Валерий Воскобойников, Елена Милкова

Татуировка

ХОРОШАЯ НОВОСТЬ

К телефону Агнию позвали внезапно. Она сидела на летучке в кабинете главного редактора, где шло обсуждение материалов газеты за прошедшую неделю, и ждала, когда наконец кто-нибудь похвалит ее статью. По традиции это мог сделать ответственный секретарь. Но ему перед самой летучкой неожиданно позвонила медсестра из школы, в которой училась дочь, и сообщила, что у его девочки высокая температура.

— Бери машину и мчись быстрее! — напутствовал его главный редактор. — Уж как-нибудь тут без тебя обойдемся.

Вот они и обходились. А другого, кто бы знал недельные материалы не хуже ответственного секретаря, в газете не было. И Агния тихо страдала, оттого что текст, которым она так гордилась, пройдет незамеченным. Однако про статью заговорил Андрюша, молодой редактор отдела спорта.

— А еще я предлагаю отметить среди лучших материал Агнии Евгеньевны, — начал он, — о премьере в театре у Льва Додина…

И как раз в эту минуту на столе у главного зазвонил телефон.

«Как же, отметили!» — подумала Агния.

Главный недовольно взял трубку. Обычно секретарша Леночка во время летучки его ни с кем не соединяла. Видимо, случилось что-то экстраординарное.

— Да? — удивленно переспросил главный.

Андрюша растерянно приумолк, не зная, стоит ли продолжать начатую фразу о статье Агнии. Зато главный сам повернулся к Агнии. Но только не с тем выражением лица, с которым обычно он отмечал материал как лучший.

— Есть такая, — проговорил он. — И как раз случайно здесь, у меня. Именно случайно. Пожалуйста. Да нет, ничего, просто у нас идет совещание. — И он протянул Агнии трубку: — Вас, Москва.

Все на мгновение удивились. И Агния, неловко перешагивая через ноги — пространство в кабинете было не так уж велико, — подошла к телефону.

— Агния Евгеньевна? — услышала она энергичный женский голос. — Москва, главный редактор издательства «Парнас».

Агния попыталась слушать, так сказать, двумя ушами: одним, свободным от трубки, — то, как хвалит ее материал спортивный редактор Андрюша, а другим — голос московского издательства. Но из этого ничего не получилось, потому она и повторила слегка невпопад слова главного:

— У нас сейчас летучка.

— Я быстро, — проговорила московская дама. — Я случайно попала в Петербурге на ваш вечер в Доме журналистов, когда вы рассказывали о смерти Антона Шолохова. Вы ведь были рядом с ним тогда в Париже?

— Да, но это произошло случайно. — Агния почти оправдывалась.

— Я помню ваш рассказ. А сейчас издательство предлагает написать о нем книгу. У нас есть серия «Легендарный мужчина», вы ее, конечно, знаете…

Об издательстве «Парнас» Агния что-то такое слышала, скорее всего, в рекламном ролике, так же как и об этой самой серии, а может быть, держала даже в руках какие-то их книги, да разве сейчас запомнишь хоть что-нибудь в нынешнем океане изданий! На всякий случай она уверенно подтвердила:

— Да-да, конечно, я знаю, очень известная серия…

— С директором вашу кандидатуру я обговорила. Мне бы хотелось увидеть вас на следующей неделе в Москве, а если это невозможно, вышлем вам проект договора электронной почтой.

— Я приеду, — проговорила Агния совсем тихо, сдавленным от волнения голосом. Сейчас она слышала голос самой судьбы. И продолжение диалога ни в коем случае нельзя было доверять почте.

— Запишите наши координаты.

Тщетно Агния искала глазами на столе главного хоть какой-нибудь лоскуточек: его не было — главный гордился чистотой своего письменного стола. Пришлось, совсем уже обнаглев, придвинуть его перекидной календарь и на нем записывать московский адрес с номерами телефонов в придачу.

Разговор с издательством закончился как раз в ту секунду, когда перестали обсуждать ее статью.

— Все свободны, — объявил главный.

Агния так и не поняла: вывесят текст, который она ваяла с таким волнением, среди еще двух-трех материалов на доску достижений недели для всеобщего обозрения, или, слегка похвалив, завтра уже забудут?

И все же, когда после летучки она отправилась со всеми пить кофе, душа ее пела счастливые песни.

ЧЕТВЕРО И АВТОБУС

Рейсовый автобус Хельсинки–Петербург был заполнен на две трети. Группы финских туристов предпочитали не смешиваться со случайными пассажирами и ездили на автобусах своих туристических фирм. Уже в Выборге они накачивались русским зельем и, лениво поглядев на бесконечные сосновые боры, которые тянулись по обеим сторонам шоссе, быстро засыпали. Люди деловые давно имели постоянную визу и катались туда-сюда на своих «мерседесах» и «вольво». В рейсовом же автобусе чаще ездили, так сказать, одноразовые пассажиры — средние сотрудники всевозможных фирм, торговые представители, консультанты. Пограничный и таможенный контроль как с финской, так и с российской стороны был скорее чисто формальным, чем пристрастным. Единственное неудобство — необходимость покинуть автобус во время таможенного контроля, так как автобус проверялся отдельно, без пассажиров. Служивые люди направляли путешественников в небольшое помещение, где листали паспорта, ставили на страницах свои штампы и очень редко задавали положенные по должностной инструкции вопросы, которые им самим казались идиотскими: «Наркотики есть?» Или: «Незадекларированную валюту везете?» А то еще был вопрос: «Чужие вещи провозите?» Пассажиры спокойно, каждый на своем языке, все отрицали. Да и то правда: кому взбредет перевозить из Хельсинки в Петербург все эту запретку. А потом люди снова входили в автобус, садились на свои места и погружались в полудрему.

Ничем не приметный человек с седоватым, а может, просто русым ежиком на голове сидел у окна. Пограничникам он предъявил российский паспорт и на вопрос пограничника: «Домой возвращаетесь?» — согласно ответил: «Домой. Родственника ездил хоронить».

Рядом с ним сидела светловолосая красавица лет двадцати. Уже в начале пути она, достав сигареты, спросила соседа:

— Не возражаете, если я закурю? — И когда сосед, простецки улыбнувшись, сообщил, что не возражает, немедленно чиркнула зажигалкой.

Сигареты ее были дамскими — тонкими и длинными, сосед вспомнил, что на Руси их называли «Зеленый Вок». Курила она нервно, не переставая, и попутчик уже с первых затяжек понял, что с девицей приключилось серьезное событие, однако первым вступать в беседу не стал.

Девушка заговорила сама, услышав, как он сообщил пограничнику о похоронах родственника.

— Вы родственника в Финляндии хоронили?

— Там, у финнов.

— Я тоже еду, можно сказать, на похороны.

— Родители? — коротко спросил сосед.

— Друг, то есть жених.

В следующие десять—пятнадцать минут девушка сообщила, что ее зовут Ниной и что она студентка Лесотехнической академии, — в прошлом году неожиданно заняла шестое место в конкурсе «Мисс Балтийское море» и ее пригласила работать манекенщицей финская фирма. А сейчас ей пришлось срочно прервать контракт, потому что несколько недель назад в Петербурге исчез ее жених, тоже студент. И милиция как будто нашла его тело, только там с ним случилось что-то жуткое. Вроде бы с него сняли всю кожу, так что даже родители не могут его опознать.

— Странные дела! — перебил ее рассказ мужчина. — Не могут бандюганы с человека сдирать кожу! Убить, пятку там утюгом прижечь, ток подвести — это сколько угодно. Извините, что я так выспрашиваю, да и вам, я понимаю, тяжело. Они что же — всю-всю кожу срезали, а тело — оставили?

-Да А тело оставили.

Девушка отвернулась к окну, и они несколько минут помолчали. По обеим сторонам шоссе продолжали мелькать прямые высокие сосны.

— Невозможная история! — не выдержал сосед. — Это должен быть какой-то специальный псих, так сказать, умелец по снятию кожи, причем с явно поехавшей крышей.

— Не знаю.

— Но опознать же можно. По медкарте, по зубам.

— У него с зубами всегда было все в порядке. Он даже этим гордился. Остались только волосы. — Девушка потянула за цепочку, которая была у нее на шее, и вытащила из-под блузки золотой медальон. — На последнее Рождество мы купили два одинаковых медальона и обменялись прядями волос. Знаете, как в старые времена, — объяснила девушка. — Я вам показывать не буду, они здесь. И на них сейчас вся надежда.

— Генетическая экспертиза? — понял сосед.

— Если экспертиза даст положительный ответ, значит, это он. И тогда будут похороны. Я даже не знаю, какой результат лучше…

Сосед слушал ее молча, но сочувственно, а она вдруг начала извиняться:

— Зря я вас нагружаю своими проблемами, но, вы знаете, мне просто больше некому рассказать.

— Говорите мне все, Нина, — по-отечески успокоил мужчина со светлым ежиком, — не смущайтесь. Выговоритесь, и вам чуть-чуть полегчает. А дело странное, — добавил он.

Разговор прервался нежданным резким тормозом автобуса — дорогу им преградила милицейская машина. Из нее выскочили четверо людей в бронежилетах под камуфляжем, в масках. Двое из них держали наизготовку автоматы.

— Дорожный контроль, — объявил первый, самый длинный, войдя в автобус. — Дополнительная проверка. По нашим данным в автобусе провозится партия наркотиков.

Один из водителей было запротестовал, что для такого контроля требуется специальное предписание, но длинный, молча, резким ударом ребра ладони по шее, его сразу вырубил. Второй водитель, сидевший на откидном стуле, лишь растерянно спросил:

— Да вы что, мужики? — Но тут же отвернулся и стал подчеркнуто равнодушно смотреть в окно.

— Прошу пассажиров вести себя спокойно, — объявил длинный в маске. — Любое сопротивление органам будет сразу пресекаться. Сейчас съедем с шоссе, проверим автобус и можете отправляться дальше.

Другой милиционер, тоже в маске, широкоплечий, сдвинул водителя, который повис на руле всем телом, и сел на его место.

— Ой, я боюсь! Тут что-то не то, — сказала шепотом девушка своему соседу и сжала его руку.

— Молчите и не сопротивляйтесь, — посоветовал тот так же тихо, — если что — быстро под автобус.

Автобус проехал метров пятьдесят по шоссе, свернул в лес на узкую грунтовую дорогу, спустился в ложбинку, окруженную густыми кустами, и замер.

— Пассажирам покинуть транспортное средство, приготовить документы и декларации, — объявил длинный и первым сошел на землю.

Сходя, он окинул взглядом ряды кресел и, наткнувшись на соседку пассажира с седым ежиком, кокетливо проговорил:

— Какие тут девочки едут!

Через несколько минут только медлительным законопослушным финнам было еще непонятно, что это — никакой не дорожный милицейский контроль, а нормальные бандиты. И все же видимость этого самого контроля пока сохранялась.

— Всем встать лицом к автобусу, поднять руки! — кричал длинный, поводя стволом «Калашникова».

Автомат у него был старинный, с деревянным прикладом, каких давно уже нет у спецслужб.

Пассажиры послушно встали плечом к плечу у борта автобуса, уткнулись в него носами и, подняв руки, прижали их к грязноватому прохладному железу.

— Не поворачиваться! — приказал длинный.

Двое других парней, тоже в камуфляже, подъехали следом на милицейской машине, сноровисто открыли нижние багажные отсеки автобуса и принялись сбрасывать на землю чемоданы и сумки пассажиров.

— Кто знает финский? — спросил тот же длинный.

— Я, — несмело отозвалась Нина и слегка повернула голову.

— Я сказал, не оглядываться! Встань рядом, будешь переводить. Значит так. Крайний слева три шага назад!

Крайним слева был как раз немолодой финн. Девушка перевела ему слова длинного, тот отшагал, пятясь, нужное расстояние.

— Багаж есть?

Финн, видимо, понимал русский, потому что сразу отрицательно закачал головой.

— Тогда документы и декларацию. — Длинный заглянул в декларацию и спросил: — Три тысячи? Пусть предъявит.

Финн послушно вынул из внутреннего кармана голубоватые деньги. Длинный мгновенно с отработанной ловкостью выхватил их и объяснил:

— Берем для проверки на подлинность. Встать на место.

Следующей оказалась молодая русская женщина с мальчиком лет шести. Она была типичной пышнотелой кустодиевской дамой, а модная одежда делала ее весьма элегантной.

— Эта бабец моя, — проговорил вдруг широкоплечий сквозь маску и сделал шаг в ее сторону. Прежде он только угрожающе наставлял свой «Калашников» на пассажиров. — Такую попку пропустить Бог не велел.

— Ладно, багаж проверим, сделаешь ей полный осмотр, — лениво разрешил длинный.

— Послушайте, вы что, с ума сошли! — возмущенно спросила Нина, исполнявшая роль переводчицы. — Здесь же ребенок.

— У-тю-тю-тю, — передразнил ее длинный, — какие мы сердитые. — Микроб! Ее хочешь проверить? — обернулся длинный к широкоплечему. — У нее во влагалище точно наркота запрятана.

— Не, я другую выбрал.

— Ладно, тогда я лично ее осмотрю. Ой, как она красиво сердится! Вот телки-дуры! — проговорил он с деланным недоумением. — Сначала брыкаются, а потом говорят: «Спасибо, товарищ старший лейтенант».

— Ты у нее цепочку проверь, — лениво посоветовал широкоплечий.

— Не надо ее проверять, она медная! — И студентка-красавица испуганно схватилась за свою цепочку.

— Ну-ка, ну-ка покажь. Ты чего там прячешь? Что, сама наркоту везешь?! Вот кто тут у нас курьер, значит?

Длинный потянулся к ее шее и, легко отбив руку девушки, рванул цепочку. Через несколько секунд в руке у него уже болтался медальон с волосами жениха.

— Посм-о-о-трим, что там, — проговорил он, наслаждаясь испугом владелицы.

— Отдайте, слышите, отдайте, я вам потом заплачу, сколько скажете, только не это! Слышите! — начала умолять девушка. — Ну хотите, я на колени встану?

— Ни хрена себе! — заинтересовался длинный. — Ты как будешь стоять: раком или передком?

И тут недавний сосед девушки неожиданно стал его звать:

— Товарищ старший лейтенант, а товарищ старший лейтенант, разреши повернуться, а то обдристаюсь!

— Кто там голос подал? Ты, что ли? — и длинный с тремя звездочками на погонах, продолжая держать в руке медальон, болтающийся на цепочке, подошел к невидному мужику с седоватым ежиком.

А тот повернулся и с дурашливо-жалкой улыбкой запросил:

— Разреши за елку сбегать. У меня ж запасных штанов нету! Ей-богу, тёрпелка кончилась!

— Со страху, что ли? — обрадовался длинный.

— А то с чего же! — подтвердил пассажир, быстро-быстро стал переминаться с ноги на ногу и жалобно простонал: — Старший лейтенант, будь человеком, счас дристану!

— Проводи этого мудака за елку, — скомандовал длинный широкоплечему, — и проследи, чтобы не рванул куда. — Иди! — повернулся он к пассажиру.

Пассажир старательно и неуклюже засеменил к мелколесью, а следом, почти упираясь автоматным стволом ему в спину, пошел широкоплечий.

В это время двое других закончили проверку багажа, отобрали якобы для экспертизы беспорядочную груду ценных вещей и стали заталкивать их в большие клеенчатые сумки.

— Всем, кто сдал валюту на экспертизу, сесть в автобус. Скажи по-фински, — приказал длинный красавице, пряча ее медальон в карман. — Пацан тоже пусть садится. А ты, — он повернулся к элегантной молодой матери, — ты и ты, — сказал он еще двум русским девицам, которые, судя по всему, были сестрами, — оставаться здесь. И ты, — снова повернулся он к девушке, — сделаю тебе осмотр. Будешь себя правильно вести, отдам твою побрякушку.

Пассажиры стали послушно усаживаться, а «старший лейтенант» недовольно повернулся к густым елкам:

— Эй! Вас там вместе дристун хватил, что ли?!

— Счас! — отозвался широкоплечий. Он не спеша вышел из-за елок, все с тем же «Калашниковым» и по-прежнему в маске, но был один.

— Ты чего? — изумленно спросил длинный.

— Да он там вроде как сдох.

— Что за базар! Кончай!

— Ну! Чего базар?! Сам посмотри.

Длинный недоверчиво направился в сторону елок, но едва поравнялся с напарником, как неожиданно споткнулся и уже через мгновение лежал, уткнувшись лицом в мох. Широкоплечий резво подхватил его автомат и направил оба ствола на двух оставшихся бандитов, которые смотрели на него в немом изумлении.

— Лежать! — скомандовал он и сделал предупредительный выстрел.

Один бандит тут же рухнул на землю, другой тоже упал, но перекатился под автобус, быстро переполз на другую сторону, и пассажиры, прильнувшие к окнам, увидели, как он исчез, сорвав маску и продравшись сквозь густые кусты.

Широкоплечий тоже, по-прежнему держа автомат наизготовку, сорвал левой маску, и все узнали в нем не неизвестного широкоплечего бандита, а того самого жалкого мужичонку, который запросился со страху в кусты.

— Пассажиры пока на месте, водителям подойти сюда, — сказал он. — И вам тоже, — обратился он к своей бывшей соседке и элегантной молодой даме.

В это время рядом с ним зашевелился длинный, и пассажир поставил ногу ему на шею.

Тот водитель, что очухался после удара, и его сменщик быстро соскочили на землю.

— Вот гады! Вот ведь гады! — повторял очухавшийся.

— Веревки есть? — поинтересовался пассажир с седоватым ежиком.

— А как же! Без них не ездим.

— Ну так и вяжите. Этого и этого.

— А мы? — несмело спросила молодая дама. — Я вообще-то вам так признательна!..

— Ладно! — отмахнулся он с улыбкой. — Все вроде бы кончилось. — И он показал на длинного: — Сейчас его свяжут. Возьмите у него валюту и раздайте людям назад. Строго по декларациям. Свои вещи пусть тоже разберут. — Он довольно взглянул на то, как старательно водители .обматывают веревкой длинного и спросил: — Масочку-то снимем или так оставить?

— Не мочи меня, а, мужик! — негромко пробубнил тот.

— Да ладно. Ты ж со мной по-человечески, отпустил за кусты. Свой медальончик у него взяли?

— Нет, — испуганно ответила девушка. — Он его в карман засунул. В левый.

— Мужики, у него медальон возьмите, отдайте девушке, а потом обоих в ментовскую машину, пусть там подремлют, — сказал сосед шоферам.

— А четвертый? — спросил один из шоферов. — Который вас увел.

— Этот-то? — переспросил пассажир. — Ему уже ничего не надо. Сам виноват — очень меня торопил.

Еще минут через десять, когда пассажиры получили назад все отнятое, а ставшие нестрашными бандиты были отнесены в милицейскую машину, автобус, медленно пятясь, тронулся в сторону шоссе.

Теперь рядом с юной красавицей место у окна было свободно. Пассажир с седым ежиком, забрав из автобуса небольшую дорожную сумку, остался при милицейской машине.

Когда автобус отъехал на приличное расстояние, он пошел по лесной дороге в сторону того же шоссе. Не доходя до него метров тридцати, присел на поваленную сосну, которая пересекала небольшую полянку, и произнес спокойную короткую речь, обращаясь к густым зарослям елок:

— Друг, слышишь, ты за мной не ходи и ножичком своим не целься — не долетит. Вроде бы ты умный, потому наяривай отсюда — сам понимаешь, сейчас здесь парад милиции и состязания служебных собак начнутся.

Ему никто не ответил, но в елках началось шевеление. Когда оно затихло, пассажир вынул из сумки микрокомпьютер, изготовленный умельцами высочайшей квалификации в тайной лаборатории, место нахождения которой не знал даже Подсоединил крохотную трубочку сотового телефона, изготовленную в той же лаборатории, но другими умельцами, и через минуту на экране прочитал электронное послание:

«Дорогой друг!

Февральские друзья надеются вновь воспользоваться вашей доброй услугой. С надеждой на ваше согласие

Координатор».

Февральскими друзьями, а точнее, заказчиками, было правительство Колумбии. Тогда оно любезно попросило «Дорогого друга» по возможности уменьшить число наркобаронов, собравшихся едва ли не со всей Латинской Америки на тайный сходняк. Что и было исполнено. И за это, пройдя череду банков, на счет «Дорогого друга» в одном из отделений «Лионского кредита» прибавилась сумма с шестью нолями.

Недавний пассажир с седоватым ежиком быстро отослал Координатору ответный текст: «Готов обсудить предварительные условия» — и выключил микрокомпьютер. Пока он убирал свою технику в самую заурядную дорожную сумку, сигнал помчался со скоростью света по околоземному пространству, переходя из одного сервера в другой, каждый раз меняя кодировку и принимая то вид картинки, то становясь обрывком музыкальной фразы. Последний из провайдеров находился в Новой Зеландии. Оттуда он отправился в сторону Координатора и наконец влетел в его модем.

В те же минуты автобус со спасенными пассажирами затормозил у бетонной будки контрольного милицейского пункта, и пассажиры вместе со смущенными водителями, окружив на этот раз неподдельных милиционеров, принялись, перебивая друг друга, рассказывать о случившейся только что ужасной истории. Пожилой милицейский капитан сначала слушал их многоголосый рассказ недоверчиво. А потом, сообразив, наконец, что речь идет о бандитском нападении, взял с собой одного из водителей и поднялся с ним в будку, чтобы составить донесение. Еще минут через десять к месту событий была направлена мобильная группа захвата, двое дознавателей, эксперт, врач и проводник со служебной собакой.

А на следующий день двое серьезных мужчин в одном из офисов суперсекретной структуры, которая для непосвященных называлась охранным предприятием «Эгида +», обсуждали несколько строк об инциденте на шоссе, попавших в суточный отчет дежурного.

Сергей Петрович Плещеев, широкоплечий красавец, похожий из-за пшеничных усов и тонких дымчатых очков на некогда знаменитого телеведущего Влада Листьева, убийство которого так и осталось загадкой для большинства россиян, пометил эти строки красным фломастером и протянул отчет слегка сутуловатому человеку со штатской, чрезвычайно домашней внешностью. Первый был командиром той самой «Эгиды», имя второго звучало странновато и могло сойти за восточное. Поэтому при знакомстве он привычно расшифровывал потаенный смысл своего имени: «Осаф — это значит Общество содействия армии, флоту. Родители были люди военные, постарались так окрестить. Спасибо, что уж хотя бы не крейсером или самолетом назвали…»

— Полагаете, это привет от Брамса? — спросил Осаф Александрович своего командира. — Нам так велено теперь его называть.

— Похоже. Даже очень. Пассажиры и водитель хором описывают внешность спасителя, как «невзрачную» и без «каких-либо примет». Интересно, да? А он отходит за куст и преображается. Потом снимает маску и опять преображается. А бандит, вооруженный автоматом, лежит между тем в кустах со сломанной шеей.

— Почерк его. Или того, кто работает по его системе. А если это он, какие будут указания от нашего руководства на этот раз?

— Пока никаких. Его вычислили только мы с вами. И то — очень даже предположительно. Пока будем считать наш вывод просто одной из версий.

— А наши действия? — Осаф Александрович спросил и сам же ответил: — Взять под возможный контроль?

Их подразделение было создано несколько лет назад для неконституционного уничтожения особо опасных уголовных авторитетов. С тех пор как времена переменились, они в основном работали по программе, которую чаще называли «Антитеррор».

— Вот именно, — Сергей Петрович грустно усмехнулся, — ход возможный. Только пока, как вы помните, эта самая возможность зависела полностью от него… И все же — пусть ваши люди еще раз, попристальней, опросят водителей автобуса на предмет этого героя и потолкуют с пассажирами, чьи адреса зафиксированы. Попристальней, но аккуратно, чтобы и мысли ни у кого не возникло о нашем интересе. Никаких наводок. Но кое-какие детали могут и выплыть.

— Задание понятно, Сергей Петрович. Тем более, это — только одна из версий. А ну как это не Брамс, а кто помоложе. Да еще в автобусе напарника оставил… Вариантов много.

— Вот вы и постарайтесь их сузить…

— Увидеть его хотя бы издалека, одним глазком. Что за таинственная персона!

ПЕРЕПИСКА В СЕТИ

А в это время «таинственная персона», на которую мечтал взглянуть один из руководителей фирмы «Эгида +», сидел за ноутбуком в однокомнатной квартире длинного двенадцатиэтажного дома. Этот спальный район Петербурга когда-то назывался поселком Веселый. Его застроили в два последних десятилетия существования СССР, окрестив улицы в честь революционных моряков — Крыленко, Дыбенко и комиссар-вумэн, красавицы Коллонтай. На поперечную улицу имен не хватило, и тогда, не терзаясь фантазией, ее, словно братскую могилу, назвали просто — проспектом Большевиков. В начале девяностых годов городская комиссия по переименованиям под руководством будущего вице-премьера Валентины Матвиенко много потрудилась над картой центральных районов и так изнемогла, что про поселок Веселый как бы забыла, предоставив потомкам возможность наслаждаться идеологическими названиями.

Длинный дом, где находился человек, о котором разговаривали Сергей Петрович Плещеев и Осаф Александрович Дубинин, фасадом тоже выходил на проспект Большевиков. Мало того, он стоял почти напротив станции метро с точно таким же именем. Квартира была записана на фамилию, которая не значилась в компьютерах Интерпола. Там имелись Другие имена. В не слишком длинной, но и не такой уж короткой жизни, особенно если ее мерить не временем, а насыщенностью событиями, этого человека звали по-разному: Антоном, Константином, Федором, Алексеем, а также Рустамом, Равилем, Фархадом, Шато, Ароном, бывали у него документы и на иные имена. Когда-то он пересекал границы как Фридрих Вайсгерц, Пьер Дегейтер, Джордж Петерсон. Каждое из этих имен было однажды внесено в компьютеры Интерпола и потому отработано.

По виду он никак не был похож на того самого легендарного «Дорогого друга», о котором ходили легенды в сети. «Дорогой друг» исполнял самые, казалось бы, невозможные заказы, причем не только частных лиц, но и правительств. Из-за этого в виртуальном мире время от времени возникала большая сумятица. Когда, например, правительство Колумбии сообщало, что заочно награждает его орденом Большого золотого креста и дает статус почетного гражданина города Картахена, а правительство какого-нибудь «Тамбу-Ламбу» так же заочно приговаривало его к смерти.

Он был неуловим для всех спецслужб, хотя ходили и противоположные слухи — о том, что он является законспирированным агентом не просто спецслужбы какой-то одной страны, а всей Большой восьмерки великих держав и общается напрямую лично с их президентами. Правда, в Интернете гуляли и сведения стороннего свойства — они начисто отрицали само существование этого человека и утверждали, что кое-кто, например журналисты и писатели, с целью дезинформации создают некий типаж, чтобы валить преступные подвиги различных людей на одного вымышленного ими персонажа.

Об этом иногда думали и те, что были доверенными лицами «Дорогого друга». Основное время суток они проводили в виртуальном мире, и знать о существовании друг друга им было не положено. Как ни странно, зачастую это были молодые инвалиды, прикованные к компьютеру с детства. В результате все они давно превратились в великолепных хакеров. По своему дому и квартире они передвигались с трудом и уверенней чувствовали себя в коляске. Но Всемирная паутина давала им ощущение могущества. А знание ее тайн, необходимое клиентам, их кормило.

Послание от одного из таких юношей, очередного доверенного лица, и высветилось на экране «Дорогого друга».

«Дорогой друг!

Ваши февральские друзья благодарят Вас за понимание их проблем и готовы принять согласованные с Вами условия. Однако они заранее предупреждают, что задание будет отличаться своей спецификой. Указанного ими человека Вам следует поставить в обозначенные время и место живым. Только в этом случае они гарантируют выплату всей оговоренной суммы».

Выкрасть человека, которого охраняли профессионалы, было непросто. Гораздо легче было оборвать его жизнь. Но согласованная сумма это учитывала, так же как и высочайшую квалификацию исполнителя. Поэтому ответ «Дорогого друга» состоял из нескольких слов:

«Готов приступить к заданию».

ГОСТЬ В ГАРЕМЕ

— Мы подготовили для вас несколько типов детей, сеньор Гамзаев. Если желаете, я приглашу шеф-дизайнера. — Владелец, он же генеральный директор этого интимного предприятия, был пятидесятипятилетним высоким поджарым немцем. В отличие от большинства сотрудников, ходивших в шортах, . он был в элегантном белом костюме. Ирония ситуации заключалась в том, что его собеседник из Чечни, с которым господин Норман беседовал прежде только по телефону, был одет в точно такой же костюм. Хотя слава и гордость Карибского побережья — маэстро Кавальо уверял, что никогда не повторяет свои модели. С другой стороны, костюм от Кавальо, пусть даже копия — надежней любой рекомендации.

Странный чеченец приехал без переводчика и говорил по-немецки с ярко выраженным славянским акцентом. Альфред Норман был сыном генерала вермахта, который сумел в мае сорок пятого года по чужим документам перебраться из лежавшей в дымящихся руинах Германии сначала в Аргентину, а потом обосновался здесь, в Колумбии. Немецкий был для Альфреда родным, но столь же родными стали для него испанский и английский. Однако выходец с Кавказских гор предпочел немецкий.

Норман включил монитор компьютера, и через минуту на экране появился первый младенец.

— Это, как вы видите, явный афроамериканец. Точнее, американка, девочка.

— Славная девчушка, — отметил господин Гамзаев.

— Это — китаяночка.

— Тоже неплохо, но мне она не понадобится.

— Тогда две девочки европейского типа. — И Норман снова нажал на клавишу. — Это — общий тип, скорее, северо-германский, а это — славянский.

Детям, которых они рассматривали, было от роду не больше месяца. Все они были сфотографированы голенькими в момент сна, и на лице у каждой прочитывалась тихая блаженная радость.

— Хорошая работа, — похвалил Гамзаев.

— Через десять дней любая из них может быть у вас.

— Отлично. В таком случае я заказываю одиннадцать экземпляров европейских младенцев. А через неделю еще одну партию. И так каждую неделю. Надеюсь, их качество будет не хуже?

— Господин Гамзаев, чтобы вы убедились в качестве нашей продукции, я приготовил для вас короткую экскурсию. Не пугайтесь, это займет немного времени. Да и ходить далеко не надо.

Норман подошел к стене и нажал на одну из деревянных панелей, которыми был отделан весь кабинет. Через несколько секунд часть стены стала плавно отъезжать. Сначала назад, потом вправо.

— Прошу. — И хозяин приглашающе указал рукой на обнаружившееся соседнее помещение.

Гость сделал шаг туда и на мгновение растерянно замер. В небольшом зале находились десятка полтора молодых обнаженных женщин. Некоторые из них полулежали на диванах, другие сидели в креслах, молчаливо общаясь друг с другом, двое вели беседу стоя.

— Да, скажу я вам, этот великолепный гарем производит шоковое впечатление! — произнес оправившийся от неожиданности гость.

— Пощупайте, какая у них славная кожа, — предложил Норман. — Потрогайте, не опасайтесь, они ничего не чувствуют. Но зато — примут любую позу по вашему желанию. — И Норман, подойдя к одной из стоящих женщин, посадил ее в свободное кресло. — С ними можно делать очень многое. Они абсолютно как живые люди. Я бы сказал, все, что нужно большинству мужчин для любви, у них лучше, чем у живых людей. А ведь среди наших клиентов чаще встречаются весьма опытные, утонченные… Но наши девочки устраивают даже их.

— Да, это совсем не то, что «резиновую Зину купили в магазине». — Гамзаеву пришлось перевести эти стихи прозой.

— С ними можно мыться в душе. А после коитуса желательно вымыть в ванне или в бассейне. Подсыхают они быстро. Как видите, их кожа по структуре, эластичности и внешнему виду абсолютно соответствует человеческой, я бы сказал: она лучше человеческой. Мы даем нашим моделям гарантию на десять тысяч ударов плеткой.

— Испытывали?

— Видите ли, естественно, отношения с любым клиентом у нас могут быть только приватными, и я не хочу сказать, что они обязательно станут срывать на моделях свои комплексы, и все же мы готовим наших девочек к любой ситуации. Кроме, пожалуй, двух: их нельзя прижигать горячим утюгом и обливать кислотами: серной, азотной, соляной, плавиковой. Но и то и другое пока клиентам в голову не приходило. Хотя… однажды мы столкнулись с неожиданностью: у двоих мужских особей был откушен пенис…

— Так вы производите и мужчин? — удивился Гамзаев. — Я-то считал, что только женские модели.

— Всего лишь экспериментальные варианты, которые мы пока доводим до оптимума.

— Да, девочки у вас хороши. — Чеченец не удержался и осторожно погладил одну из моделей. — И в каждой — своя загадка, своя эротика. Так бы и захватил их всех с собой!

— Каждую мы обсуждаем с клиентом. Но если хотите, для вас сделаем копии. — Тут Норман подумал, что одну копию — белый костюм от Кавальо — Гамзаев уже приобрел.

— Это шутка. Наши воины не нуждаются в искусственных женщинах. Мы заказываем только младенцев.

— Тогда считаем дело решенным?

— Маленькое пожелание.. — Гамзаев взглянул прямо в зрачки Норману, от чего тот сразу почувствовал себя неуютно, но взгляд выдержал. — Через час-полтора мой человек привезет одиннадцать небольших контейнеров. Нужно, чтобы они были внутри младенцев. Контейнеры стерилизованы. — Гамзаев продолжал смотреть в глаза Норману. — Вам не интересно знать, что в них?

— Господин Гамзаев! С какими только прихотями клиентов мы не сталкиваемся! У нас приватное производство. Мы исполняем ваш заказ, и только. Кстати, мы сделаем для вас приятное дополнение: в тельце ребенка будет вмонтирован микродвигатель. Благодаря ему каждый младенец сможет делать сосательные движения губами и засасывать около трехсот миллилитров жидкости. Естественно, встроенную емкость необходимо промывать. Все будет объяснено в инструкции. Полагаю, такое дополнение вам не повредит?

Гамзаев согласно кивнул.

— Это может пригодиться.

— Одна лишь деталь: стоимость заказов, учитывающих особо интимные пожелания клиентов, у нас всегда повышается в полтора раза… Все остальное никого не должно интересовать. В случае вашего согласия мы готовы немедленно приступить к работе.

— Это я и хотел услышать. Мой человек заберет их у вас через десять дней. А потом… мы, возможно, поговорим и о мужских особях… Скорее всего, мне понадобятся тринадцать экземпляров. Тринадцать абсолютно одинаковых мужских тел… Но это чуть позднее.

Норман проследил, как гость с Кавказа быстро пересек раскаленное солнцем пространство от дверей здания до своего автомобиля и, едва заведя двигатель, сразу включил внутренний кондишн. Когда машина проехала мимо охранника, он выругался по-немецки, как это делал когда-то отец, который воевал на Восточном фронте:

— Русише швайн!

А его гость в те же минуты, ведя машину одной рукой, другою снимал с потного лица едва державшиеся тонкие черные усики, а потом — парик с черными жесткими, как проволока, прямыми волосами. Нескольких минут жаркого воздуха, когда он шел по двору под солнцем, а потом сел в раскаленную машину, хватило, чтобы он взмок от затылка до пяток. Содрав пиджак, прилипший к спине, он бросил его на соседнее кресло. Потом нащупал платок в кармане и утер им лицо, а также голову со светлыми слипшимися кудряшками. Дело шло хорошо, и этому, казалось бы, надо было радоваться, но отчего-то у него было плохое настроение. Он вспомнил Нормана и проговорил по-русски:

— Фашист недорезанный!

С МЕЧТОЙ О СОБСТВЕННОМ БЭБИ

На международный аэропорт колумбийского города Картахена одна за другой со стороны Карибского моря наползали тяжелые тучи. С трудом перевалив через крыши современных зданий с затененными стеклами, они накрыли все видимое пространство непроницаемой мглой. Да и самого видимого пространства почти не осталось — оно скукожилось до территории слышимости человеческого крика. И это пространство с трудом пробивали прожектора, поставленные по периметру с крыши аэровокзала.

Уже сорок минут, как после сообщения о закрытии на взлетно-посадочных полосах замерла жизнь. Машины по шоссе двигались с зажженными фарами. А над ними в клубящейся тьме что-то громыхало, искрилось, озаряло на миг вспышками молний, прочерчивающими половину неба.

Кондиционеры в здании аэропорта с трудом справлялись с удушающе-влажной жарой. Само здание быстро заполнилось встревоженными потными пассажирами. Количество их прибывало с каждым новым автомобилем. Одни осаждали справочную службу, стараясь перекричать друг друга, что-то требовали у дежурного персонала, другие со спокойствием древних стоиков усаживались на свои пластмассовые чемоданы. Мария Хименес неприкаянной тенью бродила между ними по залам и приглядывалась к парам с грудными детьми. Она никуда не улетала. По крайней мере, сегодня.

Неделю назад у нее родился ребенок, которого они с отцом ребенка так ждали. Но только Господь в этот миг отвернулся от нее, а Мадонна не расслышала ее молитвы, и ребенок родился мертвым. Отец ребенка пока не знал об этом несчастье — он был по делам фирмы в Европе и ему полагалось вернуться через неделю. К этому времени Мария должна была представить живое здоровое новорожденное дитя. Уж кто-кто, а она-то хорошо знала, что только в этом случае можно надеяться, что ее будут звать не Хименес, а сеньорой де Коста, что она войдет в дом отца своего ребенка полноправной госпожой.

Она приняла решение спустя несколько минут после того, как перед ней с виновато-скорбным лицом предстал врач.

— Мужайтесь, Мария, мы делали все, что могли, но ребенка спасти не удалось…

Пожалуй, решение было принято ею еще раньше. Она как будто предчувствовала неудачный исход. И здесь в этот день свое решение выполняла. Только в аэропорту, где ненадолго сходятся толпы людей, чтобы тут же разлететься во все стороны мира, можно похитить младенца у зазевавшихся родителей. Она рассчитала в деталях посекундно всю операцию и теперь с утра подстерегала удачный миг. Обстоятельства оказались не так просты, как виделись издалека, и все же этот миг наступил.

Это ничего, что родители были белыми, в конце концов, можно будет сказать, что ребенок в ее бабушку с Украины, которую после войны в Европе судьба забросила в Колумбию. И, кстати, насколько она помнила бабушкин язык, эти родители тоже вроде бы были славянами. Они поставили коляску с ребеночком около невысокого .барьера посередине зала, а сами уселись за барьером, чтобы тянуть через соломинку коктейль со льдом. Пресвятая Дева вняла ее молитвам — лишь два рядом стоящих кресла были свободны, и оба они располагались спиной к ребенку. Теперь самым важным было изобразить на несколько секунд неспешность и спокойную материнскую улыбку.

Это Мария и сделала. Не торопясь, постоянно следя боковым зрением за тянущими прохладный коктейль родителями, она подошла к коляске и улыбнулась так ласково, как она собиралась всю жизнь улыбаться своему ребенку. Если бы ее прихватили сейчас, Мария объяснила бы, что ребенок проснулся, заплакал и она взяла его, чтобы успокоить, пока родители наслаждаются прохладным напитком. В левой руке у нее была большая пустая сумка. Продолжая улыбаться, она вынула из коляски спящего ребенка и сделала всего три шага в сторону. Теперь надо было немедленно смешаться с толпой. Что-что, а уж толпа в этот день и час была здесь повсюду. Расположение дамских туалетов было ею выяснено заранее. В туалете она мгновенно раскрыла на сумке молнию, вынула парик, очки и аккуратно положила в сумку продолжающего спокойно спать младенца. Ей даже хватило самообладания, чтобы взглянуть на себя в зеркало. В этом парике она выглядела чудовищно, но зато неузнаваемо.

Удивительно, что, когда она вышла из туалета с младенцем в сумке, по аэропорту все еще не была объявлена тревога. По всей видимости, родители продолжали высасывать свои коктейли, да и куда им было торопиться: аэропорт закрыт, а их кресла за столиком — единственные места, где можно было присесть.

Мария постаралась припарковать машину как можно ближе к зданию аэровокзала, и все же подход к ней занял кое-какое время. Когда же она пробралась по узким лабиринтам, стараясь не задевать сумкой — ведь там было нежное тельце младенца — за чужие бамперы и двери к своему «Форду», выяснилось, что выехать оттуда она сможет очень нескоро.

Мгла сгустилась еще сильнее, душное затишье сменилось усиливающимся ветром. Было ясно, что с минуту на минуту ударит ураганный ливень, а она стояла перед собственной машиной и не могла подойти к ее дверям — машина с обеих сторон была вплотную зажата автомобилями. Бешеный порыв ветра чуть не сорвал с ее головы парик, и оставалось быстрее пробраться назад к зданию. А там сесть в первое подвернувшееся такси. Главное — скорее отсюда исчезнуть, машину можно

будет забрать потом.

Так произошел первый сбой в продуманном ею плане. Второй сбой произошел сразу следом за первым. Она забыла об особенности своего организма — от волнений ей потребовалось немедленно вновь оказаться в туалете. «В здании уже наверняка тревога, но в первую очередь станут осматривать пассажиров с детьми, — подумала она. — Лишь бы ребенок в сумке не заплакал, проснувшись». Но ребенок вел себя удивительно спокойно, и она была ему за это благодарна. Даже не зная толком, мальчик у нее или девочка — младенец был завернут в белое совсем легкое одеяльце, — она уже любила его.

Странно, но судя по всему никакой тревоги по-прежнему в залах аэропорта объявлено не было. Пассажиры с грудными детьми свободно перемещались по залам, и ими никто не интересовался. Что ж, так им и надо, этим беспечным родителям! В конце концов, им еще нет тридцати, и они легко смогут сделать себе другую малютку. У них наверняка нет таких обстоятельств, как у нее.

Туалеты на сей раз оказались занятыми все, и Марии пришлось отстоять перед дверьми несколько минут. Она тихо молилась, чтобы из сумки не раздался плач. Слава Богу, ее молитва на этот раз помогла. Наконец она захлопнула за собой дверь туалета, осторожно поставила сумку на пол и совершила то, ради чего сюда устремилась. Но раз уж она была отделена от всего человечества дверью, то решила хотя бы взглянуть на унесенное дитя. Конечно, именно при открывании молнии ребенок мог проснуться. Но желание хоть мгновение полюбоваться на приобретенную дочь или сына пересилило страх. Мария встала на колени перед сумкой и медленно, очень осторожно приоткрыла молнию. Младенец упоительно спал, прикрыв глаза, и нежные розовые губки его приятно блестели. «Какой милый! Мой хороший!» — хотелось ей сказать и тут же прижать к груди, из которой эти дни она сцеживала молоко.

Кончиком указательного пальца едва-едва Мария прикоснулась к его лобику, и что-то ее сразу насторожило. Лобик показался ей как-то уж чересчур прохладным. Но разбираться в этом было не время и не место. Надо скорее закрывать сумку и ехать отсюда домой, но она все же попробовала прикоснуться еще раз, теперь к щеке. Щека тоже была холодна. Точнее, как сказал бы учитель физики в лицее, куда в детстве ходила Мария, температура щеки равнялась температуре мертвого тела.

С ужасом, не доверяя самой себе, Мария вытащила ребенка из сумки и распеленала его. Это была девочка. Очень хорошенькая девочка в возрасте двух-трех недель. А может, и месяца. Точно о такой Мария и мечтала. Но только эта девочка была мертва! Поэтому-то она и не плакала, лежа в сумке.

В ужасе она стала запихивать мертвое тельце назад. Еще неизвестно, отчего эта девочка умерла. А что, если ей не хватило воздуха в сумке и она прямо во сне задохнулась? Одно дело — похитить, чтобы любовно выращивать девочку, записав ее своей дочерью, а другое — убить ребенка собственными руками. Такой грех Мария на себя никогда бы не взяла. От ужаса ей пришлось снова воспользоваться туалетом. И в эти секунды она сообразила, что оставлять здесь младенца нельзя. Если у дверей по-прежнему очередь, вошедшая следом сразу сообщит полицейским о страшной находке. С другой стороны, уж теперь-то наверняка объявлена тревога. Еще не хватало, чтобы ее схватили не как похитительницу детей, а как убийцу. Следовательно, надо, сделав спокойное улыбчивое лицо, выйти из туалета и попросить какого-нибудь мужчину приглядеть за сумкой. А уж после этого исчезнуть отсюда любым способом, чтобы дома спокойно обдумать, как поступать дальше. Она проверила, не осталось ли в карманах сумки каких-то квитанций, чеков с ее координатами. Все было чисто.

Теперь можно было, смущенно улыбаясь, покинуть туалет. С улицы доносился бешеный рев ветра. По окнам аэропорта молотил дождь, и выходить из здания было немыслимо. Она, как и решила, пристроила свою сумку к ногам молодого мужчины в очках и отправилась в другой конец аэропорта. По пути она наткнулась на родителей похищенного ребенка. Лица их казались озабоченными, но в полицию они, судя по всему, явно не заявляли. И это было странно.

МЕДИЦИНА БЕССИЛЬНА

Начальник службы безопасности аэропорта Карлос Хуан Шумейкер чувствовал себя отвратительно. Положенную дозу таблеток он проглотил, но таблетки в такую погоду помогали мало. Хотя, как знать, без них он, может быть, и вовсе лежал бы поперек кабинета, как это случилось несколько месяцев назад. Правда, кабинет тогда был другим — значительно просторней. Да и сам он тогда ведал не безопасностью аэропорта, а вел в масштабах страны войну с наркобаронами. Война закончилась обширным инфарктом, потом, после того как ему вшили в грудь два шунта, коллеги подобрали более спокойное место. Правда, и количество наркобаронов значительно поубавилось. Но лишь на месяц-другой. Теперь же, судя по тем секретным сводкам, к которым он был допущен как советник правительства, объем уходящих из страны наркотиков снова подрос. Причем молодая поросль наркодельцов стала действовать аккуратнее, и какими путями уплывал или улетал конечный продукт подпольных героиновых производств, не ведал никто. Еще одна причина его перемещения на эту должность. Его аэропорт, имеющий статус международного, мог стать удобным перевалочным пунктом как для террористов, так и для наркокурьеров. Заступив на службу, Шумейкер усилил службу безопасности — ему были даны почти неограниченные права. И тем не менее пока не поймал ни террориста, ни наркокурьера. Всяческих нелегальных эмигрантов можно было ежедневно отлавливать толпами и, загрузив на корабли, отправлять на другую сторону океана, поскольку в основном это были вьетнамцы с китайцами. Только за чей счет отправлять? И большинству пойманных непонятным образом скоро удавалось выйти на волю, как-то зацепиться, куда-то пристроиться. Однако ряды террористов и наркокурьеров они пополнять не желали. Этот бизнес они считали чересчур рискованным. И все же месяца полтора назад героин снова потек из страны широкой рекой.

В хорошие для здоровья часы он об этом много раз думал. Однако не нынешним вечером. Сегодня вместо тяги к размышлениям ему мечталось разложить свое битое болезнями тело на плетеном диване и просто лежать, прикрыв глаза, погрузившись в туманную полудрему. Но эти мечтания прервал сержант Батильдос в пропотевших брюках, приведший дрожащего от страха, почти плачущего пассажира.

Приведенный был типичным яйцеголовым из Европы. Одетый в шорты и футболку, он наверняка где-нибудь дома корчил из себя отъявленного смельчака, но, едва попав в переделку, стал пускать сопли. И точно, паспорт у него был бельгийский, к тому же парень едва говорил по-испански. Поэтому им пришлось перейти на английский.

— Она попросила меня постоять около своей сумки всего минут десять, — говорил он, то снимая, то вновь надевая свои очки. — Через час я захотел пить, но ее по-прежнему не было. Я испугался, вдруг это террористка и, действуя по инструкциям, подозвал сержанта. Я клянусь вам, это не моя сумка, я всего лишь за ней наблюдал, ее мне оставила незнакомая женщина. Иначе, с какой бы стати я стал подзывать этого сержанта!

— Сеньор, я нарушил правила безопасности, не надо было открывать ее в помещении здания. Но, ей-богу, я сразу понял, что в сумке нет никакой бомбы, и в то же время эта история показалась мне подозрительной.

— Ближе к делу, сержант, — поторопил его Шумейкер.

— Да дела, в общем, никакого и нет, если не считать мертвого ребенка, которого зачем-то подбросила неизвестная. Если этот господин, конечно, говорит правду.

Пассажир снова, всхлипывая, стал уверять, что у него и в мыслях не было их обмануть. Однако Шумейкер не стал его слушать. Нажав клавишу внутренней связи, он сразу пригласил врача. Ребенок, и к тому же мертвый — это по части медицины, а никак не службы безопасности.

Врач явился мгновенно. И, раздев ребенка, замер в оцепенении.

— Ну что там у вас еще? — недовольно поторопил его Шумейкер. — Он что, все-таки живой?

— Сеньор, это не человек. Это — искусно сделанный муляж. Кукла, но мастерски сделанная. У нее расслаблено тело.

— Какого черта! — заорал Шумейкер на пожелавшего выслужиться идиота-сержанта. Но тут же прервал себя: — Стоп-стоп-стоп. Доктор, попробуйте-ка произвести вскрытие этой славной куколки. Сержант, вы правы, у нее и в самом деле уж очень человеческое личико. Чересчур человеческое. И тельце тоже.

В душе его в это время играли фанфары. Неужели он нашел то, о чем как раз сегодня не желал думать!

«МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ПАРИЖ»

Уже год среди журналистов Агния считалась специалистом по смерти всемирно знаменитого художника Антона Шолохова. И случилось это благодаря ее поездке во Францию.

Командировка в Париж свалилась на Агнию почти так же внезапно, как теперь звонок из московского издательства. А все оттого, что когда-то она, молодая журналистка, получила задание газеты сделать материал о Дворянском собрании, которое создавалось в Санкт-Петербурге. Большинству сограждан эта забава с титулами и достоинствами казалась тогда мимолетным анекдотом, нелепой политической игрушкой. Честно сказать, и сама Агния тоже представляла членов организации, создание которой должна была описать в тридцати строках, комичным и малочисленным сборищем ряженых в заплесневелых камзолах и париках, вынутых из музейных подвалов. Будь у нее в тот день журналистский опыт чуть больше, с этим представлением она бы, возможно, так и осталась. Однако это было ее первое настоящее задание. К тому же компания, которую она застала во дворце Белосельских-Белозерских, что стоит на Невском проспекте у Аничкова моста, состояла в основном из «людей с умными лицами, одетых аккуратно, но бедно». Так выразился один ее знакомый. То есть это были именно ее люди. Узнав, что скромно сидящая двадцатитрехлетняя Агния, старательно записывающая в блокнот их речи, — журналистка и к тому же принадлежит к старинному дворянскому роду Самариных, они и ее немедленно включили в члены оргкомитета. Так она неожиданно стала не последним человеком в Дворянском собрании своего города. И все же, когда возникла необходимость лететь в Париж кому-либо из журналистов, Агния даже не надеялась, что этим журналистом станет именно она. В правлении был весьма пронырливый молодой человек, который умудрялся едва ли не каждый месяц летать в Европу и Штаты от всевозможных фондов, советов и комитетов и всюду делился опытом построения либерального общества. Само собой, парижское задание тоже доверили ему. Но, получив бумаги, этот знаменитый халявщик отправился на своем «Фольксвагене» на дачу, по дороге сбил ребенка, пытался удрать, был задержан и теперь в ожидании суда сидел с подпиской о невыезде.

А тут выяснилась еще одна неожиданная подробность. И прозвучала она, словно привет из далеких полузабытых времен. Дело в том, что Агния и брат ее Дмитрий не знали ни своих дедов, ни бабок. Все они погибли молодыми в первые годы советских репрессий. Но сохранилась сестра деда — ей посчастливилось выйти замуж за знаменитого академика. В этой семье отец Агнии и Дмитрия воспитывался с младенческих лет. Агния хорошо помнила приемную мать отца — крупнотелую восьмидесятилетнюю, нет, не старуху, а даму, читавшую книги в подлинниках на французском, немецком и английском. Однажды, Агнии было тогда лет десять, эта двоюродная бабушка уединилась с нею и Дмитрием и рассказала историю их рода. Честно говоря, из всех сюжетов Агния хорошо запомнила лишь два: про «Бархатную» книгу дворянских родов и о трех Екатеринах. Оказывается, когда по приказу царя Алексея Михайловича, который был отцом Петра Великого, сожгли старые книги боярских родов, чтобы уничтожить местничество, то завели «Бархатную» книгу. И в нее заново записали старинные дворянские фамилии. Эта книга хранилась в Кремле, и фамилия Самариных тоже была в нее записана. Вторая история была про трех подружек, а если точнее, то про далекого предка Агнии, юную Катеньку Самарину, ее подругу — столь же юную великую княгиню Екатерину Алексеевну (будущую императрицу Екатерину Великую) и третью юную деву — Екатерину Воронцову (будущую Дашкову —.директора Российской Академии наук). Сюжет был как раз о том, как Катенька Воронцова влюбилась в случайно увиденного на улице молодого офицера необычайной красоты, Дашкова, а Катенька Самарина и будущая императрица Екатерина Алексеевна помогли удачному устройству их брака.

Эти истории Агния воспринимала подобно сказкам. Все равно, как если бы ей стали рассказывать о том, что ее предки — сама Василиса Премудрая или Добрыня Никитич, от которого, кстати, если верить древним родословным, и в самом деле шел их род через знаменитого киевского боярина Вышату. Уже в более взрослом возрасте она узнала и о других предках: например, Юрии Федоровиче Самарине, которого называли душой и мотором крестьянской реформы 1861 года. Правда, потом дети и внуки тех самых крестьян, которым большой любитель народа русского, либеральный предок Агнии помог получить свободу, как раз и расстреляли его собственных детей и внуков. Но это уже — печальная деталь любой революции.

Бабушка показала тогда же и старинные документы, которые свидетельствовали о записи их рода в дворянские книги. И вот теперь этот рассказ из детства неожиданно материализовался. Выяснилось, что старший брат погибшего деда, Иван Андреевич Самарин, успел эмигрировать, прожил в Париже много лет и передал своей дочери записки той самой Катеньки Самариной, что вместе с великой княгиней Екатериной Алексеевной устраивала брак Екатерине Воронцовой-Дашковой. А дочь успела завещать их перед недавней кончиной Дворянскому собранию Петербурга.

Сначала совпадению фамилий никто не придал значения. Но когда выяснилось, что Агния — не какая-нибудь случайная однофамилица, а наследница этого самого рода, то, само собой, она стала единственным кандидатом на поездку. И в результате ее срочно отправили во французское консульство за визой.

Все же Агния колебалась: ей сказали, что у приглашающей стороны хватит средств только на оплату дороги туда и обратно. Поселить же ее могут на квартире у кого-нибудь из соотечественников. Но Агния, которая всегда старалась заплатить за других, представить себя приживалкой, пусть даже кратковременной, не могла. С другой стороны, денег, чтоб снять в Париже гостиничный номер, у нее, естественно, не было. Колебания длились два дня.

— Немедленно в консульство! — сказал на третье утро Глеб, узнав, что она все еще раздумывает. И, отодвинув чашку с кофе, выложил на стол пять бумажек по сто баксов. — Я узнавал, на дешевый номер и дешевый прокорм этого хватит. Не полетишь в Париж, будешь достойна всяческого сожаления!

За недолгую семейную жизнь Агния успела привыкнуть к этой привычке мужа: в моменты волнения он высказывался высокопарно.

— Глебушка, неужели ты их занял из-за меня?! — ужаснулась Агния, боясь прикоснуться к купюрам с портретами американского президента. — Нам же никогда не отдать!

— Допустим, филологи тоже иногда получают гранты… Фонд фундаментальных исследований.

Агния посомневалась в истинности его слов, но в конце концов деньги взяла, хотя про себя поклялась расходовать их лишь на краю голодной гибели. И поэтому в последние дни перед отлетом с благодарностью записывала в блокнот советы знакомых на тему «Как прожить неделю в центре Парижа почти без денег и не умереть с голоду». Тем более что слегка поголодать она стремилась давно и часто — ей казалось, что склонность к полноте уже переходит дозволенные границы.

Слегка поголодать Агния стремилась с шестнадцати лет, . правда, чаще дневное голодание у нее кончалось ночным съедением батона с могучим куском колбасы. Естественно, она не заглатывала их целиком, как удав, а делала из них бутерброды, но результат от этого не менялся.

И все же в те дни гораздо больше Агнию мучило иное: во что, собственно говоря, она там, в Париже, оденется? Все-таки представительнице петербургского дворянства нужно и, так сказать, прикид иметь соответствующий. А у нее вся одежда была из секонд-хэнда. В родном городе она выглядела вполне прилично и даже слегка попсово. Но забавно было бы, если какая-нибудь француженка или заезжая американская туристка признала на ней собственную блузку или юбку.

Однако и эта проблема рассосалась сама собой. Уже через два-три дня Штопка, жена брата, вместе со своими подругами навезла ей столько одежды, что Агния даже не все и примерить успела.

Выложив на стол свои доллары и заставив ее принять решение, Глеб еще и полюбопытствовал:

— Хотел бы я знать, на каком языке ты станешь там изъясняться?

Агния кончила французскую школу, в университете же учила английский и на экзаменах получала пятерки. Ей даже когда-то казалось, что в обоих языках она достигла кое-каких высот. Потом поняла, что высоты эти — весьма мнимые. Простые тексты она, конечно, читала без словаря и при общении с иностранцами легко могла выговорить несколько фраз. Однако, когда эти самые иностранцы сами заговаривали с ней, она тут же растерянно умолкала. Или кивала головой с легкой улыбкой идиотки, потому что ни одного слова из их скороговорки понять не могла. В отличие от брата. Вот у кого французский сидел в генах. Даже отслужив армию, он не только не забыл язык, а наоборот — стал говорить еще уверенней. В своей милиции, или как там ее, прокуратуре, он был, возможно, единственным, кто так свободно говорил по-французски. Не зря же, когда однажды прилетел парижский полицейский комиссар Симон Пернье, Димку заставили принять его в их родительской квартире. А ей, Агнии, тогда еще незамужней сестре, пришлось изображать гостеприимную хозяйку дома. К стыду своему, она в те дни кроме идиотской улыбки и трех—пяти фраз так и не смогла из себя ничего выдавить. А всю непринужденную беседу вел за обоих Дмитрий.

— Попробую по-французски, Глебушка, — неуверенно ответила она мужу, — ты же сам говорил, что французы других языков не знают. Попрошу Дмитрия, может, он со мной позанимается.

— Ладно, поработаю с тобой. Детские знания — самые прочные, вряд ли они улетучились. — Глеб уже надевал ошейник на Геру, их семейного черного пуделя. — Через пятнадцать минут мы придем, и будь готова.

То, что ее Глеб — лингвист, она узнала во время их неожиданного знакомства, когда вместе с Дмитрием, который уже тогда был следователем, спасала его на собственной даче от преступников-милиционеров после нескольких суток пыток, допросов и истязаний. Садистам из вокзального отделения милиции очень захотелось списать именно на интеллигента Глеба все те ужасные дела, которые совершал ненайденный маньяк. А Дмитрий сутками не спал, чтобы поймать подлинного преступника, и был уверен, что этот несчастный, почти ослепший после ментовских избиений интеллигент к преступлениям непричастен. В конце концов истина и добро восторжествовали: брату удалось поймать настоящего, а не подставного маньяка. Агния даже впервые зауважала его работу. С тех пор как она стала женой спасенного ими Глеба, Агния привыкла, что он время от времени показывает ей свои научные статьи, а она их наспех просматривает. Все эти лингво-структуралистские поиски были от нее далеки. Но то, что он — талантливый педагог, она ощутила только теперь, за десять дней до отлета в Париж.

— В принципе, ты ведь многое знаешь, — уверял Глеб после первого часа занятий. — Тебе всего-то навсего надо сбросить свою зажатость. Убедить себя, что ты можешь говорить легко и свободно.

Муж, конечно, выжал из нее соки. Он пел с ней вместе детские французские песенки, играл в игры, рассказывал анекдоты, естественно на французском, и даже убедил читать по очереди вслух Мольера, опять же в подлиннике. Зато уровень французского у Агнии перестал быть мнимым.

И оказалось — ничего страшного. Самолет она перенесла прекрасно, хотя с детства боялась укачки. В огромном здании аэропорта Орли быстро сориентировалась, доехала до метро на бесплатном подкидыше-автобусе. Метро, как ей и говорили, шло сначала поверху, а потом уходило в тоннель. Ужаснувшись дороговизне парижского транспорта, Агния купила книжечку из десяти билетиков, прошла через турникет и приблизительно через час вышла на площади Италии. Нужную улицу она отыскала на карте еще дома. И здесь тоже быстро ее нашла по указателям, прошла по ней метров сто, свернула в переулочек направо, а там вошла в крохотную гостиницу, которая на неделю должна была стать ее домом.

В записи заказанных номеров она значилась не под своей новой фамилией Пуришкевич, которой одарил ее Глеб. Фамилия эта оказалась слишком трудна для араба, владельца гостиницы. Ее предупредили, что она обозначена коротким именем — мадам Агни.

Агния, к своему удивлению, сразу поняла вопрос портье, мсье Пьера, — за сколько дней она собирается заплатить. И он тоже сразу понял ее, когда она сказала, что пока за три.

— Мадам желает номер без душа? — переспросил он с сомнением.

— Да-да, только без душа! — подтвердила Агния, как ее учили.

Даже этот самый дешевый номер стоил бездну денег — сто девяносто франков в сутки. А душ, как ей говорили, можно было принять по жетону за шесть франков — три минуты.

Девушка-мулатка провела ее по узенькой лестнице на второй этаж, открыла дверь и, улыбнувшись, исчезла. Агния осталась наедине с широкой постелью, узким оконцем, выходящим на противоположную стену, подоконником, который исполнял роль столика, и настоящим микростоликом — размером с подоконник. Открыв створки узкого шкафчика, она обнаружила микрораковину с кранами холодной и горячей воды. В отличие от родного дома, горячая вода имелась.

«Такой вот у меня личный маленький Париж на эту неделю», — подумала Агния.

Оставалось быстро развесить одежду на тонких металлических вешалках в шкафчике, надеть летнюю длинную цветастую юбку, голубую майку, легкие белые тапочки, взять белую сумочку на длинном ремешке, куда она сложила документы с деньгами, и спуститься вниз, чтобы познавать большой Париж.

Агнию предупредили, что гостиницу для нее сняли хотя и в центре, у метро, но в очень дешевом квартале, который в последние десятилетия облюбовали эмигранты из арабов и китайцев. Это она ощутила сразу, как только вышла на улицу.

Пока летел самолет, пока она пересекала сначала предместья Парижа, а потом и сам город под землей, пока раскладывала вещи в номере, солнце опустилось ниже, и воздух окрасился в золотисто-оранжевый цвет. Это был именно тот парижский цвет, о котором она столько читала! У стен домов тут и там стояли смугловатые юноши, Агния прошла мимо двух небольших ресторанчиков, и оба были китайскими. Даже банк на площади Италии оказался китайским. Агния успела войти туда в последнюю минуту перед закрытием, и вежливый, очень аккуратный молодой китаец поменял ей стодолларовую купюру. Что поделаешь, она еще только начала осваивать город, а те франки, которые были взяты с собой, уже мгновенно иссякли. Теперь, когда Агния снова разбогатела, можно было воспользоваться полезными советами: в соседнем магазинчике она купила длинный батон «багет» и коробку с молоком. Судя по девушкам, сидящим у касс, и основной публике, магазин, как и гостиница, был арабским.

С площади она свернула на авеню Гоблин, которая постепенно опускалась к другой площади — Монж. Улица была широкой, Агния шла по ней и узнавала все, словно когда-то уже жила здесь. Знаменитые парижские мансарды — у нас только недавно стали строить такие дома, и то больше в Москве. Прозрачный, пронизанный закатными лучами золотистый воздух, чистые яркие краски домов, скамеечки, на которые можно присесть, если устанешь, — все это радовало глаз. Здесь, по этому тротуару кто только не ходил до нее — Апполинер и Матисс, Пикассо и Ренуар, а еще Верлен, Бодлер, Гюго и Бальзак. А теперь шла она. И если бы хватило сил, она могла бы в первый же вечер постоять рядом с .собором Нотр-Дам. Но Агния заставила себя остановиться. Нельзя все получать сразу, в первый же вечер. Гораздо разумнее, если она растянет это наслаждение на всю неделю. Тем более, она уже чувствовала тяжесть в ногах — после полета, а главное, от дорожных волнений, они у нее слегка отекли. На площади, куда упиралась авеню, около старинного собора был небольшой садик с питьевым фонтанчиком. Агния выбрала пустую скамейку и немедленно ощутила ужасный голод. И, как советовали подруги, съела половину «багета», запивая очень вкусным молоком.

Поднимаясь назад по той же авеню, только уже по другой стороне, Агния поняла, почему так странно назвали этот проспект, и даже станция метро тоже называлась «Гоблин». Но все это — не в честь героев нынешних фэнтэзи, а в честь гобеленов. Оказывается, в прошлые века здесь была знаменитая гобеленовая мануфактура, а теперь работал музей. И Агния вспомнила, что в «Экскурсиях по Парижу» Борис Лосев рассказывал об этой мануфактуре, а также о том, что русский царь Петр Первый однажды заглянул сюда и застрял на весь день — так увлекся производством гобеленов.

Сумерки сгустились, когда она подошла к своей гостинице. И только теперь, пройдя стеклянные двери, Агния как следует рассмотрела ее внутреннее убранство. Собственно, рассматривать было почти нечего, разве что цвет стен, лестницы, лампы в потолке и букетики искусственных цветов в нескольких углах, но во всем были вкус и уют.

Однако уже через час-полтора, когда, сделав несколько деловых звонков, она с удовольствием вытянулась на широченной тахте, сквозь тонкие стены до нее донеслись признаки бурной жизни — со всех сторон слышались постанывания и невнятное бормотание на разных языках.

СМЕРТЬ НА «РАДИО ФРАНС»

А утром за ней в гостиницу зашел сам Борис Лосев — единственный живой писатель, которого она знала в детстве. Ей было тогда лет двенадцать—четырнадцать, а Дмитрий, младший братишка, и вовсе только поступил в школу. Борис Михайлович, друг их родителей, приезжал то из Москвы, то из Парижа, и его в их доме ждали с волнением. Он уже тогда был известным писателем, автором знаменитой книги об Альберте Швейцере и другой — диссидентской, которую сразу изъяли из библиотек, хотя в ней рассказывалось всего-навсего о маршрутах по Руси Ярославской. Он всегда приезжал к ним с подарками, а в рассказах его мелькали знаменитые фамилии — от Набокова и Виктора Некрасова до Солженицына: со всеми он был знаком или знал их родственников, близких друзей. Боже мой! А за окнами стояло тогда совсем другое тысячелетие, и в России говорить об этих людях можно было лишь на собственной кухне, вполголоса. Писатель Борис Лосев со всеми с ними где-то прогуливался, разговаривал, распивал чаи. Агния занимала в комнате во время его рассказов самое незаметное место, и никто бы не догадывался, что она ловит, запоминает, а потом еще долго переживает каждое его слово, каждую шутку.

И вот теперь он, автор многих книг о Париже и русской эмиграции, а также постоянный ведущий радио- и телепередач «Гуляем по Парижу», поднялся по узкой гостиничной лесенке и зашел за ней в номер, чтобы пойти гулять по городу ее мечты!

— Куда пойдем? — шутливо изобразила она джингл радио «Эхо Москвы», когда они вышли на улицу.

— Сначала на «Радио Франс», Умница. — Так он называл ее с детства. — Познакомлю тебя с Антоном Шолоховым. А потом перейдем Сену — и к Эйфелевой башне. Напомни по дороге сфотографировать тебя у памятника Жанне д'Арк. Оттуда к Нотр-Дам.

— С самим Шолоховым?! Художником? — удивилась Агния. Однажды она получила задание взять у него интервью. Художник приехал тогда в Петербург, жил на квартире у какого-то знакомого и встречаться с журналистами не пожелал. А теперь это получалось как бы само собой, без всякого задания. Правда, и без информационного повода. Но повод при желании найти можно всегда.

— Зачем-то ему понадобилась пресс-конференция, — объяснил Борис Лосев. — Я и сам этому удивился, когда он мне позвонил. Несколько месяцев от всех прятался, жил в какой-то деревне на берегу моря, то ли в Тунисе, то ли в Алжире, а теперь вдруг срочно зовет журналистов. Ты как, не против взять у него интервью?

— С воодушевлением! — И Агния представила, как удивится главный, когда она выложит ему на стол сто двадцать строк текста о всемирно известном художнике.

Они уже вышли на площадь Италии и спускались по ступенькам в метро.

— Ну я-то по-стариковски, спокойно… Если у него будет настроение, заберем его с собой на прогулку. Сфотографирую вас у памятника Жанне д'Арк вдвоем.

Агния тогда даже приостановилась от счастья: гулять по Парижу сразу с двумя знаменитостями! Знать бы тогда, в чем они станут участвовать вместо этого интервью!

Высокое круглое здание-башня «Радио Франс» возвышалось над Сеной в центре небольшой площади. Площадь или, точнее, площадку, огораживала решетка, к которой были приткнуты машины. Во все стороны света из башни взирали на жизнь широченные окна.

— Пропуск на тебя не заказан, Умница, но мы пройдем по-пиратски. Там слева за стойкой — два охранника. Ты входишь следом за мной, уверенно улыбаясь, здороваешься и сразу к лифту. Главное — спокойная уверенность. Меня они знают, и я отвлеку их какой-нибудь шуткой.

Все так и было. Охранники — два молодых человека, оба в очках, о чем-то переговаривались, они улыбнулись в ответ на шутку Бориса, подхваченную улыбкой Агнии, и ни о чем не спросили. Через несколько секунд Борис с Агнией возносились на лифте.

В прежние годы Агния не раз бывала в Доме тогда еще живого «Петербургского радио» на Итальянской, заходила она и на «Радио России», и на «Балтику». Поэтому теперь, идя по бесконечным коридорам, могла ощутить, что здешнее радио отличалось от родного, как могучая современная фабрика от средневековой мастерской. Да это и была настоящая фабрика многоязыкого вещания на весь мир.

Коридоры опоясывали здание-башню по всему периметру, и там, где заканчивался один, начинался следующий. На переходах висели обозначения секторов, с негромким журчанием ходили вниз-вверх скоростные лифты, стояли примкнутые к стене автоматы с кофе, чаем, соками. По обе стороны коридора сквозь стеклянные двери она видела технику, о которой в России пока и мечтать не смели, а уж сколько людей там трудилось, Агния пересчитать не смогла бы! Эти люди двадцать четыре часа в сутки создавали вещание на всю планету.

Большая студия, приготовленная для пресс-конференции, была уже полна. Ей принесли дополнительный стульчик. Борис устроился у окна рядом с долговязой мулаткой в огромных очках и приветливо помахал ей рукой.

В центре за белым круглым пластмассовым столиком сидел сам великий художник. Прежде Агния никогда не была с ним рядом, да и вдалеке тоже не была, только видела его на портретах и в теленовостях, но узнала его мгновенно — по сосредоточенному выражению лица, острому взгляду, словно протыкающему небольшие круглые стекла очков.

Вдоль стены, видимо, по причине присутствия большого количества народа, стояло несколько сдвинутых вместе столов. Там можно было угоститься питьевой бутылочной водой, которую гостеприимная хозяйка — высокая улыбчивая полноватая француженка налила в одноразовые стаканчики. Почти все вошедшие немедленно тянулись за ними, и пожилой сосед, который предложил Агнии стул, перехватив ее взгляд, передал ей и воду.

Художник воду не пил. Это была одна из его знаменитых привычек — уже много лет он пил только зеленый чай. И ему принесли из соседней комнаты пиалу с горячим напитком. Эта его экзотическая особенность — зеленый чай, пиала — обыгрывалась многократно, и Агния о ней помнила.

Шолохов взял очень красивую пиалу, которую он когда-то изготовил лично в мастерской знаменитого самаркандского Усто, то есть Мастера, Фарида Фархади (это было тоже известно), и сделал несколько маленьких глотков. Агния, в юности побывавшая на журналистской практике в Узбекистане, даже жившая в узбекской семье, отметила, что держит он свою пиалу точно так, как держали ее аксакалы в известной на всем Востоке бухарской чайхане около знаменитого Болло-Хауса, водоема, что находится вблизи опять же всемирно известного минарета Калян.

Художник был серьезен. Очки его теперь лежали рядом на столике, и он сосредоточенно смотрел на всех сразу, как бы никого и не видя. Возможно, в последний раз прокручивал вступительные фразы. Наконец он шевельнулся. И негромко произнес по-русски:

— Ну что же, начнем…

Пожилой сосед быстро повернул к нему микрофон своего цифрового магнитофона, остальные, кто с видеокамерами, кто с диктофонами, тоже немедленно включились в рабочее состояние. Глядя на них, и Агния нажала на «запись» кнопочку своего диктофона «Самсунг» с микрокассетами на полтора часа. Хотя неожиданно поймала себя на мысли, что ей-то можно ничего и не записывать. Главное, что она получила возможность просто посмотреть с близкого расстояния на всемирную знаменитость, да к тому же еще и соотечественника, а интервью делать, скорее всего, не понадобится. Гораздо лучше, если она сумеет описать предстоящую совместную с ним прогулку по Парижу. Вот был бы материал! А тут — какими бы самыми неожиданными ни были слова, которые сейчас произнесет Антон Шолохов, к тому времени, когда она вернется домой, новизна информационного повода уже исчезнет. Его слова уже сегодня вечером растащат на куски все СМИ.

— Уважаемые дамы и господа! — чуть хрипловато заговорил художник. — Я собрал вас для того, чтобы сделать неожиданное, но крайне серьезное заявление о существовании некоей хорошо организованной и чрезвычайно опасной…

Пока переводчик, молодой бледнолицый парень, переводил на французский это вступление, художник взял со стола очки, поднес было к лицу, но неожиданно их выронил. Они упали прямо у его ног, он сделал движение, чтобы нагнуться за ними, а потом, словно передумав, откинулся на спинку пластмассового кресла и замолчал. Все молчали тоже. Агния увидела, как начало быстро сереть, а потом становиться синюшным его лицо. Он смотрел на всех остановившимися глазами, слегка приоткрыв рот, губы его сделались черными.

Художник был большим мастером на розыгрыши и артефакты. Люди несколько минут сидели молча, ожидая, что и сейчас он встрепенется, оживет, расхохочется, станет говорить заготовленную речь. Наконец кто-то не выдержал и крикнул:

— Врача скорее! Скорее врача!

Художник умирал прямо на глазах нескольких десятков радио- и тележурналистов. А люди с камерами обступили его и, отталкивая друг друга, через плечи, через головы впереди стоящих, отвратительно суетясь, стали подробно, мгновение за мгновением фиксировать картину наступающей смерти. Кто-то, сообразив первым, стал снимать заодно и их самих — потных, возбужденных.

— Ну уж это слишком! — выкрикнул пожилой француз, который подавал Агнии воду. — Вы нарушаете профессиональную этику!

Однако его никто не услышал. Все, у кого были камеры, тоже стали лихорадочно снимать друг друга, а потом вновь бросились к умирающему художнику.

Эти кадры Агния потом видела множество раз. Она и сама показывала их — сначала в Доме журналистов на Невском, а потом в Москве. Так уж получилось, что в тот ужасный час она была в студии на «Радио Франс» единственной российской журналисткой. Да и то случайно.

Когда прибежал врач, художник был уже мертв. Двое мужчин унесли его в медицинский пункт, и тамошний врач безуспешно попытался запустить сердце.

Уже спустя два часа сначала телезрители Франции, а потом и всего мира видели трагические кадры последних мгновений жизни мировой знаменитости. И многочисленные комментаторы строили предположения о том, про какую же группу он хотел объявить миру.

Но прежде рядом с Агнией оказался Борис Лосев.

— Быстро в коридор! — сказал он негромко и взял ее за руку.

Она вышла следом за ним, еще не понимая, в чем дело.

— Какой ужас! — сказала она потрясенно.

— В моем возрасте, Умница, эти ужасы становятся фоном жизни. — Борис был удручен тоже, но и деловит. — Сейчас будут проверять документы. У меня-то постоянный пропуск, а тебе мы не успели заказать. Три часа объяснений в полиции обеспечено. Быстро вниз!

Однако им не повезло. Они вышли из лифта в тот момент, когда охранники перегораживали проход.

Борис рванул ее за руку в тот же лифт, они поднялись на несколько этажей, по опоясывающему коридору перешли в противоположный сектор и снова спустились вниз — теперь уже на другом лифте.

— Может, лучше вернуться? — Агния еле-еле поспевала за ним.

— Лучше выйти. Пока не поздно.

Он подвел ее к дамскому туалету.

— Посмотри, окно открыто? Я пока постою у дверей. — Агния послушно заглянула в просторный ухоженный туалет. Все окна там были закрыты наглухо. — Тогда выйдем через мужской. У нас — открыты.

К ним приближался тот самый пожилой француз, который в студии любезно указал ей на стул, потом подал пластмассовый стаканчик с водой, а во время всеобщего возбуждения пытался воззвать к этике.

— У вас тоже проблемы с выходом?

— У меня — нет, а для мадам мы не успели заказать пропуск.

— Вот и я не успел, — посетовал француз. — И к тому же хотел бы скорей оказаться в своей газете. Но я вижу, вы нашли выход. — Он подбадривающе улыбнулся Агнии, которая продолжала нерешительно мяться перед входом в туалет для мужчин. — Мадам, не смущайтесь, путь к свободе всегда связан с риском.

Борис спрыгнул на землю первым. Руки у пожилого француза были сильными. Обхватив Агнию за талию, он помог ей взобраться на высокий подоконник, а потом поддерживал, пока она, присев, примеривалась к прыжку. Борис в это время расставил руки, чтобы принять ее на земле. Вероятно, со стороны выглядела это нелепо и странно. К счастью, прохожих поблизости не было. А приземление оказалось вполне благополучным. Борис помог и французу.

— Похоже, вышли вполне удачно, — сказал француз, обмениваясь с Агнией визитными карточками. — Но, Боже мой, какие несчастья нас всех подстерегают в любую минуту!

То настроение праздничного ожидания, которое жило в душе Агнии еще час назад, мгновенно исчезло. И, похоже, Борису Лосеву тоже расхотелось гулять по городу. Несколько минут они шли в полном молчании. Внизу справа от них блистала Сена. Впереди на другом берегу упиралась в небо Эйфелева башня.

— Одна сумеешь доехать до гостиницы? — заговорил наконец Борис. — К метро я тебя, конечно, выведу, а дальше — отправлюсь в библиотеку. Ты прости, я совсем забыл, что там подготовили книги. И взять их надо немедленно. Отдохни, расслабься, если можешь. Это банально, но ведь и в самом деле Антона уже не вернешь…

— Прекрасный русский язык, который приводил в восторг Тургенева Ивана Сергеевича, он умер. Мы должны смотреть в глаза жестокой правде. И эта правда заключается в том, что мы с вами — последние носители ушедшего в сумрак истории великого языка. Да, дорогая Агния Евгеньевна, не глядите на меня с таким ужасом. У вас, у тех, кто вырос в России после Октябрьского переворота, — иная эстетика, иная символика и знаковая система и, следовательно, иная система мышления.

Агния сидела в небогатой двухкомнатной квартире на двенадцатом этаже, где все остальные — и хозяева, и гости — были в два с лишком раза старше нее.

На столе сверкал начищенной медью настоящий небольшой самовар — дореволюционный, с медалями. Полчаса назад этот самовар стоял на балконе и через железную трубу извергал клубы дыма, словно старинный паровоз. Агния даже спросила испуганно, не вызовут ли соседи пожарных.

— Они давно привыкли, — успокоил престарелый хозяин. — Когда у нас гости из России, мы всегда ставим самовар.

На тарелке у Агнии лежал кусок яблочного пирога, который испекла хозяйка. Розеточка была полна вареньем из крыжовника. Пожилая чета гостей чинно пила чай, обсуждала петербургские новости. И все это происходило в центре Парижа.

Агния была в гостях у дальних родственников, боковой ветви Самариных. Тех самых, которые должны были во исполнение завещания торжественно вручить ей старинные записи. Привез Агнию сам хозяин квартиры, Андрей Константинович, который для этого подъехал специально к гостинице в семь вечера в большом с давно потускневшим лаком автомобиле.

— Это мой старый испытанный друг, — пояснил сам хозяин. — «Пежо» шестьдесят пятого года.

— Шестьдесят пятого?! — переспросила Агния, не зная, как относиться к возрасту автомобиля — с сочувственным удивлением или восторгом. — Можно сказать, мой ровесник.

Хозяин в длинном старомодном пиджаке с аккуратными кожаными заплатками на локтях провез ее вдоль надземной железной дороги, куда неожиданно выскакивали электрички метро, молодецки свернул в район узких улочек и въехал в подземный гараж, откуда они вместе поднялись на лифте прямо к квартире.

Там все было старым, давно не обновлявшимся — и мебель, и пожелтевшая от времени скатерть на столе. Да и откуда было взяться богатству, если хозяева едва сводили концы с концами. Сейчас они наверняка были на пенсии. Но Агния не спрашивала, чем они занимались, на что жили прежде. Она и о смерти Антона Шолохова не сказала им ничего, подумав, что старики могли о его существовании даже не догадываться — прошлое для них было намного ярче, чем сегодняшний день.

Старушка-гостья рассказывала об имении под Курском, где провела раннее детство ее мать.

— И представляете, дорогая Агния Евгеньевна, у нас был большой пруд. Летом, когда темнело, дедушка любил усаживать гостей в лодки, и все приближались к маленькому острову, где играли музыканты и откуда устраивались фейерверки.

Сама старушка родилась уже после Гражданской войны в Праге, потом ее перевезли в Париж, и дедушкиного имения она не видела никогда. Было понятно, что рассказывает она о родовом поместье в который уж раз, как хорошо выученный урок.

И все же и хозяева и гости были так милы, заботливы, что Агния в этом тихом уюте наконец расслабилась и забыла о том ужасе, который случился днем на «Радио Франс».

А потом неожиданно заговорили о России прежней и новой, а также о том, как тихо, незаметно умирал полный изящества русский язык, о чем не догадывались те, кто пришел к власти после Октябрьского переворота. Потому что для них этот язык был чуждым, как помещичьи дома в усадьбах, которые полагалось разрушить до основания.

— Я читала об этом, — проговорила Агния. — Когда после войны Константин Симонов с женой навещали Бунина, то жена Симонова вслух удивилась тому, как красиво разговаривала жена Бунина. А жена Симонова, Серова, была знаменитой актрисой. «Милочка, так, как разговариваете вы, у нас говорила только прислуга», — сказала ей хозяйка дома.

Неожиданно история, рассказанная Агнией, вызвала у хозяев и гостей сомнение.

— Да? — удивился Андрей Константинович. — Скорее всего, это миф. Не думаю, что Вера Николаевна могла выразиться столь неделикатно.

— Все наши беды случились оттого, что мы поставили этих худородных Романовых на царство, — подытожил разговоры престарелый гость, представившийся князем Долгоруким. — И кстати, не пора ли нам включить телевизор? В это время мы всегда смотрим новости из Москвы.

— И верно, пора. — Хозяин принялся перебирать каналы, включил на мгновение какой-то парижский, и тут неожиданно на экране крупным планом появилось лицо Агнии. А потом во всех подробностях были показаны кадры о том, как она и двое солидных мужчин выбирались из здания «РадиоФранс».

— Боже мой! — ужаснулась етарушка-гостья. — Агния Евгеньевна, вы ли это?!

— Я, — смущаясь, подтвердила Агния.

— Какой ужас! Зачем вам понадобилось убивать этого русского художника? .

— Я не убивала, я просто пришла на пресс-конференцию без пропуска, — сказала Агния, и даже сама почувствовала, насколько фальшиво прозвучали ее слова.

— Комиссар Симон Пернье настоятельно просит мадам Агнию Самарину и господина Лосева немедленно с ним связаться, — проговорил диктор за кадром.

— Да-да, вы обязательно должны это сделать! — воскликнула хозяйка. — Но только не из нашей квартиры. Лучше из того отеля, где вы остановились.

— Лучше из уличного автомата, — поправил ее хозяин. И строго добавил: — Мы должны быть уверены в вашем полном алиби, только тогда состоится передача известных записок.

НЕ ПРЯЧЬТЕ ВАШИ ДЕНЕЖКИ ПО БАНКАМ И ЧУЛКАМ

У Ольги Васильевны неожиданно лопнула батарея парового отопления.

Случилось это прямо среди ночи. Она видела себя во сне — сначала с ней происходило что-то вполне разумное, а потом она вдруг оказалась в бане. В бане Ольга не бывала уже несколько десятилетий и даже во сне удивилась тому, как она сюда попала. Кругом было пусто, Ольга стояла одна среди каменных скамеек, из крана с шипением рвался пар, и она чувствовала его теплую влагу на своих щеках.

«Как все-таки интересно, — с удивлением подумала Ольга, — не посещала это место сто лет, а вот же — буквально ничегошеньки не изменилось с тех пор, как мы с мамой, жительницы ленинградской коммуналки, здесь мылись». Она стала оглядываться в поисках мамы, но потом вспомнила, что мама давно умерла. Но зато услышала, как доносится откуда-то громкий зов перепуганной кошки Пуни.

«Да ведь это все сон, — подумала Ольга. — И баня, и Пуня мне снятся…» И тут же вспомнила, что мытье во сне в бане — не к добру. Дурная примета. С этим она и проснулась.

Где-то поблизости что-то продолжало шипеть, и кошка Пуня тоже звала истошно из глубины квартиры.

Ольга Васильевна тряхнула головой, убедилась, что уже не спит, и поняла, что шипит тот самый пар, который вырывался из крана во сне. Его тепловатое влажное дыхание она продолжала чувствовать. Ольга вскочила, нащупала шлепанцы и, зажигая повсюду свет, помчалась по квартире. Первая ее мысль была о том, что кто-то из сыновей попросту забыл закрыть кран с горячей водой. Квартира была забита этим самым паром, но то, что вода из крана не плещет, — это ей разглядеть удалось. Зато она текла горячим потоком через высокий порог комнаты исчезнувшего мужа. Когда Ольга Васильевна раскрыла двери пошире, она, сквозь клубы горячего пара, разглядела то, что было ясно и так: прорвало батарею.

У нее была отличная память на цифры, и телефон аварийной она помнила наизусть. Удивительно, что аварийщики появились минут через пять после вызова, сразу вслед за полуодетыми соседями снизу, пришедшими было со скандалом — да и кто не станет скандалить, если ощутит, как среди ночи на него льются с потолка струи ржавой горячей воды. Но увидев, что потоп произошел не по вине Ольге, соседи начали громко ругать жилконтору.

Аварийщики, ступая в резиновых сапогах по дымящимся лужам разливанным, немедленно отключили горячую воду и сообщили, что водопроводчиков поутру пришлет к Ольге сама жилконтора, а ей, следовательно, положено никуда не уходить и дожидаться их. Соседи убрались сразу, а вслед за ними и аварийщики. Оставшись одна, Ольга села посреди кухни на табурет и с трудом удержалась, чтобы не завыть от тоски.

Именно завтра с утра она должна была вести свой класс от метро «Политехническая» в Институт цитологии, на экскурсию по лабораториям. Об этом за две недели вперед она договаривалась с завлабами в институте и с учителями в школе. И сейчас, в четыре то ли ночи, то утра, было уже ничего не изменить. Не обзванивать же всех с сообщением о своем прорыве.

Следующие два часа она убирала растекшуюся по квартире остывающую воду. И удивлялась на своих сыновей, Петрушу и Павлика, которые продолжали дрыхнуть как ни в чем не бывало. Просто невероятно крепкий у них всегда сон! Какой-то убийственный. Впрочем, к ним-то в комнаты горячие потоки так и не проникли — порожки у них были высокие, а двери закрывались плотно. Зато потолки и стены в большой комнате, у которой дверей не было, на кухне и в коридоре плакали горячими слезами. В таких случаях полагалось бы открыть форточки, а еще лучше — окна. Особенно если летом. Но в том-то и дело, что на дворе было не лето, а отключенные от тепла батареи уже едва сохраняли температуру покойника.

Собрав насколько возможно всю воду, Ольга в шесть утра все-таки набралась наглости и позвонила своему другу, который был в Институте цитологии ее непосредственным начальником, а также доктором биологических наук и, вообще говоря, светилом молекулярной биологии. Он и тут проявил свою мгновенную реакцию — Ольга только довела до середины рассказ о своих бедствиях, а он уже спрашивал:

— Время и место? Как говорят нынче, хронотоп?

— Метро «Политехническая», девять-тридцать.

— Ложись, поспи, дорогая, все сделаем.

Все-таки это счастье — иметь верных друзей…

Сон у Ольги Васильевны получился коротким. Только положила голову на подушку да удобно устроилась под одеялом, так едва ли не сразу пронзительно затрещал будильник. Взглянула на него: оказывается часа полтора все же поспала. И помчалась она варить своим сыновьям замоченный с вечера в молоке геркулес, а пока это месиво закипало на медленном огне, успела приготовить и бутерброды. Заодно выяснила, что старший, Петр, давно уже не спал и сидел за компьютером — плавал по волнам Интернета. Недавно кто-то из друзей свел его с фирмой, где делал кое-какие работы. Фирма оплачивала для себя круглосуточное пребывание во всемирной паутине, но, понятно, между шестью и восьмью утра вряд ли у кого из ее штатных сотрудников была необходимость залезать в сеть. И Пете были отданы эти часы в домашнее пользование, а он за это тоже исполнял для них мелкие компьютерные работы.

— Мама, что тут произошло? — спросил сын, оторвавшись от экрана, когда она заглянула в рабочую комнату.

— Потоп произошел.

— Всемирный, что ли?

— Почти. Всеквартирный. Прорвало батарею в отцовской комнате.

— Ничего себе! — поразился он и пощупал батарею, которая была рядом. — Так она же холодная.

— Потому и холодная, что отключили.

— А я-то удивляюсь: в чем дело? Залез в ванну, а горячая вода не идет.

Эта странноватая привычка появилась у студента Пети недавно — он полюбил, проснувшись рано утром, наливать в ванну горячей воды и читать там свою техническую литературу.

