнула.

— Ну и что? Возможно, она умерла в детстве, а тебе просто до сих пор об этом неизвестно.

— Могу тебя заверить, что о ее существовании знала одна лишь бабка и никто больше!

Неужели новая зацепка? Новая версия, которую мне придется разматывать, как спутавшийся моток пряжи?

— Где ты сейчас? — задала я вопрос, который, предполагаю, Делун хотел услышать.

— Дома. Перебираю бумаги в шкафу и делаю, как видишь, открытия…

Дома, это значит на квартире, принадлежавшей Ксении Даниловне. Генка уже считал ее своим домом.

— Сиди на месте и жди меня. Скоро буду.

Пицца так и осталась недоеденной, а кофе недопитым. Придется обедать за ужином.

Горящие глаза Делуна, показалось мне, продырявили меня насквозь.

— Теперь ты понимаешь, что за штучка была моя бабка! — с порога выдал он, тут же схватил меня за руку и повел в комнату Ксении Даниловны.

Положив передо мной пожелтевший листок, Геннадий ткнул в то место, которое затронуло его больше всего. Почерк Ксении Даниловны имел сильный наклон вправо и отличался убористостью. Схема, запечатленная на бумаге, выглядела следующим образом. В центре фамилия, имя, отчество самой Ксении, в девичестве — Голубкиной. Рядом — ее муж — Делун Константин Григорьевич. Вниз и вверх отходили линии, ведущие к предкам семейной четы Делун. А вот вправо находились их дети — Евгений Константинович Делун, Анатолий Константинович Делун, но самой первой числилась Голубкина Елизавета Сергеевна. Да. На описку совсем не похоже.

После детей следовала запись внуков, которые имелись у Ксении Даниловны лишь по линии Евгения Делуна. Напротив имени Елизаветы Голубкиной стояло тире и жирный, несколько раз обведенный шариковой ручкой знак вопроса.

— Как тебе это нравится? — не терпелось услышать мою реакцию Геннадию. — Вот где копать-то надо было с самого начала! А ты меня подозревала!

— Рано радуешься! — остудила я его. — Этот клочок бумаги дает новое направление в расследовании, но еще ничего не доказывает. И здесь также может быть пусто.

— Сначала я тоже, как ты, предположил, что Елизавета могла умереть в младенчестве, ведь в генеалогическое дерево записывают всех, даже тех, кто не дожил до года. Но тогда зачем этот знак вопроса? Зачем, я тебя спрашиваю?

Делун чувствовал эйфорию от того, к каким потрясающим выводам он пришел, поразмыслив над содержанием желтой бумажки.

— Елизавета Сергеевна — незаконнорожденная бабкина дочь, — продолжал поучать меня Геннадий, не сообразив, что я давно и сама все поняла. — А знак вопроса стоит потому, что ей не было ничего известно о судьбе родной дочери. Наверняка бабуля спихнула дочку в детский дом.

Делун все понял правильно. Видимо, что-то не заладилось у Ксении Даниловны с отцом Елизаветы, раз она дала дочери свою фамилию. Где эта женщина? Чем занимается?

— Мне понравилось быть детективом! — заявил мне Геннадий, откинувшись на спинку дивана и запрокинув руки за голову. — Возьми меня к себе в пару, будем работать вместе.

Восторгов Делуна я не разделяла. Появился еще один серьезный подозреваемый, неизвестный мне доселе. У Елизаветы, похоже, были весьма веские причины для того, чтобы разделаться с родной матерью.

А Делуна стало зашкаливать.

— Что бы ты без меня делала! — нагло заявил он, наклонившись совсем близко к моему лицу.

— Повесилась бы в сортире, — на полном серьезе ответила я. — Жизнь без тебя лишена смысла.

Делун многое бы отдал, чтобы эти слова прозвучали из моих уст с драматическим надрывом. Но увы. Он услышал лишь жалкую насмешку в свой адрес.

— Этот пергамент я возьму себе, — заявила я, отойдя от окна, возле которого рассматривала генеалогическое древо, и направляясь к двери.

— Ладно, — нехотя откликнулся Геннадий, немного поостыв после моих язвительных слов в свой адрес. — Ищи уже быстрее, а то я сдохну от любопытства.