Скоро поднялся и младший, Павлик.

— А давайте, эту отцовскую комнату сдадим, — предложил он, подбирая с тарелки куском булки остатки геркулесовой каши. — Нет, правда! Имущество должно работать. Это же деньги, которые лежат под ногами!

— Еще один Адам Смит нашелся! — проворчал Петр.

Вопрос о сдаче комнаты обсуждался не реже раза в неделю. Но Ольга отделывалась молчанием. Сейчас она тоже не среагировала на слова младшего сына, а, хлопнув себя по лбу, бросилась к телефону, чтобы предупредить хотя бы нескольких учеников, что у станции метро подойдет вместо нее Валентин Игоревич, доктор биологических наук.

Водопроводчик появился неожиданно рано, и это был не замызганный пьяница, который приходил все последние годы, а вполне приличного вида улыбчивый парень. Он осмотрел батарею, присвистнул и сообщил:

— Здесь и заваривать нечего — нужно ставить новую. Во всех домах — одно и то же дерьмо, все изнутри прогнило.

Парень отправился за дополнительным инструментом и минут через пятнадцать пришел с тяжеленной сумкой.

— Хозяйка, а вы знаете, что у вас дополнительная секция через заглушку подсоединена? — спросил он, ловко орудуя большим разводным ключом. — К чему бы это, а ? Клад здесь спрятали?

— Какой клад? — не поняла Ольга Васильевна. — Я вообще батареями не ведаю. Даже не знаю, когда их поставили. Может, сто лет назад. Мы въезжали сюда зимой, и муж так торопился сделать ремонт, что было не до батарей. Так какой клад?

— Это вам лучше знать какой. Может, бриллианты храните или золото. Сейчас многие в батарее прячут. Женщины — в белье или сервизах, а мужики — в батареях. Если говорите, что муж ремонт делал, он мог и спрятать.

— Не знаю, я там ничего не прятала.

— Если уверены, что там ничего нет, я готов всю ее целиком выбросить — мне работы меньше. А если сомневаетесь, давайте отделю дополнительную секцию, сами и посмотрите. А то бывает — старый какой-нибудь хитрован засунет кой-куда свои сокровища, а после похорон родственники ходят и ищут.

Ольга собралась было заявить, что никаких сокровищ у нее нет и быть не может, но в последний миг передумала.

— Ну отвинтите, если можно. Давайте заглянем.

Отделить секцию оказалось не так просто.

— Ух ты, мастера делали! — сообщил парень после того, как У него несколько раз сорвался разводной ключ. — На секретке. Точно, что-нибудь туда заныкали.

В конце концов секция поддалась. Повернув ее боком, парень посветил фонариком и с восторгом присвистнул:

— А я что говорил! Ну фокусники! Я пошел, хозяйка, уж свои-то «зеленые» вы сами достанете.

— Какие «зеленые»? Доллары, что ли?! — испуганно переспросила Ольга Васильевна.

— Не деревянные же.

— Значит, это муж…

— Муж или брат — это вам лучше знать.

Парень быстро сложил инструмент в сумку и отправился в прихожую.

— Ваши тайны — это ваши проблемы. Мне своих хватает… — И все же он в нерешительности приостановился у входных дверей. — Только, хозяйка… у нас даже по закону положено, если кто найдет клад… сами понимаете. Я не знаю, сколько там у вас, но уж мелочь в батарею не прячут…

Порывшись в кошельке, Ольга вынула последнюю сотенную.

— Сто рублей. Хватит? — спросила она, смущаясь. — У меня больше все равно сейчас нет.

— Хватит, — успокоил парень. — У жены день рождения, как раз на букетик. Вы баксы пересчитайте, спрячьте куда понадежнее, а я закажу новую батарею. В понедельник поставим.

— А выходные без отопления?

— Придется померзнуть. — Парень посмотрел на узкую секцию, которую Ольга Васильевна держала в руках, и засмеялся. — Вас находка должна согревать, хозяйка! Или вы не сообразили, что в руках целое состояние держите?!

Провозившись минут десять после ухода водопроводчика, Ольга достала пинцетом свернутые в трубочку и перевязанные суровой ниткой три пачечки стодолларовых купюр. В каждой пачке было по сорок бумажек, то есть по четыре тысячи. Купюры были в полной сохранности, но так как от исчезнувшего мужа она ожидала любой пакости, то заподозрила, что доллары эти — фальшивые.

Обменный пункт был на ее же улице через два дома.

Ольга отделила одну купюру, вспомнив рассказ водопроводчика о том, кто где прячет, аккуратно засунула остальные деньги в шкаф, в середину стопы с бельем, наспех оделась, захватила паспорт и готовая к любому повороту событий отправилась на испытание первой купюры. Просовывая паспорт и доллары в узкий ящичек под толстое стекло обменника, она старалась сделать непринужденное лицо, но девица по другую сторону перегородки на нее даже не взглянула. Облучив купюру и взглянув через лупу на какой-то знак, она сразу отсчитала на машинке российские деньги. Из чего следовало, что доллары — настоящие.

Замуж Ольга Васильевна выходила по любви еще при советской власти. Муж ее был молодым инженером-проектировщиком, а она — младшим научным сотрудником в академическом институте. Им обоим было тогда чуть больше двадцати, и кто кем работает, для них кое-что значило. С тех пор страна сменила несколько эпох, а они поменяли судьбы.

Законсервируйся прежнее время, муж бы спокойно восходил в своем проектном НИИ от простого инженера к старшему, от старшего — к ведущему. А она, защитив кандидатскую, постепенно набирала бы материал к докторской и, может быть, к пятидесяти годам даже ее бы защитила.

Но пришел Горбачев, который первым объявил свободу предпринимательства. И некоторые словно взбесились на этом самом предпринимательстве. В том числе и ее муж. С помощью своего отца, который был партийно-техническим функционером и работал в Смольном, ее Геннадий получил громадный кредит в банке, купил несколько двухэтажных производственных корпусов в трех часах езды на электричке от города, в Луге, и стал фабрикантом. А она, следовательно, сделалась фабрикантшей. На фоне всеобщего обнищания их жизнь в тот год была до неприличия обеспеченной. Для начала они переехали из двухкомнатной хрущобы в шикарную пятикомнатную квартиру. К счастью, кто-то надоумил Геннадия записать эту квартиру на нее. У мужа появился не просто импортный автомобиль, а с водителем и охранником. Он даже и к ней с детьми пытался приставить охранника, убеждая, что весь мир только и мечтает отнять у них состояние. Но она как представила, что заявится в свою лабораторию или на урок в школу в сопровождении Васи-амбала, так и уперлась. В результате как раз у нее-то с сыновьями весь мир не отнял ничего, разве что мужа и отца, а у самого Геннадия отобрал все.

Ольга Васильевна не сразу заметила перемены в муже. Именно тогда она была увлечена новой работой — вместе с друзьями-единомышленниками на фоне всероссийского упадка образования они создавали гимназию, которая давала детям настоящие естественно-научные знания. Все они только что стали молодыми кандидатами наук, а чуть раньше — лауреатами математических и биологических олимпиад, теперь же сделались педагогами. Ольга сидела в библиотеке до закрытия, домой еле приползала и особого внимания на нервное состояние мужа не обращала. Тем более что его фабрика была за городом, и порой он жил там по несколько суток.

Заволновалась она, когда начались странные звонки — всем срочно нужен был Геннадий. Если же она спокойно объясняла, что понятия не имеет, где ее муж в эту минуту находится, звонившие начинали мягко ей угрожать. Мужа не было недели две. Но однажды он прибежал, точнее, примчался на такси. Она уже спала, но сразу догадалась, что это он по истерически бесконечному звонку. Когда же справилась с замками и распахнула дверь, Геннадий предстал перед ней давно небритым, исхудалым, с синяком под глазом в пол-лица, босиком, в трусах и майке. А на дворе стоял март месяц.

— Быстро спустись с деньгами и заплати водителю. Сбежал, держали заложником, — скомандовал он, не объясняя больше ничего. — Возьмешь у него кейс. В разговоры не вступай и проследи, чтобы он сразу отъехал.

— Господи, да к черту тот кейс! Откуда он взялся? — спросила она, набрасывая пальто прямо на халат и просовывая ноги в сапоги.

— Дура, это же мой кейс! Там все бумаги. Они же меня заставляли, чтоб я переписал все на них!

Ольга ничего не поняла, но помчалась на улицу и вернулась домой, исполнив все как надо. Поднимаясь на лифте и сжимая ручку тяжелого кейса, она соображала, чем можно быстро, вкусно и сытно накормить мужа. Геннадий был уже при костюме, кому-то звонил по телефону. А через минут десять, так и не объяснив ничего толком, умчался из квартиры и исчез почти навсегда.

Лишь иногда от знакомых да от двоюродного брата Геннадия, Миши Петрова, она узнавала, что он жив и здоров, но про место его нахождения ей лучше не знать. Дважды он откуда-то ей звонил. Все его дело рухнуло, и бандиты пытались даже отнять у нее с сыновьями квартиру — якобы в зачет мужниных долгов. Причем в качестве долгов назывались такие астрономические суммы, которые ей вместе со всеми потомками было бы не заработать никогда.

Потом муж снова появился так же неожиданно. И она поняла, что все это время он прятался за границей. Но стал он уже совсем другим человеком — озлобленным, мелочно подозрительным, к тому же каждый вечер приходил пьяным, отчего Ольге было вовсе уж невмоготу. Судя по всему, он действительно потерял все деньги, какие у него прежде были, но странно, что и тогда о долларах, спрятанных в батарее, даже не заикнулся.

Исчез Геннадий снова внезапно. Однажды, когда она пришла поздно вечером после эксперимента, который ставила в институтской лаборатории, муж устроил пьяную сцену дурацкой ревности — прямо при детях набросился на нее с кулаками. А Петруша с Павликом, чтобы его угомонить, надели на собственного отца наручники. Потом, когда тот заснул, наручники, конечно, сняли. Утром они заторопились на свои занятия, оставив Геннадия спящим. А когда Ольга вернулась, мужа дома уже не было. И с тех пор несколько месяцев она о нем вовсе не слышала, даже думала заявить в милицию. Но знакомые отсоветовали: это могло только ему навредить. А его двоюродный брат, Миша Петров, на этот раз отделывался лишь успркоительными фразами, из которых следовало, что он и сам не может сказать ничего определенного.

Сколько раз в минуты безденежья Ольга Васильевна мечтала: найти бы ничейный бумажник, полный денег! Другие же иногда находят! Но получалось так, что она постоянно только теряла: деньги, ключи, квитанции, которые полагалось хранить. Соотношение ее потерь с находками можно было изображать как тысячи к нулю; где тысячи — это, конечно, потери.

«Обеднеть страшнее, чем не разбогатеть», — услышала она недавно в метро чей-то разговор и подумала тогда же, что свою внезапную бедность после скоротечного и еще более внезапного богатства приняла спокойно. А сейчас Ольга сидела около вытащенных из батареи двенадцати тысяч долларов и не вполне представляла, что с ними сделает. Сначала у нее возникла мысль сохранить их на случай, если снова вернется муж. Но потом она подумала, что это — деньги, утаенные Геннадием от семьи, от нее с детьми. Он уехал от них в самое трудное время, когда зарплату просто не платили, Петя заканчивал выпускной класс, а Павлик был совсем ребенком. И она не могла купить Пете даже на выпускной бал ни туфель, ни костюма, а за несколько месяцев он так вытянулся, что все старое стало ему мало. Именно тогда она в первый раз подумала, насколько же унизительно это состояние бедности, о которой говорят, что она — не порок. А Геннадий в это время слонялся по заграницам, якобы прячась от рэкетиров, прогуливал прихваченные с собой доллары, и уж, понятное дело, к нему в тамошние квартиры не проникали настоящие бандиты, чтобы пытать его утюгом, как это случилось с ней!

Сев за кухонный стол, Ольга Васильевна, пока кошка Пунечка терлась около ее ног, быстро составила список необходимых покупок. У нее самой, например, были до того сношенные сапоги, что их уже стало неприлично надевать. У мальчиков тоже с обувью плохо. Обоим к тому же надо купить по новому костюму и куртке, а ей хорошо бы сменить секонд-хэндовский плащ-пальто с теплой подкладкой — честно сказать, ужасающую хламиду! — на что-нибудь более приличное. Боже мой, а уж о нижнем белье и говорить нечего! Носить такое — это просто не уважать себя!

А еще — купить бы Интернета столько, чтобы не трястись над каждой потраченной минутой.

Но не меньше всего этого ей захотелось оборудовать свой школьный класс новейшей техникой. Тогда можно было бы привлечь старшеклассников к настоящим экспериментальным работам, а не к тем пустякам, которыми приходилось их занимать. Недавно в школе среди родителей объявился было богатый спонсор, и она уже составила для него смету — по самому минимуму, на пять тысяч баксов. Спонсор несколько раз приходил, пил кофе в директорском кабинете и серьезно обсуждал, как он это оборудование станет приобретать. Причем разговор с ним повторялся один и тот же, как на рекламном ролике. А потом и ученик и его родители исчезли, а разведка в лице других учеников сообщила, что фазер устроил своего сына в спортивную школу олимпийского резерва и купил им то ли брусья, то ли коня. И если коня, то неизвестно какого — живого или спортивного, в зал.

На этом наивные мечты об устройстве настоящего кабинета у Ольги оборвались, но теперь она сама могла стать собственным спонсором.

И все же Ольга была как-никак педагогом, поэтому решила втянуть своих сыновей в процесс разумных трат вытащенного из батареи богатства. Вечером, когда все трое собрались на кухне, она выложила перед сыновьями по листу чистой бумаги и объявила:

— Вредная задача Григория Остера. Бог послал вашей матери две тысячи баксов. И повелел потратить их на семью с разумением. Я грею котлеты с макаронами, а вы — пишете решение, как потратить их на нас самым разумным способом. Только не подглядывайте!

— Это что, шутка такая? — спросил изумленный Петя.

— Абсолютно серьезно. Могу даже деньги показать.

— Так я же не знаю, почем сегодня доллар, — пожаловался Павлик.

— Во, смотри. — И старший брат вывел основополагающую сумму. — Понял? Из нее и исходи.

Парни, склонившись над листками, принялись составлять списки приоритетных приобретений, что-то вычеркивали, дописывали, а мать с любовью наблюдала, как они трудятся.

Списки и ужин были готовы одновременно. Ольга сходила в комнату за своим списком и, выложив его на середину стола, предложила:

— Будем сопоставлять. Мягкое рейтинговое голосование.

Все-таки не зря она гордилась своими мальчишками: можно было подумать, что списки составлял один и тот же человек. Только у Петра на первом месте стояли покупки ей и Павлику, а у Павлика — ей и Петру. Из «немного лишнего» Павлик себе приписал гитару и пометил в скобках: дешевую. А Петр — несколько дорогих книг, которые она и сама мечтала иметь.

— Теперь как? — поинтересовался Петр. — Мы в самом деле это пойдем покупать?

— Естественно, — подтвердила Ольга так спокойно, словно постоянно тратила за один прием по две тысячи долларов и это ей даже наскучило.

— Тогда, если можно, вместо моих вещей, — смущенно проговорил Петр, — Дашкиному отцу подарок на день рождения, а мне через две недели обещают заплатить в фирме…

Против этого никто не выступил — Дашу они хорошо знали. Как-никак, она была в прошлом ученицей Ольги, а не так Давно проявила себя надежным и верным соратником — помогла вырвать Петю из рук ментов, схвативших его по нелепому подозрению.

ИТОГИ БОЛЬШОЙ РАБОТЫ

Начальник службы безопасности международного аэропорта Картахены действовал молниеносно. Прежде всего он отпустил так ничего, к счастью, и не понявшего перетрусившего пассажира, у ног которого стояла сумка с мертвым младенцем. Затем в присутствии сержанта, который доставил эту сумку, он приказал доктору надеть резиновые перчатки и произвести вскрытие. По словам доктора, девочка-младенец была лишь искусной подделкой под человеческого ребенка. Шумейкер примерно представлял, что обнаружит доктор внутри этой куклы, и не ошибся. Док извлек запаянный контейнер из легкого металла.

— Неужели бомба, сеньор? — поразился сержант. — Тогда в ней должен тикать часовой механизм. Или она радиоуправляемая? — он не зря занимался на вечерних курсах.

— Все может быть, мальчик. — Шумейкер повернулся к растерянному доктору. — Вы свободны, док. Только запеленайте снова эту выпотрошенную игрушку и верните ее в сумку. Пусть все будет так, как было. И я уверен в вашей сдержанности — о кукле не должен слышать никто.

— Сеньор, так вы считаете, что это не бомба? — спросил еержант, едва доктор прикрыл за собой дверь. — Неужели наркотик?

— Я в этом уверен, мой мальчик. — Сержант начинал ему нравиться все больше. — Так они перевозят героин. Способ простой и надежный. Ты, естественно, тоже нигде ни полслова, но у тебя сейчас будет интересная работа.

Уже через пятнадцать минут началась операция, которую Шумейкер мог назвать звездным часом своей жизни. Пользуясь почти неограниченными полномочиями, данными ему правительством, он вызвал несколько десятков тайных агентов и среди них — четырех миловидных женщин. Эксперты к этому моменту подтвердили, что в контейнере был самый настоящий родной колумбийский героин.

Едва аэропорт снова открылся, на контроль хлынула лавина пассажиров. Но для тех, кто улетал с грудными детьми, был выделен специальный проход. Миловидные контролерши действовали четко и быстро. А еще, ласково улыбаясь, они на мгновение, как бы невзначай, притрагивались ко лбу, щеке или обнаженной руке младенца и всем, кто вызывал подозрение, наклеивали едва заметный, размером с пылинку радиомаячок — последнее и очень дорогое приобретение спецслужб. Агенты-мужчины улетали вместе с этими пассажирами. А центральный компьютер одновременно анализировал имевшуюся о них информацию. Работа длилась несколько суток, и в результате были прослежены пути перемещения героина с помощью наркокурьеров. К операции подключились службы нескольких стран. Отработанные курьеры были арестованы, и большинство их оказалось, к удивлению Шумейкера, выходцами из России и Украины.

— Если русская мафия взялась у нас и за перевозку героина, то, боюсь, мы завязли надолго, — сказал он, отчитываясь перед правительством.

Русские пути подтвердила и откровенная беседа с владельцем фабрики интимных изделий. Под угрозой выдворения из страны он сообщил то немногое, что знал о заказчике: славянин, выдающий себя за чеченца. После кропотливой работы десятка аналитиков выяснилось, что заказчик навещал Колумбию и прежде, но в последнее время его визиты участились. В определенных кругах он был известен под несколькими именами, чаще всего упоминались «Чеченец» и «Иван Иванович». Российские маршруты Чеченца-Ивана Ивановича сходились в одном и том же городе.

Итоги работы сотни профессионалов, работавших независимо друг от друга, Шумейкер собрал в докладе, который готовил по заданию президента несколько дней. Этот сверхсекретный доклад он в единственном экземпляре напечатал на старой пишущей машинке, потому что не мог доверять даже собственному компьютеру. В резюме он предлагал президенту пойти на довольно необычную акцию.

У президента были несомненно и другие советники. Поэтому Шумейкер ждал его решения терпеливо. Да и то сказать: выкрасть из российского города гражданина России и транспортировать его через океан для допросов и очных ставок — на такое дело требовалась политическая воля. Но другого пути для хотя бы недолгой победы над наркомафией Шумейкер не видел.

Наконец президент принял решение. Приказ был устным и не фиксировался нигде. В случае провала операции жертвой многих скандалов становился единственный человек — сам Шумейкер. И немедленная отставка была ему обеспечена. В случае победы, кроме очередной побрякушки на грудь, он получал моральное удовлетворение. Президент, вместе с которым они когда-то учились в университете, знал, что этого ему будет вполне достаточно.

Теперь оставалось передать задание исполнителю предыдущей акции, который по кое-каким косвенным данным тоже был выходцем из России.

«Дорогой друг!

Ваши февральские друзья уточняют: туристское судно «Корона Карибов» должно прибыть в Санкт-Петербург 22 июня, и надеются, что к этому дню Вы подготовите груз к отправке. Они еще раз напоминают: груз им необходим в ЖИВОМ ВИДЕ. Детали его передачи будут согласованы за день до прибытия судна».

Николай удалил текст из памяти ноутбука и убрал компьютер в сумку.

Брамс никогда ничего не записывал, у него была прекрасная память. До намеченного дня оставался еще месяц.

УЛИЦА ПОЛНА НЕОЖИДАННОСТЕЙ

— Ося! Ося! Как ты вовремя! Ниночка рожает!

Осаф Александрович решил навестить в выходные двоюродную сестру и угодил прямо к родам.

— Ниночка! Все в.порядке! Дядя Ося приехал, сейчас он тебя отвезет, — крикнула Елизавета Андреевна в глубину квартиры. — Я пойду ее собирать, И она оставила родственника в прихожей наедине с отражением в зеркале.

Ниночка была женой племянника. В их семье и без Дубинина имелись двое мужиков. Но так получилось, что именно в этот день мужская половина отправилась на рыбную ловлю, предусмотрительно оставив старые «Жигули-копейку» подокнами во дворе. В результате Осафу Александровичу пришлось заводить малознакомую машину и везти обеих женщин в родильный дом, где Ниночку ждала платная палата, а также место для супруга, который, согласно новомодной методике, должен был подбадривать роженицу в момент выхода плода из чрева и лично принять на руки новорожденного младенца. Однако супруг, по всей видимости, подкачал.

В приемном покое родильного дома вместе с Ниночкой осталась и сама Елизавета Андреевна.

— А ты, Ося, — инструктировала она, — поставь машину на место и сиди жди мужиков. От телефона не отходи.

Глупо было признаваться, но Осаф Александрович рассчитывал поесть у родственников вкусного борща, который обычно готовился по выходным. А теперь приходилось удовольствоваться искусственной сосиской, запеченной в тесто, с лотка. Поблизости от роддома ему проголосовал мужчина с коротким, то ли белесым, то ли седым ежиком. И Дубинин чисто автоматически притормозил, хотя пассажиров брать не собирался. Но раз уж остановился, то нелепо было не помочь человеку. Тем более что тому оказалось по пути.

— Полуось полетела, — пожаловался пассажир, усаживаясь рядом. — И мой мастер как раз в отъезде. Ездил в фирменный магазин за новой, потому как на рынке такое фуфло гонят!

Осаф Александрович недолюбливал эти автомобильные разговоры. Да и ездить за рулем по городу разлюбил тоже. Хотя лет двадцать назад, когда сам впервые сел в собственные «Жигули», он был готов не вылезать из машины сутками, а беседы о карбюраторе и тормозных колодках считал обязательными для мужчины. Тогда ездить по городу на «жигулях» было одно удовольствие. Не то что теперь — или сплошные пробки, или наглые пацаны, обгоняющие то справа, то слева.

Правда, «эгидовские» машины слишком нагло резвиться пацанам не позволяли. На «эгидовских» машинах была связь со всеми постами, и если кто слишком торопился их обогнать, тому давали длительный отдых на перекрестке, подвергая его автомобиль углубленному досмотру. Как раз это самое они проделали вместе с Плещеевым всего час назад. У Сергея Петровича было дело поблизости от дома Дубинина. А Дубинин почти всю неделю отработал в «эгидовском» филиале, который любители русского эпоса окрестили «Добрыней». И перемолвиться накоротке им было необходимо. Потому-то шеф позвонил в пятницу в конце дня.

— Есть планы на уикенд?

— Собираюсь навестить сестру, Сергей Петрович. Ожидается прибавление семейства. Но если надо повидаться, я готов. Как только — так сразу.

— Стоп-стоп-стоп. — И Дубинин понял, что шеф взял паузу для изучения еженедельника. — Завтра в двенадцать за вами заеду и отвезу к сестре. Устраивает? — возник наконец ею голос.

— Вполне.

Плещеев после тяжелой контузии, которую получил несколько лет назад во время серьезного дела, по субботам проходил лечение в барокамере где-то поблизости от его дома. Тогда и Дубинина дурная пуля задела, вырвав на боку кусочек кожи и мяса. В те годы боестолкновения с бандитами стали почти привычными. А «Калашников» можно было запросто купить в центре города на толчке в «Апрашке» — внутри Апраксина двора.

— Вчера полдня провел на совещании в Большом доме, — жаловался Плещеев, ведя серую «Вольво» по третьему ряду. — А потом еще час меня драили персонально. Вынь и положь материал на Чеченца. А что за личность, откуда взялась? Наши питерские чечены от него изо всех сил отмежевываются. Причем вопрос поставлен даже не по линии Интерпола, а выше. Понимаете?

— Вопросы ставить легко, — поддакнул Дубинин, — знать бы, где ответы хранятся.

— И по нашему фигуранту, по Брамсу, тоже надо работать, — напомнил Плещеев, лихо въехав под арку во двор дома, где жила сестра Осафа Александровича.

А теперь Дубинин старательно вел чужие задрипанные «Жигули», слушал вполуха болтовню пассажира и с грустью думал о том, что дела в их конторе за неделю не продвинулись ни на миллиметр. Легко сказать: поработать и сузить количество версий. Опрошенные им лично пассажиры хельсинковского автобуса давали показания, в которых все противоречило одно другому. Одни рассказывали о своем спасителе как о могучем гиганте, другие подчеркивали его малый рост и худобу. Одни давали ему лет пятьдесят, другие — тридцать. Пожалуй, подробности сходились только в одном — в прическе. Волосы короткие, очень светлые. А может, седые. Вот как раз такие у его случайного попутчика. И внешность — маловыразительная. Но похожих в Петербурге тысячи. И если в каждом невзрачном коротко стриженном блондине подозревать Брамса, то без работы контора не останется никогда. А тут еще появился некто Чеченец. О котором тоже известно не больше, чем о Брамсе, если это и вовсе не одна и та же личность. По некоторым недомолвкам Плещеев вроде бы в прошлом с Брамсом общался. Даже кто-то из них кого-то однажды спас. Но он мужик крепкий и держит эту информацию при себе. А с Дубинина в понедельник спросит отчет. Эх, встретиться бы с этим Брамсом накоротке, помечтал Осаф Александрович, побеседовать бы часок по-мужски за пивом: с какой целью пожаловал к ним на этот раз и надолго ли? Ничего большего для доклада в принципе и не нужно.

Продолжая слушать болтовню пассажира, Дубинин встал у перекрестка, пропуская поток машин, чтобы сделать разворот и подъехать к метро.

— Атас! — сказал вдруг пассажир.

И Дубинин увидел, как справа, обогнав несколько автомобилей, на осевую линию выскочил «Мерседес» и теперь стремительно приближается к их правому борту. Уйти с осевой этот «Мерседес» не мог — параллельно мчались другие автомобили. Водитель его уже тормозил изо всех сил. И тормозного пути ему не хватило всего сантиметров на пять. А дальше послышался характерный чавкающий звук мнущегося металла, треск осыпающихся осколков от фонарей дорогой иномарки. Удар в переднюю правую дверь был хотя и несильным, но она, естественно, требовала теперь ремонта. Или замены.

— С приездом! — проговорил сосед. — Мне выйти, если дверь не заклинило?

— Сидите, — ответил Дубинин и пошел навстречу трем парням, вылезающим из «Мерседеса».

— Ну мужик, ты попал! — поздравили они его.

Эти разборки на дорогах, когда каждый, изворачиваясь и хитря, валит вину на другого, Осаф Александрович ненавидел тоже.

Владелец слегка побитой машины оглядел передок и спросил:

— Бабки с собой? Тысячи полторы на капот и разъезжаемся.

— Парни, это ведь ваша вина, — попробовал усовестить их Дубинин. — Вы в меня въехали, да еще на осевой. Так что, за ремонт с вас.

Но парни его слов как бы и не слышали. Один из них вытащил из кармана куртки изящный маленький сотовый и, отвернувшись от Дубинина, негромко объяснял кому-то:

— Мишаня! Нам тут лох на дороге попался, так что на четверть часа задержимся. Подставил свою тачку, мудила. — Он убрал трубочку в карман и спросил: — Ну как насчет бабок?

— Вызывайте инспектора, юноши, — дружелюбно посоветовал Дубинин. — Дело абсолютно бесспорное.

— Что за базар! Бери у него документы и поехали! — заторопил один из парней. — Тебе рыло давно не чистили? — заботливо спросил он Дубинина. — Подставил тачку и права качает.

Будь это его машина, Дубинин уже бы давно вызвал по рации гаишников или, как их называли в последние годы — ги-бэ-дэ-дэшников. Но тут у него с собой даже трубки не было, и он решился наконец предъявить им удостоверение, при виде которого наглые пацаны обычно приходили в священный трепет. По крайней мере, в свете дня. Дубинин уже сунул было руку во внутренний карман пиджака, но с ужасом вспомнил, что костюм-то на нем другой. И, следовательно, документов при нем нет. Вообще никаких. Он же всего-навсего ехал к сестре поесть борща.

Владелец «Мерседеса» заметил его жест и что-то понял.

— Петь, сходи за наручниками, — распорядился он. — Возьмем этого с собой, а там разберемся.

И он повернулся к Осафу Александровичу:

— Ну что ж ты, мудила старый? Тебе надо на печи сидеть, попукивать. А ты — по городу на своей лохматке. Сейчас с нами поедешь.

Только этого Дубинину и не хватало: идти в заложники к трем бандюганам-шестеркам.

— Вот что, мальчики, я вам этого не советую, — сказал он голосом старшего товарища.

— Ты, сука, квартиру нам отдашь. Понял? Тогда будешь советовать, — сказал владелец «мерса» и звякнул принесенными наручниками. — Ручонки давай, — скомандовал он.

«Только драки еще не хватало! — тоскливо подумал Дубинин. — Главное, чтоб не уронили. Тогда сразу буду в наручниках».

Он уже примеривался, чтобы ударить первым, неожиданно, но тут некстати вылез из «Жигулей» невзрачный пассажир, про которого Осаф Александрович попросту забыл.

— Что за шум, а драки нету? — весело полюбопытствовал он а затем с радостным удивлением поприветствовал владельца «мерса»: — Волчара!

— Ну! — ответил владелец, изумленно вглядываясь в невзрачного пассажира.

И Осаф Александрович отметил, что прыти в этом пацане сразу заметно поубавилось, он даже ростом сделался меньше, словно воздух из него выпустили.

— Железку-то спрячь, — посоветовал пассажир и взглянул на Дубинина. — Садитесь за руль, а я с пацанами договорюсь.

Хотя Дубинин желал бы послушать, о чем его случайный спаситель будет толковать с парнями, разумнее было подчиниться ситуации. И он вернулся за руль. Но смотреть на них из-за стекла ему никто не запретил.

А парни, перемолвившись с пассажиром, вдруг пошли деловито осматривать помятую жигулевскую дверь, потом тот, кого назвали Волчарой, выудил из брючного кармана бумажник на цепочке и протянул стодолларовую купюру. После этого все трое погрузились в «мерс» и мирно отъехали.

— На ремонт двери, — весело сказал пассажир, усаживаясь рядом с Дубининым и кладя ему на колено деньги. — Где только не встретишь знакомого человечка! Мне у метро, не забыли?

Оставшуюся часть пути они ехали молча, и только когда Дубинин остановился рядом со станцией метро, пассажир, уже выбираясь из машины, сказал ему на прощание:

— Спасибо, Осаф Александрович! Ездите осторожней! — И озорно подмигнул.

Сраженный тем, что первый встречный назвал его, в общем-то засекреченного сотрудника, по имени-отчеству, Дубинин проследил, как пассажир замешался в толпу, потом тронул машину, но, отъехав за угол, резко затормозил. В голове его промелькнула странная догадка. Глупо было об этом думать, но ведь приметы сходились! Дубинин даже решил было, оставив машину, броситься за пассажиром вдогонку.

Только что он сказал бы ему? Что, мол, если ты — тот самый Брамс, то приказ о твоей немедленной ликвидации все еще не отменен, и лучше бы тебе немедленно отбыть за границы Отечества, или, по крайней мере, из Питера. Видимо, тянет беднягу что-то в их город…

Надо было, бросив машину, мчаться за ним вдогонку. Но Осаф Александрович продолжал сидеть на месте, хотя и понимал, что второе такое везение судьба ему подарит нескоро. Однако и совершить должностное преступление он тоже не мог. Пусть будет так, как было: он подвез незнакомого человека, тот помог ему разобраться с парнями, и на этом они расстались. Чтобы больше не встретиться.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПОХОРОНЫ

— Ты что, совсем сдурел из-за баб?!

Михаил давно не слышал такой свирепости в голосе своей супруги.

— Не понял, о чем ты говоришь. — Он даже не обиделся на выкрик о «бабах». Тем более что и супруга давно знала: что разговор о бабах — это мимо него. Все будни и выходные Михаил вкалывал в своей лаборатории. Точнее, не вкалывал, а созидал — творил новые, еще никем, даже самим Господом, не выстроенные вещества и их изомеры. Он так и говорил иногда, и даже сам в это верил: «На нашей грешной земле я являюсь рукою Бога — получаю такие длинные молекулы, которые Всевышний не успел приготовить, решив, что это унылое занятие он поручит мне».

Этой работой — созданием неизвестных ни человеку, ни природе органических веществ он увлекся много лет назад еще в институте, и она занимала все его время. А Оля и вовсе не подходила под разряд баб. Поэтому ответ его был абсолютно искренним.

— Не понял, — переспросил он жену. — Проясни свою мысль.

— Издеваешься надо мной?!

— Да нет. Не вижу поводов.

— Тебе поводы нужны? А без поводов ты не умеешь? Какого подонка ты надоумил прислать мне эту телеграмму?

— Какую телеграмму? Извини, я снова не понял, о чем ты говоришь?

— Михаил, хватит придуриваться! Зачем тебе понадобилось вызывать меня в Германию?

— Ничего не понимаю! В какую Германию? Кого вызывать? Недоумение в голосе бывшего мужа было настолько неподдельным, что супруга решила ему поверить.

— Объясняю по буквам. То есть зачитываю телеграмму: «Уважаемая госпожа Петрова! Правительство земли Рейн-Вестфалия с прискорбием извещает Вас о кончине Вашего мужа Михаила Петрова. По всем вопросам о Вашей поездке для участия в захоронении супруга и вступления в наследство Вы можете обратиться в Генеральное консульство Германии. Это извещение является официальным документом».

Жена сделала паузу, и Михаил услышал, в трубке шорох сворачиваемой бумаги.

— Зачем тебе понадобилось посылать мне эту лабуду? Официальный документ! У тебя что, от секса совсем крыша поехала?!

— От какого секса? Ну что ты мелешь?

— Это я-то мелю?! Это ты мелешь! Живой труп называется! Официальный документ о собственной смерти! Дерьмо собачье! Тебе в какой конторе эту бумагу сфальшивили? Поделись опытом.

— Знаешь, я боюсь, что это извещение — настоящее, но сам я, честное слово, никакого отношения к нему не имею. — Михаил наконец осознал всю серьезность этого самого документа. — А если имею, то очень косвенное.

Еще ни одному человеку он не раскрыл тайну отъезда в Германию своего двоюродного брата. Даже Оле. И пока не собирался этого делать. Но если в самом деле Генка умер или погиб — кто его знает, то теперь надо было что-то предпринимать.

— Давай так. Я попробую по своим каналам уточнить, в чем дело, а дня через два тебе позвоню.

— «Уточнить»! — с презрением передразнила его супруга. — Это я лучше тебя могу сделать, тоже мне — уточнитель! У моей фирмы там свое отделение.

А в это время Ольга Васильевна как раз окончательно определила судьбу найденных в батарее денег. Пять тысяч она решила спрятать в самое неприметное место. Такое место у нее было — отстающий плинтус за холодильником. Однажды в квартиру во время ее отсутствия заявились бандиты и покрасили белую кошечку Пунечку зеленой краской — просто так, для юмора, чтобы попугать. Кошечку они задвинули в угол холодильником и, когда передвигали его, оторвали плинтус. Теперь этот плинтус болтался на одном гвозде.

Ольга отодвинула холодильник, заложила пачечку зеленых бумажек и закрепила его еще тремя гвоздями. Вряд ли какому вору, если он заберется к ним, придет в голову отрывать плинтусы. А бандиты тоже во второй раз не станут забавляться крашением кошки. Так что теперь у нее будет настоящий неприкосновенный запас.

Другие пять тысяч Ольга понесла в школу. В этот день у нее были в школе третий, четвертый, пятый и шестой час. Но она пришла специально раньше, ко второму, чтобы переговорить с директором.

Когда-то Ольгу Васильевну, прежде никаких педагогических институтов не кончавшую, а работавшую ведущим специалистом-биологом в академическом НИИ, завлекли в коллектив энтузиастов, которые мечтали внедрить в российскую школу с помощью новейших методов обучения самые что ни на есть новейшие научно-естественные знания. В тот год в стране осуществлялись самые, на первый взгляд, безумные проекты. Их проект осуществился тоже — им даже здание дали. Правда, довольно обветшалое и замызганное. И все лето, еще без учеников, они приводили его в более или менее приличный вид. Работали за стекольщиков, электриков, штукатуров, маляров и поломоек.

Геннадий очень тогда на нее обиделся. Он как раз ушел из инженеров в собственный бизнес и настаивал, чтобы она, раз уж почти оставила свой высокоученый институт, так кончала бы в темпе бухгалтерские курсы. Ему срочно был необходим бухгалтер, которому он бы мог доверять.

— Во всех частных фирмах муж — генеральный директор, жена — главный бухгалтер, — убеждал он.

Но Ольга забросила работу в лаборатории ради иного дела. Спустя год их школу стали восхвалять, а через несколько лет — понемногу травить. Так, в принципе, получилось и со всеми другими безумными проектами, которые вроде бы внедрялись в жизнь: сначала разрешили быть, а потом тихо умучили. Но каким-то чудом как раз им долго удавалось отбиваться. Как-никак их школа поставляла городу основной контингент победителей всероссийских и международных олимпиад, а также вела вместе с академическими институтами вполне серьезные научные разработки.

Но чем дальше, тем становилось хуже. Как-то так получалось, что городские руководители образования менялись один за другим. И у каждого нового при упоминании об их школе лицо становилось еще более тусклым, унылым.

Время от времени кого-нибудь из учителей озаряла одна и та же мысль — открыть класс для богатеньких. Остальные, успевшие переболеть такой же идеей, быстро это озарение гасили.

— Наша школа для детей, увлеченных научным познанием мира, — любил повторять их тогдашний директор и гениальная личность Леня Казанцев корреспондентам, которые являлись к нему за интервью, — а эта штука редко рождается от сытости.

Однако теперь спонсором становилась сама Ольга, и такая мысль ей очень нравилась.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

В учительской было пусто, лишь Аллочка, юная преподавательница английского, у которой было «окно», сидела с включенной настольной лампой за столиком в углу и проверяла тетради.

— Тебя твой этот, как его, Гоша Захарьянц искал, — сообщила она, едва Ольга, поставив сумку на стол, считавшийся как бы ее рабочим местом, встала у зеркала, чтобы слегка поправить волосы.

— Домашнев пришел, не знаешь?

Аркадий Петрович Домашнев был относительно новым директором, которого несколько месяцев назад к ним прислал районный отдел образования. Именно «относительно новым», потому что казался он человеком, настолько давно поросшим мхом, что новым его невозможно было назвать ни при каких обстоятельствах.

— Ты спрашиваешь так, будто я и в самом деле знаю…

В ответе Аллы Ольге померещилась странная неадекватность. Неужели у них правда что-то начинается — у этого носорога и англичанки Аллочки, обладательницы Кембриджского диплома.

— Да нет, я просто так, чтобы зря не ходить туда-сюда. Хочу к нему зайти для одного разговора.

Директорский кабинет был на первом этаже, а учительская — на третьем, и спускаться, а потом подниматься попусту в самом деле не хотелось. Но ее колебания были прерваны телефонным звонком, точнее — попискиванием. Аппарат в учительской стоял странный — когда к ним звонили, его сил хватало на едва слышимый писк. Ольга стояла к нему ближе и поэтому сняла трубку.

— Здравствуйте, Ольга Васильевна, зайдите, пожалуйста, ко мне, — услышала она голос директора.

Вот экстрасенс выискался! Откуда он узнал, что она только что вошла в учительскую. Хотя могла доложить гардеробщица, если ей это было велено.

— Ой, Аркадий Петрович, я как раз сама хотела к вам… — Никак она не могла перебороть в себе эту интонацию скверной ученицы перед старшим дядей.

— Вот и добро. Я жду.

— Видишь, — удовлетворенно произнесла Аллочка. — А ты спрашивала.

Но Ольга, забыв про сумку, оставленную на столе, уже была в коридоре. Она навсегда запомнила минуты, когда на пороге этой самой учительской первый раз возник новый директор, сменивший Леню Казанцева. Он показался ей типичным хозпартактивом из старинных, мохнатых времен. Плотный мужчина лет пятидесяти с лишним в сером застегнутом на все пуговицы костюме, белой рубашке и галстуке. Казалось бы, такой наряд должен был придавать ему если не сходство с новым русским, то, по крайней мере, значимость, но этого не происходило. Костюм был сшит лет пятнадцать назад фабрикой «Большевичка», причем его обладатель был в те времена чуть менее толстым. Поэтому новый директор производил впечатление скорее тщательно скрываемой бедности. Однако жалости он не вызывал. Тому виной было лицо: глупое и одновременно напыщенно солидное. Настоящий крокодил. Или носорог. Смотря какую классику вспомнить.

— Здравствуйте, — громко сказал тогда он и запнулся. «Товарищи» — несовременно и политически неверно, а «господа» как-то несуразно.

— Здравствуйте, — кивнули все.

— Я новый директор этой гимназии, — эти слова крокодил-носорог произнес, пожалуй, даже чересчур торжественно. — Меня зовут Аркадий Петрович Домашнев. Прошу любить и жаловать.

Казавшаяся тогда легкомысленной Аллочка подозрительно закашлялась, остальные смотрели сурово. Ольга первой поднялась из-за стола.

— Добро пожаловать, Аркадий Петрович, позвольте вам представить наш педагогический коллектив. Петр Иванович Сосновский — учитель истории, Леонид Яковлевич Казанцев — учитель физики и астрономии, доктор физических наук…

Да-да, их прежний директор, на зов которого все они и собрались, был молодым светилой, всамделишным доктором наук, а скоро мог бы стать членкором большой Академии, если бы не выдумал эту самую гимназию. Да и другие учителя были подстать ему. Легкомысленная с виду англичанка Аллочка имела, между прочим, не только Кембриджский диплом, а благодарственное письмо от самой британской королевы за книгу переводов современных английских поэтов. И даже преподаватель физкультуры был не пареньком с улицы, а серебряным призером Олимпиады в Мельбурне, к тому же отлично говорил по-английски. Гришу заманивали тренером в самые престижные клубы, сулили несметные сокровища, но он выбрал их гимназию, потому что его позвал Леня.

Такой у них совсем недавно был директор. И с ним любой вопрос Ольга решала легко и весело. Но теперь в кабинете, куда она спускалась по пустынной лестнице, сидел назначенец РОНО, другой человек, которого она недавно из Бегемота переименовала в Носорога. И что только их Аллочка могла найти в нем? Вот уж в буквальном смысле: любовь зла, полюбишь и козла. Если, конечно, то, что недавно рассказали Ольге, правда.

— Если спонсоры окончательно отказали в поддержке, я просто тихо уйду!

Двери в учительский гардероб были приоткрыты, и Ольга Васильевна остановилась около них в нерешительности. Судя по всему Гриша, преподаватель физкультуры, отловил директора для решительного разговора, и внедряться ей туда сейчас было некстати. С другой стороны, ей надо было немедленно схватить пальто, чтобы мчаться в институт на конференцию, где через сорок минут начинался доклад бывшего советского, а ныне знаменитого американского микробиолога Шварцмана.

— Поймите меня правильно, я пришел в школу, чтобы из обычных ребят сделать нормальных мастеров спорта или хотя бы победителей на юношеских городских…

— Дорогой мой, да кто ж вам мешает?! — Директор явно разыгрывал святую наивность. Он прекрасно знал, кто, а точнее, что мешает их преподавателю физкультуры. — Мы все будем только рады вашим победам. Но вы опять проиграли.

— Проиграли, потому что на этом хламе невозможно тренироваться! Его даже в металлолом не возьмут! Нужны новые, современные снаряды!

— Уж так прямо новые… Ну хорошо, хорошо, не переживайте так. Будем искать других спонсоров. Я вам обещаю.

— Мне уже три года обещают… Больше я так не могу! Я же с первого дня сказал: будут новые снаряды, через год берем первенство. Я здесь у вас сам элементарно теряю квалификацию. Вы поймите, вы меня загнали в тупик: уйду — значит, предам ребят, останусь — погибну сам как спортсмен, как тренер!

— Все-все-все! Мы поговорили, и я все понял!

Директор появился в дверях, за ним вышел Гриша. Обычно, увидев Ольгу Васильевну, он изо всех сил показывал радость встречи, но сейчас, .увлеченный спором с директором, даже не заметил ее.

Аркадий Петрович привстал из-за стола, когда она вошла, изобразил дружественную носорожью улыбку и широким жестом протянул для пожатия свою руку. Он со всеми учительницами, молодыми и старыми, так здоровался — да и то правда: не целовать же им ручки.

— Так что же случилось у нас, Ольга Васильевна? Что же вы вчера детей-то бросили? Мне вы сказали, что поведете их на экскурсию, а сами в назначенное место не пришли и поручили детей постороннему человеку.

Ольга стала рассказывать о лопнувшей батарее и сама почувствовала, как неправдоподобно звучит эта история.

— Я их не бросила, — наконец нашлась она. — Их встретил не посторонний, а заведующий лабораторией моего института.

— Вашего института, — повторил за ней с неодобрением Носорог. Словно прежде не знал, что она параллельно со школой продолжает работу в своем институте. — Все у вас, у совместителей, так. А Макаренко, например, не знаю, читали вы его или нет, отдавал детям свою жизнь до донышка!

— Я читала не только Макаренко, но даже и Викниксора изучила, — храбро ответила Ольга.

— Это еще кто такой? — с прежним неодобрением переспросил директор. — Я вам говорю о русских педагогах. А вы мне своих западников желаете протащить. Что еще за Викниксор?

— Виктор Николаевич Сорока-Росинский, знаменитый педагог, который, как и Макаренко, воспитывал уличных воришек. Превращал их в талантливых творческих людей. «Республику Шкид» помните?

— А-а, этого, — небрежно проговорил Носорог. — Ну и что он там пописывал? Хотя, подождите… Эту книгу вроде бы другой человек написал… Да, вспомнил! Что вы меня путаете! Ее Ленька Пантелеев написал, а не этот ваш, как его…

— Ленька Пантелеев был знаменитым налетчиком и книг не писал, — решила блеснуть эрудицией Ольга и дальше, хотя понимала, что этим только раздражает директора. Зря она так поступала: расселась перед ним и бахвалилась своей памятью, но раз уж ее понесло, остановиться было невозможно. — А «Республику Шкид» написали два автора: Григорий Белых и Леонид Пантелеев. Белых в тридцатые годы был расстрелян. И, кстати, вашего Макаренко с Викниксором тоже уничтожили… я имею в виду — не физически, а в духовном плане. Обоих лишили работы. А «Шкида» отличалась от макаренковской колонии тем, что если Макаренко стремился воспитать послушных винтиков социализма, то Викниксор превращал беспризорников в творцов: в поэтов, художников, ученых. Он пробуждал в них талант.

— Зря вы так со мной, Ольга Васильевна, как с идиотом, — вдруг смутился директор. — Не такой уж я монстр… А за лекцию про Викниксора — спасибо. Принесете его труды, прочту с благодарностью… И, это не для разглашения, а так, на всякий случай: у меня родитель тоже был репрессирован: в сорок Девятом стал самым молодым директором школы и через полгода — ушел по «ленинградскому делу». После сталинской смерти вернулся, но уже молодым туберкулезником. Очень скоро умер. Правда, меня, вот, произвести успел.

Директор снова смущенно улыбнулся, и Ольга Васильевна впервые подумала, что, может быть, не такой уж он и носорог.

— Дети были встречены у метро и препровождены в институт, — сказала она уже мягче.

— Позвонили бы мне, если у вас случилась такая авария, я бы сам их и встретил и проводил. А то все-таки посторонний человек…

Ольга хотела было продолжить спор, что кому Валентин Игоревич посторонний, а кому — верный товарищ, но заговорила о том, с чем пришла: о деньгах и кабинете. И тут началось неожиданное. Чем дальше слушал ее директор, тем испуганнее становилось его лицо, словно она не кабинет собиралась оборудовать, а, наоборот, школу ограбить.

— Не дело вы задумали! — наконец перебил он ее. — Вы даже не представляете, сколько будет мучений и вам, и мне, и бухгалтеру! Вам, например, придется много чего объяснять в налоговой инспекции и, кстати, налог со своего пожертвования тоже придется внести немалый. Ольга Васильевна, — стал уговаривать директор, — оставьте вы это дело! Такую мороку всем создадите! Давайте забудем ваш разговор, — предложил он великодушно. — Видите, я даже не спросил, откуда у вас взялись эти доллары.

— От мужа. Заработаны честным капиталистическим трудом, — пошутила она.

— Да? И где он сейчас? Я не спрашиваю вас о нем, Ольга Васильевна, хотя для нас с вами, для детских работников, моральная сторона…

— А если я договорюсь с фирмой или со своим институтом, и это будет как спонсорская помощь? — перебила она его. И тут он сдался. И снова улыбнулся:

— Вы просто как таран. Хорошо, несите свои деньги в бухгалтерию, я скажу, чтобы их приняли под расписку и убрали в сейф.

«Он и в самом деле не такой уж носорог. И не крокодил», — думала Ольга Васильевна о директоре, поднимаясь на третий этаж по лестнице и ловко уворачиваясь от несущихся навстречу учеников. Началась перемена, и все куда-то по обыкновению мчались.

Учительская, как и положено ей в перемену, была полна педагогов. Каждый привычно занимался своим делом, не смущаясь присутствия остальных, единственное, что было строго запрещено с самого начала, — это курение. Сумка Ольги Васильевны была переставлена на другой стол и оказалась раскрытой, хотя Ольга, придя в школу, вроде бы ее не раскрывала.

Не глядя, она сунула руку за конвертом с долларами, который лежал посередине, но рука его не нащупала. Когда же она заглянула внутрь, туда, куда точно она их клала вместе с блокнотом, то увидела лишь свой тощий блокнот.

«Главное — успокоиться», — сказала самой себе Ольга, поискала глазами свободный стул и, поставив его удобнее, села к столу, чтобы как следует осмотреть содержимое сумки. Она была уверена, что деньги никуда не исчезли, просто конверт с ними лежал как-то иначе. Однако уже через минуту поняла, что долларов в сумке нет.

Еще оставалась надежда, что кто-то зачем-то раскрыл ее сумку и, обнаружив большую сумму, решил убрать деньги в надежное место. И сейчас он увидит Ольгу, скажет ей об этом и все сразу нормализуется. Однако люди продолжали разговаривать, кто-то заполнял классный журнал, кто-то пил бульон из термоса. На нее внимания никто не обращал.

Наконец Алла оторвалась от своих тетрадей и спросила:

— Поговорили? Все нормально?

— Нормально, — отозвалась Ольга. — Слушай, ты не видела, кто переставлял мою сумку?

— Понятия не имею. А что? Я вообще-то в туалет выходила. Перед самым звонком, а то во время перемены неудобно: идешь, а парни тебе вслед смотрят.

— Да так, ничего. Ты не помнишь, когда вернулась, кто-нибудь в учительской был? — Ольга старалась спрашивать как можно беззаботнее, но это у нее не получилась, потому Алла заметно встревожилась:

— Никого не было. У тебя пропало что-нибудь?

— Да нет, я просто так спрашиваю.

— Понятно, не хочешь говорить, — сообразила Алла. — В коридоре встретила этого твоего, опять забыла фамилию, Степанянц, что ли?

— Захарьянц Гоша.

— Он еще меня спросил: пришла ты или нет.. Как раз у самого туалета. А я подумала: вот дурак невоспитанный! Так что у тебя пропало?

— Деньги, — неохотно призналась Ольга. Алла от ужаса даже рот прикрыла ладошкой.

— Подожди! Ты не торопись поднимать панику: может ты их дома оставила?

— Нет. — Ольга Васильевна покачала головой. — Они были в сумке, это я знаю точно.

И в это время зазвонил телефон.

— Ольга Васильевна, вас. — Единственный среди предметников пожилой мужчина, преподаватель органической химии, протянул ей трубку. — По голосу — наш Аркадий Петрович.

Это был и в самом деле директор.

— Ольга Васильевна, бухгалтер сейчас уходит, поэтому, если вы не передумали и деньги при вас, несите ей прямо сейчас. Она задерживаться не может.

— Пусть уходит, Аркадий Петрович, у меня их, оказывается, с собой нет.

— Да? — удивился директор. — А мне показалось, что они при вас. Вы так настойчиво говорили.

Прозвенел звонок. Педагоги, разобрав классные журналы, устремились в свои кабинеты, и Ольга тоже отправилась на урок.

«Если деньги украли, принесу неприкосновенный запас, — успокаивала она себя по дороге к классу. — Только бы Аллочка не разболтала».

Но Аллочка, естественно, разболтала. И когда Ольга на следующей перемене вошла в учительскую, она поняла, что о пропаже знают все. Мало того, посередине учительской стоял директор, лицо его выражало одновременно и суровость и важность.

— Оповестите всех: никому из педагогов школу не покидать. В семнадцать ноль-ноль я назначаю экстренное педагогическое собрание.

Более глупого для себя положения Ольге Васильевне придумать было трудно.

БЕСЕДА С КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ

После домашней встречи с парижскими соотечественниками Агнию подвез к отелю Андрей Константинович. Он старался быть таким же по-стариковски любезным, но Агния чувствовала, с каким трудом это ему дается.

— Очень прошу вас, Агния Евгеньевна, свяжитесь немедленно с комиссаром полиции, — еще раз посоветовал он, прощаясь. — И, пожалуйста, если зайдет разговор о нас, акцентируйте внимание на том, что мы понятия не имели, приглашая вас в гости, об этом печальном событии.

— Да-да, я обязательно скажу, — успокоила его Агния.

И в самом деле, еще не хватало подвести этих милых «старых русских».

Когда она брала у портье — молодого тонколицего араба ключ, ей показалось, что тот смотрит на нее с подозрением. На всякий случай, хотя уже звонила вчера вечером, она спросила:

— Я могу позвонить из номера в город?

— Да, мадам. Достаточно набрать нужный вам номер. Если желаете, можно позвонить отсюда. Я готов вам помочь.

Он даже отступил на шаг, как бы приглашая ее за конторку. Ему явно хотелось услышать ее разговор с полицией.

— Спасибо, я буду звонить из комнаты.

Первым делом она набрала номер Бориса Лосева. Но услышала лишь голос автоответчика.

И только она успела повесить трубку своего допотопного телефона, как аппарат зазвонил сам.

«Неужели полиция!» — подумала она с ужасом.

Но это был тот самый пожилой господин, что сидел рядом на «Радио Франс», а потом помогал ей при прыжке с подоконника мужского туалета. Визитку его Агния нечаянно выбросила вместе с ненужными лоскутками бумажек еще днем и теперь была рада его звонку. Вроде бы его зовут мсье Анри Жерак…

— Агния, нам с вами нужно кое-что обсудить, — начал он, а затем сделал многозначительную паузу: — Вы согласны?

— Да, я сама думала вам сейчас позвонить, чтобы посоветоваться…

— Я заеду за вами через полчаса, и мы посидим в каком-нибудь кафе. Какое место вы предпочитаете?

Представив, что ей снова придется спускаться по узкой лестнице, а потом выходить на улицу, Агния ощутила страшную Усталость в ногах. Они были тяжелыми и натруженными. А на вопрос, какое место она предпочитает, ответ мог быть только один — никакого. Но она набралась наглости и назвала знаменитую «Ротонду».

— «Ротонда»? — изумленно переспросил мсье Анри, и Агнии показалась, что он слегка поморщился. —Ах да, вы же русская! Все русские в первый же день стремятся увидеть «Ротонду», я знаю. Только не надейтесь ощутить присутствие духов Великих. Это кафе давно стало прибыльным склепом, и только!

Все же она вышла из отеля ровно через полчаса, уже в густых сумерках, и в то же мгновение рядом затормозил ярко-красный «Ягуар». Мсье Анри выскочил из машины и галантно распахнул перед нею дверцу.

— Не удивляйтесь этому крокодилу. Я взял машину сына. К сегодняшним неприятностям добавилось легкое столкновение со стеной собственного гаража. И механики обещают закончить ремонт часа через два. Так едем в «Ротонду»?

Агния молча кивнула, и минут через десять они уже сидели в знаменитом историческом месте, при одном упоминании которого Агния много лет ощущала сладкое замирание сердца. Как же, в этом месте кто только ни бывал — Эрнест Хемингуэй и Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Пабло Пикассо и Амедео Модильяни. Но сейчас вместо священного трепета она испытывала совсем другое: ей казалось, что и гарсон, и немногочисленные посетители уже узнали в ней ту, кто, убегая от полиции после убийства знаменитого художника, грузно плюхнулась из окна мужского туалета «Радио Франс».

Мсье Анри, несмотря на ее вялые протесты, заказал что-то рыбное, а также по бокалу безумно дорогого белого вина, кофе. Затем он вручил видеокассету, на которой были запечатлены печальные события, в которых они участвовали. В России этой записи быть не могло, и таким вот образом Агния стала своего рода специалистом по смерти художника.

Но это потом. А пока ее ждало объяснение с комиссаром полиции.

— Простите меня, но это я сам назвал в полиции ваше имя. После того как мне показали кадры с нашим уходом с «Радио Франс», запираться было бы глупо.

— Да, я понимаю. Еще глупее было зачем-то убегать, не дождавшись полиции, — согласилась Агния. — Меня точно не арестуют?

— И не посадят в Бастилию? — Мсье Анри даже расхохотался — Это обыкновенная простая формальность —.опрос всех присутствующих, но ее необходимо исполнить. Эксперты обнаружили в крови господина Шолохова нитрол, — сказал мсье Анри, печально улыбаясь. — Это .сильнодействующее сердечное лекарство, очень опасное при передозировке. Семейный врач ручается, что никогда не выписывал Антону такое лекарство, хотя бы потому, что тот никогда не жаловался на сердце. Врач старался поддерживать его печень, но беспокоиться за сердце поводов не было.

— И есть какие-нибудь версии? — спросила Агния, вспомнив своего брата, у которого на каждое преступление было по несколько версий.

— Естественно. — Ее собеседник снова печально улыбнулся. — Но только полиция вряд ли что сможет сделать. Преступления раскрывают в фильмах и детективных романах. В жизни злодеи почти всегда остаются не разоблаченными. А пока они решили взять показания у всех, кто присутствовал в те страшные мгновения. Я сам позвонил, как только сдал материал в газету, и рассказал то, что смог вспомнить и, как видите, на свободе. Кстати, я сказал комиссару Пернье, что вы сидели рядом со мной и не уходили до последнего мгновения жизни несчастного господина Шолохова?

— Спасибо.

— Вот карточка комиссара, он просил вас ему позвонить, Агни. Вряд ли вам нужны проблемы в момент вылета. Надеюсь, вы простите мою назойливость, но я готов помочь вам прямо сейчас. Комиссар сегодня вечером ждет вас.

Они позвонили в полицию прямо из «Ротонды», и, как только их соединили с комиссаром, мсье Анри передал трубку ей.

— Агни, что же вы прячетесь от своих друзей! — услышала она неожиданно голос, который показался ей знакомым.

И Агния наконец поняла, что фамилию Пернье она помнила не из книг. Это была фамилия того самого французского полицейского, которого приказали принять у себя дома Дмитрию, а Агнии досталась роль гостеприимной хлебосольной хозяйки.

— Если бы я знала, что меня ждет встреча с вами, я бы ни за что не поддалась на уговоры этих двух пожилых господ, господин комиссар! — браво ответствовала Агния.

И очень скоро она уже в присутствии мсье Анри беседовала с комиссаром. Пернье по-прежнему был поразительно похож на ее брата. Она даже набралась смелости и сказала ему об этом. Того это развеселило. И все же он пожурил ее за побег.

— Вот возьму и пожалуюсь вашему брату. Я считал, что сестра моего коллеги просто не способна на подобные подвиги!

Комиссар записал все, что она смогла вспомнить, а также ее новый российский адрес, и взял расписку о немедленной явке во французское консульство в случае, если это будет необходимо для следствия.

— И успокойте своих русских родственников, тех, которых вы навещали сегодня: полиция вас ни в чем не подозревает. Эта история слишком страшна и загадочна, и я не ошибусь, если предположу, что нити ее начинаются очень далеко от Франции…

Комиссар Пернье проводил их с мсье Анри до дверей. По дороге в гостиницу они совершили небольшую ознакомительную поездку по вечернему Парижу.

В отеле за конторкой дежурил тот же тонколицый юноша-араб.

-К вам заезжали, мадам. — И он протянул ей крохотную записку Бориса Лосева.

«Умница! Мы с тобой разминулись, я посетил комиссара сразу вслед за тобой. Бедный Антон! Кому-то понадобилась не только его жизнь, но и тело! Я же прямо сейчас уезжаю заканчивать очередную книгу в свой деревенский дом. Позвоню оттуда».

Фразе о теле Антона Шолохова Агния не придала никакого значения. И если бы не телевизор, который светился за спиной тонколицего юноши-араба, она могла бы и не узнать об этой дополнительной мрачной подробности. По телевизору как раз шла новостная программа, и на экране с репортерами разговаривал знакомый комиссар Пернье.

— Да, это правда, — говорил он. — Тело русского художника исчезло из морга при странных обстоятельствах. Но я вас уверяю, что полиция деятельно включилась в поиски, и оно будет Найдено в кратчайшее время. Может быть, уже сегодня ночью.

Тело Антона так с тех пор и продолжают искать.

Через два дня в российском посольстве Агнии торжественно вручили записки Екатерины Самариной, возраст которых перевалил за два с половиной столетия. Акт передачи снимали для кино и телевидения. Но самый главный оператор посчитал, что в это историческое мгновение несколько десятков престарелых дам и господ, носителей знаменитых фамилий, недостаточно интенсивно и радостно аплодируют. И он попросил повторить все торжественное действо. На этот раз собравшаяся публика аплодировала более активно.

В оставшиеся дни Агния во всю старалась использовать свой международный журналистский билет, который обеспечивал ей бесплатный вход в музеи мира. День она отдала Лувру, день — Музею современного искусства. А еще были музеи Родена, Пикассо и прочее, прочее…

Когда Агния вернулась в Петербург, то обнаружила, что она, так сказать, нарасхват. Дело в том, что в кадрах о внезапной таинственной гибели великого художника, которые показали на всех телеэкранах мира, постоянно крупным планом давалось ее испуганное лицо. Агнию, естественно, узнали, и в своем городе она сделалась своего рода достопримечательностью. Как-никак Антон Шолохов тоже ведь был петербуржцем. Несколько городских газет сразу заказали ей материалы о жизни и трагической смерти художника, о том, что она знала и видела, а также про то, о чем могла лишь догадываться. Одну из статей перепечатало центральное московское издание. А потом впервые в жизни у нее был личный вечер в Доме журналистов, где она пересказала все, что написала.

Но пока Агния еще только собиралась улетать домой. То состояние праздничного ожидания, с которым она жила в первый вечер, как исчезло в момент кончины художника, так больше и не приходило. И все же свою программу посещений она выполнила. Навестила могилы родственников, про которых ее двоюродная бабушка рассказывала когда-то им с братом почти шепотом. Родственники лежали на русском кладбище, где была похоронена едва ли не вся русская эмиграция, поселившаяся после революции в Париже. Туда довольно долго пришлось ехать на электричке. Теперь, после книги Бориса Лосева «Погост XX века», кладбище стало у российских туристов модным местом. И едва она подошла к этому месту печали и упокоения, как подъехали сразу два автобуса с россиянами. Они слегка сбили сентиментальное состояние Агнии, но зато сослужили и пользу — Агния вернулась в Париж вместе с ними, Срок славы, если она не поддерживается постоянными усилиями, недолог. Через несколько недель событие на «Радио Франс» заслонили другие более страшные мировые драмы, и Агния снова превратилась в журналистку, имя которым в большом городе — легион…

И вот теперь, когда уже все кануло в прошлое, голос главной редакторши московского издательства прозвучал подобно колоколу ее судьбы.

ТРИ НЕСЧАСТЬЯ ЗА ОДИН ДЕНЬ

— Надеюсь, ты меня-то не подозреваешь? — Алла догнала Ольгу Васильевну, когда та из учительской снова пошла на очередной урок, и остановила в коридоре у дверей класса, откуда звучал ровный голос учительницы, диктующей текст. С нее. слетел весь легкомысленный вид. Теперь она была похожа на испуганную пай-девочку.

— Да что ты, Аллочка! Кого тут можно подозревать! Я сама виновата, что так получилось!

— Оль, ты знаешь, у меня есть план. Надо оставить другую сумку, тоже с толстым пакетом, только туда положить не деньги, а сложенную газету с краской. И спрятаться в шкафу. Вор полезет в сумку, потянется за газетой — и тут его можно хватать с поличным. В шкафу даже нашла дырочку, ага, чтоб подглядывать. У нас же шкаф старый, наверно, кто-то уже подглядывал. Ты согласна?

— Как-то не знаю… Кто этим займется?

— Слушай, а про этого своего, как его, Степанянца, ты не подумала?

— Про Гошу Захарьянца? — переспросила Ольга и с уверенностью ответила: — Нет. Кто угодно, только не он!

На педсовете все сидели с угрюмыми лицами — ведь, скорее всего, рядом с кем-то из них находился тот самый, что вытащил доллары. Отвратительное чувство!

— О том, что случилось, говорить много не буду, — сказал директор. — Я считаю, что это хищение не у Ольги Васильевны, а у самой гимназии, причем не только большой суммы денег, которые она добровольно пожертвовала на оборудование кабинета, но, что гораздо важнее, — доброго имени нашей гимназии. — Директор, которого столько раз высмеивали за его банальность, невежество, на этот раз сказал именно те слова, которые роились в голове его. И, может быть, впервые его слушали с уважением. — Похитителю дается шанс — до утра он еще может вернуть деньги. Если деньги не будут возвращены, я буду вынужден обратиться в следственные органы.

— Надо, чтобы все прошли через детектор лжи! — выкрикнул кто-то.

— При чем тут детектор? — сердито проговорил преподаватель физкультуры. — Уж это совсем унизительно! Да и где вы его возьмете?

В зале сразу началось шевеление, многие стали обсуждать, помог бы детектор или нет. Кто-то принялся рассказывать на эту тему американский анекдот.

— Шутки, уважаемые коллеги, неуместны, — навел железной рукой порядок в рядах директор. — Ольга Васильевна, может быть, вы выскажетесь?

Ольга чувствовала себя как оплеванная. От всех остальных ее словно отгораживал невидимый стеклянный колпак. Даже здесь, в актовом зале, с ней никто не сидел рядом. И главное, что теперь возникшую ситуацию она сгладить не в силах. Даже если немедленно принесет другие пять тысяч. «А те, первые, где?» — сразу спросят ее. «Это они и есть,— ответит она. — Знаете, это мне просто показалось, что у меня их украли. А на самом деле они дома лежали». — «Так что ж ты, дура, наделала с нами со всеми! Растяпа несчастная!» Правда, есть еще один выход — прийти утром раньше всех и подложить собственные доллары незаметно.

— Не надо Ольге Васильевне высказываться, у нее и так потрясение! — выкрикнул Леня Казанцев.

Все-таки не промолчал их бывший директор, вступился, за что она ему сейчас была благодарна.

— В таком случае считаю педсовет закрытым. Прошу всех до завтра сор из гимназии не выносить. А утром будем действовать по обстоятельствам.

— Оль, я бы на твоем месте все-таки проверила этого Захарьянца, — в первый раз Аллочка правильно назвала фамилию Гоши.

Они возвращались в учительскую.

— Хорошо, проверю, — согласилась Ольга Васильевна. Она была готова сейчас согласиться с чем угодно, лишь бы от нее отстали.

— Мама, тебе два раза звонил Михаил Ильич. — Павлик, заслышав ее шаги по лестнице, открыл дверь, не дожидаясь звонка. — Очень просил позвонить. Сказал, в любое время.

После педсовета Ольга поехала в институт ставить очередной опыт. Но для опыта требовался жидкий кислород. А кислород, запасы которого кончились еще на прошлой неделе, так и не привезли. Времени, потраченного на дорогу, было жалко, и Ольга решила собрать хотя бы новую установку. Однако и тут выяснилось, что нет подходящих по размеру изогнутых стеклянных трубок, которые они совсем недавно заказывали стеклодуву, и вроде бы только что их была целая куча. Так и пришлось идти к остановке автобуса, ничего путного не сделав.

Усталая от невезучести, Ольга едва доплелась до дома. И Мишин звонок был первой приятной новостью, которая случилась в этот день.

Вот за кого ей надо было выйти двадцать лет назад замуж! Самое нелепое, что ведь она сначала и познакомилась с Мишей. И он привел ее на день рождения к Геннадию. А там с Михаилом начала кокетничать Наташа Дмитренко, вроде бы девушка именинника. И когда все решили выйти ненадолго на улицу, просто так — прогуляться, Оля пошла рядом с Геннадием, чтобы именинник не чувствовал себя брошенным. Наташа же, подхватив Мишу, увела его куда-то в сторону.

Так в результате и получилось, что ей достался пустоватый Гена, а взбалмошной Наташке Дмитренко — Миша. Хотя поначалу именно Гена ходил в удачниках. Его отец был партийным начальником и определил сына на престижное место. А суперхимика Мишу из-за анкеты не брали ни в один почтовый ящик, хотя он получил красный диплом. Он устроился лаборантом и несколько лет получал крохотную зарплату. Был даже смешной момент, когда он защищал диссертацию.

— Вы только учтите, — сказал ему тогдашний заведующий лабораторией, — что после защиты вам придется уволиться. Другого места у меня для вас нет, а держать лаборантом кандидата наук я не имею морального права.

К счастью, Мишу перетащил к себе другой завлаб, и там у него начался быстрый рост. Да к тому же и времена пришли другие.

Миша рассказывал об этом своем восхождении на очередном собственном дне рождения. Оля тогда только кончила кормить Павлика и первый раз вышла в люди. Все та же взбалмошная Наташка зачем-то пошла танцевать с Геннадием, ну а Миша пригласил ее. И они разговорились — он о своей работе, она о своей, и долго стояли, переминаясь под музыку и полуобняв друг друга.

Какая-то искра, конечно, между ними тогда проскочила. Вроде бы разговаривали только о работе, однако что-то еще случилось, и Ольга часто вспоминала тот вечер. Но потом Ольга увидела угрюмое лицо Геннадия и побыстрее села с ним рядом.

А несколько лет назад Миша оказался почти в том же положении, в каком последнее время жила она. Наташка Дмитренко, закончив бухгалтерские курсы и поработав для практики в небольшой конторе, устроилась в шикарную иностранную фирму, где надо было обязательно знать язык. С английским у нее было все в порядке, она там быстро прижилась и даже сумела окрутить американца, который был лет на десять моложе ее. На его деньги она открыла ресторан под названием «Анна Каренина», потом купила половину этажа на Невском и сделала там гостиницу. Теперь она роскошная бизнес-дама, встречает Рождество на Канарах, а бедный Миша — полузабытый эпизод в ее яркой жизни…

Ольга взяла телефонную трубку и закрылась в своей комнате. В последние месяцы она чувствовала неловкость, разговаривая подолгу с Мишей по телефону при сыновьях. Миша отозвался сразу и мгновенно ее узнал.

— Оля! — Вместо привычной радости, которая звучала всегда в его голосе, Ольга неожиданно почувствовала тревогу. — Как хорошо, что вы звоните! Я вам тоже звонил. Несколько раз.

— Миша, что-нибудь случилось? Суббота отменяется?

В ближайшую субботу они должны были пойти вместе в Дом ученых. Но видимо произошло что-нибудь неожиданное.

— Суббота? — переспросил Миша с недоумением. — Какая суббота? — Все понятно. Он помнил наизусть безумной длины химические формулы своих соединений и никогда не знал, какое сегодня число. Но только она собралась ему напомнить, что у них намечено на субботу, как Михаил ее перебил: — Ах, суббота? Простите, Олечка, конечно, не отменяется. — Он несколько мгновений помолчал, а потом спросил уже совсем с другой интонацией: — Олечка, скажите, вы ничего не получали от Генки? Никаких сведений?

— Никаких. А что я должна от него получить? Опять какую-нибудь гадость?

— Оля, боюсь, что я вам сообщу печальную новость… — Миша замолчал, видимо, подбирал слова.

— Что у него еще там случилось?! — нетерпеливо проговорила Ольга.

— Вы не знаете предыстории. — Он снова помолчал. — Теперь это уже не тайна… Гена уехал в Германию…

— Я догадывалась.

— Он уехал по моим документам, Олечка. Понимаете, по еврейской эмиграции. Как будто бы он — это я. Мне как раз тогда пришел вызов, но я передумал ехать, а ему надо было спасаться. Вот мы и решили…

— О чем-то таком я догадывалась…

— Ну вот. А вчера Наталья получила извещение. Ей сообщают о кончине мужа, то есть меня. Точнее — как будто меня, а на самом деле — Геннадия, хотя по документам — меня. Такие дела. Вы поняли меня, Олечка?

Ольга на одну секунду почувствовала то, что в старинных романах описывалось затасканными словами: сердце у нее остановилось. Но эта секунда прошла, и она решилась уточнить:

— То есть вы хотите сказать?..

— Да, Олечка, да, — мягко подтвердил Миша.

— Какой ужас, Миша!

— Предлагают оформить визу, чтобы участвовать в захоронении.

Ольга, которая уже несколько месяцев была уверена, что с этим замужеством у нее все покончено, тихо заплакала. Каким бы Геннадий ни был в последние годы, все-таки какую-то часть жизни они прожили вместе и не так уж плохо! А теперь эта жизнь уходила насовсем.

— Олечка, я знаю, это всегда страшно и больно — терять близкого человека, — справившись с необходимостью сообщить печальную новость, Миша заговорил свободнее. — Мы с вами сейчас лучше ничего обсуждать не будем, вы отдохните, чуть-чуть придите в себя, а я вам через полтора часа снова позвоню. Можно? Кому-то все-таки туда надо поехать. Вот мы и решим…

Позвонил Миша не через полтора часа, а через два с половиной.

— Простите, Олечка, я целый час проговорил с Натальей. Все по поводу Гены. — Он говорил о Геннадии как о живом. — Тут такая возникла нелепость. Дело в том, что ни вы, ни я не имеем никаких юридических прав на его… тело. Он ведь там жил по моим документам… Представляете, какой бы возник нонсенс, если бы там объявился я! Так сказать, явился за собственным телом. Наверняка бы угодил в немецкую тюрьму.

— Я поняла, Миша. Вы решили, что поехать должна юридическая вдова, то есть Наташа.

— Именно так, Олечка, как это ни глупо, точнее, издевательски звучит. Только она одна и может туда поехать. К Геннадию. К тому же у нее там какое-то отделение ее фирмы.

— Что ж, пусть она его сюда и везет.

— Оля, подождите! Тут еще такой дурацкий момент. Как я понял, вы считаете, что Гену надо доставить сюда…

— Ну а куда же еще… У него тут родители… — ей все еще было трудно выговорить это слово, — похоронены.

— Олечка! Я, слава Богу, это знаю. Только ведь тут живу я! А хоронить Геннадия здесь по моим документам… сами понимаете!

— Господи, Миша, что же тогда делать? Я совсем запуталась.

— Похоронить надо там — это единственный вариант. На русском кладбище. У них там наверняка уже есть русское православное кладбище. Хотя он вроде бы некрещеный?

— Да какое это теперь имеет значение, Миша! Пусть Наташа едет и делает все, что сочтет нужным. Разве теперь это имеет значение!

— Хорошо, Олечка… Я же его спасал, когда отправил по своим документам, а как все нелепо повернулось!..

Своим парням Ольга ничего не сказала. Они успели поужинать без нее, разбрелись по комнатам, и она съела, не разбирая вкуса, прямо из кастрюли что-то холодное, быстро приняла душ и попыталась уснуть. Ей показалось, что она едва задремала, когда услышала, что надрывается телефон. Первая ее мысль была о Геннадии: ничего с ним не случилось, просто он придумал еще одну дурацкую шутку, и сейчас она услышит его сатанинский хохот по телефону. Но голос был женским, с явным кавказским акцентом.

— Ольга Васильевна! Ольга Васильевна! Это я, Ева Захарьянц, мама Гоши! Вы спите?

«Так! Спектакль продолжается», — уныло подумала Ольга и, с трудом скрывая раздражение, проговорила:

— Теперь не сплю.

— Ольга Васильевна! Гоша к вам сегодня в школу приходил?

Еще не хватало, чтобы он и на самом деле взял доллары!

— Приходил, но я его не видела.

— Он именно к вам собирался.

— Да, мне сказали, что он меня спрашивал, но почему-то не дождался.

— Он хотел с вами о курсовой посоветоваться, а потом в университет.

— Ева, простите меня за этот вопрос, — решилась Ольга, — но, когда вы пришли домой, вы ничего необычного не заметили?

— Вы что-то знаете? Ольга Васильевна, скажите мне, как мать матери, что случилось? Гоша не пришел домой, Ольга Васильевна!

— Не пришел? — удивилась Ольга. — А где же он?

— Я потому и звоню вам. Может, вы знаете, куда он мог отправиться? Уже три часа ночи, метро не ходит. Он всегда звонил, если после десяти задерживался! Я чувствую, я сердцем чувствую, что с Гошей случилось что-то страшное!

На том конце провода начались рыдания. Ольга попыталась успокоить несчастную мать:

— Ева! Может быть, у него элементарно нет денег ни на телефон, ни на такси и он идет пешком. У меня самой так было недавно…

— Откуда у него деньги на такси! Мы бедные люди! Я купила ему телефонную карточку, он ее всегда носит с собой в паспорте, ему же без паспорта никак нельзя…Что делать, Ольга Васильевна! Я боюсь звонить в морг — это же накликать беду! И в милицию тоже боюсь, вы же знаете, как там с нами разговаривают! Но что-то надо делать!

Гошиной матери, Еве Захарьянц, было чуть за сорок. Первую половину жизни она прожила в Армении, в Спитаке. Была доцентом в местном педвузе, обучала студентов методике преподавания русского языка в начальных классах. Потом, еще при Горбачеве, там случилось землетрясение, которое разрушило весь город, полностью. Мужа, пролежавшего два дня под развалинами, вытащили живого, веселого и бодрого. У него только была придавлена рука рухнувшей балкой. Через полтора часа он умер — тогда еще не знали, что собственная застоявшаяся кровь может оказаться своего рода ядом.

Сама Ева вместе с Гошей за несколько минут перед землетрясением отправились искать кошку, которая ни с того ни с сего выскочила в окно и, как обезумевшая, помчалась по улице. Они громко звали кошку и вдруг услышали истошный собачий вой, который возник со всех сторон, и тут же прямо перед ними стали оседать и рушиться дома. Ева обхватила семилетнего Гошу, и они стояли посреди улицы, а кругом, вздымая кучи пыли, почти бесшумно расходились стены, проваливались крыши. Кошка к ним так и не вернулась, но они остались живы. Похоронив мужа, Ева решила временно уехать в город своей юности — Ленинград. Здесь она кончала Герценовский. Президент СССР Горбачев обещал, что через два года у них в Спитаке будет новая квартира, а пока они как беженцы могли переехать в любой город Советского Союза, даже в Москву. Но скоро уже и Советского Союза не стало, и Горбачев перестал быть президентом. Кое-что, конечно, в Спитаке построить успели, но не для нее с . сыном. И спросить стало не с кого. А в Ленинграде она жила по временной прописке в общежитии и работала дворником, вахтером и уборщицей. Такая у нее получилась судьба.

— Ева! Прежде всего успокойтесь и подумайте, у кого Гоша мог быть вечером, — посоветовала Ольга.

— Я об этом хотела у вас спросить. Телефоны его одноклассников, с кем дружил…

Ольга зажгла настольную лампу, порылась в старом толстом блокноте и продиктовала несколько телефонов. Говорить сейчас про доллары было бессмысленно.

— Как объявится, пусть сразу позвонит. В любое время, Я вас очень прошу, — сказала она на прощание.

Стрелки будильника приближались к четырем часам ночи. Или утра — кто как считает. Для нее, например, началось утро. Надо было подготовиться курокам, постирать кое-что из одежды мальчишек и почитать новые материалы на нескольких биологических сайтах, без которых она теперь не представляла жизни. А уж потом, если она успеет со всем этим справиться, минут тридцать—сорок можно будет подремать перед побудкой мальчишек.

С АПОСТОЛАМИ НА ТЕЛАХ

В первый раз Гоша Захарьянц появился в школе три года назад. В середине сентября Ольга Васильевна вошла в класс и увидела парня «с лицом кавказской национальности». Парень сидел на столе, спиной к доске и двумя руками быстро-быстро подбрасывал в воздух теннисный мяч.

— Привет! — поздоровалась она энергично и весело с классом. — В темпе рассаживайтесь, я вам сегодня столько должна рассказать, что сама не представляю, как успею!

Все быстро заняли свои места, и лишь «лицо кавказской национальности» остался сидеть на столе спиной к ней. Только наивная, ни разу еще не побывавшая в школе студентка может представить себя в роли учительницы, которая с увлечением излагает материал благоговейно внимающему классу. Уже первый час, скорее всего, потрясет ее и глубоко разочарует. «Урок — это минное поле, и сколько бы по нему учитель ни ходил, в любой миг его могут подстерегать неприятные неожиданности», — учат опытные педагоги.

В тот день неприятной неожиданностью был Гоша Захарьянц. И победить ее могло только вдохновение. Или интуиция.

— Слушай, а ты здорово это делаешь! — проговорила Ольга Васильевна с искренним восхищением. — Как это у тебя получается? Мне бы так научиться!

— Тренироваться надо. — «Лицо кавказской национальности» продолжало сидеть к ней спиной как ни в чем не бывало.

— Так поучи, — попросила Ольга Васильевна. — Не думай, я способная, правда!

— Серьезно, что ли?

— Конечно, серьезно! Поучишь?

— Бакс за урок.

— Решено.

— Хороший заработок! — захихикали в классе.

— Ничего, искусство требует жертв.

— Ладно, — согласился Гоша и спустился со стола.

Естественно, ее объяснения он не слушал. Или делал вид, что не слушает, как она потом обнаружила. Тетрадь у него, по крайней мере, была, правда, единственная на все предметы. Но когда Ольга Васильевна диктовала — всего несколько строк, он увлеченно гонял своей шариковой ручкой по столу муху, предварительно оторвав у нее крылья.

— Крылышки не выбрасывай, ладно, — попросила Ольга. — Мы их рассмотрим под микроскопом. Я как раз думала, где бы мне муху поймать.

— Берите, — великодушно согласился Гоша. Многое она на этом уроке, конечно, не успела, уже хорошо, что хоть кое-как справилась с новым учеником.

— А сколько сейчас бакс стоит, не знаете? — спросила она класс за минуту до звонка.

— Да ладно, я задаром буду учить, — сказал Гоша.

В перемену она не пошла в учительскую и пять минут старательно брала у Гоши уроки подбрасывания и ловли упругого бархатистого теннисного мячика. В сумочке у нее была конфета, и перед новым звонком она вручила ее «лицу кавказской национальности».

— А вы и, правда, способная, — похвалил ее Гоша.

— Это ты — хороший учитель.

Он так и не узнал, что много лет назад в институтские годы она занималась теннисом, и кое-какие Гошины фокусы умела делать сама.

— Пофигист какой-то, зачем вы его взяли?! — с возмущением допрашивала преподавательница географии директора школы. Тогда их директором был еще Леня Казанцев.

— Честно сказать? Когда-то учился с его отцом в Университете. И мать знал. А тут встретил на улице — отец погиб в Спитаке во время землетрясения, мать мучается, плачет: мальчишку из-за прописки выгоняют из школ. Пожалел!

— Отличный парень! — вступилась неожиданно для самой себя Ольга, сразу поняв, о ком идет речь. — Умница!

— Ну не знаю, — растерялась учительница географии. — Если в следующий раз сорвет урок, я вас позову наводить порядок.

К концу дня Ольга сама отыскала Гошу

— Крылышки-то хочешь посмотреть?

— А чего я в этих крылышках не видел, — ответил он как бы по инерции, но потом вдруг спросил: — Микроскоп-то настоящий?

— Обижаешь! Конечно, настоящий.

— Ладно, пойдемте, — великодушно согласился Гоша.

Так он первый раз оказался в ее святая святых — в том закутке, который был отгорожен от кабинета естествознания и куда она допускала немногих.

— Хорошо бы их срисовать, да я не умею, — мечтательно проговорила Ольга, когда они оба нагляделись на десятикратно увеличенные мушиные крылья.

— Ну я могу, — предложил Гоша.

— Честно, можешь? — с восхищением удивилась Ольга.

— Чего там уметь-то. Карандаши и лист бумаги.

Следующие три часа Гоша, посапывая, трудился над рисунком, а Ольга Васильевна, купив в школьном буфете две порции винегрета и пирожки с мясом, заварила чай.

Из школы они вышли вместе и двинулись к автобусной остановке. Они проходили мимо милиционера, и тот неожиданно поманил Гошу пальцем.

— А вы, женщина, проходите мимо, — сказал он.

— Я вам не женщина, а педагог! А это — мой лучший ученик, и обижать его я не позволю никому.

В ее словах было столько энергии, что милиционер смутился:

— А мы не обижаем. Положено — проверка документов, оружие, там, наркотики. Ну, если лучший ученик, ладно, поверю. — Милиционер был пожилым. — У меня у самого сын отличник. У вас в школе.

— Как фамилия? — поинтересовалась Ольга.

— Никодимов. Олег Никодимов.

— Знаю, очень хороший мальчик, — сообщила Ольга уверенным тоном, хотя впервые слышала о таком ученике своей школы.

На прощание милиционер даже честь им отдал. У автобусной остановки она с Гошей распрощалась.

А на другой день Гоша Захарьянц встретил ее у школы.

— Если надо нарисовать что, вы скажите, — предложил он. — И еще, если кто вам мешать будет, тоже скажите, я его по стене размажу.

Скоро Гоша и в самом деле стал лучшим ее учеником. Она приносила ему популярные журналы: «Знание—сила», «Наука и жизнь», «Природа», и он специально дожидался ее, чтобы идти вместе из школы и обсуждать всевозможные биологические проблемы.

— Я не понимаю, если французы нашли эту Лики, ну, ту самую, которая древний предок, им что — лень сделать генетический анализ? Сразу бы стало ясно — настоящий она предок кроманьонца или нормальная тупиковая ветвь, — говорил он.

— Да, надо бы поискать в статьях, — соглашалась Ольга Васильевна, — вдруг они такой анализ проводили?

— Парень-то в вас влюбился! — пошутила та же учительница географии. — Утром у школы встречает, днем провожает. Смотрите — у него наверняка восточные страсти.

Несколько раз Гоша провожал ее домой, они ужинали вместе с Павлушей и Петей. А потом оно как-то само собой получилось, что Петр подружился с ним уже отдельно от нее. Петр учился в школе, ближней к дому, но они где-то встречались в городе, куда-то вместе ходили. А потом обоих угораздило познакомиться с каким-то художником, по словам Пети, пожилым мужчиной. Какой творческий порыв овладел в то время художником, неизвестно, но только он превратил обоих мальчишек в настоящих папуасов — наколол им татуировки во всю грудь. Да и сюжеты этих наколок могли покоробить любого здравомыслящего человека — художник изобразил как бы иконы: у Гоши — апостола Фому, а у Пети — тоже апостола, только какого-то Нафанаила. Ольга о таких апостолах никогда прежде не слышала. Честно говоря, она и в церкви-то бывала несколько раз в жизни, причем когда бы ни приходила, ее оттуда сразу прогоняли озлобленные бабки за то, что она являлась то без платка, то в брюках. И лишь в последний раз на экскурсии при входе в монастырь выдали поверх брюк длинную цветастую юбку — как в некоторых музеях тапочки.

То, что художник небездарен, она поняла сразу, едва увидев изображения на обоих мальчишках. Но зачем он это сделал на человеческом теле?!

— Парни, что вы с собой натворили? Это же у вас на всю жизнь?! — спросила она брезгливо, потому что всегда считала татуировку чем-то низменным, пошлым. — Разве образованному человеку придет в голову разрисовывать свое тело? Это занятие для уголовников. И потом, что за апостол такой — Нафанаил? Где вы его выкопали? Понимаю, был бы Андрей Первозванный. Он ведь тоже апостол? Или, в конце концов, Петр.

— Ты, мама, живешь в своем времени, — гордо заявил Петя. — Сегодня татуировка — это знак. Тату — символ современного свободного человека и нового времени.

— Или дикости, — продолжала настаивать Ольга.

— А Нафанаил — один из двенадцати апостолов, Ольга Васильевна, — стал объяснять более взрослый Гоша. — Его еще звали Варфоломеем. Он проповедовал в Индии и у нас, в Армении. И потерпел мученическую смерть. Некоторые уверяют, что будто бы язычники с него сняли кожу. Но я в это не верю. В Армении такого быть не могло. Армения всегда была культурной страной.

Даже переехав в Петербург, Гоша оставался патриотом своей маленькой многострадальной родины.

Несколько недель мальчишки, будучи в компаниях, немедленно обнажались до пояса, заявляя, что в помещении им, видите ли, чересчур жарко. А потом постепенно, когда компании перестали изумляться художеству на их телах, мальчишки поумнели. Однако Ольга по-прежнему не могла без раздражения смотреть на этого самого неведомо откуда взявшегося апостола Нафанаила, которого художник изобразил на теле ее сына.

МЯСО В «ШЕСТЕРКЕ»

По набережной Большой Невки в сторону Каменноостровского проспекта мчалась ничем не приметная «шестерка». Водитель ее, по всей видимости, надеялся с ходу, под зеленую стрелку, совершить левый поворот и въехать на мост. Мигая левыми поворотниками, он вилял между машинами, у самого перекрестка обогнал грузовик, занял место впереди него, но тут же неожиданно напоролся на красный свет и резко затормозил. Так как тормозной путь грузовику был подрезан, случилось то, что и должно было произойти в такой ситуации. Прохожие услышали визг или даже, скорее, стон тормозов, а потом громкий чмокающий стук. Это грузовик, которому до окончания торможения не хватило полуметра, ударил «шестерку», сминая ее бампер и проламывая задние фонари.

Пожилой полноватый водитель грузовика первым обреченно вышел из машины. В таких случаях комиссия ГИБДД всегда считает виноватой сзади идущую машину. Попробуй объясни про то, как тебя «подрезали». На это слышишь один ответ: «Дистанцию надо держать». А тут еще он полчаса назад сдуру решил подработать: увидел на тротуаре рядом с новеньким диваном мужика, делающего умоляющие знаки мчавшимся мимо автомобилям, и притормозил. Вдвоем с мужиком они подняли диван в кузов, мужик сел рядом в кабину. Из-за этого дивана пришлось делать немалый крюк. И уж в районе Каменноостровского проспекта и набережной Большой Невки грузовик никак не должен был оказаться, потому что ждали его в это время на Васильевском острове у проходной завода Севкабель. Теперь мужик продолжал греть своим задом сиденье в кабине, а водитель, ощущая тоску в душе, сделал шаг в сторону шестерочных «жигулей».

И тут случилось невообразимое. Хозяин «шестерки» вместо того, чтобы наброситься с криками на водителя грузовика, поспешно выскочил из машины, перебежал на правую сторону, вытащил с пассажирского места за руку девочку лет десяти-двенадцати и, не расцепляя рук, они побежали к тротуару, а потом быстро-быстро скрылись во дворах между домами.

«К телефон-автомату, что ли, бросились звонить? — подумал водитель. — Надо хотя бы свидетелей записать, пока не разошлись».

Но в это время к его машине уже шел, отчаянно свистя, молодой сержант, который регулировал движение на Каменно-островском проспекте у въезда на мост. Место было напряженным, и пробка на набережной образовалась мгновенно. По лицу милиционера водитель пытался понять, видел ли он, как «шестерка» «подрезала» его грузовик и сразу резко остановилась.

— Документы! — коротко приказал сержант и спросил, с раздражением кивнув на «шестерку»: — А где этот, с дочкой? Куда они побежали?

И водитель понял, что сержант видел все, поэтому можно надеяться на справедливый протокол.

— Я свидетелей перепишу? — спросил он сержанта, и тот согласно кивнул.

Пока водитель уговаривал стоящую на тротуаре супружескую пару и остриженного наголо парня записаться в свидетели, подъехала машина ГИБДД. И теперь оставалось дождаться владельца «шестерки», чтобы начать оформление протокола. Сзади уже напирал, нервно сигналя, поток автомобилей, милицейские нервничали, но владелец со своей дочкой не появлялся.

— Может, угонщик? — предположил старлей из группы ГИБДЦ.

— С ребенком — какой угонщик, — ответил водитель. Он уже объяснил, как что было, и старлей явно был на его стороне.

— Тогда пьяный. Испугался, что на экспертизу повезем, и дёру. А проветрится, вернется к машине и станет качать права.

— Так они даже машину не заперли. Пьяный, он бы все равно машину не бросил.

— Не нравится мне это, — проговорил старлей. — Что там у них может быть в машине?..

Старший лейтенант вспомнил, как их стращали на утреннем инструктаже насчет терактов и московский полковник дважды предупредил, что террористы опять замыслили серию взрывов и надо быть особенно бдительным к подозрительным машинам. Через час мимо по Каменностровскому проспекту проедет губернатор, за ним — представитель президента. Если, например, в багажник этой задолбанной «шестерки» положить взрывчатку и поставить на радиоуправление, такой теракт можно устроить! И решил старший лейтенант в соответствии с утренним инструктажем вызвать бригаду саперов со служебной собакой, ибо, как и сам говорил, за перебдеть, чем недобдеть.

Про водителя грузовика, который маялся поблизости, уже все забыли, и, когда он сунулся со своим вопросом:

— Так я поеду, ладно, а? Я же ничего не нарушил…

От него отмахнулись:

— Давай, катись. — И старлей, секунду подумав, даже вернул ему отобранные было права.

Грузовик еще не успел отъехать, как примчалась машина с саперами. Из нее первым выскочила крупная женщина с фокстерьером. Они обошли вокруг «шестерки», потом женщина подняла свою собаку, натасканную на взрывчатку, к запертому багажнику, песик стал принюхиваться, а потом, прямо на руках у женщину, задрал голову и протяжно завыл.

— Взрывчатки нет, это точно, — проговорила женщина, — но что-то подозрительное в багажнике спрятано.

— Вскрываем? — спросили саперы, стоявшие рядом. Водитель грузовика никогда не видел, как ищут взрывчатку с помощью собаки, и решил понаблюдать.

-Уверены, что не взорвемся? — переспросил старший лейтенант, вызвавший саперов.

Ему-то очень хотелось, чтобы саперы чего-то такое опасное обнаружили. Он даже представил, как перед строем ему объявляют благодарность, а потом показывают по телевизионным новостям.

— Собака — не человек, она не обманет, — сказал весело сапер, специальным крючочком открыл багажник, заглянул во внутрь и отшатнулся.

— Ёлы-палы! Там вроде бы это… мясо… человеческое!

— Что за шутки дурацкие! — проговорил старший лейтенант и, отстранив сапера, заглянул в багажник «шестерки». Его стало выворачивать тут же, прямо на проезжей части. Наконец, отдышавшись и утеревшись не очень свежим платком, он проговорил: — Че тут думать, следаков надо вызывать! Я не зря заподозрил!

И в этот момент рядом с ними затормозила машина с телевизионной бригадой новостей.

Кадры были отсняты во всех ужасающих подробностях, водитель так и не успевшего отъехать грузовика в который раз вылез из кабины и с важностью дал показания. Теперь уже получалось, что он едва ли не первым заподозрил неладное, а потому принял меры, чтобы остановить подозрительную машину. Через несколько часов все это, приправленное лихими комментариями о преступной бездеятельности тех, кто отвечает за порядок в городе и стране, превратилось в трехминутную страшилку и было показано сначала по телевизорам города, а потом всей страны.

В результате с раннего утра по властной вертикали сверху вниз пошли звонки, полетели факсы с распоряжениями и указаниями. Все они требовали немедленного отчета о проделанной работе. И конечным пунктом, где сосредотачивался весь этот руководящий гнев, был маленький темноватый кабинетик Дмитрия Евгеньевича Самарина, начальника следственного отдела прокуратуры Петроградского района. Ниже драить было некого, разве что собственное отражение в зеркале.

А мысли о том, что в городе действует шайка то ли маньяков-каннибалов, то ли сатанистов, и прежде кучковались в усталой голове Дмитрия. Но из подобных мыслей дела не раскрутишь.

НЕ ОБЩАЙТЕСЬ У ОБМЕННИКА С НЕЗНАКОМЫМИ ЛЮДЬМИ!

Какой журналист не мечтает превратиться в писателя! Да это и понятно — статьи, репортажи живут лишь миг. А через день информационный повод сменяется новым, и автора старого текста не вспомнит никто. Зато книга остается навсегда. Ее можно дарить поклонницам и поклонникам, предварительно поставив автограф. Ее хранят библиотеки, она значится в каталогах. Следовательно, и фамилия автора остается в вечности. И, быть может, кто-то, если не обыкновенный читатель, то студент, аспирант, через сто лет откроет эту книгу и с трепетом станет ее изучать. И увлечется так, что забудет о мелочах собственной жизни. Подобная мечта, иллюзия, даже скорее, живет в душе многих журналистов, и Агния не была исключением. Но удача выпадает лишь некоторым и зачастую меняет всю их творческую жизнь.

— Счастливая! Гонорар получишь, машину приобретешь, — сказала Агнии одна из подруг-журналисток, услышав новость.

— Как бы ты ни старалась, тебя все равно обманут, — ставили Агнию под холодный душ более опытные коллеги перед ее поездкой в Москву. — Твоя главная забота — подписать в издательстве такой договор, по которому обман будет минимальным.

В Москву она давно уже не ездила и в железнодорожной кассе на канале Грибоедова сделала неприятное открытие: билет в купейный вагон стоил почти в три раза дороже, чем в плацкартный. Конечно, здорово было бы поехать для подписания договора на книгу в «СВ». Но ей хотелось вовсе и не шика, а просто человеческих условий. Все-таки есть разница между пассажиром, который спокойно проспал ночь в купе с элементарными удобствами, и тем, кто вскарабкивается на «верхнюю боковую» возле туалета в общем вагоне, а утром уносит с собой это самое туалетное амбрэ, которое на весь день въедается в одежду и волосы и от которого, брезгливо принюхиваясь, шарахаются в троллейбусе случайные попутчики.

И все же Агния решила сэкономить. Поэтому выбрала поезд, уходящий в тридцать пять минут первого и почти полностью состоящий из дешевых плацкартных вагонов. И то ли кассирша ее пожалела, то ли с билетами было свободно, но ей досталась нижняя полка в середине вагона. Это было уже везением. Правда, номер вагона был первым.

— Придется брести до него вдоль всего состава, — пожаловалась Агния мужу, разглядывая билет.

— Зато в Москве тебя подвезут к самому вокзалу, — успокоил Глеб.

Никакого багажа Агния с собой не везла. У нее была вполне приличная небольшая сумка для таких поездок, в нее поместились косметичка и полиэтиленовая папка с ксероксами нескольких самых ее удачных статей — вдруг в издательстве полюбопытствуют. Так, налегке, она и отправилась.

На подходах к платформе Агнию встретила громадная толпа орущих парней — в одинаковых полосатых шарфах, дурацких шапочках и колпаках с рожками. Некоторые из них размахивали полосатыми флагами. Этот разноголосый ор она услышала, как только поднялась от метро по лестнице туда, откуда отправлялись пригородные электрички.

— Опять «зенитчики» едут, — с неудовольствием проговорил рядом с Агнией пожилой человек с двумя потертыми чемоданами, грузно ставя их на асфальт. — Вот уж непруха, так непруха!

И точно — это были футбольные фанаты, стриженные коротко мальчишки лет по шестнадцать-восемнадцать. На всем, что они на себя нацепили, и на флагах была одна и та же надпись — «Зенит». Ей даже показалось, что лица у них одинаково туповатые — словно все они вышли из той же экспериментальной установки, где клонировали овечку «Долли». Фанаты штурмовали вагоны именно ее поезда — ведь он был самым дешевым, а порядок на платформе пытались навести десятка полтора омоновцев, но делали они это довольно вяло. И, продираясь сквозь толпу парней, Агния испугалась всерьез — еще не хватало ехать вместе с этой ордой! Тогда уж не только не выспишься, потому что они наверняка напьются, едва поезд тронется, но и вообще хлебнешь неприятностей. Однако «зенитчики» прорывались в конец поезда, а ее вагон, находившийся у самого локомотива, оказался чистым, проводница приветливой, соседи — тихими и вполне приличными людьми. Даже постельное белье, которое ей выдали, было хорошо выстиранным и относительно новым. Оказалось, что и в плацкартном вагоне тоже иногда ехать не так уж страшно, особенно, если дорога занимает всего одну ночь.

Поезд приходил в Москву в девять с небольшим, а встречу в издательстве назначили на час дня. Это время было тоже удобным, она решила, что четырех часов хватит как раз на то, чтобы сделать в вокзальной парикмахерской укладку и не спеша добраться по подробно записанному адресу.

По дороге Агния еще раз прокручивала предстоящий разговор с директором издательства на случай, если тот спросит о плане будущей книги. Мысли ее на этот счет можно было назвать выношенными. И касались они не только искусства и места в нем художника вообще, но и места самой Агнии в частности.

— В такой книге обязательно должна быть сквозная философская идея, — говорила она накануне отъезда Глебу, снимая со сковороды омлет. — Ты согласен?

— Безусловно! Без этого за нее и браться не стоит. Иначе получится аморфная куча всяческих фактов, — подтверждал муж, сооружая бутерброд.

— Как тебе мысль о том, что все в мире едино: и плесень на коряге, и камень, и облако, и человек, и птица, и цветок — все это едино, потому что все от Бога. Подходит? — спрашивала она через полчаса.

Глеб отрывался от ноутбука, секунду-две соображал и наконец догадывался, о чем жена спрашивает.

— Нормально. Правда, такое хорошо бы в книгу про кого-нибудь другого, вроде Альберта Швейцера. Так сказать, благоговение перед жизнью.

— Тогда можно сделать иначе. Просто выставить вопрос: кто мы в этом мире — случайные пришельцы со случайной судьбой или в каждой нашей жизни просматривается воля Божья? И с этим вопросом я прослежу за жизнью героя. Такое пойдет?

— Это лучше, — подтверждал Глеб.

В юные года она часто мучалась и другим вопросом: талант — это чей дар? Он от Бога, от сатаны или результат случайного сложения генов? Его тоже можно было поставить в такой книге и попытаться на него ответить.

Прежде она считала, что искусство всегда имеет божественное происхождение. И когда один знаменитый композитор говорил на встрече, что сам он — всего лишь инструмент, который принимает от неба мировую гармонию и переводит ее в нотные знаки и звуки, она радовалась: это — мое! Я думаю так же. С другой стороны, еще на первом курсе университета они с увлечением читали роман Томаса Манна. Тот самый: «Доктор Фаустус», конечно. И примеряли на себя судьбу Леверкюна. Всех их тогда жгло честолюбие, каждый верил, что обязательно станет знаменитым. И ради славы они были готовы на многое — даже на договор с дьяволом, как тот же Леверкюн, достигший немыслимых высот в искусстве и лишившийся всего человеческого.

Приблизительно в эти же годы она была на встрече со священником, даже каким-то иерархом Православной церкви. Зал в еще не сгоревшем Доме писателей, куда они часто ходили, был полон. Люди стояли в проходах, на подоконниках. Священника спросили о месте интеллигенции в мире.

— Не порадую вас своим мнением, — ответил священник, — но я так думаю, что интеллигенты, особенно на Руси — это продолжатели дела Каина. Что интеллигент считает главным в жизни? Сомнение. А веру он отвергает .

Тогда был разгар эпохи, которую называли перестройкой. И неожиданно люди, считавшиеся только что официальными изгоями, превратились для Агнии и ее подруг во властителей Дум и глашатаев истины. Точно такими же стали для них и те священники, которые не боялись выходить на публику — ведь Церковь тоже едва поправлялась после гонений. Священников, умеющих разговаривать с людьми, тогда было немного — большинство, мягко говоря, даром красноречия не обладало.

И слова того иерарха не только врезались в память, они постоянно мучили Агнию: как, неужели и она со своими сомнениями, исканиями, любовью к театру — тоже от Каина? а великие мастера, поэты и композиторы, без которых она не представляла своей жизни, и они — Каиновы наследники? Получалось, что опять оживал старый вопрос, который обожали часто задавать прежние властители: «С кем вы, мастера культуры?» Только ответ на него теперь был известен сразу и ничего хорошего не обещал.

С годами эти терзания ранней молодости поутихли, да и столько с тех пор им всем пришлось пережить разочарований и сложностей, что Агнии стало не до абстрактных размышлений. Надо было постоянно думать, как бы и где еще заработать буквально на хлеб. И лишь в редкие мгновения, когда она натыкалась на талантливо написанные статьи или рецензии кого-нибудь из знакомых, в ней снова просыпались прежние мысли, только теперь они имели другой, горький привкус.

В школе она привыкла получать за сочинения только «отлично», и ее работы вывешивали на разных выставках городских олимпиад. Она и в университете ходила среди особо одаренных, поэтому с легким снисхождением смотрела на остальных. И в газете к ней сначала относились так же.

Но в последние годы пришли другие. Они были школьниками, когда она заканчивала университет, а некоторые так и не кончали никаких университетов. Сначала их манера письма казалась ей разнузданно-придурковатой, типичным молодежным стебом. И она даже пробовала их учить, гордясь своим изящным классическим стилем. Но скоро сама почувствовала, что ее статьи, которые она так старательно выписывала, по несколько раз прокручивая каждое построение, рядом с текстами тех, кого хотела учить, выглядели тяжеловесными и архаичными, как старинный дредноут. А в приколах молодежного стеба вдруг проявлялась неожиданная глубина и чувств и мыслей. И Агния ощущала, что новые таланты постепенно оттесняют ее вместе с ее классическим стилем куда-то на обочину. Как тут было не вспомнить доктора Фаустуса и способ, с помощью которого он занял свои вершины.

Однако вот же — издательство поручило писать большую серьезную книгу именно ей, а не этим девочкам и мальчикам. Так что в рецепте доктора Фаустуса необходимость отпала.

«Так и скажу директору, если он спросит меня о сверхзадаче: борьба Бога с дьяволом на пространстве души человека. В душе художника такая борьба происходит особенно обострению».

С этими мыслями Агния вышла из вокзала и сразу наткнулась на стрелку, показывающую путь к валютному обменнику. Как ей и говорили дома, курс здесь был намного выгоднее.

В кошельке у нее лежало несколько десятирублевых бумажек и отдельно — сто долларов. Неприкосновенный запас из семейного бюджета, на который она и рассчитывала сделать укладку, а после издательства купить подарки мужу, брату, его жене Лене Штопиной и коллегам. И, может быть, сходить на спектакль.

Она спустилась по лестнице в подземный переход, который вел к Казанскому вокзалу, и там вторая стрелка указала ей дорогу к тупичку. В этом тупичке была каморка, где, судя по всему, меняли валюту. Здесь все было обычно — окошечко с отверстием внизу, за окошечком девушка-кассир. Оттуда как раз отходила женщина с пачкой русских пятисотенных купюр. Но едва Агния подошла к окошку, как к ней сзади приблизился интеллигентного вида мужчина,. Свои деньги и паспорт он держал уже наготове.

— Вы тоже менять? — спросил он нетерпеливо.

— Да, — подтвердила Агния и полезла за стодолларовой купюрой.

На всякий случай, чтобы мужчина не пролез вперед нее, она спросила кассиршу:

— Сто долларов можно поменять?

Но кассирша вдруг вместо ответа выставила перед отверстием в окне табличку с надписью «технический перерыв». А потом голосом, усиленным громкоговорителем произнесла:

— Освободите помещение.

— Ну что делать?! Что делать?! — простонал нетерпеливый мужчина в очках, который стоял следом за ней. — Вот ведь не везет! — Он взглянул на сто долларов, которые продолжала растерянно держать вместе с паспортом Агния, и его вдруг осенило. — Вам же нужно их продать? — обрадованно спросил он.

— Да, естественно.

— А мне — купить. Стоят два приличных человека и мучаются! Продайте их мне, и наши проблемы будут решены.

«В самом деле, почему бы не продать?» — подумала Агния. Но чтобы не продешевить, на всякий случай спросила:

— По какому курсу?

— Да по тому же, по которому она меняет. Неужели вы думаете, что я вас хочу облапошить?

Они вышли из каморки и, отступив от нее еще на несколько шагов, занялись обменом.

— Внимательно следите за моими руками, — попросил мужчина и показал свои деньги. — Я их пересчитываю, чтобы вы были спокойны. Видели? Получается даже на десять рублей больше, но леший с ней, со сдачей.

— Нет-нет, я сдачу найду! — проговорила Агния.

— Теперь покажите ваши доллары. Вы извините, мне тут недавно подсунули фальшивые, и жена так меня изругала!

— У меня настоящие! — смущенно отвела Агния подозрения.

— Я вам верю, но, знаете, «доверяй да проверяй!» — Улыбаясь, мужчина взял ее купюру и на вытянутой руке протянул к свету. — Что-то не вижу полоску, — сказал он озабоченно.

И тут рядом возник человек в добротном кожаном пальто.

Он и сам выглядел добротно — высокий, широкоплечий, солидный.

— Марш в обменный пункт, здесь вам нечего делать! — прикрикнул он.

— Извините, мы сейчас уходим… — начала было Агния.

— Я кому сказал: марш в обменный пункт! — Человек крикнул на них так грозно, как кричат обычно взрослые на расшалившихся подростков.

— Ладно, не везет так не везет, куплю в другом месте, — сказал интеллигент, вернул Агнии доллары и стал подниматься по лестнице наверх, к вокзалу.

Агния тоже хотела было пойти за ним, но скользнула взглядом в сторону тупичка и с радостью обнаружила, что касса обмена снова открылась. Она даже хотела крикнуть своему неудачливому обменщику, но того уже на ступенях не было.

По-прежнему держа паспорт вместе со стодолларовой купюрой, Агния побыстрей подошла к окошку обменника.

— Пожалуйста, все сто долларов.

К ее удивлению, кассирша даже не притронулась к ее паспорту.

— Возьмите свои деньги и посмотрите, что вы мне суете. Надо быть внимательней, женщина!

— Я сую вам сто долларов, — в тон ей ответила Агния. — Это вам надо быть внимательней. И к тому же вежливей.

— Посмотрите! — насмешливо проговорила кассирша. — Я вам говорю: посмотрите!

Агния недоуменно вытащила свой паспорт вместе с деньгами назад. И тут только разглядела, что вместо стодолларовой купюры она предлагала обменять один доллар. Но ведь несколько минут назад У нее в руках были самые настоящие сто долларов! Сколько раз она сама говорила о том, что никогда ни при каких обстоятельствах нельзя менять валюту вот так, у незнакомых людей. И попалась сама.

Надеясь догнать мошенника, который только притворялся интеллигентом, она выскочила из обменника в подземный переход и около ступеней наткнулась на того самого солидного человека в добротном кожаном пальто.

— Что, надрали? — спросил он добродушно. — Я же предупреждал: идите к обменнику.

— А куда он пошел, вы не знаете?

— Тот мужичок-то? Да вроде бы туда. — Человек показывал явно в другую сторону. Но, увидев на ее лице сомнение, поправился: — А может, и сюда. Я за всяким жульем наблюдать не уполномочен, женщина.

И только тогда она сообразила, что этот якобы важный тип вовсе никакой не сотрудник милиции, а работает в паре с тем, который так артистично притворялся растерянным интеллигентом. Но схватить его за руку, доказать, что он преступник, — невозможно. И, может быть, девица в обменнике тоже в их компании — по тайному сигналу закрывает кассу, а потом сразу открывает. Хотя достаточно поставить несколько скрытых камер, а переодетым сотрудникам исполнять роль жертв, и можно эту шайку поймать.

С такой сладкой мечтой — пожаловаться брату, чтобы его коллеги их отловили, она и вернулась на вокзал. До встречи в издательстве оставалось больше трех часов. Мысль о парикмахерской казалась теперь нелепой фантазией. Оставшихся Денег ей едва хватало на дорогу и платный туалет. И даже о еде или Третьяковке было уже нечего думать. И уж тем более о театре.

Агния поднялась на второй этаж в зал ожидания. Нашла свободное место с соседками поприличнее и села, с трудом удерживая слезы. Как глупо для нее начался этот долгожданный столичный день!

И все же сидеть в полном бездействии три часа Агния не могла. Надо было хоть что-нибудь предпринять. И тут взгляд ее уперся в несколько телефонных автоматов, которые были прикреплены к стене в зале ожидания. Точно такие под прозрачными козырьками висели на улицах Петербурга. И она постоянно пользовалась ими — у нее и сейчас была с собой карточка, на которой оставалось единиц триста.

Не очень веря в удачу, Агния поднялась и пошла читать текст, закрепленный около телефонов. Все верно — она могла звонить здесь по петербургской карточке. По крайней мере, излить свое горе у нее получится.

Собственный домашний телефон, естественно, не отвечал. Но и на работе мужа не оказалось. У него же библиотечный день! — вспомнила Агния. Получалось, что и пожаловаться было некому. Не звонить же в родную газету! И тогда она набрала служебный номер брата. Нечего ему просиживать брюки в своей прокуратуре!

УТРЕННИЙ ЗВОНОК СЕСТРИЦЫ

В те дни, когда в Гуманитарном университете у Елены Штопиной была утренняя пара, она поднималась совсем рано. Чак Норрис Второй, крутя обрубком хвоста, метался по квартире от кухни к спальне и не мог осмыслить происходящего: почему хозяин продолжает полеживать в постели, когда у хозяйки так вкусно пахнет жареным хлебцем. Ткнувшись в лицо Дмитрия влажным носом и наскоро лизнув его в щеку, он мчался на кухню в надежде, что и ему что-нибудь перепадет от хозяйкиного завтрака, а оттуда стремительно возвращался в спальню.

Не выдержав напора собачьей энергии, Дмитрий вскакивал, быстро одевался и выходил к жене. С кухни доносился голос ведущего телевизионных новостей.

— Ужас какой, ты слышал?! — спросила Штопка, поспешно допивая кофе. — Я тебе на сковородке оставила гренки с омлетом, как ты любишь. Представляешь, кому это понадобилось — срезать с живого человека кожу?! Совсем уже дошли! Секта какая-нибудь или маньяк? Опять на тебя спихнут?

— Уже спихнули, — уныло подтвердил Дмитрий, идя за женой в прихожую.

— Все, я опаздываю! Чак, милый, не мешай! Чак, видя, что люди торопливо собираются, метался у них в ногах, боясь, что его оставят здесь в одиночестве.

— Иди сюда, невозможная собака. Сидеть! — скомандовал ему Дмитрий, нагибаясь, чтобы надеть ошейник с поводком. — Сейчас проводим нашу Штопочку…

Еще два года назад Лена была человеком свободной профессии — художницей-миниатюристкой. Работать она любила допоздна при яркой настольной лампе. Когда они, наконец, после многих мучений соединились с Дмитрием, он полюбил просыпаться среди ночи и смотреть, как она, склонившись к столу, проводит тончайшие, едва заметные линии и при этом что-то тихо нашептывает. Правда, в первые месяцы их супружеской жизни он и вовсе почти не спал от счастья, что она теперь постоянно с ним рядом.

А в начале прошлой весны ей позвонила вечером старинная знакомая и обрушила на нее это самое предложение: читать курс истории отечественной книжной графики. От первых летописей до нынешних дней. Лена испугалась ужасно и замучила Дмитрия своими сомнениями. На раздумья ей дана была одна ночь.

— Представляешь, у них курс вел сам профессор Стариков, а у него позавчера случился инсульт. И врачи говорят, дело плохо. Он же еще нам лекции читал, — объясняла Лена мужу. — Но студенты заплатили свои доллары, им до этого никакого дела нет. Стариков и я — чувствуешь разницу?!

Дмитрий не знал, что и посоветовать. Ясно, что такие предложения на дороге не валялись: о преподавании в платных группах мечтали многие. До этого Лена перебивалась, сдавая свои миниатюры в художественный салон. Время от времени ей оттуда звонили и она сообщала счастливо:

— Димка, послушай! Зашли американские туристы и купили сразу четыре работы!

Но такие события происходили нечасто.

К лекциям она готовилась очень серьезно. А волновалась так, что в первый месяц Дмитрий провожал ее до самого университета, боясь, что иначе жена угодит под машину.

— Представляешь! — сказала Штопка, когда они вместе с Чаком ехали вниз в лифте. — Я такое объявление услышала: в Египет путевки снова подешевели — сто девяносто долларов. Давай, а? Поймаешь этого, который кожу содрал, и поедем! Так хочется увидеть Великие пирамиды. И сфинкса тоже. А еще в Красное море понырять!

— Обязательно, — согласился Дмитрий. — Поймаю, и сразу поедем.

Через час Дмитрий сидел в районной прокуратуре, за привычным раздолбанным письменным столом в своем тесном кабинете с окном, глядящим на кирпичную стену.

— Торговцы шаурмой проверены, — докладывал Никита Панков. — С человечиной никто из них возиться не станет. Они не психи — это ж себе дороже.

— Автомобилистов, имеющих дочерей десяти—тринадцати лет, многие тысячи, — продолжила доклад Никиты Катя Калачева. — Я даже их списки печатать не стала, так в файле и оставила. Проверять их — жизни не хватит. Дмитрий Евгеньевич, надо заходить с другого конца.

И ей, и Никите еще не было тридцати. Дмитрий Самарин перетащил их за собой, когда его назначили начальником следственного отдела. Сейчас на них висели десятки дел, да еще со вчерашнего дня добавилось вот это.

— Может, подпольная мастерская? — вяло предположил Никита. — А что, варят втихаря мыло и выдают за французское?

Но было видно, что в эту версию не верит даже и он сам.

— Короче, идей пока никаких? — спросил Дмитрий.

— Да обычная это бытовуха, Дмитрий Евгеньевич! А мы тут в версиях упражняемся! — сердито пробурчал Никита.

— Самая обыкновенная, Никитушка, — сыронизировала Катя. — Обыкновенное не бывает: папа с помощью дочки зарубил старшего сына, и они всю ночь развлекались, снимая с него кожу… А мама разводила огонь, чтобы сготовить студень. Тут что-то парадоксальное…

— Во-во: идея не столь безумна, чтобы оказаться истинной, — процитировал Никита знаменитого физика Нильса Бора. Все-таки не зря он перед юридическим кончал три курса физфака. — Ты это хочешь сказать? А истина, Катерина, почти всегда банальна!

— Все! Кончаем философствовать, — прервал его Дмитрий. — Делите город на районы и собираете сведения обо всех пропавших молодых людях.

— Дмитрий Евгеньевич! Так это ж надо особую бригаду.,, — Никита даже привстал и хотел что-то сказать еще, но ему помешал прерывистый междугородний звонок.

— Самарин слушает! — доложил в трубку Дмитрий.

— Все! Сейчас нас Москва будет драить! — громко прошептал Никита.

Но Дмитрий услышал совсем иное.

— Ты там не знаю, чем занимаешься, а твою сестру среди дня в центре Москвы ограбили! — раздался в трубке жалобный голос Агнии.

— В каком смысле ограбили? — переспросил он. — Ты что, в Москве?

— В каком, в каком — в самом натуральном. Я дала сто долларов, а мне вернули один! И у меня больше денег нет. Димка, это рядом с вокзалом, слышишь? Внизу, там, где переход. Ты можешь сюда позвонить, чтобы их поймали? Я их сразу узнаю. Один — такой важный в кожаном пальто, а другой — интеллигент в очках.

— Извини, пожалуйста. У меня сейчас важное совещание, — перебил Дмитрий лепет сестры, едва сдерживая ярость, — позвони попозже.

— А как же… — начала было сестра.

Он, не слушая дальше ее бред, положил трубку и взглянул на сотрудников.

— Все. Выполняйте.

Вечно она звонит ему со своими глупостями!

ВСТРЕЧА ФРИЦЕВ АЛОГИНСКИХ

Издательство удивило Агнию обилием охранников. Автоматчики в камуфляже сидели даже на втором этаже лестницы за перегородкой, и когда она увидела, что их камеры показывают восхождение любого посетителя по ступеням, с досадой подумала, что если бы об этом знала, поднималась бы легче, изящнее, без напряжения на лице. Показывать паспорт с листочком, выписанным в бюро пропусков, ей пришлось трижды.

Наконец она взобралась на нужный этаж. У нее были в запасе еще пять минут. Как раз, сколько нужно, чтобы успокоилось дыхание после подъема по крутой лестнице. При входе на этот этаж на стене висело большое зеркало — в полный рост. Лучше бы она туда не смотрела. Голова выглядела отвратительно неухоженной. На ней было платье, которое она у, решила надеть для важного разговора. Оно ей шло — элегантное, в меру строгое. Агния купила его в последний парижский день в большом дешевом магазине на Монмартре. Таких платьев в том магазине висел целый ряд. Так сказать, французский масспошивторг. Но это в Париже. А здесь или, по крайней мере, в Петербурге оно было единственным. Но теперь, при жуткой голове, она и в нем выглядела не как высокообразованный искусствовед, а как базарная бабища. Платье сидело на ней, словно украденное с чужих плеч. Агния уже собралась отойти от зеркала и вдруг с ужасом увидела громадную дырищу на колготках, на правой ноге. Колготки она, естественно, взяла новые. И надела их только в поезде утром. А дырища… Агния теперь вспомнила, когда могло это произойти. Всего минут пятнадцать назад, когда она выходила из метро, прямо на нее и на тех, кто был рядом, попер здоровенный краснорожий мужик с двумя чемоданами. На мужика даже кто-то прикрикнул, чтоб он был осторожнее. Но один из чемоданов пришелся как раз ей по ноге. И Агния тогда уже с ужасом подумала о колготках. Но взглянула и вроде бы убедилась, что все в порядке. А теперь оказалось, что в порядке не все.

— Деловая женщина всегда должна носить при себе зубную щетку и запасные колготки, — учила ее главный редактор еще той старой газеты, куда она в девятьсот мохнатом году пришла после университета.

По крайней мере с этим Агнии всегда как-то везло. И вот, пожалуйста. Можно сказать, поворотный момент судьбы, а в результате страшная голова дополнена еще и ногами… Если бы оставалось хотя бы минут двадцать, чтобы спуститься на улицу к киоску у метро. Но этих минут у нее не было. Да и денег ведь тоже не было. К тому же второй раз ей наверняка не выдадут пропуск. Скажут: «Мы уже вам выписали». И тогда придется узнавать местный телефон главного редактора, дозваниваться к ней, а она может, не дождавшись, уйти.

Агния продолжала потерянно стоять у зеркала, не решаясь сделать новый шаг. Мимо нее, быстро поднявшись по лестнице прошла какая-то деловая дама. Дама держала около уха трубку, и Агния услышала, как она сказала собеседнику довольно решительным деловым голосом:

— Нет, только не сейчас, сейчас я жду автора из Ленинграда — и не успела Агния подумать о том, что это говорят именно о ней, как дама, приостановившись у ближней двери, взглянула на нее и спросила: — Агния Евгеньевна?

— Да, это я, — подтвердила Агния не своим голосом.

— Простите, я заставила вас тут ждать несколько минут. У директора были вопросы…

И Агния, входя следом за нею в кабинет и стараясь поворачиваться тем боком, где колготки были целыми, все же мгновенно почувствовала, что это, так сказать, человек ее тусовки: наверняка филфак и прежняя работа в большом государственном издательстве.

— От кофе не откажетесь? У нас хороший кофе, — главный редактор улыбнулась одновременно и доброжелательно и по-деловому, сразу же предложив удобное современное пластмассовое кресло напротив себя, чуть ближе к углу стола. — Или

чай? Хотите с бергамотом?

Агния придвинула к столу ногу так, чтобы дыра была незаметна. Обычно она пила кофе, но тут решила проявить скромность и остановилась на чае.

— Манюша, принесите быстренько чай, — попросила главный редактор кого-то по внутренней связи и снова повернулась к Агнии. — До того, как вас пригласить, я просмотрела ваши театральные публикации…

И Агнии показалось, что главный редактор сказала это как-то странно. «Сейчас объявит, что передумали», — с тоской подумала она и несмело выдавила:

— И как они вам?

— Понравились. — Дама снова улыбнулась. — Иначе бы я вас не позвала. Проект договора готов, сейчас мы внесем в компьютер ваши реквизиты и распечатаем. Редактор вашей серии у нас заболела, поэтому сегодня мне приходится заниматься всем. Да, я не помню, называла ли свое имя и отчество. Меня зовут Людмила Серафимовна… Людмила Серафимовна Боголюбова.

— Но перед тем как подписывать договор… — начала Агния фразу, которую много раз репетировала, готовясь к поездке.

Дальше следовали слова: «… я бы хотела уточнить предварительные условия». После этого, как советовали Агнии многоопытные коллеги, ей должны были дать для изучения проект договора. В принципе, она могла даже не сразу подписывать его, а взять домой на день-два, чтобы показать юрш> там, вставить свои предложения или поправить невыгодные для нее, автора, условия.

Однако сейчас Агнии вдруг показалось, что ее голос прозвучал чересчур нахально, тем более, при ее-то нынешнем виде. Она растерялась и забыла все слова, которые должна была произнести.

А Людмила Серафимовна продолжала смотреть на нее с таким недоумением, что у Агнии сама по себе вырвалась совсем иная фраза:

— Для начала меня в вашей Москве ограбили, и я даже не смогла сделать прическу, как собиралась. — И тут Агния совсем уж неожиданно для себя заплакала. Отвернувшись, она пыталась унять слезы, но те не останавливались. И тогда Агния добавила: — Вы представляете, как все глупо получилось! Я так готовилась и вот… — Понимая, какую жалкую роль играет она во всей этой сцене, Агния наконец собралась и выдавила: — Простите меня, Бога ради. Если можно, я выйду минут на пятнадцать, а потом войду и сразу подпишу ваш договор.

В это время зазвонил телефон, Людмила Серафимовна быстро заговорила с кем-то, и Агния, обрадовавшись паузе, вытерла, как могла, слезы вместе с растекшейся тушью, а потом выложила паспорт с карточкой, куда она напечатала на компьютере ставшие необходимыми при бухгалтерских расчетах длинные ряды цифр…

Юная секретарша внесла подносик с ароматным чаем в красивой чашке, ванильные сухарики в цветной присыпке. Вид Агнии ее нисколько не удивил, словно в этом кабинете плакали, размазывая тушь, подряд все авторы. Через несколько минут она вернулась с листами напечатанных на принтере Экземпляров договора.

Агния, которая никогда прежде не подписывала издательских договоров, взяла их так бережно, словно ей вручали диплом о присвоении Нобелевской премии.

— Давайте, я сразу поставлю подпись, где надо, и пойду, — предложила она закончившей разговор Людмиле Серафимовне — Простите меня, что я тут пустила слезу. Все так глупо получилось!

— А изучить! Вы же должны изучить свой договор! — изумилась главный редактор. — Я хотя бы скажу, что у вас тут за бумаги. Это — типовой, такой же точно мы подписываем со всеми нашими авторами. — Она поднялась со своего места, достала свою косметичку и придвинула ее к Агнии. — Я вас очень хорошо понимаю, Агния Евгеньевна. Меня саму недавно ограбили. Причем в собственном подъезде. Спокойно прочтите весь текст, я покину вас минут на десять. Вы его изучайте и приводите себя в порядок. Если нужно, пользуйтесь всем, что здесь есть. — И она указала на косметичку.

Первым делом после ее ухода Агния достала зеркало и, насколько получилось, вернула лицу пристойное выражение, А затем стала изучать текст, вчитываясь в каждую фразу.

— Ну как, все в порядке? — Вернувшаяся главный редактор смотрела на нее с той же любезной, но и деловой улыбкой.

— Спасибо вам за все. Только я тут немного не поняла, — начала, волнуясь от смущения, Агния. — Книга передается издательству бессрочно, так?

— Естественно. Это наш проект, наша идея. Но вы имеете право написать другую книгу о том же герое… через три года, под другим названием и без текстуальных совпадений. То есть совсем новую.

— Теперь ясно, — неожиданно для себя перебила ее Агния. — Но тут, по-видимому, какая-то опечатка. Гонорар — целых семь процентов. Я прикинула, ведь каждая такая книга стоит примерно сто рублей. А тираж в договоре — пятьдесят тысяч. Это же получается космический гонорар! Огромные деньги! Тут что-то не так? — Агния с трудом выговорила эти слова.

— Ах, это! — весело сказала главный редактор. — Я вас забыла предупредить, решила, что вы знаете. В договоре речь идет об отпускной цене, вы прочтите внимательно. О той цене, по которой издательство продает книгу оптовикам. А уж те накручивают, кто во что горазд, да еще магазин добавляет свои проценты. И еще: мы никогда не выпускаем таким тиражом, чтобы сразу пятьдесят тысяч. Сначала пробный — пять. А потом допечатываем. — Она объясняла это терпеливо, с мягкой улыбкой. — Так что не пугайтесь, чего-чего, а космического гонорара вы не получите. Но зато у нас без обмана. Мы привыкли уважать автора. И аванс платим сразу при заключении договора. Кстати, тот, который указан, вас устраивает?

Агния чуть было не проговорилась, что давно уже не получала за один раз столько денег, но вовремя одернула себя и спросила деловито:

— Я могу подписать?

— Сначала я вас покажу директору, он хотел дать несколько рекомендаций, если они будут приемлемы, тогда сразу и подпишете, а после этого провожу в бухгалтерию. Москвичам мы обычно платим в течение десять дней, но чтобы вам не ехать снова…

— Я правильно поняла, — переспросила Агния, идя рядом с нею по коридору и стараясь не показывать счастливого волнения, — прямо сегодня я получу аванс?

— Постараюсь, чтобы прямо сегодня. Хотя бы в знак компенсации вашей потери. — Главный редактор продолжала улыбаться все той же деловой и одновременно любезной улыбкой, и Агния подумала, что и она попробует научиться такой улыбке.

Они поднялись еще на один этаж и оказались в просторной приемной. Там сидело человек десять. По их унылым лицам было понятно, что эти люди ждут здесь очень давно.

— Анечка, у меня автор из Петербурга, она была записана еще на прошлой неделе, — сказала, все так же мило улыбаясь, главный редактор. — Вы уж, как будет окошко, проведите ее, она сегодня должна уехать.

Очередь посмотрела на них с такой тупой ненавистью, что Агнии захотелось прикрыться. Секретарша согласно кивнула, и Агния заняла место среди ожидающих.

Сначала очередь демонстративно с нею не разговаривала. Потом один из соседей, самый пожилой, решил проявить милость и повернулся к ней:

— Так вы из Питера? — А после того, как Агния согласно кивнула, добавил: — Я тоже. Приехал судиться с этим негодяем.

— С кем? — удивилась Агния.

— С Фрицем Алогинским.

— Это артист или режиссер? Я где-то про него слышала.

— Как, вы его не знаете? — теперь удивился сосед. — Вы это серьезно или шутите? Вы не читали Фрица Алогинского?

— Пока нет, — абсолютно честно призналась Агния. — Он тоже искусствовед?

Теперь на нее смотрела уже вся очередь.

— Ха-ха-ха! Искусствовед! Это вы здорово сказали! — расхохотался сосед. — Он был искусствоведом — это точно. Искусствоведом в штатском. Нет, вы посмотрите, она не знает, кто такой Алогинский!

— Ну, допустим, Фриц Алогинский — это я, — сказала девица лет тридцати, одетая в спортивный костюм.

— Да и я тоже, — согласился молодой человек, рядом с которым стоял футляр для скрипки.

— Как и я, — признался розовощекий здоровенный блондин.

— Теперь вы наконец поняли?! — И пожилой сосед победно взглянул на Агнию.

Та уже готова была согласиться, что все поняла, хотя у нее появилось ощущение, что находится она в типичной психиатрической лечебнице.

— Ничего она не поняла, — проговорила спортивная девица. — Фриц Алогинский — это автор серии бестселлеров. Вы что, никогда к лоткам не подходили?

— Поняла! Поняла! — наконец обрадовалась Агния.

Она и в самом деле вспомнила, что уже несколько лет подряд видела это имя на каждом книжном лотке. И даже как-то раз удивилась тому количеству книг, которое один человек успел написать.

— На самом деле он нас всех обокрал, — продолжила девица. — Потому что писал не он, а мы. Каждый — свою книгу. И все мы тут — между прочим, тоже — не последние писатели.

— Так почему же?.. — удивилась Агния. Но ей не дали закончить вопроса.

— А вот потому же, — перебил ее пожилой сосед. — Потому что мы все — идиоты и жалкие интеллигенты. А этот самый Алогинский и наш бывший издатель — два разбойника с большой дороги. Издателя мы даже не виним — его дело коммерческое, но Фриц-то каков, а? Вот смотрите. — И он показал Агнии потрепанные листки с текстом. — Это мой договор. В нем говорится, что я, видите, тут моя фамилия, именно я пишу роман. Смотрите — срок, объем, название серии. Все правильно. И нигде не говорится, что имя на книге будет совсем не мое — а этого самого Фрица. А вот моя книга. — И сосед вытащил из сумки книгу в современной глянцевой обложке, каких на лотках лежали десятки. — Есть тут мое имя? Нигде его не найдете. Издатель, видите ли, посчитал, что Фриц — это раскрученный брэнд, а мы для читателей никто и покупать нас не станут. Хотя у каждого из нас за плечами литературная премия.

— А теперь он перепродал нас сюда, в «Парнас», — снова заговорила девица. — Но мы провели юридическую экспертизу договоров. Они были составлены так, что к ним не подкопаешься — издатель их не нарушил. Это каждый из нас по отдельности пролопушил, когда их подписывал. Но с Фрицем-то у нас договора не было. И тут победа будет за нами. Как только мы добудем его адрес, сразу подаем на него в суд за плагиат. И пусть он покрутится…

Агния так и не узнала, что произойдет дальше, потому что секретарша, сочувственно слушавшая их разговор, неожиданно ей кивнула и показала на едва заметную боковую дверь в стене. Агния, не теряя драгоценных минут, сразу поднялась и очутилась в просторном кабинете, где за т-образном длиннющим столом помещался директор.

Он показался Агнии невероятно молодым. К тому же в ухе у него была серьга. Но держался директор с привычной уверенностью, словно уже двадцать лет отруководил за этим столом.

— Значит, будем делать книгу об Антоне Шолохове? — сказал он, едва она успела сесть на предложенное место. В его словах был, скорее, не вопрос, а подтверждение. Или форма знакомства, приветствия.

— Да, — стыдясь своей робости в голосе и стараясь не смотреть на его серьгу в ухе, произнесла Агния. Она понимала, что у директора на нее совсем немного минут, что в приемной сидит десяток человек, а она влезла без очереди, и от этого ощущала себя неловко.

— Парадоксальная судьба… Мне рассказывали, вы были с ним лично знакомы… или даже дружны…

— Нет, — выдавила из себя Агния, теперь уже стыдясь, что выглядит перед директором почти что самозванкой.

. — Как нет? — удивился директор. — Не были знакомы? Что же мы тогда…

И Агнии показалось, что он отодвигает ее договоры в сторону.

— Я была рядом с ним в момент его смерти, — успела сказать она.

— Ну вот, видите. — В голосе директора послышалось облегчение. — Быть рядом с умирающим — это даже больше, чем дружба. Это все равно, что душу принять. А вы говорите, не были знакомы. У меня тут авторы, наоборот, стараются нагнать понту. А вы — не были знакомы. Главный редактор предупредила вас о специфике нашей серии?

— Нет. Она сказала, это сделаете вы.

— Понятно, — директор слегка улыбнулся, и Агния почувствовала, что можно немного расслабиться. — Серия наша — массовая, то есть для народа. А народ у нас образованный. В ней не надо пускаться во всякую мутоту, там, искусствоведческие глубины, но у читателя должна остаться иллюзия, что вы это делаете. С другой стороны — не стесняйтесь давать клубничку. А также жареное. Читатель делает вид, что плюется, а на самом деле очень даже любит… Можно и говнеца…

— Хорошо, я учту: жареного говнеца, — выговорила, словно завороженная, Агния.

— Да, — подтвердил директор, потом посмотрел на нее, секунду подумал и громко, с удовольствием, рассмеялся, — жуткий получился каламбур. Еще то блюдо. Нет, этим, естественно, кормить людей не надо. Важно, чтобы читатель постоянно испытывал удовольствие. Чтобы, дойдя до конца одной страницы, ему немедленно хотелось читать следующую. Ну да что я вас учу, вы это знаете лучше меня. Помните, что тираж и, следовательно, гонорар зависят от вашей интонации, от секретов интимной жизни героя, которые вы приоткроете, от ваших умных размышлений.

— Я как раз хотела посоветоваться, — заторопилась Агния. — Не страшно, если я проведу анализ на тему, кем дается талант: он от Бога или от дьявола?

— А вы что, всерьез верите в эти глупости? — И директор впервые с интересом на нее посмотрел. — Ну хорошо… проводите этот свой анализ… Главное, чтоб не скучно было, — согласился он. — Сами-то вы как думаете?

— Я хочу это выяснить в процессе, — теперь уже храбро сказала Агния. — Проанализировав его жизнь. С художником, я имею в виду художника в широком смысле слова — композитора, поэта, живописца, — часто бывает такое ощущение, что его рукой водит то сам Бог, а то — как будто дьявол.

— Но слишком много чернухи тоже не надо, важно, чтобы книга была коммерческой, — вставил директор. — И вообще, слишком этими анализами не увлекайтесь.

Директор поднялся. И, словно ее вообще здесь не было, занялся своими бумагами. Агния поняла это как сигнал к немедленному уходу и тоже приподнялась.

— Против наших условий у вас возражений нет? — спросил он, придвигая листки договоров.

— Нет. Только, простите меня за идиотский вопрос. — Она вспомнила разговор, который только что произошел в приемной. — Книга выйдет точно под моим именем?

— Не понял? — спросил директор и во второй раз с интересом на нее воззрился.

— Я спрашиваю, на обложке будет мое имя?

— Естественно. За кого вы нас принимаете? Не мое же. Или вы хотите взять псевдоним?

— Нет-нет, пусть будет мое.

— И постарайтесь уложиться в сроки. — Это он говорил, уже ставя закорючку напротив своей фамилии.

Проходя через приемную, по-прежнему забитую теми же терпеливо ожидающими авторами, Агния взглянула на часы. Весь ее разговор занял четыре минуты.

— Теперь уж мы, — произнесла спортивная девица, и «Алогинские» стали радостно подниматься.

НАХОДКА СТАРОГО БОМЖА

— Здравствуйте, Дмитрия Евгеньевича будьте добры.

— Слушает Самарин, — проговорил Дмитрий в телефонную трубку, с трудом отвлекаясь от скорбных мыслей.

— Димка, это в самом деле ты? Что-то у тебя голос больной. Опять у вас совещание? — Называть начальника следственного отдела прокуратуры Петроградского района Димкой и так с ним разговаривать могла только его собственная сестра, Агния.

— Да нет, обычный у меня голос, как всегда, — рассеянно ответил он, одновременно читая разложенные на столе бумаги.

— А я говорю, больной! Слушай, я же из Москвы вернулась! Или ты совсем забыл? Хотя бы обрадовался для приличия! Надеюсь, ты Глебу не успел сказать, что меня ограбили?

—Не успел.

— Ну и хорошо! Пусть он ни о чем не знает, ладно? А мне в Москве заказали писать большую книгу, аванс выдали!

— Как же, помню-помню, — проговорил Дмитрий, по-прежнему глядя в бумаги и стараясь удержать в памяти промелькнувшую подробность, которая объединяла весь этот мрак.

— А то, что у тебя день рождения — ты помнишь?

— Да-да, как же, конечно, помню. — Подробность, едва показавшись, вильнула хвостом и ушла в темные глубины сознания. Или подсознания — кто ее там найдет. — Так вы по какому делу? — рассеянно переспросил он.

— Ты совсем уже заработался! Это я, Агния, твоя сестра! Мы с Глебом сегодня к вам зайдем. Ты слушаешь меня? Хотя бы поздравить. Часиков в восемь. Сумеешь отбросить свои дела ради родственников?

— В восемь? Ну хорошо, конечно, отброшу. Будем рады. — И Дмитрий Самарин автоматически на листке ежедневника сделал пометку: «Агния — 20-00».

— Слушай, мсье Пуаро, тебе обязательно надо отдохнуть! — недовольно проговорила Агния. — Единственная сестра скоро станет автором знаменитой книги, а он с ней, как с чурбаном!

— Да ладно тебе! — Дмитрий наконец оторвался от своих размышлений и даже невесело рассмеялся. — Тут у нас такие дела!

— Что, опять маньяка ловите?

— Маньяка? Что ж, ты попала в точку. И причем даже не одного, а шайку. Да, именно так: шайку каннибалов! Действуют в нашем районе. Так что ходи по улицам осторожно, сестренка, не то кожу снимут. Знать бы еще, куда они ее потом — на барабан или на абажуры.

— Ну знаешь, спасибо! У вас там у всех такой юмор? — И Агния, решив, что шутка брата перешла границы идиотизма, решила было хлопнуть трубкой. Однако в последний момент передумала: — Значит, до восьми. Торт не покупайте, мы с Глебом принесем.

Возвращаясь домой, Дмитрий Самарин держал в голове тот пасьянс, который раскладывал на столе в своем тесном темноватом кабинетике. Итак, два дня назад старый бомж, а в прошлом — честный труженик и даже ветеран труда завода Полиграфмаш, с вытаращенными от ужасами глазами примчался к ним в следственный отдел, благо помещались они поблизости. Какое-то время он безуспешно пытался рассказать сотрудникам о своей страшной находке на помойке в металлическом баке. Старик смердел на весь их коридор, и Самарин застал беседу в тот момент, когда Катя Калачева, брезгливо отворачиваясь и не желая вдаваться в подробности бомжевского монолога, гнала этого добровольного помощника прочь. Дмитрий, на свое несчастье, вклинился в их разговор, потому что сквозь запах давно немытого тела услышал сочетание «руки, ноги, голова — все есть, а кожи нет».

Дворовая помойка, куда привел бомж, которого, как сразу выяснилось, звали Николай Николаевич Иванов, была в пяти минутах ходьбы от прокуратуры. А там тонкая натура бомжа не позволила ему снова заглянуть в большую клеенчатую сумку, точно такую, в каких наши челноки везут в Россию ширпотреб китайского и турецкого производства.

— Сами загляните! В нее, в нее! — сказал бомж, по-прежнему тараща глаза и слегка пятясь.

Бомж совершал свой ежеутренний обход помоек и когда увидел внутри бокса застегнутую на молнию эту клетчатую сумку, сильно обрадовался. Однако радость его мгновенно перешла в ужас, стоило ему только заглянуть внутрь сумки.

Через десять минут и помойка и сумка были зафиксированы на пленку, через двадцать минут прибывшая служебная собака Тарас попыталась взять след, но уже у подворотни его потеряла. Через час обнаруженные Николаем Николаевичем части мужского тела, лишенные кожного покрова, были отправлены на экспертизу вместе с клетчатой сумкой, а потом в морозильник морга на длительное хранение. Сам же Николай Николаевич получил в благодарность от ребят чистые, хотя и поношенные трусы с майкой, ковбойку, костюм с носками и был допущен в душ прокуратуры. А потом Катя Калачева поделилась с ним пирожками с капустой, которые как раз напекла накануне и принесла для общественного съедения.

О страшной находке Дмитрий немедленно доложил в город, но дело, естественно, отфутболили к нему. И все понимали, что это — еще один висяк.

Тело, по данным экспертизы, принадлежало мужчине в возрасте двадцати — двадцати пяти лет, ростом 176 — 180 сантиметров.

Как выяснилось вскоре, с месяц назад похожая находка была обнаружена в Центральном районе. А так как руководство городской прокуратуры не забыло не только об открытии имени бомжа Николая Николаевича, но и о недавней находке в багажнике «шестерки», то на Дмитрия навесили и это дело, точнее, предложили скоординировать усилия с центральными.

Весна — самое время для обнаружения жмуриков-подснежников. И она принесла двоих, найденных в разных загородных лесочках поблизости от шоссе. Точнее, трупов разного пола и возраста было обнаружено больше, но на двух кожный покров полностью отсутствовал. Тут и ежу стало бы ясно: в городе работает группа то ли особо изощренных в жестоких пытках бандитов, то ли серийных маньяков, то ли каких-нибудь сектантов-сатанистов с новым не известным прежде смертельным ритуалом.

До поры материалы расследования сосредоточивались только в голове и сейфе Дмитрия Самарина. В городской прокуратуре на улице Якубовича он время от времени докладывал о проводимых следственных мероприятиях, его поругивали, и караван шел. Но теперь, когда последняя находка была показана по всем телеканалам, ситуация сразу обострилась. И уклониться от скандала стало невозможно.

— Пусть заберут другие дела, укрепят следственную бригаду еще хотя бы тремя сотрудниками, и мы этих маньяков голенькими приведем! — в который раз твердил Никита Панков, когда Дмитрий устроил экстренный общий сбор в конце рабочего дня.

Подобные мечтания время от времени выдавал каждый из них. Однако все понимали, что лучше они жить не станут, а стружку с них начнут снимать по полной программе.

Тот же Никита уверенно напирал на чеченскую версию.

— Вы сами знаете, Дмитрий Евгеньевич, я к любым нациям одинаково отношусь, но это — точно чеченцы. Так только они могут мстить каким-нибудь своим злодеям. Их разборки.

Может быть, поэтому Дмитрий и поручил Никите встретиться с авторитетным человеком из питерско-чеченской диаспоры Аскером Цагароевым. Тем более что тот, судя по данным, которые Дмитрий вынес из Интернета, был доктором наук, этнографом и мировым светилой — специалистом по современным аномальным культовым ритуалам. Так что его в любом случае полагалось привлечь в качестве консультанта.

— Побеседуй с ним спокойно, уважительно, может, что-то и прояснится, — наставлял он Никиту Панкова.

Сколько раз Дмитрий Самарин ни видел эту женщину издалека, он мгновенно ощущал ускоренное биение своего сердца, мир вокруг него словно светлел, а душа внутри тела — согревалась. Ее звали Еленой Штопиной, и уже два с небольшим года она была его женой, хотя влюблен он был в нее со школьных лет. В школе она носила прозвище Штопка. В этом прозвище ничего обидного никто не видел. Как и в прозвище Дмитрия Самарина, которого до сих пор одноклассники зовут Жигули, в честь географической близости с городом Самарой. Одноклассники встречались редко, и поэтому детские прозвища стали для Дмитрия и Елены знаком особой интимной близости.

Штопка пересекала двор, а вокруг нее с лаем бегал еще один член их семьи — Чак Норрис Второй, золотистый ретривер, в просторечии Чак. Первым заметил хозяина, конечно, пес. Он перевернулся в прыжке и с бешеной скоростью помчался навстречу хозяину. Коричневые уши-лопухи взлетали при каждом его прыжке, хвост крутился, как пропеллер, а собачье лицо — его никак мордой не назовешь! — при этом выражало смесь нетерпения со счастьем. Счастьем быть рядом с Дмитрием.

Лицо Штопки тоже немедленно озарилось улыбкой. И Дмитрий в который раз ощутил, как он любит эту ее улыбку.

Пока Чак, отпраздновав встречу с хозяином, вынюхивал вокруг них дворовое пространство, узнавая все собачьи новости, которые произошли с часа последней прогулки, они стояли рядом, касаясь друг друга руками, а потом медленно пошли в свой подъезд.

После звонка сестры Дмитрий сумел еще раз оторваться от дел, и о том, что они с Глебом придут, Лена знала.

— А я яблочный пирог испекла, хочешь попробовать, пока он теплый? — Они, обнявшись, ехали в лифте. — Смотри, Чак опять волнуется.

— Ревнует, — объяснил Дмитрий. — Только непонятно кого к кому.

— Да он и сам до сих пор не вычислил, кто из нас — настоящий хозяин, а кто — просто так, приложение.

Крошечного Чака Елена принесла как раз в те дни, когда только образовывалась их семья. И, перечеркивая все книги по собачьему воспитанию, Чак Норрис Второй так и не остановился на ком-то из них как на единственном хозяине, он стал считать их обоих одинаково любимыми. Это было особенно видно, когда они выходили втроем, а потом Лена и Дмитрий расходились в разные стороны. Но так они поступали редко, потому что для Чака это было жестоким испытанием. Он страдал настолько сильно, что, подергавшись то в одну сторону, то в другую, садился и принимался выть, словно по покойнику, а потом от несчастья терял сознание и падал на землю.

У дверей Штопка нежно провела ладонью по щеке мужа, ткнулась носом куда-то в шею и сказала:

— Какой же ты усталый! Ты когда-нибудь переловишь всех этих мерзких бандитов?

Дмитрий не успел ответить, как лифт снова остановился на их этаже и из него вышли Агния с Глебом.

— А мы вас видели, — сказала Агния, — вы как раз в дом входили.

В руках у Глеба были торт и роза, которую он церемонно вручил Штопке, а сестрица держала полиэтиленовый мешок с чем-то тяжелым. Шампанское, догадался Дмитрий.

— Привет, именинничек, — сказала Агния, прикоснувшись губами где-то в районе виска. — У вас поесть-то найдется? Так есть хочется, с утра весь день как загнанная лошадь… Опять же голодала…

Сколько Дмитрий помнил свою старшую сестру, она каждое утро давала себе клятву воздержания от пищи, а к вечеру сраженная голодом съедала все, что попадалось под руку. Отчего-то лет с пятнадцати сестрица стала считать себя безобразно толстой. И даже, тогда еще были живы родители, обходила зеркала, повернувшись к ним спиной, чтобы не видеть своего отражения.

Она и на самом деле была слегка полновата, но только слегка, не больше. Хотя в паре с тощим длинным Глебом Пуришкевичем они выглядели забавно.

Оказывается, Штопка уже успела накрыть к их приходу стол, и пока Дмитрий наливал воду в длинную узкую вазу и подрезал стебель розы, чтобы цветок лучше смотрелся посреди стола, Глеб успел открыть бутылку шампанского.

— За тебя, дорогой брат, — сказала Агния, — ты единственный мой родственник, и пусть сгинут все твои маньяки!

— А я-то как мечтаю об этом! — поддержала тост Штопка,

— Дмитрий Евгеньевич, Агния сказала мне, что вы опять ловите маньяка, это правда? — спросил Глеб, с ужасом посмотрев на грандиозную порцию фруктового салата, положенную ему на тарелку. — Мне столько не съесть, Лена!

— Ничего, я помогу, — успокоила его Агния.

Для Глеба Дмитрий по-прежнему оставался тем самым спасителем-следователем, который вырвал его, почти ослепшего, из рук садистов-милиционеров после нескольких суток допросов и жестоких избиений. В те недели тоже ловили маньяка, причем картина преступлений была похожа на нынешнюю — только тот убивал не молодых мужчин, а молодых женщин, но тела их разделывал еще сильнее, разве что не срезал кожные покровы. Преступления в основном совершались в ночных электричках, и Глеба вокзальные менты приняли за страшного преступника. Или пожелали принять, чтобы получить наградные. К их удивлению, «преступник» ни за что не хотел сознаваться, они же успели доложить руководству и поэтому стали выбивать из него признание хорошо известными способами. Когда же Дмитрий уверился в его невиновности, его попросту отстранили от дела.

Если бы не старый знакомый Дмитрия из таинственного агентства «Эгида», Осаф Александрович Дубинин, так бы и пресеклась жизнь кандидата филологических наук Глеба Пуришкевича. Дубинин, как выяснилось, знал Глеба с детства, к тому же успел добыть стопроцентное алиби, только менты уже закусили удила. И тогда Дмитрий с Дубининым пошли на тяжкое должностное преступление. Ночью в момент перевозки Глеба в следственный изолятор они вместе с парнями из «Эгиды» остановили воронок, отбили подозреваемого, едва подававшего признаки жизни, и неделю прятали в домике на садовом участке, где его выхаживала Агния. Еще бы ему теперь не впадать в ужас от одного только слова об очередном маньяке.

— Тут, скорее, действует какая-то мрачная секта, — решил успокоить Дмитрий Глеба.

А Агния в это время уже рассказывала о своей книге.

— Представляете, директор спрашивает меня: «Вы были его подругой?» Ну зачем мне нужен такой понт, вот я и решилась честно признаться: «Нет, — говорю, — не была». Он сразу раз, и откладывает договора в сторону. Я думаю: все, спета моя песенка, еще и не начавшись, и успеваю вставить: «Но я была свидетелем его смерти». И он так обрадовался: «Что же вы тогда скромничаете, — говорит, — это еще больше, чем дружить, вы же приняли его душу». Ну я подумала, что принял-то душу Господь, а я ни при чем, но решила не спорить, а то как не подпишет договор!

Она с упоением рассказывала о том, сколько ей сразу выдали в кассе и что она решила купить себе бэушный ноутбук в комиссионке, там есть очень дешевые, а потом перешла к своему герою, который в последний приезд на родину представьте чем занимался?

Ответа Агния упорно потребовала почему-то от Штопки.

— Иконы писал для храма? — нерешительно предположила та. — Или портреты вождей?

— Как же, иконы! — Агния рассмеялась. — Для икон нужен особый подъем духа. А у него была, наоборот, депрессия. Татуировки он стал делать — вот что!

— Сам Антон Шолохов — татуировки?! — изумилась Штопка.

Она как-никак была тоже художницей и к этому имени, в отличие от Дмитрия, относилась с пиететом.

— Представьте. Я даже видела одного человека, которого он изрисовал.

— Ну и что там Шолохов ему вытатуировал? — спросил Дмитрий, отрываясь от собственных мыслей все о той же секте маньяков.

— Не знаю. Он же при мне не раздевался. Да, вот еще что. Как раз в те дни какой-то сумасшедший миллиардер, такой цивилизованный арабский шейх, зашел в сарай, правда, не у нас, а в Шампани, во французской деревне, где друг Шолохова хранил его работы, и купил картины для своего музея, а на другой день — скульптуры. Знаете, он сколько заплатил? Отгадайте!

— Тысяч двадцать долларов? — предположила Штопка.

— Холодно, просто морозно.

— Я-то знаю сколько, но молчу, — проговорил Глеб.

— Пятнадцать миллионов.

— Рублей? Тогда это не так уж много, — проговорил Дмитрий, — хотя, по нашим масштабам, сумма огромная.

— Конечно, долларов. Друг сразу созвал корреспондентов, и весть об этом напечатали все газеты. А еще он послал телеграмму сюда. И когда Шолохов получил эту телеграмму, он решил, что или друг его странно разыгрывает, или телеграфисты что-то напутали. Он послал тоже телеграмму: «В какой валюте?» А на другой день ему принесли французские газеты, Шолохов занял у того самого человека, которому сделал татуировку, денег и немедленно вылетел в Париж. И уже через несколько месяцев его работы, которые год за годом никто не хотел покупать на аукционе Сотби, шли по сто тысяч и даже по миллиону.

Дмитрий слушал рассказ сестры вполуха — что ему было за дело до какого-то художника-эмигранта, до его депрессий и татуировок, когда здесь, где-то рядом, на улицах города, быть может, в этот миг какая-то секта или группа маньяков аккуратно срезала с живого человека кожу!

У ХУДОЖНИКА НА ТАВРИЧЕСКОЙ

В любом большом городе каждый год исчезают бесследно тысячи людей. В Петербурге, например, едва наступает июль, так обязательно некоторые мужички ночь за ночью упорно отправляются спьяну в последнее плавание — от Петропавловской крепости на другой берег Невы к Зимнему дворцу. Иногда спустя неделю их вздувшиеся тела находят в Финском заливе, а чаще не находят совсем. Кого-то отморозки закапывают в землю или закатывают в бетон. Кого-то находят спустя годы под другим именем, а кто-то, совсем малый процент, заканчивает жизнь такой вот мучительной смертью — с их живого тела зачем-то аккуратно срезается кожа.

Для того чтобы раскрыть преступление, надо прежде всего понять его мотивы — это написано в любом учебнике. Только какие мотивы могут быть здесь?

Дмитрий сам решил отправиться по пока еще теплому следу к автовладельцу той самой злополучной «шестерки». То, что машина была угнана около трех недель назад, он узнал сразу по компьютерной сети. И, как знать, вдруг ее хозяин расскажет что-нибудь о мужчине с девочкой, которые везли страшный груз. База данных выдала Дмитрию и краткие сведения на этого хозяина. Возраст — аж восемьдесят три года. Ничего себе водила! — поразился Дмитрий. С ним прописана жена, возраст семьдесят. И все же они могли видеть угонщиков, например в окно. Порой происходят удивительные случаи, когда владелец машины выскакивает на звук сигнализации и на глазах любопытных соседей ввязывается за свой автомобиль в настоящую битву. Правда, результат почти всегда одинаков: хозяин остается не только наг, но и бит.

Дмитрий с удовольствием обнаружил, что ехать к владельцу «шестерки» нужно было в центр, на Таврическую улицу. Место, знакомое до слез. В детстве одну зиму он ходил в Таврический сад кататься на коньках, а главное — надеялся встретить Штопку, бабушка которой жила тогда здесь, неподалеку, забирала на зимние каникулы внучку к себе и водила в Таврический на каток. Сейчас, с удовольствием идя по парковой аллее мимо прудов, он вдруг подумал, что давно не видел детей с коньками в руках. Осталось ли вообще такое занятие, как коньки, в культуре детства? Правда, зато появилось другое развлечение — например, в районе Дворцовой площади кучкуются катальщики на роликах.

Дмитрий вошел в старинное и очень просторное парадное, где в древние времена был камин и на стенах еще сохранились помутневшие изразцы, поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Там тоже его ждала неожиданность: на двери была не кнопка электрического звонка, а нечто древнее в форме медного бантика, с надписью на латунной табличке: «Прошу повернуть».

Дмитрий повернул, услышал дребезжащее треньканье, повернул еще раз, потом третий, и лишь тогда раздались шаркающие шаги. Он понял, что его разглядывают в глазок, который находился посередине двери — все-таки кое-что современное здесь было, — и услышал басовитый старушечий голос:

— Кто здесь?

— Откройте, пожалуйста, я из милиции по поводу вашей машины, — решил сказать он полуправду.

Старуха за дверью грохнула крюком и впустила его.

При ближайшем рассмотрении она оказалась никакой не старухой, к хозяйке подходили иные слова — это была пожилая видная дама. Когда-то, лет пятьдесят и даже тридцать назад, она несомненно была потрясающей красавицей и, может быть, светской львицей. Дмитрий привычно продемонстрировал на полувытянутой руке свое удостоверение.

— Вы — Елизавета Петровна? — блеснул он знаниями, почерпнутыми из базы данных. — А где же хозяин, Алексей Пахомович?

— Неужели нашли? — перебила она радостно, оставив без внимания вопрос о хозяине. — И машину, и этих мерзавцев?

— Нашли, — подтвердил Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал как много легче, — но пока только машину.

— Она не разбита, не разворована? — стала допытываться дама с тревогой. — А эти негодяи? Что же вы их-то не ищете?

— Их-то я как раз и ищу. А с машиной почти все в порядке. Задний бампер немного помят и фонари разбиты, а так — все цело.

— Где она? Вы ее привезли? Я могу сразу ее получить? У меня есть все документы и доверенность, и права — тоже.

Похоже, что дама сделала движение, чтобы пойти в глубину квартиры за документами. Но Дмитрий ее остановил. Его чуть-чуть насторожило, что дама уклонилась от ответа на вопрос о муже.

— Тут возникли кое-какие проблемы. Мне хотелось поговорить с вашим супругом. Он в городе? Я могу его видеть?

— Нет, вы подождите! Вы так мне и не сказали, где машина!

Отчего-то хозяйка настойчиво уклонялась от прямого ответа про хозяина. Дмитрий в очередной раз вспомнил о показаниях водителя грузовика: «шестерку» вел мужчина лет тридцати пяти и с ним рядом сидела девочка лет десяти-двенадцати. «Уж не родственник ли ее? — вдруг подумал он. — В поведении хозяйки что-то было явно не так. Иногда такой угон — обычное бытовое мошенничество, когда владелец хочет получить страховку, а машину продал в соседний гараж-мастерскую на запчасти или отогнал к родственникам. Забавно было бы, окажись мужчина тридцати пяти лет сыном старухи, девочка же — ее внучкой, — мечтательно подумал Дмитрий. — Тогда бы следствие мгновенно упростилось. Только такие чудеса не случаются».

— Машина будет, она на специальной стоянке. Так где хозяин? Я могу поговорить с ним?

— Пройдемте в мастерскую, — предложила дама, опять отклонившись от ответа. — Извините, что я вас так здесь и держу.

Дмитрий пошел по темноватому коридору вслед за нею, пытаясь сообразить, что это может быть за мастерская в обычной городской квартире, и готовый к любой неожиданности. Но когда хозяйка открыла перед ним широкую дверь, он все-таки замер, именно от той самой неожиданности.

В глаза ему из широких окон ударил яркий дневной свет.

Эти окна он отметил еще, подходя к дому. Так вот что, оказывается, было за ними — мастерская художника. Теперь Дмитрий стоял в небольшом зале с высоким потолком, и со всех стен на него смотрели картины, гравюры, литографии и маленькие наброски, а с этих картин, с карандашных набросков сделанных на бумажных листах, отовсюду его разглядывали дети. Дети были играющие, катающиеся на самокатах и велосипедах, плачущие, поставленные в угол, отвечающие у классной доски. Какие-то из этих картин он вроде бы смутно помнил с детства — видел их то ли в школьной хрестоматии, то ли просто в книжках.

— Потрясающе! — сказал он хозяйке, которая с молчаливой гордостью ждала его реакцию. — Это все нарисовал ваш муж?

— Кое-что мы вместе, но основное — его работы. — Хозяйка еще больше выпрямилась и стала как будто выше. — Это — из знаменитого альбома «Город в блокаде». Вам их показывали в школе.

— Да, верно, — согласился Дмитрий, — Я помню. Так это тоже его работы? Он уже тогда рисовал?

— Это для вас, молодой человек, блокада — древняя история, — она улыбнулась, — а для нас… Алексея Пахомовича на фронт не взяли, даже в ополчение, из-за хромоты. Ему после перелома неправильно ногу срастили. И в первую блокадную зиму он рисовал город — Невский в сугробах, засыпанные снегом троллейбусы… Все это вы видите здесь. Его, кстати, постоянно отводили к вам, в милицию. Тогда же была шпиономания, и прохожие в каждом странном человеке видели немецкого лазутчика. А тут двадцатилетний парень что-то рисует посреди Невского. Не успевал он поставить этюдник, как его хватали — и в отделение. Но там его уже знали. «Успокойтесь, — говорили, — граждане. Благодарим за бдительность. Но это наш, советский художник, он рисует город на память потомкам». И что вы думаете? Ведь так и случилось. Блокадный город изучают по его работам.

— А это — тоже работа вашего мужа? — удивился Дмитрий, потому что уж этот-то рисунок помнил очень хорошо: он писал по нему в пятом классе изложение — к годовщине прорыва Ленинградской блокады.

Это был знаменитый плакат «Николай Николаевич» или «Всё для Победы», на котором художник изобразил на фоне работающей у станка женщины в ватнике, в платке, тощего мальчишку лет шести — в ушанке и в старом пальтишке, который полировал двумд ручонками деталь для танкового двигателя. Дмитрий и сейчас помнил эту историю: учительница повесила над доской плакат, прочитала им известный рассказ о том, как художник получил во время блокады задание нарисовать лучшего рабочего (для плаката, чтобы размножить его на всю страну), его привели в цех и там оказалось, что лучшие рабочие — мать и ее сын — шестилетний мальчик, которого звали Николай Николаевич. Рисунок художника был напечатан в газетах, у нас и за границей, плакат действительно висел во многих городах страны, и его даже сегодня часто показывают в фильмах о войне.

Маленький Николай Николаевич приобрел мировую славу, в России о нем сочинил стихи самый знаменитый поэт страны, стихи положили на музыку, и эту песню, превращенную в фокстрот, исполняли негритянские джаз-бенды в Америке. А потом, спустя тридцать лет после победы, художник снова пришел однажды на этот завод, чтобы порисовать людей для книги, и на том же самом месте, где рисовал во время блокады шестилетнего рабочего мальчика, он увидел того же самого Николая Николаевича. Только, понятное дело, ему уже было не шесть, а тридцать шесть, и виски у него к тому времени слегка серебрились. «Николай Николаевич Иванов, лучший работник нашего цеха», — сказали тогда художнику.

Такую хрестоматийную историю-миф, по которой он писал в школе изложение, вспомнил Дмитрий, остановившись у рисунка.

— Естественно, это работа мужа, — подтвердила дама. — А сейчас, только это большой секрет, но вам, как сотруднику милиции, я скажу правду. — И хозяйка перешла на шепот, словно их кто-то подслушивал рядом: — Мой муж находится в больнице. В результате угона у него произошел инфаркт. Мы же собственными глазами видели, как они из-под окон увели нашу машину. Вы представляете! Мы даже в форточку им кричали! А потом муж выскочил, в чем был, и тогда они на него накинулись. Два молодых парня стали бить пожилого человека, знаменитого художника, лауреата нескольких государственных и международных премий!

— Как он сейчас? — сочувственно спросил Дмитрий, еще раз окидывая взглядом те работы, которые висели на стене прямо перед ним.

«А этого человека я тоже где-то видел», — подумал Дмитрий, глядя на мужчину, изображение которого висело рядом с «Николаем Николаевичем». При этом у него было ощущение, что с мужчиной он недавно даже разговаривал.

— Я, конечно, тоже выбежала следом, и они стали бить меня. Вы представляете степень его унижения?! Он лежал на земле, видел, как меня избивают, и не мог меня защитить.

— Подонки! — проговорил Дмитрий.

— У него произошел инфаркт не из-за угона машины, а из-за этого унижения!

— Как он сейчас? — повторил свой вопрос Дмитрий. — Он в реанимации?

— Нет, из реанимации уже вышел, в обычной палате. Но работать пока не может. А издательство дало ему срочный заказ. Этот заказ выполняю я, но никто не должен об этом знать. Вы меня понимаете? Никто! Всюду должна стоять фамилия мужа, потому что он — народный художник СССР, а я — просто художник.

— Вы можете описать мне угонщиков? Вы ведь их хорошо видели.

— Конечно, видели. Я же говорю, мы в форточку им сначала кричали, чтобы они отошли от машины. Естественно, я могу их описать. Я даже описала в заявлении, когда вызвала милицию. Все их приметы.

Это была удача!

— Сейчас повторить это описание сможете? Специально Для меня.

Дмитрий вынул стандартный лист для опроса и собрался зафиксировать показания дамы, но тут-то настигло его разочарование. Выяснилось, что никаких важных деталей мадам сказать не может. Дело было ночью. В окно они видели угонщиков со спины, супругам показалось, их было двое, один длинный, другой — короче, и на длинном была серо-голубая куртка.

— Когда у мужа от унижения зажало сердце, я все-таки надеялась, что боль отойдет, и вызвала только милицию. А уж милиционер, молоденький мальчик, сам вызвал «скорую», врач сделал кардиограмму и сразу отправил в больницу, — рассказывала дама. — Я поехала вместе с ними. А в милицию пришла только во второй половине дня. Представляете — там даже не сделали вида, что станут искать и машину и угонщиков. Ведь они по сути дела убийцы. Я же легко могла потерять мужа, вы понимаете? А милиция искать и не думает. В конце концов, Дантеса, вызванного на дуэль Пушкиным, ненавидят до сих пор. А Алексей Пахомович — тоже достояние русской культуры, я пыталась это втолковать милиции.

— А они?

— Что они? Не желают хотя бы притвориться, что внимательно слушают! То есть мы оказались абсолютно бесправными перед двумя негодяями! — Что-что, а это Дмитрий представить мог. Было бы странным, если бы случилось наоборот. — Они сообщили номер нашей машины по своей сети, но и только. У меня ощущение, что для них было самое важное — не поиск воров, а другое — чтобы я не настаивала на заведении дела. Но я не уходила до тех пор, пока дело не было открыто, и даже знаю его номер.

— Ну и как?

— То есть как — как? По крайней мере, машину вы ведь нашли?! Вы ее в самом деле нашли?

— Нашли-то нашли, но хорошо бы еще найти и этих подонков. Поэтому машина несколько дней постоит у нас. Вы не волнуйтесь, она охраняется хорошо.

— Вот видите! Теперь вы зашевелились, после письма из Союза художников. Даже личностью преступников заинтересовались. Кстати, вы первый. Там в отделении это было никому не интересно, — повторила она с горечью. — Один только пожилой капитан, я даже его фамилию знаю, но вам не скажу, услышал, как я настаиваю на заведении дела, и, когда мы остались вдвоем, посоветовал обратиться к мафии.

— Так и сказал: «Толку от нашей конторы вам никакого, но я вам дам человека, который наверняка поможет. Вы только ему сразу объясните, кто ваш муж, и за четверть цены он найдет, если ее на запчасти не успели разобрать».

— И что этот человек?

— Нет, я не стала брать его телефон — еще не хватает попасть в лапы мафии!

Все эти истории Дмитрий знал наизусть. Он и сам из сострадания порой был готов дать потерпевшему наводку на того или другого авторитета. И те на самом деле иногда помогали. Правда, трудно представить, какой был бы толк браткам от четы пожилых художников, всю жизнь изображавших в книгах детей. Разве что авторитет тоже писал изложение в школе…

— Но, может быть, вы что-то еще вспомните? — спросил Дмитрий с надеждой. — Похоже, что они — не простые угонщики… — Он хотел добавить: «а очень опасные преступники», но вовремя остановил себя и спросил: — У вас здесь столько детей? Вы их, наверно, с натуры рисовали, со своих собственных… или с внуков и внучек…

— Нет, своих детей у нас с мужем не было. Так что и внуков с внучками тоже… Бог не дал. А натура… Когда-то, — она посмотрела с грустной улыбкой на Дмитрия, — когда вас еще не было на свете, мы с мужем выезжали в пионерлагеря, брали типажи… Хотя, с другой стороны, вы наверняка знаете, что Айвазовский написал все свои работы дома в мастерской…

Дмитрий об этом как-то раз слышал от сестрицы Агнии, поэтому кивнул с видом знатока. О едва наметившейся версии с сыном он уже не думал, но хоть какую-нибудь наводку на преступников получить от самого владельца автомобиля надеялся. Если тот по возрасту еще в состоянии что-то запоминать.

— И все-таки я бы хотел повидаться с вашим супругом…

— Зачем? Это только разволнует его. Машина — единственное, что у нас осталось, кроме прошлых работ. Хотите, я вам покажу его юбилейные альбомы? У него было два больших юбилея…

— Я бы с удовольствием, но в другой раз…

— А зря, молодой человек.

— Ехать надо, преступников ловить, — пошутил Дмитрий.

— Вот что, я вам нарисую их фигуры — так, как разглядела. Но только учтите, что было темно…

Дама отошла к громадному, составленному из двух письменных, столу, который стоял посередине мастерской, быстро набросала карандашом очертания двух фигур, видимых со спины и сбоку. Отдельно рядом с длинным она нарисовала его лицо со слегка искривленным носом.

«Это уже кое-что, — обрадовался Дмитрий, — все лучше, чем фоторобот. И нос наверняка сломан в драке».

— Может быть, пригодится, — сказал она Дмитрию.

— Еще как! — подтвердил он абсолютно искренне, убирая листок в папку. — Одно из самых важных свидетельств. И простите меня, — он спросил уже в дверях, — мужчина, изображенный рядом с Алексеем Пахомовичем — он кто?

— Так это же Николай Николаевич! — удивилась вопросу хозяйка. — Тот самый мальчик, только через тридцать лет. Разве я вам не рассказала про него?

— Не успели, но мы это проходили в школе…

Спускаясь по лестнице, он подумал, что правильно поступил, не сказав о страшном грузе, который преступники перевозили в их «шестерке». Следствие это бы не продвинуло, а супругов могло и доконать.

ВСТРЕЧИ В БОЛЬНИЧНОЙ ПАЛАТЕ

Это прежде, чтобы написать мало-мальскую статью об умершем, журналисту приходилось неделями, а то и месяцами собирать материал, пользоваться недостоверными свидетельствами врагов, которые выдавали себя за друзей усопшего. С пришествием в мир Интернета все упростилось. До замужества Агния смотрела на компьютеры со стихийным ужасом. У нее с детства были плохие отношения со всеми предметами, относящимися к миру механики и железа. И до компьютера она осмелилась впервые дотронуться, лишь переселившись в квартиру Глеба. На обучение у них ушел выходной день, она, по словам мужа, оказалась на редкость способной ученицей.

Теперь же Агния не представляла жизни без Интернета и справочно-поисковых программ вроде Рамблера и Яндекса. Оказалось, это просто: набираешь нужную фамилию — и через несколько минут перед тобой многочисленные сведения о носителе этой фамилии, его открытиях, публикациях, докладах и экзотических поступках. А ты уж сама выбирай, что отбросить, а что перекачать в личную папку.

За несколько ночных часов — ночью Интернет дешевле — Агния изучила то, что писала об Антоне Шолохове русскоязычная пресса. Публикаций было много, но все они, как Агния быстро сообразила, пользовались переводом большой статьи французского искусствоведа Жан-Поля Трюдо. Некоторые, не смущаясь возможным наказанием за плагиат, нахально передирали без всяких ссылок его статью, при этом сокращая на свой манер и перевирая факты. Антон Шолохов рассказывал французскому искусствоведу о своем петербургском периоде, называл имена друзей и учеников.

Агния выписала эти имена в новый большой красивый блокнот. Она уже давно поняла, что такие блокноты — своего рода визитные карточки журналиста, и, делая свои многочисленные интервью, никогда не забывала о представительском блокноте.

Одним из первых в ее списке был известный художник, о котором Антон Шолохов отзывался с благодарностью. Узнать адрес любого человека, прописанного в Петербурге, тоже стало несложным в эпоху всеобщей компьютеризации. И Агния, не теряя времени, отправилась по нужному адресу к художнику, которого она думала описать в книге как учителя жизни и живописи.

— Нет, милая моя, Алексея Пахомовича сейчас дома нет, а где он — я сказать не могу. — Пожилая хозяйка осмотрела ее весьма критическим взглядом. Судя по этому взгляду, Агния показалась ей девицей подозрительно молодой и легкомысленной. А потому чрезвычайно опасной.

Таких оберегательниц семейных гнезд Агния хорошо знала и нисколько не осуждала их. А ну как поманит заслуженного мужа какая-нибудь юная чаровница в мини-юбке и оставит подводить в печальном одиночестве итоги нескольких десятилетий супружеской жизни. Да еще и квартиру отнимет вместе с долларовой заначкой. Правда, Агния не так уж часто попадала в разряд юных чаровниц. Впрочем, если и попадала, то, как это ни забавно, не оскорблялась.

— Но он хотя бы в городе? Я уже несколько раз оставляла сообщения на автоответчике.

— Я их слышала, — барственно проговорила хозяйка.

— Это очень важно, я пишу книгу о его ученике, об Антоне Шолохове. Это такой художник…

— Милая моя, Антошу Шолохова я кормила супом в этой квартире тогда, когда вас еще не было на свете…

— Может быть, тогда вы расскажете… какие-нибудь детали.

— О том, как он ел суп? — В голосе хозяйки Агния почувствовала едчайшую иронию.

— Ну он же не только ел суп, он же что-нибудь говорил, делал, показывал рисунки.

— Вы уже начали писать свою работу? — заинтересовалась вдруг хозяйка.

— Приступаю, собираю материал… Так, может быть, расскажете?

— Не беритесь вы за эту книгу, вот что я вам посоветую… — В голосе пожилой собеседницы Агния почувствовала грусть и усталость. — А про Антошу Шолохова ничего хорошего я вам рассказать не смогу. Хотя, как говорят, победителей ведь не судят? Вот и не буду судить. Но и говорить не стану. Подумайте над моими словами…

Агния хотела все же поспрашивать, но на лице хозяйки она прочитала вежливое нетерпение немедленно закрыть за незваной гостьей дверь.

И в тот момент, когда она уже подалась к двери, взгляд ее наткнулся на визитную карточку собственного брата. Эта карточка лежала в прихожей под большим зеркалом на старинной тумбочке. Уж если тут побывал Дмитрий, то он-то, несомненно, знает все координаты шолоховского учителя.

— Что ж, очень жаль, что не застала Алексея Пахомовича дома, но я буду звонить еще. На всякий случай — вот моя визитка.

И для полноты абсурда она положила рядом с карточкой, которая принадлежала Дмитрию Алексеевичу Самарину, свою — Агнии Алексеевны Самариной. Пусть хозяйка помучается над этим странным совпадением фамилий и особенно отчеств. Быть может, любопытство заставит ее ослабить оборону супружеского гнезда.

На стене дома рядом с уличной дверью висел телефон-автомат. Карточка у Агнии была всегда при себе. А служебный телефон брата она помнила наизусть.

— Самарин слушает! — Голос брата звучал, как всегда, отчужденно. Возможно, так им полагалось отвечать по какому-нибудь уставу правоохранительной службы.

— Димка, привет! Ты извини, что я тебя отрываю…

— Мы вроде бы вчера виделись…

Ответ младшего брата нельзя было назвать чересчур любезным, но Агния к такому привыкла, если звонила ему на службу

— Я всего на минуту. Ты не знаешь… где можно найти такого художника, Федорова Алексея Пахомовича?

Похоже, ей наконец удалось изумить брата. По крайней мере, его пауза была красноречивой.

— Откуда у тебя на него информация?

— Нет у меня никакой информации. Я была у него дома и увидела твою визитку. Димка, будь человеком, скажи, слышишь! Он же учитель Шолохова, он мне для книги нужен, а супружница — такая грымза, стоит как стена…

— А-а, понял. Ладно, записывай. Он сейчас в сто двадцать второй больнице. Знаешь, как туда ехать? От метро «Озерки»…

— Знаю, спасибо, Димка!

— Вот и поезжай. Извини, я сейчас занят…

Сам Дмитрий народного художника навестил в тот же день, когда побывал у него дома на Таврической.

Нынешние больницы по своей вольнице — не чета совковым. Конечно, и сейчас есть особо охраняемые медицинские объекты, где тебя вместе со всем, что ты хочешь пронести к больному, просветят насквозь, а в дополнение еще и ощупают; где на каждом входе и выходе в коридоре сидят автоматчики в бронежилетах, а рядом с ними — вполне приличного вида братва, в прошлом, может быть, даже командиры этих самых автоматчиков. Но такой режим — в клиниках для пациентов высшего разряда. В обыкновенных же больницах забыты прежние грозные тетки, которые не пропускали посетителей дальше справочного окошка, следили, чтобы каждый имел при себе тапочки и белый халат. Теперь можно прийти в любое время и в чем угодно. Поэтому Дмитрию лишь в редких случаях приходилось пользоваться удостоверением.

Эта клиника считалась одной из лучших, называлась она медицинской частью № 122, говорили, что в совковое время это была закрытая больница для атомщиков. Здесь и приходил в себя после инфаркта народный художник. От метро «Озерки» Дмитрий добрался сюда за десять минут на маршрутке, у грозной с виду дежурной узнал нужный этаж и палату, заодно получил сообщение, что «температура тридцать шесть и два, состояние удовлетворительное», и еще через три-четыре минуты входил в палату.