Я хотела уже захлопнуть за собой дверь, но Делун придержал ее ногой.

— Как движется дело по обнаружению и доставке хозяину украденных бабкиных денег? — спросил он, и на его лице опять возникло выражение насмешливости, которое я уже привыкла видеть.

— Потихоньку, — ответила я расплывчато и посчитала наш разговор на этом завершенным.

— Ты совсем не работаешь, а только получаешь с бедного Толика деньги, — бросил Делун мне в спину. — Если бы я сам взялся за поиски украденных денег по-серьезному, то уже давно бы нашел.

На его колкий выпад я, как умная женщина, не обиделась, а лишь иронично улыбнулась, что задело нахала гораздо сильней.

* * *

Человек, сидевший напротив меня, — сухонький старичок с постоянно дергающимся левым веком. Давно перешагнув пенсионный рубеж, он все не прекращал работать. Да и нельзя сказать, что он отбивал хлеб у молодых. В ПТУ номер 76, где обучали радиомонтажников, быть преподавателем непрестижно.

— Запомнил я ее только по одной причине, — рассказывал старичок, характерно для своего возраста причмокивая губами. Мы сидели в холодном классном помещении за облезлой партой. — Фамилия у девочки была, как у моей любимой актрисы Ларисы Голубкиной. Если б не это — ни за что бы не осталась в памяти. Серенькая была. Посредственность, одним словом. Бесхарактерная к тому же, хребта не имела. Все курить — она курить, все пить — она туда же. Училась плохо — на троечки. Учителя ее за уши тащили, потому что жаль было детдомовскую. Хоть она не первая и не последняя такая у нас была, но больно уж никчемная. Потому и жаль.

— О ее судьбе после окончания ПТУ вам ничего не известно?

— Видел как-то раз ее пьяную под забором, лет десять спустя. Опустилась она окончательно на самое дно жизни. От нее такой запах шел… Ну, вы понимаете. Не уверен, что она жива сейчас.

— А муж, дети у нее были?

— Кто ж ее знает, — вздохнул старичок. — Если дети и были, то наверняка подкинула она их в детский дом, так же, как сделала ее мать. Статистика есть такая, не могут детдомовские быть хорошими родителями. Не научили их этому в детстве.

— Понимаю, — согласно кивнула я головой.

— К директору подойдите, он вам скажет, на какой завод Голубкину определили после окончания училища. А я вам больше ничем помочь не смогу.

Поблагодарив старичка, я направилась в кабинет директора.

В результате приложенных мною усилий сведений, касающихся Елизаветы Голубкиной, удалось собрать не очень много. Ее мать, на тот момент Голубкина Ксения Даниловна, из роддома девочку забрала, но заботилась о ней недолго. Спустя месяц после рождения Лизы отнесла ее в дом малютки. Подбрасывать не стала, отказалась от ребенка официально. Может, рассчитывала в дальнейшем забрать дочь обратно. Девочке не повезло, ее не удочерили. И начало своей нелегкой жизни она провела в казенном доме. Потом были ПТУ, затем радиоприборный завод. Жила Лиза в общежитии, потом вышла замуж и ушла жить к мужу.

Как сложилась ее дальнейшая судьба, мне пока выяснить не удалось, но адрес, по которому она проживала вместе с мужем, я сжимала сейчас в руке. Одна из женщин, работающих в сборном цехе завода, где я тоже побывала, поддерживала какое-то время связь с Голубкиной. Но вскоре они разругались, и связь прекратилась. Самое главное, что мне необходимо теперь было знать, — жива Елизавета или нет. Открытым также оставался вопрос, имела ли она детей.

Этот район я знала очень хорошо. Тут я родилась и ходила в школу. Ностальгические струнки моей души были задеты, когда я проходила мимо своей родной средней школы. Многое здесь изменилось с тех пор.

На мой звонок вышла благообразная бабушка в платочке.

— Чего тебе, милая? — обратилась она ко мне, прищурив лукавые глаза.

— Мне нужна Елизавета, — произнесла я с надеждой услышать, что такая здесь проживает. Фамилию Лизы по мужу ее бывшая подруга как ни силилась, так и не смогла вспомнить.