Там было четыре койки с необходимыми кнопками, розетками и прочей техникой. На каждой лежало по больному, около той, что стояла ближе к окну, стояла капельница на штативе, и оттуда по трубочкам в вену пожилого пациента стекал лечебный раствор. Когда Дмитрий вошел, в палате, видимо, о чем-то спорили, в том числе и больной с капельницей, но, увидев нового человека, сразу умолкли.

— Добрый день, мне нужен Алексей Пахомович, — сказал Дмитрий, оглядывая всех лежащих и стараясь, чтобы улыбка его выглядела как можно обаятельней.

Трое больных приветливо закивали в сторону того, что лежал с иглой в вене.

— Да, это я, — довольно бодро откликнулся тот. — Вы из худфонда?

Дмитрий придвинул табурет, сел поближе и только тогда, продлевая свою обаятельную улыбку, проговорил:

— Нет, я из милиции. Принес вам хорошую весть. Но если можно, мы поговорим потом, когда кончится процедура.

— А-а-а, машина нашлась! Мне жена уже позвонила. Так это вы ее нашли?

— Почти.

— Что значит — почти? Тут почти не бывает. Или вы, или не вы.

— Сначала ее просто обнаружили. А затем я узнал, что она — ваша.

— Ну что же, спасибо, спасибо. Так вы интересуетесь налетчиками?

— Еще как!

— Будь моя воля, я бы им руки поотрывал! Смертной казни не надо, а какое-нибудь клеймо на лоб, пока не докажет, что стал честным, ставил бы каждому.

— Ну, это вы, Пахомыч, перебрали. А если человек просто оступился или в крайний случай попал? Или следователь ошибся?! — сразу заспорил один из больных, который лежал ближе к двери.

И Дмитрий понял, что сейчас разгорится очередной диспут из тех, которые, возможно, тут длятся с утра до вечера.

— Меня интересуют подробности угона и, конечно, все, что связано с угонщиками. — Дмитрий старался говорить негромко, но так, чтобы художник его расслышал. — Я не стал пугать вашу супругу, но это довольно опасная группа. За ними числится много грехов.

— Даже так?! — удивился художник. — Я-то подумал, что просто на запчасти увели. Они что же грабители какие-нибудь? Медвежатники?

— Куда хуже. Убийцы.

— Вон как… Знать бы, я бы на них не с кулаками, а со вспышкой из окна. Хотя нет, вспышка бы расстояние не взяла. Минут через пятнадцать эта бодяга кончится, — он кивнул на капельницу, — и я вам нарисую то, что помню. А словами как их описать, скажу, один — длинный, другой — короткий, что с этого толку?

Еще минут пятнадцать Дмитрий посидел рядом с художником и выслушал его рассказ о неправильной издательской политике. Издатели гонятся за дешевинкой, заказывают рисунки художникам с улицы, хотя ведь наши мастера — это достояние нации. В результате на книжный рынок выбрасывается дурновкусие, которое постепенно влияет на художественный уровень всего населения. Скоро люди забудут, как талантливы были книжные иллюстрации в прежние времена, и будут считать, что книга должна выглядеть именно так, как сейчас, — на самом низкопробном уровне.

Дмитрий с ним был согласен. Ведь и в его работе высокое мастерство на всех уровнях тоже постепенно исчезало. А может быть, так всегда думают об уходящем времени те, кто перешагнул черту зрелости?

Наконец, когда в капельнице раствора совсем почти не осталось и Дмитрий стал беспокойно оглядываться, думая, не побежать ли ему на медицинский пост, медсестра вошла сама. Была она красива, весела и быстра в движениях.

— Не соскучились, мальчики? — спросила она, хотя все больные по возрасту годились ей в отцы. Или в деды. — Можно слегка размяться в коридоре, я палату открою на проветривание.

Освобожденный от капельницы художник набросил полосатую пижаму, какие Дмитрий считал давно исчезнувшими из жизни, и увел его в закуток, где были кресла со столиком. Там он сделал быстрый набросок двух фигур, видимых со спины, а также одним росчерком изобразил лицо длинного с чуть кривоватым носом.

— Рисунок всегда лучше, чем словесный портрет. Тем более что кроме матерного слова, которое прохрипел этот, — он указал на длинного, — я ничего не услышал. Они же, сволочи, меня сразу на землю опрокинули и переключились на супругу.

Дмитрий поблагодарил, пожелал скорейшего выздоровления, простился и вышел. Уже около лифта он вынул тот рисунок, который сделала супруга художника. Они были словно близнецы — повторяли друг друга полностью. Вот что значит долгая совместная жизнь и годы общей работы!

ЗЛОЙ ЧЕЧЕН ПОЛЗЕТ НА БЕРЕГ

— Такого изуверского ритуала, чтобы с человека живьем снимали кожу, а мясо отправляли на вывоз, — среди современных российских культов я не знаю.

Никита шел с Аскером Алиевичем по Дворцовому мосту. С полчаса назад он пришел в здание Кунсткамеры, где помещалось заведение с длинным названием: Институт этнографии и антропологии человека имени Миклухо-Маклая Российской Академии наук. Профессор Аскер Алиевич Цагароев заведовал в этом институте сектором. Вечером Никита решил справиться насчет него у бывшей одноклассницы, которая тоже трудилась в этом институте и специализировалась то ли по якутам, то ли по чукчам. А может, по тем и другим.

— Ты такого чеченца, Цагароева, из вашей епархии случайно не знаешь? — спросил он весело и тут же получил устную оплеуху за свое легкомыслие.

— Для тебя, Никитушка, Цагароев — чеченец, а для меня он — прежде всего ученый планетарной значимости. Его книги изданы во всем мире. Можешь сам в БАНе в этом убедиться, если у тебя, конечно, есть пропуск. Они написаны вполне доступным языком.

Мол, не тебе с твоим ментовским интеллектом соваться в наши дела. Хорошо еще Никита понял, что его посылают не в заведение с сауной и душевыми, а в библиотеку Академии наук. А то ведь мог бы и выдать что-нибудь, типа: «Слушай, я только не понимаю, при чем тут баня?»

И все же, несмотря на слова бывшей одноклассницы, Никита отличил ученого с мировым именем среди двух других собеседников мгновенно — как ни крути, а по виду он был типичным чеченцем. Только с седым затылком и седеющими усами, а также со вполне благородной осанкой.

Никита созвонился с ним сразу после вечернего разговора с одноклассницей, и Аскер Алиевич, не проявляя любопытства к цели визита сотрудника прокуратуры, сказал, что может встретиться только завтра, потому что завтра же вечером вылетает на конгресс в Лондон, а из Лондона — читать лекции в университете… Тут ученый назвал город, название которого хотя и показалось знакомым, но в какой он находится стране и даже в каком полушарии, Никита твердо не знал.

В назначенный час он прошел мимо скелета лошади о двух головах и другого скелета — человеческого, только гигантского роста, поднялся по лестнице и, слегка поплутав, отыскал нужный кабинет, где ученый, стоя в дверях, заканчивал деловой разговор, по-видимому, с коллегами.

— Но это же не входит в целевую программу, — занудно говорил один из коллег.

— Милый мой, разве озарение можно запрограммировать? — отвечал ему профессор Цагароев со спокойной улыбкой доброго и мудрого пожилого человека. — Что вам эта программа! Человека осенила яркая, свежая идея, а вы — со своей программой. Да сочиним мы нужную формулировку.

Разговор еще не закончился, когда у Цагароева засигналила трубка. Аскер Алиевич нетерпеливо поднес ее к уху, проговорил кому-то: «Привет, Миша», потом взглянул на часы и добавил: «Хорошо, через полчаса буду».

Звонивший Миша, судя по всему, сразу предложил ученому машину, на что тот ответил:

— Не надо машины! Ты же знаешь: я люблю ходит по мосту пешком. Через полчаса я у тебя буду.

— Так я могу начинать работу? — спросил, слегка заикаясь от волнения, другой коллега.

— Начинайте немедленно. — Цагароев с той же мягкой Улыбкой повернулся к нему. — Под мою ответственность.

Только после этого он со вниманием взглянул на Никиту.

— Вы ко мне?

Коллеги удалились, Никита, ощущая дефицит времени, представился и постарался за полминуты выложить свои вопросы.

— У нас такая проблема, Аскер Алиевич: требуется научная консультация. Несколько раз подряд находим мужские тела… со снятыми кожными покровами. Короче, тело есть, а кожи нет, срезана. Может ли кто делать такое в чеченской общине… нет, не обязательно в чеченской, — поправился Никита, однако слово было уже сказано. — Поймите меня правильно, — заволновался Никита, — я имею в виду любую нацию: у кого был такой культовый ритуал?..

Ученый понял все раньше, чем Никита договорил до конца, и, горестно кивнув, вдруг заботливо спросил:

— Вы одеты достаточно тепло, чтобы пойти со мной по Дворцовому мосту?

— Нормально — Никита с трудом скрыл удивление.

— Тогда у нас с вами есть двадцать минут. Проводите меня до Эрмитажа, вот все и обсудим. Михаил Борисович просит посмотреть новую коллекцию перед открытием.

Все-таки Никита был не какой-нибудь серый валенок и сразу понял, что звонивший Миша — это и есть Михаил Борисович, директор Эрмитажа по фамилии Пиотровский. Потом он почти бегом спустился по лестнице следом за сухоньким седеющим чеченцем и, стараясь не отставать, последовал за ним по набережной к Дворцовому мосту.

— Полагаю, вы ждете, чтобы я немедленно назвал вам адрес злого чечена? — все с той же доброй улыбкой на лице спросил Аскер Алиевич.

— Какого злого чечена? — не понял Никита.

— Это из «Колыбельной» Лермонтова: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал».

Что-то такое Никита помнил, но очень туманно.

— Чеченец как современный символ врага — забавно, не правда ли? Или трагично. Нет, мой дорогой, чечена я вам не назову. Но то, что ни один истинный чеченец такой способ мести не изберет, это скажу вам точно.

— Но мало ли… — попробовал возразить Никита. — Я, конечно, понимаю…

— Ничего вы, молодой человек, не понимаете! — проговорил с неожиданной горечью ученый. — Хотя бы потому, что вас этому не учили. Вы хотя бы помните из своей, из русской истории, что Александр Невский однажды отмолил у Батыя право не вести русские дружины на войну?

— Было такое, — согласился на всякий случай Никита, хотя, конечно, не помнил.

— Правда, его брат, Ярослав Ярославич, и сыновья уже на эту войну ходили. И ходили они именно на Кавказ — завоевывать земли, где жил вайнахский народ, проще говоря, чеченцы. Так с тех пор и завоевывают… в каждом веке и каждое поколение. Уж кто только не завоевывал. И чтобы устоять в этой тысячелетней бойне, нужны в том числе и прочные, я бы сказал, окостеневшие ритуалы. Так вот, того, о чем вы спросили, среди ритуалов в последние столетия не наблюдалось. Хотя, по преданиям, один из апостолов, святой Варфоломей, после проповеди в Индии перешел в Армению и подвергся там именно такому жуткому истязанию: с него была снята кожа. Великий Питер Брейгель, как известно, изобразил этого мученика стоящим под деревом с перекинутой через руку, словно плащ, собственной кожей.

— То есть вы считаете, что в среде чеченцев такого быть не может?

— К тому же есть правила поведения народа в рассеянии. Сейчас все более утверждается взгляд на чеченский народ как на повторяющий судьбу народа еврейского. Сегодня в диаспорах живет намного больше чеченцев, чем на своей земле. Так вот, у еврейского народа было золотое правило — не нарушать законов страны, которая его приняла, и содействовать процветанию этой страны… Хотя, конечно, отморозки могут быть в любой семье. И тут желательно тоже придерживаться старинного правила. Вы, возможно, слышали: «Дайте нам право иметь своих негодяев». Но этими негодяями нельзя мерить ни один народ… В моем подъезде коренной житель Петербурга, исконно русский человек Петя Иванов, каждый вечер мочится возле лифта. Но только ненормальный будет судить по нему обо всех петербуржцах и, тем более, о русском народе…

— А вы, Аскер Алиевич, ощущаете себя больше кем? — спросил вдруг Никита. — Я имею в виду: чеченцем или петербуржцем.

Они перешли уже разводную часть моста, и далеко внизу под ними, разбиваясь о каменные быки, стремительно неслись свинцовые воды Невы.

— Всем сразу, мой дорогой. — Цагароев улыбнулся. — В зависимости от того, кто в эту минуту терпит обиду. Чеченцем, петербуржцем, гражданином России, жителем планеты. И кроме того, сыном Божиим.

— Всем сразу?

— Естественно. И готов защищать любого из них, если он терпит бедствие. А вы разве нет?

— Пожалуй, и я тоже… У меня, правда, один дедушка наполовину татарин, а бабушка — с Украины…

— Это нормально. А что касается существующих на сегодня аномальных ритуалов, то такого, о котором вы спрашиваете, в России, к счастью, не наблюдалось. Думаю, это что-то иное — никакой не сатанизм, которым так любят пугать, не каннибализм и прочие страшилки… Советую вам поискать в мире, как бы точнее выразиться, суперизощренной современной культуры. Короче, это — не веяние варварского прошлого, а что-то современное, ну как, к примеру, серьга в брови или губе у нынешней молодежи. И еще — по слухам, появилась — только я предупреждаю: это всего лишь темные слухи — какая-то странная личность, которую именуют чеченцем. Я не знаю, кто он. Я ничего о нем не знаю, кроме того, что личность эта опасна… Если он и в самом деле чеченец, то это — тот самый негодяй, на которого у каждого народа должно быть право… Попробуйте поискать около него.

— Сведения достоверные? — спросил Никита.

— Я вам сказал — это темные слухи.

— Но вы могли бы назвать координаты источника, который вам их сообщил?

— Могу. Южное кладбище. Номер могилы — не помню. Одна из свежих.

Они дошли до конца моста, и тут им дорогу преградил милицейский лейтенант. Не обратив на Никиту внимания, он поманил Аскера Алиевича пальцем к гранитным перилам набережной.

— Документы, пожалуйста.

Никита тоже полез было за своим удостоверением, но лейтенант требовательно проговорил:

— А вы проходите, не задерживайтесь.

В это время ученый заученным движением успел протянуть паспорт, и Никита решил вмешаться лишь в случае крайней надобности. Лейтенант долго листал паспорт, даже повернул боком, якобы вглядываясь в печать, затем насмешливо спросил:

— Куда это ты так разогнался, дед?

— В Эрмитаж, мой дорогой, — ответил с улыбкой мудрого старца Цагароев.

Они стояли наискосок от Эрмитажа, и группы иностранных туристов обходили их, словно речные струи неожиданное препятствие. ……

— Чего? — презрительно переспросил лейтенант. — В Эрмитаж? Его, что, для тебя построили? Гуляй дальше, дед. Твое дело — шаурму делать, на рынке торговать, какой тебе Эрмитаж? Сто рублей дашь, будет Эрмитаж.

— Лейтенант, перестаньте паясничать, — не выдержал Никита и достал наконец свое удостоверение, где он красовался при капитанских погонах. — Извинитесь перед всемирно известным ученым, профессором Цагароевым и освободите дорогу.

Его повелительные интонации подействовали на лейтенанта мгновенно.

— А чего, — заговорил он смущенно, — надо было сразу сказать, что профессор — в паспорте не написано. Ну извините, пошутил неудачно. — Лейтенант вернул паспорт, козырнул и важно разрешил: — Доброго пути. Эрмитаж — дело хорошее.

И хотя теперь лейтенант повел себя вполне корректно, Никита продолжал испытывать жуткий стыд.

— Необходимая процедура, — сказал он, чтобы сгладить неловкость.

— Да-да, — подтвердил Аскер Алиевич, — я привык и без паспорта не выхожу. Причем это я — пожилой человек, который родился в Ленинграде, здесь вырос и, не считая ссылки в Казахстан, тут и прожил большую часть своих лет. Меня останавливают почти ежедневно, а моих племянников-студентов проверяют на каждой станции метро. Но иногда это бывает трудно объяснить гостям. Представляете: я показываю наш город коллегам из Англии или Голландии, а у меня на каждом шагу проверяют документы. Как мне им это объяснить?

Никита проводил ученого до служебного входа.

— Простите нас, Аскер Алиевич, мне очень стыдно, — сказал он, прощаясь.

ЛЮДИ ИЗ ПАСЬЯНСА

Дмитрий Самарин в очередной раз разложил свой пасьянс на столе. За неделю были обойдены и расспрошены родственники, одноклассники, девушки и соседи исчезнувших юношей. Из всех этих многообразных сведений возникало кое-какое представление о прежней жизни пропавших. И теперь он пытался отыскать те точки, в которых эти жизни пересеклись. Потому что только эти самые найденные точки пересечения, если они, конечно, были, могли стать зацепкой.

Одна зацепка лежала на поверхности — двое из исчезнувших юношей жили почти по соседству, в районе улицы Марата. .

Итак, первый — Корольков Станислав Борисович. Двадцать один год, генеральный директор ООТ «Марат». Поздний ребенок. Родился, когда матери было тридцать шесть. Мать приехала из деревни, работала дворником, потом уборщицей в жилконторе. По ее словам, Стасик всегда был тихим, послушным мальчиком. После его рождения работала уборщицей в яслях — тех самых, куда отдала сына, потом вместе с ним перешла в детский сад, потом в школу.

С Корольковой разговаривала Катя. От нее она узнала еще, что близких друзей у Станислава не было и девушек тоже.

По словам классной руководительницы, она же преподаватель математики, Стасика с трудом дотянули до восьмого класса — не справлялся с математикой и физикой. Катя записала фразу учительницы: «По причине отсутствия абстрактного мышления».

Бывшие одноклассники вспоминали Королькова с трудом, хотя со школьных времен прошло всего несколько лет. Характеризуют одинаково: «Всегда сидел в заднем углу. Тихий, незаметный».

Мать благодарна бывшему соседу по лестничной площадке Марату Соломоновичу Зальцману, в настоящее время постоянно проживающему в Израиле. По ее словам, Зальцман относился к ее сыну лучше, чем отец родной. Кстати, на вопрос об имени настоящего отца она отмахнулась: «Да так, договорилась с одним хорошим человеком. У него своя семья, ну, я его попросила».

Марат Соломонович в прошлом заведовал мясным отделом в универсаме, потом создал свое дело — закупал на птицефабрике в Лаголово кур и развозил их по ларькам. Ему как раз потребовался честный помощник. Сначала Стасик был грузчиком — перетаскивал лотки с курами, потом получил водительские права, с помощью все того же Марата Соломоновича купил старую «двойку» и тоже стал заниматься развозом битой птицы. Чуть больше года назад старик-благодетель решил переехать на историческую родину и оставил фирму на Стасика. Какие-то у них там были свои расчеты, что-то Стасик должен был перечислять то ли в синагогу, то ли на кладбище, где похоронены родственники Зальцмана. Мать этого точно не знает.

По словам немногочисленных сотрудников Королькова, именно в последний год неожиданно расцвел его талант. Они и прежде любили его за вежливое обращение, а главное — за честность. Как ни странно, это помогало ему договариваться и с птицефабрикой и с «крышей». За год Станислав расширил дело, арендовал подвал, где поставил холодильные установки, и теперь его машины с курами и коробки с яйцами сновали по всему городу.

Исчез он неожиданно. Сотрудники в первый день удивились, когда не застали его в офисе, но не придали значения. Потом, когда позвонили домой и узнали, что дома он тоже не ночевал, даже порадовались: наконец, мол, и Стасик начал встречаться с девушкой, может женится… Никаких записок о том, что он собирается куда-то уехать, он не оставил. Врагов, пугающих звонков — не замечали. Долгов, от которых сейчас бегают, тоже не было.

На этой информации материалы по Королькову заканчивались. Проживал он, кстати, в Центральном районе — на Колокольной улице в доме девять. Туда в районное отделение милиции мать пропавшего и принесла заявление. Полтора месяца назад. Но только по заявлению этому никто не работал.

«Может быть, пытались отобрать фирму?» — думал Самарин.

О втором, кроме того, что его звали Василием Афиногеновым, Дмитрию Самарину было известно намного меньше. И его следовало разработать.

В половине четвертого ночи Агния закончила набирать первую главу своей книги, выключила ноутбук, щелкнула на кухне выключателем и вошла в комнату. Лампа над кроватью так и не была погашена, и Агния с надеждой взглянула на спящего мужа: вдруг проснется и согласится стать первым читателем ее труда. «Как закончишь, сразу меня поднимай», — сказал Глеб, отправляясь вечером спать.

Но сейчас Агния его пожалела. В отличие от нее он был жаворонком и отход ко сну после двенадцати принимал как чрезвычайное событие, а на ночной звонок по телефону его могла подвигнуть разве что весть о пожаре. За два года семейной жизни они оба изменили кое-какие привычки, но эти остались при них. Агния — театралка, к тому же и по профессии театральный критик, не реже пяти раз в неделю возвращалась домой именно к полуночи. Ведь после спектакля надо было встретиться с завлитом, поговорить с коллегами из других изданий, неплохо было также переброситься хотя бы несколькими фразами с ведущими актерами, режиссером. Театральный мир всегда отходил ко сну далеко за полночь и с трудом разлипал веки утром.

Обычно Глеб стойко ее поджидал: лежа в постели, читал что-нибудь свое, научное. Она, стараясь не громыхать стальной дверью, входила, улыбалась ему из прихожей, быстро стаскивала сапоги, накидывала на вешалку пальто — и являлась перед мужем. Тот приподнимался, чтобы поцеловать ее. Почему-то они говорили друг с другом шепотом, словно в квартире был кто-то третий и они боялись его разбудить.

Потом она шла на кухню, и тут на нее часто нападал жор. Каждое утро Агния клялась начать новую жизнь и перейти на сугубо овощное питание. Глеб, раз услышав эти клятвы, стал готовить ей куски вареной капусты, морковное пюре. Он даже разогревал эту пищу к ее приходу. Но она, отголодав весь день и вернувшись домой, решалась чуть-чуть, хотя бы на мгновение, уступить себе — отломить корочку от батона и отрезать прозрачный ломтик ветчины. А дальше все происходило так, как при запое у алкоголика. Агния успокаивалась лишь, когда от батона и ветчины оставались крошки. Потом, размягченная, она еще принимала душ, а выйдя из ванной, набрасывала рецензию на просмотренный спектакль. У нее была отдельная комната, где она расставила свои книги, энциклопедии, но работать Агния привыкла на кухне. В три часа она появлялась, наконец, в комнате, которую супруги называли общей. Глеб к тому времени сладко спал.

В своей любви к нему Агния ощущала что-то материнское. Она с нежностью смотрела на узкое, нервное лицо мужа и со стыдом думала о том, что опять съела его завтрак, а ведь собиралась наоборот — прямо с этого дня начать кормить как следует именно его.

Теперь ей трудно было представить, как бы они жили друг без друга, если бы два года назад несчастного кандидата филологических наук в вокзальном отделении милиции не приняли за серийного маньяка-убийцу и с жестоким упорством не принялись выбивать из него признание. Дмитрий, который был тогда следователем транспортной прокуратуры, увидел Глеба, когда тот уже едва держался на ногах от пыток и голода, но по-прежнему не признавался ни в чем. Брат быстро понял, что менты пытаются обвинить не того человека, но помочь уже ничем не мог — его даже отстранили от следствия. И пришлось Дмитрию вступать в преступный сговор со знакомым из секретной государственной организации, которая ведала борьбой с террористами. Им удалось вырвать Глеба из рук преступников-ментов (тех потом судили, и об этом писали газеты). А она, Агния, прятала на даче за городом изможденного, со следами страшных избиений мужчину, который постоянно впадал в забытье и лишь на третий день пришел в себя. Ухаживая за ним, она впервые испытала то острое чувство нежности, которое с тех пор не покидало ее никогда.

Они с Дмитрием рано лишились родителей и много лет прожили в квартире вдвоем. Причем ни брат, ни она не вступали в брак. Вольные девицы из журналистской братии, особенно в состоянии подпития, не раз спрашивали, многозначительно подмигивая:

— Слушай, жить с молодым мужиком в одной квартире столько лет и не переспать с ним — это же аморально! Вы-то как с Димкой? Неужели ни разу?

Она такие разговоры немедленно отметала. Точнее, они как бы пролетали мимо нее и исчезали в пространстве. Что поделаешь, каждая профессия слегка изменяет представления о мире у тех, кто ею занимаются. Хирурги не падают в обморок от вида крови, а патологоанатомы спокойно завтракают рядом с трупом. Считается, что в балете больше голубизны и розовости, в драматических театрах — пьянства и измен, а у журналистов — разнузданной болтовни. Но Агнию нечистые разговоры не интересовали никогда. Да и где было догадаться пронырливым девицам, которые обожали слоняться с важным видом по халявным фуршетам в поисках выгодного знакомства, что ее брат со школьных времен неистово влюблен лишь в одну и ту же девочку из параллельного класса с нелепым прозвищем Штопка. Прозвище абсолютно не подходило Елене, но стало привычным. И надо же было такому случиться, что благодаря дикому стечению обстоятельств, пока вокзальные менты терзали схваченного по ошибке Глеба, настоящий маньяк-преступник как раз выбрал своей очередной жертвой красавицу Елену Штопину. И Дмитрий, словно в дамском детективном романе, успел появиться в последнее мгновение. В результате решилась судьба всех четырех — Дмитрий соединился наконец со своей Леной, а она, Агния, полюбила Глеба.

Хотя уже прошло два года их семейной жизни, она не переставала удивляться чуткости мужа. Вот и теперь — стоило посмотреть на него, как он сразу открыл глаза и улыбнулся:

— Закончила? Читай. Я — весь внимание.

ИЗ КНИГИ АГНИИ САМАРИНОЙ

Она была маленькой старушкой со сморщенным личиком, но улыбалась широко и радостно. И радовалась, по-видимому, тому, что ею заинтересовался хоть кто-то в целом мире.

— Да, Шолоховы жили именно в этой квартире. Хорошо, что вы застали меня дома, а то у нас на лестнице остальные жильцы — все новые, они бы и не сказали вам. В нашей коммуналке я одна такая, даже в блокаду здесь… У меня и удостоверение есть — «Житель блокадного Ленинграда», хотите покажу?

Старушка пустила Агнию в кухню, которая была одновременно и прихожей. Оттуда в глубины квартиры уходил полутемный, похожий на тоннель, коридор.

— Сколько у нас здесь комнат? — переспросила старушка. — Шестнадцать. Жильцов, конечно, меньше — это раньше в каждой комнате жили по трое, а то и по шестеро. Сейчас проживают в четырех, в остальных — только прописаны, а живут где-то в своих квартирах. Если хотите, — предложила она, — я вам покажу комнату, где жил Антоша с родителями…

И в этот момент в квартире раздался длинный пронзительный звонок.

— Вот еще посетители, — сказала старушка.

— Жилконтора! — отозвались из-за дверей весело и чуть пьяно мужские голоса. — Открывай, бабуля! Не бойся, сейчас будем двери менять.

Старушка открыла, и трое мужчин, которыми руководил четвертый, покряхтывая, втащили в квартиру новые двери. Грохнув ими об пол, мужики встали посередине кухни-прихожей.

— Дальше куда? — спросили они старшего.

— Сейчас разберемся, — сказал их начальник. — Так, седьмая дверь справа. Понесли! — И он повернулся к старушке: — Свет зажгли бы, а то посшибаем тут все.

Старушка суетливо побежала вперед и щелкнула выключателем. Агния пошла следом за ними.

— Как же так, без жильцов?! — залепетала она начальнику.

— А вам что, звонка из жилконторы не было, чтобы сидели по своим конурам и ждали? Если кого дома нет, выломаем двери и будем ставить новые. Нам такой приказ спустили от губернатора — сделать все за день.

— Ломать не надо! — испугалась старушка. — У меня от всех комнат ключи, я же ответственный квартиросъемщик. Вдруг у кого прорвет батарею или еще что…

Коридор был обшарпанным, с облезлым потолком и пятнами плесени на обоях, в полутьме это не так бросалось в глаза, но когда зажегся свет… Процессия остановилась почти в самом конце — там, где коридор упирался в двери, за которыми журчала вода.

— Нам бы бачок поменять, а то я прошу, прошу. Этот ведь совсем прогнил!

— Ладно, поменяем! — щедро пообещал главный и оглядел Двери. — Что за хренотень? Тут, что ли, когда-то художник жил? Этот, как его… Молохов?

— Шолохов, — поправила Агния.

— А нам по барабану: Шолохов, Молохов. Нам приказано замену начать с его двери. А то, говорят, к вам иностранцы ходят, неудобно. В коридоре тоже проведем зачистку. Это же надо так его засрать!

— У нас последний раз делали ремонт после Финской.

— Чего финской? — не понял главный. — При чем тут баня?

— Я говорю, после Финской войны.

—Д-а-а… так это когда было?! Тогда еще Сталин, наверно, жил? Ладно, ты мне баки не забивай, где тут на двери рисунок?

— Какой рисунок? — не поняла старушка.

— Который здесь был! Здесь рисунок был на двери! Нам ведено с нее начать замену.

— Этот-то! — обрадовалась старушка. — Так его увезли жильцы. Как съезжали, так дверь сняли, а новую поставили. Вон, видите? — И старушка легонько постучала по двери. — Другая дверь-то! И комната пустая. Хотите, открою? Сейчас в ней никто не прописан.

Главный вопросительно переглянулся со своей компанией и приказал: .

— Ну показывай!

Старушка отыскала в кармане замызганного халата нужный ключ, легко повернула его в замке и распахнула двери. Агния ощутила нежилой запах пыли и вслед за мужчинами заглянула в узкую, как вагон, пустую комнату. Единственное окно ее смотрело на темную кирпичную стену.

«Здесь и солнца никогда не было! — подумала она. — Как же он рисовал?!»

Мужики внимательно осмотрели двери с внешней и внутренней стороны, даже попробовали отколупнуть пальцами краску.

— Дела! — сказал главный. — А вы кем будете? — неожиданно обратился он к Агнии. — Дочь ее? — И он кивнул на старушку.

— Это моя племянница, — торопливо вставила хозяйка, опередив Агнию.

И та решила, что раз это старушке зачем-то надо, пусть будет племянница. Только достала корреспондентское удостоверение и внушительно проговорила:

— Корреспондент радио, телевидения и нескольких газет.

— А про нас-то чего хотите писать?

В вопросе главного Агния почувствовала скрытую угрозу. — Пока ничего не хочу. — Она постаралась сказать это с непринужденной улыбкой. — Но могу.

— Да чего ты с ней базаришь?! — вмешался один из мужиков, тот, что помоложе.

— Новый адрес этих, которые здесь жили, известен? — Главный снова повернулся к старушке.

— Не знаю, вроде бы в Чечню уехали.

— Ха-ха-ха, — засмеялся тот же мужик, который «вступился» за Агнию. — Пошла лиса на охоту, да чуть шубу не потеряла.

— Ладно, это мы в жилконторе проверим — если они тут, мы их под землей возьмем. И тебя, бабуля, тоже, — он неожиданно схватил ее за плечи и тряхнул, так что та лязгнула железными зубами. — Куда они съехали?! Адрес давай, сука старая!

И в это время в сумочке Агнии засигналила трубка. Агния выхватила ее, прижала к уху и закричала недоумевающему Глебу:

— Я здесь, по тому самому адресу. Тут такое происходит! Прихватывай майора с бригадой. Через сколько? Ага, поняла, жду!

Главный, отпустив старушку, выбил из руки Агнии трубку. Но все, что надо, было уже сказано.

— Да вы что, совсем сдурели, молодой человек?! — Потом Агния поражалась, откуда взялись у нее эта уверенность и твердость в голосе. Как она могла сымпровизировать всю сцену! Видимо, бесчисленные вечера, проведенные в театрах, даром не пропали. Но это потом. А там, в замызганном полутемном коридоре, она грозно сообщила: — Я вызвала группу захвата, ясно?!

— Пошли, а? — лениво, проговорил все тот же разговорчивый парень. — Не знает она. Чего зря залупаться? — И он повернулся к женщинам: — Вам сколько раз повторять: без ведома жилконторы никаких перемен в квартире!

— Ставь двери, пошли в жилконтору! — скомандовал главный своей братве. — Там выясним.

— А другие? Вы же хотели все двери заменить, — залепетала старушка, семеня следом за ними.

— После твоей смерти, бабуля, заменим. Живи спокойно! — пошутил кто-то из мужиков уже с лестничной площадки.

— Бандиты какие-нибудь, — спокойно проговорила старушка, запирая за ними замки и навешивая тяжелый старинный крюк. — Я сразу подумала: двери им понадобились. Хорошо, что вы пришли вовремя. А то бы еще пытать начали — такое хулиганье растет! А вы в самом деле ОМОН вызвали, у вас там что, родственник работает? — И старушка с любопытством уставилась на Агнию.

— Нет. — Агния рассмеялась, хотя именно теперь у нее началась нервная дрожь. — Это мне муж позвонил, а дальше уж я все сочинила.

Она хотела набрать номер Глеба, но обнаружила, что трубка не включается.

— Что же делать? Он там неизвестно что подумает. Можно, я по вашему позвоню?

Старый телефонный аппарат висел в коридоре поблизости от кухни-прихожей.

— Что случилось? Ты где? — прокричал Глеб в трубку, едва прозвучал первый гудок.

— Глебушка, все в порядке, это я только — чтобы хулиганье испугать.

— Разве так можно?! Я туг весь в ужасе, главное, если бы знать, где ты! Что с тобой было!

— Да ничего со мной не было!

— А почему не отвечала больше? Я же, не переставая, звоню!

— Трубка отключилась, наверно, потому что об пол стукнулась.

— Но у тебя все в порядке? Ты свободно говоришь?

— Да свободно, свободно! — И Агния рассмеялась.

— Смотри, а то я быстро приеду. Поймаю кого-нибудь… Ты где? Скажи адрес!

— Глеб, у меня все в порядке, — строго сказала Агния. — Никуда тебе подъезжать не надо. Я даже сегодня рано приду. Статью сдам и буду дома часов в семь.

— А-а-а, ну хорошо, я тогда тоже в библиотеку не пойду, а сразу домой.

— Переживал? — поинтересовалась старушка, когда Агния повесила трубку. Весь разговор с мужем она выслушала, стоя рядом.

— Успокоился. А могу я еще раз взглянуть на комнату, где жил Антон? — попросила она.

— Конечно, смотрите. Я за просмотр денег не беру. Комната как комната — с этой стороны у нас все на стену выходят. Федора Достоевского читали, про Родиона Раскольникова? — проявила образованность старушка. — Здесь дворы такие. Петербург — это ведь город фасадов. А может, и вся страна у нас такая — не знаю. Снаружи — витрина, а внутрь заглянешь — сплошная темень. Тут он и рос, в этой комнатке. А по этому коридору отец в кальсонах за его матерью с офицерским ремнем гонялся. Мать Антошу схватит и бежать, а отец крутит ремень над головой, гонится за ними. Кричит: «В атаку! Рысью! Шашки наголо!» Как напьется, так и кричит. И прыгает по коридору, будто скачет верхом. Он же был героем.

— Каким героем? — удивилась Агния.

— Настоящим. Героем Советского Союза.

Старушка выглянула в коридор.

— Тогда в каждой комнате было по целой семье. Семьдесят жильцов в одной квартире — вы представляете! Гвалт стоял целые сутки. Разве что к пяти утра затихали, а в шесть уже поднимались те, кому на работу в утро. Мужчины все с войны — кто раненый, кто контуженый, у каждого нервы. Хорошо, когда просто бродили по коридору пьяные, а то драться затеют! Милиция к нам ехать боялась. Ну если убийство случалось, конечно, приезжали.

— А отец?

— Отец сам служил в милиции. Они с Верочкой, Антошкиной матерью, въехали в сорок четвертом вместо Печатниковой, которая в блокаду умерла.

— И вы все так хорошо помните?

— Каждого жильца, даже их детей. Тут и рос ваш гениальный художник, — повторила старушка, прикрывая дверь комнаты. — Это для вас он гениальный, а для меня как был Антошкой, так Антошкой и остался.

— Подождите! — переспросила Агния. — Отец — герой войны, а вы говорите, они сюда в сорок четвертом въехали.

— В сорок четвертом, — подтвердила старушка. — После ранения — у него легкое было пробито. И его взяли служить в милицию. И сразу командировали, знаете куда? — Агния молча развела руками. — В Чечню! — старушка проговорила это почти шепотом. — Чеченцев переселять. После этого он и запил. Напьется и плачет. Все вспоминал, как детей и старух забрасывал в вагоны. А мы не понимали, о чем он. Так они и жили, пока Антошка не родился. А как родился, стало совсем плохо: Антошка родился черненьким, а отец — блондин. И ему взбрело в голову, что это Верочка нагуляла — так сказать, горская месть.

— Что за ерунда, ничего не понимаю! Какая месть?

— Трезвому человеку это и не понять. А пьяному что угодно взбредет в голову. Я американцам, которые приезжали, час не могла объяснить. — И старушка заговорила так, словно терпеливо рассказывала урок нерадивому ученику: — И мать, и отец у Антошки — светлые. А сам он родился с черными волосами. Жесткие были, как сапожная щетка! Скоро выпали, потом другие выросли, тонкие и светленькие, но отец запомнил. И решил, что горские народы ему в отместку выделили своего, чтобы соблазнил Верочку, ну и… сами, в общем, понимаете. Я не могу говорить так свободно, как современная молодежь. В общем, чтоб она родила не от мужа, а от горского человека…

— Чушь какая!

— Конечно, чушь! И пока он ходил трезвый, то сам над этим смеялся, а как напьется — так словно безумный делается. В конце концов его из милиции выгнали.

— А потом?

— Что — потом? Политуру какую-то выпил и прямо в нашем парадном умер… Такой вот конец.

— Да уж… — проговорила Агния, чтобы сказать хоть что-нибудь. — А мать, другие родственники?

— Мать лет десять назад умерла, уже в своей квартире. Это Антошка ей купил, когда в Париж переехал. А про других я не знаю, может, и были…

— Но как-нибудь ведь он проявлял свой талант, вы не помните? Так же не бывает, чтобы человек жил и жил, а потом вдруг раз — и гений!

— Правильно, — согласилась старушка. — Сейчас я вам покажу… — Она прошла мимо нескольких дверей в сторону кухни-прихожей и толкнула крайнюю, видимо, свою. — К себе, извините, я вас не приглашаю, у меня беспорядок — как раз затеяла уборку.

Минуты через две старушка вынесла детский рисунок, вставленный в деревянную рамку. На листке цветными карандашами были нарисованы летящие самолеты с фашистскими знаками, а внизу — танки с красными звездами. И те и другие стреляли друг в друга. Похожие рисунки печатаются даже теперь в книгах о послевоенном детском творчестве. И все же рисунок Антона отличался от них. У летчиков и танкистов, которые выглядывали из каждого самолета и танка, были хорошо, словно взрослой рукой прорисованы лица. Причем у врагов они были искажены злобой, а у наших глаза лучились ангельским светом.

И было еще одно отличие, по которому узнавали любую работу взрослого Шолохова — некое особое, странное искривление пространства. И Агния сразу подумала о том, что не зря искусствоведы многих стран писали в тех сайтах, которые она сумела отыскать, о его необычном пространственном видении и сопоставляли с Эль Греко. Следовательно, это качество жило уже в раннем детстве.

— Ему было тогда шесть лет. А мне — двадцать пять.

Внизу под рисунком и в самом деле стояла корявая детская надпись, частично уходящая под рамку: «Дорогой тете Клаве от Антона — 25».

— Нищета у нас была тогда страшная! Этот вот рисунок — весь подарок, который вручила их семья. А у меня было угощение — винегрет, селедочка с картошкой, квашеная капуста и два плавленых сырка. Сырки другая соседка принесла. Тогда же все готовили в складчину. И кто бы сказал, что подарок — станет таким дорогим. Думаете, вы первая ко мне пришли? В прошлый год приезжали американцы — уговаривали продать. Сначала за тыщу долларов, потом даже за пять тысяч, — и старушка ласково провела рукой по стеклу, под которым находился рисунок. Но я им только позволила сфотографировать — себя с рисунком в руках. Так они, представляете, даже за это мне заплатили двести долларов! Вот так. Получился как бы подарок от Антошеньки с того света. Сейчас принесу. — И старушка отправилась за Фотокарточкой.

Откуда ей знать, что на недавнем аукционе Сотби ученическая работа пятнадцатилетнего Антона Шолохова была продана за двести пятьдесят тысяч долларов? На фотографии самой старушки с рисунком Антона в руках на фоне разрисованной Двери ушлый журналист наверняка тоже заработал неплохо.

— Подождите! Здесь же на фотографии дверь! Это та самая?

— Конечно, эта, какой же еще быть. Ее Антошка разрисовал лет в десять, уже масляными красками. Я ее сразу после американцев сняла и спрятала. — И старушка добавила с важностью: — А сейчас у меня ее Русский музей покупает! Стану я каким-то бандитам отдавать…

Агния прочитала последнюю строку и взглянула на Глеба, Муж спал спокойным сном праведника.

Обижаться на него Агния не стала. Тем более что и ей самой первая глава показалась чересчур длинной. «Главное — начать, а там постепенно распишусь», — подумала она.

ТРУДНО НЕ ПОДДАТЬСЯ ОБАЯНИЮ НЕГОДЯЯ

Визитные карточки, которыми был набит нижний ящик ее небольшого письменного стола, Агния перебирала довольно долго. Она давно собиралась их упорядочить, разложить по степени нужности или хотя бы по алфавиту, но руки до этого никогда не доходили. В результате время от времени приходилось производить чуть ли не археологические раскопки в собственном прошлом.

Карточка, которую она искала сейчас, была получена от молодого человека после вечера в Домжуре, когда Агния рассказывала о смерти Антона Шолохова. С тех пор она забыла и про этого человека, и про его неотразимость.

Молодому человеку вряд ли исполнилось двадцать пять, однако общение с ним получилось таким, что для собственного спокойствия его и в самом деле лучше было бы поскорей забыть. От всего, что произошло и еще могло произойти в тот вечер, осталась визитная карточка, как она помнила, с какой-то смешной надписью. И когда наконец Агния наткнулась на эту самую карточку, она невольно улыбнулась. «Василий Афиногенов», было написано на ней, а чуть ниже, на месте профессии или должности — лишь одно слово: «красавец».

Он подошел к ней после выступления, когда схлынула толпа слушателей, сгрудившихся в проходе. Агния уже спустилась со сцены и, остановившись у первого ряда кресел, отвечала на вопросы. Вопросы были в основном нелепые — да это и понятно: вход на этот вечер был свободным, объявление о нем висело за стеклом в дверях, и с Невского явилось много случайной публики. Бойкие пенсионеры, старички и старушки, что посещали любое бесплатное мероприятие в Домжуре. Агния терпеливо разговаривала с ними, а чуть в стороне на расстоянии нескольких шагов стоял в том же проходе молодой человек. За спиной он прятал тяжелую бархатистую алую розу. Несколько раз его лицо мелькало в этом доме и прежде: вроде бы он был спутником перезрелой дамы, работавшей в редакции одной из бесплатных газет, которые живут за счет рекламы и распространяются у метро. Естественно, на них обращали внимание многие. Кто-то даже сказал при Агнии:

— Ну дает Будакова! Опять новый хахаль! Вроде бы актер из Комиссаржевки.

Агния, помнившая актерский состав петербургских театров наизусть, ни в одной труппе этого молодого человека не видела.

Будь он просто красив, на него бы не так пялились — в журналистский клуб кто только не заходит. Но Агния даже на расстоянии ощущала некое особое излучение, мужские флюиды, которые расходились потоками от этого молодого мужчины во все стороны и воздействовали притягательно на любой женский организм. При этом вид у него был абсолютно застенчивый и беззащитный, что, как Агния поняла позже, обдумывая произошедшее в тот вечер, было самым опасным его оружием.

Терпеливо, с понимающей улыбкой, этот опасный образчик мужской красоты дожидался в проходе, и, когда она ответила на последний вопрос прилипчивой пенсионерки, шагнул ей навстречу и протянул розу.

— Агния Евгеньевна, прошу вас, примите от меня в знак благодарности за ваш великолепный рассказ о моем старшем товарище. Я ведь тоже знал Антона. В последний его приезд мы с ним даже дружили, хотя он, конечно, намного старше меня…

При этом он смотрел на нее в упор, но не похабно — как бы раздевая. Наоборот, глаза его окутывали добротой и одновременно влюбленностью, а он сам так мило смущался, что оттолкнуть его обаяние было невозможно. Она бы просто хамкой оказалась, если бы, холодно ему кивнув, отошла в сторону.

Тут-то он и вручил Агнии свою визитную карточку. И она рассмеялась, взглянув на ее текст. В небольшом кафе, устроенном в коридорчике за дверями зала, было несколько свободных мест. Василий быстро взял кофе, коньяк в маленьких рюмочках, несколько конфет. Видимо, в этот вечер он распоряжался собой сам. А быть может, разговоры о его отношениях с перезрелой дамой были обыкновенными сплетнями. По крайней мере, когда мимо их столика, на котором стояла в высоком бокале поднесенная Василием роза, проходили знакомые, Агния невольно кивала им с гордой независимостью, потому что общество такого мужчины — награда для любой женщины. Тем более что с подобной — восторженной и одновременно застенчивой — влюбленностью на нее не смотрел еще ни один человек. Никогда. Хотя ей было слегка за тридцать пять. И кое-какие романы в ее жизни все-таки прежде случались, не говоря о том, что она уж год как была замужем. Однако мысли о Глебе в тот час чудесным образом улетучились.

— Вы так замечательно рассказывали об Антоне, что я увидел его, как бы это выразить, во всей полноте таланта. Он ведь был гений, правда?! — Она согласно кивнула, хотя кое-какие работы Шолохова по-прежнему были ей непонятны. — У меня был еще один старший товарищ, тоже теперь уж покойный, известный писатель. Его звали Радием Петровичем. Врачи разрешили ему выпивать не больше двадцати пяти граммов коньяка, и мы прозвали эту дозу радиком. Так и говорили: выпьем по радику. Представляете, какая была веселая компания: собирались три друга: Радий Петрович, потом еще поэт, Вольт Николаевич, и бард, Гелий Иванович! Правда, забавно?

— Еще как! — согласилась Агния, представив этот союз имен.

— Давайте еще по два радика? — предложил Василий. Она согласно кивнула.

— Вы знаете, я сидел рядом с супружеской парой, они, пока вы рассказывали, постоянно перешептывались. Я даже сначала хотел сделать им вежливое замечание. Но передумал. И знаете почему? — Тут Василий посмотрел на нее особенно выразительно. — Потому что услышал, что они шепчутся о ваших глазах. О том, какие у вас изумительно красивые глаза.

— Ну что вы, Василий, самые обычные глаза, — попробовала возразить Агния, чувствуя, что от его слов краснеет, словно школьница.

— Вот за них, за ваши глаза, за ваши талант и красоту позвольте и выпить.

Они быстро выпили свой коньяк, и бармен, не спрашивая, принес им новые рюмочки. Василий в это время с восторгом разглядывал ее перстень на безымянном пальце. Перстнем Агния и в самом деле гордилась, его изготовил когда-то специально для нее талантливый художник-ювелир, чуть-чуть влюбленный в нее. И ей было приятно, что Василий сразу отметил изящество этого перстня, да и в том, что он с нежностью погладил ее пальцы, не было ничего зазорного. У нее и в самом деле были пальцы пианистки. От бабушки.

Скоро она выяснила, что у Василия не только есть что рассказать об Антоне, но и кое-что показать. Шолохов оставил ему на память свое произведение. Картину.

— Причем эта картина, — объяснил он смущенно, — всегда при мне. Такая вот память.

— То есть как это — всегда при вас? — удивилась Агния. — И сейчас тоже?

Оказалось, что да — сейчас она тоже была при Василии.

— Она что же, такая маленькая?

— Вовсе нет. Размером с грудь и спину. Говоря точнее, она просто на мне.

-На вас?

— Да, Агния Евгеньевна. Не на холсте и не на бумаге, а на мне — на моем, простите, теле.

— Что же вы ее никому не показываете? — удивилась Агния. — Там, надеюсь, приличное?

— Абсолютно, — успокоил ее с улыбкой Василий, — я бы сказал, даже слишком приличное. Только, Агния Евгеньевна, я ее, действительно, не показываю никому. Она для меня как талисман. Ее видели несколько близких мне людей и больше никто, — говорил он, по-прежнему окутывая ее взглядом, влюбленным и застенчивым одновременно. — Хотя работа, говорят, гениальная… Показать такую работу — все равно что раскрыть душу…

— Но мне-то вы могли бы показать? — спросила раззадоренная Агния, соображая, какой бы мог получиться об этом отличный материал в газете. Она никогда не пропускала ничего гениального. — Мне можно показать.

— Вам, Агния Евгеньевна, можно. Для этого надо всего-навсего приехать ко мне домой… Машина стоит рядом, а ехать минут семь-восемь, не больше… Я живу поблизости, на Марата… — Бармен снова заменил им рюмочки, но Агния этого почти не заметила. Ей так хорошо было разговаривать с душевно близким человеком, который вслушивается в каждое ее слово! Она давно не чувствовала себя так свободно и радостно подхватывала непритязательные шутки Василия, а он продолжал любоваться каждым ее движением. Можно было еще сидеть и сидеть, тем более что Глеб наверняка домой не вернулся, но уж очень хотелось посмотреть на удивительное произведение Антона Шолохова.

— Так поехали, — сказала она, — чего же мы ждем!

Его машина стояла на другой стороне Невского, а если точнее, то на Фонтанке, в нескольких десятках метров от Аничкова моста. Он бережно вел ее через улицу, и руке Агнии никогда не было так уютно, как сейчас — в его большой, сильной и теплой ладони.

— Ого, какой у вас шикарный автомобиль! — сказала она, остановившись у длинной иномарки с тонированными стеклами. — Я совсем не разбираюсь в иномарках. Там что же, когда сидишь внутри, с улицы ничего не видно?

— Да, не видно, — смущенно признался Василий. — Но это всего-навсего «Вольво».

Смешной мальчик: он так торопился, что стал целовать ее сразу, как только они сели в его холодную машину. Она и тут протрезвела не очень. А руки его уже умело и проворно хозяйничали у нее под блузкой.

— Какая у вас нежная, теплая, прекрасная грудь! — шептал он при этом, целуя ее в шею.

А рука его уже двигалась дальше. При этом другой рукой он что-то мгновенно сделал со спинками, отчего те стали плавно опускаться, образуя вместе с сиденьями удобное ложе. И Агния, так же плавно откинувшись вслед за спинкой, ощутила себя лежащей на этом ложе. Он целовал ее глаза, губы… И она уже отвечала ему. При этом ей было и смешно, и приятно, и радостно. И она прошептала ему об этом:

— Смешной мальчик! Ты такой ласковый, нежный!

И подумала почти с восторгом: ничего себе приключеньице! Отдаться прямо посреди Невского! Рассказать Глебу, вот он удивится! При этом в ее мыслях Глеб был кем-то вроде близкой подружки, которая порадовалась бы за нее после такого рассказа.

— Агния, любимая! Я полюбил вас с первого мгновения! Как только увидел, так сразу и сказал себе: это та женщина, которую ты искал всю жизнь! — нашептывал Василий, продолжая целовать и прогуливаться руками по ее телу.

«Ну пусть человек с таким тонким художественным чутьем повосторгается, если ему так необходимо. В конце концов от меня не убудет», — расслабленно думала она, уже идя навстречу его рукам.

И в этот миг, к счастью или несчастью, подошел милиционер. Она его сначала даже не заметила, но он постучал по лобовому стеклу своей полосатой палкой, а потом с сочувствием, хотя и громко, произнес:

— А стоянка здесь запрещена, молодые люди. Предъявите-ка документы, водитель.

Пока Василий застегивался и, выйдя из машины, выяснял с ним отношения, она наконец увидела себя со стороны. Хороша, нечего сказать! Дома ее дожидается Глеб, который так мечтал пойти на ее выступление, но именно на этот вечер его аспиранту назначили защиту кандидатской. Ей, можно сказать, — к сорока, а она собирается то ли ехать домой к едва знакомому двадцатилетнему мальчишке, то ли отдаться ему прямо здесь, в машине. Более пошлой ситуации трудно было бы придумать.

Василий стоял к ней спиной, продолжая в чем-то убеждать пожилого милиционера, и даже не заметил, как она вылезла из «Вольво» с другой стороны и, не прихлопнув дверцу, быстро-быстро пошла в сторону Аничкова моста, потом побежала, боясь, что он догонит ее, начнет хватать за руки, уговаривать. Но ее никто не преследовал. Ей повезло — едва она приблизилась к остановке, как подъехал и услужливо распахнул двери троллейбус. Агния впрыгнула внутрь, даже не посмотрев на его номер.

Дорого она расплатилась за этот час флирта. И цена была — Глеб, которого прямо с защиты диссертации увезли на «скорой» в больницу.

Из случайного троллейбуса Агния пересела в метро и, уже подходя к дому, удивилась, не увидев в своих окнах света. Она настолько привыкла приходить в эту квартиру после Глеба, что даже ключи часто оставляла дома. В этот раз ключи были с собой. Но ощущение тревожного неуюта оттого, что Глеб не распахнул перед нею дверь и не встретил ее со своею рассеянной улыбкой, поселилось в душе немедленно.

Вот так. Стоило мчаться домой сломя голову, чтобы обнаружить, что квартира пуста, а муж где-то пирует в окружении аспирантов. Или аспиранток.

О том, что в этот вечер случилось с нею самой, она как-то сразу забыла. А вот Глеб! Неужели достаточно одного года супружеской жизни, чтобы муж начал ей изменять? Да если вдуматься, вообще непонятно, что связывало их до сих пор — двух чужих людей с далекими интересами.

Несколько раз она принималась звонить к нему на кафедру, но бросала трубку — не хватало еще услышать развеселые голоса аспиранток и лживые оправдания мужа! И когда зазвонил телефон, она схватила трубку, приготовившись, если только послышится голос Глеба, выкрикнуть ему что-нибудь яростное, чтобы он понял, что может оставаться там, где находится, потому что здесь его никто больше не ждет.

— Это квартира Пуришкевич? — спросил какой-то зачуханный голос.

— Нет, Самариной!

Агния ненавидела подобные идиотские вопросы. Еще хорошо, хоть фамилию назвали. А то порой просто спрашивают: «Это квартира?» Так и хочется им ответить: «Сумасшедший дом».

— Мне нужна Анна Евгеньевна Пуришкевич. — Ее имя уродовали, явно читая по бумаге.

— Агния Евгеньевна, — поправила Агния. И услышала скороговорку:

— Я дежурная медсестра, здравствуйте, ваш муж во втором отделении, реанимация.

Это был явный розыгрыш. И поэтому Агния язвительно ответила:

— Передайте ему, пусть там и остается. Здесь его никто больше не ждет.

Голос на том конце после реплики Агнии споткнулся, а потом, сразу став более строгим, произнес:

— Вы не поняли. Ваш муж находится в реанимации. У него инфаркт.

И тут Агния испытала то, о чем много раз читала в романах позапрошлого века: от ужаса у нее сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а потом кровь ударила в голову.

— В какой больнице? — спросила она чужим голосом и зачем-то стала записывать номер и название станции метро «Василеостровская».

Через несколько минут Агния уже мчалась по лестнице, неистово махала проезжавшему мимо частнику, а потом, бухнувшись рядом с ним, умоляла ехать как можно быстрее к этой больнице. И проклинала себя, это свое дурацкое выступление и свой постыдный флирт. Ведь Глеб же с утра жаловался ей, что у него «как-то не так» зажимает сердце.

В реанимацию к нему ее, конечно, не допустили, несмотря на то что она сначала размахивала перед носом дежурных врачей журналистским удостоверением, а потом пыталась всучить взятку, состоящую из трех десяток — больше у нее с собой не было.

К счастью, у мужа оказался вовсе не инфаркт. То, что с ним произошло, могло бы кончиться трагически, если бы рядом не сидел его коллега, который в прошлом служил военным переводчиком. У Глеба попросту остановилось сердце. И причем, как потом выяснила Агния, именно в те минуты, когда она целовалась с этим красавчиком в машине.

Прямо во время защиты диссертации все увидели, как Глеб неожиданно посерел и стал съезжать со стула. У него произошла самая настоящая клиническая смерть. И пока кто-то истерично звонил в «скорую» и выкрикивал адрес, военный переводчик умело делал массаж сердца и вдувал воздух в рот Глеба. Когда вошли врачи «скорой», сердце Глеба, несколько раз судорожно дернувшись, уже снова начало ритмично перекачивать кровь.

Его выпустили из больницы через две недели с пачкой медицинских справок, кардиограмм, рецептов и направлением в профилакторий. Но Глеб заявил, что чувствует себя прекрасно и сам не понимает, с чего вдруг с ним случилась эта постыдная глупость, из-за которой была сорвана защита диссертации его аспиранта.

Агния знала «с чего», но поклялась никогда в жизни не рассказывать мужу о причине и уж тем более — не допускать в будущем даже намека на флирт.

С тех пор прошло полгода. В первые дни Агния опасалась что Василий станет ее разыскивать, добиваться встречи, позвонит в редакцию или еще того хуже — домой. Она готовила вежливые, но холодные фразы на случай, если он станет проявлять назойливость. Но получалось иначе, его голос, к счастью, был легко узнаваем. И, едва он произносил первые слова, как она сразу клала трубку. Так длилось несколько дней. А потом он перестал звонить. В Домжуре же после того вечера Агния ни разу его не встречала. И постепенно случившееся стало вспоминаться реже, как что-то мимолетно-приятное, хотя и слегка грешное, что с каждым бывает в молодости, как какие-нибудь поцелуи в парадном. Глеб, конечно, ни о чем не догадывался. Да, собственно, ничего ведь и не произошло.

Теперь же она подумала, что было бы неплохо вставить в будущую книгу воспоминания этого самого Василия, а если бы он согласился, прислать к нему на дом фотографа, сделать снимок той картины, из-за которой она чуть не изменила мужу. Но не изменила же! И теперь тоже — при разговоре с Василием она ни в коем случае не собиралась давать каких-то авансов.

Отыскав визитку, Агния несколько раз набирала номер «красавца», но трубку на том конце провода никто не снимал. И тогда она решила отправиться по адресу.

НЕСКОЛЬКО СЛУЧАЕВ ИЗ ЖИЗНИ ДАМСКОГО УГОДНИКА

Почему в раннем детстве родители Василия Афиногенова прозвали его дамским угодником, осталось никому не известным. Однако это прозвище оказалось пророческим.

В шестнадцать лет он перепортил половину девочек своего класса. Одноклассницы почему-то считали, что сделать это возможно только с ним. Причем каждая из них ходила с ним в такие дни, победно оглядывая других, как бы показывая остальным свою драгоценную добычу. Он же вел себя со всеми с ними по очереди так, словно каждая была единственной в мире, а все, что он с ней совершает, — священное действо. И когда одна из матерей, подслушав нечаянно телефонный разговор своей дочери, хотела устроить нечто вроде классного суда над ним, ни одна из девочек не захотела стать обвинительницей — все стремились быть его защитницами.

Скоро от одноклассниц Василий Афиногенов перешел в руки своей учительницы. Учительница была молода, красива, кокетлива. Несколько лет назад она развелась с мужем и сплавила четырехлетнего ребенка своим родителям. На весенних каникулах спонсоры устроили их классу экскурсионную поездку в Москву. Причем не нищенскую, когда зачуханной толпой едут в общих вагонах и спят на раскладушках, расставленных на сцене актового зала какой-нибудь школы на окраине столицы, а вполне респектабельную — с поездкой в «Стреле» и ночевкой в приличной гостинице. В их школе все было на уровне: ее курировали жены президентов страны и сам губернатор. Поэтому и спонсоры подбирались небедные.

При распределении билетов получилось так, что крайнее узкое купе — только с двумя полками: верхней и нижней, досталось Василию и учительнице. В остальных купе ехали четко по четыре девочки или по четыре мальчика. Поезд отходил за пять минут до полуночи. А дальше случилось то, что в следующие годы с Василием стало происходить постоянно. Оставшись вдвоем, он был так услужливо вежлив со своей дамой и такие, слегка смущаясь, по особенному мягко шутя, оказывал ей знаки обожания, что и молодая учительница не устояла.

Скоро он покинул купе, чтобы она переоделась и устроилась под одеялом. А потом вернулся, закрыл купе на задвижку и как бы собрался подняться на верхнюю полку. Но сначало заботливо нагнулся на мгновение над учительницей, чтобы подоткнуть ее слегка съехавшую постель.

В ответ она пожелала ему спокойной ночи и благодарно дотронулась до его руки. Это движение можно было расценить именно как знак благодарности, а можно — как призыв опустить голову чуть ниже. Он расценил именно так, и скоро губы их соединились. Под ровный стук колес Василий проделал с нею на узкой вагонной полке все, что в предыдущие месяцы делал с одноклассницами, но любовь с заторможенными от страха девочками по сравнению с тем, что он узнал здесь, казалась ему теперь малоинтересным занятием.

Экскурсия длилась неделю — с поездками в Загорск, Владимир и Суздаль. Днем Василий вел себя с учительницей почти отчужденно, лишь иногда тайно с ней перемигиваясь. Но каждую ночь осторожно исчезал из своего номера и, прокравшись по гостиничному коридору, появлялся в номере у нее, где она уже его поджидала.

— Боже мой! — повторяла она жарким шепотом. — Меня никто так хорошо не ласкал!

Расслабившись, они еще долго лежали обнявшись, и она рассказывала ему свои женские истории: про то, что бывший муж имел привычку, едва насытившись, мгновенно поворачиваться к ней спиной и засыпать с храпом; про то, как ее мало ценят в школе, а она, между прочим, получила красный диплом; про то, как она не одна такая — влюбившаяся в своего ученика, у них в школе уже был прецедент: в позапрошлом году учитель химии сразу после выпуска женился на своей ученице, а через пять месяцев она принесла ему двойню.

— Вот ведь как он постарался с ней — сразу двойню! — хихикала она ему в ухо. — Причем где! На столе в кабинете химии под портретом бородатого Менделеева! Менделеев, говорят, был влюбчивый, наверняка помогал им советами!

В последнюю ночь, уже в обратном поезде, она беззаботно пожаловалась:

— Представляешь! Я вроде бы залетела! Ну дела, не думала, что у нас сразу будет ребенок!

Класс, в котором учился Василий Афиногенов, был предпоследним, и превращаться в отца ребенка своей учительницы он был не готов. Но тут обрушились другие события, которые заставили его на несколько дней забыть о многом.

В те же дни, когда он ездил в Москву, его родители улетали в Японию на международную выставку. Лететь, по идее, должен был один отец, которому предстояло работать в российском павильоне, но отцу удалось пробить место и своей жене. По дороге назад, пролетая над Иркутском, их самолет взорвался в воздухе, и все, кто были в нем, погибли в одно мгновение.

Из родственников у Василия осталась только легендарная столичная двоюродная бабушка. Она приходилась младшей сестрой его покойной бабушке, была знаменитой московской красавицей, и, по уверениям родителей, Василий был весь в нее: только в законном браке эта дама сумела побывать что-то раз восемь. Но разводилась она всегда с умом, с каждым разводом приращивала свое благосостояние.

«Аэрофлот» ему выдал бесплатный билет до Иркутска и обратно на похороны останков родителей в братской могиле. А потом его навестила та самая московская бабушка. Она прошлась по четырехкомнатной квартире — отец как-никак был член-корром большой Академии и директором института. Бабушка с удовлетворением осмотрела обстановку, говорящую о прошлом достатке, и несколько раз повторила:

— Ничего, ничего, я тебя не брошу. Пока будешь получать от меня ежемесячное содержание, а потом, если захочешь учиться в Москве, продадим эту квартиру.

Бабушка уехала в тот же день, а когда Василий, проводив ее, вернулся с вокзала, позвонила учительница. Выяснилось, что как раз накануне у нее тяжело заболел ребенок, и она временно переехала к нему.

— Васенька, родной мой! Я ведь даже не знала, что у тебя такое несчастье! Надо было сказать мне сразу: я бы полетела с тобой. Бери немедленно машину — и ко мне на квартиру. Тебе сейчас нельзя оставаться одному, с тобой побудет моя сестра, я ей уже позвонила.

Сестра оказалась старше учительницы. И вроде бы даже лет на десять, хотя Василий этого почти не заметил. Она тоже не так давно развелась с мужем и жила сейчас одна. Они просидели довольно долго на кухне, и Василий впервые за эти дни заплакал, а она утешала, прижимая его голову к своей груди. Ему это так понравилось, что он стал уже имитировать слезы и понемногу целовать ее грудь сквозь тонкий халат. Потом они перешли в комнату, и как-то само получилось, что Василий исполнил с ней все, что делал с учительницей.

— Боже мой! Мне уже скоро сорок, а меня еще никогда никто так хорошо не ласкал! — шептала старшая сестра, не догадываясь о том, что слово в слово повторяет сказанное недавно младшей.

Скоро Василий вошел во вкус общения со зрелыми дамами. Он переходил от одной к другой, но проделывал это так изящно, что почти никто из них не устраивал ему сцен ревности и скандалов. К некоторым он возвращался снова, и они принимали его с благодарностью. Свою школу он оставил, но одна из дам, работавшая на ниве народного образования, сделала ему полуфиктивный аттестат.

Иногда дамы были серьезными деятельницами и важными фигурами. Они дарили ему дорогие подарки, стодолларовые бумажки. Василий все принимал — легко и с улыбкой.

Если же ему попадались школьницы, какие-нибудь старшеклассницы, он их не обходил тоже. Так было с дочерью одной из дам, которая поселила его в своей квартире, сочинив дочери историю о бедном студенте. Ночью он прокрадывался к даме, утром же юная дочь, сделав вид, что отправляется в школу, пряталась в подъезде соседнего дома и, едва дождавшись, когда мать уедет на службу, возвращалась домой и кричала с порога:

— Васька, ты где? Давай, потрахаемся скорее! А то у нас на четвертом уроке годовая контрольная.

Ей исполнилось шестнадцать, таким старшеклассницам он не отказывал.

И вот, совсем недавно, Василий не удержался и с двенадцатилетней. Он, правда, потом себя слегка ругал за это, тем более что с ней у него получилось все странно. И вообще была она странной девочкой. Несколько раз Василий заставал ее у художника, который приехал из Парижа навестить родные пенаты. Тот слегка загрустил на исторической родине и от безделья сделал нескольким парням татуировки, в том числе и Васе. И эта двенадцатилетняя Лолиточка наверняка заявлялась к художнику не чаи распивать с пирожными. Было в ней что-то такое, что и Василий не удержался. С художником у него сложилась почти дружба, и тот дал ему ключ от квартиры, которую снимал у друга. Василий должен был привезти на эту квартиру подрамники, потому что художнику вдруг вздумалось забросить татуировки и написать портрет нагой школьницы маслом. У Лолиточки тоже был ключ. И получил ось так, что, когда Василий пришел, она была в ванне, а художник отсутствовал. Тут Василий и дрогнул.

Правда, потом получилось совсем нехорошо, но это он вспоминать не любил.

У ДВЕРЕЙ ОПЕЧАТАННОЙ КВАРТИРЫ

Адрес Василия Афиногенова был последним, куда собирался съездить Дмитрий Самарин. Парень проживал совсем не в его районе и пропал раньше других, но, что поделаешь, если уж взялся, надо доводить дело до конца. Целую неделю по утрам он принимал решение поехать по этому адресу, когда исполнит все дела на службе. Но дела, как известно, имеют свойство не кончаться никогда, а потом наваливалась такая усталость, что сил хватало только добрести до дому. Но в пятницу Дмитрий решил: сегодня или никогда. И в девятнадцать часов отправился по этому адресу на метро.

Василию Игнатьевичу Афиногенову было двадцать четыре года, место учебы или работы неизвестно. На фотографии он выглядел опереточным героем-любовником, и даже это скромное черно-белое изображение было преисполнено энергией мужчины-самца. Несмотря на два заявления о пропаже — одно от соседей, второе из Москвы, от адвоката его покойной родственницы, — поисками никто толком не занимался. А теперь спихнули дело на него, Дмитрия Самарина.

Парень пропал почти полгода назад, и сегодня вряд ли могли найтись какие-нибудь концы. Но нужно было хотя бы выяснить обстоятельства — что-то ведь должно объединять их всех, кроме молодости.

Ветер бил в лицо отвратительной смесью снега с дождем. И если улица еще кое-как освещалась, то дворы выглядели непроглядными подземельями. И это в центре, на Разъезжей улице! Стараясь идти подальше от края тротуара — одна машина все-таки окатила его грязной жижой, — Дмитрий пытался прочесть номера домов и чуть не столкнулся лоб в лоб с собственной сестрицей, Агнией. Та тоже шла поближе к домам, шарахаясь от брызг, которыми щедро поливали прохожих проезжающие мимо машины, и пытливо всматривалась в номерные знаки.

— Привет! — удивилась она. — Ты что тут делаешь?

— Это я тебя должен спросить, что тут делаешь ты.

— Я? Ищу одного человека, — неуверенно ответила Агния.

В руке у нее была визитная карточка, по которой она сверяла адрес.

— Вот и я занимаюсь тем же самым. У тебя какой номер дома?

— Двадцать один.

— Это забавно, но у меня тот же номер.

Так они оказались вместе в том дворе, где жил Василий Афиногенов. А через минуту выяснили, что и квартиру они ищут одну. И тут Агния приостановилась. Конечно, присутствие брата, да еще следователя прокуратуры, снимало риск, которому она могла подвергнуться, окажись с Василием в квартире наедине. Но зато возникал другой риск: братец мог вообразить то, чего вовсе и не было.

— Ты знаешь, я передумала, — сказала она. — Я так долго искала, что у меня на это ушло все время. А у меня через полчаса встреча с режиссером, с Додиным. Я едва добегу до их театра.

— Иди. — Дмитрий вроде бы об ее хитрости не догадался. — Мне-то, собственно, нужны соседи. Это все то же дело — пропавшие молодые люди. Кстати, в этой квартире вместе с Афиногеновым никто больше не жил, ты не знаешь?

— Понятия не имею, я же там никогда не была.

— Ладно, привет Глебу, — устало попрощался Дмитрий. — А я пойду. Вот так — люди исчезают, а ты их ищи.

— Это в каком смысле? — Агния уже шагнула во двор, но снова остановилась. — Ты хочешь сказать, что Василий исчез?

— Именно в этом смысле. Если ты про Афиногенова. Пропал, как говорится, бесследно. Уж почти полгода. А на меня только сейчас спустили — чтобы я расследовал. Можешь представить идиотизм!

— То есть как?! Его столько времени не было?! Что же ты мне раньше не сказал? Я две недели телефон обрывала.

— А ты меня разве спрашивала?

Под грузом обрушившегося на нее известия Агния даже забыла о том, что минуту назад сказала брату о встрече с Додиным.

— Идем! — И она решительно подошла к лифту. — Расспросим хотя бы соседей, надо же узнать, в чем дело.

— А режиссер?

— При чем тут режиссер, если стоит вопрос о жизни и смерти?!

Лифт был сломан, и на четвертый этаж они поднялись по лестнице.

Дверь квартиры, где жил Василий Афиногенов, была опечатана. На пожелтевшей бумажной ленте — дата пятимесячной давности.

— Удивительно, что не сорвали! — сказал Дмитрий и стал звонить к соседям — сначала в одну квартиру, потом сразу — в другую: обычно, услышав несколько голосов на площадке, соседи выглядывают охотнее. Из одной двери вышел длинный тощий мужчина лет сорока пяти, из соседней — молодая женщина с ребенком лет полутора на руках. Дмитрий продемонстрировал удостоверение, но мужчина в долгую беседу вступать не захотел, только махнул рукой и сказал:

— Дерьмовый был пацан. Как родители погибли, так и пошло-поехало.

— А что поехало? — вклинилась Агния. Мужчина посмотрел на нее и криво усмехнулся:

— А это вы у его баб спросите, которые ему платили, если, конечно, их найдете… Зрелые женщины, высокопоставленные, на дорогих машинах…

Агнии показалось, что мужчина знает ее тайну и смотрит на нее в упор с особенным намеком. Она даже покраснела от его слов. Но тут заговорила молодая мама:

— А вы что, видели, как они расплачивались? Или вам завидно стало, что к нему приезжали на лимузинах? К вам-то никто даже пешком не ходит. Потому что вы доброго слова женщине не скажете, а он каждой комплимент говорил.

Видимо, этот спор у них продолжался уже давно.

Дмитрий выяснил, что писала заявление о пропаже именно эта молодая соседка. Она видела в окно, как Василия сажали в машину друзья. Может, и не друзья, а просто знакомые. Не в его машину, в чужую. Его слегка шатало, совсем немного, а друзья поддерживали с боков. Он и прежде исчезал, иногда даже на несколько месяцев. Но всегда запирал за собой квартиру. А тут она пошла гулять с ребенком, смотрит — а дверь не заперта. Ей стало страшно, она решила, что к соседу залез вор, и вызвала милицию.

Милиционеры никаких следов ограбления не увидели, заперли своими ключами дверь и ушли. А уже через месяц вызвали ее снова. Оказывается, у Василия Афиногенова умерла родственница, и он должен был поехать в Москву на похороны и за наследством. Однако адвокатша родственницы, которая его знала, так Василия и не дождалась, хотя тот звонил ей сообщить, что едет. И соседка Афиногенова написала в милицию заявление. Тогда в отделении вспомнили, что она их вызывала, и решили взять заявление и у нее.

Явно напоказ, догадался Самарин: мол, мы работаем по этому делу. На его вопросы о друзьях, об особых приметах пропавшего, о каких-нибудь странных обстоятельствах соседка ничего ответить не смогла.

— Но женщин у него, значит, было много? — уточнил Дмитрий.

Тут мужчина раздраженно пожал плечами и, видимо, считая свою миссию выполненной, удалился к себе в квартиру. Но дверь для вежливости не прихлопнул.

— Любили они его. Иногда приедет на лимузине, стоит полчаса у дверей и все звонит, звонит. Не догадывается, что он уже с другой. Что было, то было, — признала соседка. — Так ведь он был киноартистом. Ему даже визитную карточку напечатали особую — там так и сказано: «красавец». Сейчас я вам ее покажу. — И она принесла точно такую визитку, какая была у Агнии.

— Интересная профессия, — согласился Дмитрий, взглянув на карточку. Он протянул соседке свою, где была указана его должность и служебные телефоны. И распрощался обычной в таких случаях фразой: — Если что вспомните или увидите, очень прошу вас, сразу поставьте нас в известность.

ЖУРНАЛ У ПАССАЖИРА МЕТРО

Ольга Васильевна резво стучала мелком по доске. До конца урока оставалось десять минут, ей надо было успеть закончить изложение материала. Она так увлеклась, рассказывая о новейших исследованиях в области клеточных мембран, что, не заметив, потратила на это в два раза больше запланированного времени.

В классе стоял рабочий шум. Это значило, что две трети класса, человек двадцать, были вовлечены в ее рассказ и слушали, глядя на нее во все глаза. Остальная треть, утомленная предыдущими уроками, тихо перешептывалась, изредка перебрасываясь записками.

Ольга вроде бы слышала приближение быстрых шагов к кабинету, но внимания на это не обратила. Неожиданно дверь класса с грохотом открылась, и в проеме ее возникла пожилая учительница литературы.

— Ольга Васильевна! Быстрей в учительскую! Там такое!

В классе немедленно повскакали с мест, и Ольге с трудом удалось их усадить на место. Еще не хватает, чтобы порядок в учительской наводили школьники. Она быстро вышла вслед за пожилой словесницей, еще не догадываясь о том, что там могло произойти.

— Быстрей, быстрей, — торопила ее коллега. Они почти бежали к лестнице, учительская была этажом ниже.

— Да что хоть там?

— Захарьянц!

Добежав до учительской, словесница резко остановилась и пропустила Ольгу вперед. Там происходила невообразимая сцена.

Неразбочиво выкрикивая армянские и русские слова, размахивая указкой, как оружием, перед тяжелым высоким шкафом стояла разгоряченная Ева Захарьянц. А на шкафу — как она только туда забралась?! — стояла испуганная Аллочка.

— У меня отец — Герой Советского Союза! — плача, с акцентом, явно усиленным волнением, выкрикивала Ева. — Мой прадед был полковник царской армии! Я тебе покажу — воровка! Мы честные люди! Мой сын чужая копейка не притронется! Зачем ему твоя паршивая копейка, он сам молодой, может заработать!

— Ужас! Ужас! Какой ужас! — приговаривала пожилая учительница из-за дверей.

А на шкафу, почти под потолком, испуганно всхлипывала Аллочка. Увидев Ольгу, она сразу приободрилась.

— Да не у меня он украл! Вот, — показала она рукой на Ольгу, — у Ольги Васильевны украл! Спросите у нее! — выкрикнула она визгливо.

— Алла! — попыталась одернуть ее Ольга. Но было поздно.

— Ольга-а-а?! — гортанно выкрикнула Ева, обернувшись к ней. — У тебя украл? — переспросила она с ужасом.

— Нет! Нет! — теперь уже кричала сама Ольга. — Никто этого не знает!

Но Ева уже ничего не слышала. Она закрыла лицо ладонями, обрушилась на пол и, сидя посреди учительской, принялась раскачиваться.

— О, горе! О, какой позор! — с тоской в голосе стонала она. — Ольга впервые видела картину такой безудержной восточной страсти. — Какой позор! Какой позор! — повторяла Ева, она захватывала пучки волос, рвала их, бросала в стороны.

— Мамаша, мамаша, успокойтесь! — суетилась перед ней Аллочка.

Ольга даже не заметила, когда она успела сползти со шкафа.

Быстрее всех сообразила, что надо делать, пожилая учительница. Она подбежала к столу, который стоял в углу, выплеснула из графина в стакан воды и поднесла его Еве:

— Выпейте, выпейте, вас никто не хотел унизить!

Уже прозвенел звонок, уже учителя толпились в дверях учительской, с недоумением глядя на странную женщину, которая сидела на полу, обхватив руками голову, и негромко стонала, медленно раскачиваясь. Нагнувшись к ней со стаканом в руках, стояла пожилая учительница. Наконец Ева вцепилась губами в край стакана и, расплескивая воду, отпила.

— Я за директором… — начала было Аллочка.

— Не смейте! — остановила ее словесница. — Не хватает нам еще второго действия!

Вдвоем с Ольгой они подняли Еву под локти и медленно перевели ее в медкабинет рядом с учительской. Медсестра быстро накапала успокоительного, Ева уже не стонала, а молча тупо смотрела в пол.

— Это неправда! Неправду она вам сказала! — повторила Ольга несколько раз, но так и не поняла, услышала ли ее Ева.

Потом начался новый урок, и Ольге надо было мчаться в кабинет, где уже собрался другой класс. Она так и оставила Еву у медсестры, а когда пришла в следующую перемену, дверь в медкабйнет была закрыта.

— Ушла, только что ушла, — сказала медсестра, которую Ольга застала в вестибюле. — Я уговаривала ее подождать вас, но она встала и пошла.

Ева Захарьянц едва втиснулась в вагон метро. Справа и чуть сзади она была зажата шумно дышащим толстяком, слева молодой парень, возможно, студент, держал на весу старенький кейс-дипломат, угол которого больно упирался ей в бок. Парень это понимал и пытался убрать свой кейс, но все они были так зажаты, что у него это никак не получалось. К тому же левой рукой он держал над головами рулон чертежей. И Ева, глядя на него, скорбно подумала, что и Гоша сейчас мог бы так же ехать в метро в свой университет.

С той ночи, когда сын не вернулся, прошло уже два месяца. В университете Ева узнала, что Гоша, успешно сдав курсовую работу, отправился домой, это слышали его товарищи. Потом Ева обошла все городское начальство, какое могло помочь в поисках сына. Пробиться к начальству ей, до сих пор не имеющей российского гражданства, было непросто, но ради сына она сумела это сделать. Где только она ни была: и в УВД, и в медицинском управлении, даже там, где ведали моргами. Начальники разговаривали с ней сочувственно, кое-кто пытался помочь, но следов сына так и не обнаружили. Словно его инопланетяне выкрали. Эту мысль высказал ей экстрасенс, к которому она обратилась, прочитав его объявление в газете.

— Я его чувствую, слышу, он переместился в параллельный мир, — сообщил ей главный епископ Академии магических наук, получивший за консультацию пятьсот рублей.

На просьбу вернуть сына прямо сегодня домой он оценивающе оглядел ее и сказал, что готов это осуществить, но такое воздействие на космос требует мощного заряда психологической энергии и стоит не меньше пятидесяти тысяч долларов, причем авансом.

Пятидесяти тысяч у Евы не было. Не было даже и пяти. А было только пятьсот — пять стодолларовых бумажек. Деньги она откладывала постепенно, когда работала на нового русского, а если точнее — на нового армянина. Ева учила тогда его детей русскому языку, как-никак она была кандидатом педагогических наук, и он платил ей по двести долларов в месяц. Но потом армянина убили, и его вдова, быстро собрав детей, улетела во Францию. Доллары были зашиты в подушку на самый черный день, но теперь черные дни у нее шли бессменной чередой.

— Пятьсот долларов возьмете? — спросила она экстрасенса на всякий случай: вдруг согласится.

Тот не обиделся и серьезно объяснил, что этих денег хватит на такую энергию, которая способна вернуть только ноготь сына. Почему именно ноготь, а не другую часть тела, Ева узнавать не стала.

Сейчас она тоскливо обдумывала, что скажет в Комитете солдатских матерей, потому что добрые люди посоветовали ей обратиться еще и туда.

— Газеты же писали: в армию сейчас большой недобор призывников, поэтому в городе проводят тайные облавы, — объясняли ей. — Милиция останавливает юношей призывного возраста, заводит их в отделение, а там люди из военкоматов без слов отбирают у них паспорта, одевают в военную форму и увозят в часть. Только солдатские матери и могут помочь, — советовали Еве доброжелатели.

И она отправилась по нужному адресу. На ближней остановке толстый сопящий мужчина, налегающий на нее справа, наконец вышел, а вместо него рядом встал другой человек — пожилой, солидный, в очках. Но развернул он журнал с такими неприличными фотографиями, что Еве, стоящей поблизости, даже стало неловко.

В который раз она подумала о том, как сильно за эти десять лет переменилось общество. Попробуй в прошлые годы в общественном месте человек развернуть похожий журнал — да его тут же сдали бы в милицию! А сейчас в каждом газетном киоске, на каждом лотке торгуют таким непотребством, что матери с ребенком туда просто не подойти. И кто продает — пожилые женщины! Да она лучше бы с голоду умерла, чем нанялась торговать таким товаром!

Рядом с Евой несколько человек принялись протискиваться к выходу и развернули ее так, что она против воли уткнулась глазами прямо в этот чертов журнал. Мужчина как раз перевернул страницу, и Ева неожиданно увидела фотографию собственного сына. Но в каком виде! Гоша, обнаженный, показывал свою татуировку. На груди был изображен святой апостол, а на спине и боках художник-тату нарисовал целую картину, где было множество людей и предметов…

Вагон в это время как раз остановился, мужчина свернул журнал и вышел. Секунду постояв, Ева бросилась вслед за ним. Она еще не знала, что станет делать, скорее всего, будет на коленях умолять отдать журнал ей! Она обязательно должна прочитать, что там написано про Гошу! Может, это подскажет, где он сейчас. Однако прямо перед ее носом двери захлопнулись, и ей осталось только следить за тем, как мужчина скрывается в толпе на платформе. Потом, когда поезд вошел в тоннель, она вспомнила про тормозной рычаг. Но было поздно.

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АНТОНЕ

Этот телефонный номер Агния набирала утром и вечером день заднем — в ответ были длинные бесконечные гудки. И вдруг тот, кого она вызванивала, откликнулся.

— Боюсь, вы обратились не по адресу, — сказал Кирилл Агеев, когда она, волнуясь, объяснила ему цель своего звонка.

— Почему? Разве вы не дружили?

— Дружить-то дружили. Только ведь вы пишете не портрет, а икону…

Друг юности Антона Шолохова многозначительно замолчал. Быть может, ждал возражений. И они последовали.

— Я пишу книгу. И хочу, чтобы в ней была правда. Как можно больше правды.

— Правды? — с иронией переспросил друг юности. — Ну приезжайте. Только предупреждаю: после моего рассказа иконы у вас не получится.

Он продиктовал адрес мастерской, и на следующий день Агния ровно в двенадцать вошла в подъезд на улице Марата.

В Петербурге принято называть парадным любую дверь, которая ведет в дом, даже самый облупленный и провонявший кошками ход со двора. Но здесь и в самом деле было парадное. И хотя на облезлых стенах дети оставили многочисленные граффити, хотя на кафельном полу не хватало плиток и наверняка кто-то из жильцов уже ломал здесь ногу, все же это был настоящий парадный подъезд с широченной площадкой на первом этаже, от которой наверх вела лестница. Она хранила явные следы роскоши времен императора Александра Третьего, а то и Второго. Впрочем, как знать, быть может, дом строился и при первом из Александров: в израцах Агния не разбиралась.

Но вот только под лестницей нужной двери не было. Хотя Кирилл Агеев, прощаясь по телефону, предупредил: «Подниматься не надо, мастерская на первом этаже, вход под лестницей». Однако, войдя в подъезд, Агния обнаружила, что вся стена за лестницей состоит из изразцов, а посередине даже помещается камин. Но вот двери там никакой она не увидела.

Перепутать, записать не тот номер дома она не могла, художник диктовал четко, привыкшая брать интервью по телефону, Агния ошибок не делала. Все же она вышла из подъезда и прошла вдоль дома — вдруг рядом соседнее здание с тем же номером. Дом заканчивался подворотней, а дальше висел номерной знак с иными цифрами.

И тут на другой стороне улицы, вдалеке, она увидела художника, который явно торопился и шел в ее сторону. В том, что это художник, Агния уверилась мгновенно: на нем были все элементы внешних признаков профессии — берет, клетчатая широкая куртка, борода и, главное, огромная папка под мышкой. А когда художник перешел улицу, ей стало и вовсе легко. Она встала у парадного подъезда и, едва он приблизился, спросила с уверенной улыбкой:

— Вы — Кирилл Агеев?

— Простите, Бога ради, — проговорил слегка запыхавшийся художник, — сдавал работу, ну и смотрели долго, обсуждали. Думал, за час уложусь, а оказалось — полтора. Мчался на всех парусах. Нехорошо, когда дама ждет.

— Ничего, — решила смягчить ситуацию Агния, — я пришла только что. Меня смутило отсутствие двери.

— Ах, это! — Художник рассмеялся. — Это мы с Антоном когда-то придумали такой… секрет. — Он подошел к стене, нажал на одну из плиток, она откинулась, и за нею показалась щель замка. Кирилл повернул ключ, легко толкнул ногой стену, часть стены легко распахнулась, превратившись в дверь.

-Ну, как фокус?

— Здорово! — восхитилась Агния.

— И точно то же самое было у Антохи. Вот здесь, рядом.

— То есть он был вашим соседом? — решила она уточнить.

— Ну да, мы вместе получали мастерские. Вот его дверь, — и Кирилл хлопнул рукой по стене. — Здесь когда-то пребывала Анна Гарни, которая приехала ко мне, а он ее увел.

— Та самая Гарни?! — удивилась Агния. — Она приезжала к вам?

— Ну не к Антохе же, — ответил Кирилл с легкой улыбкой. — Но уехала она от него.

Агния уже читала об этой знаменитой парижской галерейщице, которая пришла в мастерские великих художников юной рыжеловолосой красавицей. У великих нищая юность была далеко позади — все они стали богатыми старцами. А у юной натурщицы Гарни был апогей бедности. Великие скопом в нее повлюблялись и завещали ей кто работы, а кто и состояния. В результате к тому времени, когда она распрощалась с юностью, в ее владении были и замки и виллы. А дальше она сама приумножала свои богатства с помощью молодых художников. Покупая их работы, она помогала талантам встать на ноги и, раскутав их имена, продавала те же работы в десятки, а то и в сотни раз дороже. И в жизни Шолохова она тоже сыграла свою роль.

Кирилл пропустил Агнию в дверь, помог снять куртку, повесил ее на один из массивных чугунных крюков, которые торчали из стены на разных уровнях, аккуратно поставил свою большую папку и продолжил:

— Сначала он увел у меня жену, а потом судьбу. Но я на него не обижаюсь. Он ведь всегда был такой — привык карабкаться. Я ж его с детского сада знал.

Кирилл усадил Агнию в огромного размера дряхлое кресло, и, пока он в выгородке, превращенной в кухню, готовил кофе, она осматривала его мастерскую. Эскизы декораций, большие листы с книжными иллюстрациями на стенах, длинный самодельный стол для просмотра работ, полки, на которых стояли огромные папки.

— Я бы вам с удовольствием показал свои работы, но вам сейчас нужно другое, я понимаю, — проговорил Кирилл, подвинув к ее креслу низенький столик, на который тут же выставил чашку с дымящимся кофе и блюдо с печеньем и сушками.

Агния для приличия запротестовала, но художник понимающе улыбнулся и спросил:

— Можно начинать? Тогда доставайте свой блокнот или диктофон — с чем вы привыкли работать?

Агния вынула из сумки и то и другое, и работа началась.

Его поставили в угол через пять минут после того, как привели в детский сад. Я его сразу увидел: он вошел со своей игрушкой — такой тряпичный то ли заяц, то ли медведь, и встал у двери. Это была старшая средняя группа — то есть нам было по пять лет, можно сказать, сознание у нас уже работало.

Он минуты две постоял у двери со слегка заторможенным видом, и тут к нему подскочил Семен. Это у нас в группе был такой переросток, ему исполнилось шесть, но его, сына воспитательницы, оставили с нами. И он отнимал у всех игрушки, не насовсем, а так: поиграет и отдаст. Как бы право первой ночи.