— Это кто ж такая?

— Она здесь не живет?

— Нету у нас таких, — доброжелательно откликнулась бабушка. — Вот внучка через месяц родит, может, тогда Лизавета и появится.

— А кто здесь жил до вас, вы не помните? — вглядывалась я в лицо старушки и в ее прищуренные глаза, пытаясь разглядеть в них ответ на свой вопрос.

— Эту квартиру моя дочь купила у молодого мужчины. Он вроде здесь один проживал, — охотно сообщила мне бабушка. — Ты, доча, у соседей спроси. Они здесь лет двадцать уже живут.

Позвонив в указанную старушкой дверь, я долго ждала ответа, но никто не откликнулся. Когда я начала спускаться по лестнице, запиликал мой сотовый.

— Здравствуйте, Татьяна, это Анатолий Константинович. У меня для вас свежие новости.

Голос моего клиента был не менее возбужден, чем голос его племянника Геннадия, позвонившего вчера днем, чтобы сообщить о найденном манускрипте с генеалогическим древом Ксении Даниловны.

— Только что мне на работу позвонил приятель. Он живет в доме, который стоит рядом с домом моей матери…

Анатолий Константинович запнулся, вспомнив, что его матери уже нет, а он говорит так, будто она все еще там проживает. Помолчав немного, Делун продолжал:

— Так вот. В то утро, двадцать первого сентября, он фотографировал с балкона. Его пятилетняя дочь впервые самостоятельно отправилась в гастроном за хлебом, и он решил запечатлеть этот момент на пленку. Рядом с шагающим ребенком на снимке заснят мужчина с ротвейлером. Возможно, это то, что мы ищем!

Покрепче сжав в руке трубку, я почему-то невесело подумала о том, что появилась еще одна зацепка. Ну хоть теперь-то, надеюсь, расследование должно продвинуться…

— Что же ваш приятель молчал столько времени? — чуть не выругалась я. — Чего ждал?

— Да не знал он ничего, в том-то и дело! На следующий день он в Питер улетел, а вернулся только вчера. Как только его жена рассказала ему о том, что случилось с моей матерью, он про фотографию-то и вспомнил. Снимки он в Питере отпечатал и всю дорогу до дома на них любовался.

Ну что ж, лучше поздно, чем никогда, вздохнула я и поинтересовалась:

— Что за мужчина на фотографии? Вы его знаете?

Я села за руль своей «девятки» и откинулась на спинку сиденья.

— Я же вам объясняю — в данный момент я на работе. Приятель звонил пять минут назад, поэтому снимка я еще не видел. Займитесь этим сами, я продиктую его адрес.

* * *

Приятель Делуна, звали которого Николаем Егоровичем, меня уже ждал.

— Проходите, — бархатным баритоном пригласил он меня в квартиру.

По моему встревоженному взгляду он правильно определил, что мне не терпится увидеть фотографию. Он снял ее с полки, висевшей рядом с зеркалом. Достаточно оказалось одного взгляда, брошенного на снимок, чтобы я узнала убийцу. И тут в моей голове все смешалось. Мысли спутались, туман застелил глаза, и я прислонилась к стене.

— Вам плохо? — Николай Егорович поддержал меня под локоть и усадил на пуфик, стоявший рядом.

Совсем недавно, на улице, мне уже задавали такой же вопрос. Нет. Мне не плохо. Но иногда неожиданности бывают чересчур неожиданными.

В нижнем углу фотографии было проставлено время — 8.45. Все сходится.

— Если бы вы не ездили в Питер… — простонала я, закрыв лицо руками. Передо мной пронеслись картины из моего недавнего прошлого, некоторые моменты расследования, которых могло бы и не быть, если б только Николай Егорович остался дома.

— Такова жизнь, — значительно произнес хозяин дома, после чего скрылся в кухне, окликнутый дочерью, той самой пятилетней очаровашкой, благодаря которой и получился снимок.

Фотографию я взяла с собой. Мне ее подарили, пожелав скорейшей поимки преступника. Я обещала. Скорейшей. Самой скорой. Немедленной. Только вот сначала уточню кое-что. Подобью, так сказать, числитель под знаменатель. Шутка.

Я снова отправилась по адресу мужа Елизаветы Голубкиной.

В десятом часу вечера мне, конечно же, не хотели открывать дверь. Мало ли что? Столько преступной шпаны по улицам города шляется. Знаю, знаю. Даже лучше, чем остальные. После долгих переговоров замки все же повернули, и дверь открылась.

Меня сначала придирчиво оглядели сквозь узкую щель, потом хозяйка решилась сделать прогал побольше.

— Я не задержу вас надолго, — пообещала я тучной женщине лет сорока пяти, с перламутровым гребнем в жидких волосах, который почему-то сразу бросался в глаза.

— Мне нужно знать фамилию ваших бывших соседей из двенадцатой квартиры.

С этими словами я развернула перед ней удостоверение частного детектива, которое женщина с большим недоверием прочла из моих рук.

— Ковальчук, — не задумываясь проговорила женщина.

Числитель со знаменателем сошелся.

— Расскажите, пожалуйста, об этой семье, — попросила я, не очень надеясь, что тетка пойдет мне навстречу.

Бывшая соседка Ковальчуков действительно не была расположена к разговору.

— Лизка спилась и замерзла на улице в тридцатиградусный мороз. Это было лет пятнадцать назад. Мало того что сама пила, так и мужа к бутылке приучила. Тот тоже стал пить по-страшному, только помер всего три года назад. Их сын вскоре квартиру продал и переехал куда-то. Куда — не знаю.

— Спасибо, — машинально проговорила я. — Это все, что я хотела узнать.

Дверь тут же закрылась, а я все стояла на лестничной площадке и проигрывала свои дальнейшие действия.

Преступник есть. Мотив преступления есть. Улики есть. Одного я не могла понять, как он мог? И почему, ну почему мне так плохо?

* * *

— Опять проблемы? — встретил меня улыбающийся Леня, как только завидел входящей на территорию клуба собаководов.

— Да, кое-какие есть, — ответила я, стараясь ничем не выдать своего внутреннего напряжения. — Мы могли бы поговорить?

— Разумеется. Шагай за мной.

Он вглядывался в мои глаза в поисках ответа на один-единственный вопрос. Но ничего не смог там прочесть.

— Выкладывай, — потребовал Леня, когда мы устроились в кабинете, где все стены были увешаны плакатами с изображением служебных собак.

Я и выложила. Он долго смотрел на снимок, а сам тем временем размышлял. Сидел молча и смотрел в одну точку, сквозь фотографию, куда-то в себя. Думай, Леня. Крепко думай.

— Откуда это у тебя? — наконец спросил он, и голос его нисколько не изменился. В нем сквозили все те же беспечность и веселье.

— Прошу тебя, давай не будем играть в кошки-мышки. Все равно тебе не отвертеться.

— Да о чем ты? — вскинул брови Леня Ковальчук, демонстрируя полное недоумение.

— Об убийстве твоей бабушки Делун Ксении Даниловны.

— Ты что-то путаешь.

Леня аккуратно положил передо мной фотографию, вероятно, заботясь о том, чтобы мне не пришла в голову мысль, будто он хочет разорвать ее на мелкие кусочки.

— Фамилия моего отца — Ковальчук, как ты догадываешься, — язвительно промолвил он наконец, намекая на нашу многолетнюю учебу в одном классе. — Его родители живут на Украине, и я их за свою счастливую жизнь ни разу не видел. Девичья фамилия матушки — Голубкина, но она воспитывалась в детдоме и своих предков не знала. Так при чем тут некая Делун? Мне показалось, или это на самом деле тот самый случай с ротвейлером, о котором ты мне недавно рассказывала?

«Счастливая жизнь». Эти слова прозвучали с горечью и насмешкой. В глубине души Леня Ковальчук был очень несчастен. Как мне пробить бетонную стену, которую он возвел перед собой? Наверное, это невозможно. А Ленька так похож сейчас на Геннадия! Тот же пренебрежительный и колкий тон и полная уверенность в своей неуязвимости. Вот только, Леня, твоего двоюродного брата Геннадия было кому выгораживать. А кто заступится за тебя? Некому.

— Когда-то я тебя любила, — почему-то вдруг сказала я и бросила на Леню долгий пронизывающий взгляд.