Тут еще вот что нужно учесть: все дети, когда их родители первый раз приводят в детский сад, слегка напуганы. Некоторые вообще только через месяцы приходят в естественное состояние. Ну и у Антона тоже вроде бы напуганный был вид. Поэтому Семен так запросто к нему подвалил и хотел забрать зайца. Я, например, свою игрушку ему сразу отдал: он на полголовы был нас больше. Антоха же вцепился. Семен дернул сильнее и толкнул его — так, что он стукнулся головой о дверь. И тогда Антон впервые при мне продемонстрировал знаменитый удар. Он затылком ударил Семена в лицо, тот сразу заорал, закрылся, и все увидели, что между пальцев у него потекла кровь из носа. Мы тоже закричали, прибежала воспитательница, то есть его мать, и Антон был поставлен в угол. Я этот случай, когда он впервые появился в моей жизни, хорошо помню.

А потом нам запретили рисовать. То есть сначала я его привлек к этому делу, и мы стали рисовать вместе.

Сам Кирилл полюбил водить по бумаге карандашом, зажав его в кулаке, еще не научившись ходить. Увидев, что иногда у него вырисовывается кое-что осмысленное, родители стали покупать ему альбомы для рисования. Когда же альбомы заканчивались, а денег на их покупку не было, мать, которая работала машинисткой в редакции, приносила пачки рукописей. Все эти рукописи, которые авторы не забирали в срок, были напечатаны на одной стороне бумаги, другая же оставалась белой. Кирилл рисовал дома с утра до вечера, и рисование заменяло ему многие игры.

Однажды, когда ему подарили очередной альбом, он принес его с собой в детский сад, чтобы и там заняться любимым делом. Мать дала ему с собой несколько цветных карандашей, и мальчик, разложив свое хозяйство на низком столике, принялся рисовать. Его и Антона приводили в группу раньше всех, поэтому сначала в игровой комнате было свободно и тихо, а затем, минут через тридцать, она наполнялась детьми. Третьим обычно появлялся Семен, тот самый сын воспитательницы Семен, но его по какой-то причине в тот день оставили дома — может быть, была выходной сама воспитательница.

В общем рядом с Кириллом тогда был только Антон. По-видимому, он впервые в жизни наблюдал за процессом рисования, а карандаш разглядывал и ощупывал, как папуас, получивший этот загадочный предмет в подарок от Миклухо-Маклая. Естественно, что, исследовав карандаши один за другим, он тут же решил присоединиться к Кириллу. К счастью, альбом был велик, за столиком тоже места хватало, и они стали рисовать вместе, слегка подталкивая друг друга локтями. Скоро весь альбом был изрисован, а жажда творчества только-только разгорелась. И тогда Кирилл вспомнил, что в кабинете у заведующей есть точно такие листы бумаги, какие машинистка-мать приносила ему с работы. Вдвоем они прокрались по коридору к незапертой двери, захватили ту бумагу, что лежала посередине стола, и с увлечением снова взялись за работу.

Если в альбоме они рисовали батальные сцены — стреляющие танки, самолеты и корабли, то теперь принялись изображать животный мир земли в игровой комнате: на стене висела большая карта двух полушарий, украшенная стадом слонов, тигров, жирафов, белых медведей и оленей с раскидистыми рогами. Причем Антон, который впервые в жизни взял в руку карандаш и поначалу рисовал все то же самое, что и Кирилл, на этот раз проявил самостоятельность — все его звери грозно скалили зубы и громко рычали. То есть рычали, конечно, не они — за них рычал Антон. Именно рычание их и подвело. Взрослые, услышав этот рык, наконец обратили на них внимание и обнаружили, что рисуют дети на свежеотпечатанном отчете, который заведующая как раз должна была везти своему районному руководству.

Им тогда сильно досталось, но Антон на следующий день принес два кусочка мела, которые он взял у соседки-портнихи. Поскольку бумаги у них больше не было, они изрисовали мелом все стены в детском саду. А так как заведующая ожидала через час какую-то строгую комиссию, то силы воспитателей были немедленно брошены на уничтожение их с Антоном настенной графики. Потом, уже после ухода комиссии, весь детский сад был построен, и заведующая перед детьми произнесла речь.

— Я запрещаю всем детям приносить с собой краски, карандаши и такие мелки! — торжественно закончила она, потрясая кусочками мела. — Так и скажите своим мамам и папам. — А вы… — Она повернулась к Антону с Кириллом: — Чтобы я вообще не видела вас рисующими! Поняли? Это я вас так наказываю. Вы больше никогда не будете у меня рисовать. Ни на бумаге, ни на стенах.

Самым младшим детям было здесь по три года, старшим — шесть-семь, все они смиренно стояли, взявшись за руки. И хотя мало что поняли, одно дошло: эти двое сделали что-то плохое, из-за чего всем нельзя теперь рисовать.

Однако утром Антон, как ни в чем не бывало, принес два красных карандаша и чью-то исписанную школьную тетрадку Они были вдвоем одни в игровой комнате и немедленно пристроились рисовать. Тут-то их и настигла заведующая. Она уносила изрисованную тонкую тетрадку к себе, а Антон бежал за нею с отчаянным плачем по коридору и повторял:

— Я хочу рисовать! Хочу рисовать!

Заведующая не учла еще одной возможности — на прогулке в садике дети бегали по земле, а кругом валялись палки. Поэтому Антон с Кириллом стали ожидать прогулку как самого счастливого часа в жизни. Они заранее обсудили те картины, которые примутся изображать, едва их выведут на свежий воздух. И, одевшись быстрее всех, они первыми выбежали в садик, который был под окнами детского сада, отхватили себе территорию — участок в углу, а там, схватив палки, немедленно принялись вычерчивать на утоптанной дорожке все, о чем мечтали с утра.

Но вездесущая заведующая и тут их застигла. Видимо, ей сильно досталось от комиссии за стены, плохо отмытые от их художеств. В окно своего кабинета она увидела, что они снова нарушают запрет, разъяренная выбежала в садик, больно схватила их обоих за руки и утащила с прогулки. Она поставила их в своем кабинете в разных углах носом к стене, но потом отправила Антона в темный чулан со швабрами и ведрами, потому что он все время отчаянно плакал, продолжая выкрикивать: «Я хочу рисовать!»

Им повезло. Заведующая на другой день вроде бы заболела, а воспитательница махнула на них рукой: рисуйте пока себе на здоровье, только другим не мешайте. Тут купили новый альбом, и они за два утра изрисовали его весь. Кирилл продолжал рисовать стреляющие танки и самолеты, а Антон вписывал в пространство между ними огрызающихся хищников и маленьких человечков. Получались, по-видимому, очень впечатляющие картины.

На третье утро их совместное художественное творчество было снова пресечено заведующей. Она появилась на работе неожиданно рано и, застигнув их на месте преступления, опять расставила по углам. Но Антон на этот раз не кричал, не плакал: он поскучнел, когда его привели из угла завтракать, не стал есть, а потом неожиданно упал со своего стульчика, опрокинув тарелку с кашей. Воспитательница, собравшаяся было его наказать, отвести в угол, вместо этого вскрикнула:

— Да у него же температура!

Градусник показал что-то около сорока. Антона быстро отнесли в изолятор, он вроде бы уже ни на что не реагировал. Испуганная заведующая вызвала «скорую».

— Видите, что с вами будет, если вы не станете слушаться, — назидательно говорила воспитательница, когда Антона, накрытого с головой простыней, уносили на носилках в машину.

И в эти же самые часы в детский сад прибыло какое-то начальство, ведающее художественным воспитанием. Ему, начальству, срочно понадобились детские рисунки для международной выставки. Воспитательницы принесли огромную пачку, но сановные части, наскоро их просмотрев, все забраковали. И вдруг обнаружили альбом, который лежал отдельно, в дальнем углу стола. Начальство перевернуло несколько страниц и радостно собралось вокруг альбома.

— Это именно то, что надо! — радовались жрецы детского искусства. — Посмотрите, какое нетрадиционное решение экологической и антимилитаристской темы! Танки, стреляющие по львам, слонам и людям! С такими рисунками мы возьмем первое место! — И увезли альбом, наспех записав адреса юных художников.

Родители Кирилла спустя год даже получили красивый диплом в большом толстом конверте и книгу на английском языке «Рисуют дети планеты», где среди ста рисунков был их с Антоном. Вот только имя автора указывалось одно, да и то перевранное: «Антон Шолоков». Узнал ли об этой победе сам Антон, Кириллу было неизвестно: его родители получили квартиру в другом районе, и Кирилл теперь ходил в иной детский сад.

В следующий раз он увидел Антона через девять лет, когда поступил в среднюю художественную школу при Академии.

Как ни странно, они сразу узнали друг друга.

Иногда Агния оставляла рассказ Кирилла Агеева таким он записался у нее на диктофон, порой переписывал по-своему. Но главное — факты, масса фактов…

В мастерскую Кирилла она шла, полагая, что встреча с ним займет часа два, не больше. А в результате провела чуть ли не полный день — с небольшими перерывами на кофе.

В художественной школе был грандиозный конкурс и поступившие чувствовали себя победителями. Кириллу и Антону выдали билеты с фотографиями, по которым они могли бесплатно проводить в Эрмитаже и Русском музее все свободное время. Они записались в академическую библиотеку.

Антон Шолохов выделялся и там.

— Ты что, Петров-Водкин? — спросил его педагог на одном из первых занятий. — Зачем так корежить пространство?

Педагог следовал старинным методикам Чистякова и Шишкина, по которым академические студенты оттачивали технику рисунка в конце XIX века. Он раздавал в начале занятия фотографии и требовал их копирования. Успешным считался тот, кто воспроизводил фотографии в точности. Для Антона каждая точка в пространстве уже тогда имела особый смысл, и от этой безмозглой нетворческой работы он так ярился, что однажды разорвал фотографию в клочья, за что был немедленно изгнан за двери мастерской.

Уже тогда он придумал собственный стиль одежды — черные брюки, черная блуза, а на ней пламенеет огромный галстук. Это было как вызов и однокашникам, и государственной идеологии. Все они только что покинули пионерские организации в своих школах и с радостью сбросили опостылевшие пионерские галстучки. До вступления в комсомол когда просто обязывали носить эти идеологические приметы, в школу без галстука не впускали. А Антон продолжал носить красный галстук, как бы говоря всем: «У вас свои правила жизни, а у меня — свои».

Потом Кирилл понял, что этот стиль шел, скорее, от бедности. Родители многих поступивших в престижную школу одели своих чад в дорогие костюмчики и джемперы. А у Антона ничего такого не было. Отец к тому времени умер, мать постоянно болела.

Что он живет впроголодь, Кирилл сообразил месяца через три. Однажды на большой перемене Антон встал неподалеку от буфета и выставил на продажу репродукцию картины Питера Брейгеля в деревянной рамочке. Его окружили ученики, кто-то спрашивал, откуда он ее взял, кто-то пытался сбить цену Когда репродукция была продана, Антон сразу устремился в буфет и, отстояв в очереди, накупил себе немыслимое количество котлет на кусках хлеба и несколько стаканов чая без сахара. В это время прозвучал звонок, и он стал проглатывать котлеты, почти не жуя. А оставшиеся сложил в полиэтиленовый мешок и унес с собой, чего до него не делал никто.

На другой неделе Кирилл снова увидел его у буфета с репродукцией в рамке — на этот раз Антон продавал работу Сальвадора Дали. Тогда в Советском Союзе увидеть альбомы и классика Брейгеля, и сюрреалиста Дали было практически невозможно. Разве что в какой-нибудь книге под названием «Критика западного искусства». А тут — отличные репродукции. Лишь через год, когда Кирилл узнал, что в академической библиотеке выдают даже запрещенного Дали, он все понял. Там, где полагалось красоваться репродукциям, зияли пустые места.

— За год он опустошил академическую библиотеку, — рассказывал Кирилл Агнии. — Эти изрезанные альбомы и сейчас там стоят. Возьмите их и убедитесь сами — отсутствует самое ценное. Это Антон поработал. Правда, теперь, благодаря его славе, те альбомы стали музейными экспонатами — к ним прикасалась рука самого Шолохова. Но я-то на него и тогда не очень разозлился. Когда несколько дней не ешь, чего не сделаешь. У нас некоторые в буфете покупали пирожные, всякие кексы, а он — только котлеты, черный хлеб и несладкий

Из художественной школы их с Кириллом исключили за формализм.

«Объяснить, — написала Агния, когда дошла до этого места в своем тексте. — Тем, кто родился после восьмидесятых, это понять трудно». А случилось обычное дело: обкомовскому начальству взбрело повторить подвиг Никиты Сергеевича Хрущева. Начальство неожиданно заглянуло на выставку работ молодых, и там ему чрезвычайно не понравилась картина «Демонстрация». На лицах у демонстрантов и у тех, кто стоял на трибуне, было что-то звериное. А Дворцовая площадь, уставленная красными флагами, так странно выгибалась, что напоминала кровавую чашу.

— Кто художник? — строго спросил партийный вождь городского штаба.

— Антон Шолохов. Талантливый парнишка и работать готов — сутками! Правда, слишком уж своевольный.

.— Пусть своевольничает за стенами школы, — определило начальство судьбу Антона. — То, что вы здесь повесили, называется не своеволием, а политической диверсией.

Неодобрительно оно отозвалось и о работе Кирилла.

Через две недели их приняли в эрмитажную бригаду такелажников. Днем они перемещали картины в тяжелых рамах, Иногда и скульптуры. А в свободное время каждый занимался творчеством. Антону разрешили копировать картины Рембрандта и Эль Греко. И посетители постоянно видели его в зале с мольбертом. Изучить каждое движение кисти большого мастера — это уже отличная школа.

Спустя год директор Эрмитажа разрешил устроить выставку произведений технического персонала. Выставка просуществовала три дня. Слухи о ней разошлись заранее, и к открытию выстроилась грандиозная очередь. Однако на третий день появилось все то же обкомовское начальство, и пришлось немедленно объявлять о закрытии экспозиции. А газетам — переверстывать уже набранные полосы. Упоминать о выставке начальство запретило настрого. А ребят снова изгнали. Теперь из Эрмитажа.

— Но, знаете, мы не пропали, — проговорил Кирилл, попивая очередной кофе. — Нас стали покупать коллекционеры. Геннадий Гор, был такой писатель, у него дома висели и Бурлюк, и Петров-Водкин, и Филонов с Малевичем. Он прямо на выставке договорился с Антоном, что тот принесет ему свои работы. И скоро получилась смешная вещь: вроде бы нигде мы не выставляемся и в прессе упоминать про нас запрещено, а среди коллекционеров мы, можно сказать, в славе. Особенно, конечно, Антон. Его даже один старик, Федоров Алексей Пахомович, он тогда был профессором в Академии, позвал работать в свою мастерскую. И Антоха вкалывал, как зверь. У нас — всякие гулянки, а он в мастерской: или у Федорова, или у скульпторов. Я потом, когда мы с ним вместе вот эти мастерские получили, сам увидел, как Антон работает. Он из своей кельи сутками не выходил, пока последний штрих не поставит.

— Но какое-то систематическое образование он получил? — не удержалась Агния.

— Образование? — удивился Агеев. — Да тогда образование было в воздухе: мы все много читали, смотрели, общались, спорили. Кто что узнает — сразу передает другому. А в Академии, если вы о ней говорите, там наоборот — слабаку туда лучше вообще не ходить: лишится личности. И Антон, что еще важно, был у нас всегда авторитетом. То есть каждый понимал: вот — мы, а вот — он. Может, потому что в нем всегда жило напряжение духа. Мы даже шутили, что его к потолку за ноги подвесь — он все равно рисовать будет.

— А женщина? У него была тогда женщина или девушка? Короче, возлюбленная?

— Да… — проговорил вдруг Кирилл. — Но тут мы вступаем на опасную почву. О покойниках плохо не говорят.

— Ну если вам неприятно…

— Конечно, все уже улеглось. Так что можно и рассказать. У меня, например, он увел первую жену, Манюшу. Вот отсюда, с этого кресла, на котором вы сидите, взял и увел. Она как раз училась в Академии на искусствоведческом, и наши матери давно дружили — получалось, что мы были знакомы с детства. Ну и два года прожили, так сказать, в законном браке. А потом она зачастила сюда. И когда я был тут, и когда меня не было. Короче, когда до меня дошло, я ей сказал: «Манюша, ты уж сама выбирай: он или я». Она молча встала с кресла и ушла к нему в мастерскую. Так и не сказав ни слова. Вроде бы банальная история, но обидно было — до жути! Все-таки дружба — дело святое. А тут я сразу потерял и жену, и друга. При этом я-то знал, что она ему нужна только в санитарно-гигиенических целях. Он и у других друзей брал подруг только для этого. То, что мы называем любовью, там и рядом не стояло. Это мы тоже с приятелями обсуждали и пришли к выводу: у него там, где живет желание любить, гнездилась страсть к живописи. А женщина — так, проходное…

— Он на ней не женился? — уточнила на всякий случай Агния.

— Да какая женитьба! Порисовал месяца два, и привет. Для меня это тоже было мукой. Когда я ее рисовал, то воспринимал как откровение Божье, как дар свыше! А тут Антон ее за стеной точно так же раздевает и рисует. Мне это трудно объяснять…

— Нет-нет, я все понимаю! — сказала Агния. — Это настоящее страдание.

— Потом ее подобрал один скульптор. И посадил на иглу. Ему-то самому удалось как-то выбраться, а она умерла от передозировки. Это уже было, когда Антон уехал к Гарни. Тоже, кстати, история. Я уже упоминал: она ведь ко мне приехала, за моими работами.

— То есть как? — Агния специально подчеркнула удивление.

— Скучно рассказывать. Мы все мечтали проявиться на Западе. И кто-то ей там про меня напел. Она мне письмо. Матушка моя из дворянок, хоть и работала всю жизнь, машинисткой, но меня, слава Богу, французскому с детства учила, так что я, не как многие, сразу ответил. И у нас началась переписка. Эти письма в сборнике напечатаны, могу вам дать. Она прилетела внезапно, я был в Вологодской области — ни телефона, ни адреса — и не знал ни о чем. А тут Антоха видит: у моих дверей мнется пожилая, но изящная французская дама. Ей — шестьдесят пять, ему — двадцать шесть. У нее — замки, картинные галереи, у него — коммуналка. Ну и, естественно, он ей во внуки… Он ее заводит к себе, угощает кофе с ликером, который она привезла для меня, и укладывает на диван. Через трое суток она уезжает из его мастерской прямо в аэропорт потрясенная: во-первых, его работами, а во-вторых, сами понимаете… У нее давно, наверное, таких молодых мужчин не было. И увозит слайды его работ. Как вам эта история?

— Не знаю, что и сказать, — не сразу откликнулась Агния.

— И главное, хоть бы слово он мне сказал. Я возвращаюсь из Вологды и ни о чем не догадываюсь. Через полгода он уже там. они вдвоем открывают его выставку. А по идее на его месте должен был стоять я. Он, конечно, вину свою чувствовал и, когда приезжал, даже не звонил. Ну и я ему тоже… Короче, все это лучше не писать, все-таки о покойниках — или хорошо, или ничего… Это я только чтобы вы поняли… Тем более, там он стал гениальным художником. Я лишь некоторые его последние работы видел, и то в слайдах, но это — великая живопись. Да и стоит каждая столько, сколько мне за всю жизнь не заработать.

На этом он свой рассказ и закончил.

В ПОИСКАХ ЖУРНАЛА

Ева стояла на ступеньках около входа в метро «Нарвская» и глядя с высоты на журнальный лоток, ждала, когда поблизости не будет покупателей. Но, как назло, только она делала шаг, чтобы спуститься к лотку, как рядом с ним возникал новый человек и принимался рассматривать обложки тех самых журналов, которые были ей теперь нужны. Только дотронуться до них при посторонних она не смела.

Наконец пространство перед лотком оказалось пустым и Ева, стараясь не показывать спешку, остановилась напротив продавщицы и, неуклюже, стыдясь, указала пальцем на журнал с яркой неприличной обложкой. Таких журналов продавалось множество, и в каком-то из них была помещена фотография Гоши.

Журнал стоил дорого, и Ева долго пересчитывала мелочь, потому что бумажных денег ей не хватило. Она боялась, что мелочи не наберется и тогда придется отходить с двойным позором. Мало того что она, немолодая женщина, мать сына-студента, заинтересовалась таким журналом, так еще и денег у нее нет.

А деньги у Евы в самом деле кончались, если не считать тех долларов, которые она зашила в подушку. Но они могли пригодиться.

Кто-то ей недавно рассказал, что Гошу могли украсть и продать в рабство, что сейчас это дело будто бы очень распространено: в городах воруют юношей и перевозят на Кавказ для продажи. Ева таким россказням не желала верить — ведь она сама родилась, выросла, вышла замуж и родила ребенка на Кавказе, точнее — в Закавказье, но ничего подобного не слыхивала.

— Так ты когда жила в своем Спитаке? — рассмеялись ей в ответ. — До землетрясения? А теперь там многое изменилось.

— В Армении такого не может быть! — возразила она столь твердо, что рассказчик даже смутился.

— Ну в Армении, может, и нет, не знаю, я там не был. Зато там, где был, рабство процветает. Такие теперь порядки. Но некоторым везет — за ними приезжают из России и выкупают.

Ева даже к председателю армянской диаспоры в городе ходила, умоляла связаться с председателями других диаспор — вдруг Гошу продали в рабство какому-нибудь народу. У нее созрел план. Если мальчика по правде продали в рабство, она приедет к его хозяевам и предложит в рабыни себя, а Гошу — чтобы отпустили на волю. Она ведь может делать любую работу, и интеллектуальную, и грязную. Для такой поездки Ева и берегла доллары.

Но сначала надо найти журнал, который в метро рассматривал пассажир. В конце концов ее мальчик мог нечаянно попасть в какую-нибудь грязную историю, и вот теперь его заставляют отрабатывать деньги, снимаясь для таких журналов. А он, испугавшись позора, просто от нее прячется. Если бы это было так! И мало ли, быть может, в том самом журнале о Гоше все и рассказано. Теперь она знала, что умрет, но журнал отыщет.

Скоро оказалось, что это не так-то легко сделать. В первый раз она час ходила кругами около лотков, пока решилась подойти и протянуть за неприличным журналом руку. Но ради сына на какой позор не пойдешь!

Порывшись еще раз в кармане куртки, Ева наткнулась на несколько монет, и мелочи, к счастью, хватило. Ева быстро, чтобы это видело поменьше людей, спрятала дорогую покупку в темный, непрозрачный полиэтиленовый мешок и юркнула в метро. Теперь оставалось поскорее добраться до общежития, закрыться в комнате и перелистать страницы — вдруг как раз на одной из них напечатана фотография обнаженного Гоши.

Всякий раз, когда Ева спрашивала себя, почему сын позволил поместить свою фотографию в журнале, у нее рождался новый ответ. И только одно она поняла сразу — с ним случилась беда. Потому что по своей воле Гоша ни за что бы на такой позор не пошел.

Дорога от метро «Нарвская» до дома заняла чуть больше получаса. Ева покупала журналы каждый раз у нового лотка, чтобы продавцы и в самом деле не заподозрили в ней маньячку. Поначалу она хотела рассматривать их тут же, в ближних подъездах, лишь бы поскорее. Но сразу чуть не попала в беду: не заметила, как следом за ней увязался нетрезвый мужчина. И едва пристроилась на незнакомой лестнице у окна между первым и вторым этажами листать страницы, как он возник прямо перед ней и, дыша на нее своими ароматами, цепко схватил за руку.

Этот тип, видно, решил, что она — «та самая», которая за бутылку согласится с ним на все, и потащил ее через улицу к себе домой. Она с трудом от него отбилась и с тех пор стала листать эти чертовы журналы только дома.

Сегодня журнал ей попался толстый, но, дойдя до середины, Ева поняла: Гоши нет и здесь — дальше шла реклама дорогой мебели, импортных автомобилей, ювелирных изделий, марочных напитков… Она отложила журнал и решила немного полежать — от постоянного голода кружилась голова.

НЕ ВСЯКАЯ НОВОСТЬ НА РАДОСТЬ

— Олька, ты что, уж совсем оборзела?! Мало того что моего мужика увела, так еще я должна твоего Генку хоронить! — Голос Натальи Дмитренко, жены Миши Петрова, звучал чересчур возбужденно. Скорее всего, бизнес-дама была слегка пьяновата. Продолжать разговор в таком тоне было не возможно, и Ольга решила положить трубку. — Олька, что молчишь? Оглохла, что ли?

— Обдумываю, что ответить, — решила все же отозваться Ольга.

— Я тебе чего звоню-то. Если вам так надо, могу, конечно, в Германию съездить. Но расходы — за твой счет.

— Спасибо, Наташа, я согласна. — Ольга превозмогла гордыню и ответила вполне смиренно.

— Она согласна! — передразнила Дмитренко. — Я вас умоляю! Да ты хоть знаешь, сколько там похороны стоят?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Еще не хоронила никого. Не приходилось пока. — Наталья хихикнула. — У тебя баксы-то есть? Тебе Генка, прости за интимный вопрос, сколько оставил?

— Ничего он мне не оставил, ты же знаешь. Но похороны я оплачу.

— А то смотри, у них там наверняка есть льгота… как это называется… для бездомных, в общей могиле. Как Моцарта хоронили, помнишь? — Она опять хихикнула.

— Не помню. — Ольга попыталась всадить в свой ответ столько сарказма, сколько возможно, но Наталья этого не заметила.

— Генка, конечно, такой же Моцарт, как ты ему — супруга. Ну анекдот вы мне с Мишкой подсуропили! Жила, жила, ни о чем не ведала. Может, вы сговорились и киллера наняли?

— Наташка! Ну что ты несешь?!

— Ладно, подруга, не обижайся. Хотя это я должна обижаться. Кто у кого мужика-то увел? Значит, так. Ты мне оплачиваешь дорогу и счета, которые за похороны.

— Хорошо, — устало подтвердила Ольга.

— Ну, а Мишка? Ты с ним как? По мне, так он мужик никакой. Скажи что-нибудь, подруга. — Ольга упорно молчала. Не хотела она развивать эту тему. — Ладно. «Что ты дышишь так в трубку мне гневно?» Песню такую слышала? Ага, это про тебя. Значит, об оплате договорились. Завтра я отбываю. Ауфвидерзеен, любовница моего мужа.

Связь прервалась. И теперь Ольге пришли спокойные и умные слова, которые следовало бы произнести в разговоре с этой богатой и пошлой дурищей. Впрочем, у Ольги с ней так получалось всегда. Уже в первые минуты общения чувствовала себя загаженной, а когда находила ответы — было поздно.

Когда Агния подходила к ведущей во двор арке, путь ей перебежал большущий черный кот. И хотя она всех уверяла, что в приметы не верит, кот заставил ее приостановиться: может, кто-то идет следом? Нет, следом никто не шел. Но едва Агния сделала шаг, тот же самый кот промчался снова, только в обратном направлении. Теперь Агния и вовсе запуталась: или ей грозит, так сказать, неудача в квадрате, или кот, наоборот, отменил для нее собственное магическое действие.

Подъезд, в который она вошла, оказался на удивление чистым. От стен исходил приятный запах свежей краски, и юные варвары еще не успели оставить на ней свои скабрезные граффити.

В последний петербургский приезд Шолохов жил в квартире номер одиннадцать на четвертом этаже. Отсюда он помчался навстречу своей всемирной славе. И Агнии хотелось хотя бы на минуту войти в эту квартиру, увидеть расположение комнат. А если повезет, то и узнать что-нибудь от соседей об этом периоде его жизни. Поэтому она пожалела, что не пришла сюда раньше: вдруг он тоже оставил какой-нибудь след на стене, но теперь уж поздно — закрасили.

Агния специально выбрала вечернее время, чтобы застать побольше жильцов. Однако дверь в квартиру, где жил Шолохов, казалась наглухо запертой: несмотря на долгие звонки, там те чувствовалось никакой жизни. В соседних квартирах на той же площадке ей открыли сразу, но вопрос о художнике, который тут жил в прошлом году, вызвал у жильцов полное недоумение. Эти люди никакого художника не помнили и не знали. Агния подумала, что она и сама, прожив два года в квартире Глеба, не знает почти никого из соседей. Городской подъезд — это все-таки не деревня.

Она уже решила, что ничего ей тут не обломится, и медленно стала спускаться, как вдруг на третьем этаже, точно под шолоховской квартирой, открылась дверь и на площадке появилась старушка.

— Ищете кого-то? — спросила она.

— Ищу, — подтвердила Агния, внутренне делая стойку. Уж такие старушки обычно знают про каждого жильца больше, чем она сама про себя. — Тут в прошлом году жил такой художник, Шолохов. Не знаете?

— Художник? — переспросила старушка. — Так это вы к нему? Я вас еще в окно заприметила, когда вы по двору шли. Он год назад тут жил, наверху.

— Я не к нему, я — журналистка. — Агния на всякий случай продемонстрировала старушке журналистский билет. — Пишу о нем статью для газеты. — Такое объяснение Агния считала более приемлемым для простого народа: книга — это как-то уж чересчур.

— Так я вам все могу о нем рассказать. — Старушка оживилась. — Вы чем интересуетесь: личной жизнью или друзьями?

— И тем, и другим. — Агния улыбнулась.

— Я даже в милицию один раз обращалась из-за него, такое он тут вытворял.

— Он вообще-то всемирно известный художник.

— Не знаю я, кому он там известный. Я Репина знаю… — Старушка задумалась, видимо, вспоминала других художников, — Еще этих… Шишкина, Куинджи. А Шолохов? Не знаю такого художника. Писатель был, а художник… Я сначала обрадовалась — немолодой мужчина, а потом как начали ходить разные парни…

— Шумели сильно? — с сочувствием спросила Агния.

— Шумели! То топают, то дверью хлоп — сюда, хлоп — туда. А я каждый раз выскакивай, смотри: кто там еще идет!

— Да, действительно много вам было от них беспокойства, — посочувствовала Агния, стараясь не улыбнуться.

— Ладно когда парни, а то девочка, школьница!

— Дочка чья-нибудь? Ну там приятелей его…

— Если бы дочка! — Старушка приблизилась к Агнии почти вплотную и зашептала: — Я сначала так и решила: дочка. Еще подумала: девчонке лет двенадцать, а наряжают как проститутку!

— Как проститутку? — удивилась Агния. Она уже поняла, что ничего путного от старушки не узнает. — Как же ее наряжали?

— А так — колготочки, юбочка, блузочка, туфельки на каблучках — все взрослое. И две косички, с большими бантами, будто пай-девочка. Знаете, как такое мужчину возбуждает?

— Не знаю. Какое — такое? — не удержалась Агния.

— А! — Старушка махнула рукой. — Увидели бы, сразу поняли. Целыми днями у него сшивалась. Я даже спросить хотела, когда встретила на лестнице: «Девочка, а твои родители знают, что ты в школу не ходишь?»

— Не спросили?

— У нее спросишь! По лестнице — шмыг, вежливо поздоровается и бегом. Пока я рот раскрою, она уже своим ключом дверь открыла.

— У нее был свой ключ? — удивилась Агния.

— Да, как у хозяйки. Придет и сразу в ванную. Я же под ними, каждый звук слышу, а когда вода по трубам течет… Но это еще что, — зашептала снова старушка. — Они там настоящий Содом и Гоморру делали.

— Какие Содом и Гоморру? — Агния даже подумала, что ослушалась.

— Такие, за которые — сразу в тюрьму. Я потому в милицию и звонила.

— А как вы могли узнать об этом?

— Из-за ее ванны и узнала. Она туда залезла, устроила мне протечку. Я к ним поднялась, хотела постучать, а дверь незапертая. Вошла в квартиру, а они на диване голые, вдвоем.

«Только этого мне не хватало!» — ужаснулась про себя Агния.

-Я тихо вышла и сразу — к участковому. Он у нас рядом, через дом. Говорю: «Наведите порядок, надо мной взрослый мужчи на со школьницей спариваются!»

— Пришел?

— Кто пришел? Участковый-то? Да они его купили! Я думала он этого вашего Шолохова в наручниках выведет. А он через пять минут — хлоп их дверью. Я спрашиваю: «Ну что, все видели?» А он мне дуру тычет. Дура ты, говорит, и пошел вниз. Рот так. Я потом эту девочку видела знаете где?

Агнии уже надоело слушать старушечьи сплетни и пора было мчаться дальше. Да и какое ей было дело до сексуальных отклонений незнакомого мужчины. А уж знакомого — тем более. Еще не хватает поместить этот соседкин рассказ в книге.

— Увидела я ее на афише, вот где! У них, у цирковых, ведь все не так!

Агния на всякий случай записала в блокнот имя и отчество старушки, которые та с удовольствием продиктовала.

— Я и телефон вам дам, — предложила она. — Как статью напечатаете, уж позвоните, чтобы я купила газету. Подругам покажу. Все-таки не каждый день…

— А знаешь, Глебушка, я, наверно, откажусь от этой книги, — сказала Агния утром за кофе.

— Не справляешься?

— Да нет, не то. Такие вещи о нем узнаю, что не знаю, как и рассказывать.

И Агния, смущаясь, пересказала историю, услышанную от последней российской соседки Антона Шолохова.

— Помнишь, я говорила о сверхзадаче? О борьбе Бога и дьявола в душе художника. А тут — какая-то грязь. Новая Лолита. Причем она к нему в квартиру якобы приходила сама.

— Да, история премерзкая, — согласился Глеб. — Лучше о таком не писать. Слушай, неужели ее нельзя обойти? Ты просто забудь об этом, и все.

— Я уж думала… Ведь надо же аванс возвращать, если откажусь.

— Смотри, если почувствуешь, что уж очень противно, отказывайся. Главное — не напрягаться. Займем, в конце концов, и отдадим этот грешный аванс.

— Не знаю… А может, это и есть та самая борьба?..

— Агния Евгеньевна, вас, — сказала практикантка Гася, протягивая ей трубку.

Агния ждала звонка от завлита Красноярского театра, который утром должен был прилететь на гастроли, поэтому разочаровалась, услышав голос мужа.

— Агаша, хочу тебе новость сообщить.

Они с Глебом ежедневно звонили друг другу на работу, но не с утра же, едва она только вошла. Они и расстались-то всего минут двадцать назад в метро.

— Какую еще новость?

— Про твоего Шолохова. — Глеб говорил так радостно, словно хотел сообщить об открытии Америки. — С сегодняшнего дня в Русском музее экспонируются две его работы — картина и скульптура.

— А ты не ошибся? —Такую новость в первую очередь положено знать ей, все-таки она ведет культуру в своей газете.

—Только что по «Эху» сказали.

Опять ее опередило это вездесущее «Эхо Москвы». Хорошо бы в газете никто не узнал.

— Спасибо, сейчас сбегаю, посмотрю.

Агния собиралась по приходу в редакцию включить чайник, чтобы выпить свой традиционный утренний кофе, но решила и в самом деле сбегать в музей. Во-первых, в это время там полупустые залы и можно свободно рассматривать любую работу, а во-вторых, что еще важнее, чем во-первых: если кто-то из коллег заговорит с ней об этом событии, она ответит уже как хорошо осведомленный человек.

А если застанет в музее свою подругу, то та расскажет ей и об истории этих работ…

В буднее утро, да еще при нынешней слякотной погоде в музее было и в самом деле немного посетителей — лишь несколько иностранных туристских групп, да десятка два школьников, на которых постоянно покрикивала учительница. Агния прошла в залы современного искусства и долго блуждала по ним в поисках работ Антона Шолохова, пока не сообразила, что крохотная скульптурка обнаженной девушки в углу и квадратик, размером с почтовый конверт, на котором пастелью было изображено полное радости девичье лицо, — это и есть то, ради чего она пришла.

Обе работы выбивались из того русла, которое принято считать шолоховским, своей естественностью. Если бы она писала статью про них, то назвала бы их, пожалуй, солнечными — счастье из них так и лучилось. И при этом сам Шолохов, судя по рассказам, пребывал в депрессии. Агнии вспомнился альбом, выполненный им во время творческого подъема, — в тех работах был сплошной мрак, гениально-изящное, но страшное, сатанинское осмысление реальности.

— Рано пришли, в два часа дня будет открытие, — сказала ей знакомая пожилая смотрительница. — Приедут из мэрии.

— Спасибо, но в два я должна быть на работе.

Ее подруги, которая работала в отделе скульптуры, не было — Агнии сказали, что она поехала в мастерские к каким-то художникам. В уголке, где стояли работы Шолохова, сопроводительный лист собирались вывесить лишь в момент открытия. А пока она могла только узнать, что и маленькая пастель, и скульптура, высотой чуть больше ладони, являются портретами некоей Нинели Кривозубовой, артистки цирка. А также, что обе они — дар К. С. Шапошникова. Про него Агния помнила — это тот самый человек, в квартире которого жил Шолохов в последний приезд. И, судя по всему, именно этими работами Шолохов и расплатился с ним за постой. Теперь сам Шапошников тоже переехал к дочери в Штаты, а работы Антона подарил музею.

Агния записала крупно в блокноте: «Нинель Кривозубова». И отправилась вниз, в гардероб.

— Олька, привет! Догадайся, откуда я тебе звоню? — Голос Дмитренки опять звучал, мягко говоря, нетрезво. «Неужели она всегда так?» — подумала Ольга Васильевна. — Ну что молчишь? С трех раз догадаешься?

— Не знаю, домой уже прилетела?

— Ха-ха, домой! Я тебе и звоню из дома. Из дома любовницы твоего благоверного. Я имею в виду, покойного. Не молчи, скажи хоть что-нибудь.

— Что тебе сказать, — выдавила Ольга, — я не знаю. Значит, похоронили? Все нормально?

— Можно сказать, с музыкой. Да нет, музыки не было. Втроем хоронили: я, любовница по имени Жанка и муниципальный чиновник. Кокнули твоего Генку. Хотя, какой он твой, он — давно не твой, он, можно сказать, международный. Жанка, молчи! — выкрикнула она пьяно куда-то в сторону. — то для тебя он Мишка, а для нас — Генка. Кокнули, и в Эльбу. А его водой к мосту прибило. Такие дела, вдовушка. Хотя, нет, подожди, это я — вдовушка. Ну дела: здесь, в Германии, вдова — я, а там, в России, — ты. И еще вон, Жанка плачет, тоже как бы вдова твоего мужа. Один мужик сразу трех баб обездолил… Ну ладно, отчет принят?

— Принят, — эхом повторила Ольга.

— Будем продолжать поминки. Правда, Жанка?

Разговор прервался, и Ольга Васильевна взглянула на часы. Стрелки показывали пять утра. Там, откуда Дмитренко звонила, было, следовательно, три ночи. Самое время для поминок. Выспаться опять не получилось.

СВИДАНИЕ

На углу Невского проспекта и Садовой у входа в метро «Гостиный двор» была обычная небольшая давка, которую Михаил Петров постарался преодолеть с максимальной скоростью. Он опаздывал на свидание с Олей. В этот день ему исполнялось сорок лет и он решил: сегодня или никогда. Только что внизу в переходе под Невским проспектом рядом с поющим ансамблем слепых музыкантов он у бодрой бабуси приобрел букетик голубых цветов непонятного происхождения. Названия цветов он не знал и окрестил их васильками. Хотя какие могут расти васильки на российской земле, покрытой сейчас смесью снега и грязи!

Проталкиваясь узким проходом в метро, он берег эти цветы с особой тщательностью. У них с Олей было постоянное место встреч — у баллюстрады, которая соединяет две части «Гостиного двора», Невскую и Садовую линию. За несколько месяцев у них и было-то всего пять свиданий, но каждую минуту этих свиданий он помнил наизусть.

Внизу, под балюстрадой, работали все четыре ленты эскалатора: две на спуск, две на подъем. И, глядя на людские потоки, которые двигались под ним навстречу друг другу, он в очередной раз удивился простой мысли о том, как растворяется в большом городе человеческая индивидуальность. У каждого из этих людей — своя судьба, свои тревоги и радости, так же, как и у него самого. Но все эти люди, сливаясь в массу, как бы теряли лицо. И он, доктор наук, уже много лет влюбленный в Ольгу Васильевну, для всех для них — та же безликая песчинка, каких здесь многие тысячи.

Рядом с ним на расстоянии нескольких метров у балюстрады стоял молодой человек с точно таким же букетиком. И Михаил Петров, взглянув на его простенькую куртку и сношенные ботинки, попытался сделать, так сказать, мгновенный анализ личности. Скорее всего, это студент, приехавший из провинции и поселившийся в общежитии. Если родители и шлют ему деньги, то совсем немного, и при этом не догадываются, что даже их он тратит на книги. Бюджет Михаила Петрова, естественно, не рухнул из-за приобретения букетика, но для студента покупка цветов для своей пассии — серьезная жертва. Интересно, догадается ли об этом девушка?

Кстати, у Оли старший сын тоже студент. Когда-то, лет десять назад, в другую эпоху, Михаил встретил их на Невском. Тогда это была вполне счастливая семья — родители и двое детей: один постарше, второму года четыре. Он смотрел на них с тайной завистью, ведь когда-то Оля могла стать его женой, а вовсе не Генкиной, и, как знать, вдруг у них тоже было бы два сына. Теперь, всякий раз, когда в телефонном разговоре Оля рассказывала ему о своих взрослеющих сыновьях, он с грустью думал, что эти ребята могли бы быть его сыновьями.

Очень глупо получилось когда-то, двадцать один год назад. Они с Олей были едва знакомы, но ему казалось, что он нравится ей. А уж как она ему нравилась! И он решился позвать ее на день рождения Геннадия, собственного двоюродного брата. Михаил до сих пор помнил свои тогдашние переживания: а ну как она, отстранившись, посмотрит на него и спросит: «На день рождения с вами? С чего это вам вдруг пришло в голову». Но Оля согласилась, они пришли к Генке, а у того уже сидела ужасно шумная девица, которая неизвестно с какой стати тут же прилипла к Михаилу. Потом-то он узнал, в чем была основная Причина: девица приехала с забытой Богом Будогощи, с окраины Ленинградской области, куда редкие электрички тащились больше трех часов, и ей смертельно хотелось получить городскую прописку. История банальная, каких сотни тысяч таких же. Но это стало ясно позднее, а тогда просто в первые же минуты общего разговора каким-то образом была упомянута двухкомнатная квартира, которая Михаилу досталась от бабушки.

— Чего-чего? Это у тебя — квартира? — удивилась Наташа Дмитренко, будогощская девица.

— Ты лучше спроси, что у него в этой квартире стоит, — рассмеялся Генка.

— Да, интересно, а что у тебя там стоит? — тут же переспросила Наташа. Она в отличие от Оли сразу перешла с Михаилом на «ты».

— Ничего особенного: пружинный матрас на кирпичах, как у Ильфа и Петрова, я его со свалки принес, два стула, тумбочка, — стал вполне серьезно перечислять Михаил. — Я же там не живу.

— И еще кресло-качалка, — добавил Генка.

— Настоящее? — Наташа даже захлебнулась от восторга. Она уже чувствовала себя хозяйкой общего застольного разговора. — Я их только в кино видела. Всю жизнь мечтаю сидеть в кресле-качалке! Покажешь?

— Покажу как-нибудь, — вяло согласился Миша.

Ему хотелось разговаривать и танцевать только с Олей. Даже в те минуты, отвечая Наташе, он смотрел на Олю. Но она сразу отыскала на полке какую-то книгу, села в угол и принялась читать, словно все происходившее ее не касалось. И когда Генка включил музыку, Миша шагнул было к Оле, но его мгновенно перехватила будогощская девушка. А двоюродный брат пригласил Олю.

В результате всего этого действа Оля часа через полтора вспомнила о срочном деле и быстро оделась.

— Я провожу, — сказал Михаил, думая, что они наконец останутся вдвоем.

— И я! — радостно встрепенулась Наташа.

Генка тоже пошел с ними, хотя без особого удовольствия. И даже тут продолжилось прежнее: будогощская гостья подхватила Михаила под руку, они как бы вдвоем провожали Олю. А Оля шла рядом с Генкой.

День рождения кончился тем, что Наталья отправилась с Михаилом смотреть его кресло-качалку. По дороге она завела его в магазин и они купили «Солнцедар», что-то вроде портвейна, дрянней которого Михаил с тех пор никогда не пил. И в пустой двухкомнатной хрущобе с нежилым запахом они пили из мутного стакана эту бормотуху. Потом, покачавшись вдоволь на кресле, Наталья перешла на старый, с выпирающими пружинами матрас. И в кресле и на этом матрасе она выглядела очень даже изящно. Такой у нее был тогда талант — в любой ситуации она умела выбрать позицию, в которой выглядела изящно. И Михаил попытался ей втолковать об этом ее таланте, который заметил сразу. Она лениво слушала, а потом прервала:

— Дурачок! Какой же ты милый! Иди ко мне…

— Мишенька, ты обязан жениться на этой девушке, — сказала ему мама на утро.

Маму звали Дора Абрамовна, и Михаилу в первые годы после вуза пришлось пережить неприятности из-за этого. В лаборатории, где он мечтал работать, была первая форма секретности, и людей с мамами-еврейками туда не брали изначально.

В ту ночь, когда Миша не явился домой, мама, естественно, позвонила Генке, выяснила, куда отправился ее сын с девушкой, и не сразу среди ночи — во всех отношениях мама ставила во главу угла корректность, — а лишь в девять утра приехала туда на такси. Она даже и тут соблюла корректность. Например, не стала открывать квартиру своим ключом, а сначала коротко позвонила, сразу спустилась на первый этаж и вышла на улицу. И лишь минут через десять вернулась к двери. К этому времени Михаил был уже одет, а Наталья стояла у обломка зеркала с расческой в руках.

Тогда-то мама и сказала, прямо от двери, даже не представившись, хотя, конечно, и так было ясно, кто она:

— Мишенька, ты обязан жениться на этой девушке.

— Здравствуйте, я не против. Ваш Миша мне понравился сразу, — подтвердила девушка.

Его всегда считали послушным сыном. И бракосочетание во дворце состоялось через два месяца — такая тогда была очередь на эту процедуру. Олю Миша приглашать не стал. Он даже хотел бы о ней забыть, но это не получилось.

Михаил посмотрел на часы: Оля задерживалась. Синхронно с ним посмотрел на свои часы и студент, а потом они встретились взглядами и почти незаметно улыбнулись друг другу. Но тут как раз появилась девушка, и Михаил отметил, как они, девушки, хорошеют, когда к ним приходит любовь. У этой огромные глаза так лучились внутренним светом.

Студент поцеловал ее. Совсем не так препохабно, как целуются порой на эскалаторе молодые пары, а бережно — в каждом его движении была заметна нежность. И они повернулись, чтобы уйти.

— А вот и я, простите, Миша, что опять опоздала, — услышал засмотревшийся на юную пару Михаил.

Может быть, под воздействием примера молодой пары он тоже решился и легко поцеловал Олю в висок, точнее, в мокрый, с капельками дождя локон. И Оля не отстранилась.

— Ой, Ольга Васильевна! Здравствуйте! — девушка неожиданно повернулась к ним.

— Мама! — удивился студент. — А я думал, ты на работе.

— Здравствуй, Дашенька! Михаил Семенович, это мой сын, Петя, — сразу нашлась Оля. — Михаил Семенович, двоюродный брат твоего отца, Петя.

Пары чинно раскланялись.

— Да уж… попались! Жизнь и правда полна неожиданностей! — сказал со смехом Михаил, когда Петя с Дашей растворились в толпе.

РАЗГОВОР С АНГЕЛОМ

В этот день Агнию явно вела удача. Не успела она вернуться из Русского музея, как в их тесную редакционную комнатку зашел главный. Минуту-две он в задумчивости постоял в дверях, а потом выдал идею:

— Слушай, я тут подумал, какой-то нам экзотики не хватает. Цыган с медведями, что ли. Вот-вот: медведей. Короче, цирка, блеска, бурлеска. Сходи-ка ты в цирк, а? Присмотрись. У них там, я слышал, мировое ревю. Причем они его в загранке показывают, неделю — дома. Присмотрись, мало ли какая экзота попадется. Скажем, змея, влюбленная в артиста, или семья — великанша и лилипут. Поищи что-то такое, что в метро друг другу станут пересказывать.

— Корректуру просмотрю и двинусь, ладно? — приняла указание шефа Агния.

— Вот-вот, сходи…

К цирку Агния была равнодушна. В детстве, когда их с Дмитрием привели в первый раз туда родители, ей были обещаны медведи на мотоциклах. И она терпеливо томилась два отделения, ожидая, что вот-вот на арене появятся те самые медведи. Что-то неразборчивое говорили, пиная друг друга, странно одетые дядьки и тетки. Как ей объяснили, это были клоуны, которые веселили публику. Другие артисты бросали друг другу кольца, лазали по длинным палкам — все это было ей неинтересно. К концу второго отделения она заснула, и, когда появились обещанные в программе медведи, отец стал ее будить. Она вяло открыла глаза и снова, свесив голову, задремала.

Таким цирк и остался в ее сознании — скучным. И теперь к зданию на Фонтанке она шла с небольшой охотой. К тому же одно дело писать о глубинах режиссерского замысла Льва Додина и другое — об этом примитивном, даже не искусстве, а зрелище. Но работа есть работа. И знакомство с мировым ревю она начала с афиш: чтобы иметь хотя бы приблизительное представление, о чем спрашивать и на что обратить внимание. Яркие афиши были развешаны перед входом по обе стороны здания. И среди звериных морд она остановила взгляд на нескольких человеческих лицах. Сбоку афиши были выписаны буквы: «Заслуженная артистка России Ника Самофракийская». Ну и псевдонимчик! — улыбнулась Агния.

Зрелище ей нравилось. Агния сидела в середине третьего ряда, куда ее усадил постаравшийся угодить администратор. Как-никак фамилия Самарина была в театральных кругах известна. К собственному удивлению, она смотрела на все, что показывали цирковые артисты, с большим интересом.

Еще до начала представления Агния успела спросить администратора, работает ли сегодня такая артистка, Нинель Кривозубова.

— Кривозубова? — переспросил тот. — Кто же это у нас… А, вспомнил! — наконец обрадовался он. — Да, в самом конце первого отделения. Но если вам нужен крепкий позитив, советую потерпеть до второго отделения. Там будет дрессировщица кошек, классный номер! Об этом обязательно стоит написать. Представляете: кошки баюкают в колыбели настоящих мышек. Этот номер получил недавно премию ЮНЕСКО — «Искусство для детей — за толерантность».

А пока Агния наблюдала обычный набор цирковых выступлений и делала короткие пометки в программке — о чем стоит сказать в газете. Каждый номер был по-своему интересным, и ей даже захотелось писать большую проблемную статью о современном цирке. Вот только ничего суперэкзотического пока Не происходило: удав не заглатывал человека, у женщин не отпиливали головы и крокодил не разговаривал человеческим голосом. К концу отделения Агния даже стала понемногу уставать. Но тут ведущий объявил:

— Мировая премьера! Воздушные гимнасты и музыка с небес! Заслуженная артистка России Ника Самофракийская!

«Да уж, такую фамилию не забудешь! — подумала Агния. Интересно бы услышать, как ее произносят иностранцы».

На арену выбежала группка подтянутых юношей в черно-белых спортивных трико и несколько роскошных див. На них тоже была спортивная одежда, но она переливалась разноцветными блестками. Агния сразу взбодрилась, пытаясь угадать, есть ли среди них та самая Нинель Кривозубова, которую рисовал Антон Шолохов, и кто — Ника Самофракийская.

Сверху быстро опустились перекладины, кольца, и спортсмены поднялись на них под цирковой купол, который мгновенно силами осветителей превратился в купол небесный — темно-голубой с золотыми звездами. В это время на арене натянули просторную сетку-батут. Оркестр на балконе заиграл победный марш, и артисты в ритме этого марша стали на страшной высоте перелетать от одной перекладины к другой. Это выглядело особенно эффектно, когда они летели попарно: девушка и юноша, взявшись за руки, пересекали, словно птицы, пространство над головами зрителей.

«Кто же из них Нинель?» — продолжала гадать Агния.

Музыка из победной перешла в тревожную и вдруг оборвалась. По описаниям Агния знала, что так происходит в цирке, когда наступает самый ответственный и опасный момент номера. И точно: еще выше спортсменов неизвестно откуда появилась маленькая девочка. В короткой юбочке, воздушной кофточке, гольфиках, с большим огненным бантом, трогательно беззащитная, она стояла на перекладине и, ни за что не держась, дарила зрителям лучезарную улыбку. Ей было лет десять—двенадцать, не больше, может, даже восемь, а то и шесть — все-таки она была далеко. Но даже со своего места Агния видела, что от ребенка этого исходит чистая, ничем не замутненная ангельская красота. Лучи сошлись и освещали только малышку да перекладину, на которой она стояла, и еще скрипку, которую она зачем-то держала в руках.

«Боже мой, неужели они заставляют ребенка работать без всякой страховки?!» — с ужасом подумала Агния. Себя, например, она бы ни за что не позволила поднять на такую высоту, даже если бы ее закрепили со всех сторон тросами. У нее начинала кружиться голова, как только она выходила на балкон третьего этажа. А уж на десятом она и вовсе не пыталась выходить.

Перекладина с юной артисткой медленно поплыла по небу над головами зрителей, описывая круг за кругом, девочка повела смычком, и оттуда, с небесной высоты, полилась божественная мелодия.

«Гайдн, — определила Агния, только не помню что. А может быть, Моцарт? — подумала она минуту спустя. — Дети цирковых артистов часто выступают с детства. Но не в таком же опасном аттракционе! Причем девочка необыкновенно талантлива. Малышке безусловно нужна школа при консерватории, а не арена цирка!»

Эту мысль Агния тоже записала, ей захотелось поговорить в статье с родителями про то, как некоторые люди губят в детях музыкальное дарование. Если бы редактор согласился на негативный материал, то вот он: в одном флаконе — и экзотика, и судьба ребенка.

В это время мелодия стихла. К девочке, которая продолжала стоять на перекладине, спустили едва заметный канат. Она прикрепила к нему свой музыкальный инструмент, и взамен ей был доставлен пистолет. Снова заиграл победный марш, вверх полетели разноцветные шары, и девочка стала стрелять по ним, влет, почти не целясь. После каждого выстрела тот шар, в который она попадала, мгновенно взрывался, и из него сыпались на зрителей сверкающие в лучах разноцветных фонарей конфетти и крохотные букетики цветов. Зрители принялись ловить их, марш еще продолжал играть, но спортсменов быстро спустили на пол арены, а девочка растаяла в сумраке купола так же незаметно, как и появилась.

— Антракт! — объявили зрителям.

«Это действительно настоящая мировая премьера», — подумала Агния. Но она так и не поняла, которая из выступавших спортсменок — Нинель, и кто среди них — Самофракийская. И опять же, почему на афише отмечают только ее. Хотя, может быть, она постановщица этого номера?

— Да, я была знакома с Антоном. Только не понимаю, почему это вас вдруг заинтересовало?

Перед Агнией стояла та самая девочка с бантом, которая только что, летя под самым куполом цирка, исполняла божественную мелодию на скрипке. И говорила она голосом взрослой, хотя и молодой женщины.

Агния была потрясена, когда во время антракта администратор поманил ее в служебный коридор, а потом подвел к ней малышку и торжественно проговорил:

— Звезда российского цирка, заслуженная артистка Ника Самофракийская.

Перед этим, едва публика начала подниматься, он сам нашел ее и спросил:

— Ну как? Есть материал для рецензии?

Давать обязывающие авансы Агния не любила. И лишь попросила:

— Если можно, познакомьте меня с Никой Самофракийской.

Вот он и исполнил.

Теперь, когда девочка стояла рядом, Агния разглядела, что лет ей все-таки не шесть и не восемь. А когда артистка заговорила, стало понятно, что и не двенадцать.

— Я из газеты, — сказала Агния на всякий случай. — Хотела бы написать о вашем номере.

Чувствовала она себя отвратительно, потому что ожидала увидеть если не пожилую цирковую мадам, то по крайней мере одну из выступавших див. И именно с ней поговорить о судьбе одаренного ребенка. А теперь…

— Вы давно выступаете? — спросила она, и ей самой стало неловко от этого непрофессионального вопроса.

— Я работаю в цирке девять лет, — просто ответила артистка.

«Что бы у нее такое спросить? — подумала Агния с тоской. Не про то же, как она «дошла до жизни такой». И тогда она, как за соломинку, схватилась за имя, связанное с Шолоховым.

— Такая артистка, Нинель Кривозубова, она тоже работает с вами?

На лице Ники Самофракийской так ярко обозначилось недоумение, что Агния окончательно растерялась.

— Так это я и есть, — сказала артистка, посмотрев на нее, как на полную дуру.

— Простите, я очень давно не писала о цирке.

— Это заметно, — согласилась Ника-Нинель.

— Дело в том, что мне, кроме вопросов, связанных с будущей статьей, еще хотелось бы поговорить с Нинель, то есть с вами, о художнике Антоне Шолохове.

— Хорошо, я вас слушаю, говорите.

— Вы были знакомы с Шолоховым?

— А позвольте осведомиться: почему вас так заинтересовало наше знакомство? — с подчеркнутой иронией спросила артистка.

— Я вам не успела сказать: я не только театральный критик, а еще и пишу книгу об Антоне Шолохове. По заданию московского издательства, — стала сбивчиво объяснять Агния, чувствуя себя рядом с ней старой, большой и неуклюже толстой. — Я присутствовала при его смерти, — зачем-то добавила она. — И мне важна каждая подробность…

— Поняла, — перебила ее артистка. — Отойдемте немного в сторону… В гримерную вас пригласить не могу, мы там будем мешать… Так что вас интересует?

— Меня интересует все.

— Что — все?

— Простите меня, как вас лучше называть: Нинель или Ника?

— Я уже давно Ника, — артистка по-детски передернула плечиками.

— Ника, извините, вы замужем?

— Не понимаю, какое это имеет значение. Вы же сказали, что интересуетесь Антоном? Допустим, замужем. Так что? — Во всех ее последних фразах слышалась плохо скрываемая настороженность.

— Извините, — снова повторила Агния, — это, конечно, слишком интимный вопрос, но у вас с ним было поверхностное знакомство или… — и Агния нырнула, как в прорубь, — более близкие отношения?

— Мы с Антоном любили друг друга. — И голос артистки неожиданно дрогнул. — Он меня рисовал. Что вы на меня так смотрите? Вы не верите, что меня мог полюбить знаменитый художник? Я же вам сказала: он меня даже рисовал.

— Я видела. В Русском музее выставлены небольшой портрет и скульптура. Оттуда я и узнала ваше имя.

— И скульптура тоже стоит? — удивилась артистка. — Надо сходить посмотреть. Я сама так ни разу ее и не увидела.

— А я была там вчера утром.

— Антон создавал ее в мастерской у приятелей-скульпторов. Но теперь все это не имеет значения. Поезд ушел и оставил меня на платформе. Что вас еще интересует? — Голос артистки сделался чуть мягче.

— Любая мелочь. — Агния на мгновение задумалась. Да уж, совсем не так она собиралась построить разговор. — Ну хотя бы: как вы называли его и как называл он вас? Как вы познакомились? О чем разговаривали?

— Вы смотрите на меня и гадаете, — перебила ее артистка с вызовом в голосе: — кто я — урод или ребенок? И как же это меня мог любить взрослый мужчина, да еще знаменитый художник? Так вот, чтобы вы знали: девочка — это моя роль. Я не вышла ростом, но во всем остальном — самая нормальная женщина. Самая обыкновенная! И способна на любовь, как все. У меня и муж нормальный.

— Вы не помните, — Агния решила увести разговор от больной темы, — что Антон Шолохов еще рисовал в тот месяц? Я ничего не знаю толком о последнем петербургском периоде. Что он тут вообще делал? Говорят, к нему ходило много молодых людей… Какие-то татуировки…

Что-то в артистке после этих вопросов сразу переменилось. По крайней мере опять появилась настороженность.

— Извините, вы действительно писательница?

— Ну какая я писательница, — смущенно улыбнулась Агния, стараясь вернуть в разговор тепло. — Вот когда книга выйдет… А по жизни я — журналист, работаю в газете…

— Удостоверение у вас какое-нибудь есть при себе? Журналистам ведь дают членский билет, да?

— Дают, — успокоила Агния и протянула сразу две свои корочки. — Вот, пожалуйста, это журналистский, тут я моложе, а это — редакционное удостоверение…

К удивлению Агнии, артистка внимательно их рассмотрела, чуть ли не на просвет, а потом спросила у пробегавшего мимо служителя карандаш и, сорвав со стены старое расписание, переписала все данные.

— Работал он, конечно, много, — проговорила она, возвращая документы, — и татутировки тоже делал… Разное делал. Только, знаете, я ведь была от этого далека. Знай я, что вот так будете выспрашивать, конечно, все бы запоминала.

Что-то такое она явно скрывает, поняла Агния. Скорее всего, прячет его последние работы, чтоб подороже продать заграницу.

— Так вы, говорите, присутствовали при его смерти? — спросила артистка.

— Присутствовала, но получилось это совсем случайно.

— Да уж, если бы не случайно, вы бы тут сейчас не стояли… Его отравили? Это точно?

— Предполагают, что кто-то добавил в зеленый чай экстракт вещества… забыла, как оно называется…

— Яд, короче?

— В общем, да. Для него это стало ядом.

— И что же, тело его украли и не нашли?

— Получается, что да. Так неужели вы не помните, что это были за татуировки? — решила снова сменить тему Агния.

— Да самые обыкновенные! Вам-то про них кто сказал?

— Один знакомый, некто Василий Афиногенов. Он меня уверял, что ему делал татуировку сам Шолохов. Даже хотел показать…

— И показал? — В голосе артистки Агнии почудилось злорадство.

— Все как-то некогда было, — с наигранным равнодушием ответила она.

— Насчет дружбы-то он вам сочинял.

— Возможно. Я не успела его подробно расспросить. Он куда-то исчез.

— Исчез?

— Да, пропал без вести. Говорят, должен был получить большое наследство и… — Агния развела руками. — Милиция не нашла никаких следов…

— Знаете, — предложила артистка, — оставьте свои телефоны. Может я что-то важное припомню. Тут ведь впопыхах все равно много не скажешь.

Агния полезла в сумку за визитными карточками и, как на зло, их не нашла. Пришлось записывать все свои телефоны на том же сорванном со стены листке.

— Очень прошу вас, Ника, если что вспомните, позвоните, Пожалуйста! — сказала она на прощание.

— Если вспомню… — отозвалась артистка, так похожая на девочку-школьницу, да еще с ангельским выражением на лице.

ДЕТСТВО ДЮЙМОВОЧКИ

С тех пор как ее стали называть по имени и фамилии, она возненавидела и то и другое. Пошлее имя, чем Нинель, было трудно выдумать. А уж тому предку, который наградил их род фамилией Кривозубовы, надо было все зубы повыдирать. По крайней мере звали бы их сейчас Беззубовыми, что не так оскорбительно. Поэтому, как только наступила возможность, она поменяла и то и другое. Хотя бы для публики.

О том, какое ее ждет будущее, родители не догадывались. Хотя и могли бы. Даже она сама помнила, как старая сутулая участковая врачиха из детской поликлиники жалостливо спрашивала, когда приходила по вызову: «Дюймовочка наша опять заболела?»

Врачиха, видимо, была не дура и хотела заранее подготовить родителей к будущему дочери. Да только те оказались недостаточно начитанными, чтобы сообразить. Впрочем, догадались бы они — и что? Только еще больше было бы охов и стонов. Все равно еще ни один медицинский гений не открыл способ, как превратить лилипута в нормального человека. В таких случаях врачи разводят руками и повторяют замечательную фразу: «Медицина бессильна».

В детском саду ее очень любили девочки из старшей группы. «Можно мы возьмем Нинелечку поиграть?» — спрашивали они у воспитательниц. И, получив разрешение, сажали ее среди кукол, расчесывали ей волосы, заплетали косички, пристраивали бантики и одевали в платьица, которые специально приносили из дому. Она тогда сильно гордилась вниманием старших девочек и не догадывалась, что была для них лишь куклой, только живой. Как и родители, она тоже ни о чем не догадывалась.

По-настоящему она поняла, что с ней не все в порядке, когда закончила третий класс. Они играли в школьном дворе, а в это время привели детей записываться в школу. И к ней подбежала будущая первоклассница.

— Тебя как зовут? — спросила она.

Что-то такое Нинель ответила, назвала свое имя, а может, и фамилию. Малышка испуганно отшатнулась, побежала к своей матери и долго что-то нашептывала, показывая на Нинель глазами. Только потом она сообразила, что будущую первоклашку испугало несоответствие роста и взрослых на ее слух интонаций. Вот тогда Нинель сама испугалась, еще больше, чем малышка. Убежав домой, она долго рассматривала себя в трюмо, однако никаких таких страшных особенностей не находила.

В пятый класс ее не взяли. Заставили пройти врачебную комиссию и записали инвалидом с детства. Отец и мать Нинели работали электриками в цирке, так что и перед ней раскрылась прямая дорога — в цирк. Но работать лилипутом в цирке она не желала. Нинель хотела стать музыкантом.

— А теперь выступает самая маленькая артистка нашего творческого коллектива, надежда музыкальной России, Нинель Кривозубова! — торжественно объявляла ведущая, и Нинель со скрипкой в руках в короткой синей юбочке, белых колготках и белой блузке с воланчиками выбегала на сцену. В ее волосах колыхался огромный пламенный бант.

Она исполняла этюды Листа, Чайковского, кое-что из Гайдна и Моцарта. Зрители дружно аплодировали, и никто не догадывался, что одаренной малышке уже девятнадцать лет. Иногда из зала приходили за сцену музыкальные педагоги.

— Могу я поговорить с родителями вашей одаренной девочки? — интересовалась такой педагог у ведущей.

Ведущая, царственно улыбаясь, выводила вальяжного администратора.

— Я могла бы позаниматься с вашей малышкой, — волнуясь, предлагал педагог. — Ей рано профессионализироваться. Она должна учиться. — И рисовала блестящие перспективы: консерватория, международные конкурсы, лауреатские звания…

— У нас есть свои педагоги, и мы, естественно, не дадим нашей девочке затеряться, — отвечал администратор, загадочно улыбаясь.

Раскрывать истинный возраст артистки областной филармонии Кривозубовой он запретил под страхом увольнения.

Если, согласно преданиям, юного Паганини отец наказывал, когда считал, что тот слишком мало занимается игрой на скрипке, то у Нинель все было наоборот — скрипка считалась для дочери вещью запретной. При этом, как ни странно, маленькая скрипочка висела на их стене в комнате коммунальной квартиры. Эту скрипку в старинном черном футляре со слегка облезшим лаком Нинели привез дед из Австрии, где оказался в мае сорок пятого года вместе со своим артиллерийско-гаубичным полком. Вернувшись домой, дед любил рассказывать, как и кто отправлял в Россию трофейное имущество: генералы нагружали вещами товарные вагоны, офицеры — ящики, солдаты — вещмешки. Дед, как человек крайне непрактичный, увозил велосипед и скрипку. Велосипед у него украли во время пересечения Польши, а скрипка, которая заменяла подушку, сохранилась. Он и сам не знал, зачем ее вез. И за несколько десятилетий к ней ни разу не прикоснулась рука человека. Точнее, с футляра, конечно, пыль стирали, но так и не полюбопытствовали, что за инструмент находится внутри. А потом скрипкой заинтересовалась Нинель.

— Вещь дорогая, не для забавы! — строго сказал ей отец, увидев, что девочка хочет взять скрипку в руки. — Прикасаться не смей! Сломаешь — убью!

Нинель была тогда в третьем классе. Ее соседка по парте как раз начала учиться музыке. Их разницу в росте уже замечали все, но не так, как через несколько лет. Учительница музыки приходила к подруге домой, и Нинели было позволено сидеть во время урока в углу на стуле «тихо, как мышь».

Учительница была изящной дамой, преподавала в музыкальной школе и мечтала о месте в филармоническом оркестре, хотя бы во втором составе. Однако с подружкой Нинели дело не задалось. Та извлекала из своей скрипки такие жуткие, скрежещущие звуки, что учительница время от времени к ней нервно подскакивала, дергала за руки, правильно их устанавливая, выхватывала скрипку и показывала, как должна прозвучать мелодия. Иногда учительница вовсе выходила из себя и кричала в истерике: «Бездарь! Бездарь»! К счастью для нее, в квартире в это время не было никого из взрослых. Но чаще учительница уныло сидела и, брезгливо морщась, слушала по-дружкины экзерсисы.

Нинель невыносимо хотелось взять скрипку в руки и заиграть те мелодии, которые требовались от подружки. Но для учительницы она была чем-то вроде стула, на котором сидела. Зато всю дорогу, пока она шла после подружкиных уроков музыки до дому, Нинель Кривозубова водила воображаемым смычком по воображаемой скрипке, и чистые, прозрачные мелодии звучали в ее душе.

Наконец она сообразила, что надо сделать. Родители возвращались с дежурства в цирке поздно. Дочь, провозившись с футляром, вынула дедушкину скрипку со смычком и, спрятав в сумку, перенесла ее к подружке. Родители, естественно, ничего не заметили — ведь футляр оставался на месте.

Теперь они играли вдвоем. Каждый день, выйдя из школы, Нинель торопила подружку домой. Подружка была ленива, ей пиликанье одной и той же мелодии быстро надоедало. Она откладывала скрипку и начинала играть в куклы. Нинель занималась часами. А потом и по дороге домой, и в постели перед сном она снова и снова повторяла в воображении свои музыкальные уроки. Все же благодаря ей у подружки тоже что-то сдвинулось, и когда ее родители после полугода учения решили устроить экзамен дочери и учительнице, уж по крайней мере «Сурка» она худо-бедно исполнила.

Тайна раскрылась внезапно. Учительница музыки через недели две после домашнего экзамена неудачно поскользнулась на улице и пришла на урок с рукой, завернутой в гипс. Упражнения ученицы она слушала с тем же брезгливым выражением. Наконец, когда терпение ее в очередной раз иссякло, она поднялась и проговорила:

— Все плохо! Не знаю, что и делать, я ведь даже показать теперь не могу!

— Можно, я покажу? — спросила вдруг маленькая Нинель из своего угла.

— Ты? — изумилась учительница, и брезгливое выражение на ее лице проступило еще четче. Для нее это прозвучало, как если бы стул заявил о своем желании сыграть Паганини. — Я тебе что разрешила? Сидеть и молчать.

— Я могу показать, — едва слышно проговорила Нинель.

— Она может, — подтвердила подружка. Учительница передернула плечами.

— Сколько твоей сестренке лет? Она в детский сад ходит?

— Я не сестренка, мы вместе учимся, — проговорила Нинель уже уверенней.

Ей тогда еще нравилось удивление взрослых, когда они узнавали о ее настоящем возрасте. И, ловя миг удачи, она полезла в диван, где тайно хранилась ее скрипка.

— Что за чертовщина? — удивилась учительница, глядя, как малышка достает инструмент и уверенно прижимает его подбородком к плечу. — Ну играй!

Нинель начала этюд Гайдна. Тот самый, который несколько минут назад попробовала изобразить подружка. Только теперь это была совсем иная мелодия. Потом малышка вопросительно посмотрела на учительницу и та кивнула: продолжай. Сама она была не ахти какая удачница, хотя и консерваторию кончила, и хорошее будущее ей когда-то пророчили. Но теперь-то она четко могла себя оценить: массовка филармонического оркестра — вот ее потолок. И все же какой педагог не мечтает о сверходаренном ученике! Пусть у нее самой сложилось не так, как ожидалось. Но зато ученик или ученица, взяв у нее все лучшее и не повторив ее заблуждений, будет с блеском выступать на большой сцене, а она — пожилая учительница, духовная мать, ловя восторги, станет незаметно утирать счастливые слезы, понимая, что частица аплодисментов принадлежит ей и только ей. Однако и в музыкальной школе, и в тех домах, где она давала платные уроки, были ленивые и трудяги, и абсолютные бездари, и в меру способные. Но не таланты. И теперь, когда она уже и думать-то о своем педагогическом счастье себе не позволяла, перед нею неизвестно откуда взялась незнакомая малышка, которая могла стать мечтой ее жизни!

Тут с учительницей случилось то самое, что, по ее представлениям, должно было однажды произойти во время большого концерта талантливой ученицы. Она заплакала. Слезы счастья текли по ее щекам, и она неуклюже стала искать здоровой левой рукой носовой платок.

Через полчаса Нинель вместе со скрипкой, аккуратно запакованной в сумку подружки, сопровождала учительницу к ее дому.

— Мы составим с тобой расписание, — говорила учительница, — денег никаких не надо, я просто буду с тобой заниматься. И когда тебе захочется поиграть самой, ты тоже можешь ко мне приходить. В любое время. У нас в квартире есть комната с плотной дверью, мы ее так и называем: музыкальная. Если хочешь, я поговорю с твоими родителями. — Но, увидев испуг девочки, учительница рассмеялась. — Тогда мы пригласим их однажды на твой концерт.

Так прошли два года счастья для них обеих. Правда, слишком сложные вещи учительница Нинель пока не задавала — Они непосильны для ребенка такого возраста.

— Ничего, скоро у тебя начнется бурный рост организма, руки станут намного длиннее, и ты заиграешь в полную силу! — уверенно говорила она, не догадываясь, что разговаривает с девочкой-лилипутом.

— Теперь эта квартира будет и твоей тоже, — сказал Нинель троюродный брат Аркадий, зажигая в прихожей свет.

О том, что Аркадий приходится ей троюродным братом, знали немногие, но зато каждый по одному только ее взгляду мог догадаться, как она в него влюблена. Они встретились на похоронах ее матери месяца три назад. Он работал в цирковой группе воздушных гимнастов, был невысок и строен, но рядом с ней выглядел почти великаном.

— Что-то я не пойму, сколько тебе лет-то, сестренка? — спросил ее Аркадий в похоронном автобусе по дороге с кладбища.

Этот вопрос она ненавидела. Когда однажды врачиха в течение пяти минут назвала ее сначала лилипутом, а потом карлицей, она с трудом удержала себя, чтобы не пойти со стулом наперевес. Она не желала, чтобы ее причисляли к тем и другим. К счастью, и лицо, и тело ее по-прежнему сохраняли детскость, она покупала одежду в детских отделах, и большинство людей принимали ее за девочку. Лет двенадцати, не старше.

— Не волнуйся, я совершеннолетняя, — ответила она, потому что уже была в него влюблена.

Он оказался первым молодым человеком, который отнесся к ней как к самой обыкновенной девушке.

— Ты, может, не знаешь, в цирке твою мамашу все уважали, — говорил он ей как равной.

И она, слушая его, впервые за много лет забыла о разнице в росте.

— Мне бы надо диван купить новый, в каком магазине лучше не знаешь? — советовался он.

Диван они пошли покупать вместе. И на этом диване, едва рабочие, которые его привезли, закрыли за собой дверь, она стала женщиной.

— А знаешь, — сообщил он ей радостно, — у тебя все нормальное. То есть я хочу сказать, так хорошо мне никогда ни с кем не было.

В то время у нее был стабильный заработок. Маленькая девочка, исполняющая на скрипке классику, имела потрясающий успех в любой аудитории. Зрители воображали, что присутствуют при открытии новой звезды.

Аркадии посетил один из ее концертов. Он сидел в первом ряду и аплодировал, громче всех.

— Значит так, — сказал он по дороге домой. Они всегда ходили, взявшись за руки. — Имя и фамилию ты меняешь. Надо что-нибудь звонкое. Ника Самофракийская — пойдет?

— Можно, — радостно согласилась она. Почему прежде ей не приходила в голову эта простая мысль — поменять имя, она не знала.

— И вообще переходишь к нам. Все то же самое, только эффектнее — в прожекторах под куполом цирка на перекладине со скрипкой. — Он говорил и уже видел готовый номер. — В цирке же кто — дети с родителями. Девочка, сверстница их детей, под самым куполом отважно исполняет музыку Брамса.

— Гайдна, — поправила она, — или Моцарта.

— Еще лучше — Моцарта. Со своей филармонии ты дальше села Кукуева не уедешь. А с нами!.. Скоро у нас Япония, потом — Европа!

Она пошла бы за ним, как тогда говорили, хоть на край света. И путь на этот край лежал через цирк.

Родители в раю наверняка ликовали, узнав, что дочь все-таки исполнила их волю. Только работала она в цирке не лилипутом. Она была артисткой, играющей роль маленькой, но отважной и очень талантливой девочки.

Как оказалось, она зверски боялась высоты. Три месяца ушло на то, чтобы изгнать и забыть этот страх. Конечно, юную артистку, названную Никой Самофракийской, сначала поднимали на перекладине со страховкой и всего лишь на несколько метров. К тому же перекладина у нее была плоской, как скамеечка, а в изготовленной по заказу цирковой обуви были специальные углубления, в которых эта перекладина крепилась так, что на ней было легко удержаться. Естественно, об этом секрете зрители не должны были знать, как и о тысяче других цирковых хитростей. Но Нику все равно сначала тошнило от ужаса, едва ее поднимали чуть выше, а одеревеневшие руки не могли отцепиться от канатов, на которых держалась сама перекладина. Ей же полагалось, плавно кружа под куполом, услаждать зрителей музыкой.

Наконец номер был поставлен. Точнее, это была только часть общей композиции. Сначала Аркадий с тремя партнерами на огромной высоте перелетали с перекладины на перекладину, показывая чудеса смелости и точности движений. Уже одно это было номером мирового уровня, от которого у зрителей дух захватывало. Особенно когда Аркадий, оттолкнувшись от своей перекладины, летел через купольное пространство к партнеру, делая по пути тройное сальто. И партнер, его называли ловитором, успевал на исходе последнего воздушного кувырка поймать Аркадия под коленки. Такое среди воздушных гимнастов был способен исполнить только Аркадий.

— То есть до меня тоже, конечно, иногда делали, — объяснял он Нике, — но к сегодняшнему дню они все или разбились, или состарились.

Однако прежде в группе у Аркадия была только голая техника — без эмоционального апогея, переходящего в красивый финал. И таким апогеем стала она, девочка со скрипкой. А зал, затаив дыхание, гадал, кому же из гимнастов эта малышка приходится дочерью. Или внучкой.

Со временем Аркадий решил сделать номер еще сложнее.

— Будем учиться стрелять, — сказал он однажды.

— Это еще зачем?

— Я придумал такой финал: вокруг тебя разноцветные шары. Ты стреляешь из пистолета, то в один, то в другой. Еще лучше — из ружья. Конечно, не из настоящего, а пневматического. Шары лопаются, и на зрителей опускается сверкающее конфетти. Или цветы. .

Через несколько месяцев тренировок она превратилась в отличного стрелка. И окончательно вошла в цирковое братство.

— Откуда вы, прекрасное дитя?

Художник Антон Шолохов подошел к ней с пиалой в руке. Над пиалой поднимался легкий парок. Российское посольство устраивало прием по случаю начала гастролей русского цирка. В зале по обе стороны длинного стола, уставленного бутылками и подносами со всевозможными бутербродами, кучковались именитые соотечественники, которые в эти дни оказались в Париже.

— Это моя жена, — вмешался Аркадий. У него в руке был бокал шампанского. — А вы — художник?

Пять минут назад после короткой речи посла гости, наполнив тарелки, разбились на группки.

— Положите больше сыров себе и вашей очаровательной супруге, — посоветовал вместо ответа Шолохов. — Французы — отличные сыровары.

Вопрос о том, художник ли он, Шолохов считал недостойным обсуждения. Хотя его фотографии только через полгода стали размножаться по миру миллионными тиражами и постоянно красоваться на журнальных обложках, он и тогда уже был довольно известным. По крайней мере, считалось, что в российском посольстве его знает каждый, как, например, Мстислава Ростроповича, Андрея Вознесенского или Илью Кабакова. Знал и Аркадий, а заговорил он только для того, чтобы предъявить свои права на ту, которую в афишах называли Ника Самофракийская.

— Простите, мадам, я не знал, что вы замужем. — Шолохов шутливо изобразил испуг, одновременно продолжая маленькими глотками отпивать свой знаменитый зеленый чай. — Надеюсь, вы позволите вашей супруге немного мне попозировать? — повернулся он к Аркадию.

— А вдвоем можно? — спросил грубовато Аркадий. Нике даже неловко стало от его нелепых слов. Как ни странно, с каждым годом супружеской жизни муж ревновал ее все больше.

— Можно. Но я хотел бы написать только лицо вашей красавицы.

— Если только лицо. Знаете, у нас напряженный график.

— Не страшно, я постараюсь в ваш график вписаться.

В те недели у них так ничего и не получилось. Хотя уже утром ей доставили роскошный букет.

— Это еще что за глупости?! — разозлился Аркадий, принимая у посыльного цветы. — Я ему позвоню и набью морду.

Букеты приносили и в следующие дни. Однако сам Антон так и не позвонил, хотя она успела ввернуть в разговоре, что ее портрет пишет сам Шолохов. Потом от кого-то она узнала, что знаменитый художник внезапно улетел в Штаты. А когда вернулся, они уже гастролировали в других городах.

НОЧЬЮ У МИХАИЛА

В этот вечер Миша и Оля не пошли в Дом ученых.

— А ведь мне сегодня сорок, — слегка смущаясь, объявил Михаил, как только они отошли от юной пары — Пети и Даши.

— Миша, я помню. У меня и подарок здесь. — Ольга слегка коснулась сумки.

«Что же делать, — подумала она, — говорить ему о звонке его жены или нет? Скорей всего, она ему тоже позвонила, но, так как ничего изменить нельзя, он просто решил молчать».

— Олечка, если я приглашу вас сегодня не в Дом ученых, а в дом ученого, к Михаилу Петрову, вы не сочтете меня большим нахалом?

Ему показалось, что Ольга слишком долго раздумывает, чтобы ответить. «Если она сейчас откажется, мне лучше не жить», — подумал он, чувствуя сладкую боль в сердце.

— Мишенька, я пойду к вам с радостью. — Ольга взяла его под руку. — Ведите. С ума сойти, в последний раз я шла с вами в гости двадцать лет назад! И мы встретились именно здесь.

— Если бы вы знали, как я тогда хотел быть с вами!

— Миша, так и я тоже! — Оля улыбнулась. — Это как раз и называется — не судьба.

«Только бы сейчас ничто нам не помешало!» — едва не сказал вслух Михаил. И, видимо, судьба повернулась к ним своим добрым лицом.

Им повезло. Они остановили первого же частника и через полчаса были у того самого дома, в который Наташка Дмитренко пришла когда-то с Михаилом посмотреть на кресло-качалку, да так там и задержалась. В машине они сидели близко, взявшись за руки, но Ольга где-то посередине пути не сдержалась и решила сказать о Геннадии.

— Мне позвонила Наташа вчера вечером, — начала она.

— Я знаю, — перебил он, — но все ведь уже сказано…

Все о смерти Геннадия и в самом деле было сказано. Поэтому она спросила:

— Мы когда-нибудь теперь выберемся из этой путаницы? Прямо пьеса какая-то, хуже чем у Толстого: две вдовы и живой… — Она хотела сказать «труп», но оборвала себя, чтобы не применять это слово к Михаилу.

— Да, мрачный анекдот. У меня как раз наметилась поездка в Германию… Прочитать несколько лекций… Даже и не знаю, что делать.

— Миша, надо попробовать!

Больше они похороны Геннадия не обсуждали.

— Я представляла вашу квартиру именно такой, — сказала Ольга, когда они вошли в прихожую.

Стол был сервирован Михаилом заранее. Свечи, серебряные ножи и вилки, мейсенский фарфор.

Он помог Ольге раздеться и чуть дольше, чем необходимо, всего на мгновение, задержал ладони на ее плечах.

— Какой красивый костюм, Оля. И прическа вам очень идет.

— Старалась для вас. Что, о переднике вас спрашивать не стоит?

— Можно приспособить мою рубашку — рукава завязать сзади, и все.

— Интересная технология, надо взять на вооружение. Давайте, какую не жалко. И покажите мне все, что нужно сделать. Да, женская рука не касалась вашей кухни давно, — сказала она. — Это чувствуется.

Михаил развел руками и заспешил в комнату за рубашкой.

— Давайте, я завяжу рукава. — Завязывая их, он ощутил дыхание ее тела, впервые не удержался, обнял ее и тихо прошептал: — Олечка, если б вы знали!

— Я знаю, Мишенька! — тоже шепотом ответила Ольга. Она повернулась к нему и нежно потерлась щекой о его щеку.

— Помните, у Пушкина: «Я утром должен быть уверен, что нынче днем увижу вас…»? Это про меня.

— И про меня тоже, Мишенька, — ответила Ольга, хотя ей показалось, что у Пушкина эти строки звучат немного иначе.

В одиннадцать вечера Ольга позвонила домой. Она надеялась, что Петруша еще не вернулся и дома лишь Павлик. Но трубку взял старший сын.

— Петечка, я сегодня домой не приду. Сварите сами макароны, а котлеты — в холодильнике.

— Мать, то есть как это — не придешь?! — В голосе старшего сына ей послышалось что-то похожее на возмущение. — Ты что, у него остаешься?

— Петя! — с укором воскликнула Ольга Васильевна. — И проследи, пожалуйста, чтобы Павлик долго не сидел в Интернете.

— Ну ты, мать, даешь! — с изумлением проговорил сын.

СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА

Почти каждое утро, идя на работу, Дмитрий Самарин встречал бомжа Николая Николаевича Иванова. Бомж, несмотря на почтенный возраст, был человеком деятельным — несколько раз в день он фланировал мимо окон прокуратуры то с драной сумкой, набитой пивными бутылками, то с моторчиком, изъятым из выброшенного холодильника или стиральной машины «антикварного» возраста.

Прежде начальник следственного отдела не отличал бомжа Иванова от прочих бомжей. Но после страшной находки он красовался в одежде подчиненных Самарина, да и сам Дмитрий Алексеевич подарил ему старый, но вполне приличный плащ.

По словам участкового, старшего лейтенанта Васильева, это был тихий, спокойный и мирный старик. Причем обосновался он в том же доме, где жил прежде до потери своей квартиры. Даже более того — у него было устроено лежбище на верхней площадке лестницы около чердачной двери — над квартирой, которую он занимал больше сорока лет на полном законном основании.

— Жалко старика, — добавил старший лейтенант. — Как раз на участке Васильева и стояла та помойка, где нашли части человеческого тела в большой клетчатой сумке. Поэтому теперь он был частым посетителем кабинета Дмитрия Самарина. —А история его такая. После смерти жены он вздумал уехать куда-нибудь за город. Какая-то левая фирма устроила ему обмен квартиры на домик в деревне. Он явился туда со всеми документами, только домика не нашел. И все — теперь ни квартиры, ни этого самого домика.

— Вы бы его хоть в дом престарелых… Сами говорите, жалко.

— Ха! Не так все просто! — Было видно, что молодой участковый, бывший артиллерийский лейтенант, в этом деле собаку съел. — У него же прописки нет. В паспорте штамп — выписан. Кто его возьмет в дом престарелых. Таких, как он, знаете сколько? Для них не дом нужен, а город.

— Ну и что теперь?

— Пока бывшие соседи не жалуются, пусть живет на своей лестнице. Он там не пачкает, даже присматривает, чтоб не бедокурили. Я тоже терплю этот непорядок. Собак и кошек жалеют, а уж людей… И ведь что главное-то: ту мразь, которая это дело со стариками устраивала, отловили в аэропорту по другому делу. Он в «Крестах» сидит. Уже полгода. Говорят, у него дорогой адвокат на обслуживании, в камере цветной телевизор, женщин приводят. Будь у этого Иванова баксы на хорошего адвоката, он бы запросто вернул квартиру. А так — бомжует.

Все эти разговоры Самарин давно бы забыл — у него и служебной информации, которую надо было постоянно хранить в голове, было навалом. Но следователь чувствовал по отношении к бомжу Иванову какую-то занозу. Что-то его не так давно задело в разговоре о бомже.

Озарение пришло, как всегда, неожиданно. Он в сто первый раз перелистывал папку с делом о маньяках, и в руках мелькнул лист, где была короткая запись разговора с супругой владельца угнанной «шестерки». И Дмитрий вспомнил: того блокадного мальчика, которого рисовал знаменитый художник, тоже звали Николаем Николаевичем Ивановым. Он, Дмитрий, даже в своем школьном сочинении по картине называл героя именно так. И если в сорок втором блокадном году герою плаката шесть-семь лет, то сейчас, следовательно, около семидесяти. И их бомжу на вид примерно столько.

Вот какая заноза, оказывается, царапала Дмитрия все эти дни! Он тут же позвонил участковому.

— У тебя фотография твоего бомжа Иванова есть?

— Есть, — с готовностью доложил участковый. — У меня на всех бомжей моего участка есть краткие сведения.

— Знаешь, ты спроси у него, только аккуратно, не сохранил ли он фото тридцатилетней давности. Если сохранил, сделай ксерокс — и ко мне.

— Будет сделано. А что, какая-то ниточка?

— Ниточка, но другая. — Дмитрий собрался было рассказать знаменитую блокадную историю, но решил, что пока лучше этого не делать. Чего доброго, участковый расчувствуется и выложит ее бомжу. А тот поймет свою выгоду и станет уверять, что он и есть знаменитый Николай Николаевич. Нет, сначала надо получить какие-нибудь косвенные подтверждения. — И вот еще что: если есть детские фотографии — тоже неси. Скажи, на один день, с обязательным возвратом. Самарин, мол, просит.

Фотографии были доставлены уже к концу дня. Правда, не детские — как они могли сохраниться у бомжа Иванова, а те, что лежали в архиве паспортного стола. Участковый приплюсовал и ту, что была у него: на ней Иванов выглядел довольно помятым мужичком. С этими фотографиями Дмитрий отправился в больницу к художнику Федорову.

Алексей Пахомович стоял в коридоре у телефона, который висел на стене. Был он в спортивном костюме, теплых носках и тапочках. Старик что-то строго выговаривал в телефонную трубку. Дмитрия он узнал мгновенно, кивнул ему, прося подождать. И не успел Дмитрий отойти к подоконнику, чтобы не мешать разговору, как художник уже освободился.

— Чем могу служить, молодой человек? Поймали свою шайку?

— Скоро поймаем, — уверил Дмитрий, — только сегодня я к вам по другому делу.

Он вынул из полиэтиленового мешка гостинец — купленные у метро пару яблок и пару бананов.

— Ну уж это вы зря, — смутился художник. — Или это взятка? Тогда скажите, за что. Говорите скорей, не мучайте.