Он быстро вскинул на меня изумленные глаза. А потом покачал грустно головой и возразил:

— Нет, ты не любила меня. Тебе просто было меня жаль.

Я вспомнила слова старичка-преподавателя ПТУ номер 76, который рассказывал о том, как всем было жаль Елизавету Голубкину, мать Лени. А Леня не хотел, чтобы его жалели, и в его взгляде сейчас читался вызов, смешанный с презрением.

Тогда, одиннадцать лет назад, он был гордым. Орлиный взгляд, вздернутый подбородок, плотно сжатые губы. Очень плохо одевался, вечно ходил голодным, но терпеть не мог, когда его начинали жалеть. Постепенно это переросло в комплекс, в навязчивую идею, в фобию. Он смотрел на людей и читал в их глазах жалость к себе. Читал то, чего не существовало на самом деле. Поэтому у нас ничего не получилось. Любви не вышло, он оттолкнул меня.

— Я никогда, слышишь, никогда тебя не жалела. Ты мне нравился, потому что был сильным и смелым, презирал тупиц и стоял за справедливость. Мне было плевать, во что ты одет и что твои родители не могли купить тебе даже тетрадей к первому сентября. Для меня существовал лишь Леня Ковальчук, которого я любила.

Сама не заметила, как выплеснула все наружу. Казалось, все было так давно. Никаких переживаний и в помине не должно остаться. Но, как только я услышала из уст Леонида несправедливый укор в том, что я его жалела, все угасшие чувства всколыхнулись, как водная гладь при резком порыве ветра.

Он сидел ошарашенный. Хотел и не мог поверить моим словам. Наконец вцепился руками в волосы.

— Мне было стыдно… Я не хотел, чтобы ты знала, где и как я живу… Это было ужасно.

Я понимала — теперь он скажет все. Не нужно только торопить, перебивать. Нужно одно — выслушать. По возможности спокойно. Но спокойно, к сожалению, не вышло.

— Мать все время пила… Тот, кто не пережил подобного, никогда меня не поймет. Мне было десять лет, и я сильно любил свою мать. Я валялся у нее в ногах и умолял: мама, не пей, ты мне очень нужна! Она обещала. Я бросал с балкона бутылки, которые находил в туалетном бачке. Она не сердилась, но все равно находила, где взять спиртное и с кем выпить. Отец тоже боролся с ее пьянством, как мог, но не выдерживал и составлял ей компанию. Слишком слабовольным и мягкотелым он был.

Лицо Леонида сделалось пунцовым, руки дрожали. Несколько раз в кабинет заглядывали люди, и Леня закрыл дверь изнутри на ключ.

— «Где-то есть женщина, которая меня бросила. Если бы этого не произошло, я жила бы в семье, где есть хотя бы один родитель. Мне бы дарили подарки на день рождения и целовали на ночь. Я бы поступила в институт и знала, чего хочу от жизни». Так мне говорила моя мать. Она все время говорила одно и то же. В конце концов я возненавидел женщину, которая ее родила. Когда хоронили мать, я стоял на кладбище, запорошенный с ног до головы снегом, и твердо знал, кто виноват в ее смерти. И я тогда пообещал наказать виновного. Наказать страшно.

Я сидела и не двигалась. Боялась шелохнуться, чтобы случайно не спугнуть и не прервать поток Лениных слов, в которые превращался крик его души.

Начиная с четырнадцати лет Леня работал. Мыл машины, разносил телеграммы, но больше всего ему нравилось выгуливать и расчесывать соседских собак. Эту работу ему доверяли особо занятые, обеспеченные граждане. Многие чужие питомцы были привязаны к Лене не меньше, а порой даже больше, чем к хозяевам. За уход за собаками он тоже получал маленькие, но деньги. Леня до сих пор был уверен, что я этого не знала. Но я знала. Заработанных им денег как раз хватало их семье, чтобы не умереть с голоду, так как всю зарплату отца, который работал каменщиком на стройке, родители успешно пропивали. Как раз тогда, когда по жалобам соседей чету Ковальчук решили лишить родительских прав, умерла Лёнина мать. Отец Лени одумался и попробовал завязать с зеленым змием. Получилось, но ненадолго.