— Вам этот человек не знаком? — И Дмитрий вынул фотографии бомжа.

— Еще бы! Естественно, знаком — я же его рисовал. Николай Николаевич, известная личность. Неужели вляпался в какую-нибудь пакость?

— Вы уверены? — переспросил Дмитрий.

— Абсолютно. Так что он натворил? Если это, конечно, не тайна следствия.

— Нет, — успокоил старика Дмитрий, — не тайна. Мы еще проверим, конечно, но если это тот самый Николай Николаевич, то вляпал он только самого себя — продал квартиру жулью. Сейчас бомжует.

— И вы так спокойно об этом говорите? Даже улыбаетесь!

— Я же пришел к вам специально из-за него. Если это он, постараемся что-то сделать.

— Человек, можно сказать, является достоянием мировой истории! Где он сейчас ночует, вы знаете?

— На лестнице в доме, где прежде и жил.

— Передайте Николаю Николаевичу, пусть переселяется в нашу квартиру. Он ведь не пьет?

— По нашим данным, не особенно.

— Я сегодня же позвоню супруге, она его примет. Это позор, позор для страны, для народа! Николай Николаевич Иванов, самый юный герой блокады — бомжует! Стыд-то какой! Вы, молодое поколение, это хоть понимаете?

— Потому я и пришел к вам. Да мы его сами устроим, главное — квартиру ему вернуть.

— Спасибо вам! — Алексей Пахомович обеими руками пожал Дмитрию руку. — И все-таки передайте ему! А то приезжайте с ним вместе, если вам это не зазорно — в компании с бомжом. Посидим, у меня много чего есть показать. Я ведь завтра выписываюсь, — он похлопал по левой стороне груди ладонью, — наладили мой мотор! — И старик отправился в палату.

Довольный, Дмитрий вызвал лифт. Он не знал, что жить художнику осталось лишь два часа. А когда лифт наконец поднялся и двери его раздвинулись, из него шагнула Агния.

— Привет, сестренка! — изумленно воскликнул Дмитрий. — У тебя здесь кто? Надеюсь, не с Глебом опять? Мы вроде бы недавно виделись… А, вспомнил: ты же спрашивала меня про художника Федорова. Я как раз от него — навещал как потерпевшего и одновременно свидетеля.

— Вот-вот, братик, я к нему, Федорову Алексею Платоновичу.

— Пахомовичу, — поправил Дмитрий. — Мы с ним только что говорили, минуту назад. Он еще до своей шестой палаты не дошел. Знаешь, Агния, а ведь мы с тобой уже второй раз сталкиваемся. Афиногенов, теперь Федоров. Ну прямо будто одно дело копаем!

— Нет уж, я в ваших делах не участвую.

— Ладно, сестренка, привет Глебу. — Дмитрий улыбнулся и поставил ногу между дверей вновь подошедшего лифта.

— Штопке тоже привет. — Агния улыбнулась, дождалась, пока за братом захлопнутся двери, и отправилась искать шестую палату.

— Ну, милая моя, так вам сразу все про Антона и выложить!

Старого художника Агния нашла в холле задумчиво сидящим в кресле перед выключенным телевизором. Предъявила на всякий случай журналистский билет, рассказала про издательское задание. Старик, взяв в руки удостоверение, долго его изучал. Вступать в беседу у него явно не было никакого желания.

— Может, потом как-нибудь? — предложил он. — Завтра я выписываюсь. Приезжайте ко мне, попьем чаю, покажу вам свои работы. Правда, сейчас-то они мало кого интересуют, особенно молодых. — В словах художника Агния расслышала горечь. — А когда-то!.. Такие были споры, так нас били за формализм! Сейчас это звучит анекдотично, да? Приезжайте, что нам тут, в больнице, разговаривать!

Но Агния вспомнила ревнивый взгляд его супруги и решила идти к цели прямо теперь.

— Никак нельзя откладывать, Алексей Пахомович, — произнесла она умоляюще. — Вы же сами знаете эти издательства, ставят такие жесткие сроки! А ваше творчество я наизусть знаю! У меня оба ваши альбома на полках стоят с юности! Первый, когда вам дали народного, и второй — юбилейный.

Этим она его и проняла.

— Не знаю, как и быть. Чтобы рассказать все, что мне об Антоне Шолохове известно, надо долго готовиться. Единственное могу сказать сразу — фанатик! Ради искусства был готов на все!

— Ну, может быть, начать с самых ярких эпизодов. — Агния смутилась и решила приуменьшить напор. — Все-таки он именно вас назвал однажды своим учителем…

— Это в том самом интервью? — Художник продолжал смотреть на нее с задумчивой полуусмешкой. — Мне читали его перевод. — Никогда он моим учеником не был. Да и вообще ничьим он не был учеником. Плод, так сказать, полного саморазвития. Ну там два-три совета я ему давал иногда, но самое главное — старался не мешать. У нас же многие педагоги подравнивают ученика под себя. Знаете, есть у военных такая команда: «Делай как я!» Но я всегда учил по другой методе, за что меня и били, и моих учеников тоже. Сейчас рассказать, как нас били, — никто не поверит.

— Так вы все же считаете Антона Шолохова своим учеником? — поймала Агния старика на слове.

— Только опосредованно. Скажем, я передавал ему свое понимание великих мастеров, которое когда-то передали мне. А так, чтобы брать за руку и водить кистью по холсту, — никогда.

Для Агнии было важным начать разговор. А дальше, раз уж старый художник снизошел до нее, он себя вряд ли прервет. Но тут неожиданно в их беседу вмешалась подошедшая медсестра.

— Больной, ваша фамилия Федоров? — спросила она строгим командным голосом, заглядывая в блокнот.

В руках у сестры, кроме блокнота, был еще подносик с несколькими мерными стаканчиками, в которых плескалась жидкость.

— Допустим… — Художнику явно не понравился тон, которым с ним говорила медсестра.

— Мне нужно знать «не допустим», а точно. Я вас спрашиваю: Федоров Алексей Пахомыч — это вы?

— Пахомыч — не я. Мое отчество — Пахомович.

— Ну хорошо, хорошо, Пахомович, — смягчилась медсестра. — Вам назначено новое лекарство. — Она протянула старому художнику три крохотных таблетки в розовой оболочке и стаканчик с водой. — Выпейте прямо сейчас, при мне.

— Подождите! Мой врач сегодня сказал, что завтра утром я выписываюсь и все старые назначения сняты. А дома буду принимать другие лекарства.

— Мало ли что он вам сказал. А заведующий отделением назначил. Принимайте, больной, лекарство, я не могу на вас время тратить. Вас много, я одна.

— Ну хорошо, — проговорил, смиряясь, Алексей Пахомович и взял таблетки.

Сестра недоверчиво проследила, как он их запил, и только тогда отправилась со своим подносиком к лифту.

— Новая какая-то, — проворчал, как бы извиняясь за ее грубость, художник. — Первый раз ее вижу в отделении. У нас тут все ласковые. Так на чем мы прервались?

Агния и сама забыла, на чем прервала их разговор медсестра, и поэтому спросила чуть невпопад:

— А в последний приезд он вам звонил?

— Не только звонил… Даже устроил для меня свой этот самый перформанс, короче, непотребство, с которого я ушел. –

«Неужели что-нибудь с Никой Самофракийской?» — испуганно подумала Агния. — Знаете, я человек хоть и верующий, но терпимый ко многому. Как сейчас говорят, толерантный. Однако то, что он мне показал, это разнузданное богохульство, этот иконостас из живых тел!. Я плюнул и ушел.

— Неужели так бездарно? — вставила Агния, не понимая, что за иконостас может быть сделан из живых тел.

— Бездарно?! — удивился старый художник. — В том-то и дело, что у него нет и не было ни одной бездарной работы! С юных лет. С тех пор как я его увидел первый раз. Его поздние работы я, правда, знаю не все, их растащили по музеям, по частным коллекциям. И на этот раз все было выполнено гениально. Потому я так тогда и разъярился! Тоже мне — богомаз нашелся! — художник поднялся с кресла. — Сейчас я вам покажу фотографию, и вы все поймете, вы же искусствовед. Добро бы фрески писал, а то — на живых людях. Видите ли, двенадцать апостолов — это он парней подобрал и растатуировал, а посередине он сам — Иисус Христос! Перед зеркалом себя разукрасил! — Художник говорил это, решительно шагая по коридору, и, похоже, не Агнии, а самому себе. — Он мне снимок вручил на этом своем перформансе. Кстати, потом заявлялись некие… мутные люди, пытались его зачем-то выманить. Откуда они только узнали — вот вопрос! Но я им не дал. И даже не показал. Деньги предлагали, представляете? Столько, сколько я сейчас за книжку не получаю. Вот так! Я даже в больницу этот снимок с собой забрал вместе с документами, чтобы супружницу не тревожили…

Они почти дошли до шестой палаты, как вдруг художник приостановился, слегка покачнулся, удивленно взглянул на Агнию и беспомощно взмахнул руками, будто пытаясь ухватиться за воздух.

— Алексей Пахомович, вам плохо? — успела растерянно выкрикнуть Агния.

Старик не ответил, ноги его подогнулись, и единственное, что успела Агния — подхватить тяжелое тело, чтобы он не так сильно ударился об пол.

— Врача! Позовите быстрей врача! — крикнула она незнакомым пожилым людям, которые стояли вблизи висящего на стене телефона и с недоумением на них смотрели. Художник лежал на полу, вытянувшись во весь рост, с закрытыми глазами. Лицо его очень быстро сделалось белым, а потом стало синеть. Похожее Агния уже наблюдала — тогда в Париже… — Врача, зовите же скорее врача!

Она опустилась на колени, но не знала, что делать. Где-то. Агния слышала, что в таких случаях вдузают воздух «рот в рот», делают массаж сердца, но как все это происходит — понятия не имела. Она лишь продолжала стоять на коленях, держала художника за руку — за то место, где меряют пульс, и повторяла:

— Алексей Пахомович, миленький, не уходите! Алексей Пахомович, не уходите! Слышите?!

Наконец прибежали врачи, двое молодых мужчин. Один, отбросив полу пижамы, стал сразу делать укол, в грудную клетку — туда, где сердце. Потом кто-то подвез каталку. Тело художника подняли, положили на нее и бегом покатили в реанимацию.

Агния бежала рядом, на нее не смотрели, но она продолжала повторять:

— Он же только что шел рядом со мной, разговаривал! Он совсем был здоровый!

Она села на старый качающийся стул, стоявший у стенл поблизости от двери, куда ее не впустили, и сидела там, как ей показалось, очень долго. Наконец один из молодых врачей вышел и снова аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Ну что? — Агния сразу вскочила и пыталась угадать ответ по его лицу.

— Что — «что»? — ответил врач почти злобно.

— Как он?

— А вы, собственно, ему кто? Дочь?

— Нет, я корреспондент… пришла для беседы.

— Какой еще, к лешему, корреспондент?!

— Я пишу книгу про его ученика, тоже художника. Ну как, его можно увидеть? — спросила с надеждой Агния. — Он разговаривать уже может?

— Разговаривать?! — переспросил врач, и по интонации, с которой он произнес это слово, она все поняла. — Разговаривать?! — повторил врач. — Теперь уже только с Богом.

Агния отвернулась и неожиданно для себя тихо всхлипнула.

— У вас документы при себе есть? — спросил врач.

— Есть. А что? Они вам нужны? — Она продолжала всхлипывать и не скрывала этого.

— Дайте-ка мне, я перепишу ваши данные. На всякий случай… Все это очень странно…

СТРАШНАЯ НАХОДКА

Возвращалась домой Агния, как обычно, после полуночи — но так, чтобы успеть доехать на метро. Она привычно взглянула на окна, ставшие давно родными, словно в этом доме прошло ее детство. Окна светились. Глеб ждал ее, листая какой-нибудь очередной научный сборник. Едва она вышла из лифта, как услышала собачий лай, перемежающийся с повизгиванием — их семейный пудель Гера почувствовала хозяйку первой. От площадки, куда довозил лифт, до их двери полагалось подниматься еще пролет. В старом доме он был довольно высок, и Агния, преодолевая его, ощущала тяжесть в ногах. Задень ходьбы ноги у нее сильно уставали, а часто и слегка опухали, так что порой сапоги стягивал с нее муж. Причем с усилием.

Забавно, что где-то между шестнадцатью и двадцатью, обсуждая будущее замужество, она, как и ее подружки, больше всего боялась привычности. Всем хотелось остроты, перца, качелей. И, только повзрослев, Агния поняла сладость надежной жизни, когда, входя в дом, заранее знаешь, что муж встретит тебя с улыбкой и ты ему долго, во всех подробностях, станешь рассказывать о прошедшем дне. А он будет слушать, сначала поддакивая, удивляясь, а потом все чаще клюя носом.

Однако в этот раз жизнь предоставила ей некоторое разнообразие. Муж хотя и встретил ее с улыбкой, но тут же тревожно сообщил:

— Трижды звонил какой-то капитан Майоров, требовал, чтобы я сообщил, где ты находишься.

— Майоров? — переспросила Агния, усаживаясь на стул в прихожей и подставляя мужу сапоги. — Не знаю такого.

— Я сначала подумал, что это такой прикол — капитан Майоров. Как в рассказе у Валерия Попова. Но потом понял, что он говорит серьезно. А еще дама несколько раз тебя требовала.

Он еще не договорил, как телефон зазвонил. Трубку взял Глеб.

— Да, она только что вошла. Пожалуйста.

— Уважаемая, —-услышала она срывающийся голос пожилой женщины, который показался ей знакомым, — у меня случилась трагедия. Я не знаю, каким образом вы к ней причастны, в этом разберется милиция, но я заклинаю вас, для вашего же блага, немедленно верните мне портфель мужа.

— Простите, я не понимаю, какой портфель? Вы правильно набрали номер?

— Я-то набрала правильно, Агния Евгеньевна, а вам лучше немедленно привезти портфель мужа по адресу, который вы хорошо знаете. Повторяю: для вашего же блага.

И только тут Агния сообразила, что она говорит с женой, то есть теперь уже со вдовой, старого художника.

Будильник зазвонил как обычно — в половине шестого утра. Ева стала делать так, как прежде Гоша — вечером заводила его и ставила на пол у постели, в головах кровати. Утром можно было сразу его выключить, чтобы не расходовалась зря батарейка.

Она быстро вскакивала и уже через десять минут, натянув под длинную юбку старые рейтузы, обувалась в резиновые полусапожки, сверху на свитер набрасывала куртку и, схватив ведра, швабру с тряпками, принималась быстро-быстро делать влажную уборку в коридоре.

Начинала и заканчивала уборку она в туалетах. Оба туалета — и мужской и женский — были ее гордостью. Никто из жильцов ни разу не пожаловался на то, что там не чисто. Когда ее с сыном комендант пустил в это общежитие, он предупредил сразу.

— Будет всегда чисто — можешь жить сколько захочешь, а допустишь беспорядок — пеняй на себя.

Пенять она не хотела, потому что другого места на этой земле ей, видимо, было уже не дано. Ева делала уборку на своем этаже три раза в день и за это имела не только бесплатную комнату, но и зарплату. С семи до без четверти девять утра она убирала дворы — вместе с другой такой же беженкой, Дарьей Никитичной, они взяли себе три двора. А еще сутки через двое работали здесь же, в общежитии, дежурными. Так что на— жизнь, если не позволять себе больших трат, хватало.

Этот грязноватый журнал Ева обнаружила в женском туалете в углу за входной дверью. На журнал много раз ставили кастрюли и сковородки — грязные следы от них были на нескольких страницах. Ева автоматически уже бросила было журнал в мешок с мусором, но остановилась, чтобы его полистать. Надежды найти Гошу к этому времени у нее уже не осталось. Но она уже привыкла не пропускать ни одного дорогого толстого журнала. Обычно, пролистав полжурнала, Ева понимала, стоит искать дальше или это пустая затея. Здесь она тоже, дойдя до середины, подумала, что затея пустая, но какая-то сила руководила ее пальцами — дальше, дольше. И между двумя немного слипшимися страницами, где были изображены «красивые девушки для мужчин и женщин на все вкусы», она увидела ту самую страницу. И у нее даже руки задрожали. Мелко-мелко. И колено. Да, это был журнал, который читал тогда в метро пассажир. Ева хорошо запомнила тот разворот: справа — фотография Гоши, слева — чья-то другая, а под фотографиями — текст.

Впервые за несколько лет Ева, даже не начав уборку туалетов, ушла к себе. Она повернула ключ в замке и, надев очки, разгладив рукой мятые страницы, наконец-то по-настоящему смогла их рассмотреть. На фотографии был изображен как бы не совсем ее сын: если татуировка была та самая, Гошина, то лицо — абсолютно чужое, гладкое, как у Фантомаса, оно не имело никакого выражения и поэтому вселяло ужас.

Ева отложила журнал и сняла очки, чтобы тихо поплакать. Потом, вспомнив про текст, решила немедленно его прочитать. Может быть, объяснение того несчастья, которое случилось с Гошей, здесь, на этих страницах. Она прочитала статью дважды, но поняла из нее очень немного. А главное, было непонятно, какое отношение ко всему тому, что было напечатано, имеет ее Гоша.

В статье рассказывалось о скандале, который разразился только что на всемирно известном аукционе Сотби. Сверху была даже надпись: «Горячий материал. Срочно в номер!»

Какая-то малоизвестная фирма попыталась выставить на продажу муляж мужчины, затянутый в татуированную кожу. Дирекция аукциона, возможно, допустила бы и такое экзотическое произведение, если бы об этом не пронюхали журналисты. Первыми всполошились европейские общества по охране животных. Они были уверены, что татуировка была нанесена на крупную, предварительно побритую живую обезьяну. Владелец фирмы, которая пыталась выставить этот муляж, от ответов на вопросы о происхождении татуировки уклонился, объясняя отказ анонимностью продавца. Тогда дотошные журналисты раскопали, что следы странного произведения ведут вроде бы в Центральную Африку, это подтверждало «обезьянье» происхождение татуировки. Но эксперты от анатомии уверяли, что татуированная кожа снята с человека белой расы, причем с живого или с только что умершего сразу же после смерти. Здесь пора было бы вмешаться Интерполу, но и муляж, и посредническая фирма неожиданно исчезли. А один из глав центрально-африканских государств сделал специальное заявление для прессы, в котором утверждал, что это произведение не имеет никакого отношения к традициям его страны и что последний раз у них на родине белый человек был съеден несколько десятилетий назад, причем самим правителем страны, который был впоследствии заочно осужден трибуналом за ритуальный каннибализм.

Искусствовед, в руки которого попали фотографии таинственных татуировок, с некоторой долей сомнения предполагал, что их автором может быть знаменитый русский художник Антон Шолохов, который, как известно, увлекался различными мистико-теософскими учениями, а в последний год жизни временами практиковал подобный род графики.

В любом случае попытка выставить на известный аукцион, хотя бы для предварительной оценки, разрисованную кожу, снятую, по всей видимости, с живого человека, поставила перед мировой художественной общественностью ряд серьезных моральных и юридических проблем. И решать их придется в недалеком будущем.

Под статьей в рамочке было дано еще одно горячее «сообщение» о том, что кроме «белого» Сотби уже несколько лет действует нелегальный «черный», где подобные экзотические люди-картины уже продавались анонимным коллекционерам. Причем их стоимость измеряется сотнями тысяч долларов.

И хотя про самого Гошу в этой статье не было сказано ни слова, Ева Захарьянц, отбросив журнал, долго сидела, окаменев от боли и ужаса. Такого изуверства, чтобы с живого человека снимали кожу, она представить не могла. А главное — с мыслью о том, что этим человеком мог стать ее сын, жить дальше было невозможно. Лучше умереть, чем носить это в душе.

ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ БЫЛ С НИМИ

Шолохов позвонил спустя месяц и при этом из Петербурга.

— Здравствуйте, моя красавица!

— Пока еще не ваша, — ответила Ника со смехом.

— Только пока. Я тот, кто хотел вас портретировать.

— Я узнала.

— Как видите, я покинул Париж. Только ради вас.

— Так уж и ради меня…

— Жажду вас видеть, и как можно скорее. Когда мы начнем? Может быть, завтра?

Завтра у нее как раз был свободный день.

— Хорошо, не буду вас мучить. Приду завтра. Ровно в полдень. Устраивает?

— Даже очень, — радостно отозвался Антон Шолохов и назвал адрес.

— Куда это ты прихорашиваешься? — мрачно поинтересовался утром Аркадий, глядя, как тщательно она наводит макияж.

— Разве я тебе не говорила? В Сиверскую съезжу. — Там у нее жила дальняя родственница, что-то вроде двоюродной тети.

— Ну-ну. Вернешься-то когда?

— К вечеру. — Она, улыбаясь, подошла к сидящему в кресле напротив телевизора мужу и поцеловала его в висок. — Не скучай.

— Ну-ну, — мрачно повторил Аркадий. — Постараюсь.

Эту Сиверскую Ника придумала только для того, чтобы муж не увязался за ней. Еще не хватало, чтобы он и на художника смотрел таким же мрачным взглядом. Она даже планировала после сеанса рисования и в самом деле съездить к тетке. Никогда прежде с нее портреты не писали, но она рассчитала, что дольше двух часов сеанс не продлится.

Одежда была на ней та, в какой она выходила обычно на люди — мини-юбка, колготки, блузка, волосы в две косы с большими бантами. Так сказать, пай-девочка, однако себе на уме. Старый иллюзионист дядя Витя этот ее стиль называл мечтой педофила. Особенно зверели от него некоторые тетки: они не могли совместить в сознании дорогой макияж с детской внешностью.

В доме художника это еще раз подтвердилось. Бабка, с которой Ника поднималась на лифте, долго и пристально рассматривала ее, хотя Ника сразу с ней поздоровалась в манере «пайдевочки». Не сдержавшись, уже выходя из лифта, бабка спросила:

— К кому же ты едешь, доченька? У нас вроде бы твоих одноклассниц нет.

И Ника в той же манере школьницы-скромницы, внутренне хохоча, ответила:

— К знакомому дяденьке.

Тетка от злости так грохнула дверью лифта, что вся лестница задрожала.

Небо заволокли темные жирные тучи, гром грохотал со всех сторон, зонтик Ника не взяла и поэтому в Сиверскую решила не ехать. Сеанс у художника длился не больше часа. Они только кофе успели выпить, потом Антон долго выбирал ей место относительно окон — то передвигал ее вместе со стулом вправо, то слегка разворачивал. И только стал делать набросок, как заявилась шумная компания приятелей.

— Ого, повернулся к детскому творчеству?! — весело прокомментировали они, увидев гостью.

— Это наша красавица, Ника, — отозвался Антон.

— Ника? А как по батюшке? — мгновенно повернул неловкую ситуацию один из гостей.

— Ну какое у богини может быть отчество? — возразил другой. — Боги, они ведь сироты.

— Почему же? — удивилась Ника. — Дочь Зевса, сестра Аполлона. Весь набор родственников в наличии.

Она решила держаться с ними по-взрослому, а не в привычной манере.

— Дела! — отозвался третий гость, выставляя на стол две бутылки вина. — Шел к другу, попал к богине. Прямо как в раю. Только закусить нечем. — И он повернулся к Антону: — Или ты, мои шер, закусь из Франции привез? Как современные боги насчет выпивки с человеком? — спросил он Нику. — Одобряют?

— Одобряют, — согласилась она. — Только я пойду. Дела у меня.

Гости уверяли ее, что зашли на полчасика, не больше, уговаривали остаться, но она знала, во что могут растянуться эти полчасика, решила им не мешать и выбежала на улицу. А на улице в это время погода круто менялась.

Пройти ей предстояло не так уж и далеко — полторы автобусных остановки. Автобуса не было видно, и она зашагала пешком — нарядная школьница, которая спешит по своим делам. Тут-то над ней и грохнуло в небе, и стало понятно, что с минуту на минуту начнется ливень.

В свой Дом Ника влетела, когда на лицо брызнули первые дождевые капли. Открыла дверь квартиры и сразу, еще в прихожей, почувствовала назойливый запах дешевых духов. «Заходил, что ли, кто из соседок?» — подумала она.

За дверью ванны слышалось шевеление, видимо, Аркадий решил в ее отсутствие или помыться, или что-нибудь постирать. Сбросив туфли, Ника просунула ноги в тапочки и вдруг услышала из-за двери голос:

— Аркунечка, голубь мой, я иду!

В ту же секунду дверь ванны распахнулась, и в ней появилась во весь громадный рост Клавка из цирковой обслуги. Голая. От неожиданности она громко взвизгнула.

— Что там такое? — спросил из комнаты Аркадий.

— Аркунечка! — пролепетала, как бы предупреждая об опасности, Клавка.

И тут же появился совершенно голый Аркадий.

На мгновение лицо его сделалось растерянным. Но только на мгновение. А потом он спросил тем недовольным голосом, каким отзывался, ко. да Ника принималась будить его утром:

— Чего так рано?

Небесный грохот уходил в сторону, но дождь продолжал хлестать по лужам, распластанным на асфальте. Ника промокла в первые же мгновения. Она бежала по улице из дома, в котором прожила почти десять лет, и ей было совершенно все равно какое она сейчас производит впечатление. Хорошо хоть туфли сообразила прихватить из прихожей.

В этой самой прихожей несколько минут назад голая Клавка возвышалась над ней как гигантская статуя. Глаза Ники были где-то на уровне складок белого Клавкиного живота с коричневой бородавчатой родинкой.

— Чего так рано, а? — недовольно повторил Аркадий. Видимо, от растерянности забыл все остальные слова.

Получалось, что это она, Ника, виновата в той мерзости, которая перед ней происходила.

— Стерва! Какая стерва! — выговорила Ника, нагибаясь и ловя рукой раз за разом спадавшую туфлю.

Эта тридцатилетняя дылда, Клавка, сметала с арены опилки и раскатывала огромной ширины ковровые подстилки. Ничего большего ей доверить было нельзя. Про нее говорили, что она готова переспать с любым, у кого хоть что-нибудь болтается между ног, а особо злые языки шутили по поводу циркового ослика Фили. У нее и прозвище было соответствующее — Скважина.

— Ну и нашел же ты, с кем связаться! Скважину привел! — слова Ники прозвучали почти, как стон.

— А ты-то, ты-то! — завизжала Клавка, переступая босыми ногами. Она и в обычных ситуациях обожала скандалить по любому пустяку. Только тогда чувствовала себя королевой. — Тебя только в микроскоп разглядывать. Как вошь! Аркуня, у нее хоть дырка-то есть, или ты ей куда в другое место всаживал?

— Заткнись! — угрюмо проговорил Аркадий. — Есть у нее дырка, получше твоей.

Именно эти слова Нику и добили. Чтобы ее сопоставляли с какой-то уродкой, дебилкой, шлюхой! Да еще на самом плебейском уровне! Она выскочила из прихожей и, не дожидаясь лифта, помчалась по лестнице.

Ника плохо представляла, куда идет и зачем. Очнулась она вблизи дома, где была около часа назад, где с ней так красиво, умно и весело разговаривали. Только тут она увидела себя со стороны. Давно промокшая насквозь одежда девочки-отличницы облипала тело, но что еще хуже — она тряслась от жуткого озноба. Ледяной ветер, который взялся неизвестно откуда, казалось, продувал насквозь.

Пока она поднималась в лифте, вокруг ног с одежды натекла лужа. Ника и в прошлый раз едва-едва дотянулась до звонка, а теперь ей пришлось подпрыгивать, чтобы нажать на кнопку. «Скажу, что потеряла ключ, промокла, дома никого нет, — думала она, — друзья Антона наверняка еще здесь. А я попрошусь в ванную. Главное, закрыться и отогреться. И чтобы ко мне никто не лез»;

— Сейчас-сейчас, — услышала она голос Шолохова и уже по его интонации поняла, что он в квартире один.

— Что с вами, девочка моя! — сказал он.

Она хотела что-то ответить, но вместо этого губы ее повело на сторону, и она громко всхлипнула.

Вид у нее был настолько жалкий, что Антон, видно, сообразил все сам, а что не сообразил, то вообразил. Он схватил ее за плечи и почти силой впихнул в ванную.

— Быстро запускай горячую воду, все снимай и сиди. Где-то у меня с собой аспирин.

Она сидела по горло в горячей воде, но ее продолжала колотить дрожь. Никакой задвижки в двери ванной не было. Антон постучал в дверь.

— Ой, не надо! — вскрикнула она, но он уже заглянул в щелку.

— Я тебе сделал шипучий аспирин, наш, французский. Его надо выпить в горячем виде. Держи. — И он протянул фарфоровую кружку. — Осторожно, горячий. Да не прячься ты! — сказал он, садясь на край ванны и видя ее судорожные попытки прикрыть одной рукой то, что было над водой. — Я, знаешь, сколько этих ню нарисовал… Можешь считать меня медсестрой, хотя нет, медбратом.

— Спасибо, — ответила она так тихо, что сама еле расслышала свой голос из-за шума воды.

— Я что хочу сказать. — Антон продолжал сидеть на краешке ванны, и голос его звучал смущенно. — Ты же тут век сидеть не будешь, а дамскую одежду я с собой не вожу, сама понимаешь… Ага, уже улыбаешься! — заметил он обрадованно. — Но у хозяина квартиры, это мой друг, есть дочка. Сейчас-то она взрослая. Я тут порылся в шкафу, кое-что нашел — старое, но чистое… — Она представила себя в застиранном детском фланелевом платьице и решила пока не отвечать. — Еще есть мой халат, махровый. Он совсем новый. Правда, тебе будет длинноват, красавица…Так что лучше?

— Твой халат, конечно, лучше, — выговорила она.

— Я тоже так думаю, — согласился Антон и пошел за халатом.

Семья, которая уступила Антону квартиру, была наверняка очень домашней. У ванны лежал удобный красивый коврик, на стене, рядом с ее мокрой одеждой — большая мягкая махровая простыня. Над раковиной — зеркало, в красивой раме.

Она стояла, закутавшись в простыню перед зеркалом, когда Антон вошел снова.

— Принес халат, красавица!

Она позволила ему снять простыню, чтобы накинуть халат. И когда он развернул Нику лицом к себе и стал, едва касаясь губами, целовать ее слегка влажные плечи, сама потянулась к нему и обняла за шею. Он стоял перед ней, нагнувшись, в джинсах и футболке, и она шепнула ему прямо в ухо:

— Что это на тебе такое надето, давай, снимай.

И тогда он, завернув ее в халат, понес в комнату.

За окнами снова грохотал гром, видимо, нагрянула новая гроза, в комнате был полумрак, его время от времени изгоняли молнии. А ей было так хорошо с Антоном, как никогда и ни с кем в жизни. Правда, у нее и был прежде только Аркадий.

— Знаешь, я ведь сначала думала просто ему отомстить, — прошептала Ника, когда они совсем обессиленные легли рядом, и она положила голову ему на грудь.

— А теперь? — спросил он.

— А теперь я ничего не знаю. И не хочу знать. А хочу я, чтобы мы были вместе. Всегда.

— Ты, это самое, вообще-то прости меня. Ну дурак был, поддался этой сучке. Я ж ее сразу погнал.

Аркадий стоял около Ники, и вид его был виноватый. Клавка, та вовсе пряталась по другую сторону зала.

— Ты только не уходи, слышь! Не уходи из номера!

Ника глядела на него с жалостью: муженек ее явно поглупел, причем за один лишь день. Или всегда был такой, да она не замечала?

— Я думала, ты про нашу семью. А ты — про номер!

— Да ладно, чего там! Ну один раз привел бабу! С кем не бывает, слышь! Ну не буду я больше! Ты только не ломай номер, нас же в Париж не возьмут!

— Слушай, отстань, а! — сказала она с раздражением. — Не уйду я из твоего номера. Только не прикасайся ко мне. — И она брезгливо отдернула руку, за которую он было взялся.

Так они и работали — в тот день и в следующие. Аркадий Летал под куполом от перекладины к перекладине, успевая сделать несколько сальто, она исполняла на скрипочке свои мелодии, а потом расстреливала шары, забрасывая зрителей искрящимися снежинками конфетти и букетиками искусственных цветов.

Отработав номер, она мчалась к Антону. В городе снова установилась душная, липкая жара, и, войдя в квартиру, Ника первым делом залезала под душ.

Антон, поджидая ее, пил зеленый чай и пытался выкарабкаться из кризиса идей.

— Лезет один банал в голову, моя красавица! Что ни придумаю, тут же сразу мысль: да было это, уж и сам перепробовал по сто раз! Я же в основном поэтому из Парижа рванул. Чушь какая-то! Время уходит, а ничего не придумывается!

И все-таки свежая идея его озарила. Она не сразу поняла, зачем ему это понадобилось, когда он приволок раскладное кресло. Это кресло могло преображаться и в шезлонг, и в кровать.

— Не для тебя, моя радость, не пугайся! — сказал он весело. — Теперь самое главное — подобрать материал. Нужно двенадцать живых молодых мужских тел. Не жирных, но и не костлявых.

— Прости за черный юмор, не на шашлык?

— Перекрестись, моя радость! Мы Господа восславим. Правда, по-своему. Иконостас мы с тобой сотворим. Живой иконостас. Это будет гениальный перформанс!

Она не очень поняла, но, как и все эти дни, была рада уже тому, что он обсуждает с ней свои планы.

Первый парень нашелся быстро. И привел второго. Теперь по дороге из цирка Ника покупала «Владимирский хлеб» в упаковке, заранее разрезанный на ломтики, к нему сыр, ветчину и, пока плескалась под душем, Антон делал бутерброды для себя и для очередной модели. Иногда работа затягивалась, и Ника с любовью смотрела, как серьезно, рассчитывая каждое движение пальцев, колдует над телом парня настоящий художник.

Таких татуировок, какие он делал этим ребятам, не было ни у кого на свете. Разве только Андрей Рублев с каким-нибудь Феофаном Греком, да Нестеров с Васнецовым могли бы с ним состязаться, но в их времена живой иконостас, который создавал на ее глазах Антон Шолохов, мог присниться только в дурном сне. Ведь татуировка тогда считалась принадлежностью дикарей да уголовников. Даже когда один из Толстых — в девятнадцатом веке — возвратился после дальней поездки слегка татуированным, это обсуждал весь Петербург.

Обо всем этом и о многом другом Антон рассказывал ей, когда они оставались вдвоем и, доканчивая бутерброды, попивали зеленый чай.

— Ты так хорошо умеешь слушать, моя радость! Рассказывать тебе — одно удовольствие, — смеялся он.

— А мне еще большее удовольствие — слушать. Со мной так никогда никто не разговаривал!

Однажды во время рассказа позвонил какой-то француз, из деревеньки в Шампани. Антон долго обсуждал с ним, видимо, общее дело. Что-то одобрял, спорил, диктовал список названий. И, положив трубку, довольно вздохнул, как после трудной, хорошо выполненной работы.

— Представляешь, едет все-таки!

— Едет кто?

— Да есть тут шейх такой. В десятке самых богатых людей мира.

— Он что, к нам едет? — испуганно переспросила Ника, Антон только улыбнулся ее наивности.

— Нет, радость моя, в деревню, в шампаньскую деревню. Там в пристройке у меня хранятся работы. Вот он и едет смотреть. Что-нибудь купит — будем жить хорошо и красиво. Ладно, хуже нет, чем мечтать заранее, а потом разочаровываться, — перебил он самого себя. — Давай-ка я тебя порисую, девочка. Ну-ка улыбнись, сделай свет в глазах! — И он выставил табурет на середину комнаты.

…Был разгар лета, и даже близко к полуночи солнце еще висело над крышами зданий. В этот час они спускались на лифте, ловили частника, ехали к Дворцовой набережной и, взявшись за руки, гуляли — от Каменноостровского моста до Медного всадника.

— Смотри! Смотри! — увлеченно показывал Антон. — Солнце зашло, а ангел на Петропавловке продолжает светиться! Сейчас начнется главное чудо! — Он показывал это ей каждый вечер, и каждый вечер сам не уставал удивляться, будто видел впервые в жизни. — Вот оно! — радовался Антон. — Серебряное свечение.

Легкие, полупрозрачные облака, которые появлялись на прежде безоблачном небе неизвестно откуда, отражали лучи ушедшего за горизонт солнца. От облаков эти лучи падали на Неву и, еще раз отражаясь от водной глади, снова устремлялись к небу. В этом многократном отражении пространство становилось зыбким, казалось, воздух в самом деле распространял серебристый свет. Антон вел ее мимо дворцов и в который раз счастливо удивлялся:

— Нет, ты смотри, смотри на здания! Видишь, как четко прорисована каждая линия! — Ника иногда и в самом деле видела все, что показывал Антон. Но даже если и не видела, поворачивала к нему счастливое лицо. Они были вместе — ей уже и этого было достаточно. — Вот момент истины! — говорил Антон. — Авторское откровение! Только в эти полчаса постигаешь по-настоящему замысел всех тех великих зодчих.

На набережной гуляли толпы людей, как в праздничный день на Невском. Торговали цветами, воздушными шарами. С плавучих ресторанов доносилась музыка. Они несколько раз останавливались, и Антон покупал цветы, добавляя еще и еще у каждого киоска. И когда букет становился огромным, они ловили машину, возвращались домой и любили друг друга.

Уже в первые дни Ника нашла момент, когда Аркадия не было дома, взяла кое-что из своей одежды и документы. В заграничном паспорте у нее стояла шенгенская виза.

— Это хорошо, — сказал Антон. — Будет проще тебя увезти, моя красавица.

И она уже сама начинала верить в то, что казалось сказкой. Квартира в Париже, дом в Шампани и даже маленький самолет, чтобы летать к другу в Канны.

— А ты не будешь меня стесняться? — спрашивала она.

— С какой стати?

— «С какой, с какой»! Из-за роста, конечно.

— Ну что ты, девочка моя! — Он осторожно прижимал ее к себе так, что она чувствовала все его тело.

— А тебе лучше как: когда я с тобой как девочка или как взрослая женщина? — продолжала допрашивать она.

— Это вопрос! — Она не видела его лица, но знала, что он улыбается. — Пожалуй, как девочка. Но и как женщина тоже.

— А ты случайно не педофил?

— Не знаю… Не было случая подумать.

— Похоже, не педофил, — делала она заключение. — Значит, ты любишь только меня. ?

— А кого же еще. Конечно тебя.

У него была жена-гречанка, с которой они уже больше пяти лет жили отдельно.

— Обыкновенный банал, — рассказывал он, слегка морщась. — Был в Латинской Америке, вернулся без предупреждения, застал не одну. В постели, естественно. Сразу повернулся и поехал снова в аэропорт… С тех пор я ее не видел…

— Она тоже в Париже?

— Не думаю, — сказал он. — По крайней мере, год назад жила в Индии. Восточные культы и все такое. Поселилась в буддистском монастыре. Кстати, надо спросить у адвоката, куда он ей переводит содержание…

— Идиотка! — не сдержалась Ника.

— Почему? — удивился он. — Я же сказал: банальная история.

— Ну уж нет! Изменить лучшему в мире мужчине — это не банальная история! Для меня такое просто невозможно!

Он рассмеялся, прикоснувшись губами к ее затылку.

Нет, она не верила в свое счастье. Даже когда она лежала, положив ему голову на грудь, а он говорил ей о своей любви, об их будущей жизни, Ника знала: этому не бывать. Но все же слушала, сладко мечтала вместе с ним. Лишь иногда пробовала слабо возразить:

— Ну кем я там буду?! Тут я заслуженная артистка. А там? Пустое место? А я, между прочим, звезда.

— Конечно, — соглашался он. — Ты и там будешь моей звездой.

— Не слишком ли много звезд в одном помещении? А потом?

— Что — потом? — переспрашивал он.

Но она пугалась и не продолжала этот разговор. Миллионы женщин каждый день сходятся с миллионами мужчин и слышат от них слова о вечной любви. Но только что от этого остается уже через несколько лет?

Ника прыгала от радости, когда услышала по радио, что тот самый просвещенный шейх решил создать на своей земле музей европейских искусств и закупил на десять миллионов картины и скульптуры Антона.

— Подожди, девочка, подожди, — остановил ее Антон, — откуда ты это взяла?

— Из кухни! Только что сказали на кухне! — ликовала она.

— Десять миллионов чего? Долларов или рублей? Если рублей — в это еще можно поверить. А долларов — маловероятно.

Антон принялся тут же звонить в Шампань. К телефону никто не подошел. Тогда он позвонил в Париж своему адвокату, получил подтверждение и, положив трубку, сказал неожиданно серьезно, почти трагическим голосом:

— Все правда. В долларах.

Она слабо представляла, что за работы он хранил в Шампани, и спросила:

— Это мало или много?

— Как тебе сказать? Я-то все равно считаю, что мало, однако столько мне бы никто сегодня не дал. Но главное — работы уйдут, и у меня их больше никогда не будет.

Уже были взяты билеты. Но Ника не решалась идти к директору с разговором об отъезде. К тому же Аркадий, узнав о крушении их номера, мог бы силой ее куда-нибудь запереть. Он ведь постоянно уговаривал ее вернуться.

— Слышь! — убеждал он. — Ну дурак я был! Но раньше-то что, тебе со мной плохо было? Хочешь, на колени встану? Или Клавке при всех в морду плюну? Куда уходишь-то, хоть скажи?

НОНХЕППИ-ЭНД

Прекрасный марсианин решил увезти на далекую планету земную карлицу. Он пел ей песни о своей любви, и она в них поверила. Но хеппи-энда не произошло. В тот день все как-то не задалось с самого утра.

Утром Антон собрал всех двенадцать парней и привез своего учителя — старика-художника. В середину он встал сам.

Парни стояли в плавках и ухмылялись. Святые апостолы смотрели с их тел на мир огромными печальными глазами, словно понимали, сколько горя и боли придется вынести каждому из них вместе с отданным им в науку человечеством, пока это самое человечество учится жить по заповедям, которые принес им Учитель. Пока парни делали лица подобающими моменту, серьезными, Ника вручила старику снимок всей этой композиции, который она сделала накануне. Она понимала, что участвует в историческом моменте — ведь это был первый показ. Художник взял его и равнодушно, не поблагодарив, сунул в карман белого старомодного пиджака. Лицо его становилось все более хмурым.

— Отпусти ребят, — сказал он наконец и перекрестился.

— Но я обещал вместе с ними отметить завершение работы. Им завтра в Манеже предстоит собраться на публичный перформанс.

— Отпусти ребят, — повторил старый художник.

— Парни, вы свободны. Завтра после перформанса я с вами расплачусь.

Шолохов явно понял, что ничего хорошего от учителя не услышит. Ника тоже хотела выйти, чтобы не стать свидетельницей неприятной сцены, но Антон удержал ее, взяв за руку.

— Что, очень плохо? — спросил он старика поникшим голосом.

— Если бы! — В словах учителя Ника почувствовала горечь. — В том-то и ужас, ты — человек талантливый и сделать плохо не можешь.

— Что тогда вас задело? Тема, манера? Новые материалы?

— Ты сам-то понимаешь, что сотворил?

— Полагаю, что да.

— Ничего ты не понимаешь! — Старый художник произнес это с неожиданной страстью. — У нас, конечно, на дворе другая цивилизация. И эта твоя «тату» как раз ее знак. Ты гениально отразил дух сатанинской цивилизации. Я повторяю — гениально!

— Вам не понравилось, что я это сделал на коже?

— На живой коже. На живой человеческой коже. «Не понравилось» сюда не подходит. Меня это испугало. Честное слово, перекреститься хочется. — И он снова, во второй раз, перекрестился.

— Почему это плохо? — допытывался Антон. — Непривычно, согласен… Помните, когда иконоборцы…

— Да при чем тут иконоборцы! Ты использовал тела этих парней как… как мертвый материал, как глину, доску или холст — вот что плохо! Господь дал каждому человечьему телу частицу своего духа, а ты этот дух из тела изгнал. Чтобы написать на нем икону. Это тот самый случай, когда дьявол цитирует Библию. Все, я пошел. Ни на какие перформансы я не приду. Прощай.

Старик ушел, и они долго сидели молча.

— Врезал он мне, — рассмеялся наконец Антон. — Отменю-ка я завтрашнее действо.

— А может, не стоит? — испуганно спросила Ника. — Уже все газеты об этом написали. Он тоже мог ошибиться.

— Нет, девочка. У этого старика такое отличие: он не ошибается никогда. Ладно, сколько у тебя еще фотографий? .

— Я же заказала пять. Осталось четыре.

— Дай мне одну, остальные спрячь. Пленку тоже спрячь. Какое-то у меня после его слов появилось скверное предчувствие. Я пойду, вернусь к вечеру, посидим подумаем, что делать дальше. Может, завтра и полетим? Готова, девочка?

— Готова! — Она постаралась изобразить улыбку во все лицо, хотя продолжала не верить в происходящую сказку.

— Что, нимфеточка, тебя за хозяйку оставили? — спросил, войдя в квартиру Василий, и она поняла, что погибла.

Сразу после ухода Антона Ника села записать в дневник слова старого художника. Если уж ей выпадет счастье жить рядом со знаменитым человеком, то надо постараться сохранить его слова, дела и мысли. Надо стать ему незаменимой, как Анна Григорьевна для Достоевского или Гала для Сальвадора Дали. О Гала ей рассказал Антон, про семью Достоевских она когда-то прочитала сама. И уже несколько дней Ника, как только оставалась одна, сразу старательно бралась за записи.

Потом Ника решила смотаться в цирк. Уж было собралась, но передумала, потому что заявление об уходе можно ведь послать и телеграммой. Что она и сделала.

— Прошу предоставить мне месячный отпуск за свой счет по чрезвычайным семейным обстоятельствам, — диктовала она, и женщина на другом конце провода, услышав «Ника Самофракийская», ойкнула.

— А я про вас афишу видела!

Пустячок, как говорится, но приятно.

Ника представила, какой смерч поднимется в цирке, и ей стало одновременно и страшно, и весело. Правильно, что она решила не сжигать мосты. А, с другой стороны, если сказка будет иметь продолжение, то с этой секунды она своему цирку ничем не будет обязана. Просто пошлет из Парижа заявление об уходе. А можно и не посылать, просто позвонит смешному толстяку директору и все ему объяснит.

Послав телеграмму, она заглянула в холодильник — за соком или минеральной. И обнаружила, что все выпито сборищем — двенадцатью парнями, которые толклись в ожидании старика художника. Пить хотелось невыносимо, и она выбежала за соком. А на обратном пути ее ограбили дворовые подростки.

Если девочки мгновенно распознавали в Нике чужую, то пацанье часто принимало ее за сверстницу. В цирке время от времени она получала записки от школьников с предложением дружбы. А на улице у нее отнимали деньги.

Мальчишек было четверо. Троим — лет по четырнадцать-пятнадцать, одному — по виду десять, но как раз он-то и оказался старшим. К счастью, они еще были трезвыми и не успели нанюхаться или наглотаться таблеток. Компаний пьяных или обкуренных подростков она боялась больше, чем львов и тигров в собственном цирке.

— Эй, телочка, иди сюда! — окликнул ее тот, которого она приняла за десятилетнего.

Ника решила не играть «в девочку», а сразу поставить их на место. И для начала пройти, словно слова этого сопливца относились не к ней.

Пацаны стояли около входа в подвал, где, по-видимому, И тусовались. Один из тех троих, это были постарше, прыгнул вперед и встал перед ней, раскинув руки.

— Таможня «добро» не дает, — сказал он.

— А ну-ка убери грабли! — сказала она ему женским скандальным голосом.

Все это пацанье, кроме сопливца, было значительно выше ее. Но, с другой стороны, середина дня — не самое лучшее время для пакостей во дворе.

— Во дает! — обрадовался сопливец. Он решил, что она перед ними изображает взрослую. — Скажи еще что-нибудь, — попросил он вполне миролюбиво.

— Плати пошлину, пропустим, — предложил тот, что стоял перед ней. — Сдачу с сока получила? Давай сдачу. Матери скажешь, что потеряла. Поняла? Нам на курево надо.

Деньги у нее были в кошельке, а кошелек лежал в прозрачном полиэтиленовом мешочке рядом с коробкой сока. «Дам я им десятку, чтобы отстали», — решила Ника и ошиблась. Едва она раскрыла кошелек, как сопливец протянул клешню Я сгреб все бумажные деньги, которые в нем были.

— Ты чего, Пенис, мы же на курево! — испуганно проговорил преграждавший путь и отошел в сторону.

— Не понось, понял! Тебе на курево, а мне — поканифолить. — И сопливец подтолкнул ее в спину:

— Иди, Лялька! И тоже, смотри, не понось.

Все это было противно и глупо. Единственное, что могло утешить — она их видела в последний раз. Так сказать, оревуар, юные соотечественники! Да и бумажных денег в кошельке было семьдесят рублей.

У лифта Ника некстати встретилась со злобной теткой. Нет чтобы на несколько минут раньше, могла бы стать спасительницей.

— Узнаю твой адрес, все расскажу родителям! — пообещала тетка. — Совсем стыд потеряли, с детства по мужикам!

— Расскажите, тетенька, обязательно расскажите! Правда, они у меня на том свете, — привычно сыграла Ника девочку и, поспешно закрыв за собой лифт, поехала наверх.

Тетка крикнула еще что-то злое в догонку, но она не расслышала. Ей хотелось как можно скорее выпить соку и забраться под душ.

Если бы она вслушивалась в поступь своей судьбы! Или хотя бы была в тот день аккуратнее с дверью! Ее и Аркадий часто ругал за отсутствие бдительности. «Доиграешься! — говорил он ей. — Мне-то что, ну унесут что-нибудь. Я за тебя боюсь!»

Сок был выпит, Ника села в ванну и наслаждалась прохладным душем. И тут заиграла мелодия дверного сигнала. «Антон!» — подумала она радостно и, набросив махровую простыню, оставляя мокрые следы, пошла открывать. А когда открыла, в дверях встал один из двенадцати парней, Василий.

— Что, нимфеточка, тебя за хозяйку оставили, — мгновенно врубился он в ситуацию. И она поняла, что погибла.

Василий Афиногенов приставал к ней и раньше, — когда бывал в их квартире. Стоило Антону отвернуться. Она терпела, только отдергивала то свою руку; то ногу, и лишь однажды, когда и на его теле уже красовался очередной апостол, громко на него прикрикнула. Они тогда пили на кухне чай, разговаривали «за искусство», Василий сидел напротив нее и, не боясь присутствия Антона, просунув длинную босую ногу под столом, стал шарить большим пальцем этой своей ноги у нее под юбкой.

— Уберите свой палец! — не сдержалась она тогда и встала. Антон, не понимая, что происходит, удивленно на нее посмотрел.

— Девочке в интимное место забрался таракан, — обаятельно улыбаясь, объяснил Василий.

«Таракан — вы!» — зря она тогда не сказала этого. Может, и сказала бы, но Антон легко ее обнял и негромко спросил:

— Все в порядке, девочка?

Ситуация была глупей не придумаешь, и она передумала жаловаться.

Василий наверняка казался многим красавчиком, так сказать, «мальчиком моей мечты», и к тому же не переставал обаятельно улыбаться.

— Какой-то убойный парень, — сказал про него Антон. — Ему бы осеменителем в женскую тюрьму… От него так и разит спермой!

— А мне он омерзителен! — ответила тогда Ника.

— Вот мы и вдвоем, Лолиточка ты наша, — сказал он, захлопывая дверь и делая шаг вперед.

— Уйдите! — попробовала она сказать грозно, одновременно туже запахивая махровую простыню, но сама почувствовала, как беспомощно прозвучал это ее приказание.

— Не-а! — И Василий обаятельно улыбнулся. — Сначала ты покажешь, что делаешь своему папику. Эклер посасываешь? Или верхом катаешься? — И он, наступая на нее, стал одновременно сбрасывать с себя джинсы. — Видишь, — показал он на огромный бугор, вздыбивший трусы, — у меня на тебя давно эрекция. Такая хорошая Лолиточка — и со старичком. Сколько он тебе платит?

Отступая, она схватила тарелку и пыталась бросить в его гадкую улыбку. Но он ловко отмел ее руку в сторону. «В случае сексуальной агрессии постарайтесь вызвать у себя рвоту и облить рвотными массами себя и мужчину», — вспомнились ей строки из какой-то женской энциклопедии. Но до этого у них дело не дошло.

Василий обхватил ее, бросил на диван и навалился всей тяжестью. Она еще пробовала выскользнуть из-под него, царапалась, кусалась, но он лишь довольно постанывал.

В это время хлопнула дверь.

— А вот и я, — прозвучал голос Антона.

Увидев его исказившееся лицо, она попыталась крикнуть, чтобы он спасал ее, но услышала лишь свой полузадушенный хрип. Антон в то же мгновение повернулся и вышел…

— Да, нехорошо получилось, — сказал Василий, поднимаясь и брезгливо морщась. — Иди подмойся. Впрочем, папик все равно на днях покидает родину.

— Подонок, сволочь, скотина! — выкрикнула она и почувствовала, что ее сейчас вырвет. Нет, чтобы раньше!

— А за скотину и схлопотать можешь, — доброжелательно пообещал Василий и стал натягивать брюки. — Ладно, держи мою визитку. Я обычно даю только платные уроки. Но тебе так и быть, по сниженному тарифу. Ко мне, знаешь, какая очередь? И еще ни одна не уходила разочарованной.

— Какой же ты мерзавец!

— Давай, давай! Ты и кусаешь приятно! Может, повторим? А то у меня опять зашевелился.

Но она уже не могла ответить. Ее вырвало прямо на ковер у дивана.

— Фу! — отвернулся он. — Вот этого я не люблю.

И он понес свое красивое благородное лицо к двери.

Если бы только можно было смыть с себя всю грязь, которую оставил на ней это подлец! За несколько минут, которые она пробыла под душем, в голове прояснилось и она бросилась одеваться. Другого не дано — Антон, конечно, в аэропорту. Он был должен поступить именно так, как некогда поступил с женой. Если она сумеет его догнать, то бросится на колени, будет целовать ему ноги, лишь бы он поверил в то, что случилось на самом деле! Только бы успеть, только бы он не улетел!

Уже в дверях ее осенила другая мысль: а что, если он ни в каком не аэропорте? Просто сидит у друзей и делится с ними своей неприятностью, хотел, мол, осчастливить одну местную лилипутку, так она даже притвориться не сумела — изменила с первым встречным! Она будет искать его в аэропорту, а он заглянет сюда за своими вещами. Но если сейчас сесть и начать искать его по знакомым, тогда уж она точно упустит парижский рейс.

И тогда на двойном листе Ника написала фломастером, крупно: «Меня изнасиловали. Ищу тебя в аэропорту. Умоляю, дождись меня тут! Люблю только тебя». Последние три слова она чуть не вымарала. Но все же оставила.

Лифт медленно полз вниз. Ника не стала его дожидаться и побежала по лестнице. Надо было делать все как можно быстрее. А главное — быстрее поймать машину.

Во дворе у входа в подвал тусовалась все та же пацанья компания. Похоже, что все они успели «поддать».

— Смотри! Та же телка идет! — обрадованно провозгласил сопливец и преградил ей дорогу. — А у нас керосин остался. Пошли, угостим.

— Мальчики, мне некогда!

— Ой, как она умеет, а! — И он передразнил: — «Мальчики, мне некогда»!

Остальные трое ее обступили со всех сторон. Но двор был пуст.

— Пойдем, пойдем, — продолжал по-доброму уговаривать ее сопливец. — Выпьем, посидим.

Мимо ворот по улице мчались машины, а она тут теряла минуты на разговор с дворовой шпаной.

— Мальчики, я взрослая женщина, — сказала она твердо. И зачем-то добавила: — Заслуженная артистка.

— Смотри, артистка! — захохотал сопливец пьяновато. А может, только разыгрывал пьяного. И он снова передразнил: — «Я взрослая женщина». — Он решительно взял ее за руку. — Пойдем. Ну, это самое, перепихнемся по разику. Группенсекс. Пробовала?

— Мальчики, я сейчас вызову милицию, и всем вам будет плохо.

Она старалась говорить как можно тверже. Но это подействовало странным образом.

— Ты чего, целка, что ли? — удивился все тот же сопливец. — Да ладно, мы тоже — люди. Правда, пацаны? — обратился он за поддержкой к своей компании. — Отсосешь и отпустим. Сосать пробовала? Чего молчишь? Тебя русским языком спрашивают: сосать пробовала?

Ее стали медленно подталкивать ко входу в подвал, темный, как беззубый рот. «Они же меня там убьют! — тоскливо подумала она. — Надругаются и убьют!»

И в этот момент во двор вошел человек.

— Помогите! — крикнула она не слишком уверенно и не слишком громко.

Но человек услышал и повернулся к ним. Мало того, это был одним из тех двенадцати парней. Вроде бы его зовут Петром. И он приходил с другим парнем, кавказской внешности.

— Помогите! — повторила она уже увереннее.

Петр остановился, узнал ее и, посмотрев на компанию сверху вниз, солидно спросил:

— Вы что, ребята?

— То ж моя сестренка, это она так — шутит! — И сопливец, жалко заулыбавшись, снова потянул Нику в подвал. — Мы играем. Она у нас — врачиха. Проводит медосмотр. Ага!

— Петя! Заберите меня отсюда быстрее, эта шпана приняла меня за свою сверстницу. И вообще, помогите мне, Петя! Мне надо быстрее в аэропорт.

— В аэропорт? — удивился Петр. На подростков он уже не смотрел, и шпана незаметно, по одному, исчезла в подвале. — Кого-то встречать?

— Я должна как можно скорей догнать Антона. А передо мной машины останавливаются редко. Меня же все за школьницу принимают!

— Так и я тоже думал, что вы школьница, — чистосердечно признался Петя. — Пойдемте быстрей, конечно, я вам помогу!

О том, что посадка на парижский рейс закончена, справочная служба объявила на четырех языках, как раз, когда они вбежали в здание аэровокзала.

— Вы ищите в очередях, а я попробую передать объявление в самолет, — предложил Петя.

Вот кто был человеком надежным. И разговаривал он с ней при этом совершенно естественно, как бы не замечая разницы в росте. Если бы у нее могли быть дети и при этом вполне здоровые, то она мечтала бы как раз о таком сыне. Он помог ей остановить машину, поторапливал водителя, а когда она завозилась с деньгами, расплатился сам.

Поперек небольшого аэропортовского зала вились очереди — сразу на несколько рейсов. Но Антона там не было. Следующий самолет на Париж улетал только вечером.

— Не приняли объявление, — сказал подошедший Петя. — А вы уверены, что он улетает сегодня?

Они попробовали узнать в кассах, но и эта информация оказалась закрытой.

— Петя, вы уезжайте, а я останусь. Буду ждать следующий рейс. Сколько вы дали водителю? — Он назвал сумму и взял деньги абсолютно естественно, без гримас и ужимок. — А это на обратную дорогу. Езжайте на такси, вы и так на меня потратили уйму времени. Спасибо вам, Петя!

— Нет уж, деньги оставьте себе. Позвольте мне получить хотя крохотную радость от доброго дела. И вообще, я вам желаю… — Он помолчал, подыскивая слова: — Чтоб все сбылось.

«Если бы!» — с тоской подумала она.

— Да! Возьмите на память! — И она протянула ему одну из трех оставшихся фотографий: двенадцать апостолов и в середине — сам Антон с распятым Христом на груди.

— Спасибо, классно все-таки получилось, — проговорил Петя, убирая фотографию в сумку, которая висела у него на плече. — Сразу видно руку большого мастера… Извините, что переспрашиваю: завтра точно ничего не будет? Я-то, собственно, шел к вам, чтобы это узнать. А то вдруг он, как неожиданно улетел, так и прилетит.

— Думаю, этого не будет уже никогда, — ответила она, имея в виду в основном себя.

Ника прождала в аэропорту не больше часа, а потом подошла к справочному окну.

— Тетенька, извините пожалуйста, вы не знаете, мой папа улетел в Париж? — спросила она, «делая девочку». — Шолохов. Антон Шолохов. У него билета не было. Он сказал, что все равно постарается улететь. Мы с мамой живем отдельно, я приехала его проводить и вот… — Ника говорила так искренне, что сама поверила в свою роль и чуть не заплакала.

То, что не получилось у молодого, хотя и симпатичного парня, удалось ребенку. Сердце женщины, сидящей за окном справочной, дрогнуло, она принялась звонить в отдел пассажирских перевозок и минут через пять сочувственно сообщила:

— Улетел твой папа. Час назад. Вот отцы! Надо было раньше приезжать, девочка.

— А скажите, пожалуйста, он никакой записки мне не оставил?

— Нет, девочка, записок никто из пассажиров сегодня не оставлял.

Ника печально вздохнула и, не выходя из роли, пошла к выходу.

Та квартира, в которой она прожила около месяца, сразу стала чужой, и у нее не было никакого желания туда возвращаться.

СЫН ТАКСИДЕРМИСТА

Учителя физкультуры звали Григорий Равшанбекович. Это странное имя досталось ему в подарок от отца, которого он не знал. Зато он хорошо знал своего отчима. Алексей Григорьевич Меховщиков пришел в их семью, когда Грише не исполнилось еще и трех лет. Только супружеское счастье Алексея Григорьевича длилось недолго. Через год молодая жена заболела обычным гриппом. На третий день болезни жильцы из соседней квартиры отправили ее на «скорой помощи» в больницу. Последних мгновений ее сознания хватило только на то, чтобы дотянуться до их звонка и нажать на кнопку. Когда соседи открыли дверь, она сидела уже на полу у стены. Те же соседи позвонили на работу к Алексею Григорьевичу, и пока он ловил такси, пока ехал через город в Мечниковскую больницу, жена уже скончалась. Он шел рядом с каталкой, на которой санитар перевозил из отделения ее тело, и постоянно сдергивал простыню с лица, стараясь прикрыть холодные ступни.

Тогда ему еще не было сорока, и друзья по работе спустя некоторое время посоветовали отослать пасынка к родственникам покойной жены, а самому снова попытаться устроить свою судьбу. Но Алексей Григорьевич четырехлетнего Гришу никому не отдал и воспитывал сам. Причем так воспитал, что тот стал даже серебряным призером Олимпиады в Мельбурне. Сам же Алексей Григорьевич обладал редкой профессией, название которой многим даже неведомо. Он был таксидермистом. В юные годы его после окончания Арктического техникума отправили радистом-метеорологом на полярную станцию, сначала на материк, у пролива Югорский шар, а потом еще дальше, на остров Врангеля. На полярках условия жизни были отличные, свободного времени — бездна, и каждый находил какое-нибудь увлечение. А так как морской и сухопутный зверь считал полярную станцию собственной территорией, то Алеша Меховщиков из самых нахальных пришельцев стал делать чучела.

— Смотри-ка ты, получается! — радовался восхищенный начальник станции. — Сколько народу перебывало, а никто не мог освоить этого дела.

Труд был и в самом деле кропотливый — аккуратнейшим образом снять шкуру, не оставив на ней ни одной жиринки, выделать, а потом набить и зашить ее так, чтобы получился зверь натурального вида, с естественным выражением морды. Не говоря уже о том, что снимать шкуру с белого медведя, нерпы, песца и куропатки — процессы совершенно разные. Скоро Алексей прославился на всю Арктику — его белый медведь был подарен одному африканскому президенту, да и советские члены Политбюро не гнушались изделиями Меховщикова. Но однажды белый медведь, охоту на которых в Арктике запретили давно — оттого, похоже, они взяли привычку нагло ломиться в дом — так вмазал по уху Алексею Григорьевичу, что тому показалось, будто в голове у него взорвалась атомная бомба. К счастью, в то же мгновение медведь схватил несколько пуль от его напарника и к телу таксидермиста потерял интерес. После такого происшествия Алексей Григорьевич оглох на одно ухо, и врачебная комиссия отправила его в тридцать семь лет на пенсию — кому нужен полуглухой радист.

Женщин на полярных станций всегда не хватало, а за человека, которому положен отпуск один раз в два года, мало кто желал выйти. Зато, обосновавшись на материке, он сразу устроил свою судьбу. Да только жене его была прописана короткая линия жизни.

— Мне бы жить в Арктике сейчас, я бы золотые горы имел, — любил повторять Алексей Григорьевич. — А тогда чучела ничего не стоили.

После крушения сети полярных станций он пробавлялся лишь редкими заказами. То от Зоологического музея или от самого Зоосада, а то и от новых русских — кому увековечить подохшего любимого крокодила, кому обвить столб у входа в коттедж удавом.

Его пасынок, ставший знаменитым спортсменом, который, кстати, всегда называл его отцом, давно вырос и жил своей семьей, однако часто приезжал в гости.

— А чего это ты, отец, загрустил? — допытывался он в последнее время. — Как ни приеду, ты в тоске.

— Да что ты, Гриша, это просто магнитная буря или давление, — отговаривался Алексей Григорьевич.

Но когда сын уезжал, садился на кухне на табурет и выть ему хотелось большим полярным волком. От того ужаса, который в старости навалила на него судьба. Даже сыну нельзя было рассказать об этом ужасе. Но однажды он не сдержался и все-таки рассказал. Лишь внешнюю часть и то — намеками.

— Вот что, отец, валить тебе надо из страны. Причем немедленно. Тут они тебя всюду найдут. И, найдя, сразу кончат.

— А то я сам об этом не думал, Гриша. Только на какие шиши?

Разговор происходил на кухне. Они сели рядышком, прикинули, что, сколько и почем. На другой день Григорий приехал снова.

— Все узнал, отец. Есть такая фирма. Десять дней — и готов пакет документов на любое имя. Какое хочешь, хоть Горбачевым назовись, хоть Путиным. Паспорт, годовая виза — все, что надо.

— И почем это удовольствие?

— Десять тысяч.

— В Штатах двенадцать гринкарта стоит.

— Ага, только ты сначала попробуй получить туда визу. И при этом так, чтобы эти нелюди не вычислили. И потом, на родную фамилию стоит двенадцать, а ежели на чужую — не знаю. Нет, отец, надо сваливать в темпе. Или в Турцию, или в Грецию. А там сразу купишь парик, отрастишь бороду, смотришь, год перебьешься. За год-то все и рассосется. Или они кого другого вместо тебя найдут, или их прихватят на этом бизнесе.

— Деньги-то где взять, Гриша? — тоскливо спросил старик.

— Шесть у нас с тобой есть. Значит, надо еще четыре для документов и хотя бы одну тебе для начала. — Сын говорил уверенно, и старик уже верил, что сумеет выбраться из своей передряги.

— Без баксов ты там пропадешь сразу. Так что буду занимать у друзей. Может, Женьке Кафельникову поклонюсь. На два-три месяца всяко дадут. А ты как уедешь, я сразу твою квартиру продам. И еще подошлю баксов. Вернешься — будем жить вместе. Пиши на мое имя генеральную, завтра пойдем к нотариусу.

На другой день Грише повезло несказанно. Только он поговорил с бегемотом-директором о том, что больше такого нищенства, в каком живет школа, не потерпит, что его давно зовут в школу олимпийского резерва, где тренер получает ровно в десять раз больше, чем учитель физкультуры в этой гимназии, как в кабинет вошла учительница биологии Ольга Васильевна. А дальше уж совсем было смешно: с порога она заявила директору, что принесла пять тысяч баксов и хочет подарить их школе, а тот принялся ее отговаривать.

Те самые пять тысяч, от которых зависело спасение отца, лежали где-то поблизости, и никто об этом не знал! Ольга вошла в кабинет без сумки. Вряд ли она прячет деньги в бюстгальтере, как некоторые тетки. Наверняка они у нее в том большом кошельке, который он видел не раз.

Для начала Гриша проверил ее пальто в учительском гардеробе. Хотя, конечно, Ольга не такая дура, чтобы оставлять баксы на вешалке, откуда у них и так время от времени прут — то сапоги, то меховую шапку. Шел урок, и в учительской кроме Аллы наверняка никого не было. Он отправился туда. И тут ему повезло вторично: в учительской даже Аллы не было. А Ольгина сумка стояла посреди стола. И те самые баксы не понадобилось искать, он нащупал их сразу, едва сунул руку.

Оля ему нравилась. Он даже подумывал закрутить с ней шашни, но уж очень она всегда была занята. «Прости, Оля, — скажет он ей. — Кабинет биологии потерпит еще месяц без твоих баксов. А отец не потерпит. Спасибо тебе, что помогла спасти моего отца. А деньги я тебе сразу верну, как только продам квартиру».

Теперь оставалось или красиво слинять, или по-умному их спрятать. Линять не стоило. А спрятать было легко. В физкультурном зале у него было несколько старых мячей с камерами и покрышками. Двух минут ему хватило, чтобы рассовать доллары между резиновой камерой и толстой покрышкой, сшитой из кусков кожи, а потом надуть мяч. Покажи кому этот мяч — никто бы не догадался, что там внутри баксы!

Когда через полчаса началась паника, он в своей физкультурной форме, со свистком на груди и драгоценным мячом в руках вполне искренне делал озабоченный вид. В тот же день он заказал пакет выездных документов, придумав отцу фамилию Олин — в честь спасительницы.

Спустя неделю Григорию позвонили.

— Документы почти готовы, можете забрать их через два дня, но надо принести еще сто пятьдесят баксов.

Он даже не стал интересоваться, откуда взялись еще эти сто пятьдесят. Ясно, что какие-то неучтенные дополнительные расходы. Но только они-то с отцом отдали все под завязку. А из тысячи, которую он вручил бате на жизнь, брать было нехорошо. И тут Григорию в третий раз повезло. На другой день в школе выдавали зарплату. В прошлый раз им зарплату не давали вовсе, и сейчас платили за весь месяц. И надо же было так случиться, что в учительской опять никого не было, а Алкина сумка с деньгами стояла на столе. У богатенькой Аллочки просто грех было не занять денег. Он видел, как она укладывала их в конверт.

На всякий случай Григорий подошел к дверям, выглянул. Шел урок, коридор был пуст, из классов доносились ровные голоса педагогов. Гриша быстро шагнул к Аллиной сумке, просунул руку, нащупал конверт с деньгами, радуясь, вытащил его… И тут дверца шкафчика, который стоял в учительской, распахнулась и оттуда почти вывалилась Аллочка. На лице ее были счастливый азарт и ярость.

— Все, Гришка! Я так и знала, что это ты! —прокричала она.

СЫН УХОДИТ В НОЧЬ

Ольгу Васильевну разбудило пение телефонного сигнала. Трубка у Миши лежала на удобной полочке рядом с кроватью.

— Спи, спи, — прошептал он и дотронулся губами до ее виска.

— Свидетели преступления звонят, — сказала она и оказалась права.

Едва Миша взял трубку и проговорил отчужденно в ответ на слова звонившего: «Здравствуй. Не понимаю, какое это для тебя имеет значение?», как она догадалась, что звонит Наташка Дмитренко.

— Извини, наши отношения давно уже переехали в другие рамки, и я тебе ничего не должен. Пока. — Он вернул трубку на место, посмотрел на Олю и улыбнулся. — Тяжелый случай.

— Она что, уже прилетела?

— Прилетела и желает немедленно получить подтверждение моей супружеской неверности. С учетом того, что мы почти два года живем врозь, это вроде бы лишнее.

— Ну и как? Получила?

— Она сначала звонила тебе, а когда кто-то из твои парней сказал, что тебя дома нет, сразу набрала мой телефон.

— Можно, я приготовлю тебе завтрак? Если бы ты знал, как приятно готовить завтрак любимому человеку.

— А я тебе — можно? Или ты думаешь, что мне готовить для любимого человека не приятно?

— Тогда будем кухарить вместе.

В школе в этот день у Ольги уроков не было. Зато был эксперимент в лаборатории, к которому она заранее все подготовила. А у Михаила — доклад на конференции в Университете. Они вместе проехались до «Канала Грибоедова», а там она посмотрела, как Мишу уносит вверх эскалатор, помахала ему рукой и пошла назад, к поезду.

В середине дня ей неожиданно позвонила Аллочка.

— Фу, еле тебя нашла! Ты там очень занята?

— Если честно, то очень.

Установка капризничала, не хотела выходить на автоматический режим, и Ольга Васильевна не могла отвлечься даже на несколько минут. Иначе вся долгая подготовка к опыту могла пойти коту под хвост.

— Жаль! Тут такое открылось! Приехала бы, а?

— А что открылось-то?

— Я Гришку поймала, поняла?! Все сделала, как тебе говорила, по плану. И он попался. Представляешь: он вынимает из моей сумки конверт с газетами, а ему из шкафа: «Ку-ку!»

— Григорий?!

— Вот так подруга! Гришенька это, наш чемпион олимпийский.

— Ну и что теперь? Мои — тоже он украл? Ты спросила?

— Он сам признался, я даже спросить не успела.

— Ну и что теперь? — повторила Ольга.

— В том-то и дело, что я не знаю. Приезжай, надо обсудить. Только пока — никому, поняла?

— Подожди, об этом что, никто не знает?

Ольга продолжала смотреть на свою установку. Точнее, на приборы. Удивительные все-таки дела — пока она стояла рядом, регулировала каждое изменение на полградуса, установка капризничала. Стоило отойти и, так сказать, плюнуть на все, как установка сама вошла в автоматический режим, из которого теперь ее выбьет разве что мощный природный катаклизм или внезапное отключение электричества.

— Все сложнее, чем мы с тобой думали, — проговорила Алла многозначительно. — Короче, он сейчас сидит в спортзале с пистолетом в руках. Такая история. Где-то отыскал пистолет…

— Говори скорей! — перебила ее Ольга. — На дверь, что ли, наставил? Тогда ты не суйся, слышишь! Ни в коем случае.

— Если бы! Он себя хочет застрелить. Говорит, если хоть один человек в школе, кроме нас с тобой, узнает, он себе сразу пулю в висок.

— А пистолет-то хоть настоящий? Не муляж?

— Откуда я знаю! Я ему говорю: «Дурак! Попросил бы у нас по-человечески, неужели мы бы тебя не выручили!» Ты слышишь, да?

— Да слышу, слышу! Ну пяти тысяч я бы ему не доверила. Особенно теперь.

— Если он не врет, у него особый случай: он отца спасает. У отца какая-то странная разборка с бандитами. Я в этом деле ничего не понимаю, но он уверяет, что они отца просто убьют, если он не выручит.

— Ладно, я сейчас тут договорюсь и минут через сорок пять буду, — решилась Ольга.

Из школы, после того как они с Аллочкой поклялись хранить тайну, а Григорий, плача и заикаясь от позора, обещал вернуть деньги в течение двух месяцев, Ольга вернулась в институт к своей установке.

— Как ты ее дрессируешь? — спросил Федя, рабочее место которого было в той же комнате. — Ни разу не отступила от параметров, работала, как часы в палате мер и весов.

— Слушай, а часы разве там есть? — удивилась Ольга. — Я что-то не помню.

— Так и я не помню. Нет, часы вроде бы в Пулкове.

Опыт прошел удачно, неудачи же начались, когда Ольга приехала домой. Младший, Павлик, вообще неизвестно где собак гонял, а Петр демонстративно макал черный хлеб в тарелку со смесью воды и растительного масла и делал вид, что ее приход им не замечен.

— Мог бы почистить картошку и сварить, чем тюрю есть, заодно бы и мне меньше работы, — заметила Ольга Васильевна. — Случилось что-нибудь у вас? — Молчание одного сына и отсутствие другого уже начало ее пугать.

— У нас — ничего. А вот что у тебя — это было бы интересно узнать!

Хорошенькое дело — сын требует отчета от матери за проведенную вне дома ночь!

— То есть ты хочешь знать, где я была? — уточнила Ольга, ставя на газ чайник.

— Именно так.

— А была я у Михаила Ивановича. Отчет принят?

— Нет, не принят. Тебе не кажется, что замужней женщине не позволительно оставаться на ночь у посторонних мужчин?

— Ты что, всерьез? — Ольге даже весело стало. Ничего себе ситуация: сын учит мать высоконравственному поведению. — Михаил Иванович человек мне давно не посторонний. К тому же я — со вчерашнего дня не замужняя женщина, а вдова.

— Что ты хочешь этим сказать… Что, наш папа… — И голос Петра дрогнул.

Вот ведь как. Вроде бы недавно, когда Геннадий неожиданно вернулся в дом один Бог знает откуда, начал пить и буянить по вечерам, Петя лично наручники на него надел, чтоб утихомирить. На собственного отца. А она тогда возмущалась и требовала немедленно их снять.

— Да, вашего отца вчера похоронили в Германии.

— Ты это знала, а нам не сказала? И сама, значит, решила отпраздновать его смерть?

Вот уж действительно, воспитала на свою голову сына правильным человеком. Даже, похоже, слишком правильным.

— Успокойся и прекрати болтать глупости, — проговорила она резко..— В конце концов, ты должен соображать, что можно говорить матери, а что — нет. Ясно, что мы с Михаилом Ивановичем вовсе не тризну справляли…

— Мать, которая в день похорон отца была не с сыновьями, а с посторонним мужчиной!…

— Ну хватит, пошел ты к черту! — выкрикнула Ольга Васильевна. — Я смертельно устала, работаю на вас, как лошадь! А ты еще тут будешь…

— Нет, я все-таки хочу знать!..

— Убирайся! Слышишь, убирайся! Дай мне поесть и подумать. Мне надо еще результаты опыта обсчитывать.

— Убираться?

Сын поднялся, лицо его дергалось от обиды. Ольге даже показалось, что он сейчас заплачет. Но Петр справился с собой, набросил куртку и распахнул дверь. Когда она выскочила на площадку, он уже стремительно сбегал по ступеням вниз.

— Петр! Петя! Немедленно вернись! — позвала она, повиснув на перилах.

В то же мгновение уличная дверь громко хлопнула и на лестнице наступила тишина.

— Полный идиотизм, — проговорила в пустоту Ольга. — Ничего, ему полезно. Походит, дойдет до своей Даши, нажалуется на меня и вернется. А я пока поработаю.

Ольга только успела разложить бумаги на своем столике, как в дверь позвонили.

«Так-то лучше, — удовлетворенно подумала она. — И вообще надо с ним построже. А то совсем распустился!»

Она отперла замок, но перед ней стоял не Петр, а младший сын Павлик.

— А Петя где? Ты его не видел? — спросила она растерянно. — И скажи мне, почему ты так поздно?

— Разве Петька не сказал? — удивился Павлик. — Я же ему звонил!

— Сейчас-то он тебе на встречу не попался?

— Да вроде бы стоял. Я еще удивился: с кем это он там обнимается?

— С Дашей? — удивилась Ольга Васильевна.

— Нет конечно, не с Дашкой. С типом каким-то. — Павлик повесил куртку и задал традиционный вопрос: — Мам, а поесть что-нибудь найдется?

— Так где был-то?

— Я же сказал: на дне рождения.

— И с дня рождения пришел такой голодный, что сразу поесть просишь? — Ольга Васильевна даже развеселилась слегка. — Тебе пельмени или яичницу?

— А то и другое — можно?

Сын вошел в возраст, когда постоянно хочется есть. Она быстро приготовила ему «то и другое», посидела рядом минут пять, для поддержания контакта. Что-то он ей рассказал, что-то она ему, но одновременно ее свербила мысль об отсутствующем Петре. Она даже чуть было не позвонила Даше, чтобы спросить о нем, но в последний момент удержалась и снова села за работу. А когда закончила расчеты и взглянула на часы, оказалось, что уже половина второго. Так поздно Петя не возвращался никогда. И тут зазвонил телефон.

«Сейчас я ему задам!» — подумала она с облегчением, снимая трубку.

— Ольга Васильевна! — услышала она гортанный голос. — Это я, Ева Захарьянц. Извините меня, пожалуйста, вы не спите?

Вопрос, конечно, бредовый. Интересно, что будет, если ответить: «сплю»? И если бы звонил кто-то незнакомый, Ольга так бы и ответила. Чтобы сорвать раздражение. Но то была мать исчезнувшего Гоши.

— Нет, пока не сплю. Что? Что-нибудь про Гошу? Есть новости?

— Ой, не знаю, ой, я не знаю! Ольга Васильевна, послушайте, я нашла тот журнал!

— Какой журнал? — удивилась Ольга. Почему-то она подумала о классном журнале.

— Я вам разве не говорила?! Ой, Ольга Васильевна, я ничего не понимаю! Лучше я сейчас его принесу! Я себе места не могу найти, весь вечер смотрю на этот журнал, не знаю, что делать, не знаю, с кем советоваться. Вы увидите и все поймете! Я же помню, вы к нему как мать были!

— Ева! — несколько раз пыталась перебить ее Ольга. У Евы было отчество — Саркисовна, но она всех просила называть себя только по имени. — Ева! — все-таки вклинилась Ольга Васильевна. — Может, утром посмотрим? Мне завтра к третьему уроку.

— Ольга Васильевна, я умру, если это Гоша! Я иду к вам. Как вы скажете, так я и буду делать!

Едва Ольга опустила трубку, как на лестнице хлопнула дверь, и кто-то вызвал вниз лифт. Ольга вслушивалась в каждый звук. Потом лифт стал подниматься наверх.

«Слава Богу, едет!» — подумала она о сыне и приготовилась открыть дверь.

Но лифт не остановился, проехал мимо их этажа и остановился выше. Ольга решительно подошла к телефону и набрала Дашин номер.

После пятого гудка она услышала сонный голос Даши.

— Дашенька, прости, пожалуйста, это Ольга Васильевна. Петя давно от тебя ушел?

— Петя? — удивленно переспросила Даша. — А он и не приходил. Мы по телефону поговорили, часов в девять вечера, и все. А что, разве он куда-то ушел, Ольга Васильевна? — В ее голосе послышалось удивление, которое сменилось испугом. — Он мне говорил, что будет дома весь вечер. У него коллоквиум завтра…

Продолжать расспросы было бессмысленно.

На часах — почти четыре Ольга только что закрыла дверь за Евой Захарьянц и вернулась на кухню. В душе ее поселился ужас. И когда с улицы, из темноты донесся крик, она не стала медлить и бросилась в комнату, где, не догадываясь о ее тревогах, спал младший сын.

— Павлик, Павлик, вставай, бежим спасать Петю!

Видимо, вид ее был настолько безумен, что Павлуша, который любил поспать, немедленно вскочил, быстро надел брюки, натянул свитер на голое тело и сунул босые ноги в ботинки. Мать и сын промчались по лестнице, выскочили на улиду. Она была темна и пустынна. Лишь вдалеке двигалась, слегка пошатываясь, чья-то фигура.

— Э-э-э-й! — кричал человек. — Люди! Спасите! Помогите! Тоска загрызла! Выпить не с кем! Э-э-э-й!

— Прости, Павлуша, — смущенно проговорила Ольга. — Значит, это вот кто кричал. А я решила, что Петя зовет на помощь. Уже четыре, а его все нет.

Про страшный журнал она решила сыну пока не рассказывать.

— Посмотри! Посмотри этот журнал! — В момент сильного волнения Ева путала «ты» и «вы». Она только вошла в прихожую, еще не разделась, а уже совала Ольге полиэтиленовый пакет. — Листать не надо, я там закладку сделала.

Ольга вынула из пакета журнал, раскрыла его и увидела голого мужчину с абсолютно гладким лицом, так сказать, без индивидуальных черт. Скорее всего, это был манекен. Но только с татуировкой. Примерно такой, какая была на Гоше. И на Пете.

— Это же Гоша! Это мой мальчик! — Ева громко зарыдала и пошла следом за Ольгой на кухню.

Усадив ее, Ольга взяла чашку, вытащила из холодильника валерианку и открыла пузырек.

— Ева, успокойтесь! Ну хватит! Лучше скажите, сколько вам капель накапать? Я ее никогда не пила, купила так, на всякий случай.

— Ой, не знаю, накапайте, сколько не жалко. Ольга насчитала двадцать капель, разбавила водой из чайника и подвинула успокоительное средство Еве.

— Откуда вы взяли, что это Гоша? Это совсем другой человек. Или вовсе не человек, а манекен.

— Я знаю, я чувствую, это — мой мальчик! — Едва успокоившись, Ева снова начала рыдать. — Гоша! Гошенька! Что они с тобой сделали?! Скажи мне? Ой, горе, горе!

— Да кто вам это сказал? — почти прикрикнула на нее Ольга. — Может быть, этот художник ничего другого и рисовать-то не умеет! Разрисовывает манекены. Или мальчишек, если попадутся под руку! Тоже мне, художник от слова «худо»! Может, он такими татуировками тысячи людей изукрасил! Я просто уверена, что это не Гоша, а самый обыкновенный манекен!

Этот довод на Еву подействовал, и рыдания ее сразу прекратились.

— Да? — переспросила она. — Я об этом не подумала.

— Кофе будем пить? — спросила Ольга. — Давайте, я сварю кофе, потом прочитаем, что там, в статье, и решим, как быть. Уверена, что к нашим мальчикам этот журнал отношения не имеет.

— Я статью читала, но почти ничего не поняла…

Пока Ева пила кофе, Ольга читала статью. Однако текст ее был таким сумбурным, что Ольга тоже не все поняла. В то, что кожа снята с живых людей, она не поверила: такого просто быть не может'! А вот «с только что умерших, сразу после смерти» можно понять и как «убитых, чтобы снять них кожу с татуировкой». Какой кошмар! Тут Ольга Васильевна вспомнила, как Петя показывал однажды фотографию. Этот полусумасшедший художник собрал вместе парней, которым сделал татуировки, встал между ними и запечатлел все это на снимке.

— Видишь, как интересно, — говорил тогда Петя, — шесть с одной стороны, шесть — с другой, а посередине — он сам. Иисус Христос и двенадцать апостолов.

— А почему двенадцать? — удивилась тогда Ольга. — Апостолов же было тринадцать.

— Мать, ну ты даешь! — Петр посмотрел на нее критически. — Апостолов было двенадцать.

— Ну не знаю, а как же тогда на Тайной вечере — тринадцать? Я же про это читала.

— Тринадцать их было вместе со Спасителем, Иисусом Христом, — проговорил Петр учительским тоном. — А потом,. когда Иуда Искариот повесился, вместо него выбрали двоих, из числа учеников. Те двое бросили жребий, и жребий пал на Матфея. Поняла? Все-таки Библию знать надо. Если живешь в православной стране.

— Наша страна многоконфессиональная. А вера — глубоко интимное дело личности, — заспорила она. Но сама с удивлением подумала: «Он-то откуда это знает? Все-таки мало я им уделяю времени».

Все это было так давно! А сейчас, вспомнив про фотографию, Ольга решила немедленно ее найти.

— Я сейчас, на минутку, — сказала она Еве и пошла в Петину комнату.

У Пети, в отличие от Павлика, порядок был просто клинический. И он обижался, если обнаруживал, что младший брат рылся в его вещах и что-нибудь передвинул. Даже мать не решалась залезть к нему в письменный стол без спросу. Но сейчас было не до того. Ольга выдвинула нижний боковой ящик, где сын хранил фотографии. В основном Дашины. Причем на каждой карандашом была проставлена дата. Вот ведь аккуратист! Порывшись, Ольга наткнулась наконец на тот снимок, который искала. Все на нем было так, как она помнила. Двенадцать парней совершенно разных, а посередине — автор содеянного. Гоша почему-то стоит рядом не с Петей, а с кем-то иным, незнакомым. А татуировка на Гоше абсолютно такая, как напечатана в журнале.

Хорошо, что она не сказала Еве, зачем пошла. Иначе сейчас бы снова начались жуткие рыдания.

— Знаете, Ева, я думаю, все же завтра надо вам сходить в милицию, — посоветовала она, вернувшись на кухню. — Только этот журнал им не отдавайте. Хотите, я сделаю вам с него несколько копий на ксероксе? Напишите еще одно заявление и приложите на всякий случай копию статьи. Это, конечно, не Гоша, но вдруг им все-таки пригодится, — сказала она как можно увереннее.

А саму ее такой ужас обуял, что хотелось как можно скорее остаться одной, забыться, не думать ни о чем хотя бы мгновение.

«Только бы Петя пришел утром! Только бы пришел! Только бы с ним ничего не случилось!» — молила она непонятно кого, может быть, собственную судьбу, а может быть, некие высшие силы, управляющие Вселенной. Если в святых, изображаемых на иконах, ей как-то не верилось, то в существовании сил, которые ведают миром, она была убеждена.

СТРАННАЯ ОДИНОЧКА

— Ешь сметану, падла, кому говорят!

— Петя отвернулся от просунутого в окошко картонного стакана со сметаной и повторил:

— Пока не дадите свидания с адвокатом, от еды отказываюсь!

— Ну паскуда! Дождешься ты адвоката! — пообещал охранник и со злобой захлопнул оконце в тяжелой двери.

Эта была странная камера-одиночка в очень странной тюрьме. Петр толком не знал, как и за что в ней оказался. Проснулся он с жуткой головной болью и ломотой в суставах, открыл глаза и увидел некое узкое чужое пространство. А когда огляделся, то обнаружил, что лежит на вделанной в стену полке, правда, с мягким матрасом. Окон в его камере совсем не было — только глухие бетонные стены и дверь. В углу — вполне современный унитаз.

Вероятно, за ним наблюдали в какую-нибудь телекамеру. Потому что, едва он сел, сразу за дверью услышал движение, в двери распахнулось оконце и его спросили:

— Пить, есть хочешь?

— Спасибо, — вежливо ответил Петр. — Где я?

— Это тебе потом объяснят. Я тебя спрашиваю: есть и пить будешь? Значит так, если пить, то могу воду, чай или апельсиновый сок. А из еды есть пирожные со взбитыми сливками, сметана и бутерброды с красной икрой.

Услышав предложенное меню, Петр подумал, что продолжает спать. Но раз уж ему предоставилась возможность заесть бутерброды с красной икрой пирожными, то он решил не отказываться. Пусть и во сне. Тем более что пирожные со взбитыми сливками он обожал.

— А все можно? — спросил он, удивляясь собственному нахальству.

— Можно все, — подтвердил голос.

— Тогда два бутерброда с икрой, два пирожных, кофе и стакан сока. Сметану — не надо.

— Сметану тоже надо, — ответил охранник. Или официант, который по совместительству работал охранником. — А кофе не будет. Его в рационе нет.

— Ну хорошо и сметану тоже, — миролюбиво согласился Петр.

Он был уверен, что на этом сон и закончится.

Однако через несколько минут в дверцу было просунуто все, что он заказывал.