— Было непросто, но я отыскал свою бабку. Но прежде бросил все силы на то, чтобы закончить институт и заняться любимой работой, чтобы доказать и себе, и всем остальным, что я человек не третьего сорта.

Леня посмотрел на то, как я качаю головой, и добавил:

— Тебе никогда этого не понять, ведь ты жила в достатке.

— Для меня тогда ты был образцом мужчины. И я долго еще сравнивала всех остальных с тобой.

Его буквально поразили мои слова.

— Почему ты не сказала мне этого тогда? — упавшим голосом проговорил Леня. — Если б я только знал, что ты так думаешь…

— Не думай, что только один ты гордый.

Иногда достаточно пары слов, чтобы люди поняли друг друга. Но эти слова мы двое не решились тогда в юности произнести.

В кабинете повисла тишина.

— Скажи, неужели тебе ее совсем не было жаль?

Он с полуслова понял меня. Да, это было его больным местом. Леня вздрогнул, как будто его ударили.

— Терпеть не могу этого слова! Я не умею жалеть, запомни это! Отучился в детстве!

— Неправда, — спокойно и твердо возразила я. — Ты постоянно себя убеждал в этом, но это неправда.

Леня, кажется, был готов накинуться на меня. Он заставил себя поверить в собственное хладнокровие и безжалостность. А я с такой легкостью развенчивала сейчас все то, что он внушал себе долгие годы. В данный момент я выполняла роль ассенизатора его души. Как мне казалось, чистка проходила успешно.

— Хорошо. Я расскажу тебе, как все было, чтобы ты убедилась в обратном.

Для подкрепления бравады, Леня легким движением закинул ноги на стол и закурил.

— Я следил не только за Ксенией, но также изучил жизнь ее сыновей и внуков. Очень было интересно увидеть, как она общается со своими родственниками. Я видел ее холеных сыночков, и чувство обиды за собственную мать достигло апогея. Вырастила же она их. Поставила на ноги, дала образование. Почему же мою мать, как кутенка, подбросила в казенный дом и даже ни разу о ней не вспомнила?

Я могла бы опровергнуть последние слова Лени, вспомнив о желтом листке бумаги с жирным знаком вопроса, поставленным рукой Ксении Даниловны, но не стала этого делать. Вспоминать-то Ксения вспоминала, да что толку?

— Кстати, я общался со своим дедом — Голубкиным Сергеем Яковлевичем. Он еще жив. Разыскал я его только для того, чтобы убедиться — у матери не было плохой наследственности. Дед ведет — и всегда вел! — здоровый образ жизни, выпивает только по праздникам. Мать же алкоголичкой сделала бабка. В тот самый миг, когда ее бросила. Она сама начертала будущее своей дочери, за что и расплатилась.

— Почему твой дед не женился на бабке?

Моя голова слегка кружилась от табачного дыма, что было со мной впервые. Я старалась не обращать на это внимания. Главное сейчас — выяснить все до конца и, по возможности, помочь Лене разобраться в себе.

— Потому что подлец. Он учился в военной академии. Встретился с Ксенией — завертелся роман. А когда подружка забеременела, отказался от нее. Учебу ведь продолжать нужно, а ребенок — большая помеха. По тем временам бабка могла пожаловаться куда следует: в партком, например. Тогда много комитетов было, которые заботились о моральном облике простого советского гражданина. Деда быстро заставили бы жениться. Но бабка предпочла избавиться от ребенка, потому что он ей самой сильно мешал. В институте перевелась на заочный, а после того, как подкинула дочь, вместе со своей матерью обменяла квартиру на другой конец города. Об этом мне дед рассказал.

— Не понимаю, почему всю вину ты сваливаешь только на Ксению? А твой дед разве не виноват, что так трусливо себя повел?

— Мать — это святое. Она не должна бросать свое дитя даже под угрозой смерти. Если тебе не нужен ребенок — сделай аборт, а не плоди детей, у которых нет будущего.

Слова Леонида прозвучали, как удары хлыста: жестко, бескомпромиссно. И Ксения была такой же. И оба дядьки Леонида — такие же.

— Собаку ты, разумеется, подобрал по масти и цвету тоже не случайно?