— Начать со сметаны, — произнес повелительно тот же голос. .

В этом странном сне Петя выяснил, что заказал многовато, но тот же голос приказал доесть все. Потом Петра потянуло в сон.

Он проснулся, и охранник опять немедленно предложил еду. Тогда только Петр понял, что это никакой не сон, а самая настоящая явь. Только непонятная и, может быть, страшная. Он стряхнул с себя дрему и спросил:

— Где я нахожусь?

— Где, где… в звезде! — услышал Петр ухмыляющийся голос.

— Я серьезно спрашиваю!

— А то я несерьезно.

— За что меня задержали? Я хочу знать.

— Будет время, все узнаешь. А сейчас ешь давай, пока кормят.

— Нет, вы сначала доложите своему начальнику, что я требую ясности. Я должен позвонить домой…

— Уже позвонили!

Петр так и не понял, издевается над ним голос или в самом деле тюремщики позвонили к нему домой. Да, но ведь в тюрьме не кормят пирожными и красной икрой. Хотя как знать, может быть, его поместили в какой-нибудь филиал шведского изолятора. Он сам слышал, что в городе работают шведские приюты, шведские хосписы, может, Швеция и свою тюрьму открыла…

— И все-таки вызовите своего начальника и адвоката.

— Как же, сейчас возьму и вызову! — с той же издевательской интонацией проговорил стражник.

После еды Петр заснул опять. А когда проснулся, не стал открывать глаза и постарался напрячься и вспомнить, как же он тут оказался. Когда и за что его задержали?

Он поссорился с мамой — это помнилось отчетливо. Выбежал на улицу. Там неожиданно столкнулся с Данилой.

— А я к тебе, хотел в бассейн отвести, — сказал тот и, глупо посмеиваясь, полез обниматься. — Пойдем в бассейн, а? — прошептал он, дыша прямо в ухо. — Там тебе хорошо будет!

Петя постарался увернуться от его объятий и вдруг что-то укололо его в шею. Какая-то иголка была в рукаве у этого Данилы или что-то похожее. Это он помнил. А еще помнил, как, выскользнув из объятий и трогая уколотое место, выкрикнул:

— Да иди ты! Совсем уже?!

— Ничего, скоро тебе будет хорошо, — ответил, хихикая Данила.

Дальше — все, дальше Петр не мог вспомнить ничего — до того момента, пока не проснулся здесь. Но ведь как-то его сюда перевезли. Может, даже в наручниках. И какие-то документы обязаны были оформить. Ничего этого в памяти не было.

В СПАСИТЕЛЬНУЮ АНТАЛИЮ

Самолет в Анталию улетал утром, в двадцать минут седьмого. Григорий Равшанбекович приехал к старому таксидермисту вечером.

— Ты, главное, не теряйся, отец! — говорил он намеренно бодрым голосом. — Осмотрись, а там, с твоими-то руками, найдешь себе дело. Документы у тебя нормальные. Деньги я через месяц вышлю. Как долетишь, позвони.

Сын завел будильник и предложил выпить по стопочке.

Тут в дверь к ним и позвонили…

«Дорогой друг!

Позвольте Вас обеспокоить дополнительными сведениями об искомом субъекте…»

Прочитав начало электронного послания, тот, кого в этой жизни звали Николаем, удовлетворенно хмыкнул. «Позвольте Вас обеспокоить»! Изысканная вежливость, которой отличалась сеть в первые годы существования, стала постепенно исчезать после того, как в Интернет хлынула хамоватая толпа юзеров.

«Февральские друзья сообщают еще один из возможных адресов, по которым можно обнаружить интересующего их человека».

Обычно Николай получал заказы с точно обозначенными координатами, должностями, кличками и списками прегрешений перед Богом и человечеством. И лишь изредка в тексте заказа красовались одни прегрешения да фамилия того, чью земную жизнь требовалось пресечь. Здесь был сходный случай.

Но ситуация осложнилась. Субъект залег на дно, причем настолько глубоко, что аналитики не могли обнаружить ни одного сигнала о его деятельности. О прошлой его жизни они выдали гору информации, но копаться в ней было не только муторно, а и бесполезно. О том, где искать сейчас и под какой он нынче ходит фамилией, не знал никто. А дата прихода судна «Корона Карибов» приближалась.

Николай отключил ноутбук и, прихватив потертую сумку, которую таскал на плече, решил, не откладывая, проверить и этот адрес. В сумке среди всяческих мелких приспособлений, например, для вскрытия почти любого замка, лежала коробочка с интеллигентской темно-русой бородкой, париком такого же цвета, очками, гримом.

Стояли относительные теплые дни, и в открытые лестничные окна влетали запахи прошлогодних прелых листьев и пробуждающейся после таяния снега земли. На площадке в районе второго этажа роняли что-то тяжелое: то ли шкаф, то ли диван. Но уже через секунду Николай понял, что там шло побоище. Двое быков избивали молодого мужчину в трусах и майке, который пытался прикрыть седовласого старика.

— Отец, беги, беги! — кричал мужчина.

Пока Николай спускался, быкам удалось сбить с ног молодого и тогда они взялись за старика. Старик сделал неловкую попытку увернуться, но после первого удара стал медленно оседать на пол.

В России с соседями Николаю везло. Где бы он ни останавливался, их жизни обязательно сплеталась с его делами. Так и тут. Нет чтобы робкой тенью «я ничего не вижу и вообще меня тут не проходило» проскочить через опасную площадку, так он остановился и бодро спросил быков:

— Что еще за Куликово поле?

И мгновенно один из быков, тот, который уложил на пол старика, развернулся и с полоборота врезал чересчур любопытному мужичонке. Удар был нацелен в печень, после чего любопытствующему полагалось также присесть в углу и с полчаса корчиться на недавно вымытой площадке. Но тот, сделав испуганное лицо, отклонился в сторону, и кулак пролетел мимо.

Лестница была по-прежнему безлюдна. Догадливые жильцы, если и стояли у своих дверей, прильнув к глазкам, то предпочитали делать это бесшумно. Лишь недогадливый мужичонка с задрипанной сумкой через плечо, так и не поняв, в какую историю он ввязывается, продолжал поучать:

— Нехорошо стариков обижать, — начал было он, но договорить не успел, потому что тот же бык, который целил в печень, теперь обрушил кулак ему на голову. И снова мужичок испуганно уклонился от удара, так что бык сам чуть не грохнулся на пол. — Я говорю, нельзя обижать старших.

Л старик, услышав подмогу, негромко простонал:

— Помогите!

— Сучара! В свидетели лезешь! — проговорил, зло улыбаясь, другой бык, который добивал в дверях квартиры молодого парня. — Кончай его на хрен!

И тогда первый вынул заточку. Но вид ее заступника не испугал, а даже как бы обрадовал.

— Физкультпривет! — сказал он и, смешно подпрыгнув, нанес правой ногой такой удар в подбородок, после которого заточка полетела на ступеньки, а сам бык опустился на четвереньки и молча, по-собачьи, быстро-быстро побежал к распахнутому окну. Так и не произнеся ни слова, он зацепился руками за подоконник, перевалил тело и плюхнулся со второго этажа на землю.

— Я ж говорил! — мужичок повернулся ко второму быку, который на мгновение растерянно прижался к стене, и, назидательно подняв палец кверху, добавил: — Считала Машка, что Ленку выпорет, да сама зад подставила. — Он вгляделся в быка и вдруг спросил доброжелательно: — Тебе колено ломать или сам уйдешь?

— Сам, — хрипло проговорил бык, оторвался от стены и, проскочив вниз ступенек десять, перемахнул через перила на следующий проем.

— Спрячьте нас где-нибудь на ночь, — попросил старик, едва двигая разбитыми губами.

В небольшом одноэтажном зале вылета международного аэропорта «Пулково» только-только включили свет после ночного перерыва. Автобус-экспресс подвез первых утренних пассажиров. Все они улетали в Анталию. За столиками в середине зала началась обычная суета — те, кто первый раз в жизни оформлял декларации, подсматривал у соседей. Успевшие это сделать, выстроились в очередь к проему в стене на таможенный контроль.

Серая «Нива», стремительно тормознув, остановилась напротив входа в здание. Из нее вышли старик и молодой мужчина со старательно загримированным синяком под глазом. Мужчина нес в руке современный длинный рюкзак. Водитель, посидев несколько минут за рулем, тоже покинул автомобиль и остановился недалеко от раскрытых дверей так, чтобы видеть одновременно происходящее на площади и в зале.

Молодой встал у столика, прислонив к ноге багаж и, почти не отрывая шариковой ручки от бумаги, стремительно заполнял декларацию. А старик, заняв очередь на контроль, смотрел на него и вдруг вспомнил: давным-давно, когда сын был пацаненком лет десяти, сердобольная соседка с лестницы назвала его сиротой казанской. И пацан яростно закричал:

— Не сирота я, не сирота! У меня есть отец родной! А потом прибежал домой и потребовал:

— Скажи им, слышишь! Скажи им, что ты — родной!

Старик тогда несколько дней улыбался от счастья.

Очередь продвигалась быстро, и, когда сын принес заполненную декларацию, на прощание им оставалось несколько секунд.

— Все, отец, держись там. А через год вернешься, и все будет нормалек. — Молодой улыбался, .но в улыбке его не было веселья.

— Спасибо тебе, Гриша, — прохрипел старик и, отвернувшись, хлюпнул носом. — Может, и правда доживу. Ты, главное, сам-то держись. И спасителю — тоже спасибо. — С этими словами он подхватил рюкзак и скрылся за непрозрачной стеной.

Водитель продолжал стоять в дверях, равнодушно наблюдая за суетой в зале.

— Все чисто, — сказал он молодому. — Поехали.

Ночь они провели в другой квартире у Николая. Квартира была тоже в спальном районе и тоже на краю города, но только край был другим — там, где проспект Ветеранов переходил в улицу Пионерстроя. И пока молодой спал, старый таксидермист доверил едва знакомому человеку то, чего не сказал сыну.

— Привезли насильно. И говорят: снимай с него кожу, и чтоб ни одного пореза! У меня руки трясутся. Тело еще теплое, но кожа, она быстро портится на трупе. Я им говорю: «Не буду!» А они мне: «Тогда с тебя сейчас снимем. Разрисуем и снимем».

. Николай — по этому адресу он, правда, был записан как Алексей — кивал головой, но слушал вполуха до тех пор, пока старик не назвал адрес. Тут-то Николай-Алексей и сделал внутреннюю стойку. Адресок был тот же самый, который он как раз в эту ночь собрался проверить. Именно его переслал ему Координатор от «Февральских друзей».

— Чеченцы наверно, — предположил Николай. — Нам их обычаи не понять: кровная месть, всякие тейпы.

— Не, чистые братья-славяне. Но один кавказец у них есть, это точно. Я, когда в другой раз работу заканчивал, один парень, Волк — имя такое, сказал: пойду доложу чеченцу.

— Ага, — подтвердил Николай. — А я что говорил: русский с чеченом — братья навек. Ну и сколько раз работать пришлось?

— Четыре. Сегодня был бы пятый, если б не вы. Я потому и отчаливаю так срочно…

— Да, везли Мендельсона на свадьбу, а он похоронный марш сыграл, — подвел итог рассказу старика Николай. — Предлагаю несколько часов соснуть. А насчет этих пацанов — больше они вас не потревожат. Ни чечен, ни славяне, — пообещал он. — Так что покантуетесь там у ласкового моря месяца два и возвращайтесь.

То же самое Николай сказал и при прощании молодому, когда они подъезжали к метро «Московская».

— За отца не болей. Месяца через два его тут уже никто не обидит.

— Не знаю, как вас и благодарить! — Григорий протянул визитную карточку. — Если каких детей в спортивную секцию — я их сразу устрою.

— Преподаватель физкультуры. Серебряная медаль на Олимпиаде в Мельбурне, — прочитал вслух Николай и рассмеялся. — Такие люди! Учтем.

ЖИЗНЬ СРЕДИ ГОЛЫХ МУЖЧИН

— Мама, а когда нам отопление включат? — спросил Петр как-то утром, складывая конспекты в папку. — Они что, навсегда его отключили?

— Петя, ты же знаешь, я не спец по водопроводным и отопительным делам. — Ольга Васильевна не любила, когда сыновья отвлекали ее от поглощения в Интернете биологических новостей. — Водопроводчик сказал, что завтра-послезавтра придет. Найдет новую батарею, поставит ее и все подключит. Видно, пока не нашел, так что терпи. Да и вообще, в конце концов, кто у нас в семье старший мужчина? Сходи в жилконтору и поторопи.

Слова насчет старшего мужчины Петя пропустил, видимо, ему было комфортнее, чтобы все осталось так, как было эти годы: после исчезновения Геннадия мать представляла для сыновей сразу все взрослое человечество. Он высек из ее монолога только нескорый срок.

— С отоплением — ладно, черт с ним. Но ведь заодно отключили и горячее водоснабжение. Не знаю, как вы, а я привык мыться каждый день.

— Угу, каждый день и каждый год, — то ли подумала, то ли ответила вслух Ольга.

В тот вечер у нее не было работы в институтской лаборатории — требовался жидкий гелий, а дьюар, в котором его хранят, доставляли только по пятницам, и она вернулась домой довольно рано. Младшего сына, Павлушу, мать застала сидящим за уроками. Или изображающего, что он за ними сидит.

— А Петька в баню пошел, — сказал он с веселым удивлением, словно эта новость его сильно забавляла. — Взял чистое белье, а полотенце отложил, сказал, что он узнавал: там простыни дают. Мам, а правда в бане дают простыни?

— Что-то не припомню. Я же в бане давно не была. Хотя, да, дают! Помнишь, в фильме «С легким паром» — герои в простынях сидят?

Петя вернулся приблизительно через час. Но не один, а с парнем по имени Данила. На голове парня были дикие заросли кудрей, да и вообще вид он имел диковатый.

— Так, это, значит, мамочка, — произнес он, едва войдя в прихожую, и окинул Ольгу Васильевну раздевающим взглядом бывалого мужчины. — Смотри, какие хорошенькие мамочки тут ходят!

И хотя Ольга постаралась изобразить на лице строгое выражение, как-никак — ученая дама и педагог, но стало ей не по себе, съежиться хотелось под этим грубым взглядом самца. И чувствовала она себя в те мгновения не взрослым человеком, а беспомощной девочкой Олей, к которой однажды в девять лет приставал противный дядька, как она поняла позднее — педофил. Ольга ушла в свою комнату, причем стук захлопнутой двери прозвучал чересчур вызывающе.

Прежде в банях Петр никогда не бывал, но от кого-то слышал, что сейчас там каждый посетитель моется в отдельной кабинке. Может, где-то так и было, только не в том отделении, куда он попал. Вообще, едва он вошел в общую раздевалку, так сразу пожалел, что явился сюда. В принципе, еще можно было повернуться и уйти — мало ли что заплатил деньги и уже протянул билетик банщику в белом халате и пляжных тапках на босу ногу, никто ж насильно не заставит его раздеваться. Но Петр отчего-то засмущался и. решил хотя бы кое-как наскоро вымыться.

Стеснялся он своей татуировки. Про нее, решив сходить в баню, он попросту забыла теперь вспомнил. Однако, оглядевшись, увидел, что с татуировкой он здесь не один. У одного пожилого мужчины на груди был орел, у двух парней — наколки на правых предплечьях. Конечно, то, как изукрасил Петра художник Антон Шолохов, было несравнимо с ними, но все же он перестал чувствовать себя здесь чересчур особенным.

И все же в бане Петру не понравилось. Например, он не знал, что опытные люди, идя туда, берут с собой тапки. И шлепать босыми ногами по мокрому половику, а потом в мыльном отделении вставать в грязную лужу было ему неприятно. Поэтому он не особенно размывался под душем и скоро выбрался назад, одеваться. Тут с ним снова заговорил кудрявый парень, с которым он уже общался в мыльном зале.

— Так ты компьютерщик! — сказал тот радостно, как старому знакомому, увидев, что Петр достает свои трусы с майкой, завернутые в страницы газеты «Компьютер-подиум». — Юзер юзера издалека видит!

Когда они мылись под соседними душами, он попросил Петра:

— Слушай, друг, спину не потрешь, а?

О том, что в бане мужчины трут друг другу спины, Петя только в какой-то книжке читал. Впрочем, в другом конце мыльной двое мужиков уже делали что-то похожее. Петр взял из рук парня намыленную мочалку и усердно принялся за дело.

— Теперь, давай тебе потрем, — предложил кудрявый, когда Петя посчитал процедуру законченной.

— Спасибо, мне не надо, — стал было отказываться Петр.

— Не смущайся, мыть спины всем надо, даже если у них знаменитая татуировка на теле. — И он начал несильно тереть спину, приговаривая при этом, как бы шутя: — Ах, ты мой мягонький! Ах, какая на тебе красота! И кто ж тебе такую красоту сотворил? — Петр был уверен, что, потерев друг другу спины, они расстанутся навсегда, но теперь кудрявый парень снова был рядом и даже сообщил, что его зовут Данилой.

— Толян! — крикнул он банщику. — Пивка сюда, орешков, все на двоих, по стандарту.

Верзила банщик тут же принес им две банки пива с прохладной слезой на металле и по кульку жареного подсоленого миндаля.

— Братаня мой, — ласково проговорил Данила.

— Я вообще-то после бани ничего не пью, — смущаясь, стал отказываться Петр — в кармане у него оставалась лишь мелочь.

— Так и я не пью! — радостно подхватил Данила. — Это мы по глотку, за знакомство. Моя фирма платит. Ты-то в какой Фирме воркаешь? Или ты студент?

— И то и другое, — подтвердил Петр.

— Это правильно! Это я люблю! А татуировочку из какого салона вынес?

— Я не в салоне. Нам один художник сделал.

— Молодец! — и Данила хлопнул его по плечу. — Вес личное должно быть классным! Художника как зовут? Может, дашь адресок, я бы ему тоже заказал, а? Ему — бизнес, мне — картинка.

— Он уехал, даже вроде бы умер.

— Да ну? В Париж, что ли? Все художники и скульпторы в Париж едут.

— Не знаю, Шемякин, например, — в Америке. Я читал, интервью недавно.

— Это он сейчас в Америке, а сначала тоже в Париж рванул.

Они допили пиво и собрались уходить.

— У тебя программы «нью-ворд» нет случайно дома?

— Случайно есть. — Петр даже улыбнулся с гордостью, все-таки это была самая новейшая программа, и пока он был единственным ее обладателем из всех своих знакомых.

Данила радостно потащил его к двери, на ходу бросив банщику сотенную.

— Ты чего молчал! А я с утра ищу, всех переспрашивал. Еще когда тебе спину намыливал, подумал: крутой парень, у него точно «нью-ворд» есть. Ты ее покупал или спиратил, а? Я тебе половину проплачу, ладушки?

— Она вообще-то нам задаром досталась, — признался Петр, — ее матери хороший знакомый поставил.

— Хороший знакомый — это как понять? Который ее трахает? — Такой вопрос был Петру неприятен, и, когда он не отозвался, Данила это сразу почувствовал. — Да ладно, чего там, дело житейское. Сам подумай: какой мужик будет телке ставить задаром программу. Палку бросить — еще туда-сюда. Ей сколько лет-то?

— Кому? — переспросил Петр, хотя ему очень не хотелось продолжать этот разговор.

— «Кому-кому»! Сому! Мамочке твоей?

— Ну, сорок скоро.

— Самый возраст! Люблю сорокалетних трахать! Это они с криком «ура» делают! — Данила даже прнчмокнул. — Ты сам-то много телок перетрахал?

— У меня есть девушка, — угрюмо проговорил Петр. Идти вместе с этим звероватым человеком ему расхотелось, но он не знал, как от него отвязаться.

— Ну и как? — заинтересованно спросил Данила.

— Что — как? — переспросил Петр еще более угрюмо.

— Позиций много попробовали? Или только оральный?

— Да пошел ты! — Петр даже остановился.

— Чего ты?! — удивился Данила. — Ну спросил. Спроси меня про меня, я тебе все скажу. Дай руку. — И он схватил Петю за руку. — Во, потрогай тут — видал? Торчит. Все время стоит, как колонна на Дворцовой площади. Я тебе спину мылил, а сам думаю: засажу-ка я пареньку сейчас, хоть порадуем друг дружку. Жопка у тебя такая аппетитная. Тебе этот художник, который тату делал, что — разве не сказал?

— С какой стати? — Петру даже показалось, что у него уши покраснели от всех этих дурацких разговоров.

— Так они же всех, кого рисуют, трахают, художники эти.

— Не знаю, меня не трахали.

— Ладно, ладно, меня — тоже не трахали. А я перетрахал — много! — Данила мечтательно прикрыл глаза. — Недавно лейтенантик один попался, пришел к нам в бассейн — такой нежный… Слышишь, я у тебя программу спишу, пойдем к нам в бассейн!

— Нет, у меня дела, — ответил Петр, радуясь, что они подошли к дому и разговор скоро закончится.

— Да, сорокалетние — это класс. А вот лолиток я не люблю, лолитки, хуже них только дырка в замке.

Как раз на этой фразе Петр стал открывать дверь. Их встретила мама, и Петр, перехватив взгляд Данилы, которым тот стал ее разглядывать, неожиданно почувствовал ярость. «Скажет еще гадость — врежу по морде!» — подумал он. Хотя Данила, похоже, — был не только выше его, но и намного сильнее.

«Нью-ворд» занимал двенадцать дискет. Хорошо, Петр недавно купил новую коробку. Да и время на запись тоже ушло немалое.

— А мыльница у тебя есть? — неожиданно спросил Данила, когда работа подходила к концу.

— Какая мыльница? Тебе руки помыть?

— Да нет, я про фотоаппарат спросил, — засмеялся Данила, — а ты подумал про ту, в которой мыло? Мылом хорошо член намазывать, когда сухостой. Но еще лучше вазелином. У меня в десятом классе прозвище было — Даня-Вазелин. Так есть фотоаппарат?

—Зачем?

— «Зачем-зачем»! Затем! Есть, спрашиваю?

— Ну, есть.

— Неси. И кадров пять пленки. Много не надо. Хочу одну фотку сделать. Раз в бассейн со мной не идешь, тут ее сделаю.

— Какую фотку?

— Доставай аппарат, увидишь.

Чтобы скорей отвязаться, Петр решил исполнить и эту просьбу. Последней аппарат брала мама, и он лежал где-то у нее. Но оставлять Данилу в комнате одного не хотелось. Еще сопрет что-нибудь! И Петр повел его за собой.

— Мама, а где у нас фотоаппарат? — крикнул он, не доходя до кухни.

— Он тебе зачем? — спросила Ольга Васильевна и вышла к ним. — Понимаешь, завтра он мне понадобится.

— Нам на минутку.

— На минутку можно. Он у Павлуши, только не больше двух кадров.

Петя повел Данилу за собой назад, но тот не удержался, обернулся, посмотрел на Одыу Васильевну и заговорил противно приторным голосом:

— Какие тут мамочки ходят сладенькие!

Но Петя зло его оборвал:

— Кончай придуриваться!

Они вернулись с фотоаппаратом в комнату Петра. . — А то, может, в бассейн все же сходим, а? — спросил Данила как ни в чем не бывало. — Я тебе телочку подберу.

— Слушай, давай короче, у меня дел — бездна! — Петр уже с трудом сдерживался. — Что тебе надо снимать? Из дома его уносить нельзя.

— Да я ж тебя хочу снять на память.

— Это еще зачем?

В разговоре с ним Петр постоянно чувствовал смущение.

— Во, испугался! — Данила захохотал. — Подумал, что я твою жопку хочу снять, да? Ну честно признайся!

— Ничего я не подумал.

— Я твою тату хочу кой-кому показать, понял? Очень она мне нравится. Свитер сними, а брюки можете оставить — как у врача на медосмотре.

—Зачем?

Раздеваться снова перед этим скотообразным парнем Пете не хотелось.

— Ну разденься, слышь! — стал уговаривать Данила. — Да не бойся ты, не буду я тебя трахать, раз сам не хочешь. Я только тату щелкну, и все. — Превозмогая отвращение, Петр снял свитер, рубашку, майку. — Вот так-то лучше, — обрадовался Данила и несколько раз блеснул вспышкой. — Значит так, — сказал он по-хозяйски и положил на письменный стол сто долларов. — Это за программу, пленку и позирование. Адресок твой я помню. Как-нибудь наведаюсь. Надо тебя к нам в бассейн сводить… У нас хоть воды и нет, зато компания веселая.

— В бассейне нет воды? — удивился Петр. — Прямо как в анекдоте про сумасшедших.

— А то чего бы я в баню ходил? Зато компания хорошая, — повторил он. — Может, пойдешь?

Петр закрыл за ним дверь и его немедленно потянуло под душ, пусть даже под холодный.

— Что за идиота ты приводил? — спросила Ольга Васильевна старшего сына, когда тот появился на кухне.

— Да так, случайный знакомый, — проговорил он, оправдываясь.

ЦЕРКОВНЫЕ СВЕЧИ ЛУЧШЕ СТАВИТЬ УМЕЮЧИ

— Миша, я, конечно, тебя разбудила…

— Олечка! Что случилось?

— Нет Пети. Ушел неизвестно куда и не вернулся. Как могла коротко она рассказала о том, что случилось в последние часы.

— Все понял, — остановил ее Михаил. У него были какие-то знакомые среди милицейского начальства. Несколько раз его приглашали для каких-то сложных экспертиз. — Прими что-нибудь, хотя бы теплой воды с медом, и немного поспи. Как только выяснится, сразу позвоню. И ты сразу мне звони, если он вернется.

Миша сделает все, что только возможно, это она знала. И не только ради нее. Просто он из тех людей, про которых сочинили пословицу-оценку, почему-то казавшуюся ей в школе банальной и глупой: «Я бы с ним в разведку пошел».

— В какую еще разведку? — смеялись они тогда всем классом. — К пивному ларьку, что ли?

Только недавно поняла она ее смысл. Значит, поумнела. Или состарилась.

Заснуть так и не удалось, а около шести утра позвонил Миша. Голос его был смущенный.

— Понимаешь, оперативный дежурный всех поднял на ноги, но нигде его или кого-то на него похожего нет. Но я уверен, парень просто остался ночевать у каких-нибудь приятелей. На всякий случай поройся в его записных книжках, подбери адреса. Хотя, думаю, что он сам вот-вот появится.

Однако Петя так и не появился. Ольга прождала до десяти, позвонила на всякий случай в деканат.

— Сейчас я схожу в их группу, узнаю и перезвоню, — пообещала лаборантка.

Она и в самом деле перезвонила минут через десять, но не принесла никакой радости.

— Группа сдает коллоквиум, вашего сына нет.

Дальше сидеть дома Ольга не могла и отправилась в школу. По дороге от автобусной остановки она всегда проходила мимо церкви и сейчас вдруг решила в нее войти. Еще вчера такой мысли у нее и в голове не было. «Зайду, поставлю свечку, в конце концов, это ведь не повредит», — решила она, поднимаясь по каменным ступеням.

В церкви, как обычно, было темновато и пусто. Лишь у кое-каких икон горело по несколько тонких свечек да кое-где молились пожилые люди. Хотя был и молодой мужчина — энергично крестясь, он еще и что-то шептал. «Вот что я сделаю, — уточнила для себя Ольга. — Куплю свечу и поставлю ее за здравие, мне же про это рассказывали».

За небольшим прилавком продавались открытки, то книжки о святых и разной толщины свечки. Ольга выбрала самую толстую и дорогую — что уж тут скупиться. Теперь надо выбрать место, куда поставить. Она прошла немного вперед и слева увидела четырехугольный столик. Над ним висела большая икона, на которой был изображен распятый Христос, печальная женщина, видимо, Богородица, и мужчина с красивым строгим лицом. На столике стоял круг с отверстиями для свечек, но горела лишь одна — остальные отверстия были пусты.

«Здесь я и поставлю», — решила Ольга и зажгла свою свечу от горевшей свечки. Только молитвы она не знала. В мозгу крутилось что-то вроде «Еси на небеси…». Но она даже не знала толком, молитва ли это и если да — то о чем.

«А Петя сразу бы сказал, что надо делать, — подумала Ольга, — он откуда-то это знает. Другое поколение».

Перекреститься она тоже не посмела — просто попросила у Бога: скорее найтись сыну. Удивительно, но после этого она почувствовала облегчение. И уже собралась уходить, как услышала сзади негромкий разговор.

— Вот, мама, — говорила молодая женщина пожилой, — это называется канун. Как раз тут и ставят свечи для поминовения усопших. Ставьте сюда, мама. — Молодая дважды перекрестилась, поклонилась почти в пояс иконе и зажгла свечу. Пожилая, глядя на нее, повторила все ее действия. — Видишь, Матерь Божия и апостол Иоанн Богослов, — показала молодая на изображение, — они всегда при кануне.

«Вот это я вляпалась! Свечку вместо здравия за упокой поставила!» — ужаснулась Ольга. Еще вчера она бы посмеялась над этим суеверием. Да и в самом деле, что переменится от изменения места втыка свечи. Но сейчас ей любая мелочь казалась страшно важной. Однако забирать свечу и идти к другому месту было невозможно. Пришлось снова вернуться к торговому лотку, а купив на этот раз две свечи, спросить негромко продавщицу-старушку:

— Не знаете, куда их тут можно поставить во здравие?

— А к любой иконе, уважаемая, если с верой и молитвой. К любому святому угоднику. Но лучше там, — и старушка показала в правую сторону, — вон там икона Пантелеймона-целителя, к ней и ставьте.

Ольга прошла туда, куда показала старушка, с трудом разобрала надпись на иконе и, уверившись, что это именно то место, воткнула две горящие свечки. «Спаси и сохрани!..»

Времени до уроков оставалось немного, и она заторопилась в школу.

МЕНТОВСКИЕ РАЗГОВОРЫ .

Капитан Майоров — что за нелепое сочетание звания и фамилии! — позвонил, едва светящиеся стрелки настенных часов в спальне показали девять утра.

— Мне бы Агнию Евгеньевну! — выкрикнул он таким бравым офицерским голосом, что Агнии показалось, будто она ощутила гуталиновый запах его начищенных сапог.

— Я Агния Евгеньевна, слушаю вас. — А она-то надеялась понежиться еще хотя бы полчаса в постели!

— Капитан Майоров, по поводу смерти художника Федорова, — представился звонивший. — Мы ведь вас ждем, Агния Евгеньевна, давно ждем. Так что подъезжайте-ка к нам поскорее.

— Но у меня совсем другие планы на день, — попробовала она вяло противостоять его напористому голосу. — Хотя, вы знаете, я сама хотела кому-нибудь сказать, как-то очень уж это похоже на то, что было в Париже. Я об этом сразу подумала…

— В Париже? — Капитан Майоров рассмеялся. — Ну про Париж вы потом расскажете. А сейчас, значит так, захватите-ка эту самую вещичку… сами знаете какую…

— Какую вещичку? — переспросила Агния, решив, что ей просто что-то не то послышалось.

— Нехорошо получается, Агния Евгеньевна. Короче, подъезжайте к нам быстрей, мы вас ждем. — И он назвал адрес, а потом добавил: — Не в наручниках же вас с работы выводить… Или как? В наручниках?

Вот и пришлось ей тащиться через весь город к этому капитану. Кстати, сочетание майор Майоров звучало бы еще глупее, а уж генерал Майоров — и вовсе анекдотически. С этими мыслями Агния, выйдя из маршрутного такси и побродив между длиннущих зданий, нашла наконец нужное, а потом и вошла в обшарпанный кабинет следователя Майорова.

— Это хорошо, что сами пришли, — сказал капитан Майоров, выбивая ногой табурет из-под стола. — Присаживайтесь, будем беседовать.

Был капитан такого же обшарпанного вида, как и весь здешний антураж. К тому же за соседним столом, ближе к окну, сидел другой человек и, пофыркивая носом, заполнял мелким почерком какие-то свои бумаги. На ее «здравствуйте» он даже головы не поднял. «У моего братца публика и то симпатичнее», — подумала Агния.

— Понимаете, почему я вас вызвал? — начал капитан Майоров, одновременно листая ее паспорт и придирчиво разглядывая каждую страницу так, словно они были поддельными.

Чересчур бодрый офицерский голос никак не вязался с его пыльным видом. И все же она начала рассказывать то, о чем думала со вчерашнего дня.

— Когда я была два с половиной года назад в Париже… — Но капитан Майоров взглянул на нее с таким явным недоумением, словно спрашивал: «Какой еще Париж!». И она сбилась. — В общем, я уже видела что-то похожее…

— Портфельчик принесли, Агния Евгеньевна? Тот, который взяли у Федорова? — неожиданно спросил следователь. Агния сидела молча, соображая, как бы точнее ответить. — Значит, не принесли. Он у вас дома, или спрятали у подруг? — В вопросе была неприкрытая ирония. — Что? Не слышу честного ответа! Ай-яй-яй, а еще интеллигентная женщина! Нехорошо брать чужое.

— Мне вчера звонила вдова художника, тоже спрашивала о портфеле… Но я его даже не видела… Я хотела сказать про другое… Когда я была в Париже…

— Отвечайте по существу! — перебил капитан Майоров с неожиданной злобой. — С кем работаете? Кто заказывал? С какой целью?

— Почему вы на меня кричите? — возмутилась Агния. — Никакого портфеля я не брала… И вообще…

— Надоели мне эти твои сучки! — оторвался вдруг от своих бумаг тот, что сидел у окна. — Она, бля, что, не понимает, куда ее вызвали? Только села, а уже утомляет. — Он говорил в сторону и морщился, словно его тошнило от одного только вида Агнии. — Отправь ты ее в обезьянник к этому… который со спидом. Мне отчет надо кончать, а она утомляет.

Капитан Майоров покосился в сторону говорящего.

— Извините, в такой манере я разговаривать не буду. — И Агния протянулась к телефону. — Разрешите мне позвонить.

Она и в самом деле решила, что сейчас наберет номер брата, и пусть Дмитрий им все объяснит на хорошо ему знакомом милицейском языке.

— Она мне щас позвонит! — снова выкрикнул тот, что был у окна. — Она думает, тут с ней в игрушки играют.

Его даже нервная дрожь забила, с такой ненавистью он кричал.

— Я член союза журналистов, и у меня, между прочим, брат работает в прокуратуре…

— Член союза журналистов, слыхал? — скабрезно захохотал злобный. — Мы вчера в парадняке прихватили одного такого члена. Ага, союза журналистов. С членом наперевес. Хотел мальчонку оттрахать, детсадника. «Я, — кричит, — журналист, я журналист! У меня неприкосновенность!» Я бы их всех!.. — закончил он с ненавистью, по-прежнему глядя в сторону. А потом, также внезапно успокоившись, поморщился и предположил: — А может, братан ей и портфель заказал. Сейчас любая падла старается в органы пристроиться…

Агния, не зная, что ответить на высказанную мерзость, от растерянности лишь воздух хватала ртом.

— Решим так, Агния Евгеньевна, — проговорил, помолчав, капитан Майоров. Он сделал вид, что как бы не услышал своего коллегу, и поднялся со стула. — Сейчас мы едем за портфелем. С вами вдвоем. Там на месте берем понятых, проверяем соответствие находящихся в нем предметов списку, который представила вдова, оформляем явку с повинной — и вы временно свободны. До выяснения других обстоятельств. Да, подписочку о невыезде дадите мне сейчас. Место вашей работы и другие координаты мы знаем. А ту лапшу, которую вы нам про своего брата пытались навешать, будем проверять. У нас есть служба внутренней безопасности.

— Мне некуда с вами ехать, — твердо проговорила Агния. — Портфеля я не брала и считаю этот разговор лишенным всякого смысла. Моего брата тоже не впутывайте. Это уж просто глупо.

— Сажай ее в обезьянник, а? — повторил напарник, снова оторвавшись от своих бумаг. — Ну так достала!..

В ПОИСКАХ СЫНА

— Эти разломы пересекают значительную часть африканского континента, — диктовала Ольга Васильевна. — Именно здесь, в зонах с повышенной радиацией, произошла мутация, в результате которой, возможно, появился первый человек. Генетики доказали, что все человечество происходит от одной единственной милиции…

— Милиции? — удивленно переспросили ученики.

— Простите, дети! Конечно, не милиции, а женщины, — поправилась Ольга.

Она с трудом заканчивала урок. Если обычно Ольга радовалась, когда ее обступали ученики со своими вопросами, то в этот день, как только начиналась перемена, она мчалась в учительскую и торопливо набирала свой домашний номер. А потом, слушая монотонные гудки, не решалась положить трубку: вдруг Петя вернулся домой после проведенной где-то бессонной ночи, а теперь отсыпается и просто не сразу расслышал телефонный сигнал.

«Надо немедленно идти в милицию», — думала она, объясняя материал. Поэтому и оговорилась.

Проведя свой последний урок, она сразу выскочила из школы и стала ловить частника. Терпеливо дожидаться автобуса она уже не могла.

— Ну, мамаши, вы у меня вот тут сидите! — и милицейский дежурный, — широкоплечий веселый усатый капитан, похлопал ладонью по своему загривку. — Как дежурю, так обязательно прибегают. Девятнадцать лет парню, и первый раз не ночевал дома?! Да он у вас просто ангел небесный. Вы что, хотите, чтоб он за вами на поводке ходил? Мой амбал по неделе домой не приходит, а ему только семнадцать. Мы его так и зовем — террорист. Шерше ля фам — знаете такую поговорку? Женщина у него есть?

— Есть. Девушка, — несмело ответила Ольга.

— «Девушка»! — передразнил капитан и с удовольствием рассмеялся. — По нашим данным, сейчас уже в восьмом классе перестают быть девушками. Ширяется? Колеса глотает? Или на иглу сел?

— Он студент! — возмутилась Ольга. — Отличник. И очень серьезный.

— Не, мамаша, заявление я у вас брать не буду. Идите домой, попейте валерьянки и успокойтесь. Сам придет, если такой серьезный. Никуда не денется. А то еще пиво — тоже хорошо расслабляет. Я вам советую, купите по дороге баночку пива, придите домой и… полегчает. Все вы, мамаши, черт знает что выдумываете, вам лишь бы дергаться.

Около будки дежурного было постоянное движение: кто-то из милиционеров входил, рассаживался на скамьях отдохнуть, кто-то, наоборот, уходил на улицу. А она все уговаривала его принять заявление о пропаже сына. Наконец капитан сдался и взял у нее исписанный лист бумаги.

— Только не звоните мне через час. Все равно я вам ничего не скажу. Лучше позвоните завтра. Или послезавтра. Послезавтра — самое правильное время.

Ольга вышла из милиции, но веры, что дежурный немедленно начнет розыск Пети, у нее не было. И тогда она решила ехать в институт к Мише. Только сначала надо было зайти домой, проверить: вдруг Петя вернулся и, оставив записку, что с ним все в порядке, снова куда-то пошел по своим делам.

— Миша, я сегодня сделала ужасную вещь! Ты представляешь, по ошибке поставила в церкви свечку за упокой!

Они сидели в маленьком кафе на Стрелке Васильевского острова поблизости от Мишиного Института высокомолекулярных соединений. В кафе было пустовато. Университетские студенты сюда заходили редко, академические сотрудники привыкли питаться, не отходя от своих рабочих столов. Разговаривать никто не мешал.

— Оля, ну что ты говоришь! Ты поставила свечку и этого достаточно. Ладно, я — материалист, хотя это сейчас и не модно. Но верующие в Иисуса Христа, неужели они думают, что он там, на небе, как налоговый инспектор, ведет учет их свечкам и расставляет плюсы в свои ведомости! Это же чушь! Неужели от того, в какое место ты поставишь свечку, он изменит судьбу твоего сына?!

— Миша, я не знаю! Мне как сказали, что я не к той иконе поставила, у меня все в душе рухнуло! Хорошо сообразила купить еще две и поставить, куда надо. Но вдруг этого мало? И главное, я же не знаю ни одной молитвы. Стояла, как дура, с пустой головой, и только одни слова крутились: «Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!»

— Уверен, что этих слов достаточно. Но только, Оля, Олечка! Послушай меня! Давай действовать по всем направлениям. Вспомни всех Петиных знакомых, составим список, разделим пополам и будем их обзванивать. Такого не бывает, чтобы человек исчезал бесследно. Кто-то обязательно знает о том, куда он отправился.

Михаил продолжал говорить, но только Ольга плохо его слушала. Одна и та же мысль продолжала ее терзать: это она во всем виновата. Виновата трижды! Во-первых, что осталась у Миши на ночь. Во-вторых, что грубо на него кричала и, можно сказать, выгнала из дома. И в-третьих, и это ее особенно пугало, не исправила до конца страшной своей оплошности в церкви. Поэтому, не дослушав, она перебила Мишу:

— Как думаешь, может, мне пойти посоветоваться со священником? Не знаешь, женщина имеет право подойти к нему прямо в церкви и спросить совета?

— Олечка, я-то откуда знаю! Я в церковь только с экскурсией заходил. Но если рассуждать по логике, то, конечно, можно подойти. Главное — ты делай то, что облегчит твою душу. А я сейчас как доберусь до дому, сразу начну обзванивать по своим каналам. Уверен, ничего страшного с ним не случилось. И еще: едва ты что-то узнаешь, сразу звони мне, и я — то же самое. Но сначала составь, пожалуйста, список.

На том они и расстались. Миша был, безусловно, человеком надежным, но в церковных делах он действительно ничем помочь не мог.

ОШИБОЧКА ПОЛУЧИЛАСЬ

Капитан Майоров развел руками.

— Я-то думал, мы с вами по-быстрому и по-доброму. Ну что ж, вы сами этого добились, Агния Евгеньевна, своим упрямством. Значит так. Выкладывайте на стол все свои вещички.

— Ничего я не буду выкладывать. Вы что, с ума сошли?

— Придется, Агния Евгеньевна. Не заставляйте применять насилие, а? Все-таки интеллигентная женщина…

Агния слышала множество жутких историй о милиции. Например, у молодого спортивного корреспондента Димы буквально на днях милиционеры отняли зарплату. Он шел с фуршета, где, по его уверениям, выпил всего лишь бокал шампанского, и на плошади напротив Московского вокзала к нему подошли два милиционера и потребовали для проверки паспорт. А Дима, к своему несчастью, вытащил вместе с паспортом полученную в тот день зарплату. Милиционер хладнокровно сунул ее в карман брюк и проговорил весело:

— По идее, мы должны доставить вас в вытрезвитель. Но ладно уж, мы вас простили, так что расстанемся полюбовно.

Но все это были чисто мужские истории. Агнию, например, милиционеры на улице никогда не задерживали.

— Послушайте, это просто безумие какое-то! Ну сами подумайте, зачем мне этот портфель?! Я даже не знаю, что в нем было! — Она все еще не теряла надежды их вразумить.

— Хватит болтать! — резко прервал ее капитан Майоров. — Я сказал, вещи на стол! Вызываю женскую бригаду.

Он протянул руку к телефону, но в этот момент телефон зазвонил сам.

— Капитан Майоров у аппарата. — Услышав первые слова позвонившего, он мгновенно подтянулся.

— Так, отлично, так, — комментировал он слова собеседника. А потом неожиданно стал улыбаться, но как-то уж очень по-собачьи. — Все. Тогда дело закрываем. Благодарю за сообщение. — Он положил трубку на место и взглянул на Агнию. — Ошибочка получилась, Агния Евгеньевна. — Капитан Майоров повернулся к своему напарнику и объяснил ему: — Нашли портфель. Механик пришел ремонтировать лифт, там и увидел. Вроде бы медсестра его брала. Короче, это уже их проблемы. Главное, что нашелся и ничего не пропало. Старуха говорит, только какой-то фотографии нет. Но это уже дело десятое… Так что, Агния Евгеньевна, считайте, что вам повезло. Уж вы нас извините, если что не так. А корреспондентов мы всегда уважаем. Вам чаю или кофе?

Агния, которая утром по дороге сюда так хотела рассказать о странностях смерти художника, теперь мечтала только о том, чтобы скорее вырваться из этой обшарпанной комнаты с двумя полубезумными мужиками.

— Спасибо, мне надо скорей на работу. — Она решила вести себя с ними так, будто ничего неприятного не произошло, словно не слышала она ни угроз, ни оскорблений. — Так я пойду? Если буду нужна, мой телефон у вас есть.

— Жаль, такая женщина уходит! — сказал вдруг напарник, снова оторвавшись от своих бумаг. — А то, может, коньячку, а? Давайте погреемся! Я вчера по радио слышал, пока в машине ехал, врач говорил: очень полезно два-три раза в день для релаксации. Но сначала познакомимся. Меня Федором зовут, а вас как — Агаша?

Похоже, теперь он собирался за ней приударить.

— Извините, Федор, я должна мчаться на работу.

Она подхватила сумку и, едва улыбнувшись на ходу, быстро юркнула в дверь и, с трудом удерживая себя, чтобы не побежать по коридору, устремилась к выходу. Вырвавшись на свежий воздух, она дала себе слово, что добровольно не приедет сюда никогда в жизни.

ЗВОНОК СЕСТРЫ

После разговора со старым художником Дмитрий Самарин вызвал участкового Васильева. Тот явился сразу, как будто ждал этого звонка с утра.

— Я прихватил документы по квартире бомжа Иванова, Дмитрий Евгеньевич, — те, что удалось надыбать, — почтительно сообщил старший лейтенант, сев сбоку стола. — Любому суду достаточно.

Этот старлей Самарину нравился все больше. И было бы в штатном расписании место, Дмитрий немедленно позвал бы его к себе в следственный отдел. Участковый эти несколько недель время зря не терял. Он разослал во все концы запросы, а теперь положил на стол начальника следственного отдела ответы на них. Будущий бомж, передавая мошеннической фирме свою квартиру в обмен на домик в поселке Дубки, даже не догадывался, что не только домика, а и обозначенной договором улицы в том поселке не существует. При ближайшем рассмотрении договор о приобретении фирмой этого домика оказался фиктивным. И даже того нотариуса, который якобы удостоверил все сделки, тоже не существовало.

— Ну и липа! — поразился Дмитрий.

— Успей они продать квартиру и все! Мы бы ничего не добились. А так дело ясное. Надо только выделить его в отдельное производство и договориться с судьями, чтобы не замораживали. Только уж это мне не по силам, Дмитрий Евгеньевич.

— Ладно, попробую. И еще, — решился Дмитрий, — я даю беззаконное предписание. Так что можешь его не выполнять.

— Не дожидаясь суда, вернуть квартиру бомжу? — догадался участковый. — Влупят вам, если узнают.

— Но хоть где-то, хоть в одной точке мы с тобой можем поступить по совести?! Заслуженный же человек, история города! Мелкий жулик отнимает квартиру, а мы что — даже не чихнем? Срывай печати, вскрывай квартиру и заселяй. Ксерокопии всех этих бумаг оставь мне, чтобы я мог в любую секунду их предъявить.

— Я ведь о том же думаю, Дмитрий Евгеньевич! — Участковый даже слегка обиделся. — И не пишите вы никакого предписания. Сам возьму и самоуправно его заселю. И все дела. И насчет справки о временной регистрации договорюсь. А за вами — судьи.

— Ладно, — рассмеялся Дмитрий, — раз ты такой смелый…

Надо художнику позвонить, подумал он, когда участковый покинул его кабинет, порадую старика, пусть узнает, что у нас тут тоже не все идиоты жестокосердные.

Но потом решил, что звонить лучше завтра, на Таврическую, после выписки Федорова из больницы. Весь следующий день он мотался по городу, а когда вспомнил о звонке, был уже поздний вечер. И поднимать только что оправившегося после инфаркта старика даже ради хорошей новости показалось ему неловко.

О художнике на другой день напомнила родная сестрица Агния.

— Димка, ты на похороны пойдешь? — спросила она чуть задыхаясь. Видимо, слишком быстро поднималась по лестнице в своем редакционном комплексе и не могла отдышаться.

— Какие похороны? Извини, я тут очень занят, ты не могла бы…

— Ты что, некролога не читал?

Сестрица, уж если что ей было надо, становилась назойливой. Однако сейчас голос у нее был такой, как если бы она сообщала о смерти близкого родственника. Но ему и в самом деле было в ту минуту не до чьих-то похорон. С живыми бы управиться.

— Не читал, дорогая, все эти некрологи, мадригалы… Прости, мне правда некогда.

— Значит, не читал, — подтвердила Агния как бы самой себе упавшим голосом. — Художник Федоров умер. Мы позавчера еще с тобой встретились. Ты что, забыл? У лифта. А после этого он сразу умер. Прямо у меня на глазах.

— То есть, как это — на глазах? — Новость была чересчур внезапной и до Дмитрия дошла не сразу. — Ты это точно знаешь, или тебе кто-то сказал?

— А вот так, я сидела рядом с реанимацией… пока врачи пытались его спасти…

Дмитрию послышалось, что сестра всхлипывает.

— Ничего себе! Он же меня уверял, что здоров!

— Димка, там есть одна деталь… Понимаешь, когда я была в Париже… Ну помнишь, я тебе привет передавала от комиссара…

— Слушай, извини, но вот про Париж не надо, — перебил он. — Мне еще Парижей не хватало. Когда похороны, не знаешь?

— Завтра. В час дня отпевание в Князь-Владимирском соборе, оттуда — на Смоленское. В сегодняшних «Ведомостях» некролог, там все указано. Мы тоже дали сообщение, я сама вчера весь вечер писала. Все-таки была рядом, когда он умирал. Димка, слушай, я, правда, хочу сказать важную вещь. Тогда, в Париже…

— Сестренка, давай про Париж расскажешь потом… Я записал: в тринадцать часов, Князь-Владимирский. Будь.

Самарин положил трубку, так и не дослушав сестру. И даже подумал с досадой, что всегда она с чем-нибудь носится: прежде со своим дворянством, теперь вот с Парижем. Тысячи людей ежегодно бывают в Париже, и никто об этом даже не догадывается, а ей надо, чтобы обязательно узнал каждый!

С НАДГРОБНОЙ РЕЧЬЮ ВЫСТУПИЛ БОМЖ

— Самарин, какого хрена? — Обычно скучный голос заместителя городского прокурора города Зотова звучал сегодня прямо-таки яростно. А позвонил он именно в ту минуту, когда Дмитрий запирал сейф, чтобы мчаться на отпевание художника Федорова в Князь-Владимирский собор.

— А в чем дело, Вячеслав Петрович? — спросил Самарин, мысленно перебирая все свои последние провинности. Их было больше дюжины.

— Это я хочу знать, в чем дело! Он еще спрашивает! На него адвокаты бочку катят за самоуправство, а он девочкой прикидывается! Мигом ко мне со всеми делами по этим, ну, по исчезнувшим парням! Хоть по одному с места стронулся?

— Провел идентификацию…

— И все?

— Вячеслав Петрович, вы же сами знаете, люди задыхаются!

— Так прямо и задыхаются? Во главе с тобой? А у меня тут лежит другая информация, что ты от безделья благотворительностью занялся. Или не от безделья, а, Самарин? Что молчишь? Сколько тебе бабок сунули за это дело? Все! Я сказал, мигом быть у меня.

Заместитель прокурора города Зотов ничем особенным не прославился и не отличился. Его предшественнику пришлось уйти после грандиозного скандала, устроенного в СМИ. Зотов и занял пустующее место. Был он человеком аккуратным, честным и скучным. Взяток, юных соблазнительниц и подозрений в связях с бандитами боялся больше, чем гремучих змей. Старательно ловил все веяния «сверху», но страшно терялся, если веяний было несколько и они противоречили друг другу. Никакой реальной помощи от него Дмитрий не ждал и время, которое предстояло провести в городской прокуратуре, уже считал потерянным впустую.

Сейчас это казалось особенно обидным, потому что к началу отпевания он и так опаздывал. Хорошо хоть этот ритуал длится долго. Старик, хотя они виделись-то всего дважды, как сейчас говорят, запал ему в душу, и проститься с ним было необходимо. С другой стороны, Дмитрий уже был на нескольких отпеваниях и каждый раз мучался оттого, что совершенно не понимал этого действа. Одно дело, когда друзья и близкие, вспоминая о добрых делах усопшего, с болью в душе произносят короткие речи, а другое — когда сытый равнодушный молодой мужик с бородой и в рясе по много раз повторяет маловразумительные невнятные слова молитв. А может, и не молитв, может, издевательств. Дмитрий как-то раз допрашивал в качестве свидетеля парня из церковного хора, так тот такое порассказал и такое изобразил. В том числе и о том, что они порой поют вместо молитв! Однако что бы в церкви ни делали, все-таки остается душевный долг. И поэтому Дмитрий специально рассчитал время, чтобы попасть к концу церковного прощания. Но теперь он вынужден был мчаться на улицу Якубовича, в городскую прокуратуру.

— Ну, что скажешь? — спросил Зотов, когда Дмитрий, пробившись сквозь пробки на перекрестках, наконец вошел в его кабинет. — Садись. Дела привез? Чего молчишь?

— Дела привез, а если какие адвокаты мной недовольны, так это еще надо посмотреть, кто кем больше недоволен. — И Самарин выложил на стол две объемистые папки. Но Зотов на них только покосился и брезгливо отодвинул в сторону. Не это его тревожило.

— Ты что там наворотил? Почему уголовное дело разваливаешь?

— Какое дело? Не понял.

— Все ты понял. Почему квартиру в отдельное производство заделал? И уже, говорят, поселил в ней кого-то.

Да… Шустры оказались адвокаты у подследственного жулика. Вроде бы не такой уж крупный махинатор, а вот же — удалось пробиться наверх. Еще и двух суток не прошло, а они успели маховик запустить. А может быть, этот мошенник был лишь щупальцем одной из сложных систем, зажавших город.

— Вячеслав Петрович, в квартиру я никого не заселял. — Дмитрий, отчитываясь перед Зотовым, всегда прикидывался простачком-служакой. — Да и как я мог заселить, если эту квартиру фиктивная фирма отняла у заслуженного человека, у самого молодого героя блокады. Сами смотрите. Это я специально захватил, чтоб вас они не подставляли.

И Дмитрий раскрыл ту тонкую папочку, которую положил отдельно. С бумагами, что принес участковый Васильев, и с двумя ксерокопиями из книги «История Петербурга»: мальчик Николай Николаевич на плакате художника Федорова «Все для победы» и другой плакат того же художника — пожилой Николай Николаевич, отработавший на заводе сорок лет. А к ним, как бы в развитие темы, фотография — тот же герой, только в качестве бомжа у помойки, где обнаружили «мясо».

— Неужели мы с вами будем спокойно смотреть, как жулье отнимает жилплощадь у таких людей?! Квартиру я никем не заселял, а в отдельное производство дело выделил, чтобы скорей вернуть ее обманутому владельцу. Кто, кроме нас с вами, его защитит? А если мы не защитим, так кто мы тогда?

Фразы звучали чересчур патетично и потому неискренне. Но Дмитрий специально нажимал на пафос, и на Зотова его слова воздействовали. Правда, неожиданным образом.

— Ну, ты себя-то со мной не объединяй. Я-то всю жизнь честного человека отстаивал… в рамках законности, понятное дело. — Да, зря за спиной Зотова над ним смеются, рассказывают анекдоты о его туповатости. Может, он и тупой, но только всегда ловко умеет повернуть разговор. Вот и сейчас получилось, что это он, Зотов — честный трудяга, а Дмитрий все-таки находится под подозрением. — Ты, если так хочешь заняться благотворительностью, создай тимуровскую команду. Понял меня? Только в свободное от службы время. — И все же Дмитрий был ему благодарен — чувства справедливости начальник лишен не был потому что закончил он так: — Ладно, об этом факте мы забыли. Я ничего не знаю и ты мне ничего не говорил. Но чтобы впредь я о твоей благотворительности не слышал! А на тела, — тут Зотов небрежно еще дальше отодвинул те дела, из-за которых якобы и вызывал Самарина, — еще две недели сроку. Дальше смотри — будешь гулять со строгачом… Среди чеченов шерстил?

— А как же — среди всех смотрели;

— Смотрели! Я тебе не «среди всех» говорю, а ставлю вопрос о чеченах. Здесь ежу понятно, что это их почерк. Сначала головы отрезали и эти, извини меня, яйца. А теперь до шкур добрались.

— До кожи, — зачем-то поправил Дмитрий.

— По моим данным, там у них есть такой авторитет, его все боятся. Прозвище — Чеченец.

— Людей бы добавить, — скорее по привычке произнес Дмитрий.

— Меньше благотворительностью занимайся, — снова не сдержался Зотов.

Разговор с начальством был бессмысленным, но хотя бы на этот раз не принес вреда. Сбегая по лестнице из кабинета Зотова, Дмитрий взглянул на часы. Отпевание в храме уже наверняка кончилось.

— Я Алексея Пахомовича помню молодым, когда сам был вообще как сверчок. Сколько раз он меня рисовал для своих плакатов! И конечно, художник он знаменитый, разными премиями его награждали, но каким он хорошим человеком был — это я знаю лучше многих! А теперь вот, Алексей Пахомович, ты тут лежишь в гробу и не знаешь что у меня и квартиру жулики отняли, которую ты помог получить, и почетные мои грамоты. Спасибо милиции, может назад отсудят.

Пожилой, небольшого роста человек, на котором нелепо висела разношерстная одежда, произносил речь с небольшого холмика свежевырытой земли. Гроб стоял рядом с неглубокой могильной ямой. Вокруг толпилось человек тридцать, в основном пожилые мужчины, многие в беретах, бородатые. Несколько корреспондентов суетливо снимали выступавшего телекамерами.

— Какой кадр! Какой кадр! — приговаривал молодой человек из российского телеканала, сладострастно потирая руки. — Попросите его еще раз повторить эту речь прямо в камеру! — сказал он вдове художника. — И пусть про губернатора скажет, о том, что это городская власть превратила героев блокады в бомжей!

Но вдова, одетая во все черное, сделала вид, что не слышит суетливого телевизионного человека.

Агния стояла немного в стороне, речей она произносить не собиралась, о каком-то специальном материале для своей газеты тоже не думала, да и на кладбище поехала почти нечаянно. Просто из автобуса, в который садилась публика после отпевания, ее окликнул художник Кирилл Агеев, в мастерской у которого она была совсем недавно, друг детства Антона Шолохова.

— Агния Евгеньевна, здесь есть место! Вы с нами едете?

«Ну конечно, Агеев тоже здесь — ведь он же ученик Федорова», — подумала она. Отказываться было неловко, и Агния пошла к автобусу.

— Мы тоже с вами поедем, это же близко, — обрадовался телевизионщик, с которым она в последний год часто виделась на разных культурных действах, но до сих пор не запомнила его имя.

— Это знаменитый блокадный мальчик, Николай Николаевич. Его на многих плакатах изображали в советское время. А сейчас он бомжует, представляете? — негромко объяснил Агнии Кирилл Агеев на кладбище.

Телевизионщики и газетчики, которые разочарованно кучковались поблизости и уже жалели, что потащились на погост — ничего особо примечательного здесь не происходило, — услышали слова Кирилла. А в результате на другой день газета «МК в Питере» выдала на первой странице громадный заголовок: «На похоронах знаменитого художника с надгробной речью выступил бомж». Под заголовком набрали только несколько строк, основной же текст, как обычно, скандальный, поместили на обороте. И рассказывала статья о том, что в доме, часть которого занимает прокуратура Петроградского района, у человека, который вписал свою жизнь в историю города, жулье отобрало квартиру. А прокуратура делает вид, что этого не знает. Пора бы выяснить: сколько стоит это хорошо проплаченное незнание?

Николай Николаевич Иванов снова сделался героем телеканалов. Операторы во всех подробностях показали его обход дворовых помоек, а потом те самые плакаты, с которых он смотрел ребенком на жителей страны. Но если бы они остановились только на этом! Они углядели дверь прокуратуры Петроградского района, подстерегли у нее Дмитрия и набросились на него как стая молодых волков.

— Почему вы бездействовали, когда на ваших глазах отнимали квартиру у героя блокады?! — с честным пристрастием допрашивал один.

— Не прячьте лицо от камеры! — требовал другой. — Пусть вас видят все россияне!

— Вы признайтесь, сколько вам дали за эту квартиру! — с циничной улыбкой всезнающего человека интересовался третий.

Дмитрий, с трудом удерживаясь, чтобы не врезать в эту циничную самодовольную рожу, демонстративно подчеркивал свою политкорректность. А сзади, оттесненный телевизионщиками, понуро стоял сам герой — Николай Николаевич Иванов.

— Да им-то как раз спасибо, — приговаривал он. — Они-то мне и помогли! — Но его никто не слышал и в этот момент не снимал.

Кадры, в которых Дмитрий выступал в роли главного злодея, показали не только по федеральному каналу, но и по Евровидению. Сам Самарин их не видел, но Агния, едва только он появился на экране, позвонила к нему домой и застала Штопку.

— Я много от них навидалась бесстыдства, — оправдывалась потом сестрица, — но чтоб такого! Димка же честнейший человек! — Ей было неловко — ведь это именно ее разговор с Агеевым подслушали телевизионщики. — Сегодня же напишу опровержение, — пообещала она Штопке.

У нее даже текст в голове сложился, этакий насмешливо-едкий. Но к вечеру она так устала, что решила перенести написание его на утро. А утром появились другие дела.

Дмитрий несколько дней чувствовал себя совершенно оплеванным. И от каждого телефонного звонка ждал гадости — был уверен, что теперь-то уж начальство без строгача его не оставит.

Когда-то после таких телекадров люди мгновеннно слетали с должностей. Вне зависимости от того, правду показали или халтурный вымысел. Но теперь на телевизионные страшилки начальство перестало обращать внимание. Уж слишком их стало много. Точнее, выводы делались, но только тогда, когда они были нужны начальству.

Очередного строгача Дмитрий так и не дождался. По крайней мере, в течение первой недели после телепередачи.

— Агния Евгеньевна, я слышала, вы пишете книгу про татуировки? — спросила гримерша с телевидения.

— Ниночка, это испорченный телефон, — рассмеялась Агния. Гримерша была ей симпатична. Прежде она работала в Комиссаржевке. — Я пишу про Шолохова. Нет, не про «Тихий Дон», а про художника Антона Шолохова.

— А я хотела вам помочь. Я ведь еще и в салоне работаю, на Невском.

— Там, где делают татуировки? — заинтересовалась Агния. — Спасибо большое, Ниночка. Я как раз думала, кто бы мне показал. Потому что в моей книге о Шолохове есть такой сюжет, с татуировками.

— Так я вам и покажу, у меня сегодня вечерняя смена.

Через несколько часов Агния спускалась в полуподвал, где был знаменитый салон. У дверей ее встретила сама Ниночка.

— Я вас поджидаю. У нас по записи, а у меня клиентка как раз заболела — герпес. Мы с герпесами не работаем.

Она провела Агнию в зал, где в раздвижных креслах, похожих на те, что стоят в современных стоматологических кабинетах, сидели и возлежали несколько девиц разного возраста.

Над ними колдовали мастерицы. В основном разрисовывались плечи. Но одной девушке на щеке изображали колокольчик, а другой — чем-то украшали грудь.

— Мужчинам сюда вход запрещен, — объяснила Ниночка, — мужской зал — там. Если интересно — вон в углу на столике журналы и альбомы с образцами «тату».

— А где ваше место? — спросила Агния.

— Там, у стены. У меня работа специфическая: я исполняю татуаж под макияж. . — Что-что? — переспросила Агния.

— Чтобы не подводить каждый день карандашом губы, можно сделать татуировочку, — объяснила, улыбаясь, Ниночка. — Тут тоже много разных фасонов. Хотите, я вам сделаю?

— Ниночка, мне надо с мужем посоветоваться, — испуганно отказалась Агния.

— Правильно, у нас многие клиентки советуются с мужьями. Даже рисунки уносят домой. Если хотите, взгляните — там большой выбор, это очень интересно. И совсем не то, что в той противной книге о тюремных татуировках. Помните? Недавно вышла. Сейчас такие уже почти не делают. Хотя, если кто захочет, наши мастера исполнят. У нас же все — настоящие художники. Некоторые летом по контрактам в парижских салонах работают. А запись к нам — за месяц вперед. И вообще, сегодня красивая татуировка стала знаком современного человека.

Пока Ниночка объясняла, явилась записанная к ней клиентка, девочка лет шестнадцати. Нина усадила ее в кресло, отрегулировала свет и принялась, сверяясь с выбранным рисунком, трудиться над ее губками. Агния в это время перелистала несколько журналов. И поняла, что пришла не зря, потому что наткнулась на разворот, имеющий прямое отношение к Шолохову. Там были помещены две фотографии с татуировок, которые делал он лично. Агния мгновенно узнала его манеру: искривленное, выпуклое пространство и огромные лики каких-то святых. Такие работы составили бы славу любому музею.

НОВЫЙ ПОХОД В ЦЕРКОВЬ

Все же Ольга исполнила совет Михаила и отправилась домой, чтобы сразу составить список знакомых старшего сына. Дома ее встретил Павлуша.

— Мам, что, Петька еще не приходил? — спросил он беззаботным голосом.

— Ты же видишь, нет. — Неожиданно для себя она всхлипнула.

— Ну дает! — сказал сын неодобрительно. — Хотя бы позвонил!

Еще недавно Ольга с легким раздражением пыталась успокоить Еву Захарьянц, когда та растерянно лепетала что-то о своем сыне. А теперь она и сама вела себя точно так же. Ну что ей могут сказать бывшие одноклассники Пети, с которыми он не виделся года два?! Однако всех их она тоже внесла в список. И начала обзвон.

— Здравствуйте. Попросите, пожалуйста, Диму. Димочка, это говорит Ольга Васильевна, Петина мама. Скажи, пожалуйста, ты давно не видел Петрушу?

Она старалась говорить легким голосом, чтобы не испугать ребят. Менялись имена: Ваня, Боря, Лида, Семен. Кто-то из них видел Петю очень давно, кто-то месяц или неделю назад.

Но никаких полезных подробностей они ей не сообщили. Иногда вместо одноклассников она разговаривала с их родителями.

— Да бросьте переживать, — уговаривал ее один из отцов. — Они только этого и добиваются, чтобы мы за них переживали. Это называется «воспитание родителей методом доведения до инфаркта». Мой обалдуй, он же что устроил, когда я его отругал. Сел в поезд и уехал в деревню к бабушке. Я его три недели по всем моргам искал, поседел, а он у бабушки на блинах нежился! Представляете! И врал ей, что это мы его в деревню отправили.

Это было бы счастьем, если бы Петя поехал к кому из родственников в деревню, но только не было у них деревенских родственников.

Ночью Ольга Васильевна почувствовала, что сходит с ума. Например, она поставила включенную настольную лампу на подоконник: ей вдруг показалось, что Петя бродит вокруг по темным пустым улицам и не может найти дорогу домой. «Увидит свет в окне и поймет, что ему — сюда, — подумала она, ставя лампу. Потом стала лихорадочно искать большую фотографию сына, чтобы отнести ее завтра в церковь. — Буду молиться перед иконой и покажу ей эту фотографию».

На этой мысли она себя и перехватила. И в который уж раз набрала номер Михаила.

— Олечка! — Михаил отозвался сразу. Он уже не спрашивал о новостях, потому что понимал, что никаких новостей у нее быть не может.

— Миша, мне так плохо, я не знаю, что делать! — пожаловалась Ольга. — Поговори со мной, если можешь.

За эти часы они уже обсудили все варианты. Мишины знакомые из милицейско-адвокатского мира не смогли нигде обнаружить Петиных следов. По их уверениям, ни в каких милицейских сводках ее сын не значился. Но сидеть сложа руки и ждать было все равно невозможно.

— Олечка, я узнал, что нужно сделать в церкви. Я как раз недавно дозвонился до одного приятеля. Он артист, приходит домой поздно… У него брат учится в Лавре, в Духовной академии… — После разговора в кафе на Стрелке Михаил, похоже, отбросил свой скептический тон и больше не повторял, что нынешнюю православную церковь по причине ее застойного фундаментализма ждет превращение в этнографический заповедник. — Так этот брат говорит, что нужно заказать молебен. Он, конечно, стоит дорого, но это максимум того, что мы с тобой можем сделать в направлении церкви. Священнику надо объяснить ситуацию, и он найдет нужные молитвы. Хочешь, пойдем завтра утром вместе?

— Миша, спасибо! — Ольга сразу почувствовала себя легче. — Я все должна сделать сама. То есть мы пойдем в церковь с Павлушей.

— Мама, может, не надо, а? — убеждал Павлуша Ольгу Васильевну по дороге в церковь. — Давай еще подождем… Вдруг сегодня Петька найдется…

Сын выглядел испуганным. Он испугался сразу, как только Ольга сказала ему, что вместо школы он пойдет с ней в церковь заказывать молебен о возвращении домой Пети.

— Напишу записку, ты отнесешь ее в школу, — успокаивала Ольга Васильевна, накладывая ему в тарелку утреннюю кашу. — А Петю необходимо найти любыми средствами. Если для этого надо заказать молебен, значит, закажем. Ведь Петя сам ходил в церковь…

Только тут до Павла дошло, что со старшим братом случилась беда.

В церкви, как и день назад, было сумрачно, пусто и тихо. Видимо, час для богослужения еще не настал. Или уже прошел. Лишь кое-где перед иконами горели свечки, да несколько человек крестились в согбенных позах. Неумело перекрестившись, Ольга с Павликом подошли к той же старушке, которая справа от входа стояла за лотком с дешевыми иконками, брошюрами и набором свечей.

— Молебен? — переспросила старушка. — Это дорого, матушка. Денег-то у вас хватит?

— Мы заплатим, сколько бы это ни стоило, — уверенно ответила Ольга. — Вопрос жизни моего сына.

— Я просто предупредить хотела, — смутилась старушка. — Вон там, около алтаря, мужчина стоит, это диакон, отец Никодим. Поговорите с ним.

Отец Никодим был молодым человеком с редкой светлой порослью вместо бороды. Ольга ожидала, что он ответит ей на каком-нибудь малопонятном языке Кирилла и Мефодия. Но диакон заговорил, как самый обычный человек с улицы.

— Молебен у нас стоит сто пятьдесят долларов, — сообщил он. — Вам как, срочно нужно, или дело терпит? Если терпит, тогда можно договориться о скидке.

— Нам надо срочно, — ответила Ольга, придерживая младшего сына за руку.

— Тогда сейчас с отцом Василием и переговорим.

Он направился к сумеречной стене, на которой помещались несколько рядов икон. Как раз такую стену и называют иконостасом, вспомнила Ольга. Идя следом за молодым диаконом, она даже рассмотрела ряд икон с двенадцатью апостолами, похожими на тех, что Антон Шолохов вытатуировал на мальчиках.

— Вы куда, женщина? — неожиданно резко спросил ее диакон, остановившийся у небольшой двери в этой стене. — Там же алтарь, вы что, не знаете? Нельзя женщинам в алтарь!

Что-то такое Ольга однажды слышала.

— Простите, Бога ради! — смутилась она. — Вы нам сказали, что надо с отцом Василием переговорить, я и пошла. Чисто автоматически.

— Стойте здесь. Сейчас я отца Василия сюда приглашу.

Он скрылся за стеной, плотно прикрыв за собой дверь. Несколько минут Ольга вместе с Павлушей простояли в безмолвии. Потом поблизости от них остановилась пожилая женщина с мальчиком лет десяти, видимо внуком.

— Ежели у Бога попросишь с искренней верой, так Он все тебе даст, — объясняла она, крестясь на икону правой рукой, а левой пригибая голову внука. — Что попросишь, то и даст. А ежели без веры, так Он и не услышит тебя…

И тут из той же двери, которую прикрыл за собой диакон, вышел светлобородый священник. Был он тоже не стар, высок и красив. Оглаживая недлинную модную бородку, он шагнул от иконостаса и, посмотрев с едва заметной брезгливостью на пожилую женщину с мальчиком, поманил их пальцем. Те боязливо приблизились, при этом женщина снова попыталась пригнуть за затылок голову внука. Священник о чем-то спросил их тихо, женщина отрицательно покачала головой. Тут за спиной священника появился диакон и показал на Ольгу Васильевну с Павликом. Тогда священник подозвал их.

— Сын ваш? — спросил он специальным «церковным» голосом. — Очень хороший мальчик. Расскажите свою нужду. — И, подтянув рукав рясы, взглянул на часы. — Вы наши цены знаете?

— Знаю, — подтвердила Ольга. –

Расскажите. Только времени у меня немного.

Торопясь, путаясь, Ольга стала рассказывать об исчезновении сына. И вдруг почувствовала, что священника отвлекает какая-то посторонняя мысль. Неожиданно она перехватила его взгляд. Этот взгляд был Ольге знаком.

Больше тридцати лет назад, когда она, девятилетняя второклассница шла из школы, ее остановил вполне приличный мужчина.

— А я тебе шоколадку купил, — сказал он ласково и крепко взял ее за руку. — Пойдем, я отведу тебя к твоей мамочке.

Мужчина ласково улыбался, но смотрел на нее так бесстыже, как смотрели только мальчишки, подглядывавшие за девочками в школьном туалете. И она испугалась.

Ее спасла мать другой девочки, с которой Оля сидела тогда за одной партой. Она хорошо знала родителей Оли. В тот день мать одноклассницы шла, чуть поотстав, и заметила ее замешательство.

— Мужчина, что вам надо от девочки?! — спросила она. громко, на всю улицу. — Отпустите ее немедленно! Папаши, помогите же, что вы смотрите! — обратилась она к родителям, которые, встретив своих малышей, вели их из школы домой.

Отцы сразу обступили мужчину, оттеснив от него девятилетнюю школьницу, и повели, не слушая его лепета, в милицию. Отделение находилось поблизости, через два дома. На следующий день к ним в класс пришла молодая милиционерща и рассказала, что вчера родители поймали на улице опасного преступника, который уже два раза сидел в тюрьме за приставание к маленьким девочкам.

— Если к вам на улице, станет приставать такой человек, сразу громко кричите. Если вас незнакомый дяденька станет звать в гости, не ходите к нему и не ездите вместе с ним в лифте, — инструктировала она школьниц.

Ольга на всю жизнь запомнила взгляд того человека и страх в ту минуту, когда он, крепко держа ее за руку, смотрел на нее так, словно она голая. И теперь она перехватила точно такой взгляд светлобородого человека в рясе. Только смотрел этот человек не на нее. Он смотрел на ее сына, Павлика! А Павлик стоял перед ним, испуганно сжавшись.

Возможно, ей просто показалось. Но Ольге сразу захотелось заслонить его от странного священника. Она окончательно сбилась в своем рассказе и растерянно замолчала.

— Рассказывайте, рассказывайте, ну что же вы, — поощрил ее светлобородый человек в рясе, и в его голосе Ольге послышалось что-то ласково-хищное. — Так какие у вас проблемы? У вас такой славный, красивый мальчик! — Он рассматривал ее сына и сглатывал слюну.

— Извините, лучше я вам изложу на бумаге. — Ольга схватила Павлика за руку и потащила его к выходу. — Напишу и принесу вам! — почти прокричала она на ходу.

Скорее всего, этот взгляд ей просто померещился. Еще не хватает, чтобы в церкви работал извращенец. Но береженого, как говорят, Бог бережет.

САВВАИСНЫ

Объяснять младшему сыну, почему она так внезапно изменила решение и увела его из церкви, Ольге не хотелось. Тем более что ей и в самом деле все могло только померещиться. Но, похоже, Павлик тоже что-то почувствовал. По крайней мере, когда они вышли на высокое каменное крыльцо и вдохнули свежего воздуха, сын сказал:

— Он на меня смотрел как удав на кролика.

— Ладно, изложу нашу просьбу на бумаге дома и зайду к вечеру снова, — соврала Ольга. — А ты поезжай, сынок, в школу. Я, как дойду до дома, сразу позвоню вашему завучу, объясню как-нибудь.

На самом деле она приняла твердое решение в храм, по крайней мере, в этот — больше не ходить. Недаром, видно, совсем недавно в вагоне метро она слышала разговор двух людей по соседству:

— В эту церковь я больше ни ногой!

— Да и я тоже. Бог там не живет! Не живет там Бог!

Как знать, быть может, они говорили, как раз об этой церкви. А она, наивная дурочка, еще переживала…

Ольга Васильевна посмотрела, как сын сел в переполненный автобус, и пошла по улице в направлении дома. Она знала, кто ей может помочь. Петю спасет только Савва. Как и около года назад, когда Петя попал в беду.

Этот чудесный странный человек в старомодной черной шляпе, которая была на нем в любую погоду, однажды поселился в их квартире и прожил несколько месяцев. А потом, когда Геннадий обрушился на семью как снег на голову, сразу исчез. Вроде бы несколько месяцев он жил у бывшего мужа ее университетской подруги. Но Ольга давно не слышала о нем ничего. И где искать Савву, не знала.

Она давно не ходила по улице, никуда не спеша. Последние годы вечно приходилось нестись, да еще с тяжелыми сумками, то в школу, то в институт, то домой. А сегодня уроков у нее не было, а в институтскую лабораторию жидкий азот для эксперимента так и не привезли, поэтому делать ей там тоже было нечего, и она могла пройтись по улице до дома со своими грустными мыслями.

А думала она сейчас о том, как найти Савву.

Маленький мальчик со светлой челочкой резво ездил по комнате вокруг стола на трехколесном велосипеде.

— Посмотри, папочка, посмотри на своего сына, какой он у тебя вырос, — печально говорила молодая женщина, переводя взгляд с малыша на большую фотографию узколицего мужчины, висящую в дешевой рамочке над диваном. — Мы и на велике катаемся, и красками рисуем. — Она повернула к портрету несколько листков бумаги, замазанной акварелью. — А скоро и буковки будем учить, правда, сыночек?

Савва смотрел с портрета и думал, что прежде это видение ему только снилось, а сейчас он все видит по-настоящему. И свою жену, и сына. Только ему никак было не вспомнить их имена. Он пытался им улыбнуться или хотя бы подмигнуть, напрягал лицо, но оно оставалось неподвижным.

— Эх, папочка, папочка! — горестно продолжала жена. — Не знаю, жив ты у нас или нет. И вообще, может, ты мне только приснился… Так тебя и не нашли, а уж сколько искали…

— Думаешь, я тебя не искал?! — пытался сказать Савва. Сколько городов объездил, сколько улиц пешком исходил, печатал объявления в газетах!

— А я опять чуть замуж не вышла. За Витюшу. Только он такое стал требовать! Даже сказать стыдно: чтобы я нашего сыночка в Америку продала. — Уставший малыш в это время соскочил с велосипеда, подбежал к матери, и та несколько раз погладила его по головке, одернула дешевую фланелевую рубашечку. — Получим, говорит, за мальчишку, баксы, заодно и ему устроим жизнь. В Америке ему всяко будет лучше, чем в России. А сами нового заделаем. Я уж было сдалась, очень он ко мне ласковый… А потом как представила, что ты найдешься и спросишь с меня сына, так и уперлась. — Она снова пристально вгляделась в портрет. — Хоть бы сигнал какой-нибудь дал. А ты только снишься и просишь: «Ищи меня! Ищи меня!» А как искать, где тебя найти?

Жена утерла слезу, и Савва напрягся изо всех сил, чтобы показать, что он ее видит и слышит.

— Ну назови же меня по имени! — пытался он крикнуть. — Хотя бы раз назови, и я все вспомню: кто я и где прежде жил. Тогда я вас сразу найду! Назови же!

Но жена поднялась и вышла из комнаты. А мальчик взобрался на стул и принялся водить карандашом по бумаге.

Савва смотрел на художество сына и чувствовал, как душа его наполняется сладкой печальной любовью к этому малышу и его матери, своей жене, а потом тихо заплакал. Он проснулся, лицо его было мокрым, и Савва подумал, что никогда ему не вернуться в прежнюю жизнь, если такая в самом деле у него была, никогда не встретить жену и сына, являвшихся ему во сне.

В который уж раз с ним происходило такое. А началось это через несколько месяцев после того, как он увидел себя в избушке одинокого лесного деда. По словам старика, Савва несколько недель провалялся на жестком топчане, находясь между жизнью и смертью. Дед вытащил его из-под каменных глыб, заваливших несколько мертвых тел. Как там Савва оказался, старик не знал. Савва же ничего про себя не помнил. Ни имен никаких из прошлой жизни, ни лиц, ни своих занятий.

— Городские вы были, к золоту потянулись, — только и мог объяснить дед. — Там, на Витиме, золота много. А откуда пришли, как вас по имени — кто-то, может, и знает, но мне знать не дано.

Старик и назвал его именем, которое постепенно стало привычным. Савва больше года прожил с ним в избушке, которая в старых реестрах значилась как «избушка охотника-промысловика». Он старался помогать деду по хозяйству, а тот передавал ему свой странный, чудной опыт. Иногда старик принимался рассказывать о себе, и его истории тоже были странны. Он помнил себя сыном священника, а мать, дворянка из знаменитой семьи, играла местным детям на фортепьяно, единственном в большом сибирском селе Баргузин, и устраивала детские представления. Потом живого отца посадили на кол пришедшие большевики, а с матерью учинили такое, что и рассказывать было невозможно. Старика же спас и воспитал эвенкийский шаман. После и шаман тоже сгинул в читинской тюрьме. А старик, тогда еще молодой крепкий мужик, отвоевал Великую Отечественную и вернулся в лес. Он многое знал и умел. Но только это умение нельзя было обращать во зло. Кое-чему он успел научить и Савву. А потом, месяца за три наперед исчислив день своей смерти, показал Савве место, где его надо похоронить, сам сколотил гроб, лег в него, вытянулся и заснул навсегда.

С тех пор Савва снова зажил самостоятельной жизнью.

ВСТРЕЧИ С ИВАНОМ ИВАНОВИЧЕМ

Эта липовая писательница-журналистка была явно из той же преступной компании, а скорее — главной среди них. И ничего не значило, что она предъявила документы. Сейчас у любого метро можно купить какие хочешь корочки — на выбор. Журналистка даже не темнила: сразу показала Нике свой интерес. А по виду — такая флегма добропорядочная. И при том как умело она все подстроила: и якобы случайно оказалась рядом с Антоном, когда тот умер от яда, с мерзавцем Василием знакомство завела. Это для уголовного розыска подонок пропал без вести, а она-то наверняка знает, в какую воду захоронила его концы. И ведь не подумаешь — с таким задом и бюстом в самом деле только статьи да книжки писать. А ей, значит, понадобились тела тех парней.

Первый раз компания достала Нику в Париже. Месяца через три после того, как она вернулась к Аркадию. А куда ей было еще деться после аэропорта — не в ту же квартиру, где все случилось?! У нее, правда, возникла мысль отыскать детский приют и сыграть девочку там. Возможно, в первую ночь все бы и сошло, а дальше?.. Дальше ее бы выдали девчонки, как бы ровесницы. Только они и распознавали ее игру.

— Ну вот и вернулась! — встретил ее Аркадий, когда Ника, открыв дверь своим ключом, вошла в прихожую.

Он сказал это так, будто ждал весь вечер, точно зная, что она обязательно придет. А может быть, так и было. Но Ника была готова ко всему и поэтому осторожно спросила:

— Ты один дома?

— С кем же мне еще быть, если тебя нет, — ответил он. И тогда она сбросила с ног туфли.

— Я ставлю чай! — объявил Аркадий и пошел на кухню. К ней он не прикоснулся. И уже оттуда спросил:

— Не знаешь, кто это сегодня так прикололся?

— Как? — переспросила она, включаясь в игру: Если Аркадий хочет делать вид, что между ними ничего не случилось, пусть будет так.

— Кто-то послал от твоего имени телеграмму. А я всем сказал: без заверенной подписи телеграммы действительными не считаются.

— Телеграмму? — спросила она.

— Короче, заявление об уходе.

— Об уходе куда?

— Я так и сказал, что это чей-то прикол. Кто же станет номер ломать накануне гастролей. И еще нас посылают на фестиваль в Монте-Карло. Вот так! — добавил он хвастливо.

О Монте-Карло они мечтали несколько лет. И вот — сбывалось. Но сейчас ее не радовали никакие новости.

— Ты извини, я устала, и голова болит. Пойду прилягу, — сказала она и подумала: «Только бы он сейчас меня не трогал!»

— Ну ты даешь! — удивился он. — Мужик столько дней без бабы, а ты — голова болит!

Что-то он еще попытался выспросить — типа того, где Ника жила, пытался ее развеселить, но она лежала словно в забытьи. Наконец он почувствовал ее состояние, перестал приставать и просто лег рядом. Так они и лежали молча, почти не касаясь друг друга. И лишь часа через три, подчиняясь привычке, она равнодушно приняла позу «лежа на спине, ноги врозь».

В Париже их цирковая группа оказалась не через месяц, как сначала планировалось, а через три, уже после фестиваля в Ницце, где они стали лауреатами. Было еще тепло, по бульварам ветер гонял опадающие с каштанов листья.

— Мадам, вас дожидаются, — сказал ей портье, когда она вернулась с репетиции, и указал на солидного, очень представительного мужчину, сидевшего в угловом кресле.

Тот мгновенно поднялся, подошел и заговорил по-русски. Эмигрант, подумала она и ошиблась.

— Не пугайтесь, Ника, мы вас в обиду не дадим, — сказал незнакомец, едва они сели в том же углу, где он ее поджидал.

— Я как-то и не боюсь…

— Это хорошо, — похвалил собеседник, — хотя опасаться вам есть чего…

— Извините, вы не представились, — вспомнила многочисленные инструктажи Ника.

— Я ваш соотечественник, Ника. Зовите меня Иваном Ивановичем.

Он расспросил ее о том, как они устроились, как пройдут гастроли. Слушал внимательно. А потом поинтересовался сочувственно:

— С вашим другом, с художником Шолоховым, выйти на связь так и не удалось?

Ника не стала рассказывать о бессмысленных беседах с автоответчиком, с бестолковым арабом-домоправителем и англоязычной секретаршей, которые, осведомившись о ее имени, отвечали на любой вопрос одинаково: «Не могу вам сказать, мадам». Она только грустно покачала головой.

— Да-а-а, — посочувствовал Иван Иванович, — теперь Шолохов — другой человек. То у него встреча с президентом США, то прием английской королевой… Каждая минута расписана, сам себе не хозяин. А музеи-то, коллекционеры как с цепи сорвались — каждая его почеркушка по цене Рембрандта.

А потом Иван Иванович рассказал ей ужасную историю. Но сначала он спросил:

— Скажите мне, Ника, сколько Шолохов сделал в России татуировок?

— Тринадцать.

Она, дурочка, тогда поверила ему и до какого-то мгновения говорила правду.

— Молодец! — похвалил Иван Иванович и уточнил: — Двенадцать — на парнях и одну на себе. Так?

— Так, — подтвердила Ника.

— Теперь слушайте. Очень нехорошие люди… Я не могу вам назвать их, но, поверьте мне, старому сотруднику органов, иметь с ними дело опасно. Так вот эти люди объявили на тех парней охоту. Зачем парни им понадобились — ума не приложу. Но дело серьезное. Вы сами что-то об этом знаете?

— Первый раз слышу. Может, ансамбль из них хотят сделать, — предположила Ника.

— Ансамбль — это вы хорошо пошутили! — солидно улыбнулся Иван Иванович. — Такое может прийти в голову только артисту.

— Ну тогда я не знаю.

— Нет, Ника, парням грозит настоящая опасность. Мы, сами понимаете, люди серьезные и впустую время не тратим. А я вон сколько с вами уже беседую, и все для того, чтобы парней оградить. Мне, Ника, нужны их адреса. И та групповая фотография, которую вы сделали.

Вот тут впервые что-то ее укололо.

— Откуда мне знать, эти ребята приходили и уходили. Я даже имен их не помню. Одного вроде бы звали Василием.

— Василий — это уже интересно, — сказал Иван Иванович. — А фамилия? Дайте хоть какую-нибудь зацепку.

— Не помню. — Ника и в самом деле забыла фамилию, которая значилась на визитной карточке этого подонка. — А фотографии я действительно делала, но их же все взял Шолохов. Мне-то они зачем?

— Я забыл вам сказать, Ника. Эта встреча у нас не последняя. И наша контора… Вы, конечно, понимаете какая? — спросил он многозначительно.

— Понимаю, — уныло ответила Ника.

— Короче, мы в последние годы стали хорошо оплачивать работу информаторов. За одну фамилию и адрес заплатим тысячу долларов. А за двенадцать адресов — двадцать тысяч долларов, аккордно. Групповая фотография — еще десять тысяч. Повспоминайте, может у вас одна фотка все же завалялась — все-таки живые деньги. И ребятам поможем. — Он поднялся. — Ну, о нашей беседе нигде и никому — жизнь парней под угрозой. Хотя для меня главная задача — спасти от опасности вас.

На том они и расстались.

Вечером у Ники было время подумать, а подумав, она поняла, что, даже если этого человека в самом деле зовут Иван Иванович, то все равно никакой он не сотрудник органов. Скорее всего, он и есть та опасная личность, которой для какой-то цели понадобились двенадцать татуированных парней. В его словах была единственная правда — моделям Шолохова грозила опасность. И тут она допустила ошибку: решила отомстить подонку Василию.

— Здравствуйте, Ника, — услышала она недели через две в вагоне метро, и Иван Иванович уселся рядом с ней на освободившееся место.

— Мне сейчас выходить, — заторопилась она.

— Прошу вас, проедем несколько остановок. Хорошее у них в Париже метро! Очень разумное. Нашли то, о чем мы вас просили?

— Да. Одна визитка у меня в самом деле завалялась. — Она вытащила из сумочки визитку Василия.

— «Красавец»? — с удивлением прочитал Иван Иванович. — Удачную профессию выбрал молодой человек. Есть что-нибудь еще?

— Нет, эту — и то случайно нашла.

— Ну что же, и на том спасибо. Как мы и договаривались, расчет на месте. Ничего, что в долларах, а не евро? — И он вынул из кармана конверт. — Загляните, но пересчитывать сейчас не советую, чтобы не привлекать внимание. Там вся сумма полностью, мы ведь не берем налогов, — пошутил он. — Спасибо, Ника. Вы настоящий патриот своей родины. По крайней мере, жизнь одного человека теперь вне опасности.

Так прошла вторая встреча. А потом были третья, четвертая, пятая.

К ней стал подходить пошловатый молодой мужчина. И всякий раз это происходило в самом неожиданном месте.