— Сознательно. Хотя заранее был уверен, что полковник Делун все равно выкрутится. Я был также рад, когда за консультацией в ходе расследования ты пришла именно ко мне. Более подробной информации по этому вопросу ты не получила бы нигде. Ты талантливый детектив, поздравляю.

Леня рассмеялся надтреснутым голосом. Надрывно и пугающе.

— Очень рад был тебя видеть. И тогда, и сейчас.

В его глазах блеснуло искреннее чувство. По моему телу побежали мурашки и ком застрял в горле.

— Теперь, надеюсь, ты убедилась, что я все сделал сознательно, никого не жалея?

Ему важно было убедить меня в этом. Меня же волновало, что теперь с ним будет.

— Тебе все равно, что тебя ожидает? — боясь услышать ответ, спросила я.

— Лет пятнадцать на меня повесят. А если полковник Делун постарается, то и больше. Но я спокоен. Каждый в жизни должен уметь отвечать за свои поступки. Ксения ответила за то, что исковеркала жизнь моей матери, а я отвечу за то, что сотворил со своей бабкой. Все закономерно. А когда я выйду, мы с тобой начнем жизнь сначала.

Я горько улыбнулась. Нет. «Сначала» ничего не будет. И знала это не только я. Десять лет — слишком большой срок. Мы успели стать другими. Разными. И пути наши разошлись.

* * *

Глядя на изможденное лицо полковника, я подумала: как будто я вышла отсюда всего минуту назад. Все та же капельница и даже апельсины на тумбочке как будто те же.

Евгений Константинович выслушал мой рассказ молча. Он не привык ничему удивляться. Даже новость о том, что у него была сестра и есть племянник, не шевельнула ни один мускул на его лице. С замиранием сердца я ждала, что он скажет. «Казнить нельзя помиловать». Где поставить запятую? Я знала, Анатолий Делун поставит знак препинания в начале, после первого слова. Поэтому и пришла сюда. Только Делун Евгений сможет стать противовесом брату. Только он сможет не позволить дать делу ход. А мне очень этого хотелось.

— Фотография с собой? — резко спросил полковник.

— Да.

Я протянула снимок, и он долго вглядывался в изображение племянника, сидевшего на корточках и гладившего собаку.

— Похож на свою бабку, — услышала я хриплый голос Евгения. — Ты его любишь?

Последний вопрос застал меня врасплох. Как ответить, чтобы не навредить Лене?

— Любила когда-то, — сказала я правду.

— Сотовый есть?

Полковник выдернул иглу из вены, сжал руку в локте и жестом другой показал мне, что нужно закрепить ее наверху капельницы.

— Да, есть, — ответила я, выполнив просьбу.

— Набери номер Толи, я с ним поговорю.

Взяв трубку, Евгений Константинович попросил брата срочно приехать. Потом устало откинулся на подушки.

— А ты можешь ехать, — обратился он ко мне. — Спасибо за все.

Сухое «спасибо» полковника звучало, как самая искренняя благодарность, произносившаяся когда-либо в мой адрес. Но что он решил сделать с Леней? Я не могла уйти, не выяснив его дальнейшей судьбы.

— Что вы намерены делать? — уже встав со стула, задала я вопрос.

Леонид Ковальчук ненавидел не только свою бабку. Он ненавидел и полковника Делуна. Именно поэтому и организовал убийство таким образом, чтобы на его родного дядю и его семью пало подозрение. Но как отреагирует на это полковник?

Острый, изучающий взгляд Евгения Делуна как будто перевернул все мои внутренности.

— А говоришь, что не любишь, — покачал он головой на подушке. — Все с твоим Леней будет нормально. Раз ты так о нем печешься, значит, он достоин того, чтобы остаться на свободе. Только смотри, не подведи меня. Не хочу ошибиться еще раз.

Он намекал на Генку, но лицо его не омрачилось. Я улыбнулась ему в ответ и вышла из палаты. По мнению врача, с которым я разговаривала прежде чем посетить полковника, жить ему осталось совсем недолго. Но ведь и врачи иногда ошибаются.

Content

Марина СЕРОВА
ВРАНЬЕ ВЫСШЕЙ ПРОБЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12