— Здравствуй, малышка, — говорил он, делая шаг от стены. — Иван Иванович просил передать привет.

Уже при первой встрече он вынул фотографию одного из татуированных парней.

— Узнаешь?

Что ей оставалось делать? Сказать «нет»? Пришлось согласно кивнуть.

— Умница. Хорошая память. Но это мы сами нашли, а надо, чтобы ты помогала. Нехорошо, малышка, Иван Иванович может обидеться!

Ника возненавидела его сразу. Еще больше она возненавидела его, когда он показал второго парня, потом третьего. Именно в том порядке, в каком эти парни когда-то приводили друг друга к Антону. «Неужели каждый выдает следующего?!», — думала Ника с ужасом.

Но что она могла сделать? Заявить во французскую полицию? В российское посольство? В Интерпол? К ней нигде бы не отнеслись всерьез. Отказаться смотреть на фотографию или заявить в следующий раз, что этого человека она не видела? Тоже бесполезно.

И все же у нее еще сохранились иллюзии. Быть может, ничего страшного и не происходило, может, она просто себя накручивает. В Париже наоткрывалась тьма всяких салончиков «Боди-арта», там татуировались тысячи парней и девиц. Ну скопируют с двенадцати тел петербургских юношей то, что сделал Антон, продадут копии в салоны как образцы для размножения, и отстанут.

Они в самом деле через некоторое время перестали напоминать о себе, и Ника быстро забыла эту неприятную историю. И не вспоминала до тех пор, пока ей в руки не попал журнал «Тату-ревю».

САМОЕ ДОРОГОЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ

В Петербурге шла тысяча первая проверка на дорогах и зачистка рядов. Усиленные наряды останавливали на каждом перекрестке несколько автомобилей одновременно и проверяли не только содержимое багажников, но и документы у каждого пассажира. Такие же наряды зорко всматривались в пассажиропотоки на станциях метро. Ловили то ли сбежавших из сизо уголовников, то ли дезертиров, прихвативших с собой оружие, то ли террористов с Кавказских гор, а может быть, и всех сразу Замызганную «восьмерку» Олега Глебовича останавливали уже третий раз подряд.

— Куда едем? — спросил милицейский чин в бронежилете и при свисающем с плеча, стволом вниз, автомате.

— Извините, мы очень спешим, — нервно попытался втолковать Олег Глебович.

— Это и плохо, что спешите.

— Тем более уже третий раз за одну поездку…

— Что — третий раз? — От милицейского чина исходил приятный коньячный душок. — Бог вообще-то, говорят, троицу любит. Слыхали?

— Слыхали, — безнадежно подтвердил Олег Глебович. У чина именно в эту минуту появилось желание пофилософствовать, и прерывать его — себе дороже.

— Так куда торопимся? — доброжелательно поинтересовался милиционер.

— Сука рожает. Редкостная сука! — не сдержал волнения Олег Глебович.

Милицейский чин замер от удивления и всмотрелся в лицо остановленного водителя. Лицо было трезвое, абсолютно славянского типа и вызывало симпатию. Типичный Доктор Айболит из сказки со старомодной интеллигентной бородкой клинышком.

— Это вы о жене так? Или… дочь, любовница? Они, конечно, все суки…

— Извините, это я о собаке. Сенбернар, дочь чемпионов мира. Закуплена в Швейцарии для усиления породы…

Милицейскому чину это сообщение не понравилось — он не любил выглядеть идиотом и нахмурился.

— Тогда придется пойти пешком. Сейчас составим протокол, отправим ваш автомобиль на штрафную стоянку… На два месяца техосмотр просрочили. Что ж вы так: покупаете собак в Швейцарии, а техосмотр не прошли? И пассажир пусть документы предъявит.

Тощий, очень длинный узколицый мужчина нескладно выбрался из машины, поправил свою чудаковатую черную шляпу, встал рядом и посмотрел на милицейского чина.

— Я вот и думаю, — задумчиво проговорил тот, возвращая права и техпаспорт Олегу Глебовичу, — зачем я вас остановил? Документы у вас в порядке, ехали вы по правилам. Доброго пути вам, Олег Глебович. — Он козырнул и сделал несколько шагов в сторону, чтобы высматривать в потоке автомобилей новую жертву.

Олег Глебович, не теряя впустую время, поспешил сесть за руль, мужчина в шляпе поместился рядом, и «восьмерка» быстро тронулась с места.

— Уж сколько с вами вместе, Савва Тимофеевич, а не могу привыкнуть к этим вашим психологическим опытам. Вы сами-то в состоянии проанализировать, как вам удается подобное воздействие?

— Очень просто, я ведь вам несколько раз объяснял, Олег Глебович. Стоит на мгновение вчувствоваться в душу и тело человека или животного, даже дерева, — и все…

— Но ведь это очень опасно! Так можно внушить что угодно — послать на убийство, грабить банки!

— Нет, никогда. Остановить убийцу я могу. А послать убивать — никогда!

— Вы так уверенно говорите, потому что пробовали?

— Не пробовал и не смогу попробовать.

— Откуда же вы тогда знаете, если не пробовали?

— Я не знаю, я чувствую. Мой учитель, тот самый старик, рассказывал, что во время войны, спасая женщину, убил фашиста — солдата или офицера, не имеет значения. Главное, что он убил человека. В результате он утратил все, что умел. А умел он намного больше, чем я. И только спустя годы к нему вернулись эти способности.

На вызовы Савва ездил с Олегом Глебовичем, когда случай был тяжелым и малопонятным, а диагноз требовалось поставить немедленно. Нужный дом и квартиру они нашли быстро. В дверях их встретил молодой мужчина. Вид у него был как у смертельно больного.

— Где роженица? — спросил Олег Глебович, подавая хозяину куртку.

— Там, в комнате… Она почти без сознания. Всю ночь вместе мучались.

Савва снял обувь, шляпу, повесил куртку и вместе с ветеринаром прошел по длинному коридору мимо нескольких дверей в стиле «евростандарт». В последней комнате их встретила жена хозяина. Она сидела в углу комнаты на корточках возле собаки и что-то ей наговаривала. Огромная сенбернариха, закатив красные глаза, вытянулась на полу рядом с дорогой постелью на низких ножках и тяжко, прерывисто дышала, высунув мокрый язык. Вокруг ее морды натекла немалая лужа из слюны и слизи.

— Доктор, помогите! — взмолилась женщина. — Вы видите, она умирает! Эльза! Эльзочка! Врач пришел, сейчас тебя вылечим! — Женщина приподнялась и начала плакать.

— А вот этого не надо. Вы своей истерикой и на собаку влияете, — сказал Олег Глебович.

— Доктор, вам этого не понять! Она — самое дорогое, что у нас есть!

— Что скажете? — Ветеринар посмотрел на Савву.

— Четыре щенка. Все живы, расположены нормально. Первый — слишком большой, а собака рожает впервые. Нужна стимуляция матки.

Олег Глебович быстро вскрыл пакетик с одноразовым шприцем, ввел внутримышечно стимулятор, и через несколько минут по вздувшемуся животу собаки прошла заметная волна.

— Щенок тронулся, — сообщил Олег Глебович. — Идет. — Собака тяжело задышала, прошли несколько новых мышечных волн, она стала было подниматься на дрожащих ногах, потом снова легла. — Все, сейчас будет щенок!

И в ту же минуту появилось обмазанное слизью пищащее существо, скорее похожее на жабенка, а не на щенка сенбернара. Собака немедленно подхватила его за шкирку, перенесла на свою постель, перегрызла пуповинку, проглотила что-то скользкое и старательно принялась вылизывать первого своего ребенка.

— Остальные пойдут уже легче. — И Олег Глебович приподнялся с колен.

— А как вы определили, что их будет четыре? — удивился хозяин. — Разве это видно на глаз?

— Очень опытному глазу — видно, — объяснил врач за Савву.

Минут через десять они снова садились в замызганную «восьмерку».

— Интересные дела, — говорил ветеринар Савве. — Слышали, как она сказала про собаку: «самое дороге, что у нас есть»? И сколько сейчас таких семей: здоровые родители, дорогая квартира, а за столом вместо ребенка сидит собака.

Ответить Савва не успел — он, неожиданно почувствовав беспокойство, стал озираться.

— Что-то потеряли? — спросил ветеринар.

— Нет, но я не могу с вами ехать дальше. Я должен идти…

Олег Глебович уже привык к его странностям.

— Хорошо, тогда до встречи.

«Восьмерка» выехала со двора без Саввы. А Савва, подняв голову, стал вслушиваться в те сигналы тревоги, которые посылала ему Ольга. Это была она, он ощущал ее образ. Ольге Васильевне угрожала опасность, и она хотела видеть его.

Савва шел по городу, и все тяжелее становилось чувство тревоги. Он не знал еще, где найдет Ольгу, но знал, что идет прямо к ней. И чем ближе он подходил к месту их встречи, тем яснее понимал, что беда угрожает не столько ей, сколько ее сыну-студенту, Пете. Наконец он увидел ее, погруженную в печальные мысли. Она брела по улице, не поднимая головы, ему навстречу. Точнее, это он шел ей навстречу, она-то двигалась без какой-то видимой цели. Он остановился прямо перед ней.

— Простите, — сказала она, наткнувшись на него, и собралась идти дальше.

— Ольга Васильевна, Петя попал в беду. Вы это знаете? — спросил Савва.

И только тогда она подняла голову.

ПРИЧИНА СМЕРТИ

— Савва! Я в эти минуты как раз думала о вас. Дело в том… — Она отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. — Дело в том, что Петя потерялся. И мне никто ничего не может…

Больше она уже не пыталась скрыть слезы.

— Я потому и пришел, — ответил Савва. — Странно, но я не знаю, где он и что с ним. Но чувствую, что ему грозит страшная опасность.

— Савва, прошу вас, спасите Петю! Только вы как экстрасенс…

— Да какой я экстрасенс, Ольга Васильевна! Я даже собственную семью так и не нашел. То есть мне кажется, что она у меня прежде была, но, может быть, я просто нафантазировал… Мне нужна Петина фотография последнего времени. А к тому священнику, с которым вы недавно беседовали, больше не обращайтесь, ему самому требуется помощь.

— Откуда вы это знаете! — удивилась было Ольга, но вспомнила, что она и не такое видела. — Так мы идем к нам?

— Да, если вы не против. Ведь фотографии у вас дома?

Теперь Ольга торопилась изо всех сил. Когда даже Савва подтвердил, что сыну грозит опасность, она боялась, что, упустив даже несколько минут, они опаздают.

Лифт, как назло, не работал. Они поднимались по лестнице, и здесь на Савву снова как бы дунуло знакомым теплом, таким добрым и ласковым, какое бывает лишь в детстве. Возможно, он все-таки когда-то тут жил, но только вспомнить не мог. Он даже поддался на уговоры Ольги Васильевны и остался в их квартире на несколько месяцев, чтобы стеречь ее от бандитов. А еще Савва надеялся вспомнить. Но так ничего и не вспомнил.

— Вот эти фотографии. Вы ведь сами выберете, с какой удобнее работать? — спросила Ольга Васильевна, вынося из Петиной комнаты пачку цветных снимков.

Сверху лежал тот, который она показывала в ту первую страшную ночь Еве Захарьянц: двенадцать татуированных мальчишек и сам творец посередине. Савва не стал рыться в снимках, а сразу взял именно эту фотографию. Подержав с минуту ее в руках, он бессильно опустился на стул.

— Ольга Васильевна, вам известно, что трети этих людей уже нет на свете?

— Савва, я же никого из них не знаю, кроме вот этого юноши, Петиного приятеля. — И она показала на Гошу Захарьянца.

— Его тоже нет среди живых.

— Но почему, Савва?!

— Не знаю, Ольга Васильевна, но это так. Мало того, жизнь остальных тоже под угрозой. — Он прикрыл глаза, руки его слегка дрожали. — По крайней мере, мне кажется, что я понял причину их смерти.

— Какая-нибудь болезнь? Да, я забыла сказать, что татуировка Петиного приятеля напечатана в журнале. Только она нанесена на манекен.

— Причина как раз в этих самых татуировках, ведь это — единственное, что их всех объединяет. И если вы позволите, я попробую убрать эти рисунки с тех, кто жив.

— Вы хотите сказать?..

— Если мне удастся убрать с их тел татуировки, то, думаю, опасность исчезнет, потому что не будет причины.

Савва вгляделся в фотографию, потом положил ее на подоконник, откинулся на стул и прикрыл глаза. Ольга знала, что после подобных опытов он так теряет силы, что ему необходимо отлеживаться хотя бы день. Еще, как она вспомнила, прежде помогало яблоко. И она, стараясь не мешать сосредоточению, тихо отправилась на кухню за яблоками.

А когда она вернулась, Савва уже сидел с открытыми глазами, но ее едва ли заметил.

— Савва Тимофеевич, — сказала Ольга негромко, — я вам яблоко принесла.

— Спасибо, — с трудом выговорил он.

— Пойдемте, я вам помогу лечь.

— Спасибо, постараюсь справиться сам.

Ольга увидела, как, нащупав спинку стула, он приподнялся и, мучительно медленно переставляя ноги, двинулся к дивану. Она все-таки поддержала его под локоть и почувствовала, что рука у него бьется в мелкой дрожи.

— Мне кажется, получилось, — выговорил он, вытягиваясь на диване и закрывая глаза.

ДЕПИГМЕНТАЦИЯ

Петя готовился к смерти.

Ему пришла в голову безумная, страшная, но очень простая мысль: он понял, зачем его держат в этой странной одиночной камере — только для того, чтобы съесть. Зачем еще человека насильно пичкают жирной пищей — то сметаной, то взбитыми сливками, ни разу не вызвав на допросы, даже не оформив документ на арест. Не мог же до такой степени измениться в России тюремный режим, что теперь обычных заключенных кормят как на убой. Вот именно — на убой! Да это и не тюрьма вовсе, а закуток среди бетонных стен, переделанный под камеру. Так сказать, хлев для откармливания человека. Иначе он слышал бы голоса других заключенных. Из тюремщиков к нему дважды заходил только стриженный под бандита мужик, что-то среднее между врачом и мясником.

В первый раз, заставив раздеться до пояса, он ткнул пальцем в грудь Петра, туда, где был центр татуировки, и пробурчал самому себе:

— Не готов.

А когда осматривал во второй раз, буркнул почти то же самое:

— Дня через два будет готов.

Петр не стал задавать лишних вопросов, на которые все равно бы не получил ответа. Он просто перестал есть, не объявляя ни какой голодовки. Но не пить-то в этой душной, жаркой камере было невозможно. И когда ему просунули в дверное оконце сок, по вкусу апельсиновый, Петя не удержался и выпил полную кружку. Не пить же, на самом деле, воду из унитаза. А часа через два после этого сока неудержимо захотел есть. Видимо, они растворили в кружке специальное снадобье. Еще час он представлял всевозможные завтраки, обеды и ужины — дома, в кафе, в самолете. И даже пикник на берегу реки. И когда ему снова просунули пищу, съел ее сразу, ощущая себя тупым изголодавшимся животным. С тех пор каждые два-три часа в нем снова вырастал мерзкий, страстный голод, и он ничего с собою не мог сделать. .

Тогда Петя и стал готовиться к смерти.

Он понимал, что сходит с ума в этой камере. Но все же, пока человек жив, пока он осознает себя, жизнь — главная его собственность в этом мире. И он, Петя, не даст распорядиться своей жизнью так, как хотелось тюремщикам. Он не станет животным, которое откармливают в хлеве, чтобы зарезать к праздничным застольям. Не будет истошно визжать под ножом мясника, а распорядится собою по своей воле. То есть убьет себя сам.

Оставалось найти способ умереть быстро и, по возможности, без мучений.

Орудием смерти могли стать бетонные стены, унитаз, эмалированная миска и кружка. Но лучше всего было попробовать убить себя ложкой.

— Где рисунок, гад?! Куда дел рисунок, сученыш?! Наконец он увидел лица своих тюремщиков.

Поднял тревогу тот, который уже дважды его осматривал. Тот вошел в камеру, лениво взглянул на Петра, приготовив палец, чтоб снова ткнуть его в грудь, но вдруг замер и зло спросил:

— Ты чего пристебываешься? Чем рисунок замазал?

— Какой рисунок? — спросил растерянно Петя.

— Какой-какой, свой!

— Не знаю, — Петя, опустив голову, посмотрел себе на грудь и не увидел татуировки. Вместо нее на коже оставались едва заметные белые полоски. .

— Ты что, гондон штопаный, с собой сделал?! — Стриженный под бандита мужик схватил его за плечи и тряхнул так, что голова у Пети несколько раз дернулась.

— Ничего я не делал. — Ему было противно слушать этот своей жалкий лепет.

— Мэйсон, иди сюда! — позвал мужик, приоткрыв дверь. — Сейчас такой ломешник увидишь!

— Чего еще? — услышал Петр недовольный голос тюремщика.

Вместе с ним в дверях камеры встал и второй.

— Депигментация, вот чего! Вы какую-нибудь маляву с воли ему передавали?

— Кончай парашу нести, какая малява?!

— Тату у него исчезла! Вы что, ослепли?! Была тату и нет! Где рисунок, гад? Куда дел рисунок, сученыш? — снова набросился врач-мясник на Петра.

— Надо к Чеченцу идти, — предложил один из тюремщиков.

— Вот ты и иди.

— А что я? Мне что сказано, я то и делал! Да, может, она снова вернется, эта тату, а ты сразу базар гнать.

— Ладно, замкните его на хрен. Пусть так сидит, без микстуры. Все равно таксиста для него не нашли. Завтра посмотрим.

ИСКУССТВО ОПЯТЬ ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ

— Представляешь, Глебушка, у меня с души прямо тяжесть спала.

Агния успела поймать нужное мгновение и выключить газ под туркой именно тогда, когда кофейная пена, взбурлив, рванулась наверх. Что-что, а уж варить кофе она умела. Глеб по вечерам предпочитал фруктовый чай «Пиквик», кофе для него был напитком утренним, но в честь непозднего прихода жены он готов был пить любую взрывчатую смесь.

— Помнишь, я тебе рассказывала про бабку, соседку Шолохова по его последней квартире. Она тогда таких вещей наговорила — про школьницу, которая будто бы ходила к Антону Шолохову, сам понимаешь зачем. Я даже писать чуть не передумала!

— Ну и что? — спросил нетерпеливо Глеб. — Бабка оказалась душевнобольной?

— Нет, бабка — нормальная. А вот школьница оказалась совсем не школьницей. А заслуженной артисткой Нинелью Кривозубовой.

— Это к которой я тебя послал в Русский музей?

— Ну да! Только она не Нинель, а Ника Самофракийская!

— Да, одна фамилия лучше другой. Хотя Пушкин и Толстой — фамилии тоже так себе.

— Это у нее сценический псевдоним. И роль тоже такая — вечно юная девочка.

— То есть никаких извращений?

. — Знаешь, у меня просто праздник на душе. Хотя, с другой стороны, какие-то странные смерти, уголовщина — и все вокруг его имени.

— Не говоря о том, что сам герой убит, а труп его украден. Тот случай, когда поговорка «искусство требует жертв» приобретает слишком буквальный смысл.

— Знаешь, мне последние недели просто страшно становится. — Агния порылась в сумочке и вынула отполированную металлическую пластинку шириной с ладонь. — Пощупай, — предложила она мужу.

— Отличная полировка. Легированная сталь, хромованадиевый сплав. Тугоплавкий и очень прочный.

— Господи! Откуда ты все знаешь?! — изумилась Агния.

То, что муж свободно разговаривал на основных европейских языках, ее уже удивлять перестало. Хотя время от времени, рассказывая о жуткой истории их знакомства, она все-таки вставляла: «И такого человека под пытками заставляли признаться, что он — маньяк!»

— У меня же дядя был металлургом. И меня чуть не увлек в свою область. Где ты ее подобрала? — Глеб еще раз взвесил на ладони пластинку.

— Я про нее и хочу сказать. У нас есть автор, доктор наук, приходит время от времени с разными идеями. Теперь у него крыша подвинулась на экстрасенсорике. Так вот, он сегодня пришел, выложил эти пластинки и давай рассказывать, как они могут спасти от чужой энергетики. И из космоса.— от излучения черных дыр.

— Излучение черных дыр — очень интересно! — прервал Глеб ехидным замечанием. — Это все равно, что сияние темноты.

— Ну ты слушай. Он эти пластинки по пятьдесят долларов продавал! Сказал, что их заряжали все экстрасенсы и белые маги города. И, представляешь, мне вдруг так страшно стало, что я ее купила. Все, что у меня было, потратила и еще заняла.

— Бояться перестала?

— Не знаю, но стало как-то спокойнее. И все наши, глядя на меня, тоже стали покупать.

— Хороший доход! Сколько их было — десяток? Отлично у вас зарабатывают авторы. За статью-то вы бы ему ровно в сто раз меньше заплатили! Слушай, а Дмитрию Евгеньевичу ты всерьез обо всем этом не рассказывала? Я имею в виду не пластинку, а крутню вокруг твоего Шолохова.

— Димке! Да он как глухой стал. Откликается только на слово «маньяки»!

Они уже допили кофе и собирались разойтись по комнатам, Агния даже успела вымыть турку и чашечки. Но как раз в это мгновение затренькал телефон.

— Тебя. — Глеб протянул ей трубку. — Мужчина какой-то.

— Да, — сказала Агния отстраненно-доброжелательным тоном. — я вас слушаю.

Чаще всего домой ей звонили завлиты театров, чтобы позвать на читку новой пьесы, рассказать о вводе в спектакль актера, позвать на прогон.

— Здравствуй, моя милая, — услышала Агния незнакомый голос.

— Здравствуйте, — отозвалась она и подумала: скорей всего артист какой-нибудь спьяну.

— Что же это ты, дорогуша, все шастаешь: то в мастерские, то в цирк?

— Извините, я не поняла, с кем я разговариваю? — Агния постаралась спросить это строго.

Глеб, который отправился было к себе, замер в дверях и стал прислушиваться.

— С доброжелателем разговариваешь. С доброжелателем и гуманистом.

— Я сейчас положу трубку, если вы не представитесь. И вообще, я не понимаю, что вам нужно?

— Не надо сердиться, мадам! — Человек заюворил чуть серьезнее. — Я беседую с вами исключительно в ваших интересах. Вы, говорят, собираетесь писать о художнике.

— Да. Об Антоне Шолохове.

— Не торопитесь. Подождите немного. Очень вам советую!

— Я все-таки не понимаю, чего вы хотите?

— Чтобы вы на время приостановили свои археологические раскопки. Только на время! Вы мне симпатичны, и я не хочу, чтобы вы отправились вдогонку за своим героем. Вы ведь этого тоже не хотите? Видите, наши желания сходятся.

— Вы меня разыгрываете, что ли?! Это у вас шутка такая?

— Какой может быть розыгрыш, Агния Евгеньевна! Разговор идет о жизни и смерти. О вашей жизни и смерти!

— И что из этого следует? Я ведь должна представить свою работу к сроку…

— Представите. Задержитесь на несколько месяцев и представите. Сколько они вам должны за книгу?

— А какое это имеет значение?

— Мы вам заплатим в два раза больше… И вашу книгу можем издать.

— Кто это — мы? Вы так и не представились.

— Агния Евгеньевна! Неужели вы не поняли, что я всего-навсего опасаюсь за вашу жизнь. И очень хочу, чтобы вы жили со своим супругом долго и счастливо. Будем считать, что мы договорились. Или как?

— Никак! — отозвалась холодно Агния. — Шантажом и угрозами вы меня не возьмете. И книгу я все равно допишу, понятно?

— Агния Евгеньевна! — В голосе «доброжелателя» зазвучало искреннее сострадание. — Жалко мне вас. Такая элегантная женщина!

— Ну вот! — сказал Агния, положив трубку и повернувшись к Глебу, который продолжал стоять в дверях. — Что и требовалось доказать. Настаивают, чтобы я бросила работу над книгой.

Это с незнакомым «доброжелателем» она говорила спокойно и твердо, а сейчас от волнения руки ее готовы были затрястись.

— Расскажи все, что он там тебе напел. — И Глеб снова сел за стол.

— Ничего особенного. Только повторял, что ему меня жалко, что если я не брошу книгу, то отправлюсь вдогонку за Шолоховым. Да, и еще деньги обещая. В два раза больше. И заметь — сразу после похода в цирк, к этой Самофракийской. Видишь, какая у них быстрая связь.

— Подожди. — Глеб сходил к себе за записной книжкой, порылся в ней и набрал номер. — Смотри, как повезло: соединился с первого раза! — обрадовался он и тут же заговорил с собеседником: — Осаф Александрович! Точно, Глеб. Как вы здорово узнаете! Да, спасибо. Осаф Александрович, у нас есть необходимость посоветоваться. Не у меня, а у Агнии. Привет тебе передает, — проговорил он тихо, прикрыв ладонью трубку. — Да, серьезный вопрос. Ой, там чего только нет: и убийства, и исчезновения трупов, и просто странные смерти… А теперь самой Агнии угрожают… Ну конечно, не по телефону. Все, передаю трубку.

Глеб передал трубку жене. И Агния уже через минуту записывала номер телефона, код, адрес.

— Очень серьезная контора, — стал объяснять Глеб, когда она положила трубку. — Или разведка, или контрразведка, или и то и другое вместе. В общем, бойцы невидимого фронта.

— Глебушка, неужели ты забыл, что мы тебя вместе спасали? — удивилась Агния.

— В самом деле! Извини, вы же знакомились. Но все равно, я-то его знал с детства. Он и с мамой дружил, и отцу много помогал… Всегда был, знаешь, такой загадочной личностью. Молчаливый благородный герой. В общем, расскажи ему все, скорее всего, эти твои страхи — чушь собачья, а вдруг — серьезно, и лучше тебе уйти в сторону, пока не поздно. Он-то уж профессионал.

Утро следующего дня было солнечное, теплое.

— Ты в чем пойдешь сегодня? — спросил, уходя на работу, Глеб.

— Я уже приготовила. Летнее пальто. Бежевое.

Глеб взял гладкую прохладную металлическую пластину, якобы заряженную положительной энергией всех экстрасенсов, и аккуратно опустил ее во внутренний нагрудный карман летнего пальто жены.

— Никуля, сто баксов у тебя есть с собой? Не хватает заплатить одному другу.

В этот день у них было утреннее выступление. Зал уже наполнялся публикой, и Аркадия звали на разминку, а он продолжал крутиться перед Никой.

— Привез, понимаешь. Свеженький, прямо из Тулы, даже в заводском масле, — проговорил Аркадий негромко, оглядываясь на всякий случай, чтобы не подслушал кто посторонний. — А я как раз сто баксов куда-то дел.

О полноценном карабине с оптическим прицелом он мечтал давно. У них были две задрипанные мелкашки-тозовки, с которыми они часто ходили в тир. Нике, словно пианисту, нельзя было терять твердость руки. Тем более что в подновленном номере ей полагалось стрелять по двум десяткам мелких шариков, каждый из которых после гибели мгновенно превращался в многоцветный огненный круг.

— Аркуня, может, не стоит, опасно все-таки без документов, — попробовала она в последний раз отговорить мужа.

Ей-то этот карабин, конечно, ни к чему, но Аркадий обожал подобные шикарные игрушки. К тому же прицел был не .просто оптическим, а еще с каким-то лазерным инфракрасным наведением. Такие берут на охоту только новые русские.

— Да ты что? — Он даже замер от изумления. — Мы же договорились!

Минут через пять он вернулся с картонной коробкой, на которой было написано «колготки детские».

— Порядок! Я в твой старый скрипичный футляр переложу, ладно?

Ей оставалось только согласно кивнуть.

А на арене старый клоун Ефим Сергеевич вместе с сыном-напарником уже разогревали публику. Ника побежала переодеваться. Довольный Аркадий тоже отправился делать короткую разминку. А потом объявили их номер.

Все шло как всегда. С высоты, ослепленная направленными на нее лучами, Ника плохо видела публику. Да она и не пыталась ее разглядывать, чтобы не терять тот кураж или, как теперь говорят, ту особую энергетику, которую артист накапливает перед выходом и без которой невозможен почти ни один цирковой номер.

В этот раз она выбрала менуэт Моцарта и повела его в своем полете, стоя на перекладине. Оркестр молчал, и ее одинокая скрипка заполняла утонченной мелодией всю затаенную тишину зала. Заканчивался уже шестой круг из десяти, и вдруг — она даже, скорее, не услышала, а ощутила судорожный треск рвущихся нитей левого каната, который держал ее перекладину.

Мелодия сразу оборвалась, скрипка, несколько раз перевернувшись в воздухе, полетела вниз, на сетку, смычок спланировал туда же, а сама она сделала неловкое движение, стараясь хотя бы правой рукой уцепиться за канат, потому что опора из-под ног у нее уже уходила. Все это продолжалось меньше секунды, а дальше рука ее, уже ощущавшая канат, соскользнула, и Ника неловко полетела вниз.

Внизу, как всегда, была натянута страховочная сетка. Она слегка смягчала удар. Но только слегка. Сколько мировых воздушных гимнастов погибло, неудачно упав на нее! Правда, без сетки их погибло бы вдесятеро больше. И ее падение из-под купола, причем такое неловкое, должно было кончиться верной смертью, или, по крайней мере, увечьем. Но Ника об этом не думала. Она не думала ни о чем, просто не успела подумать.

Но еще на мгновение раньше, Аркадий, оттолкнувшись от своей перекладины, устремился ей навстречу, уже в полете ударил ее всем своим телом, больно обхватил и, пролетая мимо другой, пустующей перекладины, словно обезьяна, сумел г за нее уцепиться свободной рукой.

Задержавшая дыхание публика хором сделала вздох, оркестр заиграл марш, а их с Аркадием стали быстро опускать на сетку, потому что долго продержаться они бы не смогли.

Для зрителей все, что случилось, было просто эффектной неожиданностью. И уже через минуту зал дружно аплодировал. Но для Ники с Аркадием это был смертельный номер, который только по счастливой случайности кончился благополучно. И еще благодаря точному расчету и таланту Аркадия.

Приблизительно такой номер в середине XX века демонстрировали великие воздушные гимнасты братья Кончелли. Тот, который перелетает с перекладины на перекладину, успев исполнить двойное, а то и тройное сальто, называется вольтижером. А того, кто ловит, называют ловитором. Один из братьев Кончелли, вольтижер, изображал неожиданный обрыв, падение, а второй — ловитор, каждый раз успевал его поймать. Пока оба однажды не разбились. Хотя и упали на сетку…

Едва Ника с Аркадием, трижды раскланявшись, ушли под бешеные аплодисменты с арены, как их обступили все, кто был свободен.

— Какой ужас! Какой ужас! — повторяла, всхлипывая, дрессировщица кошек Леночка. — Я просто умерла, когда увидела, как ты падаешь!

Ника стала с улыбкой объяснять, что она даже испугаться не успела, хотя :на самом деле теперь-то душа ее содрогалась от ужаса.

Аркадий, который лично проверял снаряды перед каждым выступлением, был малоразговорчив.

— Знать бы, какая падла нам позавидовала! — сказал он Нике, когда они шли объясняться с директором. — За это просто убивают!

Примерно то же он сказал и директору:

— Вы же знаете, что сам собой нейлоновый канат не порвется. А вот если его подрезать…

Директор решил шума пока не поднимать, но тут же приказал принести оборванные концы.

— Да вот же — ровная обрезка! — показал Аркадий. — Знать бы, кому потребовалась ее жизнь.

Ника уже это знала без всяких расследований. Ее жизнь потребовалась вовсе не кому-то из цирковых, а той самой компании, от которой недавно заявилась журналистка. Мадам журналистка — вот кто объявил ей смертельную войну.

«Значит, ты моей смерти захотела, — подумала Ника. — Хорошо, ты получишь смерть. Только свою!»

Тут-то она и вспомнила про покупку Аркадия.

Охранное предприятие «Эгида+» Агния искала долго. Обходила двор за двором в районе Московского проспекта недалеко от парка Победы и все без толку. Отчаявшись, она даже чуть не повернула назад, но тут наконец наткнулась на двухэтажный особнячок, мимо которого прошла уже несколько раз.

За массивной стальной дверью начинался коридор, справа сидел молодой дежурный с рукой в гипсе, который сразу ее пропустил, едва она протянула паспорт. Но она задержалась и по журналистской привычке спросила, подчеркивая уважение:

— Это вас из ружья ранили?

— Вообще-то из тэ-тэшника, — смутился дежурный. — Сам виноват — нарвался.

Слева располагался спортивный зал, и, проходя мимо открытых дверей, Агния невольно в него заглянула. Там тренировались, шумно бросая друг друга на пол, молодые мужчины. Но что Агнию особенно удивило — занятия с ними вела весьма симпатичная девушка. Агния даже задержалась на мгновение, чтобы посмотреть, как девушка проводит бросок. И тот широкоплечий светловолосый здоровяк, которого она швырнула на пол, вовсе не поддавался ей и упал непритворно. Правда, перевернувшись, сразу оказался на ногах.

Превращаться в непрошеную бесплатную зрительницу было неловко, и Агния начала подниматься по удобной деревянной лестнице на второй этаж.

Там было все, как в обычных современных офисах. Красотка, сидящая за компьютером, запах кофе, несколько дверей с табличками.

— Агния Евгеньевна? — спросила приветливо красотка. — Осаф Александрович ждет. Сюда, пожалуйста.

Дубинина Агния не видела два года, но с тех пор он не изменился ничуть. Усадив ее в кресло, он немедленно предложил кофе, а когда она вежливо отказалась, сразу предложил:

— Рассказывайте о своих приключениях.

После мужа он был первым человеком, который внимательно ее слушал. Мало того, даже делал какие-то пометки на листке бумаги мелким ювелирным почерком. Но когда она дошла до середины, неожиданно прервал:

— Сейчас я приглашу несколько человек, и вы повторите все сначала. Так, как мне только что рассказали. Нам это очень важно.

Он на минуту вышел и привел за собой широкоплечего красавца лет сорока пяти в дымчатых очках с пшеничными усами и даму на высоких каблуках в изящном платье, подчеркивающем осиную талию.

— Это мое руководство, Сергей Петрович, — отрекомендовал он красавца, — а это Марина Викторовна, наша главная интеллектуальная поддержка.

Агния растерянно привстала.

— Агния Евгеньевна, моя знакомая, театральный критик. Я правильно говорю? — спросил он.

— Да, — смущенно выдавила Агния.

— Вокруг Агнии Евгеньевны последнее время происходят странные истории.

И Агния принялась рассказывать по второму разу.

— Чеченец, — коротко произнесла дама с осиной талией, когда рассказ дошел до «доброжелателя». — Наконец проявился.

— Но не Брамс? Нет? — уточнил Дубинин.

— То, что случилось в Париже… Трудно сказать. Посмотреть бы их газеты того времени…

— Нет, звонок — это дело не Брамса, — уверенно проговорил красавец с пшеничными усами. — Станет он запугивать женщин.

Агния слушала их реплики и мало что понимала. Это почувствовали все и, словно сговорившись, повернулись к ней.

— Что мы скажем Агнии Евгеньевне? — спросил Дубинин.

— Прежде всего, спасибо за информацию. Может, выделить людей для охраны? — И красавец вопросительно посмотрел на Марину Викторовну.

— Как вы себе это представляете? Она весь день перемещается по городу, а следом двое молчаливых кавалеров?

— Может, девушек? Они у нас как раз засиделись…

— Я думаю, прежде всего Агнии Евгеньевне следует успокоиться. Сегодня и завтра на нее нападать явно не станут. — Марина Викторовна произнесла это так уверенно, что Агнии и в самом деле стало спокойнее. — От угрозы до нападения — дистанция огромного размера. Но я бы советовала ей незаметно исчезнуть. Как можно быстрее и недельки на две. Вот с этим неплохо бы Агнии Евгеньевне помочь.

— Нет, я никуда не могу уехать! — испугалась Агния, представив, как ее увозят чуть ли не насильно. — Я должна закончить в срок книгу… И отдел в газете на мне. Не могу же я допустить, чтобы из-за меня пострадала культурная жизнь города!

Красавец с пшеничными усами взглянул на Осафа Александровича и развел руками.

…— Самофракийскую, пожалуйста! Ника? Говорит Агния Самарина. Я должна с вами увидеться. Немедленно. — Голос Агнии звучал так решительно, что пожилой прохожий, тоже собравшийся позвонить по этому автомату, с любопытством на нее уставился.

— Хорошо, — отозвалась артистка. Было похоже, что она испугалась этого внезапного звонка. — Приходите в цирк к двум часам. Я вас встречу у служебного входа.

— И приду! — сказала Агния и, вешая трубку уличного автомата, победно посмотрела на прохожего, стоявшего поблизости: вот, мол, как надо разговаривать с мафией!

Она придет и скажет ей все, что думает по поводу идиотских угроз. А также намекнет, что кое-где об этом уже известно. И теперь в интересах этой самой Самофракийской, чтобы с ней, с Агнией, ничего не случалось.

— Теперь они с меня пылинки будут сдувать! — повторяла вслух Агния, несясь к метро.

На площади перед цирком у трамвайных путей Агния наткнулась на собственного брата.

— Ты никак в цирк собралась? — удивился он.

— Да, собралась! — сказала она с вызовом. — Знаешь, где я сейчас была? У Осафа Александровича.

До назначенного часа ей оставалось еще минут пять, и эти минуты она могла с удовольствием потратить, чтобы сказать брату, что она думает о нем и о его работе.

— У Дубинина? — заинтересовался Дмитрий. — Как ты туда попала?

— Позвонила и пришла. Это ты меня не пожелал выслушать. А им моя информация очень пригодилась. Они меня даже благодарили.

— Чего-чего? — иронически переспросил Дмитрий.

— Да, поблагодарили. И предложили немедленно исчезнуть. На две недели.

— Это еще зачем?

Дмитрий смотрел на нее как на сумасшедшую.

— Хотели меня спрятать, но я отказалась.

— Слушай, сестренка, а ты — не того? Тебя, конечно, надо спрятать, но в психбольницу. — И он поднял руку, чтобы покрутить у виска пальцем.

Одновременно взгляд его скользнул по дому, стоявшему напротив цирка. Сколько себя Дмитрий помнил, на первом этаже этого дома всегда был продуктовый магазин. Но сейчас его внимание привлек не первый этаж, а верхний. Там из открытого окна высунулся типичный оружейный стйол, да еще с глушителем, и нацелился прямо на них.

. — Падай! — крикнул Дмитрий, быстро выбрасывая вперед руку, чтобы схватить Агнию за плечо и бросить ее на землю. Но опоздал: пуля с негромким присвистом пролетела мимо его подбородка и ударила Агнию в грудь.

КИЛЛЕР И ДРУГИЕ

Встав на колени перед неловко лежащей Агнией, Дмитрий по сотовому набирал один номер за другим, вызывая «скорую помощь» и группы захвата.

Скорее всего киллер стрелял в него, но пуля убила Агнию, а он не смог ее уберечь. В летнем светлом пальто было пробито аккуратное отверстие со слегка обуглившейся по краям тканью — прямо против сердца.

Их объехало несколько машин, потом обступили люди.

— Пьяная, что ли? — интересовалась какая-то тетка в сером платке. — Совсем дошел народ! В светлой одежде на земле валяются.

— Убили женщину, — объяснял мужчина, — вон из того окна. Сам видел!

Дмитрий продолжал безвольно стоять на коленях рядом со старшей сестрой и лишь краем сознания думал о том, что надо следить за подъездом — оттуда мог показаться киллер. И тогда Дмитрий бросится на него, будет рвать его зубами, душить, бить головой о каменную стену дома. Он даже попросил столпившихся:

— Обзор мне не закрывайте, пожалуйста.

И тот же свидетель-мужчина принялся раздвигать людей.

К сестре Дмитрий прикоснуться боялся. Одно дело изучать правила оказания первой помощи на занятиях, другое — смотреть на пулевое ранение в области сердца здесь, посреди улицы. Да и сколько он слышал чудесных историй, когда пуля застревала в сантиметре, разделявшем сердце и легкие. И человек оставался жить, если вовремя появлялся опытный хирург. Или погибал из-за неграмотной помощи.

Первой, подвывая, примчалась «скорая». Из нее вышел врач, за ним санитар с носилками.

Тут же одна задругой стали подъезжать машины с бойцами; Дмитрий увидел Дубинина и быстро поднялся ему навстречу.

— Вон то окно, — показал он.

Дубинин взглянул на Агнию, лежавшую на носилках, врач с санитаром как раз поднесли ее к машине.

—Боже мой! Ее?

— Прямо в сердце, — подтвердил Дмитрий. Бойцы, громко топая, вбегали во все соседние подъезды. И вдруг Агния пошевелилась, открыла глаза, села на носилках, оперевшись руками, и громко запротестовала:

— Куда вы меня затащили?! Никуда я не поеду, слышите?

— Вот так номер! — веселея, проговорил Дубинин.

— Осторожно! — вскрикнул молодой врач. — Это может быть вызвано шоком! Раненая, примите горизонтальное положение!

Носилки с Агнией были задвинуты в машину. Врач, расстегивая на ней перепачканное пальто, нащупал в зоне попадания пули металлическую пластину и торжественно ее вынул. На пластине была небольшая круглая вмятина. Бесформенный кусочек свинца Агния достала из внутреннего кармана сама.

— Вот так номер! — повторил снова Дубинин. — Я бы сказал, цирк возле цирка.

Но стрелявшего киллера задержать так и не удалось. Скорее всего, он ушел по крышам домов. Лишь, как обычно в таких случаях, нашли брошенный карабин с оптическим прицелом. Те несколько человек, которые пытались выйти из подъезда, немедленно препровождались к Дубинину, и тот, отобрав документы, объявлял им о задержании. Оцепление пропустило лишь девочку лет десяти-двенадцати. Трясясь от: страха перед вооруженными мужчинами, она прижимала к груди скрипку в футляре.

— Дяденьки, выведите меня, пожалуйста, у меня урок музыки! — твердила она, всхлипывая.

И Дмитрий, уже оправившийся от шока, сам перевел ее через улицу.

Агнию к тому времени увезла-таки «скорая помощь». Врач дал ей слово, что после короткого обследования отпустит ее домой.

На плошадке у служебного подъезда молодая помощница дрессировщика, пользуясь солнечной погодой, выгуливала двух маленьких медвежат.

— Вам плохо, Ника? — спросила она, когда Ника, по-прежнему прижимая к груди скрипичный футляр, попыталась промчаться мимо них. — Еще бы, пережить такой ужас! Я бы до смерти потом от стресса лечилась.

«Это она про выстрел?!» — подумала было Ника, но потом сообразила, что девушка комментирует ее падение с перекладины. Едва кивнув, она постаралась быстро проскочить мимо толстого охранника, но и он тоже ее притормозил, с уважением кивнув на скрипичный футляр.

— Тренироваться ходили?

— Нет, почему? — проговорила Ника охрипшим голосом, но тут же поправилась: — Репетировала.

Время от времени она брала уроки у пенсионерки-скрипачки, и в цирке об этом знали. Даже оплачивали половину стоимости занятий.

Стараясь, чтобы ее видело как можно меньше людей, она понесла футляр с карабином по тесному длинному коридору туда, где у них хранились снаряды. Главным для нее было сейчас поскорей избавиться от нестрелявшего оружия.

То, что случилось полчаса назад, просто не должно было произойти. Но произошло.

После звонка теперь уже убитой журналистки Ника решила, что настала пора решительных действий, и, схватив карабин, уложенный Аркадием в скрипичный футляр, устроила засаду в доме напротив цирка, Пока время приближалось к назначенному часу, она подогревала в себе ненависть к той, которую собралась застрелить.

— Значит, ты меня решила убить? — тихонько твердила Ника, как бы беседуя со своей жертвой. — Не получилось, тетенька! Теперь ты у меня на мушке.

Дом напротив готовили к капитальному ремонту, и половина жильцов была из него уже выселена. Каждый раз, проходя мимо, Ника видела раскрытую форточку в окне наверху. Окно это, как оказалось, было на верхней лестничной площадке, перед чердачной дверью. Ника в этом удобном месте и пристроилась. В своем выстреле она не сомневалась. Даже из незнакомого карабина, который был ей к тому же не по размеру.

Сомнения начались, когда она стала готовиться к выстрелу. Приладив прохладный ствол с тонким слоем ружейного масла на слегка черненом металле к прикладу, она порепетировала прицеливание и вдруг почувствовала, что желание стрелять в живого человека исчезло абсолютно. Но она все-таки пересилила себя, не ушла.

Когда оставалось несколько минут до назначенного часа, Ника увидела ту, которая назвалась Агнией Евгеньевной. Скорее всего настоящее имя у нее было другим, но теперь это уже не имело никакого значения. Она шла к цирку вместе с каким-то мужиком, что слегка осложняло ситуацию. Но только слегка. Карабин был заряжен, Агния прицелилась… и окончательно поняла, что стрелять не будет. Ну не может она убивать человека, и все тут! Даже если этот человек ходит в цирк с целью убить ее.

И в этот момент сопровождавший журналистку мужик неожиданно и как-то странно вытянул руку, а журналистка упала на асфальт, словно подстреленная. И по тому, что стало происходить дальше, Ника поняла, что все именно так и случилось. То есть кто-то другой вместо Ники где-то здесь же рядом в нее прицелился и нажал курок!

От ужаса Нику стало рвать тут же, на площадке. Потом она дала себе команду собраться, быстро уложила карабин в скрипичный футляр и, увидев, что уже подъехало оцепление, решила сыграть привычную роль — девочку-отличницу.

Кому и почему понадобилось стрелять в журналистку, она в те минуты не думала. Быть может, это была внутренняя разборка их мафии, про такое Ника не раз читала в газетах. Однако могло быть и совсем другое — эта самая Агния Евгеньевна была неподдельной журналисткой и та же самая мафия, которая преследовала Нику, добралась и до нее. Но теперь оставалось только гадать. И молчать о случившемся.

— Ника, зачем вы хотели меня убить? Что вы молчите? Ведь это вы стреляли в меня, я вас видела из «скорой помощи». Вы меня слышите?

— Слышу, — отозвалась Ника растерянно.

В телефоне звучал живой голос журналистки. Той самой, которая была застрелена у нее на глазах. Той, в которую стрелять приготовилась она, но не сумела. В привидения Ника не верила. Но сейчас получалось, что с ней разговаривает именно привидение.

— Я в вас не стреляла, — выдавила она. — Вы ошиблись. Стрелял кто-то другой, я сама не знаю, кто. Скажите, это в самом деле вы? — задала-таки она идиотский вопрос. — Вы живы?

Но журналистке было некогда подтверждать собственное существование в реальном мире.

— Нет, Ника, я знаю, что стреляли вы. И хочу понять, зачем вам это понадобилось. Видите, я еще не сказала про вас никому. У меня брат — следователь и друзья в ФСБ. Стоит мне им намекнуть, как вы лишитесь… своей судьбы.

— А разве я ее уже не лишилась? — И тут к ней пришла дикая мысль. — Так, значит, вы просто все разыграли? И никто в вас не стрелял?

— Как это не стрелял? — возмутилась журналистка. — Вы же и стреляли, Ника! Если бы не стальная пластинка, которая случайно…

— Я не стреляла! Честное слово, не стреляла, — с трудом выговорила Ника. — Я вообще не понимаю, что происходит… То есть кое о чем догадываюсь… Но если вы хотите меня арестовать, пожалуйста! Я готова. Так, может быть, даже лучше…

От этих слов растерялась журналистка.

— То есть как это лучше? Вы что, в самом деле хотите, чтоб вас арестовали? Вы же говорите, что не стреляли.

— Конечно, не стреляла. Собиралась, но не смогла. Так вы меня арестуете?

— Не знаю. Это зависит от вас. Если вы мне расскажете все, как было, а я сумею понять вас, то об этом будут знать только читатели книги. Ваше имя я заменю…

— Вы в самом деле пишете про Антона книгу?

— А вы разве не поверили?

— Не знаю. Вы сейчас откуда звоните, из больницы?

— Нет, я уже дома. Ваша пуля летела точно в сердце, но не долетела…

— Клянусь вам, это была не моя пуля. Вот что, я боюсь, что нас слушают, а нам надо как-то встретиться. Придумайте сами, как… Я вам расскажу все.

— Хорошо. Тогда я просто приеду к вам домой. Это можно?

—Одна?

— Может быть, со мной будет муж.

— Он тоже — в милиции?

— Нет, он филолог. Мы возьмем такси и приедем. Часа через полтора — не поздно?

— Да какая теперь разница! — ответила Ника. — Только, пожалуйста, будьте осторожны. По-моему, за вами следят.

Через полтора часа у подъезда, где жила Ника, остановилась старая «двойка». Из нее вышел тощий узколицый мужчина и слегка полнеющая дама.

Мимо по улице проходила малюсенькая, вся ссохшаяся старушонка, в длинной юбке. Супружеская пара изучила табличку с номерами квартир, нашла нужный номер и направилась к лифту. Старушка вошла в лифт следом за ними. А когда они вышли на площадку, она тоже вышла и достала ключ.

— Я проверила, Агния Евгеньевна, за вами хвоста нет, — сказала старушка молодым голосом, открывая дверь.

Часы на кухне показали десять вечера, потом одиннадцать. Когда они приблизились к половине двенадцатого, Глеб поднялся.

— Что-то наши дамы чересчур увлеклись разговором.

Пока они сидели вдвоем с Аркадием на кухне, тот старался развлекать гостя, как мог. Показал ему золотую медаль, которую их номер получил на цирковом фестивале в Монте-Карло. Разные почетные дипломы. Постоял на одной руке. Исполнил несколько фокусов с монетой и картами…

А в комнате Ника и Агния все говорили и говорили. Теперь, после всего, что случилось, Ника ощущала себя рядом с этой крупной полной женщиной то ее маленькой дочкой, то — многоопытной и много пережившей сестрой. О своем знакомстве с Антоном Шолоховым она рассказывала все, как было. От первого дня до последнего часа.

— И если бы не этот подонок, — сказала она, заканчивая рассказ о Василии Афиногенове, — Антон был бы сейчас живым, и у меня тоже было бы все иначе. А в вас бы никто не вздумал стрелять.

Несколько раз они обе то плакали, то обнимались.

— Этот Василий чуть не прошелся и по моей жизни, — сказала Агния, но вдаваться в детали не стала.

— Я так понимаю, — предположила Ника, — не реши я отомстить и не дай его визитку Ивану Ивановичу, ничего бы дальше и не было. Но я же ни о чем таком не догадывалась. И только недавно, когда увидела этот страшный журнал, все поняла.

— Какой журнал? — перебила Агния.

— Вы не знаете об этом журнале? — удивилась Ника. — Как же вы тогда пишете свою книгу? — Она потянулась к полке, которая была невысоко прикреплена к стене, сдвинула с места несколько глянцевых обложек с современными детективами, и за ними Агния увидела журнал «Тату-ревю», номера которого лежали и в салоне «Боди-арт» на Невском. —. Сейчас вы все увидите и поймете.

Ника перелистнула несколько страниц, на которых были изображены всевозможные татуировки, и остановилась на развороте, где были фотографии двух мужских обнаженных тел. С этих тел на Агнию смотрели две великолепно выполненные современные иконы. На одной из них был распятый Спаситель, на другой — кто-то из апостолов. Что-то подобное, только в другом ракурсе, Агния уже видела в салоне и сразу узнала тогда шолоховскую манеру.

— Вот все, что осталось от Антона. — Голос Ники был неживым. Она показывала на Спасителя.

— То есть вы хотите сказать, что это — его работа?

— Это не просто его работа, это — он сам, его кожа. А это — Василий. — И она показала на апостола.

— Ника! Но тут же совсем другие люди…

— Это не люди. Я тоже сначала споткнулась, а потом догадалась: кожу натянули на манекены…

— Вы уверены, что это… не подделка?

— Я? Абсолютно! Но знают об этом всего несколько человек. Если их еще не убили.

— Боже мой, какой ужас! — только и выговорила Агния.

— В журнале, конечно, про это не написано, но я-то знаю, на ком были татуировки. Зато сказано, что каждая по отдельности работа стоит не меньше двух миллионов, — объяснила Ника, проглотив слезы. — А если соберут весь иконостас, то — пятьдесят. Теперь вы понимаете? Я же, когда давала визитку, ничего этого не знала. А они готовы на все ради таких денег.

— Ника, милая! Надо было заявить сразу…

— Я и попробовала, когда узнала. Только опять все получилось глупо. Помните, показывали по телевизору «шестерку», где обнаружили тело? Это мы с мужем устроили. Я подумала, что если просто приду в милицию, то мало чего добьюсь. И вообще, у них там наверняка все куплены.

— Не все! — запротестовала Агния. — Я знаю честных, порядочных людей.

— В общем, я их выследила. Гримироваться-то я умею, сами видели. Мы с мужем угнали у них машину с телом, от их бассейна, такой заброшенный бассейн на Чкаловском, и бросили на перекрестке, чтоб все видели. Откуда нам знать, что эта машина — в угоне. Мы-то думали, что по номеру их сразу и возьмут. А они вчера мне устроили подлянку, так что я чуть не убилась во время выступления, а сегодня в вас целились… Если бы не этот выстрел, я бы так и думала, что вы — с ними вместе. Я у мужа взяла карабин с прицелом, чтобы вас расстрелять, потому что решила: это вы мне подрезали трос. Если бы муж не поймал меня в полете, все — я бы разбилась. А публика-дура, знаете, как аплодировала — она думала, что это такой номер!

— Боже мой! — только и смогла снова повторить Агния. — Если бы я все это знала!

Они бы еще говорили и говорили, не засигналь у Глеба трубка.

— Глеб, это Дмитрий Самарин. Скажите, как с Агнией? Где она?

— Добрый вечер, Дмитрий Евгеньевич. Агния здесь, за стенкой.

— Как она себя чувствует?

— Вроде бы обошлось.

— Вы можете сейчас подъехать к нам домой. Есть важный разговор.

— Прямо сейчас, Дмитрий Евгеньевич?

— Желательно именно сейчас.

— Хорошо, сейчас я скажу Агнии, и поедем.

НОЧНОЙ ВИЗИТ ЧЕРЕЗ ОКНО

— Мы оба с вами дали маху, Дмитрий Евгеньевич, — говорил на кухне у Самариных Осаф Александрович. — Надо было сразу прислушаться к словам вашей сестры.

— Теперь-то и я это понимаю. Главное, парней жалко, если эти отморозки успели казнить еще нескольких. Но я так и не знаю, за что.

— Если бы мы не знали только это! Казус в том, что мы с вами ничего толком не знаем. Сейчас приедет ваша сестра, попробуем совместить всю информацию и, может быть, с ее помощью выведем общий знаменатель. Только уж вы ее не перебивайте. А если не получится, придется потрясти ту маленькую циркачку, о которой она мне говорила утром. У меня на ее счет серьезные подозрения…

В это время на площадке громыхнули двери лифта.

— Это она, — сказал Дмитрий, — ее хлопок. И он не ошибся. Все-таки они жили вместе больше тридцати лет.

— Я все узнала, — проговорила Агния прямо от дверей, нисколько не удивившись присутствию Осафа Александровича. — И могу рассказать, если вам интересно.

Брат и гость немедленно подтвердили, что они только этого и ждут.

— Мне, может быть, лучше уйти, Дмитрий Евгеньевич? — нерешительно спросил Глеб, тощая фигура которого смешно маячила за спиной Агнии.

— О чем вы говорите! Раздевайтесь и идите в комнату к Лене, — скомандовал Дмитрий.

Но все же сначала они дали несколько минут поахать самой Елене Штопиной. Ведь на самом деле — не каждый же день встречаешь человека, которому в сердце должна была влететь пуля.

— Это чудо! Настоящее чудо! — повторяла Штопка.

— Если бы Глеб утром не положил мне в карман ту пластину! — в который раз объясняла Агния. — У меня на груди синячище, знаешь какой!

— И если бы ваш экстрасенс накануне не принес бы пластину в редакцию! — добавлял Глеб.

Наконец Глеб и Штопка удалились, и Агния села между двумя мужчинами.

— Рассказывайте, — попросил Дубинин. — Причем не стесняйтесь повторяться.

— Сестренка, а ты раньше ко мне прорваться не могла? — спросил Дмитрий, когда Агния замолчала. — Ведь столько времени упущено! Мы же с тобой и у художника сталкивачись, и у этого, как его, Афиногенова!

— Я же тебе сколько раз звонила и тем ментам пыталась объяснить, помнишь, я рассказывала, как они меня хотели задержать, вместо того чтобы вести следствие. Вы вес со мной говорили, как с дурочкой!

— Честно сказать, Агния Евгеньевна, в эту фантастическую историю действительно поверить трудно, — вступился за коллегу Дубинин. — И если бы в вас сегодня не пальнула циркачка, о которой вы мне говорили…

— Пальнула не она! Это был человек того самого Ивана Ивановича. Он, по всей видимости, или из ФСБ, или из ГРУ.

— Ну это мы по своим каналам проверим, откуда он и как его имя с отчеством. Говорите, он в бассейне на Чкаловском обосновался? Так вот, по моим данным, тоже в каком-то бассейне обитает некая опасная личность по кличке Чеченец. Ваша циркачка о нем ничего не сказала?

— Она только назвала Ивана Ивановича.

— Он такой же Иван Иванович, как я — Рамзес Второй.

— О Чеченце предупреждал моего сотрудника профессор Цагароев, — вставил Дмитрий. Мы уйму людей просеяли, чуть ли не всю чеченскую диаспору. Только время зря потратили…

— Давайте подведем итоги, — предложил Осаф Александрович. — После рассказа Агнии Евгеньевны все улеглось в четкую схему. Парижская смерть, исчезновение парней и тела самого Шолохова, кстати. Даже смерть Федорова вполне укладывается в схему: им нужна была фотография, чтобы искать ребят, а свидетель как раз не нужен. Вопрос, все двенадцать ими уже обработаны, или нам кого-то удастся спасти? У нас ведь, кроме Чкаловского, пока никаких адресов.

— Думаю, надо хотя бы этот Чкаловский немедленно брать, — сказал Дмитрий. — По идее, лучше бы установить наружку, но если там как раз сегодня с парня снимут кожу?

— Решаем так. Я еду доложиться к начальству, и утром мы берем всю тамошнюю компанию. Трое суток их выдерживаем и что-нибудь там с вашей помощью за это время накопаем. Вы одновременно оформляете бумаги у прокурора. А уж если вытащим оттуда живыми кого-то из парней, тогда будем считать, что нам просто повезло. Все, я откланиваюсь. Агния Евгеньевна, позвольте поцеловать вашу ручку. И постарайтесь завтра отлежаться за весь сегодняшний день. — С этими словами Дубинин поднялся.

Иван Иванович ворочался в постели и старался заснуть. Он пытался уложить свое тело удобнее, но любая из поз, которую он принимал, через несколько минут оказывалась неловкой. То начинало ломить шею, то руку, то ногу. А все из-за тревожных мыслей.

Последнее время ему катастрофически не везло в делах. Там, где прежде были удачи, теперь зияли провалы. Верных людей с каждым днем становилось меньше — их разобрали по тюрьмам. Часть допрашивалась в Латинской Америке, кого-то взяли в Европе, остальные находились в питерском следственном изоляторе. Он залег на дно, лишь изредка высовывая какое-нибудь из оставшихся щупалец. Но завершить одно дело Иван Иванович был обязан, хотя бы потому, что получил немалый аванс. Он всегда был хорошим менеджером — и в комсомоле, и когда работал в обкоме партии, и теперь — в личном бизнесе. Слово «менеджмент» в сочетании с комсомолом и обкомом КПСС звучало чужеродно, тогда было другое слово — «оргработа», однако по сути значило-то же самое. За последний год он отлично организовал несколько крупных дел международного масштаба, но, пожалуй, самым интересным и прибыльным должно было стать дело по отысканию, снятию, обработке и транспортировке кожи с двенадцати человек. В нем тоже на каждом этапе возникали свои сложности, которые надо было преодолевать. Хотя, если бы все было просто, эти кожи гроша ломаного ему не принесли бы, а так лично он рассчитывал заработать не меньше пятидесяти процентов их стоимости. Причем цена их, если бы ему удалось собрать все вместе, вырастала с каждым месяцем и перешагнула за двести миллионов. Двести миллионов «зелеными» за двенадцать татуированных кож и еще тринадцатую — самого художника. Мир, конечно, сдурел. Лично он никогда не понимал эти коллекционные страсти. Но если есть несколько сумасшедших, готовых столько платить за подобную коллекцию, то грех было отказываться от этого бизнеса.

Особенно теперь, когда рухнуло другое, хорошо отлаженное, дело с куклами. А рухнуло оно по причине человеческого фактора, точнее — из-за обыкновенного разгильдяйства. Чего, казалось бы, проще — получить макет грудного ребенка, внутрь которого помещен запаянный килограммовый контейнер с героином, перевезти через границу, сдать по адресу и положить в карман тысячу баксов. Курьерская служба, которую он наладил, работала как часы, а порушили бизнес два разнополых курьера, которые решили продегустировать в аэропортовском кафе Картахены все коктейли. Они настолько увлеклись этим занятием, что не заметили, как у них украли макет, видимо, приняв за живого ребенка. И вместо того чтобы немедленно позвонить по телефону тревоги, эти двое идиотов рванули в Штаты, провалив всю курьерскую службу. Теперь все его курьеры сидят в колумбийской тюрьме, а тела той парочки обгладывают рыбы в какой-нибудь Миссисипи. И прибыль, полученную от героинового дела, он вынужден расходовать не на новый бизнес, а на выкуп людей, потому как, если они начнут колоться, с ним ни один серьезный бизнесмен в Латинской Америке не будет иметь дела. Даже если его самого не вытребуют через Интерпол.

Иван Иванович все ворочался и ворочался в постели, стараясь заснуть.

Нет, конечно, так просто им его не достать. Тем более что в Колумбии он был законспирирован под чеченского правозащитника, и если они все-таки пойдут по следу, то станут искать в Чечне. Хотя и здесь тоже дела пошли не так, как он рассчитывал. Его смычка бывших спецназовских и фээсбэшных офицеров с бандменами стала распадаться, как только конкурентам удалось свалить на выборах человека, которого он проводил в губернаторы. Это был первый случай, когда он переоценил свои силы. Да и то сказать — силы и деньги в той игре с обеих сторон были спущены немерянные. В случае победы его людям простилось бы все. А теперь, правда, по прошествии времени, над проигравшими вершат торжество закона. Так сказать, «кто не спрятался, я не виноват». Поэтому приходится лежать на дне и не слишком светиться…

Сон наконец пришел. И, уже засыпая, Иван Иванович подумал о том, как неплохо он продумал охрану своих помещений. В невзрачном здании бывшего бассейна установил в узких бетонных коридорах несколько дверей из брони, которую не возьмет ни автоген, ни гранатомет, несколько дежурных, которые постоянно сидят у экранов. И последняя придумка, которой он особенно гордился, — люк в потолке, ведущий на крышу, а там — легкий перископический трап в соседнее здание, где подготовлена к изолированной жизни в течение месяца квартира, о которой знает один лишь он. Как у серьезной иностранной валюты — множество степеней защиты.

Он проснулся оттого, что на него сильно повеяло ночной прохладой. Открыл глаза, увидел на подоконнике силуэт человека, и рука сама потянулась под подушку к «тэтэшнику». Но человек длинным бесшумным прыжком пересек комнату и оказался над ним. .

— Привет! А я за тобой! — прошептал он, улыбаясь Ивану Ивановичу, и мгновенным точным движением пальца притронулся к его шее — справа, пониже подбородка.

Иван Иванович вяло прикрыл глаза и почувствовал, как сознание его растворяется в тумане. Незваный гость так же бесшумно и быстро приподнял его голову, кольнул в шею сзади, поставил на заплетающиеся ноги и, полуобняв, повел к окну. Там он застегнул на его теле несколько ремней, подцепил себя и его к тросу блока, и через минуту они уже плавно спускались на землю вдоль торцевой стены, в которой было только одно окно — то самое, открытое.

ЛЮБОЙ БИЗНЕС ИМЕЕТ СВОЙ КОНЕЦ

Эх, Волчара ты, Волчара! Дурная у тебя жизнь. Все против тебя! Опять сидишь, как мышь в мышеловке.

Когда застрелили Портного, а Волку только пробили легкое, его подобрал Амбал. Отвез его в нужную клинику, отмазал от ментов, платил бабки врачам, а потом взял к себе. Когда застрелили Амбала, Волк стал работать на Спотыкача. Когда похоронили Спотыкача, Волка привели к Чеченцу.

Под Чеченцем они еще с Амбалом мечтали уйти, но что-то там сорвалось. Да и Чеченец не имел дела с гопотой. Он отличался от них от всех, как громадный породистый сенбернар от уличных шавок. На него работали чины, которые прежде носили погоны с тремя звездами. Хотя, как известно, пуля — дура, ей все равно в кого попадать, лишь бы курок был метким. Только Чеченец в курки произвел Волчару. Он так и сказал, когда перед ним поставили хромающего, с недолеченным после перелома коленом Волка:

— Волк, а ты ведь трижды должен был умереть, почему тогда живой? Подозрительно, а? Стрелять умеешь?

— Ну! — ответил Волк, удивившись детскому вопросу,

— Я тебя не про пальбу спрашиваю, а про одиночный выстрел. Усек? В курки пойдешь.

С тех пор прошло уж месяца три. Кроме разных прочих дел Волк исправно стрелял в тире и даже на армейском полигоне. А сегодня прямо перед цирком положил заказанную тетку. Он всадил ей только одну пулю, но точно в сердце, оставил карабин и, выйдя через черный ход, ушел дворами на Фонтанку, где его ждал «мерс».

Чеченец был доволен и спокойно отправился спать. А Волк заступил на дежурство перед его дверью. Однако только что ему доложили, что застреленная тетка воскресла и болтала по телефону с малюткой-циркачкой. И теперь Волчара ломал голову, как быть: сразу сообщать эту новость Чеченцу или подождать до утра.

Но тут подоспела и другая новость: у очередного терпилы сошла тату. Была татуировочка — и не стало! С такой новостью можно было Чеченца и будить. Ожившая тетка уходила теперь в тень.

Хотя их разделяли стена и дверь, просто так к Чеченцу входить было западло. С недавних пор шеф стал остерегаться всего и своей дверью распоряжался только сам. Если вдуматься, то дела у шефа, видно, были настолько чмовые, что самое время Волку было с них соскочить, пока не настало полное вязалово. Он, Волчара, всегда раньше всех унюхивал капканы, которые расставляла им жизнь. Потому и спасался. И сегодня он тоже чувствовал знакомый дух мышеловки. Но что там ни говори, а доложить обо всем Чеченцу надо.

На своем сотовом он набрал его номер, пропустил гудков восемь, снова набрал. Чеченец не отзывался, хотя все знали, что сон у него такой, что его шорох пылинки разбудит. Это было странно, потому что шеф всегда отзывался сразу. Приходилось Волку решаться. И он, предчувствуя плохое, нажал на кнопочку в полу, о которой знало только несколько человек.

Двери раздвинулись, Волк шагнул в апартаменты Чеченца, пересек небольшую промежуточную комнату и, громко кашлянув, но все равно рискуя нарваться на пулю, открыл двери, которые были слева.

На него сразу дунуло холодком. Решетка на окне была спилена, рамы распахнуты, апартаменты можно было не изучать, все и так ясно — в расстеленной кровати шефа не лежало. А за открытым окном раскачивался капроновый трос, на котором он был спущен.

Первой мыслью Волка было поднять тревогу. Вторая мысль перечеркнула первую и приказала немедленно заняться бабками, а потом в темпе исчезнуть. Где Чеченец держал «зеленые», нужные для дневных дел, он приблизительно знал. И не ошибся. То, что бабки были на месте, тоже говорило о многом. Волк даже примерно предполагал, кому понадобилась жизнь его теперь уже бывшего шефа. Но это имя вслух лучше было не называть. Не зря Чеченец так его боялся, что даже перед дверью поставил пост. И Волк сделал правильно, промолчав, что человек этот встретился ему на днях посреди улицы, когда они с пацанами въехали на «мерсе» в борт какому-то лоху.

Зеленых у Чеченца оказалось немеряно. Волк набил все, какие были, карманы, застегнул на себе куртку и наполнил пространство за пазухой, так что у него раздулся живот. Запрыгнув на подоконник, он подтянул к себе болтающийся капроновый шнур и, стараясь не спешить, чтобы не ободрать ладони, цепляясь подошвами за глухую стену, стал медленно спускаться.

Он успел вовремя. Стоило ему отгрести метров на сто от бассейна, как туда подъехало несколько автобусов, и из них высыпал ОМОН в масках.

Что-то в его мыслях было не так.

Петя лежал на топчане и пытался сообразить, зачем его тюремщикам понадобилась татуировка. Ну да, в какой-то книге, вроде бы в «Осени патриарха», престарелый диктатор угощал строптивых генералов их фаршированными коллегами. Может быть, здесь нечто похожее — выживший из ума олигарх любит закусывать фаршированными людьми. Уж если верить в этакое безумие, то нужно идти до конца: олигарх предпочитает людей с татуировкой на теле. Что же будет теперь, когда они обнаружили, что татуировка исчезла?

Понятно, что эти люди его не отпустят. Даже если он поклянется хранить их тайну. Если им не понадобится его тело, оно просто станет частью фундаментного блока. И поэтому лучше закончить свою жизнь прямо сейчас, пока с него снято наблюдение. А то, что за ним перестали следить, он почувствовал сразу.

И все же надежда умирает последней. Быть может, он все-таки найдет способ отсюда выкарабкаться.

Неожиданно его печальные мысли прервал глухой, но сильный взрыв, от которого дрогнули стены. Похоже, что рвануло где-то в здании, потому что сразу после этого Петя услышал далекие звуки — едва слышный топот многих ног, выстрелы, команды.

«Неужели спасают меня!» — Он боялся поверить в такое чудо, и все же начал прислушиваться к каждому звуку. Топот отдалился, стал едва различимым.

— Эй! — крикнул Петя, не очень веря в то, что его услышат. — Люди! Я здесь!

Как ни странно, топот стал снова приближаться, хотя его крик, конечно, никто не услышал.

Потом где-то близко лязгнула металлическая дверь.

— Есть тут кто живой? — донесся голос. — Товарищ майор, тут вроде бы никого!

— Я здесь! Здесь! Помогите! — закричал изо всех сил Петя и почувствовал, как слабо прозвучал его крик. Но его услышали.

— Товарищ майор, кто-то есть!

В коридоре послышались шаги, и Петя снова крикнул:

— Я здесь сижу, в камере!

— Сейчас откроем, — сказали ему из-за двери. — Только оружие на пол сначала.

— Нет у меня оружия, я заключенный.

— А-а! — обрадовался спаситель. — Тебя-то мы и ищем.

Дверь распахнулась, и Петя увидел омоновца в пятнистом комбинезоне, в бронежилете и маске. Омоновец наводил на него автомат.

— Не стреляйте, вы что! — испуганно крикнул Петя.

— К стене, стоять! Руки над головой! — скомандовал омоновец и крикнул кому-то: — Товарищ майор, тут он. Его обыскать?

— Ну, обыщи, — согласился невидимый майор.

— Я свой, — с трудом проговорил Петр. — У меня оружия нет.

— Порядок такой, — объяснил омоновец, проводя ладонью вдоль его тела. — Ты не обижайся, я-то верю, а порядок есть порядок. Так, повернись лицом, — скомандовал он. — Теперь спокойно, медленно иди вперед. Бежать не вздумай, буду стрелять.

Под конвоем автоматчика Петя прошел по узкому коридору, повернул налево, вошел в более широкий коридор, поднялся по бетонным ступеням и оказался перед развороченным выходом на улицу. Оттуда на него дохнуло таким свежим воздухом, что в голове сразу началось легкое кружение.

Петя остановился на крыльце и увидел десяток парней, стоящих на коленях вокруг автобуса со стянутыми назад руками.

— Привел. Говорит, заключенный, — доложил автоматчик слегка сутулому пожилому человеку с домашним лицом. Он единственный был здесь без маски.

— Привел, хорошо, — сказал человек, видимо, руководитель всей операции. — Опусти автомат, а то еще прихлопнешь парня, освободитель. — И он повернулся к Пете. — Имя, фамилия, адрес?

— Петр Геннадьевич Веселовский, — произнес Петя и почувствовал, что губы его задрожали.

— Есть такой пропащий у нас в списке, — весело подтвердил командир.

Петя не удержался и всхлипнул, но сумел договорить то, что считал важным:

— Они меня в камере откармливали, чтобы съесть.

— Да нет, — и командир улыбнулся невоенной улыбкой, — Кушать вас они не собирались. Им нужна была ваша кожа.

ТРИ ВЕСЕЛЫХ ПАССАЖИРА

— Прокололись мы, — докладывал Дубинин своему шефу. — Опоздали часа на два. Взяли всякую шушеру, а главного упустили. Хорошо хоть парнишку спасли, студента.

На втором этаже в офисе как бы охранного предприятия «Эгида +» было пока малолюдно. Не сидела в приемной перед компьютером красавица-секретарша, да и другие сотрудники, не занятые в операции, еще только собирались на службу. Внизу тоже было непривычно свободно. Дубинин отпустил большую часть группы захвата на отдых, приказав явиться к одиннадцати.

— Кто его упредил? — продолжал Дубинин. — И еще: там есть одна смущающая подробность — блок на крыше, перепиленная решетка и разрезанное стекло.

— Не одна, а целых три, — шутливо уточнил Плещеев, а потом поинтересовался: — По Брамсу вы новенького ничего не получали?

— Если не считать, что в выходной я сам подвез человека, подходящего под его описание, ничего. Думаете, это его игра?

— Может быть, может быть, — задумчиво проговорил Плещеев. — Попробую уточнить по своим каналам. Отдыхайте, Осаф Александрович.

— Я только хотел спросить, — Дубинин уже встал, но задержался у кресла. — Приказ о его обязательном уничтожении еще действует?

— Да как вам сказать. Письменного приказа я не видел. Мы-то с вами читали только информацию о нем. Ходили слухи, что и устное распоряжение отменено. Так сказать, дела давно минувших дней, другая страна, другие руководители, ошибки прошлого. Первое-то его преступление ведь в чем заключалось: ему полагалось погибнуть, а он выжил, его к Герою собирались посмертно представить, а он — живой. Короче, насколько я знаю, до него сведения об отмене распоряжения были доведены и однажды он якобы получил задание. Скажем так, пресечь деятельность чересчур ретивого то ли физика, то ли биолога. Это был как раз момент пылкой любви с американской державой, и приказ исходил от обеих сторон. Чего-то этот умник такого наоткрывал, что грозило устроить большой непорядок в мире. И якобы тот, о ком мы говорим, приказ недовыполнил — скальпа физика не представил. То ли пожалел парня и отпустил, то ли сам куда упрятал. Но предупреждаю, это — сугубо неофициальная информация. Как говорят, за что купил, за то и продаю.

— То есть он остался вольным стрелком?

— Ну насколько вольным, а насколько — подневольным, мы не знаем, но — стрелком.

Когда Дубинин вышел, Плещеев набрал электронный адрес, в «Эгиде +» известный только ему одному. Этот адрес не был нигде записан и хранился лишь в памяти. Сообщение состояло из одного слова: «Позвони». Минут через двадцать он услышал сигнал сотового.

— Звал? — коротко спросил голос.

— Скажи, пожалуйста, Чеченца ты у нас увел? — поинтересовался Плещеев.

— Если да, так что?

— Несправедливо. За ним большой хвост, он нам тоже нужен.

— Справедливо. У вас он через год выкупится, а там, куда я его сплавил, будет сидеть пожизненно. Или скорчится. На электрическом стуле. За ним хвостов, как у нас с тобой пальцев. И все большие.

— Ну спасибо, что отозвался. Теперь хоть есть ясность. Будь.

— Ты тоже, будь, — и звонивший отключился.

К набережной Макарова там, где Васильевский остров изгибается в сторону реки Смолении, между Тучковым мостом и началом Малого проспекта пришвартовался на радость прохожим огромный океанский корабль. Он возвышался над городскими постройками, и солнце, отражаясь в окнах его кают и салонов, слепило глаза жильцов многих соседних зданий. Прохожие любовались его белизной, современными обводами. В районе верхней палубы, где-то на высоте крыши семиэтажного дома, вдоль фальшборта торжественно тянулась надпись, оповещающая о названии судна, которое на русский язык переводилось, как «Корона Карибов».

Санкт-Петербург был последним пунктом в тридцатидневном туристском маршруте корабля. Отсюда он прямым ходом отправлялся через Атлантику назад, к латиноамериканскому берегу, чтобы высадить богатых пожилых людей, уставших от долгого плавания и обилия впечатлений, в портах Бразилии, Аргентины, Колумбии и Мексики.

Порядок входа и выхода туристов был упрощенным. Лишь у трапа стоял круглосуточный пост — два сменяющихся пограничника, которые, проверив паспорта, осматривали строгим взглядом каждого, кто поднимался на судно или спускался на берег.

Вечером накануне отплытия судна в Мариинском дворце, где помещалось Законодательное собрание, был устроен прием в честь посетивших город почетных гостей. Туристов не стали утомлять долгими экскурсиями по дворцу и скучными речами. Довольно скоро торжественная часть перешла в фуршет. А потом желающим была дана последняя возможность прогуляться вдоль невских набережных. Ровно в двадцать три часа судно должно было отчалить.

В десять вечера вблизи угла Третьей линии и Малого проспекта остановилась серая «Нива». К ней подошли трое загорелых элегантно одетых мужчин и, перебросившись с водителем несколькими фразами, стали усаживаться в машину. На заднем сиденье за спиной водителя уже был один пассажир, который, судя по всему, находился в глубоком пьяном забытьи.

— Хо! — весело сказал один из тех, что сели с ним рядом, и, дружелюбно похлопав его по щекам, положил во внутренний карман его пиджака паспорт, а потом шутливо позвал: — Пс-пс-пс-пс-пс.

Но пьяный не отозвался.

«Нива» выехала на Малый проспект и через несколько минут затормозила невдалеке от корабля, на котором уже празднично светились разноцветные огни иллюминации. Пассажиры весело, громко переговариваясь по-испански, стали высаживаться из машины, а сойдя, заботливо спустили на землю и своего товарища. Только теперь стало заметно, что вся компания находится в легком подпитии.

Один из них, сунув несколько бумажек водителю, помахал ему рукой и послал воздушный поцелуй. Машина сразу отъехала, а недавние пассажиры, заботливо обняв своего товарища, по-прежнему смеясь, подошли к пограничному посту у трапа.

— Спасибо! До свидания! — выкрикнули они хором русские слова русским дежурным.

Тот, что расплачивался с водителем, собрал у всей компании паспорта. Для этого ему пришлось залезть в карман пиджака к приятелю, которого друзья обнимали с обеих сторон и чья голова лишь пьяно болталась.

— О-о-о! — объяснил он пограничникам, вручая все паспорта вместе. — Водка! Русска водка! О-о-о!

Пограничники тем не менее проявили бдительность и сверили каждую из фотографий с пьяным оригиналом. А еще через минуту два веселых пассажира уже потащили своего соотечественника и собутыльника по пружинящему трапу на борт, а третий, приплясывая, подталкивал их в спины.

К кораблю с разных сторон подъезжали таксисты и частники и высаживали точно такие же развеселые компании, которые сразу направлялись к трапу. До отправления судна оставалось полчаса.

В полночь недавний водитель серой «Нивы» включил ноутбук, подсоединенный к его сотовому, и прочитал на экране очередное электронное послание:

«Дорогой друг! Февральские друзья выражают Вам признательность за точно пройденный путь и сообщают о том, что все взятые ими на себя обязательства выполнены по стандартной схеме.

Примите также и мои поздравления!

Ваш Координатор».

ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ

На Васильевском острове в Петербурге есть старинное кладбище. Его называют Смоленским. Там среди крестов, памятников и дорогих надгробий находится могила знаменитого инженера Людвига Нобеля, осветившего в начале XX века всю Россию дешевым керосиновым светом. Это его дети после смерти отца первыми придумали давать премию Нобеля лучшим изобретателям России. А уж спустя несколько лет, воодушевленный таким примером, самый богатый человек мира, динамитный король Альфред Нобель завещал свое состояние тем, кто своими изобретениями способствовал упрочению мира среди людей. Но его прах покоится в другой земле.

Здесь же, на Смоленском кладбище, захоронена и святая юродивая Ксения Петербургская, покровительница города, к стенам часовни которой и сегодня прикладываются те, кто надеется получить от нее благость.

Почти посередине между этими двумя знаменитыми могилами, над недавним братским захоронением поставлена стела из розоватого мрамора со странным рисунком: сквозь едва прочерченный, словно выступающий из небытия силуэт человека просматривается другой — в котором при желании можно узнать кого-либо из святых апостолов.

В нижней части стелы выбито несколько имен, ничего не говорящих тем, кто проходит мимо. Это — имена молодых людей, чьи тела, лишенные кожи, так и не удалось индентифицировать. Лишь одно имя может обратить на себя внимания «Антон Шолохов». После многих согласований с комиссаром Симоном Пернье Дмитрию Самарину удалось транспортировать в Россию тело мужчины, которое наводило ужас на сотрудников парижского морга. Генетическая экспертиза подтвердила, что именно в этой оголенной замороженной плоти несколько лет назад обитала душа художника. И поэтому тело было разрешено похоронить в той же братской могиле. А стелу со странным рисунком сделал друг его детства Кирилл Агеев.

Ева Захарьянц, получив после долгих печальных хлопот то, что осталось от ее сына, увезла эти останки на родину, где и осталась сама навсегда.

И Нина, спасенная Брамсом от грабителей и насильников, не зря везла, рискуя жизнью и честью, прядку волос исчезнувшего жениха. Генетическая экспертиза помогла идентифицировать его обезображенное и обезличенное тело. К великому горю родителей и невесты. Но самая страшная правда все же лучше, чем годы безнадежной неизвестности.

А останки Василия Афиногенова удалось получить одной пожилой даме, чье имя в городе известно многим. По слухам, она подхоронила их в могилу своего мужа.

Пока никому так и не удалось выяснить, в чьей частной коллекции спрятана главная часть несостоявшегося «иконостаса» — распятие, которое Шолохов нанес на собственную грудь. Но время от времени фотографию этого творения можно увидеть в журналах, посвященных современному боди-арту.

В последний месяц перед сдачей рукописи Агния работала днем и ночью. Некоторые страницы будущей книги она, словно Лев Толстой, переделывала по многу раз. С той лишь разницей, что Толстому будущие тома переписывала многодетная супруга Софья Андреевна, Агния же занималась этим сама. Слово рукопись теперь имеет, скорее, условный смысл. Агния держала в руках четыреста страниц текста, набранных на компьютере и распечатанных на лазерном принтере.

И наконец назначенный день настал. Она сошла с поезда и решила выполнить тот самый план, который так неудачно сорвался в день, когда она приехала подписывать договор. Для этого ей снова надо было обменять бумажку в сто долларов. Стрелка на Каланчевке рядом с выходом из вокзала по-прежнему указывала вниз, на подземный переход. И курс был опять намного выгодней, чем в Петербурге.

Агния спустилась по ступеням и пошла направо в тупичок к обменнику. Как и в прошлый раз, у окошечка не было клиентов, но только она стала доставать свою купюру, как оно захлопнулось, и появилась табличка «технический перерыв».

— Какая обида! — Тот же самый интеллигентного вида мужчина, который обманул в прошлый раз, уже стоял за ее спиной. — Мне так срочно надо купить сто долларов! Ну что делать?! Что делать?! — спросил он у Агнии, и в голосе его прозвучало искреннее отчаяние. — Поможете мне? У вас ведь как раз сто долларов! И на проценте мы вместе выиграем.

Агния отошла от двери обменника и обнаружила, что важного вида напарник уже встал наизготовку.

— Они у вас настоящие? — спрашивал интеллигент, смущаясь. — А то, знаете, я недавно нарвался и мне так от жены попало!

— Даже не знаю, — проговорила Агния, разыгрывая растерянность.— Мне говорили, что можно менять только в кассе. Вон тот человек говорил. — И она указала на его важного напарника.

— Но вы же видите деньги. Тут как раз на сто долларов. Следите внимательно, я их буду пересчитывать.

— Нет, вы знаете, я передумала, — весело объявила Агния. — И вообще вы у меня оба уже описаны.

— Чего? — произнес человек с интонацией оскорбленного уголовника. Вся интеллигентность спала с него мгновенно.

— Я вас описала в своей книге. Скоро прочитаете. — И Агния гордо пошла вверх по лестнице.

В пространстве между двумя вокзалами среди торговых — киосков тоже были обменные кассы. И там вроде бы не обманывают. Да, Москва, дорогая моя столица — ну никаких перемен…

Зато в издательстве за несколько месяцев кое-какие перемены произошли. Например, стало меньше охранников и заработал наконец лифт. А в лифте носом к носу она столкнулась с самим директором. Его сопровождал широкоплечий верзила в строгом костюме, белой сорочке и при галстуке.

«Все-таки телохранитель остался — значит, нужен», — подумала Агния.

Сам же директор выглядел как молодой хиппи — в потертых джинсах, с косицей, стянутой на затылке резинкой.

Она поздоровалась на всякий случай, и директор блеснул памятью:

— Рукопись привезли? О художнике Шолохове?

— Да, она здесь, — показала Агния на сумку.

— Ну и как, удалось пофилософствовать? Вы вроде бы этого хотели? Нашли ответы на все свои вопросы к Богу?

— Не знаю, — сказала Агния. — Боюсь, что нет. Вопросов стало еще больше.

* * *

«Дорогой друг!

Ваши февральские друзья уточняют: туристическое судно «Корона Карибов» должно прибыть в Санкт-Петербург 22 июня, и надеются, что к этому дню Вы приготовите груз к отправке. Они еще раз напоминают: груз им необходим в ЖИВОМ ВИДЕ. Детали его передачи будут согласованы с Вами за день до прибытия судна».

Брамс никогда ничего не записывал, у него была прекрасная память. До назначенного дня оставался еще целый месяц.

Content

Валерий Воскобойников, Елена Милкова
Татуировка

ХОРОШАЯ НОВОСТЬ

ЧЕТВЕРО И АВТОБУС

ПЕРЕПИСКА В СЕТИ

ГОСТЬ В ГАРЕМЕ

С МЕЧТОЙ О СОБСТВЕННОМ БЭБИ

МЕДИЦИНА БЕССИЛЬНА

«МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ПАРИЖ»

СМЕРТЬ НА «РАДИО ФРАНС»

НЕ ПРЯЧЬТЕ ВАШИ ДЕНЕЖКИ ПО БАНКАМ И ЧУЛКАМ

ИТОГИ БОЛЬШОЙ РАБОТЫ

УЛИЦА ПОЛНА НЕОЖИДАННОСТЕЙ

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПОХОРОНЫ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

БЕСЕДА С КОМИССАРОМ ПОЛИЦИИ

ТРИ НЕСЧАСТЬЯ ЗА ОДИН ДЕНЬ

С АПОСТОЛАМИ НА ТЕЛАХ

МЯСО В «ШЕСТЕРКЕ»

НЕ ОБЩАЙТЕСЬ У ОБМЕННИКА С НЕЗНАКОМЫМИ ЛЮДЬМИ!

УТРЕННИЙ ЗВОНОК СЕСТРИЦЫ

ВСТРЕЧА ФРИЦЕВ АЛОГИНСКИХ

НАХОДКА СТАРОГО БОМЖА

У ХУДОЖНИКА НА ТАВРИЧЕСКОЙ

ВСТРЕЧИ В БОЛЬНИЧНОЙ ПАЛАТЕ

ЗЛОЙ ЧЕЧЕН ПОЛЗЕТ НА БЕРЕГ

ЛЮДИ ИЗ ПАСЬЯНСА

ИЗ КНИГИ АГНИИ САМАРИНОЙ

ТРУДНО НЕ ПОДДАТЬСЯ ОБАЯНИЮ НЕГОДЯЯ

НЕСКОЛЬКО СЛУЧАЕВ ИЗ ЖИЗНИ ДАМСКОГО УГОДНИКА

У ДВЕРЕЙ ОПЕЧАТАННОЙ КВАРТИРЫ

ЖУРНАЛ У ПАССАЖИРА МЕТРО

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АНТОНЕ

В ПОИСКАХ ЖУРНАЛА

НЕ ВСЯКАЯ НОВОСТЬ НА РАДОСТЬ

СВИДАНИЕ

РАЗГОВОР С АНГЕЛОМ

ДЕТСТВО ДЮЙМОВОЧКИ

НОЧЬЮ У МИХАИЛА

СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА

СТРАШНАЯ НАХОДКА

ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ БЫЛ С НИМИ

НОНХЕППИ-ЭНД

СЫН ТАКСИДЕРМИСТА

СЫН УХОДИТ В НОЧЬ

СТРАННАЯ ОДИНОЧКА

В СПАСИТЕЛЬНУЮ АНТАЛИЮ

ЖИЗНЬ СРЕДИ ГОЛЫХ МУЖЧИН

ЦЕРКОВНЫЕ СВЕЧИ ЛУЧШЕ СТАВИТЬ УМЕЮЧИ

МЕНТОВСКИЕ РАЗГОВОРЫ .

В ПОИСКАХ СЫНА

ОШИБОЧКА ПОЛУЧИЛАСЬ

ЗВОНОК СЕСТРЫ

С НАДГРОБНОЙ РЕЧЬЮ ВЫСТУПИЛ БОМЖ

НОВЫЙ ПОХОД В ЦЕРКОВЬ

САВВАИСНЫ

ВСТРЕЧИ С ИВАНОМ ИВАНОВИЧЕМ

САМОЕ ДОРОГОЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ

ПРИЧИНА СМЕРТИ

ДЕПИГМЕНТАЦИЯ

ИСКУССТВО ОПЯТЬ ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ

КИЛЛЕР И ДРУГИЕ

НОЧНОЙ ВИЗИТ ЧЕРЕЗ ОКНО

ЛЮБОЙ БИЗНЕС ИМЕЕТ СВОЙ КОНЕЦ

ТРИ ВЕСЕЛЫХ ПАССАЖИРА

ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